Итак, зима. Настоящая, а не просто календарная. Сегодняшнее утро — ее подлинный образчик: холодная небесная голубизна, ослепительное сияние воинственного солнца, каждый луч которого полосовал сетчатку точно стальным клинком, искрящийся снег, укрывший тротуары и безжизненно-черные ветви, спаленные жгучим морозом оставшиеся от осени редкие листья. В душе стерильная ясность и бесплодная мерзлота. Настроение с утра, сами понимаете, неважное. Конечно, можно было в целях моральной поддержки процитировать: «Мороз и солнце, день чудесный…», но я засомневалась в лечебном эффекте этих божественных строк, наполненных радостным предвосхищением любовного свидания, не имеющего ко мне, увы, никакого отношения.

Под вечер уныние дало течь и подобно мощному «Титанику» погрузилось на дно моей души, дав место для всплытия чувству, с трудом поддающемуся описанию. Во мне забурлило какое-то нетерпеливое, лихорадочное ожидание чуда, как бывает в предновогодний вечер… Я не просто испытывала трепет, меня прямо-таки била нервная дрожь. Чтобы поддержать сумасшедший настрой, это невесть откуда свалившееся на меня «сатори», я включила в машине радио, нашла французскую волну и принялась внимать зажигательно-чувственному шансону. Вдруг дикторша журчащим голоском объявила встречу с именитыми писателями Франции на предмет так называемого страха перед белой страницей.

Ладно, послушаем. Может, лучше успокоиться и не поддерживать дерзкий порыв, который, родившись где-то глубоко в моем сердце, захватил меня, готовый превратить в летучего голландца.

Что же наши французы, труженики пера? Патрик Рамбо стал утверждать, что внезапного вдохновения не существует. Как только у тебя появляется сюжет, ты не перестаешь о нем думать, причем думать со всей конкретностью. Нужно погрузиться в сюжет, имея желание и волю для его развития.

Разумно.

Дальше он трепался на тему вынужденного бездействия, когда вдохновение, которому мудрый Патрик отказал в существовании, не хочет предстать перед ним во всей своей завораживающей наготе. Что же делает наш мэтр? Рецепт прост: он гуляет, смотрит телек, занимается кухней, перечитывает старика Дюма. Спустя час, заверяет Рамбо, или на следующий день все приходит в норму. Работа сдвигается с мертвой точки. И все-таки Патрик признает, что теряется перед первой страницей. Начало повествования определяет дальнейшее развитие, поэтому оно архиважно и сложно. И тут же Патрик отрицает, что испытывает «боязнь белой страницы». Вернее, он разграничивает два понятия: «первая» и «белая». Мой пятнадцатилетний опыт журналиста, утверждает он, позволяет мне пренебречь всей этой романтической сумятицей и смело приступить к работе.

А ты, Бойкова, испытываешь ли ты страх перед белой страницей? Этот вопрос, признаюсь, привел меня в замешательство. Иногда — да, иногда — нет, — только и нашлась я что ответить.

Приветливо светящийся огнями город плыл за окнами моей «Лады». Я почувствовала, что-то радостное, на грани тихой и сладкой истерики, напряжение, заставившее меня включить радио, ослабло. Я взяла с соседнего сиденья бутылку минералки и, сделав несколько глотков, положила ее на место.

Дальше шли выступления других французских писателей, щедро делившихся мыслями о современной литературе. Ив Симон, например, заявив о полной несовместимости любовной горячки с письменной, сказал, что…

Я резко вывернула на Цветочную улицу возле магазина «Провансаль». Плохо освещенная, она казалась хранительницей древней тайны. Душераздирающий визг тормозов и тень, с акробатической легкостью перелетевшая через капот резко стартовавшей в нескольких метрах от меня машины, заставили усомниться в правоте моего инстинктивного порыва. Я уже не слышала, что вещало французское радио.

Если бы не характерный стук тела о поверхность машины, которая исчезла с быстротой молнии, можно было бы воспринять этот прыжок как часть спектакля в театре теней.

Я затормозила. Выскочила из машины и рванулась к лежащему на дороге человеку. Не успела я подбежать, как он принял сидячее положение и стал потирать левую руку. Вблизи мне удалось рассмотреть, что это мужчина лет тридцати пяти в коротком черном пальто.

— С вами все в порядке? — задала я идиотский вопрос.

Мужчина поморщился, но бодро произнес:

— Кажется, да.

На его лице появилась несмелая улыбка, которая по мере того, как он вглядывался в мою озадаченную физиономию, стала приобретать нахальную ширь голливудского оскала.

— Вы прибежали меня спасать? — насмешливо произнес он. — Не стоит беспокоиться.

— Ну как же? — растерянно пожала я плечами. — Вас же чуть не задавили! Давайте я помогу вам подняться.

Я наклонилась и протянула руку.

— Не надо, я сам, — он медленно поднялся — цел и невредим, — улыбка была натуральной.

— Вам невероятно повезло, — я смотрела на него, как на сошедшего с экрана Киану Ривза или Бельмондо.

— Обычное трюкачество, — с небрежной интонацией ответил он.

— Вы полагаете, это случайность?

— Не забивайте себе голову, — он посмотрел на меня, как обычно смотрят уставшие от чудачеств своих пациентов психиатры на очередную жертву раздвоения личности.

Мужчина был чуть выше меня. Шатен. Его худощавая стройность и лукавый прищур определенно нравились мне. Проницательные темные глаза, прямой нос и четко очерченный рот. Суровая мужественная лепка лица, складка между бровями, выступающие скулы и сексуальная припухлость губ лишали его тонкие черты какого бы то ни было намека на смазливость. Он держался уверенно и непринужденно. И, по всей видимости, обладал неплохим чувством юмора.

— Ну что ж, — усмехнулся он, — если уж так все получилось, давайте знакомиться.

Пригладив густые жесткие волосы, он протянул свою пятерню мне.

— Александр.

Я подала руку в ответ. Он бережно взял ее и, галантно наклонившись, поцеловал. Я оглянулась. Пустынная тихая улица была единственной свидетельницей этой полуночной куртуазности.

— Ольга. Правда, смешно? — застенчиво улыбнулась я. — Стоим здесь…

— Ну и что, не разбились, слава богу. — Александр поглядел на часы. — Половина первого. Вы всегда так поздно ездите?

— А вы всегда так поздно гуляете? — в тон ему спросила я.

Он пожал плечами и отрешенно уставился в дальний конец улицы.

— Я еду от подруги, — тихо проговорила я, — а здесь вдруг такое! Вас определенно кто-то хотел убить.

— Да бросьте, — выйдя из задумчивости, он с беззлобной насмешкой посмотрел на меня и снова потер левую руку, — кому я нужен?

— Что у вас с рукой? — обеспокоилась я.

— Открытый перелом со смещением, — пошутил Александр.

— А что, если нам поехать ко мне? — смело предложила я. — Надо все-таки обследовать вашу руку.

— Спасибо за заботу, но не стоит хлопот, хотя… — Он напряженно вглядывался в окрестную тьму, будто думал увидеть что-то.

— Машина двигалась с незажженными фарами, — озабоченно сказала я, — вы не догадываетесь, кто это мог быть?

— А что, давайте где-нибудь выпьем, — вместо ответа предложил Александр, — бар «Грива» должен еще работать.

— Я не пью за рулем, — с сожалением произнесла я, — но чашка кофе мне не повредит!

Я заулыбалась как последняя идиотка.

— Отлично, — просиял Александр, — вы отважитесь взять на борт такого опасного пассажира, как я? — улыбнулся он.

Улыбка, надо сказать, была его коньком. Какая масса оттенков! Она составляла львиную долю его обаяния. Ему вполне можно рекламировать какой-нибудь «Орбит Уинтефреш» или «Блендомед-комплит».

— Мне ничего не остается делать, — с юмором отозвалась я, — прошу.

Я сделала гостеприимный жест, немного напоминающий пас тореадора: слегка нагнулась, обе руки отвела влево. Александр тут же оценил всю комичность моего движения.

— Вам не хватает только бархатной тряпки — и можно на арену. Думаю, особых манипуляций, чтобы победить быка, вам не потребуется. Он бы замертво упал, не в силах устоять перед вашей красотой.

— Красота — страшная сила, — засмеялась я, — только я не такого высокого мнения о себе, как… — Я запнулась в смущении.

— Как окружающие мужчины, — помог закончить фразу мой новый знакомый.

— Вот, вот, — я лукаво посмотрела на него.

Мы сели в машину и направились в сторону центра.

— Вы увлекаетесь французским шансоном? — спросил Александр.

В салоне звучала задыхающаяся от нарастающего волнения песня из «Шербурских зонтиков» в исполнении Азнавура.

— До того как стать свидетельницей вашего акробатического трюка, я питала надежду услышать нечто подобное — щемяще-нежное или мажорное. Но передавали встречу с писателями…

— Вы понимаете по-французски?

— И по-английски тоже…

— Переводчик, — предположил Александр, который, вежливо испросив у меня разрешения, дымил в салоне.

— Не угадали, — лукаво улыбнулась я, — фотокорреспондент в одной из тарасовских газет.

— В какой? — заинтересовался Александр.

— Секрет. — Я остановила машину у светофора. — Так куда мы едем, в «Гриву»?

— А что?

— Просто мне кажется, не совсем спокойное место, — засомневалась я, — там же…

— Полно всяких неотесанных типов и проституток? — с вызовом спросил Александр.

Я только пожала плечами.

— Ну, если вы не хотите, — надулся он, — тогда высадите меня у перекрестка.

— Но ведь можно подыскать что-нибудь…

— Предпочитаю злачные заведения, — резко произнес Александр, — я лишен предрассудков и плюю на ханжескую мораль, стерильные рестораны не по мне. В них есть все: хорошая кухня, сервис, приличное общество, атмосфера интима… Все, кроме жизни. А я гоняюсь именно за ней!

Последнюю фразу он выговорил с каким-то ожесточением.

— Гоняетесь за жизнью? — я с недоумением взглянула на него.

— За впечатлениями, за эмоциями… — более спокойно произнес он.

— Тогда понятно, почему на вас наехали, — многозначительно улыбнулась я, — а чем, если не секрет, вы в этой жизни занимаетесь?

— Я — фотограф, ваш коллега, — он скосил на меня свои карие глаза.

— Вот так да! — воскликнула я с детской непосредственностью.

Александр засмеялся.

— Кстати, — сказал он, — я совсем недавно побывал на выставке некоей Боковой… По-моему, правильно. «Бремя страстей человеческих». Некоторые фото меня просто потрясли. Хотелось бы познакомиться с автором, но не нашлось времени. Я должен был лететь в Прагу.

— Бойковой, — поправила я.

— Что? — не понял Александр.

— Фамилия той фотохудожницы, чьи работы вы оценили, — Бойкова.

— Возможно, — меланхолично отозвался Александр, — вы с ней знакомы?

— Теперь и вы с ней знакомы — это я.

Он удивленно посмотрел на меня.

— Не может быть!

— Может. В жизни, за которой вы гоняетесь, все может быть. Только как же удается гоняться за тем, частью чего являешься, пребывая словно в глубине вечного моря?

— Вечного моря… — задумчиво произнес Александр, — это вы хорошо сказали: вечное море.

У него был отсутствующий вид. Вообще меня поражали та легкость и быстрота, с которыми живая улыбка на его подвижном лице сменялась задумчиво-отрешенным выражением. В нем были и простота, и сложность. Эти качества смешивались в таких диковинных пропорциях и порождали такие неожиданные, подвластные множеству истолкований реакции, что я терялась в догадках: что это — проявление его наплевательского отношения к себе подобным или природная застенчивость, ранимость, заставляющая иной раз выражаться с такой резкостью? В общем, эта гремучая смесь будоражила мое воображение, пробуждая во мне, как в исследователе человеческих душ, живой интерес.

— Вы завсегдатай в «Гриве»?

— Ну, как вам сказать, — продолжал «отсутствовать» Александр, — что-то вроде… Хотя… Скорее нет. Захожу иногда пропустить рюмочку, поболтать с посетителями. Там собирается преинтересная публика.

— Богема?

— И богема тоже. Всякий сброд. Мне это нравится. Думаю, и вам будет интересно. Найдете материал для следующей выставки.

— Не исключено, — улыбнулась я.

Я затормозила у старинного двухэтажного особняка, в подвальном помещении которого размещался кафе-бар «Грива». Рядом стояли еще две машины: старенькая «Мазда» и видавший виды «Ситроен». Перекинув через плечо ремень «Никона», с которым старалась не расставаться ни при каких обстоятельствах, я подождала, пока Александр выберется из машины. Нажав на кнопку брелока, заблокировала дверцы.

У входа в кафе о чем-то горячо спорили два подвыпивших или обкуренных подростка, одетых, несмотря на холод, только в джемперы.

«Вышли подышать свежим воздухом», — подумала я и, обойдя их, стала спускаться по длинной мрачной лестнице, освещенной одной-единственной лампой.

Александр, держа руки глубоко в карманах пальто, неторопливо шел следом. Когда я открыла дверь и очутилась в холле, передо мной оказалось довольно уютное просторное помещение с мягкими кожаными диванчиками. С одной стороны был гардероб, возле которого, оперевшись спиной о стену, курили две девицы в черных супермини, с другой — узкий коридор, ведущий к туалетным комнатам. У входа в зал скучал детина в камуфляжной форме с резиновой дубинкой на поясе.

На одном диванчике, стоявшем неподалеку от стойки гардероба, развалился нагловатого вида симпатичный парень лет двадцати пяти в черном кожаном пиджаке нараспашку. Он сидел с отрешенным видом, словно ждал кого-то. На стенах из красного кирпича висели несколько зеркал в бронзовых рамах, между которыми были наклеены рекламные плакаты и афиши, одна из которых извещала о скором приезде в Тарасов Ванессы Мэй. Билеты, как явствовало из наклеенного на афишу объявления, можно было приобрести тут же в гардеробе.

Пока мы раздевались, распахнулись двери, ведущие в зал, и оттуда выбралась хорошо подвыпившая компания. Две совсем молодые девицы в точно таких же мини, как у куривших в холле, поддерживая под руки двух ребят, направились к гардеробу.

— Марго, — подозвал одну из них красавчик в кожаном пиджаке. — Ты ничего не забыла?

— Сейчас, Дени, — отозвалась Марго.

Мы с Александром были уже у входа в зал, но я успела заметить, как девица, прислонив своего кавалера к стеночке, открыла сумочку и, достав что-то оттуда, сунула в руку парню.

Большой зал, пол которого был выложен голубой и белой плиткой, напоминал колониальное бунгало и современный офис солидной адвокатской конторы одновременно. Помещение освещалось причудливой формы бра, закрепленными над столами из искусственного камня, напоминавшего мрамор. Их терракотово-бежевая поверхность гармонировала с плетеными креслами, на которых лежали мягкие пестрые подушки. Столики отделялись один от другого остролистыми пальмами в деревянных кадках.

Бар был полон, из дюжины столиков свободными оказались только два или три, но мы, миновав их, прошли к стойке. Я посмотрела на банкетки, опасаясь за их устойчивость.

— Привет, Пахом, — словно старому знакомому кивнул Александр бармену. — Налей-ка мартини и чашечку кофе.

— Давненько к нам не заглядывал, — сказал Пахом, ставя перед Александром бокал. — Как успехи?

— Нормально, — отозвался мой спутник, оглядывая зал. — У вас как?

— Да что у нас, — поморщился Пахом, наполняя бокал со льдом светло-желтой жидкостью, — все одно и то же. Кстати, твой «Полароид» у меня. Заберешь?

— Потом, — отмахнулся Александр.

Пахом пододвинул мартини Александру и принялся за кофе. За стойку со стороны Александра подсел невысокий мужчина лет сорока. Его русые волосы были выбриты полосками, сзади торчала тоненькая косичка.

— Пришел отдохнуть? — Он оперся о стойку и посмотрел на меня. — А это новая моделька? Хороша, ничего не скажешь!

— Отвали, Вован, — локтем отодвинул его Александр. — Набрался уже?

— Так ведь ночь на дворе, — продолжая пялиться на меня, ответил Вован. — Посиди здесь с мое, тоже наберешься.

— Кончай трепаться, — с раздражением произнес Александр и повернулся ко мне. — Пойдем за столик.

Я не возражала, тем более что кофе уже приготовили. Расположившись за столиком, я принялась разглядывать отдыхающих. Здесь были люди в основном молодого возраста, начиная от студентов и кончая людьми типа Вована — без определенного рода занятий, которые проводят здесь большую часть времени, находя на это деньги только известными им путями. Я сделала маленький глоток кофе, удивительно крепкого и ароматного, и достала пачку «Винстона». На столах стояли пепельницы, здесь можно курить. Впрочем, это было очевидно — под сводом потолка плавали клубы сигаретного дыма.

— Уверена, что не хочешь чего-нибудь покрепче? — посмотрел на меня Александр.

— Уверена, — ответила я. — А здесь не так плохо, как я себе представляла.

— Сюда заходят довольно интересные типчики, — улыбнулся Александр, потягивая мартини.

— Можно узнать, где ты работаешь?

— Я свободный художник, — улыбнулся Александр и шутливо добавил: — В профсоюзе не состою, беспартийный, не женат, не участвовал, не привлекался… и тэ дэ, и тэ пэ.

— Понятно, — кивнула я. — А на что же, извини за нескромный вопрос, живут беспартийные свободные художники? Впрочем, можешь не отвечать.

— Ну почему, — он сделал несколько больших глотков, — никакого секрета в этом нет. Я уже выпустил несколько альбомов своих фотографий. Сейчас готовлю еще, а один скоро выйдет из печати.

— Не боишься за качество полиграфии?

— Альбом печатается в Финляндии.

— Ого, солидно.

— Да, — кивнул он, — не хочу, чтобы из-за печати терялось качество фотографии. Это ведь одна из составляющих хорошей работы. Да ты же сама фотограф.

— Ну, я только начинающий. Мне еще многому нужно учиться.

— У тебя есть замечательные снимки, — с воодушевлением сказал Александр. — Серия «Казино», например… А портрет старика… В нем чувствуется такая глубина. Никогда бы не подумал, что автор этой работы — такая молодая красивая девушка.

— Ты меня перехвалишь, — смутилась я и закурила новую сигарету, — лучше расскажи о себе. Ты давно занимаешься фотографией?

— Пользоваться аппаратом научился в школе, а вот снимать по-настоящему начал лет восемь назад. Хочешь посмотреть мои работы?

— Это было бы здорово, — обрадовалась я. — А где?

— У меня, конечно. Можем поехать прямо сейчас. Хотя, — он задумчиво посмотрел на часы, — минут через двадцать. Мне нужно встретиться с одним человеком.

Предложение оказалось неожиданным. Ночной визит к малознакомому мужчине не был у меня запланирован. «Визит в бар у тебя тоже не был запланирован, — сказала я себе, — но ты в баре. Ладно, там видно будет. В конце концов, у тебя есть газовый пистолет, на всякий пожарный…»

Александр как будто и не ждал от меня ответа. Он был задумчивым, если не сказать отрешенным. Потом извинился, подошел к барной стойке, о чем-то спросил Пахома и направился к выходу. Тут же к нашему столику подсел Вован.

— Не помешаю? — вперил он в меня бесцветные глаза.

— Здесь занято, — с раздражением ответила я.

— Да ты не думай, — «успокоил» меня Вован, — я Сашку Шилкина сто лет знаю. Хочу кое-что у вас спросить, — он замялся, пытаясь, как мне показалось, подобрать подходящие слова.

— Может, в другой раз, — предложила я, надеясь таким образом избавиться от назойливого завсегдатая.

Но не тут-то было.

— Ты не девушка легкого поведения, — весело произнес он, пытаясь заглянуть мне в глаза. — Нет, вы не обижайтесь, этих я знаю. У них на лице ровным счетом ничего не написано.

Вот свалился на мою голову, физиогномист несчастный. Знаток. Как говаривал Остап Бендер, таких знатоков нужно убивать из рогатки.

Я не стала реагировать и, поднявшись, прошла к барной стойке.

— Еще кофе, пожалуйста.

Кроме невинной просьбы была у меня еще и надежда, что Вован за это время подыщет какой-нибудь другой объект для беседы. Но через считанные минуты он присоединился ко мне у стойки.

— Пахомыч, — довольно трезвым голосом сказал он, — сотвори-ка мне коктейльчик какой. Не слишком крепкий. Вы от меня не бегайте, — повернулся он ко мне, — я ведь действительно хочу знать…

— Послушайте, Вован, не знаю, как вас там по отчеству, — не выдержала я, — если будете ко мне приставать, я вас застрелю.

— Да, — усмехнулся он, — вы девушка с чувством юмора. Это сейчас большая редкость. Все эти ночные бабочки… У них на уме только как бы подхватить клиента с лопатником, распираемым от валюты…

Я не стала слушать его спич и с чашкой кофе пошла за свой столик. Вован направился за мной, но передумал. Причиной его поспешной ретировки было появление в конце зала Шилкина.

Фамилия Александра была мне знакома. Я только сейчас осознала, с кем сижу за одним столиком. Работы Шилкина выставлялись и в России, и за границей. Из статей, которые мне довелось прочесть о нем, я помнила немного. Он не давал интервью, жил уединенно в каком-то загородном доме, часто бывал в Париже, Праге и Хельсинки. В общем, он был знаменитостью.

— Скучаешь? — Александр сел за столик и залпом осушил остатки мартини.

В его глазах был какой-то таинственный блеск, впрочем, мне могло и показаться в свете новых сведений, всплывших в моей памяти.

— Нет, веселюсь, — пробормотала я, прикуривая сигарету. — Твой старый приятель развлекал меня во время твоего отсутствия.

— А, Вован, — усмехнулся Шилкин, — оригинальная личность. Мы с ним вместе в МАрхИ учились. Я, правда, до диплома не дотянул, ушел на вольные хлеба после третьего курса, а он закончил. Правда, по специальности тоже ни одного дня не работал.

— А чем он занимается? — поинтересовалась я, глядя, как у выхода маячит его невысокая фигура.

— Сейчас он мастер тату, — объяснил он, — у него здесь неподалеку кабинет. А раньше чем только ни занимался… Пожалуй, я еще выпью, — добавил Шилкин и направился к стойке.

— Слушай, Саша, — сказала я, когда он вернулся с новым бокалом мартини, — ты действительно уверен, что не хочешь заявить о том, что произошло сегодня?

— А что произошло? — спросил он. — Ну, что тебя сбила машина. Кажется, «шестерка». Может, нужно попробовать разыскать ее.

— Да я уже и думать об этом забыл, — улыбнулся Александр. — Просто был пьяный водитель, решил покуражиться. Хорошо, что я вовремя его заметил и успел подпрыгнуть, а то бы остался калекой.

— Вот видишь, — беспокоилась я по-настоящему, — а если он еще на кого-нибудь наедет?

— Он уже давно спит, если не въехал в какой-нибудь забор или стену дома. Нет, это нереально.

— Я не разглядела, какого она была цвета. Кажется, серого? — я вопросительно посмотрела на Шилкина.

— Не знаю, как-то не до того было.

Несколько минут мы сидели молча.

— Ну что, пошли, — предложил Александр и, не дожидаясь ответа, поднялся с кресла.

— Ты встретил своего знакомого?

— Он не придет, — уверенно произнес Шилкин.

Я надела на плечо «Никон» и сумочку и направилась к выходу. Охранник, уткнувшись в газету, одиноко сидел в холле. Шилкин помог мне одеться и стал надевать пальто, когда из коридорчика, ведущего к туалету, выбежала одна из девиц, которые подпирали стену.

— Ой, блин, убили, убили, — заголосила она истошным голосом, показывая в сторону туалетов, — Настюху убили.

— Ленка, — детина в камуфляжной форме оторвался от газеты, — кончай орать.

— Настю Белову убили, — сказала девица на полтона ниже и приложила ладонь ко рту.

— Хватит пургу нести, — недоверчиво сказал охранник, но на всякий случай схватился за дубинку, висевшую на поясе.

Наверное, любопытство родилось раньше меня. Оставив Шилкина у гардероба, я двинулась следом за охранником, на ходу снимая с плеча «Никон». Миновав туалет, мы очутились в небольшом закутке, где была лестница, ведущая наверх. На каменном полу лежала девушка лет двадцати, а может, моложе: толстый слой косметики не позволял определить точный возраст. Рядом с ней валялась маленькая коричневая сумочка и ярко-зеленое пальто.

Детина был в замешательстве. Я сделала несколько снимков и склонилась над девушкой. Взяла ее за запястье, пытаясь нащупать пульс. Ее короткое трикотажное платье сильно задралось, и я одернула его.

— Ну что уставился? — Я повернулась к детине. — Вызывай «Скорую» и милицию.

— Она и правда того?.. — боязливо поинтересовался охранник.

— Не знаю, — зло сказала я, — давай быстрее.

— Надо дяде Сереже сначала сказать, — пробормотал детина и поплелся к холлу.

«Какой еще дядя Сережа?» — подумала я и, достав из сумочки «моторолу», сама вызвала «Скорую» и милицию. Похоже, Настя была действительно мертва. Я заметила у нее багровые синяки, словно зловещее ожерелье обернуло шею. Кто-то задушил ее. Мне показалось, что на меня смотрят. Я резко обернулась и увидела Шилкина. Но смотрел он не на меня, а на распростертый на холодном полу труп. Выражение его глаз заставило меня съежиться.

— Ты меня напугал, — сказала я, выпрямляясь.

— Эх, Настя, — не замечая меня, произнес Шилкин.

— Ты ее знал? — Я сделала шаг по направлению к Александру.

Он словно очнулся и перевел взгляд на меня.

— Ты что-то сказала?

— Ты был с ней знаком? — повторила я свой вопрос.

— Да, — Шилкин кивнул и, резко развернувшись, пошел по коридору.

Я осталась у лестницы, но через несколько секунд рядом со мной очутился гардеробщик — молодой парень с черными усиками, прихрамывающий на левую ногу. Следом за ним подошел шатен лет сорока в коричневом костюме и черной майке. Его можно было принять одновременно за мента и уголовника. Он был высокого роста, плотный, с короткой стрижкой с бачками. Полноватое лицо с крупным носом и пухлыми губами было сердитым и возбужденным. Его можно было бы назвать красивым, если бы не холодный блеск ореховых глаз. Я вспомнила, что видела его в зале — он сидел через столик от нас с Шилкиным.

— Кто обнаружил труп? — громко спросил он. — Ты, Кирилл? — его взгляд остановился на хромом.

Гардеробщик молчал, тогда шатен посмотрел на меня.

— Ты, что ли? — грубо бросил он.

— Вы что, из милиции? — проигнорировала я его вопрос.

— Отвечай, когда тебя спрашивают. — Он шагнул навстречу и грозно посмотрел на меня.

— Мама не велела мне разговаривать с незнакомыми мужчинами, — съязвила я, хотя мне было страшновато. Что поделать, козерожье упрямство не давало мне покоя.

— Я старший следователь прокуратуры, майор Волков, — выдавил он.

— Очень хорошо, — улыбнулась я, достала из сумочки блокнот и записала его данные, — Ольга Юрьевна Бойкова, фотокорреспондент еженедельника «Свидетель». Только труп обнаружила не я.

— Кто обнаружил? — Он посмотрел на Кирилла, обескураженный моим заявлением.

— Дюкова Оксанка, — нехотя ответил Кирилл.

— Где она?

— Была в холле, — буркнул гардеробщик и направился к коридорчику, — вы же мимо нее прошли.

— Товарищ майор, — повернулась я к Волкову, — а вы здесь по работе или отдыхаете?

— Я всегда на работе, — сурово бросил он и крикнул вслед прихрамывающему гардеробщику: — Кирилл, давай сюда Дюкову и вызови милицию.

— Милицию я уже вызвала, — невозмутимо сказала я.

— Ольга Юрьевна, кажется, — майор с раздражением посмотрел на меня, — вам не пора домой, к маме?

— Ну что вы, товарищ майор, — сыронизировала я, — такой горячий материал.

Я вышла в холл и огляделась. Шилкина нигде не было видно. Охранник нервно прохаживался возле дверей, Дюкова, размазывая тушь по щекам, шла к майору, красавчик Дени исчез, когда мы с Шилкиным вышли в холл.

— Извините, — обратилась я к гардеробщику, занявшему свое место, — вы не видели, где мужчина, который был со мной?

— Александр, что ли? — сочувственно посмотрел на меня Кирилл и пожал плечами, — ушел, наверное.

В это время открылась входная дверь, и в холле появился человек с тупым выражением на лице. На нем была короткая дубленка нараспашку, надетая на спортивный костюм. Круглая, как шар, голова с ежиком жестких седых волос, бульдожья шея, утопающая в складках, лоснящихся от жира.

— Где? — только и спросил он у детины, сразу бросившегося к нему.

— Там, дядя Сережа, — детина показал в сторону коридорчика.

Я поняла, что это кто-то из начальства, скорее всего владелец этого ночного заведения. Пристроившись за ним, я снова очутилась в закутке рядом с лестницей.

— Когда она пришла? — майор вперил тяжелый взгляд в Дюкову.

— Не помню, — та еще растирала слезы, — минут сорок назад.

— Она что, не работала сегодня? — продолжал майор.

— Не знаю, я сегодня ее не видела.

— Где Денис, черт возьми?

Наверное, он спрашивал про красавчика Дени. Дюкова едва сдерживала рыдания.

— Не знаю, он ушел, мне ничего не сказал.

— Привет. — Дядя Сережа хмуро кивнул Волкову, пристально смотревшему на него. — Что, опять?

— Иди пока, — разрешил Волков Дюковой, — только далеко не уходи. Это уже вторая, Сергей, — показал на лежащую на полу девицу Волков, — придется, наверное, на время прикрыть твое заведение.

— Ладно, кончай, Николай Васильевич, — ты же знаешь, что это не только у меня, вон и в «Коньке-Горбунке», и в «Руси» было такое… Что, нас всех теперь закрыть?

— Но две подряд только у тебя, — возразил майор.

— Погоди, не торопись, — зашептал дядя Сережа, — договоримся как надо. За мной не заржавеет, ты меня знаешь.

Я стояла за спиной дяди Сережи, и ни он, ни Волков меня не замечали. Но, когда дядя Сережа шагнул к майору, мое место укрытия было обнаружено.

— Вы еще здесь, Ольга Юрьевна? — еле сдерживая ярость, спросил Волков.

Я не успела ему ничего ответить, потому что в это время в коридорчике раздался топот тяжелой обуви и у лестницы в сопровождении охранника появились несколько человек в милицейских бушлатах.

Молодой офицер, старший по званию среди прибывших, обратился к Волкову:

— Капитан Ерофеев. Что у вас здесь?

Волков представился.

— Похоже, ее задушили.

Рассудив, что мне здесь делать больше нечего, я, стараясь не привлекать внимания, покинула закуток, где стало слишком тесно. Выйдя в холл, я села на диванчик и закурила. Где же Шилкин? Почему он так внезапно исчез? Если уехал домой, то почему ничего не сказал мне? Со стороны коридорчика появилась Дюкова. Она привела в порядок лицо и наложила свежий макияж. Подойдя к диванчику, она плюхнулась рядом со мной и, закинув ногу на ногу, достала сигарету.

— Огоньку не найдется? — как ни в чем не бывало спросила она, держа руку с сигаретой на отлете.

Я молча протянула ей зажигалку. Ей было не больше двадцати, но боевая раскраска прибавляла ей лет пять-шесть.

— Видела тебя с Шуриком, — сказала она, прикурив. — Ты давно с ним?

— Только сегодня познакомилась, — растерянно ответила я.

— Похоже на него, — ухмыльнулась Оксана, манерно выпуская в потолок струю дыма. — Он уже показывал тебе свои работы?

— Ты его знаешь? — спросила я в ответ.

— Мы его все знаем, — загадочно произнесла она.

— Знаешь, где он живет? Мне нужно его увидеть.

— Что, слинял? — Она развернулась в мою сторону. — Могу показать, только не сейчас, мне еще показания давать.

— Настя была твоей подругой? — поинтересовалась я.

— Можно и так сказать, — кивнула Оксана, — подруга по несчастью.

— То есть? — Я с недоумением посмотрела на свою собеседницу.

— Ты что же думаешь, дежурить тут по ночам и рисковать жизнью — милое занятие? — с вызовом спросила она.

— Я вообще ничего не думаю. Чтобы человек задумался о судьбе другого, он должен хотя бы на краткое мгновение представить себя на месте этого человека…

— Вот и я про то же, — с фамильярной небрежностью произнесла Оксана.

— Но мне очень, очень трудно представить себя…

— Проституткой? — резко спросила она.

— Да. — Я отвела глаза в сторону, — конечно, я могу вообразить, с каким риском и…

— Все вы, благочинные да благопристойные барышни, привыкли изъясняться намеками. Да не бойся, я уже разучилась обижаться на таких, как ты, моральных дамочек, — с горькой иронией произнесла Оксана, продолжая пускать дым в потолок, — с меня довольно сутенеров да ментов.

— Денис — твой сутенер? — решила я пополнить запас знаний подробностями из жизни местных ночных бабочек.

— Да, он классный парень, — оживилась Оксана. — Я ведь раньше по вызову работала, приходилось с разными сутиками общаться. Ну и мерзкий народец, скажу я тебе. А Дениса можно героем назвать. Он не дает в обиду своих девочек. Конечно, и наказать может, в морду плюнуть, пощечину дать или ногой пнуть, но другим в обиду не даст.

— У него, наверное, «крыша» неслабая, — предположила я.

— Это нас не касается. Главное, что он пока для нас господин. С голоду пропасть не даст. Тоже, конечно, с загонами… Но вот Настька трепак подцепила, так он ее деньгами поддерживал, на лекарства, на жрачку давал. Лишь бы поднять девку, — с горячностью, на драматическом подъеме вещала Оксана.

«Поднять, чтобы та снова могла на него работать», — мысленно прокомментировала я великодушное поведение сутенера.

— А с Шилкиным ты как познакомилась? — «наивно» спросила я.

Оксана улыбнулась, а потом заливисто рассмеялась. Но вовремя осеклась. Обстановка не располагала к подобным проявлениям чувств. Она одарила меня долгим недоверчивым взглядом, в котором были и любопытство, и немой вопрос. В общем, посмотрела на меня, как на глупую девчонку, которая все еще пребывает в счастливой и безмятежной уверенности, что детей приносит аист.

— А ты че, не понимаешь? — Ее глаза излучали лукавство.

— Он пользовался твоими услугами?

— Наконец-то! — еле подавила смешок Оксана, — но не только, — с гордым и таинственным видом произнесла она, — девочки, в том числе и я, работали у него в качестве фотомоделей.

— Не понимаю, — искренне удивилась я.

— Ну, он нас снимал, — с застенчивой улыбкой сказала Оксана.

Эта улыбка скрадывала так уродовавший ее лицо макияж.

— Сначала снимал, а потом… Он один из лучших клиентов, — ее детская непосредственность подкупала и смешила.

— И что же он делал с этими фото?

— Увеличивал, говорил, что хочет собрать их всех в один альбом.

— Смелый и благородный шаг.

— Он хочет, чтобы в нас видели не проституток, а людей, — неуклюже выразилась Оксана.

— Фотомоделей, — уточнила я, — без ссылок на профессию.

— Угу, — с некоторой обидой на мое уточнение сказала Оксана.

А может, это бессознательное отвращение к древнейшей профессии говорит во мне, мое ханжеское воспитание? Шилкин, наверное, посмеялся бы надо мной. А при чем тут Александр? Он что, гуру? Откуда все-таки чувство, нет, какая-то инстинктивная уверенность в том, что этот человек, неординарный в своих проявлениях, становится для меня воплощением того подлинного и непоколебимого, к чему я всегда стремилась? Не сотвори себе кумира, Бойкова, — пригрозила я себе и снова обратилась к собеседнице:

— Интересный тип, так ты обещаешь помочь мне его найти?

— Если хочешь, запиши мой адрес и телефон. Мичурина пятнадцать, квартира три. Я живу там с подругой. Ее зовут Рита. Если она возьмет трубку, спросишь меня.

Я достала записную книжку и ручку. Оксана продиктовала телефон.

— Огромное тебе спасибо, — искренне поблагодарила я.

— Чего уж там, — великодушно махнула рукой Оксана, — чао.

Я вышла из бара в полной сумятице чувств. Неприятный осадок, оставшийся в моей душе от криминального происшествия, нейтрализовали наполненные житейской философией мысли.

В мире, где все скрупулезно высчитывается и просчитывается, невероятно ценна искра настоящей человеческой теплоты, той, о которой мечтал Сент-Экзюпери. Не важно, от кого она исходит и кому адресуется. Проститутки, маргиналы, тети с авоськами… О чем это я? Как только ты пытаешься подобрать слова для какого-то откровения, они испаряются, вместо легкой пыльцы тысячи восторгов и признаний остается рыхлый песок противно хрустящих на зубах затасканных слов.

Я нажала на педаль акселератора и рванулась осваивать унылые просторы ночного города. Мой путь лежал домой.

На сегодняшний вечер это было не все. В подъезде меня ждал маленький полуторамесячный котенок. Пушистый полосатый комочек. Он не пищал, просто сидел около лифта и умно так смотрел на меня. Ну не оставлять же его в холодном подъезде!

— Ну-ка, — шутливо скомандовала я, беря его в руки, — полезай за пазуху. Усатое чудо сразу оценило уютное тепло моей шубы и благодарно замурлыкало. Такая благодарность растрогала и рассмешила меня. Скиталец был принят на ПМЖ в мой дом.

«Будет постоянный собеседник», — подумала я, вставляя ключ в замочную скважину.

Дома я определила половую принадлежность своей находки. Это была кошечка. Жаря картошку, я размышляла над тем, как назвать мою новую подружку. И наконец выбрала ей благозвучное итало-французское имя: Матильда. Я читала о кошках и знала, что существует некий дикий кот манул, который водится в камышовых зарослях. Расцветка котенка напомнила мне о нем. Поэтому тут же было придумано и отчество: Матильда Мануловна.

Матильда, сокращенно Матя, уминала творог. Поужинав, я завалилась в постель. Мануловна свернулась клубочком на моей груди и завела свой томный шансон. Мур-мур, мур-мур…

Завтрак мой являлся промышленно-экономическим «бестселлером» девяностых: стакан куриного бульона «Галина Бланка» и йогурт «Даниссимо». «Галина Бланка» всегда выручала меня в безвыходных ситуациях, когда полки холодильника щерились металлически холодной пустотой. Мне достаточно было вспомнить, что в буфете мирно дремлет моя «курочка», моя испанская «цыпонька», чтобы почувствовать облегчение и понять, что голодной я не останусь.

Покормив Матильду, я быстро оделась и, прихватив сумку и фотоаппарат, выбежала из квартиры. Шубу я оставила скучать на вешалке в прихожей. На мне был светлый каракулевый пиджачок, серые брюки и удобные изящные ботинки.

Я на все сто была уверена, что мой заместитель Кряжимский Сергей Иванович уже в редакции. Войдя в приемную, я бодро поздоровалась с Мариной, нашей чудо-секретаршей, и, раздевшись в своем кабинете, отправилась к Кряжимскому. Я нашла его попивающим утренний кофе у себя за столом. Перед ним, как обычно, синел экран монитора, информацию с которого он бегло считывал.

— А, Оленька, — галантно поднялся он из-за стола, ибо не был брюзжащим типом средних лет, без конца вспоминающим свою героическую молодость и бранящим все молодое и задорное. Сергей Иванович являл собой образец мудрого жизнерадостного интеллигента, правда, немного помешанного на морально-нравственной тематике и потому иногда казавшегося занудным ретроградом, — номер практически готов.

— Очень рада. — Я приземлилась в кресло.

— Что-то ты сегодня возбужденная… — Он лукаво посмотрел на меня из-за стекол очков в металлической оправе.

— Ничего-то от вас не скроешь, — шутливо покачала я головой, — у меня к вам, Сергей Иванович, просьба имеется.

— Какая-такая просьба? — подхватил мой шутливый тон Кряжимский.

— Мне нужно навести справки об одном человеке…

У Кряжимского были обширные связи и знакомства в самых разных кругах. Я не раз обращалась к нему с просьбой раздобыть информацию о том или ином интересующем меня субъекте. На этот раз я назвала ему имя моего вчерашнего знакомого.

— Шилкин? — переспросил Кряжимский. — Это фотохудожник?

— Ага, — кивнула я, заливая содержимое пакетика «три в одном» кипятком из чайника.

— Загадочная личность, — произнес Сергей Иванович, — или стремящаяся быть таковой, как Пелевин среди литераторов.

— Интересное сравнение, — сказала я, помешивая ложечкой в чашке. — Пелевина довольно занятно читать, иногда даже бывает смешно, но через день уже не помнишь ничего, кроме названия книги. Вы имеете в виду, что Шилкин — это мыльный пузырь?

— Я имел в виду не его работы, — возразил Кряжимский, — а то, как он держится, пытаясь создать вокруг своей личности этакий ореол таинственности.

— А его работы вы видели?

— Он у нас почти не выставляется, только в Москве и за границей, но я слышал, что у него вышло несколько фотоальбомов.

— Не видели, значит, — сделала я вывод.

— Не видел, — сознался Кряжимский, — но посмотрел бы, хотя бы из любопытства. А что конкретно ты хочешь о нем узнать? И откуда вдруг такой интерес?

— Я вчера возвращалась домой, уже за полночь было, — принялась я пересказывать свое приключение, — свернула на Цветочную улицу и увидела, как машина сбила человека. Сбила и умчалась. Я, как добрый самаритянин, остановилась — думаю, может, помощь нужна. На его счастье, а это, как вы, наверное, уже догадались, был тот самый Шилкин, он успел среагировать на машину и отделался легким ушибом.

— И ты с ним познакомилась? — перебил меня прозорливый Кряжимский.

— Познакомилась, но фамилию его узнала уже после, в баре, куда мы заехали промочить горло.

— Я всегда говорил, — начал занудничать Кряжимский, — что ты сама ищешь приключений на свою…

— …задницу, — закончила я за него, видя, что он замялся. — Но я ничего не искала, просто заехала выпить кофе.

— С первым встречным, которого подобрала в буквальном смысле на дороге. Наверняка вы были в какой-нибудь забегаловке.

— Нет, — соврала я, — это вполне приличный бар в центре города.

— Приличные бары в такое время суток не работают, — продолжал журить меня Кряжимский.

— Сергей Иванович, — я подняла руки, — сдаюсь. Вы как всегда правы, но если вы будете продолжать в том же духе, я не расскажу вам про убийство.

— Господи, — Кряжимский всплеснул руками, — этого ты, конечно, не могла пропустить. Что еще за убийство? Будем ставить в номер? На небольшую заметочку можно найти место, выкинем статью о безработных, например.

— Не трогайте безработных, Сергей Иванович, — я достала сигарету, — им и так не сладко. Убили проститутку, в коридоре под лестницей. Молодая совсем девчонка, — с горечью произнесла я.

— Где это произошло?

— В баре, где мы пили кофе — в «Гриве».

— Говорил же я — забегаловка, — довольный своей так быстро подтвердившейся догадкой, воскликнул Кряжимский. — Ладно, что дальше?

Он потер подбородок.

— Я познакомилась с подругой убитой. Составила представление о хозяине заведения, познакомилась со старшим следователем прокуратуры, чудом оказавшимся там же. Какая же это, посудите, забегаловка, когда там такие милицейские чины сидят? — Я с добродушной усмешкой посмотрела на внимавшего мне зама.

— А Шилкин?

— Исчез. Вернее, ушел по-английски.

— Это в его духе, — понимающе улыбнулся Сергей Иванович.

— Вы говорите так, словно лично с ним знакомы, — с насмешкой сказала я.

— Не знаком, но, исходя из информации, которой располагаю, нетрудно предположить, что это именно его способ оставлять все как есть, — витиевато выразился Кряжимский.

— Так что вы еще можете добавить к тому, что он — фотохудожник с подмоченным реноме?

Теперь уже я стала проявлять признаки нетерпения.

— Мне нужно время, только я не пойму, зачем этот Шилкин тебе понадобился?

Он пристально посмотрел на меня и тут же растекся в слащавой улыбочке, полной прозрачного намека.

— Личное?

— А если даже и так? — с вызовом сказала я.

— Через пару часиков, — дружелюбно произнес Кряжимский, — я думаю, буду располагать чем-нибудь новеньким.

— Звучит оптимистично, а я пока предприму кое-что сама.

— Так ты говоришь, его чуть не сбила машина? — глаза Кряжимского засверкали.

Вот он, инстинкт журналиста. Жажда новизны и сенсаций сидит в крови каждого, кто связан с нашей работой.

— Представляете, — решила я его раззадорить, — статью с заголовком: «Кто хочет смерти Александра Шилкина?»

— А ты уверена, что это было покушение, может, тебе показалось? — засомневался Кряжимский.

— Нет, не показалось. Жаль, что сам Шилкин не верит в покушение. Или он что-то скрывает, или слишком смелый, или…

— Кому-то не угодил, и ты хочешь это выяснить?

— Поживем — увидим, — отделалась я от дальнейших расспросов этой банальной поговоркой.

Я встала с кресла и направилась к двери.

— А кофе? — показал Кряжимский глазами на недопитую мной чашку.

— Рассчитываю попить в другом месте, — загадочно произнесла я, давая лишний повод Кряжимскому заподозрить во всей этой истории с Шилкиным мой личный интерес.

Сев за рабочий стол, первое, что я сделала — набрала домашний номер Оксаны. Мне ответил недовольный заспанный голос, принадлежавший, очевидно, той самой Рите, о которой она мне говорила.

— Кто ее спрашивает? Она спит. А, подождите, идет.

— Привет, — поздоровалась я с Оксаной, — как дела?

— Как сажа бела, — услышала я в ответ, — сама понимаешь, после общения с ментами радости не прибавляется.

— Как насчет жилища Шилкина? У тебя, как я понимаю, сейчас досуг? — коряво от волнения выразилась я.

— Все в силе, — услышала я флегматичный голос Оксаны, — только как добираться будем?

— С этим нет проблем.

— У тебя тачка? — в голосе Оксаны послышалась уважительная нота.

— Говори, когда будешь готова. Я за тобой заеду, — вместо ответа сказала я.

— Через час.

— О'кей.

Заехав по дороге в магазин, где продавалось все для наших братьев меньших, начиная с корма и кончая цивилизованным собачьим и кошачьим туалетом, я купила то, что сочла необходимым для Матильды. Продавец с доброй, как у Дроздова, улыбкой объяснил мне, что сухой корм котенку лучше размачивать в молоке. Я поблагодарила, взяла покупки и села за руль. Минут через десять я уже сигналила у ветхого деревянного строения с покосившимися ступенями и кривыми оконными рамами. Несмотря на шаткость и затрапезный вид, домик хранил какое-то неуловимое очарование. Очарование старины, как определила я для себя.

После первого же сигнала клаксона дверь отворилась, и одетая в нутриевую шубу Оксана вышла на крыльцо. Она приветливо улыбнулась мне и поспешила к машине.

— Молодец, — похвалила я ее, — оперативно.

Ее лицо хранило следы вчерашнего переутомления: она не выспалась.

— Так, едем прямо, — устраиваясь в кресле, сказала она, — дальше — покажу.

Оксана откинулась на спинку и, достав пачку «LМ», вопросительно посмотрела на меня.

— Вагон для курящих, не волнуйся, — кивнула я, трогаясь с места.

— Неплохая тачка, — похвалила она. — Сама заработала или предки подарили? А может…

— Нет, — прервала я ее, — всему, что я имею, я обязана только себе и «Никону».

— Это твой парень, что ли? — не поняла она.

— Да какой парень, — усмехнулась я, — «Никон» — это фотоаппарат.

— Ты че, тоже фотохудожник, — она уважительно посмотрела на меня, — как Александр?

— Вроде того, — кивнула я. — А вообще-то таких, как я, называют папарацци. Мне это больше нравится.

— Это которые Диану убили? — Оксана сделала презрительную гримасу.

— Никого они не убивали. В истории гибели Дианы еще много неясного.

— Здесь направо, — подсказала Оксана.

Я чуть не проскочила поворот.

— Может, ты мне скажешь дорогу, а то, не ровен час, врежемся куда-нибудь? — занервничала я.

— Не знаю, как называется это место, — эмоционально произнесла Оксана, — въедем на гору, там покажу, куда дальше.

В конце концов оказалось, что едем мы в направлении поселка «Новый», что на Соколовой горе. Мы выехали к КП ГИБДД, свернули направо, попетляли по серпантину загородной дороги и, обогнув деревянные одноэтажные домишки, попали в современный даже по западным меркам поселок.

Здесь не было ни деревянных домов, ни одноэтажек. Единственным недостатком поселка, как мне показалось, явилась большая плотность застройки: дома лепились один к другому. Я вспомнила, что закладывался поселок в самом начале перестройки, когда землю под строительство выделяли еще по старым нормам — четыре сотки на строение. Тем самым сводилось на нет стремление владельцев к обособленности.

Дюкова прервала мои размышления.

— Приехали, — сказала она.

Я огляделась. В десяти метрах от проезжей части начинался участок, а еще через такое же расстояние, за высоким ажурным забором, возвышалось краснокирпичное двухэтажное строение, напоминавшее узкими стрельчатыми окнами готический замок, но одновременно походившее своей тяжеловесностью и приземистостью на замок романский.

— Значит, здесь обитает знаменитый фотохудожник Александр Шилкин? — Я посмотрела на Дюкову.

— Здесь, — кивнула она. — Ну что, пошли?

— Куда?

— Разве ты не к Шилкину приехала? — удивилась она.

Я отрицательно покачала головой.

— Мне только хотелось узнать, где он живет.

Развернувшись, мы поехали в город. Дюкова казалась разочарованной. Она была настроена на приключение. Чтобы как-то развеять ее и отблагодарить, я предложила:

— Хочешь, пообедаем где-нибудь. Я угощаю.

Глаза Оксаны загорелись:

— Да я не против, тем более что еще и не завтракала. Только мне переодеться надо.

— Ты разве не одета? — удивилась я.

— Надо еще Ритку предупредить, чтобы не ждала меня, — пробормотала Оксана.

— Ладно, поехали переодеваться, — согласилась я.

Когда я затормозила у дома, где жила Дюкова, часы на приборном щитке показывали половину первого. Вся наша поездка в оба конца заняла немногим более тридцати минут. Не так уж далеко живет господин Шилкин.

— Пошли, посмотришь, как мы живем, — пригласила Оксана, выбираясь из машины. Я согласилась. Комната девушек была оклеена веселенькими обоями в цветочек. Полы поскрипывали под каждым нашим шагом, словно вздыхали.

Дюкова познакомила меня с Ритой и быстро шмыгнула в смежную комнату, оставив наедине со своей подружкой. Та села на продавленный диван, а мне предложила кресло, покрытое клетчатым пледом.

Я осмотрелась.

Потолки в комнате были низкими, но она казалась просторной и уютной. В углу на облезшей тумбочке стоял телевизор «Самсунг», на столе лежала стопка разноцветных журналов типа «Отдохни». Вскоре появилась Оксана. Вместо короткой юбочки на ней был темный брючный костюм и кремовая кофточка, на ногах — черные полусапожки на огромном каблуке.

— Заходила Галка, — Рита повернулась в ее сторону, — сказала, что Дени арестовали.

— Да ты че? — воскликнула Дюкова. — За что?

— Говорит, за убийство, — зевая сказала Рита.

— Какое убийство?

— Какое, какое, — Рита раздраженно покачала головой, — вчерашнее.

— Да ты че? Разве Дени может убить?

— Не знаю я, — огрызнулась Рита, — менты так говорят. Вроде бы вчера, когда Настька пришла в «Гриву», Дени ей что-то сказал, ну, мол, на работу надо ходить, и они поцапались. Вот менты и решили, что он ее сгоряча порешил.

— Блин, это Кирюша им наплел, точно. Он же Дени терпеть не может, злится, что у того деньги есть. Я же там тусовалась, когда Настька заявилась, слышала весь их базар. Дени ей говорит: ты че, подруга, работать-то собираешься? А Настька на взводе была, че-то ему ляпнула, вроде, отстань, не до тебя. Дени ей, конечно, высказал, что о ней думает. На повышенных тонах. Вот и все. Зачем ему ее убивать-то? Да это смешно просто.

— Дени сейчас, наверное, несмешно, — Рита поджала губы. — Ты, кстати, могла бы ментам объяснить, как дело было.

— Да ты че, подруга, — взвилась Оксана, — ни разу в ментовке не была? Они че, слушать тебя будут? Они же спрашивают то, что им нужно. А Кирюша на Бруска уже после настучал, Дени же не было в «Гриве», когда менты приехали.

— А Дени когда ушел? — вступила я в разговор, заинтересовавшись ситуацией, возникшей в момент гибели Насти.

— Сначала пришла Настя, — объясняла Оксана, — мы с Лелькой Уткиной в холле тусовались. Покурили, ля-ля тополя, потом она с Бруском начала разруливать, он куда-то выходил, может, выпить? И как раз в это время вернулся. — Она пожала плечами. — Потом Уткина умотала с клиентом, мы с Белкой на диванчик упали. Покурили еще, она подошла к Кирюше, о чем-то пошепталась с ним и снова рядом со мной села.

— Ну, — Рита покачала головой, — и что дальше?

Дюкова перевела дух и продолжила.

— Дальше Настя отправилась в туалет привести себя в порядок, а я в бар пошла — меня один фраер решил шампанским угостить. Вернулась — смотрю, только олигофрен с дубиной сидит да Кирюша в гардеробе. Дени нет, Белки тоже. Я подождала немного и пошла ее искать. Зашла в туалет — там никого, я на лестницу, а она там…

Оксана шмыгнула носом.

— Ты не торопишься? — посмотрела она на меня.

Я пожала плечами. Оксана было направилась к выходу, но Рита остановила ее.

— А потом, потом что?

Дюкова рассказала ей все, что я знала без них.

— Да, — добавила она в конце, — менты еще насчет Шилкина интересовались, когда пришел, когда ушел? Выходил ли в холл? Ну я сказала, что не помню, че я его подставлять, что ли, буду?

— Домой придешь? — спросила Рита, когда мы были уже в дверях.

— Не знаю, как карта ляжет, — бросила ей Дюкова.

Следующие полтора часа мы с Оксаной провели в «Репризе» — небольшом, но элитном кафе в самом центре города. Дюкова с удовольствием налегала на шампанское и разоткровенничалась со мной.

Убийство Насти было уже не первым убийством проституток в нашем городе. Я кое-что слышала об этом, но, подробностей не знала. Оказывается, около месяца назад в «Гриве» тоже задушили девушку. На том же самом месте — под лестницей. Лестница эта вела в контору администрации, но когда, начальство уходило, там обычно никого не было. Этим, видимо, пользовался преступник. Ни в тот, ни в этот раз у девушек ничего не пропало, если не считать сережек. Но у Насти, как сказала Оксана, они не были драгоценными.

За месяц до первого убийства в «Гриве», с промежутком в сутки, были убиты две девушки в ресторанах «Конек-Горбунок» и «Русь». У них тоже ничего из ценностей не пропало, да и понятно, что девушки «на работу» старались дорогих украшений не надевать, а денег брали в обрез — только на коктейли и сигареты.

Первую девушку, задушенную в «Гриве», Дюкова знала — она «работала» на Дениса Брускова, или Дени, или Бруска, как они его называли между собой. О других же только слышала от своих подружек.

После обеда довольная шампанским и вкусной едой Оксана пригласила меня заходить в гости в любое время дня и ночи. Я подбросила ее домой и, дождавшись, когда она войдет в дом, плавно тронулась с места, обдумывая, куда бы податься и чем заняться. Я еще не отъехала и пяти метров, как увидела тормозившую голубую «шестерку», из которой выскочил парень в куртке «пилот» и стал звонить в дверь Дюковой.

Выкурив сигарету, я решила проявить, так сказать, активность в этом деле. Сами посудите, в городе убивают проституток, а «Свидетель» даже словом не обмолвился о серии этих таинственных происшествий!

Но, если честно, судьба Шилкина волновала меня не меньше, чем доброе имя газеты, известной своей расторопностью и объективностью. Да, я симпатизировала Шилкину и меньше всего намерена была это скрывать от самой себя. Поэтому, докурив сигарету, я нажала на педаль акселератора, имея целью посетить уединенную резиденцию нового знакомого. Мне было о чем его спросить. Например, почему он так поспешно покинул место злополучных ночных событий? Я остановила машину на том же месте, что и в прошлый раз. Подошла к забору, надавила на кнопку звонка. Никакого домофона не было, что меня обрадовало и удивило.

Хозяина не было. Из-за забора соседнего дома поднималась тонкая струйка дыма. Едва превысив высоту кирпичного забора, она таяла в морозном воздухе. Я вернулась к машине и отправилась в редакцию.

Вечером я предприняла вылазку по кафе. На что я рассчитывала? Встретить Шилкина в одном из них? Может быть. Если днем я осмелилась признаться себе в симпатии к нему, то под вечер, разочарованная неудачей, дошла до полного отречения этого факта. Не нужен мне никакой Шилкин, — упрямо твердила я, — меня интересуют обстоятельства вчерашнего убийства, и я хочу докопаться до причин этого зверства, понять, так сказать, логику преступления.

Я злилась на себя. Да на что я надеюсь, на самом-то деле? Что такой супермен, такой известный даже за границей фотохудожник, мастер своего дела соблазнится мной? Вскружила голову его похвала? Мол, работы мои интересны? И на этом шатком основании я планирую возвести карточный домик несложившихся отношений?

В «Гриве» я снова встретилась с Оксаной и ее «подругами», выпила кофе и выкурила несколько сигарет, а потом вернулась домой. Обстановка «Гривы» не располагала к длительному пребыванию. Бар выглядел каким-то унылым, несмотря на приличное количество посетителей.

Дома меня ждала Матильда. Она напрудила несколько маленьких лужиц. Справившись с ними, я приступила к готовке ужина.

Матильда трудилась над размоченным в молоке «Вискасом». Механически глотая омлет и йогурт, я включила телевизор. Передавали местные новости. В рубрике происшествий я услышала, что милиция задержала сутенера Брускова Дениса и намеревается задержать Шилкина Александра, потому что он якобы имеет определенное отношение к убийству, так как всех убитых девушек он снимал для своего только что вышедшего фотоальбома. Далее сообщалось, кто такой Шилкин и чем занимается в жизни. На несколько секунд мелькнула его фотография. На ней он был моложе. Документальное фото не давало представления о выгодных сторонах его неординарной физиономии. Официальная гримаса стирала индивидуальное. Взгляд был какой-то затравленно-враждебный, словно Шилкина без его на то воли поместили под яркий свет софитов.

Я выключила телевизор и пошла в спальню. «Лягу пораньше», — решила я.

Предупредив Кряжимского, что задержусь, я решила повторить вчерашний вояж к Шилкину. А что, если его уже задержали? Я почувствовала, как в груди сосет от страха за него. Но мне-то что? А то, — мысленно возмутилась я, — что он не виноват. Ясно как день. На кой черт ему убивать проституток? Он — человек спокойный, преуспевающий… Да мало ли кто мог убить этих проституток. Может, маньяк какой-нибудь, вообразивший себя народным мстителем за поруганное женское достоинство? Может, клиенты такие попались. Мало ли психопатов, извращенцев да просто неуравновешенных типов?

Я распахнула шкаф и принялась рыться в барахле. Достала черное, как испанская ночь, платье, ажурные чулки, норковое манто. Неплохо. Легкий макияж. Лицо свежее, отдохнувшее. Так, Матильде — мяса, мне — кофе, и по коням.

Я вылетела из квартиры, как пробка из бутылки шампанского. «Никон», конечно, был со мной. Природа и не думала меняться: снег, заиндевелые ветви, бледно-серое небо, морозный воздух. Подождав, пока прогреется двигатель, я выехала со двора и направилась на Соколовую гору.

Гоню, тороплюсь… Вдруг Шилкин уже в милиции? Так ты что, думаешь, у него связей нет, знакомств, что он позволит так легко себя сцапать? — пробовала успокоить я себя. Вид у него больно равнодушный, отрешенный. Такие субчики смотрят на происходящее как на некий спектакль, имеющий к ним слабое отношение. А когда попадают в какую-нибудь историю, недоумевают, как это произошло, а потом со свойственной им отчужденно-философической манерой плюют и на это. Непротивление злу насилием, как говаривал Лев Николаевич. Возвышенная обломовщина, в любой час готовый к смерти стоицизм… Что еще? Я остановилась у знакомого дома. Сердце сжалось. Ну-ка, брось сантименты!

Я нажала на кнопку звонка. Минуты через полторы дверь дома открылась — и на пороге появилась худощавая фигура Шилкина. На нем были джинсы и серый однотонный джемпер.

Ну, слава богу! Не ровен час, в объятия к нему бросишься! Не знаю почему, но он казался мне почти родным, хотя я и чувствовала некоторое раздражение из-за его позавчерашнего ухода по-английски.

Он с невозмутимым видом, как будто ждал меня, подошел к калитке и отпер ее.

— Привет, — дрожащим от волнения голосом произнесла я, — решила тебя проведать.

Я неловко улыбнулась. Он тоже улыбнулся, с мягкой снисходительностью. Мотнул головой.

— Ты и вчера ведь приезжала. — Он лукаво посмотрел на меня.

— Приезжала, — промямлила я, — откуда ты знаешь?

— Видел, — равнодушно произнес он, — из соседнего дома. Был приглашен на шашлык.

Кровь во мне закипела: вот как, видел и не соизволил выйти навстречу. Я, понимаешь ли, еду его спасать, утешать, переживаю из-за сюжета в «Вестях», а он шашлык жрет да посмеивается. Первым импульсом было развернуться и уйти. Молча так, гордо, сжав кулаки и поборов желание высказать ему все, что я о нем думаю. Но вовремя я вспомнила, с кем имею дело. Оригинал, маргинал, художник. А все художники, как известно, немного сдвинутые. К тому же меня распирало любопытство: как он живет и тому подобное. Не забыла я и про свою благородную миссию — спасти, так сказать, талант от несправедливой клеветы.

— Мило. — Я все-таки не смогла скрыть обиды и разочарования. Губы помимо моей воли вытянулись в язвительную усмешку.

— Хотел и тебя пригласить, но ты уже уехала.

Врешь, брат.

— Досадно. Вчера у меня со временем был напряг. А сегодня…

— И поэтому ты заходила в «Гриву»? — с недоверием спросил он.

— Тебе и это известно? — почувствовала я раздражение, — у тебя хорошие осведомители.

— Ксюша сказала. Мы с тобой разминулись буквально на несколько минут.

— Надо же! — Я надулась.

— Но все можно исправить… — с таинственным видом сказал Александр, — прошу.

Я уже говорила, что ничто ему так не шло, как широкая улыбка. Я переступила порог его владений со смешанным чувством: проигрыш или победа?

— Заходи, заходи, — торопливо сказал он, пропуская меня вперед.

Я очутилась в просторном, чудовищно просторном холле, свидетельствующем о пристрастии хозяина к пустому пространству. В глубине маячил камин. Паркетный пол был застелен ковром. Кое-где на грязно-белой поверхности стен висели огромные черно-белые фото в рамках и деревянные маски, воспроизводящие застывшие лица египетских фараонов.

— Пошли, — Александр, видя мое замешательство, неожиданно взял меня за руку и подвел к камину.

Камин, распростертая перед ним шкура белого медведя, пара диванов с причудливо скошенными спинками, тонконогий столик и несколько авангардных стульев наподобие деревянных гармошек с прорезями в виде египетских иероглифов напоминали оазис в мрачной пустыне холла.

Я адресовала Александру непонимающий взгляд. На его губах заиграла снисходительная усмешка.

— Садись. — Он подвел меня к одному из стульев, а сам подошел к стене и открыл саркофаг.

Да, да, не удивляйтесь, настоящий саркофаг. Я не обратила на него внимания сначала — так захватила меня космическая пустота холла.

— Что это? — удивилась я, показывая на саркофаг и чувствуя под ягодицами неприятную твердость деревянной поверхности стула.

— Из музея спер, — засмеялся Александр.

— Что?

Я понимала, что он шутит, но хотела получить вразумительный ответ.

— Холодильник в виде саркофага — мое изобретение. Изготавливали на заказ. Что будешь пить?

— Сок или кофе, — неуверенно сказала я.

— Может, «Рене Мартен»?

Неплохо живет фотохудожник.

— Хорошо, — поддалась я искушению.

Я расслабилась. Мой взгляд стал осваивать интерьер. Второй этаж наподобие террасы выступал над первым: их разделяли металлические перила. На фото, развешанных в холле, воспроизводились два равновеликих мотива — Древний Египет и средневековая готика. Я заметила, что у фараонов и царей были женские лица. Моделями явно служили наши современницы. На некоторых фото были запечатлены мумии и доподлинные саркофаги, а также произведения древнеегипетского искусства. Но преобладали, как я догадалась, собственные работы Шилкина, на которых обычные девушки усилиями его творческой фантазии превращались в царственных правителей и правительниц Египта. Меня заинтересовали не лица и фигуры этих девушек, стилизованные под Древний Египет, а большое цветное фото готического собора.

Александр достал из бара-саркофага пузатую бутылку «Мартена», принес из столовой, помещавшейся за перегородкой в правом от камина углу, две объемные рюмки, нарезанный лимон, пористый шоколад, фрукты на керамической тарелке и, расставив все это на столике, принялся разливать коньяк.

— А это что? — Я указала на фото, где роскошной черной короной посреди розовых крыш неведомого городка, с дальней перспективой синей горы возвышался поразивший мое воображение собор.

— Собор Вольвик в Оверни, — на секунду замер и улыбнулся Александр.

— Ты сам фотографировал?

— Я не раз бывал во Франции.

— В Париже? — наивно спросила я.

— Париж — это далеко не вся Франция, — добродушно усмехнулся он и прошел в столовую.

Оттуда Шилкин принес стул диковиннее того, на котором я сидела. Мне вначале даже стало как-то не по себе. Он навеял мне воспоминания об эпохе инквизиции. А может, это отдаленная пародия на электрический стул? Две ассоциации слились в кольцо гнетуще-странного впечатления. На стыке этих смыслов и зависло мое вибрирующее, как электрический провод, воображение. Каркас чудовища щерился выступающими рейками квадратного сечения. Плоская спинка и сиденье не располагали к вальяжной позе.

— Тебе не страшно на нем сидеть? — вымученно улыбнулась я.

— Страшно? — приподнял брови Александр, — скорее не очень удобно.

— Зачем же ты приобрел этот стул? — с недоумением посмотрела я на него.

— Это мой любимый стул, — невозмутимо отозвался Александр, — для творцов нет ничего важнее и ценнее эстетики, — гордо изрек он, но тут же рассмеялся нарочитой серьезности собственного тона.

— Любимый? — Я заерзала на жестком деревянном сиденье.

— Неудобство — мой жизненный и эстетический принцип, — Александр грел в руке рюмку, — в наш век, век приспособленчества и погони за моральным и материальным комфортом, я выбираю диаметрально противоположное тому, что занимает спекшиеся мозги посредственностей. И потом, представь себе, как сидят перед камином: развалясь, едва внимая собеседнику, нехотя посасывая коктейль. Такие стулья, — он указал глазами на свой и мой, — не дадут расслабиться, они призывают к дисциплине и вниманию.

«Довольно слабая концепция при всей ее оригинальности», — мысленно прокомментировала я тираду Александра.

Эклектика, которая показалась мне основополагающим принципом оформления причудливого интерьера, умело организованный хаос эпох и жанров наконец обрели в моем сознании верное толкование. И Египет, и готика, и медвежья шкура — все это было вариациями на тему ледяного порядка, застывшей строгости, выверенности поз и пропорций, благородной сдержанности, касалась ли она эмоций или творческой фантазии строителей соборов. Шкура белого медведя придавала обстановке не меховое тепло и уют, а скорее навевала антарктический холод, усиливавшийся подбором декора и предметов, отсылавших воображение к Египту и Средневековью. Прибавьте к этому софиты — и вы получите впечатление общего морального и физического неуюта.

— За что будем пить? — пристально посмотрел на меня Александр. — Ты какая-то задумчивая сегодня.

— Ты говоришь так, словно знаешь меня со школьной скамьи, — с иронией ответила я, — давай выпьем за то, чтобы неприятности прошли стороной, твои неприятности.

Мне почему-то захотелось вывести из себя этого улыбчивого и неуязвимого с виду «фараона».

— Ты говоришь о позавчерашнем убийстве? — не мигая, смотрел на меня Александр.

— Мне бы не хотелось, чтобы… — Я запнулась.

— Чтобы я последовал за Дени?

— Да, — нетвердо произнесла я. Волнение не давало мне говорить непринужденно.

— Ладно, давай выпьем.

Мы сделали по два глотка.

— Все-таки, согласись, странно посреди Тарасова встретить уголок Древнего Египта… не просто музей, а…

— Понимаю, что ты хочешь сказать. Видишь ли, непросто наблюдать все это не в музеях, а жить с этим. Конечно, у меня нет настоящей мумии, нет золотого трона, — засмеялся он, — но у меня есть воображение, восприимчивость… Я могу проникнуться этим… Ты знаешь, — глаза Александра запылали, — мне по ночам иногда представляется, что я мумия фараона, плывущая в саркофаге по волнам вечности. В прошлый раз ты сравнила жизнь с морем…

— Не очень оригинальное сравнение, — скромно сказала я.

— Дело не в его оригинальности, а в его верности, — увлекся темой Александр, — жизнь — море… Но смерть — океан!

Он был возбужден разговором.

— В Древнем Египте знали это! — воскликнул он, но, устыдившись своей восторженной одержимости, смущенно рассмеялся, — прости. Я, наверное, кажусь тебе чудаком. У меня ведь ни машины, ни телефона нет. Женщинам кажется это странным.

Александр пожал плечами.

— Понимаю, — пробормотала я.

— Что такое весь этот пластиковый комфорт перед искусством?! Прав был Шопенгауэр, когда сказал, что единственное, что может возвысить человека над проявлениями вечноалчущей воли и даровать ему безмятежную вечность созерцания, — это искусство! Были, конечно, и такие разочарованно-депрессивные типы в литературе, как Камю, считавшие искусство проявлением все того же неизбывного абсурда. Только я так не думаю, искусство выше жизни, жизнь смотрится в него как в зеркало. Иначе она утратит ясность и самосознание.

— Мне все-таки кажется, — осмелилась я возразить, — что жизнь богаче любого искусства. И дело творца учиться у нее…

— Дело творца — творить новую реальность! — торжественно, с лихорадочным блеском в глазах провозгласил Александр. Пойдем. — Он вскочил со своего «пыточного» стула и устремился ко мне.

— Куда? — испугалась я.

Я была ошарашена его эмоциональным подъемом. Спокойный и бесстрастный, он вдруг выказал такую неистовую увлеченность предметом.

— На второй этаж. Я покажу тебе мои работы.

По винтовой лестнице, находящейся сбоку от камина, мы поднялись наверх. Почти в самом центре такой же просторной комнаты раскинулась огромная кровать с закругленными металлическими спинками, покрытая шелковым бежево-абрикосовым покрывалом. Над кроватью и рядом с ней висели и стояли разного размера софиты. Этакий сексодром, совмещенный со студией. Александр смотрел на меня, наслаждаясь произведенным на меня эффектом. Я сделала вид, что кровать мало интересует, и прошла дальше, где за аркой был вход в следующее помещение.

Там было что-то вроде рабочего кабинета. Никакой вычурности или стремления удивить гостя, все направлено на организацию рабочего места. Первым делом бросались в глаза, конечно же, фотографии. Фотографии, фотографии и еще раз фотографии: ими были увешаны все стены. В основном это были снимки размером с печатный лист, воспроизводящие женщин, девушек, юношей и девочек. Снимки были аккуратно развешаны один под другим ровными рядами. В дальнем углу стоял узкий длинный стол светлого дерева, на котором разместился монитор компьютера, принтер и сканер, системный блок располагался под столом, чтобы не закрывать пространство с фотографиями. На двух открытых полках глубиной всего в несколько сантиметров были выставлены совсем небольшие снимки. Лицо на одной фотографии показалось мне знакомым, и я взяла ее с полки. Я не ошиблась: это был снимок Насти Беловой. Она лежала обнаженной на кровати-сексодроме и спала. Лицо ее было безмятежным.

— Жаль ее, — с грустью произнесла я, — найти бы этого урода, который лишил ее жизни.

— Все они рано или поздно плохо кончают, — Шилкин сочувственно покачал головой.

— Можно, я возьму ее себе?

— О чем разговор, пожалуйста, — быстро согласился Александр.

Я оставила фотографию у себя и перевела взгляд направо, где увидела огромное горизонтальное колесо вроде барабана из «Поля чудес». Внешняя часть этого барабана служила столом, а внутренняя, полая, была разделена на сектора, в которых тоже стояли фотографии. Внутренний барабан, как я поняла, мог вращаться, давая возможность стоя на одном месте достать снимки из любой ячейки.

— Сделано по моим чертежам, очень удобная штука, — сказал он, сделав глоток коньяка.

— Да, впечатляет, — без особого энтузиазма произнесла я, — а там что? — Я показала на дверь рядом с рабочим столом.

— Там моя лаборатория, ванна и туалет. Хочешь посмотреть?

— Там у тебя тоже стоят софиты?

Я думала немного подколоть его, но он ничуть не смутился.

— Да, и там тоже.

— Тогда пойдем смотреть.

Шилкин галантно отворил передо мной дверь, и мы вошли в широкий короткий коридор, который заканчивался узким стрельчатым окном.

— Ванная направо, — подсказал он.

Я открыла дверь, ожидая увидеть что-то вроде джакузи, но была разочарована: ванная комната представляла собой сплошь отделанное плиткой бежевых тонов большое помещение с высокими потолками, в углу которого сиротливо притулилась ванна обычных размеров. Она, правда, была фаянсовая, но суть от этого не менялась. Возле нее на никелированных штативах действительно возвышались два огромных черных софита. И никаких излишеств, только три вешалки в виде обычных плечиков для одежды на крючках. Мне стало скучно.

— Давай вернемся к камину. — Я поежилась, — что-то у тебя не жарко.

— Как скажешь, — Шилкин пожал плечами и, развернувшись, зашагал обратно.

Проведя у Шилкина в общей сложности почти два часа, я уехала из его эклектично-аскетичного дома со смешанным чувством восхищения и недоумения. Меня просто поразило качество снимков, сделанных Шилкиным. Все было выверено и рассчитано: и глубина резкости, и выдержка, и диафрагма, и, конечно, постановка кадра. Придраться не к чему. Совсем непонятно его стремление уединиться, жить без машины и телефона, хотя все это ему по средствам. Но на то он и художник! Художник, которого знают не только в России, но и во Франции, в Чехии, в Финляндии. Он сказал мне, что мечтает о том, чтобы его альбомы увидели свет и в других странах Европы.

Я смотрела на фотографию спящей на огромной кровати Насти, и мысль о том, что ее больше нет, не давала мне покоя. Кому она помешала? Кто мог хладнокровно задушить ее и еще трех девушек? Да, они занимались проституцией, этой древней, как мир, профессией, да, они нарушали общественную мораль, но это никому не дает права убивать. К тому же и Шилкин оказался под подозрением, а это, я отдавала себе отчет в собственных эмоциях, волновало меня ничуть не меньше, чем гибель четырех молоденьких девушек.

Решение было принято — я найду убийцу и тем самым сниму подозрения с Александра.

Я была уже недалеко от редакции, когда дала о себе знать «моторола». Прижавшись к обочине, я достала трубку.

— Алло, Оля, — Кряжимский был явно взволнован, — тебя здесь из прокуратуры дожидаются. Некий майор Волков Николай Васильевич. Я звоню из другой комнаты, так что если ты не хочешь с ним встречаться…

— Спасибо, Сергей Иванович, — успокоила я его, — пусть ждет, я сейчас подъеду.

Положив трубку, я тронулась с места. Интересно, что нужно этому Волкову? Я вспомнила его холодные глаза и поежилась.

Волков сидел у меня в кабинете и курил. Кряжимский, в глазах которого была тревога, растерянно барабанил двумя пальцами по клавиатуре компьютера и украдкой поглядывал на майора.

— Добрый день, — поздоровалась я и сняла шубу. — Вы ко мне?

— У меня есть к вам несколько вопросов, — угрюмо произнес майор и покосился на Кряжимского. — Если можно, наедине.

— Сидите, Сергей Иванович, — остановила я Кряжимского, который собрался выйти из кабинета. — Товарищ майор, — я перевела взгляд на Волкова, — я так понимаю, это неофициальный визит?

— Ну, почему же… — насупился он.

— Потому что если бы вы хотели говорить со мной официально, то прислали бы мне повестку. Ведь так?

Я села на диванчик, достала сигареты и закурила.

— Вижу, вы знакомы с законами, — протянул он. — Только не пойму, отчего такая антипатия к представителям следственных органов?

— Вы что-то расследуете? — проигнорировала я его вопрос.

— Убийство Анастасии Беловой, — исподлобья посмотрел на меня Волков.

— А при чем здесь я? — попыталась я изобразить искреннее удивление.

— Может, Сергей Иванович все-таки оставит нас? — Волков многозначительно посмотрел на Кряжимского.

Мудрый Кряжимский поймал мой взгляд, требующий поддержки, и остался.

— Я согласна ответить на ваши вопросы в присутствии Сергея Ивановича, — твердо заявила я. — Если же нет — вызывайте меня повесткой.

— Хорошо, пусть сидит, — согласился Волков.

— И беседа наша, как я понимаю, неофициальная.

— Да, — кивнул он.

— Тогда я вас слушаю.

— Скажите, Ольга Юрьевна, — майор бросил сигарету в пепельницу, — вы давно знаете Александра Шилкина?

— Какое это имеет отношение к убийству?

— Буду с вами откровенен, — майор доверительно склонился ко мне, — мы подозреваем его в этих убийствах. Вы, наверное, в курсе, что убийство проститутки в «Гриве» было не первым.

— В «Гриве» — вторым, — кивнула я, — еще были убийства в «Руси» и «Коньке-Горбунке». А что касается ваших подозрений, то об этом уже сообщали по телевизору.

— Да, — Волков покачал головой, — наш сотрудник сболтнул журналистам лишнее. Но он уже уволен. Так вы не ответили на мой вопрос, — добавил он.

— Вы на мой тоже. Какое отношение к убийствам имеет Александр Шилкин?

— Вот посмотрите, — Волков достал из портфеля, стоящего у его ног, большой, красочно оформленный фотоальбом, из которого торчали кусочки бумаги. — Все убитые девушки присутствуют у него в альбоме.

Я с интересом взяла альбом в руки и открыла его на первой закладке, потом на второй и на третьей. Фотографии были помечены зеленым маркером. Каждая девушка была снята в различных позах, с гримом и без, в одежде и обнаженной. На нескольких фотографиях они были изображены спящими. И хотя белье на кровати каждый раз было другое, я поняла, что это была та самая кровать, что стоит на втором этаже в доме Шилкина.

— Ну и что? — Я закрыла альбом и посмотрела на майора.

— Это не может быть совпадением.

— Это его работа — фотографировать, — возразила я. — Если следовать вашей логике, то нужно задержать и владельца «Гривы» — ведь это в его баре произошло целых два убийства.

— Владелец «Гривы» во время убийства был дома, — хмуро произнес Волков.

— Но в баре кроме Шилкина было еще две дюжины человек, вы их проверили? — с пылом сказала я. — Или вы решили взять первого попавшегося, потому что он хорошо всем известен и был во время убийства в баре? Вы, кстати, тоже были там, не забывайте об этом.

Лицо Волкова сначала позеленело, а потом стало пепельно-серым. Губы скривились в мучительной гримасе.

— У меня дочь, — совладав с чувствами, произнес он на удивление проникновенно, — такого же возраста, как эти погибшие девчонки. Так что я попрошу вас…

— Я только хотела сказать, — произнесла я извиняющимся тоном, — что нельзя обвинять человека только из-за того, что у него в альбоме оказались фотографии убитых.

— Давайте все-таки вернемся к моему вопросу, — уже спокойнее сказал Волков.

— Хорошо, — согласилась я. — Я познакомилась с Шилкиным незадолго до того, как мы пришли в бар.

— Как это произошло?

— Он шел по дороге, и его сбила машина, — с вызовом сказала я, — к счастью, он успел отпрыгнуть в сторону, иначе дело могло закончиться трагически. Я, можно сказать, подобрала его на дороге, чтобы оказать помощь.

— Вы видели, как это случилось?

— Видела.

— Почему он не сообщил о наезде в милицию? — с недоверием поинтересовался Волков.

— Не знаю. — Я пожала плечами, — по-моему, он не придал этому большого значения. Пьяный водитель…

— Вы тоже так думаете?

— Нет. Мне показалось, что его пытались убить.

— Что это была за машина?

— «Шестерка». Возможно, серая, но было довольно темно, и точно я сказать не могу.

Майор сделал пометки в блокноте, провел ладонью по коротким волосам ото лба к затылку и глубоко вздохнул.

— Могу я задать вам вопрос? — спросила я, когда он закончил писать.

— Конечно. — Он настороженно посмотрел на меня.

— Мне известно, что вы задержали сутенера, на которого работала Настя Белова. Кажется, его фамилия Брусков.

— Это так, — подтвердил Волков, — но сегодня утром мы его отпустили.

— Вы его тоже подозреваете?

— Подозреваем, — кивнул майор, — но доказательств у нас нет. Только это не для печати, прошу вас. — Хорошо, я понимаю.

— Тогда еще один вопрос вам. — Он снова глубоко вздохнул. — Шилкин выходил из бара незадолго до того, как вы собрались уходить?

Вот он, главный вопрос, из-за которого ты пришел сюда, майор, поняла я. Но ведь то, что он выходил, мог видеть охранник и гардеробщик. Значит, они не помнят, догадалась я. Этот дебил с дубинкой всю дорогу выискивал в газете знакомые буквы, а хромой гардеробщик мог на время отвлечься и не заметить Шилкина. Я также вспомнила, что Оксана сказала ментам, будто бы не помнит, выходил ли Шилкин в холл.

— Нет, — сказала я, — он никуда не выходил.

— Вы это точно помните? — Волков вперил в меня свои холодные орехового цвета глаза, словно собирался пробуравить меня насквозь.

— Совершенно точно, — беззаботно ответила я. — А вы ведь тоже были в зале…

— К сожалению, у меня не было возможности все время следить за ним, я там оказался случайно.

— Вы все еще собираетесь задержать Шилкина?

— Теперь, когда у него есть алиби, не думаю, что это необходимо, но задать ему несколько вопросов все же придется.

Когда за Волковым закрылась дверь, я вскочила и, надев шубу, направилась к выходу.

— Ты куда? — удивился Кряжимский.

— Я ненадолго, — бросила я, — минут через сорок вернусь.

Я села в машину и направилась к Шилкину. Нужно было предупредить его, чтобы не проговорился. Я гнала как сумасшедшая, рискуя каждую секунду на скользкой дороге собственной жизнью. Но я боялась, что Волков от меня направится прямо к Александру. Свернув на улицу с домом Шилкина, я проехала мимо голубой «шестерки», стоявшей на обочине метрах в пятидесяти от его калитки. Не та ли это «шестерка», которую я видела у дома Дюковой? Похожа, но номера в тот раз я не видела, поэтому уверенности у меня не было.

Остановившись у дома, я вышла из машины и позвонила. Никого. Может, опять его пригласили на шашлык? Достав блокнот и ручку, я написала: «Позвони мне, когда вернешься. Это очень важно. Оля». И ниже номер своего мобильного. Вырвала листок, сложила его вчетверо и сунула в щель между прутьями решетки поближе к замку. Должен увидеть. А если Волков приедет раньше него и прочтет? Ничего страшного, мало ли что может быть важным для меня.

На всякий случай надавила на кнопку звонка еще раз. Вот нашла заботу себе на голову! Надо мне было врать Волкову, что Шилкин не выходил из зала? Пожалела знаменитого художника! Нужна ему твоя жалость.

Я сидела в машине, курила и ругала себя последними словами. Какого черта ты лезешь не в свое дело? Безмозглая тупица, ведь не зря говорят: дорога в ад вымощена благими намерениями. Спасательница-спасительница. А если Волков найдет Шилкина раньше тебя и тот спокойно расскажет ему, что выходил в туалет. Что тогда? Успокаивало то, что беседа с Волковым была неофициальной, но будет неприятно смотреть в его холодные глаза, когда он спросит: «Значит, Шилкин не выходил из зала?»

Я щелчком выбросила окурок в окно и не спеша тронулась с места. Голубой «шестерки» на прежнем месте не было. Ну и черт с ней. Сдалась тебе эта «шестерка».

Через пятнадцать минут я уже подъезжала к редакции, но тут мне в голову пришла одна мыслишка, и я свернула к «Гриве». Был шанс, что я смогу застать Шилкина там.

Спустившись по лестнице, я вошла в знакомый холл и направилась к гардеробу. Там было пустынно, только охранник, как всегда, сидел, уткнувшись в газету — я бы не стала утверждать, что он не держал ее вверх ногами, — и Кирилл скучал за стойкой. Увидев меня, он встал со стула и приготовился принять мою шубу.

— Привет, — улыбнулась я, — ты не видел Шилкина?

Его тонкие черные усики дрогнули.

— Вообще-то я не обязан за всеми следить, — хмыкнул он, — но так уж и быть, сегодня его здесь не было.

— Спасибо. — Я положила на стойку десятку, которая тут же исчезла в Кирилловом кармане.

Из «Гривы» я направилась в «Конек-Горбунок», а оттуда в «Русь». Шилкина нигде не было. Ладно, решила я, вернусь в «Гриву», заодно пообедаю, может, он там появится.

Снова длинная мрачная лестница — и вот я опять стою возле гардероба.

— Не приходил, — Кирилл покачал головой.

— Теперь я пришла пообедать, — улыбнулась я, снимая шубу.

В зал я сразу не пошла, а направилась по коридорчику к туалету, решив привести себя в порядок. Убедившись, что все в норме, я вышла из туалета и свернула в сторону лестницы, возле которой убили Настю Белову. Зачем она могла сюда пойти? — размышляла я, достав сигарету и держа ее в руке. Только если кто-то позвал ее или затащил. Но кто, кто? Да и вообще, кому было нужно убивать ее? Я достала зажигалку и закурила. Тут я услышала, как на площадке верхнего этажа хлопнула дверь и кто-то начал спускаться.

— Значит, мы договорились, Коля? — услышала я голос, показавшийся мне знакомым.

Шаги на мгновение стихли.

— Не волнуйся, работай пока, — прозвучал ответный голос, и человек продолжил движение вниз.

Второй голос я сразу узнала. С человеком, которому он принадлежал, я виделась не далее как два часа назад.

— Если что — заходи, — снова сказал первый, и я вспомнила, что это голос дяди Сережи — хозяина «Гривы».

Не слишком ли часто и запросто встречается старший следователь прокуратуры с хозяином довольно сомнительного заведения? Мне не хотелось снова встречаться с Волковым, тем более в таком месте, и я потихоньку, как мышка, юркнула в коридорчик и спряталась за дверью туалета.

Но не прошло и пяти минут, как я услышала шум приближающихся шагов и голоса, на этот раз мужской и женский. Голоса были молодые и… знакомые. Один принадлежал Брускову, другой — Дюковой.

— Давай, — небрежно сказал Денис.

— Вот, — с виноватой ноткой в голосе прошептала Дюкова, и в прохладном, как кафель, воздухе коридора зашелестели пересчитываемые купюры.

— Почему так мало? — недовольно спросил Денис.

Перенервничал парень.

— Сам же знаешь, клиентов мало было и вообще…

— Что вообще? — угрожающе сказал он.

— Не тот клиент пошел, — манерно вздохнула Оксана.

— Меньше базарить надо, — назидательно произнес сутенер, — че этой телке нужно?

— Ритка, что ли, уже донесла? — обиженно сказала Оксана. — В свое свободное время разговариваю с кем хочу.

В этот момент до меня долетела сумятица звуков, какое-то быстрое и, по всей видимости, агрессивное движение со стороны Дениса, потому что следом раздался приглушенный испуганный вскрик Дюковой.

— Больно же, отпусти, Дени, — всхлипнула она.

— Мне тоже больно, — как первоклассный актер тут же сменил интонацию Брусков, — когда меня предают.

Он говорил так, словно Дюкова была не дешевой рабочей силой, приносящей ему доход, а возлюбленной подругой. Обида, горечь и скрытая угроза звучали в его бархатном баритоне.

— Да кто тебя предает? — забеспокоилась Дюкова. — Ни о чем мы таком не говорили.

— О Белке трепались? — не унимался Денис. — Смотри, ты меня знаешь. Бизнес на первом месте. Чтоб больше ни слова этой сучке, а то навоз жрать заставлю!

Я вспомнила, как впервые увидела Дениса. С ленивой грацией холеного кота он развалился на диване. На его красивом лице застыло высокомерно-пресыщенное выражение. И все-таки его привлекательная наружность не вязалась с нынешними угрозами. Грубость напрочь перечеркивала его красоту.

Ну ты даешь, Бойкова! Ты что же, думаешь, что сутенеры — этакие нежные хрупкие юноши, и грубый цинизм им совсем не свойствен? Ты где, на луне?

Я была оскорблена до глубины души: какой-то негодный испорченный мальчишка, вообразивший себя чуть ли не самим Мальдорором, называет меня сучкой! Я, конечно, поняла, что речь шла обо мне.

— На, — более миролюбиво произнес Брусков, — возьми себе, — я услышала шелест свертываемой купюры, — и чтоб сегодня на высоте была!

— Легко тебе говорить, — с жалобной интонацией сказала Дюкова, — после всех этих…

— Да заткнись ты, — прикрикнул на нее Денис, — меня не е… что ты думаешь. И еще раз предупреждаю, если та сучка еще раз появится и станет приставать к тебе со своей лажей, гони ее к чертям собачьим, поняла?

— Поняла, — донесся до меня поникший голос Оксаны.

— Одного моего слова хватит, ты уж мне поверь, чтобы этой шилкинской телке навсегда рот заткнуть.

Ну уж это чересчур! Такого неуважения к себе я не могла стерпеть. Пусть меня упрекают в недостатке самообладания, воли, осмотрительности, здравого смысла, пусть считают наивной дурочкой, донкихотом в юбке, сражающимся с ветряными мельницами…

Я распахнула дверь, забыв побеспокоиться о том, чтобы не ударить стоявших прямо за ней.

— Кого это ты сучкой называешь?!

Мой свирепый вид и неожиданность появления породили неловкую паузу. Брусков и Дюкова растерянно пялились на меня. Мне показалось, что я стою на театральной сцене. Дают «Ревизора». Помните финальную сцену? Открытые от удивления рты, вытаращенные глаза, гнетущая немота ожидания…

Но все-таки здесь был не театр, и каждый играл на свой страх и риск, без согласования своей роли со сценарием и режиссером.

Денис довольно быстро взял себя в руки и весь пыл своей агрессии перенес на меня. Тем более что ему надо было держать марку перед смущенной и подавленной Оксаной — вот, мол, смотри, какой у вас шеф.

— Тебе бы в КГБ работать, — осклабился он, глядя на меня в упор.

— Все же лучше, чем под твоим руководством, — сдерживая негодование, прошипела я.

Это отнюдь не было камнем в огород покорно исполняющей волю своего заносчивого сутенера Оксаны, я не хотела обидеть ее, кесарю, как говорится, кесарево, а слесарю — слесарево.

— Иди, — резко кивнул Дюковой Денис.

Но она от неожиданности, казалось, потеряла не только дар речи, но и способность перемещаться в пространстве.

— Иди же, — злобно повторил и нетерпеливо мотнул головой Брусков.

Она испуганно посмотрела на него, потом на меня и, еле передвигая ноги, пошла прочь. Ну точно деревянная. Я проводила ее взглядом, в котором жалость мешалась с отвращением. Овца смиренная!

— Кому же это, интересно, ты намерен на меня пожаловаться? — с гордым вызовом спросила я.

— Ты не очень-то нос задирай! — приблизил ко мне свое красивое, дышащее презрительной яростью лицо Брусков.

Я заметила, что правое веко и верхняя губа у него слегка дергаются. Волнуется. Изматывающую работенку себе он выбрал. Ему бы на подиумах костюмы от Армани да белье от Кляйна демонстрировать, а он по барам сомнительным ошивается, сутенерничает…

— Кому надо. Вот только когда пожалуюсь, обидно, тебе даже узнать не удастся, кто с тебя шкуру живьем сдерет, — с ехидной гримасой пародийно просюсюкал Брусков.

— А еще что-нибудь, кроме того, что угрожать и бедных девочек обирать, ты умеешь? — с высокомерным презрением сказала я.

— Умею, — загоготал Денис, — вот щас прямо тут трахну в жопу тебя.

Он тряхнул и крутанул меня так, что я, словно бальная партнерша в танго, сделала по крайней мере два оборота вокруг своей оси и уткнулась в холодную стену. Денис тяжело и возбужденно задышал мне в затылок. Но это не было дыхание обуреваемого жаждой секса самца. Это было жаркое и хриплое клокотание ненависти и злобы. Он завел мою правую руку за спину и встал вплотную ко мне.

— Ну как, нравится? — язвительно спросил он, — это только начало. Хочешь, я познакомлю тебя с процессом нежного, как укус сколопендры, умерщвления? Возможны разные варианты, но результат будет один и тот же — твой милый ротик, которому бы сосать и сосать, забьют комья земли.

— И кто же, интересно, ковырять будет мерзлую землю? Или это входит в твои обязанности? Ты, наверное, не только сутенер, но и что-то вроде шестерки у тех, кто охраняет твой грязный бизнес, — с ненавистью проговорила я.

Ответом был сильный толчок в спину. Я едва не влетела лицом в стену.

— Я не посмотрю на твой фейс, разукрашу так, что родная мама не узнает! — разъярился он еще больше.

— Ты, наверное, привык к подчинению маленьких несмышленых девочек, папочка безусый. — Я отдавала себе отчет в том, что рисковала, по крайней мере своей физиономией, но возмущение, кипевшее во мне, заглушило голос инстинкта самосохранения.

Брусков еще несколько раз тряхнул меня и… отпустил. До моего слуха донесся звук неторопливых шагов. Кто-то шел сюда.

— Ладно, сука, — прорычал Денис, — живи пока. Но если сунешься, предупреждаю — убью!

Я резко повернулась к нему и плюнула прямо в его смазливую порочную морду. Его грозящая мне хорошей затрещиной рука было взлетела, но опустилась, нерешительно повиснув в воздухе на уровне груди.

Да, страсти накалились. Но каково же было мое изумление, когда рядом с нами выросла фигура невозмутимого Шилкина. На Александре было длинное темно-серое пальто. Черный шарф был эффектно повязан вокруг шеи.

— Тебе не делает это чести, Дени, — спокойно сказал он, глядя на Брускова, как на пустое место, — пойдем, — обратился он ко мне в своей расслабленно-меланхоличной манере, — или ты хочешь продолжить общение с этим хамом?

Брусков с ненавистью посмотрел на Александра.

— Тоже мне, заступник нашелся, бери свою су…

Он не договорил, потому что тяжелый кулак Шилкина припечатал его к стене. Денис закрыл лицо руками и стал оседать на пол. Сквозь его сомкнутые пальцы сочилась тонкая струйка крови. Господи, какой яркий цвет, — в оцепенении подумала я. Мне казалось, что я нахожусь в какой-то виртуальной реальности. Вокруг меня выросли зеркальные стены, и все слова и движения людей, скользящих, подобно смутным отражениям, по поверхности этих стен, почти не затрагивают моих органов чувств.

Шилкин дотронулся до меня. Я удивленно посмотрела на него.

— Так ты идешь? — ни один мускул не дрогнул на его бледном лице.

От того восторженного и увлеченного человека, которым он предстал передо мной в своем причудливом жилище, не осталось и следа. Маска заиндевелого бесстрастия не давала пробиться ни одному бесконтрольному движению мышц. Ни гнева, ни раздражения…

Я наконец пришла в себя и поплелась по коридору. Александр двинулся за мной. У гардероба мы остановились.

— Поехали ко мне, — тихо сказал Александр, — или у тебя дела?

Тут я вспомнила, что искала его. Амнезия, национальная болезнь латиноамериканцев, столь ярко представленная в бесчисленных сериалах, и в наших, северных широтах, как видно на моем примере, давала о себе знать.

— Мне нужно кое-что сказать тебе. — Я механически достала из сумки номерок и протянула его Александру.

Он положил блестящую кругляшку перед Кирюшей. Тот подал шубу. Александр галантно помог мне ее надеть.

Мы вышли из бара и сели в машину. Уже начинало смеркаться. Я с тревогой посмотрела на Шилкина.

— Ко мне приходил Волков. Он расследует убийство Беловой. Спрашивал про тебя.

— Что конкретно?

— Выходил ли ты из бара незадолго перед тем, как обнаружили труп Насти?

— И что ты ему сказала? — равнодушно спросил Александр.

— А что я должна была ему сказать? — с раздражением спросила я.

Меня начинала бесить его безучастность, выглядевшая нарочитой. Я, понимаешь ли, переживаю за него, выгораживаю, вру следствию, а он сидит как каменное изваяние и со снисходительной небрежностью внимает мне или только делает вид, что внимает, а сам думает о чем-то своем, о Шопенгауэре, например, или представляет, как он мумией плывет по волнам вечности?.. Мне стало смешно. Гнев остыл. Только на дне души все еще томилось капризное недовольство глупенькой, маленькой девочки, которую взрослые отказываются воспринимать всерьез.

— Правду, ты должна была сказать правду, — пробубнил Александр.

— Ты сегодня случайно не разговаривал с майором? — насторожилась я.

— Нет. Успею еще пообщаться с ним.

— Я сказала, что ты никуда не выходил. Никто ничего не помнит, так что…

— Не надо было этого делать, или ты боишься за меня? — склонив голову набок, вяло усмехнулся Александр.

Да он что, издевается? Конечно, боюсь, а то как же?! Стала бы я к нему по сто раз на дню ездить и Волкову мозги пудрить, если бы не переживала за него.

— Откровенно говоря, да. — Я в упор посмотрела на него.

— Подумай, кто я тебе? Зачем тебе все это? — с грустью произнес он.

Ну, прямо лебедь умирающий или Сенека на последнем издыхании: вены вскрыты, кровь почти вся вытекла, и вместо нее по всему телу разливается могильный холод…

Мне опять стало весело. Может, это такое тихое помешательство? Скорее помешательством страдает сидящий рядом со мной мужчина. Я украдкой взглянула на задумчиво-отрешенного Шилкина. Да что с него взять? Он, наверное, витает сейчас где-нибудь за тысячу километров от земли. Путешествует в астрале, так сказать. Это сладкое облако — грез ли, искусства ли — для него настоящая реальность. А действительности, где я распинаюсь, жалею его, нет, бери выше, сострадаю ему, не существует. Нет, она есть, но как некое отраженное несамостоятельное бытие, несовершенно-расплывчатая проекция высшего мира, мира творческой фантазии и духовных откровений… Платонизм, одним словом.

— А про то, что я у туалета с Денисом, Оксана тебе сказала? — выпалила я.

— А что?

— Сказала, что Денис мне расправой угрожает? — решила я уточнить.

— Что вы с ним отношения выясняете… Я же говорю тебе: брось ты все это, занимайся своими делами.

— И поэтому ты так медленно шел? — Я вспомнила его неторопливо-уверенные шаги. — Но я же пришел. — Он словно проснулся, в его голосе зазвучала обида. — И потом, чего ты от меня хочешь?

— О-о! Наконец-то живая интонация! — обрадовалась я.

— Ну ладно, извини. Я ценю твою заботу, но прошу тебя… — начетническим тоном заговорил он.

— Я уже слышала: не лезь, не суетись, не делай того, не делай другого, — вскипев, перебила я Александра, — я не жду благодарности за свою, как ты выразился, заботу.

Я почувствовала, как в горле встал комок слез, ледяной шар смерзшихся разочарования и обиды.

— Если я не достоин твоего внимания, оставь меня. Я не хочу, чтобы ты рисковала из-за меня. Я себе никогда не прощу, если с тобой что-нибудь случится. — Он с теплым светом в глазах посмотрел на меня.

Меня тронули последняя фраза и проникновенный взгляд, но я не могла забыть его неторопливых шагов по коридору, шагов скучающего денди.

— Поэтому ты и не спешил… — с горечью сказала я.

— Денис не опасен, — спокойно возразил он.

— А ты откуда знаешь?

— Исходя из того, что про него рассказывали девочки… — Он кашлянул. — Правда, иногда, говорили они, просыпается в нем какая-то свирепость… Но это быстро проходит.

— Ты думаешь, это он убивает? — Мой голос дрогнул, а по спине забегали мурашки.

Александр пожал плечами.

— Понятия не имею.

— Так ты подтвердишь мои показания Волкову? — умоляюще посмотрела я на него.

— А что мне остается делать? — улыбнулся Шилкин.

Мне показалось, что он улыбнулся с благодарностью.

— Да, хотела тебя спросить. В тот злосчастный вечер, когда убили Настю, ты случайно никого не видел, когда выходил из зала?

Александр с недоумением посмотрел на меня, нахмурил лоб, скосил глаза и глухо произнес:

— Нет, не могу вспомнить.

— Это и неудивительно, — добродушно усмехнулась я, — витаешь где-то в облаках…

— Так мы едем?

— Я, честно говоря, не обедала. Этот кретин не дал мне возможности насладиться блюдами местной кухни, — шутливо сказала я.

— Пообедаем у меня.

— А чем у тебя кормят? Надеюсь, не высохшими останками царей Древнего Египта?

— Дежурное блюдо — запеченная в духовке птица Тот, — съюморил Шилкин.

Птица, запеченная в духовке, у Шилкина действительно была. Конечно, не Тот, а обыкновенная курица, но вполне сносно приготовленная, с румяной хрустящей корочкой. Вообще еда у него была простая, но вкусная. После обеда мы сели у камина: он — с рюмкой коньяка, я — с бокалом безалкогольного пива, которое он отыскал в недрах своего саркофага-холодильника.

На улице было уже совсем темно, и комната освещалась лишь пламенем горящих в камине дров.

— Ты случайно оказался сегодня в «Гриве»? — Я пыталась заглянуть в его глаза.

— Был в выставочном зале, у меня завтра выставка, — объяснил Шилкин. — Потом зашел промочить горло.

— Все так просто, — вздохнула я. — Представляешь, если бы ты не зашел. Этот гад мог покалечить меня.

— Ничего бы он тебе не сделал, — флегматично произнес Александр, — кишка у него тонка.

— Ты сказал, что у тебя выставка?

— Да, завтра в пять вечера.

— Где?

— В галерее «Арбат». Кстати, я тебя приглашаю.

— Спасибо. Я обязательно приду.

Наш романтический разговор прервало пиликанье мобильника. Я достала трубку.

— Да.

— Оля? Слава богу, — услышала я в трубке: Кряжимский был взволнован. — У тебя все в порядке?

— Да, а что?

— Ты убежала в час и сказала, что вернешься через сорок минут. Скоро будет шесть. Я уже не знаю что и думать.

— Простите, Сергей Иванович, — дела, я скоро приеду.

Я убрала трубку и взглянула на Шилкина.

— Ну, мне пора.

— Ты не останешься? — Он поднялся и, подойдя ко мне, попытался поцеловать.

— Не сегодня. — Я увернулась и направилась к выходу, в глубине души надеясь, что он остановит меня.

Но он не остановил.

Ну и черт с тобой, ругала я Шилкина по дороге в редакцию, тоже мне — гений. Я ругала его и в то же время злилась на себя, на свою слабость, потому что знала: еще бы немного, еще чуть-чуть — и я утонула бы в его карих, таких безразличных глазах. Утонула бы и даже не попыталась выплыть. Я не могла понять, в чем тут дело. Он ведь не показал мне никакой заинтересованности, даже не захотел, чтобы я осталась. Не ври себе, он оставлял тебя, шевельнулось что-то во мне. Оставлял, хмыкнула я, если бы так, я бы осталась. Все равно я тебя спасу, спасу от этого Волкова, от пустых, гнусных обвинений. Даже если тебе это не нужно.

По дороге я заехала в магазинчик и купила несколько пакетиков черного кофе без сахара. Садясь в машину, я увидела, что позади моей «Лады», метрах в двадцати, стоит «шестерка». На нее падал свет от фонаря, и было хорошо видно, что она голубая. Это та самая, которую я видела в Новом поселке сегодня утром.

«Что-то ты, дружок, мне не нравишься», — подумала я, трогаясь с места. «Шестерка» двинулась следом. Я ехала не спеша, сворачивая с одной улицы на другую, «шестерка» неотступно следовала за мной, не отпуская далеко, но и не приближаясь вплотную. Я открыла сумочку, лежащую на переднем сиденье, и достала оттуда газовый пистолет, который подарил мне один ухажер пос-ле того, как на меня было совершено покушение. Ухажер давно испарился из моей жизни, а подарок остался, и сейчас я с благодарностью вспомнила о нем. Об ухажере, естественно.

Свернув во двор, я остановилась у входа в редакцию, но из машины выбираться не стала. Через несколько секунд появилась и голубая «шестерка». Осветив «Ладу» фарами, водитель остановил машину и выключил свет.

Ну что, так и будем сидеть? Эта «шестерка» начала раздражать меня. Я вышла из машины и сделала вид, что иду в редакцию. Сжав пистолет в руке, я сняла его с предохранителя, как научил меня Кряжимский, прошла вдоль дома, так чтобы водитель «шестерки» не заметил меня, и направилась к ней.

Страха почему-то я не испытывала, но, видно, сердце начало гнать в кровь адреналин, потому что во всем теле ощущался какой-то мандраж. Я подошла к «шестерке» со стороны водителя, открыла дверь и, сунув пистолет в лицо сидящему за рулем парню, скомандовала:

— Вылазь.

Пистолет выглядел как боевой, а может, парень просто был таким же знатоком оружия, как и я, поэтому, испуганно глядя то на дуло, то на меня, он медленно выбрался из машины.

— Ты кто такой? — Я чувствовала себя героем боевика, спасающим планету от нашествия враждебных неземных цивилизаций.

— Макс. — Парень мандражировал не меньше моего. — Максим Поляков, — пояснил он.

Он был с меня ростом, то есть около ста семидесяти пяти сантиметров, на несколько лет моложе, стройный, в распахнутой куртке «пилот».

— Почему ты следишь за мной? — в свете, падающем из окон дома, где размещалась редакция, я пыталась заглянуть в его глубоко посаженные глаза под темными бровями.

Он замялся и сделал движение, чтобы поправить длинные волосы, прядь которых упала ему на лоб.

— Не двигайся, если не хочешь получить пулю. Отвечай, зачем ты следишь за мной?

— Я не следил. — Он растерянно шмыгнул носом. — Я хотел предупредить.

— Не вешай мне лапшу на уши, мальчик, — поигрывая стволом, сказала я. — Я тебя давно заприметила.

— Ну, я следил, да, — выдавил он, с опаской поглядывая на пистолет, — но только чтобы предупредить тебя.

— И о чем же, интересно, ты хотел меня предупредить? — недоверчиво глядя на него, спросила я. — Только не ври.

— Чтобы ты не встречалась с Шилкиным. Он может убить тебя.

— Ого, так сразу и убить? — усмехнулась я.

«У парня точно навязчивая идея, — подумала я, — но, похоже, он не опасен. Нужно только расспросить его, откуда такие мысли?»

— Ладно, — я опустила пистолет, — пошли пообщаемся.

— Куда это? — испуганно спросил Максим.

— Не бойся. — Я ободряюще хлопнула его по плечу. — Здесь недалеко.

В кабинете я познакомила Максима с Кряжимским, и мы выпили по чашке кофе. Себе я сделала «три в одном»: три пакетика черного кофе в одну чашку и без сахара.

Тут я смогла лучше разглядеть этого героя. У него было вытянутое лицо, узкий изящный нос, большие карие глаза и высокий лоб. Каштановые волосы он зачесывал назад. На нем были черные джинсы и меланжевый светло-серый джемпер. Поняв, что ничего плохого ему не сделают, он немного повеселел и даже пару раз растянул в улыбке тонкие губы.

— Ну, герой. — Я сглотнула горечь выпитого кофе и закурила, — рассказывай, откуда ты знаешь Шилкина?

— Он встречался с моей сестрой, — сказал Поляков, — несколько раз я видел с ним Анну на улице.

— И что дальше? — Я стряхнула пепел.

— Он убил ее. — Глаза его метнули огненные молнии.

— И как же он это сделал?

Я спрашивала об этом спокойно, как о самой обычной вещи. Так разговаривают психиатры с неизлечимо больными в лечебницах, зная, что их пациентам уже ничего не поможет, но питая к ним чисто научный интерес.

— Он задушил ее.

— Ты это видел?

— Нет. — Он начал нервничать, крутя в руках ключи от машины.

— Откуда же ты об этом знаешь?

— Знаю, и все. — Максим упрямо сжал губы.

— Ну хорошо, — кивнула я, — предположим, что это так, Шилкин задушил твою сестру. Зачем ему это было нужно?

Поляков замкнулся и замолчал. Я подозревала, что на этот вопрос ответа у него нет.

— Расскажи, пожалуйста, как это случилось? — Я настолько увлеклась, что начала курить фильтр. Пришлось зажечь новую сигарету. — Не хочешь? — Я протянула ему пачку.

— Понимаешь, — взволнованно сказал он, когда закурил, — последнее время мы с Аней жили отдельно от отца — она с ним не ладила после того, как погибла наша мать.

— Отчего она погибла?

— Отравилась таблетками. — Он глубоко затянулся и закашлялся.

— Несчастный случай?

— Не знаю, — Максим пожал плечами, — может, она и случайно эти таблетки съела. Она с отцом тоже не ладила. После этого Анька обвинила во всем отца и ушла из дому. К подружке, Машке Гулькиной, они учились вместе. Та уже тогда проституткой была. Почти каждый день мужики, шампанское, дорогие сигареты, деньги. Потом намекнула Аньке, что за квартиру и жратву, мол, платить надо…

— И твоя сестра пошла на панель?

— Да, — с горечью произнес Максим. — Я пытался ее от этого отвадить, работу ей подыскал. Но там же деньги не такие… Короче, она втянулась. Я потом тоже от отца ушел, снял квартиру, Аньку чуть не силком туда перетащил. Сначала вроде одумалась, даже на работу пошла — она парикмахер неплохой, — а потом опять сорвалась. Когда она с Шилкиным связалась, он сразу мне не понравился — такой надменный, на всех свысока смотрит. А Анька мне говорила, что он из нее фотомодель сделает, ее фотографии во всех журналах печатать будут. Она и правда красивая была, длинноногая… — Максим затушил окурок и замолчал.

Кряжимский слушал молча, только беззвучно шевелил губами.

— И что же было дальше? — спросила я.

— Убили Гулькину, — сказал Максим, — Анькину подружку, у которой она сначала жила. В «Коньке-Горбунке». А через день в «Руси» нашли Аню.

— Почему же ты думаешь, что это сделал Шилкин?

— А кто же еще? — без тени сомнения в голосе сказал Поляков.

— Мало ли у них клиентов было…

— Да это он, он, — убежденно воскликнул Максим. — Я его все равно убью.

— Погоди, погоди, — мне вдруг показалось, что я поняла, чья «шестерка» наехала на Шилкина. — Это ты пытался сбить его машиной?

— Я все равно его подкараулю. Он от меня не уйдет, — зло сказал Максим.

— Слушай, Макс. — Я положила руку ему на плечо, но он отдернулся от меня, словно от раскаленного куска железа. — А если это не Шилкин? И потом, тебя ведь обязательно найдут и посадят, не говоря уж о том, что ты можешь убить невинного человека. Очень хорошо, что ты обратился ко мне, я как раз пытаюсь найти убийцу этих девушек.

— Ты? — Он недоверчиво, но с надеждой посмотрел на меня.

— Да, а что в этом удивительного? — Я улыбнулась. — Провожу независимое журналистское расследование. Когда мы найдем убийцу, то расскажем обо всем нашим читателям.

— Ты что, сыщик?

— Можно и так сказать, — согласилась я, решив не разочаровывать Полякова.

— Я бы тоже хотел быть сыщиком, чтобы доказать, что Анну убил Шилкин, — заявил Максим, — только я не знаю, как это сделать.

Черт бы побрал этого упрямого мальчишку, вбившего себе в голову, что знает убийцу! Ему, видите ли, осталось только доказать… А что, если его энергию направить в мирное русло?

— Хочешь мне помочь, Макс? — как можно серьезнее спросила я.

— Конечно, о чем разговор, — в его глазах снова полыхнули молнии. — А что нужно делать?

— Это не так уж сложно, — начала я. — Смотри, у тебя есть гипотеза, что твою сестру убил Шилкин. Так?

— Да. — Он закивал головой.

— Это хорошо, когда есть гипотеза. Но нам нужно ее проверить — правильная ли она. Когда была убита твоя сестра?

— Вечером, двадцатого сентября, — выпалил Максим.

— Во сколько вечером?

— Точно не знаю, часов в одиннадцать, наверное, — пожал он плечами.

— Ладно, это можно будет уточнить по ходу пьесы. — Я закурила. — Чтобы Шилкин мог убить твою сестру, он должен был в тот день, двадцатого сентября, быть в ресторане «Русь». Правильно?

— Правильно, — согласился Максим.

— Тогда слушай, что тебе надо сделать. Поедешь в «Русь» и узнаешь, был ли Шилкин в ресторане двадцатого сентября. Понял?

— А как я это узнаю?

— Поговори с охраной, с официантами, с гардеробщиками, может быть, с барменом… Работа сыщика не из легких.

— Я прямо сейчас поеду, можно? — Он вскочил с кресла.

— Конечно, — кивнула я. — Только ты должен быть готов к тому, что одним этим вопросом придется заниматься не один день.

— Ничего, я упорный, — крикнул он уже от двери.

— Это я поняла, — сказала я уже Кряжимскому. — Видали Пинкертона?

— Горячий парень, — согласился Кряжимский. — Где ты его нашла?

— Он сам меня нашел. Хотел, видите ли, меня предупредить об опасности. Опасность-то скорее от него исходит. Сбивает машиной одиноких пешеходов.

— Может, стоит заявить в милицию? — предложил Кряжимский.

— Не стоит. Зачем парню жизнь калечить — она у него и так нелегкая. Сейчас он, по крайней мере, займется делом и не будет ни с кем сводить счеты. А когда убедится, что был не прав, немного остынет. К тому времени, может, уже выяснится, кто убивал этих девушек.

— Уже что-нибудь узнала? — поинтересовался Кряжимский.

— Пока ничего определенного. Как раз сейчас собиралась все обдумать.

— Ладно, — озабоченно сказал Кряжимский, поднимаясь, — у меня еще дела, так что не буду тебе мешать.

Дверь за ним закрылась, и я осталась в одиночестве. Высыпала еще три пакетика в одну чашку и залила кипятком. Закурила. Ну, давай, подумаем, Бойкова. Я глотнула горько-черную жидкость из чашки и поставила ее на стол. Какие будут твои дальнейшие действия? Хм, дальнейшие… я, собственно, только начинаю. Ну тогда с чего начнешь? Как обычно, с поиска ответа на вопрос: кому это выгодно? Какая уж тут выгода, если у девчонок, кроме «бесценных» сережек, ничего не пропало. Зачем, зачем было их убивать? Может, месть? Но чья и за что? А вдруг они что-нибудь такое узнали, что им не предназначалось? Неужели все четыре сразу и узнали? Непохоже…

Дюкова сказала, что она не была знакома с теми двумя девушками — Машей Гулькиной и сестрой Максима Полякова, Аней. Интересно, были с ними знакомы девушки, убитые в «Гриве»? Если да? Тогда их должно что-то объединять. Теперь это выяснить гораздо сложнее, чем то, был ли Шилкин в «Руси» двадцатого сентября. Да и это скорее всего останется невыясненным. Только в фильмах на вопрос: где вы были, например, семнадцатого брюмера тысяча девятьсот семьдесят третьего года в четырнадцать часов сорок девять минут, можно получить вразумительный ответ. А в жизни намного сложнее. Ну не может человек помнить все свои перемещения и поступки. Так устроен его мозг: отфильтровывает ненужную информацию, иначе недолго было бы свихнуться.

Ладно, это, так сказать, лирико-историческое отступление. Давай подытожим, Бойкова, что у тебя получилось? Девушек не ограбили, и вряд ли им мстили, значит, действует маньяк, какой-нибудь борец за дело морали, считающий, что проститутки — отбросы общества и от них нужно избавляться. Да-а, с маньяками тебе еще не приходилось иметь дела, Бойкова. Как же ты будешь вычислять этого маньяка? Что ты вообще о них, о маньяках, знаешь?

Я достала новую сигарету и откинулась на спинку кресла. Давай попытайся вспомнить. Дедушка Фрейд говорил, что во всем виноват эдипов комплекс, на основе которого в трех-, пятилетнем возрасте каждый человек должен пережить невроз. От того, как справляется ребенок с этой задачей, зависит его дальнейшее формирование как личности. Если ребенок преодолевает невроз, то личность развивается, адекватно реагируя на внешние раздражители. Если не смог преодолеть невроза в детстве, загнал его в подсознание или в бессознательное, он будет всю жизнь давать о себе знать, до тех пор, пока человек, уже будучи взрослым, не сумеет самостоятельно или с помощью психоаналитика установить его причину.

Получается, что маньяками становятся люди, у которых в детстве было очень сильное переживание, потрясение, не сумевшие справиться с ним. Они запрятали его далеко в глубины подсознания, но оно, словно Левиафан, регулярно выплывает наружу, требуя выхода. Чтобы справиться с ним, человек должен совершить какой-нибудь ритуал, не обязательно жестокий. Это может быть и вполне безобидный, рациональный обряд, вроде мытья полов или посуды, при условии, что он становится целью или разрядкой, после чего Левиафан на какое-то время успокаивается. Но пока человек не поймет истинной причины своего невроза, все будет повторяться. Вот почему маньяк вновь и вновь должен совершать свой ритуал.

Хорошо, этого, пожалуй, достаточно. Только что это тебе дает? Как ты узнаешь, что у человека невроз, заставляющий убивать девушек-проституток? Ведь после совершения преступления наступает разрядка, и маньяк внешне ничем не отличается от окружающих его людей. Это может быть вполне преуспевающий бизнесмен или учитель, водитель или газоэлектросварщик.

И все-таки должно же в нем быть что-то отличающее от других людей. Какие-нибудь повадки, ужимки или блеск в глазах, по которым можно было бы его определить. В том-то и штука, что никак их не определишь. Только психоаналитик, этот «врачеватель душ», совместно с пациентом, разбирая его сны и воспоминания, может вычленить причину невроза.

Ладно, я глубоко вздохнула и потянулась. Если я никак не могу отличить маньяка от нормальных людей, то по крайней мере могу попытаться вычислить его. Должна же быть какая-то закономерность в этих убийствах.

Максим сказал, что его сестру убили двадцатого сентября, значит, Гулькину — восемнадцатого. Потом, примерно через месяц, убийство в «Гриве», и последнее — Насти Беловой — два дня назад, то есть двадцать первого ноября. Если отбросить на время первое убийство, то остальные происходили с интервалом в месяц. Что ж, для начала неплохо. Значит, очередного можно ожидать только к концу декабря. За это время я должна определить, где произойдет следующее убийство, чтобы застать маньяка на месте преступления, если уж я не могу найти его по-другому. Предположительно это снова будет ресторан или бар вроде «Гривы» или «Конька-Горбунка». Неплохо, но нужна более точная информация. Не могу же я находиться одновременно сразу в нескольких местах. Непонятно только, почему первые два убийства были почти подряд. Может, ожидаемой разрядки не последовало и маньяку потребовалось повторить преступление?

Дверь открылась, и в кабинет заглянула Марина.

— Все, кроме Кряжимского, ушли, я тоже ухожу. Тебе ничего не нужно?

— Спасибо, Мариночка, — улыбнулась я, — можешь идти.

Часы показывали девятнадцать тридцать пять. Я вышла из кабинета и отправилась на поиски Кряжимского. В самой дальней комнате он вычитывал оригинал-макет очередного выпуска «Свидетеля».

— Не пора ли вам домой, Сергей Иванович? — с шутливой строгостью посмотрела я на него. — По-моему, вы становитесь трудоголиком. Вам станет легче, если читатель вместо трех опечаток обнаружит одну или вообще ни одной?

— Ну мы же должны уважать своего читателя. — Кряжимский оторвался от своего занятия. — От этого зависит тираж и соответственно наше благосостояние. И потом, я совсем не устал. Мне нравится заниматься этим делом. Но если ты настаиваешь… — Он надулся, как маленький ребенок, у которого отбирают любимую игрушку.

— Не обижайтесь, Сергей Иванович, — устало улыбнулась я. — Если хотите — продолжайте, только сначала составьте мне компанию.

— Тебе всегда пожалуйста, — Кряжимский поднялся из-за стола. — Только в чем?

— Пойдемте, выпьем чаю.

— Почему не кофе?

— Сергей Иванович, миленький, я вас прошу, не произносите некоторое время при мне это слово.

— Хорошо, — усмехнулся он, — а «чай» пока можно произносить?

Мы вместе рассмеялись и вернулись в кабинет. Я включила чайник, и тут же раздался телефонный звонок.

— Давай я возьму, — предложил Кряжимский, но я опередила его.

— Я бы хотел услышать Ольгу Юрьевну Бойкову, — официальным тоном произнес мужской голос.

— Представьтесь, пожалуйста, — вежливо потребовала я, теряясь в догадках.

— Это из прокуратуры, старший следователь Волков Николай Васильевич, — пробубнил в трубку майор.

Теперь я его узнала.

— Я вас слушаю, — сказала я.

— Ольга Юрьевна, такое дело, — замялся он, — раз уж я вас застал, не могли бы вы к нам подъехать? Нужно кое-что уточнить.

— Что именно?

— Мы задержали Александра Эдуардовича Шилкина…

— Вы же сказали, что не будете его задерживать, — не дала я ему договорить. Меня прямо распирало от злости на этих олухов.

— Кое-что изменилось… — уклончиво ответил Волков.

Вот придурок! Что ему надо от Шилкина? Тоже какой-нибудь невроз? Тотальное отсутствие гениальности? Или просто зависть, обычная человеческая зависть?

— Вы можете говорить яснее? — сдерживая себя из последних сил, спросила я.

— Убита еще одна девушка, Оксана Дюкова, вы, кажется, ее знали?

— Знала, — выдохнула я. — Когда? Когда ее убили?

— Труп обнаружили на улице, недалеко от ее дома, около семи часов вечера.

Я посмотрела на часы — было без десяти восемь.

— Куда нужно приехать?

Волков продиктовал адрес.

— Я закажу вам пропуск, возьмите с собой какой-нибудь документ.

Минут через пятнадцать я уже сидела в кабинете у Волкова, который немногим отличался от других кабинетов в подобных заведениях. Те же исцарапанные столы, блеклые занавески на окнах, тусклые лампочки.

— У меня к вам только один вопрос, — нахмурившись, произнес Волков. — Шилкин утверждает, что до семи часов никуда из дома не выходил и что вы это можете подтвердить.

Мысли лихорадочно заработали в моем мозгу. Я хорошо помнила, что уехала от Шилкина около шести. Но не мог же он без машины за час добраться до Дюковой и убить ее. Ему только до автобусной остановки пешком минут пятнадцать, плюс автобус до центра почти полчаса, до семи остается пятнадцать минут, но нужно еще примерно столько же времени, чтобы дойти до дома Дюковой. И потом, труп обнаружили около семи, значит, убили ее еще раньше. Все эти вычисления заняли у меня не больше секунды.

— Да, — сказала я. — Я была у Шилкина сегодня примерно с четырех часов. Когда ушла, не помню.

— Даже примерно?

— Даже примерно, — ответила я, — помню, что было уже темно.

— Спасибо, — сказал Волков, — больше у меня вопросов нет.

— Вы его отпустите?

— Скорее всего — да.

Вернувшись в редакцию, я нашла Кряжимского по-прежнему сидящим за компьютером. Я рассказала ему о разговоре с Волковым и о своем посещении «имения» Шилкина.

— Ты, я смотрю, времени не теряешь, — со скрытым неодобрением произнес Кряжимский.

— Шилкин ни в чем не виноват, — без особой связи с тем, что имел в виду мой зам, сказала я.

В моем тоне была какая-то агрессивная убежденность.

— Террор продолжается? — более миролюбиво спросил Кряжимский.

— Продолжается, — невесело усмехнулась я, — а я топчусь на месте. Наказание какое-то!

В моем голосе, наверное, была такая досада, что Кряжимский нежно посмотрел на меня.

— Я могу тебе чем-то помочь?

— А что, если это дело рук сутенера? — размышляла я вслух.

Я пребывала в такой задумчивости, что не поняла, о чем только что сказал Кряжимский.

— Вы о чем, Сергей Иванович? — извиняющимся тоном спросила я.

Он только улыбнулся и покачал головой.

— Помощь тебе свою предлагаю, эк, упрямица какая!

— Белова и Дюкова… работали на него… — смотрела я в одну точку.

Вдруг до меня дошло, что убили ту самую Дюкову, с которой я была знакома лично, разговаривала, она показала мне дорогу к дому Шилкина и сообщила ему о нашей, мягко говоря, перепалке с Брусковым. Если бы не она, если бы не Шилкин, не знаю, как бы все обернулось.

Пронзительное чувство захватило меня. Мне было жаль эту девушку, как и всех, кто погиб. Возраст и род занятий тут ни при чем.

В сущности, что мы знаем о смерти? Эпикур говорил: «Когда мы есть — нет смерти, когда она есть — нет нас».

По-моему, здраво.

О смерти мы составляем, как и о многом на свете, наши поверхностные суждения, исходя из наблюдения. Наблюдения за тем, как умирают другие. Но если жизнь по своей сути — предприятие одиночки, одиночки, который тем не менее сталкивается с другими людьми, испытывает к ним определенные чувства, то смерть — уникальный в смысле одиночества опыт. Умираешь всегда ты сам.

И все-таки, когда умирают люди, которых ты знал поверхностно, ты все равно не можешь отделаться от тягостного впечатления, что умерла какая-то частица тебя самого. Кромешное небытие уготовано в итоге всем живым существам. И вот когда твои друзья или знакомые умирают, ты как бы еще раз убеждаешься в том, что и тебе не избежать общей участи. И тогда…

— Оля, что с тобой? — услышала я обеспокоенный голос Кряжимского.

— Что? — выплыла я из задумчивости.

— Да на тебе лица нет. Пойдем попьем чаю.

Долг повелевал держать себя в руках. Я ведь не хотела, чтобы вслед за Дюковой в Элизиум теней раньше срока отправилась следующая девушка.

— Как вы думаете, Сергей Иванович, будет ли сутенер убивать работающих на него проституток?

Лицо Кряжимского просияло: во-первых, я вышла из полуобморочного состояния, вернулась, как он говорил, на землю, а во-вторых, я делала его компаньоном в своем мыслительном тресте.

— Зачем это ему делать? — приподнял он брови.

— Вот и я думаю, незачем, если, конечно, они не узнали чего-то такого, что могло как-то навредить его бизнесу.

— Вряд ли какие-то там девчонки способны навредить тщательно отрегулированному бизнесу, — с сомнением в голосе произнес Сергей Иванович.

— Вот и мне не верится… А если это «крыша» Брускова? Ну, допустим, девушки узнали нечто такое, что позволило бы им шантажировать Брускова… И он их… Но ведь не все убитые работали на него. Нет, здесь что-то не сходится.

Я сделала глоток чая и снова задумалась.

— А где убили эту, как ее, о которой ты говорила…

— Дюкову? — сквозь пелену расплывчатых мыслей я увидела напряженное лицо Кряжимского. — Около дома.

— Клиент?

— Не думаю. Хотя стоит навести справки, с кем она уходила из бара… — я допила чай, — мне надо срочно в «Гриву».

— Зачем заурядному клиенту мокруха? — с недоумением посмотрел на меня Сергей Иванович.

— Незачем, если только он не маньяк. Интересно, выследил он Дюкову или знал, где она живет?

Я принялась одеваться. Попрощавшись с Кряжимским, через пару минут я уже садилась в машину. Меня не могла остановить даже враждебность Брускова, с которым, как я предполагала, мне не избежать встречи в «Гриве». Там сейчас как раз «горячее» время. Но на этот раз я решила быть умнее. Не зря же я ношу с собой газовое оружие!

Улицы были пустынны. Конечно, это не лето, когда неугомонные, дорвавшиеся до тепла и газировки люди гуляют всю ночь до самого утра. Ни темень, ни погода не располагали к прогулке. Дома приветливо светились огоньками. Я развлекалась тем, что представляла, как протекает вечер в этих нафаршированных усталостью и комплексами цивилизованных сотах. Чем занимается, например, хозяин квартиры, расположенной на втором этаже трехэтажного дома, на углу которого меня остановил светофор. В мыслях видела его лежащим на диване с газетой. Это вполне мог быть и «Свидетель», между прочим. Вообразить его в ванной или в сцене ругани с его дражайшей половиной мне помешал светофор, застенчиво улыбнувшийся желтым и переключившийся на зеленый.

А что, интересно, делает сейчас Шилкин? До меня вдруг дошло, что все эти мои ментально-миндальные развлечения, которым я предавалась в машине, служат только для того, чтобы вытеснить упрямую мысль о нем. Опять мое сердце сплутовало, включив его образ в общий ход праздных размышлений. Подтасовало карты рассудка. А что, если он в «Гриве»? Сердце мое учащенно забилось, потом перешло на какой-то тревожно-разряженный ритм. Каждый удар был тяжелым и гулким, как колокол.

Оставив шубу на попечение Кирюши, который, увидев меня, заулыбался, я проскользнула мимо охранника в зал. Там царил продымленный полумрак. Большинство посетителей уже изрядно набрались, и потянулась сладкая монотонная жвачка задушевных бесед и пьяных признаний. Многие сидели в обнимку. Проститутки — я узнала их по прикиду, макияжу и манере держаться — переходили от одного столика к другому, подсаживались к подвыпившим мужикам, заводили знакомства, томно и заискивающе заглядывая в глаза.

Одни проститутки были откровенно вульгарны, другие подобострастно-смиренны, третьи — веселы и задорны. Кому что нравится. Сидели в баре и приличные женщины, пришедшие сюда в компании своих бой-френдов. Группа хорошо подвыпивших студентов-хиппи мешала водку с пивом. Парни вяло переговаривались между собой, расслабленно жестикулируя. Создавалось впечатление, что они занимаются мануальной терапией в бесконтактном варианте. Их руки чертили замысловатые узоры, наподобие тех, что выписывают индийские танцовщицы. Глаза у парней странно блестели, что навело меня на мысль, что кроме водки и пива их юные организмы абсорбировали еще и травку. Сезам, одним словом.

Брускова не было. Его столик пустовал. Я облегченно вздохнула, но расслабляться не стала. Пистолет лежал в кармане пиджака. Я заказала официантке крабовый салат и сок. Пока она выполняла заказ, мне удалось привлечь жестом одну из перелетающих от столика к столику бабочек. Длинноволосая брюнетка восточного типа удивленно посмотрела на меня, но подошла. Может, она приняла меня за лесбиянку?

— Привет, — непринужденно поздоровалась я, — присядь на минутку.

Она села за мой столик, окинув боязливым взглядом зал.

— Что будешь пить? — с видом пресыщенной богачки улыбнулась я.

— Ты что, хочешь предложить…

Она запнулась. Вот тебе раз. Проститутка, называется. Сколько невинности, сколько ханжеского лицемерия и трусости!

— Я не лесбиянка. Мне просто нужно задать тебе один вопрос.

— А-а, — облегченно протянула брюнетка, — меня Аллой зовут. — Очень приятно, а меня Олей. — Я рассеянно оглядела зал, — так что ты будешь пить, Алла?

— Нам Дени запретил с кем бы то ни было разговаривать, кроме клиентов, конечно, — испуганно произнесла она.

Может, принимая в расчет риск, которому она подвергалась беседуя со мной, девушка надеялась, что к выпивке я присовокуплю какую-нибудь неслабую купюру?

— Дени ваш — фуфло порядочное, если не сказать большего, — с пренебрежением сказала я.

Алла посмотрела на меня с опасливым уважением, с которым, наверное, папуас созерцал бы спокойное лицо белого человека, сидящего за штурвалом ревущего самолета.

— Сколько ты берешь в час? — с нотой высокомерия в голосе полюбопытствовала я.

В эту минуту по тому, как резко изменилось выражение Аллиного лица, я поняла, что Брусков в зале. Пришел, голубчик.

— Стой, — удержала я Аллу, которая намеревалась с быстротой молнии покинуть мой гостеприимный столик.

Мне не хотелось подставлять ее, но нужно было найти убийцу.

— Потом, потом, — быстро пробормотала она.

Но Брусков уже заметил нас и, судя по его наглой ухмылке, намеревался примкнуть к нашему милому обществу. На нем был бордовый бархатный пиджак, черная рубашка и черные кожаные брюки. На шее — темно-красный атласный платок. Волосы зачесаны назад. В углу рта — длинная коричневая сигарета.

— Болтаем? — он плюхнулся на стул рядом со мной, — интересно послушать.

Полный надменного самообладания, он резко отличался от того взмыленного, горящего ненавистью и злобой субъекта, с которым я имела дело перед дверью туалета. Он излучал мягкое и вероломное обаяние хищника.

«Может, он в хорошем расположении духа?» — недоумевала я.

— Мы как раз договариваемся о цене за услугу определенного рода, — и глазом не моргнула я.

— Услугу? — тупо переспросил Денис.

Его красивая физиономия озадаченно вытянулась.

— Прости, я не сказала тебе в прошлый раз о своей маленькой слабости. — Я многозначительно улыбнулась боязливо притихшей Алле.

— Хватит мозги пудрить, — обрел свою животную свирепость Денис, — вали отсюда, не то…

— Не то что? — Я угрожающе посмотрела на него.

Моя рука, лежащая на пистолете, сжала его рукоятку и метнулась наружу. Дуло уперлось Денису в бок. Он и не догадывался, что пистолет газовый. Я не спешила его оповещать об этом.

— Молчи, ублюдок, а то и пикнуть не успеешь. А теперь слушай меня внимательно. Я хотела, чтобы Алла ответила мне на один вопрос, и если бы ты появился чуть позже, то не остался бы в накладе.

Денис замер. Его лицо было напряжено. На лбу выступила испарина. Он прикидывал, как без риска для жизни и с честью выйти из этой щекотливой ситуации. Ему вовсе не хотелось становиться посмешищем в глазах сидящей рядом Аллы. В этот момент официантка принесла мой салат и сок. Я мило улыбнулась, еще теснее подвинувшись к Денису.

— Я бы заплатила Алле согласно установленной таксе, и мы бы тихо-мирно распрощались. Но ты ведь не можешь просто так все оставить. Тебе обязательно нужно сунуть свой нос в то, что тебя не касается. Ты ведь привык чувствовать себя здесь если не королем, то уж принцем — точно. Только вот, принц, намотай на ус мой принцип: я всегда добиваюсь того, чего хочу, понятно?

Не скрою, с каким удовольствием я ткнула дулом Денису в бок еще глубже. Думаю, он почувствовал в результате этого злобного тычка, как «нежно» я к нему отношусь.

— И я сегодня не в том настроении, чтобы трепаться, как в прошлый раз. Да, спешу сообщить, ты, наверное, не в курсе: власть переменилась. Майор Волков обеспокоен чередой убийств, имевших место в «Гриве» и за ее пределами. Он заинтересован в расследовании этих преступлений и поручил мне кое-что выяснить в связи с этим. У меня есть лицензия частного детектива, а все частные детективы, как ты знаешь, неплохо владеют оружием. Сегодня была убита Дюкова Оксана. Что тебе известно об этом?

Я врала так самозабвенно, так вошла в роль, что не заметила, как в зале появился Шилкин. Его я увидела, когда он уже сделал заказ официантке. Он сидел за дальним столиком и улыбался. Он-то что здесь делает? Пришел «обмыть» освобождение?

— Волков звонил шефу, — растерянно промямлил Денис.

— Итак, — продолжала я терроризировать сникшего Брускова, — в котором часу пришла сегодня Дюкова в «Гриву»?

— Я ее сегодня не видел, — заморгал он.

— Она не приходила вообще? — уточнила я.

— Нет. Должна была прийти в половине шестого. Но не появилась. Ты ее не видела? — обратился он к Алле.

Та отрицательно покачала головой.

— Иди работай, — грубо сказал он ей.

Она сидела с каким-то затравленным видом. Потом встала и как сомнамбула поплелась к столику, за которым сидела перед тем, как мне удалось завладеть ее вниманием.

— А где Рита? — спросила я.

— Работает, — пробубнил Денис.

— Она-то виделась сегодня с Дюковой?

— Дюкова просила передать, что задержится, потому что к ней должен прийти клиент, — нехотя сказал Брусков.

— Что за клиент?

— А я почем знаю? — огрызнулся Денис.

Он начал понемногу приходить в себя. Страх прошел. Может, после первого инстинктивного испуга он понял, что стрелять здесь, в переполненном зале, я не буду.

Я взглянула на улыбающееся лицо Шилкина. Алла сидела с ним за столом. И его красивая обволакивающая улыбка была уже адресована не мне, а ей. Меня кольнула ревность.

— Когда освободится Рита?

— Сказала, что к одиннадцати.

— Хорошо. Я ее подожду. Можешь быть свободен. И советую тебе помалкивать, так, на всякий случай. Да, вот возьми. — Я незаметно опустила пистолет на прежнее место, сунула в карман шикарного пиджака Дени сотку, бросила на сутенера полный насмешливого презрения взгляд, обворожительно улыбнулась и принялась за салат.

Сбитый с толку, Денис встал из-за стола и направился к стойке. Шилкин и не думал подходить ко мне. Он беседовал с повеселевшей Аллой. Я расправилась с заказом и закурила. До одиннадцати оставалось чуть меньше часа. Так что спешить мне было некуда. Моя красота и живость, которую я проявила в общении с Брусковым, не осталась без внимания: симпатичный светловолосый парень, сидящий в студенческой компании, медленно поднялся и шаткой походкой направился ко мне.

— У вас не занято? — смущенно пробормотал он.

— Нет, не занято. — Я окинула парня оценивающим взглядом.

На нем были джинсы и темно-синяя водолазка с кожаной жилеткой.

— Да вы не думайте, я не часто в таком виде… — запнулся он, умоляюще глядя на меня.

— Понимаю. — Я ободряюще улыбнулась ему.

— Виктор, — представился он.

— Ольга, — последовала я его примеру.

— Вы кого-то ждете? — полюбопытствовал Виктор.

— Вы проницательны, — снова улыбнулась я.

— Мужчину? — решил он уточнить.

— Женщину.

— А-а, — испустил Виктор слабый вздох облегчения, — странно, такая красивая — и одна.

— А может, я ярая феминистка, — усмехнулась я.

— Не похоже, — замотал он головой.

— Почему же? — Я повернула голову и перехватила заинтересованный взгляд Шилкина.

— По-моему, феминистки — ущербные женщины, недополучившие в детстве тепла и ласки или не научившиеся правильному общению с противоположным полом, — убежденно сказал мой новый знакомый.

— А я, значит, не произвожу впечатления не умеющей правильно общаться с противоположным полом? — с добродушной иронией спросила я.

— Не производите. У вас глаза слишком живые… — замялся он.

— Спасибо за комплимент, — поблагодарила я Виктора, — а вы часто здесь бываете?

— Время от времени, — улыбнулся он, — сегодня я с компанией здесь завис.

Он кивнул в сторону полусонных студентов.

— Что, учить приходится много, вид у твоих друзей такой усталый?

— Да просто выпили, расслабились…

— Извини, старик, — неожиданно вырос за спиной Виктора Шилкин, — но дама меня ждет.

Виктор вопросительно посмотрел на меня.

— Это правда?

— Правда, — ответил за меня Шилкин, усаживаясь на стул.

— Нет, неправда, — взъерепенилась я. — Я Риту жду, — и метнула в Шилкина взгляд, полный обиды и возмущения, — я, между прочим, была у Волкова…

— Ну вы, ребята, сами тут разберитесь, — сказал догадливый Виктор и присоединился к своей компании.

— Я сказал… — начал было Александр.

— Я знаю, ты сказал, что мы расстались около семи. Я не стала это опровергать.

— Прости, — невинным взглядом посмотрел на меня Шилкин, — но ты же знаешь ментов. Они и без того меня достали. Я так тебе благодарен…

— Не заметила, — пробубнила я.

— Ревнуешь? — улыбнулся он.

— Вот еще! — пренебрежительно вздернула я плечи, — просто не люблю, когда меня используют.

— Извини, — покаянно прошептал Шилкин и, быстро наклонившись, поцеловал руку, которой я нервно теребила салфетку, — может, мы все-таки поедем ко мне?

— За тобой приехали домой? — спросила я.

— Нет, я был здесь.

— Что ты прицепился к этому бару?

— Мне здесь нравится.

— Ты специально приехал сюда?

— Нет. У меня были еще кое-какие дела. Я подумал, раз уж ты не осталась, поеду к приятелю.

— И где он живет, твой приятель?

— Зачем тебе это? — удивился Александр.

— Вдруг ты пропадешь, — лукаво улыбнулась я, — хоть буду знать, у кого спросить.

— Я тебя завтра с ним познакомлю.

— Он тоже фотохудожник? — из чистого любопытства спросила я.

— Тоже, — снисходительно улыбнулся Александр.

Так обычно родители улыбаются своему любознательному чаду, которое заваливает их вопросами.

Мы поговорили о том, о сем. Минут через тридцать подошла Рита. Густой макияж не мог скрыть следы слез. Глаза у Риты были красные, она говорила дрожащим испуганным голосом. Подойдя к Брускову и получив от него указания, она присела за наш столик.

— Как ты? — с сочувствием спросила я.

— Нормально. — Она еле сдерживала рыдания.

Достала из сумки носовой палаток и стерла черные разводы под глазами. Александр молча смотрел на нее. Его лицо, однако, не выражало сострадания, скорее было печально.

— Что сказала тебе Оксана перед тем, как ты ушла? — приступила я к расспросам.

— Попросила, чтобы я передала Бруску, что она задержится с клиентом.

— Она не сказала тебе, что это за клиент?

— Нет. Только все лукаво улыбалась и вообще выглядела счастливой, — Рита всхлипнула и поднесла скомканный платок ко рту.

— Понятно, — процедила я. — Когда она сказала тебе о том, что ждет клиента?

— Перед тем как нам идти в «Гриву».

— Значит, только сегодня? — уточнила я.

— Да, — снова всхлипнула Рита.

— А ты не попыталась узнать, что это за клиент?

— Попыталась, но Оксанка только улыбалась и сказала, что это секрет, — слезы потекли по ее щекам.

— Доулыбалась, — мрачно произнес Александр и покачал головой.

— Успокойся, Рита. Я, конечно, все понимаю, но нам сейчас важно прояснить ситуацию, и ты можешь помочь в этом, — я с участием посмотрела на захлебывающуюся слезами Риту и дружески похлопала ее по руке.

Как я еще могла утешить ее?

— Где Оксана должна была встретиться с клиентом? — продолжила я.

— Не знаю, — выдавила из себя Рита.

Слезы проделали на ее макияже грязные дорожки. Она уже не пыталась стереть размазанную тушь и тени.

— Может быть, дома? — предположила я. — Оксана собиралась выйти?

— Вроде нет. Правда, надела платье. Я ведь ушла, — она беспомощно посмотрела на меня своими заплаканными глазами.

— Вы часто приводили к себе клиентов на дом?

— Когда клиент сам не предлагал нам территорию.

— Как ты думаешь, это был постоянный клиент, ну, тот тип, с которым у Оксаны была назначена встреча? — Я закурила.

— Думаю, да. И думаю, клиент, с которым Оксанка планировала хорошо провести время. У нее глаза светились, — объяснила Рита, — и вообще ее таинственный вид…

— Клиент, с которого можно было получить хороший навар?

— И это тоже. Но не только. Оксанка, как мне показалось, с нетерпением ждала этой встречи…

— Ясно, — я глубоко затянулась, — и много у вас таких сладких и славных клиентов? — с иронией спросила я.

— Ну, не так чтоб очень, — уклончиво сказала Рита, пожав плечами.

Она успокоилась, хотя в ее голосе и движениях еще чувствовалась нервная дрожь.

— Ну сколько примерно? — не отставала я.

— Человек пять-шесть, думаю.

— Вот тебе листик. — Я достала блокнот, вырвала страницу и протянула немного смущенной Рите, — напиши их имена с фамилиями и где живут, если знаешь.

Рита посмотрела на меня виноватым взглядом.

— Не могу, — растерянно промямлила она, — половину я знаю только по именам, а другие…

— Что другие? — нетерпеливо спросила я.

— Кодекс не позволяет. Почти все из них женаты…

— Какой к черту кодекс! — раскипятилась я. — Убили твою подругу, а ты мне про какой-то кодекс несешь!

От досады и негодования я прикусила нижнюю губу. Рита разревелась. Я знала, что это уже не были слезы сострадания, слезы горя и утраты. Это был плач бессилия. Слезы заменяли Рите действие. Может, я поставила перед ней действительно непосильную задачу?

— Я обещаю, что дражайшие супруги клиентов, координаты или по крайней мере имена и фамилии которых тебе известны, ничего не узнают о вредной привычке своих мужей, — я старалась говорить четко и ровно, но в моем голосе все еще кипело негодование, — напиши.

Я посмотрела на нее словно змея, которая хочет загипнотизировать лягушку.

— Ладно, — вытерла слезы Рита.

Она принялась выводить дрожащей рукой буквы, а мы с Александром, переглянувшись, задумались каждый о своем.

— Вот. — Она положила передо мной листок.

Я пробежала его глазами. Фамилия Шилкина присутствовала в списке наряду с Бартником, Колчиным, Калистратовым, Магатаевым и Долгих. Адресов не было, но напротив трех фамилий было указано место работы.

— И все-таки ты не права, — неожиданно сказал Александр, глядя на меня, — Рита ведь лишится клиентов. Кому охота подвергаться допросу?

— Я не стану называть Ритиного имени. Откуда они узнают, что это именно она навела меня на их след?

— Они просто прекратят наведываться в «Гриву», — стоял на своем Александр.

— Ты полагаешь, что они только здесь ищут развлечений?

— Ну, — недовольно посмотрел на меня Шилкин, — тебе виднее.

— Спасибо, Рита. — Я благодарно пожала ее узкую детскую ручку.

— Да ладно уж, — смутилась она.

— Подвезу тебя до дома, и все, — твердо сказала я Шилкину, когда мы отчалили в моей «Ладе» от «Гривы».

На меня раздражающе подействовала его трогательная забота о Ритиной клиентуре. Александр сидел насупившись и глядя перед собой. Будто меня и не было рядом.

— И вообще, — злилась я, — мог бы приобрести машину, чтобы по крайней мере избавить меня от работы таксиста.

— Можешь высадить меня, я не возражаю.

Черт, несмотря на все его улыбочки и обаяние, была в нем какая-то жесткость, какая-то подростковая строптивость.

— Отвезу уж, — великодушно сказала я, — в последний раз.

Он повернулся ко мне.

— Не пойму, чего ты бесишься? — своим дурацким снисходительным тоном произнес он.

— Я совершенно спокойна, — уверенно сказала я, начиная урок аутотренинга.

Я красива, я спокойна, я великолепна, я ослепительна, я умна, я…

— Не заметил что-то, — упрямо продолжал он действовать мне на нервы.

В его голосе я уловила насмешку. А нехай его! Я резко затормозила и скомандовала:

— Выходи!

Ну, каково тебе, самовлюбленный эгоист?

Вместо того чтобы открыть дверцу, Александр быстро повернулся ко мне и крепко обнял, прижимаясь к моему рту сухими горячими губами. Я едва не задохнулась. Не дав мне опомниться, Шилкин принялся покрывать мое лицо и волосы быстрыми, как укусы, поцелуями. Я не сопротивлялась. По телу разлилось блаженное томление. Веки дремотно сомкнулись, и когда его нетерпеливая жадная рука скользнула по моему колену к бедру, а потом затаилась на секунду между ног, я в ожидании откинулась на спинку сиденья.

…Когда я наконец пришла в себя, Александр спокойно отстранился и глухо произнес:

— Все еще хочешь меня высадить?

В салоне повисла неловкая пауза. Все, чего я хотела, — это лечь с ним немедленно в постель.

— А ты все еще хочешь меня? — страстно посмотрела я на него.

— Поехали, устроим вакханалию, — плотоядно улыбнулся он, — ты надолго это запомнишь.

— Не сомневаюсь. — Я надавила на газ, и мы помчались по гулкому ночному лабиринту города, лежащего в руинах мраморной зимы.

Ночь пронеслась как одно мгновение, мгновение дикого исступленного восторга. Сгусток энергии, шаровая молния, спрессовавшая в огненное целое два потных гибких тела. Мы творили такое! В нашей лихорадочной жадности, в нашем неистовом обладании друг другом было что-то от предсмертных конвульсий, от судорожного хватания ртом воздуха человеком, которого душат. Уф! Я интуитивно потрогала шею, открыла глаза и увидела над собой белый потолок и зажженный софит. Александр, одетый в вельветовые брюки и коричневую рубашку, фотографировал меня.

И если вчера меня ласкали его руки, то сегодня — его глаза. В них не было страсти, была лишь какая-то смутная грусть и томность. Увидев, что я не сплю, он нежно улыбнулся мне.

— Я позволил себе маленькую нескромность, — с оттенком артистического жеманства проговорил он, — не могу устоять перед желанием запечатлеть красоту.

Я, честно говоря, почувствовала себя не в свой тарелке. Возникло неприятное ощущение, будто своевольный творец помимо моего желания превращает меня из живого человека в предмет эстетического наслаждения. Пусть эстетического, пусть наслаждения, но все равно — в предмет! Глаза Александра с их отстраненной томностью уравнивали меня с красивой вазой или лампой. Я поежилась.

— Озябла? — заботливо спросил он.

— Немного. Хочешь и меня присовокупить к своей гениальной коллекции? — насмешливо сказала я. — Она все разрастается и разрастается. Не будешь ли ты так любезен подать мне мою одежду?

Он был любезен: положил мое белье, юбку и пиджак на кровать и отошел к ножке софита. Его рефлексивный прищур мэтра начал меня бесить. Стиснув зубы, я принялась одеваться. Но Александр не бросил свою затею. Он продолжал меня фотографировать. Сначала — в трусиках, потом — в маечке, потом — в чулках.

Я старалась игнорировать его «происки», но у меня не получалось. Горечь утреннего разочарования незаметно примешивалась к впечатлениям сладкой бредовой ночи.

— А когда ты успел сделать эти фото? — показала я на красивые черно-белые и цветные фотографии, на которых были запечатлены Дюкова и та самая Алла, с которой мне не дал вчера пообщаться Брусков. Алла была в шальварах, широком, затканном серебром лифе и пепельно-голубой прозрачной накидке. Она сидела на пестрых подушках на фоне лазурной стены. Восточный мотив. Оксана, полулежа на диване с веером в руках, изображала девицу двадцатых годов. Круглое декольте открывало мраморно-белую шею и руки. Тяжелые бусы, прилизанная волна отведенной набок челки и сочный, но не вульгарный макияж дополняли впечатление.

— И не дрогнуло у тебя сердце, когда ты занимался проявкой? — ледяным тоном сказала я.

— Нельзя ли тебя попросить, — проигнорировав мой вопрос, в русле творческого эгоизма попросил он, — немного откинуться назад и раздвинуть ноги…

Когда он произнес последнюю реплику, я, надо признаться, почувствовала возбуждение и вместо того, чтобы наотрез отказаться раздвигать ноги и вообще делать то, что ему хочется, погладила себя по бедрам и призывно взглянула на него. Но его лицо хранило холодный деловой нейтралитет. Однако это продолжалось недолго. Вскоре по безупречно выбритому лицу Шилкина бледным сиянием вечно прекрасного стало разливаться упоение возвышающей силой искусства. Томная поволока в его глазах растаяла, и на смену ей пришла почти хирургическая ясность точного расчета.

— Вот так, — бубнил он себе под нос, крутя и нацеливая на меня второй софит.

Захваченный красотой мгновения, он, как мне казалось, крикни я сейчас или захохочи, не услышал бы меня.

— Саша, — намеренно громко сказала я, — мне пора.

Но Саша, как я и предполагала, находился в сладком плену иллюзии.

— Ну я же тебя просил, — обиженно воскликнул он, когда я натянула на себя блузку и юбку.

Он подошел ко мне и принялся расстегивать блузку. Его рука задержалась на моей правой груди, мягко обхватила ее. Сердце у меня забилось. Но рука уже соскользнула. Шилкин быстро занял свою «боевую» позицию и стал щелкать фотоаппаратом.

— Я ухожу, — крикнула я, застегивая блузку.

— А завтракать? — удивленно посмотрел на меня он.

— На работе позавтракаю, — резко сказала я.

— Что опять на тебя нашло?

— Мне пора. — Я надела пиджак и, чмокнув Александра в щеку, пошла к лестнице, — не беспокойся, я знаю, как дверь открывается.

Он пожал плечами. Я думала, что он меня остановит, швырнет на кровать в порыве неудержимой страсти, но он только немного растерянно и обиженно смотрел мне вслед.

— Ключ от нижнего замка в кармане моего пальто, — крикнул он, не подходя к перилам, — и не забудь, в пять в «Арбате».

— О'кей. — Я нашла на вешалке его пальто и принялась шарить по карманам.

Так, портмоне, платок, авторучка… А вот и ключи. Из любопытства я открыла портмоне и заглянула в его отделения. Никаких фото, никакой лирики. Деньги, несколько визиток. Одну из них я решила прикарманить. А вот водительское удостоверение на имя Шилкина…

— Нашла? — донесся до меня усиленный пустотой холла голос Александра.

— А как же!

Я захлопнула за собой дверь, потом калитку и очутилась перед своей «Ладой». Черт, ни гаража, ни навеса. Машина была покрыта тонкой белой пленкой снежинок. Я смела снег с окон, села за руль и запустила двигатель. Закурила. О! Как непередаваемо сладка была первая затяжка. С ней ко мне вернулась попранная эмансипированность и спокойная деловитость. Нет в мире ничего надежней, ничего прекрасней, ничего блаженней этого звонкого, как хрусталь, морозного зимнего утра, сознания собственного одиночества, неисповедимого, как пути господни, сладкого, как «халва Шираза». Здорово Бродский сказал!

С Шилкиным я решила «завязать». Хороший секс — это далеко не все, что нужно такой женщине, как я. Несмотря на то что Александр был деятелем искусства, душевной тонкости ему определенно не хватало. Если называть вещи своими именами, то он самый обыкновенный эгоист, и если кого-то обхаживал, то только для того, чтобы извлечь какую-нибудь выгоду. Эту выгоду он с наивной высокопарностью именовал служением искусству. Но меня не проведешь! Искусство, искусство! Жизнь важнее!

В таком воинственном настроении я отчалила от дома Шилкина. Но дорогу мне преградил белый «Форд», выехавший из ворот того самого коттеджа, откуда поднимался дымок, когда я в первый раз приезжала сюда. Я догадывалась, что именно эти соседи приглашали Шилкина на шашлык. Я пропустила «Форд» вперед. От моего острого взора не укрылось, что за рулем сидела женщина. На ней была шуба из чернобурки — ее шея и подбородок утопали в шикарном серебристо-черном мехе воротника. Блондинка с коротким каре. Она обдала мою «Ладу» с тонированными стеклами высокомерно-презрительным взглядом, в котором мне почудилась даже враждебность, и лихо устремилась в сторону города.

Я решила не отставать. Просто так. «Наверняка его любовница, — ревниво подумала я. — А тебе-то что, ты же решила послать Шилкина куда подальше?» Да, такой сердцеед, как Шилкин, с его загадочным видом, обволакивающей улыбкой, обходительными манерами, артистическим эксцентризмом и грубоватой страстностью, вмиг сменяющейся меланхолическим равнодушием пресыщенного денди или сосредоточенного на своих эстетических задачах творца, умеет держать женщин в кольце своего магнетического обаяния.

Я поздравила себя с тем, что преодолела этот сладостный плен. В моем преследовании «Форда» был какой-то веселый, дерзкий, чисто спортивный азарт, и только, — убеждала я себя. С каждым километром я все решительней вычеркивала из памяти вчерашнюю ночь, воспоминание за воспоминанием, поцелуй за поцелуем, объятие за объятием.

Не приближаясь к белому «Форду» слишком близко, но и не прячась особенно от его водителя, я доехала до центра, где автомобиль остановился возле двухэтажного дома, на фасаде которого красовалась неоновая вывеска: «Баку». Это был ресторан азербайджанской кухни. Соседка Шилкина выбралась из «Форда» и, не глядя в мою сторону, направилась в ресторан.

Я не стала выходить из машины, ограничившись предположением, что эта фифа здесь работает. Все-таки интересно, что у нее с Шилкиным? Похоже, что роман. Если даже и так, тебе-то какое дело?

Матильда, бедная кошечка, набросилась на хрустящие шарики, словно не ела с самого рождения. Да, желудок котенка не больше наперстка, как утверждается в рекламе, но в этот наперсток поместилась целая пригоршня пищи.

Позаботившись о животном, я приняла ванну, переоделась, позавтракала и направилась в редакцию. Кряжимский сидел за компьютером.

— Сергей Иванович, не в службу, а в дружбу, мне нужны адреса вот этих людей, — я протянула ему листок с именами клиентов, которые дала мне Рита, — а вот этих, — я отметила троих, — и место работы.

— Кто это, если не секрет? — Кряжимский внимательно просмотрел список.

— Это постоянные клиенты Оксаны и Риты, — объяснила я. Нужно проверить их алиби.

— Ты думаешь, что убийца — один из них?

— Оксане вчера кто-то назначил встречу, — пояснила я, — она была в приподнятом настроении, ждала с нетерпением. Может, это и не имеет отношения к ее «работе», но проверить не мешает. Я просто не знаю, за что мне зацепиться.

— Подожди полчасика, — я сейчас узнаю, — сказал Кряжимский. — Смотрю, здесь и Шилкин присутствует.

— Да, — кивнула я, — он тоже пользовался их услугами. Его координаты можете не узнавать.

Сергей Иванович сел на телефон и, позвонив одному из своих многочисленных приятелей, через некоторое время положил передо мной список. Поблагодарив его за помощь, я отправилась по адресам.

Все пятеро, Шилкина я не считала, оказались руководителями среднего звена в более или менее крупных фирмах. С четырьмя мне удалось встретиться. Все они отнеслись с пониманием к моим вопросам и смогли доказать, что вчера в семь часов вечера были далеко от места преступления. Оставался один клиент — Магатаев Илья Семенович, который работал в строительной фирме «Общий дом» помощником генерального директора. Администрация «Общего дома» находилась на окраине города, и я решила сначала дозвониться до Магатаева, чтобы не тярять зря время.

— Ильи Семеновича нет, — ответил мне приятный голос секретарши.

— Где я могу его найти? — спросила я. — Это очень срочно.

— Боюсь, что сегодня его не будет.

— А завтра, — настаивала я, — завтра он будет?

— Позвоните, пожалуйста, завтра, — ответила секретарша, — я не в курсе, — и положила трубку.

Интересно, секретарша не знает, будет ли ее начальник завтра на работе. Я снова набрала номер «Общего дома».

— Это опять я, девушка. Не бросайте, пожалуйста, трубку. Если нет Магатаева, я бы хотела поговорить с генеральным директором.

— Сергей Федорович в командировке, — вежливо, но с оттенком раздражения ответила она.

— Девушка, я из газеты, мне нужно поговорить с кем-нибудь из вашего начальства.

— Попробуйте позвонить в шесть, у нас сегодня планерка.

Она снова бросила трубку.

Ладно, я положила мобильник на сиденье, попытаемся поискать его по месту жительства. Я взяла листок и отыскала адрес Магатаева. Он жил недалеко от Технического университета. Подъехав к большому девятиэтажному дому, занимавшему целый квартал за университетом, я въехала во двор и остановилась. Что я скажу, если дверь откроет жена? Посидев несколько минут в раздумье, но так и не найдя приемлемого варианта, я решила действовать экспромтом. Может, у него и жены-то нет, а я себе голову ломаю.

Я поднялась на четвертый этаж и нажала кнопку звонка. Дверь долго не открывалась, и я позвонила еще раз. Наконец послышался звук отпираемого замка, но не наружной двери, а внутренней, и детский голос неуверенно спросил:

— Кто?

— Папа дома? — спросила я, решив, что это ребенок Магатаева.

— Папы нет, — раздалось в ответ.

— А где он?

— На работе.

— А мама? Мама дома? — Я плюнула на все условности.

— Мама тоже на работе.

— Кто-нибудь из старших есть? — не сдавалась я.

— Бабушка в деревне.

Так мы можем перебрать всех его родственников до седьмого колена, а толку не будет. Но что я хотела от ребенка?

— Мальчик, — я решила сделать еще одну попытку, — а вчера вечером папа был дома?

— Я не мальчик, я Оля, — поправили меня из-за двери.

— Ой, Оля, — почему-то обрадовалась я, — меня тоже зовут Оля. Оля, вспомни, пожалуйста, вчера вечером папа был дома?

— Папа вчера пришел поздно и пьяный, они с мамой долго ругались, — доложила мне тезка.

Хорошо хоть что-то выяснила.

— Спасибо, Оля, — крикнула я и стала медленно спускаться по лестнице.

Выйдя на улицу, я увидела, что уже начало смеркаться, посмотрела на часы — четыре. В пять ведь у Шилкина открытие выставки! Видно, переодеться уже не успею. Мне нравилось на подобные мероприятия приходить заранее, чтобы осмотреться и узнать, кто с кем пришел. Ладно, не прием у английской королевы, решила я, и так неплохо выгляжу. Надо будет только макияж поправить.

Я села за руль и отправилась к галерее «Арбат». Достав пачку «Винстона» и обнаружив, что сигареты кончились, я остановилась у магазинчика.

Расплатившись, я собиралась уже выйти, как через стеклянные двери увидела, что у тротуара затормозил белый «Форд» шилкинской соседки.

Передняя дверь «Форда» открылась, и оттуда выбрался Шилкин. Он наклонился и что-то сказал женщине — я видела, как шевелились его губы. Потом он захлопнул дверцу и не спеша направился в сторону галереи.

Выйдя из магазина, я села в машину и закурила. Похоже, что у соседей довольно теплые отношения. Я почувствовала неприятное жжение в груди. «Хватит, Бойкова, — сказала я себе, — Шилкин — ломоть отрезанный, с ним все ясно». Но странно, я ведь не ревновала его к этим молодым девчонкам-проституткам из «Гривы», почему же сейчас я испытываю чувство ревности к этой сорокалетней рестораторше? Выяснение вопроса я решила отложить на более поздний срок, а лучше выбросить все это из головы вместе с Шилкиным. Было уже половина пятого, и мне следовало поторопиться, чтобы успеть появиться в галерее до начала «представления».

Я похвалила себя, что приехала заранее, потому что места на стоянке возле «Арбата» были ограниченны. Я едва успела втиснуть свою «Ладу» между «Мерседесом» и «Волгой» прямо перед бампером пытавшейся занять это место красной «десятки». «Придется тебе, дружочек, прогуляться», — про себя пожалела я водителя-неудачника, выключая двигатель.

Галерея «Арбат» представляла анфиладу из трех вытянутых залов, разделенных арками. Все стены были заняты фотографиями в несколько рядов. Под каждым снимком — аккуратная табличка, на которой указана дата съемок. До официального открытия я успела быстренько все осмотреть, перекинуться несколькими фразами со знакомыми журналистами, освещавшими данное событие, и выкурить сигарету в дамской комнате.

К пяти залы были полны народа, но посетители все прибывали. Вот уж не подумала бы, что такое мероприятие может привлечь столько любопытных в нашем провинциальном городе. Наконец торжество началось, было сказано несколько хвалебных речей, в том числе и представителем Министерства культуры в области. Сухо и скучно, и я снова отправилась бродить по залам.

— Интересуетесь фотографией? — услышала я сзади голос Волкова.

Я обернулась. Он стоял на широко расставленных ногах, зажав под мышкой тонкую кожаную папку. Светло-коричневый костюм, выглядывавший из-под короткой дубленки, был почти в тон его пронзительных глаз.

— У меня самой была недавно выставка, — непринужденно улыбнулась я, — так что это чисто профессиональный интерес. А вот я бы никогда не подумала, что прокуроры…

— …могут интересоваться искусством? — с усмешкой закончил он за меня.

Я смущенно замолчала, потому что он угадал мою мысль.

— Как продвигается следствие? — Я быстро пришла в себя.

— Копаем потихоньку, — уклончиво ответил майор.

— Понятно, — кивнула я, — тайна следствия.

Мы двигались с ним вдоль стен, и я остановилась возле стола, на котором были разложены фотоальбомы Шилкина. Они продавались.

— Дайте, пожалуйста, последний альбом. — Я протянула деньги молодой симпатичной брюнетке.

— Пожалуйста, — девушка с улыбкой подала мне книгу в суперобложке с портретом автора.

Я полистала ее и убедилась, что она отпечатана на отличной бумаге и демонстрирует высокий профессионализм автора.

— Не хотите приобрести? — взглянула я на Волкова. — Или у вас уже есть такой?

— Разрешите посмотреть?

Он положил свою папку на стол и взял альбом из моих рук.

— Я полистаю немного, можно? — попросил он.

— Да, конечно. — Я кивнула и двинулась дальше.

Волков, перелистывая страницы, шел следом.

— Ольга, — услышала я радостный возглас с другого конца зала: ко мне направлялся Степан Матвеев — корреспондент «Тарасовских известий».

Матвеев был моим земляком, тоже окончил филфак, но на два года позже меня. Он мне и в университете не давал прохода, и сейчас, когда у него уже была семья, при случае оказывал знаки внимания.

— Такая удача, что я тебя встретил. — Он взял меня под локоть и увлек в сторону. — Рассказывай, как живешь?

«Теперь не отстанет, — подумала я, — надо как-то отделаться от него».

— Все нормально, Степа, давай поговорим попозже, — я посмотрела на часы, — у меня здесь встреча с одним человеком.

— Жаль, — сник Степан, — я думал, может, выпьем за встречу.

— Да я с удовольствием, Степа, только не сейчас.

Я оставила расстроенного Степана и направилась в сторону туалета.

— Девушка, — остановила меня брюнетка, торгующая фотоальбомами, — кажется, это ваш приятель забыл.

Она протянула мне кожаную папку Волкова.

— Спасибо. — Я взяла папку и посмотрела по сторонам, высматривая майора, но его нигде не было видно.

«Потом отдам», — решила я.

Положив папку и фотоаппарат на подоконник, я взглянула на себя в зеркало. Провела расческой по волосам. Вроде бы все в порядке. Я нацепила на плечо ремень «Никона», взяла папку и собралась уходить, но что-то остановило меня. Любопытство? Скорее всего. Интересно, что носят в папках старшие следователи прокуратуры? Расстегнув молнию, я раскрыла папку. Там было несколько чистых листов писчей бумаги, незаполненные официальные бланки, протоколы, протоколы и еще раз протоколы, пара ручек и карандашей в специальном отсеке. Хм, ничего интересного.

Я уже собиралась застегнуть папку, но заметила боковое отделение, закрытое на кнопку. Ладно уж, раз начала смотреть, так доведу дело до конца. Я открыла отделение и сунула туда руку. Нащупала несколько фотографий. Вынула одну. Это был цветной снимок девять на двенадцать, где Волков красовался с женой и дочерью у нового фонтана перед зданием цирка. Он и жена улыбались, а дочь — высокая красивая девушка лет восемнадцати с длинными каштановыми волосами — задумчиво смотрела в сторону. На другой фотографии жена была запечатлена с дочерью, на третьей — дочь скучала одна. Какая сентиментальность!

Я раскрыла кармашек, чтобы положить фотографии на место, и заметила в глубине отделения малюсенький сверточек. Пришлось развернуть. Это была фотография, сделанная «Полароидом». Уже не изображение счастливого семейства, а снимок трупа молодой девушки, девушки, лицо которой показалось мне знакомым. Господи, это же Настя Белова! В закутке под лестницей кафе-бара «Грива». Она лежала в той самой позе, в которой я ее увидела тогда.

Положив фотографии в кармашек, я тщательно закрыла его и, соединив края папки, застегнула молнию. Сердце стучало как паровой молот, руки дрожали.

«Эта фотография ничего не значит, — убеждала я себя. — Волков — следователь, который ведет дело об убийстве Беловой и других девушек-проституток, она нужна ему для работы». Так успокаивая себя, я вышла в зал и сразу же увидела Волкова. Он с озабоченным лицом ходил от стены к стене. Увидев меня, сразу же бросился навстречу.

— Она у вас, — обрадовался Волков, заметив у меня папку. — Девушка сказала, что отдала ее вам.

Он выхватил папку у меня из рук и вернул альбом Шилкина.

— Не надумали купить? — спросила я, отводя глаза в сторону.

— А? Нет. Не сейчас.

Он вертел папку в руках, и я чувствовала, что ему хочется ее открыть, чтобы проверить содержимое, но при мне делать это неудобно.

— Я обещала, что вернусь к приятелю, — прохрипела я. Голосовые связки почему-то отказывались подчиняться мне.

— Да-да, конечно, — растерянно произнес майор.

Я прокашлялась, прочищая горло.

— Может, еще увидимся, — кивнул мне Волков.

— Только не в вашем кабинете, — сделала я попытку пошутить.

Мне необходимо было попить. Я шла по направлению к выходу, оглядываясь по сторонам — нет ли где буфета, хотя знала, что его здесь нет. Пришлось выходить на улицу. Я вдохнула вечерний морозный воздух и снова закашлялась. Мозг свербила мысль: что значит полароидная фотография, обнаруженная у Волкова? Может, она нужна ему для работы? Не делают для работы полароидные фотографии. Получается, что Волков сделал эту фотографию сам, до того, как приехали криминалисты. Может, еще до того, как труп обнаружила Дюкова? Тогда получается, что Белову убил именно он, майор, старший следователь прокуратуры. Но это же полная чушь, Бойкова!

Незаметно для себя я дошла до магазинчика, где покупала сигареты перед выставкой. Рассеянно протянула деньги продавцу и взяла маленькую бутылку «Спрайта». Открыла и тут же в магазине с удовольствием выпила почти половину. У меня защипало в горле. Пузырчатая жидкость скользнула в желудок, попрощавшись пузырьками газа, ударившего в нос. Я вспомнила, что сегодня еще не обедала, но есть почему-то не хотелось. Закрыв бутылку, я вышла на улицу.

«Почему чушь? — вернулась я к своим размышлениям. — Волков ведь был в тот день в «Гриве». Говорит, что случайно там оказался, но ведь ясно, что он знаком и с хозяином, и с девчонками-проститутками, работающими на Дени. Не надо только идеализировать сотрудников правоохранительных органов. Пригрозил Волков дяде Сереже, что прикроет его лавочку? Пригрозил. Сказал ему дядя Сережа, что за ним «не заржавеет»? Сказал. «Грива» до сих пор работает спокойно, делай выводы. Какие выводы, Оля? Волков мог сделать это фото и после того, как я ушла из «Гривы». Только вот зачем? И почему он носит его с собой? Одно-единственное полароидное фото?»

Войдя в галерею, я увидела Шилкина в окружении корреспондентов.

— Нет, — он повел рукой, как бы отсекая их от себя, — я интервью не даю.

— Господин Шилкин, хотя бы несколько слов для «Тарасовских известий»! — протягивал ему диктофон Степан. — Как вы находите своих моделей?

— Они сами меня находят, — усмехнулся Шилкин и, заметив меня, прорвался сквозь плотное кольцо журналистов.

— Пойдем, я обещал познакомить тебя со своим приятелем, — Александр провел меня вдоль стены и, открыв незаметную дверь, пригласил войти.

Двигаясь узким коридорчиком, мы очутились у другой двери, за которой оказался небольшой кабинет. На столе стояла початая бутылка шампанского. В кресле с сигаретой в руке сидел, улыбаясь, седой мужчина с рыжеватой щеточкой усов. Он выглядел крепким и жизнерадостным, несмотря на возраст, а было ему на первый взгляд уже далеко за пятьдесят.

— Познакомься, Миша, — сказал Александр, закрывая за собой дверь, — это Ольга Бойкова, фотокорреспондент еженедельника «Свидетель». Помнишь, я говорил тебе о ее выставке?

— Жедрин, — приятель Шилкина поднялся с кресла и поцеловал мне руку, — Саша в восторге от ваших фотографий.

— Михаил научил меня снимать, — сказал Шилкин. — Присаживайся, давайте выпьем.

Он разлил шампанское по бокалам. В сумочке запиликал сотовый.

— Извините. — Я достала «моторолу».

— Оля, — услышала я голос Кряжимского, — ты занята?

— Что случилось, Сергей Иванович?

— Здесь сидит этот парнишка, брат Ани Поляковой, приходит уже третий раз, говорит, у него срочная информация для тебя.

— Что за информация?

— Мне не говорит, — растроенно произнес Кряжимский.

— Хорошо, пусть ждет, сейчас буду.

Я спрятала трубку.

— К сожалению, мне нужно идти. Дела, — я поднялась с кресла. — Приятно было познакомиться.

— Вот почему я не пользуюсь телефоном, — с оттенком самодовольства произнес Шилкин.

— Ну нет, мы вас не отпустим. — Жедрин поднялся с кресла, пытаясь усадить меня обратно.

— Честное слово, я бы с удовольствием осталась… — пыталась я сопротивляться.

— Тогда пообещайте нам, что вернетесь, — настаивал Жедрин, — мы еще здесь долго будем, а потом пойдем отмечать открытие выставки и выход альбома в какой-нибудь ресторанчик. Правда, Саша? Куда мы пойдем? В твою любимую «Гриву»?

— В «Гриву», — подтвердил Шилкин.

— Хорошо, я приду, — нехотя согласилась я.

— Обещаете? — многозначительно улыбнулся Жедрин.

— Обещаю.

Редакция «Свидетеля» располагалась недалеко от галереи, поэтому не прошло и десяти минут, как я входила к себе в кабинет. Сергей Иванович потягивал кофе, а Максим сидел, глубоко провалившись в кресло, и нервно постукивал ногой о пол.

— Ольга Юрьевна, — вскочил он мне навстречу, — я узнал. Это он. Он был там.

— Спокойно, Макс, — я села в соседнее кресло, — давай все по порядку.

— Ну вы же сказали выяснить, был ли Шилкин в «Руси» двадцатого сентября. Вот я и выяснил. — Он гордо поднял голову.

— И что же ты выяснил? — спокойно сказала я, помня о его горячности.

— Шилкин был там в день, когда убили Аню. — У Максима было такое лицо, словно он удивлялся моей непонятливости.

— Как же тебе удалось это узнать? — недоверчиво поинтересовалась я.

— Вчера мне ничего не удалось узнать — не та смена была, — торопливо начал объяснять Максим. — Сегодня прямо с утра я опять туда отправился. Нашел дома фотографию Шилкина — у Ани осталась — и стал там всем ее показывать. Ну, на меня как на идиота смотрели, отмахивались, а потом один грузчик вспомнил. У него как раз девятнадцатого день рождения был, но двадцатого он на работу вышел — у них с этим строго.

— Так. — Я стала слушать более внимательно.

— Ну вот, — продолжал Максим, — он этого Шилкина сразу вспомнил, как я ему фотографию показал. — Этот поставил машину прямо перед входом, а Женька — ну, грузчик, говорит ему, чтобы машину отогнал, а то тележка не проходит…

— Это какая-то ошибка, — перебила я Максима — у Шилкина нет машины.

— Не знаю я, — отмахнулся он, — грузчик так сказал.

— Покажи-ка мне фотографию, — попросила я.

Макс быстро достал из внутреннего кармана «пилота» фото и протянул мне. Действительно, это был Шилкин, но даже я с трудом узнала бы его по этой фотографии. Видно, это было фото, снятое несколько лет назад. Конечно, сходство было, и довольно большое, но я сомневалась, что человек, видевший Шилкина два месяца назад, смог бы опознать его по этому фото, тем более грузчик после дня рождения… Да еще машина какая-то. Нет у Шилкина никакой машины.

— Твой грузчик не вспомнил, во сколько это было? — решила я все же уточнить.

— Вечером, — ответил Макс, уже темнеть начало.

— Хорошо, — я внимательно посмотрела на него, — а какая это была машина, он помнит?

— Да не разбирается он в машинах, — поморщился Макс, — сказал только, что белая иномарка.

— Точно иномарка?

— Женька так сказал.

— Он был трезвый, Женька-то?

— Ну, слегка от него попахивало. — Максим поджал губы. — Ты что — мне не веришь?

— Успокойся, Макс, — я отдала ему фото, — все, что ты узнал, очень важно. Я все проверю.

— Да чего здесь проверять, — взвился Максим, — все ясно как день. Надо этого Шилкина в ментовку сдать, или я сам его порешу.

— Да погоди ты! — заорала я на него так, что окна чуть не зазвенели, и вскочила с кресла. — Тоже мне Робин Гуд нашелся, народный мститель. Ну придешь ты в ментовку, что ты им скажешь? Что он убил твою сестру? — Я немного сбавила обороты. — В лучшем случае они тебя высмеют.

— Тогда я сам его убью, — упрямо долдонил свое Максим.

— Так тебя же посадят, дурень. Ты что, в тюрьму хочешь?

— Мне все равно, — со злобным отчаянием процедил он сквозь зубы.

Я даже зауважала его. За упрямство. Сама ведь тоже упрямая. Но уважение — уважением, а что-то надо было делать, чтобы не произошло новое убийство. Мальчишка вбил себе в голову, что Шилкин убил его сестру и, похоже, не остановится, пока сам не влипнет в какую-нибудь историю.

— Макс, — спокойно сказала я, — я всегда довожу дело до конца. Если не веришь, можешь спросить у Сергея Ивановича. Ведь так, Сергей Иванович? — Я посмотрела на Кряжимского.

Господи, прямо детский сад какой-то.

— Да, конечно. — Кряжимский убедительно кивнул.

— Так вот, — продолжала я, — сейчас я ищу того, кто убил девушек в «Гриве». Скорее всего он же убил и твою сестру. Я близка к разгадке, но мне нужно еще немного времени. Я тебя прошу, Макс, ничего не предпринимать два-три дня. Этого времени мне хватит, чтобы закончить дело.

— Уверена? — недоверчиво посмотрел он на меня.

— Уверена, — выдохнула я.

— Ладно. — Он встал и направился к двери. — Я позвоню. Все равно ведь… — принялся опять было он за свою песню, но махнул рукой. — Помяни мое слово, это он!

— О'кей, помяну. До скорого.

— Да уж, народный мститель, — добродушно произнес Кряжимский, когда дверь за Максом захлопнулась.

— Сергей Иванович, миленький, я убегаю.

Он поднял на меня озабоченный взгляд.

— Я ж с выставки прямо. — Я запахнула шубу и взяла сумку. — До завтра. На всякий случай, если что — звоните.

Кряжимский только кивнул. Он привык к моим погоням и авантюрам, считая их, хотя не без некоторых оговорок, неотъемлемой частью будней «Свидетеля».

Сев за руль «Лады», первое, что я сделала, — достала украденную или, вернее, взятую напрокат визитку. Набрала домашний номер Жедрина. Он был написан ручкой рядом с отпечатанным рабочим телефоном. Закурила. Несколько долгих гудков. Наконец я услышала сочный грудной женский голос:

— Алло.

— Добрый вечер, — вежливым тоном сказала я, — мне бы хотелось услышать Михаила Борисовича.

— Его нет, а кто его спрашивает? — заинтересовались на том конце провода.

— Это подруга Александра Шилкина. Меня зовут Ольга. Саша вчера был у вас и случайно оставил мои фото, так, несколько работ. Я начинающий художник…

— А почему он сам не звонит? — насторожилась женщина.

— Простите, вы супруга Михаила Борисовича?

— Да, — весомо подтвердил голос.

— Простите, не знаю… — разыграла я смущение.

— Антонина Сергеевна.

— Антонина Сергеевна, — бодро сказала я, — вы же знаете Сашу. Ничего-то у него нет, ни машины, ни телефона, одни творческие проекты.

Послышался смех жизнерадостного человека, который к своему спутнику жизни относится с насмешливой снисходительностью, на какую претендовала и я.

— Да, да, — прозвучало в трубке, — только Саша к нам вчера не заходил, да нас и дома не было. Мы у сестры Мишиной гостили. Вы что-то путаете.

— Это не я путаю, это у Саши временное помутнение рассудка, — едко пошутила я и, поблагодарив Антонину Сергеевну, повесила трубку.

Я нажала на газ и устремилась в галерею.

В моей голове царила полная сумятица. Что же это получается, Шилкин мне вчера наврал? Или просто сказал первое, что пришло ему в голову? Но тогда почему этим первым пришедшим в голову оказалась ложь? Для чего ему потребовалось лгать? Естественно, чтобы скрыть правду. А в чем заключалась правда? В том, может быть, что он был у любовницы? Чушь! Он, по-моему, своих увлечений ни от кого не скрывает. Наоборот, ему нравится сталкивать лбами женщин, с которыми он в одно и то же время крутит романы. В каждом таком увлечении он, наверное, находит допинг, не в наркоте заурядной, выходит, скрыт его стимул к творчеству.

Иначе как расценить его свидание со мной? Что же это получается, соседка, дом которой едва не упирается стеной в «паноптикум» Шилкина, видела, как мы приехали? Видела, по крайней мере, мою машину. А вдруг она куда-нибудь уезжала и неожиданно вернулась? Вдруг Шилкин просчитался? Или по своей гениальной рассеянности, будучи поглощенным художественными образами, не позаботился о мерах, так сказать, безопасности.

Почему-то мне не верилось в это. Не такой Шилкин человек! А какой? Эгоист. Ему по большому счету наплевать на чувства других людей. Переживают ли две влюбленные в него женщины — ему дела нет. Не исключено, что он специально все так организовал, чтобы женщины-соперницы столкнулись носами. Столкнулись, вздрогнули от боли и вместо того, чтобы послать его куда подальше, еще больше увязли в болотной жиже под названием «страсть». Может, он таким образом в них азарт разжигает, стремление к соревнованию?

Мне сделалось тошно. А что, если эта блондинка на «Форде» не его любовница, а… соседка. Смеешься, что ли? Станут соседи из одних соседских чувств давать напрокат свое авто?

Так что же это выходит? Шилкин, значит, мог в тот самый вечер, когда была убита Дюкова, оказаться в городе. Одолжил у своей блондинки машину и поехал. Поехал, как он сказал, к другу. Что ж, ездить к друзьям на машинах подруг не воспрещается. А врать? Зачем врать?

Я закурила снова. Ну и денек!

А Волков, что с этим холодным суровым парнем делать? Откуда у него чертова фотография?

Я остановила машину перед входом в галерею. Выскочила и вбежала в зал. И вдруг меня осенило. Вернее, я налетела на истину, как на кусок битого стекла.

Вокруг было все то же озабоченное мельтешение культурной публики. Вооруженные проспектами и альбомами, люди метались от одной увешанной фотографиями стены к другой. Попетляв по залам, я нашла Жедрина. Он что-то объяснял рыжеволосой девушке с мягким овалом лица и преждевременно рыхлым телом. Его короткопалая кисть скользила по черно-белым фото, представлявшим тематическую серию «Наскальная живопись». Лимонно-белый женский силуэт с размытыми контурами выступал на абсолютно черном фоне. Позы прыжков были самые разные — от благородной птичьей устремленности к далекому небу, с красивым свободным взмахом рук, с напряженной статикой зависшего в пространстве корпуса и вытянутыми носками, до откровенно первобытных бесстыдно-пародийных движений, выражающих чисто животное ликование. Подобный подход к освещению предмета давал возможность воспринимать эту парящую энергию смыслов в качестве иероглифов — светлой паутины знания в серой безмятежности первозданной яви.

Оглушив этой белибердой рыхлотелую, благоговейно внимающую ему девицу, Жедрин наконец поднял на меня свои живые голубые глаза, и его лоснящееся от самоупоения лицо бонвивана озарилось счастливой улыбкой.

— Саша просил вас подождать. Он вышел ненадолго.

Сердце на секунду замерло у меня в груди, а потом заколотилось с ожесточением, точно язык колокола. Руки и ноги стали ватными. Ужас неотвратимо сковал мое тело. У меня закружилась голова, но я вовремя успела опереться о стену.

— Вам плохо? — забеспокоился Жедрин.

— Нет, нет. А когда он ушел? — потирая виски, спросила я.

— Да минут пять назад, я думал, вы столкнулись с ним в дверях.

— Спасибо.

— Он просил вас подождать, — повторил Михаил Борисович.

— А он был у вас вчера в гостях? — Я устремила на Жедрина ясный и острый, как лезвие кинжала, взгляд.

Неловкая пауза подобно черной дыре намеревалась поглотить мое доверие к словам Жедрина.

— Был, а что? — с удивлением посмотрел на меня Михаил Борисович.

Расталкивая людей, которые казались мне сейчас неповоротливой, липкой, словно кусок растаявшей халвы, массой, я побежала к выходу.

— А как же наш уговор? — несся мне вслед хорошо темперированный бас Жедрина.

— Потом, потом, — крикнула я на бегу.

Я плюхнулась на сиденье и нажала на газ. Резко стартовав, я чуть не въехала в зад «Нивы». Я готова была разнести все светофоры, попавшиеся на моем пути, не мигая гипнотизировавшие своими ярко-красными глазами.

Вывеска «Гривы» блестела в сумерках потемневшим золотом конского силуэта, вокруг которого бегали веселые сапфировые огоньки. Еще издали было видно белую иномарку, стоявшую неподалеку. Я не стала подъезжать близко, а остановилась на углу Сакко и Ванцетти. Вынула сигарету и закурила. Нужно ждать. Минуты через три из «Гривы» вышла и затрусила к иномарке стройная женская фигура в песцовом полушубке. Длинные черные пряди рассыпались по белому меху. Я не сомневалась в том, кто эта девушка.

Как только дверца за девушкой захлопнулась, иномарка плавно тронулась с места. Я тоже не дремала. Соблюдая разумную дистанцию, я следовала за ней. Внутри у меня все клокотало. Я еще толком не могла осознать того, что открылось мне в галерее. И как же я раньше об этом не подумала? Я была зла и раздражена. Единственное, что утешало — я прибыла к «Гриве» без опоздания.

Попетляв по центру, иномарка двинулась в сторону набережной. Я не отставала. Весь смысл мира сейчас был для меня сосредоточен в этом времени ожидания, в этой погоне за жизнью. Или за смертью?

Я не могла понять вечерней суеты возвращающегося с работы люда. Безмятежная поступь гуляющих граждан тоже была для меня чем-то странным. Народ шнырял из магазина в магазин, из кафе в кафе, отдельными группками перемещался от остановки к остановке. Я чувствовала себя героиней какого-то детективного сериала, и все, что происходило за окнами моего авто, было только фоном для одного-единственного трюка, марш-броска, благодаря которому я должна была доказать, чего стою.

Выехав на Лермонтова, иномарка свернула налево и направилась в сторону периферии. Дабы не «засветиться», я была вынуждена увеличить дистанцию, отдавая себе отчет в том, что могу потерять иномарку из виду. Но вот за очередным поворотом гул мотора стих, и я услышала, как хлопнула одна, потом другая дверцы.

Не доезжая до угла, я тоже выключила мотор и прислушалась. До меня донеслись приглушенные голоса — мужской и женский. Я вышла из машины, осторожно прикрыв дверцу, и подкралась к углу дома. То, о чем говорила парочка, я не слышала, до меня долетали только обрывки фраз. Но голоса были до боли знакомые, впрочем, как и фигуры. Тусклый свет единственного фонаря, затерянного среди полярного мрака и тишины этой заброшенной улицы, все-таки попадал на стоявших перед аркой мужчину и женщину.

Я напрягла слух, но смысл слов по-прежнему ускользал от меня. Я поправила свой «Никон» и сильнее сжала в кармане пистолет. Девушка засмеялась. Невинный глупый смех проститутки в условиях безжизненной улицы и прямо-таки кладбищенского мрака звучал зловеще. Я почувствовала озноб и противную дрожь в руках. «Спокойно! — скомандовала я себе. — Без паники».

Наконец я решила подойти ближе. Прижавшись спиной к стене, я смогла перебежать до следующего дома, напоминавшего нежилой барак. Веселенькое местечко!

Теперь я имела возможность слышать, о чем треплются Шилкин и Алла.

— Но это же полный абсурд, — кокетливо хихикнула проститутка, — привозить меня сюда. Что-то новенькое. Ну ты-то всегда мог удивить, впрочем, как и позабавить.

Я поняла, что Алла «приняла на грудь». В «Гриве», что ли, наклюкалась или это ее Шилкин напоил, чтобы легче было… Что-то я не заметила, чтобы Алла, перед тем как сесть в машину, пошатывалась.

— Пойдем, — нетерпеливо, как мне показалось, произнес Шилкин, — у меня сегодня со временем ограничено.

— Нет, постой, что ты это со мной так неаккуратно? — с пьяной обидой воскликнула Алла.

— Тихо ты, — бесцеремонно прикрикнул на нее Шилкин, — людей разбудишь.

Я выглянула из-за стены дома и увидела, что Шилкин, взяв Аллу под локоть, пытается ее протолкнуть под арку, ведущую во двор.

— Людей! — загоготала Алла, — а может, б…ей? — срифмовала она, но Александр, как видно, был не настроен шутить.

— Иди, иди, — с силой толкнул он Аллу под арку.

Я знала его голос и все присущие ему интонации. Эта не предвещала ничего хорошего.

— Да подожди ты. — Алла повисла у него на руке. — Каблук за что-то зацепился. Так что же, — с насмешкой произнесла она, когда справилась со своим каблуком, — ты меня сегодня не будешь фотографировать? Просто секс?

Шилкин сделал резкое движение, в результате которого Алла исчезла из поля моего зрения, оказавшись в арке. Она бурно, но, как мне показалось, игриво запротестовала. Шилкин последовал за ней.

Я метнулась к повороту, где только что стояли Алла и Александр. Когда я доскакала до него и заглянула под арку, глазам моим открылось зрелище любовной горячки. Прижимая Аллу к грязной стене пролета, Шилкин целовал ее с не меньшей страстью, чем меня в машине. Но ревности я не почувствовала. Скорее удивление, сродни тому, научно-популярному, какое испытываешь, смотря по телевизору «В мире животных», где речь частенько заходит о безумной сексуальной активности больших кошек.

Когда первый порыв Шилкина иссяк, Алла принялась заливисто смеяться.

— Молчи, — зажал он ей рот ладонью.

Александр задрал ей юбку, которая и так ничего почти не прикрывала. Я видела клочок белой кожи на Аллином бедре и более темное пятно на ней — руку Александра. На миг меня пронзило чувство неловкости. Точно я подглядываю за парочкой в замочную скважину. Но уйти я не могла.

— Ну почему обязательно здесь, — пробовала еще упрямиться проститутка, — можно было хотя бы в машине, — добавила она, едва не задохнувшись от очередного поцелуя.

Из фильмов и из книг я знала, что большинство мужчин занимаются с проститутками только сексом и избегают целовать их. Шилкин в этом вопросе представлялся продвинутым демократом. Я улыбнулась.

— А чем тебе здесь не нравится, на свежем воздухе? — с усмешкой произнес он.

Несмотря на иронию, это была реплика, произнесенная мужчиной, охваченным вожделением. Я узнала дрожь этого голоса, его своеобразную интонацию.

Исполненные страстного ожесточения движения Александра не могли меня обмануть. Алла заметалась, застонала, потом принялась как-то жалобно и протяжно повизгивать. Я отвела глаза.

Заключительным аккордом были несколько грубых рывков. Алла затихла. Александр застегнул брюки, оправил пальто и посмотрел на Аллу. Его руки потянулись к ней, чтобы обнять ее.

В рассеянном свете фонаря я увидела благодарную улыбку Аллы, точно это для нее была не работа, а самая что ни на есть любовная лихорадка.

Она ластилась к Шилкину, как сытая кошка к хозяину. Наконец его твердый, как осколок льда, голос отчеканил:

— Сколько?

«Черт, — подумала я, — может, я здесь действительно лишняя? Взбрело же в голову!»

— Ну зачем ты так сразу, — с упреком простонала все еще разгоряченная недавней близостью Алла, — пойдем, где живет твой приятель?

— Сколько? — настаивал Шилкин.

— Всего? — наивно спросила Алла.

Эта реплика словно послужила Шилкину условным сигналом. Его руки, которые перебирали рассыпанные по плечам Аллины пряди, незаметно подобрались к ее шее и сомкнулись на ней.

— Что-о… — захлебнулась Алла.

А вот и мой выход! Я быстро шагнула в проем арки.

— Улыбочку, месье мумификатор, — громко произнесла я, нацеливаясь на Шилкина объективом «Никона».

От неожиданности он резко повернул ко мне свое бледное перепуганное и одновременно свирепое лицо. Такого выражения я еще не видела у него. Сверкнула вспышка.

— Для истории, — улыбнулась я.

Он выпустил трепыхающуюся жертву, которая стала медленно оседать на снег.

— Что ты здесь делаешь? — глухим, взволнованным голосом спросил он.

— Гоняюсь за жизнью, — иронично ответила я, — иду, так сказать, по твоим следам или по следу…

Он было сделал шаг в моем направлении.

— Попрошу тебя остаться на месте, — усмехнулась я, — и раздвинь, пожалуйста, ноги.

Я снова подняла «Никон» и щелкнула.

— Это для моего нового альбома, — с издевкой улыбнулась я. — «Преступники и их преступления» называется. Очень рекомендую.

Я была в ударе.

— Ты спятила! — криво улыбнулся Шилкин.

Он, похоже, справился с первым испугом и снова обрел все присущее ему хладнокровие. Но я догадывалась, что его самообладание имеет под собой очень непрочное основание — уверенность, что он сможет либо убедить меня отдать пленку и все забыть, либо что он запросто разделается со мной. Второй вариант, принимая во внимание ситуацию, был более вероятен.

— Ты прекрасно двигался, — продолжала я свой экскурс в заповедник его нервной системы, которая в иные минуты мне казалась сделанной из тульской стали, — меня, признаюсь, распирало желание запечатлеть твою кошачью пластику.

— Отдай фотоаппарат. — Он сделал шаг ко мне, в его голосе звучала угроза.

— Этого, милый, я не могу сделать, — обаятельно улыбнулась я, — во-первых, он денег стоит, а во-вторых, для меня превыше всего мое искусство. Ты как художник должен, полагаю, меня понять.

— Ну хорошо, — осклабился он, — поиздевалась, потешила свое самолюбие и хватит. Иди сюда, отдай пленку, и мы сумеем, я думаю, договориться.

— Ты на самом деле считаешь, что я так наивна? — усмехнулась я, — ты не оценил моей проницательности, дорогой Рамсес, я склонна предположить, что вслед за Аллой должна была настать моя очередь отплыть на сверкающей барке к новой жизни? Но вы не поняли главного, господин Шилкин, культура Древнего Египта зиждилась на понятиях любви и жизни.

А вы, значит, решили поупражняться в смерти… Но только отсылая к праотцам своих ближних. Это уже не апломб фараона, это, я бы сказала, претензия стать самим Ра — верховным владыкой. Искусство представлялось вам, господин художник, неким мавзолеем, раз попав под его своды, человек терял в ваших глазах свою мирскую самостоятельность. Да и разве может сравниться жизнь, полная опасностей, разочарований, болезней и горя, с остекленевшим величием священного мумификаторства. Ценность человека для вас была его ценностью только в качестве модели. Вы тешили себя иллюзией, что ловите и отображаете жизнь, в то время как сами занимались производством слепков с ее посмертного лика.

— Очень глубоко и проникновенно, — ухмыльнулся Шилкин, делая еще один шаг в мою сторону, — тебе бы лекции читать в Оксфордском университете.

— У меня еще все впереди.

— А вот здесь ты заблуждаешься, — Шилкин рванулся ко мне, но прежде чем он успел подскочить, я подняла руку с пистолетом и направила его в злобную физиономию.

— Откуда это у тебя, девочка? — Он остановился в трех шагах от меня. — Ты ведь шутишь, не так ли?

— Шутки кончились, господин мумификатор. — Я опустила флажок предохранителя.

— Я тебе все объясню, — торопливо заговорил Шилкин, — это все Волков. Это он их всех убил. Вот, я хотел тебе показать…

Он достал из кармана сложенный пополам конверт и протянул его, сделав шаг в мою сторону.

— Помогите, — раздался сиплый голос оттуда, где, прислонившись к грязной стене, сидела Алла.

Я инстинктивно повернула голову, и в этот момент ко мне метнулась зловещая тень. Машинально или от испуга я надавила на спусковой крючок… Глухо хлопнул выстрел в ночной тишине. Вспышка на секунду осветила сцену, где разыгрывалась эта трагикомедия. Крепкое тело Шилкина ударило меня в плечо, и я, не удержавшись на ногах, свалилась в сугроб. Меня обдало отвратительно-едким запахом, защипало в глазах.

Кое-как я поднялась на колени и, захватив пригоршней снег, приложила его к лицу. Пытаясь встать, я оперлась на что-то шевелящееся и поняла, что это корчащийся в судорогах Шилкин. Я выпрямилась, пистолета в руках не было, наверное, выронила, когда падала. Я не стала искать и, пошатываясь, словно пьяная, пошла на стоны Аллы.

— Как ты? — Я присела рядом с ней.

— Бывало и получше. — Она попыталась встать, но ноги не слушались ее. — Кто-то стрелял? — прижав руку к горлу, спросила она.

— Пистолет стрелял. Давай я помогу тебе.

Я с трудом подняла ее, она уцепилась рукой за воротник моей шубы и, не удержавшись, опять повалилась на землю, увлекая меня за собой.

— Погоди-ка, — сказала я и достала из кармана сотовый, — так мы с тобой здесь долго будем кувыркаться.

Я вызвала милицию, назвав примерный адрес, встала и направилась в сторону Шилкина, который уже не шевелился. Нужно найти пистолет. Осмотрев место, я нашла его и спрятала в карман. Мой взгляд остановился на валявшемся конверте. В отблесках фонаря прочла адрес и фамилию. Послание было адресовано Волкову.

Интересно, о чем это Шилкин может писать старшему следователю прокуратуры? Не задумываясь о последствиях, я вскрыла конверт и достала его содержимое — две фотографии. Одна большая, в половину печатного листа, другая маленькая, сделанная «Полароидом». Разглядев полароидную фотографию, я обнаружила, что это снимок Оксаны Дюковой. На нем она была запечатлена мертвой. Ее тело лежало на земле, одна нога подвернута под другую, руки раскинуты в стороны, открытые глаза безжизненно смотрели в сторону. Понятно теперь, откуда у Волкова полароидная фотография Насти Беловой.

Взглянув на другую фотографию — большую, я чуть не грохнулась в обморок рядом с Шилкиным. Снимок был сделан в каком-то укромном месте вроде коридора или туалетной комнаты какого-то заведения. Как Шилкин сумел его сделать, оставалось пока загадкой. Но это был, как и все остальные его работы, качественный снимок. В профиль и немного сзади в полный рост стоял Волков, обеими руками обхватив шею девушки, которая стояла почти анфас к объективу. Она держала Волкова за запястья, и было видно, что из последних сил старалась освободиться от мертвой хватки. Рот был приоткрыт в тщетной попытке схватить хотя бы глоток воздуха, глаза вылезли из орбит.

Услышав возле арки скрип тормозов, я непослушными от мороза руками вложила фотографии обратно в конверт и вышла на дорогу.

— Сюда, — махнула я рукой выбиравшимся из «уазика» милиционерам.

Выпуск «Свидетеля» со статьей «Пигмалион наоборот» обыватели нашей провинциальной столицы раскупили буквально за несколько минут. Обыватель вообще падок до чужой крови. Прав был великий римлянин, когда сказал, что народу нужно хлеба и зрелищ. Известно, какие зрелища были в те времена — гладиаторские бои, где судьбу поверженного противника решал большой палец, поднятый вверх либо опущенный вниз. Но документальное фото, где разъяренный преступник сжимает горло своей жертвы, тоже способно сыграть свою роль. Кряжимский жалел, что не увеличил тираж «Свидетеля» с этим снимком в несколько раз.

Волкова арестовали как убийцу Марии Гулькиной — на фото, сделанном Шилкиным, была именно она. Он во всем сознался, но высокопоставленные дяди слезно умоляли меня не называть его фамилии и должности хотя бы до окончания следствия, на что я скрепя сердце согласилась.

Я выстроила такую картину убийств девушек-проституток:

Волков одно время работал в отделе, следящим за моральным обликом граждан и гражданок, в основном проституток. У него была взрослая дочь, которая не слишком-то внимала его отеческим наставлениям. Гулькина, которой он делал внушение в ресторане «Конек-Горбунок», видимо, отнеслась к его словам непочтительно, и Волков, которого и без того трясло от выходок своей дочурки, в порыве праведного гнева задушил молодую проститутку.

Шилкину удалось запечатлеть убийство Волковым Гулькиной, что послужило для него одновременно и прикрытием и сигналом к началу действий. Через день он таким же образом убивает Полякову, снимает ее труп «Полароидом» и отправляет Волкову. Так же он поступил и с другими девушками.

— Не понимаю, — сказал мне мудрый Кряжимский, когда мы готовили статью, — зачем Шилкину нужно было убивать этих девушек? Чего ему не хватало? Ну сфотографировал, переспал, убивать-то зачем?

— Шилкин — маньяк, что бы там ни говорили, — сказала я, — его амплуа свободного художника тут ни при чем. Мы привыкли думать, что маньяк — это обязательно неблагополучный, обуреваемый жаждой насилия и убийства субъект. Человек этот может иметь мирную, достойную профессию, быть на хорошем счету. Признаюсь, мне самой было дико первые несколько часов, когда я поняла, что Шилкин и убийца этих девушек — одно и то же лицо. Образ художника, тем более талантливого, не вязался в моем представлении с образом хладнокровного убийцы…

— А ведь ты у него была… — не удержался от попахивающего назиданием замечания Кряжимский.

— Мне повезло, — загадочно улыбнулась я.

— Повезло? — открыл рот от удивления Кряжимский.

— Да, именно посещение жилища Шилкина на многое открыло мне глаза, не считая фото с Аллой и Оксаной, которые подтолкнули мой ум к заключению, что именно Шилкин и был убийцей проституток.

— Что же ты узнала, любопытно было бы послушать, — сказал Кряжимский.

— Меня поразил интерьер шилкинского дома — такой неуютно-холодный. В нем присутствовала жесткость и отстраненность, присущие самому хозяину.

— Ты хочешь сказать, что все люди, склонные к аскетизму и сухости, — потенциальные убийцы? — недоверчиво улыбнулся мой зам.

— Нет. Я хочу сказать, если тебе нужно составить мнение о человеке, непременно посети его жилище. А художников, всех творческих натур это касается в первую очередь. Итак, Египет… Мало ли людей, увлекающихся искусством этой великой страны, мало ли людей, глядящих с замиранием сердца на шпили готических соборов, мало ли людей, наконец, желающих украсить пол перед камином или без камина шкурой белого медведя? Сотни и тысячи. Но когда смешаны эпохи, предметы подобраны так, чтобы выражать какой-нибудь основополагающий принцип миропонимания хозяина, можете не сомневаться, что речь идет об идейной установке.

— И какова же она в случае с Шилкиным?

— Вы хотите знать, почему он не ограничивался сексом и фотографированием проституток, а еще вдобавок и убивал их? — уточнила я.

— Ну да, — немного растерянно произнес Кряжимский.

— С чем у вас, Сергей Иванович, ассоциируется Древний Египет? — решила я немного разыграть зама.

— Ну, пирамиды, солнце, — почесал он в затылке, — фараоны, гробницы, мумии, кошки, статуэтки, белые ткани, струги, Нил…

— Хорошо. Я, например, могла бы окрестить всю эту египетскую цивилизацию одним словосочетанием — «Божественная государственность». Фараон, он же мессия, — стержень, вокруг которого вращаются небо и земля, боги и люди. Связующее звено. Он призван творить добро и вершить судьбы согласно высшим законам Ра, самого маститого из древнеегипетского пантеона бога. Искусство в Древнем Египте выполняло религиозно-государственную функцию. Египет был иллюзорной картиной примирения личного и общественного путем выполнения правил, заповеданных богами и мудрецами. Это была фальшивая гармония, которая могла быть достигнута при условии, что каждый отдельный индивид погасит все свои непроизвольные эмоции, целиком и полностью предаст себя воле законов, монолиту, гигантской пирамиде ответственности и святости, каждый камень в которой — нивелированная до строгого регламента ответственность рядового гражданина.

— Ну и… — не въезжал Кряжимский, — больно умно.

— А то, что искусство в таком случае выступало как мумифицирование грандиозной истории и заповедей Древнего Египта. Я бы сказала, истории как таковой и не было. Представление египтян о ней укладывалось в картину раз и навсегда заведенного миропорядка, иногда потрясаемого кризисами и войнами, но по большому счету стабильного. Искусство Древнего Египта, не знаю как вам, а мне всегда напоминало какой-то мавзолей. Холод, тишина… Вы были в Пушкинском музее?

— Был, а что?

— Видели там мумию, в зале искусства Древнего Египта?

— Ну да. — Кряжимский потер ладонью подбородок.

— Ну и как вам? — лукаво улыбнулась я, — тленом не повеяло? При всем моем глубоком уважении к этой трехтысячелетней цивилизации.

— Повеяло, откровенно говоря, — усмехнулся он.

— Не пойму, если египтяне верили в реинкарнацию и светлую жизнь за пределами этой жизни, почему они придавали такое значение своим мумиям, вообще — телу?

— Ну а с Шилкиным как это связано?

— Для него каждая девушка была не просто проституткой, не просто моделью. Фотографируя, он как бы освящал, превозносил ее над грязной и в общем-то незначительной жизнью. Он ее «мумифицировал», отправлял в вечное плавание на струге собственного искусства. Как же он мог допустить, чтобы девушка, преображенная его творческой мощью до какой-нибудь фараонши или царицы, снова стала заниматься проституцией? Нет, моральный аспект этой древнейшей профессии здесь ни при чем. Шилкин не мог признать за своими моделями земной, мирской, а по большому счету — самостоятельной жизни за пределами того благородного мифа, который он создавал из бытия каждой. Это некая разновидность обладания. Невроз художника, не имеющего в себе силы расстаться со своим законченным произведением, в совокупности с параноидально-навязчивым отождествлением модели и предмета эстетического наслаждения, который он из этой земной и по-своему убогой модели творил. Я даже склонна думать, что сам Шилкин хотел стать предметом своего искусства и отправиться в вечное плавание.

Он сказал мне, что часто представляет себя плывущим в саркофаге. Ой, не поверите, у него и бар в форме саркофага. Вот почему он гонялся за жизнью, он чувствовал ее острую нехватку. Ибо стоило ему приблизиться к ней, разглядеть ее ускользающую лучистую улыбку, как у него тут же появлялось желание поймать это нежное сияние и положить его в карман.

То, что для относительно здорового художника является пыткой на какое-то время, жгло огнем душу Шилкина постоянно. Он злился и на себя, и на жизнь, потому что боялся ее. Она не давалась ему, а всегда или убегала, или превращалась под его руками в мумию.

— Понятно, — Кряжимский посмотрел на меня опасливо и одновременно заботливо, как-будто у меня было воспаление коры головного мозга, — умная ты у меня начальница.

— Часто, чтобы выстроить логическую цепочку, нужно просто прислушаться к себе, к своей интуиции… Как прислушивались египтяне… — захохотала я.

— Кофе? — предложил Кряжимский, потому как лучшая в мире делальщица кофе — Марина в тот момент отсутствовала.

— Вы всегда, Сергей Иванович, предлагаете кофе, когда…

— …чувствую страшную умственную усталость, — заулыбался Кряжимский, — все-то ты складно рассказала, только зачем Шилкину было посылать Волкову эти фото?

— Обеспечить себе безопасность, пошантажировать, дать полюбоваться на дело рук своих. Заиметь сообщника. Маньяку всегда интересно с кем-то поделиться плодами трудов своих. Маньяки хотят и не хотят быть узнанными. А больше всего они мечтают увидеть себя глазами других людей, глазами, полными ужаса и удивления. Это сильные эмоции, вгрызающиеся в души и сердца. Память. Меня помнят, меня узнают, обо мне говорят — значит, я существую. И Шилкин здесь не исключение.

Вот вы говорите, что я была у него… Но если бы не была — сделала я акцент на глаголе, — неизвестно, как долго он еще находился бы на свободе. Во-первых, я увидела у него новые фото Дюковой и Аллы, во-вторых, узнала, что он запросто может пользоваться соседским автотранспортом. Я нашла у него в бумажнике права, а потом едва не столкнулась с дамочкой-соседкой, а на самом деле любовницей Шилкина. Она выезжала на том самом «Форде», который я приметила у «Гривы». И если бы я не побывала у Шилкина, ни за что бы не догадалась, кто за рулем. Последнее обстоятельство, я имею в виду права и машину, навело меня на мысль, что вечером, когда была убита Дюкова, Шилкин мог в считанные минуты оказаться у ее дома.

Кряжимский виновато посмотрел на меня.

— Я вот что подумал, — напрягся он, — убивая этих девушек, Шилкин, как мне кажется, не в последнюю очередь думал о коммерческом успехе своих альбомов. Реклама, так сказать.

— И это тоже. Догадливый вы, Сергей Иванович!

— Стыдно быть недогадливым, когда работаешь с такой начальницей, — улыбнулся Кряжимский.

— Знаете, я себе котенка завела. Матильдой окрестила. Умная бестия. Нет, самое классное, что было у этих египтян, — их отношение к кошкам, вы как думаете?

Какого черта я ела эти дурацкие пирожки, которые притащила Маринка? Они мне сразу не понравились, и не нужно было вообще к ним прикасаться. Нет, все-таки попробовала. Вот и мучайся теперь! Как назло, дома нет нужных лекарств от этого дела.

Живот крутит целый час. «Кишка кишке бьет по башке», — вспомнила я присказку. Что это, отравление? Но ведь рвоты-то нет… Я с ужасом потрогала ладонью лоб. Холодный. Меня бросило в озноб. Пот не струится, дыхание учащенное, но не настолько, чтобы навести на мысль о критической минуте… Когда колики стихли, я взяла с полки журнал и стала лениво его перелистывать, стараясь отвлечься от внутриутробной катастрофы.

Стоп. А почему именно пирожки? Главное забота! После пирожков отмечали Лелькин день рождения. Может, это результат съеденных салатов? Дорвалась, называется! Правильно, майонез, еще этот, как его, ананас с перцем — надо у Лельки рецепт спросить. Да, девушка, перебор!

Я взяла себя в руки и решила все же обратиться к живущей этажом ниже, прямо подо мной, медичке, с которой не то чтобы шибко дружила, но по-соседски ладила и даже несколько раз заходила в гости.

Инка Демьянова, моя соседка, была особой яркой и фривольной. Она давно послала к черту все предписания наших дворовых клушек о том, как вести себя молодой незамужней маме семилетней девчушки. Большую часть своего детства ребенок Инки проводил у бабушки в тарасовском пригороде.

Освобожденная от прямых материнских обязанностей, Инка много времени посвящала устройству своей личной жизни.

Инка, к чести ее нужно заметить, была далеко не всеядной. Существовал перечень социально-материальных и туманно-духовных благ и качеств, которыми должен был обладать мужчина ее мечты. В него входило наличие благоустроенной квартиры, автотранспорта, причем не самого худшего, желательно иномарки; щедрой на материальные подношения души, способной к пониманию и согласию с ее, Инкиными, жизненными принципами, и полная лихой разухабистости откровенность этой самой души, парами алкоголя катапультируемой прямо в рай заманчивых обещаний и клятв любить до гроба.

Сей список, конечно, не полон. В каждом отдельном случае появлялись новые требования, пожелания, просьбы и предложения. Все зависело от конкретного человека. И в этом Инка была новатором, пытающимся увязать обычный «джентльменский набор» с личной психологией и физиологией очередной жертвы ее типично американских характеристик: высокая сбитая блондинка с длинными, чуть более полными, чем нужно, ногами, умеренно грудастая, с томным коровьим взглядом и ниспадающими до плеч небрежно завитыми локонами.

Инка свободно, с обстоятельностью и опытностью прагматично-истеричной тетки рассуждала о любви, сексе, мужских пристрастиях и разного рода «штучках» извращенцев, с которыми ей приходилось сталкиваться на своем жизненном и сексуальном пути. Особенно «умиляла» мотивация ее бесчисленных проб и ошибок — необходимость найти отца для своей синеглазой малютки.

Дежурившие под ее окнами иномарки меня давно перестали удивлять, как, впрочем, и их требовательно-нетерпеливые или веселые сигналы посреди ночи.

Инка работала медсестрой в городской больнице, и одному богу известно, как бы она сводила концы с концами, если бы не помощь мамы, держащей в пригороде хозяйство, и не щедрость состоятельных секс-партнеров.

В моей безрассудной соседке меня подкупало отсутствие культурных предрассудков и компанейская жилка.

Я спустилась к Инкиной двери и надавила на кнопку звонка. Была глубокая ночь, но я знала, что Инка не спит. Из-за двери неслась музыка — грубо ритмизованная попса. Дверь отворилась, и на пороге возникла Инка. На ней был короткий шелковый халатик, нагло разъезжающийся на груди. В руке она держала фужер с шампанским.

— О! — издала она радостный возглас, — проходи, Оль.

По маслянистому блеску ее глаз я поняла, что она подшофе. Ничто не выдает так подпившего субъекта, как блаженно-идиотская улыбочка, непроизвольно появляющаяся на губах.

— Ин, у меня просьба, — скромно сказала я, — у тебя нет фталазола или левомицетина, или активи…

— Че, приперло? — с фамильярным сочувствием поинтересовалась Инка. — Ты пройди, пройди, я посмотрю. Да проходи ты!

Инка чуть не силой втянула меня в квартиру. Я же говорю, она без комплексов! На вешалке я заметила шикарную мужскую дубленку. В квартире пахло алкоголем, дорогим куревом и хорошим одеколоном. Комментарии излишни.

— У нас тут веселье небольшое, присоединиться не хочешь? — спросила она меня на кухне, роясь в аптечке, представлявшей из себя большой пластиковый пакет. — У меня такой мужик!

Она прекратила свое благородное занятие и лукаво посмотрела на меня.

— Да просто так посидим, не тушуйся!

Была одна черта в Инке, которая меня раздражала. Догадываетесь, какая? Ее детский эгоизм. Да, да, она бывала отзывчивой и милосердной. Как, например, минутой раньше, когда, запустив свою наманикюренную руку в мешок с препаратами, пыталась оказать мне содействие в борьбе с дурацким расстройством. Именно бывала, а не была. Значительно чаще Инка делала вид, что ваших бед не существует, а есть только неоправданное упрямство в нежелании порадовать ее своим обществом.

— Не могу, Ин, — крайне убедительно поморщилась я, прижав руку к животу.

— Че, действительно так паршиво? — в ее темных коровьих глазах мелькнуло сострадание.

Я только кивнула. Шедевральная «Нелюбовь», с надрывом рвущаяся из магнитофона, уступила место назойливому «Пуху» «Иванушек Международных».

— Ты сядь, сядь, — Инка опять принялась рыться в мешке.

Я повиновалась. К своему ужасу, я чувствовала приближение нового приступа кишечного бешенства. Мне хотелось выхватить у Инки мешок и взяться за самостоятельный поиск таблеток. Ее пьяное копошение начало меня утомлять. И тут к нам в кухню вышел ее солидный гость, тоже, наверное, потерявший всякое терпение.

Несмотря на недомогание, я с невежливым любопытством уставилась на него.

— Знакомьтесь, — просияла Инка, бросив поиски, — моя соседка Оля, а это Аркадий Сергеевич. Он у нас видный бизнесмен и славный человек.

Инка растянула рот в слащавой улыбке, шаткой походкой приблизилась к «славному человеку» и, ни капельки не смущаясь, обвила его шею своей расслабленно-доброй рукой. «Видный бизнесмен» быстро взглянул на меня, проверяя реакцию, потом деликатно высвободился из Инкиных объятий и вымученно улыбнулся.

— А приехали мы на прекрасной «бээмвухе» последней модели, настоящей амфибии, — дурашливо загоготала Инка и хлебнула из фужера. — Ну разве не круто?

Она опять, на этот раз еще более уверенно, обняла Аркадия Сергеевича, который решительно, если не сказать резко, откинул ее мягкую руку и с упреком взглянул в глаза.

— Инна! — укоризненно произнес он, на что Инка снова рассмеялась.

— Вот Оля не хочет принять участие в нашем празднике, — капризно прогнусавила Инка, кидая на нас с Аркадием Сергеевичем раззадоривающие взгляды.

Физиономия «славного человека» совсем неэстетично вытянулась. Я поняла причину его опасений. То, что он позволял своей развязной пассии наедине, он не мог позволить в присутствии третьего человека. Тем более незнакомого.

Наконец я приняла волевое решение: встала и взяла мешок.

— Ага, — одобрила мои действия Инка, — давай, Оль, сама…

— Тебя можно на минутку? — сдерживая раздражение, обратился к ней Аркадий Сергеевич, кивая в сторону гостиной.

— А че ж? — вызывающе взглянула на него Инка и дала себя увести под локоток.

Когда эта забавная парочка удалилась, я высыпала на стол содержимое пакета и наконец нашла нужное. Таблетка фталазола, таблетка активированного угля. Все это я запила большим количеством воды и… понеслась в туалет. Плевать мне на условности! Господи, когда же все это кончится наконец?!

Туалет у Инки был комфортабельный, отделанный с соблюдением всех гигиенических норм, а в случае обнаружения в унитазе микробов можно было воспользоваться стоящим на полочке «Кометом». Чтобы не зацикливаться на нервирующей проблеме и дать организму свободу действий, я постаралась направить мысли в отвлеченное от ситуации русло. Принялась думать об Инне и ее новом бой-френде, воскрешая в памяти его внешний облик.

Средних лет, коренастый, с открытым лицом и седыми висками. Его можно было бы назвать приятным, если бы не натянутый и высокомерный вид. Густые волосы, умные серые глаза, мужественный подбородок. Взгляд строгий, оценивающий. Пальцы хоть и узловатые, но холеные. Дорогие часы, элегантный костюм. Вот если бы он был постройнее… Представительный дядечка. Интересно, где Инка его подцепила? Позже она, конечно, расскажет. Поговорить о своих мужиках ей как меду напиться. Но она-то этому Аркадию Сергеевичу не очень подходит… Со вкусом дядечка…

Негромко хлопнула входная дверь. Удивленный Инкин возглас, потом три сухих щелчка. Я расслышала их, несмотря на игравшую музыку. Едва успев натянуть то, что следовало, я вылетела из туалета. Дверь в квартиру была распахнута. Чуя неладное, я вбежала в гостиную. Инка лежала на полу, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Только у рыбы кровь не такая красная или вообще не красная, не знаю. У Инки же на груди, там, где ее гладкое тело было прикрыто халатиком, образовалось и продолжало набухать сочно-алое влажное пятно.

Я метнулась к телефону.

— Срочно, — крикнула я в трубку, назвав Инкину фамилию, — огнестрельное ранение.

— Адрес? — невозмутимо спросила диспетчер.

Я назвала номер своего дома.

— Квартира?

Вот черт, какая же у нее квартира? Никогда не задумывалась об этом.

— Сейчас, — я произвела в уме нехитрые вычисления и назвала цифру.

— Пожалуйста, оставайтесь с пострадавшей, — равнодушно сказала диспетчер, как будто я просила вынуть занозу из пальца, — бригада сейчас будет.

Швырнув трубку на рычаг, я наклонилась к Инке. Надо что-то делать! Она была еще жива — слабые хрипы вырывались из ее груди. Я сбегала на кухню и вернулась оттуда с полотенцем в руках. Осторожно распахнув халатик, приложила сложенное полотенце к ране. Инка, вздрогнув, открыла глаза и непонимающе уставилась на меня.

— Кто это был? — приблизила я к ней лицо.

— Эта сучка, — еле слышно прошептала она и снова отключилась.

Выстрелов было три, а рана у Инки одна. Почему? Две другие пули могли войти одна в одну или пролететь мимо. Не обнаружив на теле соседки никаких других повреждений, я запахнула халат и ниже склонилась над ней.

— Инна, Инна, — тронула я ее за плечо.

В ответ я услышала протяжный стон, потом несвязное бормотание. Только бы она не умерла!

О, черт! Я увидела Аркадия Сергеевича. Теперь понятно, куда делись другие пули. Во всяком случае одна. Аркадий Сергеевич замер в кресле. У него во лбу было маленькое отверстие, как раз между бровями. Обычно в этом месте индусы рисуют так называемый третий глаз. Два глаза Аркадия Сергеевича, данные ему от природы, были открыты и смотрели в невидимую точку на противоположной стене. Конечно, я не доктор и даже не медсестра, но и без специального образования ясно, что Аркадий Сергеевич отправился в путешествие, из которого не возвращаются.

Поднявшись, я сделала несколько шагов по направлению к креслу. А вот и следы от третьей пули. Светло-серая сорочка Аркадия Сергеевича, обтягивавшая его небольшой выпирающий животик, была мокрой от крови. Значит, в него стреляли два раза: в живот и в голову. Почерк профессиональный: в голову контрольный выстрел делают киллеры.

Видимо, Инкин бой-френд кому-то сильно не угодил. Но Инка сказала: «Эта сучка». Что-то не похоже на киллера. А разве женщина не может быть киллером?

В это время в прихожей раздался топот тяжелых сапог, и в гостиную ворвался человек, хорошенько рассмотреть которого я не успела. На нем была черная шапочка с отверстиями для глаз и для носа, а в руках автомат, стволом которого он поводил из стороны в сторону.

— Лежать! — истошно заорал он, заметив меня. — Лицом вниз! Руки за голову!

В таких ситуациях лучше подчиниться требованиям, какими бы глупыми они ни казались. Поэтому я плюхнулась на пол рядом с неподвижной Инкой. Этот герой в маске, похоже, был не один. По звукам шагов я поняла, что еще несколько человек бросились осматривать все помещения в квартире.

Черт! Я же воду в туалете не спустила! Только я подумала о туалете, как сразу же решил напомнить о себе кишечник. Правда, его ворчание было не таким агрессивным, как раньше, — наверное, лекарства уже начали действовать.

— Вставай, — услышала я над собой молодой голос и подняла голову.

На стуле, стоявшем посреди гостиной, сидел парень с погонами старшего лейтенанта милиции.

Кажется, я вызывала «Скорую», — мелькнуло в голове, — или по ошибке набрала «ноль два» вместо «ноль три»?

— Ей нужен врач, — сказала я, поднимаясь, и показала на Инку.

— «Скорая» уже едет, — кивнул старлей. — Это вы ее вызвали?

— Я.

— Нам сообщили с подстанции о вашем звонке, — пояснил лейтенант, — мы находимся ближе, поэтому и приехали раньше.

Словно подтверждая его слова, в гостиную вошел грузный мужчина лет сорока с саквояжем в руках. Поверх его пальто был натянут белый халат. За ним семенила молоденькая медсестра. Быстро оценив ситуацию, доктор наклонился над Инкой и взял ее за запястье:

— Нужно положить девушку на диван.

Лейтенант кивнул своим подчиненным, стоявшим у входа в комнату, и они, поставив автоматы, помогли доктору.

— Пойдемте на кухню, — посмотрел на меня лейтенант, поднимаясь со стула.

— Нет, — сказала я, не глядя на него, — сначала мне нужно в туалет.

— Ладно, — кивнул он, смутившись не меньше моего, — только недолго.

Спустя десять минут я сидела на кухне за столом напротив лейтенанта. Сдвинув в сторону посуду, он достал из планшетки ручку и несколько бланков.

— Старший лейтенант Левченко Алексей Владимирович, — представился он.

На вид ему можно было дать года двадцать два — двадцать четыре, а если бы не темная щеточка усов, то и того меньше. Голос лейтенанта вполне соответствовал его внешнему виду. Я с интересом наблюдала за его действиями. Он закончил делать записи и поднял на меня большие голубые глаза.

— А вы кто будете?

— Соседка Инны, — я показала пальцем на потолок, — Бойкова Ольга Юрьевна.

— Место работы? — продолжал лейтенант.

— Еженедельник «Свидетель».

Старший лейтенант с интересом посмотрел на меня.

— Должность? — спросил он, запротоколировав предыдущий ответ.

— Главный редактор.

Алексей Владимирович недоверчиво взглянул на меня, но и этот ответ занес в протокол.

— Как вы оказались в ее квартире?

— Понимаете… — замялась я, — у меня сегодня живот взбунтовался. Наверное, съела чего-нибудь, а Инна в больнице работает. Вот я и спустилась к ней за лекарствами.

— Когда это было?

— Често говоря, мне было не до часов, — вздохнула я. — Но до того, как позвонить в «Скорую», я пробыла здесь не больше пятнадцати минут.

— Так, — лейтенант сверился со своими записями, — значит, около половины двенадцатого. — И что же случилось после того, как вы вошли в квартиру?

Живот мой крутить перестало, поэтому я спокойно и подробно поведала лейтенанту обо всем по порядку. Понимаю — работа у него такая. Мне и самой время от времени случается общаться с людьми на предмет выяснения всяких разных подробностей. Пока мы разговаривали, я видела через открытую дверь кухни, как выносили носилки и мелькали какие-то люди с озабоченными лицами.

На кухню вошел мужчина в штатском, молча положил перед лейтенантом коричневое кожаное портмоне и вышел.

— Вы были знакомы с гражданином Белкиным? — спросил лейтенант, рассмотрев паспорт, который он выудил из портмоне.

— Если это Аркадий Сергеевич, то была, — кивнула я, — минуты две. Я ведь вам уже говорила.

— Да, — задумчиво произнес лейтенант, — странная история. Убийца, судя по почерку — профессионал, убивает Белкина — генерального директора ЗАО «Металлоконструкция» — и тяжело ранит его подружку — медработника Второй городской больницы, а соседку, случайно зашедшую в гости, не трогает…

— Чего это вы такое говорите? — с тревогой в голосе спросила я. — Может, мне извиниться перед вами, что я осталась в живых и даже смертельно не ранена, а?

— Извиняться не нужно, — насупился лейтенант, — лучше расскажите правду.

Первое положительное мнение о старшем лейтенанте испарилось, словно легкий туман под лучами солнца. Вот он, оказывается, куда клонит! Только не на ту напали, товарищ.

— Значит, вы мне не верите? — выдохнула я, нервно хлопая себя по карманам в поисках сигарет.

Найдя их, я щелкнула зажигалкой и глубоко затянулась.

— А вы бы на моем месте поверили? — равнодушно спросил старший лейтенант, глядя мне в глаза.

— Естественно, — не моргнув глазом ответила я, хотя его вопрос застал меня врасплох.

Не такой ты простой, лейтенант, как кажешься.

— Не пугайтесь, — сдержанно улыбнулся лейтенант, — я не собираюсь вас задерживать. Мы не обнаружили орудия убийства. Боюсь только, что мне придется вас еще раз побеспокоить. В этом деле каждая мелочь может оказаться важной.

— Вы знаете, как меня найти, — твердо сказала я, поднимаясь. — Можно идти?

— Не смею задерживать, — дежурно улыбнулся он, — и не болейте больше.

Он еще издевается! — меня чуть не передернуло от его замечания.

— Больше не буду, — как можно естественней улыбнулась я, — а вы, вместо того чтобы беспокоиться о моем здоровье, постарайтесь лучше найти убийцу.

Я развернулась и с гордо поднятой головой вышла из Инкиной квартиры.

Сопляк, мысленно ругнулась я в адрес лейтенанта, ему еще в кораблики играть, а он убийства расследует. Поднявшись к себе, я поняла, что желудок, несмотря на перенесенный стресс и поздний час, требует горючего. Конечно, есть я ничего не стала, но кофе сварила и добавила туда капельку коньяка. Вот тебе и сходила за лекарством, перефразировала я известный анекдот про поход в булочную, хорошо еще, что голова цела.

Я села на диван перед телевизором, поставила рядом пепельницу и закурила. Щелкнула пультом. Я смотрела на экран, но мысли были далеко от мелькающих красочных картинок. Все, что происходило на экране, казалось мне малозначительным и откровенно пошлым. Излучающее сытое довольство и самоупоение лицо ведущего программы казалось мне на редкость уродливым и несносным. Предметом обсуждения являлся секс. Старые целлюлитные тетки и закомплексованные барышни со всеми признаками грядущего стародевичества на угреватых лицах говорили на редкость пресные ханжеские фразы. Я выключила ящик и, откинувшись на спинку кресла, закрыла глаза.

Вот уж повезло так повезло! Бедная Инка. Как она? У меня не было сомнений, что соседка стала жертвой страшного недоразумения. Убийца, конечно, выслеживал ее гостя, а она попала под горячую руку. Нет, а этот гусь-лейтенант! — гневно передернула я плечами, ощущая новую волну раздражения.

Стараясь не думать о лейтенанте, я пошла в ванную. Приняв душ, растерлась огромным полотенцем и поспешила в спальню. Но, несмотря на все мои героические усилия и решимость заснуть, я еще на протяжении часа витала мыслями в околоземном пространстве, периодически возвращаясь к сегодняшнему инциденту.

Будильник поднял меня в половине девятого. Поздновато, конечно, для главного редактора прославленного еженедельника «Свидетель», но что поделаешь — я люблю поспать и использую каждую благодатную минуту для того, чтобы дать отдохнуть своему загроможденному миллионом задач интеллекту. Главное — это подняться с кровати свежей и отдохнувшей. Я просто обязана быть в форме, оправдывалась я перед собой за столь наглое пренебрежение временем. В конце концов, могу же я установить свой собственный режим, демократия у нас или не демократия?!

После водных процедур, которые наряду с царством Морфея были для меня каждодневной приятной необходимостью, я ощутила желание сделать еще что-нибудь полезное для своего бренного тела. Как насчет завтрака?

Ладно, перейдем к гастрономическим радостям. Я бухнула на сковородку два яйца, предварительно обжарив на ней ломтики бекона и лук. Сварила кофе. Довольно посредственный, если вспомнить, какой замечательный напиток готовит Маринка, моя секретарша и подруга в одном лице. Прямо кудесница. Секреты мастерства, так, кажется, называется умение из обычного, доступного любому встречному и поперечному материала сотворить чудо.

Когда я спрашиваю себя, что заставляет терпеть рядом с собой склонную к опасным приключениям и страдающую отсутствием деликатности секретаршу, ответ приходит не сразу. Может, умение делать кофе? Ну, конечно, нет. Мне симпатичен ее живой нрав, ее деловитость и исполнительность. Но этот ее недостаток — влипать во всякие истории и, что еще прискорбней, постоянно втягивать в них меня — чудовищен. А вот вчера я вляпалась сама.

С самого утра я настраивала себя на бодрый жизнерадостный лад и вдруг — прокол. Мысль о вчерашнем злополучном посещении Инки, которую я глушила водными процедурами и прочей драгоценной ерундой, внезапно напомнила о себе. Сознание непоправимости случившегося, весь спектр отрицательных эмоций, поднятых вчера со дна моей души недоверчиво-корректным лейтенантом, отравляли мое существование.

Нет, полуодетая, я присела на диван, с этим надо что-то делать. Я представила себе будущие визиты ментов, тоскливую канитель и оскорбительно-ядовитые намеки, старательно скрываемые под маской сухого делового спокойствия, почти равнодушия, всю эту заскорузлую, убийственно скучную механику вопросов-ответов, настороженную приглядку, невинные провокации и… мне стало тошно.

Я сама должна что-то предпринять. Не могу я вот так сидеть и ждать… Да нет, конечно, не сидеть. Но и работать в редакции, болтать с Маринкой, обсуждать что-то с Кряжимским — да я просто не смогу быть самой собой, получать от всего этого удовольствие, если проявлю пассивность!

Я оделась, проверила в сумке ключи и, выйдя на лестничную клетку, захлопнула дверь. Слава богу, что у нас в доме лифт — не надо проходить мимо Инкиной двери. Что, трусишь? — ехидно подначила я саму себя. Нет, не трушу, но все-таки…

Моя неоднократно испытанная на верность и на прочность «Лада» стояла во дворе. Недалеко от нее, лаская взор своими гладкими обтекаемыми формами, за которыми угадывалась мощь и сила, отдыхал синий «БМВ». Даже не отдыхал, а покоился — таким сиротливым, несмотря на весь свой лоск и ликующую новизну, показался мне этот шикарный автомобиль. Я села за руль своего простенького, но вполне приличного по нынешним временам авто и включила зажигание.

Через десять минут я уже входила в редакцию, ловя на себе по-утреннему пристрастный взгляд своей секретарши.

— Привет, — я на минуту задержалась у ее стола.

— Привет. Кофе будешь?

Вежливо-дежурный вопрос.

— Буду, — я сделала над собой гигантское усилие и улыбнулась.

— Что-нибудь стряслось? — спросила эта мудрая прорицательница и провидица.

— Расскажу — не поверишь, — лаконично заинтриговала я Маринку, почему-то раньше времени открывшую рот, — убийство в квартире прямо подо мной, — невесело усмехнулась я.

— Да ну-у! — шире открыла рот моя подруга. — Но зато теперь, — быстро подтянула она свою отпавшую челюсть и сделала обиженное выражение лица, — ты не будешь твердить, что исключительно благодаря мне влипаешь во всякие неприятности.

Она гордо повела плечами и направилась к десертному столику.

— Мне покрепче, — бросила я, открывая дверь в свой кабинет.

Пока я раздевалась, усаживалась за свой стол, закуривала, Маринка приготовила кофе. Она вошла в кабинет с подносом, на котором стояли две кофейные чашки, от которых поднимался тонкий ароматный дымок, и вазочка с печеньем. Я почему-то вспомнила вчерашние пирожки.

— Между прочим, как у тебя с желудком? — ехидно посмотрела я на Маринку.

— Нормально, — она непонимающе уставилась на меня, пристроив поднос на краешек стола.

— Мне почему-то кажется, что все началось с пирожков, — я немного сбавила тон.

— Какие пирожки-то, Оль? — она опустилась на кресло перед столом.

— Значит, у тебя с желудком все нормально? — подозрительно переспросила я.

— Я ничего не понимаю, — Маринка взяла чашку с блюдцем с подноса и сделала маленький глоток. — Кажется, ты хотела рассказать об убийстве. Разыграла, да?

Маринка улыбнулась, отставила чашку и потянулась за сигаретой.

— Мне не до розыгрышей, — я пододвинула к ней пачку «Винстона» и взяла свою чашку, — просто все началось с того, что желудок у меня взбунтовался. Ну я и погрешила на пирожки, которые ты притащила вчера.

— Да ты что, Бойкова? — возмущению Маринки не было предела. — Я никогда бы не взяла у незнакомой торговки! А эта баба Тома жила в нашей коммуналке, я видела, как она все готовит. Вся такая чистенькая-аккуратненькая, прямо светится.

— Ладно, — махнула я рукой, — наверное, салатов объелась.

— Ну точно, — подхватила Маринка, — ты же вчера на пьянке была. Как погуляли?

Я пожала плечами.

— Ты знаешь, я пошла только потому, что не могла отказаться, — пробормотала я. — Меня все эти гулянки утомляют. Народ принимает на грудь, начинает беспричинно смеяться, а я сижу и наблюдаю за всеми этими метаморфозами. Не слишком весело. В общем, началось все с расстройства.

Я изложила Маринке перипетии вчерашнего похода к Инке, успев выкурить за это время не одну сигарету.

— Это его жена, — безапелляционно заявила Маринка: я дошла до эпизода, когда Инка на несколько секунд пришла в себя, — тут и думать нечего.

— Но ведь на жену подумают в первую очередь, так что это не слишком-то умно, — резонно, как мне показалось, заметила я.

— А кто говорит, что жена Белкина умная? — возразила Маринка. — Ты ее знаешь?

— Нет, — покачала я головой, — а не мешало бы познакомиться.

— Хочешь сама найти убийцу? — Маринка бросила на меня пренебрежительный взгляд. — Дело бесперспективное — обыкновенная бытовуха. Кому это интересно?

— Знаешь что, девушка, — набросилась я на Маринку, — не в каждой бытовухе применяют пистолет с глушителем.

— Значит, наемный убийца, — со знанием дела объяснила Маринка, — киллер, по-нашему. Только непонятно, почему он твоей соседке репу не продырявил?

— Есть и другие вопросы.

— Ну и какие же?

— Как убийца попал в квартиру? Звонка я не слышала.

— Ну-у, — задумалась Маринка, а потом лицо ее прояснилось, — ты же пришла. Вот Инна и забыла дверь запереть.

— У нее английский замок, — покачала я головой, отвергая версию, — запирается сам, если дверь закрыта.

— Может, не закрыла до конца, — не сдавалась Маринка. — Знаешь, так бывает, дверь вроде закрыта, а язычок в паз не попал…

— Все может быть, — выпятила я губы, — только это случайность, а я в случайности не верю.

— Случайность — это непознанная закономерность, — выдала Маринка и гордо посмотрела на меня.

— Но все-таки закономерность, — улыбнулась я, — мое же посещение Инки никто предвидеть не мог, даже если и предполагал, что дверь останется незакрытой. И потом, убийца даже не знал, что я нахожусь в квартире. Во всяком случае, я на это очень надеюсь.

— Да-а, — протянула Маринка, — есть над чем подумать. Погоди-ка, — вдруг встрепенулась она, — твоя соседка сказала: «Эта сучка». Значит, стреляла все-таки женщина. Наверняка жена Белкина, хоть ты и отказываешься в это верить.

— То, что это женщина, еще можно предположить, — скептически улыбнулась я, — если Инка не бредила, но с чего ты взяла, что это была жена Белкина?

— Ну как же, — начала горячиться Маринка, — что, по-твоему, значит «эта»?

— И что же?

— То, что Инна была знакома с ней, вот что, — торжествующе уставилась она на меня. — Если бы твоя подружка не знала ее, она сказала бы как-нибудь по-другому.

— Как, например?

— Не знаю, — Маринка в запале развела руками, — но уж точно не так.

— Ладно, не горячись, — постаралась я успокоить подругу, — может быть, ты и права. Только нам нужно знать все наверняка. А для этого следует выяснить, что вообще представлял из себя этот Белкин. Зайди к Кряжимскому, пусть попробует узнать об Аркадии Сергеевиче по своим каналам.

— Так ты действительно берешься за это дело? — решила уточнить Маринка, по моему мнению, совершенно излишне.

— Берусь. Стала бы я впрягать Кряжимского, — многозначительно посмотрела я на нее, показывая, что не очень довольна сбоем в работе ее понятийного аппарата, — и все-таки… — я на минуту задумалась, — не будь этих чертовых пирожков, я бы не спустилась к Инке… А пирожки-то ты мне подсунула.

Маринка вспыхнула и, надув по привычке губы, поспешила покинуть кабинет.

Через полчаса благодаря стараниям Кряжимского я располагала домашним адресом и номерами телефонов господина Белкина. Он, к моему глубокому удивлению, жил не за городом, а в центре. Так что колесить мне долго не пришлось. Я остановила машину во дворе, образованном несколькими четырех— и пятиэтажными сталинскими постройками, в чьей добротности имела случай убедиться.

Судя по номеру дома, семейство Белкиных проживало в пятиэтажном здании, покрытом розовато-коричневатой штукатуркой. Я решительным шагом направилась к подъезду, у которого стояли две красивые иномарки темно-зеленого и серого цвета. «Ауди» и «Форд».

Первая трудность меня подстерегала уже на невысоком каменном крыльце. Дверь оказалась с кодовым замком, а кода, как вы понимаете, я не знала. Оставалось ждать, когда кто-нибудь живущий в этом подъезде захочет прогуляться или, несмотря на ветер и высоченные сугробы, отважится выйти за молоком или за хлебом.

Я вернулась к «Ладе», села за руль и закурила. Минут через десять подъездная дверь с пронзительным металлическим лязгом отворилась, и на крыльцо вышла грузная женщина пенсионного возраста в каракулевой шубе и норковой боярке.

Я ринулась ей навстречу. Она еще не успела закрыть дверь, как я огорошила ее просьбой немного подождать. Она взглянула на меня с такой агрессивной настороженностью, словно я была террористкой и жаждала смести ее жилище с лица земли при помощи килограмма тротила.

Но мне удалось-таки проскользнуть в подъезд, оказавшийся на редкость ухоженным. Нет, цветы на подоконниках отсутствовали, но было на удивление чисто и опрятно. Двери жильцов тоже не могли внушить ничего, кроме уважительного почтения и полного благонамеренных дум смирения. Высокие, отделанные дубовой рейкой или кожей. Я поднялась на третий этаж.

Готовая к любому повороту событий и сюрпризу, я позвонила в квартиру Белкиных. Дверь, отделанная буковой рейкой, почти мгновенно распахнулась. Причем я была избавлена от весьма унизительного допроса, которому хозяин дома обычно подвергает визитера.

На пороге стоял и с удивлением смотрел на меня высокий худощавый шатен в темно-синем костюме. Узкие лацканы однобортного пиджака и великолепный крой придавали костюму стильное изящество, говорившее, что его владелец знает толк в моде и заграничных изысках.

У молодого человека оказались упрямое выражение лица, крутой лоб, темные глаза под низкими бровями, породистый, с горбинкой, нос, хорошо очерченные губы и небольшая ямочка на подбородке. Его густые жесткие волосы были зачесаны назад.

— Добрый день, — улыбнулась я, — мне нужно поговорить с Белкиной Людмилой Николаевной.

Молодой человек с недоумением приподнял брови и удивленно улыбнулся в ответ.

— А вы кто? — полюбопытствовал он.

— Вот мое удостоверение, — я достала из сумки свои корочки и протянула парню.

Он лениво развернул удостоверение, опустил глаза и вернул мне.

— Боюсь, сейчас не время… — меланхолично произнес он и пожал плечами.

— Саша, кто там? — раздался из-за спины денди требовательный женский голос.

— Людмила Николаевна, тут с вами поговорить хотят, — осмелился крикнуть он в ответ.

— Кто-о? — продолжал вопрошать недовольный голос.

— Сотрудница еженедельника «Свидетель», Бойкова Ольга, — парень вопросительно взглянул на меня, — правильно?

Я кивнула, сопроводив свой жест благодарной улыбкой. Молодой человек ответил мне понимающим взглядом.

— А вы… — замялась я.

— Александр Георгиевич Марусев, — с благожелательным выражением лица доложился он, — протягивая руку.

— Ольга Юрьевна… Фамилию мою вы знаете…

— Как быстро все становится известным… — рассеянно произнес Александр.

— Ну что ты здесь… Я ничего не слышу, — стройная женщина в черной блузке и серой деловой юбке протиснулась между Сашей и косяком. — Вы ко мне?

Она буравила меня недоброжелательным взглядом близко посаженных карих глаз. Густо накрашенные ресницы сообщали этому взгляду тревожащую пристальность, и я поежилась. Светло-русые волосы Белкиной — я не сомневалась, что это была она, — слегка подвитыми блестящими прядями падали на плечи. Тонкие черты лица изумительно правильные. Несколько морщинок возле глаз и небольшая складка между густыми бровями ее совсем не портили.

«Красивая женщина», — оценила я.

— Это главный редактор газеты «Свидетель» Бойкова Ольга, — взял на себя труд представить меня Александр.

Он совсем не смотрел на Белкину, да и на меня тоже. Взгляд его растекся по противоположной стене озерцом тоскливого уныния. Видимо, ему надоело торчать в дверях и он потерял интерес к происходящему.

— Я никого не принимаю, — высокомерно объявила Белкина, глядя на меня в упор своими недоброй красоты глазами, — до свидания.

Она резко повернулась на каблуках, но здесь уже я предприняла усилия, чтобы ослабить ее сопротивление.

— Я была там, когда все это случилось.

— Что-о? — с яростным возмущением уставилась на меня Белкина. — Были? Где? Мне некогда!

Александр оживился. Теперь он не сводил с меня своих больших темных глаз.

— Когда убили Аркадия Сергеевича, — доходчиво пояснила я. — Убийца чудом меня не заметил.

— И что же? — не хотела понимать меня вдова Аркадия Сергеевича.

— Хочу найти убийцу, — со всей присущей мне прямолинейностью выпалила я, чувствуя, что щеки мои покрываются румянцем.

— А я-то здесь при чем? — язвительно усмехнулась Белкина, пренебрежительно передернув плечами.

— Мне нужно с вами поговорить, прямо сейчас. Вы можете оказать действенную помощь в разоблачении убийцы.

— Ой, не смешите, — нервно рассмеялась Белкина, — какое разоблачение?! Кто этим будет заниматься всерьез? Так, для галочки. А вы, — смерила она меня уничтожающим взглядом, — дешевых сенсаций для своей газетенки ищете. Или я не права?

Она перевела свой холодный насмешливый взгляд на Александра, как бы ища у него поддержки, но он невозмутимо глядел куда-то в сторону.

— Саша, — издала она капризный возглас, — закрывай дверь!

— Людмила Николаевна, — стараясь выглядеть максимально спокойной, сказала я, — понимаю, что вы чувствуете… Но, увы, время не терпит!

— Понимаете?! — прорычала Белкина, — да что вы можете понимать?! Папарацци!

Она вложила в последнее слово столько уничтожающего презрения и ненависти, что я едва удержалась, чтобы не плюнуть на всю эту затею с интервью.

— Вы не правы, — тихо, но четко выговорила я.

— А мне плевать — права, не права! — судорожно рассмеялась Белкина, — все, разговор окончен. Мы теряем время.

Она с гордой решимостью оскорбленного ангела оттолкнула Александра, хотя это было явно излишним жестом, и вернулась в квартиру.

Александр скосил на меня свои лукавые глаза.

— Я же говорил, что не время.

— В любом случае спасибо. И все-таки…

Александр отрицательно покачал головой.

— Боитесь? — наивно предположила я, имея тайное желание задеть его за живое.

— Да нет, просто знаю, что ничего хорошего из этого не выйдет.

— Это не что иное, как отговорка, — испытующе посмотрела я на него.

— А вы с характером, — удовлетворенно хмыкнул он, — допустим, я вас пропущу. Что я буду за это иметь?

— Коммерческий подход, — полупрезрительно улыбнулась я.

— Ну так я же коммерсант.

— Бизнесмен, — продолжала я пикироваться теперь уже с Александром.

— Вам претит иметь дело с бизнесменами? — насмешливо поинтересовался он. — Думаете, папарацци лучше?

— И те и другие делают свое дело, — краснея за собственное косноязычие, сказала я.

— Это верно.

— Вы работаете в «Металлоконструкции?» — спросила я. Александр вяло кивнул.

— А кем, если не секрет?

— Секрет, — улыбнулся он одними глазами.

— Саша, ну в конце-то концов! — снова раздался у него за спиной раздраженный голос Белкиной. — Сколько можно?

— Иду, Людмила Николаевна.

— А что вы хотели бы иметь? — не понимая, что происходит: то ли иду на попятную, то ли в наступление, спросила я.

— Романтический вечер вдвоем, — с холодным блеском в глазах сказал Александр.

— Со мной? — глупо переспросила я.

— С вами.

Интересно, как выглядит со стороны наш обмен лаконичными репликами.

Я пребывала в самом настоящем замешательстве.

— Ну так что? — полюбопытствовал Александр.

— Это ваш метод? — вызывающе усмехнулась я.

— Итак?

Стою здесь и торгуюсь! Что же, соглашаться? Позволить этому молодчику распоряжаться мной?

— Когда? — глухо произнесла я, сдерживая волнение.

— Сегодня или завтра, когда вам будет удобнее.

А мы обходительны!

— Я оставлю вам номер своего телефона.

Вместо ответа Александр посторонился, впуская меня в квартиру. Едва я оказалась в гостиной, как поняла, что окружена драгоценным ампиром и недружелюбным вниманием Белкиной и невысокого грузного господина в сером костюме. «Где-то я его видела», — пронеслось у меня в мозгу.

— Людмила Николаевна, — начал разруливать ситуацию Александр, — будет лучше, если вы поговорите с девушкой.

Он обратил на Белкину красноречивый взгляд.

— Это еще почему? — возмущенно, чтобы скрыть свою растерянность, произнесла она.

— Положение обязывает. Подумайте, что будут болтать в городе, если ее газета, — он кивнул в мою сторону, — напечатает, что Белкина Людмила Николаевна уклонилась от разговора с представительницей тарасовской прессы. Зачем вам такая слава? Понятное дело, вы переживаете и вам не до интервью, но, что ни говори, пресса — это четвертая власть, хотим мы того или нет.

Александр проникновенно смотрел на Белкину. Та же словно вся сжалась внутри, одеревенела. Только красивые темные глаза, казалось, жили на ее застывшем побледневшем лице своей беспокойной жизнью. На секунду в них мелькнуло затравленное выражение, и впервые за время моего визита во мне шевельнулось что-то похожее на сочувствие.

— Людмила, — произнес солидный господин в сером костюме, — вы можете поговорить в кабинете, а мы с Александром пока обсудим наши дела.

— Вы мне не верите?! — истерично воскликнула Белкина. — Это сговор! Шантаж!

— Людмила, — ласково приобнял ее за плечи мужчина в сером костюме, — возьми себя в руки. Никто не заставляет тебя болтать без умолку, откровенничать о том, что ты считаешь своим долгом доверить только членам семьи, просто поговори с девушкой. Несколько минут.

— Мне больше и не надо, — поддержала я благородный порыв господина в сером.

— Хорошо, — сдавленно произнесла Белкина и, гордо вскинув голову, пошла по коридору.

— Иди за ней, — обратился ко мне на «ты» Александр, легонько подтолкнув меня в бок.

Я поторопилась выполнить совет. Когда я вошла в просторный кабинет, уставленный книгами, овальным столом из ореха в центре и кожаными диванами и креслами у стен, Белкина сидела за столом и нервно ломала пальцы.

— Радуетесь? — враждебно взглянула она на меня. — Что вы хотите узнать?

— Людмила Николаевна, успокойтесь, я полностью на вашей стороне, — неуклюже заверила я ее.

— А вот в этом я не нуждаюсь. Саше, конечно, виднее.

— Он работает в фирме вашего…

— Да, — резко перебила она меня.

— Сесть можно? — полюбопытствовала я у негостеприимной хозяйки.

Та судорожно кивнула и ехидно усмехнулась: вот, мол, я пленница, что хотят эти папарацци, то и делают, загнали бедную вдову в угол, а теперь еще и разрешения просят. Сплошное лицемерие!

Я присела на краешек кресла и как можно более мягким голосом заговорила с Людмилой Николаевной:

— А кем, если не секрет, работает Марусев?

— Что же он вам до конца не доложился? — злорадно спросила она.

— Не успел, — невозмутимо парировала я. — У вас тут курить можно?

— Валяйте, вам теперь все можно! — скрестила руки на груди Белкина.

— Пепельница не подскажете где?

Пока не спросишь — не догадается.

Белкина взяла с подоконника большую латунную пепельницу и поставила передо мной. Едва пепельница коснулась поверхности стола, она тут же отдернула руку, точно боялась испачкаться.

— Так кем работает Марусев?

— Что это вы им так заинтересовались?

— Собираю информацию, — затянулась я сигаретой.

— Мне, я так поняла, лучше отвечать, иначе вы меня в покое не оставите? — с наигранным, как мне показалось, отчаянием осведомилась Белкина.

— А я вас не такой себе представляла, — прищурилась я, не сводя внимательного взгляда с Людмилы Николаевны.

— Думали, наверное, что я рыдать буду, в истерике биться?

— У вас это все еще впереди, — выпустила я новую струю дыма.

Я позволила себе произнести несколько реплик менторским тоном. Надо немного сбить спесь с этой богатой вдовушки.

— Ой, какие мы опытные! — поставив руки в боки, закачала головой Белкина, — сколько у нас гонора! Камеру в руки дали, так уже Медковыми себя с Прошутинскими чувствуем!

— Для того чтобы предположить, как чувствует себя женщина, потерявшая мужа, не надо журналистского опыта.

— А вы еще и бестактны! — вскипела Белкина.

— Потому что напомнила вам о гибели Аркадия Сергеевича?

Белкина холодно посмотрела на меня и презрительно отвернулась к окну, занавешенному темно-зелеными бархатными шторами. Некоторое время мы сидели молча, потом она повернула ко мне лицо.

— Не будем терять времени, — холодно произнесла она, — желаете взять интервью — берите.

— Я бы хотела пояснить цель своего визита, — дружелюбно сказала я, — чтобы у вас сложилось правильное впечатление…

— Ничего, — махнула она рукой, — сложится в процессе, так сказать.

— И все же… — я пыталась поймать ее ускользающий взгляд. — Это будет не совсем интервью, как вы изволили выразиться. И даже если мы назовем нашу беседу именно этим словом, хочу заверить, что не собираюсь печатать ее в газете.

— Зачем же тогда вы пришли? — в глазах Белкиной появился живой интерес.

— Дело в том, что я по случайному стечению обстоятельств, в подробности которых мне не хотелось бы вдаваться, была в квартире Инны Демьяновой в то самое время, когда убили вашего мужа и ранили хозяйку.

— А-а, — с ехидной улыбочкой протянула моя собеседница, — значит…

— Ничего это не значит, — оборвала я Белкину, чтобы не выслушивать ее оскорбительно-едких догадок. — Просто Инна — моя соседка, и я спустилась к ней за лекарством.

— И вас оставили в живых? — недоверчиво посмотрела на меня Людмила Николаевна.

— В тот момент я, к счастью, оказалась в другом помещении, и убийца не подозревал о моем присутствии, — немного смутилась я, — иначе жертв стало бы больше. Милиция, которая прибыла на место преступления, высказала предположение, что я могу быть причастной к убийству. Это меня не радует, как вы понимаете, и поэтому я вынуждена предпринять собственное расследование. Теперь вам ясно, почему я так настойчиво хотела с вами встретиться?

— Очень интересно все, что вы рассказываете, — вздохнула Людмила Николаевна, — но нельзя ли побыстрее: у меня много дел.

— Можно, — кивнула я. — Какие отношения были у вас с Аркадием Сергеевичем?

— Нормальные, — демонстрируя недоумение, она приподняла плечи, — как у всех.

— У всех они разные, — резонно возразила я. — Вы его любили?

— Я не девочка, чтобы верить в такие глупости, — презрительно произнесла Белкина.

— Тогда я спрошу по-другому: вы доверяли друг другу?

— Вы что, смеетесь надо мной? — побагровела она. — Вы не догадываетесь, зачем он приходил к вашей подружке?

Ее колкость я пропустила мимо ушей. Я даже не стала объяснять, что Инка, в сущности, не была моей подругой, и продолжала задавать вопросы.

— Вы не хотели развестись с мужем?

— Вот уже почти два года мы собирались это сделать, — с брезгливой ухмылкой произнесла Белкина, — но дела, дела…

— У вас есть брачный контракт?

— Ну мы же современные люди, — усмехнулась она, — конечно.

— Что бы вы получили, если бы развод состоялся?

— Ай-яй-яй, голубушка, — хитро погрозила она мне изящным пальчиком, — это ваши журналистско-ментовские приемчики, да? — Благодушное выражение слетело с ее лица, и она зло посмотрела на меня. — Спросили бы прямо: выгодна ли мне смерть мужа?

«Спокойно, Оля», — сказала я про себя, а вслух произнесла:

— Я и спрашиваю.

— Если бы мы развелись, я бы почти ничего не получила, — Белкина меланхолично глядела в окно, — так, мелочишку.

— Вы знакомы с Инной Демьяновой?

— Это ваша подружка?

— Соседка, — уточнила я.

— Не имела чести, так сказать. Еще вопросы есть?

— Видели ее когда-нибудь?

— Голубушка, — снисходительно улыбнулась Людмила Николаевна, — если бы я следила за всеми… — Она запнулась, подбирая слово, но, видно, не нашла и продолжила: —…за всеми Аркашиными блядями, я бы не успевала следить за собой.

— У вашего мужа были враги? — я торопилась задавать вопросы, потому как мне уже намекнули о лимите времени.

— Наверное, раз его пристрелили, — равнодушно сказала Белкина.

— Вы хотите сказать, что не знаете таких?

— Нет, не знаю.

— А как у него шли дела на работе?

— Тоже не знаю, но, кажется, неплохо. По-моему, он недавно даже купил что-то, то ли банк, то ли завод…

— Не могли бы узнать поточнее?

— Спросите об этом Сашу, — устало произнесла она, — то есть Александра Георгиевича, он в курсе. А я совершенно не разбираюсь в бизнесе, — пренебрежительно добавила она.

— Хорошо. Спасибо, вы очень помогли, — дипломатично соврала я.

— Помогла? — насмешливо взглянула на меня Людмила Николаевна.

Я мило улыбнулась и кивнула.

— Ну тогда… — замялась она.

— Я пошла. — Я поднялась с кресла и вышла из кабинета.

По дороге я заглянула в гостиную. Александр и мужчина в сером костюме пили кофе. Увидев меня, Александр быстро встал с дивана и поспешил навстречу.

— Мы хотели и вам предложить кофе, — улыбнулся он, — но боялись помешать. Людмила Николаевна в кабинете? — шепотом поинтересовался Александр.

— Да. Вообще-то я передумала, — адресовала я Марусеву твердый, как гранит, взгляд.

— Что? — не понял он.

— Встретимся сегодня днем, — с оттенком стервозности улыбнулась я.

— Действительно, — согласился Марусев, — зачем терять время? Я буду ждать тебя через час в клубе «Мехико».

— А клубы и днем работают? — удивилась я.

— Угу. — Он направился в кабинет к вдове.

Пошел успокаивать, наверное, — иронично подумала я.

— Я хотел бы вам сказать несколько слов, — оживился мужчина в сером костюме. — Разрешите представиться, Белкин Станислав Сергеевич.

— Вы — брат Аркадия Сергеевича? — проявила я чудеса догадливости.

Мужчина кивнул.

Вот оно, значит, как… А я-то думаю-гадаю, где я видела этого человека. Что-то в его облике показалось мне до боли знакомым. Неуловимое сходство, так сказать. Более полный и рослый, чем Аркадий Сергеевич, одышливый, черты лица не то чтобы менее правильные, а укрупненные, прямо-таки гротескные. Но в движениях двух братьев, их интонации, манере держаться присутствовало что-то общее. Интуиция меня не обманула.

— Прошу, — властным, но полным спокойного изящества жестом Станислав Сергеевич указал на старинный диван, выполненный в стиле ампир.

Мне нравились подобные диваны, их прихотливо-закругленные формы, витиеватые ножки, все эти гладкие загогулины на спинках… И мне было странно, что с этой по-фрагонаровски трогательной красотой человек научился обращаться, так сказать, по-сократовски, смешивая эстетику с соображениями банальной житейской пользы. Поблагодарив Белкина, я приземлилась на голубой в желтых завитушках диванный гобелен, не зная, подделка ли он или самый настоящий раритет. Станислав Сергеевич закурил, предварительно угостив меня сигаретой, и не спеша начал разговор:

— Вообще-то всем этим дамским штучкам я предпочитаю сигары, но сегодня оставил дома… забыл, — многозначительно кашлянул Белкин, — такой день.

Он нахмурился. Опущенные углы его тонкого длинного рта еще больше вытянулись книзу.

— Да-а, — сочувственно протянула я, стряхнув пепел в бронзовую пепельницу, сделанную в форме дельфина.

— Вы на самом деле, как сказал Александр, занимаетесь расследованием? Видите ли, я немножко знаком с вашей газетой, — он благожелательно посмотрел на меня, — читал ваши публикации. Мне ваш листок нравится.

— Спасибо. Мы стараемся как можно более трезво и объективно освещать события…

— Я заметил. Так вот, — снова кашлянул Белкин, — брат занимал ответственный пост. Неудивительно, что он мог кому-то не угодить, вы понимаете? — поднял он на меня предостерегающий взгляд.

Я кивнула. Белкин недоверчиво покосился на меня.

— Я хоть и уважаю «Свидетель» за непредвзятость, гражданскую позицию и смелость, но хочу предупредить, что, как мне кажется, дело это серьезное, и лучше вам все заранее взвесить.

— Что взвесить? — глупо переспросила я.

Станислав Сергеевич снисходительно улыбнулся.

— Стоит ли вам совать нос в это дело, — резко проговорил он.

— Мной руководит далеко не праздный интерес… — намекнула я на то, что невольно присутствовала на месте преступления.

— Саша мне сказал… — выпустил струю дыма вверх Белкин, — и все-таки мой долг — вас предупредить.

— Спасибо, конечно, — заулыбалась я, — но то обстоятельство, что я здесь, уже свидетельствует о взвешенности всех «за» и «против» в пользу «за», — убедительно сказала я.

— Похвально, — осклабился Белкин, — вижу, вы не из пугливых. Я все это время работал с братом. Поверьте, бизнес у него чистый. Он был порядочным человеком.

— Но все-таки кому-то ваш брат перешел дорогу, — возразила я.

— Ему предлагали продать завод за хорошие деньги, но он отказался, — размеренно произнес Белкин.

— Кто предлагал? — заинтересовалась я.

— Некоторые не совсем порядочные люди, назовем их так, — затянулся сигаретой Белкин.

— Мафия? — уточнила я.

— Это слово давно вышло из моды, — брезгливо поморщился Станислав.

— Я не слежу за модой на слова, — парировала я, — главное, чтобы слово верно обозначало суть предмета.

— Да, у вас есть зубы, — одобрительно усмехнулся Белкин, — вы мне нравитесь.

— Поэтому вы и решили поговорить со мной? — проницательно взглянула я на моего собеседника.

— Не только, — уклончиво ответил он, — так на чем мы остановились? Что-то я сегодня рассеянный…

«Неудивительно», — сострадательно подумала я. — На нехороших людях. Откуда у вас эта информация?

Белкин посмотрел на меня так, как смотрят родители на свое любознательное дитя, которое доросло до того, чтобы подвергать сомнению их собственную компетентность и суждения, — со снисходительной усмешкой.

— Я же вам сказал, что с давних пор работал с братом, причем занимал и по сей день занимаю в фирме солидный пост… — в голосе и лице Белкина я не обнаружила ни капельки самодовольства или рисовки. Он произнес эту реплику с достоинством знающего себе цену человека, привыкшего к своему положению чуть ли не с рождения.

«Да, — подумала я, — аристократизм — качество врожденное». Я не стала вдаваться в подробности: сколько лет понадобилось Станиславу Сергеевичу, чтобы освоиться со своим «солидным постом» и капиталами.

— В этом я не сомневаюсь, — без тени иронии сказала я.

— Нам поступило предложение продать предприятие, вернее, контрольный пакет акций. Аркадий, конечно, отказался.

— Вы сказали — нам. Поступило… Это что, у бизнесменов такой жаргон, или вы выражаетесь безлично в целях предосторожности? Если вы, занимая в компании важную должность, имели информацию об этом предложении, то наверняка знали, от кого оно поступило. Или я не права?

Может, я действовала излишне решительно и даже резко, но лишь потому, что считала неуместным в подобном случае изъясняться экивоками и уклончиво-размытыми фразами. Станислав Сергеевич отреагировал на мой самоуверенный тон взглядом, в котором было неодобрение и восхищение одновременно. Он понимал, что со мной есть смысл говорить начистоту или не говорить вовсе.

— Контрольный пакет, как я поняла, принадлежал вашему брату, у вас…

— У меня шестнадцать процентов акций, — подхватил Белкин, — это, поверьте, не много, но и не мало, — с лукавой улыбкой добавил он, но тут же нахмурился.

— Кому переходит контрольный пакет?

— Людмиле. Но она, конечно, не станет забивать себе голову металлоконструкциями, — невесело усмехнулся Белкин.

— Может, продаст или подарит его вам? — сделала я предположение, всю ироничность которого сама оценила только тогда, когда заметила на губах Белкина саркастически-недоверчивую усмешку.

— Об этом рано пока говорить, — в своей деликатно-уклончивой манере ответил Станислав Сергеевич и, затушив сигарету в пепельнице, тут же сунул в рот другую.

«Интересный вопрос, — размышляла я по поводу сомнительных реалий-баналий человеческой нравственности. — Что же это получается, деликатность заключена в уклончивости, в нежелании говорить прямо, в намерении оперировать полунамеками, туманными фразами, многозначительными взглядами, эффектными вздохами? Одним словом, в преднамеренной лжи на благо избалованной вниманием психологов и психотерапевтов, раньше времени одряхлевшей человеческой души? А нельзя ли это как-то исправить? Мое существо протестовало против этой зловредно-оскорбительной привычки. Или целесообразней все-таки что-то утаивать от жадного взгляда окружающих? Вот ведь противоречие!»

Дымная пауза, в течение которой наши сигареты вели свой безмолвный расслабленный диалог, а комната все больше и больше напоминала курильницу храма Деликатного Молчания, казалось, не думала подходить к концу.

— Сколько у вас акционеров? — прервала я томительную тишину, окутанную едким туманом.

— Пять, — лаконично ответил Белкин и снова затянулся.

— Значит, кроме вас и Аркадия Сергеевича еще трое, — подытожила я, краем глаза заметив, как при имени брата потемнело и приняло страдальческое выражение лицо Станислава Сергеевича.

— Вы, наверное, хотите знать, кто они, — пронизал меня пытливым взглядом Белкин.

— Хотела бы, — задорно ответила я.

Белкин понимающе улыбнулся.

— Марусев, Авдеев и Воротников. Марусева вы видели, он работает коммерческим директором, Авдеев Михаил Яковлевич возглавляет финансы, Воротников в управлении фирмой участия не принимает, а просто получает дивиденды. Ходят упорные слухи, что он намеревается продать свои акции.

— И сколько их у него, если не секрет?

Взгляд Белкина выразил неудовольствие.

— Пусть вас не смущает моя дотошность. В таком деле любая мелочь важна и может оказаться решающей.

Станислав Сергеевич недоверчиво качнул своей почти седой головой, но ответил:

— Десять процентов.

— Ну, это немного, — почему-то успокоилась я, как-будто речь шла о моем собственном возможном убытке в случае продажи Воротниковым акций.

Мой свидетельствующий об облегчении тон не остался незамеченным Белкиным. Он насмешливо, но без всякой неприязни посмотрел на меня.

— А у Марусева сколько? — не унималась я.

— Тоже десять.

— Неплохо для его возраста. А какова ваша позиция в этом вопросе?

— То есть? — вопросительно взглянул на меня Белкин.

— Как вы думаете поступить с акциями вашего брата? — нахально поинтересовалась я.

Повисла напряженная пауза, имевшая, как мне показалось, целью сбить с меня апломб и вернуть на стезю проклятой деликатности, которая просто жить не может без осторожности.

— Вам не поступало предложения продать свои акции? — решила я не дожидаться ответа на поставленный мной щекотливый вопрос и не пускать беседу на самотек.

— Поступало, — сдержанно сказал Белкин.

— От кого? — загорелась я.

— От Марусева, да и от других. Авдеев тоже выразил желание приобрести хотя бы часть моих акций, — нехотя продолжил Белкин.

— А вы что же?

— Отказался.

— Нет, я все-таки не понимаю, — задумчиво произнесла я, — как они могут предлагать продать им акции прибыльного предприятия. Откуда вдруг такая уверенность, что вы захотите расстаться с акциями?

— Вы рассуждаете по-дилетантски, — усмехнулся Белкин, взглянув на меня скептически и одновременно покровительственно, — бизнес — это такая деятельность, когда идет постоянная борьба за сферы влияния, прибыль…

— Да, да, мы в школе проходили стадии загнивания капитализма, по мере своего становления принимающего форму империализма, — рассмеялась я, — или, как это у Ницше, «воля к власти». Когда бизнесмены начинают говорить с дилетантами вроде меня о бизнесе, я не могу отделаться от впечатления, уж простите меня, что их взгляд на бизнес не лишен романтики. Как представишь себе все эти сногсшибательные баталии, все эти разделы и экспансии, тайны ремесла — прямо романтика и мистика какая-то получается!

— Вы — интересный собеседник, Ольга Юрьевна, — тепло посмотрел на меня Белкин, — так вот, всегда есть вариант, что кто-то из акционеров может захотеть продать свои акции. Тем более что и «Металлоконструкция» не такое уж прибыльное предприятие, как может показаться со стороны.

— Вот так откровение! — поразилась я, — неужели убыточное?

— Да нет, — усмехнулся Белкин, — мы пока держимся на плаву, но года через два-три, если все так пойдет и дальше, кто его знает… — неопределенно закончил Станислав Сергеевич.

— Значит, может создаться ситуация, при которой ваши акции упадут в цене, — продемонстрировала я крохи экономических знаний.

Белкин кивнул и устало вздохнул.

— Вы имеете влияние на Людмилу Николаевну?

— Хотите этим сказать, — напрягся он, — что я с ней в сговоре?!

Глаза Белкина стали настороженно-холодными.

— К чему вы клоните? — дрогнувшим голосом спросил он после минутной паузы.

— Станислав Сергеевич, не нужно думать, что у меня есть намерение в чем-то обвинить вас. Я, хотите верьте, хотите нет, чувствую обеспокоенность по поводу этих самых акций. Мне кажется, что собака зарыта именно здесь.

После сказанного двустворчатая дверь гостиной распахнулась — и на пороге возникла стройная фигура Белкиной.

— Какого черта, Стас? — с возмущением произнесла она, глядя на нас.

За ней в гостиную заглянул Марусев. Прямая и надменная, Белкина дошла до середины комнаты и замерла с настойчивым вопросом в своих продолговатых карих глазах. Александр с очаровательной непринужденностью уселся на диван рядом со мной.

— Я смотрю, вы напрочь лишены приличий, — ядовито усмехнулась Белкина, обращаясь ко мне.

Я беспокойно заерзала, краем глаза ловя многозначительный взгляд Марусева. Мне показалось, что это взгляд заговорщика, он словно говорил: «Спокойно, детка, эта мадамочка еще и не на такое способна».

— Людмила, — сухо сказал Станислав Сергеевич, — тебе лучше…

— Что лучше?! — заорала Белкина. — Выйти вон?! Это мой дом! Видеть не желаю больше эту вертихвостку!

Я внутренне собралась, чтобы не нахамить и не послать эту ставшую со смертью мужа обладательницей контрольного пакета акций богачку куда подальше. Но похожее усилие, видимо, сделала над собой и Людмила Николаевна, потому что прекратила истерику и села в ампирное кресло, оказавшееся слева от нас. Как только Марусев понял, что в поле зрения Белкиной находятся лишь его лицо и верхняя часть корпуса, первое, что он сделал, — накрыл ладонью мою похолодевшую от волнения руку.

Сердце бешено заколотилось. Короче, этот успокаивающий по своей цели жест возымел обратный результат. Тревожное напряжение, вызванное ожиданием от Белкиной разного рода сюрпризов, только усилилось.

— Чувствую, беседа наша… — тихо сказал Белкин.

— Что ты там шепчешь, Стас? — с раздражением спросила Белкина.

Я возблагодарила бога за то, что у нее был довольно низкий голос, ибо, если бы его отличала звонкая сила, как, например, у Маринки, я бы не выдержала визгливого напора.

— Позвоните мне, — Белкин достал из портмоне визитку и передал мне. — Завтра после обеда я буду в офисе. Мы сможем продолжить наш разговор, если это вас еще интересует.

Этот невинный жест спровоцировал у Людмилы Николаевны новый приступ бешенства, своей завершающей стадией имевший ураган уничижительной иронии и открытых посыланий на…

Александр помог мне одеться и, сославшись на неотложные дела в офисе, вышел за мной.

— Уф, — облегченно вздохнул он, когда поравнялся со мной на третьем этаже, — это еще цветочки.

— Она что, всегда такая или горе ее «подкосило»? — поинтересовалась я.

— Ты должна понять, — молитвенно возвел он глаза к потолку. — Муж погиб, менты приходят, берут подписку о невыезде, а она в тур по Средиземному морю собиралась.

— Так что же ее больше опечалило: смерть мужа или сорвавшийся круиз? — ехидно уточнила я.

— Да, тебе палец в рот не клади! — засмеялся Александр. — Я уже начинаю сомневаться, получится ли что у нас с тобой?

— А что у нас должно получиться? — с насмешливым вызовом сказала я.

— Ну ты даешь! — весело присвистнул мой спутник. — Ладно, поживем, увидим. Выйдешь из подъезда, иди дальше, я догоню тебя у поворота. А то эта… — он замялся, потом хитро улыбнулся и отвел глаза.

— Ревнует? — не удержалась я от провокации.

Александр умоляюще посмотрел на меня: не доставай, мол, меня этим!

— Я сама за рулем.

— Прекрасно, тогда выходи и отчаливай. Где «Мехико», знаешь?

— Слышала, — в тон ему ответила я.

— Вот и ладненько, — он открыл дверь и задержался на некоторое время на пороге, пропуская меня и выжидая, когда я отъеду.

Я представила себе прячущуюся за тяжелой бархатной шторой кабинета, следящую за нашими маневрами Людмилу Николаевну, полную ненависти и ревнивой обиды. Представила и с новой силой ощутила страстное желание жить.

Клуб с экзотичным названием «Мехико» располагался в самом центре города, и уже через десять минут я открыла стеклянную дверь, за которой оказался маленький уютный холл. По замыслу дизайнера, проектировавшего это заведение, оно должно было соответствовать духу мексиканских аборигенов.

Это я так решила, взглянув на облицованные темным деревом стены и другие атрибуты интерьера. В дальнем углу холла стоял меленький мягкий диванчик, отделанный тканью с пестрым национальным орнаментом. Сама я в Мексике не была, но почему-то мысленно согласилась с проектировщиком, решив, что именно так и должна выглядеть мексиканская забегаловка начала века.

Оставив в гардеробе шубку, я раздвинула раскрашенные в яркие цвета деревянные занавески, которые мелодично загремели, и очутилась в зале. Там стояли точно такие же двухместные диванчики, как в холле, только перед каждым из них был низкий деревянный стол, в центре которого располагалось большое оранжево-красное блюдо с нарисованным кактусом. Точно такой же кактус, только настоящий, высился слева от бара.

В зале никого не было, и я пристроилась на ближнем от входа диванчике и закурила. Видимо, для придания дополнительного деревенского колорита к одной из стен зала прислонили деревянную лестницу, на круглых перекладинах которой развесили мексиканские пледы, а рядом с ней на манекен без головы было надето желтое пончо.

«Не хватает только текилы или пиноколадо», — подумала я и увидела официанта в широкополом сомбреро с высоченной тульей. У него было заспанное лицо, которое совсем не походило на смугло-раскосую, по-латиноамерикански оживленную физиономию мексиканца. А, собственно, почему обязательно оживленную? Может же она быть задумчивой и по-европейски унылой, ну хоть изредка?

Размышлять над этим времени уже не было, потому что официант, растянув губы в улыбке, поинтересовался, что я буду есть. Я даже не стала заглядывать в меню, которое он передо мной положил, потому что есть мне совершенно не хотелось. Горячительных напитков я себе позволить не могла, так как была за рулем, поэтому ограничилась банальным кофе.

— Погодите-ка, — остановила я официанта, отправившегося было выполнять мой заказ, потому что увидела, как в зал вошел Александр Георгиевич.

Он, как старому знакомому, кивнул официанту и опустился на диванчик рядом со мной.

— Вы уже сделали заказ? — посмотрел он на меня заблестевшими глазами и, когда я кивнула, поднял голову к официанту.

— Тогда, как обычно, Петрович, — сказал он парню в сомбреро, и тот, черкнув себе что-то в блокнотике, оставил нас одних.

— Мне кажется, вы тут не впервые, — проявила я свои дедуктивные способности.

— Люблю острую пищу, — улыбнулся Марусев, — и вообще все острое или, на худой конец, пикантное.

— Вам не хватает остроты в жизни? — полюбопытствовала я.

— Меня это возбуждает.

Я заметила, как расширились крылья его носа, словно он вдыхал какой-то тонкий аромат.

— Вы, случайно, не маньяк? — шутливо спросила я.

— Смотря, что вы имеете в виду, — уголками губ улыбнулся Марусев.

— То же, что и доктора, — пояснила я, — патологические отклонения в психике.

— Тогда вопрос не по адресу, — Александр Георгиевич достал сигареты и закурил. — Согласитесь, если бы я был маньяком, как вы выразились, то никогда бы вам об этом не сказал.

— Очень тонкое замечание, — ухмыльнулась я, — из которого, однако, я не могу сделать какого бы то ни было ясного вывода.

Бывает же так, ни с того ни с сего разговор принимаеть поворот, которого ты и сам не ожидал. И что самое странное, ты как бы и не владеешь нитью этого разговора. Он ведется словно сам по себе, независимо от твоего с собеседником желания, а вы являетесь втянутыми в него помимо воли.

Это ценное наблюдение я вынесла из начальной стадии нашей беседы с Марусевым, которая мне лично не очень понравилась. Вернее, совсем не понравилась. И я растерялась, не зная, каким образом можно направить наш диалог в нужное русло. Может быть, Марусев заметил мое смущение, ему самому стало неловко, но он сменил тему.

— А вы всегда стремитесь к определенности? — Александр стряхнул пепел с сигареты и посмотрел на меня.

— К этому приучила меня профессия, — вздохнула я, — но в конечном счете я не аналитик, а репортер. Рассказываю о том, что происходит, не делая никаких заключений.

— Похвально, похвально, — закивал Александр Георгиевич и собирался что-то добавить, но появился Петрович с подносом и отвлек его.

— Что, только кофе? — удивленно поднял брови Марусев. — Здесь, конечно, замечательный кофе, но вы обязательно должны попробовать мексиканскую кухню. Петрович, — сделал он жест официанту, обведя пальцем выставленные на стол блюда, — повтори.

— Иди, иди, — поторопил его Марусев, когда я стала возражать, — я плачу.

«Ладно, черт с тобой, — решила я, — все равно где-то надо будет обедать. Почему не здесь?»

— Теперь, после смерти Аркадия Сергеевича, вы будете руководить «Металлоконструкцией»? — неожиданно спросила я.

— Совсем необязательно, — не сразу ответил Марусев, — но вполне вероятно. А почему вы об этом спрашиваете?

— Потому что хочу знать, кому было выгодно убить Белкина.

— Хотите совет? — немного подумав, спросил Александр Георгиевич и выжидательно посмотрел на меня.

— Ну, — без оптимизма произнесла я.

— Не лезьте вы в это дело.

— Почему? — вяло спросила я, так как ожидала чего-то подобного.

— Только не подумайте, что я вас пугаю, упаси бог, — поднял брови Марусев. — Только, если я правильно понял, там работал профессионал. Значит, убийство заказное, а такие практически не раскрываются. Но вы можете в своем рвении приблизиться к чему-то важному, и тогда…

— Что тогда?

— Тогда вас тоже могут убить, — спокойно сказал Марусев.

— Я знаю, что Белкин недавно купил какое-то предприятие, — начала заводиться я, — вы не в курсе?

— Будет очень жаль, — сказал он, приступая к еде, — если труп такой красивой девушки всплывет по весне где-нибудь в районе Волгограда или Астрахани. Только он не будет уже таким красивым.

Он ел что-то красно-коричневое из глиняной миски и говорил о моей возможной смерти, как будто речь шла о чечевичной похлебке. Но я-то умирать не собиралась, а лишь только убедилась, что стою на верном пути. Для себя я решила, что Марусев, каким бы невозмутимым он ни казался, причастен к убийству своего патрона.

Подошедший Петрович с улыбкой выставил передо мной содержимое подноса, поинтересовался у Марусева, не нужно ли чего еще, и, получив отрицательный ответ, исчез за стойкой.

— Попробуйте, очень вкусно, — с аппетитом пережевывая свою бурду, сказал Александр Георгиевич.

Я зачерпнула что-то из миски — кажется, это была фасоль с какими-то приправами — и отправила в рот. Внутри у меня все заполыхало, но оказалось действительно вкусно, и я принялась за еду, заливая пожар во рту томатным соком.

— Александр Георгиевич, — я временно отложила ложку, — а чем занимается ваша фирма?

— Ну, это уж совсем не интересно. — Марусев отломил кусок лепешки и отправил себе в рот.

— А все-таки? — настаивала я.

— Мы изготавливаем различные нестандартные вещи, фермы, колонны, есть цех чугунного литья, делаем даже скульптуры из меди и бронзы.

— А вы говорите, не интересно, очень даже интересно, — доев свою порцию, я потянулась за сигаретой. — И все-таки, Александр Георгиевич, кому была выгодна смерть вашего начальника?

— Называйте меня, пожалуйста, Сашей или Александром, — поморщился он.

— Хорошо, Александр, так кому?

— В первую очередь, естественно, его жене.

— А во-вторую?

— Во-вторую акционерам, и мне в их числе.

— Не понимаю, — покачала я головой, — акции Белкина ведь достанутся не акционерам, а его жене. Или не так?

— Ладно, — махнул рукой Марусев и снова перешел на «ты», — раз ты такая настырная. У Белкина был контрольный пакет акций. Знаешь, что это такое?

— Примерно, — кивнула я.

— Это значит, если не вдаваться в подробности, Аркадий Сергеевич фактически единолично управлял фирмой, определяя ее стратегию и тактику. Другим акционерам это не совсем нравилось, вернее, совсем не нравилось, и они просили продать им хотя бы часть акций, чтобы тоже иметь возможность стоять у руля фирмы. Но Аркадий Сергеевич не соглашался…

— А его вдову вы сумеете уговорить, — предположила я, — именно поэтому вы сразу бросились утешать Людмилу Николаевну.

— Ты догадливая, — усмехнулся Марусев. — Очень догадливая. Но мы пришли не только для этого…

Над столом повисла долгая пауза. Мне стало как-то не по себе.

— Привет, Георгич, — раздался над нами зычный голос.

Я и не заметила, как к нашему столику подошел плотный, хорошо одетый мужчина. Он был высокого роста, пиджак нараспашку, ворот белой рубашки стягивал узкий галстук. Редкие светлые волосы зачесаны назад.

— А, Михась, — Марусев поднял голову, — сядешь?

— Присяду, — поправил его светловолосый.

— Принеси-ка стул, — сказал Марусев подлетевшему официанту.

Тот быстро исчез и появился снова с легким бамбуковым стулом, который поставил у столика. Михась уселся, сделал заказ и, бросив на меня тяжелый взгляд, повернулся к Александру.

— Познакомь с девушкой.

Марусев представил нас друг другу.

— Как дела, Оля? — спросил Михась, не моргая глядя на меня.

Чем-то он мне был неприятен, и захотелось уйти, но встать сразу не очень удобно.

— Хорошо, — ответила я и демонстративно посмотрела на часы.

— Да ты не бойся, я не кусаюсь, — хмыкнул приятель Александра, — лучше скажи, чем занимаешься?

— Вот пообедала, — кивнула я на стол, — а теперь мне пора на работу.

— Это хорошо, — протянул Михась, — когда есть работа.

Он положил на стол крепкие руки, и на пальце левой сверкнула крупная золотая печатка. На двух пальцах другой руки тоже были перстни, только не настоящие, а татуированные.

— А я тебя вчера ждал, — Михась, оставив меня, повернул голову к Марусеву.

— Да, я знаю, — натянуто произнес Александр, — не получилось.

— Это не разговор, — поморщился Михась, — ты же не маленький.

— Ну мне пора, — я встала и направилась к выходу.

Марусев вышел за мной.

— У меня деловой разговор, — он посмотрел в сторону зала, — так что я тебя не провожаю.

— Спасибо за обед, — поблагодарила я, — было очень остро.

— Это еще не самое острое, — улыбнулся Марусев. — Когда мы увидимся?

— Может быть, скоро, — пожала я плечами. — Кстати, какой код у Белкиной?

— Четыреста двадцать, только ходить туда я бы тебе не советовал.

— А я тоже люблю острое, — одарила я его долгим многозначительным взглядом и вышла на улицу.

Мороз был не особенно сильным, но после декабря с нулевой температурой и плюсовой первой половины января пятнадцать градусов ниже нуля казались настоящим крещенским морозом. Я быстро села в машину и запустила двигатель. «Довольно странный человек этот Марусев, — думала я, пока стрелка датчика температуры масла не выползла из красного сектора, — и приятель у него какой-то странный».

Приехав в редакцию, я направилась в кабинет Кряжимского. Сергей Иванович числился моим замом, но, по сути, вся текущая работа по выпуску газеты лежала на нем. Он почти всю сознательную жизнь отдал журналистике и имел множество знакомых в самых разных организациях, в том числе и во властных структурах.

Как раз его связями я и намеревалась воспользоваться.

Кряжимский сидел перед монитором компьютера и редактировал очередную статью.

— Оленька, добрый день, — посмотрел он на меня поверх очков, отодвигая клавиатуру, — что-нибудь новенькое?

— Новенькое пока только одно, — села я в кресло, — убит генеральный директор ЗАО «Металлоконструкция» Белкин Аркадий Сергеевич.

— Да, да, — кивнул Кряжимский, — Марина мне говорила. Ты в это время тоже была в квартире?

— Это как раз подо мной, — я достала сигареты, — просто чудо, что убийца не заметил меня. Хотела вас попросить кое о чем.

— Конечно, — с готовностью отозвался Кряжимский.

— Мне кажется, что Белкина убили из-за каких-то дел, связанных с тем, чем он занимался. Не могли бы вы узнать, что из себя представляет эта «Металлоконструкция»? И еще. Белкин не так давно приобрел еще одно предприятие, как сказала его вдова.

— Что за предприятие? — поинтересовался Кряжимский.

— Пока не знаю, — развела я руками, — может, завтра получится что-нибудь разузнать у его брата.

— Попробуем выяснить, — Кряжимский сделал на листочке нужные пометки. — Марина сказала, что убийца — женщина…

— Не совсем так, — я закурила и откинулась на спинку кресла, — и потом, Инна была в шоке, так что, сами понимаете, на веру ее слова принимать нельзя. Ладно, я пойду, у меня опять что-то с желудком…

Кряжимский с тревогой посмотрел на меня, но ничего не сказал. Неужели опять расстройство? Бедный мой кишечник. Уж не блюда ли мексиканской кухни так на него действуют?

— Маринка, где у нас аптечка?

Маринка бросила на меня быстрый взгляд и, увидев, что я держусь рукой за живот, сразу же все поняла. Я добралась до кабинета и свалилась на диван. Через секунду секретарь вбежала с горстью таблеток.

— Это что? — пробормотала я.

— Долго объяснять, пей давай, — она высыпала таблетки мне в ладонь и подала стакан.

Кое-как проглотив все, я снова прилегла.

— Тебе нужно прочистить желудок, — заявила Маринка.

— Как это — прочистить? — недоуменно спросила я.

— О, темнота, — воскликнула Маринка, — это очень просто и даже полезно. Берешь кружку Эсмарха…

— Не продолжай, — остановила я ее, — как-нибудь без кружки справлюсь.

Мне действительно стало легче, и я смогла сесть на диване.

— Механизм очень простой, — не сдавалась Маринка, — я могу тебе помочь…

— Не нужно мне помогать, — вяло махнула я рукой.

— Не хочешь кружку — не надо, — Маринка изобразила всем своим видом досаду, — но тебе нужно отправляться домой и лечь в кровать. Сейчас я скажу Виктору — он отвезет тебя.

— Но…

— И никаких «но»! — отчеканила она. — Где у тебя ключи?

Спорить с Маринкой в таких случаях было бесполезно, да и не хотелось, поэтому я показала на шубку, в кармане которой лежали ключи от машины.

Уходя, я попросила Марину обзвонить больницы и узнать о судьбе Инны Демьяновой.

Я приняла горячую ванну и легла в постель. Как-то незаметно сон сморил меня. Проснулась я, когда на улице уже стемнело. Подходило время местных новостей и, найдя пульт, я включила телевизор. Ближе к концу программы диктор сообщил, что вчера вечером был убит известный тарасовский предприниматель, генеральный директор ЗАО «Металлоконструкция» Белкин Аркадий Сергеевич.

О том, где он был убит, не сказали ни слова, зато выдвинули предположение, что убийство связано с недавно начавшимся процессом в областном арбитражном суде, на котором Белкин выступал в качестве истца. Предметом спора являлся находящийся якобы на грани банкротства банк «Поволжье», который Аркадий Сергеевич приобрел месяц назад.

«Интересно, — подумала я, — Белкин покупает банк, а жена ничего не знает. Или знает, но не хочет говорить? Вдова Белкина — истеричка, это ясно, но она не могла не знать о такой крупной сделке. Тогда почему она это скрывает? Марусев тоже ушел от ответа на этот вопрос. Довольно скользкий тип! Но он по крайней мере не соврал, что не в курсе. Брат Белкина показался мне вполне интеллигентным, заслуживающим доверия человеком. Завтрашний разговор с ним может многое прояснить».

Я вздрогнула от неожиданно раздавшегося телефонного звонка.

— Да.

— Бойкова? — услышала я в трубке свою фамилию, которую произнес мужской голос, показавшийся мне знакомым.

— Кто говорит? — недоуменно спросила я.

— Не важно. Слушай меня внимательно. Ты не суешься в это дело, а мы тебя не трогаем. Если будешь продолжать, пеняй на себя. Тебе все понятно?

— Мне ничего непонятно, — я пыталась говорить ровно, но с трудом сдерживаемое волнение отражалось на голосе. — Что вы от меня хотите?

— Я хочу, чтобы ты, газетная крыса, засунула свой длинный нос в задницу и сопела бы в две дырочки.

На этом связь оборвалась, и я осталась сидеть с телефонной трубкой, прижатой к уху.

И вовсе у меня не длинный нос. Даже обидно. Я положила трубку на аппарат и подошла к зеркалу. Очень даже хорошенький носик: аккуратненький такой, не слишком маленький, но и не длинный.

Конечно, я сразу поняла, о каком деле вел речь мой собеседник, просто хотела выяснить, что он из себя представляет. Не удалось. Ничего, если человек серьезный, позвонит еще раз. Нужно будет включить записывающую аппаратуру. Такие звонки у меня время от времени раздаются, оно и понятно — не всем нравится, что мы публикуем в своей газете. Особого значения подобным звонкам я не придаю. Тем не менее я набрала домашний номер Кряжимского. Дома его не оказалось, пришлось звонить в редакцию.

— Еженедельник «Свидетель», — отозвался Кряжимский.

— Ай-яй-яй, Сергей Иванович, — пожурила я его, — вы еще на работе.

— Дома скучно, Оленька, — узнал он меня.

— Значит, вы не смотрели местные новости, — предположила я.

— Смотрел, смотрел, — ответил он, — я здесь телевизор включаю, когда все уходят. Только я это уже знал. Хотел тебе позвонить, но ты вроде как болеешь.

— Сейчас уже лучше. А вы не узнали, с кем Белкин судился?

— С Вениамином Петровичем Новгородцевым, не слышала о таком? — с оттенком иронии почему-то спросил мой зам.

Новгородцев слыл в городе личностью неоднозначной и, конечно же, я о нем слышала. Он был крупным бизнесменом, но, чем конкретно занимался, не знал никто. Кому-то становилось известно, что Вениамин Петрович владеет пивным заводом, кто-то слышал, что Новгородцев покупает и продает то или иное предприятие, но об истинном размахе проводимых им операций не знал, похоже, никто. Могли только предполагать.

Частенько в областном арбитражном суде шли процессы, в которых представители Новгородцева — лучшие адвокаты Тарасова — выступали то в качестве истцов, то в качестве ответчиков. Зачастую же «широкой общественности» не было даже известно, чьи интересы зыщищают данные адвокаты.

Информация о Новгородцеве стала мне доступной, но лишь по той причине, что приятели Сергея Ивановича Кряжимского либо сами занимали довольно высокие посты в областной администрации и силовых ведомствах, либо были вхожи в нужные кабинеты.

— Все благодаря вам, Сергей Иванович, — польстила я ему.

— Ну ты и сама не лыком шита, — смеясь, возразил Кряжимский. — Но вот что я узнал. Оказывается, Белкин «купил ситуацию».

Он произнес это таким тоном, как будто говорил о простейшей вещи вроде манной каши.

— Сергей Иванович, — вздохнула я, — я же не журналист по финансовым проблемам, который просто обязан разбираться в таких терминах. Будьте добры — поясните.

— Да, — усмехнулся Кряжимский, — я и сам-то не так давно узнал, что это такое. Русский сленг, непереводимый на иноземные языки. Раньше наше экономическое сообщество все больше пользовалось иноязычными терминами, такими как эмиссия, тендер, консалтинг, лизинг да маркетинг. С ними-то ты наверняка знакома.

— Более или менее, — подтвердила я, все еще не понимая, о чем идет речь.

— Так вот, — продолжал Кряжимский, — теперь мы можем гордиться, что имеем исконно русские термины. Например, «дербанить комбинат», «пилить прибыль», «откатывать на карман», «помойка», в смысле контора, отмывающая деньги, ну и так далее. А недавно новорусский экономический словарь пополнился еще одним замечательным выражением — «купить ситуацию» или, соответственно, «продать ситуацию».

— Может, вы наконец просветите меня, что значит «купить ситуацию»?

— Я к этому и веду, — спокойно отозвался обстоятельный Кряжимский, — не нервничай, пожалуйста.

— Я не нервничаю, — соврала я, — продолжайте.

— Представь себе, — Кряжимский словно читал лекцию перед широкой аудиторией, — что ты хочешь купить свечной заводик.

— Как отец Федор?

— Именно. Владелец контрольного пакета продает его тебе, что называется «купить акции».

— Ну это даже я знаю. Мероприятие банальное, как баня в субботний день.

— А теперь представь себе, что на заводике недавно была дополнительная эмиссия акций. Есть основания законность этой эмиссии оспаривать. Пакет, который тебе предлагают, составляет пятьдесят один процент без учета эмиссии. С учетом же эмиссии он составит один процент. Ты не покупаешь пятьдесят один процент акций, а приобретаешь возможность получить в случае победы в суде. Вот тогда ты «покупаешь ситуацию».

— Что-то я не совсем понимаю, — заинтересованно, но раздосадованно сказала я, — зачем мне вообще покупать эту «ситуацию»?

— Попробую объяснить, — Кряжимский был спокоен. — «Ситуация» коренным образом отличается от рыночного товара. Если ты покупаешь в супермаркете кубики «Галина Бланка», то вне зависимости от того, пенсионер ты или новый русский, кубик будет стоить тебе одинаково. Стоимость же «ситуации», напротив, определяется твоим статусом. Если ты лучшая подруга жены губернатора или сестра начальника РУБОПа, то у тебя одни возможности выиграть иск. А если ты никто и звать тебя никак, то возможности твои, увы, совершенно другие.

— Значит, вы предполагаете, что Белкин купил у Новгородцева «ситуацию»? — спросила я.

— Скорее всего, — Кряжимский прокашлялся, — я узнавал — банк «Поволжье» недавно осуществил очередную эмиссию. Только в том случае, если это действительно «покупка ситуации», все должно было бы происходить несколько иначе.

— Почему?

— Это самое интересное. В нашем варианте статус обоих противников достаточно высок. Но, видимо, Новгородцев не ожидал от Белкина такой прыти. Он думал его попросту кинуть, как это сейчас говорят. Продал ему банк, а про очередную эмиссию не сообщил.

— Вы думаете, Белкин не знал об эмиссии?

— Думаю, что знал, именно поэтому и купил акции. А вот Новгородцев, по-видимому, не предполагал, что Аркадий Сергеевич затеет тяжбу. Нашла коса на камень!

— Получается, что если Белкин или его представители процесс проиграют, то и купленные им акции ничего не будут стоить?

— Нет, стоить-то они кое-что будут, только вот права на управление банком не дадут. Их просто будет не хватать для решающего голоса.

— Спасибо за финансово-экономический ликбез, Сергей Иванович, — поблагодарила я зама, — и собирайтесь-ка вы домой.

— Пойду, пойду, — пообещал Кряжимский, — а ты поправляйся.

— Завтра буду на месте, как штык, — успокоила я его и, попрощавшись, повесила трубку.

Почувствовала, что невыносимо хочется курить. Сигареты лежали в сумочке, а сумочка? Я пошлепала в прихожую, нашла пропажу и пошла курить почему-то в кухню. Наверное, потому, что пора было ужинать. Живот, с тех пор как я проснулась, не беспокоил и засосало под ложечкой. Значит, все в порядке? Интересно, что за таблетки мне подсунула Маринка? Я решила ограничиться чашкой кофе и снова села рядом с телефоном.

— Людмила Николаевна, — произнесла я как можно мягче, когда вдова Аркадия Сергеевича сняла трубку, — это снова я, Бойкова.

— Ну что у вас еще? — недовольно, но не истерично спросила она.

— Вы за настырность на меня не сердитесь, Людмила Николаевна, работа такая, — я говорила жалостливым голосом.

— Ладно уж. — Голос Белкиной немного потеплел. — Вам еще что-то нужно?

— Не могли бы вы уделить мне несколько минут, появилась пара вопросов.

— Только не сегодня, голубушка, — барственным тоном произнесла Белкина, — сегодня я совсем вымоталась.

— Я вас, конечно, понимаю, — твердила я, — а если я подъеду завтра с утра… Вы во сколько просыпаетесь?

— О нет, — томно протянула она, — завтра у меня суд. Если вам так уж невтерпеж, можете подойти после обеда.

— Вы будете продолжать процесс, начатый вашим мужем? — осторожно закинула я удочку.

— Вы и об этом успели пронюхать?.. — Мне показалось, что она расстроилась.

— Об этом сообщили в сегодняшних новостях, — заявила я, — так что ваши обвинения беспочвенны.

— Ну ладно, голубушка, до завтра, если вы не передумаете. И она положила трубку. А я так много хотела узнать. Например, в какое время начинается судебный процесс? Хотя это и завтра не поздно сделать, такие мероприятия назначают обычно на десять-одиннадцать часов.

Каким хорошим, добрым, прекрасным может быть утро! Даже самое зимнее, холодное, хмурое и серое. Если просыпаешься не от звонка будильника, а по велению души, естественным, так сказать, путем. Но даже самое что ни на есть ласковое летнее солнце не способно поселить тепло в твоем сердце в том случае, если нужно вскакивать чуть свет, принимать водные процедуры, чтобы более или менее поднять тонус полусонного организма на приличествующую предстоящим мероприятиям высоту, потом перекусывать на скорую руку, да еще и думать над гардеробом.

Унылая серость тяжелого зимнего утра всегда очень заметна при раннем подъеме под дробь барабанов (читай: электронного будильника), и это — хана, кранты, болты и тому подобные жаргонизмы. Короче, жить не хочется. Пришлось подниматься в половине восьмого, чтобы к девяти успеть на работу. Успела. А что мне оставалось делать? Нет, я могла бы и сама позвонить в арбитражный суд и уточнить, когда начинается это заседание, но за что тогда, спрашивается, я плачу Маринке?

Как всегда исполнительная, Маринка быстренько дозвонилась в арбитражный суд и выяснила, что разбирательство назначено на одиннадцать часов. Так что я успела еще почитать поступившую корреспонденцию, раздать всем цэу, испить приготовленного Маринкой кофе, выкурить пару-тройку сигарет, а в половине одиннадцатого отправилась в арбитражный суд.

Езды до Чернышевской, где на предпоследнем этаже нового двенадцатиэтажного здания располагался суд, было всего ничего. Но я привыкла появляться на такого рода мероприятиях заранее: можно встретить коллег-журналистов, присмотреться к посетителям и вообще разведать обстановку, поэтому и выехала с запасом.

На одном из перекрестков я остановилась у светофора и взглянула налево, где затормозил большой серый «Форд». Присмотревшись, я увидела, что за рулем сидит вдова Аркадия Сергеевича. «Тоже захотела приехать пораньше», — решила я и, когда загорелся зеленый свет, пропустила «Форд» вперед, пристроившись следом. Просто из любопытства.

Любопытство едва не стоило мне жизни. Но все по порядку. Людмила Николаевна остановилась у супермаркета, вышла из машины и, запахнув песцовую шубу, направилась в магазин. Я, не опасаясь быть ею замеченной, поскольку стекла в моей «ладушке» тонированные, затормозила метрах в десяти от заднего бампера «Форда» и стала ждать, пока Белкина вернется и мы продолжим нашу поездку бок о бок. Долго мне скучать не пришлось, потому что Людмила Николаевна почти сразу же вышла из супермаркета с фирменным пакетом, в котором угадывались очертания полуторалитровой пластиковой бутылки.

Белкина не успела сделать в сторону дороги и трех шагов, как мою машину с силой тряхнуло, и она сама собой сдвинулась на несколько метров назад, уткнувшись в бампер такой же «стодесятки», как у меня, только белого цвета. Ткнулась, правда, на «излете». Я было начала хвататься за рычаг переключения передач, давить на педали, но потом поняла, что «Лада» моя поехала не по своей воле. Ее отбросило взрывной волной.

«Какой волной?» — можете спросить вы. Вот и я тоже подумала: какая к черту взрывная волна, мы же не в Чечне живем? Но когда я подняла голову, мне все стало понятно. «Форд» Людмилы Николаевны горел синим пламенем.

«Ну и дела!» — только и успела подумать я. Оглядевшись, я увидела, что на противоположной стороне дороги из стоявшего «КамАЗа» выбрался парень в телогрейке и военной шапке-ушанке. В руках у него был огнетушитель. Он бежал к полыхавшему «Форду». Первым делом, оправившись от потрясения, я схватилась за «Никон», с которым стараюсь никогда не расставаться, и прямо из машины сделала несколько кадров.

Я сняла не только горевший «Форд», но и его хозяйку, сидевшую у входа в супермаркет, обеими руками прижимавшую к себе пластиковый пакет с бутылкой. Ее сбило с ног взрывной волной, и она еще не до конца осознала, что случилось.

Потом я вспомнила, что у меня тоже есть такая штучка, как у водителя «КамАЗа» — огнетушитель — и, нашарив его под сиденьем, выскочила на мороз. Шофер, охваченный благородным порывом оказать помощь при пожаре, что-то замешкался. Он тряс свой красный баллон, бил его о дорогу, переворачивал, но тот выдавал только грязно-желтую блевотину и категорически отказывался образовывать пену, а тем более под напором. Сейчас покажу ему класс! Я подняла свой баллон на уровень груди и остановилась. Что с ним надо было делать дальше, я не знала.

Водитель «КамАЗа», выкрикнув что-то непечатное, отшвырнул бесполезную штуковину и увидел меня, беспомощно стоящую с аналогичным баллоном в руках.

— Дай-ка сюда, — парень вырвал штуковину у меня из рук, произвел с этой сумасбродной тварью какие-то манипуляции, и, о чудо! — мой баллон зафонтанировал.

Вот только направлен он был немного не в ту сторону. Парень окатил парочку зевак, неизбежно появляющихся в местах фейерверков и подобных им зрелищ, и только после того, как залил их шубы и дубленки и испортил им настроение, направил извергавшуюся пену на горящее авто. Впрочем, он уже мог бы этого и не делать. «Форд» и без его помощи благополучно догорел. От покореженного остова валил густой бурый дым.

— Людмила Николаевна, вставайте. — Я подошла к Белкиной, обнимавшейся с пакетом, и протянула ей руку. — Ничего страшного, самое главное — вы живы.

Она никак не отреагировала на протянутую ей руку помощи и что-то бормотала себе под нос. Наклонившись ниже, я услышала:

— Бумаги… документы… документы… — говорила она, раскачиваясь.

— Вставайте, Людмила Николаевна. — Я попыталась ухватить ее под мышки. — Не май месяц, чтобы сидеть на земле, — простудитесь.

Наверное, простуживаться Людмила Николаевна не захотела, потому что осознанно взглянула на меня и стала медленно подниматься. Хорошо, подоспел вышедший из супермаркета мужчина и помог ей.

— Спасибо, — поблагодарила она его, а я осталась ни при чем.

— Пойдемте, — я взяла ее под локоть, — скоро суд начнется. Вы себя нормально чувствуете? Не ушиблись?

— Какой суд, голубушка? — усмехнулась Белкина. — Все документы сгорели в машине.

— Ничего, — потянула я ее к своей «Ладе», — зато вы целы и невредимы, а бумаги можно восстановить.

Она все-таки поддалась на уговоры, и мы сели в машину.

— Вы поедете в суд, — повернулась я к ней, — или вас отвезти домой?

— Домой.

— Это был автомобиль Аркадия Сергеевича?

— Да.

— А почему вы поехали одна? — спросила я, разворачивая машину. — Разве брат Аркадия Сергеевича или Александр Георгиевич не могли заехать за вами? Да положите вы куда-нибудь эту бутылку. Впрочем, лучше сохраните ее как память, она ведь спасла вам жизнь.

— У вас закурить не найдется? — глухо спросила Людмила Николаевна.

— Пожалуйста, — я протянула ей пачку «Винстона» и зажигалку.

Белкина жадно затянулась. Она отрешенно смотрела в окно, подавленная происшедшим.

— Не думала, что все будет так, — наконец сдавленно произнесла она.

— Вам угрожали? — решила я воспользоваться внезапно открывшимися шлюзами откровенности.

— Нет, не угрожали.

— А прекратить это дело с судом не предлагали? — заинтересовалась я.

— Нет. Аркадий всегда сам вел дела. Его только вчера… — Людмила Николаевна всхлипнула и разрыдалась.

Тушь черными ручейками потекла по ее слабо нарумяненным щекам, с которых минувшее потрясение, казалось, стерло даже искусственный румянец.

— Ну, ну, успокойтесь, — только и могла сострадательно промямлить я, — значит, вас не отговаривали, не предупреждали, вам не угрожали… Интересно…

— Что интересно? — потерянно посмотрела на меня Белкина.

— Ребус какой-то получается! — с досадой воскликнула я, останавливая «Ладу» возле очередного светофора.

— Господи, это просто травля… — снова всхлипнула Белкина.

— У вашего мужа были, наверное, обширные связи и солидные знакомства, если он «купил ситуацию», зная об эмиссии, произведенной Новгородцевым.

Белкина почему-то вздрогнула.

— Ничего-то от вас не скроешь, — с горькой усмешкой произнесла она. — Кто вас посвятил в это?

— Какая разница! — Я нажала на педаль акселератора. — Вот что, Людмила Николаевна, мне кажется, вам лучше было бы на время куда-нибудь переехать.

— Что? — растерянно спросила она.

— Пе-ре-е-хать, — проспелленговала я, чтобы лучше дошло до моей спутницы.

— Вы меня домой везете? — встрепенулась она, глянув на меня, как затравленный зверь. — Я не хочу, не хочу, не хочу, — истерично затараторила она, — не хочу…

Ее державшая сигарету рука нервно зашныряла от губ к пепельнице и обратно. Затяжки были мелкими, судорожными, торопливыми.

— Господи, что же мне делать? — завращала она глазами. — У нас ведь был телохранитель, и не один. Но Аркадий, ему море было по колено — ничего не боялся. И что вы думаете, с ним ничего и не случалось, я имею в виду страшного. И вот, — Белкина протяжно всхлипнула, но тут же подавила в себе желание зареветь и продолжила свою лихорадочную исповедь, — вы думаете, каково было мне, законной жене, видеть, как он изменяет мне, причем открыто, нагло… Приводил своих баб прямо домой под видом секретарш, знакомых, партнерш по бизнесу и еще бог знает кого, — у нее появилась злобная мстительная интонация, — средь бела дня! На меня — ноль внимания! Жена бизнесмена! А что я имела, кроме слез в подушку?! Братец его тоже хорош — всегда его защищал: Аркаша устает, он тебе верен, мы были на совещании, он — прелесть, душка, не верь сплетням, это все от зависти… Сколько всего я наслушалась!

— И так было всегда? — недоверчиво покосилась я на мою ожившую в порыве негодования собеседницу.

— Нет, не всегда, — упрямо сказала Людмила Николаевна, — просто ему хотелось мной управлять, как своим предприятием, а я считала, что предназначена для чего-то большего, чем просто быть домохозяйкой или бесправной спутницей великого человека, — саркастично усмехнулась она, — единственное, что он мне доверял, так это встречу своих друзей и партнеров на раутах. Вечно где-то пропадал.

— И вам все это надоело, — догадалась я.

— А то! — качнула головой Белкина.

— Простите за нескромный вопрос, вы ему изменяли?

— А что мне еще оставалось делать? Думала, заставлю ревновать, он хоть тогда что-то поймет. Но это лишь усугубило наши и без того натянутые отношения. — Белкина погасила окурок и взяла из пачки новую сигарету. — Может, это все от того, что у нас детей не было?

На ее губах застыла горькая усмешка.

— Извините еще раз, Марусев — ваш любовник?

— А вот это не ваше дело! — прорычала Людмила Николаевна.

— Я просто думала, что раз уж мы разоткровенничались…

— А я совсем забыла, с кем имею дело, — неожиданно выпрямилась и приняла высокомерный вид Белкина, — вы потом такое обо мне напишете! С папарацци нельзя откровенничать.

— Это вы напрасно, Людмила Николаевна, — улыбнулась я. — Вы что же думаете, мы обо всем пишем, о чем слышим? — непроизвольно срифмовала я.

— Кто вас знает, — пренебрежительно сказала Людмила Николаевна, к которой вернулась вся ее надменная неприступность и враждебность.

Теперь я видела перед собой ту Людмилу Николаевну, с которой впервые встретилась у нее дома. Подумать только, я знакома с ней меньше суток, но создается такое впечатление, что я знаю ее по крайней мере в течение десяти лет. Вот какие превращения претерпевают наши чувства.

Такие общепризнанные категории, как пространство, причинность и время, Кант когда-то назвал сугубо человеческими способами восприятия космических реалий. Но ведь если бы, допустим, мы дали весь мир на откуп собственной субъективности, куда это нас заведет? Мы бы уподобились барону Мюнхгаузену, сплошные такие гении и чудаки, утратившие способность понимать друг друга. Ведь каждый бы считался исключительно со своими ощущениями! А у всякого двуногого они, как мы знаем из опыта, ох какие разные…

— Марусев предлагал вам продать акции вашего мужа? — продолжила я.

— Да что вы себе позволяете! — возмутилась Людмила Николаевна.

Неужели мне опять рассказывать этой строптивой дамочке, что на нее было совершено покушение, что кто-то упорно домогается принадлежащих теперь ей акций и денег? И без всякого зазрения совести может отправить ее на тот свет!

— Ладно, — чувствуя себя вконец измученной, как будто это мою машину превратили в обугленный исковерканный остов, вздохнула я, — высаживаю вас у дома…

— Нет, нет, нет, — чуть не вскочила Людмила Николаевна, — я домой не хочу!

Инфантильные капризы? Нянька я, что ли?

— А вот как раз ваш дом, — твердо сказала я.

Если бы моя спутница была внимательной к людям, возможно, она сумела бы уловить в моем до жестокости решительном тоне скрытую издевку. Но Белкина оказалась глуха и слепа к ближнему.

Не заезжая во двор, я остановила машину и выразительно посмотрела на Людмилу Николаевну.

— Я домой не пойду! — решительно заявила она.

Отбросив всякую деликатность, я повысила тон:

— Я вам не нянька и не такси, тем более вы сами не знаете, куда вам нужно!

Она на секунду обомлела, но потом, собравшись с силами, выдала на полную мощность своих легких.

— Не орите на меня!

Ее душераздирающий вопль потряс салон моей «Лады» не хуже взрывной волны.

— Ну вот что, — зашипела я, — вы — взрослая женщина, не ребенок. У меня свои дела. Говорить вы со мной отказываетесь…

— Предлагал, предлагал, — снова истошно завопила она.

— Что, кто? — мне казалось, что у меня дымится крыша.

— Марусев, — бессильно выдохнула она.

Ее спесь напоминала гигантски раздувшийся и проколотый шар. Когда он окончательно спустился, ее звучный голос утратил свою рупорную силу, перейдя в глухой стон и сдавленный шепот.

— Когда? — уже более спокойно спросила я.

— Сразу же, как… — Она всхлипнула.

«Ну, — воинственно подумала я, — больше я на твою удочку не попадусь, ишь ты, несчастная, убитая горем вдовушка!»

— А вы? — лаконично поинтересовалась я.

— Сказала, что подумаю, — пробурчала Белкина.

— Странно, — задумалась я, вынув из пачки сигарету.

— Что странно? — заморгала Белкина.

— Все странно, — отрубила я.

Повисла мучительная пауза, в течение которой мы размышляли, каждая — о своем. Как говорил Максим Максимович Исаев — Штирлиц: «Что-то здесь не связывается».

Если Белкина обещала Марусеву подумать, то бишь не отказала, для чего ему ее… Так ты что, думаешь, это он машину взорвал? — эмоционально спросила я у самой себя. А что же Новгородцев? Если он хотел прекратить процесс, то почему для начала не предупредил Белкину? Мол, откажись, забери документы. Зачем тачку-то взрывать вместе с хозяйкой? Эк ты, недогадливая, в машине ведь документы были!

Взорвал, предположим, Новгородцев машину и — либо физического лица, то есть истца, суд лишился, либо этот истец остался без ценных бумаг. Но ведь бумаги-то восстановить можно, это воображение Белкиной рисует их утрату как катастрофу…

Тогда что же, покушение на вдову Белкина считать неудачной попыткой нейтрализации истицы?

Но при чем в таком случае здесь Марусев, что ты к нему прицепилась? Выходит, это Новгородцев с «Фордом» постарался?

— Аркадий Сергеевич не упоминал в последнее время фамилию Новгородцева? — попыталась я хоть как-то прояснить ситуацию.

— А что? Вы считаете…

— Ничего я не считаю, — отрезала я. — Так упоминал или нет?

— Упоминал. Хотя со мной он не разговаривал о делах. Но я слышала, как они со Стасом это обсуждали.

— Что «это»? — упорствовала я.

— Процесс. Аркадий не сомневался в победе, — с гордо поднятой головой изрекла Белкина.

— Именно поэтому он и «купил ситуацию», — уверенно сказала я. — Станислав Сергеевич, наверное, в суде, а вы…

— А я не хочу там быть! — капризно заявила моя собеседница.

— Это ваше дело, Людмила Николаевна, просто он мне нужен.

— Так позвоните ему, чего вы ждете? А в суде кроме него и мои адвокаты находятся.

— Вы не хотите позвонить?

— Какого черта я должна радеть? Стас вечно Аркашку защищал, пусть сам разбирается! — пренебрежительно отозвалась она.

— Но они вас ждут, — осторожно сказала я.

— Мой сотовый молчит, — язвительно усмехнулась она, — знаете почему?

Она подняла на меня взгляд, в котором я на миг уловила отчаяние, сменившееся злорадством. Упоенная своим мелким, «домашним» коварством, казавшимся ей необходимой ступенью в достижении свободы и независимости, к которым она якобы всегда стремилась, Белкина торжествующе прошептала:

— Потому что он остался в машине.

Она дурашливо приложила палец к губам и посмотрела на меня так, что я пуще прежнего засомневалась в ее душевном здоровье.

— Ха-ха! — рассмеялась она.

Я молча набрала номер сотового Станислава Сергеевича и договорилась с ним о встрече.

Порыв актерства у Белкиной прошел, уступив место равнодушию. Даже ее красивые глаза утратили присущую им живость: взгляд был отсутствующим.

— Людмила Николаевна, — мягко сказала я, — мне нужно в редакцию, мы приехали.

— Не бросайте меня! — вдруг вцепилась мне в руку Белкина, — вы не можете понять, что это такое — быть одной! Я сама не своя, а тут еще милиция! Представляете, меня обвиняют! Вроде какая-то соседка, ну из того дома, вы меня понимаете, видела женщину, похожую на меня. Она-то, естественно, не знает, кто я, но дала описание внешности, схожей с моей. Так что менты засуетились — какая удача!.. Нет, вы представляете меня с пистолетом, выбегающей из чертовой квартиры вашей, как там ее… Инны, кажется?

Я не стала возражать этой взбалмошной и к тому же напуганной даме, не думала и соглашаться с ней, сочувствовать по поводу подозрений на ее счет сотрудников органов. Но ведь надо было что-то делать, не силой же ее в конце концов вытряхивать из машины!

— Знаете что, давайте поедем в офис вашего мужа и там подождем Станислава Сергеевича?

— Я боюсь его, он стал другим…

— Кто, Станислав Сергеевич?

— Нет, Саша. Он стал резким, нетерпимым, он меня не…

Спохватившись, она снова замкнулась.

— Марусев в офисе?

— Наверное, — протянула Белкина, как зачарованная глядя куда-то вперед.

«Хороший психоаналитик ей бы не помешал», — вынесла я мысленно вердикт.

Я дала задний ход и, выехав на дорогу, направилась к офису «Металлоконструкции». По дороге я узнала, что семья имеет загородный дом, но зиму предпочитает проводить в городе. На подъезде к офису Людмила Николаевна снова стала жаловаться мне на свою горемычную жизнь. Я была сыта по горло ее излияниями, перемежающимися вспышками злобы и слезными речитативами о загубленной молодости и жизненной неудовлетворенности. Единственное, что мне показалось интересным, это упоминание о так называемой невесте Аркадия Сергеевича, на которой он собирался якобы жениться после развода с ней, Людмилой Николаевной.

— Это его бог покарал! — злорадно прокаркала несчастная вдовушка.

Я лишь укоризненно взглянула на нее.

— Нет, вы не подумайте, я его любила, но он…

Дальше последовал список прегрешений Аркадия Сергеевича.

— И кто же эта счастливая претендентка на звание мисс «Металлоконструкция»? — иронично спросила я, когда разговор опять непроизвольно затронул тему жениховства Аркадия Сергеевича.

— А вот и зря смеетесь, — насупилась Белкина, — это дочь как раз того Новгородцева, о котором вы меня спрашивали.

Вот так да, надо же, как тесен мир!

— Достойная партия, — насмешливо посмотрела я на Белкину, — деньги к деньгам, как говорится.

— А вот и нет у Новгородцева никаких денег! — выпалила Белкина.

— Как это нет? — У меня аж челюсть отвалилась.

— Аркаша говорил, что он едва не банкрот, а то, что вокруг себя суету деловую создает, продает, покупает — все это для отвода глаз!

Однако домохозяйка-то наша — весьма информированная особа! Правда, принять на веру ее слова я не могла — мою уверенность в том, что я имею дело с трезвомыслящим человеком, подкосило поведение вдовы. Может, она свои измышления, плоды, так сказать, праздного ума, пытается выдать за истину в последней инстанции, кто знает? Может, цену себе набивает, вот, мол, какая я осведомленная, а ты, негодница, меня высадить хотела!

Марусева в офисе не было. «Уехал на предприятие», — доложила нам секретарша, смазливая девица в сентиментально-розовом костюме, который скорее подошел бы для какого-нибудь торжества в стенах кондитерской фабрики или парикмахерской. Ее внешность кукольно-небрежная, кокетливая, как у красоток со страниц дешевых красочных журналов, заставляла думать о веренице сытых бездумных дней с периодическими оздоровительными мероприятиями вроде посещения сауны в компании начальников, а не о размеренном ритме работы сосредоточенной и компетентной помощницы бизнесмена.

Невзирая на наше присутствие, а может, даже специально, чтобы по-хамски продемонстрировать свою независимость в этих стенах, пышнотелая блондинка принялась пудриться, глядя на свой холеный фейс в зеркальце. Но Людмиле Николаевне, которая лишь неодобрительно зыркнула на секретаршу, было явно не до того, чтобы делать ей замечания.

— Откройте кабинет моего мужа, надо же нам где-то расположиться!

Моя спутница ограничилась только этим требованием. Но наглая секретарша даже и бровью не повела. Она лишь поинтересовалась, кого мы собираемся ждать.

— Ни сочувствия, ни соболезнований! — взъерепенилась Белкина. — Узнаю Аркадия. Только он мог нанять такую хамку!

Секретарша более пристально, чем при нашем появлении, посмотрела на нас и, недоуменно пожав плечами, достала из ящика ключи.

— Возьмите, — ровным голосом произнесла она, чем окончательно взбесила Людмилу Николаевну.

— Вот Марусев приедет, — мстительно прошипела она, — я его спрошу, доволен ли он вашей работой. Уверена, вы и пяти минут тут не задержитесь! Думаете, мой муж погиб, так здесь всем Сашка распоряжаться будет?! Нет уж, я, я, я — твоя хозяйка! А потому можешь прямо сейчас собирать свои вещички и проваливать!

— Если вы позволите, — напряглась блондинка, — я дождусь Александра Георгиевича.

— Жди, только это тебе не поможет! — с ожесточенным высокомерием бросила Людмила Николаевна и собралась уже развернуться на своих высоких каблуках, как дверь приемной осторожно открылась и вошел невысокий молодой человек в элегантном черном костюме.

Ему можно было дать лет двадцать семь — двадцать восемь. Опрятный, подтянутый, с редеющими на макушке гладкими каштановыми волосами и голубыми глазами, удивленно смотревшими на нас из-под густых темных бровей. Благодаря симметричным залысинам справа и слева над висками его и без того высокий выпуклый лоб казался еще выше и объемней. Я без труда угадала в нем корректную предприимчивую натуру современного яппи.

— Людмила! — воскликнул он. — Я думал, вы в суде.

Он часто заморгал.

— Никита! — бросилась ему в объятия Белкина. — Ты представляешь, — злобно скосила она глаза на секретаршу, — эта расфуфыренная дрянь смеет мне оказывать сопротивление.

— Сопротивление, тетя, о чем вы? — робко улыбнулся Никита. — А где папа?

— В суде, где ж ему быть! — пренебрежительно фыркнула Белкина, которую, похоже, меньше всего занимал сейчас исход процесса.

Впрочем, ей было наплевать и на Станислава Сергеевича, и на своих дотошно исполнительных адвокатов.

— Ничего не понимаю! — изумленно глядел на Белкину молодой человек.

— А что, отец не звонил?

— Звонил, — ответила вместо Никиты секретарша, — вас спрашивал, — многозначительно посмотрела она на Белкину.

— А тебя никто не спрашивает! Никита, немедленно уволь эту крысу!

Секретарша возвела глаза вверх, как бы призывая бога в свидетели того, что ей приходится выносить, и направила на Никиту насмешливый взгляд, по которому можно было догадаться о неизменном согласии между ними.

Белкина перехватила этот заговорщический взгляд и, подозрительно зыркнув на Никиту, дала выход своему возмущению:

— У вас что тут, заговор?!

— Тетя, тетя, — не слишком искренне рассмеявшись, укоризненно покачал головой Никита, — что на вас сегодня нашло? Где ключи?

Белкина с презрительной гримасой передала ему ключи.

— Я тебе тысячу раз говорила, не называй меня так! Я этого не люблю! — жеманно выпятила она губы.

— Извини, — виновато улыбнулся Никита, открывая дверь кабинета Аркадия Сергеевича.

— Так ты с отцом не разговаривал? — сверкнуло в глазах Людмилы Николаевны запоздалое удивление.

— Я только недавно подъехал. Мы с Александром Георгиевичем были на заводе, — извиняющимся тоном промямлил племянник. — Проходите.

Он первым шагнул за порог, мы последовали за ним. Кабинет был обставлен в избитом офисном стиле: модные кресла, черные столы, стеллажи, изобилие настольных ламп, на окнах — вертикальные жалюзи.

— Как в казарме! — пренебрежительно заметила Белкина, — слава богу, догадался ковер постелить.

Она разочарованно вздохнула и опустилась в неудобное офисное кресло.

— Ах, — опомнилась она, — я вас не представила! Знакомься, Ник, это мисс Бойкова из газеты «Свидетель». Ты, кажется, сам расхваливал мне этот листок. Помнишь?

Никита с улыбкой кивнул. Он уже минут десять украдкой кидал на меня сосредоточенные взгляды.

— А это мой племянник, молодой гений-предприниматель Белкин Никита Станиславович, — напыщенно представила она молодого человека, лицо которого при этих словах смущенно просияло.

— Очень приятно, — солгала я.

— И мне тоже, — радушно отозвался Никита, — только я не совсем понимаю…

— Ох, — устало махнула рукой Людмила Николаевна, — это отдельная история.

Она грациозно поднялась с кресла и подошла к высокому шкафу. Племянник кинулся помогать ей. Он с услужливым смирением принял из ее рук песцовое манто и, распахнув шкаф, повесил его на плечики. Потом поспешил ко мне.

— Спасибо, вы очень любезны, — поблагодарила я этого исполнительного и молодого человека, когда он проделал с моей шубкой то же самое, что и с манто Белкиной.

— Никитушка, — с барственной «теплотой» обратилась к нему Людмила Николаевна, — нельзя ли нам чего-нибудь пожевать организовать?

— Конечно, можно! — оживился он, словно радовался лишней возможности услужить капризной тетке. — Десерт или что-нибудь поосновательнее? — со слащаво преданной улыбкой уточнил он.

— Ты что, Оля, будешь? — демонстрируя фамильярное доброжелательство, обратилась она ко мне.

Я поймала на себе крайне заинтересованный взор Никиты. Наверное, ему очень хотелось узнать, как это постороннему человеку, то есть мне, удалось заслужить расположение его взбалмошной и вредной тетки.

— Кофе, если можно, — скромно ответила я, не зная, вызовет ли моя неприхотливость нарекание или одобрение.

— Вот еще! — усмехнулась Белкина. — После всего этого нам надо основательно подзаправиться!

Она лукаво взглянула на меня, чем привела своего племянника в состояние ревнивого замешательства. Часто заморгав, он снова уставился на меня, как бы спрашивая о причине столь показательно теплого отношения Белкиной к малознакомой журналистке.

— Давай-ка вот что, — на секунду задумалась Людмила Николаевна, явно довольная тем, что теперь уже она «правит бал», — салатик какой-нибудь, антрекот или еще что-нибудь мясное, потом сладкое, ну, это на твое усмотрение, — весело подмигнула она Никите, — кофе, соку тоже можно и… винца какого-нибудь хорошего.

Никита с готовностью кивнул головой и хотел, как я поняла, из дипломатических соображений сделать заказ секретарше в приемной, дабы не злить Белкину, но она, догадавшись о готовящихся маневрах, остановила племянника и строго взглянула на него.

— Ты сюда зови эту фаворитку, пусть прочувствует, кто здесь заказывает музыку.

Племянник кисло улыбнулся перспективе потрафить своей обуреваемой мелким тщеславием тетке и направился к двери. Вскоре на пороге появилась блондинка в розовом. Никита распорядился насчет обеда, Белкина надменно приказала выбрать в кафе самое лучшее, и пышнотелая девица, оказавшаяся столь спасительно флегматичной для нее самой, вышла из кабинета, ничем не показав своего раздражения или неудовольствия.

— Ну и толстокожая! — хихикнула Белкина.

— Тетя… — начал было Никита, но тут же осекся, хотя было поздно.

— Сколько раз я тебе говорила! — вытаращила она на него глаза.

— Люда, — торопливо поправился он, — я сгораю от любопытства…

— А-а, — удовлетворенно протянула Люда и принялась, смакуя и поигрывая плечами, рассказывать об инциденте со взрывом машины.

Чем больше Никита слушал, тем больше бледнел. По окончании красочного повествования он даже закусил губу.

— Такая малость, — кокетливо закончила рассказ Людмила Николаевна, — я чуть не погибла.

Ее небрежный тон призван был явить силу духа и обаятельно ироничное отношение к жизни.

— Какой кошмар! — к удовольствию Белкиной воскликнул Никита, выслушав эту драматическую историю.

— И вот я, то есть мы, приходим сюда, можно сказать, с передовой, а эта бесстыжая девка начинает меня допрашивать! Кто ее принял на работу? — резко спросила Белкина, — раньше у вас тут такая маленькая черненькая, как ее… Катя, кажется… сидела. А теперь эта корова. Да ее только доить. В-о-о титьки-то!

Белкина округлила перед грудью руки и прыснула со смеху.

— Аркашка, что ли, эту телку принимал? — с высокомерным пренебрежением поинтересовалась она.

— Да нет, — застенчиво улыбнулся Никита, — это Марусев ее нашел. Она ничего, способная…

— К чему? По саунам ездить да в постели с ним кувыркаться? — рассвирепела Белкина.

Никита неловко улыбнулся и потупил взор, словно ему было неудобно передо мной за такое развязное проявление ревности со стороны его тетки. Белкина поймала его стыдливый взгляд, в котором угадывались сострадание и насмешка, и громко сказала:

— Да, я говорю то, что думаю, и горжусь этим!

На этой пафосной ноте дверь отворилась и сверхрасторопная секретарша внесла огромный серебряный поднос. Никита, сопровождаемый полным презрительной жалости взглядом Белкиной, поспешил на помощь светловолосой деве.

— Я же вам говорил, — торжествующе заявил Никита, — смышленая девушка…

— Девушкой она разве лишь в третьем классе была, да и то сомнительно… — язвительно произнесла Белкина, уплетая крабовый салат.

Я же дивилась происшедшей в ней перемене. Недавно еще такая подавленная, «не бросайте меня!», а теперь — надменная хозяйка, снисходительная к своим лакеям и нетерпимо-агрессивная к малейшему проявлению несогласия. Полная спесивого сознания своего социального превосходства, гонора и самодурства.

— Что-то ты сегодня какой-то не такой, — пристально посмотрела Белкина на своего растерянного племянника, — или с Ленкой помирился? Теперь тебе карты в руки, — ядовито хихикнула она, чем окончательно смутила Никиту.

— У нас уже давно… — начал он оправдываться.

— Ой, не смеши! — бесцеремонно перебила его Людмила Николаевна, — только не обольщайся на ее счет. Уж я-то знаю, что она из себя представляет. Между прочим, Оля занимается расследованием Аркашиной смерти. Я думаю, случившееся с моим «Фордом» связано с убийством моего мужа, — ознакомила она нас со своей точкой зрения.

Создавалось впечатление, что употребление личного местоимения «мой» доставляет Белкиной неизъяснимое наслаждение. Оно счастливым образом уравнивало в правах погибшего мужа и взорванный автомобиль, указывая на собственнический инстинкт владелицы того и другого. Белкина, как и большинство обывателей, стремилась к однозначности, к железобетонной уверенности в своем превосходстве, то есть к душевному покою, который мыслился ей как закрепление своих прав собственницы.

— Вот как, — только и нашелся что сказать Никита, которого, видимо, случившееся с теткиным «Фордом», как и с ее мужем, занимало в малой степени, — и как же вы это делаете?

Я была уверена, что спросил он это лишь для того, чтобы не показаться невежливым и равнодушным. Мы не успели дойти до десерта и кофе, как наше трапезничающее трио посетил Станислав Сергеевич. Я была рада его приходу, так как он избавлял меня от общества Людмилы Николаевны.

Станислав Сергеевич принялся пытать Белкину на предмет, почему она не появилась в суде. Она рассказала о происшедшем. Станислав Сергеевич выразил крайнее удивление и обеспокоенность этой историей. Мы еще долго коллективно недоумевали, кто посмел лишить Белкину «Форда». Наконец, извинившись перед Белкиной и ее племянником, мы со Станиславом Сергеевичем удалились в его кабинет.

— Не нравится мне все это, — задумчиво произнес он, как только мы уселись в кожаные кресла. — Что вы об этом думаете?

Он испытующе посмотрел на меня.

— Думаю, к этому взрыву причастен Новгородцев Вениамин Петрович, — невозмутимо сказала я.

Белкин удивленно приподнял брови. — Вы уже и о нем узнали? — улыбнулся он.

— Узнала. Кстати, как процесс?

— Слушание отложено, — вздохнул Белкин. — Мы добились этого, — добавил он.

— А что насчет бумаг? — поинтересовалась я. — Они ведь остались в «Форде».

— Это восстановимо. Не суть. Я вам очень благодарен за Людмилу Николаевну, — он бросил на меня взгляд, полный горячей признательности.

Я даже немного смутилась, хотя не страдала ложной скромностью. Просто не люблю, когда меня хвалят.

— Ну что вы, — пробурчала я.

— Да нет, — возразил Станислав Сергеевич, — хорошо, что вы ее привезли в офис. Полагаю, мне нужно подумать о телохранителе для нее…

— Лучше увезите ее куда-нибудь подальше…

— Да уж, ее увезешь… — горько усмехнулся Белкин.

— А если недалеко, за город, я имею в виду ваш дом на Кумыске.

— Что ж, это идея. Хотя не думаю, что человека, который охотится за ней, это остановит. Он ведь, подозреваю, следит за Людой… Ведь подложил же в машину взрывчатку…

Он бросил на меня пронзительный взгляд.

— Станислав Сергеевич, расскажите мне о сделке вашего брата с Новгородцевым. Правда, что дела у Вениамина Петровича идут не так блестяще, как он хочет это показать?

— Вы знаете, что такое «купить ситуацию»? — ответил мне вопросом на вопрос Станислав Сергеевич.

Я кивнула.

— Так вот, Аркадий купил у Новгородцева банк «Поволжье». Купил именно потому, что был уверен, что выиграет в суде процесс. Новгородцев думал «кинуть» моего брата, произведя дополнительную эмиссию акций. Не получилось: у Аркадия хорошие связи и в суде, и в обладминистрации.

— Так что, у Новгородцева не было ни малейшего шанса?

— Вот именно. Новгородцев тоже имеет разного рода полезные знакомства, на чем и зарабатывает. Покупает предприятия, проводит эмиссию и продает… Но в случае с Аркадием он, грубо говоря, лопухнулся.

— Что из себя представляет Новгородцев как личность?

— Он не злодей, если вы это имеете в виду, — снисходительно улыбнулся Станислав Сергеевич. — Хочет жить, как и все, в сытости и довольстве. Добродушный, флегматичный дядечка, лично, кстати, знавший моего брата.

— И не оценивший его возможностей? — недоверчиво спросила я.

— Никогда человек не бывает так слеп, как имея дело со своими друзьями и знакомыми. Он переоценивает собственные силы и знания. Думает, что все знает о своих ближних, и поэтому не очень волнуется. Выяснить диспозицию, так сказать, ему мешает как раз собственная самонадеянность.

— Понятно, — без особого энтузиазма сказала я, — а что вы думаете о сегодняшнем взрыве?

Станислав Сергеевич невесело усмехнулся и пожал плечами.

— Думаю, что это не последнее покушение на представителей белкинской династии, — грустно произнес он.

— Считаете Новгородцева не способным на…

— Не знаю. Я прожил пятьдесят три года и понял, что ни черта не разбираюсь в людях. Даже с собственным братом попадал впросак…

— То есть как?

— А вот так! — разочарованно усмехнулся Станислав Сергеевич. — Задумал он разводиться и жениться на дочери Новгородцева…

— Значит, это правда, — заинтересованно сказала я, доставая из пачки сигарету. — Теперь моя очередь вас угощать.

— Нет, нет, я прихватил с собой сигары, — улыбнулся Станислав Сергеевич, хлопая себя по карману. — А вы и про его так называемое сватовство знаете?

— Людмила Николаевна просветила, — ответила я.

— Да-а, иногда она любит пооткровенничать, — угрюмо сказал Станислав Сергеевич, — не к лицу это солидному человеку — за молодыми бегать.

— Значит, вы не одобряли выбор вашего брата?

— Если говорить честно, нет.

Станислав Сергеевич, достав плоскую серебряную коробочку, взял оттуда сигару, откусил кончик, положил в пепельницу и принялся обстоятельно раскуривать это гаванское чудо.

— А если это была любовь? — я до конца хотела выяснить позицию Белкина.

— Я в этом не сомневаюсь, но в нашем возрасте пора научиться себя сдерживать! — категорично заявил он, попыхивая сигарой.

Взгляд его приобрел неумолимую твердость.

— Людмила Николаевна, конечно, переживала?

— Конечно.

— Милиция подозревает ее. Соседка видела, как женщина, похожая на нее, выбегала из подъезда. — Я пристально посмотрела на моего собеседника.

— Людка? — рассмеялся он. — Да она никогда бы не решилась на это! И потом взрыв…

— А что вы скажете о Марусеве?

— Выскочка, но умный, деловитый… — со смесью уважения и пренебрежения произнес Белкин.

— А вы не думаете, что он мог решиться на такой рискованный шаг?

— Убить супругов Белкиных? — изумился Станислав Сергеевич.

— Аркадия Сергеевича, — я докурила сигарету и взялась за новую.

— Что он от этого будет иметь?

— Он ведь обладает определенным влиянием… — я намекающе посмотрела на Станислава Сергеевича.

— Вы говорите о Людмиле? — прямо спросил он.

— Да.

Повисла пауза. Казалось, Белкин что-то обдумывает, прикидывает в уме.

— Навряд ли. Какие у него могли быть гарантии? — задал он резонный вопрос.

— Хорошо, — я сделала глубокую затяжку, — а что вы скажете о других акционерах?

Мы еще полчаса делились со Станиславом Сергеевичем сомнениями и предположениями. Наконец, выйдя из его кабинета, я подумала, что неплохо было бы еще поговорить с Марусевым, если, конечно, он подошел. Раз уж я здесь, в офисе. Я нашла кабинет коммерческого директора, но дверь была закрыта. Тогда я поплелась в кабинет Аркадия Сергеевича, где намеревалась попрощаться с Белкиной и ее племянником.

Тут я уловила звук отпираемой двери и увидела, как в коридор из кабинета выходит Марусев. Значит, он был у себя. Марусев прижимал одной рукой к уху мобильник, а другой запирал дверь кабинета. Меня он не заметил, и я решила этим воспользоваться.

Заскочив в кабинет Аркадия Сергеевича, я, преодолевая вежливое сопротивление Людмилы Николаевны и совсем уж вялое — ее Никитушки, схватила шубку, висевшую на вешалке, промямлила какие-то извинения и выбежала в коридор. Дождавшись, когда Марусев пошел к холлу, я неторопливо двинулась за ним. Появилась идея — заняться слежкой. Решение пришло спонтанно, интуитивно.

Александр не стал дожидаться лифта, на панельке которого горела красная лампочка, и направился к лестнице. На ходу он говорил по телефону.

— Да, — долетело до меня, — я уже вышел, сейчас буду.

Он договаривался с кем-то о встрече, и встреча эта должна состояться где-то недалеко. Тем лучше для меня. Надевая на ходу шубку, я спускалась по лестнице за торопящимся Марусевым. Он вышел во двор и направился к темно-зеленой «Ауди», стоявшей недалеко от входа. Теперь самое сложное — не попасться ему на глаза, потому что моя «Лада» стояла практически рядом с его «Ауди». Пришлось наблюдать за его действиями через стекло.

Когда «Ауди» тронулась с места и проехала мимо меня, я выскочила из холла, бегом преодолела несколько десятков метров, отделявших меня от машины, и, лихо вскочив в седло, то есть в салон, запустила двигатель. Включила первую скорость и попыталась тронуться. Холодный двигатель чихнул и заглох. А-а, чтоб тебя!

«Ауди» уже скрылась из моего поля зрения, но утешало то, что я видела, в какую сторону она поехала. Снова запустив двигатель, я прибавила оборотов и наконец-то тронулась с места. Давай, родная, не подкачай!

Родная не подкачала. Надрывно гудя, двигатель не тянул как следует, но двигаться было можно. Вывернув на дорогу, я заметила, что темно-зеленая «Ауди» свернула в сторону центра. Я переключила скорость и прибавила газу. Вот и поворот. Машины Марусева не было видно. Значит, повернул.

Добравшись до поворота, я затормозила на светофоре. Куда теперь? Направо или налево? Направо, — решила я и не ошиблась: в конце квартала мелькнуло темно-зеленое пятно. Я еще увеличила скорость, но не приближалась к «Ауди», а держала ее на приличном расстоянии.

Еще один поворот, но теперь мне уже не пришлось гадать, в какую сторону. Я включила поворотник, чтобы последовать за Марусевым, но, увидев, что «Ауди» остановилась, проехала мимо. Пропустив идущие в попутном направлении машины, я прижалась к тротуару и сдала назад к перекрестку, чтобы видеть машину Александра.

Ждать пришлось недолго: буквально через несколько секунд перекресток пересек джип «Мицубиси Паджеро» и, плавно покачиваясь, остановился перед темно-зеленой «Ауди». Из джипа вышли двое и направились к «Ауди». Можно было не сомневаться, что они принадлежат к категории «крутых парней». Это было видно и по прическам, вернее, почти по полному отсутствию таковых, и по развинченной походке «хозяев жизни».

Оба были среднего роста или чуть выше, только один из них был пошире и в куртке, а другой — в длинном кашемировом пальто почти такого же цвета, как «Ауди» Марусева. Я достала с заднего сиденья «Никон» и, повернувшись к боковому стеклу, через теле-объектив стала наблюдать за беседой. Ха, хорошо сказала: «Наблюдать за беседой»! А что мне оставалось делать? Только наблюдать.

Но я и так кое-что поняла. Собеседники, а Марусев вышел им навстречу, пожали друг другу руки, и тот, что в пальто, о чем-то спросил Марусева. Александр начал что-то объяснять.

Обладатель темно-зеленого пальто, судя по высокомерно-кислому выражению его лица и жестам, был недоволен ответом Александра. Толстые губы парня снова зашевелились, а согнутая в локте правая рука качалась вверх-вниз, словно он что-то внушал Марусеву.

Александр, стоявший ко мне спиной, кивал непокрытой головой, прижимая правое ухо ладонью от мороза. Потом в разговор вступил приятель парня. Он наклонился к Марусеву и взял его за локоть: уговаривает. Его заплывшие глазки не внушали мне доверия, да, наверное, и Александру тоже. Парень в куртке говорил тоже недолго, но все время держа Марусева за локоть и вплотную приблизившись к нему.

Я не удержалась и сделала несколько кадров, добавив еще один, когда они начали прощаться и Марусев повернулся в профиль ко мне. Должно получиться неплохо. Парни похлопали Марусева по плечу и, сев в свой джип, укатили в неизвестном направлении.

Александр тоже сел в машину, но тронулся не раньше чем через пять минут: видно, переваривал беседу с «приятелями». Когда наконец его «Ауди» двинулась вперед, я быстро развернулась и поехала за ним. К моему разочарованию, он направлялся обратно к офису «Металлоконструкции», во всяком случае в ту сторону.

Ехал он не торопясь, и поэтому я легко держала дистанцию. Александр действительно приехал к офису, но на стоянку заезжать не стал, а затормозил у тротуара. Вскоре я поняла, почему. Из дверей здания с гордо поднятой головой вышла Людмила Николаевна и, не теряя достоинства, чинно и без суеты посмотрела по сторонам.

Удивительная женщина, подумала я, не прошло и двух суток, как у нее застрелили мужа, пару часов, как взорвалась машина, в которой только чудом не оказалась она сама. И вот Белкина как ни в чем не бывало стоит на крыльце здания, где располагается офис ее погибшего мужа, и на лице не видно ни капли сожаления или испуга.

А что, если это она прикончила Белкина, а потом, чтобы отвести от себя подозрение, устроила «покушение» на себя? Ведь ей это наверняка было выгодно. Мадам боялась, что Аркадий разведется с ней, и тогда она ничего не получит. Я вспомнила, как бодро Белкина командовала в офисе. Да, ей было что терять, поэтому на риск она пойти могла.

Не ее ли имела в виду Инка, когда, придя в себя, сказала: «Эта сучка»? Но для того, чтобы осуществить задуманное, нужно уметь стрелять, по крайней мере, и уметь обращаться со взрывчаткой. Может быть, у нее есть сообщник? Вот, например, Марусев — чем не кандидат? Ладно, я бросила делать предположения и продолжила наблюдать за Белкиной.

Заметив «Ауди», она грациозно засеменила к ней. Марусев выскочил из машины и открыл перед Белкиной дверь. Решили покататься? Или Белкина хочет, чтобы Марусев отвез ее домой? Ладно, раз уж взялась следить, придется посвятить этому еще время.

Пару минут «Ауди» стояла без движения, видно, Белкина и Марусев что-то обсуждали, а потом тронулась с места. Марусев вел машину нервно, то опасно разгоняя ее, то двигаясь со скоростью пешехода.

Едва я приноровилась к его стилю езды, как машина свернула направо и стала подниматься в гору по направлению к дачному массиву, называемому в народе Кумысной поляной. Здесь мне пришлось отпустить «Ауди» подальше, потому что движение утратило городскую интенсивность и была опасность «засветиться».

В этих местах мне приходилось бывать пару раз, и я знала, что окраина дачного массива почти вплотную примыкала к городу, а землю между дачами и городом выкупили богатенькие дяди и понастроили себе коттеджи. Очень удобно: и живут не на отшибе, и пользуются всеми благами отдельного жилья.

Дорога шла сперва прямо, потом делала несколько плавных виражей, за которыми я на некоторое время теряла преследуемых из виду. Подъем становился все круче и наконец вывел на вершину холма. Многоэтажки кончились и пошли одно-, двух-, трехэтажные особняки. Долго петлять мне не пришлось: дом Белкиных, а я так поняла, что именно туда направлялись Марусев с Людмилой Николаевной, стоял вторым в третьем ряду. Мне снова пришлось проехать перекресток и остановиться так, чтобы была видна «Ауди» Александра.

За высоким краснокирпичным забором, поверх которого торчали остроконечные стальные пики, был виден только второй этаж дома. Судя по кровле, крытой черепицей, загородная резиденция Белкиных представляла собой основательное строение. Внушительное и просторное, из такого же кирпича, что и забор, с большой открытой террасой над первым этажом. Огромные окна были забраны черными металлическими решетками, а сквозь скатную крышу в темнеющее небо устремлялся дымоход со скошенным верхом.

Марусев отпер калитку и в нерешительности остановился. Белкина подошла к нему и тоже заглянула во двор. Я могла только предположить, что задержка у ворот вызвана прошедшим на днях снегопадом, который так засыпал двор, что можно было по колено увязнуть в снегу. Белкина отрицательно покачала головой, что могло означать только одно: по таким сугробам я не полезу!

Марусев что-то резко ответил ей и направился к машине. Он открыл багажник и, достав оттуда штыковую лопату, вернулся к калитке. «Да, милый, этой лопаткой только в песочнице играть!» — подумала я. Но Марусев не слышал моих мыслей и принялся за дело. Он трудился довольно долго, за это время успело стемнеть, а Людмила Николаевна несколько раз садилась в машину и вылезала из нее.

Наконец Марусев в расстегнутой дубленке вышел за калитку и, вытирая пот со лба, бросил лопату в багажник. После этого он запер машину, и они с Белкиной зашагали к дому. Мне так нестерпимо захотелось узнать, что они там собираются делать, что я вышла из машины, прокралась к калитке и повернула тяжелую стальную ручку.

Она поддалась, и, потянув ее на себя, я приоткрыла калитку, которая, к моему счастью, оказалась незапертой. Я не знала, чему приписать такую небрежность: то ли из-за сугробов сделать это было непросто, или Марусев и Белкина торопились войти в дом. Я заглянула во двор. До входной двери было метров пятнадцать — двадцать. К ней вела узенькая дорожка, проделанная в снегу Марусевым. «Ладно, — пообещала я себе, — я только дойду до входной двери и вернусь назад. Не хватало, чтобы меня застукали здесь. Если они действительно сообщники, то тогда мне несдобровать! Они подумают, что я что-то уже знаю, и прикончат меня так же, как прикончили Белкина.

Кстати, нужно заехать к Инке в больницу: если она пришла в себя — может сказать, кто стрелял в Аркадия Сергеевича и в нее. Но этого наверняка и менты ждут. Девяносто из ста, что они посадили там своего человека, чтобы тот выведал все у Инки. Тогда мои поиски и мой риск окажутся никому не нужными».

Размышляя таким образом, я добралась до входной двери. Это была тяжелая широкая дверь, отделанная темным деревом. «Наверняка заперта», — подумала я и потянула ее на себя.

Дверь медленно поддалась. «Господи, — взывала я, — ну что же мне делать-то?» Казалось, провидение само толкало меня внутрь. А с высшими силами лучше не спорить и не сопротивляться. Сделав такой вывод, я открыла дверь достаточно, чтобы протиснуться внутрь, и, шагнув в прихожую, снова потянула за ручку. Дверь, хоть и была тяжелой, но не стукнула, закрываясь, и даже не скрипнула петлями.

Я огляделась. Это был почти квадратный холл, освещенный скрытыми за подвесным потолком светильниками. Свет мягко струился вниз, создавая впечатление, что стены светятся сами по себе каким-то таинственным внутренним светом. В доме было тепло, хотя в нем никто не жил в это время, но, наверное, предпочитали не вымораживать. Песцовая шуба Белкиной и дубленка Марусева висели рядышком в раскрытом стенном шкафу, дверка которого была сдвинута в сторону. Я же раздеваться не стала из тактических соображений.

В холле было несколько дверей, две из которых вели в туалет и ванную, о чем можно было догадаться по соответствующим бронзовым табличкам, еще одна — двустворчатая — оказалась полуоткрытой, к ней я и подошла.

Пол просторной комнаты, в которую я заглянула, покрывал красивый пестрый ковер. Я увидела краешек дивана, на котором расположилась Людмила Николаевна, и угол низкого стола. В углу, максимально полно открытом моему пытливому взору, располагалась широкая деревянная лестница, ведущая на второй этаж, а рядом с ней стояла шикарная пальма, огромные разлапистые листья которой едва не упирались в потолок. Марусев, как, впрочем, и Людмила Николаевна, находился вне моего поля зрения. И это было хуже всего — любой из них мог появиться на пороге каждую секунду, а мягкий ковер приглушил бы их шаги.

Если вы думаете, что находиться в чужом доме без приглашения — это такое небольшое развлечение, можете испытать себя. Или вам уже доводилось быть в подобной ситуации? Ну и что вы ощущали в тот момент?

Что касается меня, я чувствовала себя отвратительно. Сердце бухало в груди паровым молотом, в шубе было нестерпимо жарко, а кроме того, у меня не было ни малейшего шанса на спасение, если я, не дай бог, столкнусь с кем-то из обитателей дома. Но вероятность рискованной встречи и все мои опасения по этому поводу маячили где-то в подсознании, не ярко, так сказать, а каким-то слабым серым фоном.

Переживания уплыли куда-то, словно сигаретный дым, когда я прислушалась к разговору. Он, видимо, только начинался. Я услышала звук вынимаемой из бутылки пробки и бульканье жидкости.

— Держи, — произнес Марусев, подавая Людмиле Николаевне бокал, — тебе нужно выпить.

— Да уж, не помешает, — ответила она.

— Давай выпьем за то, чтобы все это поскорее закончилось.

— Что «все это»? — непонимающе спросила Белкина.

— Ну, все эти убийства, взрывы… — как-то неуверенно произнес Марусев.

— Ты хочешь сказать, — испуганно сказала Людмила Николаевна, — что может быть еще что-то?

— Сейчас ни в чем нельзя быть уверенным на сто процентов, даже на пятьдесят, — философски заметил Александр. — Кто знает, что станет с нами завтра?

— О, господи, — ошеломленно воскликнула Людмила Николаевна, — ладно, давай.

Раздался звон тонкого стекла от соединенных бокалов, и на какое-то время в комнате повисла тишина, прерываемая лишь причмокиванием Белкиной.

— Ну, — строго спросила Белкина после небольшого перерыва, — теперь, может быть, ты скажешь, зачем нам нужно было сюда тащиться, прорывать эту траншею к дому? К чему все эти предосторожности?

— Нам с тобой нужно спокойно все обсудить, — закашлялся Марусев, — а здесь единственное место, где нам никто не помешает.

— Так уж и единственное, — пренебрежительно усмехнулась Белкина. — Могли бы спокойно пообщаться и у меня в кабинете.

Она так и сказала «у меня в кабинете», имея в виду кабинет своего мужа в офисе «Металлоконструкции».

— Раз уж мы приехали сюда, — с оттенком нетерпения продолжила она, — то говори, не тяни кота за хвост.

— Я должен сделать тебе предложение, — заискивающим тоном начал Марусев, — только я тебя прошу, Людмила, не торопись с ответом. Выслушай сначала меня до конца, подумай, а уж потом отвечай. Хорошо?

Может быть, Белкина ответила кивком, потому что никакого ответа я не расслышала, как ни напрягала свой слух.

Снова послышалось бульканье наливаемой жидкости, для простоты будем называть ее вином. Бутылку поставили на стол, и Марусев опять закашлялся.

— Людмила, — торжественно объявил Марусев, — ты должна продать часть своих акций.

— Ну ты и чудак, Саша! — воскликнула Людмила Николаевна. — И стоило из-за этого сюда тащиться?! Я же тебе еще вчера сказала, что подумаю.

— Тебе надо думать быстрее, понимаешь? — с едва уловимым раздражением в голосе сказал Марусев.

— Об этом ты мог бы спросить меня и в городе. Я давно все решила, — капризно произнесла его собеседница.

— Слава богу, — выдохнул Александр, — ты умница.

— Я знаю, — жеманно отозвалась Белкина, — но все равно спасибо за комплимент.

— Значит, завтра мы можем оформить продажу? — радостно спросил Марусев.

— Какую еще продажу? — удивленно протянула Людмила Николаевна.

— То есть как какую? — переспросил Марусев. — Ты же только что сказала, что все решила.

— Сказала, — кокетливо подтвердила Белкина, — так что из того?

— Погоди, — нервно произнес Александр, — вчера я предложил тебе продать свои акции или хотя бы их часть. Ты обещала подумать, так?

— Ну так, так.

— А сегодня ты говоришь, — Александр повысил голос, — что все решила, и делаешь вид, что не понимаешь, о чем идет речь.

— Нет, голубчик, — насмешливо отозвалась Людмила Николаевна, — не надо делать из меня идиотку. Да, я сказала, что приняла решение, и я это сделала. Я решила не продавать свои акции. Думаю, мне это к лицу — быть деловой женщиной, руководить, отдавать приказы, уволить эту наглую тварь, эту секретутку, которая у вас там всем заправляет.

— Люда, Люда, господи, — взволнованно заговорил Марусев, — ты сама не понимаешь, о чем ты говоришь! Руководить!!! Ты же ничего не понимаешь в производстве…

— Ай, оставь, голубчик, — отмахнулась Белкина, и я даже представила этот ее барский жест, который она могла сделать Марусеву. — Для того чтобы руководить, не нужно знать производство. У меня будут специалисты, а я буду отдавать им приказы. Кстати, ты мне не сказал, кто это хочет купить мои акции? — она сделала акцент на притяжательном местоимении, — у тебя ведь нет таких денег.

— Это не важно, — потерялся Марусев, — могу тебе только сказать, что они очень солидные люди. У меня была с ними стрелка, то есть встреча, — поправился он, — перед тем как я позвонил тебе. Пойми, они не оставят тебя в покое. Потом ты будешь бегать за ними и предлагать купить эти гребаные акции, но может оказаться поздно. Продай ты свои акции и вложи деньги в другое предприятие.

— У меня есть свое предприятие, а твои солидные люди — бандиты, — с холодным высокомерием произнесла Белкина. — Я найму телохранителя, нет, двух телохранителей.

— Ладно, — Марусев был не на шутку огорчен и раздосадован, — хотел по-хорошему, но раз ты не понимаешь, объясню тебе по-другому. Я уже пообещал этим людям, что ты согласишься продать акции. Они не поймут, если я скажу им, что ты отказалась. Им нельзя этого объяснить. Ты понимаешь, что они могут убить меня?

— Ты должен был думать об этом раньше, — равнодушно ответила Белкина. — Никто тебя за язык не тянул.

«Да, — восхищенно подумала я, — может быть, она дура и психопатка, но в этом случае проявляет завидное упорство и выдержку».

— Я не могу позволить, чтобы меня убили, — Марусев это сказал со сдержанной яростью, так тихо, что я еле расслышала его слова. — Мне придется убить тебя.

— Слушай, голубчик, — словно догадавшись о чем-то, спросила Людмила Николаевна, — а это не твои ли приятели застрелили Аркашу и подложили мне бомбу в машину?

— Нет, не знаю, — быстро ответил Александр. — Какое это сейчас имеет значение?

— Да, да, да, — задумчиво произнесла Белкина, — скорее всего так оно и есть. Они убили Аркашу, потому что тот отказывался продать им фирму. Или это сделал ты?

— Не пори чушь, Люда, — заорал Марусев. — Ты понимаешь, что мы должны решить этот вопрос сейчас, не сходя с этого места? Или ты настолько тупая, что тебе не дорога твоя жизнь?

— Что ты сказал? Тупая? — взбеленилась наконец Белкина. — Да я тебя придушу собственными руками.

Было бы интересно посмотреть, что там у них происходит, но я в отличие от Белкиной не теряла головы. Я стояла за дверью и слушала: скрипнул диван, потом на стол упал, со звоном разбиваясь, фужер, покатилась по столу бутылка, раздался истошный вопль Марусева:

— Ай-яй-яй, глаза, сволочь!

Шум борьбы, прерываемый визгами Белкиной и сопением Александра. Затем писк и вопли Людмилы Николаевны постепенно стихли, и раздавалось только тяжелое дыхание Марусева. Я не выдержала и осторожно заглянула в комнату.

Марусев свалил Белкину на диван и сжимал ей руками горло — вот почему она не могла кричать. Еще несколько секунд, и все будет кончено, я не сомневалась, что он задушит ее. Этого я допустить не могла. Надо было что-то делать, и делать как можно быстрее.

Я уже не пряталась, но меня все равно никто не видел, разве что Людмила Николаевна, вытаращенные глаза которой метались в глазницах, как птицы в клетке, и молили о помощи. Она ухватила руками запястья Марусева и силилась оторвать их от своего горла. У нее ничего не получалось. Белкина извивалась как змея, пытаясь вырваться из смертельных объятий, но Марусев сидел на ней верхом, обхватив ее своими коленями, и не давал вырваться. Передо мной была его голова с растрепанными волосами. Он смотрел в лицо своей жертве и сжимал, сжимал руки на ее шее.

Я с ним не справлюсь, даже если сумею оттащить его от Людмилы Николаевны, после этого он прикончит нас обеих. Тогда вместо одного трупа в доме Белкиных по весне обнаружат два.

Я представила себе заголовки в газетах: «Двойное убийство» и подзаголовок: «В загородном доме предпринимателя, убитого неизвестными несколько месяцев назад, найден труп его пропавшей жены и главного редактора еженедельника «Свидетель».

Это долго писать и читать, а с момента, как я шагнула в комнату, до того, когда увидела на ковре скатившуюся со стола бутылку, прошло не больше секунды. Уже в следующий миг бутылка была у меня в руке, а еще через секунду она обрушилась на голову Марусева.

В этот удар я вложила все свои силы. Посыпались осколки, брызнули остатки вина, голова Марусева поникла, хватка ослабла, и он медленно повалился сначала на Белкину, а потом сполз на мягкий ковер. По комнате распространился тонкий винный аромат.

Не знаю, то ли Белкина оказалась довольно крепкой гражданкой, то ли Марусев не успел ее как следует придушить, но, к моему счастью, она тут же вскочила с дивана и ошарашенно уставилась сначала на меня, потом на Марусева, лежащего у нее под ногами.

— Как вы себя чувствуете, Людмила Николаевна? — толком не отдышавшись, спросила я.

— Такое ощущение, что мне не хватает воздуха, — потрогала она себя за шею.

— Он вас чуть не задушил, — стрельнула я глазами в лежащего Александра и добавила, чтобы как-то объяснить свое присутствие: — Я здесь мимо проезжала… Пойдемте скорее, у меня там машина стоит.

— Да, да, Ольга Юрьевна, вы правы, — к моему удивлению, назвала меня по имени-отчеству Белкина, видно, под влиянием пережитого потрясения.

Я взяла ее под руку, помогла одеться, и мы вышли на морозный воздух. Я взмокла под шубой, как в бане, и теперь с удовольствием вдыхала свежий вечерний воздух.

— Нет! — спохватилась я.

Вот именно, спохватилась, потому что была как в дурмане. Упоение победой, что спасла Белкину от верной гибели, тем, что вообще с честью вышла из не просто щекотливой, а смертельно опасной ситуации, вознесло меня на вершину экзальтации. Сознание того, что мы спасены, целы и невредимы, вытеснило мысль о возможности что-то предпринять в отношении пристукнутого Марусева.

Услышав мое восклицание, Белкина остановилась и внимательно посмотрела на меня красивыми темными глазами. Внезапно разорвав покров серых облаков, на небо вышла оранжево-медная луна, окутанная кроваво-красной пеленой, глаза Людмилы Николаевны, в которые заглянуло таинственное небесное светило, странно заблестели. Мне стало не по себе. Такое мучительное тревожное чувство, отдающееся коликами в животе и оглушительной пульсацией крови в висках, я обычно испытывала, когда в очередной раз смотрела по ТВ «Собаку Баскервиллей».

Белкина, не понимая причины моего мгновенного испуга и остолбенения, — натура-то я тонкая, впечатлительная, — с недоумением смотрела на меня. Она уже не выглядела испуганной и подавленной. Видно, Белкина была под впечатлением энергии той священной минуты, когда почувствовала, как слабеют руки Марусева на ее горле, и поняла, что спасена и будет жить.

— Надо что-то предпринять… — Я кивнула на дом, верхний этаж и крыша которого проступали в серой поволоке сумерек громадной черной трапецией.

— Что? — понизив голос, словно мы укокошили человека и теперь обсуждаем, что делать с трупом, спросила Белкина.

— Пойдемте в дом, — приняла я волевое решение, — взглянем, что с ним.

Пока Белкина въезжала в суть предложенного, я подбежала к машине, достала из сумки сотовый и набрала «02». Диспетчеру я, запинаясь от волнения, сообщила о происшествии и назвала адрес. Мне обещали прибыть незамедлительно. В бардачке я нашарила свой газовый пистолет — так, на всякий случай.

Когда я вернулась к Белкиной, стоящей на том же самом месте, она выглядела не то подавленной значимостью произошедшего, не то зачарованной тем, что принимает непосредственное участие в сумасшедшей авантюре и осмелилась под угрозой смерти проявить героическую несговорчивость.

— Я вызвала милицию, — почему-то шепотом сказала я, — пойдемте.

— А вдруг он… — очнулась она наконец, — набросится на нас?

— Резонное замечание, — улыбнулась я похолодевшими губами, — но мне кажется, что он еще не скоро сможет вновь потренировать свои мускулы на какой-нибудь бедной вдове, — иронично добавила я, довольно бесцеремонно поводив пистолетом перед носом у Белкиной.

— О-о! — уважительно и восхищенно протянула она, — тогда вперед.

Казалось, последняя преграда на пути нашего возвращения в дом рухнула, придавив руинами нерешительность Белкиной. Наличие пистолета подействовало на Людмилу Николаевну ободряюще.

Мы проделали обратный путь в сосредоточенном молчании, предельно внимательные и готовые к возможному со стороны пришедшего в сознание Марусева нападению. Войдя в холл, мы оценили всю меру нашего потрясения — электричество потушено не было. Окна отсека, где недавно еще разговаривали Марусев и Белкина, выходили на другую от дороги сторону, так что, стоя внизу мы не увидели горевшего в них света. Хотя по скупым отблескам, тусклой желтой пылью оседавшим на темном фоне забора и едва различимым с внешней стороны, пытливый взгляд мог обнаружить, что свет в холле не выключен.

Но то ли я приписала эти световые курьезы осторожно выглядывающей из-за туч зловещей луне, то ли мне вообще было наплевать на это, только я не захотела пошевелить ни одной извилиной, чтобы засомневаться в том, все ли я сделала правильно.

Марусев по-прежнему лежал на полу. Поняв, что обороняться не нужно, Белкина вконец осмелела. Она подошла к распростертому на полу телу и ткнула в него носком сапога.

— И эту сволочь я любила! — горестно воскликнула она.

Не знаю, чем уж был продиктован этот великолепный жест, эстетическими ли, пафосными ли соображениями, только он мне показался немного фальшивым и не таким уж необходимым. Источающая гордое презрение Белкина наклонилась над телом, криво ухмыльнулась и, резко выпрямившись, отошла, чтобы сесть в кресло.

— Давай покурим, что ли? — бросила она на меня полный высокого значения взгляд. — Угостишь сигаретой?

На этот раз ее презрительно сомкнутые губы посетила вполне мирная, товарищеская улыбка. Я угостила ее сигаретой, и мы с удовольствием задымили.

— Как ты здесь оказалась? — обратила она ко мне свой заметно потеплевший взор.

— Я следила за Марусевым. Он с первого раза показался мне подозрительной личностью, — невозмутимо сказала я.

— Что-о? — превозмогая боль в затылке, промычал Александр.

— А-а! — издала злорадный возглас Белкина. — Очухался, убийца!

В слово «убийца» она вложила всю свою ненависть и негодование. Марусев попытался перевернуться на бок, но не смог. Он жалобно застонал.

— Ты только полюбуйся, чем не Отелло? — с юмором отозвалась на его неудачные маневры Людмила Николаевна. — Только до мавра ты, милок, не дотягиваешь! Да и я тебе не Дездемона какая-нибудь!

— Да замолчи ты! — прошипел Марусев. — С кем это ты базаришь?

— А ты не узнал? — тихо и зловредно засмеялась Белкина. — С Ольгой Юрьевной.

— Что вы со мной хотите сделать?

Я приложила палец ко рту, упреждая мстительное желание Белкиной просветить его относительно нашего намерения сдать его на милость милиции.

— Подождем, пока ты окончательно выздоровеешь, — коварно хихикнула она, — у нас к тебе ведь тоже разговор имеется.

— Какой разговор? — пробурчал Марусев, снова глухо застонав.

— Ты убил моего мужа, подонок?! — возмущенно крикнула Белкина. — Отвечай, а то…

Она выхватила у меня пистолет и, нагнувшись к Александру, быстро показала ему свою игрушку.

— Я тебя пристрелю, как скотину, если не ответишь! Ты убил Аркашку? — она снова выпрямилась и безжалостно пнула Марусева в бок.

Он издал дикий вопль, так как благодаря этому зверскому пинку его голову отчаянно тряхнуло. Сколько, однако, сил у этой примадонны! — поразилась я.

— Не убивал я никого! — преодолевая боль, прорычал Марусев.

— А бомбу в машину кто подложил, а? — сурово спросила Белкина, свирепо глядя на бедный затылок Александра, словно хотела прожечь его насквозь.

— Не знаю я! — завопил он, но тут же умолк и, дотянувшись рукой до головы, прижал ладонь к затылку.

— Как думаешь, врет или правду говорит? — неожиданно смягчившись, обратилась ко мне Людмила Николаевна.

Вся эта сцена представлялась мне картинкой из быта крепостной России, когда неудовлетворенные барыни за разного рода пустяковые провинности наказывали молодых сексапильных крестьян, или отрывком из «Венеры в мехах» Захер-Мазоха, где прекрасная госпожа только и делает, что шлифует свой извращенный ум, пытаясь придумать все новые, все более изощренные истязания для заключившего с ней рабское соглашение любовника.

Мои наблюдения были прерваны зловещим воем милицейских сирен. Я выглянула в окно, выходящее во двор: синие лучи мигалок отчаянно полосовали темно-серое небо.

— Ох! — наигранно тяжело вздохнула Белкина. — Не могут без шума, без суеты. Обязательно всю округу надо на уши поставить!

— Суки, ментов вызвали! — невзирая на боль, взвыл Марусев.

— А ты как думал? Удушил — и в дамки? — с язвительной злобой произнесла Людмила Николаевна, — ну и хлопот ты нам доставил, сколько времени отнял!

Теперь в ее голосе звучала грубая издевка.

— Ну погоди, сука, я еще с тобой разберусь! — яростно прорычал Марусев. — Я тебя из-под земли выкопаю! Даже не я… — попробовал он усмехнуться.

— А кто? — воскликнула я.

— А-а, ищейка проснулась, — презрительно рыкнул он, — не забудь написать в своей газетенке хреновой, что эта сучка, которая здесь из себя порядочную леди да любящую вдову ломает, со мной, и не только со мной трахалась, весь город переимела.

— Заткнись, щенок! — истерически заорала Белкина, — заткнись, а то я тебе… — Белкина задохнулась от возмущения.

— Что ты мне, что?! Это я тебя сквозь строй еще пропущу!

Вошедшие стражи порядка прервали этот экспрессивный обмен любезностями. Их серьезные невыразительные лица и главное — устрашающая форма, тяжелые шаги и каменные голоса произвели на пикирующиеся стороны эффект ледяного душа.

Марусев хоть и был первое время лишен возможности видеть рыцарей порядка при исполнении, но слышал чеканную дробь их отрывистых фраз и сурово-презрительную интонацию приказов. Когда же его повернули лицом к свету божьему, красивая, в сущности, физиономия оказалась чудовищно бледной и перекошенной от безмолвной ярости и затаенной обиды.

Я не стану описывать вам торжественную церемонию заключения сего падшего ангела под стражу и наше с Людмилой Николаевной путешествие в Октябрьский РОВД для дачи показаний. Скажу только, что делали мы это от чистого сердца или почти что так, но без удовольствия. Особенное недоумение у лейтенанта с водянистыми глазами и усталостью на лице вызвал мотив, согласно которому я пересекла границы личного владения Белкиной.

Стараясь из самаритянских соображений избавить усталолицего лейтенанта от подозрительных намеков и леденящих душу сомнений, Людмила Николаевна стала плести и вышивать гладью историю о нашей с ней давней дружбе и о том, что она пригласила меня в гости в загородную резиденцию, но не рассчитала время.

Марусев задержал ее дольше, чем она предполагала и хотела. Поэтому мое спасительное для нее появление не было неожиданностью, а если и было, то только по причине сильного возбуждения, в которое привело ее общение с этим негодяем.

— Ну, вы понимаете, товарищ лейтенант, — слащаво улыбнулась она и начала объяснять, что разговор об акциях, деньгах, фирме словно туманом окутал ее мозги и заставил забыть о моем визите.

В итоге ее путаных объяснений «товарищ лейтенант», похоже, утратил последние крупицы здравого смысла, которых так и не смогла лишить этого сумрачно-немногословного человека его работа.

И все-таки его ум так основательно прорабатывал линию, связанную со мной, что нам с Белкиной стоило мучительных усилий оторвать зачарованно-хмурый взгляд офицера от картины моего самовольного проникновения в «дворянское гнездо». Нас допрашивали вместе и порознь. Мода теперь, что ли, такая? Или таким образом пробивал себе дорогу в мир юридической и репрессивной практики новый нестандартный подход к сбору информации?

Внимая крикам Людмилы Николаевны, которые лавиной отчаяния неслись из кабинета, я поняла, что Белкина «награждена» подпиской о невыезде. Далее лейтенант принялся за совсем уж неблагодарное дело: проводить параллели между историей гибели мужа Белкиной и недавним дачным инцидентом.

Лейтенант пытался успокоить Белкину строгими окриками, смутными угрозами и прочими штучками из арсенала милиции. Он даже меня пригласил в кабинет. Но для Людмилы Николаевны это послужило почему-то новым импульсом к потоку откровения «не по делу», как определил это усталолицый.

Нервы Белкиной окончательно сдали. Мы стали свидетелями истерики, представляющей собой поток слез, душераздирающих признаний и скорбных речитативов. Я сочла себя вынужденной вмешаться, произнесла пару коротких, но сильных, в духе Дантона, монологов, поручилась за свою «подругу» и напомнила смущенному таким напором лейтенанту несколько сентенций о непреодолимой ярости Немезиды и торжестве справедливости. Когда в беседу с утомленным сверх меры стражем порядка вновь вступила Людмила Николаевна, я позвонила в редакцию и доложилась Кряжимскому. Вначале он ойкнул и удивленно вздохнул, потом принялся меня ободрять, давая разного рода советы.

Наконец лейтенант Смирнов полностью выдохся. Изможденный эмоционально-сбивчивой речью Белкиной и моими лаконично-взвешенными, но лишенными всякого воодушевления показаниями, он отпустил нас, «пригрозив» вызвать, если потребуется, за дополнительными разъяснениями.

Мы были так рады свободе, что согласились пожертвовать сутками личного времени, дабы предоставить Смирнову всю имеющуюся в нашем распоряжении информацию.

Преображенная всей этой историей, Белкина — я бы не удивилась, если бы над ее головой воссиял нимб, — наотрез отказалась ехать домой и стала склонять меня к ночлегу на даче. Я почувствовала себя крайне растерянной и смущенной. Теперь мне казалось, что день прошел глупо и бесславно. Бывает, накатывает и на меня меланхолия.

— Мы ведь никого не убивали, — беззаботно ворковала Белкина, сидя на переднем сиденье моего авто.

— Людмила Николаевна, — протянула я ей сотовый, — позвоните Станиславу Сергеевичу.

— Ладно. — Белкина взяла мобильник и набрала номер. — Он приглашает нас на ужин, — равнодушным голосом сказала она, переговорив с ним.

— Я, конечно, польщена, — искренне призналась я, — но чувствую себя дьявольски разбитой.

— А я так полна сил! — широко улыбнулась Людмила Николаевна, потягиваясь.

— Что, если я вас отвезу к Станиславу Сергеевичу, а сама поеду домой? — робко предложила я.

— Ну, если ты хочешь меня бросить… — надулась Белкина.

Что, она моя герл-френдка? — возроптало мое традиционно ориентированное самолюбие.

— Неважно себя чувствую, — я выразительно посмотрела на свою неугомонную спутницу.

Мы уже были на подъезде к центру. Окна приветливо светились рыжими и желтыми огоньками. Я плавно подкатывала к очередному светофору, чтобы так же плавно стартануть. Могла же я себе позволить хоть небольшой отдых?

— Давай-ка я загляну в «Юпитер», — Белкина сделала энергичный жест рукой, — куплю чего-нибудь вкусненького — я сегодня, почитай, два раза заново рождалась!

«А ведь и правда», — подумала я, тормозя у супермаркета.

— Чем-то пахнет в салоне, — сказала я, почувствовав какой-то посторонний запах.

— «Божоле», — лаконично пояснила Белкина.

Пока она ходила за покупками, я курила. Надеюсь, моя старушка не взлетит на воздух, как ее «Форд», — усмехнулась я, сосредоточенно дымя и размышляя о том, что сегодня узнала. Заняв свое место в салоне, Белкина опять было взялась соблазнять меня перспективой ужина, но я решительно отказалась.

Больше всего на свете я хотела домой, о чем и сообщила моей неуемной сподвижнице. Видя такое упорное сопротивление, она смирилась с неизбежным одиночеством, как она гордо теперь именовала свою участь.

— Теперь вы все знаете, — закончила я повествование и вытащила из пачки сигарету. — Какие будут мнения?

Дело происходило на следующее утро. Я пригласила в кабинет Кряжимского, Виктора и Маринку, изложила им суть дела с необходимыми подробностями и теперь ждала, сидя на председательском месте с сигаретой в руке, что они скажут.

Все молчали.

— Запутанная история, — только и произнес Кряжимский.

Даже обычно говорливая Маринка дымила сигаретой, прихлебывала кофе собственного приготовления и не подавала голоса. Не говоря о Викторе, из которого слова клещами не вытащишь. Виктор — редакционный фотограф, но, кроме этого, у него есть и другие способности, которые он приобрел в действующей армии и мог применить по моей просьбе в случаях крайней необходимости.

О Кряжимском, сделавшем столь философское замечание, я уже упоминала.

— Мне это представляется следующим образом, — сказала я, не услышав ничего вразумительного. — Новгородцев, дела которого, как мы предполагаем, идут не слишком удачно, «продал ситуацию» Белкину, надеясь на этом немного разжиться. Но в этот раз просчитался — у Аркадия Сергеевича оказалось достаточно связей, чтобы затеять с ним тяжбу по поводу законности повторной эмиссии. Боясь проиграть дело в суде и остаться у разбитого корыта, Новгородцев решается на убийство своего делового партнера, а ныне конкурента.

— Далее, — я сделала из чашки глоток холодного кофе и продолжила, — неожиданно для Новгородцева дело покойного тут же подхватили его родственники. Тогда он подкладывает в машину Белкиной взрывчатку, машину разрывает на части, но хозяйка, к счастью, остается жива. Ее спасает случайность, бутылка минеральной воды, за которой она вышла буквально на несколько минут. Насколько я поняла, Людмиле Николаевне очень понравилось руководить и она ни за какие коврижки не откажется от процесса, а тем более никому не уступит контрольного пакета акций «Металлоконструкции», принадлежащих по закону теперь уже ей.

— Я считаю, — прикурила я новую сигарету, — что Марусев и люди, стоящие за ним, не имеют к убийству и взрыву никакого отношения. Они бы сперва сделали Аркадию Сергеевичу предупреждение. Правда, я не уверена, что он их не получал. Тем не менее эти люди угрожали его жене, теперь уже вдове. Вчерашний разговор с Марусевым я не отношу к угрозам. Он сам, как мне кажется, поставил себя в невыгодные условия перед бандитами, пообещав им то, в чем сам не был уверен.

— А мне кажется, — энергично включилась Маринка, — что это Белкина прикончила своего муженька из ревности, и никакие акции, «ситуации» и бандиты здесь ни при чем. Не забывай, что сказала Инна. Убийцей была женщина, я в этом уверена.

— Тогда как ты объяснишь взрыв «Форда», на котором ехала Белкина? — спросила я. — Может, она сама себя хотела поджарить?

— Может, и сама, — запальчиво ответила Маринка, — уж слишком все гладко получается! Она выходит на пару минут в супермаркет, и тут машину разрывает на мелкие кусочки. Очень эффектно. Но как-то чересчур случайно. Да она сама все подстроила, чтобы снять подозрение. Ты же сказала, что она дала подписку о невыезде. А перед этим, тоже совершенно случайно, собралась в турпоездку. Думала, не успеют ее вычислить, а пока она приедет, найдут какого-нибудь козла отпущения. Да ты и сама знаешь, как это у нас делается.

После тирады Маринка шумно вздохнула и тоже закурила. Я повернулась к Кряжимскому.

— Если предположить, — он посмотрел на меня долгим, выразительным взглядом из-под очков, — что все это дело рук Новгородцева, то взрыв немного, я бы сказал, не вписывается в ситуацию.

— Что значит — не вписывается?

— Ну посуди сама, — Кряжимский снял очки и начал их протирать большим носовым платком, продолжая говорить, — если Новгородцев убил Белкина, то должен был хотя бы подождать реакции Людмилы Николаевны. А он, еще не зная, будет ли она продолжать дело, подкладывает ей взрывчатку. Это кажется мне не совсем логичным. И потом, если бы покушение удалось, то, как я понимаю, наследником стал бы брат Белкина — Станислав Сергеевич, то есть права остались бы в семье. Нет, что ни говори, здесь одно с другим не вяжется.

— Не связывается, — задумчиво произнесла я.

— Что? — не понял Кряжимский.

— Да нет, это я так, мысли вслух.

Я замолчала. А что, если права Маринка и Белкина убила жена? Я вспомнила, как уверенно она вчера держала в руках мой газовый пистолет, водя им перед носом Марусева. Но в то же время я не могла себе представить, чтобы эта истеричка так хладнокровно проникла в квартиру Инки и всадила в любовников три пули, причем всадила профессионально. Передо мной так и стояло это небольшое отверстие, сделанное точно между бровей Аркадия Сергеевича. Вот эти факты действительно не связывались у меня в мозгу.

И не нужно забывать, напомнила я себе, что убийца отпер дверь квартиры ключом. Как ни плохо я себя чувствовала в тот момент, но точно запомнила, что дверь за мной Инка заперла.

Значит, тот, у кого мог оказаться ключ от ее квартиры, и будет потенциальным убийцей. Теперь все казалось достаточно простым. Но кому Инка могла доверить свой ключ? Своему очередному любовнику? Маловероятно. У нее их было такое множество, этих любовников, что ключей не напасешься. И все-таки это ниточка, потянув за которую, можно выйти на убийцу.

Если предположить, что у Аркадия Сергеевича был ключ от Инкиной квартиры, то он мог оказаться и у его жены. Или у тех, кто так или иначе вхож в дом Белкиных. У Марусева, например. Но Марусев под страхом смерти заявил, что не убивал Белкина и не устраивал взрыва «Форда». И я почему-то ему верю.

Из тех, кого я знала, был еще брат покойного. Этот любитель сигар. Интеллигент. Хотя когда речь заходит о больших деньгах, а деньги в фирме Белкина крутились немалые, то интеллигентность слетает с людей, как пыль от дуновения ветра. Мог ли он убить? Или лучше поставить вопрос по-другому: «Выгодна ли ему была смерть брата?» Смерть Аркадия, может быть, и не давала Станиславу Сергеевичу каких-то ощутимых преимуществ, видимого влияния на Людмилу Николаевну он не имел, а вот смерть их обоих…

— А не кажется ли вам, — прервала я затянувшееся молчание, во время которого Маринка успела сварить новую порцию своего замечательного кофе, — что убить Аркадия Сергеевича и покушаться на жизнь его жены мог Станислав Сергеевич? У Белкиных детей не было, следовательно, все состояние в случае их смерти должно перейти к нему? Он же легко мог воспользоваться ключом от квартиры Демьяновой, который предположительно был у Аркадия Сергеевича.

— По-моему, довольно логичное предположение, — высказался Кряжимский, — осталось найти этому подтверждение в виде пистолета или хотя бы ключа. Но я бы не забывал и о реплике твоей соседки, произнесенной в критической ситуации. «Шерше ля фам», как говорят французы.

— Сергей Иванович, — я подняла на него восхищенный взгляд, — вы просто гений! Как же я могла забыть о невесте Аркадия Сергеевича! Все, я собираюсь и отправляюсь к ней.

— Может, возьмешь с собой Виктора, — предложил Кряжимский, — если Елена Новгородцева — убийца, то это было бы не лишним.

Я не успела ответить, что пока хочу только разведать обстановку, как в приемной раздался настойчивый звонок. Маринка, конечно, заперла дверь, когда мы собрались на совещание у меня в кабинете. Она встала, пробурчав: «Снова к тебе читатели со своими предложениями», и пошла отпирать.

Виктор поднялся и вопросительно посмотрел на меня, что должно было означать: «Ну что, я могу быть свободен?» Поэтому я молча кивнула, и он вышел вслед за Маринкой. Кряжимский закрыл свой склерозник, куда заносил ценные мысли, и собрался подняться, когда в кабинет влетела взволнованная Маринка.

— Там по твою душу, — ей стоило огромного труда понизить голос, — молодой человек с усиками, в цивильном, говорит, старший лейтенант Левченко. Я сказала, что узнаю, на месте ли ты. Будешь с ним встречаться или… — Она повела глазками, предлагая выпроводить незваного посетителя.

— Не надо, — не скрывая досады, ответила я, — это тот, что приезжал на убийство в Инкину квартиру. Придется поговорить с ним. Надеюсь, что он долго меня не задержит. Вы побудете со мной? — повернулась я к Кряжимскому.

Сергей Иванович снова опустился в кресло, пробормотав, что он всегда в моем распоряжении. Никогда не известно, как обернется беседа с представителями закона, поэтому хорошо в таких случаях иметь рядом с собой адвоката или по крайней мере свидетеля. Лучше двоих, конечно, но Кряжимский с его житейским и профессиональным опытом мог вполне заменить не только двоих, но и троих. Поэтому я подмигнула ему и достала из пачки сигарету.

Маринка впустила гостя и нехотя закрыла за ним дверь.

— Здравствуйте, Ольга Юрьевна, — официальный тон Левченко не предвещал ничего хорошего.

— Здравствуйте, Алексей Владимирович, — в тон ему произнесла я и закурила, — садитесь, пожалуйста.

— Спасибо, присяду, — сдержанно улыбнулся он. Не понятно, то ли поправил он меня, то ли случайно перефразировал произнесенный мною глагол.

Он расстегнул свой красно-синий новенький пуховик и опустился в кресло, покосившись на Кряжимского.

— Можете снять куртку, — предложила я, — у нас не холодно.

— Пожалуй, сниму, — сухо согласился он, из чего я заключила, что разговор предстоял не короткий.

— Это мой заместитель, — представила я ему Кряжимского, — Сергей Иванович. Надеюсь, он нам не помешает.

Левченко неопределенно пожал плечами, показывая, что было бы лучше поговорить наедине, но я сделала вид, что не поняла его намека.

— Вот и прекрасно, — улыбнулась я, — не желаете? — пододвинула пачку «Винстона» на край стола, поближе к старлею.

— Спасибо, у меня есть, — лейтенант достал из планшетки небольшую записную книжку. — Мне нужно задать вам несколько вопросов, Ольга Юрьевна, в связи с вновь открывшимися обстоятельствами.

— Да, да, — кивнула я, — я вас внимательно слушаю. Только прежде я бы хотела уточнить, ваш визит неофициальный?

— Неофициальный, — вздохнул лейтенант, всем своим видом показывая, что он вынужден это признать, хотя был бы не прочь, если бы наши отношения приняли более определенный характер. — А вы с Людмилой Николаевной Белкиной, вдовой Аркадия Сергеевича Белкина, оказывается, подруги… — Левченко пристально, с едким намеком посмотрел на меня.

— Смотря что вы понимаете под словом «подруги», товарищ старший лейтенант, — спокойно возразила я, решив, что его следует немного осадить, хотя и понимала, откуда ветер дует.

— Именно так назвала вас сама Белкина, когда вчера давала объяснения нашему сотруднику. И вы косвенно подтвердили ее показания, заявив, — он заглянул в записную книжку, — что приехали в дом Людмилы Николаевны по ее приглашению.

— Я не могу приказать кому бы то ни было называть меня своей подругой, — рассуждала я вслух, искоса поглядывая на Кряжимского, — это, как вы сами понимаете, не унижает моих чести и достоинства. Лично я ее своей подругой не считаю, а приглашение в дом было вызвано сугубо деловыми причинами.

— Но, надеюсь, вы не будете отрицать, что знакомы с Людмилой Николаевной Белкиной?

— Нет, — покачала я головой, — этого я не отрицаю.

— И как давно вы с ней знакомы? — воодушевился он.

— Я познакомилась с ней на следующий день после того, как был убит ее муж.

— Зачем вы приходили к ней на квартиру?

«Интересный вопрос, — подумала я, — на который я не обязана отвечать». Но меня не покидала надежда, что я смогу выдержать вежливую форму ответов.

— Я бы не хотела обсуждать эту тему, товарищ старший лейтенант, — сделала я кислую мину. — А зачем вы приехали вчера к ней в дом?

— На этот вопрос я бы тоже не хотела отвечать.

— Ольга Юрьевна, — лейтенант нервно тронул щеточку усов, — отказываясь отвечать на мои вопросы, вы ставите себя в двусмысленное положение.

— Вот как? — во мне закипело негодование. — Объясните, в чем же, с вашей точки зрения, заключается эта двусмысленность?

— Мне показалось, госпожа Бойкова, — с наигранным сочувствием произнес Левченко, — что мы могли бы найти общий язык. Но вы не хотите идти навстречу органам дознания. А двусмысленность вашего положения в следующем. Это вы, Ольга Юрьевна, в сговоре с Белкиной, воспользовавшись вашим знакомством с гражданкой Демьяновой, проникли в ее квартиру, ловко прикинувшись больной, отперли дверь изнутри своей подельнице — Белкиной, чем та и воспользовалась. Она застрелила своего мужа и тяжело ранила его любовницу, а потом ушла. Вы же остались в квартире. Надеялись на то, что никто не подумает на соседку, и вот тут-то ошиблись, Ольга Юрьевна. У нас в органах не одни дураки работают. Так что лучше признаться во всем сразу, раз уж все равно я раскусил ваш злобный сговор с гражданкой Белкиной. Суд учтет ваше чистосердечное признание. Оформим показания как явку с повинной. Я специально не стал вызывать вас повесткой. Воспользуйтесь же этим шансом, признайтесь. Вам сразу станет легче, — увещевал он меня.

Ну, такого я даже от ментов не ожидала! Нет, все понятно, у них план и все такое. Начальник давит, на начальника — еще более важный начальник, но хоть какие-то мозги нужно иметь!

Я смеялась, наверное, минут пять после того, как лейтенант закончил свою прочувствованную речь. Что и говорить, повеселил, Алексей Владимирович, товарищ старший лейтенант! Кряжимский деликатно прикрывал губы и регулярно продирал горло судорожным кашлем, чтобы Левченко не засек его усмешки.

— Алексей Владимирович, — справилась я наконец с охватившим меня возмущением, — даю вам честное слово, что никому, ни одной живой душе я не расскажу о нашем разговоре, если вы мне откровенно скажете, как вам пришла в голову такая бредовая идея? Неужели вы и вправду верите в то, что сейчас здесь нам наплели? Ну, может, вы хотя бы назовете мотив, который меня заставил действовать так, как вы только что поведали, а? Был у меня такой мотив?

— Она могла дать вам денег, — насупившись, произнес лейтенант.

— Я что, похожа на нищую, которая может продаться за несколько грошей, а, лейтенант? Слава богу, на хлеб я себе сама зарабатываю, да и не только на хлеб. Так что этот мотив, как говорил товарищ Штирлиц, не связывается. Другого у вас нет?

— Она могла вас шантажировать, — не сдавался Левченко.

— Вот здесь вы правы, — серьезно сказала я, — могла. Только не шантажировала, потому что нечем меня шантажировать. Это я бы могла шантажировать полгорода и жить припеваючи, или, как сейчас говорят, курить бамбук где-нибудь на Майорке или на Таити — люблю теплый климат. Но я этого не делаю, потому что мне неинтересно шантажировать. Мне интересно докапываться до сути людских поступков и рассказывать о них другим людям, чтобы те, другие, задумывались и становились от этого лучше.

Лейтенант по мере того, как я высказывала свои мысли, становился все краснее и краснее, и когда я завершила свой патетический монолог, сидел передо мной бордовый, как свекла. До него, видно, дошло, как он лопухнулся. Многие варятся в собственном соку, поэтому из-за своей ограниченности или по каким-то другим причинам пестуют первую пришедшую им в голову догадку, превращая ее в идефикс.

Я решила переговорить с лейтенантом только потому, что хотела выведать у него, как продвигается следствие. В общем-то, мне удалось понять, что лейтенант топчется на месте. Не взбодрят ли его шпильки, которые я отпустила в его адрес?

— Если у вас все, Алексей Владимирович… — я посмотрела на часы, давая ему понять, что не намерена больше терять с ним время, — Марина может сварить вам кофе, — попыталась я несколько загладить свою резкость.

— Спасибо, — лейтенант поднялся, взял свой красно-синий пуховик под мышку и направился к двери, — до свидания.

— Лучше уж прощайте, — испытывая разочарование и жалость, вздохнула я.

Через час Кряжимский добыл мне адрес Елены Новгородцевой. Что бы я делала без моего зама и его обширных связей! Решив совместить приятное с полезным, по дороге к Новгородцевой я заехала в небольшое кафе. Как-никак время ланча. Пообедав, поднялась на второй этаж центрального универмага. Вездесущая Маринка сообщила, что в зале номер двадцать два продаются шикарные пуговицы, которые бы отлично смотрелись на моем новом костюме. Его шила мне наша общая знакомая. Костюм предназначался для мартовского торжества. Подумав, что иной возможности посетить универмаг мне в скором времени может и не представиться, я вошла в здание и мухой взлетела на второй этаж.

Определив свое местонахождение, благо у каждого зала был номер, я поняла, что надо преодолеть весьма приличное расстояние, чтобы достичь двадцать второго зала. Я совсем было скисла, представив себе это суматошное кружение, как внимание мое привлекла знакомая фигура, маячившая у одного из прилавков.

— Привет, — улыбнулась я, прерывая беседу Никиты с очаровательной продавщицей, — я думала, вы с семьей.

Похороны Аркадия Сергеевича были назначены на два часа пополудни.

Никита немного смутился, неловко улыбнулся и поздоровался.

— Пуговицы ищу, — беззаботно сказала я, оглядывая ассортимент отдела.

В нем продавалась всякая всячина. Начиная от верхней одежды и кончая ремнями и колготками.

— Тетя мне рассказала о вашем геройском поступке! — просиял Никита. — Неужели это Саша убил дядю?

Белкин захлопал глазами.

— Не думаю, — флегматично отозвалась я, а сама подумала: «Экий невинный одуванчик!»

— Но тетя ска… — удивился Никита.

— Людмила Николаевна, — нагло перебила я этого подкаблучника, — была не в себе. Она готова была обвинить Александра во всех смертных грехах.

— А как ваши дела? — полюбопытство-вал он.

— Вы имеете в виду расследование? — уточнила я.

Никита кивнул и виновато посмотрел на покинутую им продавщицу, которая, стоя в сторонке, недоуменно пялилась на нас.

— Расследование продвигается. Конечно, медленнее, чем бы мне того хотелось. Но дело уж очень запутанное. А вы решили что-то купить? — нахально спросила я.

Не знаю почему, но мне этот субчик был омерзительней злодея Марусева. Было в нем что-то скользкое, чрезмерно приглаженное, рабское.

— Ох, — взглянул он на часы, — простите, мне еще в офис надо, а потом на похороны…

— Конечно, конечно, — облегченно вздохнула я, словно не я, а он затеял этот никчемный по всем параметрам разговор.

— Никита Станиславович, — негромко окликнула его продавщица, жгучая, густо накрашенная брюнетка, — а это?

Она махнула в воздухе какой-то бумажкой.

Никита, который отбежал уже на приличное расстояние, смущенно и благодарно улыбнулся и, приблизившись к прилавку, взял лист и сунул в карман пальто.

При этом он не преминул скосить на меня уважительно-боязливый взгляд. Я ответила ему понимающей улыбкой, мол, все мы такие, беспамятные, и, уже по всей форме простившись с ним, пошла за пуговицами.

Франт еще тот! Шикарное пальто, штиблеты — хоть куда. Только не люблю я эти мужские головные уборы, такие, из норки, сделанные в форме высокого пирожка с козырьком. Веет от них каким-то домовитым старчеством и вялостью чувств.

Ну да ладно, черт с ним! Моя задача — пуговицы. О, я могла бы прочитать целую лекцию о пуговицах и прочих женских аксессуарах! Мне нужны были серые, но не просто серые, а глянцевые, на изящных ножках, средней величины — пуговицы для дамского костюма. Правда, этот костюм в качестве праздничного наряда уже брался под сомнение такой сугубо женственной натурой, как Маринка. Ей бы все крепдешин, шелк, рюшки-завитушки, сентиментальные блузочки, кукольные юбочки, символические шортики, шутливые пояски. Но я-то, я же главный редактор крупного еженедельника, который читает весь наш достославный Тарасов!

Я не претендую на звание синего чулка, избави боже! Но и наряжаться, как семнадцатилетняя девчушка, не имею права. Это дома или еще где-нибудь в неофициальной обстановке я могла бы позволить себе в одежде очаровательную небрежность или юную фривольность.

В зале двадцать два меня ждало горькое разочарование. Пуговицы, которые я уже считала загадочно поблескивающими на моем серо-угольном костюмчике, исчезли. «Кончились», — изображая благожелательность и сожаление, известила меня тучная продавщица с курносым веснушчатым лицом. Вот те на! Постояв минуту в нерешительности, я направилась дальше, присматриваясь к прилавкам — не мелькнут ли на каком-нибудь из них мои заветные аксессуары. Я сделала целый круг — и все безрезультатно. Проходя мимо отдела, где повстречала Никиту, я более внимательно посмотрела на продавщицу.

Что же это, его пассия? На одну ночь или как?

Вот оно, невыносимое женское любопытство. Невыносимое прежде всего для самих женщин — его наивных доверчивых жертв. Мой взгляд облетел развешанные на пластмассовых вешалках пальто, шубы, дубленки. Крючки вешалок были продеты в звенья толстых цепей. Хитро придумано, оценила я искусство частных предпринимателей.

Что же он себе какую-нибудь из фирменного бутика не нашел, продолжала я размышлять на тему странных мужских предпочтений, или с этой проще? Непритязательна, неприхотлива, на все согласна?

Я вышла из универмага и, сев за руль своей «Лады», поехала к Новгородцевой.

Ехала, в общем-то, я на свой страх и риск, не будучи уверенной, что застану хозяйку дома. Адрес-то мне Кряжимский добыл, а вот номера телефона Елены Вениаминовны у знакомых Сергея Ивановича почему-то не оказалось. Но было обеденное время, и вполне вероятно, что даже если Новгородцева где-то учится или работает, то в эти часы окажется дома.

Я еще раз взглянула на записку с ее адресом: улица Пушкинская, дом номер три. Возможно, это самая коротая улица в Тарасове, протяженностью всего в один квартал, метров триста — не больше. Тихий район, престижные дома, элитные квартиры…

Правда, не все дома там были престижными, а только построенные в постперестроечные времена. Остальные же, еще не выкупленные новыми русскими, все еще заселяли русские старые в прямом и переносном смыслах этого слова.

Дом номер три сразу же бросался в глаза. Нет, не своей высотой — он был переменной этажности, от четырех до шести этажей, — а, я бы сказала, эклектикой. Вообще-то эклектика — это смешение архитектурных стилей, здесь же отсутствовала всякая индивидуальность оформления и проектирования. Рябило в глазах от множества выступов, закругленных и треугольных балкончиков и лоджий, эркеров и карнизов.

Я въехала в миниатюрный дворик, больше подходящий загородному коттеджу, чем солидному многоэтажному зданию, где все три места для парковки авто были заняты. Там стояли серебристый шестисотый «мерин», «бээмвуха» ослепительно белого цвета и темно-бордовый «Вольво», своими мягкими очертаниями напоминавший спортивный болид.

Пришлось давать задний ход и оставлять мою «ладушку» на проезжей части, благо движение на улице было минимальным.

Дверь нужного мне подъезда была железной. Как мне не нравятся эти железные двери! Тем более, когда приходишь к незнакомым людям. Не спорю, в наше неспокойное время за такой дверью чувствуешь себя спокойнее, но я никак не могу смириться с мыслью, что объяснение через домофон не заключает в себе ничего унизительного.

Вздохнув, я набрала на домофоне номер квартиры Новгородцевой и стала ждать.

— Я вас слушаю, — раздался приятный женский голос.

— Здравствуйте, меня зовут Ольга Бойкова, — приступила я к ритуалу приветствия, — я журналист, работаю в еженедельнике «Свидетель». Мне нужно поговорить с Еленой Новгородцевой.

— Сделайте, пожалуйста, шаг назад, я вас плохо вижу, — сказали по домофону.

Вот даже как! У них здесь видеофон! Я шагнула назад и, машинально поправляя прическу, увидела маленький черный глазок видеокамеры.

— А теперь покажите свое удостоверение, — продолжались требования.

Покопавшись в сумочке, я достала удостоверение и протянула его в сторону камеры.

— Так видно?

— Пожалуйста, проходите, четвертый этаж.

Что-то щелкнуло в замке металлической двери, и она приоткрылась. Чудеса! Я потянула за черную шарообразную ручку и вошла в подъезд.

Лифт оказался каким-то импортным. Весь отделан зеркалами и освещен ярким светом. По крайней мере, можно привести себя в порядок. Лифт мягко остановился, двойная зеркальная дверь сдвинулась вправо, и я вышла на площадку четвертого этажа.

Широкий коридор, скорее похожий на холл, живо напомнил мне интерьер гостиницы, причем гостиницы шикарной. Тут были даже пальмы, почему-то считающиеся непременным атрибутом сытости и достатка. Ковровые дорожки устилали пол. Там, где широкий коридор входил в квадратное пространство мини-холла, лежал пестрый ковер, на котором, словно приглашая к неспешной беседе или отдыху в одиночестве, покоились (вот именно что покоились! — такими комфортно-сибаритскими они выглядели) широкий уютный диван и несколько глубоких кресел.

— Да здесь можно жить прямо в коридоре! — усмехнулась я. — И квартира ни к чему!

Я позвонила в квартиру номер восемнадцать. Дверь тут же открылась. На пороге стояла худенькая девушка с фигурой подростка — узкобедрая, стройная, плоскогрудая. Ее короткие черные волосы были зачесаны назад и за уши, как это нынче модно. Волнистые пряди блестели благодаря наложенному гелю. Лицо девушки, тонкое, с едва заметной асимметрией, не выражало ни восторга, ни удивления. Правда, большие темные глаза, влажные и широко распахнутые, смотрели на меня весьма пытливо, но их взгляд не был недоуменным или недовольным. Просто ей было интересно, с чем я пожаловала. Девушка была одета не по-домашнему: в облегающие велюровые брюки и приталенную блузку темно-синего цвета с желтовато-оранжевыми разводами.

— Здравствуйте, — еще раз поздоровалась я, — Бойкова Ольга, — пришлось для вежливости представиться еще раз. А вы — Елена Новгородцева?

— Здравствуйте, — настороженно ответила она, — да, я — Елена. Проходите.

Я повиновалась. Квартира оказалась двухуровневой. На первом этаже располагались гостиная и кухня, на втором — все остальное. Интерьер гостиной оформлен весьма авангардно: максимум мягкой мебели, абстрактные картины, видео— и аудиоаппаратура, стеллажи с книгами и журналами, причудливой формы столик, тонконогие стулья с алюминиевыми ножками исключительно строгих и прямых геометрических контуров.

На стенах, кроме картин, висело множество плакатов с изображением кино— и поп-звезд, а также изрядное количество больших фото в рамках, на которых были представлены сцены из спектаклей. Искаженные благородными страстями лица актеров, героические позы, смелые эффектные жесты, горящие глаза, патетически запрокинутые головы…

— Театром увлекаетесь? — улыбнулась я, присаживаясь на диван, казавшийся мне прочнее и устойчивее остальных.

— Работаю в театре, — холодно произнесла она. — Интересно, — промямлила я, соображая, как построить разговор.

— Вы, собственно, по какому вопросу? — сухо осведомилась Елена.

— Я по поводу смерти Аркадия Сергеевича Белкина, — невозмутимо сказала я.

— А я тут при чем? — недоуменно улыбнулась хозяйка.

— Ну как же, вы ведь были как бы его невестой…

Я внимательно посмотрела на Елену. Она не выглядела ни растерянной, ни сильно переживающей. Держится гордо, с отстраненным достоинством, я бы сказала. Ах, да, она говорила, что работает в театре… Актриса, наверное. Актерская жилка… Сыграть самообладание, значит, — ей пара пустяков. Такая вся благородная и безупречная.

— Кто вам это сказал? И вообще на основании чего вы думаете, что вам позволено вторгаться в личную жизнь людей? — свела она на переносице свои красивые брови.

— Я провожу независимое журналистское расследование, — гордо ответила я, — и потом, я была на месте преступления в ту самую минуту, когда все это случилось, убийство то есть… Все ведь произошло в квартире моей соседки…

— Знаю, — сделала нетерпеливый жест Новгородцева.

— Откуда, если не секрет?

— Вы что, меня подозреваете в чем-то? — высокомерно спросила Новгородцева, передернув плечами.

— Да нет, избави бог. Я лишь хочу с вами поговорить. Если вы не хотели меня видеть, будучи наслышанной обо мне, тогда зачем вы меня впустили? — задала я резонный вопрос.

— Вы ведь все равно бы не отстали, — ехидно усмехнулась она. — Знаю я вас, папарацци. И потом, мне хотелось на вас посмотреть.

— Это еще зачем? — удивилась я.

— Чтобы иметь представление, с кем Аркадий Сергеевич привык проводить свободное время, которого у него на меня отчаянно не хватало, — с горькой иронией сказала она и тут же сделала беззаботно-равнодушный вид.

— Значит, вы действительно были его невестой…

— Невеста без места, — усмехнулась она.

— То есть? — не поняла я.

— Он никогда бы не женился на мне, — с затаенной обидой проговорила она, но сразу же взяла себя в руки и попыталась улыбнуться. Вот только улыбка эта вышла ненатуральной, вымученной.

— Не понимаю, — озадаченно посмотрела я на свою собеседницу.

— Все очень просто, — произнесла она, чеканя каждый слог, так что стал виден нижний ряд ее зубов, — он никогда бы не развелся с этой самодовольной теткой.

Она выразительно посмотрела на меня.

— Духу бы не хватило, — продолжила она после секундной паузы, — есть такой сорт мужчин. В любви клянутся, развестись обещают, но проходит год, потом второй — а воз и ныне там! — презрительно улыбнулась Новгородцева.

— Чем же это объяснить? — заинтересовалась я. — Насколько мне известно, Людмила Николаевна очень переживала, — я не могла не кинуть на эту хрупкую квазиразлучницу укоризненного взгляда.

Сами, наверное, понимаете, что есть понятие «женская солидарность». Сострадание и сочувствие к тем, кого или уже бросили, или намереваются бросить. Согласно этому взгляду, насквозь женскому, если не сказать, бабскому, та, ради кого бросают старую жену или подругу, украшается всеми мыслимыми и немыслимыми пороками и недостатками. И жестокая, и спесивая, и наглая, и бессердечная, и бесчувственная, и похотливая, и просто глупая. Вот так, глупая, стерва — и все!

Но когда видишь перед собой существо, похожее на Елену Новгородцеву, зная ту, которую муж намеревался покинуть, то бишь Людмилу Николаевну, невольно начинаешь сомневаться в устоях пошловатой и хамоватой «женской солидарности».

Я была далека от того, чтобы идеализировать Новгородцеву, но справедливости ради не мешало заметить, что она выгодно отличалась от жены Белкина: ей была чужда истерия и высокомерие взбалмошной натуры Людмилы Николаевны. Она умела вести себя, если и сохраняла холодную настороженность и чопорную замкнутость, то это легко можно объяснить нестандартной ситуацией, в которой Елена оказалась по моей, между прочим, воле.

— Я не сомневаюсь в том, что Людмила Николаевна переживала, но мне от этого не легче, — удрученно произнесла она.

— А ей каково было? И теперь, когда Аркадия Сергеевича не стало…

— Вы пришли выжать из меня пару слезинок? — вновь приободрилась Елена. — Ну что вы! Просто я хочу разобраться. Я вовсе не призываю вас к сочувствию по отношению к Людмиле Николаевне… — запнулась я.

— И на том спасибо, — видя мое смущение, усмехнулась Новгородцева.

— Можно я вам задам личный вопрос? — все-таки решила я идти до конца.

— Валяйте, — милосердно разрешила Елена.

— Вы любили Аркадия Сергеевича?

— А какое это имеет отношение к тому, что с ним случилось? — недоуменно приподняла брови Новгородцева.

— Хочу определить мотивы вашего поступка, которому не довелось реализоваться, — искренне ответила я.

— Вы имеет в виду замужество?

— Да.

— Но все равно я не понимаю, что это может вам дать в плане расследования… — пытливо посмотрела на меня Новгородцева. — Или вы полагаете, что женщина способна убить мужчину, которого она любит?

А она далеко не глупа! Еще один удар по пресловутой женской солидарности.

— Как раз наоборот, — многозначительно улыбнулась я, — но в вашем случае…

— В моем?! — воскликнула Елена. — Значит, так вы обозначили то, что было между мной и Аркадием, а потом…

Она судорожно рассмеялась.

— Я у вас именно так числюсь? — успокоившись, спросила она.

— Вы хотите прочитать мне лекцию об индивидуальном подходе? — начала я терять терпение, несмотря на колючее обаяние моей собеседницы.

— Хотела бы, да думаю, вы и сами можете это сделать, — с иронией ответила она. — Вы курите?

— Только что хотела попросить у вас пепельницу, — понимающе улыбнулась я, с облегчением почувствовав, что наш обоюдный воинственный пыл сошел на нет.

Елена встала и, взяв со столика в углу пепельницу — причудливо изогнутый кусок отшлифованного металла, — поставила передо мной. Мы задымили. Ей очень шло это занятие. К ее угловатой грации курение добавляло частицу эмансипированного шарма элегантной зрелой женщины. Опять эклектика! Но ведь будоражащая воображение…

— Нет, я не любила его и не ревновала. Вернее, ревновала… — замялась она, — но в первую очередь меня заботили притязания собственного самолюбия. Хотя в иные моменты мне казалось, что я начинаю его любить. На это провоцировала ревность. Я думаю, Аркадий чувствовал это и подсознательно стремился к изменам.

— Только для того, чтобы обратить к себе ваше сердце. Уколоть, так сказать?

— А вы проницательны, — дружелюбно улыбнулась Елена.

— А вы трезвы и умны, — ответила я комплиментом на комплимент, — и к тому же искренни.

— Так что мотив ревности в привычном смысле этого понятия отпадает, — подытожила Елена с саркастической улыбкой.

— Но остается еще мотив отеческий, скажем так, — лукаво посмотрела я на Новгородцеву.

Да, вот так… Чувствуете себя неуверенно, чувствуете себя задетой — обратите все в шутку.

— Не понимаю, — удивленно взглянула на меня Елена.

— Вы знаете, что ваш отец продал Аркадию Сергеевичу «ситуацию», проведя дополнительную эмиссию акций?

— Для меня это темный лес, — открыто улыбнулась Елена.

— Но ведь за Белкина вы хотели выйти замуж, руководствуясь исключительно прозой бытия, а в делах отца проявляете такое неведение! — с досадой воскликнула я.

— Мне кажется, что вы принимаете все слишком близко к сердцу… — усмехнулась Новгородцева.

Мне почудилось, что разговор наш опять недалек от того, чтобы превратиться в словесную перепалку. Мне очень этого не хотелось.

— Но вы правы, — снова смягчилась она, видимо, не имея желания пикироваться, — от Аркадия мне нужны были деньги, положение, общество. Дела моего отца идут неважно. Я хоть и ничего не понимаю в бизнесе, но это-то знаю, — ответила она на мой недоверчивый взгляд. — Выбор мой был, так сказать, сознательным. Я не скрываю своих прагматических мотивов. Сами видите, смерть Аркадия невыгодна мне с любой точки зрения.

— Но вы ведь сомневались в том, что он вообще женится на вас…

— Полагаете, у меня сдали нервы или надоело ждать, и я решила эту проблему таким банальным и грубым способом, как убийство? — ее умные глаза смотрели на меня в упор.

— Нет, что вы, — внутренне немного расслабилась я, — просто…

— Подумали, что я способна убить человека только из-за того, что он передумал на мне жениться или проявляет в вопросе женитьбы недопустимую медлительность, а в вопросе развода — отвратительную мягкотелость?

Кажется, она начала кипятиться.

— Вы знали, что Аркадий Сергеевич подал в суд, намереваясь оспорить юридическую корректность проведенной вашим отцом эмиссии? — переключилась я на другое.

— Да, знала. Про суд знала, — с нервной торопливостью проговорила Елена, — но о чем конкретно идет речь… Вся эта эмиссия, деньги, долги — в этом я туго разбираюсь.

Ну надо же, усомнилась я в честности моей собеседницы, и Людмила Николаевна, и Елена Новгородцева деньги любят, как, впрочем, и все даруемые ими блага, а вот как они добываются их мужьями и отцами, в каких тем приходится участвовать грязных сварах и ожесточенных битвах — ведать не ведают!

Не понимаю я подобного инфантилизма, этакой детской невинности и наивности. Хотя вполне понятно, почему Аркадий Сергеевич остановил свой выбор на Новгородцевой. Пробуждением отцовских инстинктов назвала бы я его увлечение Леной.

Конечно, гордая и благородная Елена сколько угодно может утешать оскорбленное самолюбие, приписывая амурные подвиги Аркадия Сергеевича его страстному стремлению обратить на себя ее драгоценное внимание, заставив ревновать. Новая редакция «Собаки на сене».

— Вашему отцу, простите уж меня за откровенность, была бы весьма выгодна смерть своего оппонента. Ведь Белкин непременно выиграл бы процесс, и ваш отец знал об этом, — подчеркнула я. — Ваш батюшка, называя вещи своими именами, буквально «кинул» своего давнего приятеля и почти что мужа своей дочери.

Елена засмеялась. Нервно, неестественно, так что было непонятно, чего больше в этом смехе — презрения или злобной досады. А может, грызущие ее душу обида, неудовлетворенность, горечь от того, что все произошло именно так и ничего нельзя поправить, заставили Елену спрятаться за это показное веселье?

Жалко было на нее смотреть, и хотя я не склонна видеть в ее переживаниях шекспировских чувств — тем более что о любви не могло быть и речи, — муки неудовлетворенного самолюбия и честолюбия пробудили во мне сочувствие.

— Почему бы вам не обратиться к моему отцу?

В этот момент зазвонил телефон. Елена извинилась, взяла с аппарата трубку и направилась с ней в сторону столовой.

— Да, привет… Нет, я не пойду… Нет, уверена. Мне нечего там делать. Нет, нет… Не надо! Я сейчас ухожу. Извини. Не могу, не могу, я же тебе сказала. Забудь. Ладно. Но только на минуту. Попозже. Через полчаса примерно. Хорошо.

Она вернулась, положила трубку и села в кресло.

— А где вы были, когда убили Аркадия Сергеевича? — пристально посмотрела я на Елену, которая пребывала после телефонного разговора в самой настоящей прострации.

— Дома. Я как раз вернулась со спектакля… — подняла она на меня рассеянный взгляд.

— Откуда вам известно, когда произошло убийство, я ведь не назвала точного времени, — во мне проклюнулось подозрение.

Убийцы, как известно, могут быть дьявольски обаятельными натурами! И я училась не попадаться на удочку их интеллигентности или обходительного благорасположения.

— Никита сказал, племянник Аркадия. Да потом по телевизору передавали, — спокойно посмотрела она на меня.

И тут меня осенило.

— А вы, случайно, не та Лена, — с мягкой улыбкой спросила я, — в которую влюблен племянник Белкина?

— Та-а, — рассмеялась, но уже искренно Елена.

— Вы разбили сердце молодому человеку, — с наигранным сочувствием по отношению к Белкину сказала я.

— С чего вы взяли? — пренебрежительно усмехнулась Елена.

— Людмила Николаевна говорила. Это правда?

— Правда.

— Он вам не нравится? — понимающе улыбнулась я.

— Не нравится, — захохотала Елена. — Вы что, хотите повторить все с Никитой?

— Что все?

— То, о чем допытывались у меня, когда речь шла о его дяде, — не переставала смеяться Елена.

— Так я не виновата, что вы задурили голову им обоим, — рассмеялась я в свой черед.

Мы обменялись понимающими теплыми взглядами.

— Он гоняется за мной, — подавив приступ смеха, сказала Новгородцева, — никогда не переставал гоняться, — уточнила она.

— Еще бы! — чувствуя непонятное веселое возбуждение, воскликнула я.

— Вот ведь и сейчас это он звонил!

— Ну да?

— Придет, наверное. Неймется ему! Недавно для охлаждения его пыла я заявила, чтобы и думать обо мне забыл, если не сможет обеспечить достойного существования. У меня на днях парик пропал, перевоплощение — моя работа, — разошлась Елена, — так я его виню. Говорю, должно быть, ты совсем спятил, что вещи мои начал воровать!

Мы стали безнаказанно, за глаза, потешаться над Никитой. Нашли наконец общую платформу для «женской солидарности»!

— О! — воскликнула вдруг Елена, — сейчас я вас угощу замечательным чаем, настоящим китайским.

Она отправилась на кухню, и я, чтобы не оставаться в одиночестве, последовала за ней. Я перестала подозревать ее, более того, она была мне очень даже симпатична. Случается иногда такое: встречаешь совершенно незнакомого человека, что-то проскальзывает между вами, какая-то искорка, и ты уже знаешь: да, с ним можно пойти в разведку. Или в кино, по крайней мере.

Елена колдовала над фарфоровыми чашечками, небольшим металлическим чайничком, керамической баночкой, откуда она брала ложечкой чайные листочки, свернутые, как раковины маленьких улиток. По ходу дела она рассказывала мне о ти-но-ю — японской чайной церемонии.

— Знаешь, — разобрало меня так, что я незаметно перешла на «ты», — еще полчаса назад я была почти уверена, что это ты застрелила Аркадия Сергеевича.

— Ага, — вздохнула она, — и попала ему прямо в лоб. Да я даже не знаю, с какой стороны подходить к пистолету. Никита несколько раз звал меня в тир, чтобы научить стрелять. Говорит, тебе нужно носить пистолет, хотя бы газовый, сейчас опасно ходить по улицам с голыми руками.

— А у меня есть, — похвалилась я, сходила за сумочкой и достала оттуда свое оружие.

— Ну-ка покажи, — заинтересовалась Елена. — Ты, наверное, и стрелять умеешь?

— А как же, — гордо задрала я подбородок, — несколько раз даже пользовалась им. Можно сказать, он спас мне жизнь.

— А в театральном училище нас учили фехтовать на рапирах, — Елена разливала ароматный напиток по чашкам, — так что я тоже кое-что умею.

— Я и не сомневалась, — убрала я пистолет в сумочку.

Ленина кухня была размером с самую большую комнату в моей квартире, хотя у меня комнаты тоже не маленькие. Мы сидели на диванчике у большого квадратного стола, пили вторую чашку чая, когда я услышала веселое пиликанье.

Елена взяла дистанционный пульт и направила его в сторону небольшого телевизора, закрепленного в углу кухни на кронштейне. На экране появилось изображение Никиты. Видеофон, догадалась я. В деле я видела это чудо техники впервые.

— Это я, — Никита помахал рукой в нашу сторону.

Конечно, махал он в камеру, но создавалось впечатление, что приветствует именно нас.

— Заходи, раз пришел, — вздохнула Елена и вырубила изображение.

— Удобная штука, — улыбнулась я.

— Здесь в доме у всех такие, — небрежно бросила Лена и пошла в прихожую.

До меня донесся звук отпираемой двери и приглушенные голоса.

— Я еще не освободилась.

— Ничего, я подожду.

— Ты не пошел на похороны? Все-таки это твой родственник.

— Пошли вместе, он тебе тоже как бы не чужой.

— Не мели чепухи, ты хочешь, чтобы твоя тетушка устроила мне очередной скандал? — отрывисто произнесла Елена.

— Ну ладно, как хочешь.

Раздался шум легкой борьбы.

— Отстань, — громким шепотом сказала Елена.

Через некоторое время она появилась на пороге кухни, за ней шел ухмыляющийся Никита.

— Вы, кажется, знакомы, — Елена доставала еще одну чайную пару.

— Последний раз мы разговаривали около часа назад, — Никита растерянно посмотрел на меня. — Но если честно, то я не ожидал вас здесь встретить.

Я пожала плечами. Не отчитываться же мне перед ним! Он сел рядом со мной, достал пачку сигарет и закурил. Елена наполнила три чашки и одну пододвинула ему.

— Благодарю, — манерно кивнул Никита и снова посмотрел на меня. Теперь его заинтересованно-лукавый взгляд свидетельствовал о том, что он вполне освоился. — Как продвигаются дела?

— Кажется, об этом мы уже говорили, — я достала сигарету. В наше общество Никита внес натянутость.

— Ах, да, верно, — приложил он на мгновение кончики пальцев ко лбу, — совсем забыл.

В это время в сумочке у меня запиликал сотовый.

— Извините, — достав трубку, я приложила ее к уху.

— Оля, привет, это я, — услышала я женский голос.

— Господи, Инна, ты? — я ушам своим не поверила.

Голос Демьяновой был слабым, но говорила она вполне отчетливо.

— Ну я, я, — усмехнулась она, — а ты думала, что я уже на том свете?

— Да ты чего несешь-то, Инна! Ты скажи лучше, как ты себя чувствуешь? Ты где?

— В больнице, где же еще. Упросила сестричку, чтобы тебе позвонить. Сегодня утром очухалась, а тут сразу менты — всю душу из меня вытрясли. Только не верю я им. Я четко сказала, это она, жена Аркашкина. Знаю, ты вроде Шерлока Холмса в юбке, ну, как Таня Иванова, не читала, что ли?

— Инна, ты что, после наркоза, да?

— Какого наркоза, соседка? Мне операцию два дня назад сделали. Всю спину распахали: девять граммов из ребра выковыривали. Я хочу, чтобы ты нашла эту сучку, Оль, слышишь меня? — Инка перешла на крик.

— Спокойно, Инна, спокойно, — произнесла я тихо, — я тебя очень хорошо слышу. Ты мне можешь описать ее?

— Да как тебя, соседка. Я ментам это целый час вдалбливала. В песцовой шубке, так себе шубка, поверь мне, в черных штанах, волосы такие русые, вьющиеся, до плеч. Точно как на фотографии.

— На какой фотографии?

— Да Аркашка, светлая память, таскал с собой в портмоне фото своей благоверной, — торопливо пояснила Инка.

Она тяжело задышала и замолчала на несколько секунд.

— Ну так как, Оля, — спросила она после паузы, — поможешь мне?

— Обязательно помогу, — заверила я соседку, — можешь на меня положиться.

— Вот и хорошо, — успокоилась Инка, — а за мной не заржавеет. Выйду из больницы — устроим маленький сабантуйчик в честь моего нового дня рождения. Сестра сказала, если бы на несколько минут позже, то можно было бы вообще не привозить. Так что ты теперь моя крестная, сечешь?

— Да, Ин, да, — отвечала я, — ты отдыхай, набирайся сил. Я все сделаю.

— Ну, спасибо тебе, соседка. Я на тебя надеюсь.

В трубке раздался щелчок и послышались короткие гудки.

У меня в голове тоже вроде как щелкнуло. Разрозненные кусочки мозаики завертелись у меня перед глазами и постепенно начали складываться в пока еще не совсем ясную, но вполне логичную картину.

— Ну что там? — Лена тронула меня за локоть.

Я вздрогнула, словно проснулась.

— Соседка пришла в себя, — как сомнамбула произнесла я, — говорит, что стреляла Белкина.

— Тетя?! — воскликнул ошарашенный Никита и помотал головой. Но тут же усмехнулся. — Не может быть! Людмила на такое не способна. Хотя, — он поднял вверх брови и скривил рот, — в порыве ревности женщина может все. Но насчет тети что-то не верится.

— Инна видела ее до этого только на фотографии, — посмотрела я на Никиту, — говорит, она была в песцовой шубке, русые вьющиеся волосы до плеч.

— Сейчас многие в песцовых шубках ходят, — пожал плечами Никита.

— Слушай, — воскликнула Елена, ни к кому конкретно не обращаясь, — у меня же такой парик пропал, — я еще на тебя грешила, — она посмотрела на Никиту.

— Ты спроси у своих тусовщиков из театра, — невозмутимо ответил Никита, — кто-нибудь примерял да и ушел в нем…

— Да я уже спрашивала, — поджала губы Елена, — мне не денег жалко, просто парик был отменный, теперь такой не найти.

— Найдется твой парик, — улыбнулся Никита, — а что касается меня, то я не фетишист, однако.

Он округлил буквы «о», передразнивая дружественный народ Чукотки.

— Где у тебя туалет? — я посмотрела на Лену.

— Первая дверь налево, — показала она.

Я встала и направилась в сторону при-хожей, щелкнула выключателем и вошла в отделанное кафелем помещение. Туалет оказался совмещенным с ванной. Свободного пространства было столько, что можно разместить небольшую эскадрилью сверхзвуковых бомбардировщиков. Стул с кожаным сиденьем и спинкой оказался весьма кстати. Я опустилась на него и, стряхнув пепел в раковину, задумалась. Я не заметила, как сигарета догорела до самого фильтра. Она едва не обожгла мне пальцы. Тогда я бросила ее в унитаз, тихонько открыла дверь и вышла в прихожую.

Прямо передо мной была вешалка, где висело пальто Никиты. Я должна была проверить свою догадку. С кухни доносились приглушенные голоса. Недолго думая, я сунула руку в карман пальто и среди других мелких вещиц нащупала клочок бумаги. Осторожно вытащив, я развернула его. Квитанция на сданную на реализацию шубу! Та самая, — мелькнуло в моем сознании, — которую приметил завистливый взгляд Инки! Сомнений не оставалось — это он.

— Что ты здесь делаешь? — настороженные глаза Никиты смотрели на меня.

— Почему ты не поехал на похороны? — держа в руках развернутый листок, спросила я его. — Обычно убийц тянет на такие мероприятия.

Глаза Никиты стали маленькими и злыми. Их взгляд пытался испепелить меня.

— Проклятая ищейка, — процедил он сквозь зубы, обдав меня холодом презрения. — Кто тебя просил лезть не в свое дело? Так гениально все было задумано! Даже твоя соседка. Я подарил ей жизнь, чтобы она подтвердила, что убийца — моя тетка. Ты все испортила, тварь! Но не думай, что выиграла, сука, тебе еще предстоит доказать свои подозрения. У тебя ничего нет, кроме догадок.

Он резко ударил меня в живот, отчего я стала хватать ртом воздух, словно мне перекрыли кислород, и потихоньку оседать на пол, скользя спиной по стене. Словно в тумане я видела, как Никита вырвал листок из моих ослабевших пальцев, снял с вешалки пальто и скрылся за дверью.

— Что с тобой? — выбежавшая на шум Лена склонилась надо мной.

— Никита убил Аркадия, — с трудом выдавила я, — нужно его задержать.

Надо отдать ей должное, Елена быстро все поняла, а главное — поверила мне. Но кинулась она почему-то не за Никитой, что было логично, как я в тот момент думала замутненными недостатком кислорода мозгами, а на кухню. Я во всяком случае бросилась бы следом за преступником, если бы могла двигаться, естественно. Даже не размышляя о том, что мне это дает. Лишь бы его задержать. Такой уж у меня дурацкий характер — лезть напролом.

Но, оказывается, Лена знала, что делает. Через несколько секунд она снова появилась в прихожей и, подойдя к двери, задвинула щеколду.

— Это для верности, — сказала она, помогая мне подняться.

— Надо вызвать милицию, — тревожилась я, — он убежит.

— Вызывай, — она протянула мне трубку телефона, — скажи, что он в подъезде.

— Ха, — грустно усмехнулась я, набирая номер, — в подъезде. Будет он тебя ждать…

— Я заблокировала дверь, — спокойно ответила Елена.

Тут я заметила пульт дистанционного управления у нее в руках.

— Ты хочешь сказать, — показала я на пульт, — что он не сможет выйти на улицу?

— Вот именно, — торжествующе кивнула она.

И точно подтверждая ее слова, раздался грохот у входной двери. Как будто в нее ломилось стадо разъяренных слонов.

— Торопись, — крикнула Елена, — а то он разнесет дверь!

— Да, статейка получится отменная, — облизнулся, конечно, в фигуральном смысле, Кряжимский.

— И все-таки тебе нужно было взять с собой Виктора, — упрямо бубнила Маринка, вертя в руках сделанные мной в ходе расследования фото.

— Это ты потому говоришь, — иронично взглянула я на подругу, — что твоя версия с Белкиной не подтвердилась!

— Вот еще, — пренебрежительно вздернула плечи Маринка.

— Я, честно, тоже не ожидал такой развязки! — лукаво улыбнулся Кряжимский.

Виктор по своему обыкновению молчал. Правда, внимательно следил за нашими словами и жестами. Казалось, в каменную статую кто-то ненароком вдохнул жизнь, и вот она задвигала глазами.

— А Белкин-младший? — спросил он после непродолжительной паузы.

— Сознался во всем, — нехотя ответила я. — Как это я раньше на него не вышла?

— Такой тихий-скромный, судя по твоим рассказам, — усмехнулась Маринка, — а чего ему от дядьки-то надо было?

— Как чего? Акций, денег. Угробив Людмилу Николаевну, он получал бы возможность в будущем распоряжаться ее состоянием. Детей-то у них не было… Акции перешли бы сначала к Станиславу Сергеевичу, а потом…

— …а потом он бы и папеньку своего грохнул! — хихикнула Маринка.

— Ну, это еще вопрос, — недоверчиво процедил Кряжимский.

— Между прочим, мне Людмила Николаевна звонила, благодарила, конечно. Но не такая уж она довольная. Я понимаю, гибель мужа… Но более всего, как мне показалось, она переживает из-за скандала в семье. Она именно так выразилась. Ох уж эти крутые дяди и тети… Что бы ни случилось, первое, о чем они заботятся, — честь семьи! Она даже не вспомнила о взрыве, который устроил ей племянничек! Только он не мог предвидеть, что тетушке взбредет в голову промочить горло глотком минералки. Жажда ее и спасла.

— Коза ностра какая-то! — пренебрежительно выдала Маринка.

— Между прочим, предлагала мне деньги, чтобы я обошла молчанием этот, как она сказала, инцидент. Я спросила, сама ли она до такого додумалась, или с подачи Станислава Сергеевича? Вот уж кому тяжелей всего! И брата потерял, и сына… Причем сын-то подлецом оказался. То-то мне сразу этот тетин лакей не понравился! — прищурилась я.

— И все-таки не понимаю я Никиту, — мотнул головой Кряжимский. — Неужто он думал таким вот образом склонить Новгородцеву к замужеству?

— Думал, как это ни наивно, — подхватила я, — Лена ему сказала однажды, чтобы от него отделаться, что выйдет за него только в том случае, если он обеспечит ей шикарную жизнь. Она-то полагала, это его успокоит, остудит, ан нет, наоборот, раззадорило! Вот Никита и решил попробовать. Шубу купил, парик у Лены спер.

— Тетку, значит, свою подставил, — неодобрительно покачал головой Сергей Иванович. — Вот волчья порода!

— Да разве он о каких-то там моральных императивах помышлял! Он только об удобстве своем да выгоде заботился. Еще бы, чем не хороший расклад — вначале тетку обвиняют, потом он ее убирает. Милиция век бы не догадалась. Обвиняли бы мафию, других бизнесменов — кого угодно, только не этого скрытого хитрого молодчика! — с негодованием восклицала я, — даже Станислава Сергеевича могли бы обвинить…

— Ты ведь и сама была от этого недалека, — все-таки подсунула мне шпильку Маринка.

Я смерила ее коротким выразительным взглядом.

— Не ошибается тот, кто ничего не делает, — назидательно сказала я.

Маринка скуксилась.

— А что, Мариночка, — решил разрядить обстановку Кряжимский, — не кончился ли у нас кофе?

Зря старался Сергей Иванович. Маринка поняла его фразу как оскорбительный намек на то, что ее мнение особого значения не имеет и ее просто хотят удалить из кабинета.

Она надулась еще больше.

— Куда ж ему деваться? — сказала она, имея в виду кофе, и с обиженным видом покинула кабинет.

Повисла неловкая пауза.

— Оклемается, — вяло усмехнулся Виктор.

Мы с ним закурили. Кряжимский принялся протирать очки.

— Хорошо подготовился, — продолжила я, — парик стырил, шубку купил. Я когда пуговиц не нашла, на обратном пути заметила, что в том отделе, где этот деятель с продавщицей разговаривал, новая вещь появилась. Пригляделась: песцовая шуба. Только эта шуба хоть и новой была, да фасон подкачал. У Людмилы Николаевны песец действительно шикарный, с Никитиной шубой не сравнишь. Мне когда Инка сказала, что шуба на Белкиной так себе, меня так и кольнуло! Я-то видела манто Людмилы Николаевны.

— Вот ведь женщины, — усмехнулся Кряжимский, — все заметят! Ведь такой момент, а они еще разглядывают, какая шуба на убийце! Да, ты не узнала, кто тебе угрожал по телефону?

— Узнала, — поморщилась я, — это Марусев постарался. Он испугался, что мое копание в делах «Металлоконструкции» помешает ему уговорить Белкину продать акции, на что она, кстати, почти уже согласилась. Он поделился своими опасениями с бандитами, которые его прессовали, и Михась решил меня запугать.

Маринка внесла на подносе чашки с дымящимся кофе.

— Спасибо тебе, дорогая подруга! — засмеялась я.

— Это еще за что? — насторожилась Маринка, по-прежнему разыгрывавшая из себя «униженную и оскорбленную».

Она деловито поставила поднос на стол и уселась в кресло, всем своим видом демонстрируя гордую независимость и отсутствие готовности к каким бы то ни было компромиссам.

— Если б не ты, не эти пуговицы…

Она заулыбалась. Хотела подавить улыбку, но та прорвалась сквозь отчаянные Маринкины попытки плотнее сжать губы.

— Стрелок из него отменный, — вернулась я к прерванному разговору, — менты даже подумали, что киллер. Недаром в тире тренировался!

— Так ведь и ты вначале подумала… — хотела опять подковырнуть меня Маринка, но, остановленная строгим укоризненным взглядом Виктора, вовремя прикусила язычок.

— Подумала, — согласилась я. — Спланировано все было неплохо и могло сойти Никите с рук. Помешало ему только то, что можно назвать непредвиденной ситуацией — я оказалась в квартире в то же самое время, что и он.

— Ну что, — взялся за свою чашку Кряжимский, — будем печатать?

— А как же? Хочет того Белкина или нет. Работа у нас такая, — приняв серьезный вид, — вздохнула я.

— Может, за пирожками сгонять? — предложила Маринка.

— Нет уж, лучше печенье.