В небольшом городке царит паника. За последний месяц прогремело пять взрывов. Убиты и искалечены десятки людей. Характер взрывов говорит о том, что это дело рук маньяка-террориста. Психолог МЧС капитан Ольга Николаева решает обратиться к убийце с экрана телевизора. Она уверена — он клюнет на приманку…
v 1.0 — создание fb2 Chernov Sergey октябрь 2013 г.
Ничто не предвещало, что этот последний августовский день, начавшийся в привычной суматохе наших обыденных спасательских дел, всколыхнет весь Тарасов. Разыгравшуюся трагедию мог задумать и осуществить лишь человек с патологически извращенным умом.
Дежуривший в тот день Александр Васильевич Маслюков, по прозвищу Кавээн, получивший после событий в Булгакове майора, скучал у телефона и с завистью поглядывал, как мы с Игорьком азартно сражались в шахматы, пытаясь доказать друг другу не столько преимущество своего стиля игры, сколько перспективность образа мышления. Игорек, штатный аналитик нашей ФГС-1 — федеральной группы спасателей с допуском на все объекты, кроме сверхсекретных, недавно ставший капитаном МЧС, был большим поклонником Шерлока Холмса, точнее его метода дедукции, поэтому в шахматах предпочитал стиль Анатолия Карпова. Меня же от просчитанных на двадцать ходов вперед, осторожных и рационально построенных комбинаций этого советского чемпиона мира охватывала такая скука, что хотелось перевернуть доску и раскидать все фигуры.
Моей психической организации гораздо больше соответствовала кажущаяся нелогичность, парадоксальность и интуитивная импровизация Михаила Таля. Впрочем, для Игоря шахматы были только поводом для подчеркнуто индивидуального контакта со мной. Все его многочисленные попытки установить между нами какие-то особо доверительные или даже интимные отношения я всегда мягко, но уверенно пресекала. До конца он, по-моему, с этим не смирился и продолжал настойчиво добиваться своего, правда, каждый раз каким-нибудь окольным путем… Как вот сейчас — за шахматной доской…
Даже будучи увлечена игрой, я в силу профессиональной привычки психолога наблюдать за собеседником, тем не менее следила за реакциями и эмоциями своего партнера и отчетливо видела, что, выигрывая у меня, он испытывает такое удовольствие, словно ему удалось затащить меня к себе в постель…
Наш обожаемый командир Григорий Абрамович по прозвищу Грэг укатил в Москву получать в министерстве подтверждение на новые звания для троих из нашей четверки. Он тоже совсем недавно получил звание подполковника. Возможно, заодно и новый допуск для нашей группы привезет — нулевой, то есть «без ограничений».
Кавээн жестоко завидовал Игорю во всем, что было связано с проявлением интеллектуальных способностей. Сам он в шахматы играть не умел, и глубокий анализ ситуации никогда не был его коньком. Но главное, что требовала его должность старшего эксперта по оперативной обстановке, — это способность мгновенно принимать в любой ситуации правильное решение, что ставило его в совершенно независимое положение в нашей группе. Нам-то с Игорьком всегда нужно было спокойно, сосредоточенно подумать, прежде чем что-либо предпринять…
Кроме того, Кавээн серьезно, по-мужски, дружил с Грэгом лет, наверное, уже с десяток. Им с нашим командиром на двоих было уже за восемьдесят, а нам с Игорьком вместе не стукнуло еще и пятидесяти пяти.
Вряд ли Кавээн отдавал себе отчет в том, что он завидует Игорьку. Но завидовал он еще и тому, как Игорек непринужденно разговаривает со мной и вообще его свободной манере держаться с женщинами. Для Кавээна же общение с женщиной — это какая-то трудная работа, он смущается и боится противоположного пола, хотя практически всем женщинам нравится его мужественность, и он всегда вызывает в них живой интерес. Правда, ненадолго…
Поэтому Кавээну ничего другого и не оставалось, как только размышлять над очередным кроссвордом, изредка поглядывая на подозрительно долго молчавший телефон… Пару раз он даже снимал трубку, проверяя, не отключили ли нас от городской сети, мало ли что — может быть, наше тарасовское территориальное управление МЧС задолжало связистам за пару месяцев…
Но телефон молчал, хотя обычно мы без дела долго не сидели — спасателям в современном городе всегда, как это ни печально, находится работа: то вызволять искалеченного водителя из покореженного в ДТП автомобиля, то вытаскивать слишком любопытного пацана из заводской вентиляционной шахты или снимать с крыши доведенного жизнью до отчаяния самоубийцу.
В последнем случае — уговорить, снять стресс, нейтрализовать истерически-суицидальный синдром — все это у нас в группе входит в обязанности капитана МЧС, экстремального психолога второй категории Ольги Николаевой, то есть в мои.
Иногда и ФСБ за помощью обращается — в рамках соглашения о сотрудничестве, подписанного год назад нашими министрами, выполнявшими так называемый ОБЖ — указ президента «О безопасности жизни в России»… Разные, словом, ситуации случаются.
Честно говоря, молчание телефона меня тоже настораживало. Сидеть без дела у спасателей — плохая примета. Только совсем зеленые новички могут радоваться безделью. Те, кто поопытнее, чувствуют — готовится что-то серьезное, из обыденного ряда вон выходящее… Меня наше вынужденное безделье волновало каким-то неясным предчувствием, я даже зевнула пешку, чем здорово ослабила свою позицию на королевском фланге.
Прозвучавший наконец телефонный звонок резко ударил по нервам. Кавээн вздрогнул и снял трубку. Не знаю почему, но в душе у меня уже родилось ощущение какой-то беды. Я тоже вздрогнула и уставилась на Кавээна.
Главное его достоинство — мгновенная моторная реакция. Он держал трубку секунд пятнадцать, затем пришел в движение. Телефонная трубка еще не долетела до рычага, а Кавээн уже успел нажать кнопку общей тревоги, по которой диспетчер управления МЧС объявлял сбор подразделений гражданской обороны, и теперь стоял у стенного шкафа и доставал из него свой рюкзак со спецснаряжением. Уже подойдя к двери, он крикнул нам с Игорьком:
— Взрыв в роддоме. У вокзала. Шесть минут назад. В машину. Быстро!
Кавээн имел право нами командовать в отсутствие командира, как старший по званию, да и по опыту работы спасателем.
Шахматная доска полетела на пол, задетая моей неосторожной рукой.
— Ничья! Согласна? — крикнул Игорек, вылетая вслед за Кавээном в коридор.
«Конечно, согласна! — подумала я, глядя на спину Игорька, бегущего впереди меня по длинному коридору к выходу. — Эта ничья — в мою пользу. Положение-то у меня проигрышное…»
И тут же все мысли у меня из головы вытеснила мгновенно вспыхнувшая тревога, вылившаяся в одно имя — Сергей! Во втором роддоме, что у железнодорожного вокзала, работал Сергей Ясенев, Сережа, моя первая, неудавшаяся любовь и первая, самая острая боль…
Мы с ним любили друг друга целый год. Сильно любили… Пока однажды он не заявил мне, что ему не нужен никакой спасатель. Что он сам себя спасет, если возникнет такая необходимость, что спасателем должен быть мужчина, а не женщина. «В семье, я имею в виду», — добавил он тогда. «В семье…» Он думал о семье, а я — о своей диссертации, которую начала тогда писать… Вот вам и вся драма наших отношений. Теперь я кандидат психологических наук с неустроенной личной жизнью… Банально? Да уж куда банальней. Но как больно… Утешает только одно — что мне всего двадцать четыре года и есть еще время забыть о его существовании.
Расстались мы три года назад, и с тех пор я его не видела. Не знала, что с ним, как он сейчас живет, не женился ли?.. Мне было известно только, что работает он в роддоме, психоэмбриологом. Всегда, кстати, считала, что эта отрасль психологии занимается профанацией — нет у эмбриона никакого сознания, его психика целиком бессознательна, и все действия психотерапевта сводятся к воздействию на психику будущего ребенка химическими, точнее сказать, фармакологическими средствами через организм матери. И по этому поводу мы с Сергеем тоже спорили жестоко и часто. Он утверждал, что у матери и ребенка до его рождения общая психика и сознание ребенка уже начинает формироваться под влиянием развитого сознания матери.
Кавээн уже сидел за рулем нашего спасательского «рафика», выкрашенного в яркие красно-синие цвета. Я впрыгнула в машину последней, дверь закрывала уже на ходу, когда мы выезжали из ворот управления на Камышинскую. До роддома ехать было километра полтора по центральным улицам с интенсивным движением. Кавээн включил сирену и направил «рафик» в самую гущу машин. Все шарахались с нашего пути, уступая дорогу красно-синему автомобильному снаряду. Мы уже привыкли к скорости, с которой Кавээн возил нас на вызовы, и, едва попав в машину, привычным жестом пристегивали ремни безопасности.
Тарасовские водители знали уже по собственному опыту, что со спасательским «рафиком» лучше не связываться. Задеть кого-то и оторвать, например, крыло у какой-нибудь машины — это Кавээн мог запросто. И такие случаи уже бывали. Виноват в столкновении всегда был Кавээн, но сам он не расплачивался с теми, у кого слегка изуродовал машину. Платило в таких случаях управление МЧС, но платило, конечно, неохотно, и деньги получить с него можно было не раньше, чем через полгода.
До роддома мы долетели минуты за три. Зрелище было мрачное. Трехэтажное здание роддома представляло собой букву П с короткими ножками. Взрыв произошел в средней части на втором этаже. Что там случилось, отчего произошел взрыв, пока можно было только гадать. Но в самом центре здания на уровне второго этажа зияла дыра, из которой вырывались языки огня и клубы дыма… Кругом стоял визг, крики женщин и медперсонала, пытающегося хоть как-то руководить роженицами.
Мы прибыли вслед за пожарниками, которые уже влезли внутрь со своими шлангами и поливали все вокруг, нисколько не заботясь о том, что в палатах еще оставались младенцы и роженицы… Нам нужно было срочно начать эвакуацию. Я отчаянно крутила головой в надежде увидеть Сергея, но его на улице не было.
Кавээн уже выяснил у пожарников, где был эпицентр взрыва. Всем нам предстояла адская работа.
Взрывом отрезало от главного выхода палату младенцев. Существовал, конечно, запасной выход с другой стороны, но он оказался заставленным всяким ненужным хламом — разобранными пружинными кроватями, медицинским оборудованием, которое еще не списали, но уже заменили новым, сломанными стульями, дожидающимися ремонта. Пройти по нему можно было лишь боком, и эвакуация была очень затруднена. Единственный вариант, который можно было серьезно рассматривать, — это встать цепочкой и передавать младенцев из рук в руки. Две медсестры и врач, метавшиеся в палате младенцев, не знали, что делать.
С той стороны, где произошел взрыв, по внутренним помещениям в сторону этой палаты двигалось пламя. Огню оставалось пройти каких-нибудь метров тридцать. Пожарники попытались в одном месте его перехватить, но безуспешно — огонь просочился, протек через их пенный блок и, вновь собравшись с силами, двинулся дальше по деревянным панелям коридора, по мебели и занавескам.
Под общий рев младенцев, заглушающий временами даже шум рвущегося из окон в небо пламени, медсестры вытаскивали новорожденных, беря в охапку по четыре живых кулечка и кое-как протискиваясь с ними через захламленный запасный выход. Вынести на улицу и сдать под надзор четверых санитарок удалось пока только шестнадцать новорожденных. В палате оставалось еще в два раза больше.
Это была жуткая в своей неправдоподобности картина — завернутые в пеленки, а кое-где и развернувшиеся беспомощные грудные дети лежали на газоне, огражденном чугунной оградой, и кричали что есть мочи. Санитарки бегали между ними, совали им в рот соски, пытались завернуть тех, кто развернулся, тут же бросались принимать новых младенцев из рук медсестер и укладывать их на траве, в общий орущий «строй»…
Кавээн, едва разобравшись в обстановке, сразу же бросился в правое крыло, где сосредоточился почти весь медперсонал, и тут же включился в общую работу — выводить, выносить и не пускать в здание уже родивших матерей, которые рвались в огонь за своими детьми. Многие из них успели увидеть своих младенцев один-два раза, а некоторым это и вовсе не довелось. Там была суматоха и толкучка.
Мы с Игорьком побежали в левое крыло спасать новорожденных, оставленных на попечение двух медсестер и одного врача. Если оценивать ситуацию объективно — грудные дети были брошены на произвол судьбы… Уже в дверях запасного выхода дорогу нам преградил мужчина в разорванном, обгоревшем больничном халате, заляпанном пеной из огнетушителя. Все его лицо было покрыто черными разводами копоти.
— Назад! — закричал он нам. — Все — в то крыло! Быстро!
Игорек попытался отстранить его с дороги, но получил такой удар кулаком в лицо, что отлетел от двери и едва устоял на ногах.
— Ты что делаешь, гад? — заорала я на врача. — Там же дети!
— Ух ты, козел! — пробормотал Игорь, приходя в себя. — Да я тебя сейчас!
Врач посмотрел на меня в упор взглядом человека, сосредоточенного на своих мыслях. Сердце мое радостно ухнуло куда-то вниз — это был Сергей! Но мгновенная радость уже сменилась волной раздражения — опять он за свое, опять он командует и хочет заставить меня, нас с Игорьком, делать все по-своему!
По-моему, он меня не узнал. В ответ на наши угрожающие движения он схватил со стены огнетушитель и приготовился включить его ударом об пол.
«Тоже мне — оружие против Игорька нашел!» — подумала я.
— Спасайте женщин! — крикнул он. — Они еще нарожают…
— Оставь его! — Я дернула за рукав Игорька, уже приготовившегося провести боевой прием, грозивший Сергею как минимум сломанной рукой. — Время потеряем!
Мы и в самом деле могли застрять в этом коридоре надолго. Сергей был ростом около двух метров, атлетом его, конечно, не назовешь, но преграду в узком захламленном коридоре он представлял существенную. И неизвестно еще, удалось бы Игорьку с ним справиться. Силой его Бог не обидел, я помню, что меня он поднимал на руки легко, как пушинку, и нес в спальню без малейшего усилия…
Во двор роддома одна за другой влетели четыре «скорые», из них буквально высыпались люди в белых халатах. Они принялись подбирать с земли младенцев и загружать их в машины… За оградой раздался визг тормозов, и из крытого брезентом «ЗИЛа» начали выскакивать наши спасатели-волонтеры — прибыл первый взвод гражданской обороны.
«Скорые» загрузились и умчались, чтобы вскоре вернуться за новой партией едва обретших жизнь, но уже рисковавших потерять ее человечков…
— Оставь его, Игорь! — Я сама чуть не врезала Игорю, чтобы заставить его успокоиться и начать соображать. — Пожарная лестница!
Игорь наконец понял меня. Он плюнул в сторону заслонившего собой дверь Сергея с огнетушителем в руках и побежал к пожарной машине с выдвижной лестницей, которая стояла за оградой роддома. Я бросилась к нашим добровольцам-»партизанам» объяснять им их задачу. Офицер МЧС в любой ситуации может взять на себя оперативное управление подразделением ГО, если этого требует обстановка. Через две минуты верхний конец лестницы уже выбил стекло в одном из окон палаты младенцев, а «партизаны» выстроились на ней в цепочку и начали передавать с рук на руки захлебывавшихся плачем детей…
«Теперь вроде бы успеем! — подумала я. — Вот скотина!»
Последнее, естественно, относилось к Сергею. Он всегда принимал наиболее целесообразное решение, даже если оно было жестоко. И теперь, выбирая между матерью и ребенком — кому из них остаться в живых, — он отдал предпочтение матери в расчете на ее «репродуктивную функцию» — так это звучит на его языке…
Словно ему, профессиональному психологу, не было известно, каким стрессом оборачивается для матери трагическая потеря ребенка, особенно для современной городской женщины, уверенной в большинстве случаев, что она пришла в этот мир не бороться с многочисленными врагами за свое выживание, а для того, чтобы его украшать… Психика современного человека разорвана представлениями о том, как он хочет ощущать себя в этом мире, и реальными возможностями существования. Представления большинства женщин о желанном образе жизни, к сожалению, формируются чаще всего не реалиями их жизни, а уровнем их интеллектуального развития, степенью эмоциональности и общим состоянием культуры общества… С трудом могу представить себе сегодня городскую женщину, которая перенесет смерть ребенка без какого-либо расстройства психики и станет рожать еще и еще, наперекор судьбе и смерти.
«Чертов сухарь!» — подумала я негодующе и тут же вспомнила, несколько даже растерявшись, как этот «сухарь» говорил мне такие слова, от которых не только голова кружилась — все вокруг меня кружилось, кроме его склоненного надо мной лица, кроме его глаз, проникающих в самую глубину моей смятенной души, кроме его губ, жадно приникающих к моему телу.
«Стоп! — прикрикнула я на саму себя. — Опомнись! О чем ты думаешь? Ты должна думать о том, как помочь этим несчастным женщинам, многие из которых потеряли сегодня детей, а ты думаешь о себе, словно ты несчастней всех их. Прекрати сейчас же жалеть себя! У тебя и ребенка-то никогда не было».
На последней фразе я стиснула зубы, стряхнула с ресниц неожиданно накатившие слезы и, подхватив с кровати беспомощно смотрящую на меня молодую женщину, осторожно повела ее к лестнице на первый этаж, оберегая от толчков ее огромный живот и следя, чтобы она не шагнула мимо ступеньки, — живот мешал ей видеть, что у нее под ногами… Женщина вцепилась в мою руку побелевшими от напряжения пальцами и смотрела вперед широко раскрытыми глазами.
Я прошла с ней уже один пролет лестницы, когда до меня вдруг дошло — она же еще не родила! Что же она делает в послеродовом отделении на третьем этаже? Ведь родильное отделение на втором этаже… Как раз в нем и произошел взрыв…
— Послушай, ты как оказалась наверху? Ты же не родила еще! — Я остановилась на площадке между этажами и заглянула ей в глаза.
Кроме страха, в них ничего не было…
— Я не буду никого рожать, — забормотала женщина. — Я не хочу никого рожать… Мне и одной хорошо, мне не нужно никого. Оставьте меня в покое! Я… Я ненавижу детей!
Я с опаской покосилась на ее живот. Какое там не буду! Хочешь или не хочешь, а придется… И в самое ближайшее время, буквально — не сегодня-завтра.
На вид ей было лет пятнадцать. Я не удержалась и погладила ее рукой по голове.
— Как тебя зовут? — спросила я.
— Чайкина Лариса.
— Мы с тобой сейчас успокоимся и поговорим, вот только на улицу отсюда выберемся.
— Да! Я хочу уйти из этого ужасного места! Я не хочу ничего! Я не хочу видеть врачей! Они все мертвые… Я ненавижу мужчин…
«Да это же самый настоящий бред!» — подумала я.
Мы все еще стояли на площадке между этажами, и Лариса не двигалась с места, несмотря на мои легкие подталкивания. Она вцепилась в перила и закричала:
— Я не пойду туда! Я боюсь!.. Я не хочу туда…
«Она была в том помещении, где произошел взрыв, — сообразила я. — Она поднималась по этой же лестнице на третий этаж и теперь не может заставить себя спускаться. Я не должна ее заставлять пройти этот путь еще раз… Что же делать?»
— Хорошо, мы не пойдем туда, — сказала я перепуганной Ларисе совершенно спокойно, словно у нас с ней был выбор — спускаться вниз или не спускаться. — Давай поднимемся обратно.
И мы начали опять подниматься наверх, вызывая в лучшем случае недоуменные взгляды у тех, кто спускался вниз, а в худшем — раздраженные крики женщин и врачей, двигавшихся нам навстречу. Я впервые слышала, как матерятся беременные женщины, и это меня, скажу честно, не очень поразило… Гораздо больше меня поразили их глаза… У некоторых уже начались родовые схватки, в их взглядах и в их криках я видела и слышала только боль, только желание, чтобы все это поскорее кончилось, все равно как.
— Куда вы меня ведете? Я рожаю! — кричала женщина лет тридцати и, ухватившись за перила рукой, образовала на лестнице пробку.
Медсестра пыталась оторвать ее руку от перил и не могла этого сделать…
— Да сделайте же ей кто-нибудь укол! — истерично старалась перекричать вопли женщины медсестра. — Она же прямо на лестнице сейчас родит! Ее нужно довести до машины. Да не ори ты, стерва!
Лариса смотрела вокруг с ужасом. Время от времени она оборачивалась в панике назад и начинала судорожно трясти головой.
— Я не хочу! Не хочу! — бормотала она, и слова ее становились все более бессвязными и невнятными, превращались в какое-то подвывание.
Мы поднялись с ней на третий этаж, я подвела ее к окну и открыла створки. Внизу суетились люди, сверху их передвижения казались бессмысленными и паническими, но только для непосвященного взгляда. Я сразу определила, что есть два основных направления движения, по которым движутся все, кого я видела внизу: одно — из главного входа, не пострадавшего от взрыва, к многочисленным машинам, сгрудившимся во дворе роддома, второе — от машин обратно ко входу. Это за остающимися еще в здании женщинами возвращались спасатели и часть работников роддома.
Прямо напротив пробоины в стене, образовавшейся от взрыва, на асфальте лежал труп женщины, выпрыгнувшей с третьего этажа… Она в момент падения ударилась затылком об асфальт и в то же мгновение умерла.
Вдалеке, у ограды, я разглядела сидящего на асфальте Сергея. Он обхватил голову руками и сосредоточенно смотрел на свои ботинки… Я поняла, что младенцев из левого крыла эвакуировали… Лестница только еще отъезжала от стены здания.
— Эй! — закричала я, не жалея голосовых связок, в раскрытое окно. — Давайте сюда! Лестницу сюда! Нужно снять женщину!
Какой-то слишком умный пожарник начал махать мне руками и объяснять, что там, у меня за спиной, есть лестница, которая выходит как раз к главному крыльцу роддома. По ней, мол, отлично можно спуститься, и что же это я, мол, сижу на окне и ору на весь двор.
— Надо мне, вот и ору! — сказала я вслух. — Умник нашелся.
Лариса вцепилась в мою руку и не выпускала ее, словно это была какая-то надежная опора в страшном мире, где вокруг только смерть и взрывы… Я посмотрела на нее и вновь подумала, что вести ее по лестнице нет никакой возможности… Этого просто ни в коем случае нельзя делать. Жизнь-то ей и ее ребенку я спасу, но вот вылечить от неизбежной в этом случае психической болезни, похоже, не сумею никогда.
Я снова высунулась по пояс в окно. И чуть не выпала из него от радости.
— Игорь! — завопила я. — Игорек! Я здесь! Подгони лестницу!
Игорю не нужно ничего долго объяснять. Он сразу понял, что раз я об этом прошу, значит, так нужно. И не требуется задавать никаких вопросов и ничего советовать. Я наверняка сама все продумала. Расспросить о подробностях он меня всегда сможет и позже. А сейчас нужно прежде всего помочь… Это же один из законов неписаного Кодекса первых спасателей: «Не давай советов, когда от тебя ждут помощи».
Спускалась по выдвижной пожарной лестнице Лариса с гораздо меньшим страхом, чем по внутренней лестнице здания, хотя я не могу назвать этот способ спуска особенно удобным, тем более для женщины с огромным животом, которая вот-вот должна родить… Однако мы с ней преодолели этот путь без всяких происшествий. Я задала ей несколько контрольных вопросов, убедилась, что стрессовое состояние не переходит в аффективную стадию, и отправила ее в первую областную больницу уже полностью, как мне показалось, успокоившуюся. По крайней мере внешне.
К роддому вновь подлетела машина «Скорой помощи». Из нее выскочили двое крепких санитаров, начали быстро подбирать с асфальта младенцев и совать их в машину… Движения их были сноровистыми, действовали они стремительно, может быть, даже чуть торопливо, но это, наверное, простительно в создавшейся ситуации. Пока я смотрела на них, у меня, право же, сложилось впечатление, что эти санитары работают не хуже наших спасателей.
Из главного входа роддома вдруг выбежал Кавээн и прямым ходом направился к «Скорой помощи». Санитары к тому времени успели загрузить в машину шесть младенцев, в руках у них было еще по одному. Увидя бегущего к ним Кавээна, они на секунду остолбенели, но мгновенно пришли в себя и с младенцами в руках нырнули в машину. Мотор «Скорой» взревел, и она рванула с места, взяв сразу под шестьдесят. Двигатель, видно, был новенький.
Они едва не ушли от Кавээна. Ему удалось догнать машину как раз в тот момент, когда она набирала скорость… Дядя Саша прыгнул на крышу «Скорой», и вцепившись в мигалку, исчез вместе с ней за ближайшим поворотом.
Я повернула голову к Игорю в полном недоумении.
— Что это было? — спросил он, тоже глядя на меня круглыми глазами.
— Заводи! — заорала я, бросаясь к нашему «рафику».
Помощь наша с Игорьком Кавээну сейчас явно не помешает. В этом я была совершенно уверена.
Мы успели вывернуть за угол, когда на дальнем конце квартала «Скорая» с болтающимся на ее крыше Кавээном заворачивала на другую улицу. Еще мгновение, и нам не удалось бы их найти.
— Ага! — закричал Игорь. — Сейчас я вас достану!
В этот момент я убедилась в справедливости поговорки «С кем поведешься, от того и наберешься». Наш «рафик» едва не поднялся на дыбы и устремился за «Скорой» во весь опор. Может быть, виною тому были выбоины в асфальте, но я ощущала самые натуральные скачки. Мне на мгновение показалось, что за рулем сидит сам Кавээн и жмет, что называется, на всю железку.
Догнали «Скорую» мы метров через триста… Кавээн уже переполз на лобовое стекло и лишил водителя возможности ориентироваться. Знаю точно, что кулаком разбить лобовое стекло невозможно, но Кавээну это удалось. Я иногда думаю, что руки у дяди Саши не иначе как из чугуна. Гвозди он вдавливает в доску просто так — пальцами.
«Скорая» заюлила, шарахаясь от одного тротуара к другому. Хорошо еще, что встречного движения не было, улица, по которой мы ехали, с односторонним движением. Игорек подобрался к потерявшей скорость машине вплотную и притер ее к стене дома. Бампер «Скорой» уперся в гранит фасада, и она остановилась.
Кавээн уже был на ногах и вытаскивал из машины одного из санитаров. Другой, выскочив на мгновение раньше, ударом кулака сбил с ног вылезавшего из «рафика» Игорька, отшвырнул меня с дороги и бросился бежать к перекрестку.
— Ах ты, сволочь! — крикнула я, крепко приложившись к асфальту. — Ну, погоди!
С этим кличем волка из известного мультфильма я вскочила на ноги и помчалась вдогонку. Сбивший меня с ног санитар был массивный и, вероятно, очень сильный мужчина… Поэтому справиться с женщиной, пусть и владеющей некоторыми спецприемами, ему не составило труда… Но по той же самой причине он бегал гораздо медленнее меня… Прежде чем он скрылся за углом, я успела почти догнать его, и за угол мы повернули уже практически одновременно.
Я слышала, как санитар дышал, словно загнанная лошадь, хотя пробежал-то он всего, наверное, метров сто… Он понял, что скрыться от преследования ему не удастся. Он оглянулся и увидел, что преследует его та самая женщина, которую он, как пушинку, только что отшвырнул со своей дороги… Решение, которое в этот момент возникло у него в голове, я уже знала и именно на него и рассчитывала… Он решил остановиться и разобраться со мной… Теперь главное — действовать точно и расчетливо, как учил меня мой первый наставник в искусстве рукопашного боя дядя Костя Чугунков в лагере спецподготовки, где я проходила сборы.
Уловив момент, когда он сбросил скорость, я не сделала того же самого, а, напротив, прибавила ходу и с разлету врезалась в его тело… Ей-ей, мне показалось, что я налетела на каменный забор! Но я знала, что у любого человека, будь он даже похож на каменный забор, есть уязвимые места в отличие от этого самого забора. В момент столкновения я чуть развернулась, и мой правый локоть с разлету врезался ему прямо в позвоночник чуть ниже лопаток. Главное — это точно попасть между позвонками. Я должна была уподобиться тореадору, который, нанося стремительный укол разъяренному быку, должен точно попасть в его самое уязвимое место размером с пятикопеечную монету. Судя по тому, как замычал мой противник после моего удара, я попала в цель…
Санитар споткнулся и с разлету грохнулся на асфальт. Пролежав неподвижно секунд пять, он пошевелился и начал медленно подниматься. Я стояла перед ним и раздумывала — куда бы ему врезать? Он был полностью открыт для удара. Я уже почти решила бить его носком ботинка в левое ухо, вернее, чуть ниже, где расположена особая точка, удар по которой парализует человека на некоторое время, но в этот момент услышала сзади себя урчание мотора.
— Игорь! — закричала я. — Сюда! Я здесь!
Игорь через мгновение был рядом. Амбалистый санитар понял, что теперь ему не уйти, и грузно вновь опустился на асфальт. До него дошло, что он окончательно попался…
…Когда мы вернулись к «Скорой», Кавээн устраивал допрос с пристрастием второму санитару. Признаюсь, таким разъяренным я его еще не видела… Он посадил санитара на землю и бил его головой о фонарный столб. При этом он кричал, перемежая вопросы с риторическими восклицаниями, полностью состоящими из ненормативной лексики.
— Кто тебя послал к роддому? — кричал Кавээн. — На кого ты работаешь?
Парень что-то мычал, продолжая под ударами Кавээна биться головой о столб.
Игорь с трудом оттащил майора от парня, сам едва не получив от него подзатыльник.
— Ты у него последние мозги выбьешь! — кричал он Кавээну. — Он же ничего нам не ответит, если сейчас сознание потеряет.
Кавээн немного успокоился. Игорь понизил голос и спросил наконец у Маслюкова:
— Ты чего на них набросился?
— Как чего! — возмутился Кавээн. — Ты не узнал их, что ли?
— Не-ет… — протянул растерянный Игорь. — А кто это?
— А это те самые Степаненко и Петросян, которых из нашего управления год назад выгнали… Ольге-то простительно, она их если и видела, то всего раза два, не больше.
Игорь внимательно посмотрел на парня, который перестал колотиться лбом об столб и размазывал по лицу кровь из ссадины на брови.
— Послушай-ка! — воскликнул Игорь. — Это точно Женька! Так тебя, значит, не посадили после той истории, когда ты со своим дружком собрал килограмм золота с погибших при крушении поезда людей? А здесь ты что делаешь? И как около роддома оказался? И зачем детей в машину грузил?
До Игоря дошло все сразу, и он завалил парня теми же вопросами, которые задавал ему Кавээн.
Парень, до того смотревший на Игоря с некоторой надеждой, увидел на его лице то же выражение, что и у Кавээна, взвыл и сам, без малейшего понуждения со стороны, врезал лбом по столбу.
…Часа два спустя мы с Игорьком сидели у чугунной ограды роддома, курили «Winston», который оба предпочитаем всем другим иностранным сигаретам, и смотрели, как волонтеры из роты гражданки, то есть гражданской обороны, присланной диспетчером на ЧП в роддоме, приступают к разбору завала, образовавшегося на месте взрыва, а пожарные, справившиеся с огнем, сматывают свои шланги. Здесь нас и разыскал Кавээн.
Задержанных санитаров мы сдали милицейской опергруппе, младенцев отвезли в ту больницу, куда поступили и все остальные… Кавээн нашел нас, когда мы обсуждали то немногое, чего удалось нам добиться от пытавшихся украсть младенцев «санитаров». Да-да, именно украсть детей пытались бывшие спасатели Петросян и Степаненко… С трудом выдавив из себя, что работают они на Кузнеца, главного авторитета одного из самых крупных районов Тарасова, они замолчали, и больше от них не удалось добиться ни слова.
— Вот они, теоретики-аналитики, Фрейд в обнимку с Холмсом! — Бодренький Кавээн смотрел скептически на наши заморенные физиономии.
Когда он говорил обо мне, то непроизвольно старался избегать слов женского рода. Впрочем, это касалось не только меня, а вообще всех женщин. Это не было с его стороны ни издевательством, ни злой насмешкой, он сам даже не замечал этого. Просто общаться с мужчинами ему было гораздо проще и привычнее, вот он и старался абстрагироваться от моего пола. Он вовсе не думал меня оскорбить, и я всегда прощала ему эти «перлы». Простила и в этот раз.
— Хватит, наверное, дуру-то гнать, дядь Саш, — устало вздохнул в ответ Игорек, совершенно не расположенный к словесным баталиям, после того как практически на себе вытащил из роддома не меньше десятка с трудом державшихся на ногах женщин. — Что у тебя там, еще что-нибудь стряслось? Всегда так — только закуришь, как ты тут как тут… Специально, что ли, следишь?
— Стряслось не стряслось, вместе узнаем, — ответил Кавээн. — Соседи нас опять на разговор приглашают. Что-то нечисто у них с этим взрывом выходит… Все газовые коммуникации в порядке, оказывается. Что взорвалось, неизвестно…
Соседями Кавээн называл ФСБ, которую терпел с трудом, и при любом удобном случае задирался, часто нарываясь на довольно серьезные неприятности, из которых его постоянно выручал осторожный и деликатный в общении Григорий Абрамович…
Кавээн привел нас с Игорем в одну из палат в правом крыле первого этажа, где собрались все, кто хоть что-то смог узнать о причине взрыва.
Руководил этим собранием вовсе не фээсбэшник, как предполагал Кавээн, а следователь областной прокуратуры, молодой парень по фамилии Нестеров. Имени его я не помнила. Он пробовал за мной ухаживать, когда я только еще появилась в тарасовском управлении МЧС, и строил на мой счет далеко идущие планы. Ему не повезло, поскольку у меня тогда были очень близкие и уже очень напряженные отношения с Сергеем, вдобавок ко всему я заканчивала диссертацию, готовилась к защите и времени на личную жизнь не имела совершенно. Из-за чего, вероятно, она и не сложилась так, как мне хотелось бы… А как, собственно, мне хотелось?.. Умная, красивая, не теряющаяся ни в каких ситуациях жена-спасательница, то есть я, и тоже умный, красивый, но… тихий, спокойный, нежный и внимательный, весь какой-то «камерный» муж-психолог, то есть Сергей? Ну признайся сама себе честно, разве он согласился бы иметь в нашей едва не сложившейся семье такой второплановый имидж?.. Плохо ты в людях разбираешься, психолог-спасатель.
Впрочем, хватит об этом. Забыла же я на два часа о Сергее, хотя встретилась с ним здесь при весьма необычных обстоятельствах… Вот и не стоит опять вспоминать… Послушаем лучше, о чем с нами хочет поговорить… кто он там сейчас по званию? Ого! Майор Нестеров. Быстро люди в прокуратуре растут… А когда со мной знакомился, помнится, был старшим лейтенантом… Черт! Да как же его зовут-то?.. Александр или Андрей?.. Не помню.
— Хочу сообщить вам первые данные по подсчету пострадавших, — заявил Нестеров, когда собравшиеся в палате расселись по кроватям и немного успокоились. — Пока достоверно установлено, что погибли две женщины, находившиеся в родильном отделении, где произошел взрыв. Одну пока не нашли. Возможно, она находится в завале. Работы там сейчас продолжаются. Там же, в родильном, погибли два только что родившихся ребенка. Существовала опасность, что задохнутся в дыму младенцы, находившиеся в палате, расположенной ближе к очагу пожара. Но их удалось эвакуировать с помощью пожарной лестницы… Еще один младенец погиб во время родов, случившихся непосредственно после взрыва, когда женщины рожали во дворе, при общей суматохе… Среди рожениц потерь нет… Впрочем, есть — одна женщина выпрыгнула с третьего этажа и разбилась насмерть.
Он сделал паузу и вздохнул.
— Я специально говорю так много о пострадавших от взрыва, чтобы вы тоже поняли, что нас очень интересуют причины этого взрыва. Как установлено спасателями, а затем аварийной газовой службой, газовые коммуникации оказались в порядке, мало того, они даже не пострадали от взрыва, поскольку проходят в стороне от его эпицентра… Что еще могло взорваться в роддоме, я не могу предположить… Обращаюсь к вам с просьбой: если кто-то из вас сам видел что-то, что могло бы косвенно послужить причиной взрыва, прошу сообщить об этом мне. Кроме того, прошу вспомнить всех женщин и врачей, которые находились в непосредственной близости от эпицентра взрыва, и тоже сообщить о них мне… Если кто-то вспомнит позже что-то заслуживающее, на его взгляд, внимания, найти меня очень просто — областная прокуратура, первый этаж, десятый кабинет, телефон…
Последние его слова потонули в поднявшемся в комнате гуле. Народ обсуждал, кто что видел, кто кого выводил из здания… Задача осложнялась тем, что все мы прибыли на место в разное время, но уже после взрыва, и не могли, собственно, видеть, кто в тот момент находился рядом с его эпицентром, а кто прибежал из другого конца здания, чтобы спасать женщин и детей.
«Чайкина! Лариса! — мелькнуло у меня в голове. — Она же была именно там, где произошел взрыв! Она наверняка что-то могла видеть…»
Но рта я так и не раскрыла. Не знаю, что важнее: найти причину взрыва или сохранить физическое и психическое здоровье этой женщины. Я была уверена, что любое напоминание о взрыве вызовет у нее стрессовое состояние, которое неизвестно еще чем закончится, особенно в сочетании с последними днями, а то и часами беременности… Нет, я не буду помогать прокуратуре, пусть ищет причину взрыва без моей помощи. Извини, Нестеров, у нас с тобой разные профессиональные задачи.
— Извините, Оленька, что не сразу вас узнал, но вы сильно изменились со времени нашего знакомства, сколько времени-то прошло.
Задумавшись, я не заметила, что народ из комнаты уже почти весь разошелся и я сижу там практически одна, а передо мной стоит Нестеров…
— Что — постарела?
— Вовсе нет — повзрослели.
«Нахал, — подумала я, — ведь он фактически обзывает ту девушку, с которой когда-то знакомился, глупой девчонкой… И, наверное, еще думает, что делает мне сейчас комплимент…»
— А вы почти не изменились… — ответила я, закладывая в свой ответ легко читаемый подвох. — Я-то вас хорошо помню — совсем юным и стеснительным мальчишкой, и, когда вы на меня смотрели, майор Нестеров, в глазах у вас светился голодный огонек…
Он усмехнулся, но не обиделся, а только улыбнулся и сказал:
— Зачем же так официально? Раньше вы меня звали просто Алешей.
«Ну, конечно! — вспомнила теперь и я. — Ты же Алексей!»
— А что это, Алеша, вы так неумело сейчас людям мозги морочили? — съязвила я. — Раньше, когда с молоденькими девушками знакомились, вы, насколько я помню, были изобретательней.
Он почему-то напрягся.
— Не понял.
— А что тут понимать? — пожала я плечами. — Вы говорите, что не можете предположить, что было причиной взрыва… Не говоря уже о том, что это само по себе неуклюжее вранье, уже через пару фраз вы начинаете интересоваться, не было ли в роддоме в момент взрыва посторонних лиц. Ведь к этому сводились все ваши расспросы, не правда ли, майор Алеша?
Он смутился.
— Оленька, откуда же я мог знать, что эта информация проходит и по вашему ведомству тоже. — Нестеров смотрел на меня, как школьник, которого поймали на неверном ответе у доски. — Ведь это уже пятый взрыв только в августе. Правда, мы проверили почту — на этот раз он не пользовался ее услугами.
«О чем это он? — подумала я. — Пятый взрыв — и все в роддомах, что ли? И кто это, интересно, не воспользовался на этот раз услугами почты?.. Да и при чем тут вообще почта? Погоди-ка, Нестеров, что-то ты темнишь… Давай-ка, расскажи поподробнее…»
— Но ведь четвертый взрыв… — пробормотала я, как бы размышляя, в полной уверенности, что он мне сам сейчас все выложит.
— Конечно, ты права, — перебил он меня. — Четвертый взрыв был им совершен в Волгограде. Но почерк!.. Там точно он взрывал! А здесь мы еще сомневаемся… Роддом он трогает впервые. И, главное, непонятно — почему именно роддом… Правда, на его счету районная поликлиника здесь, в Тарасове, и мединститут в Волгограде… Он должен был каким-то образом доставить эту бомбу в роддом, иначе что же взорвалось? Склянки с анализами? В роддоме просто должен был быть кто-то посторонний! У этого взрыва есть автор, я в этом уверен!
«Интересное дело! — удивилась я. — Они, оказывается, террориста ловят… Нет, ребята, я все равно не отдам вам Ларису Чайкину! Вы своими грубыми сапогами просто изуродуете ее душу, а ей матерью становиться… Нет, ищите этого своего террориста, а мы с Ларисой Чайкиной вам не помощницы… Нам с ней рожать на днях».
— Хочешь, я тебе дам дружеский совет, майор Алеша Нестеров? — спросила я его и, не дожидаясь ответа, сказала: — Не говори лишнего. Болтун, как ты и сам знаешь, — находка для шпиона!
Он смотрел на меня недоуменно.
— Твое счастье, Нестеров, что мне некогда сейчас — работать надо!.. А то бы я у тебя все выпытала до мельчайших подробностей… Просто из чистого любопытства… Правда, меня эта проблема интересует только в теоретическом, абстрактном плане… Поскольку как-то связана с судьбой женщины, за которую я теперь несу невольную ответственность… Хотя, конечно, я не прочь взглянуть на того ублюдка, который это сделал.
Я помахала рукой растерявшемуся Нестерову и отправилась искать Кавээна с Игорьком: пора было включаться в разбор завала.
Знала бы я, что буквально через пять минут сама окажусь в положении своего знакомого майора Нестерова, над которым только что иронизировала, и буду думать о нем уже как о коллеге.
Принять участие в разборе завала мне так и не удалось. Народа там было вполне достаточно, и народа очень грамотного и опытного в такого рода делах… Но это меня не остановило бы, я все равно полезла бы в первые ряды и в самые узкие щели, такой уж характер… Чужую беду я воспринимаю как свою собственную. Наверное, поэтому и в спасатели попала.
Поработать в завале мне не дало неожиданное появление Григория Абрамовича, которого, честно говоря, мы не ждали раньше чем дня через три. Но он тем не менее стоял во дворе роддома и что-то резко выговаривал Кавээну, который разводил руками и явно оправдывался. Я поспешила узнать, что случилось.
Еще не дойдя нескольких шагов до нашего командира, я почувствовала, что зол он чрезвычайно. И на Кавээна накинулся, наверное, просто потому, что тот под руку попался. Что-то мне подсказывало, что наверняка сейчас и мне достанется.
— Ну что, экстремальный психолог второго разряда, дня не проходит, чтобы вы в какие-то контакты с ФСБ не вступили?
Уже по первому, столь ехидному вопросу Григория Абрамовича мне стало абсолютно ясно: так и есть, пришла моя очередь.
— Григорий Абрамович… — начала я недоумевающим тоном, но продолжить мне он не дал.
Если уж Грэг тебя перебивает, да еще не называет ни по фамилии, ни по имени, да еще на «вы» к тебе обращается, значит, он не просто зол, а зол просто-таки чрезвычайно. Интересное дело. Что бы это могло его так здорово разозлить?..
— Обращайтесь по форме, — раздраженно оборвал меня Григорий Абрамович, — мы с вами не на посиделках в сельском клубе, в конце концов, или, как это сейчас называется, не на дискотеке!
Он даже покраснел весь и без конца протирал платочком вспотевшую лысину…
— Товарищ подполковник…
Но он снова меня перебил:
— Товарищи в советской России остались, а такой страны больше не существует.
— Господин подполковник… — начала я и невольно улыбнулась.
Какой из него господин! Ну, не вяжется это слово с Григорием Абрамовичем, и все тут! Он больше на школьного учителя истории похож, причем истории именно той страны, которой, как он только что сказал, уже не существует, — советской истории.
— Что вы смеетесь надо мной, Николаева? — возмутился Григорий Абрамович. — Это возмутительное неуставное отношение к своему командиру! Распоясались тут, стоило мне только уехать ненадолго. У нас в группе безобразное отношение к дисциплине!
«Зря вы так, Григорий Абрамович, — подумала я. — Я ведь и обидеться могу, в конце концов! Мало ли за что вы там от своего начальства нагоняй получили, а мы-то с ребятами тут при чем?»
— Советской России и правда больше не существует, — сказала я. — Но люди, которые в ней выросли, остались. И она из них иногда лезет наружу, как язвы у больного проказой.
Я смотрела Грэгу прямо в глаза, и он смутился… Он, наверное, все же сумел увидеть себя со стороны, чего я и добивалась своей фразой. Я знаю, что Грэг — хороший командир и просто так, ради собственного удовольствия, никогда не станет выплескивать на друзей собственное раздражение. Я искренне считаю и его, и Кавээна с Игорьком своими друзьями… В конце концов, мы спасатели, а не армия и не ФСБ, и это очень много значит. Я не умею служить, то есть формально подчиняться уставу и выполнять свои обязанности, я умею, хочу и могу работать, помогать, спасать. Поэтому я сейчас здесь, поэтому я — спасатель. И я не понимаю, в чем меня сейчас упрекают.
Григорий Абрамович, как мне показалось, прекрасно понял, о чем я подумала, но вслух не произнесла. Он аккуратно свернул свой платочек, сунул его в задний карман комбинезона и, жестом позвав нас за собой, направился к нашей машине.
«А почему, собственно, он в комбинезоне? — задала я себе вопрос и тут же на него ответила: — Значит, он успел заехать в управление. Нас там, естественно, не застал. Переоделся… И что же могло там-то случиться, что его так разозлило?»
— Григорий Абрамович, а разве что-нибудь случилось? — спросила я, сделав наивное выражение лица. — Мы же выполняем свои прямые обязанности.
— Нет, Оленька, не выполняете, — ответил Грэг, уже взяв себя в руки и разговаривая своим обычным спокойным и убедительным тоном. — Кроме ЧП, есть еще и повседневная текущая работа, которую тоже кому-то нужно делать… Это для вас она повседневная и, может быть, даже скучная, может быть, даже смешная и несерьезная по сравнению со взрывами, катастрофами, врезавшимися в мосты теплоходами и слетевшими в реку поездами. А для человека, который попал в безвыходную, по его мнению, ситуацию, — это трагедия. И помочь ему, показать, что выход есть и достаточно сделать шаг в нужную сторону, чтобы спастись.
Он замолчал, и я подумала:
«Это все правильно, но это мы и сами прекрасно знаем. Зачем об этом сейчас говорить?.. Это же прописные истины».
Григорий Абрамович выдержал многозначительную паузу и продолжил:
— Я и в самом деле был не прав, когда позволил себе упрекать вас в том, чего вы скорее всего не совершали… Вы тут, конечно, ни при чем, наши, я имею в виду МЧС, отношения с ФСБ сложились без вашего участия. Отношения эти мне, например, очень не нравятся, но мнение мое имеет, к сожалению, слишком малый вес для людей, принимающих кардинальные решения.
Видя недоумение, отчетливо отразившееся на наших лицах, Григорий Абрамович поспешил продолжить, уводя нас от странной темы его взаимоотношений с высшим руководством нашего министерства:
— Объясню сразу и раскрою карты, потому что все козыри не мои, я предпочел бы в эту игру вообще не играть… Наше руководство всерьез собирается создавать из наших спасательских подразделений структуру, которая могла бы в случае необходимости заменить собой другие силовые структуры — будь то армия, или ФСБ, или МВД, или Служба безопасности президента… Зачем это делается, я не могу вам объяснить, сам я этого не понимаю и не принимаю… Но приказ этот я выполнять должен, хотя он мне и не по нутру… Хотя и не настолько, чтобы из-за этого подавать в отставку. На «зимние квартиры» мы всегда успеем, как сказал как-то Михаил Юрьевич…
— Кто? — переспросил Кавээн.
— Да служил в южном округе один такой младший офицер. Давно, еще до того, как МЧС организовали… Умный был человек…
Григорий Абрамович вздохнул и вновь полез в карман за своим платочком.
— Новые звания получать, конечно, приятно, но активность в булгаковских событиях сослужила нам и не очень, на мой взгляд, хорошую службу… Нам вменяется в обязанность проводить постоянную профилактическую работу, направленную на то, чтобы снизить число чрезвычайных происшествий на нашей территории.
— Это что же — успокаивать ураганный ветер, укрощать смерчи, предотвращать наводнения и засухи, проверять состояние газо— и нефтепроводов, ловить падающие самолеты? — попытался сострить Игорек.
— Если ты, Игорь, покажешь на деле, что все это умеешь, — не принял Грэг его шутки, — то не сомневайся, что и это со временем станет твоей обязанностью. К моему сожалению, мы уже показали, что кое-что умеем. И теперь нам поручают расследовать причины взрыва второго тарасовского роддома.
Мы все потеряли дар речи.
— А мы-то при чем? — пробормотал Кавээн. — Мы это… людей спасаем.
— Вот чтобы некого было спасать следующий раз, — терпеливо объяснял Грэг, — мы должны найти того, кто этот взрыв устроил.
И он показал рукой на центральную часть здания, к которой подогнали подъемный кран и снимали плиты перекрытия между третьим и вторым этажами, которые держались на честном слове и в любую минуту грозили обрушиться и увеличить число жертв, прибавив к ним кого-нибудь из особо рьяных и неосторожных спасателей.
— Так они же ищут террориста… — сказала я, вспомнив разговор с Нестеровым. — Мы, значит, тоже должны его искать, параллельно с ними. Кто первый найдет, так, что ли?.. Соревноваться нам с ними, что ли, придется? А зачем нам это нужно?
— С кем с ними, Оля? — быстро спросил Грэг. — Кто собирал там спасателей и какую информацию хотел от них получить?
Я пожала плечами.
— Следователь областной прокуратуры майор Нестеров, — ответила я. — Он очень осторожно, деликатно пытался выяснить — не заметил ли кто-нибудь посторонних людей на территории роддома.
Пока я говорила, Грэг кивал головой, а потом неожиданно уточнил:
— Все так, кроме одного. Майор Нестеров уже полгода как работает в службе безопасности, а не в областной прокуратуре, руководит опергруппой, занимающейся особо важными преступлениями.
Лицо мое вытянулось.
— А зачем же тогда он столько болтал в разговоре со мной, — спросила я, — выкладывал информацию, которая у него есть?
— Думаю, он хотел тебя проверить, убедиться — какой информацией обладаешь ты… Или вообще не обладаешь… — предположил Грэг. — Ты ему что-нибудь сообщила из того, что он хотел узнать?
Я покачала головой:
— Нет. И никто из спасателей пока не сообщил, но он дал всем свои координаты… Кто-то из спасателей к нему обязательно придет и расскажет, что вспомнил… И мы не сможем этому воспрепятствовать. Не можем же мы объяснять каждому из спасателей, что Нестеров не тот, за кого себя выдает, и не нужно давать ему никакую информацию. Хотя, конечно, из наших никто ФСБ не любит.
— Мы просто не сможем этого сделать, — согласился Грэг. — У нас нет оснований просить людей не общаться с ним. А Нестеров между тем фактически добился одной из своих истинных целей — перехватил у нас столь обширный источник информации, как спасатели. Ход наглый, но очень в духе ФСБ. Нужно приготовиться к тому, что это негласное соревнование они и дальше будут продолжать в том же направлении. Их истинная цель, как я подозреваю, — не столько найти этого полумифического-полуреального террориста, столько дискредитировать наши способности к оперативно-розыскной работе. А шире — показать неспособность МЧС выступить в качестве альтернативы ФСБ. Вот так-то, дорогие мои. Не больше и не меньше.
— Едрена-матрена! — суммировал как умел, по-своему, наши общие впечатления Кавээн. — Опять нам с этими… с этими, блин…
— Саша, спокойнее! — вставил Грэг.
Кавээн быстро взглянул на него и решил обойтись без эпитета.
— …опять кулаками махаться! То-то у меня руки чешутся.
— И чтобы без всяких там кулаков! — с ясно ощутимым металлом в голосе приказал Григорий Абрамович. — Даже если будут провоцировать. Мало вам того, что Игоря в Булгакове ранили.
Он нахмурился и добавил:
— Полковник Краевский, кстати, вышел сухим из воды. Его причастность к запутыванию расследования причин булгаковской катастрофы не доказана. Можно сказать — сухим из воды вышел или специально его кто-то вывел, хотя временно он от дел отстранен. Но чувствую я, нам с ним еще придется встретиться.
— Я вообще не понимаю теперь, — подал голос Игорек, — мы спасатели или детективы?
— Мы, Игорек, спасатели, — ответил ему Григорий Абрамович. — Но поручено нам найти этого гада, который людей взрывает. И обезвредить его, чтобы ни одного взрыва больше не было. Это даже не поручение, это приказ нашего командования.
Грэг достал из нагрудного кармана сложенный вчетверо лист бумаги, в котором нетрудно было угадать факс, развернул его, но Игорю в руки не дал, а прочитал сам, чего обычно не делал. Он никогда не скрывал от нас содержания приказов, которые получала группа, чтобы не подрывать доверие, установившееся в нашем маленьком коллективе. Грэг даже гордился этим доверием.
— Командиру ФГС-1 подполковнику Воротникову, — прочитал Грэг, близоруко щурясь на лист бумаги. — Приказываю обеспечить проведение группой оперативно-розыскных мероприятий, направленных на установление личности и поимку преступника, организовавшего взрывы поликлиники и роддома в Тарасове, мединститута в Волгограде, убийство профессора математики Тарасовского госуниверситета Мартыненко и покушение на убийство аспиранта политехнического института Гусева. Материалы по данному делу получить у майора ФСБ Нестерова. О ходе расследования докладывать с периодичностью в три дня мне.
Я обратила внимание, что Грэг будто проглотил фамилию, готовую сорваться с его языка. Не знаю, что меня толкнуло, но я заглянула через его плечо в бумагу, которую он читал, и, прежде чем он сложил лист бумаги, успела заметить фамилию человека, который подписал приказ. К моему большому удивлению, это оказался не генерал Кольцов и не начальник штаба Медведев, а… Чугунков. Тот самый Чугунков, который чуть не арестовал меня в Булгакове и который потом сам предлагал мне перейти в спецразведку МЧС, где, судя по всему, занимал не последнюю должность.
Но больше всего меня поразило его звание. В Булгакове на его форме не было знаков различия; когда он разговаривал со мной по телефону, он тоже мне своего звания не сообщил. Теперь же я своими глазами увидела подпись под приказом — «генерал Чугунков»! Вот это да! Чугунок, который гонял нас по полосе препятствий на сборах в спецлагере, — генерал! С ума сойти можно!
Вопрос уже готов был сорваться у меня с языка, но Грэг заметил мой взгляд на бумагу в его руках и так посмотрел на меня, что всякое желание задавать вопросы у меня пропало… А через секунду я уже забыла об этой странности, так как Грэг, оказывается, еще не закончил перечисление наших неприятностей.
— Теперь о дисциплине, — сказал он, и по его тону было понятно, что ничего обнадеживающего о ее состоянии в нашей группе мы не услышим. — Александр Васильевич уже слышал мое мнение об офицерах МЧС, которые оставляют вверенный им пост и устремляются как рядовые спасатели на место происшествия, забывая, что их главная обязанность — руководить, а не стремиться в первые ряды, где народу и без них хватает… Вместо того чтобы, оценив ситуацию, оставить капитана Николаеву на своем месте в управлении продолжать оперативное дежурство, майор Маслюков снял всю группу и направился во главе ее на объект. Да еще сам фактически направил ее на беседу с представителем ФСБ, который очень внимательно следит за нами и собирает информацию о наших действиях. Ну да ладно, с этим мы уже разобрались. Главная его ошибка привела к тому, что группа не смогла, по сути дела, выполнить своих обязанностей.
Наши лица в очередной раз вытянулись…
— Но… — замычал Кавээн, — мы же работали тут…
— Я и не говорил, что вы тут отдыхали, — ответил Григорий Абрамович. — Но через десять минут после вашего выезда из управления поступил звонок из городского управления коммунального хозяйства. Глупейшая ситуация — женщина застряла в лифте.
— А мы-то тут при чем? — пробормотал Кавээн. — Мы лифты не ремонтируем.
— Оправдываться будешь перед прокурором, — оборвал его Грэг, — а я в другом ведомстве работаю. Так вот. Коммунальщики сообщили нашему диспетчеру, который переключил наш телефон на себя после вашего отъезда, что у застрявшей в лифте женщины начался какой-то психический припадок. По их предположению, она страдает сильно развитой формой клаустрофобии.
Я прикусила губу. Прав Грэг, это как раз тот случай, когда необходимо вмешательство экстремального психолога. Хорошо представляя природу заболевания, я могла бы облегчить ситуацию, в которой оказалась несчастная женщина, приходящая в ужас от замкнутого пространства. Разумным решением было бы оставить меня в управлении продолжать дежурство, а самому с Игорьком отправиться на ЧП.
— В результате диспетчер, не обнаружив штатного психолога на месте и не сумев установить с ним связь по мобильному телефону, вынужден был коммунальщикам в помощи отказать.
Я вздохнула. Конечно, это прокол для всей тарасовской службы МЧС. Такие случаи создают репутацию. И не стоит себя утешать, что все произошло случайно, что мы были заняты делом. Думать, как распорядиться людьми, которыми ты руководишь, — это тоже дело.
— Но и это не самое неприятное, — продолжал нагружать нас Грэг. — Самое неприятное, что коммунальщики, получив наш отказ, обратились со своей просьбой в ФСБ, и оттуда им в считанные минуты направили психолога, который взял ситуацию под контроль и помог женщине прийти в себя и продержаться, пока не исправили лифт. Я думаю, комментировать здесь нечего. Еще пара таких случаев — и мы можем смело подавать в отставку, а наши дела перейдут в ведение ФСБ. Оно, кстати, очень радо будет такому повороту. Они об этом только и мечтают.
Григорий Абрамович посмотрел на каждого из нас по очереди. Мы стояли, опустив головы, как провинившиеся школьники перед учителем.
— Поэтому приказываю, — сказал он, — немедленно покинуть объект, вернуться в управление и ждать моих указаний. Инструктаж по делу о взрывах назначаю через полчаса. Проводить его буду я. Садитесь в «рафик» и отправляйтесь обратно.
Григорий Абрамович посмотрел на мрачного Кавээна, пальцы которого выбивали частую дробь на капоте нашей машины, и добавил:
— За руль сядет Игорь. Спокойно, Саша, спокойно, — добавил Грэг, заметив, как напряглись мускулы Кавээна. — Я хочу, чтобы сегодня вы без происшествий до управления добрались.
…До управления мы, как и хотел Григорий Абрамович, добрались без происшествий, правда, в подавленном настроении. Слишком много на нас обрушилось новостей, которые, мягко говоря, энтузиазма не вызывали. Одно дело, когда в Булгакове мы как-то само собой оказались втянутыми в поиск причин трагедии, другое — сейчас. Расследовать происшествие, не имея достаточного опыта, не имея практически никакой информации, да еще в условиях жесткой конкуренции со службой, отношения с которой у нас, мягко выражаясь, не складывались. И делать это предстояло по приказу, обязательному для исполнения, иначе мы просто расписались бы в своем непрофессионализме, хотя, объективно говоря, заниматься следствием никогда не входило в наши профессиональные обязанности. Ведь мы спасатели, а не сыщики. О чем они только думают там, в министерстве?
Я уже сильно пожалела, что в Булгакове спровоцировала всю группу на поиск организаторов катастрофы. Недаром говорят, что инициатива наказуема. Теперь, пожалуйста, расхлебывай!
В управлении я сварила кофе, и мы молча выпили по чашке крепкого, ароматного, густого, прочищающего мозги и поднимающего тонус напитка. Кавээн опять уцепился за телефон, который он столь опрометчиво оставил, но тот вновь молчал. Дядя Саша сидел перед ним в задумчивости и разглядывал безмолвствующий аппарат. Игорек улегся на стульях, заложил руки за голову и уставился в потолок. Наверняка обдумывал ту информацию по взрыву в роддоме, которая у нас уже была, и строил всевозможные версии. Я к его занятию относилась скептически: какие версии можно строить, когда информации нет почти никакой? Остается одно — фантазировать на вольную тему.
От кофе я немного повеселела, а размышления над упражнениями Игоря в дедукции напомнили мне о Ларисе Чайкиной. Она-то кое-что могла бы рассказать, поскольку, как я поняла из ее реакции, присутствовала при взрыве. Только вот расспрашивать ее об этом без ущерба ее психическому здоровью нет пока никакой возможности.
Я позвонила в больницу, куда отвезли женщин из роддома, и спросила, не родила ли еще Чайкина. Мне долго не хотели отвечать, но после того, как убедились, что я не родственница, а психолог-спасатель, попросили приехать. Встревоженная, я помчалась в больницу.
Меня встретил дежурный врач. Он был сильно обеспокоен. Лариса не подпускала к себе никого из врачей и медсестер, твердила, что она вовсе не беременна, требовала, чтобы ее отпустили домой. Осмотреть ее так и не удалось. По ее карточке выходило, что срок родов у нее уже прошел. Она вела себя очень беспокойно и все просила пригласить ту девушку, с которой они вместе спускались из роддома по пожарной лестнице. Я попросила немедленно отвести меня к Ларисе Чайкиной.
Меня привели в палату, где, кроме Чайкиной, находились еще три женщины, и поразилась психологической неграмотности наших медиков. Я не в первый раз сталкиваюсь с этим, но сейчас это выходило за все рамки. Лариса ходила по палате и говорила практически непрерывно, а три женщины, тоже еще не родившие, жались по своим кроватям и смотрели на нее испуганно и озлобленно. А Лариса со своим огромным животом ходила от окна к двери и обратно и очень искренне возмущалась безответственности тех женщин, которые решились рожать детей.
— …Я ненавижу детей! — заявляла она, поворачиваясь от окна к двери и обводя своих соседок невидящим взглядом. — Нужно быть сумасшедшей, чтобы сейчас рожать! Ребенок убивает женщину. Я несколько раз видела маленьких детей. Это хитрые и жестокие существа. Они думают только о себе и о том, как замучить свою мать. Они ждут момента, когда она расслабится, и начинают кричать тонким противным голосом, специально не давая матери отдохнуть. Я знаю, что ни одна женщина не хочет их рожать. Я, например, не хочу. Я же не сумасшедшая.
— Заткнись ты, дура! — не выдержала одна из беременных женщин. — Ты на пузо свое взгляни. Не хочет она! Раньше нужно было думать, когда с мужиком трахалась. Тогда небось хотела! А теперь тебя не спросят, хочешь ты или не хочешь.
— Нет-нет, вы не поняли, я вовсе не беременна. Я не могу быть беременной… Это было бы странно… Я поеду сейчас домой. За мной приедет моя подружка, мы с ней совсем случайно оказались в роддоме, просто мимо шли. Она заберет меня отсюда.
Меня она между тем не замечала, хотя я уже минуты три стояла у двери и смотрела на нее. Врач, который вошел вместе со мной, хотел подойти к Ларисе, но я его остановила, удержав за рукав.
— Сергей Александрович! — возмущенно обратилась к врачу еще одна соседка Чайкиной. — Уберите от нас эту идиотку. Она все уши прожужжала — не хочет она рожать. Ходит, пузом трясет, а сама: «Ненавижу детей! Ненавижу детей!» Твердит, как сумасшедший попугай какой-то.
— Ты, милочка, сама успокойся. Что это ты так волнуешься? Тебе рожать сегодня, нервничать не нужно. Животик-то у тебя у самой вон какой — постарался муж, не иначе как тройню тебе зарядил. Давай-ка послушаем, что у нас там.
— Сергей Александрович, — хихикнула женщина. — Это у меня, а не у нас. У самого-то у вас-то там пусто скорее всего.
Меня передернуло. Врач, по-моему, был абсолютно глухой и слепой. Этим женщинам действительно нельзя было находиться вместе с Чайкиной в одной палате. Ее нужно было срочно изолировать. Эта его «милочка» была совершенно права — Ларису нужно было забрать из этой палаты. И забрать срочно, пока не случилось какого-нибудь скандала, который может для Ларисы закончиться трагедией.
Она наконец узнала меня и поспешила ко мне, неуклюже переваливаясь с ноги на ногу.
— Ну, наконец-то! — воскликнула она. — Я уже устала тебя ждать! Представляешь, они мне не верят. Знаешь, Наташка, я все никак не пойму, как я здесь оказалась. Я помню, как мы с тобой убежали с химии, как мороженое ели. А дальше?
«Господи, она школьница, что ли?» — подумала я, а женщины в палате засмеялись. Наверное, потому, что ко мне она обращалась как к подружке, а я на школьницу нисколько не была похожа. Я быстро взяла из рук врача Ларисину карточку и нашла в графе «год рождения» отметку — 1975. Так она моя ровесница! Какая же, к черту, химия!
— Потом какой-то кошмар в роддоме, пожарная лестница. Не помнишь, зачем мы с тобой туда пошли? Неужели кто-то из наших девчонок рожать собрался? Значит, они с мальчишками. Ну, это.
Лариса покраснела.
— Ну… давали им.
Женщины уже откровенно хохотали. Ситуация складывалась глупейшая. Я никак не могла понять, что происходит, врач давно уже, судя по всему, махнул на Ларису рукой. Женщины с удовольствием отыгрывались за свой недавний страх перед Ларисой.
— А это кто? — спросила у меня Лариса.
Она показала пальцем на врача, и я поняла, что пора активно вмешиваться. Ларису нельзя было предоставлять самой себе. Она явно вернулась в свое прошлое и меня принимает за одну из своих подружек. По ее самоощущению, она не только не беременна, она даже с мужчиной вроде бы ни разу не была. Ситуация, конечно, слишком уж дикая для женщины, у которой вот-вот должны начаться родовые схватки.
— Вы можете ее перевести в отдельную палату? — спросила я врача.
— Ты, милочка, с ума не сошла? — возмутился он, но быстро сообразил, что со мной не следует разговаривать как с подопечными женщинами, и сбивчиво забормотал извинения.
— Больница переполнена, — бросился он объяснять. — Мы дежурили в день, когда роддом взорвался, всех везли к нам, не заботясь о том, можем мы их принять или нет. Даже младенцев нам привезли!
Он возмущенно всплеснул руками.
— Ну, младенцев мы за пару часов распихали по роддомам. Так теперь скандал с роженицами — они-то здесь остались! Требуют своих детей. Вот где кошмар-то! Детей им подавай! Да кто ж теперь разберется, где чей ребенок! У многих бирки-то послетали, пока с ними возились на улице в суматохе, спроси у него теперь, чей он ребенок. Кроме того, один ребенок погиб, а мать до сих пор не знает об этом.
Он вздохнул.
— Здесь-то спокойно. Ну, подумаешь, нервничают слегка. Так это дело обычное. Перед родами всегда нервничают, а я всегда успокаиваю. Так уж заведено. Где ж я ей отдельную палату найду? И в психушку не отправишь, у них там родильного отделения нет, конечно.
— Главврач здесь? — спросила я.
Он помотал головой.
— Литвинова полчаса назад губернатор вызвал.
— Кабинет его свободен?
Врач молча хлопал глазами.
— Ключ можете найти?
— У Михайловны ключ есть, у уборщицы.
Он взглянул на часы:
— Минут через десять она как раз у Литвинова убирать начнет.
Выйти из палаты Ларису не нужно было даже уговаривать. Она живо вцепилась в мою руку, и мы втроем — я, Лариса и врач — направились по длинному коридору третьего этажа к лестнице. Но чем ближе мы подходили к ступеням лестницы, тем крепче и беспокойней сжимала Лариса мою руку. Я наконец сообразила, что не выяснила один очень существенный для Ларисы момент.
— На каком этаже у вас кабинет главврача? — спросила я.
— На первом. — Врач недоумевающе посмотрел на меня и пожал плечами.
«Вот черт! — ругнулась я про себя. — По лестнице она не даст себя свести».
Я немного растерялась.
«Сама же, между прочим, виновата! — ругала я себя. — Могла бы предусмотреть, что Ларису могут затащить на третий этаж, а спускаться она опять не сможет. Нужно было предупредить тех, кто ее сюда вез, или самой проводить».
Впрочем, она боится только лестницы, вернее — только спуска по лестнице.
— Лифт есть? — спросила я у врача.
— Конечно, есть! — пожал тот плечами, недоумевая, почему я спрашиваю о такой ерунде с таким серьезным волнением.
Я облегченно вздохнула. Иногда забываешь самые простейшие решения и начинаешь сама придумывать себе трудности. Это чаще всего говорит о настроении несколько депрессивной окраски. Мне нужно на себя обратить внимание. Я слишком поддаюсь эмоциям и начинаю совершать ошибки. Нет, это нужно прекращать, ведь я же умею контролировать свое эмоциональное состояние.
На лифте мы спустились спокойно. Не было перед глазами Ларисы ступенек, ведущих вниз, а движения лифта она, по-моему, вообще не заметила. Лариса болтала со мной как со школьной подружкой, называла меня Наташей и чувствовала себя, судя по ее настроению, превосходно. Только иногда она начинала морщиться и прикладывала ладони к животу, который начинал ходить ходуном.
— Подожди чуть-чуть, у меня с желудком что-то нехорошо. Сейчас пройдет.
Дверь в кабинет главврача оказалась не заперта, и едва мы туда вошли с Ларисой, дежурный врач потерялся где-то по дороге, а мы увидели сидящего за столом молодого мужчину. На уборщицу Михайловну он был явно не похож, и я поняла, что это и есть тот самый Литвинов, который как-то отвертелся от встречи с губернатором. Что ж, тем лучше. Не люблю действовать по-партизански, хотя иной раз и приходится, когда нет другого выхода.
Я готова была пуститься в объяснения, но Литвинов не дал мне рта раскрыть. Он вежливым жестом пригласил нас с Ларисой сесть в глубокие мягкие кресла перед своим столом и заявил:
— Я вас уже жду.
Я посмотрела на него недоумевающе.
— Меня предупредил по телефону подполковник Воротников, что вы… — он кивнул головой в мою сторону, — … отправились в нашу больницу, и просил оказать вам содействие, если ситуация того потребует. Мне кажется, она уже требует. Осталось только выяснить, чего именно она требует.
— Наташк, ты его знаешь, что ли? — спросила Лариса у меня вполголоса. — Симпатичный.
Теперь Литвинов запнулся в некотором недоумении.
— Простите, — спросил он, — вы капитан МЧС Ольга Николаева?
Лариса внимательно прислушивалась к его словам и, едва он замолчал, сказала мне:
— Наташа, у него, кажется, с головой не все в порядке.
Я улыбнулась ей успокаивающе и повернулась опять к главврачу.
— Ситуация действительно требует вашей помощи. Мне трудно разговаривать сейчас, не создавая стрессовой ситуации для одного из присутствующих. — Я показала глазами на Ларису. Не могу же я при ней заявить, что у нее психическая травма и что она ощущает себя девчонкой-школьницей. — …В некотором смысле я, как это ни странно, сейчас Наташа, школьная подруга Ларисы Чайкиной. Хотя то, что сообщил вам подполковник Воротников, полностью соответствует действительности.
В глазах у него появилось какое-то нехорошее подозрение, и я поспешила добавить, надеясь, что ему в отличие от Ларисы знакома психиатрическая лексика:
— Я столкнулась со сложным случаем посттравматического невроза. Потеря идентификации, мемориальные пространственно-временные лакуны, регрессия на предгенитальную стадию психологического развития. Все это осложнено тем, что вы видите собственными глазами.
Я следила за его глазами. Кажется, он меня понял, поскольку взгляд его остановился на Ларисином животе. Лариса же смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Она явно не поняла ни слова из того, что я сказала. Вот и отлично, я того и хотела.
— Сложность ситуации в том, что нельзя создавать излишней напряженности ввиду того, что скоро должно произойти то, что обязательно должно произойти.
Он кивнул головой — понял, что я говорю о предстоящих вот-вот родах.
— В роддоме мы с ней… — Я выразительно на него посмотрела, чтобы он понял, что я рассказываю, как Лариса видит сложившуюся ситуацию. — …Оказались случайно, после того как убежали с урока химии. Рожать мы с ней никого не собираемся и вообще знаем обо всем этом понаслышке.
Он даже сморщился. Я поняла, что до него дошла сложность психологической ситуации, в которой оказалась Лариса.
— Сейчас мы идем домой.
— Не смею задерживать… — пробормотал он, уже явно перестав понимать, что говорит.
Я улыбнулась…
— Проблема в том, что мы потеряли ключи от своих квартир. Это, конечно, не беда, мы остановимся у кого-нибудь из наших друзей.
Я давно уже сообразила, что далеко от больницы нам уходить нельзя, значит, ко мне домой я Ларису отвезти не смогу, так как живу на другом конце Тарасова. К ней домой я ее отпустить тоже не могу, мне трудно представить поведение ее родственников и их реакцию на ее теперешнее состояние. Остается одно — вспомнить, кто из наших живет недалеко от больницы. Ну, конечно же, Игорек. Отсюда до его дома можно дойти минут за пять.
— Разрешите воспользоваться вашим телефоном.
Литвинов рассеянно кивнул. Я набрала телефон управления и услышала голос Григория Абрамовича.
— Если вам нужна помощь, прежде всего сообщите свой адрес, — произнес он ритуальную фразу.
— Это я, узнали? — Я старалась не называть ни себя, ни его, чтобы не выводить Ларису из того относительного психологического равновесия, в котором она сейчас находилась.
— Николаева? Оля? — сообразил Грэг. — Что там у тебя? Наша помощь нужна?
— Да. Но не столько помощь, сколько ключи от квартиры Игорька…
— Что? — услышала я в трубке приглушенный, но явно возмущенный голос Игорька. — Это еще зачем?
— Подожди, Оленька, — сказал Григорий Абрамович. — Сейчас мы с ним договоримся.
Я перестала вообще что-нибудь слышать. Деликатный Григорий Абрамович явно зажал трубку ладонью. Ответил он мне секунд через двадцать. Спокойным и как всегда уверенным тоном.
— Жди там, минут через пятнадцать он сам привезет.
И повесил трубку. Я облегченно вздохнула. Главное удалось. Теперь нужно создать для Ларисы ту обстановку, которая ей кажется наиболее спокойной. Квартира Игорька для этого вполне подойдет. Вот только врача для постоянного дежурства с Ларисой нужно выбить из этого Литвинова.
К моему удивлению, сделать это оказалось гораздо проще, чем я предполагала. Литвинов сказал: «Конечно, конечно…», попросил оставить адрес и клятвенно пообещал через час прислать квалифицированного врача. Он еще заверил меня, что у него сейчас много свободных врачей. Я удивилась, не поверила ему, но не придала этой фразе особого значения и промолчала.
Минут пять мы с Ларисой ждали на улице у приемного отделения, Игорек приехал точно, как и обещал Григорий Абрамович… Он не сказал мне ни слова, лишь улыбнулся грустно и обреченно. Я не стала расспрашивать, чего это он так улыбается… Надо будет — сам скажет… У меня сейчас так голова была занята Ларисой Чайкиной и ее проблемой, что я даже про террориста, которого нам поручили найти, немного подзабыла. Очень, конечно, соблазнительно было бы расспросить Ларису, что же она все-таки видела. Но разве я смогу сейчас с ней об этом заговорить? Видно, придется обходиться без ее помощи.
Игорек вез нас до своей квартиры не торопясь, я подозревала, что пешком мы дошли бы быстрее. Но он очень боялся, что машину тряхнет и Лариса родит прямо в нашем «рафике». Поэтому плелся еле-еле, делая не больше двадцати километров в час.
Жил он на четвертом этаже, но лифт работал исправно, и я не боялась теперь, что у нас возникнут сложности, если придется Ларису срочно транспортировать в больницу. Я представила Игорька Ларисе как знакомого мальчишку из соседней школы, у которого родители уехали в командировку, квартира свободная, и там можно спокойно отдохнуть, пока я пойду искать ключи от ее дома. Лариса его приняла и через несколько секунд обращалась к нему без всякого смущения, называя его при этом почему-то Витей. Ну да ладно, Витя так Витя. Но я чуть не рассмеялась, когда увидела его реакцию на эту искаженную Ларисину реальность. Игорек словно подавился чем-то и никак не мог вдохнуть свободно. Ему потребовалось несколько минут, чтобы привыкнуть к своей новой роли и отвечать Ларисе свободно и непринужденно.
Я уложила Ларису на Игореву постель и пошла к хозяину дома на кухню, дожидаться с ним обещанного Литвиновым врача.
— Объясни мне, Ольга, — спросил он меня, наливая мне крепкого чая, поскольку кофе не любил и дома его не держал, — почему, как только мне начинает казаться, что у меня с кем-то получается что-то серьезное, так каким-то странным образом вмешиваешься ты, и все рассыпается в какую-то смешную суету?
— О чем ты, Игорь? — Я, честно говоря, плохо его слушала, он любит распространяться о своих чувствах.
Раньше он говорил о том, как ему без меня плохо, теперь все чаще о своих отношениях с другими женщинами рассказывает. Как близкому другу… Дурачок! Не замечает, что мне это просто скучно. Ну и что, что я психолог! Не могу же я день и ночь только и делать, что решать чьи-то психологические проблемы… Для Игорька я, например, делать это просто отказываюсь. Не хочу помогать ему ни удержать какую-то женщину рядом с собой, ни оттолкнуть ее. Пусть он все это делает сам. Мне почему-то очень хочется видеть в нем мужчину, а не пацана, ищущего помощи у женщины, пусть даже и психолога.
Но сейчас он, как выяснилось, вовсе и не собирался посвящать меня в очередную свою любовную историю. Он хотел… на судьбу мне, что ли, пожаловаться. Или на меня саму, я так и не разобралась толком. Оказывается, он уже недели две ходил вокруг одной красавицы, с которой познакомился, когда лежал в больнице после булгаковского ранения. И как раз сегодня собирался проявить активность и привести ее к себе на ночь. А тут я со своей просьбой, которая в результате обернулась приказом нашего командира. Григорий Абрамович умеет так попросить.
Я, конечно, жалеть его не стала, иронически над ним хмыкнула и растрепала ему волосы. Какой он мужчина, хоть и старше меня!
— Все, Игорек, хватит жаловаться, — сказала я ему серьезно и без всякой насмешки. — Я тебе не мама, в конце концов… Давай-ка рассказывай, что там вам Грэг сообщил об этом террористе, что роддом взорвал. А может, это и не он вовсе… Может, это бомба взорвалась какая-нибудь, что со времен войны еще лежала. В Тарасове такие случаи были. Здесь в войну много бомбили.
— У тебя-то с головой все в порядке? — спросил Игорек. — Роддом построили всего десять лет назад.
— Почему десять? — удивилась я. — Я тоже там родилась — во втором, у вокзала.
— Старый роддом снесли десять лет назад, а перед тем как сносить, сожгли вместе со всем оборудованием… Там обнаружили стафилококк, вирусный гепатит и еще кучу какой-то дряни, которая никакой дезинфекцией не выводится. И за год новый построили. Поэтому забудь про бомбы, которые с войны в корпусе здания лежат.
— Значит, террорист? — спросила я.
Я нисколько не была смущена тем, что Игорек «посадил меня в лужу». Дело в том, что я сама в нее села специально для Игорька, чтобы он почувствовал себя уверенно и перестал расстраиваться из-за какой-то глупой любовной истории. Вряд ли у него это серьезно. А если и впрямь что-то важное у него с этой медсестрой намечается, так это судьба, и тогда уж ничто не помешает. Никакая Оля Николаева со своими неожиданными просьбами.
— Я в этом уже не сомневаюсь, — убежденно ответил Игорек. — Грэг нам столько информации про все это вывалил…
— А как же эти сволочи, что хотели детей похитить? — спросила я. — Может быть, Кузнец, который их послал, специально взрыв устроил, чтобы под шумок младенцев выкрасть? За Кузнецовым такие дела числятся, он вполне мог на это пойти.
— Ну нет, Оленька! — возразил Игорь. — Кузнецов поступил бы по-другому. У него свой стиль. Он взрывать не стал бы. Слишком высока вероятность того, что младенцев увезут прежде, чем он успеет вклиниться в это дело. Кузнец пришел бы с пятью автоматчиками, перестрелял бы врачей и забрал все, что ему нужно. Я уверен: врут эти гады, что на Кузнеца работают. Скорее всего это целиком их идея — украсть младенцев, воспользовавшись суматохой во время взрыва. Знают же, сволочи, что много неразберихи в этот момент на месте происшествия. Не узнай Кавээн Степаненко, им бы это удалось.
— Зачем им столько детей? — недоумевала я.
— А затем, чтобы продать их потом. Хоть тому же Кузнецу, по дешевке, а уж он найдет, как выгодно перепродать такой товар. Сейчас на Западе дети из России хорошо идут.
Меня передернуло от такого выражения, хотя по смыслу я ничего возразить не могла. Дети и в самом деле стали сейчас предметом купли-продажи, объектом подпольного бизнеса.
— Ладно, — сказала я. — Раз взрыв — это не их рук дело, давай теперь вываливай, что там Грэг вам рассказал? А то я тут делом занимаюсь, а они там без меня, значит…
— Во-первых, что ему в ФСБ сообщили… — оживился Игорь. — Все началось со странного случая в Тарасовском политехническом. Пять месяцев назад на столе комнаты номер двести пять в одном из его корпусов кто-то оставил коробку из-под блока сигарет «Петр I». Она пролежала там, как удалось выяснить позднее, три лекции, то есть часов пять. Наконец аспирант одной из кафедр с дурацким названием — не то ДДТ, не то ТТД — Владимир Гусев решил проверить, не осталась ли случайно в этой коробке пачка сигарет. Аспиранты, знаешь ли, народ небогатый, и такой находке он был бы рад. В коробке действительно оказалась пачка сигарет. Но когда обрадованный Гусев попытался достать эту пачку, раздался взрыв. Результат — выбитый глаз и изуродованное осколками лицо. ФСБ тут же обнаружила, что у них в архиве уже год лежит нераскрытое дело о взрыве в студенческом клубе Тарасовского педагогического института. Тогда не пострадал никто. На адрес клуба пришла посылка. Директор клуба, некто Сухарев, придя в клуб утром пьяным, получил ее под расписку о доставке от почтальона, решил на ощупь, что это какая-то книга, и швырнул ее от дверей актового зала на сцену, где стоял его рабочий стол. Едва посылочка шмякнулась на сцену, произошел взрыв. Последствий у взрыва было два — Сухарев протрезвел, а ректор пединститута отдал приказ о внеплановом ремонте клуба, который по плану делается там раз лет в пятьдесят. Наши доблестные коллеги из ФСБ обнаружили, что в обоих очень несложных взрывных устройствах использовались примитивные детали.
Игорек сделал паузу, чтобы закурить сигарету.
— Следующим был мединститут в Волгограде. Информацию об этом взрыве Грэг получил по факсу прямо оттуда, используя наши каналы, а не от ФСБ. Там бомба была прислана тоже по почте. Существенным проколом неизвестного террориста оказалось то, что он не указал не только имени отправителя, что вызвало некоторое подозрение, но и конкретного получателя посылки, в результате чего ее никто не вскрывал три дня. Она была доставлена в пятницу на кафедру генетики, интереса особого не вызвала и пролежала все выходные нераспечатанной. В понедельник заведующий кафедрой, профессор Коновалов, поручил лаборанту Кучкову разобрать почту, тот начал вскрывать посылку, и раздался взрыв. Ему оторвало руку, но он остался жив. После этого террорист впервые избрал объектом своей изуверской деятельности медицинское учреждение… Главврачу поликлиники Заводского района Тарасова вместе с посылкой пришло письмо, в котором сообщалось, что некий преуспевший в делах бизнесмен, родившийся в Тарасове и в детстве лечившийся от различных болезней именно в этой поликлинике, обуреваемый ностальгическими чувствами, направляет в помощь врачам несколько сот ампул новейшего инсулина, произведенного его фирмой на космической орбите, на борту недавно запущенной орбитальной станции. Информация выглядела правдоподобно, станцию действительно совсем недавно запустили, вполне возможно, что уже успели доставить с нее на Землю первую партию веществ, производимых в условиях невесомости… Вероятно, так рассуждал главврач поликлиники. Что такое для врача подержать в руках инсулин, полученный по новейшей технологии, ты, наверное, представить себе не можешь. Каждая такая ампула стоит баснословно дорого…
Игорек вздохнул и затянулся сигаретой.
— В посылке оказалась взрывчатка, много взрывчатки. Главврача Ружевича разорвало на куски. Осталась молодая вдова, на пятнадцать лет его моложе, и двое детей. Маленьких. Кроме него, в кабинете никого не было. Пострадал один находившийся в поликлинике пенсионер: он умер во время взрыва от сердечного приступа. Впрочем, точно не установлено, случилось это до или после взрыва.
— Пока не вижу в его действиях никакой логики и никаких мотивов. Высшие учебные заведения, причем безадресно. Теперь — поликлиника, и тоже безадресно. Ведь посылка не была адресована именно главврачу?
— Она была адресована именно главврачу, но фамилия его указана не была. Думаю, что он не знал, кто ее откроет. Ему было важно, чтобы бомба взорвалась именно в поликлинике.
— Зачем это ему?
Игорек пожал плечами:
— У меня тоже нет пока ни одной более или менее правдоподобной версии. Кстати, на одном из фрагментов корпуса бомбы сохранилась часть букв. Написаны острым предметом по металлу корпуса. Буквы неровные. По предположениям экспертов ФСБ, это скорее всего буквы С, Б и О. Что они обозначают, неизвестно, скорее всего какая-нибудь аббревиатура. Слушай дальше. Месяц назад он точно таким же образом убил профессора математики нашего госуниверситета Мартыненко.
Игорь возмущенно вздохнул:
— Понимаешь, в его действиях должна быть какая-то логика. Не может даже самый последний псих рассылать бомбы наугад! Да еще так искусно их маскировать под посылки. Если мы эту логику не поймем, нам его не найти.
Игорек явно намекал, что мне нужно подсказать ему, чем руководствуется этот псих, убивая своими бомбами людей. Я же, мол, психолог! Это моя вроде бы прямая обязанность. Ни черта подобного, Игоряша! Моя обязанность — помогать людям, как Ларисе Чайкиной, например, а не психов ловить. Расскажи ему, чем этот придурок руководствуется, какая там у него в мозгу параноидальная идея засела! Да еще вот так вот, с лёта, выслушав от него несколько рассказов об отдельных эпизодах, о которых и сам он знает из третьих рук. Что-то Игорек торопливый слишком стал, раньше он меня в спину не толкал… Под профессионализм мой, что ли, подкапывается? Да нет, вряд ли — зачем это ему? Мы же с ним в этом не конкуренты. Мы с ним в другом конкуренты… Ну конечно! Он меня как соперницу воспринимает в раскрытии преступлений… Его же в Булгакове подстрелили, не дали фактически ему развернуться, блеснуть своими дедуктивными способностями. Вот, считает он, все лавры мне и достались. Теперь не хочет упускать инициативу из своих рук… Хочет быть первым… Да пожалуйста, Игорек, если можешь, будь.
— Игорь, давай договоримся сразу, что ты не будешь ждать от меня преждевременных выводов, — сказала я ему. — Ты же до конца мне факты еще не изложил, из чего же я его мотивы должна извлекать? Придумывать, что ли? Или тебе интересно послушать мои теоретические рассуждения о паранойе?
Игорь смутился:
— Нет, Ольга, я не то имел в виду. Я же не рассказал до конца, ты права. Так вот, с этим Мартыненко. Он тоже соблазнился. Ему прислали бандероль от имени директора Московского института общественных проблем, академика, известного российского правозащитника Ивана Федосеева, с сопроводительным письмом, подписанным лично самим академиком. Наш Мартыненко человек был хоть и талантливый, но провинциальный. Внимание столь известного человека ему было, конечно, лестно. Тем более что Мартыненко больше талантливый педагог, чем собственно ученый.
— Что было в письме? — спросила я.
— Несколько строчек всего. Оно, кстати, сохранилось, У Грэга есть ксерокопия. Написано, что Мартыненко — выдающийся ученый, выдающийся педагог, что от таких, как он, зависит будущее науки и, самое главное, как сказано в письме, — чтобы это будущее не было похоже на то, каким его изображает автор в своей книге.
— А что за книга?
— В письме не указано. От самой посылки остались лишь клочья упаковочной бумаги, на которых, кстати, вновь обнаружена надпись: СБО.
— Федосеевым много книг написано?
Игорь посмотрел на меня удивленно. Я прикусила язык. Да, свою некомпетентность мне лучше не демонстрировать, Игорек хоть и друг, но соревнуется со мной постоянно, любой мой промах он обратит в свою пользу. Я знаю, конечно, что он не сплетник и не будет распространяться за моей спиной, что человек я, мол, необразованный, многого не знаю, например, об академике Федосееве. Тем более что это не соответствует действительности. Нет, Игорь не интриган. Но на заметку это возьмет обязательно! Подумает про себя. И окажется не прав. Это мелочь, и значение она имеет только для самого Игорька. Так проявляются его стремления, желания, связанные со мной. Ему нужно обязательно одержать надо мной верх. По сути своей эти желания, конечно, сексуальные и агрессивные. Правильно я все же сделала, что в свое время, когда он так активно меня обхаживал, не заинтересовалась им как мужчиной. Пришлось бы заниматься его воспитанием. Намучились бы.
Хорошо, про Федосеева спрашивать не буду. Самой узнать нетрудно. Но мысль у меня мелькнула довольно интересная, хотя и не оформленная до конца. Что-то о том, что та самая руководящая террористом идея, о которой меня допрашивал Игорь, связана как-то с содержанием книги. Почему я так решила? Не могу толком ответить. Может быть, содержание письма меня подтолкнуло к этой мысли?
— Что еще по Мартыненко? — спросила я просто для того, чтобы прервать паузу, поскольку была уверена, что ничего интересного больше нет.
И оказалась не права.
— Один только факт. В день получения посылки у профессора Мартыненко был юбилей — тридцать лет преподавательской деятельности. Вечером его должны были поздравлять, банкет и тому подобное. А утром его взорвал какой-то маньяк.
— Игорь, тебе не кажется, что нужно ему придумать какое-то имя? — предложила я. — Пока он безымянный, мне, например, трудно представить его внутреннее состояние, а без этого я не смогу понять его мотивы. Мне нужно как бы влезть в его шкуру, стать им на какое-то мгновение.
— Ты сама-то не свихнешься от такой работы? — опасливо покосился на меня Игорек.
— Нет, конечно, — улыбнулась я. — У меня очень сильная психологическая защита. Все будет отлично. Я справлюсь.
И чмокнула его в щеку. Потому что он все же мой друг. Иначе он не почувствовал бы, что при погружении в чужую психику самая главная опасность — не вернуться обратно.
Игорь перестал дуться и улыбнулся мне в ответ. Вот и отлично. Дел у нас еще по горло, не время выяснять отношения.
— Я рассказал практически все. Григорий Абрамович, оказывается, уже сделал запрос в главный банк информации МЧС и получил ответ. Ему удалось накопать еще несколько эпизодов с похожим почерком.
— Стоп, Игоряша, — прервала его я. — Сначала сформулируй мне его, это самый почерк.
— Запросто! Во-первых, бомбы у него самодельные. Делает явно сам — из примитивных деталей, значит, особым металлообрабатывающим оборудованием не располагает. Человек явно небогатый. Богатый просто купил бы гранату.
«А вот и нет, — подумала я, — совсем не обязательно. В этом есть какой-то особый смысл — сделать ее самому. Самодельная бомба — это не оттого, что нельзя заводскую купить, и даже не для конспирации. Это что-то вроде личного присутствия. Убить своими руками».
— Во-вторых, он почти всегда пользуется услугами почты. Если рассуждать с его точки зрения, это очень удобно. Достигается чужими руками точность попадания по выбранной цели. Тот, кому адресовано почтовое отправление, чаще всего сам его вскрывает. Посылки и бандероли у нас ежедневно сдают тысячи людей. Вычислить человека, который ее отослал, нет практически никакой возможности. Особенно если человек не хочет, чтобы его выследили. Всегда можно воспользоваться гримом, переодеться, изменить внешность, воспользоваться вымышленным именем. Третье — этот псих-террорист явно озабочен какими-то идеями, хочет то ли подпись свою оставить, то ли… То ли просто дурак! Я имею в виду эти три буквы, которые он пишет на своих бомбах. Написаны они явно не случайно — по металлу случайно ничего писать не будешь.
«Ну почему же? — опять возразила я про себя. — Если женщины пишут на стеклах. Как там было-то? «… Задумавшись, моя душа, прелестным пальчиком писала на отуманенном стекле заветный вензель О да Е…» Почему бы мужчинам не писать на металле какой-нибудь вензель? Может быть, и вправду эти три буквы — инициалы? Но чьи? Любимой женщины? Чушь собачья! Писать имя любимой на бомбе! Нет, это могла бы сделать женщина, мужчина имя женщины писать не станет. Любовь — женщинам, а мужчинам — что? Политика? Но он же не взорвал ни одного политика. Нет, тут пока ничего не ясно…»
— В четвертых, — продолжал тем временем Игорек, — у него прослеживается определенное пристрастие к людям, связанным с наукой.
— Ты забыл про роддом и поликлинику, — перебила я его. — Какое отношение имеет к науке роддом?
— Никакого, — вздохнул Игорь. — Это пока загадка.
— В этом деле пока сплошные загадки, как я понимаю, — сказала я. — Свалилось оно на наши головы.
— Ну, в этом мы сами виноваты, — возразил Игорек.
Я видела, что он в отличие от меня горит энтузиазмом, ему хочется принять самое активное участие в расследовании. Продемонстрировать свои дедуктивные способности, доказать самому себе, что он талантливый сыщик. Иногда я просто недоумеваю — почему он оказался спасателем, а не следователем в уголовке? Кстати, в этом есть тоже какая-то загадка, то, что называют тайной личности. А у меня, интересно, есть какая-нибудь тайна? Кроме Сергея?
Углубиться в эту тему мне не дал звонок в дверь.
— Врач! — воскликнула я. — Тот, которого Литвинов обещал. Как раз час прошел.
Игорь пошел открывать, а я стала обдумывать, как нам лучше договориться с врачом о связи. Наверное, я дам ему номер мобильного телефона Грэга. А при необходимости буду звонить к Игорьку сама.
Игорь о чем-то говорил с врачом, причем почему-то уже на повышенных тонах. Вечно он сцепится с кем-нибудь по пустяку. Вот Кавээн — тот из-за ерунды никогда не связывается. А если уж связывается… Кулаки-то у него пудовые.
— Да ты на кухню проходи, — послышался голос Игорька, и вслед за этим он пропустил вперед мужчину. Тот шел, глядя под ноги и слегка наклонив голову. Знакомая, кстати, манера. Короткие волосы слегка топорщились на затылке. Я почувствовала, как мое спокойствие куда-то исчезло, и мне показалось, что я сижу не на своей табуретке, а словно на круглом вертящемся рояльном стуле, ножка которого поднята метров эдак на пятьдесят. Стоит мне пошевелиться, как я полечу вниз и непременно разобьюсь…
— Сергей… — пробормотала я. — Как ты здесь…
— Ольга? — Он резко остановился и посмотрел удивленно на меня, потом на Игорька. — Вы договорились с Литвиновым. Вы его попросили, чтобы он меня сюда…
Он резко замолчал и потер правой ладонью левую щеку. Еще один знакомый жест. По груди у меня разливалось что-то жгучее. Было больно и одновременно как-то сладко.
— Впрочем, вы, конечно, ни при чем. Я сам напросился, лишь бы из больницы вырваться. Но при чем здесь ты?
Сергей посмотрел на меня.
— Я спасла эту женщину в роддоме, — ответила я. — У нее психическая травма, а ей рожать. Она себя школьницей представляет, девственницей.
Мне казалось, он меня поймет. Он все же долго был со мной вместе, неужели он не знает, что я за человек? Почему он всегда задает такие вопросы?
— Тебе-то что до этого? — Он смотрел мне в глаза, и я не могла определить, с насмешкой он смотрит или с вызовом.
Волна какого-то тяжелого жара захлестнула ноги, поясницу, начала подниматься к груди. Я его уже совершенно искренне ненавидела. Какое ему дело, зачем это мне нужно?! Нужно! И все! Это мое! В этом моя суть! Ему не нравится? Ну и пожалуйста. Я вдруг почувствовала, что у меня сейчас слезы сами потекут из глаз и я не смогу их удержать.
— Объясни ему, Игорек, как со мной связаться, если ей потребуется помощь. Моя помощь! — Я сказала это Игорьку, уже отвернувшись от Сергея, чтобы тот не видел моих покрасневших глаз, и вышла в коридор.
Я даже к Ларисе заходить не стала. Она перенервничала и сейчас, наверное, спала. Мне нужно было уйти. Я не могла находиться в одной квартире с Сергеем. Не дожидаясь Игорька, я спустилась по лестнице, вышла из подъезда и направилась к машине.
Его не пришлось ждать долго. Он молча открыл машину, подождал, пока я усядусь, и включил зажигание.
— Григорий нервничает уже, наверное, — сказал он самому себе и больше за всю дорогу не произнес ни слова.
Игорек все же хороший друг. Понял, что не хочу я сейчас говорить ни о чем. Хотя о моих отношениях с Сергеем не знал абсолютно ничего. И видел его второй раз в жизни.
Григорий Абрамович встретил нас мрачнее мрачного. Махнул рукой — садитесь, мол, и вновь уткнулся взглядом в бумажку, которая лежала перед ним на столе. Молчал.
Я вопросительно посмотрела на Кавээна. Тот пожал плечами. Потом подсел ближе и прошептал:
— Полчаса назад факс из Москвы получил. С тех пор так и сидит.
Григорий Абрамович уловил, наверное, что мы шепчемся, поднял на нас глаза и вздохнул.
— От нас требуют активных действий, — сказал он наконец. — И правильно требуют. А мы сидим, не знаем, с какого конца подступиться.
Мы помалкивали. Командир сам знает, что и когда сказать. С расспросами приставать не стоит. Сам скажет все, что нам нужно знать.
— На, Игорек, прочитай, что мне из Москвы прислали.
Грэг передал Игорю бумагу. Тот посмотрел, сделал круглые глаза и начал читать.
— «По делу о серийном террористе сообщаю, что сегодня в 10.34 утра совершено убийство директора Московского института общественных проблем академика Федосеева. Он погиб в результате взрыва бомбы, присланной ему под видом бандероли по почте. На месте взрыва обнаружены детали взрывного механизма, аналогичные проходящим по порученному вам делу. Приказываю немедленно приступить к активным оперативно-розыскным мероприятиям. Доложить об успешном завершении работы не позднее седьмого сентября мне лично…»
Игорек повертел листок в руке и добавил:
— Без подписи. Прямо чертовщина какая-то. Мы же сегодня только про этого самого Федосеева с Ольгой говорили.
— Чертыхаться будешь, когда тебя уволят из спасателей к лысому лешему.
Григорий Абрамович сам был абсолютно лыс, и последние слова прозвучали в его устах довольно забавно. Но никто из нас даже не подумал улыбнуться. Если Грэг начал ругаться, значит, наши дела действительно плохи.
— У вас есть хоть одно дельное предложение?
Григорий Абрамович смотрел на нас сквозь свои очки гневно. И в самом деле как учитель истории на не выучивших домашнее задание школьников.
Игорек скромно помалкивал. Кавээн неожиданно встал и заявил:
— У меня предложение. Такое. Меня отправить в аэропорт. Через полчаса там прибывает борт с гуманитарной помощью. Из Москвы.
Мы с Игорьком не возражали, а Григорий Абрамович только головой кивнул: согласен, мол. Все равно на таких совещаниях от Кавээна толку никакого. Пусть лучше гуманитаркой займется. Это его конек. Никто в Тарасове не умеет лучше Кавээна распределять гуманитарную помощь. И он всегда по-своему ее распределяет, чего бы там ему ни говорили сопровождающие или встречающие. Кавээну все наперед известно. Я знаю некоторых спасателей, наших, тарасовских, причем далеко не рядовых, которые как только увидят Кавээна в аэропорту поджидающим борт с гуманитаркой, так все сразу бросают и бегут подальше от греха. Его место, конечно, сейчас там, это он прав.
— Ты что предлагаешь, Николаева?
Вопрос Грэга вернул меня к действительности, которая заключалась в том, что Игорек сидел красный как рак, а Грэг смотрел на меня в упор и ждал ответа. Судя по всему, Игорек ему уже ответил.
Отвечать мне, собственно говоря, было нечего, ни одной идеи у меня в запасе не было, кроме Ларисы Чайкиной, которую я ему и под расстрелом не сдала бы.
«Будь что будет», — подумала я.
— Я предлагаю дать нашему террористу имя, — сказала я и уже приготовилась к какому-нибудь ядовитому замечанию, ставящему под сомнение мою профессиональную пригодность как психолога.
К моему удивлению, Григорий Абрамович отнесся к моему предложению заинтересованно.
— Хм, предложение Николаевой только на вид глупое, — заявил он. — По-моему, в нем есть смысл. Ты как считаешь, Игорь?
Игорек, по-видимому, получил только что на полную катушку и готов был сейчас с чем угодно согласиться, даже с приказом неделю читать устав спасательской службы вместо детективных романов.
— Я поддерживаю Николаеву, — сказал он. — А то что мы все — «он», «террорист», «псих». Мы скоро друг друга понимать перестанем.
— Ну, вот этого, я думаю, никогда не произойдет, — возразил ему Грэг. — Но смысл в ее предложении, без сомнения, есть.
Он посмотрел на нас с Игорьком, приглашая высказываться.
— Ну и как же мы его окрестим?
Игорек рванулся вперед. Опять меня опередить хочет. Его желания часто бегут впереди его разума. Ну, что ж, послушаем.
— Как бы мы его ни окрестили, — заявил он, — это будет кличка, ни больше ни меньше. В ней будет содержаться только информация о нашем к нему отношении. От этого предлагаю и отталкиваться. «Псих», по-моему, достаточно точно его характеризует.
— А какие у тебя основания считать его психически ненормальным? — возразил Игорьку Грэг. — Освидетельствования его никто не производил. Ты тем самым навязываешь нам версию, ничем пока не подкрепленную.
— Да на такое способен только откровенный псих! — горячился Игорек.
— Это только твое мнение, но не факт, — перебил его Грэг. — Эх ты, мистер Марпл!
Игорек опять покраснел. Вот если бы его назвали именем его любимой английской старой леди просто, без всяких там «эх ты», он был бы, наверное, очень доволен. Посчитал бы это комплиментом.
— А ты что скажешь? — повернулся Григорий Абрамович ко мне.
— Игорь, наверное, не прав только в одном, — сказала я. — В имени этого человека должно выражаться не наше к нему отношение, а наше о нем представление. Кое-что о нем мы все же знаем. Он ненавидит людей науки, пишет на своих бомбах странные буквы С-Б-О, бомбы свои изготавливает сам. Что еще?
— Роддом зачем-то взорвал и поликлинику, — добавил Игорек. — И еще. Живет он, скорее всего, в Тарасове, здесь взрывов было больше всего, но посылки любит посылать по почте. И не только по тарасовским адресам. А что? Давайте его Почтальоном назовем!
— Нет, Игорь, он же сам посылки своим жертвам не доставляет, — опять возразил Грэг. — Значит, уже не Почтальон.
— Ну, не знаю тогда, — буркнул Игорь, обидевшись, наверное: уже два его предложения не прошли.
— А еще он иногда пишет своим жертвам письма, — напомнила я. — Григорий Абрамович, у вас есть копия одного письма, того, которое сохранилось. Давайте еще раз посмотрим.
Грэг полез в свой стол и вытащил из ящика лист бумаги с ксерокопией письма. Оно было отпечатано на машинке. Я сразу же посмотрела на Григория Абрамовича, но он покачал головой. Дело в том, что, судя по шрифту и скачущим вверх и вниз буквам, машинка была старая. Достаточно старая, чтобы служить еще в советское время в каком-нибудь учреждении. А тогда каждая пишущая машинка стояла на учете и была занесена в картотеку.
— Машинка списана в девяностом году и сдана в утиль завхозом института прикладной математики Тарасовского госуниверситета. Завхоз умер год спустя от рака легких в возрасте семидесяти пяти лет. С этой стороны все чисто. Ты лучше прочитай, что там написано, стиль оцени. Кто-то говорил, не помню, что стиль — это человек. Иногда многое можно понять о человеке по тому, как он пишет, какие слова употребляет.
— «Уважаемый коллега! — прочла я. — В знак признания ваших заслуг как выдающегося педагога, выдающегося ученого, примите мои самые искренние поздравления! Я уверен, что от таких, как вы, зависит будущее науки, самой мощной интеллектуальной силы нашего времени. Общество, которое построят ваши ученики, будет свободно от всяких ограничений со стороны нашего вечного общего врага — природы! От вас, от ваших учеников зависит, чтобы оно не было похоже на то страдающее язвами и пороками современной цивилизации общество, которое я изобразил в этой книге. Примите от ее автора скромный подарок, который вы сумеете, я уверен, оценить в должной мере и почувствовать всю смертоносность современной цивилизации, всю взрывоопасность ее состояния. Действительный член РАН Федосеев».
— Что-то я не понял последнюю фразу, — сказал Игорь. — Он же там прямым текстом о взрыве предупреждает! Ну, наглец!
— Ничего он не предупреждает, — возразил Грэг. — Издевается он, только и всего.
— У меня появилось такое соображение, — подала я свой голос. — Письмо, как мы знаем, писал тот, кто прислал бомбу. Мне кажется, он должен был достаточно хорошо знать профессора Мартыненко. О том, что приближается его юбилей, в газетах вряд ли писали. А тут достаточно точно оценен его вклад в развитие науки. Отдан приоритет его преподавательской деятельности перед наукой, что полностью соответствует действительности. Что, если это один из его коллег по университету?
Григорий Абрамович кисло сморщился.
— Маловероятно, но проверить придется. Сколько человек работает на мехмате?
— Сто двадцать шесть, включая ассистентов, аспирантов и лаборантов, — отрапортовал Игорек.
— А ты откуда знаешь? — удивился Грэг.
Игорек опять густо покраснел. Нет, положительно, везет ему сегодня!
— Так. Училась там в аспирантуре одна моя знакомая.
— Ты и займешься этим. Проверишь всех, кто сталкивался по работе с Мартыненко, поищешь, не было ли у кого причин желать его смерти.
— Григорий Абрамович, у меня идея появилась. — Я даже привстала на стуле, такой интересной показалась мне моя мысль. — Каким образом в сознании этого человека соединялись ненависть к людям науки с ненавистью к поликлиникам и роддомам, мы, конечно, не знаем, но чтобы искать его в окружении профессора Мартыненко, нам этого и не нужно. Нужно только узнать — не пересекался ли кто-нибудь из людей, которые его знали, с той же поликлиникой и с тем же роддомом! Это уже была бы зацепка!
— С роддомом связаны те, кто в нем работает или работал, — тут же отозвался нетерпеливый Игорек, — и женщины, которые в нем рожали.
— Добавь сюда младенцев, которые в нем родились, — дополнила я, — и первой в список включи меня. Я тоже родилась у вокзала, правда, еще в старом здании роддома. Но убийца-то тоже не младенец.
— Учитывая, что в Тарасове всего шесть родильных домов, минус приезжие, минус те, кто родился в других городах, — бросился прикидывать Игорек. — Остается проверить всего примерно десятую часть населения Тарасова. То есть чуть больше ста тысяч человек. А может быть, чуть меньше. Короче — около ста тысяч. Силами всего управления — это год работы.
Возникла пауза. Потом Игорек решил уточнить результат своих блиц-подсчетов:
— Это если работать по двадцать четыре часа в сутки.
Грэг посмотрел внимательно на него, потом на меня и сказал укоризненно:
— Напрасно ты нам тут цирк устраиваешь, Игорь. Ольга как раз этим и займется. Только задачу мы ей слегка ограничим. Нужно будет проверить, нет ли точек соприкосновения у тех, кто знал профессора Мартыненко, и тех, кто рожал в этот день в этом злополучном роддоме. Это уже гораздо меньше ста тысяч человек. Я думаю, за пару дней можно справиться.
Я приуныла. Веселое задание, ничего не скажешь. Ворочать бумаги и не видеть ни одного реального человека. Я привыкла с людьми работать все же, а не с бумагами. Основа моего метода — прежде всего общение с человеком, а из этого возникает уже все остальное: мнения, версии, предположения, заключения и выводы.
На этом наше первое совещание закончилось, как и первый день неожиданно свалившегося на наши головы расследования. Григорий Абрамович отпустил нас отдыхать. Я попросила Игорька позвонить к себе домой, узнать, как там Лариса. Самой мне очень не хотелось разговаривать с Сергеем. Даже думать о нем я не хотела.
Игорь передал, что обстановка там, по выражению врача, терпимая, признаков начинающихся родов не наблюдается. Лариса ведет себя достаточно спокойно, уходить никуда не порывается. Ночь, как он предполагает, пройдет спокойно. Я успокоилась и поехала домой, а Игорь отправился ночевать к маме, язвительно поблагодарив меня на прощание за предоставившуюся ему возможность посетить любимую мамочку, которая жила на самой окраине. Добираться туда нужно было двумя маршрутными автобусами плюс десять минут пешком. Вот и отлично — пусть навестит свою старушку, не слишком часто он это делает в свои тридцать лет.
…Ночь показалась мне просто-таки рекордно короткой. Не успела я заснуть, как прозвенел будильник, намекая, что пора вставать. Я даже удивилась такому странному явлению. Последнее время мне заснуть удавалось далеко не сразу, и ночь обычно тянулась, словно не август на улице, а как минимум декабрь.
Как я ни старалась появиться в управлении первой, пришла только третьей. Кавээн с Григорием Абрамовичем были уже на месте, не хватало лишь Игорька, но мы все уже знали — когда Игорек попадает в гости к маме, он всегда опаздывает минимум на час. Жалеет она его, будильник всегда переводит, чтобы сынок получше выспался. Грег смеется над Игорьком, но не наказывает.
За тот час, пока не было Игоря, я успела кучу дел переделать. Достала в горздравотделе список сотрудников второго родильного дома. Их оказалось больше сотни. Выяснила, куда перевезли документацию на рожениц из взорванного роддома, и раздобыла себе ксерокопии списков рожениц, поступивших за последние десять дней, предшествовавших взрыву. Их тоже получилось больше сотни. Несколько минут размышляла, не поехать ли мне на мехмат и не раздобыть ли еще и список сотрудников факультета. Но потом отказалась от этой мысли, единственно потому, что не захотела портить настроение Игорьку.
Он же непременно сочтет, что я сделала это специально, чтобы навредить ему в глазах Грэга. К своему рейтингу в группе Игорек относится очень болезненно. Ему всегда хотелось быть первым. Может быть, именно поэтому он оказывался чаще всего вторым или даже третьим? Похоже, Игорек плохо усвоил одно из правил неписаного кодекса спасателей, которое гласит: «Не старайся доказать, что ты работаешь лучше всех. Просто помни об этом».
Вместо того чтобы перебегать Игорю дорогу, я поехала навестить Ларису, посмотреть, все ли с ней в порядке. Хоть Григорий Абрамович и сказал, что его ночью никто по этому вопросу не беспокоил, я все же хотела убедиться сама, что мне тоже пока нечего беспокоиться. Возможно, была у меня и другая причина туда съездить, но я не хотела в этом признаваться даже самой себе.
— Проходи, — сказал мне Сергей, открыв дверь на мой звонок. — Она тебя ждет.
— Подожди, Сережа, — неожиданно для самой себя сказала я, задержав его в коридоре. — Я хочу тебя рассмотреть.
Вероятно, он внутренне напрягся, но я не в состоянии была это заметить и понять. Я видела перед собой его лицо, которое я так когда-то любила и целовала. Его глаза, его взгляд, который часто растворял мою волю, словно воск, и подчинял себе, заставлял делать все, что он захочет. И мне нравилось ему подчиняться.
Нравилось чувствовать себя его рабыней, его вещью. Я забывала о себе совершенно, я воспринимала себя как бы со стороны, вернее, не со стороны, а его глазами. Я была той, кто приносит ему удовольствие, и это очень сильно меня возбуждало.
Но проходили какие-то мгновения, что-то менялось то ли в его взгляде, то ли во мне самой, и хрупкий мир радости и наслаждения рушился. Я боялась этих минут. Во мне начинало подниматься раздражение на его власть надо мной, и власть эта тут же кончалась. Я оказывалась свободна и неприступна. Я начинала смеяться над ним, даже унижать его. А он иногда соглашался на это, а иногда начинал резко сопротивляться, и все заканчивалось самым банальным скандалом. То он уходил, то я убегала, ходила по улицам, совершенно ни о чем не думая, с единственным желанием в душе: чтобы, когда я вернусь в свою квартиру, его там не было.
Сейчас я смотрела в его глаза, и мне до жути близкими показались те радостные и мучительные месяцы, что мы прожили с ним вместе. А что, может быть, попробовать вернуть все это?
Сергей усмехнулся. Понял ли он меня без слов, или я произнесла последнюю фразу вслух, не могу сказать. Если и произнесла, то не заметила этого. Но его усмешка вызвала во мне целую бурю ощущений. Я была возмущена до глубины души этой его усмешкой. Как он смеет смеяться над моим желанием! Это, в конце концов, мое желание, и я ему его не навязываю! Пусть живет с кем угодно, это его дело. Но вот смеяться надо мной не нужно! Я была сильно зла на него.
И все же сквозь эту злость пробивалось какое-то полузабытое воспоминание. Эта его усмешка, с которой он смотрел на меня, когда я лежала перед ним на кровати, смотрел несколько секунд, прежде чем ко мне склониться. Я просто сходила тогда с ума от этой его усмешки. И мне хотелось совсем лишиться собственной воли и стать послушной игрушкой в его руках, только приносить и приносить ему радость. И умирать от жгуче-сладкого чувства, которое меня в такие моменты охватывало.
Но сейчас я чуть не влепила ему пощечину за эту его усмешку. Еще бы секунду посмотрела на него и точно влепила бы. Но я все же успела отвернуться и взять себя в руки. Я прекрасно помню, чем раньше заканчивались эти пощечины. Сергей поднимал меня на руки, забрасывал себе на плечо и нес в спальню. Я неистово колотила его по спине кулаками, дергала ногами, которые он крепко держал, пыталась даже выдирать его всегда коротко остриженные волосы… Но вся эта моя вспышка длилась недолго. Он бросал меня на постель, сдергивал с меня одежду и… И усмехался…
Я почти бегом помчалась к Ларисе в комнату, чтобы не испытывать судьбу. Кто знает, чем все закончится, если я сейчас и вправду влеплю ему пощечину? Постелью или свернутой шеей? Кое-какие приемы спецобороны я все же неплохо помню и могу исполнить вполне эффективно, особенно если меня разозлить, а ему это уже удалось.
Лариса принялась меня ругать. Я даже не поняла, что произошло. Я уже не чувствовала, что она относится ко мне, как к своей школьной подружке. Она говорила какие-то странные не только для взрослого слова, но и в устах восьмиклассницы они прозвучали бы нелепо. Я замерла, не зная, как реагировать.
Как я поняла чуть позже, это была самая лучшая реакция с моей стороны. Лариса строго меня отчитывала за какие-то детские шалости. У меня появилось четкое ощущение, что она считает себя то ли моей матерью, то ли старшей сестрой. Нет, пожалуй, не так. Она по-прежнему не считала себя взрослой женщиной. Но и на восьмиклассницу уже не была похожа. Судя по ее словам, по тому, как она строила фразы, она окончательно впала в детство. Так мог вести себя шестилетний ребенок. В сочетании с ее огромным колышущимся животом это было жуткое зрелище!
Лариса вдруг потеряла ко мне всякий интерес, взяла на столе у Игорька фломастеры и начала рисовать в его же блокноте, который тоже лежал на столе. Это был типично детский рисунок. Гипертрофированные цветы, кукольные физиономии, которые были больше похожи на персонажей из фильма ужасов, какие-то животные, в которых одновременно угадывались кошки, собаки, даже коровы…
Я вдруг поняла, что она разговаривает со мной, как со своей любимой игрушкой — куклой.
Кошмар какой-то! Ей рожать давно уже пора, а она стремительно впадает в детство. В ее голове хранится вся информация о том, что она чувствовала, как себя вела, что делала с самого раннего возраста, с момента появления на свет и даже раньше. Мне стало жутко.
Чем же все это закончится? И, главное, что же делать мне в такой ситуации?
Воспользовавшись тем, что она сидела, склонившись над своим рисунком, и ничего вокруг не замечала, совсем по-детски увлекшись своим занятием, я выскользнула из комнаты. Сергей сидел на кухне, опустив голову и уставившись глазами в пол. Я вспомнила, как он гнал нас от детского отделения спасать женщин, оставляя младенцев на произвол судьбы. Господи! Еще одна психологическая проблема! Переживает теперь. Думает, правильно ли поступил тогда, в роддоме. А может быть, я ошибаюсь, может быть, это он обо мне думает?
Да пошел он, в конце концов, к черту! Взрослый мужик. Не впадет же он в детство, как Лариса. Вот и пусть сам выбирается как умеет. Его всегда раздражала моя профессия спасателя. Вот и пусть теперь спасает себя сам. Господи, но что же делать с Ларисой-то?
— Сергей. — Я тронула его за плечо. — Я никогда тебя об этом не спрашивала.
Он поднял на меня измученный взгляд. Но я смотрела на него жестко и совсем без жалости, до которой мужчины так часто падки.
— Ты знаешь какие-нибудь детские песенки? Ну, колыбельные там или что-нибудь из мультфильмов?
В его взгляде появилось недоумение.
— Вспоминай, — сказала я. — Очень скоро может понадобиться. — Если что-то случится, звони мне обязательно, — крикнула я уже из дверей.
Он не ответил.
Игорек появился минут через пять после того, как я вернулась в управление. Вид у него, однако, был вовсе не виноватый, как обычно бывало после опозданий, а какой-то интригующий, что ли.
— Ты чего, блудный сын, именинник сегодня, что ли? — спросил его Кавээн. — Ну так с тебя бутылка после дежурства.
Игорек встал в торжественную, на его взгляд, позу и объявил нам всем:
— Увлечение противоположным полом, было бы вам известно, таит в себе самые непредсказуемые для мужчины неожиданности.
— А вот твое очередное опоздание, Игорь, — перебил его Григорий Абрамович, — неожиданность вполне предсказуемая.
— Извините, командир. — Игорь щелкнул каблуками и склонил голову. — Я как раз сегодня собирался удивить вас всех и прийти вовремя.
— Не получилось, надо полагать? — усмехнулся Григорий Абрамович.
— Да, именно — не получилось. Но я сегодня понял важную для себя вещь — если природа наградила тебя повышенным интересом к женскому полу, не старайся ему сопротивляться и будешь вознагражден.
Кавээн хохотнул:
— Уж что-что, а наградить человека кое-чем, это они могут.
— Дядя Саша, ты пошляк! — возразил ему Игорек. — Я имел в виду нечто совершенно иное. Нечто сугубо профессиональное.
Григорий Абрамович давно уже поглядывал на Игорька с интересом, уж слишком непривычно он себя вел. Он прищурился на него пристально и стал похож на охотничью собаку, которая делает стойку на дичь. Если, конечно, можно себе представить лысую собаку, да еще в больших роговых очках.
— Ну-ка хватит паясничать и рассказывай толком, что ты там новенького узнал.
— Унюхал, Григорий Абрамыч! — восхитился Игорек, и я только сейчас сообразила, что он не совсем трезв. — Вот что значит опыт! Не то что вы. Я сегодня познакомился с такой девушкой! В автобусе с ней ехал. Я на работу, а она на лекцию. А в результате оба оказались в… баре! Да! И выпили по паре коктейлей. Это у вокзала, недалеко, кстати, от того самого роддома. Оленька, у нее такие глаза! Клянусь, они мне показались больше стекол противогаза. Впрочем, я опять не совсем о том говорю, извините.
Он закрыл глаза, глубоко вдохнул, потом замер, сосредоточился и, когда открыл их снова, показался мне намного трезвее.
— Она рассказала мне, почему не хочет идти сегодня на лекцию, и это, представьте себе, оказалось главным во всем нашем мимолетном знакомстве. Ибо. Хм, какое красивое слово. Ибо. Ибо, пораженный этой новостью, я впал в глубокую задумчивость и не заметил, как девушка меня покинула. А адрес ее или телефон я не успел спросить. Помню только, что ее зовут Марина. Или Наташа. Какая, впрочем, разница. У нее такие глаза! Впрочем… Что это я заладил — впрочем да впрочем. Она сказала мне, что вчера их профессор, фамилию его не помню, помню, что по генетике, отмочил корку! Это она так сказала — отмочил корку! Он прямо на лекции заявил, что какой-то шутник прислал ему письмо. Письмо, написанное, как он сообщил, очень грамотным языком, что для студентов-медиков вообще-то не характерно. Так вот, в письме была угроза! Его обещали взорвать, если он не прекратит свои исследования по проблеме выращивания из донорской клетки внутренних органов человека. Он что-то там выращивает у себя в пробирках. Вспомнил: она сказала, что профессор пытается из одной клетки вырастить мозг человека. И у него что-то даже получается. Профессор искренне считает, что письмо — это шуточки студентов.
Мы, честно говоря, были поражены. И, конечно же, не тем, что Игорек напился в рабочее время. Террорист перешел к столь активным действиям, что останавливать его нужно немедленно. Он, судя по всему, не успокоится, кто знает, сколько бомб у него уже готово. Не успокоится, пока все их не разошлет по белу свету.
— Григорий Абрамович, — сказала я, — разрешите, я попробую через телевидение установить с ним контакт. Мы не можем сидеть на месте и ковыряться в его прошлых взрывах, когда он намечает себе новые жертвы, и ждать, когда появится сообщение о новом взрыве.
— Насколько я понимаю, охрану профессора мы сами обеспечить не сумеем, — сказал Грэг. — Хотим мы этого или не хотим, а придется поставить в известность наших друзей из ФСБ и сообщить им эту информацию. Игорька туда не пошлешь, придется, Оля, тебе навестить своего знакомого майора Нестерова и передать утренние наблюдения нашего любвеобильного Игоря. А оттуда поезжай на телевидение, я позвоню главному редактору службы информации, договорюсь с ним. Возможно, небольшое интервью тебе придется дать, так ты там осторожно, лишнего не говори. Впрочем, Оля, ты сама все, конечно, понимаешь.
Вернулась я часа через три, порядком измочаленная несколькими дублями записи моего обращения к террористу. Никогда не думала, что это может оказаться столь тяжелой работой — выступать перед несколькими миллионами зрителей, которые тебя напряженно слушают. А что слушать меня будут напряженно, я не сомневалась. История со взрывами уже выползла наружу из сейфов ФСБ, обросла подробностями, в которых трудно было отличить правду от вымысла, количество погибших от взрывов росло просто с каждым часом и уже перевалило все разумные пределы. В одном роддоме, как могла вам сообщить любая пенсионерка, встреченная вами в магазине, погибло не меньше полутора тысяч только что родившихся младенцев, которых раскидало взрывной волной по всему кварталу…
Я не сомневалась поэтому, что сегодня я стану «звездой» тарасовского телеэкрана. А вот майор Нестеров отнесся к моему сообщению почти равнодушно. Он, конечно, поблагодарил, но по его взгляду я понимала, что проблема безопасности профессора из мединститута его не волнует. Наверное, его больше беспокоил вопрос о том, «свободна» я или «занята», как это они называют. Я имею в виду мужчин нестеровского типа. Которые никогда не посягают на «занятых» женщин. Меня такие поклонники просто раздражают, хотя я ничего не имею лично против майора Нестерова. Просто он мне не интересен. И еще я подозревала, что ему и самому хорошо известно о случае с профессором-медиком, но передо мной он ломает комедию. А если так, то за намеченной террористом жертвой давно уже ведется наблюдение. Ну и хорошо, ничего другого мне, собственно, и не нужно.
В управлении я стала свидетельницей спектакля, главным героем которого был Кавээн. Он сегодня выступал в неожиданном амплуа. Я уже говорила, что Кавээн — специалист по распределению гуманитарной помощи. Делает он это очень просто. Подгоняет к стоящему на запасной полосе авиагрузовику «КамАЗ», собирает у толпящихся уже около самолета «стервятников» разнообразные приказы и решения, подписанные кем угодно (это его не интересует), и рвет эти бумаги у них на глазах. Затем встает на трапе в грузовой отсек и ждет, когда самый возмущенный из них полезет с ним разбираться.
Разбирается Кавээн всегда конкретно — спускает этого самого возмущенного с трапа вниз головой. Возмущение у того сразу же проходит, а одновременно значительно редеет группа желающих поживиться гуманитаркой. Пару раз в него стреляли. Но Кавээн оба раза сумел уберечься от пули и одного из стрелков сдал в уголовку. Разогнав «стервятников», Кавээн загружает «КамАЗ» и звонит в управление Грэгу. Тот высылает пару спасателей из числа своих старых приятелей, и они конвоируют машину непосредственно на место эвакуации пострадавших, а не на какой-нибудь промежуточный склад, как это делается во всех остальных случаях. Кавээн же остается на самолете — загружать следующий «КамАЗ». В результате эффективность использования гума— нитарной помощи возрастает процентов до восьмидесяти вместо обычных двадцати, когда этот процесс происходит без участия дяди Саши. Хотя и он уследить за всем абсолютно, конечно, не может.
Он сам прекрасно понимает, что гуманитарку все равно воруют, не на аэродроме, так в другом месте, и устраивает иногда самую настоящую облаву на таких мелких по сравнению со «стервятниками» воришек. Кавээн называет их «хорьками».
Одного такого «хорька» он и приволок сегодня в управление. Кавээн выловил его с двумя огромными ящиками у областной детской больницы, куда распределили большую часть матерей с детьми из числа пострадавших в роддоме. В одном оказались медикаменты, в другом — детское питание. Лекарства Кавээн передал в больницу, а ящик с детским питанием заставил «хорька» прихватить с собой в управление. И теперь занимался процессом «перевоспитания посредством детского питания», как он объяснил.
«Хорек» оказался пацаном лет семнадцати, одетым, по его понятию, вполне прилично: в темно-зеленую борцовскую майку с огромными вырезами под мышками и адидасовские спортивные штаны. Вероятно, он считал себя крутым парнем, по крайней мере, пока не встретился с Кавээном. С тех пор впал в детство. Так можно было подумать, глядя, как он поглощает детское питание под присмотром дяди Саши. Потому что выражение лица у него при этом было самое бессмысленное, младенческое.
Григория Абрамовича в управлении не было, и никто Кавээну не мешал развлекаться. Впрочем, сам он это считал не столько развлечением, сколько осуществлением справедливости.
«Хорек» обладал довольно накачанной фигурой, мышцы его плеч могли бы произвести на неопытного в таких делах человека впечатление — они бугрились и очень живописно ходили волнами, когда парень наклонялся над ящиком, чтобы достать из него очередную баночку какой-то молочной смеси и вытряхнуть ее содержимое себе в рот. Но на Кавээна его фигура, очевидно, не произвела никакого впечатления, поскольку под каждым глазом у «хорька» красовалось по синяку.
Кавээн сидел напротив него по другую сторону коробки и следил, чтобы «хорек» не халтурил и дочиста вылизывал баночки.
— Ешь, козел, ешь! — приговаривал Кавээн. — Ты еще молодой, это для таких, как ты, как раз. Еще здоровее будешь. Дочиста вылизывай, шакал! Или я тебе эту банку в зад засуну вместе с теми, которые ты не осилишь. Все засуну, что в ящике останется.
«Хорек» дико посмотрел на ящик с детским питанием. Там оставалось еще не меньше двух сотен баночек, аккуратно упакованных с помощью картонных стеллажей-прокладок. Он смог осилить пока только несколько верхних рядов. Вид у Кавээна был такой, что даже я на мгновение поверила в то, что он осуществит свою угрозу. Что до «хорька», то после полученных им синяков он уже, наверное, не сомневался, что содержимое ящика ему придется так или иначе принять полностью. Его уже заметно мутило, но он продолжал открывать баночки и отправлять их содержимое себе в рот. Заглатывал он с трудом, изо рта текло по подбородку, по шее, по груди.
— Дядь Саш, — сказала я, — ты зачем зоопарк тут устроил?
— А что ж мне, отпускать его, что ль? — удивился Кавээн. — По закону я его привлечь не смогу за эти два ящика. Это не кража, ему их просто по ошибке выдали. А он вовремя появился там, где нужно, чтобы эта ошибка состоялась, так ведь, а, козлик? Тебе зачем детское питание понадобилось, а? Продать его хотел? Заработать на халяве, а?
Парень помотал головой.
— Я думал, в этом ящике тоже лекарства, — пробормотал он сквозь булькающее во рту детское питание, брызгая им во все стороны.
— А это и есть лекарство! — подтвердил Кавээн. — От жадности. Ты давай, давай — не отвлекайся, я до утра ждать не буду, пока ты это все осилишь. Жри, сволочь! Скажи спасибо, не сухое молоко тебе попалось. Или соски детские. Ты бы у меня, козленочек, год соску изо рта не вынимал, все мусолил бы.
«Хорек» всхлипнул и принялся за новый ряд банок. Я прикинула на глаз. Да ему всего-то предстояло осилить литров пятнадцать. С помощью Кавээна он с этим вполне справится.
Спас «хорька» от утилизации всего содержимого ящика Григорий Абрамович, который приказал Кавээну прекратить это безобразие, потом нашел пару каких-то сержантов из полка ГО, невесть зачем ошивавшихся в управлении без дела, и приказал им сопровождать «хорька» вместе с недоеденными остатками обратно в больницу.
Парень даже не обрадовался этому известию. Он не мог уже ни радоваться, ни огорчаться: у него наступил период, когда его организм готовился физиологически ответить на атаку с применением детского спецпитания. И парню было уже не до эмоций, он, судя по его мечущемуся взгляду, мечтал лишь об укромном месте где-нибудь во дворе управления… Но злорадствующий Кавээн еще задержал его в дверях и приказал сдать питание главной медсестре больницы под расписку, а расписку принести ему не позже, чем через час. И чтобы никаких, мол, иллюзий по поводу ощущения свободы и «послать всех подальше» — личность «хорька» была установлена, Кавээн знал его адрес.
— Развлекаемся? — хмуро сказал Грэг. — Твое обращение к террористу уже три раза передавали, а вы тут дешевый цирк устраиваете! Ты, Александр Васильевич, застоялся, что ли? Энергию девать некуда?
Не знаю, как отреагировал на эти слова Кавээн, потому что стояла, опустив голову, и краснела. Что это я, в самом деле, о главном и не думаю вовсе! Я промучилась полдня перед камерой, пытаясь найти нужную интонацию для обращения к террористу, и даже не посмотрела, как передача вышла первый раз в эфир. Было немного стыдно.
Григорий Абрамович включил телевизор. Шли местные новости, и моя очередь должна была наступить, как мне обещал режиссер, где-то в середине программы, после политики и курса доллара.
Каково же было мое удивление и возмущение, когда я увидела на экране диктора, беседующего с майором Нестеровым. Я сразу поняла, откуда у Григория Абрамовича раздражение, с которым он появился в управлении, — вовсе не самодеятельная борьба Кавээна за установление справедливости была ему причиной! Нам опять перебежали дорогу. Быстро работают, подлецы! У меня появилось подозрение, что Нестеров просто следил за мной после того, как я отправилась от него на телевидение.
На экране Нестеров был просто олицетворением деловитости и готовности приложить все силы, чтобы найти человека, который стал причиной паники в городе. Он говорил в основном самые общие фразы, то, что принято говорить в подобных ситуациях, но вид у него был очень уверенный, и он вполне мог создать впечатление у зрителей, что ФСБ работает очень плодотворно.
«Странно, — подумала я, — Грэг сказал, что передавали именно мое обращение. Как же они состыкуют Нестерова и меня?»
Диктор попрощался с Нестеровым и скороговоркой объявил, что к человеку, угрожающему профессору мединститута Каткову, обращается капитан МЧС, психолог Ольга Николаева. Не знаю, обратил ли кто из телезрителей внимание на то, что я не имею никакого отношения к ФСБ. Мне вся эта интрига жутко не понравилась.
А то, какой я увидела себя на экране, вообще произвело на меня странное впечатление. Лицо, увиденное на экране, совсем не походило на мое отражение в зеркале. Я смотрела и не узнавала саму себя — откуда у меня появились эти мрачные складки под глазами, этот слегка прищуренный взгляд, странная манера слегка растягивать слова? У меня был такой вид, словно я страдала легким психическим расстройством.
Я пыталась вспомнить, что я думала, как чувствовала себя, сидя перед камерой. Думала, конечно, об этом человеке, которому мы так и не придумали никакого имени. А вот чувствовала… Ей-богу, чувствовала я себя как-то странно. Как-то излишне оживленно, причем никак не могла сейчас объяснить причину этого оживления. Словно в тот момент я была не капитаном МЧС Николаевой, а кем-то другим. Я как будто со стороны себя видела и всю ситуацию видела с какой-то другой, с его, террориста, стороны.
Неожиданно мне в голову пришло объяснение, которое сразу поставило все на свои места. Ну, конечно, я все это время думала о том, как террорист будет меня слушать, что будет в этот момент испытывать.
Я представила, что это безобразие на моем лице увидела вся Тарасовская область, и ужаснулась. Нет, результат такого вот психомоделирования ни в коем случае никому нельзя показывать, это для внутреннего пользования. Мною же тарасовских малышей пугать будут!
Я так увлеклась разглядыванием самой себя, что не сразу услышала свой голос. Вот черт, а я ведь совсем не помню первую фразу, с которой я начала тогда, в студии, говорить.
— …Ты хочешь избавиться от страха. О! Я тебя понимаю! Я тоже хочу этого — избавиться от моего страха. Но мне и в голову не придет кого-то ради этого убивать! Ты все равно не сможешь взорвать этот страх так, чтобы он разлетелся на атомы и даже еще мельче — на элементарные частицы — и рассеялся в пространстве. Тебе не удастся превратить свой страх в фотон или нейтрино.
Игорь быстро спросил у меня:
— Почему именно нейтрино и фотон? Ты знаешь, что между ними общего?
Я покачала головой:
— Понятия не имею. Никогда физикой не интересовалась.
— …не удастся лишить его массы, — продолжала я вещать с экрана, начав почему-то слегка дергать левым веком. — Не так он недолговечен, чтобы сравнивать его с гипероном. Твой страх постоянен, он реален, как кирпич, падающий на голову, это не кварк, в существовании которого сомневался еще Джеймс Джойс.
— Ты это с кем говоришь-то? — спросил Игорек шепотом. — У меня такое впечатление, что ты его знаешь.
Я пожала плечами и ответила:
— Не знаю.
На Игорька все больше производило впечатление то, что он слышит. Признаться честно — и на меня тоже. Я просто не узнавала ни себя, ни странных слов, которые произносила.
— Тихо вы! — прикрикнул на нас Григорий Абрамович. — Слушайте, обсуждать потом будем.
— Не знаю, как ты, а я полностью признаю принцип каузальности. Ты же, наверное, считаешь себя ничем не детерминированным. Ты думаешь, что ты волен в своих поступках, в своих желаниях? Но ведь твои желания формирует твой страх. Это он рисует где-то вдали твоих врагов, твои мишени. Но разве страх можно отослать по почте? Страх можно раздавить только в самом себе. Твой страх руководит твоими действиями и поступками, когда ты упаковываешь новую бомбу, чтобы отослать ее новой, ничего не подозревающей и ни в чем не виноватой жертве. Они — твои высоколобые враги — часто неразумны, как малые дети, несмотря на весь свой интеллект. Но стоит ли убивать детей только за то, что они дети? Не сами ли мы с тобой виноваты во всем, в чем ты обвиняешь их? Мы — те, кто все понимает! Только мы можем просчитать каждый свой шаг, чтобы смеяться над беспомощностью других в попытках понять нашу логику. Наша логика парадоксальна, ответим мы с тобой, и они останутся далеко за границами области определения. Я не призываю тебя отказаться от того, что ты задумал. Но… Зачем торопиться? Я призываю тебя подумать — поможет ли это тебе избавиться от своего страха? Даже если ты уничтожишь еще несколько человек из тех, кого ненавидишь, поможет ли это тебе? Даже если ты убьешь очень многих из них. Ты не избавишься от душного, давящего грудь страха, ты не решишь своих проблем. Я могу тебе помочь. Мне нужно только поговорить с тобой, больше я ничего от тебя не хочу. Не торопись и поговори со мной.
На экране бегущей строкой проползли адрес тарасовского управления МЧС и еще раз моя фамилия. Моя мрачная физиономия исчезла с экрана.
— Думаешь, он на это клюнет? — спросил меня Григорий Абрамович с плохо скрытой надеждой.
— К сожалению, слово — это самое мощное оружие в моем арсенале, — ответила я.
— Клюнет или не клюнет, это мы скоро узнаем, — вмешался Игорек. — Или он на связь с нами выйдет.
— С ней на связь, — уточнил Грэг.
— Ну, да, — тут же смутился Игорек. — …Ну и еще одно доказательство — останется этот Катков в живых или нет.
— Его же охраняют, — вставил Кавээн.
— Это еще ни о чем не говорит, — упорствовал Игорь. — Смотря кто и как охраняет.
Мы вышли с Игорем выпить кофе в ближайшем открытом ресторанчике, и Игорь начал приставать ко мне с вопросами, ответы на которые я и сама знала очень приблизительно.
— Что это ты там насчет элементарных частиц толковала? — спросил он. — Ты в них понимаешь что-нибудь?
— Гораздо меньше тебя, Игорь, — ответила я. — Если тебя именно это беспокоит. Не собираюсь с тобой соревноваться в знаниях физики.
Но Игорь не обиделся, его и в самом деле занимал другой вопрос.
— Меня удивило то, что ты говорила в принципе достаточно грамотно, в расчете, что тебя будет слушать профессионал, который понимает нюансы. Ты специально готовилась к этой речи? В справочник лазила? Ты этого придурка считаешь физиком, что ли?
— Я не думала об этом, Игорек, — честно ответила я.
Я понимала, что Игорьком движет сейчас искреннее стремление понять мой метод работы, мои приемы, перенять их у меня, научиться от меня тому, чего он не может сам. Беда в том, что он не учитывал разницы в стилях мышления. Перенять можно все, что угодно, но это вовсе не значит, что ты сумеешь этим эффективно пользоваться.
— Но почему же ты тогда говорила именно так? — настаивал Игорь. — Ты же сравнила страх, который владеет этим человеком, с вполне определенными элементарными частицами — с фотоном и нейтрино, которые не имеют массы, с нестабильным, распадающимся за миллиардные доли секунды гипероном, с неизвестно еще существующим ли кварком. И еще — я хотел тебя спросить — что это за принцип каузальности? Или казуальности? Я уже не помню, как ты сказала?
Я смутилась.
— Признаюсь тебе, Игорь, честно, — сказала я. — Я и сама не помню, как я сказала. Мало того, я не знаю, что означает и то, и другое слово. У меня такое впечатление, что я их слышу впервые.
Игорь надул губы.
— Можешь не раскрывать своих секретов, я тебя об этом не прошу, — сказал он. — Но не надо делать из меня дурака. Ты говорила так, что понять тебя мог только специалист-физик.
«Наверное, придется пускаться в объяснения, — подумала я. — Иначе он мне не поверит».
— Игорь, пойми одну вещь, — я посмотрела ему в глаза совершенно искренне, чтобы он мне поверил. — Я действительно ничего не понимаю в физике и не смогу даже объяснить, чем отличается нейтрон от нейтрино. У меня, например, в голове не укладывается, как это могут существовать частицы без массы. Какие же это тогда частицы? Честное слово, я не знаю, что такое принцип казуа… или наоборот… Меня саму удивили эти слова. Я вспомнила, что назвала там еще какую-то область определения. Это еще к чему? Я тоже не понимаю.
— Это школьная программа по алгебре, — пробурчал Игорь.
— По алгебре?! — ужаснулась я. — Терпеть ее не могла в школе!
— Но почему же тогда ты все это говорила? — воскликнул Игорек.
— Вот тут уже начинается моя территория, — сказала я с полной уверенностью в голосе. — Это я объяснить могу. Дело в том, что каждый человек, в том числе и я, помнит гораздо больше, чем он помнит. И не смотри, пожалуйста, на меня как на дуру. А то придется с точно таким же выражением в зеркало смотреться. Память человека принадлежит к его сознанию. Но сознание — это еще не вся психика. Есть еще очень обширное и глубокое бессознательное, о котором нам до сих пор известно в общем-то мало. Но мы знаем тем не менее, что именно в бессознательном хранится море информации, которая кажется нам сейчас просто неактуальной, ненужной. Бессознательная память человека фиксирует практически все, что попадается ему на глаза, все, что влетает ему в уши, все движения, совершаемые телом, все ощущения и эмоции. Можно научиться извлекать из бессознательной памяти то, что тебе может понадобиться. Скорее всего, я где-то все это слышала: и про элементарные частицы, и про этот непонятный принцип. Когда я говорила в студии, я очень долго и тщательно настраивалась психологически на этот разговор. Я старалась почувствовать, будто я говорю с ним наедине и что я ощущаю то, что ощущает он от моих слов. Это называется «психический резонанс». Если физические сравнения тебе ближе, поймешь сам. Фактически я пытаюсь психологически вибрировать точно так же, как он. И тем самым понимаю очень многое о нем, о том, как он воспринимает мир.
— Но откуда ты… — промычал Игорь, но вопроса так и не задал.
— Ты прав, — ответила я ему тем не менее. — Откуда я знаю, на какую волну настраиваться? Так? Откуда у меня представление о том, что творится у него внутри? Опять не могу тебе пока сказать. И это никакой не секрет. Это действует тот же механизм бессознательного. В мозгу человека не только хранится бездна всякой невостребованной информации, но идет и процесс обработки этой информации. Тебе случалось замечать, что некоторые выводы возникают в твоей голове как бы сами собой, неожиданно. Люди называют это откровениями, вдохновением, интуицией, догадкой или еще как-то. Но все это делает наш мозг, только без нашего ведома. А сознанию он предлагает уже готовые выводы. Я просто хорошо настроилась на этого типа. Он явно имеет какое-то отношение к науке, готова поспорить, но вот физик он, химик или математик, этого я не знаю.
Игорек смотрел на меня горящими глазами. «Вот бы овладеть таким методом!» — читала я в его взгляде. Я вздохнула. Значит, так мне и не удалось до конца объяснить ему, что такой процесс происходит в мозгу каждого человека, а чтобы им как-то воспользоваться, нужно развивать прежде всего чувствительность и эмоциональную восприимчивость, а не логические и аналитические способности. Как этому научиться? Не знаю.
В следующие два дня произошли события, которые, правда, нисколько не приблизили нас к тайне имени зловещего террориста-взрывателя, но несколько приоткрыли завесу над тайной его личности.
Прежде всего я получила письмо от человека, к которому обращалась по телевизору. Письмо было подброшено на проходную телевидения, но адресовано было мне — «капитану МЧС Ольге Николаевой», как напечатано было на конверте. Сам конверт был обычным, европейского стандарта — узкий, вытянутый в длину, письмо было напечатано на старой пишущей машинке на листе машинописной бумаги формата А-4. Ни одна из строчек не была написана от руки, если не считать жирной красной черты, зачем-то проведенной фломастером чуть ниже марки.
Он смотрел передачу. Теперь я в этом уверена. И я все же сумела его достать. Он даже решил мне ответить. Это уже хорошо. Теперь нужно попробовать сделать наше общение постоянным. Обратиться к нему еще раз. Опять по телевизору? Наверное, так и придется, если он сам не предложит какого-то другого способа.
Обо всем этом я успела подумать, пока вскрывала письмо. Мужчины предоставили мне право первой прочесть письмо. Но, прочитав всего две строчки, я бросила письмо на стол и сказала Игорьку:
— Читай вслух! Это очень умная сволочь! Я не хочу никакой иллюзии интимности между мной и этим типом.
У моих мужчин вытянулись лица. Григорий Абрамович отобрал письмо у Игорька и начал читать сам.
— «Ты считаешь, что с тобой есть о чем говорить? Мне с тобой? О чем? О том, какого размера…».
Тут Грэг закашлялся, но, прочистив горло и достав из кармана носовой платок, чтобы был под рукой, когда понадобится вытереть лысину, продолжал:
— «…твое влагалище и есть ли мне что в него вложить? Конечно, есть! Подходящего размера бомбу! Представь этот момент, прочувствуй его, переживи эмоционально! Ты же такая чувствительная, так тонко настраиваешься. Настройся на этот гипотетический взрывчик! Почувствуй, как у тебя в лоне взрывается мужская воля! Моя воля! О! Это будет получше любого семяизвержения. Ты мне собираешься помочь! Избавить меня от страха! Избавь! Раздели его со мной! Когда моя бомба войдет в тебя и взорвется у тебя между ног, эта трещина разорвет тебя пополам. Перед самой смертью ты испытаешь такой оргазм, о котором никогда не мечтала ни одна женщина в мире. О, как сладко! — скажешь ты, умирая. О, как сладко! — скажу я, думая о твоей смерти».
Григорий Абрамович вытер лысину и покрутил головой, словно шею ему давил тугой воротничок.
— «Впрочем, довольно трепаться, — продолжил он читать письмо. — Я думаю, ты уже поняла, что я считаю тебя полной дурой. Аргументы не буду приводить, придумай их сама. Если не сможешь, поищи в первом абзаце моего письма, там их больше чем достаточно».
Грэг поднял глаза на начало письма, пожал плечами и стал читать дальше.
— «Твое психофизическое эссе об элементарных частицах меня немного позабавило. Но в целом твои упражнения бездарны. Я, к твоему сведению, никуда не тороплюсь. Мне некуда уже торопиться. Я сделал для этой старой сволочи все, что считал нужным сделать».
Григорий Абрамович опустил письмо.
— Это он про кого? — спросил он.
— Про профессора этого, Каткова, — ответил Игорек сомневающимся тоном.
— Звони в ФСБ, предупреди, — сказал Григорий Абрамович, а сам продолжил чтение. Игорь стал набирать номер телефона.
— «Я обещал ему руки оторвать, если он еще раз сунется туда, куда соваться вообще нельзя никогда, а именно в человека. И я ему их оторву!»
— Алло! — закричал Игорек в трубку. — Нестеров? Майор, ты? Здравствуй, здравствуй. Что там нового с Катковым этим? Что значит — откуда мы узнали? Мы ничего не узнали.
Грэг прекратил читать письмо и напряженно прислушивался к разговору.
— Что? — кричал в трубку Игорек. — Письмо получил? Понятно. А вы почту его не проверяли, что ли, охранники хреновы?
Он закрыл трубку рукой и сказал, повернувшись к нам:
— Он разозлился почему-то. Объясняет мне что-то по поводу моей родословной. Мне это слушать неинтересно. Ведь я знаю, что он ошибается.
— Что с Катковым? — спросил Григорий Абрамович.
— Нестеров! — закричал Игорек в трубку, стараясь, очевидно, перебить монолог майора. — Потом расскажешь эту историю про мою маму. Приходи к нам в гости с пивом и расскажешь все подробно. Катков убит? Жив? Ну и ну! Все, иди работай, подробности письмом вышлешь.
Игорь повесил трубку и сообщил нам:
— Катков жив. Письмо взорвалось, когда он начал вскрывать конверт. Ему изуродовало лицо и руки. Секретарь кафедры, нашедшая письмо около его кабинета, говорит, что там был указан обратный адрес, но фамилии отправителя не было. Да, еще — под маркой была проведена фломастером жирная красная черта…
— Адрес какой? — спросил Грэг напряженно.
— Вот об этом он мне в первую очередь сообщил, — ухмыльнулся Игорек. — Адрес там интересный: Тарасов, улица Гончаровская, дом сто пятнадцать. И опять эти буквы — СБО.
— Это же адрес нашего управления, — недоуменно произнес Кавээн. — Это у него юмор, что ли, такой?
Никто Кавээну не ответил.
— Хватит болтать! — неожиданно взорвался вдруг Абрамыч, хотя мы сидели молча и переваривали новость.
Он схватился за письмо и вновь принялся его читать для всех вслух:
— «…ему их оторву». Так. А, вот отсюда. «Эти тупые свиньи накачали свои мозги всякими законами и правилами и теперь пытаются заставить природу жить по их правилам. Они пытаются людей заставить жить по их законам. Этого не будет. Человек свободен! Никакое общество не наденет на меня смирительную рубашку своих законов! А уж общество, которое строят эти свиньи и бездари, считающие себя учеными и профессорами, я вообще презираю. Я плюю на него, на его сраные законы. Не нужно лезть в мою жизнь своими компьютерами, своими щупальцами прогресса и цивилизации. Я обрублю эти щупальца, и лишенное необходимых конечностей тело современной античеловеческой науки превратится в труп. Я сделаю это! Я уже делаю это! Свобода, и никаких ограничений со стороны общества! Это моя великая цель, и я добьюсь этой цели! И никакой паршивый психолог из МЧС не сможет мне помешать!»
Грэг перевернул страничку и посмотрел с другой стороны листа.
— Все, — сказал он. — Ни даты, ни подписи. Что ж. Нам придется это письмецо обсудить.
— Григорий Абрамович! — взмолилась я. — Разрешите мне одной его проанализировать! Мне нужно буквально часа два, не больше. Я смогу из него кое-что выжать. По крайней мере, это будет гораздо более определенный психологический портрет. Намного точнее, чем те психологические ориентировки, что передали нам из ФСБ, — «скорее всего, это мужчина, действует он в одиночку, крайний индивидуалист, интеллигент или служащий». Хороший портретик! В Тарасове таких «скорее всего мужчин» тысяч четыреста найти можно!
Мне показалось, Григорий Абрамович рад был избавиться от обсуждения присланного мне письма. Слишком уж поспешно махнул он рукой, соглашаясь на мою просьбу.
Я не стала напряженно раздумывать над письмом, решив, что выводы постепенно сами сложатся у меня в голове. О том, что работа эта в моем мозгу происходит, я знала, так как время от времени у меня в памяти ни с того ни с сего всплывали отдельные фразы из письма и постепенно опять уходили, вытеснялись чем-то другим.
Чтобы отвлечь себя от напряженных раздумий об этом мерзавце, я начала думать о другой проблеме, которая все еще висела на мне и с которой я по-прежнему не знала, что делать. Я вспомнила о Ларисе. Время от времени я звонила Сергею и узнавала, как там дела, не начались ли роды? К моему и его удивлению, Лариса словно и не собиралась рожать. Но проблема была в том, что дальше тянуть было просто некуда. Срок она переходила, и уже намного. Единственная надежда была на то, что она с самого начала немного приврала и сейчас реальный срок был несколько меньше.
Лариса с каждым днем все глубже впадала в детство. Это было наиболее комфортное и безопасное для нее состояние. Не нужно принимать никаких решений, ни о чем думать, ни о чем заботиться. За тебя все решают взрослые, «большие». А ты «маленькая», от тебя ничего не зависит. В принципе такое состояние часто наблюдается у взрослых людей в той или иной форме.
И в этом нет ничего слишком уж опасного ни для их здоровья, ни для их психики. Проблема была только в том, что этот «пятилетний» ребеночек по имени Лариса обладал огромным животом, в котором, в свою очередь, жил еще один ребеночек, как минимум — девятимесячный. Я не представляла себе, как она будет рожать! На мой взгляд, это было слишком опасно, не знаю, насколько для ребенка, а для самой Ларисы — очень опасно. Ее психика могла не выдержать и под действием родовых болей зафиксироваться в этом ее сегодняшнем состоянии навсегда.
Я не знала, как ей помочь. А время шло, и с каждым днем ситуация все обострялась.
А может быть, зря я беспокоюсь? В конце концов, с ней сидит Сергей, который в экстренном случае примет решение. Я вспомнила, какое решение он принял после взрыва роддома, и у меня мурашки по коже поползли.
«Ну, там-то нет никакой ситуации выбора, — успокаивала я сама себя. — Штатная ситуация: мать — младенец. Даже при самых неожиданных родах один врач всегда может управиться. А уж эти роды неожиданными никак назвать нельзя…»
Я словно очнулась. Оказывается, прошло уже больше полутора часов, как я сижу в скверике, недалеко от управления, и сосредоточенно размышляю о Ларисе, не в силах принять решения.
Выкурив последнюю сигарету, я отправилась обратно в управление, но ни Григория Абрамовича, ни Кавээна там не застала, на телефоне сидел скучающий и приунывший Игорек. Он рассказал, что, едва я ушла, раздался звонок из редакции газеты «Тарасовские вести».
Звонил редактор и взволнованным голосом сообщил, что на двери его кабинета наклеена листовка с требованием опубликовать в его газете огромный, на всю полосу, политический материал под названием «Индустриальное общество и порабощение человека». Под дверью лежала тонкая пачка отпечатанных на машинке листочков. Если редактор не сделает того, что от него требуют, — говорилось в листовке, — редакция будет взорвана. Редактор перепугался, позвонил куда только можно было, в том числе и нам. Грэг взял с собой спецгруппу по разминированию и помчался с Кавээном туда.
Я поделилась с Игорьком своими выводами, которые сложились у меня в голове за эти два часа относительно того, с каким человеком мы имеем дело. Теперь я была почти убеждена, что этот человек психически нездоров.
У него свойственная людям с нарушенной психикой повышенная эмоциональная чувствительность и способность к установлению резонанса с другим человеком. Он умен и хитер. Он очень хорошо понял не только мою цель, но и мой метод. Именно это он и продемонстрировал нам в начале своего письма.
В заключительной части — его идеологическая программа, он считает науку и научно-технический прогресс главными виновниками всех проблем, которые переживает сейчас наша цивилизация. Судя по всему, в своих рассуждениях о науке и обществе он не ограничивается одной Россией, а распространяет свои выводы на все земное сообщество. Поэтому, если его сейчас не остановить, он, скорее всего, в скором времени расширит сферу своих действий и примется взрывать зарубежных профессоров и академиков. Он очень агрессивен. Не терпит возражений, препятствий и противодействия своим намерениям. Сопротивление приводит его в бешенство. Я считаю, что его требование опубликовать какую-то галиматью по поводу индустриального общества нужно выполнить. Иначе взрыв в редакции гарантирован. Может он взорвать не редакцию, а главного редактора. И никакая ФСБ его не укараулит. В конце концов, большого вреда не будет от того, что это его сочинение появится перед читателями «Тарасовских вестей» — мало ли всякого бреда в них появляется!
На мой взгляд, на продолжение моего с ним контакта через телевидение надежда слабая. Но попробовать еще раз, наверное, придется. У нас нет пока ни одной зацепки, которую можно было бы разрабатывать.
— У тебя есть что-нибудь по окружению профессора Мартыненко? — спросила я Игоря.
Он только рукой махнул. У Мартыненко за свою жизнь училось столько народа, что всех их не проверишь. А из сослуживцев никто никаких фактов, за которые можно было бы зацепиться, не сообщил.
Вернулись Грэг с Кавээном, привезли текст статьи, которую террорист требовал опубликовать. Ничего нового. Те же мотивы, что и во второй части письма, только более широко развернуты и даже, пожалуй, неплохо аргументированы. Террорист окажется явно не одинок в своем возмущении современным обществом. Если бы не варварские методы, с которыми он восстал против порядков этого общества, у него, пожалуй, нашлось бы немало соратников.
В конце вместо подписи стояло — «Президент анархического клуба «СБО» — «Свобода без ограничений». Прочитав эти строки, я почувствовала, что моя профессиональная гордость уязвлена. Уж этот-то ребус с буквами я могла бы разгадать и раньше, материал для этого содержался и в письме, присланном террористом Мартыненко, и в ответе на мое к нему обращение.
Правда, это тоже не приблизило бы нас к разгадке его имени. Не было по-прежнему ответа и на вопрос, почему же он взорвал роддом. Пока все, что он сообщает о себе, своих целях и требованиях, никак не касается роддома. Поневоле начнешь сомневаться, его ли это рук дело, не ошиблась ли ФСБ?
А может быть, и сфабриковала необходимые вещественные доказательства, подбросила их на место взрыва. И пожалуйста — виновного искать не нужно, он уже есть, правда не найденный и не пойманный. Но зато на него можно свободно повесить этот взрыв, и он не сумеет оправдаться. Идентичности деталей взрывного механизма окажется для этого вполне достаточно.
«Подожди! — остановила я сама себя. — А зачем это нужно ФСБ? Неужели только из-за нежелания работать? Или чтобы дело не оказалось «висяком»? Что-то слабо мне в это верится. Конечно, у ФСБ могут быть и другие мотивы. Например, специально запутать наше расследование, направить нас по ложному пути и тем самым продемонстрировать нашу профессиональную непригодность. Это раз. Еще один вариант — взрыв может оказаться результатом халатности или неосторожности. А виновник этого взрыва каким-то образом связан с ФСБ. Или очень нужен им. Или заплатил им».
Я вздохнула. Нет! Хватит фантазировать! То, что я сейчас говорю, уже полный бред. С таким же успехом и с такой же долей достоверности можно предполагать, что ФСБ сама устроила этот взрыв. Зачем? Бред все это. Нужно искать террориста, только вот где его искать?
«Кстати, — подумала я, — а ведь и ФСБ сейчас в такой же ситуации, как и мы. Интересно, что же предпримут они? Они же понимают, что сейчас — у кого темп, у того и преимущество, которое может оказаться решающим для выигрыша».
Ответ на этот свой вопрос я получила буквально в следующем же выпуске местных телевизионных новостей. На экране опять появился майор Нестеров и спокойно и деловито сообщил, что ФСБ выдаст вознаграждение в триста тысяч рублей тому, кто укажет на личность и местонахождение террориста.
Мы все даже рассмеялись.
История с наградой — это просто анекдот какой-то. ФСБ всегда, как только становится в тупик в расследовании, объявляет награду. Фактически за то, чтобы кто-то сделал за них их же работу, нашел им все, что нужно, и принес на блюдечке с голубой каемочкой.
Кавээн рассказывал, что, когда ФСБ впервые объявило о вознаграждении тому, кто обладает информацией по интересующему фээсбэшников вопросу, телефон, указанный в их листовках, чуть не воспламенился от непрерывных звонков. Звонили все, кому не лень, а прежде всего те, кто хотел бы узнать какие-нибудь подробности. Да, именно так — не сообщить, а узнать.
Звонили и те, кто хотел высказать свое мнение и поделиться своей версией. Кавээн утверждает, что тогда им позвонили не менее двух тысяч человек, из них только человек пятьдесят располагали какой-то информацией. В ФСБ сперва было обрадовались такому наплыву свидетелей, но очень скоро выяснилось, что сорок семь из пятидесяти лишь смутно представляют себе, что же на самом-то деле случилось, но готовы сообщить за деньги любую информацию о чем угодно. В ФСБ очень быстро поняли, что фактически присутствуют при попытках рождения в народной городской массе нового вида бизнеса — платное лжесвидетельство.
В ФСБ эту информацию учли, всем так называемым свидетелям дали от ворот поворот, но адреса их на всякий случай запомнили, чтобы при необходимости воспользоваться их услугами. И теперь ФСБ всегда располагает необходимым количеством «свидетелей», готовых в любое время подтвердить все, что угодно.
Что же касается тех троих, которые действительно знали что-то стоящее, то их попросту обманули. Вознаграждение пообещали выплатить, но позже, когда придут деньги из федерального бюджета. С тех пор практически никто на их объявления не клевал.
Но последнее время в Тарасове появилась новая разновидность охотников за информацией — частные сыщики. Это были уже не наивные налогоплательщики, надеющиеся на честность и порядочность государственных структур. Частные сыщики сделали занятие сыском частным бизнесом и никогда не передавали имеющуюся у них информацию без предварительной оплаты. Вероятно, в расчете на них и было опубликовано последнее объявление ФСБ о вознаграждении за сведения о террористе. Впрочем, не думаю, чтобы в ФСБ могли серьезно надеяться на эффективную помощь со стороны частных сыщиков.
Все упиралось опять-таки в деньги. За те суммы, которыми располагала ФСБ, наши тарасовские пинкертоны и пальцем не пошевельнут, а столько, сколько они хотят, ФСБ не сможет найти, даже если продаст на базаре свои парадные мундиры и табельное оружие.
…Кончался уже пятый день отведенного нам на расследование времени, когда обозначился хоть какой-то, правда не очень-то ясный, след.
Можно считать, что нам повезло, что информация об этом взрыве не попала в ФСБ. Тут постарался Кавээн. Григорий Абрамович, которого в городе знали и уважали многие из МВД, в том числе и начальники уголовки, не в службу, а в дружбу попросил сообщать о всех случаях, хоть как-то связанных с применением взрывчатых веществ, прежде всего нам. А ФСБ, если есть такая возможность, вообще не ставить в известность.
В результате к нам попало дело о взрыве в ресторане «Ромашка» во время свадьбы рабочего деревообрабатывающей фирмы «Элегант» Алексея Машкова с кассиром бухгалтерии той же фирмы Тамарой Сазоновой. Взрыв произошел в ресторане в тот момент, когда молодые принимали подарки от гостей. Взорвался один из подарков, когда его пытались распаковать. Молодые скончались от многочисленных повреждений ног и нижней части туловища.
Очевидцы показали, что подарок лежал на подносе, но никто не мог вспомнить, кто его туда положил. Машков положил перед собой аккуратно упакованный сверток в виде небольшой пирамиды, стоявшей на широком основании, и надорвал упаковочную бумагу. Раздался мощный взрыв, направленный вниз, пирамида вонзилась в потолок, а молодых и тех гостей, что оказались рядом, поразили обрезки гвоздей, которыми она была начинена.
Устройство было, без сомнения, самодельным, идентифицировать его с прежними, применявшимися во взрывах террористом, мы не могли, так как не располагали этими материалами. А ставить в известность ФСБ о наших подозрениях, что взрыв в ресторане может иметь того же автора, мы не хотели.
Против нашей версии работало то, что Алексей Машков никак не был связан с наукой. Как, впрочем, и с медициной. Он был классным краснодеревщиком, работал на фирму, получал солидную зарплату и, кроме того, пытался заниматься и собственным бизнесом. Изготавливал в свободное время наборы спальной мебели, которую, по словам тех, кто понимает в этом толк, невозможно было отличить от продукции лучших зарубежных фирм.
Друзья его говорили, что он собирался уходить из фирмы и открывать свое дело, даже взял у кого-то из представителей не совсем официальных структур большой кредит на закупку материалов. Они высказывали предположение, что смерть Машкова может быть как-то связана с этими взятыми им в долг деньгами. Больше они ничего предположить не могли, в остальном Машков был человеком абсолютно неконфликтным, врагов, кроме бригадира своего участка в мебельном цехе, не имел, с людьми ладил и сходился без проблем, словом, ни у кого мотивов его убивать не было.
Уголовный розыск ухватился за версию с занятыми деньгами и принялся искать свидетелей, которые могли бы вывести на кредитора погибшего. Григорий Абрамович не очень верил этой версии, но все же приказал Кавээну работать параллельно с уголовкой, и Кавээна мы видеть перестали — у него в уголовном розыске тоже друзей хватало.
Игорю Грэг поручил продолжать начатую мной работу по установлению связей между роддомом и профессором Мартыненко, которую я начала, но закончить не успела. Оказалось, что в два дня, как предполагал Абрамыч, там явно не уложиться. А меня направил на квартиру убитого попытаться установить, что это был за человек и не мог ли он как-то стать объектом внимания нашего террориста. Уж слишком способ убийства напоминал прежние случаи.
Алексей Машков жил один в двухкомнатной квартире, которая, как мне рассказали соседи, осталась ему после смерти родителей. Отец умер у него год назад, мать еще раньше. Друзья заходили часто, иногда и женщины. Последнее время бывала только одна — Тамара, та самая, семейная жизнь Алексея Машкова с которой закончилась столь трагично, не успев начаться.
Когда я вошла в квартиру, меня прежде всего поразила мебель. Изысканность форм и плавное изящество предметов обстановки, с любовью сработанных руками подлинного Мастера, производили странное впечатление в стенах стандартной двухкомнатной квартиры.
Я всегда уважала настоящих профессионалов, чем бы они ни занимались. Суть не в том, что ты делаешь, а как ты это делаешь. Сама я всегда стремилась стать Мастером в своей профессии. Таким, как Чугунков, мой первый наставник в спецлагере, таким, как Григорий Абрамович.
Не знаю, что я искала в этой квартире. Одна комната была наполнена инструментами и кусками свежего, ароматно пахнущего дерева, которые стояли вдоль одной стены, а вдоль другой был устроен огромный стеллаж с таким количеством незнакомых мне инструментов, что я только вздохнула и вышла в другую комнату. В мастерской я ничего не могла бы обнаружить, что не связано напрямую с профессией этого человека.
Соседняя комната служила одновременно спальней и гостиной. Кроме изысканности мебели, никаких излишеств. Кровать, стол, причудливые стулья на тонких изогнутых ножках, шкафы и шкафчики.
Стол завален эскизами разных завитушек в стиле барокко, рисунками кресел в стиле модерн, фотографиями шкафов в классическом стиле. На книжных полках над столом книги. Их было немного, но они-то интересовали меня гораздо больше, чем все остальное.
У меня есть одно такое правило, основанное на многочисленных фактах: чтобы понять человека — посмотри, какие книги он читает, что стоит у него в книжном шкафу. Я принялась за изучение книжных полок.
Книги по обработке дерева, красочные проспекты мебельных салонов и выставок я откладывала в сторону не глядя. Меня интересовало другое — были ли у этого человека какие-нибудь интересы, не связанные с изготовлением и продажей мебели?
Вот, например, штук пять детективов. Так, Агата Кристи, Сименон, Честертон, Рекс Стаут… Ни Чейза, ни Шелдона, не говоря уже о других… Это уже о чем-то говорит. О чем? Да хотя бы о том, что Машков был человеком уравновешенным, предпочитавшим плавное развитие событий и спокойную, размеренную жизнь. Что же, с профессией краснодеревщика, требующей внимательности и сосредоточенности, это сочетается как нельзя лучше.
Я перелистала еще какие-то справочники, обнаружила истрепанный «Таинственный остров» Жюля Верна, наверное, еще с детских времен остался. Из книги выпала фотография. На ней стояли, обнявшись, два мальчика с такими похожими лицами, какие могут быть только у братьев. Интересно… Нужно будет проверить, где сейчас брат Машкова, чем занимается. Никто из соседей ни слова не говорил о его родственниках. Я сделала пометку в своей записной книжке и продолжила осмотр.
Под руку мне попались какие-то женские романы. Должно быть, они принадлежали Тамаре. Было еще несколько номеров газет «Совершенно секретно» и «СПИД-И» и журнал «Лиза».
Я уже почти потеряла интерес к книжным полкам, как вдруг мне под руку попалась книга, которой просто не могло быть здесь, настолько она контрастировала со всеми остальными. «D. Bell. The coming of post-industrial society. A venture in social forecasting, — прочитала я. — Boston, 1973».
«Д. Белл. «Приход постиндустриального общества. Смелый эксперимент социального прогноза», — перевела я. — Откуда это здесь?» Быстро перебрала оставшиеся на полках книги. Больше ничего похожего на проповедника технократии Белла там не было.
Мысль моя лихорадочно работала. Я вспомнила программу анархического клуба «Свобода без ограничений», опубликованную в «Тарасовских вестях» по требованию террориста. Он выступал там с позиций, наиболее близких, пожалуй, к экзистенциализму. Экзистенциалисты — непримиримые противники технократов и приверженцев сайентизма, считающих науку главным фактором прогресса. А ведь террорист так ненавидит ученых, особенно естествоиспытателей, что начал их физически уничтожать.
Если предположить, что Алексей Машков был приверженцем технократии, значит, он стал жертвой именно нашего террориста — у того был мотив для убийства.
Но это же чушь сплошная! Краснодеревщик — технократ! И весь этот вывод сделан на основании одного-единственного факта — книги, которая могла оказаться на полке у Машкова и случайно.
Я внимательно осмотрела книгу. Нет, не похоже, что ею недавно пользовались, верхний корешок зарос пылью, а края страниц пожелтели. Она, видимо, долго стояла тут на полке невостребованной.
«Хватит ломать голову! — решила я. — Нужно продолжить осмотр, может быть, попадется еще что-то, что прояснит ситуацию».
На полках больше ничего интересного не было. Я принялась исследовать содержимое шкафов. Одежда и прочие тряпки меня не интересовали, я искала документы, какие-нибудь записи или что-то еще в этом роде.
Один из шкафчиков действительно был набит старыми тетрадями, еще школьными, мне попались в нем и общие тетради с лекциями, должно быть по математике. Я не много понимаю в точных науках.
Но чьи же это тетради? Может быть, Алексей Машков учился в вузе, а потом уже подался в краснодеревщики? Нет, в личном деле у него было написано — «образование среднее». Хотя это ни о чем не говорит, он мог проучиться один год, а затем бросить учебу.
Под руку мне попались машинописные листы, исписанные мелким неровным почерком. Я с трудом разобрала несколько строчек.
«…Свобода есть сама суть бытия человека, — прочитала я, — которую он прозревает в моменты глубочайших потрясений, в ситуациях, названных Ясперсом «пограничными». Но Ясперс считал, что свободу можно обрести лишь в Боге! Насколько яснее и понятнее для меня мысль Сартра: «Человек обречен быть свободным, поскольку это значит быть самим собой!» И никакие законы общества, никакие науки не в силах заставить человеческую природу подчиниться. Человек не подвластен никому! Ни силе государства, ни власти человека или денег, ни голосу плоти».
Какой безобразный почерк! Да еще многие слова зачеркнуты, исправлены, строчки надписаны сверху, над исправлениями и зачеркиваниями. Вот еще одно более-менее разборчивое место: «Я мыслю, следовательно, я существую», — сказал Декарт. Я существую, следовательно, я свободен! — говорю я. Свобода без ограничений! Она достигается только с помощью перехода через пограничные состояния, из которых наибольшим воздействием на человека обладает состояние страха. Страха перед самим собой, перед возможностью себя, перед свободой».
Боже мой! Да ведь это черновики той самой статьи, что была опубликована в «Тарасовских вестях» по требованию нашего бомбиста! Алексей Машков — тот самый террорист! Значит? Значит, взрывов больше не будет! Он мертв! Правда, какая-то странная смерть у него получилась.
Может быть, это самоубийство? Но… все, что о нем рассказывают соседи, все, что я вижу в его квартире, противоречит мысли о самоубийстве. Он же жениться хотел. Взорвать себя вместе с молодой женой на собственной свадьбе! Нет, для этого нужно быть полным психом, это уже, что называется, клиника.
А откуда же тогда эти черновики?.. А что, если их ему подбросил тот, кто его взорвал? Но зачем нашему террористу понадобилось его убивать?
Я продолжала лихорадочно рыться в бумагах в поисках ответа на все мои вопросы! Вот, наконец-то! Я увидела пухлый блокнот в засаленном кожаном переплете. Еще не открыв его, почувствовала, что найду в нем разгадку тайны всех тарасовских взрывов.
Это был дневник Алексея Машкова. Нет, он не был террористом. Он был его жертвой!
Первые записи в этой записной книжке были датированы серединой прошлого года. Преимущественно это были чисто деловые записи каких-то встреч, каких-то заказов, телефоны, адреса, денежные суммы. И почерк уже совсем не тот, что в черновиках статьи. Алексей Машков писал округлыми, четко читающимися буквами с ровным наклоном и характерными завитушками у некоторых букв, заставляющими вспомнить о чистописании и каллиграфии.
Вряд ли, конечно, он был аккуратистом, но я могу с уверенностью сказать, что ему свойственна была способность к систематизации и классифицированию, другими словами, погибший любил «раскладывать все по полочкам». Чем дольше я рассматривала его почерк, тем больше убеждалась, что этот человек не мог быть убийцей-террористом.
Первая запись в ежедневнике, которая привлекла мое особое внимание, была следующая — от пятнадцатого марта этого года:
«Ответить Сашке на письмо, а то обидится. Но денег не посылать».
Никаких писем среди бумаг я пока не находила. Кто же переписывался с Алексеем Машковым? Я снова начала листать ежедневник.
Ага! Вот. «Катафалк, могила, памятник — 1670 р. Автобус Петрович прислал. Было пятнадцать человек. Табличка с фотографией будет через неделю готова (Ателье «Кадр»). Сашка, свинья, не приехал. Прислал странное письмо. Мог бы и сам приехать отца похоронить».
Это написано в день похорон отца. Так Сашка — это наверняка его брат, тот самый похожий на Алексея мальчик, которого я видела на фотографии, выпавшей из книги. Нужно обязательно проверить, не учился ли он когда-либо у профессора Мартыненко. Этот самый брат вполне может оказаться террористом, которого мы ищем. Но ни одного его письма я так и не нашла.
Совпадение фраз в найденных мной черновиках и газетной публикации, сделанной по требованию террориста, — это еще не доказательство, что в обоих случаях о свободе рассуждал один и тот же человек. Теоретически это может оказаться совпадением.
Даже если я сама себя сумею убедить, что это один и тот же человек, для судьи этого будет явно недостаточно. Нужны неопровержимые улики, что террорист — старший брат Машкова. Если бы я нашла печатный текст, можно было бы сравнить его с тем листом, что он прислал мне лично в ответ на обращение по телевидению. Но я не нашла в квартире Машкова ни одного машинописного листка. А мы в управлении не располагали образцом почерка террориста. Юридически достоверной идентификации мы поэтому провести не смогли бы.
Наконец мне повезло. В углу шкафчика я обнаружила тоненькую связку писем. Первое, что бросилось мне в глаза, — жирная черта, проведенная фломастером под маркой. Это его письма, без всякого сомнения! Этого было более чем достаточно. Личность террориста можно установить с точностью до ста процентов. Взрывы производил старший брат Алексея Машкова, Александр.
Объяснение красным линиям на конверте я нашла в одном из писем. Машков-старший писал, что он просит Машкова-младшего на всех письмах, в которых он сообщает что-то важное, делать такую черту красным фломастером. Сам он будет поступать точно так же. В другом письме Машков-старший хвалил младшего за то, что тот письмо, в котором сообщил о смерти отца, пометил знаком особой важности. Я не нашла в этом письме Машкова-старшего ни капли сожаления или хотя бы расстройства по поводу смерти отца.
Вдохновленная своим открытием, я помчалась… нет, не в управление, несмотря на то, что времени у нас оставалось уже в обрез. Я побежала на квартиру к Игорьку, проверить, как там Лариса. Я понимала при этом, что теряю время, но поимка Машкова могла затянуться еще на сутки, а с Ларисой нужно было что-то срочно решать. У нее положение тоже становилось критическим.
Я хотела только проверить одну свою идею и сразу же вернуться в управление для выполнения своих прямых обязанностей. Хотя, признаюсь честно, поимка террориста как-то с трудом укладывается в мои представления о наших прямых обязанностях.
Дверь мне открыл Сергей и, не дав мне пройти в комнату к Ларисе, молча обнял меня и поцеловал. На мгновение я замерла, но… вечный цейтнот, который накатывает в самый неподходящий момент. У меня не было времени с ним даже поговорить. Я мягко отстранилась и сказала:
— Потом, Сережа. Потом. Хорошо? Не обижайся, я тебя помню и люблю… Не могу тебя забыть, хотя и очень старалась это сделать. Но об этом потом. Сейчас мне нужно к Ларисе.
Не знаю, обиделся ли он, а может быть, расстроился или разозлился. Я не стала наблюдать за его реакцией. Меня сейчас больше всего интересовала Лариса.
Выход из ситуации, который я для нее придумала, был банально прост. От реальности она ушла в иллюзию. Так почему бы с помощью той же иллюзии не возвратить ее в реальность? Тем более, оттого, что я попробую это сделать, в случае неудачи ничего не изменится. Ее бред дополнится еще одним штрихом, вот и все.
Я вошла в комнату, где лежала на кровати Лариса. Не знаю, почему, но мне показалось, что, если в ближайшие два дня она не сумеет родить, все окончится трагически для нее и, возможно, для ребенка тоже. Может быть, в ее глазах прочитала я это предупреждение, это послание из будущего. Люди часто чувствуют приближающуюся смерть или близкую опасность смерти.
Она, кажется, ощущала такую опасность, хоть и не могла теперь осознать ее. Это выливалось в крайне беспокойное поведение.
Она видела себя все той же пятилетней девочкой, но стала более капризной и привередливой.
— Привет! — сказала я Ларисе. — Как дела?
Она смотрела на меня, надув губы.
— Что молчишь? — продолжала я говорить тоном, которым говорят с детьми. — Тебе здесь нравится? Дядя Сережа тебя не обижает?
Она покачала головой:
— Нет, не обижает. Только с ним скучно: он только смотрит и не умеет играть ни во что.
Она посмотрела на меня с вызовом и добавила:
— А я играть хочу! Пусть он со мной играет! Скажи ему! Скажи!
— Вот какой нехороший дядя Сережа! Не хочет играть с тобой! Я его обязательно поругаю.
Я посмотрела на Ларису и решила, что нужно все же попробовать испытать мой прием.
— Знаешь, во что мы с тобой будем играть? — спросила я. — В дочки-матери.
— Чур, я буду мамой! — закричала Лариса. — Чтобы и деньги у меня были, и конфеты все, и чтобы ты меня слушалась! Ты дочкой будешь!
— Конечно, я буду дочкой, — согласилась я. — Вот мне сейчас в школу нужно идти. Только я не одна у тебя дочка.
— А еще где? — спросила Лариса.
— А вторая скоро появится, — пообещала я, сама волнуясь, как бы неосторожное слово не отбросило эту женщину вновь в состояние стресса.
— А как появится? — поинтересовалась Лариса. — Из животика?
Я была поражена. Она сама шла мне навстречу. Но поражалась я недолго, поняв, что это реакция на чрезмерно затянувшуюся беременность, — физиологические процессы протекают в организме в любом случае, независимо от психологического состояния женщины. И ее интерес к процессу появления детей закономерен.
— Конечно, из животика, — подтвердила я. — Так все дети появляются. Смотри, какой у тебя животик хороший! Наверное, в нем хорошая дочка лежит, моя сестренка.
Это был самый сложный момент. Если сейчас соединение галлюцинаций с реальностью пройдет без осложнений, можно надеяться, что из этого что-нибудь получится.
Лариса заинтересовалась своим животом, потом вдруг резко почувствовала себя сильно уставшей. Она тут же прилегла на постель и мгновенно заснула.
Не попрощавшись с Сергеем, я поспешила в управление с главной для нас новостью дня.
В опустевшее ночью управление я влетела просто на ураганной скорости, едва не сбив с ног ребят из дежурившей сегодня ФСГ-3, спешивших на выезд. Наши уже, наверное, нервничали, потому что я опаздывала как минимум на час на совещание, которое Григорий Абрамович назначил на двенадцать ночи. Наступали последние сутки, за которые мы могли еще успеть разыскать и обезвредить террориста без ущерба для нашего престижа. Если не успеем, они могут оказаться последними сутками существования группы ФГС-1.
Григория Абрамовича, судя по всему, раздирали противоречивые чувства. Он явно нервничал и раздражался по поводу того, что я болтаюсь неизвестно где, не звоню и не являюсь на совещание. Времени на то, чтобы выполнить приказ, остается совсем мало, и, вполне возможно, выполнить его нам не удастся. Нужно заранее обдумать, как жить дальше. И сделать выводы раньше, чем их сделает начальство. Понятно, что мысль о все более отчетливо маячившей впереди пенсии майора Воротникова не вдохновляла и настроение ему не повышала.
Но мое отсутствие одновременно вселяло в него и какую-то надежду. Он хорошо понимал, что просто так, без серьезного повода, я нигде задерживаться не стану, да еще в такой сложной ситуации, практически в условиях цейтнота, когда счет времени шел уже на часы. Если меня нет, значит, я что-то откопала, успокаивал себя Григорий Абрамович. Я и раньше замечала, что Грэг поглядывает на меня порой с надеждой, особенно, когда мы все оказываемся в тупике.
В кабинет, где царили раздражение и беспокойство Григория Абрамовича, привычное уныние и терпеливость Кавээна и растерянность Игорька, я ворвалась с криком: «Я его нашла!»
— Я его нашла, ребята! — орала я, не в силах успокоиться. — Мы его возьмем, причем сегодня же. Тут ехать-то час, от силы — полтора. Дядь Саша, готовь машину!
Кавээн настороженно посмотрел сначала на меня, потом на Григория Абрамовича, и я смутилась. Что это я раскомандовалась, в самом деле? У нас командира группы пока еще не сменили.
Я уже готова была извиняться, но Грэг и ухом не повел, видя такую откровенную узурпацию его командирских прав. Он только кивнул Кавээну головой, и тот, сорвавшись с места, побежал в гараж. Мне было очень приятно, что Григорий Абрамович, не задав еще ни одного вопроса, отдал распоряжение приступить к выполнению моего плана. Все это говорило о том, что он доверяет и моим выводам, и моей интуиции. А я действительно чувствовала, что сегодня мы возьмем этого террориста, успеем это сделать в отведенный нам срок и выполним приказ.
— Кто? — спросил Григорий Абрамович, вставая из-за стола и доставая из верхнего ящика личное оружие — старенький проверенный «макаров».
— Машков! — ответила я. — То есть Машков-старший, брат того, взорванного на своей свадьбе. Он живет в Красном Плесе, за Волгой, на той стороне. Заброшенная деревушка почти напротив Тарасова, только немного ниже по течению.
— Так это он своего родного брата взорвал, что ли? — уточнил Григорий Абрамович на бегу, когда мы уже в полной экипировке сбегали по лестнице со второго этажа. — Зачем? И роддом тоже он взорвал? И всех остальных? Ты мотивы его поняла?
— Брата он взорвал, — ответила я. — Там явная психическая ненормальность. Мотивы очень сложные, поскольку человек он талантливый и образованный. Учился у Мартыненко, тот его считал почти гением в математике, думал, что он его место со временем займет.
Мы уже впрыгнули в машину и мчались по ночному Тарасову с максимально возможной скоростью, надеясь на высокие пилотские качества Кавээна. Редкие машины шарахались от нас в разные стороны, гаишники возмущенно хватались за свои полосатые жезлы, но, увидев яркую красно-синюю расцветку нарушителя правил дорожного движения, махали рукой, понимая, что спешить нас заставляет необходимость, а не исконно русская любовь к быстрой езде.
— Но у Мартыненко Александр Машков проработал всего год после защиты диссертации, — продолжала я рассказывать то, что мне удалось накопать за сегодняшний вечер, — и неожиданно уволился. Он, кстати, старший из братьев. Александр круто поменял свою жизнь, уехал от брата и отца, с которыми жил в то время, и поселился в этом самом Красном Плесе, один.
— Не женат? — спросил Игорь.
Я усмехнулась.
— Конечно, нет. Женщин ему заменяли бомбы.
— Он что, враждовал с братом? — спросил Григорий Абрамович. — За что он его?
— Я думаю, за то, что тот женился, — ответила я. — Вернее, за то, что у него нет никаких проблем с женщинами, что он может создать… — Я запнулась и поправилась: — Мог бы создать полноценную семью.
— Что ты хочешь сказать? — перебил меня Грэг. — Этот Машков-старший, он неполноценный какой-то, что ли? Инвалид?
— Я не могу пока с уверенностью ответить на этот вопрос. Мне нужно с ним самим поговорить. Если речь идет о психической неполноценности, то думаю, что это именно так, хотя полностью я в этом не уверена.
— На что он живет? — спросил Грэг. — Чем занимается? Где работает?
— Точно сказать не могу, но, судя по письмам, которые я нашла у Машкова-младшего в квартире, можно предположить, что он нигде не работает, деньги выпрашивает, вернее, выпрашивал у младшего брата. А занимается тем, что изготавливает свои взрывающиеся бандерольки, начиняет их бомбочками и рассылает своим жертвам.
— У тебя есть доказательства, что это именно он? — спросил Григорий Абрамович.
— Письмо к младшему брату, — ответила я, — в котором он просит его все письма, где сообщается что-либо важное, помечать красным фломастером — проводить под маркой жирную черту. И сам обещает делать то же самое. Это даже не просьба. Написано так, словно он приказ отдает, — требовательно и безапелляционно.
— Интересно, он и деньги у него таким же тоном просил? — подал голос Игорек.
— Не забывай, Игорь, что он все-таки больной человек, — напомнила я. — Причем психически больной. И болен он серьезно.
— Как ты узнала, где он живет? — уточнил Григорий Абрамович.
— Он писал обратный адрес на письмах к брату, — ответила я.
— Действительно, явный псих! — проворчал Игорек. — Мог бы попросить брата присылать ему деньги до востребования, чтобы адрес свой не светить.
— Помолчи, Игорь! — приказал Грэг.
Мы замолкли. Григорий Абрамович молчал вместе с нами, что-то напряженно обдумывая. О чем он думал? Может быть, о том, что ему теперь, слава богу, скорее всего не придется уходить на пенсию? Или о том, что мы утрем-таки нос этим пижонам из ФСБ, если, конечно, возьмем этого самого Машкова-старшего.
— Интересно, — сказал вдруг Григорий Абрамович, — есть у него сейчас готовые бомбы?
Мы с Игорьком не ответили. Откуда нам знать? А ему-то, Абрамычу, это зачем?
Григорий Абрамович словно услышал мой невысказанный вопрос.
— Очень не люблю ждать в больничном коридоре, когда людям из моей группы пришивают руки или ноги. А если голову оторвет? Назад не пришьешь.
Он посмотрел на меня и улыбнулся.
— Где еще я найду тогда такого психолога?
…Красный Плес оказался забытой богом деревушкой на левом берегу Волги, полностью погруженной во мрак, утонувшей в высоких зарослях какой-то травы, как выяснилось утром — крапивы. Было начало третьего ночи. Искать сейчас самостоятельно дом, в котором живет Александр Машков, не было никакой возможности.
Стоило бы, конечно, дождаться рассвета, до которого осталось часа полтора, не больше, но Григорий Абрамович спешил поскорее добраться до террориста. Он приказал Кавээну подъехать к одному из немногочисленных домов, осветить фарами окна, а сам пошел на переговоры с местным населением, если таковое обнаружится. Мы остались ждать результатов его дипломатических усилий.
Григорий Абрамович разговаривал минут десять, но зато вернулся с провожатым, который сам вызвался показать дом Машкова. Он оказался мужиком словоохотливым и трещал всю дорогу, несмотря на то, что его подняли из постели среди ночи.
— Машков дрянь-человек, — сообщил нам мужичонка, хотя мы его ни о чем подобном не спрашивали. — Я как рассуждаю? Ты, конечно, можешь сам не пить и других за это осуждать. Это сколько тебе угодно. Ну так мы тебя с собой и не зовем! И если заходим иногда, так не для того, а чтобы поговорить. О жизни нашей красноплесской. Ты человек новый, твое мнение нас интересует!
— А кто это «вы»? — спросил Григорий Абрамович. — Много «вас»?
— Мы — это обчество наше, красноплесское, — пояснил мужик. — Петр Степыч, Степан Трофимыч и я — Николай! А больше у нас мужиков нет. Баб, впрочем, тоже. Мужики ушли, а бабы разбежались за мужиками. Нас трое осталось, самое оптимальное число. Мы, мужики красноплесские, — население оседлое, а бабы, они кочевники. Вернее, кочевницы. Но это слово иностранное, а по-русски сказать — сучки они и б…! Кочуют из-под одного мужика под другого. Но это так, к слову, баб сейчас в Красном Плесе нет ни одной. Только мужиков трое. Машков четвертый, но он — дрянь-человек. Обзывается на нас. В дом не пускает, на пороге с топором стоит, а нас материт, чертыхает да бесами обзывает!
— Он ездит куда-нибудь? — спросил Игорек.
— Редко! — сделал скептическую гримасу Николай. — На почту только. Но в дом и без него не войдешь. Мы-то поначалу думаем — раз человек все дома да дома сидит, — наверное, он самогонку гонит! Дождались, когда он на почту, и к нему. А там кобелина во такой! Как выскочит из-под крыльца! У Петра подошву от ботинка сожрал, зверюга! Машков его Тензором [1]кличет.
— Машков купил здесь дом? — спросила я.
— Купи-ил? — переспросил мужик. — Да у него купилка не выросла еще. Тьфу на него, не хочу и разговаривать про него больше! Темный человек. Мутный и темный, как самогонка у Степан Трофимыча. Но та хоть за душу берет — резко и конкретно! А Машков что? Так, обычный говнюк, дрянь-человек.
«Рафик» ехал в темноте медленно, но отъехали мы от деревни уже порядочно, следуя указаниям ни на секунду не умолкавшего Николая.
— Направо здесь возьми, — говорил он, угадывая дорогу по каким-то ему одному известным приметам. — Вот же и тут, и тут вот дома же стояли, а теперь? А теперь пустырь, косогор, пепелище. Разбежалось село, как тараканов стайка. Осталось нас всего ничего. За последние десять лет всего один человек в Красном Плесе поселился, и тот — Машков. Пропало село. Где стол был яств, там гроб стоит! Пепелище!
— У вас пожар был, что ли? — спросил Игорек. — Сгорело село?
— Да куда ж оно сгорит-то? — удивился мужик. — Эт же поджигать надо специально, чтобы сгорело. Да еще и не сумеешь. Не-ет! Разъехались сами кто куда. Часть в Тарасов хорошей жизни искать, словно она здесь у них плохая была. Часть в райцентр подалась, в Крутое. Это поселок такой, Крутое называется. Там пивзавод построили, крупный. Рабочих много надо. Так наши прям с домами вместе и переехали туда. Крутыми стали, а мы, значит, красноплесцами остались. А кто здесь дом оставил, так растащили все, по досочке растащили.
— Кто ж растащил, — спросила я, — если, кроме вас троих, никого здесь не осталось?
— Так мы же и растащили! — удивился даже мужик. — Кто ж еще?
Он пристально вгляделся в начинающую сереть темноту и вдруг объявил:
— Здесь! Приехали.
Мы вышли из машины, но сколько ни озирались, ничего похожего на жилье разглядеть пока не могли. Наш проводник привел нас в широкое устье какой-то балки, поросшей травой и редкими кустами. Широкий ее конец выходил к Волге, и там было чуть светлее, а сужающийся тянулся вглубь обрывистого берега. Между поднимавшимися постепенно все выше стенками обрыва было по-прежнему темно.
Мы стояли на краю обрыва. Спускаться на машине нельзя было и думать — дорога была слишком крутая, а, кроме того, даже те несколько десятков метров, которые мы могли рассмотреть, походили больше на трассу для слалома, а не на дорогу. Машина тут запросто могла сделать кульбит.
— Дальше пешком, — скомандовал всем нам Григорий Абрамович. — Давай показывай, куда тут дальше идти, Николай.
Мужичок сплюнул и, пробормотав что-то о кобеле по имени Тензор, заковылял вниз. Странно, но, пока мы спускались, вокруг посветлело. Как-то сразу стало видно и Волгу с застывшей, неподвижной серой водой, и отвесную стену противоположного обрыва, сложенную из какой-то породы ярко-желтого цвета, и залитую густой мрачной зеленью ложбину между стенками обрыва.
Метрах в двухстах от берега, на пригорке, прямо посередине лощины, мы разглядели небольшой дом, пестротой своих некрашеных стен и облезлой крыши издали совершенно сливающийся с пестрым песчаником, из которого состоял пригорок. Вид у домишки был совершенно нежилой. Больше всего он был похож на заброшенный сарай, который когда-то стоял рядом с добротным жилым домом. Хозяева, должно быть, переехали, дом забрали с собой, а сарай остался на старом месте, поскольку хранился в нем один хлам.
Машина наша остановилась где-то посередине между Волгой и этим сараем. Грэг приказал Кавээну заблокировать двигатель. Было там у дяди Саши какое-то тайное противоугонное приспособление. Мы все двинулись вниз. Николай довел нас до единственного дерева, которое росло в ложбине, и заявил, что дальше он не пойдет, поскольку прошлый раз он едва успел добежать до этого дерева. Петька бежал сзади, так его этот самый Тензор (Николай ударение делал, конечно, на последнем слоге) успел за ботинок ухватить. Вы, мол, как хотите, дело ваше, но сам он дальше — ни шагу. Да тут, собственно, идти-то всего ничего осталось. Дорожка, конечно, попетляет еще самую малость, но она точно к дому Машкова ведет, не заблудитесь…
Николай сел под дерево и начал вставлять в черный мундштук окурок сигареты. Мы поняли, что дальше он действительно не пойдет.
Григорий Абрамович махнул на него рукой, и мы пошли дальше одни. На меня навалилось ощущение полной нереальности происходящего. Чуть больше часа назад мы еще сидели в своем управлении в центре большого современного города, а теперь вокруг нет даже признаков цивилизации, словно мы попали в какой-то вестерн. Я нисколько не удивилась бы, если бы из густой травы поднялись какие-нибудь апачи с томагавками в руках и начали бы плотоядно поглядывать на наши скальпы.
Пока мы спускались с обрыва, рассвело окончательно. Окружающая обстановка перестала быть призрачной и приобрела реальные черты, гораздо более близкие к российскому Нечерноземью, чем к американскому Дикому Западу. Не могу припомнить, что растет в американских прериях и на дне их знаменитых каньонов, но когда я увидела заросли огромных лопухов и крапивы, высота которой кое-где превышала человеческий рост, я поняла, что никакие апачи в этих зарослях не усидят. Как-то не могу представить себе индейцев, спрятавшихся в крапиве.
Не доходя до дома метров тридцать, Григорий Абрамович жестами разослал нас по сторонам. Мы с Игорьком перекрыли проход к Волге вдоль стенок обрыва, сам Григорий Абрамович шел посередине, а Кавээн поспешил вперед, чтобы отрезать путь в верховья ложбины.
Мы шли открыто, поскольку подкрасться к дому незаметно было, пожалуй, невозможно. Он стоял на слишком открытом месте, вокруг него был пустырь метров двадцать в диаметре, в центре которого и находился дом. Ни лопухи, ни заросли крапивы близко к дому не подходили. Единственная надежда была на то, что Машков под утро крепко спит. Но как быть с собакой, о которой говорил Николай, я не знала, не знал, наверное, и Григорий Абрамович. Но ждать у моря погоды было тоже глупо. Если уж Машков такой домосед, где уверенность, что он вообще выйдет из дома? Да и убедиться не мешало, действительно ли он находится в доме. Вдруг сегодня как раз один из тех редких случаев, когда он выбрался куда-то по своим зловещим делам.
Я потеряла из виду Григория Абрамовича и старалась продвинуться как можно ближе к дому, не сводя при этом глаз с окна, выходившего на мою сторону. Если Машков попытается выбраться наружу, другого пути с моей стороны у него нет.
Вдруг до меня донесся звук выстрела и следом за ним собачий визг. Значит, с Тензором Григорий Абрамович уже повстречался. Но выстрел-то наверняка разбудил Машкова. Люди с неуравновешенной психикой вообще спят чутко, а тут такое ЧП. Моя задача теперь, как я поняла, изменилась — как можно быстрее добраться до стены дома, чтобы не маячить перед окном, из которого меня будет видно как на ладони. Мы не имели никакого представления, вооружен ли Машков, но исключать такую возможность было нельзя.
У нас в группе штатное оружие положено было только Грэгу, остальные не были вооружены. Кавээн, насколько я помню, прихватил с собой из машины торцовый ключ на тридцать два, который он возил с собой исключительно для подобных целей, поскольку ключ был тепловозный и для ремонта «рафика» вряд ли пригодился бы. У Игорька тоже специально для таких ситуаций всегда лежала в «рафике» милицейская дубинка. Я ограничилась крепкой палкой, найденной у того дерева, где мы оставили Николая.
Сразу после выстрела я побежала вперед, стараясь не упускать окно из поля зрения на тот случай, если Машков решит им воспользоваться, чтобы скрыться. Двадцать метров каменистого пустыря пробежала за несколько секунд и, отдуваясь, бросилась под стену дома. Окно было прямо надо мной. Не зная, что предпринять дальше, я тихо свистнула, надеясь, что Грэг и Игорек тоже давно уже около дома и нам остается решить только одну задачу: как проще войти внутрь.
Мне никто не ответил, и это меня несколько удивило. Я решила заглянуть в окно, но в стекле уже отражалось показавшееся над противоположной стороной Волги солнце, и я ничего не смогла разглядеть внутри дома.
«Нужно посмотреть, где там Григорий Абрамович и Игорь», — подумала я и тихо поползла к углу дома.
Выглянув за угол, я не увидела, к своему удивлению, Григория Абрамовича. Рядом, буквально в двух метрах от меня была дверь. Она на мгновение приоткрылась, на пороге возникла высокая фигура мужчины, который, размахнувшись, бросил что-то на тропинку, ведущую к дому, — в ту сторону, с которой должен был подходить Григорий Абрамович.
Тут же по ложбине пронесся звук выстрела, и я увидела, как от двери рядом с головой мужчины отлетела щепка. Он юркнул обратно, и в ту же секунду на тропинке раздался оглушительный взрыв. По стене дома очередью простучали отброшенные взрывом камни.
Я бросилась на землю, спрятавшись от камней за углом. Не успел затихнуть гул взрыва, как у меня над головой раздался звон выбитого стекла, и чьи-то крепкие руки схватили меня за пояс спецкомбинезона и рывком втащили внутрь дома.
Не успев даже толком испугаться, я оказалась лежащей на грязном полу, заваленном обрывками бумаги и стружками. Подняла голову, села. Надо мной стоял высокий мужчина в рваных брюках, вместо ремня стянутых в поясе закрученной проволокой, в пиджаке на голое тело. Грязные волосы на голове были спутаны, неопрятная борода скрывала нижнюю часть лица. Он мало походил на своего брата Алексея Машкова. Хотя некоторое сходство с фотографиями, по которым я запомнила взорванного им брата, все же было.
На его лице играла ироничная улыбка. Этой улыбкой и чем-то еще он напоминал кинорежиссера Андрона Михалкова-Кончаловского. И вдруг я поняла, в чем это сходство и что делало его лицо таким странным, контрастирующим с нищенской внутренней обстановкой дома и его убогой одеждой: очки в тонкой оправе, поблескивавшие золотом, и взгляд пронизывающих нервных глаз. Следует признать, что ирония, которая сквозила в его взгляде, очень органично вписывалась в атмосферу происходящего. Он выглядел, словно герой трагедии, принимающий участие в дешевом фарсе.
— Вы, без всякого сомнения, и есть тот самый самоуверенный капитан Ольга Николаева, — скорее не спросил, а констатировал он. — Рад визиту. Вы хоть и наглы, кое о чем, я думаю, с вами можно будет поговорить. Только, бога ради, не об элементарных частицах!
— Вы Александр Машков? — спросила я.
Он наклонил голову и посмотрел на меня поверх поблескивающих очков.
— А вы в этом до сих пор сомневаетесь?
Я промолчала.
Он вдруг вскочил, вновь распахнул дверь и швырнул что-то наружу. Раздался еще один взрыв. Машков засмеялся.
— Вы хотели взять меня голыми руками! Идиоты. Вам это не удастся. Хотя бы только потому, что все вы защищаете эту насквозь прогнившую систему. А мне на нее наплевать! Я знаю, как ее разрушить, хотя сделать это совсем непросто. Нужна невероятная воля, чтобы это совершить. Воля полностью свободного человека. Абсолютно свободного. В том и смысл, чтобы быть свободным, парящим во времени и презирающим законы, по которым устроено пространство.
Раздалась автоматная очередь, дверь затрещала под пулями. Я бросилась на пол. Кто это, черт возьми, стреляет? Откуда взялся автомат? И почему они стреляют так неосторожно? Они меня вместе с ним собираются ликвидировать, так, что ли? Как издержки производства? Куда же Григорий Абрамович смотрит?!
Машков не пошевелился даже, когда дверь затрещала под выстрелами. Он уселся на табурет в единственной комнате этого дома и, выпрямившись, сдержанно смеялся. То ли надо мной, то ли над теми, кто стрелял снаружи. От его смеха у меня по спине пробежали мурашки.
— Однако им пора уже попробовать со мной договориться, — сказал он, едва только смолкла автоматная очередь. — Что-то они медлят.
И тут же я услышала голос Григория Абрамовича, усиленный мегафоном.
— Машков, сдавайся. Ты окружен. Если не сдашься, будешь уничтожен. Отпусти нашего человека, и мы гарантируем тебе жизнь. Выходи из дома и ложись на землю. Стрелять мы не будем. Выходи и ложись, Машков, другого выхода у тебя нет!
Машков подошел ближе к двери, встал за косяк и закричал:
— Если кто-нибудь сделает шаг в сторону дома, я взорву себя вместе с вашим смазливым психологом! А пока заткнитесь и дайте мне подумать.
Было слышно, как Григорий Абрамович выматерился, забыв выключить мегафон.
Что-то слишком уж там у них обстановка нервная. Машков, напротив, казался спокойным, хотя именно он и должен был бы нервничать больше всех.
Машков посидел минуты две на своей табуретке, потом опять подошел к двери и крикнул:
— Эй вы там! С автоматами! Слушайте меня. Убирайтесь отсюда подобру-поздорову, и я никого не трону. Иначе я взорву все свои запасы взрывчатки. У меня ее килограммов сто пятьдесят. Я даю вам полчаса на то, чтобы вы убрались отсюда. Ваш психолог останется со мной.
«Что значит — останется со мной? — подумала я. — Хотелось бы большей определенности».
— Если через полчаса я увижу здесь кого-нибудь из вас, — продолжал кричать Машков, — я устрою фейерверк.
«Еще неизвестно, — подумала я, — правду он говорит о взрывчатке или блефует. Но Грэг ни за что не бросит меня тут с ним наедине!»
Голос Григория Абрамовича, усиленный мегафоном, я услышала буквально сразу же, едва успев о нем подумать.
— Мы твои условия не принимаем! — неожиданно для Машкова заявил Григорий Абрамович. — Даю тебе два часа подумать, послушать. Если через два часа вы с нашим капитаном-психологом не выйдете из дома с поднятыми руками, мы тебя уничтожим.
Машков усмехнулся, но кричать в ответ больше ничего не стал.
— Ему можно верить? — спросил он меня.
— Можно, — ответила я. — Два часа сюда никто не сунется. Только какая тебе разница, двумя часами раньше, двумя часами позже?
— Что? — спросил, не поняв меня, Машков. — Что раньше или позже?
— То, что ты задумал, — сказала я, — но на что не можешь пока решиться.
Я, конечно, блефовала, но из его фраз, сказанных до того, как вмешался Грэг с мегафоном, мне показалось, что речь у него идет о самоубийстве. Только о каком-то не совсем обычном, каком-то особом. Я не знала, о чем именно он говорил, но его странное спокойствие в безвыходной ситуации свидетельствовало о том, что собственная жизнь ему безразлична. Как, впрочем, и любая другая.
Намек Григория Абрамовича я прекрасно поняла. Последние фразы прозвучали, скорее всего, не столько для Машкова, сколько для меня. Абрамыч сообщал мне, что времени у меня осталось всего два часа. Два часа он сможет контролировать ситуацию, что случится потом, неизвестно. Но Григорий Абрамович советует мне не терять времени даром, а постараться установить контакт с террористом, а затем и контроль над ним.
Поэтому в его фразе прозвучало странное вроде бы слово «послушать». Кого может слушать Машков в этой ситуации? Конечно же, только меня. А чтобы было, что слушать, я должна говорить. Иначе два часа пройдут, поднимется стрельба. И меня либо застрелят штурмовики, либо взорвет Машков.
А откуда, собственно, возьмутся штурмовики? В МЧС такой специализации нет. Штурмовики — это ФСБ! Значит, вот откуда эта автоматная стрельба, вот кто там, снаружи, сейчас диктует условия и выкручивает руки Григорию Абрамовичу, требуя немедленного штурма. ФСБ сидела у нас на хвосте, и мы сами привели их к дому Машкова. Если меня взорвет Машков — это устроит ФСБ больше всего: они тут вроде бы и ни при чем. Вот если он меня не взорвет, кому-то из них нужно будет стрелять не особенно точно, чтобы «случайным» выстрелом задеть меня.
Я поняла, что ФСБ обязательно воспользуется ситуацией, чтобы свести со мной счеты. Григорий Абрамович еще как-то ухитрился выбить у фээсбэшников эти два часа, чтобы дать мне возможность уговорить Машкова сдаться и тем самым сделать штурм бессмысленным.
Эти два часа я использовала с максимальной пользой для дела. Машков и сам говорил, что не против, как он выразился, со мной поболтать. Не знаю, право, что имел в виду он, а я просто начала задавать вопросы — о нем, о его прошлом, о его родственниках. Постепенно начали вырисовываться очень любопытные вещи.
Своего брата Александр Машков, можно сказать, любил. Любил с самого раннего детства. А вот ненавидеть начал только в самое последнее время. Все началось с того, что младший брат Лешка начал бегать за девочками. Тут только старший, который был взрослее младшего на год, сообразил, что сам-то он от девочек весьма и весьма далек. Они его просто не интересовали.
С уверенностью, что девочки, девушки, женщины его совершенно не интересуют, Александр Машков прожил несколько лет. Он даже успел окончить школу и поступить в университет на мехмат.
Но в один прекрасный день до него дошло, что отсутствие интереса к противоположному полу — это ненормально! Его сверстники не только имели этот интерес, но и активно удовлетворяли его. То есть жили нормальной половой жизнью. Сашка же Машков оставался в этом смысле полным младенцем. Не знал даже, как и что там у них устроено.
Короче говоря, проучившись три года в университете, он сделал для себя открытие: открыл существование противоположного пола. Но это открытие оказалось не единственным. Машков обнаружил одновременно, что он боится этого противоположного пола. Даже подойти и заговорить с девушкой было ему непреодолимо страшно, не то чтобы затащить ее в постель и трахнуть. Впрочем, он имел очень смутное представление о том, как это делается.
Младший между тем времени даром не терял. Женщины в его молодости сыграли положенную природой роль, и тем самым Алексей вызывал раздражение у старшего брата, который сам не смог сделать того, что легко делал младший.
Старший окончил механико-математический факультет университета, написал прекрасную дипломную работу под руководством профессора Мартыненко. Постепенно научные исследования поглотили избыток психической энергии, которая у старшего Машкова не расходовалась нормальным, то есть сексуальным путем. Александр поступил в аспирантуру и вместе с Мартыненко написал весьма оригинальную и перспективную диссертацию на какую-то очень специальную тему. Всего я так и не поняла, хотя объяснял он довольно подробно. Мартыненко оставил его у себя на кафедре, гордился им, считал самым способным из всех своих учеников и видел в нем своего преемника, поскольку последние годы часто подумывал о том, что работать становится все тяжелее. Александра Машкова у Мартыненко ждала блестящая научная карьера.
Но проработал он у Мартыненко всего один год. Машков выдержал настоящий штурм со стороны профессора, который пытался отговорить Александра от его решения уволиться из университета, бросить работу и уйти из науки. Молодой человек настоял на своем.
Когда учился в аспирантуре и готовился к сдаче кандидатского минимума по философии, он случайно увлекся идеями экзистенциализма. Не то чтобы идеями, а просто очень заинтересовался тем, как понимал свободу Николай Бердяев, например. От него же перенял он и ненависть к беременным женщинам. Но тихого в своей ненависти Бердяева Машков превзошел, и очень далеко. Очень привлекательными для него оказались идеи Сартра. С детства вычеркнутый из общества в силу своих психосексуальных проблем, Машков возненавидел это общество. Понятие «коллектив» стало чуждым для него, ненавистным.
Примерно таким путем психическая болезнь укоренилась в его голове и дала те результаты, о которых лучше не вспоминать. Расстройство превратилось в болезнь, а затем вылилось в ее агрессивную форму.
Талантливый и чувствительный от природы, старший Машков уловил, что не может осуществить то, что Сартр называет существованием, — не может быть самим собой, исполнять все свои желания. Свой страх перед женщиной Машков тоже связал с отсутствием свободы, перепутав причину и следствие. В его голове все разложилось по параноидальным полочкам — общество заставляет его, Машкова, работать, зарабатывать деньги, вести социальный образ жизни. Само существование женщин заставляет его их хотеть, бояться и, следовательно, ненавидеть.
Бросив науку, Машков ушел из дома, от отца и младшего брата, уехал из города, не имея никакого плана дальнейшего устройства своей жизни. Он отправился пешком по берегу Волги. Через неделю набрел на полузаброшенную деревню. Там его накормили. Увидев в лощине за деревней сохранившийся сарай, Машков решил в нем поселиться. Место вполне его устраивало — безлюдное, глухое, вдали от проезжих дорог. Здесь можно было бы забыть о ненавистном обществе, о давящей его индивидуальность цивилизации.
Александр Машков кое-как починил сарай. Он стал немного походить на дом. Скорее всего, это было что-то вроде летней кухни, пристройка к дому, где хозяева готовили, хранили всякий хлам и припасы. Печка, по крайней мере, в ней была. Машков съездил в Тарасов, разыскал брата и выпросил у того немного денег, чтобы купить себе продуктов на зиму.
Всю зиму он практически не выходил из своего сарая. Осенью было особенно холодно. А вот зимой неожиданно оказалось потеплее — снегом ложбину завалило наполовину, и сарай Машкова был практически похоронен под снегом. Четыре месяца он провел в своем добровольном заточении.
А когда весной растаял снег и сначала затопил его сарай полностью, а потом освободил ему путь наружу, из-под снега вышел человек, одержимый одной только идеей — отомстить тем, кто лишил его свободы. Машков пришел к выводу, что в его проблемах с женщинами виновата прежде всего природа, наградившая его такой психологической организацией, а также семья, где он сформировался как личность, и общество, которое превратило его первоначальную робость перед женщиной в страх, предопределило его сексуальную патологию.
За время, проведенное под снегом, он многое передумал и заключил, что общество будет продолжать уродовать своих членов. И только он, Александр Машков, который все понял, во всем разобрался, должен взять на себя миссию борьбы с этим обществом. Он решил исполнить этот свой долг, чего бы ему это ни стоило.
Весной обросший и одичавший Машков явился к брату и снова потребовал денег. Тот не смог отказать, в надежде, что это поможет Александру вернуться к нормальной человеческой жизни, пусть в уединении, пусть в какой-то глухой дыре, но и в глуши можно оставаться человеком.
Но Александру Машкову деньги были нужны для иной цели. Его волновали не условия жизни, ему нужна была возможность решать судьбу других людей. На полученные от брата деньги он накупил различного оборудования, материалов и принялся за изготовление бомб, ибо человек он был талантливый, с неизрасходованной кипучей энергией. Задачу, поставленную перед собой, он решил удивительно быстро.
Еще несколько раз он просил денег у младшего брата, теперь уже в письмах. У него не было никакого желания посещать дом, в котором он вырос, всякое напоминание о своей семье вызывало у него приступы ненависти. Поэтому он писал брату письма. Первое время пытался доказывать ему, что тот живет неправильной жизнью, подчиняясь силе общества и зову плоти: посылал ему в письмах свои рассуждения на эту тему, но младший Машков был человеком слишком прагматичным и приземленным, чтобы понять своего старшего брата, обратить внимание на явное расстройство его психики.
Деньги Алексей ему посылал. Несколько раз и довольно помногу. Старший сумел купить на одном из взрывных складов геофизиков-сейсморазведчиков килограммов двести взрывчатки и переправил ее в свою хижину. После этого он впервые провел эксперимент с бомбой своего производства. Заложив бомбу в трещину в одном из обрывов, ограничивающих лощину, Александр Машков взорвал ее, заметно изменив тем самым конфигурацию обрыва. Сбежались мужики из деревни, все трое оставшихся ее жителей. Машков кое-как от них отбился и заперся вновь в своей берлоге. Но мужики приставали, хотели познакомиться, выпить вместе, поговорить по душам за жизнь…
Пришлось купить выдрессированную собаку-сторожа, которая кидалась молча и хватала за горло тех, кто не слишком заботился о своей безопасности. Машков назвал собаку Тензором. Кобель потрепал малость непрошеных визитеров из деревни, и те больше не совались.
Свою первую бомбу Машков доставил сам на место предполагаемого взрыва. Побывав в шкуре аспиранта, хорошо представляя их материальное положение, Машков решил сыграть на их вечной нехватке денег и замаскировал бомбу под полупустую пачку сигарет. Бомба сработала четко. Успех вдохновил Машкова. Он понял, что теперь может вершить свой суд почти беспрепятственно — все зависит только от его искусства при изготовлении бомбы и от его осторожности при ее пересылке.
Почта представлялась ему идеальным средством для убийства с помощью взрывного устройства. От него только требовалось суметь сдать его на почте так, чтобы не привлечь к себе особого внимания. Остальное сделает сама почтовая система. Доставит смертоносный груз точно по адресу, вручит прямо в руки, если ты этого захочешь и оплатишь доставку. Машков никогда почти не скупился и оплачивал своим жертвам полный почтовый сервис.
За грехи общества расплачивались прежде всего ученые. И не только знакомые Машкову, как, например, Мартыненко, о котором Машков и не вспомнил бы, не попадись ему на глаза заметка в областной газете о том, что выпускников мехмата таких-то лет просят собраться там-то. Обычная заметка перед готовящейся встречей однокурсников. Машков вспомнил годы своей учебы, и судьба профессора Мартыненко была решена.
А заодно решилась и судьба человека, от имени которого Машков послал Мартыненко в подарок свою книжку-бомбу — академика Федосеева. Его Машков не знал лично, но вспомнил, что листал как-то его книгу и она ему жутко не понравилась. Название книги он точно не помнил, поэтому ему самому пришлось придумывать новое название.
А вот роддому пришлось расплатиться за пристрастие Машкова к известному философу Николаю Бердяеву, ненавидевшему беременных женщин. Не случайно, конечно, недовольный своей судьбой Машков выбрал роддом, стоявший на месте того здания старого роддома, где родился он сам. Я там, кстати, тоже родилась.
Майор Нестеров не зря разыскивал свидетелей, заметивших посторонних в роддоме незадолго до взрыва. Машков сам принес туда свою бомбу. Попасть внутрь не составило труда. Стоило только надеть белый, вернее, в меру белый халат, чтобы не привлекать ненужного внимания его излишней свежестью, взять в руки ящик для анализов — и поднимайся на любой этаж, никто даже не спросит, куда и зачем ты идешь. Машков прошелся по палатам, собрал целый ящик пузырьков с мочой, улучив минутку, когда никого поблизости не было, заглянул в родильное отделение и подложил бомбу в шкафчик с инструментами, привязав шнур взрывателя к его дверце. Кто-то из женщин, лежавших на столах в родильном отделении, видел, как он возился у шкафчика, но кто же мог предположить, что он закладывает бомбу?!
Машков не сразу уехал в свою лачугу. Он дождался, когда произошел взрыв.
Поликлинику он взорвал потому, что с ней у него были связаны жуткие воспоминания, которые по ночам преследовали его в снах-кошмарах: грубые страшные женщины заставляли его раздеваться в своих кабинетах, мучили его своими прикосновениями, своими инструментами, уколами. Поликлиника, в его представлении, была царством свирепых женщин-мучительниц.
Я слушала его рассказы со все возрастающей тревогой. Если этот человек в результате какой-то случайности останется в живых, он никогда не выйдет из психиатрической лечебницы строгого режима. Любое лечение будет безрезультатным. Мне оставалось одно — обмануть, перехитрить его любым путем.
В его интонациях я уловила какую-то нотку маниакальной идеи, связанной с пониманием свободы. Его идеалом была абсолютная свобода. Для нормального человека абсолютная свобода страшна и неприемлема, Машков же, напротив, активно к ней стремился. Но что такое абсолютная свобода в ее крайнем выражении?
Не помню кто, но кто-то из философов, близких к его излюбленному экзистенциализму, сказал, что положительной формы абсолютной свободы не существует, отрицательная же форма — это самоубийство. У меня оставался еще целый час, чтобы развить в нем эту идею. Это оказалось не так уж трудно сделать, поскольку сам он уже давно, как я поняла, двигался в эту сторону, понимая абсолютную свободу искаженно, как максимально возможное проявление своей воли. Он фактически был готов к самоубийству. Труднее всего было доказать мою солидарность с этой его идеей. Мне пришлось блеснуть красноречием, прежде чем он мне поверил. Нелегко было также убедить его, что самоубийство, чтобы стать актом осуществления высшей свободной воли человека, должно быть публичным. Мне вовсе не хотелось оказаться взорванной вместе с ним в этой лачуге и перейти незамедлительно в царство свободного духа.
Однако через полчаса он начал склоняться к мысли о том, что гораздо лучше сначала выбраться отсюда в Тарасов, прийти на площадь, предварительно всенародно, желательно через газету, объявить об акте самоубийства, а затем взорвать себя в присутствии сотен людей, которым это действие послужит примером и уроком.
Я таким образом несколько исказила картину его реального бреда, подменив идею разрушения и мести идеей перевоспитания и личного примера. Новое «я», сформировавшееся в нем под действием разговора со мной, было слабеньким и ненадежным, в любую минуту оно могло быть задавлено прежним мощным самосодержанием агрессивного и мстительного толка. Но ведь на самом-то деле я вовсе не собиралась ехать с ним в Тарасов и выходить на площадь, чтобы взорваться там вместе с ним. Мне достаточно было вывести его отсюда, увести от запасов взрывчатки и поставить под атаку группы захвата.
На исходе второго часа мы начали собираться. Он чувствовал себя высшим существом. Во-первых, он уже внутренне пережил состояние своей смерти, и в его мозгу она уже произвела впечатление на все человечество, изменила его представление о свободе человека в мире. Во-вторых, я была женщиной, которую он победил силой своего разума и стремления к свободе. Я была чем-то вроде жертвенного животного, которого он, высшее существо, брал с собой. Меня такая роль вполне устраивала, лишь бы выбраться из той ловушки, в которую я попала по собственной неосторожности.
Он сложил в рюкзак несколько круглых цилиндрических болванок прессованного тротила и сказал, что этого вполне хватит, чтобы разнести нас с ним на куски и при этом произвести необходимый эффект. Каждое важное событие, сказал он, должно быть эффектным по форме и глубоким по содержанию.
Мы договорились, что я выхожу из двери первой и объясняю, что мы с ним хотим только продемонстрировать решимость исполнить свою волю и больше никаких дурных намерений не имеем. Я убедила его, что этого будет достаточно, чтобы нас пропустили беспрепятственно. При всей его талантливости он был все же сумасшедшим, и многие причинно-следственные логические связи в его мозгу были нарушены.
Я вышла из двери. Мое появление раньше намеченного срока вызвало, как я увидела, оживление среди оперативников, окруживших дом Машкова.
— Мы выходим! — крикнула я.
К сожалению, я была лишена возможности крикнуть: «Мы сдаемся!» — поскольку такое понятие, как «сдаемся», вообще не фигурировало в нашем разговоре с Машковым. Мне нужно было только одно: чтобы он увидел, что его преследователи подчиняются нашему плану. Этого ему было бы достаточно, чтобы решить, что мы подчинили их своей воле, что они исполняют наши приказы.
— Не стреляйте! Мы выходим свободно и беззлобно!
Я понимала, как это все звучит и как те, кто стоит с автоматами там, метрах в тридцати от нас, это воспринимают. Но у меня не было другого выхода. В конце концов, там среди них был Григорий Абрамович, он-то должен меня понять. Он же сам психолог по своей природе.
Дверь за моей спиной скрипнула. Я поняла, что из дома вышел и Машков. Начинался самый ответственный момент нашего с ним мероприятия. Нужно было спокойно пройти эти тридцать метров, чтобы они смогли атаковать Машкова без применения оружия и сразу же, первым же движением, отделить его от рюкзака со взрывчаткой. Иначе эта уютная лощинка станет нашей общей могилой.
Машков взял меня за руку, и мы с ним сделали первый шаг в направлении зарослей крапивы.
В этот момент и прозвучал выстрел.
Что было потом, я понять не успела. Сильным движением Машков швырнул меня обратно к двери, потом прыгнул вслед за мной, сам вкатился в дверь и затащил меня, схватив за руку и чуть не вывернув ее из сустава.
— Идиоты! — твердила я одно слово. — Идиоты! Идиоты!
По стенам дома застучали удары пуль.
— Прекратите стрелять! — услышала я голос Грэга. — Это провокация! Вы ответите за это, майор Нестеров! Кто приказал вашим людям стрелять? Вы сорвали операцию! Вы подставили моего человека!
«Да, — подумала я, — полностью сорвали все мои планы. Теперь мне отсюда живой не выбраться. Теперь он не поверит ни одному моему слову. Конечно, это провокация ФСБ. Если бы не этот выстрел, у меня все получилось бы отлично. Впрочем, что толку теперь об этом думать? Все кончено!»
И я, совершенно неожиданно, задала себе вопрос: «А как там Лариса Чайкина, неужели все еще не родила? Если у меня не вышло здесь, может быть, там я все же не ошиблась и моя идея сработает как нужно?»
Почему-то у меня была уверенность, что хотя бы в одном мне должно сегодня повезти. И если уж не останусь в живых, так хоть помогу появиться на свет новой жизни, помогу Ларисе прожить оставшуюся ей жизнь нормальной, счастливой матерью, а не пациенткой психлечебницы.
Машков молчал. Он зажимал рукой левое плечо, из-под пальцев сочилась кровь. Он был ранен. Я попыталась ему помочь, но он отшвырнул меня от себя и бросил мне рюкзак со взрывчаткой.
— Надевай! — приказал он. — Если скажешь еще хоть слово, задушу вот этими пальцами!
И он показал мне скрюченные от злости пальцы правой руки, грязные и костлявые.
Мне ничего не оставалось делать, как надеть рюкзак. Я не понимала, зачем это нужно, но знала, что ничего хорошего это мне не обещает.
Машков тем временем достал откуда-то из-под половой доски какие-то коробочки из металла. Одну он сунул в рюкзак, который уже висел у меня за спиной, а вторую зажал в правом кулаке.
— Теперь ты умрешь, — сказал он мне и толкнул рукой к двери. — Мы пойдем с тобой вместе, но не на площадь. Мы войдем с тобой в больницу и там взорвем себя. И пусть рядом с нами погибнут те, кому жить все равно незачем, — больные и увечные. А ты… Ты станешь факелом новой веры, который зажгу я сам.
Я поняла, что металлическая коробочка в его правой руке — это взрыватель. И взрыв у меня за спиной может прогреметь, если Машкову что-нибудь покажется подозрительным. Любая шальная пуля, на которые сегодня не скупится ФСБ, тоже может стать причиной взрыва. Да, наверное, это уже конец.
Странно, но, поняв, что ситуация именно теперь стала абсолютно безвыходной, я успокоилась. Не помнить о двадцати килограммах взрывчатки у себя за плечами было невозможно, но это меня очень мало волновало. Изменить что-либо было не в моих силах. Машков отгородился от меня стеной, и теперь только его мозг может принять решение — оставаться ему в живых или погибнуть вместе со мной.
Поэтому я безропотно стояла, имея за плечами смертоносный груз. Теперь мы были связаны с ним невидимой цепью. У нас с ним вскоре могло появиться нечто общее, хотя ни он, ни я в этом не были еще полностью уверены, — дата и место смерти. В том, что Машкова сейчас убьют, я не сомневалась. Но перед смертью он обязательно попытается нажать кнопку своего взрывателя. Для этого достаточно долей секунды, а умирает человек медленно.
— Пойдем, радость моя, — сказал Машков. — Проводим себя в последний путь.
Чувствовал ли он свою смерть? Не знаю.
Сильным толчком в спину он швырнул меня в дверной проем, и я вывалилась наружу, упав через порог на усыпанную щепками от разбитой пулями двери землю.
— Не стреляйте! Здесь взрывчатка! — закричала я в надежде, что Грэг контролирует ситуацию и не даст никому из фээсбэшников выстрелить в меня.
Никто не выстрелил. Я перевела дыхание. Страшно было только первую секунду, когда я еще не знала, раздастся взрыв сразу же, как только я попаду в поле зрения снайперов, или нет.
— У меня в руках взрыватель! — крикнул Машков из дверей. — После первого же выстрела я взорву ее. В рюкзаке — двадцать килограммов тротила. После первого же выстрела я нажимаю кнопку!
Выстрела по-прежнему не было, и он немного успокоился. Он сделал шаг из двери и остановился в дверном проеме. Машков смотрел нагло и уверенно, в его взгляде была твердая решимость. Я нисколько не сомневалась, что свою угрозу он приведет в исполнение. Если только кто-то решится стрелять, мне конец. Машков нажмет свой взрыватель, и я взлечу вместе с ним в воздух.
— Сейчас вы дадите мне машину, — закричал он из двери. — Заправите полный бак. Она сядет за руль. Поедет туда, куда я ей скажу. Никто не должен подходить к нам ближе, чем на двадцать метров. Запомните, никто не должен приближаться к нам. Иначе я нажимаю кнопку!
Он сделал два шага из двери и оказался надо мной.
— Вставай! — приказал он. — Мы едем с тобой на прогулку.
Мне было видно, как вдали стояли плотной группой оперативники в защитной форме. Между ними я увидела Игорька, который что-то доказывал им, размахивая руками. Точно так же горячился и Грэг, только немного в стороне. Он стоял вдвоем с офицером в форме ФСБ. Издалека я не могла хорошо рассмотреть, с кем именно, но мне показалось, что это тот самый майор Нестеров.
И тут мурашки побежали у меня по спине. Я повернула голову направо и увидела, как Кавээн вырывает автомат у одного из оперативников, толкает того так, что он катится по земле, а сам становится на колено и тщательно прицеливается в нашу сторону.
«Что он делает? — мелькнуло у меня в голове. — Он же взорвет нас!»
— Дядя Саша! — завопила я что было мочи.
Машков с удивлением повернул голову и посмотрел на меня. Я смотрела на него, боясь взглядом показать Машкову, что в него целятся. Руки Машков держал поднятыми, демонстрируя всем, кто мог его видеть, что в правой руке он держит взрыватель и большой палец его готов опуститься на кнопку.
— Чего орешь? — спросил он меня почему-то шепотом.
Это были его последние слова.
Раздалась короткая очередь. На моих глазах правая рука Машкова дернулась и укоротилась сантиметров на двадцать. Кисть вместе с взрывателем отлетела в сторону и упала на землю. Машков так и стоял с поднятой вверх правой рукой, заканчивающейся обломком кости. Взрыватель вместе с оторванной кистью лежал на земле, всего метрах в трех от него.
Не знаю, успел ли он понять, что произошло? Наверное, успел. Машков бросился на землю и покатился в ту сторону, где лежала его кисть, все еще сжимающая взрыватель. Он понял, что его обманули, и, если бы ему удалось добраться до цели, тут же прозвучал бы взрыв.
Но он не успел. Вторая очередь прошила его, когда он падал на землю. По земле катился уже мертвый Машков. Его тело замерло всего сантиметрах в десяти от оторванной кисти правой руки, с намертво зажатой в ней металлической коробочкой с кнопкой.
Приподнявшись на ноги, я почувствовала, как сильно они у меня дрожат, и снова уселась на землю. Сил снять рюкзак у меня не было. Я видела, как бежал ко мне Игорек с круглыми от страха глазами, слышала голос Григория Абрамовича, который орал что-то нецензурное Кавээну, и одна только мысль, лаконичная и простая, шевелилась в моей голове: «Я жива!» Мысль была очень емкая, она разрасталась в черепной коробке, включая в себя все новые и новые аспекты этого радостного выражения: «Я — живу!» Этот мощный толчок породил множество иных мыслей и ощущений, среди которых была и благодарность Кавээну за то, что он один взял на себя решение ситуации, рискованное, но как всегда удачное, и обида на провокаторов из ФСБ, разрушивших все мои усилия, когда я уже овладела сознанием Машкова и могла вывести его без какого-либо сопротивления с его стороны прямо в руки оперативникам. Его можно было бы взять, если бы не тот подлый выстрел фээсбэшника, ранивший его в левое плечо.
Я смотрела по сторонам, видела залитую солнцем лощину, заросшую зеленью, которая в ярких лучах солнца казалась уже не темно-, а серо-зеленой, с многочисленными яркими желтыми крапинками каких-то полевых цветов. Я видела обрывистые берега, между которыми была зажата эта лощина, видела вдалеке серебристое поблескивание волжской воды, и мне очень все это нравилось. Я даже подумала, что никогда в жизни не видела места красивее этого.
Пройдет немного времени, и, возможно, яркость впечатлений от места, где я родилась заново после удачного, стопроцентно точного выстрела дяди Саши Кавээна, потускнеет и эта лощина перестанет казаться мне особенной, но сейчас я была просто очарована ею.
Я повернула голову и увидела лежащего на земле Машкова. Его глаза были открыты, но смотрел он не в небо, а в землю. На лице застыла гримаса злости и разочарования.
Это была первая смерть, которая вызвала у меня чувство удовлетворения. Не могу сказать, что ненавижу смерть, поэтому, мол, и пошла в спасатели. Это было бы неправдой. Как и подавляющее большинство людей, я скорее боюсь смерти. Но главное в том, что я очень люблю жизнь, и не только свою, а жизнь вообще. И мне всегда приходится решать очень трудный для себя вопрос, когда жизнь человека находится у меня в руках: помогать ли смерти найти его или, напротив, помешать ей? И, как правило, я ей мешаю. Если есть возможность оставить человека, пусть даже преступника, в живых, всегда пользуюсь этой возможностью.
Но сегодня — впервые! — я хотела, чтобы этот человек умер. Нет, не потому, что он был виноват в гибели множества людей. Вину устанавливает общество, государство, как и наказание за эту вину. Я не могла его судить. Я слишком хорошо его поняла, чтобы считать его болезнь виной. Если бы мы его арестовали, его ждала не тюрьма и не «вышка», а сумасшедший дом. Та свобода, о которой он мечтал и к которой рвался, в обществе невозможна. Он всегда воевал бы с обществом, а общество охотилось бы за ним.
Поэтому я была рада, когда он умер. В этом случае смерть разрешила неразрешимую психологическую проблему — невозможность существовать в обществе и в то же время не подчиняться его законам, устанавливать вместо них свои. У Александра Машкова был один выход — смерть.
Тело Машкова отправили на вскрытие, хотя это была пустая формальность. Григорий Абрамович отправился выяснять по горячим следам, кто стрелял в Машкова, когда мы с ним выходили из его лачуги якобы с намерением начать новую жизнь. Конечно, я тогда его обманывала, так как вовсе не собиралась помогать ему начинать новую жизнь и даже не хотела, чтобы продолжалась его старая. Мне было нужно довести его только до кустов, в которых притаился Кавээн. Наверное, даже лучше, что случилось именно так, как случилось. Зачем было этому человеку жить?
Настроение у меня было странное. Я, конечно, ощущала всем своим телом, какое это удовольствие — остаться в живых, когда угроза смерти была более чем реальна. Но почему-то мне было грустно… Может быть, просто потому, что я не люблю смерть?
Игорек шел мне навстречу, улыбаясь, очень довольный и даже какой-то праздничный, что ли.
— Поздравляю вас, как капитан капитана. — Он явно намеревался под предлогом поздравления меня поцеловать.
— С чем? — спросила я, может быть, излишне резко. — С тем, что не сумела вывести его оттуда живым?
Но Игорь нисколько не смутился и все же чмокнул меня куда-то возле уха.
— Во-первых, если бы ФСБ не подняла эту провокационную стрельбу, ты сумела бы все отлично сделать. Ты же его уже фактически нейтрализовала и вывела из дома, когда эти идиоты начали стрелять. Ничего, Грэг разберется и выяснит, кто отдал приказ начать стрельбу и подставить тебя. Кому-то, кажется, очень хотелось, чтобы эта история закончилась для тебя трагически. Но поздравлять я тебя собрался вовсе не с тем, что ты осталась в живых. С этим не поздравляют, этому просто радуются.
— Ты разве меня еще не поздравил? — не поняла я. — Еще будешь поздравлять? Что, еще раз поцеловать меня рассчитываешь?
— Да! Рассчитываю, — с совершенно наглым видом заявил Игорек. — Потому что поздравляю тебя с новорожденной! Пока ты с Машковым беседовала, Лариса родила. Девочку! Сама в полном порядке.
Радость мощной волной вынесла из меня остатки меланхолии, в которую меня погрузило общение с Машковым. Я бросилась на шею Игорьку и сама поцеловала его несколько раз, отчего он засмущался и покраснел.
— Что же мы стоим, Игорек? — возбужденно крикнула я. — Вези меня в роддом к Ларисе! Я хочу ее увидеть! Немедленно!
Игорь с удовольствием отвез меня по указанному направлению. Он, кажется, все еще надеялся, что у нас с ним что-нибудь получится.
— А где этот врач? — спросила я Игоря. — Ну, тот, что с ней в твоей квартире дежурил? Не знаешь, где он сейчас?
— Он сразу же уехал. Как только узнал, что она родила и все в порядке, сразу уехал.
Я погасла, и, наверное, это было так заметно, что Игорь, посмотрев на меня как-то с опаской, пробормотал: «Не знаю куда. Наверное, домой, он адрес свой никому не оставил».
Нет, я не расстроилась. Даже радость моя за Ларису не стала меньше оттого, что Сергей уехал, не захотев со мной встретиться. Просто к радости, которая меня только что наполняла, добавилась сильная струя грусти, не мешающей, впрочем, радости, а скорее оттеняющей ее.
Всю недолгую дорогу до роддома я еще беспокоилась, на самом ли деле все прошло благополучно и Лариса не вернулась в свое прежнее психотравматическое состояние. Но когда увидела ее в окне, улыбающуюся, с младенцем на руках — успокоилась окончательно.
Я смотрела на счастливую Ларису, стоящую в окне второго этажа больницы, и отчаянно ей завидовала. Да, я теперь поняла, чего бы я хотела. Я хотела бы быть на ее месте, стоять у окна родильного отделения, прислушиваться к ровному дыханию уснувшей после кормления маленькой дочки, у которой еще нет имени, и смотреть вниз, где на асфальте огромная надпись мелом: «Оля, я люблю вас обеих». А на том месте, где должен быть восклицательный знак, стоит Сергей и, улыбаясь, смотрит на нас с дочкой.
Звонок командира нашей группы подполковника МЧС Григория Абрамовича Воротникова поднял меня в пять утра. Он мне домой звонил крайне редко и каждый раз этим удивлял, поскольку для вызова у нас существовал диспетчер. Телефонный звонок командира в такую рань — это настолько необычно, что я даже не спросила, зачем я ему понадобилась.
До начала дежурства в управлении МЧС оставалось еще три часа. Я могла бы поспать в свое удовольствие еще больше двух часов. Путем ежедневных экспериментов у меня был выработан следующий утренний хронометраж: окончательно проснуться — десять минут, принять решение, что пора вставать, — восемь минут, встать — две минуты, привести себя в порядок, то есть фактически собраться на работу, — восемь минут, позавтракать — две минуты. В случае необходимости время завтрака автоматически перераспределялось в пользу предыдущего раздела, и процесс этот приходилось совмещать с одеванием или накрашиванием. Двадцать минут на дорогу — оптимальное время, за которое можно добраться от моего дома до управления. И в отличие от нашего штатного аналитика Игорька я никогда не опаздываю.
Мы с Игорем в нашей группе младшие и по возрасту, и по званию, поэтому в шутку называем себя младшими капитанами. Майор МЧС Александр Васильевич Маслюков, по прозвищу Кавээн, уже лет десять отслуживший в оперативниках-спасателях, называет нас новобранцами. Я не обижаюсь, хотя работаю в составе группы уже примерно полгода, а вообще с системой МЧС связана лет пять, столько же, сколько Игорек работает вместе с Кавээном. На Кавээна грех обижаться: он добрый, стесняется, даже, по-моему, боится женщин, и прячет свое смущение под внешней грубостью и снисходительностью к людям, которых любит.
Григорий Абрамович в группе самый старый и опытный, он участвовал в создании самой системы МЧС как силовой структуры. Мы прозвали его Грэгом за полное сходство имени с Грэгори Авраамом Симпсоном, тройным американо-афгано-пакистанским агентом, с которым мне пришлось столкнуться во время первого задания, которое забросило меня в горный массив Гиндукуш. Командир он классный — спокойный, рассудительный и осторожный, никогда не горячится, всегда советуется с нами и учитывает наше мнение, никогда не бросает слов на ветер и никогда, даже в экстремальных ситуациях, не предпринимает необдуманных действий.
Поэтому его столь ранний звонок должен был иметь очень серьезный повод. Я пока шла к городскому парку культуры и отдыха имени Короленко, где он назначил мне встречу, просто терялась в догадках.
Все лето в Тарасове стояла дикая жара, и даже сейчас, в середине сентября, так же жарко, как и в начале августа. Утро — единственное время, когда можно спокойно пройти по тарасовским улицам, не опасаясь заработать солнечные ожоги или тепловой удар. Но не в этом же причина столь раннего вызова на личную аудиенцию! Да еще не в управлении, а в неслужебной обстановке. Значит, мне предстоит услышать нечто, предназначенное для меня лично. Нет-нет, не может быть и речи о попытке с его стороны установить какие-то интимные отношения со мной! Это исключено! Григорий Абрамович вовсе не престарелый ловелас, он уважает и себя, и женщин, а самое главное, преданно любит свою Людмилу Трофимовну. О ней мне известно только то, что она отлично печет пироги, которыми Григорий Абрамович время от времени нас угощает.
Нет, поводом для этой встречи со мной могли быть только наши профессиональные дела. Только вот почему же встречаемся мы столь секретно? Можно даже сказать — романтически?
Я увидела его издалека. Григорий Абрамович стоял на мостике над протокой между двумя прудами и внимательно смотрел на почти неподвижный диск солнца, отражающийся на спокойной воде пруда. Парк еще отдыхал от людской суеты. Для уединенного разговора трудно выбрать место лучше, чем парк ранним утром, — деловитые школьницы и неторопливые школьники еще не движутся через него привычным маршрутом в две соседствующие с парком школы, торопящиеся на работу взрослые, погруженные в собственные проблемы, не сталкиваются с тобой и друг с другом, ворчливые, но, по сути, безобидные пенсионеры еще не оккупировали со своими внуками и внучками лавочки, детскую площадку, декоративную избушку на курьих ножках и городок аттракционов. По аллеям можно ходить, не опасаясь быть сбитой неизвестно откуда выскочившим подростком-велосипедистом, предоставившим полную свободу рулю в выборе направления… Кругом тихо и спокойно. И такой же, как это утро, тихий и спокойный Григорий Абрамович стоит над водой и внимательно в нее вглядывается.
Он услышал, как я подошла, но не повернулся и не поздоровался. Только вздохнул и сказал:
— Знаешь, Ольга, какое я открытие сейчас сделал?
— Знаю, — ответила я.
Григорий Абрамович посмотрел на меня растерянно и как-то удивленно. Он явно рассчитывал на прямо противоположный ответ.
— Чем дольше смотришь на воду, подумали вы перед моим приходом, — сказала я, — тем сильнее хочется туда нырнуть…
Он улыбнулся.
— Постоянно забываю, что ты психолог по профессии, — сказал Григорий Абрамович. — Почти так я и подумал, когда твои шаги услыхал.
— Я это знаю, — ответила я. — Людям так часто приходят в голову одинаковые мысли, когда они подолгу смотрят на воду…
— Наверное, не только на воду… — туманно произнес Григорий Абрамович. — Нас с Костей Чугунковым тоже одна и та же мысль посетила, хотя смотрели мы в твое личное дело…
«Что такое? — забеспокоилась я. — Личное дело мое Чугунков изучал? Зачем это мною наша ведомственная контрразведка интересуется?..»
Но я не успела даже предположить ничего, как вдруг до меня дошло, что Грэг просто дурачил меня сейчас, разыгрывая простачка, который не слышал ничего ни о коллективном бессознательном, ни об архетипических символах, из которых «погружение в воду» — самый распространенный и наиболее легкий для восприятия, а потому и наиболее известный… Погружение в воду символизирует погружение в глубину собственного бессознательного, в царство безграничной, неконтролируемой свободы, одновременно манящей и пугающей… Хорош Грэг! Я чуть было объяснять все это ему не принялась, дурочка… Да, но мое личное дело! Зачем оно понадобилось контрразведке?..
Я немного разозлилась на Григория Абрамовича и попыталась даже слегка похамить.
— Мне кажутся странными ваши, Григорий Абрамович, тесные контакты с руководителем полулегального подразделения, непонятно зачем введенного недавно в наших структурах… Или вы в традициях своего тезки — и нашим, и вашим? Лучше тогда признайтесь честно, что вы агент Чугункова.
Любой реакции со стороны Григория Абрамовича я ожидала, но только не той, какая последовала. Он рассмеялся и сказал:
— А все же не зря мы тебя с Чугунковым выбрали, — сказал он. — Ты вынуждаешь меня признаться — да, я работаю в контрразведке. Давно работаю, а с Чугунковым мы вообще тысячу лет дружим. Я не агент Чугункова. Слово-то какое-то оскорбительное подобрала — агент! Агенты — это у ФСБ. Я — подполковник МЧС и служу там, где считаю для себя возможным.
Он тронул меня за плечо и кивнул на лавочку у самой воды:
— Пойдем присядем на бережку и поговорим откровенно.
Как ни была я растерянна от его признания, я не могла не восхититься тем, как Григорий Абрамович легко переиграл меня в диалоге. Мне-то показалось, что я с первой фразы перехватила инициативу и теперь буду управлять разговором. А Григорий Абрамович спокойно дал мне заглотить легкую наживку, а потом хладнокровно начал выстраивать нужный ему план разговора.
«Эх ты, психолог! — сказала я самой себе, и в памяти неожиданно всплыла полузабытая строчка — «Учились бы, на старших глядя».
— Ты знаешь, какой из законов Кодекса спасателей появился первым? — спросил меня Григорий Абрамович. — Конечно, не знаешь. Об этом помнят теперь человек пять во всей нашей структуре — Чугунков, сам министр, Коля Питерский — это который Ленинградским управлением руководит, потом главбух министерский Леночка Крупнова, ну и я, конечно, тоже помню…
Я заметила, что, называя министерского главного бухгалтера Елену Вениаминовну Крупнову Леночкой, Григорий Абрамович слегка смутился, и поняла, что под внешним спокойствием и невозмутимостью нашего Грэга кроются бурные страсти в прошлом, которые до конца не улеглись и по сей день… Впрочем, у меня самой-то все улеглось после моего расставания с Сергеем?..
— Больше-то, наверное, никого не осталось из тех, кто службу спасения организовывал, из первых спасателей… Хороших ребят много было, но ведь каждый лез в самое пекло… Это после их смертей рождались новые законы нашего кодекса. Они не из головы придуманы, за каждой строчкой несколько жизней стоят…
Он вздохнул.
— Так вот, первым был не закон даже, а главный принцип нашей организации: «Беда главнее командира» или в другом варианте — «Служу не родине и не присяге, а человеку в беде». Когда вопрос встал об организационном принципе построения нашей структуры, я был категорически против единоначалия и централизма… Я должен быть самостоятельным, не ждать приказов и распоряжений, а сам принимать решения. Кому, как не мне, прямо на месте происшествия, лучше знать ситуацию и понимать, что необходимо сделать? Нами руководило горячее желание не быть похожими на уже существующие структуры — с их жесткой иерархией, с их душевной тупостью, культом приказа и представлением о людях, как о неодушевленной, нечувствительной материи. И нам удалось создать такую организацию.
Григорий Абрамович внимательно посмотрел мне в глаза и, наверное, уловил в них легкое сомнение. Сомнение действительно было. МЧС во многом, конечно, отличается от армии, ФСБ, службы охраны президента, но и у нас приказы не обсуждаются. Не выполнишь приказ, жди следующего — о твоем увольнении.
— И не нужно мне говорить, что у нас с головами не в порядке, если мы хотели получить то, что имеем сейчас! Структуры растут и развиваются совсем как дети. И вырастают, так же как дети, — неожиданно. Смотришь на них и не узнаешь — неужели этот верзила лежал когда-то в колыбельке, которую ты смастерил своими руками? И с горечью убеждаешься — да, тот самый. Мы поздно поняли, что из нашего малыша вырос очередной верзила, который со временем грозит превратиться в монстра. Тогда и понадобилась служба внутренней безопасности, или контрразведка, как ты ее называешь. Конечно, у нее есть и специфические цели — например, противостоять проискам ФСБ, открыто, можно сказать, мечтающей нас развалить и распустить или подчинить себе… Но главное — сохранить дух, которым питались первые, которым жили мы, когда были моложе тебя.
Григорий Абрамович усмехнулся, наверное, хотел скрыть смущение от попытки патетики в только что произнесенном им монологе.
Я молчала, пребывая все же в некотором недоумении: смысл столь раннего свидания с командиром оставался скрытым от меня. Не мог же он вызвать меня, чтобы поделиться со мной своими ностальгически-сентиментальными воспоминаниями о первых годах МЧС? Что-то не похоже на нашего в общем-то рационального Грэга… Я ждала чего-то большего, чем то, что он уже успел мне сказать. И, как выяснилось, была права. Уже со следующей своей фразы Григорий Абрамович перешел гораздо ближе к делу.
— Я знаю, что всех вас удивило, — сказал он, — сколь благосклонно отнеслось министерство к нашим похождениям в Булгакове, когда наша группа фактически провела расследование причин столкновения теплохода с железнодорожным мостом. Я не мог тогда объяснить вам, что это фактически и было наше задание… Так уж мы, старики, решили сообща. Проверить вас хотели. И проверили. Убедились. А после этого дали уже самостоятельное задание — найти маньяка-террориста раньше, чем это сделает ФСБ. Группа и с этим заданием справилась. Не скажу, что отлично, но ваша работа оценена положительно.
Я удивленно посмотрела на Григория Абрамовича.
— Почему вы сказали «ваша работа»? Вы же командир группы!
— Потому, что я согласно нашей договоренности с Чугунковым, который курировал это задание, самоустранился… Вспомни, много ли я вам помогал? Направлял вас только туда, куда сразу устремились бы уголовка с прокуратурой. То есть подсказывал только то, что лежит на поверхности. Иногда это было настолько откровенно, что я удивлялся, как это вы меня не пошлете ко всем чертям. Искать пересечения между пациентами районной поликлиники и учениками и коллегами профессора, который в университете работает тридцать лет! Да на это задание месяц уйдет, не меньше, при наших-то возможностях. Я ждал от вас самостоятельности и только страховал в критических ситуациях, когда в дело вмешалась ФСБ и твоя жизнь оказалась под угрозой… Но это нельзя ставить группе в минус — вы же не обладали информацией ни о намерениях, ни о возможностях, ни о методах работы ФСБ. И тем не менее почти все ситуации разрешали практически самостоятельно.
Григорий Абрамович улыбнулся и сказал:
— В общем, группа сдала экзамен, поздравляю!
Мне, однако, далеко не все было ясно, и в первую очередь — почему именно мне первой Григорий Абрамович об этом сообщает…
— Я все же не поняла, — сказала я, — почему сейчас рядом со мной нет Игоря и Александра Васильевича? Они тоже члены группы и сделали не меньше моего… А когда террориста брали, Кавээн мне просто жизнь спас. Почему вы мне сообщаете обо всем этом столь конфиденциально, почему только мне?
— Просто я не хочу на глазах у них с тобой секретничать, — пояснил Григорий Абрамович. — Это тебе же может помешать работать с ними нормально. А секретничать придется в любом случае.
Вид у меня был столь недоумевающий, что Григорий Абрамович снова улыбнулся.
— Ладно, раскрываю карты, и так я слишком долго вожу тебя за нос… С сегодняшнего дня наша группа переходит в ведомство Чугункова. Да-да, — покивал он головой, глядя на мое растерянное лицо, — мы становимся контрразведчиками, согласно приказу министра, подписанному вчера. Это первое. Второе — сегодня приступаем к выполнению нового задания. Дело важное, в чем суть — доложу группе в полном составе, тебе же сообщу только то, что касается тебя непосредственно. Я, судя по всему, последний раз работаю с вами… Ребята убедили меня, что хватит отсиживаться на периферии, когда в центре слишком мало людей, которым можно доверять и на которых можно положиться… Я практически уже дал согласие министру возглавить новую внутриведомственную структуру, приказ об учреждении которой будет подписан буквально через пару дней. Что-то вроде информационно-аналитического отдела, главной задачей которого будет сбор и, что не менее важно, распространение информации по интересующим нас вопросам. Помнишь то дикое интервью с тобой, которое опубликовала газета «Мир катастроф», когда мы работали в Булгакове? Как удалось установить, появилось оно не без помощи ФСБ, которая контролирует главного редактора этой нашей ведомственной газеты. Проблемы такого рода мне и придется решать. Чугунков с Леной Крупновой убедили меня, что руководителю такого ведомства нужно занимать должность не ниже заместителя министра, иначе мне самостоятельно не удастся решить ни одной проблемы…
«Второй раз за сегодняшнее утро он упоминает Елену Вениаминовну Крупнову, — подумала я. — Я начинаю подозревать, что Крупнова думала не только об интересах дела, когда вместе с Чугунком уговаривала Григория Абрамовича переходить в Москву, но и о своих личных — тоже… Погасший костер уже не вспыхнет, конечно, но угли в нем тлеют, судя по всему, долго…»
— Я все же не понимаю, Григорий Абрамович… — сказала я.
Он кивнул головой:
— Сейчас поймешь. Есть у спасателей и такой закон в неписаном кодексе — «Не считай себя вечным». Впрочем, ты, может быть, такой фразы и не слышала, это поговорка командиров. Кроме того, уставы спецслужб, к числу которых, как ты понимаешь, относится и контрразведка, предусматривают в группе обязательное наличие дублера командира, к которому переходит руководство группой при гибели последнего. Я свое мнение высказал, Чугунков со мной согласился, а остальные не вмешивались, они тебя лично не знают. Короче, дублером должна стать ты, Оля. Ты, собственно говоря, им уже стала. Приказ об этом вчера подписан. Да и в дублерах ходить тебе недолго придется. Поэтому и пригласил тебя сегодня на встречу по холодку. Сегодня с самого утра мы на задание отправимся за пределы Тарасова, там уже не поговоришь спокойно…
Я молчала, растерявшись от столь неожиданного поворота событий. Приглашал меня Чугунков после Булгакова к себе в Москву, но я отказалась, не захотела от своих уходить. Так он всех теперь к себе забирает. Умеет добиваться своего человек, ничего не скажешь… Но даже не столько это не могла я никак переварить… Григорий Абрамович от нас уходит — это раз. Командиром вместо него должна стать я — это два. У меня в голове это не укладывалось — это три! И все это свалилось на меня совершенно неожиданно.
— Но почему я, Григорий Абрамович? — воскликнула я. — Кавээн намного опытнее, умеет приказывать, и вид у него командирский. А я работаю без году неделю в нашей группе…
— Каждый командир имеет право сам предложить кандидата в свои преемники. Я этим правом воспользовался, Чугунков меня поддержал. А почему ты?
Григорий Абрамович очень грустно почему-то посмотрел на меня, поднял руку и сделал то, от чего я пришла в крайнее смущение, — нежно провел своими грубыми пальцами по моей щеке.
— Я чувствую — в тебе есть наш дух. А это главное! Не знаешь — расскажем, не умеешь — научим, но вложить в тебя дух, если его нет у тебя, никто не сумеет… А я верю, что у тебя он есть.
Григорий Абрамович посмотрел на часы и словно проснулся.
— Ого! — сказал он. — До начала рабочего дня всего час остался. Иди, Ольга, позавтракай, день сегодня трудный и долгий будет… А я пойду с Людмилой Трофимовной прощусь. Нам скоро улетать…
Он встал и пошел к выходу из парка, уворачиваясь от уже спешивших на аллеям школьников, которые мчались, не разбирая дороги и не глядя по сторонам. Наверное, опаздывали.
А я осталась сидеть на лавочке, поскольку никак не могла собраться толком с мыслями.
Я — преемница Григория Абрамовича, дублер командира, не пройдет и месяца, сказал Грэг, как я сама стану командиром, а он уйдет руководить новым отделом…
Просто с ума сойти можно!
Григорий Абрамович оказался прав — утро началось в сумасшедшем темпе. Едва наша группа собралась в управлении, он объявил уже известные мне новости Игорю с Кавээном и сообщил приказ начальника контрразведки МЧС генерала МЧС Константина Чугункова: незамедлительно выехать в район подмосковного села Полоцкое, находящегося в эпицентре лесного пожара, охватившего значительные площади в Московской области. За нами выслан спецборт — самолет министра МЧС «Як-42», который будет в тарасовском аэропорту через пятьдесят минут. Вылет из Тарасова в 10.15. Официально группа работает в прежнем спасательском режиме, фактически выполняет прямое задание руководителя контрразведки МЧС генерала Чугункова, с сутью которого мы должны ознакомиться в процессе следования к месту выполнения задания.
Так вот — лаконично и конкретно. Час на сборы не так уж и много, надо признаться. Пролетел он так быстро, что я даже не успела подумать о Сергее, мысли о котором беспокоили меня последнее время слишком часто, особенно после того, как мы неожиданно столкнулись с ним во время спасения людей из взорванного террористом роддома, и позже, когда помогали попавшей в беду Ларисе Чайкиной. Расстались мы в тот раз так же неожиданно и бестолково, не успев ничего сказать друг другу…
А звонить ему теперь и делать первый шаг навстречу, не зная, сделает ли он ответный шаг… Нет, на это я не могла решиться. Понимаю, насколько все это глупо, насколько проще и легче просто прийти к нему и, уткнувшись в его грудь, горько заплакать от обиды за нашу с ним несложившуюся жизнь, но…
Сделать с собой ничего не могу… Вот и опять — улетаю на задание, так и не поговорив с ним, не позвонив, не сказав ни слова. Как всегда — оставляю свои личные проблемы до лучших времен. Настанут ли они когда-нибудь? Не уверена…
Через полтора часа мы уже были в воздухе и, усевшись в хорошо нам знакомом малом салоне спецсамолета МЧС, слушали инструктаж командира нашей группы ФСГ-1 подполковника МЧС Воротникова, сообщавшего нам, в чем же конкретно состоит задание генерала Константина Ивановича Чугункова.
— В Подмосковье, впрочем, как и у нас в Тарасове, — говорил он, — стоит небывалая для второй половины сентября жара. Летом осадков почти не было, леса высохли и воспламенялись как порох. Речь даже не идет о поджогах, о неосторожном обращении с огнем в лесных массивах. Леса загораются самопроизвольно, как куча промасленной ветоши в гараже. Пожары охватывают значительную территорию. Пожары настолько сильны, что на борьбу с ними брошены силы не только пожарников, но и спасателей, армии, МЧС, несколько полков гражданской обороны. В зоне пожаров активно работает ФСБ, и вы сейчас поймете, почему. Наша структура — спасатели — занимается в основном эвакуацией. Небольшие населенные пункты просто вывозятся, иногда даже насильно, когда слов убеждения и здравого смысла не хватает… Есть человеческие жертвы…
Григорий Абрамович передохнул и продолжал с прежней энергией:
— Но все это, если можно так выразиться, прелюдия. Главный смысл нашего задания — вовсе не в эвакуации местных жителей… Согласно распоряжению Кости Чугункова… простите, Константина Ивановича Чугункова, которое он отдал мне устно, мы должны найти и обезвредить агента ФСБ, активно работающего в наших структурах. Спасатель, работающий на ФСБ, уже, сами понимаете, не спасатель… И в отношении его с нашей стороны возможно только одно действие — найти и обезвредить.
Глядя на наши вытянувшиеся физиономии, командир не мог не улыбнуться.
— А что вас смущает? Если у спасателей задача состоит в том, чтобы спасти, то у контрразведчиков чаще всего — «найти и обезвредить»… Аналитики Главного управления контрразведки доложили: в среднем звене руководства МЧС работает агент Федеральной службы безопасности. Судя по уровню информации, утечка которой обнаружена, он может быть, например, командиром одной из региональных федеральных спасательских групп. Под подозрением сейчас командиры четырех региональных групп. На тушение пожаров в Подмосковье вызваны группы из двадцати шести регионов. Задача нашей группы — обнаружить агента. Работать будем в условиях противоборства с ФСБ…
Григорий Абрамович окинул нас взглядом, словно полководец, готовый бросить свои дивизии в бой с противником. Увидев, очевидно, нашу готовность в этот бой броситься, он улыбнулся.
— Ну, ФСБ так ФСБ, судя по вашему настрою. Нам не привыкать, насколько я понимаю… Манеры фээсбэшников, вы, без сомнения, помните — в Булгакове был ранен Игорь, во время последнего нашего с ними контакта, при поимке террориста, чуть не погибла Ольга. ФСБ необходим повод для активного вмешательства в работу системы МЧС в Подмосковье. Недалеко от Полоцкого, куда мы должны сейчас прибыть, находится спецлагерь системы ИТУ. Лагерь небольшой, старый, еще со сталинским стажем. У наших аналитиков есть опасения, что ФСБ попытается организовать массовый побег из этого спецлагеря. Заключенные еще не эвакуированы, охрана соответственно — тоже. Фронт пожара движется в сторону лагеря и села Полоцкого, которое находится чуть дальше от огня. Побег, если он удастся, — а он удастся, я в этом нисколько не сомневаюсь, — потребует срочного вмешательства службы безопасности. Нет ничего проще ловить беглецов, которых ты же и спровоцировал на побег. Блеснув эффективностью своей работы, ФСБ всех их тут же переловит. Официально у МЧС вмешиваться нет оснований, но если побег все же произойдет, уже можно действовать активно и энергично — в рамках предотвращения возможных ЧП, источником которых станут бежавшие из лагеря…
Григорий Абрамович сделал паузу и, поскольку вопросов не последовало, перешел к выводам и конкретным заданиям для каждого из нас.
— Вот и отлично! Люблю, когда вы сами все понимаете и не задаете лишних вопросов. Сразу по прилете включаемся в эвакуацию Полоцкого. Работа не столько опасная, сколько сложная: люди не хотят уходить с места, где прожили всю жизнь, и оставлять свой дом огню. Ни в коем случае не применять силу, это в первую очередь тебя, Александр Васильевич, касается… Только уговоры, только — словами… Можете материться и орать сколько угодно, но чтобы без рук! Глазом моргнуть не успеете, как первая же ваша драка окажется снятой на пленку и потом будет доказательством при обсуждении наших с вами методов работы. Эвакуация — дело для вас знакомое, много объяснять не буду. Главное — вывезти людей. Имущество разрешайте брать только то, что в руках уместится. Никаких узлов и ящиков. Времени в обрез. Фронт огня идет прямо на село, и через несколько часов Полоцкое будет уже гореть.
В эвакуации каждый из нас действительно хоть раз, но участвовал, и кое-какой опыт по этой части был у каждого. Для спасателей крайне неприятное это дело — эвакуация… Это только в телевизионной хронике спасатели, эвакуирующие людей из района бедствия, выглядят эдакими героями. И люди, которых они сопровождают, так благодарно на них смотрят. Представьте себе, как эти же люди полчаса назад материли этих же спасателей и лезли с ними в драку, когда они пытались оторвать руки пенсионерки от какой-нибудь швейной машинки или прялки, которая дорога ей как напоминание о молодости…
Напоминание Грэга об этике поведения при контакте с терпящими бедствие было отнюдь не лишним. Ох, как хочется каждый раз от аргументов логических, словесных, перейти к более весомым. Может ли Григорий Абрамович быть уверен, что мы помним тот закон из неписаного, но свято уважаемого нами Кодекса первых спасателей: «У каждого есть право на смерть»?..
Я, помню, очень удивилась, когда впервые узнала о том, что устав спасательской службы запрещает применение физической силы к лицам, собирающимся совершить самоубийство. Их можно уговаривать, отвлекать их внимание, убеждать, просить и все, что угодно, в том же роде, но хватать и вязать полотенцами категорически запрещено уставом. Впрочем, каждый спасатель имеет возможность в этом случае забыть о том, что он спасатель, забыть о всех на свете уставах и руководствоваться только указаниями своей души: подсказывает она тебе, что ты должна просто и грубо оттащить самоубийцу от края крыши, например, бери и тащи… Но потом получишь взыскание за нарушение устава.
Тем временем Григорий Абрамович расставлял свои «полки» на «поле боя».
— Каждый из вас возьмет под наблюдение одного из командиров групп, попавших под подозрение. Получается на каждого по одной группе, включая, конечно, и меня. Оля возьмет ростовцев. У нее есть среди них знакомые, и ее появление там будет вполне оправдано. Игорь присмотрит за волгоградцами, Александр Васильевич — за новосибирцами. За собой я оставлю москвичей. Старайтесь держаться поближе к своим группам, следите за их контактами. Один из них должен рваться к лагерю, его-то и нужно засечь. В лагерь его не пускать ни в коем случае. Если он не будет подчиняться или решит от вас попросту убежать, разрешаю применить оружие на поражение. Кстати, оружие будете носить теперь ежедневно, а не только на спецоперации. Теперь вам всем по «табелю» положено.
Григорий Абрамович вздохнул и поднял обе ладони в знак того, что сказал все, что считал нужным, инструктаж закончен.
— Каждый продумывает действия самостоятельно, — сказал он. — Решения принимает сам, времени на получение от меня разрешения сделать очередной шаг у вас не будет… Шагайте самостоятельно, если вообще хотите научиться ходить. Теперь все отдыхайте, пока садиться будем, на земле сразу суета начнется. Мне тоже еще много о чем подумать нужно.
Он отвернулся к иллюминатору. Рассмотреть там ничего невозможно, поскольку летели мы очень высоко, а на небе сегодня были легкие облачка. Легкими они кажутся, если смотреть на них с земли. А когда летишь чуть выше — это нагромождение белых гор и ущелий. Пейзаж, конечно, занимательный, но только для новичков, потом привыкаешь и просто перестаешь обращать внимание. Даже раздражает порой эта нереальность, иллюзорность громоздящихся за стеклом и изменяющихся на глазах белых облачных гор, которых на самом деле не существует.
Может быть, причиной тому ранний звонок Григория Абрамовича, который разбудил меня ни свет ни заря, может быть, нервное напряжение из-за новостей, которые он мне сообщил, но я, минут пять посмотрев на проплывающие под нами горы облачной ваты, попросту задремала и проснулась, когда самолет уже начал снижаться и вынырнул из-за нижней кромки облаков.
— Едрена-матрена! — сквозь сон донесся до меня возглас Кавээна, и я поняла, что увидел он что-то достойное этого возгласа.
Я с трудом открыла глаза и взглянула в иллюминатор. Мы летели низко, и поначалу просто трудно было понять, что там под нами…
Горизонт застилала сплошная стена тумана, за которой ничего нельзя было рассмотреть. Мы летели тоже в тумане, но гораздо более редком. С трудом, но можно было различить кое-что там внизу, на земле… Я видела огромные черные пятна, но не узнавала даже характер ландшафта. Что это? Поле? Луг? Лес?..
Ну, конечно же — лес! Если быть точной — гарь, образовавшаяся на месте леса… На мгновение показывалась, например, отдельно стоящая дымящаяся сосна и тут же пропадала из поля зрения… Изредка встречались островки зелени, по краям окаймленные поблескивающим сквозь дым пламенем… какая-то извилистая лента, чуть более светлая по окраске, тянулась сквозь черное пространство на земле, делая плавные повороты то в одну, то в другую сторону. Я не сразу догадалась, что это лесная река, по берегам которой сгорели только верхушки деревьев, а нижняя часть кроны, расположенная близко к воде, осталась зеленой, только сильно подсохла, словно глубокой осенью.
Несколько черных прямоугольников, беспорядочно разбросанных на берегу этой обгоревшей лесной реки, не могли быть не чем иным, как небольшой деревушкой, выгоревшей дотла, сквозь дым можно было различить поблескивающий огонь на догорающих бревнах.
Под нами был мертвый лес. Лет пятнадцать-двадцать понадобится, чтобы на выгоревших лесных массивах вновь появилась молодая зеленая поросль. Люди, возможно, вернутся сюда и раньше, но они уже не узнают свои родные места — огонь сжег все, что только могло гореть, и жизнь уйдет отсюда на долгие годы… Птицы и звери неохотно возвращаются в сгоревший лес, пока он не начнет с годами зализывать свои раны, нанесенные ему огнем.
А люди… У многих из них просто нет иного выхода, как возвращаться на пепелище, восстанавливать жилье и наблюдать, как год от года подрастает заново все то, что сгорело за день.
Чем ближе мы подлетали к стене дыма над фронтом пожара, тем сильнее становился в салоне самолета запах гари. Я уже начала различать в дыму стену огня, который стлался извилистой линией по верхней кромке леса, а затем увидела, что фронт представляет собой полосу огня шириной метров в пятьдесят, а за ним отдельными факелами пылают высокие сосны и какие-то лиственные деревья. Сосны можно было отличить от остальных деревьев, поскольку крона у них специфическая, расположена вся вверху, лиственные же породы горят все одинаково, и, сколько ни старайся, не отличишь березу, например, от дуба или осины, дым и огонь скрывают детали. Просто понимаешь по форме факела, что горит высокое лиственное дерево.
Поднявшись повыше, самолет пересек линию пожара, и мы сразу оказались в чистом воздухе. Очевидно, навстречу распространению пожара дул легкий ветерок и сносил весь дым туда, на выгоревшую сторону. Временами направление ветра менялось, и я успела увидеть, как огромный клубок дыма оторвался от дымовой стены, из которой вынырнул наш самолет, и устремился к земле, накрыл копошащиеся в непосредственной близости от фронта пожара фигурки людей среди поваленных деревьев.
Самолет пролетел над ними, и стала ясна цель их усилий. Поперек направления движения пожара пролегла широкая просека, которую вспахивала мощная землеройная техника. Даже с самолета вспаханная полоса казалась широкой, на земле она выглядела, наверное, еще более внушительной. Но с высоты было отлично видно, что усилия лесных пожарных не увенчаются успехом. Они явно не успевали преградить путь огню…
Значительно правее, если смотреть по направлению нашего движения, огонь вырвался далеко вперед и находился фактически уже за спиной пожарных. Через вспаханную полосу ему, конечно, не перебраться, но пламя обойдет просеку с правой стороны и заставит пожарных в очередной раз отступить перед огнем.
Самолет повернул немного левее, и фронт пламени ушел из моего иллюминатора. Я сидела справа по борту, и теперь в поле моей видимости возник слегка задымленный, но все же отчетливо различимый городок на горизонте. Я хорошо разглядела церковь и какую-то высокую кирпичную трубу, из которой шел густой белый дым, постепенно сливающийся с дымом лесного пожара.
— Сухая Елань, — раздался рядом голос Игорька, — я на карте посмотрел.
Игорь кивнул на стол посреди салона, на котором, как и всегда, была разостлана большая карта этой местности.
— Огонь в эту сторону идет, хотя и правее немного заходит…
Игорь любит пояснять то, что и так уже ясно, хотя в целом он отличный аналитик и по способностям, и по личному пристрастию к дедукции. Вот и сейчас он сообщал мне то, что видно было невооруженным глазом. Но я не стала к этому цепляться: зачем создавать ненужную напряженность между нами перед началом работы? Он отличный партнер на любом задании. Так же, впрочем, как дядя Саша Маслюков, наш Кавээн.
— А где же это самое Полоцкое, куда мы летим? — спросила я Игорька, раз уж он успел изучить карту, пусть поработает немного экскурсоводом, тем более что эта роль ему всегда нравится.
— Полоцкое левее, — ответил Игорь и показал жестом на иллюминаторы по левому борту, в которые уже уткнулись Кавээн и Григорий Абрамович.
— Похоже, времени у нас в запасе совсем мало осталось, — добавил он обеспокоенно и тут же погрузился в одному ему понятные вычисления, бормоча при этом: — Если скорость ветра четыре метра в секунду, а в безветренную погоду огонь в смешанном лесу средней густоты распространяется со средней скоростью…
Я взглянула в его иллюминатор и поняла, чем вызвана его обеспокоенность. С борта самолета трудно точно оценить расстояние, но фронт пожара был уже, можно сказать, в непосредственной близи от полусотни деревенских домиков, окруженных какими-то небольшими строениями, садами и линиями дорог. Мне показалось даже, что я вижу движение огня. Я знала, что это только кажется. При встречном ветре огонь распространяется не со шквальной быстротой, как при попутном урагане, а всего на несколько десятков метров в час, но шевельнувшаяся в сердце тревога уже прочно им овладела и не уходила… Полоцкое было обречено, и единственное, что мы могли сделать, — это помочь его жителям выбраться из зоны пожара.
— Лагерь! — объявил Григорий Абрамович во всеуслышание, и мы поняли, что он обращается ко всем нам сразу. — Ох, черти тебя раздери! Он же вот-вот сгорит, что же эти придурки не начинают эвакуацию?!. Погорят же все — и зеки, и вертухаи!
Мы прилипли к иллюминаторам. Лагерь, четко выделяющийся правильным квадратом очищенного от леса пространства, оказался еще чуть левее Полоцкого, но гораздо ближе к полосе огня, чем деревня, рядом с которой мы должны были приземлиться. Как ни странно, мне показалось, что огонь в этой стороне слабее.
Или это было только неизвестно откуда взявшееся впечатление? Но как бы там ни было, от стены огня до ровных, аккуратных прямоугольничков лагерных бараков оставалось не более двух километров… Я видела, как по территории между бараками бегали маленькие людские фигурки, в которых нетрудно было угадать заключенных, и исчезали в лесу. Они пересекали лагерный периметр с той стороны, которая была ближе к огню.
«Что это? — подумала я. — Побег, о котором говорил Григорий Абрамович?»
Но тут же сообразила, что никакой это не побег — мы пролетели над самым лагерем, и я увидела, что люди внизу валят деревья в непосредственной близости от лагерного периметра, отмеченного по углам вышками охраны, а два трактора отволакивают сваленные деревья куда-то в сторону. Могла ли принести какой-нибудь результат эта работа, мне было трудно сказать, слишком быстро все это промелькнуло перед моими глазами и сменилось колышущимися верхушками зеленых, еще не тронутых огнем сосен и густыми дубовыми шевелюрами.
Лес под нами доживал свои последние часы и не в силах был помешать той трагедии, которая должна была произойти здесь через несколько часов. Помешать ей или хотя бы как-то смягчить ее последствия могли только люди. Те, которые собрались сейчас на пути у огня. В их числе и мы, спасатели…
Самолет начал резко снижаться над лесом, кроны деревьев поплыли навстречу, замелькали перед глазами со все увеличивающейся скоростью и слились наконец в одно зеленое полотно.
Мы совершали посадку.
Нет, садились мы, конечно, не в лесу. В самый последний момент внизу замелькал асфальт.
«Шоссе! — сообразила я. — А я-то думала, что придется прыгать с парашютом…»
Никаких парашютов не понадобилось. Для нашего самолета шоссе очистили от машин, и мы благополучно приземлились километрах в пяти от села Полоцкое, куда обязал нас прибыть приказ генерала Чугункова. Эти пять километров мы проделали на обычном разбитом «газике» директора подмосковного совхоза, в состав которого входило и село Полоцкое. Больше ни одной машины в распоряжении диспетчера объединенного штаба пожарно-спасательских работ не нашлось — все были заняты на переднем крае. Да-да, именно так, по-военному, именуется фронт огня на пожарных работах в лесных массивах — передний край… На лесных пожарах, кстати, очень высокая смертность среди спасателей по сравнению с другими видами чрезвычайных происшествий…
— Жителей в селе много осталось? — спросил Игорек рыжего парня лет семнадцати в изодранных джинсах и замасленной фирменной рубашке.
Парень сидел за рулем «газика», как в седле норовистой лошади, и не обращал никакого внимания на выбоины и ямы на разбитой колесами мощных машин лесной дороге. Машина подпрыгивала на ухабах так, что мы врезались головами в брезент, которым был затянут верх машины, и рисковали вообще свернуть себе шеи…
— А че осталось-то? — ответил парень. — Не уезжал никто…
— Почему? — пожал плечами искренне удивленный Григорий Абрамович. — Через несколько часов деревня ваша сгорит…
— Это мы еще посмотрим, как она сгорит, — уверенно возразил парень. — Огонь-то вроде к северу повернул. А здесь погасили, говорят… Так че ехать? Да и куда? В Сухую-то Елань? А хрен ли там делать-то? Здесь — дом, скотина, земля… А там че? У чужого дяди Христа ради? Да на хер оно сдалось!
— Какая ж у тебя-то скотина? — заспорил очень далекий от сельской жизни горожанин до мозга костей Игорек. — Тебе лет-то сколько?..
— Лет-то? — переспросил парень. — Да возраст у меня племенной…
— Это как? — поинтересовался Игорь.
— Да как у стоялого быка! — засмеялся парень, сверкнув белыми зубами на смуглом от природы лице, к тому же испачканном сажей…
— Что в селе делается? — спросил Григорий Абрамович. — Народ что говорит?
— Известно, что делается, — хмыкнул парень. — Бабы орут, барахло собирают, мужики в лес пошли — пожарным пособлять, пацанва шныряет везде, где бы что украсть, девки — тоже в лес, поближе к пожарным, девки у нас счуплые, охочие…
— Какие-какие? — переспросил Игорек, которого, видно, забавлял разговор с парнем, как с какой-то экзотической диковинкой.
— Любят, когда их счупают. Охота им, страсть как! — с уверенностью пояснил парень. — Бабе первое дело, чтоб ее помяли…
Меня раздражал не столько парень, сколько Игорек, который возбудился до неприличия, почувствовав в парне что-то родственное своему юношески неутоленному интересу к женщинам.
«И этот похотливый козел еще смел приставать ко мне когда-то со своим вниманием, — возмущенно подумала я. — Впрочем, что это я так разволновалась сама-то? Игорек у нас ходок известный. Бросается на каждую, вернее под каждую юбку…
— Тебя как зовут? — серьезно спросил парня Григорий Абрамович, которого, как я давно уже знала, тоже всегда раздражал такой вот юношеский сексуальный треп, особенно если в нем участвовал Игорь.
— Петром Михайловичем зовут, — солидно объявил парень.
— Ты, Петр Михалыч, скажи мне, жертв у вас в деревне не было? — спросил его Грэг специально, чтобы сбить на другую тему.
— У нас — не-е… — тут же ответил парень. — Нас Бог миловал. А вот в Красавке больница погорела, а старух вывести оттуда не успели… Там старухи у нас жили, ну, которые одни остались, а делать ничего не могут сами. Так их в больницу свезли… Жили на всем готовом во флигельке больничном. Старух тридцать, однако, там было, надо думать… Со всех же деревень окрестных свозили. Ждали тоже до последнего. Думали, авось пронесет стороной… Да и машин ни одной не было, все в лес услали, на пожар… Уж когда заполыхали деревья в палисаднике больничном, главврач покидал больных в подводы и ну лошадей нахлестывать… Отъехали от Красавки верст пять, он и спохватился. Старух-то во флигельке забыли! А флигелек ветхий был, деревянный… Он, поди, как порох вспыхнет! Погорят старухи-то! Навряд кто из них сообразит, что беречься надо от огня… Они ж там из ума уже повыживали, имена свои позабыли… Схватился главврач, и обратно. А там уже горячо, лошади близко не идут к огню. Так главврач — Василь Семеныч, — он старух друг за дружку позацеплял руками и велел за ним потихоньку идти. Вывел их гуськом на берег Красавы да прямо в воду завел, где им по колено, да сесть заставил. Пока деревья на берегу горели да больница полыхала, он их водой сбрызгивал… В суматохе-то одна старуха и захлебнулась. Когда прогорело, он их на берег вывел, пересчитал — двадцать девять! Батюшки светы! Наверное, решил Василь Семеныч, во флигельке одна старушенция осталась, не уследил. Пошел искать. Ничего, знамо дело, не нашел. А она через час сама всплыла на речке-то…
Мрачная история, рассказанная этим рыжим Петром Михайловичем, подействовала на всех угнетающе, даже на него самого. Все притихли и молча поглядывали по сторонам, рассматривая молодые стройные елочки, которым предстояло через некоторое время превратиться в обгорелые столбики, а то и просто в пепел…
«Газик» лихо выскочил из леса, тряся нас по ухабистой дороге, и мы увидели, что навстречу нам движется стадо коров. Его подгоняли трое пареньков-подростков на лошадях без седел.
— Куда гоните? — высунувшись из окошка, крикнул парень одному из пастухов.
— В Сухую Елань, — крикнул тот в ответ, и наш водитель нажал на газ. «Газик» взревел мотором, коровы шарахнулись в стороны, и мы, вырулив из стада, помчались дальше, навстречу деревне, за которой уже видна была полоса дыма, поднимавшегося над горизонтом…
— Это теперь на мясокомбинат все стадо загонят! — заявил нам парень с досадой. — За гроши сдадут! Такая кругом херня творится!
Видно было, что он расстроен не на шутку. Я взглянула на Игорька. На лице у того я, кажется, уловила недоумение. Если стадо сохранять негде, судя по всему, рассуждал Игорек, значит, самое рациональное решение — сдать его на мясокомбинат. Почему расстроен парень, Игорю было невдомек…
Я этого рыженького паренька очень хорошо понимала. Ему не нравились рациональные решения. Умом он, может быть, и понимал, что другого выхода просто нет, но это его не устраивало. Он жил на этой земле и чувствовал себя ее хозяином, пусть бесправным и беспомощным, но хозяином. А Игорек был гостем на этой земле и ни за что не отвечал… Впрочем, он и в Тарасове, в своей собственной квартире, чувствовал себя гостем, и пока что ни за что и ни за кого не нес ответственности…
А между тем был почти вдвое старше этого самого Петра Михайловича с едва-едва пробившимися усиками над верхней губой.
«Газик» въехал через плотину между двумя водоемами на деревенскую улицу. У каждого из домов суетились люди…
Заняты они были самым обычным делом в сложившейся ситуации. Они пытались спасти свое добро, нажитое долгими годами нелегкого деревенского труда. У одного из домов стояла старенькая полуторка, уже доверху набитая какими-то шкафами, сундуками, стульями. Из кучи домашнего скарба в разные стороны торчали черенки лопат, вил и граблей. А на стуле, установленном поверх этого добра, сидела молодая девка и держала в руках телевизор. Мотор полуторки работал с оглушительным треском, кашляя и чихая, и мне не слышно было, что кричит девке толстая женщина со скатанным в трубку ковром в руках, судя по всему — ее мать.
У следующего дома не было ни машины, ни даже телеги. Две женщины средних лет вытаскивали из дома все, что попадало им под руку, и складывали прямо на земле на улице, у забора… Смысла в их действиях не было никакого, но я понимала, что сидеть без дела и ждать, когда все сгорит у них на глазах, было выше их сил…
— Ты нас в штаб давай вези, Петр Михалыч, — сказал Григорий Абрамович. — Туда, где ваше начальство сейчас заседает…
— Это в клуб, значит, — отозвался парень. — Да мы туда и едем.
Суета с домашними пожитками происходила у всех домов, мимо которых мы проезжали. Вот об этом я и подумала прежде всего, когда Грэг сообщил нам, что заниматься мы будем эвакуацией. Транспортом, чтобы вывезти все имущество, жителей села никто не обеспечит, это ясно как божий день… Тут работы как минимум на неделю… Значит, придется вывозить людей, как и предупреждал Грэг, только с ручной кладью, никаких сундуков или узлов. А попробуйте оторвать деревенскую хозяйку от ее добра, пусть даже и смерть ей грозить будет! Да они сгорят лучше сами, чем имущество свое бросят…
Я вздохнула. Тяжелая предстоит работка!
Около совхозного клуба, превращенного во временный штаб спасательных работ, суета кипела, как вода в чайнике, который забыли снять с огня… Люди вбегали внутрь и выбегали обратно. Кто и чем здесь занят, разобрать было просто невозможно…
В палисаднике около клуба, заросшего пожелтевшей на жаре травой, сидели и лежали человек двадцать перепачканных сажей мужчин, которые могли быть спасателями, пожарными, солдатами из присланного в район армейского полка и подразделений ГО — кем угодно… Они покуривали, молча и хмуро поглядывая на нас, чистых и свеженьких, когда мы протискивались в дверь сквозь толпу валившего из нее на улицу народа.
Внутри стоял гул голосов, перекрываемый время от времени отдельными матерными выкриками. Из обрывков фраз я поняла, что штаб только что объявил сплошную эвакуацию. Вовремя мы подоспели…
Григорий Абрамович приказал нам дожидаться его возвращения и пропал в толкучке возле дверей, где заседало штабное начальство. Ему, как мы поняли, необходимо было узнать конкретное распределение по объектам интересующих нас групп спасателей.
Пока мы ждали, народу в коридоре заметно поубавилось, так что быстро вернувшемуся Грэгу долго искать нас не пришлось.
— Теперь быстро по местам! — скомандовал он. — Сначала ты, Ольга! Диспетчер сообщил мне, что ростовцы должны начать эвакуацию в южной части улицы на правом берегу. К общему сведению: здесь на каждом берегу по одной улице… Приступить немедленно, пока ростовцы еще здесь, я только что их командира видел. Сесть на хвост и не слезать! Выполняй, Оля!
Я не заставила себя ждать. Если командир ростовцев здесь, найти его нужно немедленно. Во время работы, какой бы она ни была, спокойно, нормально поговорить можно лишь с большим трудом. А мне непременно хотелось поговорить с ростовским командиром, чтобы почувствовать — нервничает он или нет…
Его настрой необходимо оценить серьезно. Метод психологического резонанса я изучила давно, и пользоваться им мне приходится практически постоянно. Мгновенных ответов на все вопросы он, конечно, не дает, но во многом ситуация сразу же проясняется. А уж уловить стремление этого человека в сторону спецлагеря, если, конечно, такое стремление есть, — задача для меня не столь уж и трудная. Нужно только быть внимательной.
— Ты, собственно, кто такая? — приветствовал меня ростовский командир, двухметрового роста майор МЧС. — Из группы поддержки, что ли? Тогда вали отсюда, не до тебя сейчас! Подходи часов через пять-шесть: закончим здесь, разрешу своим орлам слегка разговеться… А сейчас некогда!
Я была настолько ошарашена таким приемом, что вспыхнула до корней волос:
— Майор! Вы разговариваете с капитаном МЧС, а не с уличной девкой!
— Ладно! — оборвал меня майор. — Чего разоралась-то? Цирк мне тут давай не устраивай! Ясно сказал же — вали пока! Не до тебя… Хоть генеральские погоны нацепи, не пущу к ребятам!
Я поняла, что стала жертвой какой-то типично ростовской оригинальной традиции, и протянула ему свое служебное удостоверение. Он посмотрел на мои документы, хмыкнул и без всякого смущения пояснил:
— А я тебя за волынку принял… Увязались, представь себе, за нами из Ростова девки, так, чтобы их не гоняли отовсюду, раздобыли себе спецкомбинезоны, дырок в погонах навертели… Я их группой поддержки зову. А ты — по всем параметрам — во! — Он эффектно щелкнул пальцами.
— Сомнительный комплимент, — усмехнулась я. — Как видите, женщины могут не только «поддерживать» мужчин, но и работать вместе с ними.
Мы разговаривали на ходу, направляясь пешком через плотину на другую сторону пруда, где, вероятно, ростовцам и предстояло начинать эвакуацию. Двухметровый командир поглядывал теперь на меня с явным интересом, но, может быть, за интересом скрывалось и сомнение. Кругом, конечно, бардак, но должен же он знать, кто это столь неожиданно свалился ему на голову.
— А почему, собственно, к нам-то? — осторожно спросил он меня наконец. — Ваш тарасовский отряд разве не работает здесь?
— Нас четверо всего, — пояснила я. — Диспетчер распределил нас по крупным группам, чтобы опыта набирались. У нас ни у кого опыта в эвакуации нет, не привелось как-то…
Я часто замечала, что элементарная и очень примитивная лесть действует очень эффективно, располагает человека в твою пользу, даже если он относится к тебе настороженно. Особенно человека самоуверенного, каким мне показался ростовский командир.
Командир почесал затылок:
— Тогда тут какая-то неувязка. Эвакуацию наши «граждане» проводить будут — взвод ГО из Ростова… А у нас совсем другой объект… И категория, с которой работать придется, — посложнее…
Я сразу же насторожилась, но изобразила на лице растерянность.
— Ничего не понимаю… Меня диспетчер направил к вам…
— Ну, раз направил, с нами и будешь работать, — решил вопрос ростовчанин. Идея о передаче опыта ростовцами тарасовскому отряду ему, видно, чрезвычайно импонировала. — Обещаю, что не соскучишься. А то и твоя помощь может понадобиться, ты ж экстремальный психолог по специальности, если я разглядел в удостоверении?
Я кивнула.
— Ты с заключенными работала когда-нибудь? — спросил он.
Не дожидаясь моего ответа, он ответил сам себе так, как ему больше нравилось:
— Впрочем, вряд ли. Сама ж сказала — новичок, первый раз на задании…
«Не припомню, чтобы я такое говорила», — подумала я, но промолчала.
— А мне приходилось, — продолжал майор. — Опыт есть кое-какой…
Роль опытного спасателя-учителя ему явно нравилась. Мне оставалось только слегка подыгрывать, что было очень несложно.
— Еле уломал диспетчера, чтобы он нашу группу на эвакуацию лагеря направил… До смерти не люблю старух уговаривать.
«Так-так, значит, он уговаривал диспетчера, чтобы его группу направили в лагерь, — тут же отметила я про себя. — Значит, в лагерь рвался? Он вполне подходит для роли подозреваемого…»
Ростовский майор досадливо сплюнул:
— Как вцепится такая ведьма в какое-нибудь свое корыто, так у нее его только с руками оторвать можно… А то и вовсе — приворотный столб обхватит и орет: «Сгорю, мол, вместе с домом, а отсюда не уйду!» Не работа, а нервотрепка сплошная…
— И много отрядов на лагерь послали? — поинтересовалась я осторожно.
— Да семь или восемь, я не понял толком. Мне-то какая разница! Главное — от старух избавились. Такой народ вредный…
Мы шли уже по лесной дороге в сторону лагеря, шагая с командиром во главе отряда человек в тридцать. Дорогу постоянно приходилось уступать машинам, которые сновали как в направлении горящего леса, так и обратно. Оттуда везли какие-то ящики, станки, оборудование, мотавшееся по кузовам машин и разбивавшее их борта. В сторону пожара ехали в основном водовозки. Одна машина провезла в кузове мимо нас плуг, прошли три машины с песком. Чем ближе подходили мы к очагу пожара, тем больше вокруг становилось бестолковой суеты, которая в сводках штаба спасательных работ называется оперативными мероприятиями…
Я увидела нескольких рабочих с бензопилами. Они валили деревья, расчищая просеку, идущую несколько наискосок по отношению к дороге, по которой мы шагали… Их работа была откровенно бессмысленна, поскольку пробить просеку насквозь они не успевали и огонь обойдет их справа. Но ребята продолжали упорно работать, выполняя приказ какого-то придурка в погонах, командира, который попросту забыл о том, что послал отделение пожарников пробивать эту просеку. И будут ребята валить и валить деревья и лишь в самый последний момент, рискуя жизнью, побегут назад по своей просеке, чтобы обогнать обошедший их огонь и выбраться на безопасную территорию. Над ними висел приказ командира, не выполнить который они не могли, хотя и выполнить не представлялось возможным, потому что приказ был идиотский.
Мне сразу же вспомнилось еще одно положение неписаного Кодекса первых спасателей: «Умей отдавать честь старшему по званию и приказы самому себе»… Я уверена, что ни один из спасателей не стал бы выполнять бесполезную работу, как сейчас эти пожарники… Спасатель вообще не берется за выполнение приказа, если не понимает его необходимость и целесообразность. МЧС — это не армия. У нас идиоты среди командиров встречаются крайне редко. Хотя и встречаются иногда.
Лесная дорога вывела нас на расчищенное от деревьев пространство и уперлась в забор из колючей проволоки. Ворота, сбитые из бревен и затянутые все той же колючкой, были закрыты. За воротами виднелся еще один ряд колючки, затем — метров десять ровного, утоптанного пространства, по которому были расставлены, словно на парад, охранники с автоматами, а за их спинами — еще один забор из колючки. Перед воротами собралась небольшая кучка людей. По форме я узнала милиционеров, пожарника и спасателей. Еще пятеро были в форме, незнакомой мне — черной, напоминающей спецназовскую, но не в ботинках, а в обычных кирзовых сапогах. Они были с автоматами и явно преграждали остальным путь в лагерь, за колючку.
Издалека слышно было, что разговор шел на повышенных тонах. Майор остановил своих людей метрах в ста пятидесяти от периметра лагеря и приказал ждать, а мы с ним направились к воротам.
— Да идите вы все туда, откуда явились! — орал на остальных толстый подполковник в черной форме. — Я никаким пожарникам и спасателям не подчиняюсь, а ментов у меня у самого в лагере хватает: сидят, голубчики, по разным статьям…
— Здравому смыслу ты хотя бы подчиняешься, Кузин? — орал в ответ майор-милиционер. — Сожжешь лагерь вместе с людьми, расстреляют же, козла!.. Ведь под вышку идешь, подумай, Кузин!
— Это ты их, что ли, людьми называешь? — махнул рукой назад толстый начальник лагеря. — Это висельники! Сгорят, и хрен с ними!
— Сейчас с тобой хрен будет, морда жирная! — ввязался откуда-то сбоку высокий крепкий спасатель, в котором я, к своему удивлению, узнала Кавээна.
Он пошел на толстяка, которого милиционер назвал Кузиным, но тот забежал на спины четверых охранников, а они угрожающе вскинули автоматы и недвусмысленно передернули затворы.
— Еще шаг, стрелять буду! — заорал толстый полковник, хотя в руках у него не было никакого оружия. — Всех положу за нападение на лагерь! Слушай мою команду! — закричал он своим охранникам. — Шаг вперед — нападение!
Кавээн остановился и, сплюнув, вернулся к остальным. Пока он шел, в спину ему смотрели четыре ствола… Потом охранники опустили автоматы и вслед за начальником прошли через ворота на территорию лагеря. Кузин выразительно помахал нам рукой, жестами показывая, что разговор окончен и мы должны немедленно покинуть территорию перед воротами.
Ростовский майор, наблюдавший эту сцену, не вмешиваясь, сказал громко и уверенно:
— Садись, мужики, кури! Думать будем, что делать с этим козлом!
— Что тут думать, у меня приказ полковника, — тут же вскинулся милицейский майор, — очистить территорию перед фронтом огня… Он приказ отдал — пусть он и думает! Мое дело доложить…
— У меня тоже приказ, — возразил еще один мужчина, в форме спасателя. — Только тот, кто его отдал, далеко, а я здесь. Мне и думать… Пока ты докладывать будешь, сгорят мужики…
Он кивнул головой на лагерь.
— Или разбегутся, когда бараки гореть начнут, — сказала я.
— У этого козла не разбежишься, — возразил милиционер. — Кузин их постреляет всех до одного. Я его давно знаю… У него смертность в лагере выше, чем в Чечне… Зверь…
— Сволочь он трусливая, твой Кузин, — проворчал Кавээн. — Я б его придушил!
И он сжал свой огромный кулак. Убедительно у него получилось.
Мы расположились на траве неподалеку от колючей проволоки. Мужчины молча курили, перебрасываясь незначительными фразами, а я перебралась поближе к Кавээну и взглянула на него вопросительно…
— Новосибирцы здесь, — сказал он мне тихо. — Ростовцы тоже?
Я кивнула.
В этот момент из леса показалась еще одна колонна спасателей — человек двадцать… Когда они подошли поближе, лица у нас с Кавээном вытянулись: впереди рядом с командиром мы увидели Григория Абрамовича. Значит, москвичи тоже здесь. Непонятно… Что же — и волгоградцы здесь будут?..
Григорий Абрамович не стал разыгрывать комедию и делать вид, что мы не знаем друг друга. Он подошел к нам с Кавээном и сразу же сказал:
— Знаю, знаю — все четыре группы почему-то собрались здесь…
— Четыре? — переспросил Кавээн.
— За москвичами идет отряд волгоградцев, — хмуро пояснил Григорий Абрамович. — Я еще не разобрался, случайность это или чья-то очень хитрая комбинация, но все отряды, которые были у нас под подозрением, оказались здесь…
Он вытер вспотевшую лысину и тяжело вздохнул, переводя дыхание. Быстрая ходьба по лесным дорогам его заметно утомила.
— За своими объектами продолжайте пока следить, вплоть до моего указания об отмене наблюдения, — сказал он. — Что тут у вас с этим Кузиным?
Не спрашивая, откуда Грэгу известна фамилия начальника лагеря, Кавээн вкратце объяснил ситуацию, которая сводилась к тому, что лагерное начальство отказывалось эвакуировать лагерь.
Григорий Абрамович задумался. Потом приказал нам ждать — точно так же, как ростовский майор своим «гвардейцам», и пошел совещаться о чем-то с командиром московского отряда спасателей, который, как я разглядела, носил звание полковника МЧС.
О чем они говорили, мне слышно не было, мы с Кавээном лежали на траве лицом друг к другу, и вскоре к нам присоединился Игорек. Он был хмур, не сказал нам ни слова, лег рядом на спину и уставился в небо.
Не знаю, о чем думали Кавээн с Игорем, судя по их лицам, мысли их одолевали не особенно веселые. А меня не покидало навязчивое ощущение того, что я занимаюсь не своим делом.
Почему, скажите на милость, мы сидим, вернее, лежим здесь, когда совсем рядом бушует в лесу огонь и каждые лишние руки — на вес золота? А нас тут сидит больше ста человек, и все мы ждем неизвестно чего… Ждем, когда этот мерзавец Кузин надумает выводить людей из лагеря. Не может же он их оставить за колючкой и смотреть, как они будут метаться среди горящих бараков…
Надеяться на то, что огонь не переберется через ряды колючки, глупо. Искры летят на добрую сотню метров, за лето не было почти ни одного дождя, деревянные строения высохли и вспыхивают как порох. Одной искорки хватит, а ветер будет их снопами носить…
А я должна еще какого-то предателя вычислять среди своих, среди спасателей… Люди думают о том, как беде помочь, а я? Хожу и подозреваю всех подряд — не ты ли предатель? Не ты ли агент ФСБ? А может быть, это ты?.. Гадость, а не работа…
Мне стало жалко саму себя, и это меня немножечко отрезвило. Я давно научилась ловить себя на этом чувстве — на жалости к самой себе. Как только оно возникает — значит, что-то не в порядке в твоих делах… Нужно внимательно думать, что и как изменить в своих делах, мыслях или, наконец, представлениях о жизни. Потому что жалость — не причина, а следствие твоих же ошибок, которые ты недавно наделала.
Ну хорошо, а в чем, собственно, я ошиблась… А ты не дергайся, сказала я самой себе, сейчас разберемся. В какой момент мне себя жалко стало? Что я тогда думала, о чем? Да о том, что мне не нравится работа контрразведчика. Я даже аргументы нашла в подтверждение того, что это плохая работа. Ну, аргументы всегда находятся, когда они нужны. Обосновать можно все, что угодно, если есть внутреннее убеждение в своей правоте. Но в данном случае я обманывала себя, это я уже поняла. Не работа плохая, а контрразведчик из меня пока что никудышный. Признаваться в этом человеку всегда трудно. Вот и пыталась себя обмануть, свалить свою вину на кого-то другого, на характер работы.
А почему я решила, что я плохой контрразведчик? Этот вопрос сильно заинтересовал меня. Ведь это, по сути дела, вопрос моего профессионализма, вопрос о том, стоит ли мне вообще этим делом заниматься, есть ли у меня перспектива?
Мне понадобилось очень немного времени, чтобы разобраться с этой своей проблемой. Я слишком положилась на Григория Абрамовича. Это обычный синдром ученика, действия которого сковывает авторитет учителя. В результате ученик пассивен, ждет приказа вместо того, чтобы действовать самому, и, как следствие, упускает всяческую инициативу и не добивается результата.
Я села. Кавээн и Игорь продолжали лежать и пялиться в небо.
«Ну и черт с ними! — подумала я. — Пусть обижаются на жизнь или на судьбу, кому что больше нравится! А я сидеть сложа руки не могу!»
Мой объект наблюдения, как обозвал Григорий Абрамович ростовского верзилу, тоже валялся на траве, предоставив решать вопросы о дальнейших действиях старшим по званию. На лагерную колючку он поглядывал с каким-то вожделением, но разве это повод подозревать человека фактически в предательстве?
Я мысленно выругалась. Это ведь не моя ошибка, Грэг приказал, мы обязаны были исполнить его приказ. Впрочем, я сама только что рассуждала о том, что МЧС — не армия. Мы обязаны были исполнить приказ или убедить командира, что приказ ошибочен, и предложить свое решение проблемы. Ни в одном уставе МЧС это не записано, но традиция такая у спасателей существовала всегда. Или это только в нашей группе она существует? Хотелось бы думать, что и в других — тоже.
Пассивным наблюдением каждый из нас привязывает себя к одному человеку. Нас четверо, значит, следим мы за четверыми. Но агент ФСБ, насколько я поняла, один… Выходит, полезной работой занимается только один из нас. Остальные трое работают впустую… Эффективность работы группы — двадцать пять процентов. Не слишком много, прямо скажем. Здесь вы, Григорий Абрамович, дали маху. Не— мудрено, что мы все загрустили…
«Подожди, — остановила я саму себя, — а что сделала бы ты на его месте?»
Конечно, наблюдение за командирами групп, попавшими под подозрение, — решение самое тривиальное, оно лежит на поверхности, но что еще-то можно предпринять? Какая-то идея бродила у меня в голове, никак не принимая окончательной формы. Я только чувствовала, что идея совершенно противоположная той пассивности, которой веяло до сих пор от наших действий…
Я сама не заметила, как принялась бродить вдоль колючей проволоки, поглядывая то на стоявших кое-где между рядами проволоки охранников, то на стену смешанного елово-лиственного леса невдалеке. Охранники смотрели на меня со злобным голодным интересом и кричали иногда в мой адрес что-то очень скабрезное…
Та сторона лагерного забора, что выходила в сторону пожара, была оцеплена охранниками. Они цепью отгородили широкий сектор и стояли очень часто, особенно там, где начинались деревья. Цепь охранников скрывалась в лесу, очевидно, и там охрана была выставлена.
Я скоро поняла причину столь странного способа охраны лагеря. Колючая проволока со стороны огненного фронта была разрезана и убрана на широком участке. Охранники подгоняли заключенных, которые в сопровождении вертухаев скрывались в лесу. Из леса появлялась группа измученных людей, они выходили оттуда с лопатами и сваливали их в кучу. Свежая партия разбирала лопаты и под все той же охраной направлялась в лес.
Скорее всего между лагерем и фронтом огня существовала уже готовая просека или, может быть, дорога, которую заключенные расширяли и рыли на ней заградительную траншею, надеясь погасить низовой пожар с помощью заградительной просеки и широкой вскопанной полосы. Возможно, у них и техника там есть, тогда им значительно легче опахать просеку с двух сторон, чтобы поставить эффективную преграду низовому пожару. Он, конечно, медленнее, чем пожар верховой, который несется иногда по пересохшей листве от дерева к дереву со скоростью курьерского поезда.
Едва я попыталась подойти к линии охранников, чтобы выяснить ее назначение, как была остановлена окриком сразу двух солдат охраны:
— Стой! Стрелять буду!
Узнавать, насколько серьезны их намерения, у меня не было никакого желания, и я поспешила сделать несколько шагов назад.
Информация, которую я получила, была не столь уж и важной, но, по крайней мере, это была информация, которая раскрывала намерения начальника лагеря Кузина. Он хотел отсидеться в надежде, что усилиями заключенных ему удастся отстоять свой лагерь от пожара. Во всяком случае, такое сложилось у меня впечатление.
Этот маленький инцидент убедил меня окончательно, что я на правильном пути. Все дело в том, что наши действия пассивны. Стоило мне просто пройтись рядом с лагерем, как я получила хоть какую-то информацию о развитии ситуации. О чем же тут спорить?
Я возвращалась к воротам, раздумывая, что бы еще такое предпринять, чтобы стать инициативной фигурой, а не пешкой в чьей-то игре, как неожиданно из плотно стоящих молодых елочек прямо рядом со мной выбрались на окололагерную поляну два молодых парня в форме пожарников с носилками в руках. Их брезентовые куртки были закопчены и в нескольких местах прожжены.
На носилках кто-то лежал. Я не могла рассмотреть, кто это: человек был накрыт каким-то одеялом с головой, словно покойник.
— Машина! Где машина? — издалека закричал мне тот из парней, который шел впереди. — У нас раненый! Срочно нужна машина…
— Машину найдем! — пообещала я, не имея никакого представления, где это я буду ее искать, но чувствуя твердую уверенность, что это мне, без всякого сомнения, удастся сделать.
«Когда мы шли по дороге к лагерю, нам навстречу одна за другой попадались машины, — подумала я. — Значит, машины здесь есть, нужно только их найти… На них, помнится, были какие-то станки. Их могли везти только из лагеря».
Машину мы действительно нашли. Для этого пришлось вернуться к воротам… Ждали мы минут пять. Из ворот лагеря вырулил «ГАЗ-66» и собрался было со всей дури рвануть по дороге к Полоцкому. Я выскочила на дорогу, встала на его пути, широко расставив ноги, и, нашарив в кармане фонарик, выхватила его, словно это был пистолет, и двумя руками направила на водителя, которого уже отчетливо видела сквозь лобовое стекло.
Я не успела подумать о том, что он может рассмотреть, что в моих руках не пистолет, а фонарик, и тогда набравший скорость «газон» просто переедет меня, словно попавшего под колеса зайца на ночной лесной дороге… Но водитель, видно, не разглядел и испугался. Колеса грузовика замедлили ход, он поднял облако густой пыли, которое его тут же обогнало и закрыло обзор водителю. Машина проскользила еще несколько метров на тормозах, прежде чем окончательно остановиться.
Что делать дальше, я не знала. С водителем мне одной явно не справиться. Я не супервумен и не умею ломать мужчинам руки и ноги. Бросать через бедро или спину с помощью какого-нибудь приема — это, пожалуй, у меня могло бы получиться только в случае смертельной опасности. И то не обязательно, может и не получиться…
Но оказалось, что активность очень заразительна. В чем я тут же убедилась. Едва машина остановилась, к ней подбежали оба пожарника, оставив своего раненого на траве, и ринулись в кабину с обеих сторон. Водитель вылетел из кабины, словно кукла. Он не ожидал, что события начнут разворачиваться столь стремительно. Но пока летел на землю, очевидно, успел все оценить и понять. Вскочив на ноги, он не бросился к машине выяснять, почему его остановили и выбросили из-за руля. Он что есть мочи припустил к воротам лагеря. Ворота на миг приоткрылись, и он шмыгнул за колючую проволоку.
Парни-пожарники выбросили из кузова какие-то ящики, тяжело плюхнувшиеся на землю, я помогла им поднять в кузов и положить вдоль борта человека на носилках. Один из них остался наверху, другой бросился в кабину. Мотор заглох и никак не хотел заводиться. Парень выскочил из кабины и начал проворачивать мотор железякой, которую шоферы называют «кривой стартер».
— Кто у вас там? — кивнула я на кузов машины, куда погрузили раненого.
— Генка Сафронов, — ответил пожарник, на миг остановившись. — Пацан еще, без году неделю у нас служит, лез вперед, героем хотел стать. Ну вот, теперь стал… Горящей сосной его придавило. Пока вытащили его, обгорел весь…
— Жив? — спросила я.
— Жив, — вздохнул парень. — Да что толку-то? Вряд ли до больницы довезем… Сильно обгорел. Да заводись же ты, сволочь!
Мотор наконец чихнул, зафыркал, парень рукой нажал на педаль газа, и машина завелась. Он забрался в кабину, и через мгновение машина скрылась за поворотом дороги, скрытой за стеной молоденьких елочек…
«Этот обгоревший парень принимал решения сам, — подумала я. — И теперь никто не знает — выживет ли он. Он не ждал приказов, а действовал. Не повезло? Или это неизбежная расплата за любую самостоятельность и активность? А может быть, все не так, и виною всему самонадеянная глупость этого паренька, мечтавшего стать героем».
Тем временем Григорий Абрамович с московским полковником и милицейским майором приняли решение не предпринимать активных действий и ждать, как будут разворачиваться события дальше. Насколько рациональным было такое решение, судить не берусь, но предложить ничего другого я тоже не могла. Необходимость эвакуировать лагерь понимали все, но как выполнить это решение — вот в чем вопрос. Дело осложнялось отсутствием спецтранспорта для перевозки заключенных. Он давно должен был быть на месте, но ни одна машина до сих пор не пришла. Не знаю, как Григорий Абрамович, а я видела в этом еще одно доказательство вмешательства ФСБ в нормальное течение событий.
Не штурмовать же, в конце концов, этот чертов лагерь! А Кузин нас словно провоцировал на это…
Всеобщая суета поднялась как-то внезапно. Кто-то из командиров получил по рации сообщение, и через мгновение о новости знали все, кто собрался на поляне перед лагерными воротами:
— Полоцкое горит!
Григорий Абрамович на бегу бросил нам:
— Возвращаемся! Быстро!
И мы быстрым шагом устремились вслед за двинувшимися уже в сторону деревни спасателями.
Всех тревожила одна мысль — если горит Полоцкое, это означает, что огонь обошел село справа, и лагерь через некоторое время окажется в огненном кольце.
Село горело с одного края, и огонь перебирался от дома к дому как-то скачками. Каждый дом словно сопротивлялся напору пламени и упорно не хотел загораться, продлевая свое существование… Потом он вспыхивал, и в небо поднимался еще один огромный костер, прокладывая дорогу огню к следующему строению.
Часть семей успели уговорить и вывезти, прежде чем огонь подошел вплотную к Полоцкому. И все равно в селе оставалось слишком много народа, чтобы можно было надеяться, что все обойдется без трагических происшествий… По улицам метались женщины и даже дети. С детьми разговор у нас был короткий, их трудно было только поймать, а там их просто запихивали в фургон и бросались ловить следующего. В фургоне стоял один из наших и следил, чтобы никто не вышмыгнул обратно.
С женщинами так просто было не сладить. Они не хотели отходить от своих домов, пока те не начинали гореть так, что близко стоять было уже невозможно, жар обжигал лицо. Одна сухощавая старуха сопротивлялась двум спасателям так ожесточенно, что они оставили попытки увести ее от только что загоревшегося дома. Она стояла там до тех пор, пока не вспыхнули волосы у нее на голове. На нее набросили кусок какой-то тряпки и уже вялую, как бы сгоревшую вместе со своим домом, увели от огня…
Огонь пробирался по селу, поджигая все новые дома. Усилился ветер, который разносил искры и какие-то горящие лохмотья далеко вперед, создавая опасность, что скорость распространения пожара по селу увеличится… Сложность была еще и в том, что на противоположной стороне улицы дома стояли почти вплотную к деревьям, и спасти их от пламени, когда оно доберется до этих деревьев, не смог бы никто.
Пожар вытеснил из леса полоцких мужчин. Когда они вернулись в село, сделать было уже практически ничего невозможно. Им оставалось только последний раз взглянуть на дом, где прошла вся их жизнь…
Полоцкие мужики плевались, матерились, ругали засуху, правительство, директора своего хозяйства, свою хреновую жизнь и ни в какую не хотели уезжать в Сухую Елань, пока в селе еще не все сгорело. Суетились они много. То принимались поливать один из домов, стоящих на пути огня, водой, приспособив для этого садовый насос, но огонь перескакивал через этот дом на следующий, и их усилия пропадали даром. То бросались вытаскивать все имущество из сельской школы и сваливали его на школьном дворе, но огонь пробрался к школе через школьный сад, вплотную примыкавший к лесу, и куча парт во дворе школы запылала первой, а за ней уже и вся школа. Мужики плюнули и разбежались.
Пожарные машины даже не появлялись на той стороне села, которая уже горела. Приехал на «уазике» какой-то пожарный офицер в медной каске, спускающейся сзади далеко на шею, и, едва взглянув на горящую половину Полоцкого, развернулся и уехал…
— Лес тушить нужно! — нервно крикнул он подбежавшим к нему с вопросами мужикам. — Лес не потушим — все равно погорите!..
…Полоцкое выгорело на одной стороне озера, вокруг которого оно располагалось, очень быстро. На противоположной стороне дома стояли все еще целые, только занавешенные густым дымом. Искры с шипением падали в воду озера, разделяющего село надвое, и гасли.
Мы давно уже работали на той стороне села, которая еще не горела. Люди, находившиеся там, подвергались еще большей опасности, чем их соседи. Огонь очень скоро обойдет озеро и набросится на село слева, перекрыв путь отступления к Сухой Елани. Можно будет уходить только в сторону лагеря и еще правее, но с той стороны, хоть и медленно, но тоже надвигался безуспешно сдерживаемый пожарниками огонь. Возможность оказаться в огненном кольце с каждой минутой становилась более чем вероятной…
Со стороны лагеря тоже не было заметно никакого движения, хотя единственная дорога оттуда шла мимо Полоцкого, и мы не могли бы не заметить, если бы Кузин начал эвакуацию заключенных.
Я заметила только, что по дороге, ведущей в лагерь, со стороны Сухой Елани прошла милицейская машина. На окраине Полоцкого она остановилась, и из нее вылез человек, показавшийся мне знакомым. Одет он был не в милицейскую форму, а в какой-то спецкостюм, по которому определить его принадлежность к какой-либо из силовых структур было невозможно. Человек огляделся по сторонам, затем вновь сел в машину, и та пошла в сторону лагеря. Я надолго задумалась, вспоминая, где же я видела эту сухую фигуру и напряженный, тяжелый взгляд…
Игорь, Кавээн и я переходили все вместе от дома к дому, не пропуская ни одного, и элементарным обманом выманивали людей на улицу и сажали в машины — вместительные фургоны-вахтовки, куда помещалось человек по сорок. Обманывать будущих погорельцев придумал, собственно, Игорек. Он где-то раздобыл целый рулон самоклеющейся пленки, на которой были нанесены эмблемы МЧС.
Мы втроем врывались в очередной дом, налетали на хозяйку или хозяина и принимались суетливо кричать:
— Что будете вывозить в первую очередь? Показывайте быстро! Машина с грузчиками будет, как только мы вывезем людей.
Хозяйки показывали на свои сундуки, холодильники и телевизоры, мужчины вели Игорька в сарай и вместе с ним вытаскивали во двор всевозможные моторы и агрегаты, назначения большей части которых я просто не понимала. Игорек наклеивал на все указанные хозяевами вещи яркие эмчээсовские наклейки. Он делал это не скупясь, помечал даже стулья и какие-то доски, которые один из хозяев выволок из сарая наружу.
Слегка успокоенные тем, что кто-то берет на себя решение их проблем, хозяева становились более податливыми и начинали думать не только о своем имуществе, но и о своей жизни. Довольно просто их удавалось погрузить в вахтовку.
Конечно, никакая машина за отмеченным Игорьком имуществом не придет. Оно сгорит вместе с домами, точно так же, как сгорело бы в любом случае… Так же, кстати, как это произошло на противоположной стороне, где выгорело уже три четверти домов.
Оттуда поступали тревожные слухи, которые только усиливали нашу уверенность в том, что мы поступаем правильно, обманывая этих людей…
Часть спасателей проверяла уже сгоревшие дома, выясняя, не остался ли кто на пепелищах, и обнаруживала иногда очень нерадостные находки…
Нашли полупарализованную старуху, которая, когда загорелся дом, сумела как-то подняться и доползти до печки, не топленной уже несколько дней. Она даже сумела забраться в печь, справедливо рассудив, что от огня ей там спрятаться удастся. И она действительно не сгорела. Она задохнулась в дыму…
Двум женщинам, застигнутым огнем в доме, пришло в голову надеть на себя какие-то тулупы и, защитившись с их помощью от жара, выбежать на улицу. Им, возможно, и удалось бы спастись, если бы не обрушилась балка дома, когда они были уже в сенях. Руку одной из них прибило выскочившей из бревна железной скобой к какому-то косяку, вторая пыталась вытащить эту железку, но безуспешно… Обе сгорели. Кажется, они были сестрами.
Молодой парень взорвался на собственном дворе, когда пытался вывести мотоцикл из горящего сарая. Взорвалась закопанная под сараем огромная цистерна, куда сливался всю жизнь, из поколения в поколение, из года в год ворованный бензин, и к существованию которой парень так привык, что уже не воспринимал ее как источник повышенной опасности во время пожара…
Эти цистерны, кстати, взрывались с ужасающей регулярностью, примерно в каждом втором дворе… Впечатление было такое, словно работаешь под обстрелом… Только непонятно было, где враг. Враг притаился в домах самих жителей Полоцкого и ждал только подходящей секунды, чтобы поднять их дома на воздух.
Находили в сгоревших сараях привязанную скотину, запертых в клетях овец и свиней.
Один из домов мощный взрыв разнес буквально в щепки. Мне приходилось видеть различные взрывы, этот был больше всего похож на взрыв артиллерийского снаряда. Когда через некоторое время нам рассказывали новости с противоположной стороны, мою догадку подтвердили. Оказалось, один из предприимчивых полоцких мужиков нашел когда-то в лесу неразорвавшийся снаряд, лежавший там еще со времен войны, и притащил его домой, намереваясь вскрыть и достать взрывчатку, которой он собирался глушить рыбу в лесной речке Идолге, протекавшей неподалеку от Полоцкого. Но все откладывал эту увлекательную для него процедуру на потом… Рассказывали, что мужик сказал только одну фразу: «Откуда ж я знал, что пожар будет!»…
Мы уже отправили две машины полоцких жителей в Сухую Елань и набивали третью, когда Григорий Абрамович сообщил нам, что оставляет нас работать самостоятельно, так как ему нужно срочно возвращаться в лагерь. Ему только что сообщили, что Кузина видели вместе с только что приехавшим офицером ФСБ.
Я сейчас же вспомнила того человека в форме, что вылезал из милицейского «уазика»…
— Краевский! — воскликнула я. — Точно — это был он! Полчаса назад он проехал на ментовской машине в сторону лагеря.
Григорий Абрамович нахмурился, тщательно протер платочком лысину, но ничего не сказал и поспешил в сторону лагеря.
Пока все жители Полоцкого были вывезены из села, прошло часа три. Половина села сгорела, и огонь сейчас пустился далеко в обход по лесу, чтобы спалить дома на другой стороне озера. В Полоцком осталось отделение пожарных и патруль спасателей — на случай, если в домах неожиданно обнаружится еще кто-то из жителей или возникнет другая ситуация, требующая вмешательства специалистов…
Григорий Абрамович не возвращался. За эти три часа он не передал нам ни с кем никакой весточки… Смутная тревога, шевельнувшаяся во мне, когда я узнала Краевского, едва не угробившего нашу группу в Булгакове, усилилась и уже не давала спокойно сидеть на месте… В конце концов, именно меня Грэг оставил за командира, назначив своим дублером. Если бы обстановка не становилась с каждой минутой все тревожнее, я, может быть, и не вспомнила бы о своем новом положении в группе. И если бы не знали о том, что меня назначили дублером, Кавээн с Игорьком, может быть, они сами предложили бы какой-то вариант действий. А сейчас они молчат. Ждут моих приказов…
Я вздохнула. Григорий Абрамович отсутствует уже гораздо дольше, чем позволяет ситуация, значит, пора осваиваться со своей новой должностью…
Я как-то вдруг почувствовала себя командиром этих двух опытных и немало переживших людей, что сидели и курили сейчас со мной рядом. И, честно признаться, растерялась… Мне нужно думать за них, определять их задачу, объяснять, как лучше ее выполнить… Думать, не связано ли выполнение этой задачи с ненужным риском, а я даже себе не могу толком сформулировать задачу…
Нет, из меня никогда, наверное, не получится командир группы. Разве я сумею быть такой рассудительной и осторожной, такой предусмотрительной и рациональной, как Григорий Абрамович? Нет, как только вернется Григорий Абрамович, я откажусь от своих новых обязанностей! Я же еще совсем не готова к должности командира…
Приняв такое решение, я немного повеселела и успокоилась. Ну а сейчас, хочу я того или нет, решение придется принимать мне, раз Григория Абрамовича нет рядом. Если это ненадолго, можно и командиром побыть какое-то время, пока Грэг не вернется… Нужно только придумать, с чего начать…
Вот Грэг, он всегда начинал с того…
«Стоп, дорогая моя, — сказала я самой себе, — ты на правильном пути. Так с чего обычно начинал Грэг? Хм, лысину носовым платочком протирал… Ну, это не обязательно для меня… А дальше что?»
Я посмотрела на своих подчиненных. Оба сидели какие-то напряженные и на меня старались не смотреть, хотя я заметила, что Игорьку это удается с большим трудом. Кавээн, тот человек суровый по отношению к себе, он себя может заставить сделать все что хочешь. А Игорек гораздо больше себя любит, и трудно ему совершать над собой насилие. Он охотнее совершает его над другими.
«Что это они напряглись? — подумала я. — Устали, что ли?»
И тут же поняла, что вовсе не усталость стала причиной их настороженности. Они просто давно уже поняли, что мне необходимо приступать к исполнению моих дублерских обязанностей. И теперь ждут, что я буду делать. От того, как я сейчас себя поведу, зависит очень многое. Прежде всего — отношения с группой: будет ли она мне верить? Будет ли поддерживать меня в сложных ситуациях? Смогу ли я всегда надеяться на этих мужчин, а они — на меня… Без этого — мы просто не группа спасателей, а шайка самовлюбленных индивидуалистов.
— Ну, хватит сидячую демонстрацию устраивать! — бодрым голосом воскликнула я. — Пора за работу приниматься!
И мне самой от своих слов стало так противно, словно у меня заболели все зубы сразу, — настолько фальшиво-бодренько и самоуверенно они прозвучали.
Игорек вздохнул. Кавээн сплюнул. Они тоже все почувствовали и все поняли.
— Дядя Саша, Игорь! — Я толкнула их в плечи с совершенно искренним, невесть откуда взявшимся возмущением. — Вы мне тут не сидите молча, как мальчишки, нам вместе нужно думать, что дальше делать.
Кавээн хмыкнул.
— Ты начальник, я —…
— Нет, дядя Саша, — перебила я его. — На таких условиях я не согласна… Ты — не дурак, а я не начальник. Я командир. По крайней мере, сейчас, пока нет Григория Абрамовича. И видеть в тебе беспрекословного исполнительного идиота, готового по приказу совершить любую мерзость, я не хочу. Ты спасатель, а не…
Я запнулась, не находя нужного слова.
— А не «шестерка», — закончил мою фразу Кавээн так, как понял, и, надо сказать, понял совершенно правильно. — Ты командир, а не начальник.
— Я не сомневалась, дядя Саша, что ты меня поймешь. Нам бы еще всем вместе понять, что нам делать теперь, когда в Полоцком мы свою работу выполнили, а к заданию еще фактически не приступали. Да и без командира к тому же сейчас сидим…
— А что тут думать! — подал голос Игорек. — В лагерь срочно нужно идти! Как Абрамыч объяснил, — у них все на лагере завязано. Краевский туда еще раньше Абрамыча проехал. Там вся каша варится. А мы здесь сидим, как… как швейцар в публичном доме — только других глазами провожаем…
— А ты на нее зря не вали! — вступился за меня Кавээн. — Она права: сначала подумать надо. Ну, припорем мы к этому лагерю, дальше что? Колючку нюхать будем? План-то какой?
— План по пути придумаем, — настаивал Игорек. — Или там, на месте, когда осмотримся… А сейчас идти нужно скорее.
— Скоро только кошки… — буркнул Кавээн, но, быстро взглянув на меня, точно так же, как порой оглядывался на Григория Абрамовича, хмыкнул и закончил свою народную мудрость наиболее благообразным вариантом: —…Только кошки родятся. У лагеря нам думать совсем некогда будет. Там мы торчать будем, как три тополя в ельнике… Давай, командир, думай!
Как я ни вслушивалась в его интонацию, никакой издевки не услышала. Ну что ж, дядя Саша, искреннее спасибо за поддержку.
— Я ваши мнения выслушала, — сказала я и поймала себя на том, что поступаю точь-в-точь как Григорий Абрамович, — сначала даю высказаться всем членам группы, а затем высказываю свое мнение и принимаю решение, учитывая мнение каждого. — Мое мнение совпадает с вашими. Я считаю, что идти к лагерю нужно немедленно, но идти, уже приняв решение, у кого какая будет задача. Ситуация осложняется тем, что у нас нет никакой информации о том, что там сейчас делается. С того времени, как мы оттуда ушли, прошло часа четыре… Есть ли там сейчас кто-нибудь из тех людей, за которыми нам поручили следить, мы не знаем… Наше основное задание, как вы помните, — установить агента ФСБ среди спасателей. Предлагаю такое распределение ролей. По прибытии на место вы вдвоем берете на себя по две группы спасателей: Игорек — своих волгоградцев и моих ростовцев, ты, дядя Саша, — новосибирцев и москвичей. Примкнув к ним, выясняете осторожно, когда они вернулись к лагерю и, главное, что после этого предпринимали их командиры. Если вами будет установлено неадекватное поведение одного из командиров, например, повышенное желание к контактам с начальником лагеря Кузиным или полковником ФСБ Краевским, которого вы, надеюсь, хорошо помните в лицо, сосредоточивайте все свое внимание на этом командире. На всякой случай напоминаю вам, что Краевский похож на сушеную воблу…
— На кандидата в покойники он похож! — проворчал Кавээн.
— И, пожалуйста, никаких покойников, дядя Саша! — строго сказала я и тут же слегка улыбнулась, сообразив, что мы очень похожи на троицу героев старой комедии Леонида Гайдая.
— Ничего смешного я не сказал! — обиделся Кавээн. — А если он мне попадется под руку, я свою руку не буду упрашивать его пожалеть…
Я не стала, конечно, объяснять, что меня насмешило. Напомни я им этот фильм, как сразу начнется примеривание на себя этих комедийных масок и, конечно же, обиды. Ведь никому не захочется выглядеть в глазах других ни Балбесом, ни Трусом, да и в роли Бывалого привлекательного, по-моему, мало…
— А ты? — задал мне несколько неожиданный вопрос Игорь и требовательно посмотрел на меня: — А ты что собираешься делать?..
Скажи я ему, что прежде всего я собираюсь найти Григория Абрамовича и освободиться от роли командира, Игорек бы, пожалуй, иронично хмыкнул. Позволить это я ему не могла. Поэтому я ответила фразой, которая как-то сама собой сложилась у меня в голове:
— А я пойду в гости к заключенным, в лагерь… Кузина навещу…
Едва я это произнесла, как поняла, что это, наверное, самое правильное решение, Григорий Абрамович сделал бы то же самое. Неизвестно еще, правда, как это осуществить. Но над этим есть время подумать, пока будем топать по лесной дороге.
— Думаю, что для этого самый благоприятный момент, — продолжила я. — Огонь подошел, наверное, уже вплотную к лагерю, Кузин, конечно, нервничает. А когда человек нервничает, он совершает ошибки. Я вступлю с Кузиным в контакт и попытаюсь вытащить из него хоть какую-то информацию. Дальше действую по обстоятельствам. На всякий случай, если я задерживаюсь в лагере слишком долго, надеюсь на вашу помощь…
— О чем разговор! — решительно подтвердил свою полную готовность помочь мне всегда и везде дядя Саша Кавээн и поднялся. Игорек вскочил вслед за ним…
— Тогда идем! — заторопился он. — Мы и так уже столько времени потеряли.
…Мы бежали по абсолютно пустынной дороге от Полоцкого к лагерю, и внутри у меня все росла тревога. В полном отсутствии людей на этой дороге было что-то неправильное… На ней должно было быть полно спасателей, должны были в обе стороны идти машины, охранники должны были орать на заключенных и, возможно, стрелять в воздух… Но ничего этого не было. Дорога была совершенно пуста. Только запах гари от близкого уже лесного пожара, и скрип песка под нашими фирменными ботинками, да звук размеренного дыхания моих бойцов-спасателей.
Уже перед последним поворотом к лагерю я поняла, что ошиблась в своих предположениях по поводу ситуации вокруг лагеря. Никого из спасателей на поляне перед колючей проволокой не было. Ни одного из отрядов, с которыми вместе мы тут уже побывали. Перед лагерем вообще не было ни одного человека.
Охранники занимали свои места за колючкой. Все говорило о том, что эвакуация еще не началась. Где-то вдалеке, на территории, огороженной колючей проволокой, за бараками шла какая-то непонятная суета…
Я вдруг сообразила, что Григория Абрамовича и здесь нет, и я остаюсь пока в должности командира. И мне нужно распределить людей — не просто занять чем-нибудь, а направить их усилия на выполнение задания. С другой стороны, меня очень беспокоило отсутствие Григория Абрамовича. Даже узнать о том, появлялся ли он здесь, было не у кого… Но тогда где же он?..
Мы остановились на окраине леса, чтобы не привлекать внимания охранников, и смотрели на лагерь, тяжело дыша после пятнадцатиминутного марш-броска. Я должна была принять срочное решение.
— Ваши задания отменяются в связи с отсутствием объектов наблюдения! — заявила я и тут же поняла, что сморозила глупость, — столь очевидные вещи можно вслух и не произносить, каждый уже и сам сообразил… — Сейчас Игорь пойдет вокруг лагеря направо — до фронта огня, затем вернется обратно. Дядя Саша — то же самое — налево. Задача — искать Григория Абрамовича. Я по-прежнему пытаюсь попасть в лагерь и узнать, нет ли Грэга там. Если вы ничего не обнаружите, наблюдайте за мной через колючку, если мне понадобится какая-нибудь помощь, действуете самостоятельно по обстановке…
Игорь с Кавээном посмотрели друг на друга, поморгали и разошлись в разные стороны от дороги. Им, кажется, понравилось, что я оперативно оценила обстановку и внесла коррективы в их задания.
Теперь осталось придумать, как попасть за эту дурацкую колючую проволоку… По-моему, у меня есть одна-единственная зацепка — Кузин. Ее и нужно использовать… Правда, есть еще Краевский… Вот кого нужно всегда опасаться… У него со мной личные счеты…
Я вышла из леса на открытое пространство и бодро направилась к лагерным воротам.
За время пути я так и не придумала ничего дельного, что помогло бы мне пробраться на территорию лагеря. Если я не хотела получить пулю, а то и автоматную очередь, не стоило даже пытаться перебраться за колючку незаметно. Оставался единственный путь, которым я могла воспользоваться, — лагерные ворота. Но там — охрана, вооруженная автоматами…
Итак, препятствие первое — охранники в воротах лагеря.
«Но позволь-ка! — сказала я самой себе. — Это с какой стороны взглянуть… Ведь они же могут не только пропустить меня за ворота, но могут еще и сразу же проводить к начальнику лагеря. Правда, под конвоем. Но для меня это даже лучше… Если не дергаться и постараться не совершать резких движений, конвой не станет нервничать и хвататься за свои автоматы».
Охранники сочли меня неспособной оказать серьезное сопротивление и ошиблись… В конце концов, у каждого свое оружие. Конечно, перестрелку я с ними затевать не стала бы, даже если бы у меня и было оружие. Но уши есть у каждого охранника, а разговаривать мне запретить не может никто!
— Стой! Стрелять буду! — остановил меня охранник, когда я подошла к воротам, затянутым колючкой. — Охраняемая территория!
— К начальнику лагеря! — крикнула я в ответ. — Срочно! Приказ из центра!
Охранник снял трубку лагерного телефона, кому-то доложил, потом приказал мне отдать ему оружие и мою личную рацию и ждать. Я сказала, что оружия у меня нет, а с рацией пришлось пока расстаться.
Минут через пять пришел еще один охранник и, слегка подталкивая меня в спину стволом автомата, повел к лагерной конторе — двухэтажному бревенчатому зданию недалеко от ворот.
Кузин повел себя странно. Он, едва увидев меня, пошел мне навстречу, заулыбался и даже развел руки, словно собираясь обнять.
Я точно была уверена, что никогда не встречалась прежде с этим человеком. И, признаюсь, поначалу он меня смутил… Я просто не понимала его игры. Очень неприятное, кстати, состояние — когда твой противник делает ход, а ты не можешь догадаться о его дальнейших намерениях. Первые фразы начальника лагеря я выслушала в полной растерянности… Я ничего не могла понять.
— А вот она и сама в гости пожаловала, — заявил он радостно. — Не ожидал, не ожидал… Хотя меня и предупредили, что это возможно, да я, дурак, не поверил! Залетела пташка в клетку…
— Кто предупредил? — не поняла я, ведь, насколько я помню, ни Игорек, ни Кавээн ни с кем не разговаривали и предупредить никого не могли.
«Кто же мог его предупредить? — подумала я и тут же сообразила: — Краевский!»
Ну конечно! Только он мог оказаться в курсе намерений нашей группы, получив о них информацию по каналам ФСБ. Я вполне допускаю, что за нами могли установить наблюдение. Впрочем, не стоит недооценивать противника. Не нужно никакого наблюдения, чтобы просчитать наши возможные действия и выбрать из всех вариантов оптимальный… Краевский вполне на это способен. Он просто знал наверняка, что рано или поздно я окажусь здесь, и, можно сказать, поджидал меня.
Та-ак! Еще один мой промах! На этот раз — в недооценке противника и особенностей его тактики. Это же ФСБ! Как можно было об этом забыть? Мастера интриги и провокации, виртуозы дезинформации и подставки, они же очень заинтересованы в том, чтобы дискредитировать нашу группу, подчинить нас себе.
Кузин презрительно хмыкнул в ответ на мой вопрос, на который я уже сама себе ответила…
— Какая, хрен, разница — кто? — заявил он. — Пришла ты — это факт! Ну а раз пришла — добро пожаловать, пташка! Приятно познакомиться… Давно не видел я баб-с! Давно… Жаль, пожар этот чертов к забору подступает — времени сейчас на тебя нет… Да и тебе, пташка, некогда, как я понимаю…
— Это тебе, Кузин, некогда, как я понимаю, — перебила я его. — Один барак у тебя уже горит… Чего ты ждешь? Когда все вокруг загорится?
— Сказать по правде, тебя сейчас ждал, — ответил начальник лагеря. — Ну, с этим у нас порядок… А теперь — ты угадала! — теперь я ждать буду, когда все бараки загорятся…
— Сгоришь сам! — воскликнула я. — Лагерь нужно срочно эвакуировать! Уводи людей отсюда!
— Каких людей? — сделал Кузин удивленное лицо. — Разве ты не знаешь, что в моем лагере, — слова «в моем лагере» он произнес так, словно говорил о своем собственном, частном заведении, — …в моем лагере совершен дерзкий массовый побег…
— Уже? — растерялась я.
«Неужели я опоздала? — тут же мелькнула у меня в голове паническая мысль. — Тогда все пропало! Они всех перестреляют…»
— Нет! Правильно меня предупреждали, что с этой дамочкой нужно быть поосторожнее! — воскликнул Кузин. — Какая разница — совершен, не совершен? Один хрен, мы всех догнали. И постреляли, как куропаток, — при попытке оказать сопротивление охране…
«Вот сволочи! — подумала я. — Они не оставят этим людям ни одного шанса. Никакого побега не будет… Будет просто расстрел заключенных. Они перестреляют всех из автоматов, а потом сожгут лагерь и объявят, что было совершено нападение на охрану и пришлось применять оружие… Впрочем, возможно, все это будет и не так… Ведь идея наверняка принадлежит ФСБ… Возможно, Краевский изобразит позже все дело таким образом, что это он разыскал беглецов и его люди перестреляли их всех при задержании, поскольку те сдаваться не пожелали и оказали сопротивление…»
Как это будет потом изображено в милицейских и прочих отчетах, не имеет никакого значения. Главное то, что обитатели этих бараков обречены — Краевский с Кузиным готовят им расстрел…
Могу ли я этому помешать? Не знаю! Должна помешать! В этом я была уверена. Но как это сделать?
И Григорий Абрамович куда-то запропастился… Хоть бы подсказал, что делать…
К Кузину подбежал один из охранников, судя по всему, старший над остальными, хотя был он в форме рядового и никаких знаков различия у него не было вообще. Зато было властное, угрюмое лицо и манеры, с которыми он мог бы сделать карьеру в любой волчьей стае.
— Ну? — спросил Кузин, едва его увидя.
Начальник охраны выразительно посмотрел на меня.
— Херня! — воскликнул Кузин. — Это битая карта… У тебя все готово?
— Снимаю людей с вышек, — ответил тот, — чтобы расставить их на новых местах, нужно еще полчаса…
— Смотри! Если хоть один уйдет, вместе с ними ляжешь, — пригрозил ему Кузин…
Информация сыпалась на меня просто потоком. Мне, как я поняла, организовали какую-то ловушку, только я еще не успела узнать — какую именно? И если Кузин так пренебрежительно по отношению ко мне настроен, значит, я уже сунула голову в эту ловушку.
— Кузин, — сказала я, — если ты сделаешь это, ты конченый человек. Тебя расстреляют. Рано или поздно… Но, похоже, ждать этого недолго.
— Заткнись! — крикнул мне Кузин. — Накаркаешь… Ни одна сволочь не узнает, что здесь произошло… Свидетелей не останется.
— А охрана? — удивилась я, но тут же замолчала.
Еще одна догадка поразила меня… Охрану они с Краевским тоже уничтожат. И представят дело таким образом, будто бы это заключенные сумели поубивать охранников и завладеть их оружием.
— Не твое сучье дело! Поняла? Тебе сейчас к своим нужно срочно возвращаться — тебя там новости ждут…
«Какие еще новости? — подумала я растерянно. — Еще новости? Неужели эти ублюдки что-то сделали с Игорем и Кавээном?»
Толкая меня в спину автоматом, один из охранников отвел меня к воротам и вытолкнул с территории лагеря.
«Нужно срочно сообщить о готовящемся массовом убийстве! — торопливо подумала я. — Где же Кавээн с Игорем? У них есть рации…»
На дороге, ведущей к лагерю, стояла одна машина, но из-за дыма, уже густо затянувшего поляну, невозможно было разобрать — какая… Не рассуждая, я бросилась к машине… Должна же там, в конце концов, быть рация! Нужно срочно вызывать помощь!
Подбежав поближе, я с радостью обнаружила, что «уазик», стоявший у кромки леса, милицейский.
«Хоть в этом мне повезло! — подумала я. — У них-то наверняка должна быть рация! Сейчас они вызовут подкрепление…»
И, только рванув на себя дверцу «уазика» и уже открыв рот для крика, я вдруг резко его захлопнула и поняла, насколько недооценила противника.
За рулем милицейского «уазика» сидел полковник ФСБ Краевский…
— Не вздумайте бежать, Николаева! — приказал он. — В лесу мои люди. Давайте-ка без фокусов!
Я увидела направленный на меня ствол пистолета…
— Достаньте свой пистолет, возьмите его за ствол и передайте мне… А ручки потом вверх поднимите. И не делайте резких движений…
«Какой пистолет? — подумала я. — У меня же нет оружия… Ах да! Мы же теперь с оружием ходим».
Я, честно признаться, совершенно забыла о «макарове», болтавшемся у меня в кобуре. Но, выходит, он и такие подробности знает!
И тут я ощутила, как что-то твердое уперлось мне в спину. Слегка оглянувшись, я увидела молодого парня-милиционера, который ткнул мне ствол автомата под лопатку и, судя по всему, держал палец на спусковом крючке… А если он сейчас сделает неосторожное движение и случайно нажмет на курок? Меня прошиб холодный пот…
— У меня нет оружия! — сказала я. — Прекратите этот фарс, Краевский!
— Для тебя это уже не фарс, малышка, — для тебя это трагедия, — сказал, ухмыльнувшись, Краевский. — И сейчас начнется последний ее акт…
Я почувствовала, как у меня шарят по карманам. Кроме моего пистолета, который я ни разу не вытащила из кобуры, найти у меня ничего не могли, я точно знала, что оружия у меня больше нет… Но, к моему удивлению, в сумке противогаза у меня нашли еще один пистолет!
Милиционер, который меня обыскивал, понюхал ствол и сказал:
— Из него недавно стреляли…
«Кузин! — поняла я. — Это люди Кузина мне подсунули в лагере! Зачем это было нужно?»
Из леса на поляну выехал еще один «уазик», и из него выпрыгнул тот майор милиции.
— Я же говорил, что это ее рук дело! — заявил ему Краевский. — У нее у одной есть мотив для убийства… А эти двое — сущие младенцы по сравнению с ней… Я за ней еще в Булгакове охотился…
— Какого убийства? О чем вы говорите? — воскликнула я. — Я никого не убивала!
— Никого? — сказал майор. — А это что?
И распахнул дверцу своей машины.
Я сделала шаг, вглядываясь в темное пространство внутри «уазика», и узнала в человеке, лежащем на заднем сиденье… Григория Абрамовича!
Наверное, я рванулась вперед, к нему, потому что меня тотчас схватили за руки и надели наручники.
— Капитан Николаева, вы арестованы! — официально сообщил милицейский майор. — Вы обвиняетесь в покушении на убийство подполковника МЧС Воротникова…
Эта фраза скользнула мимо моего сознания, в котором зафиксировалась единственная мысль: «Он сказал — «в покушении на убийство». Значит, Григорий Абрамович жив!»
Меня допрашивал майор прямо у машины, положив на капот бланки протокола и что-то записывая в них, хотя я не ответила ни на один из его вопросов. Григорий Абрамович, тело которого я увидела лежавшим в машине, не выходил у меня из головы…
Я вспомнила, как он сказал однажды: «С полковником Краевским у нас давние счеты…» Судя по всему, Краевский сумел свести счеты с Грэгом. А заодно и со мной…
— Где мои люди? — спросила я милиционера.
Тот хмуро посмотрел на меня и сказал:
— Возьмем мы твоих людей, не сомневайся… Далеко не уйдут. Всю вашу банду накроем!
«Значит, Игоря с Кавээном они не схватили, — подумала я. — Отлично! У меня есть надежда, что им удастся вызвать наших и прислать сюда подкрепление…»
Я предполагала, что меня отправят сейчас куда-нибудь в Сухую Елань или еще дальше от пожара и посадят за решетку. Не столько перспектива провести неопределенное время в тюремной камере удручала меня, сколько сознание того, что я, так и не успев ничего предпринять для выполнения задания, оказалась выведенной из этой опасной игры… Так все глупо получилось!
Наше задание с треском провалилось. Григорий Абрамович, судя по всему, тяжело ранен, я арестована, группа разобщена и как самостоятельная оперативная единица перестала существовать…
Но оказалось, что предположения мои ошибочны… Заполнив протокол, милицейский майор передал его Краевскому и приказал мне:
— Лезь в его машину…
— Немедленно сообщите моему руководству, что задержали меня! — потребовала я у милиционера…
— Ты на меня не ори, — лениво сказал он. — Этим делом заниматься будет ФСБ, к ним и предъявляй все претензии…
— Я требую, чтобы вы сообщили о моем аресте генералу Чугункову!
— Ты теперь баланду по утрам требовать будешь, — буркнул в ответ майор, сплюнул в сторону и полез в свою машину.
Краевский приказал мне сесть на переднее сиденье, завел машину и подъехал к воротам лагеря.
Охранники открыли ворота, и меня привезли опять туда, откуда всего насколько минут назад выставили… Краевский сдал меня Кузину и срочно уехал. Я успела услышать всего одну фразу — что-то по поводу того, что теперь, мол, все готово и можно начинать…
— Слышала, пташка? — издевательски спросил меня Кузин. — Можно начинать! Вот ты и допрыгалась… Придется тебя вместе с моими мальчиками — того… Шлепнуть немножко… Можешь считать, что тебя уже судили и приговорили к расстрелу. А ты как думала? Нельзя безнаказанно убивать своих командиров!
— Я не убивала! — крикнула я.
— Чего орешь-то? — сказал Кузин. — Я знаю, что не убивала. Потому что я сам его и подкараулил на дороге в лесу… Что смотришь? Я в него стрелял! Из того пистолета, который у тебя нашли… Он, можно сказать, покойник… Краевскому останется его только добить, когда он станет не нужен…
— На пистолете нет моих отпечатков пальцев, — воскликнула я. — Я же в руках его не держала!
— Моих отпечатков там тоже нет, — возразил Кузин. — Хотя я его в руках держал. Да там вообще ничьих отпечатков нет. Это же ничего не доказывает. Нашли-то его у тебя, не так ли?
— Зачем вам все это нужно? — спросила я.
— Зачем? — переспросил он. — Ты, наверное, думаешь, что нам ничего не известно о том задании, которое получила ваша группа? Очень даже хорошо известно…
— Откуда вам это известно? — спросила я.
Они, конечно, меня теперь не выпустят уже из рук и расстреляют вместе со всеми заключенными, но мне нужно было знать, где произошла утечка информации? Ведь о том, что наша группа работает на Чугункова, знало ограниченное число людей. Кроме нас троих и Григория Абрамовича — только высшее руководство МЧС.
— Известно… — туманно сказал Кузин. — Предупредили нас…
— Кто?
— Хрен в пальто! — ухмыльнулся Кузин. — Вернее, в генеральских погонах… Тебе-то это зачем? Ты сама уже покойница. Подожди еще немного, я сам тебя застрелю. Не бойся, я стреляю очень хорошо. Еще не было такого случая, чтобы я хотел попасть кому-то пулей в глаз и промахивался. Всегда попадал.
Он крикнул охранникам:
— Отведите ее в пока в карцер!
И, повернувшись опять ко мне, добавил:
— Не забыть бы про тебя, пташка… А то ведь сгоришь в этом нашем карцере, поджаришься…
Охранники поволокли меня к бараку, который стоял в центре лагеря, и швырнули в узкое и темное помещение без окон и без чего бы то ни было, похожего на лавку или скамейку… Комнатенка была очень узкая. Не комната, а какая-то щель между стенами. Я не могла лечь на пол, потому что комната была еще и короткая. Просто шкаф какой-то. Хорошо еще, что я не страдаю клаустрофобией…
Я представила, что проведу в этой камере несколько суток, и меня охватил тихий ужас… Но в ту же секунду я поняла, что сойти с ума не удастся, поскольку мое пребывание в карцере закончится очень скоро. Если Кузин не выполнит свою угрозу и не расстреляет меня, то у меня есть веселая перспектива сгореть вместе с бараком. Выстроен он был из бревен, стену сломать мне не удастся. Да и задохнусь я от дыма неминуемо…
Что же делать?
Думать! Только думать. Ничего другого мне не остается. Или я придумаю, как мне отсюда вырваться, или сгорю вместе с этим мрачным строением…
Но в голову настойчиво лезла одна мысль: когда Кузин отвечал на мой вопрос о том, кто их предупредил, он выразился неопределенно, но тем не менее ясный намек, конкретная привязка в его фразе была — он сказал: «…в генеральских погонах…»
Эта фраза не давала мне покоя. Я вспоминала, кого перечислил нам Григорий Абрамович, когда рассказывал о своей последней поездке в Москву, когда решался вопрос о переходе нашей группы в контрразведку и о нашем конкретном задании.
Среди тех, кого Грэг перечислил, всего два человека имели генеральское звание — это начальник контрразведки МЧС Константин Иванович Чугунков и сам министр. Оба — первые спасатели, друзья Григория Абрамовича… Я не могла поверить, что один из них мог оказаться связанным с ФСБ. Да и смысла в этом не было абсолютно никакого! Бессмыслица какая-то! Все равно, что воевать в буквальном смысле против самого себя!
Может быть, Кузин специально путает след, чтобы сбить нас с толку. А зачем, с другой стороны, ему сбивать нас с толку, если он собирается меня убить? Наверное, рассчитывает, что я попробую установить каким-то образом связь со своими и передать столь важную информацию, чего бы мне это ни стоило… Может быть и так, хотя что-то очень уж сомнительно.
Я все больше убеждалась, что Кузин выполнял план, придуманный не им самим, а кем-то более изощренным. Кузин слишком груб и прямолинеен, чтобы играть столь тонко. За действиями начальника лагеря все больше прорисовывалась фигура полковника Краевского. При всей своей ненависти к МЧС, к нашей группе, которая перебежала ему дорогу в Булгакове, и ко мне лично Краевский отдавал должное нашим способностям и уважал нас как противников. Поэтому не мог он действовать так откровенно, с позиции силы. Кузин, скорее всего, выполнял его инструкции, а задача заключается в том, чтобы окончательно сбить нас с толку.
Какой смысл, действительно, в том, чтобы рассказывать мне слишком много и потом расстрелять, как обещал Кузин. Зачем вешать на меня попытку убить Григория Абрамовича, а потом опять-таки убивать? Смысл в этом может быть только один. Все, что произошло в последний час, направлено на то, чтобы окончательно дискредитировать нашу группу в глазах нашего начальства, а систему МЧС в целом — в глазах высшего руководства…
Все непонятные события, происходившие с нами сегодня, выстраивались в стройную, последовательную и очевидную систему.
Просто удивительно, какая выгодная для ФСБ картина складывается! МЧС вместо того, чтобы заниматься своими непосредственными делами, начинает активно вмешиваться в работу органов безопасности и поддержания правопорядка. Причем вмешивается грубо, прямолинейно, словом, непрофессионально…
Для средств массовой информации это просто поэма какая-то! Я представляла уже, как это все будет выглядеть на страницах газет. Сенсация!
В организованной внутри МЧС полутайной структуре — контрразведке — процветают междуусобицы и ожесточенная борьба за власть… Исполнители, читай: капитан МЧС Николаева, готовы устранять своих непосредственных командиров, чтобы занять их место… Командиры групп подкапываются под высшее руководство, читай: подполковник Воротников — под генерала Чугункова…
Все это выглядит очень глупо, но мы сами, по замыслу Краевского, должны настаивать на этой глупости… Причем меня Краевский выбрал на главную роль в своем спектакле: я должна сообщить, что генерал Чугунков работает на ФСБ. Я пыталась убить Григория Абрамовича, ну и все такое прочее.
А ведь так бы оно и могло случиться, сыграй Кузин свою роль более тонко, придай своим действиям больше смысла. Его слова оказались не подкреплены здравым смыслом, это и подсказало мне, что многое в них не соответствует действительности.
Пусть так. Но все это означает в данный момент только одно — поддаваться панике с моей стороны было бы еще глупее.
Раз мне отведена столь активная роль, то Краевский просто не допустит, чтобы я погибла в этом лагере… Я нужна ему как обвиняемая. Это раз. Если Кузин меня расстреляет, как обещал, или я сгорю в этом карцере, комбинация Краевского потеряет изюминку — у него есть неопровержимая улика против меня — орудие неудавшегося убийства, пистолет, найденный у меня (не им, а майором милиции). Отсутствие отпечатков пальцев на нем свидетельствует только о том, что я успела их стереть.
Алиби у меня, можно считать, нет. Кузин может и не подтвердить, что я была у него, когда попала в лагерь первый раз, отправив Игоря и Кавээна на поиски Григория Абрамовича. Даже наверняка не подтвердит! Значит, алиби у меня нет.
Григория Абрамовича, по замыслу Краевского, и не должны были убивать, его нужно было только вывести из строя, тяжело ранить и еще сделать жертвой преступления, которым Краевский хотел связать мне руки…
А сам Григорий Абрамович еще нужен ему в качестве этакого «злодея», затевающего интригу против своего руководства. При этом нужен тоже именно живой. Краевский очень хорошо понимает, что, если не будет виноватого, интерес ко всей этой истории быстро сойдет на нет. Я, по его замыслу, должна от всего отказываться, защищаться, а меня будут нагружать…
Это же целое шоу, которое станет центром скандала. А уж в этом скандале и будут надолго похоронены планы МЧС добиться равноправия с ФСБ и защитить себя от вмешательства в свои дела.
Перспектива безрадостная, поскольку план Краевского пока осуществляется без малейших препятствий и уже выполнен практически на— половину… Но есть и выводы, которые несколько успокаивают. Во-первых, мне не нужно думать о своей безопасности: Краевский не допустит, чтобы я погибла. Кузину меня он передал на «хранение». Перед началом ликвидации лагеря меня должны отсюда извлечь и передать Краевскому, у которого наверняка уже есть санкции на мой арест… Ему нужно было передать своим Григория Абрамовича, а уж потом вернуться за мной.
Григория Абрамовича Краевский не мог оставить без присмотра. Вдруг тот придет в себя и попытается предпринять что-либо, не входящее в планы Краевского. Например, установить контакт с Чугунковым… Григория Абрамовича, скорее всего, сейчас активно накачивают наркотиками, чтобы надолго обезопасить себя от его вмешательства в течение поставленного ФСБ спектакля…
Мной должен заняться сам Краевский. По крайней мере — до тех пор, пока МЧС не потребует передать меня Чугункову. А как наши могут это потребовать, когда они еще и не знают, где я?
Ни Кузин, ни сам Краевский, ни даже начальник лагерной охраны за мной не придут. Пришлют, скорее всего, кого-нибудь из рядовых охранников. Пришлют наверняка одного охранника, поскольку у охраны сейчас дел очень много и каждый человек на счету…
«Ты не должна нервничать, — сказала я самой себе. — Сиди и жди! За тобой скоро придут, чтобы вывести из лагеря и отдать в руки Краевскому…»
В том, что так оно и будет, я не сомневалась, однако сидеть спокойно и ждать, когда к лагерю подбирается огонь лесного пожара и деревянные бараки вот-вот должны загореться, было чрезвычайно трудно… Чувствовала я себя словно спортсмен перед стартом.
Не могу объяснить, на что я надеялась. Вряд ли мне удастся ускользнуть от Краевского. Вряд ли он допустит, чтобы мне удалось связаться с МЧС. Полковник Краевский, без всякого сомнения, был профессионалом, а профессионалы таких ошибок не совершают. Он выпустит меня из своих рук не раньше, чем добьется всех своих целей. Если вообще когда-нибудь выпустит…
Единственное, что подводит иногда профессионалов, — инерция мышления. В тех случаях, когда дело касается людей, с которыми они работают. Профессионалу трудно порой представить, что рядовые исполнители — живые люди. Каждую операцию он примеривает на себя и исходит из того, как бы он сам выполнил то или иное задание. И уже после этого начинает требовать такого исполнения от других — четкого и безукоризненного.
Я поняла, что у меня есть единственная возможность освободиться от опеки Краевского — использовать то недолгое время прохода под конвоем от карцера к машине, которую пришлет за мной Краевский. Впрочем, скорее всего, он сам приедет в лагерь. Ведь, кроме меня, у него здесь есть еще одна забота. Уничтожение заключенных — дело ответственное, нужно провести его чисто, безукоризненно, не оставив ни одного свидетеля… Вряд ли Краевский доверит эту операцию целиком Кузину…
Я сидела в полной темноте и напряженно прислушивалась ко всем звукам, доносящимся снаружи… Но карцер был сделан добротно. Несмотря на то что дерево — хороший проводник звука, снаружи до меня не доносилось практически ничего. Тишина — еще один способ воздействия на психику. Темнота, тишина, одиночество — так человека можно свести с ума. Можно сломить его волю, можно добиться от него всего, чего ты хочешь.
Мне показалось, прошла целая вечность, прежде чем в коридоре раздались торопливые шаги. Я была уверена, что это за мной. От нескончаемого ожидания я была на взводе. Хотя и отдавала себе отчет, что реально прошло всего, может быть, минут десять-пятнадцать. В тишине и темноте быстро теряешь всякое представление о времени. Оно как бы останавливается…
Звук шагов поравнялся с карцером и затих, сменившись звяканьем ключей.
Я припомнила, как меня вели в карцер, и поняла, что у меня есть минуты три, максимум три с половиной, в течение которых я могла бы решить проблему освобождения от опеки Краевского…
Дверь со скрипом распахнулась, и в мою темницу ворвался тусклый свет из коридора. Сильно запахло дымом. Видно, пожар был уже совсем близко…
— На выход! — скомандовал мне охранник.
Насколько я смогла рассмотреть его в тусклом свете тюремного коридора, это был очень худой, высокий мужчина лет сорока пяти, впрочем, с возрастом я могла и ошибиться. В правой руке он держал автомат, в левой — связку ключей, наручники и карманный фонарик… Лицо усталое и изможденное… Взгляд тусклый.
«Наркоман?» — мелькнуло у меня в голове.
Но движения его были четкими и точными, никакой замедленности и незавершенности жеста, свойственных наркоманам. Нет, этот человек не наркоман…
Я тянула время, чтобы понять, кто стоит передо мной, и не выходила из карцера, медлила.
— На выход! — повторил он нетерпеливо и осветил меня лучом карманного фонарика.
Я на мгновение ослепла от яркого света, блеснувшего мне прямо в глаза. И вдруг услышала характерное покашливание…
Этот человек болен! У него — туберкулез, готова спорить на что угодно. Этот легкий, но неотвязный кашель в сочетании с изможденным лицом, худощавостью ясно говорит о туберкулезе. Подхватить туберкулез от заключенных — проще простого…
А его тусклый взгляд свидетельствует, что болезнь его воспринимается им как проблема. Отнюдь не наплевательски относится он к своему здоровью. Хочет пожить подольше. Потому и расстроен. Смерти боится. Каждый человек боится смерти. Но у большинства этот страх носит абстрактный характер. И не могут себе даже представить, что настанет когда-нибудь момент, смерть приблизится вплотную. А вот те, с которыми она уже рядом, вынуждены жить, предполагая, что каждый день может оказаться последним…
Туберкулез, конечно, можно вылечить, сейчас его трудно отнести к смертельно опасным заболеваниям, но хорошо так рассуждать, когда ты здоров, а когда каждую минуту твои легкие сотрясает кашель и ты начинаешь харкать кровью, здравый смысл как-то не срабатывает, и все, что ты знаешь о туберкулезе, уступает перед видом этих кровавых плевков… Хочется жить — и все!
Я уже знала, что охранник, который пришел за мной, постоянно думает о своей смерти. Этого, пожалуй, достаточно, чтобы его зацепить, решила я и шагнула из темного карцера в коридор.
Я стояла лицом к стене, пока он закрывал карцер на ключ. Я не видела в этом никакой необходимости, но тем не менее он делал это, что говорило только о том, что он не думает о том, что скоро этот барак сгорит вместе с карцером — независимо от того, открыт он или заперт. Его голова постоянно занята мыслью о смерти…
— Сегодня ты умрешь, — сказала я ему ровным, уверенным голосом.
Охранник вздрогнул и уронил ключи и наручники на пол. Он поднял ключи, посмотрел на меня напряженно и зло и покачал медленно головой.
— Нет! — сказал он. — Еще не скоро… Еще не скоро…
Он сделал жест рукой и сказал мне, думая явно совсем о другом:
— Выходи!
— Сегодня! — повторила я твердо, не двигаясь с места. — Через полтора часа…
Охранник посмотрел на меня растерянно. Я обратила внимание, что он не настаивал на выполнении мной команды «Вперед!», он сам уже забыл про нее. Это говорило о том, что мне удалось завладеть его вниманием, что он напряженно будет прислушиваться к моим словам…
— Но почему? — спросил он испуганно. — Почему сегодня?
Я поняла, что пора давать ему информацию. На психологической подзарядке долго его не удержать. Нужно формировать в его сознании причинно-следственную связь между смертью и Кузиным, а оттуда он уже сам придет к мысли о возможности невыполнения полученного им приказа и о неподчинении Кузину вообще.
— Так решил Кузин! — ответила я ему и начала понемногу снижать пафос нашего разговора, которому уже пора было переходить в нормальное, деловое русло… — Начальник лагеря сначала отдаст вам приказ расстрелять всех заключенных, а потом уберет и вас как свидетелей… Это произойдет через полтора часа, когда огонь будет в лагере и загорятся бараки…
— Этого не может быть! — сказал охранник. — Это же сразу вышка!
— Свидетелей не останется! — настаивала я. — Вы все умрете через полтора часа.
Я подняла забытые охранником на полу наручники, которые явно предназначались для меня, и повесила себе на пояс. Охранник даже не обратил внимания на это мое движение. Он был занят полностью собой и перспективой своей близкой смерти…
Мы так и стояли у двери карцера в коридоре, и это служило доказательством, что мне удалось установить с ним контакт и изменить его первоначальные намерения — выполнить приказ начальника охраны.
— Вспомни! — настаивала я. — Пулеметы с восточной стороны периметра сняли еще часа два назад. Там уже лес горит… Куда их установили?
— Перед воротами… — пробормотал он.
— Когда лагерь начнет гореть, что останется делать заключенным? — Я старалась подвести его к правильному ответу. — У них будет только два пути: либо в горящий лес, либо через колючую проволоку. В каком месте ее легче всего перейти?
— В воротах… — ответил охранник. — А за воротами — пулеметы…
«Наконец-то до тебя дошло! — подумала я. — Теперь нужно сформировать новую задачу, а то он так и будет пребывать в растерянности».
Но он меня опередил.
— Бежать отсюда надо, вот что! — сказал он мне и посмотрел на меня с надеждой, словно я должна была указать ему путь, которым можно было уйти из лагеря без опасности для жизни.
«А ведь я и в самом деле должна спасти этих людей, — подумала я. — Им угрожает опасность. А я — спасатель. Кто же, как не я, должен их спасти?»
Что, если и в самом деле увести заключенных из лагеря, вывести их из западни, которую им готовит Кузин? Только вот как это сделать?
Решение напрашивалось единственное — идти через горящий лес. Решение, может быть, самоубийственное, но оставляющее надежду на удачу. Можно, конечно, было напасть на ворота лагеря, открыть их и попытаться прорваться к лесу под огнем пулеметов и автоматов охранников. Но жертв в этом случае будет гораздо больше, ведь Краевский с Кузиным рассчитывали именно на попытку заключенных прорваться из лагеря через охрану и подготовились к их встрече. Вернее, к хладнокровному убийству…
Уводить лагерь нужно только через лес. Горящий лес представлял сейчас меньшую опасность, чем вооруженные мерзавцы.
Вдвоем с охранником мы быстро выбрались из барака на улицу.
Лагерь уже горел. Ближние к горящей стороне леса бараки загорелись первыми, и огонь по крышам быстро перебрался на все близлежащие здания. Нетронутыми пока оставались лишь два строения, расположенные в непосредственной близости от ворот.
Охранники давно уже ретировались за колючую проволоку и окружали теперь лагерь с трех сторон. Судя по всему, у них был приказ не стрелять до тех пор, пока не будет попыток заключенных перебраться через колючку. Неохраняемой оставалась только та сторона, которая примыкала непосредственно к горящему лесу.
Заключенные бестолково метались между горящими бараками и производственными корпусами, создавая панику и неразбериху.
— Поджарят, суки! — орал мужичонка невысокого роста, напяливший на себя телогрейку и шапку-ушанку. — Тащи телогрейки со склада, пока не сгорел!
Идея показалась мне удачной. От огня лучше беречься в телогрейке, чем в летних рубашках или даже моем защитном комбинезоне.
— Бегом к складу! — крикнула я охраннику, который ни на шаг от меня не отставал, словно был моим телохранителем.
Склад оказался в одном из зданий, которые еще не горели. Там уже хозяйничали заключенные из тех, что заботятся не столько о своей жизни, сколько о своем желудке и кармане. Народу на складе набилось много. Здесь огня еще не было, но задерживаться не следовало. Скоро и это здание охватит огонь и преградит путь к отступлению.
Пользуясь автоматом как дубиной, угрожая и расталкивая заключенных, которые на охранника не обращали практически никакого внимания, мы пробились внутрь. Я искала среди заключенных человека, на которого можно было бы положиться, который мог бы убедить остальных идти через лес. Я прекрасно понимала, что мне, молодой девчонке в форме спасателя, никто из них не поверит.
На меня порой бросали взгляды, не обещающие мне ничего хорошего. Если бы не грозящий со всех сторон смертью огонь, мне не— долго удалось бы уцелеть в таком окружении. Среди них были не только воры, но и убийцы и насильники. Все они отбывали наказание за совершенные ими преступления. Но суд оставил их в живых, и никто не мог распоряжаться самовольно их жизнями, как это хотели сделать Краевский с Кузиным. Каждый из них имел право на спасение, как и любой человек, попавший в беду. А беда им грозила серьезная.
Я машинально отмечала взгляды, которые бросали на меня заключенные. В каждом из них я видела страх, ненависть или растерянность и, скользнув по такому лицу глазами, всматривалась в следующее.
Того, кого я искала, я встретила внутри склада. Мужчина очень высокого роста, физически очень сильный, что сразу было понятно при одном только взгляде на его руки и плечи, сидел на подоконнике у выбитого окна и смотрел на горящий лес. Когда мы протискивались через толпу, он посмотрел на меня и усмехнулся.
«Этот! — тут же решила я. — За этим они все пойдут!»
Я подошла прямо к нему и, остановившись у подоконника, тоже посмотрела на лес…
— Туда надо идти! — сказала я убежденно. — У ворот перестреляют всех…
Он молча меня разглядывал почти целую минуту, потом спросил:
— Ты кто?
— Я не хочу, чтобы вас всех перестреляли, — сказала я ему вместо ответа. — И сама жить хочу…
«Вот так и нужно с ними разговаривать, — приободрила я себя. — Неконкретно и многозначительно. Это в их стиле…»
— Я спрашиваю, зовут как? — перебил он мои мысли. — Меня — Гиря…
Он усмехнулся:
— Кулаки у меня как гири…
— Ольгой меня зовут… — ответила я, не совсем понимая, что происходит.
— А Дохляк что тут делает? — спросил он, указывая на стоящего рядом со мной охранника. — Поджариться захотел вместе с нами?
Странно, но его не беспокоило, что охранник держал в руках автомат. Остальных, кстати, это тоже мало занимало. Словно автомат у него был ненастоящий. Вероятно, эти люди научились определять степень опасности не по тому, есть ли у человека оружие, а по тому, хочет ли и может ли этот человек тебя убить. И они чутко уловили, что у охранника, которого Гиря назвал Дохляком, нет никакого желания в кого-либо стрелять.
— Он умереть боится, — сказала я.
— Здесь он зачем? — переспросил Гиря и мотнул головой в сторону ворот. — Почему он не там?
Я помолчала, размышляя, стоит ли говорить то, что мне известно о намерениях начальника лагеря. Но дело касается жизни этих людей, решила я, значит, они имеют право знать обо всем.
— У Кузина есть приказ, — сказала я, — уничтожить всех в лагере. Включая охрану, чтобы свидетелей не осталось… Он…
Я кивнула головой в сторону Дохляка.
— … в это поверил. Он жить хочет.
— И поэтому пошел с тобой? — спросил Гиря.
— Да, — ответила я.
Помолчали несколько секунд. Я понимала, что сейчас он решает трудный для себя вопрос: верить мне, женщине, или нет, неизвестно откуда и зачем появившейся в лагере, несерьезной на вид…
— Чей приказ? — спросил Гиря.
Я секунд пять подумала — говорить или не говорить?.. И решила, что эта информация не составляет государственной тайны.
— Федеральной службы безопасности…
Гиря усмехнулся недоверчиво:
— Зачем им это?
— Выслужиться хотят, — пояснила я. — Вас перестреляют, а в рапорте напишут, что вы массовый побег организовали. И всех вас при задержании пришлось пострелять, потому что вы оказали сопротивление… Кузин с пулеметами у ворот вас ждет.
— Вот сука, Жирный! — выругался Гиря. — Ему два раза уже напильник в брюхо втыкали… Живучий, падла! По лагерю последнее время только с двумя автоматчиками ходил, берегся, сука!..
Он сплюнул.
— Всех, значит, положить хочет… — не то спросил, не то подтвердил Гиря.
— А потом от свидетелей избавится, — подтвердила я. — Охранников своих постреляет… В рапорте напишет, что вы их убили…
— Туда им и дорога! — буркнул Гиря. — Суки еще те! Им зека шлепнуть, что комара…
Парень, видно, на что-то решился. Он встал с подоконника, и оказалось, что я ему где-то по плечо, не выше… Гиря рывком выдернул автомат из рук Дохляка и неожиданно сунул его мне в руки.
— Держи! — сказал он. — Обращаться с этим, надеюсь, умеешь?
Я даже оторопела слегка от такой наглости. Это он меня спрашивает, офицера МЧС, которая раз в неделю полдня проводит в тире, совершенствуясь в стрельбе из самых различных видов оружия, включая огнемет… Впрочем, откуда же ему это знать? На лбу у меня не написано, хорошо ли я умею стрелять…
Но спросила я его совершенно о другом:
— А почему ты не хочешь оставить его себе?
Гиря усмехнулся:
— Если на тебя пятнадцать человек нападут, ты языком от них отбиваться будешь?
— Хорошо, — согласилась я. — Возьму автомат — уговорил…
— А мне одолжи вот это, — сказал Гиря и ткнул пальцем в наручники, болтающиеся у меня на поясе. — У Дохляка, что ли, отобрала?
Я машинально кивнула и сунула ему браслеты, которые он тут же спрятал в карман и при этом мрачно усмехнулся…
Гиря еще раз выглянул в окно, посмотрел — далеко ли еще пламя… И понял, что медлить нельзя… Снопы искр летели по ветру от соседнего, уже горящего здания в нашу сторону…
— Ладно, Ольга, объясняй, что ты придумала…
Я вздохнула и подумала:
«Ну, наконец-то. Теперь быстро, очень быстро… Если всех собрать достаточно быстро, мы сумеем прорваться в лес».
— Уходить нужно через огонь! — сказала я. — Это единственный путь, где стрелять не будут, некому! Туда и пойдем… Я не знаю, что там, дальше… Но главное — там можно пройти живыми. Больше нигде нельзя… И еще — Кузина там нет.
— Сгорим! — засомневался Гиря… — Не пройдем!
— Надевайте телогрейки, берите в руки что-нибудь вроде щитов — закрываться от искр и горящих веток… Под этим прикрытием и прорвемся.
— Дай бог, — отозвался Гиря…
С этими словами он пошел к выходу, легко раздвигая людей своей фигурой. Я поспешила за ним, держа автомат таким образом, чтобы он сразу бросался в глаза всем, кто попытается на меня напасть… Больной туберкулезом охранник не отставал от меня ни на шаг.
Мы выбрались на улицу.
— Передай там, — сказал Гиря пожилому заключенному, что стоял рядом с ним, — всем на прогулку… Да побыстрее, мать вашу!
Тот исчез за спинами остальных. Я только теперь обратила внимание, что почти все заключенные были пожилого возраста, молодых не было вообще. Лет сорока — тридцати пяти я увидела всего несколько человек… Остальным явно за пятьдесят…
«Странно, — подумала я. — Вот уж не предполагала, что лагеря у нас теперь специализируются по возрастам… А где же, кстати, обитатели остальных бараков? Заключенных здесь должно быть гораздо больше…»
Жаркая мгновенная мысль пронеслась у меня в голове и обожгла сознание:
«Неужели сгорели? Не может быть!..»
— Гиря, — спросила я, — почему народу так мало? Где остальные?
— Все здесь, — ответил он. — Этот лагерь закрывать должны были, а нас переводить по другим зонам. Они уже два года к консервации готовятся…
— Сколько же вас? — спросила я.
— Пятьдесят четыре человека, — ответил Гиря. — Все на месте…
Между тем на улице образовалась небольшая толпа в телогрейках и шапках-ушанках. Гирю все слушались беспрекословно…
Я поняла, что совершенно точно выделила из множества этих людей неформального лидера. И сумела с ним договориться. Впрочем, сама ситуация мне помогала. Лидер — всегда человек умный. И Гиря, как умный человек, и без меня прекрасно понял, что выхода у них нет. А тут я, невесть откуда свалившийся на него союзник… Стоит ли разбираться — откуда и зачем? Будет время, тогда разберемся! Если живы останемся… Люди, попавшие в критическую ситуацию, любому союзнику рады…
Мы стояли в небольшом дворике, укрываясь от огня и от наблюдателей-охранников, расположившихся вдоль колючей проволоки… Гиря влез на кучу ржавых радиаторов парового отопления и стал очень высоким. Он возвышался над толпой заключенных, словно памятник Маяковскому на площади перед Концертным залом имени Чайковского…
— Мужики! — крикнул Гиря, перекрывая говор толпы. — Жить хотите?
— Нет, умник! — крикнул в ответ пожилой зек с густой бородой и в толстых роговых очках. — Мы сгореть хотим заживо, как Жанна д'Арк!
Я удивилась. Тот, кто кричал, производил впечатление интеллигентного человека. Внешне, по крайней мере, он вовсе не был похож на преступника…
— Вот! — Гиря ткнул пальцем в меня, не обращая внимания на выкрик человека с бородой, которого я сразу же окрестила Профессором, до того он был похож на одного из моих преподавателей. — Вот девчонка! Она моложе многих из вас раза в два, однако панике не поддалась. Наверное, она смотрит на вас, как на сброд всякий… Да вы сброд и есть… Тьфу! Смотреть на вас противно… Так вот она, в отличие от всех вас, не только хочет отсюда ноги сделать, она еще и думает!
— Откуда она взялась? — крикнул кто-то. — Утка подсадная…
— Я сама под статьей! — заорала я, пытаясь кричать погромче, чтобы меня слышали все. — Меня Кузин сегодня в карцер посадил… Решайте! Здесь сидеть — сгорим! В ворота ломиться — постреляют на колючке! Одна дорога — в лес! Там можно пройти…
— В лес — это уголовное правонарушение, которое будет квалифицировано как побег, — возразил Профессор. — Мне, например, всего два-три года осталось, зачем мне еще пятерик на себя вешать…
Гул голосов после его реплики прозвучал очень одобрительно…
— Кто это? — спросила я Гирю, спрыгнувшего с радиаторов. — Он не похож на уголовника…
— Политический, — буркнул тот. — Он к власти рвался… Повесили на него в свое время ограбление сберкассы, вот и попал к нам в зону. Теперь здесь права качать пробует…
— Нужно послать к Кузину кого-нибудь, — продолжал Профессор. — Пообещать, что ни один из нас шага в сторону не сделает, когда из ворот выйдет… Пусть везут в другую зону… Кто пойдет? Может, ты, Гиря?
Тот усмехнулся:
— Нет, уж, спасибо! Я под пули лезть вовсе не хочу…
Гиря пошарил глазами по толпе вокруг себя…
— Вот! — воскликнул он. — Дохляк пойдет… Его они не тронут — свой все-таки…
Толпа вновь одобрительно гудела.
Охранник, который все время стоял возле меня, понял, что сопротивляться воле большинства бессмысленно. Он только крепко вцепился в автомат и сказал, с надеждой глядя на меня:
— Я без оружия не пойду. Меня сразу — под трибунал, за потерю личного оружия. Меня Кузин своими руками расстреляет.
— Ладно, — сказал Гиря. — Пойдешь с оружием…
Он отобрал у меня автомат, отстегнул магазин, сунул в карман телогрейки и только после этого протянул разряженный автомат охраннику.
— На свое оружие, — сказал он при этом. — Объяснишь Кузину, что мы требуем… Нет, скажи — просим нас эвакуировать отсюда куда угодно. Обещаем не разбегаться и вести себя как примерные мальчики — тихо и скромно… Если в нас не станут стрелять…
— Это бесполезно, — перебила я его. — Я же говорила тебе — Кузин расстреляет каждого, кто попытается выйти из лагеря. Он нам братскую могилу здесь устроил… Осталось закопать только…
— Ты же видишь, не верят тебе, — ответил мне Гиря. — Пусть убедятся…
Я не поняла его фразы. Он, видимо, очень хорошо знал этого подлеца Кузина, знал, чего от того можно ждать… Знал лучше меня…
Я хлопнула туберкулезного охранника по плечу и уверенным тоном сказала:
— Раз решил, иди! Помни только, о чем я тебя предупредила… Держись поближе к лесу. И если начнется пальба — ныряй в елки…
— Давай, Дохляк, двигай! — крикнул Профессор. — Мы тут поджаримся скоро…
— Ну, прощай, — сказал мне охранник. — Спасибо тебе…
— За что? — не поняла я.
— Так… Просто — спасибо, — вздохнул он. — Не знаю, как и зовут тебя…
— Ольгой меня зовут, — ответила я. — Может быть, встретимся еще!
— Вряд ли. — Он снова вздохнул и сказал: — Пора мне…
Потом помолчал секунду и добавил:
— Если вспоминать будешь про меня, то Петром меня зовут…
Он вскинул автомат за спину и выбрался на открытое пространство. Пятьдесят пять пар глаз напряженно смотрели ему в спину.
Петр не бежал к воротам, он шел медленно, словно нехотя…
— Не торопится, сучонок! — сказал кто-то над самым моим ухом.
Я оглянулась. Профессор стоял у меня за спиной и смотрел сейчас прямо мне в глаза сквозь свои толстые очки. Взгляд у него был очень умный и очень настороженный. Как у лидера меньшинства в Госдуме…
— Что? — спросила я. — Ты мне дыру в затылке протрешь…
— Если тебя Кузин послал, чтобы в ловушку нас заманить, — сказал Профессор тихо, но угрожающе, — я тебя своими руками разорву на части…
Я невольно посмотрела на его руки. Он заметил мой взгляд и усмехнулся. Кулаки у него были, конечно, не такие огромные, как у Гири, но мне показалось, что ему не составит труда осуществить свою угрозу… Пожалуй, без оружия я с ним не справлюсь. Никакие спецприемы мне против него не помогут, да и владею я ими не столь виртуозно, как звезды Голливуда…
— Вы сами рветесь в ловушку, — ответила я и отвернулась…
— Крыша горит! — раздался истошный крик кого-то из зеков.
Толпа заволновалась, но все продолжали смотреть, как охранник идет к воротам. Ему осталось пройти буквально несколько метров…
— У нас считанные минуты, — сказала я Гире. Больше ждать нельзя. Если здание загорится, мы отсюда уже не выберемся…
— Подожди! — крикнул в ответ Гиря.
Он по-прежнему не сводил глаз с сутулой спины Петра.
Петр подошел к лагерным воротам. Створки их были прикрыты и замотаны с наружной стороны проволокой, а не заперты на замок.
Петр что-то крикнул другим охранникам, стоявшим метрах в двадцати от ворот. Те не ответили и не шелохнулись. Они, как и заключенные, смотрели на одинокого человека, застрявшего возле ворот… Петр крикнул еще раз и вновь не получил ответа…
Он просунул руки сквозь колючку и начал разматывать проволоку.
— Что он возится, урод! — прошипел за моей спиной Профессор.
Наконец Петр отмотал проволоку от створок ворот и отбросил ее в сторону. Он взялся за одну створку, слегка приподнял ее, чтобы нижний край не задевал за землю, и отвел в сторону…
В ту же секунду прозвучала автоматная очередь. Петр зашатался, отпустил ворота и повернулся лицом к бараку, к нам… Я не видела его лица, но и без того знала, что на нем написаны недоумение и обида. И еще, пожалуй, покорность судьбе…
Петр сделал шаг назад, споткнулся обо что-то и упал спиной на воротную створку. По ней он сполз вниз не до конца, а, зацепившись за острые концы колючей проволоки, повис, слегка склонившись вперед и уронив голову на грудь…
— Кто хочет еще попробовать? — крикнул Гиря. — Может, ты? Или ты?
Никто ему не ответил.
— Может, ты? — уже тише спросил он Профессора. — Не желаешь?
— Нет! — твердо ответил тот. — Это решение было ошибочным. У нас остается всего один путь — прорываться через лес.
— Эй! — крикнул Гиря. — Кто жить хочет, надевай телогрейки и бегом через лес… Если быстро бежать, сгореть не успеешь. Главное — не останавливаться… Как на гарь выскочишь, так, считай, спасся… Там уже решай как знаешь…
Несколько человек побежали, не дожидаясь конца его речи… Бежать предстояло мимо двух горящих зданий, буквально между двумя огромными кострами. К ним даже подходить было трудно, не то чтобы стоять между ними, волосы на голове вспыхивали, и лицо обжигал нестерпимый жар… Пятеро заключенных бросились между горящими бараками по узкому проходу, уже перегороженному кое-где свалившимися с крыш горящими бревнами…
Оставшиеся напряженно следили на ними, понимая, что от того, удастся ли их попытка, зависит судьба всех обитателей лагеря. Да и моя судьба решалась в эти минуты. Поэтому и я следила за ними столь же напряженно…
Один за другим они ныряли в горящее пекло и скрывались из виду в клубах дыма, от которого уже и нам становилось трудно дышать…
Тот, кто бежал пятым, последним, слегка прихрамывал на бегу и неуклюже подскакивал, когда нужно было перепрыгнуть через горящее бревно. Он был коротко острижен, шапку потерял, как только выбежал из нашего барака, и то и дело хватался руками за голову. Очевидно, жар от горящих зданий был нестерпимый. Ожоги головы ему уже обеспечены… Если, конечно…
Я не успела додумать «…если, конечно, добежит», как хромой споткнулся, зацепившись ногой за кусок проволоки, и налетел на того, кто бежал впереди. Толкнув его в спину, хромой упал, падая, ухватился за телогрейку бегущего перед ним. Оба они покатились по горящей земле… Дым спрятал их, и никто из нас так и не понял, чем все это закончилось.
Толпа вокруг меня затаила дыхание…
— Угробил Ваську, падла хромая! — пробормотал Профессор за моей спиной.
Гиря снова залез на кучу радиаторов и закричал:
— Бежать по одному, через десять метров. Быстро бежать! Метров через триста асфальтированный плац, где Кузин охранников гонял. Там можно передохнуть. Но недолго. Пару секунд. И — в лес. Так же быстро… И еще — увижу, что какая-нибудь сука свалит кого, как эта тварь хромая, — лучше сразу в огонь прыгайте. В землю вобью…
Гиря спрыгнул вниз и сказал нам с Профессором:
— Мы с вами последними побежим, втроем…
Я кивнула, это было логично и понятно. Мы как бы приняли на себя ответственность за этих людей, когда убеждали их бежать в горящий лес. Значит, нам последними и бежать… Еще неизвестно, кто в выигрыше — тот, кто бежит в неизвестность, рискуя сгореть заживо, либо тот, кто остается в загорающемся бараке, рискуя дождаться горящего бревна с крыши себе на голову или оказаться под рухнувшей пылающей стеной…
Неизвестно еще, как поведет себя Кузин в этой ситуации. Ведь его план срывается. Выждав, когда загорится барак, и не дождавшись появления ни одного из заключенных в воротах, он поймет, что мы нашли другой путь, и пустится нас преследовать… Не угодишь под горящее бревно, так пули охранника можешь дождаться…
— А почему, собственно, последними? — запротестовал Профессор. — Я не понимаю, почему я должен ждать до самого конца…
— А мы будем ждать! — заорал вдруг Гиря. — Это мы с тобой Дохляка под пули послали! А он тоже живой человек был!..
Он взял Профессора за ворот телогрейки и с силой швырнул в стену барака. Тот стукнулся о стену спиной, отлетел от нее и, мрачно уставившись на Гирю, сжимал и разжимал кулаки…
— Я же тебя зарою, пидор! — процедил он сквозь зубы… — Дай только выбраться отсюда…
— За пидора ответишь… — сказал Гиря и отвернулся от Профессора.
Заключенные один за другим исчезали в дыму. Мы были последними, и нам пришлось ждать минут десять, пока живая цепочка зеков звено за звеном ныряла в дым и сполохи вырывающегося из него пламени…
Наконец мы остались втроем у горящего уже здания барака. Огонь подталкивал нас, заставлял торопиться. В телогрейке было ужасно жарко, но без нее — еще хуже, пламя горящего впереди здания обжигало кожу на лице даже на расстоянии в тридцать метров. Бежать нужно было обязательно в телогрейке, для нас это была единственная возможность хоть как-то защититься от жара и пламени…
— Беги! — подтолкнул меня в спину Гиря. — И осторожней! Этот гад за тобой побежит…
Я поглубже натянула на голову зимнюю шапку-ушанку, еще раз проверила, быстро ли развязывается веревка, которой я затянула телогрейку. Застегиваться на пуговицы нельзя было ни в коем случае. Если телогрейка загорится, мне придется сбрасывать ее очень быстро. Это только кажется, что человек может бежать в горящей одежде довольно долго. На самом деле одежда, в том числе и телогрейка, прогорает очень быстро, и у меня останется меньше минуты. Огонь проберется сквозь вату, которой она набита, и гореть начнет уже мой спецкомбинезон. А он очень тонкий по сравнению с ватником, поэтому, если у меня возникнут какие-то проблемы с пуговицами, я рискую получить обширные ожоги от горящей одежды. В таких случаях одежда должна сбрасываться одним-двумя движениями, не больше, иначе сгоришь вместе с ней.
Признаюсь, бежать в дым, за которым не видно, куда ты бежишь, и знать, что там можно запросто встретить свою смерть, было страшно. Но еще страшнее стало, когда я вынырнула из полосы дыма и оказалась фактически перед одним пылающим костром, перегородившим мне дорогу. Бараки прогорели уже так, что видны были каркасы двухэтажных зданий… С трудом угадывался путь, по которому мне нужно промчаться с максимальной скоростью.
Самое узкое место, как мне объяснил Гиря, вначале, всего метров десять, а дальше здания отступают друг от друга, и будет полегче. Но бежать по внутреннему двору нужно метров сто пятьдесят. Затем — открытое место, где можно притормозить и отдышаться, если, конечно, дым позволит там вообще дышать… Чуть правее стоит бочка с водой… Если вода в ней не высохла, если ее не вылил на себя какой-нибудь идиот из тех, кто бежал впереди, можно заново смочить обрывок одеяла, которым я зажимаю нос и рот, чтобы не задохнуться в дыму…
Потом еще небольшой рывок, и я окажусь на асфальтированном пятачке, лагерном плацу, где охранники занимались строевой подготовкой, когда на Кузина находила блажь их муштровать. Плац небольшой, но он стоит в стороне от зданий, да и до леса неблизко, на нем можно еще раз передохнуть…
Я бросилась вперед. Все оказалось не совсем так, как описал Гиря.
Первые десять метров, хотя у меня и было такое впечатление, что я нырнула в огромный духовой шкаф, бежала я легко и даже успела подумать, что ничего особенно страшного в том, чтобы пробежать сквозь пожар, наверное, нет. Все путешествие казалось мне неторопливой экзотической пробежкой вдоль кратера действующего вулкана. Не так страшно, как интересно…
Я даже успела вспомнить, что ни разу не видела вулкан вблизи, несмотря на то, что работаю спасателем довольно давно. На Камчатке побывать не довелось ни разу, последнее извержение Кракатау произошло, когда я была еще совсем зеленой студенткой и за границу меня еще не посылали… Интересно, очень ли жарко стоять рядом с потоком лавы?.. Обязательно попробую при случае…
Я захотела посмотреть на бегу, что же вокруг меня творится, и, повернув голову направо, подняла взгляд от земли под ногами на горящее здание…
Жар с такой силой ударил мне в лицо, что я едва не упала, словно от настоящего удара. Лишь на долю секунды я повернулась лицом к огню, а мне показалось, что эта секунда длится вечно. Нестерпимо заболела кожа на лице, ресницы вспыхнули и свернулись… Ноги без всякого приказа головы увеличили скорость раза в два и вынесли меня из узкого прохода между зданиями…
Тут действительно было пошире. Пекло, наверное, меньше, но я этого не могла понять, поскольку мое обожженное лицо очень болезненно реагировало на любой жар. Пробежав метров пятьдесят, я поняла, как чувствует себя рождественская индейка в духовке.
Горячий воздух прорывался сквозь подсохшее одеяло, которым я закрывала нос и рот. Я дышала очень порывисто, резко и, не успев добежать до конца этого бесконечного двора, начала задыхаться…
Остановиться и отдышаться я не имела возможности. Остановиться — означало испечься заживо, познав лично ощущения той самой индейки.
Всеми усилиями воли я заставляла себя двигать ногами в том же ритме, что и прежде… Но мне все равно казалось, что я еле-еле тащусь… Я спотыкалась и рисковала упасть, налетев на что-нибудь у себя под ногами, поскольку смотреть под ноги уже не могла и бежала с полузакрытыми глазами… Вдруг что-то подхватило меня, приподняло в воздух, я оказалась в горизонтальном положении и, уже не делая никаких усилий, понеслась вперед…
Я подумала было, что у меня начался бред. Может быть, люди, которые сгорают заживо, всегда испытывают такие ощущения?.. Потом вспомнила, что читала у Моуди о видениях умирающих — длинный тоннель, какой-то полет по нему, яркий свет, кажется… А что — очень похоже… Только вот как-то очень незаметно я умерла… На бегу… Разве так бывает?
И только когда я с размаху шлепнулась на ровную площадку, увидела перед собой лежащую на боку бочку с остатками воды и услышала хриплую ругань Гири, мне стало ясно, что остаток пути я проделала у него на плече. Если бы не он, не знаю, удалось бы мне выбраться вообще… Он меня вытащил из огня.
— Бочку опрокинули, скоты! — кричал Гиря, прижимаясь к земле для того, чтобы не дышать черным дымом, накрывшим нас сплошным пологом… — Сама дальше бежать сможешь?.. Я кивнула столь резко, что ткнулась лицом в утоптанную землю, на которой мы лежали, застонав при этом от боли в обожженной коже.
Не обратив никакого внимания на мой стон, Гиря скомандовал:
— На счет «пять» резко поднялись и побежали на плац. Вон он, метров тридцать отсюда, правее немного… Чтобы в лес попасть, нужно все время только прямо бежать, не сворачивать, но на плацу полегче будет, там можно передохнуть немного…
Он макнул свою «дыхательную» тряпку в грязную лужицу ржавой воды, оставшейся в бочке, слегка отжал ее и приложил к лицу. Я торопливо последовала его примеру… От тряпки несло тиной.
— Раз! — считал Гиря, мастеря себе этот примитивный противогаз. — Два! Три!
Я тоже приложила к саднящему лицу мокрую тряпку и напряглась, готовая вскочить… Пробежав, правда, не без чужой помощи, горящий тюремный двор, я чувствовала себя гораздо увереннее перед горящим лесом…
— Четыре! Пять!
Гиря вскочил, словно его подбросила какая-то мощная пружина, и помчался вперед, будто забыв обо мне… Я бросилась вдогонку…
Сначала я просто ужаснулась той скорости, с которой он бежал. Я поняла, что в сравнении с ним по тюремному двору я просто семенила трусцой.
Мне вдруг стало жутко стыдно. Спасатель! Тебя на плече таскают, как овцу краденую! Или ты об экстремальных ситуациях, о которых написала целую диссертацию, только теоретически рассуждать можешь? Где же глубинные психологические резервы твоего организма, которые, если верить выводам твоей диссертации, должны были бы уже давно быть задействованы? Эх ты! Теоретик!..
Бежать стало действительно легче, вот только дышать оказалось гораздо труднее. Все же здания горят с меньшим количеством дыма, чем деревья…
Вокруг стоял белый дым высотой примерно по пояс человеку. Он полз из леса, и я долго не понимала, в чем причина. Такой дым мог быть только от свежей листвы или мокрого дерева, влажной травы…
В сентябрьском лесу после испепеляюще жаркого лета без единого дождя в течение двух самых жарких летних месяцев свежую листву найти было бы затруднительно. Кроны деревьев высохли еще в августе, и в сентябре уже фактически начался листопад, столь интенсивный, что можно было подумать, будто сейчас уже середина октября… Правда, листья падали на землю, не желтея предварительно, а прямо зелеными, поскольку зелеными высыхали на летнем солнце…
Там, впереди, — река или ручей…
Надежда на спасение, с которой я не расставалась, сменилась уверенностью, едва я только подумала о воде, находившейся впереди… Я вспомнила узкую извилистую полоску зелени посреди гари, замеченную мной из иллюминатора самолета.
Точно! Впереди та самая речушка, которая не может стать преградой верховому пожару, — он легко перепрыгивает через нее по верхушкам, по сухой кроне, но проточная вода никогда до конца не высыхает от жара горящего леса… В ней было наше спасение…
Гирю я догнала уже возле самого плаца. Его идея немного отдохнуть на этом асфальтовом пятачке смущала меня с самого начала, а сейчас я относилась к ней просто очень подозрительно…
Когда мы подбегали к этой маленькой тюремной «красной площади», легкий порыв ветра на минуту разогнал слоистый дым, и мы с Гирей резко затормозили перед озерком расплавленного асфальта. На вид его было трудно отличить от обычного, нормального асфальта…
Но метрах в трех от начала плаца лежала фигура в телогрейке. Ноги наполовину погрузились в асфальт. Твердое покрытие площади просто расплавилось и превратилось в ловушку…
— Стой, Гиря! — закричала я, схватив его за рукав телогрейки…
Мы остановились, но только на секунду. Оба мы прекрасно понимали, что времени на раздумья нет, да и раздумывать было особенно не о чем. Спасение возможно только впереди, за полосой горящего леса…
— Вперед! — закричала на этот раз я, командуя Гирей. — Бегом!
Мы побежали мимо плаца, который снова затянуло белым дымом от деревьев. Я крикнула Гире, бегущему немного впереди меня:
— Там, впереди, должен быть какой-то ручей! Видишь белый дым?
— Речка! — крикнул в ответ Гиря. — Еланка! В Елань впадает. Меня раз водили работать в лес, мы на берегу сосны рубили…
— Глубокая? — спросила я.
— Где по колено, — ответил Гиря, — а где очень глубоко. Так говорят те, кто лазил по ней. Как кому повезет…
Я была уверена, что нам повезет и мы выйдем к этой самой Еланке в том месте, где пусть и не очень, но достаточно глубоко, чтобы можно было благополучно переждать жар от горящего леса…
У этого подмосковного пожара была своя особенность. Из-за того, что верхушки деревьев высохли чрезвычайно сильно на сумасшедшем июльском и августовском солнце, верховой пожар пробегал по кронам очень быстро, и лес начинал гореть сверху, а не снизу… Огонь спускался на среднюю и нижнюю кроны довольно медленно, по мере того, как прогорали средние и нижние ветки. Именно поэтому огонь, пролетев по верхушкам, набросился на лагерные постройки, когда нижний лес еще не горел и по нему можно было пройти. На что я, собственно, и надеялась…
Здания же горят совсем по другому принципу, чем деревья. Здание может снаружи лишь дымить слегка, а потом из окон вырывается целый столб пламени, оно мгновенно вспыхивает и через минуту уже охвачено пламенем полностью, снизу доверху…
Огонь шумел уже у нас над головами, и сверху на нас падали обломки горящих ветвей…
Услышав автоматную очередь, мы с Гирей остановились одновременно, хотя и рисковали оказаться прижатыми к земле пламенем верхового пожара, который в любую минуту мог спуститься вниз и расправиться с нами прежде, чем мы успеем добраться до лесной речки…
Очередь раздалась откуда-то справа. Это была короткая очередь, уверенная и прицельная. Кто-то стрелял наверняка. Наверное, такими очередями расстреливают — по три пули на человека, вполне достаточно, если бить наверняка… Так стреляют в безоружных.
Мы с Гирей переглянулись.
— Это Кузин! — сказала я уверенно. — Он понял, что мы ушли через лес, и теперь заходит справа в погоню за нами…
Гиря покачал головой:
— Нет! Он преследовать нас не станет… На хрен мы ему сдались? Жизнью из-за нас рисковать… Он просто фланги перекрыл, чтобы никто из леса обратно не повернул. Видела, охранники вплоть до елок стояли? Значит, кто-то повернул все же и напоролся на них.
— А где Профессор? — вдруг вспомнила я. — Он же за мной бежал, а ты — за ним. Куда же он подевался? Ведь меня догнал ты, а не он.
Гиря усмехнулся.
— Ты про этого козла в очках? — переспросил он. — Так он никакой не профессор. Политик он. Дрянь он был, а не человек… Стукач.
— Где же он? — спросила я.
— Он зацепился за что-то рукой, когда бежал, — ответил, мрачно ухмыльнувшись, Гиря. — Теперь уж сгорел, наверное…
Что-то подозрительное показалось мне в его тоне… Он явно знал больше о судьбе этого политика-профессора, чем сказал мне. — Что ты с ним сделал? — спросила я.
— Ничего особенного, — ответил Гиря. — Браслетами, которые ты у Дохляка отобрала, к радиатору его пристегнул… Чтобы он Кузина дождался и рассказал ему, куда мы все подевались…
— Ты его убил! — сказала я. — И мне это не нравится…
Гиря засмеялся:
— А нам с тобой детей не рожать!.. Мы с тобой до реки только вместе бежим. А потом, как знать, может быть, я тебя тоже убью. Возьму тебя за химок, как котенка, суну под воду и подержу минут пять…
— Ты этого не сделаешь, — засмеялась я в ответ. — Не сможешь…
Он пожал плечами:
— Это почему же?
— Я же не стукач, — ответила я. — А кроме того, я тебе сразу понравилась. Как женщина. Ты уже не раз представил, как меня раздеваешь и в постель тащишь… Грубо тащишь, за волосы…
Он даже не смутился, хотя я уверена была, что угадала верно…
— И не два, — подтвердил он. — Я баб уже пять лет не видел… Любую готов в постель тащить, лишь бы на месте у нее все было… Погоди, через пожар проберемся, я к тебе еще приставать начну… И за волосы потаскаю… И отпразднуем мы с тобой наше освобождение…
— Вот тогда и посмотрим… — ответила я, мало обеспокоенная нарисованной им перспективой — до нее еще нужно было дожить…
Снова раздались выстрелы, на этот раз слева. Один, еще один, потом — очередь…
— Обложили, гады! — пробормотал Гиря. — Кроме как в лес, Кузин нам дороги не оставляет… Ну, что ж! Тогда бежим…
Мы прибавили шагу и перешли на легкий бег. Бежать быстро было просто невозможно, воздух был сильно задымлен, через пять минут интенсивного дыхания начинался сильный кашель и приходилось останавливаться и приводить легкие в порядок…
Мы решили двигаться помедленнее, тем более что нужно было перепрыгивать и обходить горящие ветки и даже целые островки горящих деревьев, где огонь уже спустился на нижний ярус и грозил двинуться по горизонтали. Тогда — прощайте надежды на спасение… Если внизу лес окажется тоже достаточно сухим, нам с Гирей от огня не убежать… Пламя в сухом лесу — лучший спринтер… Мы шли навстречу пожару. Если нам удастся добраться до реки раньше, чем огонь переберется через реку, у нас есть шанс на спасение… Если нет… Впрочем, стоит ли об этом думать?..
Как объяснил Гиря, до реки от лагеря — примерно с километр… Когда мы преодолели это расстояние, нас было уже около двадцати человек. Заключенные блуждали по лесу, не зная, куда идти, чтобы спастись от пожара… За нас с Гирей хватались как за соломинку.
Кто-то сразу же бежал в сторону, прочь от огня, но тут же напарывался на выстрелы охраны и, вероятно, опергрупп ФСБ, которые перекрыли лагерь со всех сторон, кроме той, что была обращена к огню.
Заключенные — народ сообразительный, особенно когда речь идет о жизни и смерти. Достаточно было двоим-троим из них попасть в ловушку, которую устроил им Кузин на флангах, как они тут же поняли, что этот путь для них закрыт точно так же, как и лагерные ворота…
Нехотя, словно в пасть чудовищу, они двигались небольшими группами навстречу пожару и, встречая нас, обрадованно ухватывались за возможность переложить решение проблемы своего спасения на чужие плечи. Гиря доказал им свое право на роль лидера, который думает и принимает решение за них…
Я же, вероятно, так и осталась для них фигурой непонятной… Но раз я была рядом с Гирей, вопрос о моем присутствии не возникал в их головах, занятых пока одной мыслью — как выжить?..
Когда уйдет опасность для жизни, тогда, может быть, вернутся и сомнения на мой счет. А пока — вперед, за тем, кто укажет дорогу к спасению. Мы с Гирей таким образом превратились в предводителей отряда из трех-четырех десятков фактически сбежавших из лагеря людей в телогрейках, обожженных и измученных, похожих то ли на трубочистов, то ли на чертей, только что вылезших из ада…
Да и сама я, наверное, выглядела ничуть не лучше всех остальных. Хорошо, что под рукой не было ни одного зеркала. Не люблю видеть себя в зеркале, когда я плохо выгляжу… Но иногда я перехватывала на себе взгляды Гири и замечала в его глазах огонек не то иронии, не то какого-то мрачного веселья. Могу представить, на кого я была теперь похожа…
Река возникла перед нами неожиданно, когда я уже перестала надеяться, что мы сумеем ее отыскать. Дело в том, что чем дальше мы двигались на север, чем сильнее углублялись в очаг пожара, тем труднее нам стало ориентироваться… Мы находились фактически внутри лесного пожара. Лес вокруг нас горел, и спасало нас пока лишь то, что нижний ярус леса плохо поддавался огню. Прежде чем загореться, ему нужно было подсохнуть. Но все чаще на пути возникали горящие участки леса, где огонь стоял сплошной стеной, не оставляя возможности проскочить мимо…
Приходилось отступать и искать обходной путь. Я начала думать, что во время этих поворотов и возвращений мы сбились с направления и идем не навстречу пожару, а вдоль его фронта. Так у нас не было никакой надежды обмануть огонь. Рано или поздно он до нас доберется…
Но вот Гиря вскочил на какой-то пригорок и радостно закричал:
— Вот она, чертова Еланка!
Пригорок оказался берегом реки. Впрочем, рекой ее можно было назвать лишь при достаточно развитом воображении. Еланка представляла собой небольшой лесной ручей, заросший по берегам кустами и невысокими деревьями. Высокие стояли чуть в стороне, и кроны их когда-то смыкались над ручьем, пряча его от солнца. Теперь пожар съел верхушки высоких деревьев, а кусты и кроны подлеска уже подвяли и вот-вот готовы были вспыхнуть…
Воздух накалялся с каждой минутой. Если бы мы не нашли эту речушку еще минут тридцать-сорок, можно было бы поставить крест на нашем мероприятии. Огонь уже местами перешел через ручей и распространялся теперь вдоль него. Мы выскочили фактически на один из последних не загоревшихся еще участков…
Мы с Гирей первыми бросились в воду, и нахлынувшая было радость едва не уступила место разочарованию — воды в ручье было чуть выше колена… Воздух же был уже настолько горячим, что у меня шевельнулась опасливая мысль — не закипит ли вода в этой чертовой Еланке и не сваримся ли мы в ней заживо…
Но, секунду поразмыслив над процессом закипания чайника, я пришла к выводу, что это нам не грозит, и немного успокоилась… В самом деле — если вода будет нагреваться все сильнее, процесс теплоотдачи тоже должен усиливаться и тепло будет уходить в почву через поверхность дна. Чтобы вода закипела, нужно, чтобы температура дна тоже равнялась ста градусам. Это показалось мне совершенно нереальным…
Я с наслаждением погружала обожженное лицо в теплую воду реки и ощущала облегчение. Ожоги болели не так сильно, но выныривать было мучением. Горячий воздух набрасывался на мое лицо и впивался в него раскаленными зубами. Ужас как больно!..
«Почему я не рыба? — подумала я, завидуя обитателям морских просторов. — В океане никогда не бывает пожаров…»
За короткие мгновения, на которые я показывалась из воды, чтобы глотнуть воздуха, я замечала, как над поверхностью воды приподнимаются и вновь ныряют фигуры в мокрых телогрейках… Мы плескались в ручье, словно стая лососей на мелководье. Гирю я потеряла из виду и не могла бы его уже узнать среди этих бесформенных мокрых фигур, растянувшихся вдоль ручья метров на двести…
Я слышала, как рядом со мной фыркали, ныряя точно так же, как и я, несколько человек, но не могла различить ни одного из них. Едва мелькнет, падая в воду плашмя, втягивающая в себя воздух фигура, и только волны на поверхности ручья расходятся в стороны…
Когда я вынырнула в очередной раз, то сразу поняла, что наступает кульминационный момент. Кусты на берегу загорелись, и пламя уже пожирало тонкие ветки, от которых шел белый едкий дым.
Дым стлался по поверхности, и, глотая воздух, я почувствовала, какой он стал горький и удушливый. Приступ кашля схватил меня под водой, и я вынырнула, не обращая внимания на навалившийся на меня раскаленный воздух. Мои волосы не загорались, наверное, лишь потому, что были мокрыми. Но через несколько секунд от них пошел пар, и мне пришлось, так и не успев откашляться, снова окунуться в воду ручья с головой…
И так же срочно вынырнуть, потому что кашель раздирал легкие, а дыма становилось все больше, и с каждым новым глотком воздуха положение мое ухудшалось… Мне нужно было отдышаться, но жар не давал подняться выше от поверхности воды, где было полно дыма, а кашель не позволял хоть чуть-чуть подольше задержаться под водой, чтобы переждать пик пожара.
Я выглянула из воды снова и тут увидела на берегу, как раз напротив меня, картину, которая заставила просто забыть про кашель и даже меньше обращать внимания на жар от пламени…
На берегу ручья, на том самом месте, откуда я прыгнула в воду, стоял Профессор, держа на уровне груди радиатор и собираясь прыгнуть в воду. Если он это сделает, то угодит прямо на меня… Я успела увидеть, что верх его телогрейки горит, волос на голове нет, а очки он, наверное, потерял, когда бежал с тяжеленным чугунным радиатором через горящий лес.
Я не успела даже вспомнить о способностях организма, которые мобилизуются в экстремальной ситуации. Я вскочила на ноги и, мгновенно стащив с себя мокрую и очень тяжелую телогрейку, бросила ее навстречу падающему на меня Профессору…
Вероятно, это меня и спасло от удара раскаленным радиатором, который он держал обеими руками. Телогрейка облепила этот кусок чугуна, и я почувствовала, падая в воду, как на меня сверху наваливается неимоверная тяжесть… Вода слегка погасила силу удара, но мое положение это облегчило весьма незначительно.
Профессор со своей железякой упал на меня, придавив ко дну. Голова моя оказалась свободна, но поднять ее над водой я уже не могла. На мне лежал и приходил в себя в воде Профессор.
«Забавно утонуть в ручье во время лесного пожара… — подумала я совершенно спокойно. — Все у меня не как у людей. Даже сгореть в этом пекле не удалось. Утонуть во время пожара — смех просто…»
Вдруг без всякого перехода меня охватила ярость. Ноги были прижаты тяжелым телом Профессора, но руки оставались свободными. Я нащупала его голову, которая лежала где-то на уровне моего живота, и, вцепившись пальцами в его челюсти, начала разжимать ему рот… Хлебнув воды, он непременно поднимется, тогда и я смогу освободиться… Надо заставить его поскорее подняться.
До сих пор не могу понять, как мне это удалось… Я, конечно, знала, что в крайних случаях в человеке включается какой-то мобилизационный механизм, и он совершает такое, чего никогда бы не смог совершить в спокойной обстановке, без угрозы для его жизни. Я сама приводила во введении к своей диссертации описанные уже в психологической литературе случаи, когда преследуемому человеку удавалось перепрыгнуть четырехметровый забор без каких-либо приспособлений, как люди обгоняли автомобили и поднимали тяжести, в сотни раз превышающие вес их тела…
Но все это случалось с кем-то, с неизвестными мне людьми, с абстрактными личностями. Здесь же это произошло со мной самой, и я потом долго вспоминала и анализировала свои ощущения, пытаясь проникнуть в психологический механизм этого явления…
Мне удалось разжать его челюсти, хотя я чувствовала, как он отчаянно сопротивляется… Вода хлынула ему в горло. Он рванулся вверх, оттолкнулся от меня руками, и я сразу же почувствовала, как ослабла тяжесть, прижимающая меня ко дну…
Оставался только радиатор, лежащий на моих ногах. Профессор сидел где-то рядом со мной и выплевывал воду. Мне удалось на несколько секунд поднять голову из воды, и я увидела его лицо…
Более ужасной картины я, кажется, не видела никогда. Лицо было сплошь покрыто ожогами. Не волдырями даже, а лохмотьями кожи, язвами, делавшими его неузнаваемым. Но главное…
Я не видела его глаз. Их у него просто не было… Не знаю, что случилось, но вместо глаз у него были две глубокие впадины, затянутые изъязвленной кожей. Мне потом рассказывали медики, лечившие меня от ожогов, что глаза не выдерживают сильного жара, вытекают… Профессор был слеп!
Он набрал в легкие воздуха и стал шарить левой рукой по моему телу. Правой он не мог этого делать, она была прикована к радиатору, а сил снова поднять его у него, как видно, не хватало…
Зато левая очень успешно продвигалась вверх по моему телу. Он уже нащупал мою грудь, но его интересовало явно не это. Рука двигалась выше, и я скоро ощутила его пальцы на своем горле.
Руки мои внезапно ослабели, и я не могла оказать ему ни малейшего сопротивления.
Его пальцы сжались на моем горле, и мое сознание понемногу начало гаснуть.
Я еще успела подумать о двух вещах — о том, что, судя по всему, вспышка максимальной энергии происходит очень кратковременно и во время ее расходуется очень много сил, потому что непосредственно после этого появляется их полный упадок и состояние апатии, а также о том, что слишком нелепо получится, если он меня сейчас задушит, ведь я не сгорела, не утонула, так неужели моя судьба быть задушенной?..
И все, лишь разноцветные концентрические круги поплыли перед глазами…
…Очнулась я в темноте. Вокруг было что-то душное и влажное, но воздух поступал в мои легкие. Теплый, влажный, противный воздух с запахом какой-то залежавшейся, пропитанной грязью и мазутом мокрой ваты, но это был воздух, и им можно было дышать…
Еще через секунду я поняла, что голова моя лежит на коленях у какого-то человека, который накрылся вместе со мной мокрой телогрейкой и тем самым защитил мое лицо от жара… Но соображала я еще очень плохо…
«Сережа? — подумала я рассеянно. — Откуда он взялся здесь, в лесу?»
Человек сидел, низко наклонившись надо мной, чтобы края телогрейки оказались опущенными в воду. Его лицо было рядом с моим. Но сколько я ни напрягала глаза, разглядеть его не могла.
— Сережа… — сказала я. — Как ты меня нашел?
Человек зашевелился, и я услышала голос, который никак не мог принадлежать Сереже. Уверенный мужской голос, не допускающий никаких сомнений в правильности действий его хозяина.
— Ожила? — спросил человек. — Тогда ныряем, а то крыша у нас горит…
Он опустил мою голову под воду и сам погрузился вместе со мной…
Вода мигом прочистила мои мозги, сбитые с толку дымом и цепкими пальцами Профессора.
«Это же Гиря! — воскликнула я про себя. — Какой Сережа? Вот дура!»
Не дав мне захлебнуться, Гиря опять поднял мою голову над водой. Вода текла с телогрейки на мое лицо, и это было приятно обожженной коже…
Странно, но я в этот момент подумала о том, что, встреться этот Гиря мне раньше, я бы не смогла от него отделаться, даже если бы сильно захотела. Он не спрашивал бы моего мнения о том, как ему следует поступать. Он просто делал бы так, как считал нужным. И не давал бы мне повода для сомнений в правомерности его действий. Его грубые руки так бережно поддерживали над водой мою голову, что я чуть не забыла, где я нахожусь и что со мной произошло…
Честное слово, на мгновение мне показалось даже, что я его захотела…
У меня возникло желание сказать ему что-нибудь ласковое и услышать в ответ его голос…
…Он сам или судьба не дали мне этого сделать, и я до сих пор благодарна им за это… Слово «милый» уже готово было сорваться с моих губ, как вдруг Гиря сбросил с головы телогрейку, и я окончательно пришла в себя и увидела окружающий мир…
Вокруг нас торчали из воды головы заключенных. Кусты на берегу догорели. От прибрежного подлеска остались только черные дымящиеся столбики. Лишь стволы высоких деревьев еще лизали языки пламени.
Но жара такого, как несколько минут назад, уже не было… Можно было терпеть боль от ожогов и дышать хоть и насыщенным дымом, но все же пригодным для этого привычного нам занятия воздухом.
Я села в воде рядом с Гирей и оглянулась. В двух шагах от нас из воды торчали ноги Профессора. Верхняя половина туловища находилась в воде, и он не делал никаких попыток вынырнуть…
— Что ты с ним сделал? — спросила я Гирю сдавленным хриплым голосом.
— Положил ему на голову его чугунный чемодан, с которым он не хотел расставаться, — усмехнулся Гиря. — Он наконец избавился от всей этой суеты. Проблемы власти его больше не интересуют…
Я заметила, что вода над тем местом, где должна была находиться голова Профессора, красного цвета, который еле заметное течение воды в ручье потихоньку сносило в сторону от нас…
Сидеть в воде рядом с мертвым Профессором было выше моих сил…
Я встала.
— Нам нужно выбираться… — сказала я. — У всех ожоги. Нам нужен врач…
— Да, — согласился Гиря. — Конечно, выбираться нужно…
Что-то в его тоне мне очень не понравилось. Какая-то серьезная опасность для всех нас, о которой он почему-то умалчивал…
Мы вылезли на берег. Глядя на нас с Гирей, из ручья стали выбираться другие люди… Они стягивали с себя телогрейки, бросали их в ручей, трогали руками обожженную кожу на своих лицах…
— Мы как дерьмо, — крикнул радостно кто-то из выбравшихся на берег, — в воде не тонем, в огне не горим… Одно слово — зеки!
— Жив! — воскликнул другой удивленно. — Сам не верю! Жив!
— Рано радуетесь! — крикнул громко Гиря, обращаясь ко всем, кто уже вылез из воды. — Что дальше-то собираетесь делать?
Мне показалось очень странным, что он задал этот вопрос. Каким образом это могло его интересовать теперь? Эти люди избежали опасности. Теперь они не будут воспринимать его как лидера, как главного над собой. Это психологический закон. Теперь каждый почувствует самостоятельность и свободу…
Эти люди долго не видели свободы. Она подействует на них как хороший глоток чистого спирта — опьяняюще… И Гиря это прекрасно знает, но ведет себя неадекватно, не соответственно ситуации. Это очень странно. Он явно что-то скрывает…
— А тебе-то какая корысть это знать? — начал наступать на Гирю тщедушный старичок с острым носом и не менее острыми глазами, бегающими по сторонам быстро-быстро. — Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, а от тебя, милок, мне уйти сам Бог велел. Кто хочет в лагерь возвращаться, оставайтесь, а мне неколи с вами валандаться… Пошел я от вас…
— Куда пойдешь-то? — снова спросил Гиря. — В какую сторону?
Спрашивал он безразличным, равнодушным тоном. Остроносый старичок так же, как и я, не понял, зачем, собственно, это ему нужно.
— А и пойду! — крикнул старичок. — Туда вот, к примеру!
Он махнул в сторону, противоположную лагерю, в прогоревший лес.
Гиря усмехнулся и сказал лениво:
— А и иди! — Никто не держит… Спасенному — рай! Ты сам себе голова… Только вот…
Он замолк, глядя на старикашку. Тот заволновался.
— Что вот-то? Что вот? Ты на что намекаешь, костолом чертов?
— Да нет, иди, коли решил, — сказал Гиря. — Я просто подумал: гарь там, не знаю, дойдешь ли целый-то?.. Ничего с тобой не случится?
— А че мне? Гарь я не видал, что ли? — засмеялся старик всем черным от размазанной сажи лицом. — Уж мы сейчас такое прошли! Теперь ничего не страшно! Ни мороз мне не страшен, ни жара!..
— Ну, прощай, коли так! — сказал Гиря.
Старик не ответил, а повернулся и пошел, не оборачиваясь, прочь от нас… Его фигура постепенно удалялась, мелькая между обгорелых дымящихся черных стволов, лишенных веток…
Я обратила внимание, что дыма было по-прежнему много, хотя стволы не так сильно и дымили… Смутное подозрение шевельнулось у меня в голове…
Я внимательно присмотрелась к шагающему уже вдалеке старику.
Дым шел прямо из почвы… Я не знала точно, правильна ли моя догадка, но тут же закричала вслед мелькавшему вдалеке старику:
— Эй! Вернись!
Старик, видно, услышал, но даже не оглянулся, только досадливо махнул рукой…
Кто-то из стоявших рядом с нами дернулся было ему вслед, но Гиря поймал его за руку и рванул обратно так, что тот отлетел в ручей.
— Обожди! — крикнул Гиря. — Пусть этот мухомор дорогу нам покажет…
— Почему ты его не остановил? — спросила я Гирю возмущенно. — Ты же знаешь, что он не пройдет! Верни его, пока не поздно!
— А они? — Гиря махнул рукой на стоявших поодаль заключенных, не сводящих глаз с фигуры старика. — Они на слово не верят! Им нужно своими глазами увидеть, как человек сгорит заживо…
Все мы напряженно следили, как старик шагал по прогоревшему лесу…
Это мне напомнило, как весь лагерь наблюдал за охранником, шедшим к воротам. Гиря тогда тоже знал, что тот идет умирать.
Внезапно старик остановился и что-то закричал… Слов не было слышно, но кричал он в нашу сторону…
Кто-то рванулся опять к старику, может быть, подумал, что тому нужна помощь, но его тут же остановил резкий Гирин окрик:
— Стоять, падлы! Душу выну!
Старик почему-то начал двигаться обратно, но как-то очень странно. Он щупал землю руками, словно искал дорогу на ощупь…
Но вот он снова выпрямился, сделал в нашу сторону два шага и исчез…
Он провалился так быстро, что я даже не успела понять, как это произошло, — наступил куда-то неудачно, или упал, споткнувшись обо что-то, или еще что-то, но больше мы его не видели…
Из того самого места, куда он провалился, вырвался вверх сноп искр, полыхнул язык пламени и повалил густой белый дым…
— Торфяник… — сказал Гиря. — Пекло…
Я представила, как почва под ногами у меня проваливается, едва я только делаю шаг, нога уходит в пустоту, откуда волной обдает меня жаром, и я падаю прямо в раскаленную бездну, в горящий торф…
Толщина торфяных пластов может достигать порой десятков метров. При подземном пожаре в торфе возникают обширные участки, где процесс горения происходит под землей, не выходя на поверхность. Это ужасная ловушка для непосвященного человека.
Земля сохраняет прочность над торфяным пожаром, поскольку над ним образуется прочная корка, которая до конца не прогорает, а только становится хрупкой и ломкой. По трещинам через нее проходит дым, а процесс горения протекает без доступа кислорода. Пламени как такового нет, но температура в горящем торфе может развиваться такая, что плавится металл. Человек сгорает в таком подземном пламени меньше чем за минуту…
Я представила, как это происходит, и мне стало дурно… Не-ет! Никто и никогда теперь меня не заставит идти в ту сторону, куда отправился провалившийся и, конечно же, сгоревший старик!
— Ну теперь валите кто куда хочет, придурки! — закричал Гиря и уселся на берегу ручья, отвернувшись от всех, словно ему было совершенно безразлично, какое решение примет его необычный отряд.
Потом бросил на меня странный взгляд и приказал таким тоном, что я просто не могла ослушаться — настолько жесткий приказ прозвучал в нем:
— Сядь рядом…
Скандал, переходящий в войну, я затевать не хотела, поэтому мне ничего другого не оставалось, как усесться рядом с ним и ждать, что будет дальше…
А дальше не было вообще ничего. Мы сидели с ним рядом на берегу ручья, а за спиной у нас остались растерянные и испуганные промелькнувшей перед ними неожиданной смертью их спутника люди… Они молчали. Мы тоже молчали и вроде бы ждали от них чего-то…
Не знаю, чего ждал он, а я ничего не ждала. Мне вдруг стало смешно. Вспомнилась старая детская считалка: «На золотом крыльце сидели: царь, царица…» Вряд ли я была сильно похожа на царицу, но Гиря держался очень величественно — ни дать, ни взять «император всея Великия и Малыя, и Белыя…». При его фигуре и развороте плеч царственную осанку приобрести не так уж и сложно, нужно всего лишь почувствовать вкус к этому.
Эта мысль показалась мне интересной: он же и в самом деле чувствует себя каким-то правителем этих людей, распорядителем их судеб. И меня рядом с собой посадил, чтобы подчеркнуть мой статус, который он же мне и определил: «особа, приближенная к императору…».
«Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно…», — процитировала я кого-то и тяжело вздохнула. Не иначе как в наказание за какие-то неведомые мне грехи провидение посылает мне эти испытания! Наверное, за желание знать о людях слишком много.
Конечно, понимать человека гораздо полезнее для меня, чем не понимать его. Все дело — в степени понимания… Иногда это становится так тяжело, что хочется просто почувствовать себя последней дурой, которая не понимает вообще ничего и для которой желания и побуждения, стоящие за поступками людей, — непостижимая загадка! Но говорят же, что развитие — это процесс необратимый. Если уж ты научилась понимать людей на уровне формирования их желаний, на уровне внутренних интенций, — неси свой крест до конца жизни, от этого тебе уже не освободиться… С этим пониманием и помрешь!
Все дело в том, что я наконец поняла Гирю.
Я поняла психологию его поведения. Он точно так же, как и убитый им Профессор, хотел власти. Над всеми, с кем встречался. Над теми, с кем жил в лагерных бараках. Надо мной. Над охранником Петром, прозванным им Дохляком. Над Профессором, с которым боролся за эту власть и сумел победить. Даже над Кузиным, власти которого отчаянно сопротивлялся, пусть большей частью лишь внутренне. Властвовать было сутью его натуры.
Не знаю, какое преступление он совершил, но уверена, что в лагерь его привело все то же необузданное стремление к власти… Очень сильная натура. Из таких получаются диктаторы, а те, которым не повезло и в диктаторы они не попали, идут в контролеры на общественном транспорте… Тоже можно от души оторваться! «Мы все глядим в Наполеоны; Двуногих тварей миллионы для нас орудие одно» — это, по-моему, еще Александр Сергеевич сокрушался по поводу несовершенства человеческой натуры…
Гиря не попал ни в диктаторы, ни в трамвайные контролеры. Наверное, преступление, которое он совершил, для контролера оказалось слишком «крутым», а до диктаторского уровня явно недотягивало… Что-нибудь типа разбойного нападения на коммерческий киоск особо крупных размеров… И попал Гиря в лагерь.
Но натуру-то не скроешь. Натура требовала… Уважения, выражающегося в подчинении, и любви, выражающейся в страхе… По-моему, это и есть психологическая основа любой власти — страх и подчинение, ханжески прикрытые любовью и уважением…
В лагере Гиря завоевал себе положение с помощью пудовых кулаков и чрезвычайно сильной воли, направленной на подавление противостояния. Но не тупого, бычьего упрямства, а умной и целенаправленной воли… Он не щадил людей, когда ему нужно было добиться своего, но и не толкал их на смерть, а предоставлял им свободу выбора. Он чувствовал, что найдется тот, кто полезет в петлю сам, и всегда оказывался прав…
А теперь он сидел, как отрекшийся от царства Иван Грозный, и ждал, когда его подданные приползут к нему на коленях и начнут умолять его не оставлять их своими заботами и править дальше так же, как он правил до того, — мудро и справедливо.
Мне вдруг стало противно от его заботы и покровительства надо мной. Все это ложь! Ни о ком, кроме себя, он не заботится! Он использует людей, словно марионеток, переставляя их с одного места на другое и заставляя делать то, что нужно ему…
Пока я шла в том направлении, которое его устраивало, он был моим союзником. Мы шли вместе. Но сейчас положение изменилось. Для меня наилучший выход — встретить отряд спасателей или, на крайний случай, милиционеров. И сдать всех этих людей из рук в руки…
Они — преступники. Оттого, что им грозила опасность, они не перестали быть преступниками. Я помогла им избежать этой опасности, но меня же никто не уполномочил объявить им амнистию.
Мне придется отвечать, кстати, за то, что я фактически организовала побег из лагеря. Хоть это и полный абсурд, но на юридическом языке то, что мы совершили, квалифицируется именно как побег… Единственная надежда, что попадется умный человек в системе исправительно-трудовых учреждений, поймет, что у меня не было другого выхода. А если не найдется?.. Перспектива, открывающаяся в этом случае, ужасно мне не понравилась…
Сейчас Гиря, может быть, и понимает, что наилучший выход — дождаться, когда их обнаружат и увезут в другую зону. Но стоит ему об этом подумать, наверняка, словно зубная боль, набрасывается на него ненавистная мысль о том, что ему вновь придется подчиниться чужой воле. А подчинение для него может быть связано только с унижением, так уж устроена его психика.
Вот он и сидит, оставаясь командиром этого маленького отряда лагерных заключенных. То, что они оказались за пределами колючей проволоки, в лесу, открытом на все стороны света, не говорит совершенно ни о чем. Стоит им только продвинуться на несколько десятков метров в сторону от этой речушки, и для будущего следствия, которое неизбежно будет разбирать их действия и определять по ним их намерения, этого будет достаточно, чтобы приписать им желание не возвращаться в лагерь, то есть совершить побег…
Но сидеть на берегу и ждать вертухаев — какая же это власть? Это самое жалкое подчинение и унижение! Наверное, эту проблему решает сейчас Гиря. Плюнуть на все и уйти с этими людьми в лес, стать беглецами фактически невозможно — путь преграждают горящие торфяники… Назад пойдешь — напорешься на Кузина с его охранниками, которым отдан приказ стрелять в каждого, кого они увидят в лесу…
Единственное, что возможно, — это сидеть на этом самом месте и ждать, как будут разворачиваться события дальше… Кто-то, возможно, назовет это вынужденным подчинением обстоятельствам, кто-то — судьбой, но только не Гиря… Для него это унижение…
«Нужно срочно подкинуть ему какую-нибудь идею, — подумала я. — Пока он не додумался до чего-нибудь самостоятельно. Например, до похода на Москву — сажать Гирю на царство! Додумался же Емельян Пугачев… Тип психики-то тот же самый…»
Шутки шутками, а для бурлящей в сознании Гири неудовлетворенной психической энергии необходимо найти выход. Самый элементарный выход, конечно, в сексуальном расходовании этой энергии…
Это, так сказать, теоретически. А практически, кроме меня, ни одной кандидатуры на роль сексуального партнера Гири явно не было. Меня же что-то совершенно не привлекала подобная роль. Надо придумать что-то другое… Без столь активного моего участия.
А что, собственно, думать! Прекрасно известно даже студентам-первокурсникам, что для психики, охваченной патологическим властолюбием, характерны лишь два состояния — борьба за достижение власти и борьба за сохранение власти. Третьего, как ни странно, не бывает: человек, достигший власти, обязательно начинает бороться с врагами, которые якобы на его власть покушаются, хотя на деле, может быть, ничего подобного и не происходит. Но сам тип психики властолюбца существует только в борьбе.
Теперь подумаем конкретно о том, что у меня перед глазами, а не в абстрактных научных построениях. Перед глазами у меня — Гиря, вырвавшийся на псевдосвободу с некоторым количеством людей, над которыми он установил контроль. На этом фаза борьбы за власть для него фактически закончилась. Сейчас ему просто не с кем бороться, не на кого расходовать свою энергию.
Нужно срочно сформировать ему объект борьбы, образ врага, покушающегося на его власть. Образ опасности, угрожающей достигнутому им сейчас положению.
И совершенно не важно, что это всего лишь псевдовласть. Кто-то из психологов с мировым именем доказывал, помнится, что любая власть — всего лишь «псевдо». Стремление к власти над другими, говорил он, — это лишь отражение желания человека установить контроль над самим собой, подчинить сознанию свое бессознательное. Задача теоретически очень любопытная и привлекательная, однако практически невыполнимая.
Но если для человека она становится слишком актуальной, такой, что отказаться от нее никак невозможно, желание власти над своей натурой переносится на других, подменяется желанием власти над другими личностями. Именно поэтому любая власть — лишь подделка под исполнение настоящего желания властолюбца, лишь суррогат… — Гиря, — позвала я его голосом признавшей его власть личности, но далеко еще не усмиренной женщины, — очнись, Гиря!
— Что? — спросил он так отстраненно, словно думал о положении на западных границах своего государства, а я отвлекла его от государственных дум.
Я видела, что он нисколько не подозревает, что я проникла в его тайные желания, и считает поединок со мной законченным. Что ж, это мне только на руку. Проигрывает всегда тот, кто недооценивает противника.
— Очнись! — повторила я. — Кузин не выполнил приказ, полученный от его хозяев из ФСБ, и позволил всем нам остаться в живых…
Гиря повернул ко мне голову. Тема его, конечно, заинтересовала. Еще бы! Кузин — один из его врагов. Из числа тех врагов, которые остаются врагами навсегда, до тех пор, пока живы.
— Он не позволит нам просто так уйти, — настаивала я. — С него голову за это снимут. Кузин будет тебя преследовать… Он, скорее всего, уже идет по твоему следу. А ты сидишь, ждешь, когда его охранники нас всех перестреляют, как куропаток…
В общем-то, я даже не выходила из образа, который он мне сам навязал. Этакая супруга-советчица, подталкивающая державного супруга на славные подвиги. Двигатель такой женский, для малоподвижной и неповоротливой мужской материи…
Я прекрасно знала, что проблема, которую я ему подсовываю, практически неразрешима. Даже один Кузин, без своих автоматчиков, легко справится с тремя десятками заключенных, если у него будет оружие. А какое оружие есть у Гири? Магазин от автомата Петра, застреленного кузинскими охранниками у ворот.
Да и нужно ли Гире оружие? Как только он берет в руки оружие, он автоматически попадает в разряд беглеца, оказавшего вооруженное сопротивление. Я не сильна в Уголовном кодексе, но это почти вышка.
Он поэтому и автомат в руки старался не брать. Мне отдал, когда у Петра отнял. Он меня тогда фактически подставлял, а я этого даже и не поняла. Какое у него обо мне должно было сложиться впечатление? Очень простое — дура дурой! Ну что ж! Теперь нужно стараться не выходить из образа…
— К Кузину я не вернусь! — твердо сказал Гиря, и я прекрасно поняла, что он хотел сказать. — Пусть лучше стреляет…
— Дурак! — сказала я обиженно, как женщина, разочарованная глупым поведением своего мужчины. — Если тебе и можно с кем-то силой помериться, так это только с Кузиным. У него у самого рыло в пуху. Если ты его сможешь подловить и потом сдать нашим бойцам из МЧС, тебе только спасибо скажут…
Гиря очень внимательно посмотрел мне в глаза и медленно сказал:
— Это идея!
Но мне показалось, что-то мелькнуло в его глазах такое, что не оставляло Кузину возможности спастись даже в руках МЧС.
— Кузину мы встречу организуем! — воскликнул Гиря и, приказав мне сидеть на месте, поднялся и пошел к остальным, которые напряженно прислушивались издали к нашему разговору.
Должна признаться, что меня и в самом деле серьезно беспокоило возможное преследование со стороны Кузина. Сам полковник Краевский вряд ли рискнет лично участвовать в этом опасном мероприятии, а Кузину просто деваться некуда, кроме как пойти за нами в погоню…
Гиря действовал как очень способный полководец. Наилучшая тактика ведения боевых действий, насколько мне было известно из обзорных лекций по истории военной тактики, которые читали нам на сборах в спецлагере, — это встречный бой.
Гиря распределил своих людей по всей длине участка, где можно было ожидать появления Кузина, и приказал им, вооружившись хотя бы обгорелыми дубинами, двигаться по направлению к лагерю, соблюдая предельную осторожность. При появлении охранников затаиться и, приблизившись на минимальное расстояние, попытаться завладеть оружием. Кузина брать только живым.
Говорил он так уверенно, что не только заключенные, для которых он многие годы был авторитетом, слушали его беспрекословно, но даже я на несколько мгновений поверила в успех его тактики.
Гирю подвел тот же самый недостаток, который подводил многих гораздо более известных полководцев и военачальников, — медлительность.
Его «войско» не успело даже перейти на ту сторону ручья, как прозвучала автоматная очередь, и двое заключенных упали на выжженную пожаром землю… На том берегу замелькали фигуры охранников.
— Все назад! — закричал Гиря, схватив меня за руку и рывком заставив следовать за собой. — В торфяник! Держитесь ближе к деревьям! Там не провалишься…
За какие-то несколько минут ситуация на берегу ручья изменилась, и положение наше значительно ухудшилось. Мы оказались прижатыми к краю горящего торфяного поля, углубиться в которое означало верную смерть. От ручья к нам приближались вооруженные охранники во главе с начальником лагеря, наверное, можно уже сказать, бывшего лагеря, Кузиным… Выхода у нас практически не было. Оставалось надеяться только на чудо…
Лежа рядом с Гирей за невысоким пригорком, сравнительно твердым и на вид надежным, я наблюдала, как по открытой поляне приближается к нам сам Кузин, опередив своих подчиненных, и размышляла о том, что такое чудо… С точки зрения психологии.
«Чудо, — думала я, — это такое событие, которое наступает вопреки логике развития ситуации. Событие, которое не может произойти, если эта логика не нарушится… Но всегда ли мы понимаем логику событий? Понимаем мы ровно столько, сколько позволяет нам имеющаяся у нас информация. А сейчас у нас даже информации никакой нет. Знаем только одно: нас преследует Кузин. Так мы его и до образа мифического чудовища раздуть можем… А кто, собственно, такой Кузин? Типичный неудачник, не справляющийся со своими желаниями и поэтому попавший в начальники лагеря. На этой должности можно любые свои желания удовлетворить, вплоть до самых диких… А сейчас его тоже загнали в тупик, и он действует вынужденно. Он не может не убить этих людей и меня тоже, поскольку, если он этого не сделает, Краевский просто пристрелит его и сунет в горящий торфяник, чтобы следов не осталось… Кузин держится уверенно только потому, что уверен в отсутствии у нас оружия… А у него — несколько автоматов… Кстати, сколько с ним людей?»
— Сколько их, Гиря? — шепотом спросила я.
— Всего трое, — ответил он. — А сейчас станет на одного меньше…
Я не поняла его фразу, но не успела переспросить, как рядом с одним из охранников откуда-то снизу выскочил полуголый человек, резко махнул рукой в воздухе, и руки охранника, схватившиеся было за автомат, метнулись к горлу. Охранник согнулся, пытаясь зажать свое горло, и завалился вниз. Напавший на него мгновенно сдернул с него автомат и тут же опять исчез…
— Молодец, Борзой! — воскликнул Гиря. — Теперь неизвестно — кто кого!
И, увидя мой недоумевающий взгляд, пояснил:
— Борзой, он в Афгане был. Он и голыми руками кого хочешь убьет… А с месяц назад он гвоздь заточил, сотку, мягкий, конечно, сволочь, но пару раз вспороть горло можно… Только вот стреляет он совсем хреново, сам мне рассказывал…
Словно в подтверждение его слов раздалась автоматная очередь. Кузин встрепенулся, как-то сложился вдвое и, пробежав несколько метров, плюхнулся за тлеющий ствол огромной сосны. Ни одна пуля в него не попала. На этот раз уцелел…
Но положение снова изменилось. Боевая вылазка Борзого несколько отдалила нас от возможности получить пулю охранника, но зато приблизила к суровому приговору будущего суда — побег, вооруженное сопротивление, убийство охранника… Столько влепят — мало не покажется! До конца жизни не выйдешь!
Пока я об этом рассуждала, положение еще сильнее изменилось, и опять не в пользу Кузина. Второй его охранник наткнулся на убитого Борзым, перевернул его на спину и, очевидно, увидел его перерезанное горло. Реакция его была для нас неожиданной, но по-человечески понятной. Он попятился, споткнулся обо что-то, упал, затем вскочил и бегом бросился в сторону лагеря. Он струсил. Он увидел свою смерть очень близко, но, как любой человек, хотел жить. И поэтому выбрал самое простое из всех возможных решений, чтобы остаться в живых…
Кузин шел несколько впереди своих охранников и теперь убежать уже не мог. Борзой обстрелял бы его, попробуй он уйти обратно через ручей. Как ни плохо стрелял Борзой, шансы попасть у него были неплохие — Кузину пришлось бы бежать под обстрелом метров сто пятьдесят. На это он не мог отважиться.
Мы притаились друг против друга, выжидая, кто сделает следующий шаг. Справа от нас был горящий торфяник, слева — ручей, напротив — Кузин. Так же, как и он, мы не могли покинуть своего укрытия, чтобы не напороться на очередь из автомата…
Началась самая типичная позиционная война между нами и Кузиным. Стоило только высунуть голову из-за укрытия, как раздавалась автоматная очередь, и с обгорелых стволов, что торчали рядом с нами, облетала сбитая пулями сажа… Но и Кузину Борзой не давал выглянуть…
Я обратила внимание, что Гиря не взял автомат себе и не стал стрелять сам. Может быть, он стрелял еще хуже Борзого, кто знает? Но мне почему-то казалось, что дело совсем не в этом. Просто Гиря старался как можно меньше брать на себя. Если Кузин в результате этой перестрелки будет убит, это будет сделано не Гирей, а Борзым. У Гири оставался шанс вывернуться на следствии, хотя и очень призрачный. И все же он этот шанс учитывал и предоставлял стрелять другому… Его принцип — все делать чужими руками — и здесь оставался в силе.
— Эй, придурки! — донесся до нас голос Кузина. — Обождите стрелять! Перекурите! Есть базар! Давайте договоримся!
В ответ Борзой выпустил в его сторону из автомата короткую очередь.
— Да послушайте, идиоты! — надрывался Кузин. — Зря вы эту бабу с собой взяли! Отдайте ее мне! Ей все равно от нас не уйти…
Борзой не стрелял и, по-моему, прислушивался к крикам Кузина. Гиря тоже лежал молча, только искоса на меня поглядывал…
— Ее, дуру, все равно не оставят в покое. Пусть вспомнит, что с ее начальником случилось! Я сам ему башку прострелил, чтобы не совал свой нос куда не просят… И ей прострелю…
— Про кого это он? — спросил меня Гиря.
— Про командира нашей группы, Григория Абрамовича, — ответила я, понимая, что темнить сейчас нельзя. — Они, гады, в лесу его подстерегли…
— Они — это кто? — продолжал свой допрос Гиря.
— ФСБ, — ответила я. — Кузин на ФСБ работает. Правда, он мелкая сошка. Здесь главный у них — полковник Краевский, та еще сволочь…
«Самое плохое, — подумала я, — если Гиря объединит меня сейчас с Кузиным и Краевским — у вас, мол, свои разборки, а он — в стороне… Тогда от него всего можно ожидать…»
— Это Краевский придумал всех вас расстрелять, — продолжала я, хотя, пожалуй, слишком торопливо, чтобы мои слова звучали убедительно, но меня подгоняло то, что Кузин опять что-то кричал, и я хотела его заглушить…
— Помолчи! — приказал мне Гиря. — Дай послушать, что люди про тебя говорят…
— Ей все равно крышка! — кричал Кузин. — Даже если ей удастся сейчас от меня уйти. Даже если вы меня убьете, ее все равно достанут! Ее судьба решена. У нас есть свой человек среди ее начальства. Каждый ее шаг будет под контролем. Любое задание, на которое ее пошлют, будет нам известно. Ее уберут при первом удобном случае… Таких случаев у спасателей немало случается, она сама это знает… Знаешь, а, Николаева?
— Заткнись, сволочь! — не выдержала я. — Расстрелять нас тебе не удалось, так ты теперь купить меня у них хочешь?
— А вы, ребята, спросите у нее — кто она такая, на кого служит? Она же капитан по званию! Капитан МЧС! Она не раз таких, как вы, ловила, когда они из лагерей бегали, и вертухаям сдавала!
Гиря искоса взглянул на меня, усмехнулся и спросил:
— Правда?
— Врет он! — ответила я. — Раз я дезертира из воинской части уговаривала заложников отпустить… Беглецов из лагерей никогда не ловила!
Я повернулась в сторону осины, за стволом которой укрылся Кузин, и крикнула погромче:
— А вертухаев вроде тебя, Кузин, — ненавижу!
— А ты чего в разговор встреваешь? — мрачно сказал мне Гиря. — Он со мной разговаривает. А ты помалкивай…
«Ну спасибо! — молча возмутилась я. — Шкура продажная! Ничем от политиков не отличается, а с таким презрением о них говорил. Сам готов любого продать ради собственной выгоды…»
А Кузин, видно, уловил сомнения, которые владели Гирей. Он снова закричал, но голос его звучал теперь наглее, уверенней:
— Чего нам с вами делить, ребята? Отдавайте ее мне и идите своей дорогой… Обещаю, что даже погоню за вами не пошлю. Вернее пошлю, но в другую сторону… Вы вверх по реке идите, а я своих вниз пошлю, скажу, сам видел, как вы в ту сторону побежали…
Гиря молча смотрел в одну точку перед собой. Потом сплюнул и уставился на меня…
«Все! — подумала я. — Он уже принял решение. Теперь думает, можно ли доверять обещанию Кузина насчет погони. Он Кузину не верит, и только поэтому я еще здесь. Иначе он бы давно меня вытолкнул из-за укрытия…»
Положение мое стало незавидным… Пробовать уговорить такого человека, как Гиря, было совершенно безнадежно, я это хорошо понимала. Он слишком циничен, чтобы можно было воздействовать на его сознание. И слишком увлечен бессознательной идеей власти, чтобы пытаться воздействовать на его подсознание… Минут через пять он поймет, что наиболее выгодно для него — сдать меня Кузину и действительно прорываться с Борзым и остальными вдоль реки. До ближайшего шоссе или поселка… А там попытаться исчезнуть…
Гиря думал уже минуты три. Кузин молчал, как опытный рыболов, выжидая, чтобы наживку покрепче заглотнули. Молчала и я. Просто потому, что не знала, что делать…
Гиря поднял голову и, по-моему, даже рот открыл, чтобы приказать мне встать и идти к поваленной сосне, за которой прятался Кузин. А там неизвестно: успею ли я до нее дойти, или Кузин убьет меня раньше…
Но в этот момент произошло событие, которое меня обрадовало чрезвычайно, но в то же самое время и заставило покраснеть от стыда просто до корней волос, как говорится. Я поняла, в чем была моя главная ошибка. Я поняла, каким должен быть командир группы, если он настоящий командир…
Слева, на том берегу ручья, показались два человека, самые дорогие и желанные для меня на всем свете. Я сразу же узнала Игорька с Кавээном и просто заорала так, что меня, наверное, не только на берегу ручья было слышно, но и в Полоцком, если, конечно, там было еще кому слушать…
— Я здесь! — кричала я. — Стреляйте, ребята!
Я не выбирала слов, не обдумывала своих фраз… Но знала, что мне нужно сообщить им две главные вещи: что я действительно здесь и, кроме того, что они окажутся сейчас под огнем и, возможно, даже с двух сторон. При этом я вовсе не была уверена, что Игорь с дядей Сашей вооружены. Но «стреляйте!» показалось мне достаточно красноречивым, чтобы сообщить им об опасности…
Ничего больше я крикнуть не успела. Тяжелый кулак Гири обрушился на мою голову, и я вполне смогла убедиться в точности его клички — удар был такой, словно меня обухом топора по затылку огрели. Сознания я не потеряла, но в глазах у меня потемнело, и я ткнулась лицом в обгорелую, пахнувшую золой землю…
Зато я с удовлетворением отметила, что ни одного выстрела после моего крика не последовало… Это могло означать только одно — ребята среагировали мгновенно, все правильно поняли и сейчас уже сидят в ручье и держат под наблюдением все возможные укрытия, находившиеся в их поле зрения… А может быть, и под прицелом…
В глазах у меня немного прояснилось, я подняла голову от земли и посмотрела на Гирю.
— Чего ты лыбишься? — грубо спросил он меня. — Еще пискни только — я тебя сам шлепну!
— Нет! — засмеялась я. — Теперь ты меня не шлепнешь. Ты понял уже, что проиграл… Мои ребята тебя живым отсюда не выпустят, если ты мне хоть что-то сделаешь. Ты теперь меня уговаривать будешь, чтобы я за тебя словечко замолвила… Кузин не такой умный, как ты, но и он сейчас поймет, что теперь ему не выбраться. Он окружен… Он сейчас это сообразит и палить начнет. Ты смотри не высовывайся, а то чем черт не шутит!
То, что я оказалась на сто процентов права, подействовало на Гирю ошеломляюще. Из-за сосны тотчас раздалась очередь. Не успевший пригнуться Гиря схватился за правое плечо и принялся тихо материться.
Кузин стрелял не переставая. То в нашу сторону, то по берегу реки, за которым скрывались Игорь и Кавээн. Ответная очередь с берега реки прозвучала для моих ушей райской музыкой. Значит, мои ребята вооружены! Это просто прекрасно! Лучше и быть не может… Кузин в ловушке, и скоро он это поймет. Вернее, он уже понял, но это привело его в ярость. Сейчас первый ее приступ пройдет, и он начнет думать. А потом поймет, что единственный выход у него — сдаваться и попытаться купить свою жизнь за ту информацию, которой он располагает. Что-то он там намекал на своего человека среди моих начальников? Кого это он имеет в виду? Высшее руководство МЧС? Уровня министра и генерала Чугункова? Это очень интересно…
— Слушай меня, Гиря! — теперь приказывала я, хотя и знала, что это приведет его в бешенство. Но в конце концов — это его проблема. Здравомыслия ему не занимать. Даже в экстремальных ситуациях он не забывает о своей безопасности. А как же иначе — ведь если он себя не убережет, как ему продолжать бороться за власть?
— Слушай меня, Гиря! — повторила я. — Борзому прикажешь сейчас положить автомат рядом с собой и больше к нему не притрагиваться. Тогда я могу тебе обещать, что сделаю все, что в моих силах, чтобы отмазать тебя от обвинений, которые сочту несправедливыми. От побега из лагеря, например, а также от вооруженного сопротивления охране… Нам нужен Кузин, он много знает из того, что хотим знать мы. Сейчас мы его будем брать… Не мешай! Прошу, как человека. Как умного человека… Не заставляй нас разговаривать с собой, как с дураком… Дураков вокруг и так хватает…
Гиря скрипел зубами, слушая меня, но молчал. Я давно уже его раскусила и знала, что безопасность для него важнее власти, поскольку безопасность способствует достижению и усилению власти, а вот власть отнюдь не способствует безопасности того, кто ею обладает…
— Игорь! — заорала я что есть мочи. — Он за сосной! Обойдите его сзади! Он в ловушке!
Мне было видно, как заметался за сосной Кузин. Я, собственно, и не думала, что ребята без меня не сообразят, что Кузина нужно обойти и отрезать ему путь назад — параллельно реке вниз по течению… Я лишь хотела, чтобы меня обязательно услышал Кузин. Он должен занервничать и начать совершать ошибки. Я всегда была уверена, что проигрывает тот, кто совершает больше ошибок.
Неожиданно на нашей стороне выступила еще одна фигура, о существовании которой мы не подозревали…
Снизу, если смотреть по течению Еланки, из-за спины Кузина, метрах в ста из реки выскочил один из заключенных, который в ней отсиживался, пережидая перестрелку, и помчался прямо на Кузина… Даже мне, несмотря на солидное расстояние, слышны были его вопли. За ним с виду неуклюже, но на самом деле очень быстро бежал… медведь. Не знаю, как Кузин, а мы просто оцепенели все от неожиданности… Медведя, конечно же, лесной пожар окружил и загнал в ловушку. Он, так же, как и мы, пережидал его в воде, скрывшись в ручье по самые ноздри. Вероятно, в том месте, которое он себе подобрал, было поглубже… То ли перестрелка его всполошила, то ли заключенный, которому вздумалось под шумок убраться по реке подальше, разозлил, и он бросился на помешавшего ему человека…
Медведь иногда приостанавливался и хватал себя зубами за левое плечо. Издали казалось, что его беспокоят какие-то насекомые-паразиты. Какие-нибудь медвежьи блохи…
«Какие там, к черту, блохи! — вдруг сообразила я. — Он же ранен!»
Заключенный, который убегал от медведя, мчался прямо на Кузина… Медведь догнал бы его, медведи вообще, несмотря на приклеившийся к ним ярлык самых неуклюжих животных, очень расторопны. Если медведь разъярен, человеку очень трудно от него убежать… Это очень быстрое и проворное животное…
В этом мне пришлось как-то убедиться в красноярской тайге, куда мы летали на поиски заблудившихся туристов… Но это уже старая история… Да и ничего там в тайге особенно интересного не случилось. Разве что гнус меня искусал до неузнаваемости… Когда я вернулась, Сергей не узнал меня даже. Я тогда еще жила с Сергеем…
Медведь приближался к сосне, за которой прятался от нас Кузин, но от медведя она его даже не закрывала. Кузин забыл об опасности, которая ему грозит от людей, он вскочил во весь рост и прицелился из автомата — то ли в бегущего прямо на него заключенного, то ли в его преследователя…
«Сейчас его Кузин застрелит!» — подумала я о заключенном.
Прозвучала очередь. Стрелял Кузин. Я даже закрыла глаза, представив уже, как бегущий человек спотыкается, падает вперед, а сзади на него наваливается медвежья туша… Но когда я их открыла, все осталось по-прежнему. Только человек и медведь приблизились к Кузину вплотную и вот-вот столкнутся с ним… Кузин промахнулся! Он выстрелил еще раз и не попал снова! Руки его ходили ходуном. Даже мне вид-но было, как трясется автомат в его руках. Он не мог попасть в цель…
Нервы у Кузина не выдержали, он отбросил автомат в сторону и побежал…
— Куда?! — закричала я. — Туда нельзя! Провалишься!
Но Кузин мчался вперед не глядя… Он бежал в сторону торфяника…
Медведь бросился было за ним, поскольку заключенный перескочил через свалившуюся сосну и затаился за ней. Медведь видел теперь только убегающего Кузина. Поначалу он гнался за Кузиным столь же быстро. Затем мы увидели, как медведь резко затормозил и начал принюхиваться к земле… А что тут принюхиваться, когда и так ясно — что-то горит под землей — из нее кое-где выбивались струйки дыма… Наконец медведь повернул и не спеша поковылял обратно…
Кузин мчался вперед, не оглядываясь… Он успел пробежать всего метров тридцать по горящему торфянику… Он был тяжелее провалившегося в огненную бездну старика. Мы все видели, как Кузин неожиданно взмахнул руками и исчез на наших глазах. Только столб огня поднялся над тем местом, где он только что находился…
— Он это заслужил… — подал голос Гиря.
Я прекрасно поняла, что сказал он это вовсе не потому, что такова была его оценка произошедшего. Просто он напоминал о себе, о моем ему обещании, о том, что он мои требования выполнил и теперь ждет…
Но мне, честно говоря, было не до него… Я просто-напросто упала на руки подбежавшему Кавээну и провалилась в глубокий и спокойный сон. Я была измотана до предела… Стоило разрешиться опасной ситуации, как у меня наступила психофизиологическая реакция, и организм потребовал срочного восстановления сил…
Как все же приятно засыпать на крепких мужских руках… Словно в глубоком детстве — с ощущением полной безопасности и комфорта…
— Оля! — спрашивал меня негромко Кавээн. — Оленька! Командир! Что делать с этими?
— Да ладно, дядь Саш! — услышала я, полностью уже засыпая, голос Игорька. — Сами разберемся… Гляди-ка, да у них автомат… Откуда ружьишко? Из леса, вестимо?..
Что случилось дальше, я просто не помню, потому что спала сном младенца — глубоким и безмятежным.
…Я и не представляла себе, что можно столько спать! Проснувшись в больничной палате, долго не могла сообразить, где же Гиря, который только что был рядом со мной. Где Кавээн, на чьих руках я уснула? Почему вокруг так чисто и светло и нет ни одного обгорелого пня, а из земли не идет дым?
Я хотела поднять руку, чтобы ощупать кожу на лице, потому что чувствовала саднящую боль на лбу и щеках, но с удивлением обнаружила, что не могу этого сделать, просто сил не было…
«Сколько же я проспала, что так ослабла?»
Ответ на этот вопрос не заставил себя ждать. Дверь открылась, и в палату вошел Игорек с большим пакетом в руках. Увидев мой взгляд, устремленный на него, он немного смутился, но быстро взял себя в руки и воскликнул весело:
— Ну ты, мать, и спишь! Мне бы так научиться…
Настроение мое, ровное и спокойное с момента пробуждения, резко упало. Если Игорек назвал меня «мать», значит, со мной что-то произошло. Раньше он никогда меня так не называл…
«Лицо!» — ужаснулась я и тут же потребовала:
— Зеркало! И никаких возражений! Или ты приносишь мне зеркало, или я с тобой вообще не разговариваю ближайшие пятнадцать лет!
— Да нет у меня с собой зеркала! — забормотал Игорек. — Где я тебе зеркало возьму!
— Иди у любой медсестры попроси! Игорек! Ну пожалуйста! Ну, я приказываю тебе, Игорь! Как женщина, которая тебе нравилась когда-то…
Видно, последняя фраза его то ли испугала, то ли насторожила. Но он покорно поднялся и пошел в коридор. Вернулся он подозрительно быстро, думаю, что зеркало с самого начала было у него в кармане. Он же не мог не догадаться, что прежде всего мне захочется на себя взглянуть….
Зеркало он мне протягивал настолько смущенно, так глаза отводил, что я приготовилась увидеть самое худшее… Я вспомнила своего соседа-пенсионера дядю Володю, который в войну был танкистом и горел в танке. Лицо у него было… Стоило мне подумать, что у меня теперь будет такое же, как я чуть сознание не потеряла…
Откуда только силы взялись, но зеркало я взяла у Игоря и поднесла к глазам… Разглядывала себя долго… А потом уронила руку на одеяло и улыбнулась Игорьку.
— Зря ты боялся, дурачок! Это я переживу. Если и останется несколько шрамов, то не на самых заметных местах… Я, конечно, не врач и не специалист по ожогам, но, кроме волдырей, ничего особенно страшного не вижу… Думаю, что обойдется…
Игорь облегченно вздохнул. Я сняла с него тяжелый груз… Представляю, каково было ему на меня смотреть и делать вид, что со мной все в порядке…
— Теперь отвечай быстро и точно. Я уже устала и не смогу долго с тобой разговаривать.
Игорь кивнул с готовностью.
— Как Григорий Абрамович?
— Плохо, — нахмурился Игорь. — Лежит здесь же, на втором этаже, в сознание не приходит. Две пули в голову, одна — в легкие… Но врачи надеются — выкарабкается…
Я прикрыла глаза и скрипнула зубами.
— Сволочи! — пробормотала я. — Вопрос второй. Этот… Гиря и все остальные… Что с ними?
— Какой Гиря? — не понял Игорь.
— Заключенный из лагеря, — пояснила я.
— А-а, эти… Ну что с ними может быть? Сдали милиции, их повезли куда-то в другую зону…
— Узнаешь, в какую и кто дело их будет вести. Это через прокуратуру можно узнать… — приказала я.
— Понял… — пожал плечами Игорь, хотя видно было, что ничего он не понял.
Но объяснять я ничего не хотела…
— Теперь вопрос третий. Краевский опять вышел сухим из воды?
— Ну, это и не вопрос даже, — уныло пробормотал Игорь. — Ты и сама знаешь — мы, наверное, никогда от него не избавимся…
— Отставить нытье! — перебила я его. — Никакой паники! Краевский от нас не уйдет! Операцию его на этот раз мы провалили?
Игорь кивнул, но без всякого энтузиазма.
— И вопрос последний. Тебе, Игорек, идти не пора?
— Нет… — ответил он машинально, но тут же спохватился: — То есть пора, я хотел сказать… Меня там Кавээн ждет… Каждому из нас отчет приказали составить индивидуально, вот мы вместе и мучаемся…
Он уже подошел к двери, как вдруг спохватился:
— Да вот же! Тебе принес! Персики. Твои любимые… Ждем тебя… Долго тут не валяйся… Нам одним там неуютно как-то.
— Ладно-ладно, Игорь. Иди! За персики спасибо.
Он опять подошел ко мне близко, наклонился, но на лицо мое старался не смотреть, гад такой!
— Меня просили не говорить тебе, но сегодня к тебе Чугунков собирался зайти. Он, говорят, специально в Тарасов к тебе прилетит…
— Кто говорит? — спросила я.
Игорь смутился:
— Кавээн говорит…
Я улыбнулась:
— Ну, дядя Саша зря говорить не станет…
И закрыла глаза, чтобы еще раз с ним не прощаться…
Как только я услышала, что дверь палаты за Игорем закрылась, слезы сами потекли из глаз… Ну почему я всегда должна быть сильнее этих крепких и здоровых мужиков?! Это же несправедливо, в конце концов… Ему, видите ли, страшно на мое лицо смотреть! А мне не страшно? Там же живого места нет! Сплошные волдыри. А мне даже поплакать при нем нельзя! Чтобы не расстраивать его, не пугать еще сильнее… Им без меня неуютно, видите ли! Спасатели чертовы! Самих вас кто бы спас от страха вашего перед жизнью! Я вот на всю жизнь могу теперь уродиной остаться, а должна улыбаться, глядя на него!..
И я разревелась по-настоящему… Все оплакала! И ожоги свои, и испорченное лицо, и неудавшуюся любовь с Сергеем, и судьбу свою проклятую, что заставила меня заниматься мужской работой, и вообще — всю свою жизнь… Плакала не меньше получаса…
А потом мне просто надоело… Я лежала на спине и прислушивалась к своим ощущениям…
Страшно мне жить или нет? Сразу так и не скажешь…
Болят ожоги? Болят… Лицо изуродовала? Честно сказать — не знаю… Вполне возможно, что и нет… я же сказала Игорю, возможно, и обойдется… В крайнем случае — пара шрамов останется, один — на шее, один в верхней части лба… Если челку отпустить, ничего не будет видно…
Ну, еще что? Какие у нас еще неприятности? Работа у меня — мужская? Разве? Я же не рядовым оперативником работаю, который, кроме разбора завалов, не видит ничего… Я — психолог, причем экстремальный психолог, да к тому же довольно высокой квалификации… Много мне встречалось психологов-мужчин? Да, пожалуй, ни одного. Читала только, что такие были — Юнг, Фрейд, Фромм и все остальные, что уже после них… И то самую интересную свою идею по поводу единства тяги к жизни и тяги к смерти Фрейд, кажется, у женщины позаимствовал, у Сабины Шпильрейн… На что же я жалуюсь?..
Сергей меня бросил? Ну, если честно, это не совсем так. Он меня не бросал, это я заставила его себя бросить… Он-то жить со мной хотел… Правда, по-своему жить, так, как он себе это представляет. А я по-другому свою жизнь видела. И сейчас ее так же вижу. Так о чем же я плачу?
Я даже улыбнулась. На этот раз — не делая над собой никаких усилий. Только потому, что захотелось улыбнуться… Только потому, что довольна своей жизнью и ни на что не жалуюсь…
«Впрочем, хватит улыбаться! — оборвала я сама себя. — Чугунок сегодня прилетит… Он, конечно, к Грэгу первым делом, а не ко мне, здесь дядя Саша ошибся. Они же с Григорием Абрамовичем друзья старые… Но и ко мне зайдет обязательно… Вот я загадку-то ему задам… Правда, кроме меня и Гири, пожалуй, никто не слышал, что тогда Кузин нам кричал. Разве что Борзой еще… Интересно, поверит мне Чугунок или нет? Для него это вопрос сложный. Новых людей среди нашего руководства нет. Все — из первых спасателей, люди, можно сказать, легендарные… Трудный разговор у меня сегодня будет с начальником нашей контрразведки Константином Ивановичем Чугунковым!..»
Я посмотрела в окно своей палаты и только сейчас сообразила, что за окном наконец-то пасмурно! Жара кончилась, и сразу стало как-то по-осеннему красиво — листья на деревьях пожелтели.
Я попробовала встать, и это мне вполне удалось, хотя голова немного и закружилась… За окном был парк… Минут пять я его разглядывала, словно незнакомый мир, пока не увидела вдалеке знакомые фигурки, вырезанные из стволов засохших деревьев, и пруд, по которому плыли несколько лодок. Городской парк! Конечно! Парк культуры и отдыха имени Короленко. Хотя, убейте меня на месте, не смогу ответить, какое отношение имеет Короленко к нашему Тарасову, в котором он ни разу не был, и конкретно к этому парку? Одна из загадок советской массовой культуры…
Но если это городской парк, значит, больница, в которой я нахожусь, — ведомственная железнодорожная клиника, лучшая в городе…
Вот как шутит судьба! Еще пару дней назад мы с Григорием Абрамовичем встречались здесь ранним утром, перед отлетом на лесной пожар в Подмосковье, а теперь оба лежим здесь в больнице. Только вот он до сих пор без сознания… И это очень плохо… Грэг очень хороший командир…
Постойте, постойте! Но ведь если Григорий Абрамович не скоро придет в себя, не скоро поправится, значит, мне придется официально принять на себя должность командира и его обязанности… Я все не могу привыкнуть к мысли о том, что мне придется руководить группой. Хотя Игорек и Кавээн это наверняка гораздо быстрее меня сообразили. Недаром Игорек со мной так разговаривал сегодня…
«А сама-то ты! — вдруг подумала я. — Сама-то ты с ним как разговаривала? Если бы ты себя со стороны послушала, убедилась бы, что у тебя только командирские интонации и звучали! Хватит от себя самой прятаться. Внутренне ты готова к этой роли. Только боишься сама себе в этом признаться! Скажу тебе даже больше! Ты наверняка хочешь стать командиром… Мне ли тебя не знать! Вспомни, с каким удовлетворением ты покраснела, когда в лесу в критический момент появились Игорь и Кавээн! Что ты тогда поняла? Отчего тебе стало стыдно? Ты поняла, что группа состоит не из тебя одной и что сила командира не в нем самом, а в людях, которыми он руководит? Это была твоя ошибка там, в сгоревшем лесу, и за эту ошибку ты чуть не поплатилась жизнью…»
Признаюсь честно, эти рассуждения были мне приятны. В глубине души я действительно хотела стать командиром группы. Жаль, конечно, что Грэг выбыл из строя, судя по всему, надолго, но, с другой стороны, рано или поздно это должно было случиться… Хорошо еще, что случилось именно так, как случилось, могло быть и хуже… Кузин вполне мог и застрелить его там, в лесу…
Стук в дверь заставил меня отвернуться от окна и сделать шаг к двери.
— Кто там? — спросила я. — Входите!
Конечно, это был Чугунков. Я сразу узнала дядю Костю, или Чугунка, как мы называли его на первых сборах в спецлагере, когда он вел у нас силовые единоборства, школу выживания и тактику преследования на местности…
— Капитан Николаева? — спросил он, и я удивилась — не узнал меня, хотя мы виделись совсем недавно — в Булгакове…
И только мгновение спустя я вспомнила свое теперешнее лицо и даже улыбнулась, — конечно, он не мог меня узнать…
— Так точно, генерал! — ответила я. — Экстремальный психолог второй категории капитан Николаева!
— Привыкайте теперь называть себя командиром ФГС-1! — без тени улыбки сказал генерал.
— Григорий Абрамович! — тут же вскрикнула я. — Что с ним?
— Не беспокойтесь, капитан, — улыбнулся наконец Чугунков. — Он в порядке. Даже в сознание пришел только что… Но к оперативной работе он теперь допущен быть не может…
Увидя, как расширились мои глаза, Чугунков тут же добавил:
— Исключительно по медицинским показаниям… Ему придется все-таки уйти на пенсию, как он ни сопротивлялся… Но скучать мы ему все равно не дадим. Грех такими людьми разбрасываться. Он еще поработает в спасателях, но командиром группы будете теперь вы! Приказ об этом уже подписан. Ваши люди с ним ознакомлены… И передают вам свои поздравления!
— Разрешите доложить? — обратилась я к Чугунку. — Во время операции мне поступила оперативная информация, которую я не смогу вписать ни в один отчет при всем моем желании и уважении к приказам старших по званию…
— Что такое? — заинтересовался Константин Иванович. — Ну-ка докладывайте!
— Источник, который не сможет, к сожалению, продублировать свои показания, без всякого принуждения и провокации с моей стороны, в порядке угрозы сообщил, что ФСБ располагает своим человеком среди высшего руководства МЧС…
— Ты в своем уме, Николаева! — крикнул на меня Чугунков. — Это полный бред!
— Этот человек запугивал меня тем, что каждый мой шаг будет известен в любое время, а ФСБ будет знать о любом моем задании…
— Да это же самая элементарная дезинформация! — нашел наконец для себя выход генерал Чугунков. — Тебя обвели вокруг пальца, словно девочку….
— Никак нет, генерал! — возразила я. — Когда он это говорил, он был уверен, что в живых я не останусь, его дезинформация не имела бы никакого смысла… Он говорил правду…
Чугунков замолчал и задумался…
— Кто этот источник? — спросил он наконец.
— Начальник лагеря, в котором ФСБ намечала провести свою диверсию, Кузин. Он сгорел в лесу рядом с лагерем…
— Как это сгорел? — спросил недоверчиво Чугунков. — Насколько мне известно, от лесного пожара никто из охраны лагеря не пострадал. Двое убиты, это верно, и один пропал без вести, но сгоревших — ни одного…
— Пропавший без вести — это и есть Кузин, — пояснила я. — Только он не без вести пропал. Он на моих глазах провалился в горящий торф… Этой же информацией располагает, судя по всему, полковник ФСБ Краевский…
Чугунков замолчал… Потом вдруг ударил себя кулаком по коленке и сказал возмущенно:
— Ну и дела! Хоть самому себе не верь!
— Вам я верю! — сказала я. — Еще, пожалуй, на ФСБ не стал бы работать наш министр. В этом не было бы никакого смысла…
Чугунков прекратил метаться по палате и посмотрел на меня с недоумением….
— А остальные, значит, могут оказаться предателями? Так, что ли?
— Остальные могут! — сказала я твердо.
Минут пять мы сидели с ним молча. Потом я настолько устала от этой гнетущей тишины, что набралась наглости и сказала:
— Константин Иванович! Поручите мне найти этого человека!
— Что ты сказала? — переспросил он удивленно. — Тебе?
— Конечно, мне! — подтвердила я, но тут же смутилась и поправилась: — Вернее, нашей группе — ФГС-1… С нас это дело началось, нам его и заканчивать…
— Признаться, была у меня такая мысль, — сказал генерал вполголоса. — Но у меня нет никакого плана, с помощью которого вы могли бы это осуществить…
— Если вы действительно поручите это нам, план мы вам представим через три дня… — Увидев скептический взгляд генерала, я поправилась: — Простите, через две недели.
Чугунков удовлетворенно кивнул…
— Договорились! Напоминать нужно?
— Нет! — покачала я головой. — Режим секретности — нулевой, информация в группе — ограниченная, связь — только с вами и только лично… План интерактивный, с саморазоблачением. Никакой двусмысленности и неуверенности в окончательных выводах…
— Все верно, капитан! — сказал Чугунков. — Действуйте! Через две недели жду у себя с докладом…
…Когда он вышел из палаты, я подумала:
«Почему с ним так легко было разговаривать? И почему так трудно с Игорем? Неужели только потому, что генерал Чугунков смотрел на мое лицо без всякого смущения и с явным интересом ко мне? Он очень сильный человек! Он сумел понять мою боль и взять ее на себя! Сумел сделать так, что я просто забыла о своем обожженном лице…»
Я задумчиво посмотрела на желтеющие за окном деревья и добавила про себя:
«Теперь я понимаю, какими были первые спасатели…»