Замок открылся сразу, как только они миновали поворот. Он стоял на вершине холма, когда-то — это Женевьева помнила со школы — бывшего настоящей горой. Тогда его окружали мощные стены, а у подножия был выкопан ров. Замок считался неприступным, и его владельцы гордились тем, что их предки выдержали в нем осаду войска герцога Карла Смелого. Сейчас о тех временах напоминала только сторожевая башня, оставшаяся стоять на одинокой скале. На том месте, где когда-то возвышались стены, теперь был разбит парк, уступами спускавшийся по склону холма. В детстве Женевьева вместе с другими деревенскими детьми бывала там, когда граф приглашал детвору в гости на праздник святого Людовика. Она запомнила поразившие ее фонтаны, водопады, таинственные гроты. Интересно, сохранилось ли все таким, как она помнила?

Дорога обогнула подножие холма и устремилась вверх. Возле ограды их встретил невозмутимый привратник. Осведомившись, кто они и зачем приехали, он указал на неприметную дорожку, ведущую к задней стороне замка. Марсель, покачав головой, направил машину в указанном направлении. С обратной стороны они обнаружили два примыкавших к замку флигеля. В одном, как позже узнала Женевьева, жили слуги, в другом располагался гараж, конюшня и склады.

Марсель остановил машину посреди двора. Женевьева вышла и огляделась.

— Мадмуазель кого-то ищет? — прервал ее размышления женский голос. Повернувшись, она увидела сухонькую пожилую женщину, шедшую к ним.

— Моя фамилия Клеманс, — представилась Женевьева, протягивая полученное вчера письмо. — Меня пригласили...

— Да-да, помню. Ну что же, чудесно. Надеюсь, тебе у нас понравится, — сказала женщина. Женевьева заметила пытливый взгляд, которым ее окинула встречавшая. Удовлетворили ли ее результаты осмотра, осталось неизвестным — женщина ничем не выразила своего впечатления.

— Я домоправительница, — представилась женщина, — зовут Эмилия Дюран. Можешь звать меня мадам Эмилия. А кто этот юноша, выглядящий так, словно ему в салат положили слишком много уксуса? — обратила она внимание на Марселя.

— Это Марсель, — объяснила Женевьева, не желая давать дальнейших пояснений по поводу того, кем он ей приходится, — пусть Марсель всего лишь школьный товарищ, но почему мадам Эмилия должна это знать? — Он согласился меня подвезти.

— Да, транспорт к нам не ходит, — согласилась домоправительница. — Что ж, бери свои вещи и пойдем, я покажу тебе твою комнату, — и, повернувшись, Эмилия не спеша направилась к правому флигелю.

Женевьева оценила деликатность этого жеста. “Кем бы тебе ни приходился этот самый Марсель, которого ты не пожелала мне представить, — словно бы говорила спина старой дамы, — но я не буду стоять у вас над душой и дам вам возможность попрощаться. Можете даже целоваться, если вам без этого не обойтись — только не слишком долго, я не могу ждать бесконечно”.

Однако мадам Эмилия могла бы следить за их прощанием совершенно открыто — поцелуями здесь и не пахло. Женевьева взяла сумку, махнула Марселю рукой:

— Спасибо, что подвез. Я, наверно, позвоню через пару дней.

— Ты это... если чего... — замялся парень и выпалил: — Не позволяй этим графам тебя унижать! И все такое... Если что — сразу звони мне. Я...

— Спасибо, Марсель, только я сама сумею постоять за себя, — заверила его Женевьева и поспешила к флигелю.

В сопровождении Эмилии она прошла направо по коридору. Они оказались в маленькой комнате.

— Вот твоя комната, — объяснила домоправительница. — Вот звонок, которым тебя будут вызывать. А это внутренний телефон. Телефоны для связи с городом есть в конторе и в гостиной. От пользования другими аппаратами лучше воздержаться — хотя, если ты не собираешься болтать по часу, можешь воспользоваться и ими. Едим мы в кухне — я тебе покажу. Впрочем, я все тебе покажу. Сейчас устраивайся, а когда будешь готова, позвони мне 1-12 — запомни для начала этот телефон.

Не ожидая ответа, Эмилия закрыла дверь, отдав Женевьеве ключ. Девушка огляделась. Первым делом она подошла к окну и убедилась, что оно выходит не на скучный двор, а в парк. Прямо под ее окном располагалась клумба с ирисами, а за ней рос старый каштан. Затем она принялась обследовать комнату. Собственно, обследовать тут было особенно нечего. Вся обстановка состояла из кровати, шкафа, тумбочки и небольшого столика с двумя стульями. В углу за шкафом она обнаружила нишу, задернутую пластиковой занавеской. За занавеской располагался душ и даже крохотная ванна, в которой можно было мыться сидя. Рядом за незаметной дверкой находился совсем уж крошечный туалет.

Окончив осмотр, Женевьева набрала номер 1-12.

— Ты уже готова? — удивилась Эмилия. — Тогда выходи в коридор, я сейчас подойду.

Сначала домоправительница провела девушку по флигелю.

— Вот здесь живет еще одна горничная, Катрин. Надеюсь, вы будете ладить. Здесь моя комната. Еще две комнаты свободны — раньше слуг было больше, но после того как скончалась мадам Руайе, штат сократился. Мужчины живут наверху. Ты с ними познакомишься на кухне. Это вот здесь. Как видишь, у нас здесь достаточно уютно. Теперь пойдем в дом.

Эмилия подвела Женевьеву к стене флигеля, примыкающей к замку. Несколько каменных ступеней вели вниз, к массивной двери. Та оказалась открыта. Пройдя ее, они очутились в помещении с низкими сводчатыми потолками. Пахнуло сыростью.

— Это подвалы замка, — пояснила Эмилия. — В замок можно попасть этим путем, а также через двор. Днем мы обычно ходим через двор, а вечером и ночью, если потребуется, пользуемся подвальным ходом.

Из подвала они попали в коридор, который привел их в обширный вестибюль. Оказавшись здесь, Женевьева невольно вздохнула полной грудью — после сырости подвала здесь было солнечно и весело. Сквозь огромные окна, украшенные витражами, лился солнечный свет, была видна парадная дорога, ведущая к замку.

— Раньше здесь, конечно, все было не так, — заметила Эмилия, кивнув на витражи и расписанные потолки. — Я этого не застала, но раньше, говорят, тут была настоящая древность.

— Да, я знаю, — сказала Женевьева. — Нам в школе рассказывали историю замка.

— А ты местная? — заинтересовалась Эмилия.

— Да, я из Кре, — ответила девушка. — Там родилась, там окончила начальную школу.

— А где училась потом? В Анси?

— Нет, в Экс-ле-Бен.

— Вот как! Значит, ты уже бывала в замке?

— В парке — два раза, а в замке — однажды, в день выпуска. Тогда граф с графиней приехали нас поздравить.

— Выходит, ты видела графиню Элиану де Руайе? — еще больше удивилась домоправительница.

— Да, и графа и графиню, я их хорошо помню, — ответила Женевьева. — Они поздравляли нас с выпуском, вручили каждому подарок, а затем пригласили в замок. Здесь для нас был накрыт стол, нас угощали чаем, а на прощанье дали каждому мешочек с золочеными орешками и другими сладостями.

— Ну, тогда тебе еще интереснее будет здесь служить, — заметила Эмилия. — Однако пойдем дальше, я покажу тебе твою половину замка.

— Вот половина замка, которую тебе предстоит обслуживать, — слегка понизив голос, объяснила Эмилия. — Здесь живут гости графа. Всех комнат шесть, но живут в четырех. хотя нет, в пяти — вчера приехал господин Фуллер, он остановился в восточной комнате. В твои обязанности входит каждое утро убирать комнаты и менять белье. Желательно делать это, когда гости пойдут пить кофе или гулять — чтобы их не беспокоить. Но, во всяком случае, к 10 часам все белье уже должно быть увязано и готово к отправке — к этому часу из Экса приходит машина из прачечной, она привозит свежее белье и забирает использованное. Кроме того, во время обеда вы с Катрин помогаете Гастону накрывать на стол. Поэтому мы обедаем чуть раньше. Ну, и общая уборка замка — паркет, зеркала, везде вытереть пыль. Работы хватает. Но я понимаю, — тут старая дама неожиданно тепло улыбнулась, — ты ведь приехала сюда не для того, чтобы довести замок до блеска, а чтобы немного подзаработать и по возможности отдохнуть, ведь так?

— Ну, в общем... — начала Женевьева, но Эмилия не дала ей закончить.

— ...А раз так, то знай: по-моему, в этом нет ничего плохого. И у тебя будет возможность и погулять в парке, и искупаться в бассейне. Плохое начинается там, где горничная начинает мешать гостям и вмешиваться в их дела. Граф этого не любит. Из-за этого — должна тебя предупредить — мы были вынуждены расстаться с девушкой, которая служила здесь до тебя. Впрочем, она была городская, из Анси.

— А другая часть замка — там живет граф? — спросила Женевьева.

— Да, граф Шарль и его дочь Элеонора. За их покоями ухаживает Катрин. Кроме того, она убирает во флигеле. Так что ваша работа распределена по справедливости. И я бы не хотела слышать разговоры о том, что кто-то провел тряпкой на два раза больше, чем другой. Я сама вижу, кто как работает, и я подсказываю графу, кто какого вознаграждения достоин — ведь кроме оговоренной платы у нас есть еще и небольшие доплаты за примерную работу и усердие.

— А где все? — спросила девушка. — Почему никого не видно?

— Сейчас время ланча — по-нашему, чая, — объяснила Эмилия. — У нас тут живут американец и англичанин, приходится приспосабливаться к их привычкам. За чаем работы немного, и Гастон управляется один. Но и тебе работа найдется: с тех пор как мы расстались с этой вертихвосткой из Анси, замок толком не убирали. Одевай передник — он у тебя в комнате — я покажу тебе, где взять щетку и тряпки, и за дело.

“Как видно, придется мне узнать замок действительно в деталях, — подумала Женевьева. — Ну что ж, так я узнаю его лучше”. Одев передник и получив у Эмилии свои орудия труда — мягкую тряпку для паркета и еще более мягкую — для скульптур и зеркал, девушка принялась за дело. Она начала с мраморной лестницы, украшенной бронзовыми статуэтками муз и ангелов. Гладя старинный мрамор, смахивая пыль с бронзы, она думала, что, возможно, со временем ей это надоест, но пока это даже доставляет удовольствие.

Она добралась до коридора, где в нишах стояли опять же мраморные статуи муз (здесь для нее нашлась работа — она обнаружила, что музы находились в полном небрежении и были покрыты слоем пыли), когда снизу послышались голоса. Женевьева поняла, что ланч закончился и гости возвращаются в свои комнаты. Внезапно ею овладела робость, и когда первые двое приблизились к ней, она не стала выбираться из ниши и стояла там, скрытая музой трагедии. Она слышала, как мимо прошли двое — мужчина и, судя по голосу, молоденькая девушка.

— Тихоня Шарлотта, как всегда, поспешила за нашим мэтром, — говорила девушка; хотя она и старалась говорить тише, голос у нее был такой звонкий, что ее было хорошо слышно. — Ты заметил, что они не берут с собой ни пледа, ни одеяла? Интересно, как они занимаются любовью? Может быть, сидя?

— Какая чепуха тебя интересует! — снисходительно произнес ее спутник. Голос у него был скорее низкий, слова он выговаривал четко, в речи чувствовался легкий акцент, выдававший иностранца. — По мне хоть стоя. И почему ты решила, что они непременно должны заниматься именно этим? Только потому, что это интересует тебя?

— А тебя нет? — кокетливо спросила его спутница. Они остановились у двери на противоположной от Женевьевы стороне коридора.

— В сущности — нет, — вновь послышался мужской голос. — По крайней мере, гораздо меньше, чем другие вещи.

— Ты не хочешь сейчас пойти поплавать?

— Нет, я еще посижу над хрониками Варгаса и картами.

— Жаль. Можно было бы поплавать, а потом поиграть в теннис или волейбол.

— Бедняжка! Никто здесь не играет в волейбол. Слушай, предложи это мистеру Фуллеру. Ну, этому американцу, который вчера приехал. Он должен играть, по крайней мере, в бейсбол.

— Что ж, это мысль. Буду теперь проводить время в компании американца. Может быть, у нас сложатся даже очень хорошие отношения...

— С твоей внешностью — не сомневаюсь. Впрочем, нет, и тут тебя могут ожидать неожиданности: как ты могла заметить, все друзья графа — немного чудаки, а Фуллер — один из его друзей. Так что и здесь тебя может ожидать разочарование — причем как с одной, так и с другой стороны.

— Что ж, посмотрим. Будем надеяться, что хотя бы он здесь нормальный. А кто он? Ну, чем занимается?

— Он писатель, причем довольно известный.

— Странно, а я ничего не слышала. Да, в таком случае, возможно, прав будешь ты. Слушай, — уже обращаясь вдогонку к своему спутнику, отошедшему к своей двери, спросила девушка, — но перед обедом ты, по крайней мере, спустишься к бассейну?

— Да, — последовал короткий ответ. Слышно было, как закрылась вначале одна, а затем и другая дверь.

Женевьева уже собралась покинуть свое убежище, когда рядом с ней вновь послышались голоса. Теперь вылезать из-за статуи было бы совсем неловко — получилось бы, что она залезла туда нарочно, чтобы подслушивать.

— Почему ты так высокомерно ведешь себя с мистером Брэндшоу? — спрашивал мужчина, обладатель красивого властного голоса. Женевьева догадалась, что это граф и еще больше сжалась в своем убежище. — Ты все время над ним насмехаешься, пытаешься уколоть... Хорошо, что он со своей выдержкой легко отводит все твои стрелы, но это становится слишком заметным. Ты ставишь себя — а значит, и меня — в неловкое положение. Ты случайно в него не влюбилась?

— Пока еще нет, — отвечала девушка. Голос у нее был глубокий и похожий на голос ее спутника. — Но думаю, не влюбиться ли. Как ты считаешь?

— Ну, Лоуренс — человек, безусловно, интересный, но у него... — продолжения разговора Женевьева не слышала, потому что говорившие повернули и направились на другую половину замка. Женевьева выждала еще какое-то время — не идет ли еще кто-нибудь — и только тогда выбралась, наконец из-за статуи. Не успела она это сделать, как в коридоре появился еще один человек. Это был мужчина лет тридцати пяти, как определила Женевьева, худощавый, среднего роста, одетый в шорты и помятую майку. Ни в нем самом, ни в его одежде не было ничего выдающегося, обращающего на себя внимание, если бы не глаза. Они у незнакомца были необычайно живые и выразительные; их выражение трудно было определить не только в первую минуту, но даже и спустя время.

— Прошу меня извинить, — обратился он к Женевьеве, — но я в некотором затруднении. Я начисто забыл, где моя комната. Я только вчера приехал и толком не запомнил. Вы мне не поможете?

— Я бы с удовольствием помогла месье, — ответила Женевьева, — но, боюсь, от меня будет немного толку: я прибыла еще позже вас — только два часа назад. Но давайте попробуем. Пока я здесь убиралась, мимо прошли два человека, мадмуазель вошла сюда, а месье — вон в ту комнату.

— Девушка такая черноволосая и довольно привлекательная, а господин невысокого роста и тоже черноволосый? — спросил незнакомец.

— Видите ли, я убиралась, — смущенно ответила Женевьева, не зная, куда спрятать глаза, — и толком не успела...

— Ну да — ведь не всем нравится, когда их разглядывают в упор, словно составляя фоторобот, — пришел ей на помощь незнакомец. — Очевидно, это был этот англичанин и студентка. Значит, эти комнаты отпадают. Уже лучше. Но что мы будем делать с остальными, как найдем нужную?

— Простите, а вы не мистер Фуллер? — вспомнила Женевьева слова домоправительницы.

— Совершенно верно, — подтвердил незнакомец и с достоинством, нисколько не паясничая, поклонился. — Ричард Фуллер, к вашим услугам.

— Тогда вы занимаете восточную комнату, — обрадованно сообщила Женевьева. — Я, правда, не знаю, где это, но можно попробовать определить. Или, если хотите, я сбегаю за домоправительницей.

— Нет-нет, не надо, — предупреждающе поднял ладонь Фуллер. — Мы сами решим эту маленькую загадку. Итак, восточная. Где тут восток? Время сейчас послеполуденное, значит, солнце склоняется к западу... так... Значит, восток там. — И он направился в боковой коридор. Женевьева невольно последовала за ним. Коридор заканчивался площадкой, с которой вели две лестницы: одна, всего в несколько ступенек, вверх, другая подлиннее, — вниз.

— Помнится, утром я никуда не поднимался, — задумчиво сказал Фуллер. — Значит, моя — вот. — С этими словами он поднялся по ступенькам и толкнул дверь. — Вижу свой любимый мешок! — воскликнул он. — Ура, мы нашли вход в пещеру, и все сокровища принадлежат нам по праву. По этому поводу стоит выпить. Не составите ли мне компанию?

— Видите ли, мистер Фуллер, — откровенно сказала Женевьева, — я ведь только начала здесь работать, и мне не хотелось бы начинать с замечаний. Я бы с удовольствием с вами побеседовала, но сейчас мне надо вернуться к моим статуям — на них накопилось слишком много пыли.

— О да, пыльная Терпсихора[1] — это ужасно! — в тон ей продолжил Фуллер. — Или вы предпочитаете Евтерпу[2]?

— Увы — я застряла на Мельпомене[3], — призналась Женевьева.

— А вы, я вижу, действительно в них разбираетесь, — воскликнул удивленный Фуллер. — Я-то просто пошутил, извините. Ну что же, возвращаю вас к вашим богиням. А я предпочитаю вечно живого Диониса[4], да еще, пожалуй, Аполлона[5]. — И, приветливо кивнув Женевьеве, он скрылся за дверью.

Женевьева вернулась к своим тряпкам. Она бы с удовольствием составила компанию Ричарду Фуллеру — хотя, конечно, не для того, чтобы выпить. С того момента, когда она услышала сказанные графом слова о том, что гостящий в замке Фуллер — известный писатель, она хотела с ним познакомиться. Восторженным поклонником Фуллера являлся ее одноклассник Анри, считавший американского писателя новым Борхесом. Одна из книг Фуллера как раз лежала в чемодане Женевьевы — она собиралась ее почитать. Какое совпадение! Какое знакомство! Правильно все-таки она решила не идти в гувернеры в Экс-ле-Бен, а пойти работать в замок. Там работа, конечно, более престижная, но здесь, кажется, будет интереснее.

От этих размышлений ее отвлекла Эмилия. Осмотрев сделанное Женевьевой, старая дама, кажется, осталась довольной, хотя ничем этого не выдала.

— На сегодня хватит, — приказала она. — Пойдем, поможешь накрыть на стол — сейчас время обеда для нас. Потом у тебя будет свободное время, а через час — обед для графа и его гостей.

Вслед за Эмилией Женевьева спустилась по боковой лестнице во флигель, в уютную чистенькую кухню. Здесь уже хлопотали, накрывая на стол, повар Франсуа — полный весельчак, и Катрин — такая же, как и Женевьева, горничная. Она была года на два старше Женевьевы и держалась довольно холодно. Вскоре подошли еще двое — Жерар, шофер, и Гастон, старый слуга графа. Гастон сразу сел на место, которое, видимо, было его постоянным. Жерар же — молодой парень того типа, который часто встречаешь на дискотеках и в барах — взялся помогать Женевьеве, выказывая ей значительное внимание.

— Доменик, как всегда, заставляет себя ждать, — сердито проговорила Эмилия. — Это, в конце концов, неуважение к нам.

— Зато он уважает мою стряпню — уплетает за обе щеки, даром что худой, — заступился за отсутствующего Франсуа.

— Катрин! — обратилась Эмилия к горничной. — Может, ты сходишь, позовешь его?

— Видите, мадам, я режу зелень, — тряхнув головой, возразила та. — Может, Женевьева сходит? Заодно посмотрит парк и познакомится с нашим отшельником.

— Да, конечно, — сразу согласилась Женевьева. — Только объясните, где мне его искать?

— Ну нет, — не согласилась Эмилия. — Сначала мы будем ждать Доменика, потом заблудится Женевьева, и будем ждать ее... Пусть Доменик ест один, когда ему захочется. Ему не впервые так делать.

— По-моему, ему так даже больше нравится, — вступил в разговор Жерар. — Наше общество его утомляет.

— Ну да, — поддержала его Катрин. — С нами ведь и поговорить толком не о чем.

Они с Жераром еще некоторое время перемывали косточки отсутствующему Доменику. Наконец обед был готов, и все уселись за стол.

— Я после обеда у графа собираюсь съездить в Экс, — шепнул Женевьеве шофер. — Надо отвезти на почту какие-то письма мистера Лоуренса. Заодно загляну в бистро. Не хотите составить мне компанию?

— Я уехала из Экс-ле-Бен неделю назад, — достаточно громко ответила Женевьева, — и соскучиться еще не успела. Так что вряд ли я смогу составить вам компанию.

Жерар пожал плечами и больше ничего не сказал, однако Женевьева по опыту знала, что последуют и другие предложения.

После обеда мужчины быстро разошлись, а женщины остались убрать посуду.

— Сейчас у нас всех начинается свободное время, — объяснила Женевьеве Эмилия. — Час с лишним до того, как граф с гостями сядут за стол. Там нам придется помочь Гастону подать на стол, потом убрать все — и до утра свободны. Сходи погуляй, осмотри парк.

Женевьева так и намеревалась сделать. Но вначале она решила переодеться. Как-никак через час с небольшим ей предстоит встретиться с графом и его гостями. Конечно, она там будет не на первых ролях — даже, можно сказать, на последних — но все равно очень хочется выглядеть получше.

Вернувшись в свою комнату, она разобрала чемодан, развесила платья на плечики. Пожалуй, сегодня вечером она оденет вот эту белую юбку и черную блузку. Ей вообще идут эти цвета и совсем не идет синий, она это знает. Вот теперь можно идти гулять.

Выйдя из флигеля, Женевьева обогнула его и оказалась у начала лестницы, круто спускавшейся вниз. Под ней, уступами спускаясь к невидимой отсюда речке, лежал парк замка Виньи. С детских лет, с двух недолгих посещений она сохранила в душе образ этого парка как некоего земного рая. Она помнила усыпанные красным песком дорожки, фонтаны, пруды. Теперь на целых два месяца все это в ее распоряжении — ходи хоть каждый день, можно проводить здесь все свободное время. Впрочем, в замке, похоже, будет и еще кое-что интересное...

Женевьева спустилась сразу на два яруса и, сойдя с лестницы, пошла направо. Густые платаны сомкнули свои ветви над ее головой. Впереди послышался плеск воды. Склон, вдоль которого она шла, стал круче — настоящая скала. Она нависала над площадкой, образуя небольшой грот. Из невидимого отверстия в скале низвергался водопад. Прозрачная горная вода пенилась в каменной чаше, стекая по гранитным ступенькам вниз, на следующий ярус. Каменный мостик вел через поток. Еще один поворот — и новая неожиданность: на перекрестке тропинок она увидела статую. На черном базальтовом троне сидела Белая Королева. А может, не королева, а волшебница. Своими совершенно зрячими глазами она глядела на пришедшую в ее владения. Трон окружали невероятные сказочные существа, которые Женевьева не смогла бы описать. Долго она стояла перед статуей, ходила вокруг нее, поражаясь тому, что с другой стороны видит все новые и новые детали. Уже совершенно очарованная, словно находясь во власти какого-то колдовства, она пошла дальше.

Лестница привела ее на новый ярус. Здесь было царство цветов. Скромные фиалки, словно трава, обрамляли клумбы нежных ирисов, анемоны соседствовали с сальвией. Но над всем царили розы. Каких только роз здесь не было! Красные всех оттенков, от нежно-розового до густо-багряного, белые, желтые... А запах! У каждого цветка он был свой, особый. Чтобы понять это, Женевьеве пришлось склоняться над каждым цветком, а к ним еще нужно было пробраться мимо других роз. Мудрено ли, что край ее юбки зацепился за шипы. Повернувшись, чтобы освободиться, Женевьева зацепилась за другой куст, и новые шипы впились в ее подол. Вот незадача! Склонившись, она стала освобождать ткань. Видимо, она слишком сильно наклонилась: раздался треск, и она почувствовала, что ее больше ничего не держит. Увы: куст, зацепивший ее юбку с другой стороны был сломан. Пострадал и подол, на котором образовались две дырочки. Женевьева не знала, чему больше огорчаться: сломанной розе или порванной юбке. Решив, что от поломанного цветка все равно больше толку не будет, она осторожно отломила его и поднесла к лицу: этот аромат она еще не знала.

— Если бы мадмуазель меня попросила, я бы срезал ей столько роз, сколько возможно. Но ломать их на клумбах не стоит, — раздался вблизи от нее суровый мужской голос. Это было сказано так сердито, почти зло, что Женевьева едва не выронила цветок. Обернувшись, она увидела высокого худого парня, угрюмо глядящего на нее. Из кармана куртки у него торчал садовый нож, руки были испачканы в земле. Очевидно, это и был Доменик, садовник, которого напрасно ждали к обеду.

Парень заметил взгляд, которым его окинула Женевьева.

— Конечно, гости графа могут себе позволить все что угодно, — язвительно заявил он. — Странно, почему они при этом любят притворяться такими любителями природы и поборниками равенства.

— Я вовсе не хотела ее сломать! — начала оправдываться Женевьева. — Я случайно зацепилась за цветок и порвала свою юбку. Я очень сожалею, правда!

— А зачем вам понадобилось лезть в самый центр клумбы? — не унимался садовник. — Хотя понятно: если сорвать розу с краю, это сразу заметят.

— Да нет же! — Женевьева тоже рассердилась: почему он не хочет ей поверить? — Я просто хотела понюхать эти розы. Они все пахнут по-разному, это так здорово, так неожиданно. И я вовсе не...

— Вашу порванную юбку можете поставить мне в счет, — не дослушав, прервал ее парень. — Моя вина, мадмуазель: я еще не вывел розы без шипов, — и, круто повернувшись, он направился прочь.

— Я вовсе не гостья графа, а прислуга, как и вы, — уже в спину ему выкрикнула Женевьева. — И это вы, если вам так захочется, можете пожаловаться графу и поставить эту несчастную розу мне в счет. И разве вас не учили, что грубить женщинам — это пошло?

Видимо, что-то из этой тирады дошло до ушей Доменика, потому что он остановился и повернул голову.

— Вы не гостья графа? — удивленно спросил он. — А кто же?

— Я горничная, новая горничная, — объяснила Женевьева. — Я приехала лишь несколько часов назад, пошла погулять, осмотреть парк — он такой чудесный — и вот...

При этих словах она еще раз взглянула на розу в своих руках, на порванную юбку — и неожиданно для себя заплакала.

Видно было, что Доменик совсем не ждал этого; он был сильно смущен. Он вернулся к цветочной клумбе и, легко пробираясь между розами, подошел к Женевьеве.

— Извините меня, мадмуазель, — смущенно проговорил он. — Я вовсе не хотел вас обидеть. Я же не знал, что вы не из числа гостей...

— А их, значит, обижать можно? — улыбнулась Женевьева. Ее слезы уже высохли, она сердилась на себя за них. Она терпеть не могла плакать и вообще показывать свою слабость. Теперь она стремилась обратить все в шутку. Не хватало только, чтобы этот парень ее жалел!

— Нет, я этого не говорил, — твердо заявил Доменик. — Но прислугу просто легче обидеть. Возьмите эту розу себе. Раз уж она сломалась — не выбрасывать же. А вы что — будете прислуживать в замке?

— Да, у вас, я слышала, ушла горничная, так я вместо нее. Меня зовут Женевьева, — представилась девушка, ожидая, когда же парень догадается назвать себя. Но он только кивнул в знак того, что вот, мол, познакомились, и помог ей выбраться из кустов. “Интересно, о чем он больше беспокоится, — подумала Женевьева, — чтобы я еще раз не порвала юбку или чтобы не задела еще одну его любимую розу? Скорее второе”.

— А вы, видимо, здешний садовник? — сама спросила она.

— Да, меня зовут Доменик, — просто ответил парень. — Знаете, если будете гулять с этой розой, вам могут сделать замечание... Давайте лучше ее мне. Я сам поставлю ее в вашу комнату. Хотя... — видно было, что он заколебался.

— Может, не надо этого делать? — пришла ему на помощь Женевьева. — Могут подумать... ну, что вы за мной ухаживаете. Зачем?

— Да, вы правы, это ни к чему, — согласился Доменик. — Хотя пусть думают что угодно, мне это совершенно безразлично. Речь может идти только о вас, о вашей репутации. А что до меня — пусть судачат! Знаете, — он оживился, глаза заблестели, — я бы нарочно поставил этот цветок в вашу комнату, сделав это как можно более открыто. О, сколько было бы разговоров, какие взгляды бы на нас бросали за спиной! Не хотите поиграть в эту игру?

— Нет, — покачала головой Женевьева. — Я не люблю быть в центре внимания и не хочу бросать вызов обществу — хотя бы оно состояло из пяти человек. Лучше уж я обойдусь без этой розы. Поставьте ее лучше в комнату кого-нибудь из гостей. А вы, я вижу, не слишком высокого мнения об остальных слугах?

— Я вообще не слишком высокого мнения о людях, — печально признался Доменик. — Чаще всего они некрасивы или даже безобразны. Если же кто-то красив, то обычно отвратителен внутри, глуп, зол. Природа — другое дело. Здесь прекрасно все. Я восхищаюсь ею...

— ...и поэтому опаздываете к обеду и едите отдельно, — закончила Женевьева. — А ведь они вас ждут и, как мне показалось, уважают. Мне кажется, вы несправедливы, хотя во многом правы. Было время, я думала, как вы, но потом поняла, что люди... Впрочем, мы, кажется, уже пришли, — воскликнула она.

Доменик вел ее обратно совершенно другой дорогой. Внезапно деревья расступились, и они оказались на площадке перед главным входом в замок. Расположившись в шезлонгах, здесь удобно сидели, подставив лица солнцу, несколько человек. Двоих Женевьева сразу узнала — это были граф Шарль и его дочь, двух других — высокого мужчину с длинными волосами, в которых уже пробивалась седина, и невысокую хрупкую девушку — видела впервые. Она растерялась, не зная, должна ли она представиться графу и что вообще надо сказать. Ее выручил Доменик. Слегка поклонившись присутствующим, он представил графу новую горничную, прибывшую сегодня утром. Граф Шарль легко поднялся из шезлонга и протянул Женевьеве руку. Его пожатие было легким и ободряющим.

— Надеюсь, мадмуазель будет не так скучно у нас, — сказал он. — Вы намерены работать здесь постоянно?

— Нет, господин граф, лишь два месяца.

— А потом?

— Я собираюсь поступать в Четвертый Парижский университет.

Женевьева заметила, что при этих словах девушка, о чем-то беседовавшая с высоким мужчиной, с любопытством взглянула на нее. От ее внимания не укрылся также взгляд Доменика — он смотрел на нее как на нечто совершенно новое и удивительное. Удивлен был и граф.

— Так вы, стало быть, окончили лицей и имеете степень?[6] — спросил он.

— Да, господин граф, я окончила лицей в Экс-ле-Бен.

— Но, в таком случае, у вас, вероятно, были и другие предложения на лето, кроме того, чтобы перетряхивать постели?

— Да, мне предлагали место гувернантки в Эксе.

— Но вы предпочли мой замок?

— Да, господин граф.

— Почему же?

— Видите ли, я училась в Кре, и вы с графиней дважды приглашали наш класс сюда в замок. Мне здесь очень понравилось: и замок, и особенно парк. Так что я рассчитываю здесь не только поработать, но и отдохнуть.

— Что ж, я уверен, вы сделали правильный выбор, — с энтузиазмом воскликнул граф. — Мой парк действительно считается одним из лучших на юге Франции, и уж конечно он лучший в Савойе. Доменик, я вижу, уже показал вам его?

— Да... — замялась Женевьева, не зная, что сказать.

— Я показал мадмуазель “цветочные поля”, — пришел ей на помощь Доменик. — Кстати, я обнаружил одну сломанную розу — видимо, виноват вчерашний ветер. Позвольте вручить ее вам, — с легким, едва заметным поклоном он вручил цветок — но не дочери графа, как думала Женевьева, а сидевшей с краю хрупкой девушке с печальным взглядом.

— Позвольте, кстати, познакомить вас с моими гостями, — сказал граф. — Мадмуазель Шарлотта (девушка, только что получившая цветок, улыбнулась Женевьеве), моя дочь Элеонора (напрасно Женевьева искала на красивом лице юной графини какое-то подобие улыбки) и господин Филипп Вернон.

Так вот кто этот загорелый человек с отрешенным взглядом! “Действительно, в таком обществе мне не придется скучать, — подумала Женевьева. — Знаменитый писатель, а теперь еще более знаменитый художник! Интересно, кто же остальные гости?” Между тем прославленный Вернон встал и, поклонившись, пожал ей руку. “Одного этого достаточно, чтобы оправдать мое пребывание здесь, — подумала Женевьева. — Я могу теперь всем рассказывать, что знакома с самим Филиппом Верноном. Да что там знакома! Я буду встречаться с ним — как и с мистером Фуллером — каждый день. Возможно, нам даже найдется о чем поговорить”.

— А вы любите музыку? — вновь обратился к ней граф. — Да? В таком случае вам будет вдвойне интересно. После обеда моя дочь и мистер Брэндшоу обычно играют. Так что милости просим.

— Спасибо, господин граф, — сказала Женевьева, — я...

— Ну, я пошел, — прервал ее Доменик и, не ожидая ни от кого ответа, направился ко входу в замок.

— Извините, — заявила Женевьева графу, — мне надо ему сказать... — и она поспешила за парнем. Ей совершенно нечего было ему говорить, однако она чувствовала, что пора уходить, но не знала, как это сделать — надо ли спрашивать разрешение, ведь она все-таки служанка.

Она догнала Доменика в вестибюле.

— Вы ушли очень вовремя, — сообщила она ему.

— Я всегда ухожу вовремя, — усмехнулся тот. — И никогда не спрашиваю разрешения. Ни на что. Даже на пересадку деревьев. Делаю, что считаю нужным. Например, Эмилия настаивает, чтобы мы, слуги, не ходили через замок, только в обход, а я плюю на это и хожу, где мне удобнее. Так что вы, следуя сейчас за мной, нарушаете священный порядок, установленный еще покойной графиней Элианой и ее отцом.

— Сколько нарушений за один день! — с притворным вздохом сказала Женевьева. — Сломанный цветок, теперь — проход через замок... Но я, может быть, вовсе не такая уж законопослушная, какой кажусь. Как я понимаю, сейчас мы должны накрывать на стол?

— Да, я думаю, Гастон уже начал обряд подготовки к обеду и ждет своих служек. А меня ждет мой обед.

— И вы не придете слушать музыку? — спросила Женевьева.

— Меня же не приглашали, — пожал плечами Доменик. — На моей памяти вы вообще первая из числа слуг, кого пригласили разделить какие-то развлечения гостей графа. Берегитесь: остальным слугам это не понравится.

С этими словами он повернулся и скрылся на кухне. Женевьева поспешила в свою комнату, чтобы сменить порванную юбку. Затем, накинув передник, поспешила на кухню.

Там действительно уже распоряжался Гастон. Катрин бегала с подносом в столовую замка.

— Могла бы прийти пораньше, — бросила она Женевьеве.

Ничего не ответив, девушка взяла свой поднос и принялась за работу. В столовой Эмилия командовала, куда какой прибор поставить. Наконец все было готово. По знаку Гастона девушки скрылись за дверью, слуга пригласил графа и его гостей в столовую. Женевьева слышала звуки отодвигаемых стульев, легкий звон стекла (Гастон разливал вино в бокалы), смех, голоса. Как бы ей хотелось сидеть там, в зале, слышать, что Ричард Фуллер говорит графу, а Филипп Вернон — той печальной девушке. Но, увы — у нее другая роль, и скоро ее выход.

Действительно, в дверях показался Гастон и сделал знак, что пора подавать первое. Катрин и Женевьева вкатили в зал столики с супницами и начали разливать суп. Женевьева во все глаза разглядывала сидящих за столом. Во главе стола сидел граф Руайе, по правую руку от него — мэтр Вернон, по левую — дочь Элеонора. Рядом с художником сидела незнакомая Женевьеве очень яркая, привлекательная девушка, напротив нее — невысокий смуглый мужчина лет сорока. Возле него помещалась девушка, которую Женевьева видела перед замком, а напротив нее развалился на стуле Ричард Фуллер. Увидев Женевьеву, американец приветливо улыбнулся и подмигнул ей.

Собственно, он один и заметил появление девушек. Остальные были увлечены разговором. Как успела понять Женевьева, все внимание было приковано к худому незнакомцу — соседу Элеоноры.

— И что же вы тогда предприняли, Лоуренс? — блестя глазами, спрашивал граф.

— Я дернул за линь два раза, что означало “уходите без меня”, — бесстрастно и как бы нехотя продолжил тот свой рассказ, начатый, видимо, уже давно, — и перерезал шланг, по которому мне подавали воздух. Я рассчитал, что мне хватит запаса воздуха примерно на полчаса, а бандиты за это время уберутся с нашего места. Тогда я смог бы...

Продолжение рассказа Женевьева не слышала — суп был подан, и оставаться в зале не было никаких причин. Какая жалость! Видимо, этот Лоуренс — тоже очень интересный человек. Девушки удалились на кухню, где Франсуа уже приготовил куропатку. Когда их вновь пригласили в столовую, чтобы подать ее на стол, речь шла уже не о бандитах и перерезанном шланге, а о новой выставке месье Вернона. Женевьеве это тоже было интересно, и вновь она была вынуждена уйти. Снова их позвали, когда надо было убирать со стола.

— Теперь, девочки, займемся посудой — и свободны, — сообщила Эмилия — очевидно, скорее для Женевьевы, которая еще не знала порядков в замке.

Когда они доканчивали мытье и уже ставили сухие тарелки обратно на полки, из замка донеслись звуки фортепиано. Как и обещал граф, там играли. Однако никто не спешил позвать ее туда, где рождались эти звуки. Увы! “Однако ты много хочешь от первого дня, — сказала Женевьева самой себе. — Ты познакомилась с такими людьми, говорила с самим Фуллером, беседовала с графом — чего же ты еще хочешь? Если каждый день будет проходить, как этот — это будет просто замечательно. Жаль, конечно, что я не сижу в их кругу, не принимаю участия в их беседе, но... кто знает?” С этими честолюбивыми мыслями она поставила на полку последнюю тарелку, повесила передник на гвоздик и вышла из флигеля. Она пошла по направлению к парку, но во дворе ее окликнули. Возле “бьюика”, небрежно опершись о дверцу, стоял Жерар.

— Ну что, поехали, прокатимся в город? — предложил он, распахивая дверцу.

Женевьева вначале просто хотела отговориться усталостью, но ее разозлила уверенность Жерара. Нет, от этого типа надо отделаться раз и навсегда!

— Я, кажется, сегодня уже успела один раз отказаться от вашего любезного предложения, — заявила она парню. — Сколько раз можно предлагать одно и то же? Я не успела соскучиться по городу, а уж если соскучусь и захочу туда съездить, то, во всяком случае, не с вами! — и, не обращая больше на него внимания, она направилась в парк.

— Подумаешь, тоже мне! — услышала она позади голос обиженного Жерара. — Бакалавр с тряпкой! Найдем и получше!

Женевьеве хотелось вернуться и влепить ему хорошую оплеуху, но она сдержалась. В конце концов, он прав — не надо было хвастаться своим дипломом. Хотя разве она хвасталась? Она просто сказала, ответила на вопрос графа. Интересно, откуда об этом узнал Жерар? Не граф же ему сообщил. Значит, Доменик. А ведь он не производит впечатления болтуна. Что ж, первое впечатление бывает обманчивым.

Размышляя так, она обогнула замок и вышла на посыпанные красным песком дорожки парка. Вечерело, воздух уже стал прохладным; пахло лавром и душистым табаком. Внезапно Женевьева почувствовала, что за искусно постриженным лавровым кустом кто-то есть. Инстинктивно она замедлила шаг, но потом подумала, что один раз она сегодня уже пряталась, и второй раз будет перебор. Стараясь ступать, наоборот, тверже и громче, она пошла дальше.

На лужайке за кустом стояли двое. Женевьева узнала смуглого Лоуренса, рассказывавшего о своих приключениях, и сидевшую напротив него хорошенькую девушку. Они целовались; точнее, девушка, расстегнув рубашку своего спутника, целовала его в шею и грудь. Ее руки обвились вокруг его ягодиц, потом правая рука поползла по бедру и легла на брюки мужчины спереди.

— Может, пойдем в комнату? — сдавленным голосом спросила девушка.

— Нет, неудобно, — голос ее спутника был так же бесстрастен, как во время рассказа — пожалуй, лишь чуть мягче и ласковей. — Они ждут, что я буду играть.

— Ну ее к черту, эту музыку. Ты что, исполнитель?

В этот момент мужчина заметил вышедшую на открытую часть дорожки Женевьеву. И вновь ни один мускул не дрогнул на его смуглом лице. Мягко отстранив девушку, в то же время обняв ее за плечи, он поцеловал ее и увлек ко входу в замок. Женевьева, вся красная от того, что стала невольной свидетельницей интимной сцены, машинально прошла еще несколько шагов и остановилась. Ей уже не хотелось гулять, мечтать, думать о своем. Увиденное, вопреки ее воле, взволновало ее. Перед глазами стояло невозмутимое, словно отлитое из бронзы лицо Лоуренса. Да, обитатели замка живут действительно полной жизнью! А она? Как сложится у нее?

Время приближалось к десяти часам утра, когда Женевьева постучалась в комнату Ричарда Фуллера. В одной руке у нее была стопка чистого белья, в другой — пакет с тряпками и совком для уборки мусора. Она еще с вечера решила, что начнет именно с комнаты американца. Хотя накануне они перебросились всего несколькими фразами, у девушки возникло впечатление, что они давно знакомы. Во всяком случае, она не испытывала перед ним такой робости, как перед мэтром Верноном.

— Заходите, заведение открыто! — услышала она голос Фуллера и, толкнув дверь, вошла. Комната была пуста.

— Мистер Фуллер! — позвала она.

— Я здесь! — голос американца донесся из-за открытого окна. Женевьева с любопытством подошла к окну. Оно было высокое и почти доходило до пола; одна створка играла роль двери. За ней находилась узенькая терраса, заканчивавшаяся лесенкой, которая вела вверх, на чердак. Террасу ограничивала высокая, почти в рост человека, сплошная балюстрада, делавшая того, кто стоял на террасе, невидимым со двора. Ричард Фуллер стоял в конце террасы и разглядывал окрестности. В одной руке у него был стакан с кубиком льда на дне, в другой — сигарета.

— А, это вы! — воскликнул он, увидев Женевьеву, И сделал приветственный жест. Казалось, он был искренне рад ее видеть — или он так приветствовал всех?

— Мадмуазель Женевьева, я не ошибся? У меня не слишком хорошая память на имена и даты. В моем мозгу застревает только что-то необычное, экзотическое. Если бы вас звали, например, Дагмара, я бы наверняка вас запомнил.

— Но ведь вы запомнили и мое имя, — возразила Женевьева.

— Значит, на то были причины, мне пока неведомые. Я вижу, вы приступили к своим обязанностям. А я вот получаю свою порцию утренних наслаждений. Граф, видимо, не случайно дал мне именно эту комнату. Видите, какой отсюда прекрасный вид на горы? Кроме того, с этой террасы очень удобно наблюдать за обитателями замка. А ведь мне, как писателю, полагается быть наблюдательным, подмечать, сравнивать, запоминать детали... да. А скажите, вы уже посетили кого-нибудь? Где уже восторжествовала чистота?

— Нигде, — покачала головой Женевьева. — Вы первый.

— Вот как! В таком случае к чему спешить? Не присоединитесь ли вы ко мне в моих утренних наблюдениях?

— Не слишком логичное предложение, — заметила Женевьева. — У меня еще ничего не сделано. Если бы вы были последним, тогда это выглядело бы логичным.

— А кто сказал, что наша жизнь подчиняется законам, сформулированным этим напыщенным Аристотелем? — американец погасил сигарету о балюстраду и подошел к Женевьеве. — Разве она не подчиняется нашим желаниям? Чувствам?

С этими словами он обнял девушку за талию. Она почувствовала и оценила твердость его руки. Сквозь тонкую ткань платья она ощущала его бедра, чувствовала исходящее от него желание. Секунду Женевьева оставалась в этих крепких объятиях, с улыбкой изучая оказавшееся так близко лицо, затем мягко освободилась. Фуллер не пытался ее удержать; он наблюдал за ней с изумлением.

— Провалиться мне на этом месте, — заявил он, — если я когда-нибудь видел такую реакцию. Бывало всякое, но такое — впервые. Что это значит, прекрасная Женевьева?

— Это значит, что вы мне нравитесь, — просто ответила Женевьева, — и, может быть, даже нравится, как вы обнимаете. Я не откажусь с вами потанцевать, побеседовать. Но ведь вы на этом не остановитесь, верно?

— Совершенно верно, будь я проклят! — заверил ее Фуллер.

— Ну вот, а дальнейшее я совершенно не представляю без любви. Понимаете, не представляю! Искренне не могу понять, как это можно делать. Видимо, это недостаток моего развития, мистер Фуллер, увы, — с притворным смирением она склонила голову.

— Да, вы интересная девушка! — заявил американец. — Я готов сделать вам предложение.

— Как, уже? — продолжая игру, всплеснула руками Женевьева. — Может, все же немного поухаживаете?

— Именно это я и имел в виду! С вами интересно разговаривать. Вы, помимо всего, умеете слушать, а это важно. Кстати, не зовите меня мистером Фуллером. Слово “Ричард” мне нравится гораздо больше.

— Я попробую, — серьезно пообещала Женевьева. — Пожалуй, я начну уборку, а то, боюсь, мы так проболтаем все утро, а ведь я должна закончить все к десяти часам.

— Ну, а я, с вашего разрешения, побуду здесь. Позвольте ваш мешок — туда должен отправиться вот этот окурок. И эта бутылка тоже.

Женевьева вернулась в комнату, подмела пол, застелила чистую постель, вытерла пыль с мебели. Возле стола она остановилась в нерешительности: там стояла пишущая машинка, окруженная разбросанными в беспорядке листами бумаги с какими-то чертежами, схемами, планами.

— Стол не трогать, как я понимаю? — спросила она в открытую дверь.

— Ни в коем случае, — раздался ответ Фуллера. — Каждая бумажка там знает свое место. Все ненужное — в корзинке.

Женевьева пересыпала содержимое корзинки (множество скомканных и порванных бумаг) в мешок, затем отправилась в ванную.

Она уже заканчивала уборку, когда Фуллер вернулся в комнату.

— Так вы еще ни у кого не были? — спросил он.

— Нет, и не знаю, к кому прежде отправиться, — призналась Женевьева.

— Ну, так я могу сказать, что вы смело можете направиться на мужскую половину — в комнаты месье Вернона и мистера Брэндшоу. Мэтр, как я понимаю, отправился работать на природе; что касается сэра Лоуренса... тут информации еще недостаточно, шеф. Но мы работаем, шеф. Одно могу сказать точно: мистер Брэндшоу отбыл из замка в неизвестном направлении и с неизвестными целями в 6.45. Так что его комната, скорее всего, пуста.

— А почему “скорее всего”? — поинтересовалась Женевьева.

— Если там нет трупа девушки, шеф. Я говорю о мадмуазели Жоржетте, шеф, — Фуллер произносил свое “донесение”, вытянувшись в струнку и пуча на Женевьеву глаза.

— Жоржетта? — переспросила Женевьева. Она вспомнила вчерашнюю парочку, встреченную в парке. — Но, может быть... она... действительно там? Удобно ли будет... — встревожилась Женевьева.

— Да нет, шеф. Труп, по моим наблюдениям, ночью убрали в свою комнату. То есть в комнату трупа. Вот туда, шеф, ходить не советую. Мадмуазель Жоржетта все еще там!

Последнюю фразу Фуллер произнес, дрожа от ужаса и так натурально стуча зубами, что Женевьева не выдержала и расхохоталась. Ей очень хотелось расспросить американца о гостях графа, узнать, кто же такой этот мистер Брэндшоу, кто эта хрупкая девушка, сидевшая рядом с художником, и красивая Жоржетта, но время заставляло ее торопиться. Она вышла в коридор и направилась в комнату художника. Та была пуста. Женевьеву поразил царивший в комнате порядок. Она-то ожидала увидеть в жилище знаменитого художника разбросанные тюбики с краской и вообще беспорядок, а тут все было аккуратно сложено, расставлено по своим местам. Что здесь напоминало о профессии хозяина, так это стоящий посреди комнаты мольберт и картины на стенах. Этих работ Вернона не видел еще никто! Она — одна из первых зрительниц. Эта мысль наполнила ее гордостью. Подметая пол, меняя белье, Женевьева все время разглядывала картины. Ах, как бы ей хотелось здесь задержаться, посидеть вон перед тем полотном в синих тонах! Решено: завтра она начнет уборку с комнаты Вернона и придет пораньше.

Затем она направилась в комнату мистера Брэндшоу. В отличие от комнаты художника, эта была заперта. Видимо, хозяин не любил незваных гостей. Но у Женевьевы были ключи от всех комнат. Войдя в жилище мистера Брэндшоу, девушка застыла на пороге. Такого необычного жилища она еще не видела! В комнате было мало мебели, и оттого она казалась очень просторной. Посередине на низком столике стоял макет старинного корабля. Это был какой-то парусник. Рядом лежала книга тоже весьма старинного вида. Прямо на полу была расстелена огромная карта, изображавшая какую-то часть Атлантического океана. Но самое необычное в этой комнате находилось на ее стенах. Здесь были самые разнообразные маски: деревянные, глиняные, бронзовые, они изображали застывших в отрешенности мудрецов и отшельников или приготовившихся к прыжку демонов, еще какие-то необычайные существа. Разглядывать их можно было часами, но Женевьеве приходилось спешить.

Она уже заканчивала уборку, когда дверь бесшумно отворилась, и в комнату вошел ее обитатель. Теперь, вблизи, Женевьева могла рассмотреть его внимательнее.

Он был невысок, ниже среднего роста. Нельзя сказать, чтобы он отличался сильно развитой мускулатурой, но его гибкая фигура, вся, казалось, состоявшая из одних сухожилий, говорила о значительной силе. Он был смугл, как бывают люди, много времени проводящие под солнцем. Глубоко посаженные темные глаза смотрели на все с глубокой невозмутимостью, но чувствовалось, что они могут загораться от гнева или иного сильного чувства.

Поздоровавшись с Женевьевой, он, в свою очередь, представился. Видя, с каким интересом она разглядывает маски на стенах, он сказал:

— В этой комнате, несомненно, много интересного. Думаю, за то время, пока вы здесь будете работать, вы сможете полностью удовлетворить свое любопытство. Спрашивайте о том, что вас интересует, я все расскажу. У меня есть лишь одна маленькая просьба.

— Какая? — спросила Женевьева.

— Если вы будете бывать в городе... Мне бы не хотелось, чтобы все знали о том, что вы здесь видите. Не то чтобы у меня были какие-то особые тайны, но излишняя огласка могла бы повредить моим планам. И не только моим, но и хозяина замка. Надеюсь, я не обидел вас своей просьбой?

— Нет, мистер Брэндшоу, — заверила его Женевьева, — я понимаю, что если люди занимаются делом, то об этом не обязательно должны знать все на свете. Вы, наверно, догадываетесь, что я попала на это место не просто так, граф получил обо мне хорошие рекомендации.

— Я очень рад, что мы поняли друг друга, — скупо улыбнулся Брэндшоу. — Вы сейчас к мадмуазели Ласурс?

— Я, к своему стыду, не знаю, как зовут двух дам, чьи комнаты мне предстоит убирать, — призналась Женевьева.

— Комнату напротив моей занимает мадмуазели Жоржетта Ласурс, — сообщил Брэндшоу. — Она здесь самая молодая, ее легко запомнить.

— Я, кажется, поняла, о ком вы говорите, — сказала Женевьева, делая все, чтобы не покраснеть (хотя что тут можно сделать?): она поняла, что девушка, о которой говорит мистер Брэндшоу — та самая, с которой он целовался вчера вечером, когда она их так неловко застала вдвоем. И это их разговор она невольно подслушала в коридоре.

— Мадмуазель любит поспать, — продолжил свою информацию Брэндшоу. — Так что вы напрасно будете сейчас стучаться — она встает не раньше половины одиннадцатого. Вы сможете убрать ее комнату позже — именно так поступала горничная, которая работала до вас. А вот комнату мадмуазель Жерве убирать можно — она, как и господин Вернон, ушла работать.

Женевьева так и поступила. Открыв комнату мадмуазель Жерве (как она поняла, это была та самая хрупкая девушка, которую она видела возле замка вместе с графом), девушка остановилась в удивлении. Много странного досталось ей увидеть в это утро! Жилище мадмуазели Жерве состояло из двух комнат. Первая не представляла собой ничего особенного, но зато вторая... Она была уставлена столами, верстаками, низкими столиками. И повсюду — на столах, прямо на полу — находились странные, причудливые фигуры. Здесь были гномы, феи, лесные волшебники, были и бюсты нормальных людей. Женевьева узнала головы графа и его дочери. Так вот кем была мадмуазель Жерве — скульптором! Кроме скульптур, Женевьева заметила в комнате и картины. Некоторые из них, как видно, принадлежали месье Вернону, другие написала мадмуазель Жерве. Женевьева, как зачарованная, бродила по мастерской, совершенно забыв о том, ради чего пришла сюда. Из оцепенения ее вывел женский голос, спросивший:

— Я вижу, вам понравилось?

Женевьева обернулась и увидела хозяйку мастерской. Она в восхищении смотрела на эту молодую еще девушку, создавшую своими руками этот чудесный мир. Она не знала, что сказать. Наконец она выпалила первое, что пришло в голову:

— Я пришла убираться, но... Это так красиво, так замечательно! Я не могу оторваться. Можно, я еще буду сюда приходить?

— Ну, вам так и так придется сюда приходить каждое утро, — заметила скульптор. Видно было, что мадмуазель Жерве польщена тем впечатлением, которое ее работы произвели на Женевьеву.

— Да, конечно, — поспешно согласилась Женевьева, — но я имела в виду другое: чтобы просто прийти и посмотреть... Эти несколько минут — разве этого хватит? Скажите, — спохватилась она, — я видела в парке, где водопад, там тоже скульптуры — это не ваши?

— Мои, — призналась мадмуазель Жерве. — Я рада, что они вам так понравились. Конечно, вы можете приходить сюда, когда вам захочется. По правде сказать, мало кто еще хвалил мои работы. Месье Вернон, правда — его мнение для меня очень важно. Да, мы еще толком не познакомились. Вас ведь зовут Женевьева, так? А меня Шарлотта, Шарлотта Жерве. Только, умоляю, не называй меня “мадмуазели Жерве”, называй просто Шарлоттой.

В ответ Женевьева могла только с благодарностью улыбнуться. В это время со двора донесся гудок. Женевьева взглянула на часы. Уже одиннадцатый час! Это пришла машина из города, и ее ждут. А она еще и не начинала убираться. Что делать?

Шарлотта заметила ее растерянность и поняла ее причину.

— Я тебе помогу, — решительно сказала она. — Давай быстро соберем постель. Вот так. Теперь давай мне свежее белье, я застелю сама.

— Но я должна... — попыталась протестовать Женевьева. — Мне неудобно...

— Что же тут неудобного? — удивилась Шарлотта. — Немного помочь человеку — по-моему, это всегда удобно. Беги!

Женевьева последовала ее призыву. На лестнице она столкнулась с Эмилией.

— Что, не успела? — спросила домоправительница. К удивлению Женевьевы, голос у нее был совсем не строгий. — Сколько комнат осталось?

— Одна, этой девушки... да, мадмуазель Ласурс. Мне сказали...

— Да, она любит поспать, ее комнату всегда убирают позже. А остальное все успела? Ну, ты молодец. Девушка, которая работала здесь до тебя, успела все убрать лишь на третий день. Ну, беги, сдай белье на машину.

Сдав белье и отнеся свежий комплект к себе в комнату, Женевьева отправилась на кухню. Франсуа уже разливал кофе. На кухне сидели Катрин и Жерар, которые о чем-то переговаривались. При появлении Женевьевы оба насмешливо улыбнулись и замолчали. Женевьева заметила, что Франсуа неодобрительно покачал головой, но не поняла, к чему относится его неодобрение: к тому, что говорили эти двое, или к ее появлению. Поздоровавшись со всеми, Женевьева приняла из рук Франсуа чашку ароматного кофе и тоже села за стол. Смутить ее было трудно — пусть судачат о ней сколько угодно (а она была убеждена, что Катрин с Жераром говорили именно о ней). Однако чувствовала она себя все равно не слишком уютно. Ее так и подмывало встать и уйти пить кофе в свою комнату. Однако она знала, что делать этого нельзя — это значило признать, что насмешка ее ранит, что может дать повод к еще более злым насмешкам. Кроме того, это значило обидеть Франсуа — а она еще не знала, как он к ней относится. Во всяком случае, Женевьева чувствовала себя не в своей тарелке и поэтому очень обрадовалась, когда в кухню вошел Доменик. Он кивнул Катрин и Жерару, поздоровался с Франсуа, взял кофе и сел напротив Женевьевы.

— Доброе утро, — сказал он. — Ну, как первые впечатления? Были в мастерской?

— Вы имеете в виду комнату мадмуазели Жерве? Да, конечно, я была там и в комнате месье Вернона.

— Ну, мэтр обычно работает в специальной мастерской — вон там, за флигелем. И как, понравилось?

— Очень! — призналась Женевьева. — А вам разве не нравится то, что делает мадмуазель?

— Почему же? Нравится. Только... Ладно, поговорим об этом позже. Когда увидите месье Вернона, попросите разрешения осмотреть его мастерскую — он разрешит. Ну, я пошел работать, — с этими словами Доменик встал и направился к двери.

Женевьеве так о многом хотелось с ним поговорить... Однако она не решилась на глазах у всех присутствовавших остановить его, спросить, где он будет работать, что делать. Поблагодарив Франсуа, Женевьева направилась в свою комнату. Теперь до обеда у нее свободное время. Нечего откладывать — надо начать заниматься сегодня же! Она выбрала три книги — Хейзинги, Поппера и Фромма[7]. Нагрузившись таким образом, она вышла в парк. Походив по аллеям, Женевьева выбрала укромное местечко под развесистым платаном и открыла самый толстый и трудный том.

Спустя час, когда ей стала ясна оборотная сторона учения Платона (надо же, в лицее она думала о нем гораздо лучше!) и опасность, которую он нес свободе[8], ей помешали продолжить учебу.

— Какое поучительное зрелище! — услышала она знакомый голос. — Юная леди не предается праздным утехам, а прилежно занимается. Что читаете?

Подняв голову, Женевьева увидела Ричадра Фуллера. Знаменитый писатель был в одних шортах и тяжело переводил дыхание. Видно было, что он бежал и только что остановился. Женевьева протянула ему книгу.

— Ого! — воскликнул Фуллер. — Я-то думал, это будет Стаут или Гарднер, а это сэр Карл! Однако... вы бледны! Да-да, не отпирайтесь — вы бледны. И эта синева... Я имею в виду синеву на губах. Это определенно плохой признак. Я ясно вижу, что вы переутомлены. Принимать такие книги юным леди можно лишь в малых дозах, точно определенных врачом. У вас есть врач?

— Пока что я вижу, мистер Фуллер, что вы хотели бы взять эту роль на себя, — заметила Женевьева.

— Приходится, юная леди, поневоле приходится. Нет, вы явно переутомились. Я должен предписать вам самый строгий режим. Вам надлежит незамедлительно отправиться в бассейн. В противном случае я не отвечаю за последствия. Вам грозят страшные болезни. А вы видели здешний бассейн? Нет? Ну так я вам скажу, что вы ничего тут не видели! Идемте со мной, юная леди, и я открою вам это чудное местечко, в котором вы излечитесь от излишней учености. Идемте, идемте! — воскликнул Фуллер, заметив, что Женевьева колеблется. — В такую прекрасную погоду просто грех разок не окунуться. Успеете еще насидеться за учебниками. К тому же вы сможете оказать помощь ближнему, то есть мне, как то предписывает устав “Ордена Иисуса” — вы ведь верная католичка, не правда ли?

— Во-первых, мистер Фуллер, я окончила вполне светский лицей — хотя я действительно католичка, если это вас интересует. А во-вторых...

— Что же “во-вторых”? Какие-нибудь принципы? Запреты родителей? Непреодолимые табу?

— А во-вторых, у меня нет с собой купальника! — выдержав паузу, трагическим голосом закончила Женевьева.

— Ну так отправляйся за ним, несчастная! — воскликнул Фуллер — не то на манер короля Лира, не то герцога Эгмонта. — А я буду ждать тебя у бассейна.

— А как я его потом найду? — покачала головой Женевьева. — Нет, мистер Фуллер, придется вам меня проводить — если вы действительно намерены показать мне этот чудесный бассейн.

— Нет, — в тон ей, серьезно и важно ответил писатель, — как “мистер Фуллер” я отказываюсь это сделать. Но готов сопровождать вас, юная леди, если стану просто Ричардом.

Женевьева согласилась отныне называть писателя исключительно по имени, и они отправились в замок.

— Скажите, — спросила девушка, пока они шли, — а кто такой этот мистер Брэндшоу? И что он здесь делает?

— О, мистер Брэндшоу — весьма загадочная личность, — покачал головой Фуллер. — С одной стороны, это спортсмен — альпинист, подводник, знаток восточных единоборств. Одним ударом руки он срубает то ли два, то ли три дерева — клянусь, не сойти мне с этого места, если вру! С другой — он знает Восток не только для того, чтобы дробить противнику кости. Он знаток индийской философии, мистики и в душе поэт. По профессии же он кладоискатель.

— Кладоискатель? — удивилась Женевьева. — Разве есть такая профессия?

— Видимо, да. Мистер Брэндшоу ищет сокровища на дне морей и океанов. Насколько мне известно, он нашел несколько римских кораблей в Средиземном море, работая со знаменитым Кусто. Это была, так сказать, разминка. А затем он занялся самостоятельными поисками уже в океанах. Он... впрочем, мы, кажется, уже пришли.

Действительно, они стояли перед флигелем. Женевьева оставила Ричарда Фуллера снаружи, а сама вбежала в свою комнату. На секунду она задумалась. У нее было два купальника: закрытый, который ей купили год назад родители, и открытый, весьма смелый, который она недавно купила сама. Поколебавшись немного, Женевьева взяла открытый и вновь присоединилась к Фуллеру.

— Ну что же, вперед! — воскликнул американец. — Нам предстоит спуститься к самому подножью горы. Заодно у нас будет время поболтать. На чем мы остановились? Ах да, на океанах. Так вот, мистер Брэндшоу начал искать затонувшие в пятнадцатом — шестнадцатом веках испанские суда, которые направлялись с грузом золота и серебра из Америки к берегам Испании — да так до этих берегов и не дошли. На дне Атлантического океана лежат десятки испанских галеонов. А ведь некоторые везли по пять — десять тонн драгоценного груза! Представляете, какое богатство? В этих поисках мистер Брэндшоу пережил разнообразнейшие приключения, подвергался опасностям... и, говорят, кое-что нашел. Сам он о своих находках предпочитает помалкивать.

— Почему? — спросила Женевьева.

— Причина простая — деньги. Он искал драгоценности у берегов разных стран, но по законам любой из них большая часть найденных сокровищ (а то и все они) принадлежит казне. Насколько я понимаю, Лоуренс не из тех, кто любит делиться чем-либо. Я вижу, он вас заинтересовал?

— Здесь, в замке, все люди интересны. Эта скульптор, мадмуазель Жерве... Мне так нравится то, что она делает! И сама она такая замечательная! А месье Вернон? Да и вы, мистер...

— Ричард, — поправил ее писатель.

— ...И вы — вы все очень интересные люди. Но и другие, не гости графа, тоже интересны. Тут есть такой садовник, его зовут Доменик — он тоже необычный человек.

— В общем, неинтересных людей нет, не так ли?

— В общем, да.

— Мне кажется, они все же есть, — становясь серьезным, возразил Фуллер. — Да, они, к сожалению, есть — глупые, завистливые, недоброжелательные — и потому неинтересные. Но вы, милая Женевьева, к ним определенно не относитесь. Кстати, в вашем лицее измеряли ай-кью[9]?

— Измеряли.

— И какой он у вас, если не секрет? Бьюсь об заклад, не ниже 100.

— Почему же секрет, — пожала плечами Женевьева. — Все годы он составлял 110-115, — сказав это, она почему-то покраснела.

— Вот видите, я угадал. Поэтому с вами так интересно беседовать. А вот и наш бассейн, полюбуйтесь.

Женевьева остановилась, пораженная. Здесь действительно было чем любоваться! Таких бассейнов она еще не видела. Перед ней лежал неправильной формы водоем длиной не менее 200 метров. Прозрачная вода играла солнечными бликами. Дна не было видно — бассейн был очень глубокий. Посередине из воды поднималось изящное сооружение в виде огромного цветка; на его “лепестках” можно было загорать или использовать их для прыжков в воду. Бассейн окружали теннисные корты и зеленые лужайки.

— А вот и так заинтересовавший вас сэр Лоуренс, — негромко сказал Фуллер.

Женевьева не сразу заметила две неподвижные фигуры на одной из лужаек, а заметив, вначале испугалась: ведь у них не было ног! Затем она поняла, что люди сидят в одной из поз йоги. Это были Лоуренс и мадмуазель Ласурс.

— Надеюсь, мы с мадмуазель Женевьевой не помешаем вашему самоуглублению? — обратился к ним Фуллер. Или, возможно, вы уже настолько отрешились от всего земного, что помешать вам не сможет никто?

— Ах, мистер Фуллер, как вовремя вы пришли, — сказала девушка. — Я просто мечтаю, чтобы кто-то вывел меня из этого состояния. У меня все ноги затекли. О... — она со стоном распрямилась и улеглась на траве. Полежав несколько секунд, она вскочила и заявила, что теперь ей совершенно необходимо погрузиться в воду. Кто из мужчин составит ей компанию?

— Боюсь, освоить йогу по-настоящему тебе никогда не удастся, — заметил Брэндшоу. Легким неуловимым движением он тоже принял нормальную позу и поднялся. — Для этого у тебя слишком живой характер. Тебе необходимо все время двигаться, впитывать впечатления, а йога — это неподвижность и отрешенность. Вы купаться, Фуллер?

— Да, после джина меня всегда тянет в воду, — заявил писатель. — Когда-нибудь я там и останусь. Кроме того, я хочу познакомить мадмуазель Женевьеву с этим чудом замка Виньи.

— Да, Шарль построил хороший бассейн, — согласился Брэндшоу. — Я знаю только один более глубокий, но он находится в Штатах. А если учесть, что здешняя вода специально подсаливается и насыщается йодом, то это делает ее похожей на морскую, а этот водоем — на маленькое море.

— Ну уж нет, — заявила Жоржетта Ласурс. — Какой бы глубокой ни была лужа и какой бы водой ее ни заполняли, она всегда останется лужей. Море — это море. Так вы собираетесь купаться или так и будете разговаривать?

С этими словами она подошла к краю бассейна и, легко оттолкнувшись, почти без всплеска вошла в воду. В прозрачной воде хорошо было видно скользившее над самым дном загорелое тело. Солнечные блики помешали проследить ее дальнейший путь. Женевьева ожидала, что девушка вынырнет возле “лепестка”. Однако секунды шли, а она все не показывалась. Наконец с легким всплеском она возникла из воды у дальнего края бассейна.

— Для Жоржетты этот бассейн все же маловат, — констатировал Брэндшоу. — Для меня, впрочем, тоже.

С этими словами он тоже легко и бесшумно прыгнул в воду. И также вынырнул рядом с Жоржеттой у дальней стенки бассейна.

— Ну, теперь наша очередь, — повернулся Фуллер к Женевьеве. — Идем?

— Мне надо еще переодеться, — возразила она и направилась к одной из кабин. Когда Женевьева вышла оттуда, все остальные, мокрые после купания, лежали на специальном настиле. Проходя мимо к бассейну, она еще раз отметила, как хорошо сложены Лоуренс и Жоржетта. Загорелые, с гармонично развитыми фигурами, они представляли идеальную пару. На их фоне Фуллер проигрывал. Худой, жилистый, плохо загорелый, он казался по сравнению с ними выписавшимся из больницы. “Небось, я в глазах этих двоих выгляжу не лучше, — подумала Женевьева. — Ну да ладно”.

Подойдя к краю бассейна, она остановилась в нерешительности. Она умела плавать, но прыгать в воду... Этого она не умела. Спуститься по лесенке или попробовать нырнуть? Будет спускаться — подумают, что она просто трусиха. А если прыгнет, но неудачно? Она вспомнила, как в Экс-ле-Бен мальчишки прыгали в воду, поджав ноги, и сделала так же. Получилось, конечно, не слишком изящно, с фонтаном брызг. Вода оказалась прохладнее, чем она ожидала. И она действительно пахла морем. Она сразу вспомнила Сен-Тропез, куда несколько раз ездила с родителями. Как это здорово — только что гулять в тени вековых платанов и дубов, и вдруг оказаться в морской воде!

Когда Женевьева вышла из воды, она увидела, что их компания увеличилась: чуть в стороне на скамейке сидела скульптор Шарлотта Жерве. Она о чем-то спорила с Фуллером.

— Вот, — обратился писатель к Женевьеве, ожидая от нее поддержки, — мы уговариваем мадмуазель Шарлотту тоже отдать должное этому прекрасному бассейну, а она отказывается. Вам ведь понравилось?

— Мне — да, — сказала Женевьева, — но не всем нравится плавать.

— А я совсем не люблю воду, даже боюсь ее, — грустно призналась Шарлотта. — Хотя — вот странно — меня тянет смотреть на нее, особенно утром и вечером. Я просто посижу здесь, ладно?

— А я люблю воду, — заявила Жоржетта. — Настолько люблю, что вообще бы из нее не вылезала. Только чтобы поесть...

— И поспать? — закончил за нее Фуллер.

— Нет, спать в воде — это прекрасно, я пробовала, и не раз. И заниматься любовью, если вы имеете в виду это — тоже. Нет, еще бы я вылезала из воды, чтобы подвигаться, поиграть. Кстати, давайте поиграем в волейбол, теннис, бадминтон, во что угодно. А, Лоуренс?

— Нет, мне пора заняться моими бумагами, — заявил Брэндшоу и поднялся. — Ты пойдешь?

— Но Лоуренс! — взмолилась девушка. — Дай мне хоть немного отдохнуть, — и, заметив на его лбу складку, говорившую о недовольстве, тут же поспешно заверила: — Я приду через полчаса, ладно?

Брэндшоу молча кивнул и не спеша удалился.

— А вы? — без особой надежды повернулась Жоржетта к оставшимся. — Вы не составите мне компанию?

— Что касается меня — с удовольствием, — заверил ее Фуллер. — Я бы, конечно, предпочел бейсбол или европейский футбол, но для этого у нас не хватает народу. Остановимся на волейболе. Женевьева, Шарлотта, присоединяйтесь!

Под навесом рядом с бассейном оказался целый склад различного спортинвентаря. Жоржетта отыскала волейбольный мяч. Шарлотта, улыбаясь, покачала головой:

— Играть я тоже не люблю. Я посижу, посмотрю на вас, хорошо?

— О, я знаю — вы будете за нами наблюдать, чтобы затем изваять в облике каких-нибудь сказочных чудищ, — заявил Фуллер. — Что ж, я согласен. Из меня выйдет вполне приличное чудище. А уж девушек сделайте, пожалуйста, посимпатичнее. И обязательно обнаженными! Идет?

Шарлотта молча улыбнулась в ответ. Ей удивительно шла эта улыбка — иногда робкая, беззащитная, а иногда вежливая улыбка человека, умеющего постоять за себя. Видя Шарлотту всего второй раз, Женевьева уже почувствовала в этой хрупкой женщине большую внутреннюю силу.

Началась игра. Женевьева сразу поняла, что партнеры гораздо сильнее ее. Мяч слушался малейшего движения их пальцев. Очень скоро она почувствовала себя лишней и потихоньку отошла в сторону, сев рядом с Шарлоттой. Теперь они вместе наблюдали за играющими. А те, избавившись от неловкого партнера, совсем вошли во вкус. На место вялого перекидывания мяча пришла серия ударов. Американец выдавал мяч, а Жоржетта била. Удары становились все сильнее, резче, но Фуллер отбивал все. Он делал буквально чудеса: вставал то на одно, то на другое колено, то на оба, то отбегал в сторону, но отражал нападение. Минута шла за минутой, а мяч еще не коснулся земли.

— Очень красиво, правда? — полуутвердительно сказала Шарлотта. — Мне так нравится смотреть на них.

— И совсем-совсем не хочется играть самой? — спросила Женевьева.

— Нет, — покачала головой Шарлотта. — Мне вообще не очень нравится двигаться, но я люблю наблюдать, как движется мир вокруг меня. Надо только, чтобы он двигался красиво. К сожалению, вокруг так много безобразных, отвратительных движений. И когда люди едят, и когда занимаются любовью, они так редко бывают красивы! А эти — да, красивы. Жоржетта просто великолепна, не правда ли?

— По-моему, мистер Фуллер ничуть не хуже, — обидевшись за американца, возразила Женевьева. — Ведь защищаться всегда труднее, чем нападать.

— Да, Ричард хорош, — сказала Шарлотта и, как показалось Женевьеве, смутилась. — Но, как у большинства мужчин, его сила не гармонична, она не вполне подчиняется ему. Вот увидишь, он устанет быстрее Жоржетты. Вот если бы Лоуренс играл, это была бы совсем другая картина, другая пластика. Он гибок, как кошка. Когда он делает свою китайскую гимнастику, это совершенно замечательное зрелище. Все его тело — это нечто цельное, оно не ждет приказаний ума, живет само... Однако наш искатель сокровищ презирает все игры, считает их детской забавой. А он — очень серьезный человек!

— А вам... тебе нравится мистер Брэндшоу? — спросила неожиданно для самой себя Женевьева и покраснела — какую глупость она ляпнула! Однако Шарлотта ничуть не удивилась вопросу и не смутилась.

— Нет, — не задумываясь, ответила она. — Он очень занят собой и весьма собой доволен. А мне такие люди не нравятся. Однако это не мешает мне им любоваться.

— Мистер Фуллер говорил мне, что мистер Брэндшоу ищет сокровища на дне океанов...

— Да, — подтвердила Шарлотта. — Он, насколько я знаю, нашел два галеона и стал довольно богатым человеком. Сейчас они вместе с графом и Жоржеттой готовят новую экспедицию.

— Вместе с графом? — удивилась Женевьева.

— Да, Лоуренс его друг, они познакомились довольно давно. А Жоржетта — невеста Лоуренса, они помолвлены... или почти помолвлены — тут есть какая-то недоговоренность, а я не люблю совать нос в чужие дела и знаю только то, что люди сами о себе рассказывают. Так вот, они готовят какую-то новую экспедицию, изучают карты, старинные хроники, заказывают оборудование. В Антибе по их заказу строится батискаф, Лоуренс то и дело уезжает туда.

— А Жоржетта? Какую помощь она оказывает?

— Жоржетта — океанолог. Точнее, будущий океанолог, она заканчивает институт в Марселе. Она действительно хорошо знает море, может говорить о нем часами.

— Расскажи мне о других гостях, — попросила Женевьева. — Вот месье Вернон — он тоже друг графа?

— Мэтр? Пожалуй, нет. Видишь ли, как я понимаю, графу нравится быть меценатом, окружать себя художниками, ему нравится, когда его имя, название замка мелькает в газетах. Поэтому он знакомится со знаменитыми людьми и приглашает их к себе. Вернон гостит у него уже третье лето. Ему здесь хорошо работается. Фуллер здесь, как я понимаю, впервые. Как он сам заявил, он приехал сюда одолеть ящик джина и полазить по горам.

— А ты?

— Я? Я несколько лет занималась в мастерской месье Вернона. Ему нравится то, что я делаю, и он пригласил меня с собой. Он расхвалил мои работы графу, и тот сделал мне заказ на украшение парка моими скульптурами. Так что я здесь, как и ты, не только отдыхаю, но и работаю. Впрочем, здесь работают все — кроме мистера Фуллера и Элеоноры, дочери графа.

Женевьева вспомнила стол писателя, заваленный планами и схемами, смятую бумагу в корзине, раскрытую пишущую машинку, и подумала, что мистер Фуллер, возможно, скорее изображает из себя бездельника, чем является им. Но если ему хочется создать о себе такое впечатление, значит, ему так удобнее — и должна ли она говорить кому-то, хотя бы и Шарлотте, к которой она проникалась все большим доверием, о его трудолюбии?

— Ну вот, как я и говорила, гибкость победила силу, — вывел ее из задумчивости голос Шарлотты.

Действительно, мяч лежал на траве, а Фуллер, стоя на коленях и тяжело дыша, только смотрел на него.

— Может, на сегодня хватит? — взмолился он, обращаясь к Жоржетте.

— Что, устали? — удивилась она. — Ладно, дадим вам передышку. Но с условием — после чая продолжим. Идет?

— Думаю, мы сговоримся, мэм, — изображая глубокое смирение, проговорил писатель. — Как прикажете, мэм.

— А если я прикажу прыгнуть вместе со мной с вышки?

— Если не в горящий бензин, то почему бы не прыгнуть?

Жоржетта уже взбиралась на пятиметровую вышку. Легко оттолкнувшись, она вошла в воду. Фуллер направился за ней к вышке.

— Ричард! — окликнула его Шарлотта. — А вы когда-нибудь раньше прыгали с вышки?

— Будь я трижды проклят, мэм, — с глубокой серьезностью ответил американец, — если я когда-либо занимался этим богопротивным делом. Никогда, мэм, ноги моей там, — он показал на вышку, — не было.

— Зачем же вы сразу лезете на такую высоту? — возмутилась скульптор. — Попробуйте вначале хотя бы с трехметровой! Вы же шею себе сломаете!

— Но сказано, сказано, — торжественно изрек Фуллер, — “пошлю ангела моего, и не преткнется нога твоя о камень”. И еще сказано...

— Не богохульствуйте! — возмутилась Шарлотта. Она искренне испугалась, даже вскочила на ноги. — Зачем этот глупый риск? Скажите же вы ему! — обратилась она к Жоржетте, вынырнувшей из воды и прислушивавшейся к разговору.

— Может быть, лучше и правда не нужно, мистер Фуллер? — спросила девушка. — Я училась этому полгода.

— Когда-нибудь надо и мне начинать, — заявил американец. Он уже стоял на вышке, глядя вниз. Не успела Шарлотта еще раз попробовать остановить его, как Фуллер прыгнул.

Он старался не совершить ошибки начинающих, которые стараются видеть воду, задирают голову и в итоге ломают позвонки. Однако он слишком сильно прогнулся и в результате ударился о воду спиной. Шарлотта и Женевьева подбежали к краю бассейна и с тревогой вглядывались в воду. Их тревога передалась и красивой Жоржетте, которая тоже подплыла поближе, а затем нырнула. Спустя несколько секунд оба вынырнули. Американец плыл самостоятельно и победно улыбался. У девушек одновременно вырвался вздох облегчения.

Однако, выбравшись на берег, Фуллер сразу лег. Видимо, прыжок все же не прошел для него даром.

— Когда я в первый раз упал с лошади, — нарочито слабым голосом (может быть, чтобы скрыть настоящую боль?) заговорил он, — это было, пожалуй, похуже. Так что эта вышка стоит хорошей техасской кобылы. Кобылу я, в конце концов, одолел... ну, не в том смысле, что вы, может быть, подумали... Одолею и эту вышку.

— А встать-то вы можете, мистер ковбой? — спросила Шарлотта.

— Встать? Отчего же... сейчас попробуем, — бодро заявил Фуллер и попробовал подняться, однако скривился от боли.

— Лучше лежите, — сказала Шарлотта. — Сейчас позовем кого-нибудь из мужчин, отнесем вас в замок. А еще лучше сразу отвезти вас в Экс, в госпиталь, сделать рентген.

— Нет, — возразил писатель. — Лучше никуда меня не передвигать, а вырыть прямо здесь могилу — такую маленькую, уютненькую — и закопать меня там. На памятнике я бы хотел написать...

— Вы еще успеете придумать, что написать на своем памятнике, — заявила Жоржетта. Она уже вылезла из воды и теперь встала на колени рядом с Фуллером. — Перевернитесь-ка на живот. Вот так. Я ведь еще и массажист — нас учили, когда мы занимались подводным спортом. Так, дайте я пощупаю ваш позвоночник...

Осмотрев спину американца, девушка заявила, что, кажется, ничего серьезного нет. Она сделала небольшой массаж, после чего с помощью троих девушек писатель поднялся и, поддерживаемый Шарлоттой и Женевьевой, направился в замок. Жоржетта же вспомнила, что уже давно должна была присоединиться к Лоуренсу, и убежала. Всю дорогу Фуллер развлекал их байками о своих приключениях в качестве ковбоя и путешественника. В большинстве историй он выглядел смешно. Шарлотта в тон ему слегка ворчала. Наконец американец вытянулся на своей кровати и заявил, что готов умереть здесь, если такие прекрасные девушки останутся с ним до самого конца. Однако Шарлотта сердито заявила, что ей надо работать, а выхаживать сумасбродов пусть будут такие же, как они. Женевьева вспомнила, что она еще не убрала комнату Жоржетты, и они вместе покинули писателя.

Идя к себе за чистым бельем, Женевьева думала о Шарлотте, о ее отзывчивости, твердости характера, таланте. “В замке полно интересных мужчин, — пришла она к выводу, — но я, кажется, пока что влюбилась в Шарлотту. Какая девушка! Хотела бы я быть похожей на нее. А я какая-то бесчувственная, слишком застенчивая. Мне ведь тоже хотелось остановить Фуллера, хотелось помочь ему, но я ничего этого не решилась сделать. А она решилась”. Весь остальной день она размышляла о Шарлотте, Ричарде Фуллере, Лоуренсе и других обитателях замка.

А вечером, когда девушки убрали со стола и отнесли посуду на кухню, в распоряжение Франсуа, в комнату Женевьевы вошла Шарлотта.

— Вот ты где обитаешь, — сказала она, разглядывая скромную комнатку, на стены которой Женевьева успела повесить свои любимые репродукции. — Я пришла позвать тебя слушать музыку. Я не сама по себе, а по поручению мистера Фуллера. Оказывается, граф тебя уже приглашал вчера, но ты оказалась весьма стеснительной. Так что мистер Фуллер и я приглашаем тебя повторно. Без тебя не велено возвращаться. Мистер Фуллер пришел бы и сам, но ему трудно передвигаться. Так что пошли.

— Но... — растерялась Женевьева, — я не готова...

Шарлотта понимающе улыбнулась:

— Одевай самое лучшее платье, делай макияж — я подожду. Мне кажется, ты справишься достаточно быстро.

И верно: долго ждать ей не пришлось. Вскоре обе девушки вошли в гостиную. Еще приближаясь к ней, Женевьева услышала звуки рояля. Шарлотта уверенно повела Женевьеву в угол и посадила рядом с собой. За роялем сидела дочь графа. Она играла что-то незнакомое Женевьеве. В этой музыке совсем не было задушевности, мечтательности, к которой привыкла Женевьева, воспитанная в лицее на Шопене и Бетховене. Здесь чувствовалась огромная энергия, сила, ищущая и не находящая выхода. Мрачные торжественные аккорды чередовались с таким мощным напором, что рояль, казалось, сейчас взорвется. Женевьева так и не узнала, кто композитор: закончив эту вещь, Элеонора заиграла другую, гораздо более строгую, гармоничную. Потом зазвучал знакомый девушке Моцарт. Звуки стихли, Элеонора встала и отошла от рояля.

— Довольно, — объявила она. — Пусть поиграет кто-нибудь еще.

— Я вас слушаю второй вечер, — донесся голос из другого угла зала, и Женевьева узнала голос Фуллера, — и слышу один только двадцатый век — вот только сегодня вклинился Моцарт. Вы не любите классиков?

— Я не люблю размазни, соплей и томных вздохов, — заявила Элеонора. — Из всего девятнадцатого века могу играть одного Листа да еще Паганини. Все эти мечты о счастье, томления, разочарования — по-моему, одна только глупость.

— А вы уважаете силу?

— Почему же? Не только силу. Еще ум, волю, целеустремленность.

— А вам не кажется, что это одно и то же? Воля — это сила — недаром говорят “сила воли”; ум — тоже сила...

— Да, милая Элеонора не сыграет нам Шумана или Брамса, — произнес человек, сидевший рядом с роялем. Женевьева узнала в говорившем Филиппа Вернона. — Музыка, которую вы играете, вся темно-синяя, фиолетовая, иногда багровая — но никогда не бывает голубой или оранжевой.

— Потому-то, дорогой Филипп, вы и пишете мою дочь в багровых и фиолетовых тонах? — воскликнул граф. — А я-то все удивлялся: отчего на ваших портретах Элеонора носит платья, каких у нее нет? Ну, а то, что играет Лоуренс — эта музыка какого цвета?

— О, она почти вся синяя — но сколько там оттенков! Я всегда любуюсь их переливами. Кстати, мистер Брэндшоу, вы не сыграете нам сегодня?

— Отчего же, — произнес Лоуренс. Он выпрямился в кресле и поднес к губам какую-то трубку, похожую на кларнет.

Видимо, это был какой-то восточный инструмент, потому что звуки, раздававшиеся в гостиной, были рождены явно не в Европе. Причудливые, резкие, казалось, лишенные мелодии, они тем не менее завораживали.

Когда Лоуренс кончил играть, Ричард Фуллер произнес:

— Великолепно. После такой музыки хочется хорошенько подумать. Пожалуй, я этим и займусь. Позвольте откланяться, — и он с трудом поднялся и направился к лестнице.

— Как вы себя чувствуете, мистер Фуллер? — рискнула подать голос Женевьева. — Вам лучше?

— Милая Жоржетта уверена, что я буду жить, — ответил американец. — Я хотел бы разделить ее оптимизм.

Стали расходиться и другие гости. Переполненная впечатлениями, Женевьева вернулась в свою комнату.

Она попробовала читать, но строчки прыгали перед глазами, смысл ускользал. Она погасила свет и легла.

Перед глазами у нее вставало то задумчивое лицо Шарлотты и ее мастерская, то невозмутимое лицо Лоуренса, то ироничное лицо Ричарда Фуллера, его отчаянный прыжок. Что это — пустая бравада, желание показать свою храбрость или что-то другое, более сложное? И эта его ирония — конечно же, маска. Но что за ней? Как бы она хотела узнать этих людей поближе!

В следующие дни Женевьева окончательно познакомилась со всеми обитателями замка, лучше узнала их привычки и взаимоотношения. Она знала, что утром она смело может убирать в комнатах месье Вернона, Шарлотты Жерве и мистера Брэндшоу. Художник вместе со своей ученицей с утра уходили на прогулку. Вернувшись с нее, Вернон удалялся в мастерскую, а Шарлотта работала у себя в комнате. Лоуренс Брэндшоу занимался китайской гимнастикой в удаленном уголке парка. Он не любил, чтобы кто-то присутствовал при этом. Исключение он делал почему-то для одной лишь Шарлотты. Скульптора, как она сама призналась Женевьеве, привлекала пластика его фигуры и отточенных движений. Но что заставляло этого невозмутимого человека позволять наблюдать за своим сосредоточением хрупкой Шарлотте, осталось Женевьеве непонятным. Самолюбование или что-то другое? Закончив упражнения, Лоуренс возвращался в комнату, чтобы засесть за старинные хроники и карты — или же за компьютер новейшей модели. Женевьева догадалась, что англичанин вычитывал в различных хрониках сведения о пропавших кораблях, сличал их, чтобы как можно точнее определить место поиска. Убираясь в комнате Лоуренса, она несколько раз разглядывала разложенную на полу карту и поняла, что кладоискателя интересуют Азорские острова, расположенные на полпути из Америки в Европу. Но своим открытием она ни с кем делиться не стала.

Прелестная Жоржетта все утро спала, а проснувшись и нырнув в бассейн, присоединялась к Лоуренсу. Как поняла Женевьева из обрывков разговоров, девушка разбиралась в океанических течениях, в поведении дна моря. В соответствии с этими сведениями участники готовившейся экспедиции строили свои планы.

Ричард Фуллер продолжал разыгрывать роль прожигателя жизни, интересующегося исключительно джином, девушками да еще блюдами, которые готовил Франсуа. Однако каждое утро Женевьева выгребала из его корзины кучи порванной и измятой бумаги; она также видела, как таяла стопка чистой бумаги на столе и как взамен ее появлялась новая. Американец работал в полную силу. С тем большим самозабвением отдавался он в свободные часы всему, что мог ему дать замок: плаванию, играм с Жоржеттой, катанию верхом (здесь компанию ему составляла Элеонора), музыке. Видимо, утренние визиты Женевьевы все же мешали ему, потому что на третье утро он попросил приходить попозже — как к Жоржетте. Фуллер явно чувствовал себя не в своей тарелке, когда просил об этом. Видно было, что ему нравится беседовать с Женевьевой, нравится ее общество. У них уже вошло в обычай, что днем он находил ее в парке и вел или к бассейну, или к замыкавшим долину скалам, с которых низвергался настоящий (а не искусственный, как в парке) водопад. Писатель быстро вычислил время, к которому Женевьева обычно уставала, и не отрывал ее в разгар занятий. Девушку вообще поражало, как быстро Ричард Фуллер разбирается в людях, в мотивах их поступков. Они подолгу беседовали. Чаще всего эти беседы переходили в яростные споры: Женевьеву раздражали некоторые высказывания американца, они казались ей циничными и мрачными, и она бросалась в спор, чтобы защитить все человечество или отдельных его представителей — например, Лоуренса Брэндшоу, графа Шарля или его дочь.

Элеонора де Руайе была, наверно, единственным человеком в замке, который вообще не замечал присутствия Женевьевы. Впрочем, графиня, кажется, не замечала и других людей — кроме тех, кто ее интересовал в данный момент.

Сейчас таким человеком, как легко можно было догадаться, был Лоуренс. Графиня постоянно дразнила его, издевалась над его игрой на загадочном японском кларнете, над его гимнастикой, его рассказами. Видно было, что она старается вывести англичанина из равновесия, открыть щель в броне невозмутимости, которая его окружала. Видимо, если бы это удалось, дальше в ход пошла бы другая тактика. Однако шел день за днем, а Лоуренс Брэндшоу оставался невозмутим и на все колкости графини либо отмалчивался, либо отвечал ей еще более ядовитыми, хотя безукоризненно вежливыми репликами.

— Вот увидите, — заявил Фуллер Женевьеве, — скоро она поймет, что сделала неверную ставку, и возьмется за кого-то другого. Графиню интересуют люди успеха. Ей нужны не деньги сами по себе, не богатство — хотя, как я догадываюсь, дела графа не слишком блестящи, иначе он бы не прилепился к затее Лоуренса — ее интересует именно успех. Элеонора принадлежит к породе женщин, которые ценят в мужчине не ум, не силу, не верность или надежность — нет, только славу, успех среди ему подобных. И надо же такому случиться — все трое гостей графа довольно известны, добились успеха, и все трое неженаты (хотя последнее обстоятельство для прекрасной Элеоноры, я полагаю, не так важно). Кто будет следующим, на кого падет выбор? Что-то заставляет меня полагать, что следующим буду я. Если так — это будет очень забавно. Уж я с ней наиграюсь!

Женевьеве (хотя графиня ей вовсе не нравилась) обвинения Фуллера казались несправедливыми.

— Что же плохого в том, что женщина ее внешности и положения стремится выйти замуж за интересного человека? — горячо возражала она американцу. — Я помню, как мы детьми приходили в замок; Элеонора тогда была почти нашей ровесницей, лишь немного старше. Она была так ласкова, внимательна! А как она чувствует музыку, как играет! Это незаурядный человек.

— О да, когда она готовится напасть на добычу, она великолепна, — издевательски поддакивал ей писатель. — Она прекрасна, как прекрасна приготовившаяся к прыжку пантера. Или львица. Кто из них вам больше по душе?

Хотя они часто спорили, иногда зло спорили, Женевьева всегда ждала прихода писателя. Одно только ее огорчало: поведение Доменика. Увидев Женевьеву, гуляющую и оживленно беседующую с Фуллером, Доменик стал сторониться ее. Он больше не подсаживался к ней на кухне с чашкой кофе, избегал встречаться с ней в парке. А ей хотелось поговорить с ним тоже. Все-таки Фуллер был много опытнее и старше ее, а в Доменике она чувствовала человека гораздо более близкого.

Поведение Доменика сделало Женевьеву совсем одинокой среди слуг. Жерар норовил отпустить по ее адресу какую-нибудь насмешку позлее, Катрин следовала его примеру, старый Гастон вообще держался особняком и был малоразговорчив. Доброжелательными и ровными оставались с девушкой лишь Франсуа и старая Эмилия.

Однако спустя неделю после ее приезда в замок произошел случай, который круто все изменил. Поздним вечером после прогулки по парку Женевьева возвращалась к себе во флигель, когда услышала за поворотом шум какой-то борьбы. Судя по звукам, там было несколько человек. Женевьева на секунду задержалась в нерешительности, но в этот момент она услышала возмущенный возглас:

— Да отстаньте же! Нет, говорю вам, я не хочу! Куда вы меня тащите?!

Это был голос Катрин. Не раздумывая больше, Женевьева поспешила туда. В свете далекого фонаря она увидела трех парней, которые тащили Катрин к выходу из парка. Вдали, в конце аллеи, виднелась машина. В одном из парней она узнала Жерара.

— Куда вы ее тащите?! — крикнула Женевьева. — Вы же видите — девушка не хочет идти с вами!

Троица остановилась, опешив от неожиданности. Парни, видимо, не рассчитывали быть обнаруженными. Однако, убедившись, что перед ними слабая девушка, такая же, как их жертва, они осмелели.

— Это что за чудо? — спросил один из них у Жерара. — Она не из гостей графа?

— Какая там гостья! Это такая же горничная! — почти закричал Жерар. — Только она у нас не простая — с дипломом! Представляете, парни: бакалавр со шваброй! А уж нос воротит, куда нам до нее. Ну что, детка, — похабно ухмыляясь, он шагнул к Женевьеве, — ты, я вижу, не прочь с нами поразвлечься. Для этого и пришла ночью так далеко в парк. Верно, парни? Прихватим девочку с собой?

— Девки с дипломом у меня еще не было, — согласился один и попытался схватить Женевьеву.

— Только попробуйте! — выкрикнула она, встав перед тремя подонками. — Попробуйте — и вы пожалеете!

Парни не ожидали такого отпора и слегка растерялись. В нерешительности был и Жерар. Возможно, у него мелькнула мысль, что у девушки здесь назначено свидание с кем-то из гостей графа — так или иначе, он теперь явно не спешил лезть вперед.

Неизвестно, сколько продлилась бы нерешительность негодяев — вряд ли долго. Скорее всего, поняв, что девушка может им противопоставить только силу своего характера, они бы вновь набросились на нее. Но тут, к счастью для обеих девушек, в аллее внезапно появился Доменик.

Видимо, он возвращался из теплицы, потому что в руках у него был садовый нож. Доменик мгновенно понял, что здесь происходит. Спокойно подойдя к топчущимся в нерешительности парням, он сказал Жерару:

— Ты же знаешь: граф не любит, когда в парке бывают посторонние. Тем более и час поздний. Так что проводи своих гостей, Жерар, и пожелай им спокойной ночи.

— Как бы она не стала для тебя слишком спокойной — ты, умник, — зло произнес один из парней, который все еще крепко держал Катрин.

В ответ Доменик, не говоря ни слова, круто развернулся и ударил говорившего рукояткой ножа в шею. Парень выпучил глаза, отпустил девушку и обеими руками схватился за горло. Второй “гость” бросился было на Доменика, но тот повернулся к нему, готовый отразить нападение — нож он теперь держал острием вперед.

— Думаете, я не видел таких шакалов, как вы?! — процедил он сквозь зубы. — Убирайтесь сами, не то я вам помогу!

Катрин, освободившись от объятий парня, бросилась к Женевьеве и ухватилась за нее. Девушка вся дрожала. Женевьева заметила, что ее блузка разорвана.

Парень, которого ударил Доменик, не мог стоять и сел на землю. Жерар топтался в нерешительности. Видно было, что теперь ему хочется поскорее смыться отсюда. Третий из нападавших понял, что соотношение сил изменилось. Драться один на один ему явно не хотелось.

— Ладно, мы еще с тобой посчитаемся! — заявил он. — Попробуй только покажись в Эксе — распишем всю физиономию. Пошли, Жан.

Вдвоем с Жераром они помогли подняться третьему и, выкрикивая угрозы и проклятья, отправились к своей машине, уселись в нее и скрылись. Тогда только Женевьева осознала, что, собственно, случилось и какой опасности она подверглась. И в то время, когда Катрин в слезах благодарила ее и восхищалась ее храбростью, девушка почувствовала, что ее бьет противная дрожь, а ноги подкашиваются. Это не укрылось от глаз Доменика.

— Ладно, хватит восторгов, — в своей обычной манере прервал он Катрин. — Пошли-ка домой. Держитесь обе за меня, каждая со своей стороны. Вот так.

Женевьева с благодарностью приняла предложенную помощь и оперлась на руку Доменика. Она оценила твердость и силу этой руки, как до этого оценила мужество и выдержку этого простого, казалось бы, парня.

— Я думаю, не стоит болтать об этом случае, — сказал Доменик, когда впереди показались освещенные стены замка. — Что было, то прошло — так ведь? — этот вопрос был обращен к Катрин. Девушка смущенно кивнула и принялась объяснять:

— Я их видела всего один раз, в Эксе... Жерар говорит: это, значит, мои друзья, хорошие парни. Я и не думала... Он говорит: поедем, покатаемся... Я не знала, что они тоже здесь. А потом тот, что со шрамом, говорит... ну, что им нужно... Ну, я сначала просто отказывалась, а они не отстают... Не знаю, если бы не Женевьева, не ты... Да я теперь Жерара видеть не хочу...

— Ну вот и отлично, — заключил Доменик и, повернувшись к Женевьеве, спросил: — Значит, договорились?

Она кивнула и только спросила:

— А как быть с Жераром?

— С ним я поговорю сам, — сказал Доменик. — Думаю, никаких проблем здесь не будет.

После этого вечера Катрин сильно изменилась. И уж во всяком случае изменилось ее отношение к Женевьеве. Убедившись, что она не собирается никому рассказывать об этом неприятном для нее (и весьма лестном для Женевьевы) эпизоде, девушка прониклась к ней благодарностью. Теперь она охотно беседовала с ней, рассказывала о своем детстве, о подругах и дружках — “они вовсе не такие, как этот Жерар, не думай чего”. Что касается Жерара, то он вскоре исчез из замка, тихо и незаметно. Как объяснил Доменик, он предложил парню уволиться самому, без огласки, что тот и сделал. На его место был принят другой шофер, Марсель — серьезный, даже скучноватый человек средних лет, который все время проводил в гараже. Доменик съездил в Экс-ле-Бен и выяснил, что парни соврали: они не были местными и приехали в город всего за несколько дней до происшествия, а после него так же внезапно исчезли: после их бегства ими уже интересовалась полиция.

— Как только наш Жерар успел откопать таких дружков! — покачал головой Доменик, рассказывая Женевьеве о своей поездке.

После того вечера завеса молчания, мешавшая им обоим, была разорвана. Доменик признался ей, что после того, как ее стали приглашать по вечерам в замок, а сама она охотно общалась с гостями графа, он стал считать ее заносчивой, презирающей простых, незнатных людей. Она ответила ему упреком в том, что именно через него всем в замке стало известно о ее ученой степени. Доменик возмутился: что за чепуха! Все, кто знает его хоть немного, понимают, что он не передает не то что сплетен или чужих тайн, но вообще не любит говорить лишнее. Наверняка новость стала известна через графа: он тщеславен, и ему, конечно, польстило, что девушка со степенью бакалавра предпочла пребывание в его замке более престижной работе.

Доменик показал ей парк, все его уголки, все самые красивые места. Он рассказал о том, чем занимается, о своих планах. О деревьях, травах, цветах, об их влиянии друг на друга он мог говорить часами. Но еще интереснее Женевьеве были его замечания о людях. С ним она соглашалась чаще, чем с Фуллером.

У Ричарда Фуллера и у молодого садовника был еще один соперник, с которым Женевьева готова была проводить все свободное время. Это была Шарлотта. Уже на третий день после приезда Женевьева попросила у Шарлотты разрешения побывать у нее в мастерской, расположенной рядом с мастерской мистера Вернона. Скульптор сразу согласилась. С тех пор девушка пропадала там часами, наблюдая, как Шарлотта специальными резцами обрабатывает глыбы песчаника или готовит формы для бронзового литья, как появляются из-под ее рук все новые и новые причудливые создания. Работа не мешала им разговаривать. Шарлотта рассказала Женевьеве о себе. Оказалось, что у них много общего. Как и Женевьева, Шарлотта родилась и выросла в небогатой семье — но не на юге, а на севере Франции, в Нормандии. Больше всего на свете она любила слушать сказки, которые во множестве знала ее бабушка, или сидеть в яблоневом саду деда. Она росла мечтательной, нелюдимой, хотя всегда тянулась к людям. В студенческие годы (она училась в Высшей школе искусств) она часто влюблялась в самых разных людей.

— Знаешь, — говорила она, не отрывая глаз от обрабатываемой поверхности камня, — я люблю это состояние влюбленности, когда тот, кого ты любишь, не знает, даже не догадывается об этом. А ты следишь за ним, ловишь его слова, узнаешь о нем все больше — и все, что узнаешь, тебе нравится, все кажется таким значительным, интересным. И ты мечтаешь, мечтаешь — о первом объяснении, первом поцелуе, о свиданиях... Воображаешь долгие разговоры и ведешь их с ним... в воображении.

— А потом? — спросила Женевьева.

— Потом... Потом ты начинаешь замечать одну неприятную черточку, затем другую, еще, еще... И приходит отрезвление. И ты видишь, что тот, кого ты считала особенным, единственным в мире — в сущности, неглубокий, ограниченный человек. Такой же, как все.

— Как это, должно быть, ужасно — разочаровываться, — вздохнула Женевьева. — Я сама пережила такое два... нет, три раза, и каждый раз мне казалось, что свет меркнет, что у меня ничего больше в жизни не будет, что я умираю.

— Нет, — покачала головой Шарлотта. — Это не так страшно. Ведь есть другие.

— Другие?

— Да. Надо только искать их. Собственно, я разочаровывалась в одном избраннике, потому что находила рядом другого, гораздо лучше его — и влюблялась в него.

— И ни один из них не знал о твоей любви?

— Лишь однажды я не выдержала и открыла себя, — призналась Шарлотта. — И горько пожалела об этом. Нет, они не знали.

— Ну, а настоящей любви, не только в воображении — разве у тебя не было? — спросила Женевьева и, как бывало с ней не раз, пожалела о своем вопросе — он показался ей бестактным. Однако Шарлотта не смутилась — скорее удивилась.

— Настоящей? — переспросила она. — Ты имеешь в виду взаимную любовь или физическую близость?

— А разве это для тебя не одно и то же? — в свою очередь удивилась Женевьева.

— Пожалуй, нет. Близость — это то, чего требует от нас природа. И я вовсе не осуждаю девушек, которые ищут близости, хотят почувствовать мужчину. Или хотят иметь от него ребенка — это тоже зов природы. А любовь... Любовь — это подарок небес, дар Божий. Он так редок... А уж взаимная любовь, истинная, глубокая — это вообще чудо. Вроде жемчужного дождя, про который мне рассказывала бабушка — в наших краях есть такая сказка.

— Но тогда... — растерялась Женевьева, которая думала совсем иначе, — тогда те девушки, которые ищут легких знакомств, гоняются за мужчинами, — ну, как наша... (она хотела сказать о Катрин, но осеклась — ведь Шарлотта не знала ее историю) — как некоторые... они, что же, выходит, правильно поступают?

— Это зависит от того, как они это делают, — пожала плечами Шарлотта. — Тут, как во всем: все диктует чувство меры и вкус. Вот это чудище, например, — она показала на скульптуру, над которой работала. — Видишь, у него три глаза, волосы на ушах, руки-крючья — но разве оно безобразно? Нет! А теперь представь, что я сделаю еще один глаз — вот здесь. Или еще одно ухо. Представляешь?

— Сейчас оно нелепое, смешное... но какое-то милое, — сказала Женевьева. — А тогда... Тогда будет страшным.

— Вот так и с близостью, — заключила Шарлотта. — То, что было немного смешным, забавным, может стать отвратительным и отталкивающим. Вот, возьми нашего Лоуренса. Как идеально в нем сочетаются внешность и характер. Я имею в виду его невозмутимость, отрешенность — и это при необычайной пластике тела. Все, казалось бы, хорошо, — но чувство меры нарушено. Его невозмутимость демонстративна, это маска, которая что-то скрывает. Что? Скорее всего, самодовольную пустоту.

Женевьева частенько слышала от своей подруги — теперь она считала Шарлотту именно подругой — тирады по адресу англичанина. И тем не менее Шарлотта продолжала им интересоваться и присутствовала на его утренних занятиях гимнастикой. Когда Женевьева поинтересовалась, почему Шарлотта проводит там так много времени, та призналась, что задумала изваять Лоуренса Брэндшоу.

— Разумеется, это будет не вполне реалистическое изображение, — объяснила она. — Даже совсем не реалистическое. Возможно, оно не очень будет походить на сэра Лоуренса, каким его видят окружающие. Я его вижу другим...

Каким — Шарлотта не сказала, но пригласила Женевьеву поприсутствовать на одном из занятий англичанина — он не будет возражать. На следующее утро девушки направились в дальний конец парка. Лоуренс уже был там. Когда девушки появились на поляне, он молча кивнул им и продолжил заниматься своим делом. Вначале шли упражнения с чашей, полной воды, с палкой — плавные, скользящие движения. Затем кладоискатель перешел к другой части утреннего цикла. Последовала серия молниеносных разящих ударов по невидимому противнику, акробатических прыжков. Завершила все одна из поз йоги.

— Какая гибкость! — в восхищении прошептала Шарлотта. — Какое слияние с природой! Но вот душа... Я не чувствую ее.

— Ну что, мадмуазель, скоро ли я увижу себя в облике одного из ваших чудищ? — весело спросил Лоуренс, подойдя к ним. Женевьева отметила, что сейчас он выглядел не таким недоступным и отрешенным, как обычно.

— Мне чего-то не хватает, — призналась Шарлотта. — Мне нужно что-то еще знать о вас.

— О, я весь открыт! — заявил англичанин. — А хотите, я приглашу вас к себе, покажу кое-что из своих находок, расскажу о том, что видел?

Девушки охотно согласились, и они вместе направились в комнату Лоуренса Брэндшоу. Женевьева уже не раз бывала здесь и успела немного привыкнуть к сказочным маскам на стенах, к макету галеона (теперь она уже знала его название — “Сан-Себастьян”); Шарлотта же была здесь впервые. Лоуренс устроил настоящую экскурсию, как в музее, рассказывая историю каждой маски. Затем он увлекся, достал из шкафа найденные на дне океана старинные ожерелья, монеты, рассказал об экспедициях за сокровищами. Женевьева чувствовала, что Лоуренс кое о чем умалчивает — было бы странным, если бы он поступил иначе — но все равно рассказ получился захватывающим. В нем были истории об акулах, преследующих пловцов, и о других акулах — пиратах Больших Антильских островов, о кубинских и гаитянских полицейских, алчных и жестоких — попасть к ним в лапы было все равно, что попасть в пасть к акуле.

Затем Лоуренс заговорил о другом — о красоте моря. О багровых закатах, предвещающих ураган, о грозных волнах, грозящих опрокинуть даже самое крепкое судно, и об удивительном подводном мире — мире безмолвия. Кораллы, среди которых прячутся не только прекрасные, словно усеянные драгоценными камнями иглобрюхи, фантастические рыбы-ангелы, но и грозные мурены.

— Ты еще расскажи про нашего ручного групера, как мы его кормили с рук, — раздался неожиданно голос у них за спиной. Обернувшись, девушки увидели Жоржетту. Видимо, она уже некоторое время находилась в комнате и тихо, не выдавая своего присутствия, слушала рассказ Лоуренса.

— Да, верно, в Индийском океане к нам привязался групер — это такая рыбина величиной с человека, с устрашающей пастью, — подтвердил ее слова Брэндшоу. — Вначале он просто плавал вокруг нас, когда мы работали на дне. А когда одному из наших аквалангистов вздумалось кинуть ему кусок мяса, он пристал к нам словно собачонка.

— А помнишь, мы искали в Красном море шебеку арабского шейха? — подхватила Жоржетта. — Мы плавали рядом с коралловым рифом. Какое фантастическое зрелище! Никакой земной парк не сравнится с ним. Рыбы и растения всех оттенков, всех форм — наше воображение не в силах придумать таких. Разве что “сесть на иглу”...

Жоржетта задумалась, вспоминая стоящее перед ее мысленным взором зрелище. Женевьева еще не видела ее такой. Она привыкла видеть Жоржетту всегда приземленной, прозаической; казалось, ее заботит лишь одно — как подольше поплавать в бассейне да поиграть в волейбол с Фуллером. К тому же Женевьеву несколько раздражало стремление девушки постоянно подчеркивать свое хорошее сложение, ходить полуобнаженной или в вызывающе коротких платьях. На ней и сейчас была коротенькая белая юбочка, подчеркивающая ее прекрасный загар, да такой же белый топ. Но теперь перед Женевьевой стояла мечтательная, воодушевленная девушка, лицо которой было озарено воспоминаниями о красоте, увиденной ею на дне моря. И Женевьева позавидовала Жоржетте. Ведь у нее было что-то свое, чего нет у других, что делает ее неповторимой — подводный мир, в котором она не только была, но и работала, путешествия. А что может вспомнить она, Женевьева? Детство? Годы учебы? А стремление Жоржетты иметь на себе минимум одежды... Может, это тоже связано с морем, с водной стихией? В вечернем платье плавать не станешь...

В этот момент Женевьева перехватила взгляд Лоуренса, обращенный на Жоржетту. И она вновь подумала, как можно ошибиться, доверившись первому впечатлению и лишь на его основании составляя мнение о человеке. Лоуренс уже несколько раз в этот день удивлял ее, доказывая, что вовсе не является таким бесчувственным, как кажется. Вот и сейчас в его взгляде сквозило подлинное чувство. Но это не было восхищение или любование, с каким смотрят на любимую девушку. Скорее, это был теплый поощряющий взгляд, с каким взрослый человек смотрит на увлеченного игрой ребенка. “Они не ровня, — мелькнуло в голове Женевьевы. — Может быть, он даже не любит... Но он к ней привязан... ”

Жоржетта и Лоуренс еще какое-то время рассказывали уже вдвоем о своих приключениях на морском дне. Затем девушка воскликнула:

— Нет, я так не могу! Когда я вспоминаю море, мне обязательно нужно поплавать! Пойдемте в бассейн! — и, уже обращаясь к Лоуренсу, она заметила:

— Я, собственно, и зашла, чтобы позвать тебя. Я и не знала, что ты проводишь такую экскурсию. Вы как-нибудь загляните ко мне — мне тоже есть что показать, хотя, конечно, и не такое замечательное, как у Лоуренса, — обратилась она уже к Шарлотте и Женевьеве.

Когда они спустились к бассейну, то увидели там лежащую на настиле пару. Это были Фуллер и Элеонора, которые о чем-то оживленно беседовали.

— О, какая компания! — воскликнул Фуллер, увидев подходящих. — Мисс Элеонора доказывает мне преимущества верховой езды и приглашает на поездку верхом, а я ей рассказываю о прелести горных прогулок. А вы о чем беседовали? — спросил писатель, с любопытством глядя на подошедших. Действительно, подумала Женевьева, их компания выглядит необычно, и Фуллер должен был это отметить.

— Мистер Брэндшоу показывал нам свою коллекцию и рассказывал о своих путешествиях, — объяснила она, вызвав еще большее любопытство американца.

Он принялся расспрашивать, однако Жоржетте, да и Женевьеве, не терпелось искупаться, и они отправились в бассейн. А когда вынырнули, разговор уже шел о другом — об обычаях разных народов, в частности, о любовных играх и обрядах. Направлял разговор, как заметила Женевьева, в основном Фуллер — видимо, его живо интересовал этот вопрос. Женевьева уже давно заметила, что американца интересует все относящееся к физической стороне любви. Вряд ли его можно было назвать сексуально озабоченным — скорее, решила девушка, это требовалось для новой книги, над которой он, по всей видимости, работал.

Лоуренс рассказал о некоторых весьма экзотических с точки зрения европейца обычаях индейцев бассейна Ориноко, а также креолов и мулатов с Малых Антильских островов.

— С нашей точки зрения их брак выглядит чистейшим развратом и царством похоти, — заключил англичанин. — Однако если взглянуть на наше сексуальное поведение (по крайней мере, предписанное, официальное) их глазами, то оно будет выглядеть совершенно диким и неестественным. Судить о том, что естественно, а что неестественно, вообще довольно сложно.

— Да, ведь и у нас есть обычаи, весьма похожие на забавы ваших туземцев, — заметил Фуллер. — Например, групповой секс.

— Да, — согласился Лоуренс, — и среди молодежи он достаточно распространен. Жоржетта могла бы кое-что об этом рассказать.

— О, если бы мадмуазель Ласурс могла бы поделиться с нами... — искательно проговорил американец.

— Почему бы и нет, если вам это интересно, — сказала Жоржетта, переворачиваясь на спину, чтобы ей было удобнее рассказывать — а может, чтобы слушатели могли еще раз оценить ее красоту, подчеркнутую изящным “бикини”. — Ничего особенного не было. Просто, когда я училась в Марселе, у нас сложилась такая дружная компания, и кому-то пришло в голову сблизиться еще больше. У родителей одного из наших товарищей была большая вилла, которая часто оставалась свободной. Там мы и собирались. Обычно съезжались к вечеру. Все старались красивее одеться и тщательно подбирали белье; парни обычно надевали плавки.

Начинали обычно с “сеанса братской любви”, как мы его называли: каждый парень должен был крепко поцеловать и обнять каждую девушку. Затем следовал “конкурс эрудитов”.

— Вероятно, вы должны были проявить свои обширные познания в области любви, вроде тех, о которых нам поведал Лоуренс, — насмешливо предположила Элеонора.

— Вовсе нет, — возразила Жоржетта. — Парни и девушки по очереди задавали друг другу самые разные вопросы, чаще всего требующие смекалки и больших знаний. Если соперники отвечали, то тот, кто задавал вопрос, считался проигравшим и должен был снять с себя что-то из одежды. Если же соперник отвечал неправильно, то раздеваться должен был он — то есть вся группа, все парни или все девушки. И так продолжалось до тех пор, пока на ком-то не оставался всего один предмет одежды. После этого, если они еще раз проигрывали, то попадали в рабство к выигравшим, и игра прекращалась. Победители выбирали себе пару из числа проигравших и в течение получаса могли делать с этой парой все что угодно — разумеется, так, чтобы это доставляло обоим удовольствие.

— Проигрывали, конечно же, всегда девушки? — предположил Фуллер.

— Увы, да, — призналась Жоржетта. — Хотя пару раз я придумала очень коварные вопросы, на которые никто из парней не нашел ответа, и тогда выбирали мы. Тогда я выбрала одного парня, который обычно насмехался над нами, и так его раздразнила за эти полчаса, что он на стенку лез — но так ничего и не получил. Правда, потом в следующих играх он на мне отыгрался...

— А что было в этих следующих играх? — спросила Элеонора.

— Разное... Ну, например, девушке, совершенно обнаженной, завязывали глаза, иногда еще связывали руки и оставляли ее одну в комнате. Парни входили туда по одному и в течение одной минуты ласкали ее. А она должна была угадать, кто это был. Если угадывала, могла выбрать любого парня и заняться с ним любовью. Если нет — входил следующий. Потом менялись, и то же самое проделывали с парнями. Морис — это наш заводила — придумывал и другие игры...

— Ну, чем не обычаи ваших краснокожих друзей! — воскликнул Фуллер, обращаясь к Лоуренсу. — Отличие только одно: там общая мораль считает такие действия нормальными, а здесь осуждает. И хотя большинство людей в душе не прочь были бы заняться чем-то подобным, они никогда в этом не признаются. Вот вы, мадмуазель, — внезапно обратился он к Женевьеве, — вы ведь, разумеется, с негодованием отвергнете предложение заняться подобными играми?

Американец угадал: девушка была захвачена врасплох, и первой ее мыслью было действительно заявить, что она и представить себе не может, как можно заниматься подобной мерзостью. Такой реакции требовало все ее воспитание, обычаи семьи, нравы, в которых она выросла. Однако это значило обидеть Жоржетту — выходило, что она охотно занималась мерзким делом; а этого Женевьеве совсем не хотелось. И, кроме того, почему она должна говорить то, что от нее ждут? А что думает об этом она сама?

Женевьева на несколько секунд задержалась с ответом, а затем, глядя прямо в глаза Фуллеру, серьезно сказала:

— Да, я раньше читала, слышала о таких вещах... И сейчас, когда мадмуазель Жоржетта...

— Просто Жоржетта, прошу тебя, — попросила ее девушка.

— ...Когда Жоржетта рассказывала, я чувствовала... пожалуй, мне даже хотелось принять участие в одной из этих игр, но при одном условии.

— Каком же? — спросил американец.

— Я могу представить, как меня кто-то обнимает... еще что-то делает в компании, только если у него как бы нет лица. Я не вижу лиц. И у меня нет лица. То есть это я — и в то же время не я, — закончила Женевьева и перевела дух.

Ричард Фуллер смотрел на нее с изумлением — так же, как при первой их встрече в его комнате. Внезапно он подошел к ней и поцеловал ей руку.

— Спасибо за искренность, — объяснил американец свой странный поступок. — Немногие смогли бы сказать о подобных вещах так откровенно... и так точно. Ваше признание подтверждает одну мою мысль, которую я развиваю... ну, которая мне недавно пришла в голову. Я понял, что секс — это чисто родовое в нас, он лишен индивидуальности. Поэтому в представлениях Женевьевы участники игр лишены лиц. Лицо появляется, когда есть любовь. Но можно предположить ситуацию, когда люди добровольно откажутся — или их кто-то лишит — от лиц, а значит, от любви. На этом можно кое-что построить.

“Об этом его новый роман, над которым он сейчас работает”, — подумала Женевьева.

— Ну, а остальные члены нашей компании — как они относятся к таким забавам? — не унимался писатель. — Вот вы, Лоуренс — вы бы охотно участвовали в них?

— Я вижу, наш психолог решил поставить над нами эксперимент, — спокойно произнес Брэндшоу. — Он забыл сделать одну мелочь — спросить наше согласие на это. Я предлагаю мистеру Фуллеру другой мысленный эксперимент. Предположим, вы находитесь в открытом океане — плывете, уцепившись за мачту вашего судна. Что вы предпочтете — плыть к берегу, где вас, скорее всего, схватят местные полицейские, известные своими зверствами, или остаться в море, где вас могут подобрать ваши товарищи — но еще раньше и вернее до вас могут добраться акулы? Итак, ваш выбор? О, что я вижу: кажется, наш исследователь человеческой души колеблется. Кажется, он не готов выбирать в этой ситуации! — издевательски заключил англичанин. Он поднялся и, прежде чем уйти, заметил: — А в целом я согласен с Женевьевой. Она выразила суть дела очень точно. Жоржетта, ты идешь? Нам еще надо поработать.

— Я еще немного поплаваю, ладно, Лоуренс? — попросила девушка. Видно было, что ей не хочется уходить.

— Как знаешь, — пожал плечами кладоискатель и ушел. Как всегда, на его лице не дрогнул ни один мускул, однако Женевьева могла бы поклясться, что сквозь кажущееся спокойствие Лоуренса проступало разочарование и обида. “Кажется, Лоуренс не все знал об этой стороне жизни своей невесты, — подумала Женевьева. — И он, видимо, ожидал от нее несколько другого ответа сейчас”. Она отметила также, что она незаметно для себя стала лучше понимать загадочного англичанина и лучше к нему относиться.

А на следующий день Женевьеве удалось познакомиться ближе еще с одним обитателем замка, с которым она мечтала познакомиться, пожалуй больше всего. Утром, убирая комнату Филиппа Вернона, она нашла на столе адресованную ей записку. Вот что было в ней написано: “Милая Женевьева! Шарлотта сказала мне о вашем желании посетить мою мастерскую. Буду рад видеть вас у себя в полдень. Ваш Ф. Вернон”.

Ровно в двенадцать часов Женевьева робко постучалась в дверь мастерской, стоящей на некотором расстоянии от замка. Никто не ответил. Тогда она постучала еще раз, уже громче. Вновь тишина. Тогда Женевьева осторожно толкнула дверь и открыла ее. Она оказалась в просторном помещении, две стены которого занимали окна, забранные в мелкий переплет. На окнах были укреплены жалюзи, позволявшие регулировать освещение. Остальные две стены занимали картины. По углам стояли скульптуры — дело рук Шарлотты. А в центре мастерской стоял мольберт, за которым работал Вернон. Мастер был настолько увлечен работой, что не заметил прихода Женевьевы.

Девушка приблизилась к художнику, слегка кашлянула — все напрасно, ее не замечали. Подойдя ближе, она взглянула на картину, над которой он так увлеченно работал. Она сразу узнала фасад замка и примыкавшую к нему часть парка с кипарисами и старыми каштанами. Место, изображенное на картине, было знакомым — и в то же время совершенно неузнаваемым. Вглядевшись, Женевьева поняла, в чем дело. Она никогда не видела замок при такой погоде, которая была на полотне. Там свирепствовала самая настоящая буря! По зловеще освещенному свинцовому небу мчались рваные облака. Гнулись верхушки кипарисов; чувствовалось, что будь ветер чуть сильнее, и они не выдержат и начнут ломаться один за другим, как спички. На втором этаже замка ветер распахнул створку окна; от удара из нее вылетело стекло и теперь косым проблеском скользило вниз, чтобы через секунду разбиться вдребезги. Прямо перед глазами зрителя, который находился как бы немного в глубине парка, проносился сорванный лист каштана, еще зеленый, видны были его прожилки. А под самым большим кипарисом стояли два человека. Они стояли, протянув друг к другу руки, и в этом жесте ощущалось смятение. Но кто эти двое? Кто-то из обитателей замка? Женевьева не могла разглядеть их лиц. Она нагнулась поближе... и тут наконец Филипп Вернон заметил, что, кроме него, еще кто-то есть в мастерской. Он с удивлением уставился на Женевьеву, оказавшуюся рядом с ним. Видно было, что он не помнит, кто эта девушка, и не понимает, как она здесь оказалась. Затем художник рассмеялся, отложил кисть и подал девушке руку.

— Это для меня обычная история! — воскликнул он. — Когда я работаю, то перестаю замечать окружающее. Вокруг меня могут ходить люди, ездить машины — ничто не может мне помешать. Однажды, когда я работал вблизи одного села в Провансе, местные мальчишки стащили раскладной стул, с которого я встал, чтобы писать верхнюю часть полотна. Я обнаружил это, только когда стал собираться домой, представляете? А в другой раз, также собираясь уходить с работы на пленэре, я обнаружил в кармане... мышь! Когда она туда залезла и зачем — понятия не имею. Хорошо хоть она не укусила меня за палец. Она как будто чего-то ждала от меня, а не дождавшись, спокойно вылезла из кармана, спустилась по штанине и убежала. Каково?

— Возможно, в вашем кармане лежало несколько сухарей? — предположила Женевьева.

— Да, я обычно беру с собой еду — но не сухари, а яблоки и груши, и кладу их в другой карман, не в тот, где оказалась моя гостья... Ну да ладно. Я слышал от Шарлотты, что вы хотели посмотреть мои работы. Милости просим, вот они перед вами; кроме того, вон там за ширмой есть вторая комната, там тоже есть картины. А я еще немного поработаю, а затем сделаю перерыв, сварю кофе, и мы с вами можем побеседовать.

Художник снова взялся за кисть, а Женевьева пошла вдоль стен, разглядывая картины. Здесь были в основном пейзажи, написанные в самых разных уголках Франции и даже, кажется, за границей. На картинах были пшеничные поля, виноградники, старинные церкви, морское побережье с рыбачьими лодками, маленькие городки с черепичными крышами, горы... Женевьева заметила, что большинство картин свежие, на некоторых еще не просохла краска — в том числе и на морских пейзажах. Были здесь и портреты. Женевьева узнала графа, его дочь Элеонору, Шарлотту, Лоуренса, старого слугу Гастона, Эмилию. Были и незнакомые лица. Женевьеву поразил портрет незнакомой ей женщины с удивительно выразительными, живыми глазами. Вглядевшись в портрет, девушка заметила в нем одну странность: женщина была одета в современное платье, однако на плечах у нее был старинный темный плащ, а в руках она держала меч, опустив его острие на землю. Все картины были написаны в особой страстной манере, по которой сразу можно было узнать руку Вернона и которая, собственно, сделала его знаменитым.

У Женевьевы накопилось достаточно вопросов к мастеру, когда его голос оторвал ее от рассматривания картин:

— Ну вот, вы заразились моей болезнью, — со смехом заявил Вернон. — Вы так увлеклись, что и не заметили, как я успел сварить кофе. Вот ваша чашка.

Они присели за низеньким столиком в углу. Отсюда была видна вся мастерская с картинами, словно мерцающими на стенах.

— Скажите, — спросила Женевьева, отхлебнув на редкость крепкого и вкусного кофе, — я видела здесь морские и горные пейзажи. Вы пишете не только с натуры, но и по памяти?

— Да, я работаю по-разному, — ответил художник. — Чаще всего я делаю этюды на натуре, а картину пишу в мастерской. Иногда эта мастерская расположена за сотни километров от места, изображенного на картине. Так обстоит дело вон с тем видом моря близ Антиба — я писал его здесь. И вон ту Монте-Розу[10] — тоже. Но иногда картина полностью рождается в моем воображении. Я мечтаю о ней — и пишу свою мечту. Мои лучшие картины написаны именно так. Ведь мечты — вы не замечали этого? — всегда лучше, прекраснее действительности. Например, вы мечтаете о встрече с любимым человеком, воображаете обстоятельства этой встречи, слова, которые вы скажете друг другу... И эта мечта так прекрасна, так совершенна! Потом вы действительно встречаетесь со своим любимым. Нет, ничего страшного не происходит, все вроде бы хорошо — но все равно мешают какие-то мелочи, он говорит не совсем то, чего вы ждали, вы сами скованны, сухи... Нет, мечта была лучше! И в вашем воспоминании об этой встрече остается именно она, а не убогая действительность. Тот, кто живет только реальностью, — несчастный человек. Вот почему я доверяю своему воображению, своим снам и пишу свои лучшие картины, доверяясь мечте.

— А эта картина, — робко спросила Женевьева, — та, над которой вы сейчас работаете, — она тоже родилась в мечте?

— О да! — воскликнул художник. — Вы угадали. Эта буря давно меня преследует, мне страстно хочется ее написать.

— То есть вы полагаете, что здесь, в Виньи, разразится ураган? — предположила Женевьева.

— Нет, — покачал головой Вернон. Он встал и подошел к мольберту, на котором стояла картина. — Буря случится не в небе — в душе. Точнее, в душах нескольких людей. Неужели вы не чувствуете? Наш замок переполнен любовью, но любовью неразделенной, не нашедшей воплощения. Любящие стремятся к друг другу, но не могут найти, не знают, как.

— Не знают, как объясниться в любви? — переспросила девушка. Она забыла про свой кофе и тоже подошла к картине.

— Нет, — вновь покачал головой художник. — Они еще даже не знают, что любят, и тем более не знают, кого. Но они любят, я это чувствую.

— Но большинство людей ищет любви, ждет ее, тут нет ничего особенного, — продолжала недоумевать Женевьева.

— Речь не об обычном ожидании любви, — почти рассердился на ее непонятливость Вернон. — Любовь уже родилась, она растет, как растет бамбук, сдвигающий бетонные плиты, и как растет буря над океаном. И скоро эта буря разразится, помяните мое слово. Нас ждут драмы, возможно, даже трагедии. Но в результате влюбленные найдут друг друга.

— А кто они, эти влюбленные? — спросила Женевьева извиняющимся тоном — ей было стыдно за свое непонимание. — У них нет лиц...

— Да, — согласился Вернон и наклонился к полотну, словно стараясь разглядеть лица двух людей. — Я не знаю, кто они. И не совсем понимаю, о чем у них разговор. Это страстное признание? Или радостное объяснение своих чувств? Это меня мучает, не дает работать. Ведь я не могу просто вписать лица в уже готовый пейзаж — сам пейзаж зависит от того, кто будет в нем находиться. Но скоро я узнаю. Вот увидите — все случится довольно скоро. И тогда я допишу свою картину. Впрочем, и сейчас тут есть что делать — например, вот эти каштаны сбоку — они останутся такими. Да, пожалуй, мне пора приниматься за работу, перерыв немного затянулся.

Женевьева горячо поблагодарила художника и получила приглашение приходить в любое время — он всегда готов с ней поговорить.

Уже уходя, Женевьева вспомнила, что очень хотела задать один вопрос. Она преодолела робость и уже с порога спросила:

— Скажете, а та женщина на портрете... Вон там, напротив — кто она? Портрет такой странный...

Видимо, художник еще не окончательно ушел в свою работу, потому что услышал вопрос, и он даже не вызвал у него раздражения.

— О, это действительно странный портрет, — согласился он. — Вы чуткий зритель, раз выделили его из всех. Собственно, это портрет не одного, а сразу двоих людей.

— Двоих? — удивилась Женевьева. — Как же это?

— Одна — наша современница, очень милая дама. Ее зовут Камилла, она недавно вышла замуж за одного американца и носит фамилию Хаген. Она родственница графа и иногда бывает у него в гостях.

— А вторая? Кто такая вторая?

— А другая — Мария-Луиза д’Аргонь, баронесса де Шателлэ. Она жила в шестнадцатом веке и была гугеноткой. Она любила трагической любовью врага своей семьи и погибла, став жертвой этой любви.

— Но как это может быть? Тут какая-то тайна!

— Да, тут кроется тайна, — согласился художник. — Как-нибудь я вам ее обязательно расскажу.

В тот вечер Женевьева долго не могла заснуть, вспоминая посещение мастерской и рассказ художника. “В каком замечательном мире он живет! — размышляла она. — Если бы я так же могла доверять мечтам, видеть скрытые драмы, насколько интереснее стала бы жизнь. А я вижу только людей — одни работают, другие отдыхают, у каждого есть свои достоинства и недостатки, но я не вижу того, что будет, что сделает их участниками драмы. А я — интересно, какая роль в этой драме отведена мне?” Женевьева долго размышляла над загадкой портрета, изображавшего сразу двух людей.

А на следующее утро история, услышанная Женевьевой в мастерской, получила неожиданное продолжение — да такое, что действительность вдруг показалась ей сказкой и создалось такое впечатление, что из-за куста внезапно может выйти Мальчик-с-пальчик или Кот в сапогах. Когда Женевьева направлялась на обычную утреннюю уборку, ее остановила Эмилия. Домоправительница сообщила, что сегодня надо постараться закончить уборку пораньше, чтобы помочь Катрин подготовить две комнаты в ее половине замка: ожидается прибытие важных гостей.

— А кто должен приехать? — спросила Женевьева скорее из вежливости — она видела, что старая дама жаждет поделиться новостями.

— Приезжает родственница графа, которую он никогда не видел, — сообщила Эмилия. Новость настолько захватила ее, что она совсем забыла о своей обычной сдержанности. — Ее зовут Камилла, и она в прошлом году вышла замуж за какого-то американца, который увез ее к арабам, потому что за ним гнались наркодельцы из Нормандии. Американец увез ее на самолете прямо из церкви, представляешь? Теперь они оба приезжают и будут жить в том крыле, где живет граф.

Итак, загадочная Камилла приедет сегодня или завтра! Новость целиком захватила Женевьеву. Она спешила закончить уборку, чтобы перейти в другую половину замка, где она еще не была, и послушать, что говорят о гостях. Однако ее ждал сюрприз совсем иного рода, сильно испортивший ей настроение.

Она уже закончила убирать комнату Брэндшоу, когда услышала в коридоре голос англичанина. Он стучался в расположенную напротив комнату Жоржетты. Наконец раздался звук отворяемой двери, и Жоржетта сонным голосом осведомилась, зачем ее разбудили в такую рань.

— Я вчера просил тебя сделать расчеты глубин на трех отметках, — своим обычным невозмутимым тоном произнес Брэндшоу. — Расчетов нет, а мне сегодня ехать в Антиб, делать заказ на оборудование. Как я могу что-то заказывать, не зная, на какой глубине мы собираемся работать? Так что давай сделаем расчеты сейчас вместе.

— Нет, утром я работать не могу, — заявила Жоржетта. — Кроме того, насколько мне помнится, меня вообще сюда звали отдыхать, а не работать. Обещали путешествие после помолвки, этакий полумедовый месяц, а что получилось? Помолвка отложена, вместо отдыха — бесконечные расчеты, сиденье над картами, работа и еще раз работа. И, наконец, дорогой жених, как выяснилось, не испытывает особого интереса к сексу. Он у него, видите ли, не находится в числе приоритетов!

Женевьева с самого начала их разговора чувствовала себя неудобно. Она же нарочно оставила дверь в комнату открытой, чтобы владелец знал, что она здесь! Зачем англичанин поставил ее в такое дурацкое положение?! Она не собиралась подслушивать их тайны — а уж тем более их любовные секреты! При последних словах Жоржетты девушка поспешила к двери. Еще не дойдя до нее, она, предупреждая свое появление в коридоре, громко сказала — почти прокричала:

— Я уже закончила уборку, мистер Брэндшоу, комната свободна! — и затем, выскочив в коридор, с каменным лицом проследовала мимо Лоуренса и Жоржетты. Она не смотрела на них, не видела выражения их лиц. Ее никто не окликнул, не остановил. С пылающим лицом Женевьева спустилась во двор, где стояла машина из прачечной, сдала белье, получила новое, на завтра, и отнесла его в свою комнату. Только здесь, закрыв дверь, она смогла дать волю слезам. Она представила, как Жоржетта где-нибудь за ужином скажет Элеоноре или Фуллеру, что, мол, “эта девчонка не прочь подслушать”. Да, у этой работы, кроме сбора грязного белья, есть и другая сторона, еще более грязная. Ах, как противно!

Выплакав слезы, Женевьева вспомнила о просьбе Эмилии. Гости! Таинственная женщина с портрета! Как она могла забыть?! Она бросилась в левое крыло замка.

Добежав туда, она сразу увидела открытые двери двух комнат. Оттуда доносились голоса. Переведя дыхание, Женевьева вошла в первую комнату. Здесь находилась Эмилия, Катрин, Гастон, новый шофер Марсель и сам граф. Мужчины в нерешительности топтались возле старинного комода, а Эмилия спорила с графом.

— Нет, господин граф, послушайте меня, — убеждала его домоправительница. — Конечно, это мебель старая, немодная и, возможно, неудобная. Но ведь она весьма ценная, не так ли? Тут все прямо дышит стариной! Только человек, начисто лишенный вкуса, может проявить недовольство такой обстановкой и предпочесть ей обычную мебель, какой везде полно. Жить в этой комнате — все равно что жить в музее. Ведь здесь ничего не менялось не только при покойной графине, но и раньше, со времен вашей матушки, верно?

— Да, пожалуй, — согласился граф. — Последним приобретением был, насколько мне помнится, вот этот шкаф. Я тогда был еще ребенком. Вся мебель прошлого века. Сделаем так: этот шкаф все же заменим на новый — ведь он отнюдь не музейный и действительно неудобен. Остальное менять не будем. Уносите его!

— Его вдвоем не поднимешь, — возразил Марсель. — Тут нужны еще двое крепких мужчин, а то и больше.

— Надо позвать Доменика и Франсуа, — распорядился граф. — Правда, Доменик, он... — граф замялся.

Женевьева вспомнила свои беседы с Домеником. Парень не скрывал своего мнения о графе и его дочери: он считал их бездельниками, пустыми людьми. Обладая большим чувством достоинства, он соглашался выполнять только свою непосредственную работу и ни за что не стал бы таскать шкафы и кровати.

“Граф знает, что я о нем думаю, — с усмешкой говорил он Женевьеве. — Он с удовольствием прогнал бы меня, но... Где он еще найдет садовника, который бы в одиночку справлялся с таким парком? Я знаю цену ему, а он — мне. На этом мы и ладим”.

Сообразив это, она сказала:

— Давайте я схожу, поищу его и попрошу нам помочь.

— Да, ПОПРОСИ его, — одобрила ее решение Эмилия. — А Катрин позовет Франсуа.

Девушка отыскала Доменика в розарии — там, где они увиделись в первый раз. Присев рядом с садовником, она некоторое время наблюдала за его работой, а затем осторожно сказала:

— Ты не слышал о портрете в мастерской месье Вернона? О том, где изображена одна женщина, а их на самом деле две?

Такое необычное начало заставило Доменика оторваться от его работы. Он посмотрел на Женевьеву и убедился, что она не шутит, говорит серьезно. Он покачал головой:

— Нет, не слышал. Это что, какой-то фокус?

— Нет, не фокус. Насколько я поняла, здесь кроется что- то чудесное, связанное со старинной легендой. На портрете изображена дальняя родственница графа, очень милая женщина, судя по ее портрету. И одновременно — баронесса, жившая в шестнадцатом веке. И представь себе — эта женщина приезжает сегодня!

— Баронесса из шестнадцатого века? — усмехнулся Доменик.

— Нет, ее современный двойник. К ее приезду готовят комнату. Там требуется помощь. Ты не откажешь мне в просьбе?

Некоторое время Доменик размышлял над услышанным, а затем расхохотался (что он делал весьма редко) и в упор посмотрел на Женевьеву.

— Ну ты и хитрунья! — заявил он. — Если бы ты прямо попросила что-то таскать для графа — хотя бы и от своего имени — нипочем бы не пошел. Надо же было сочинить целую легенду о женщине-двойнике... Ради таких усилий, уважаемый бакалавр, я, так и быть, пойду. Какую рухлядь и куда требуется перенести?

— И вовсе это не легенда! — возмутилась Женевьева. — Я действительно вчера видела портрет. Можешь сам спросить у месье...

Дойдя до этого места, Женевьева прикусила язык, сообразив, что она в который раз наступила на больную мозоль Доменика: гости графа ввели в свой круг только ее и не общались с остальными слугами. Однако садовник на этот раз был настроен благодушно и не обратил внимания на невольный промах девушки. Они возвратились в замок, где трое мужчин напрасно пытались перетащить через порог древний шкаф. С приходом Доменика дело пошло быстрее. Шкаф отправился в нежилую комнату в конце коридора, а на его место водрузили новый, который, к удивлению, не испортил впечатления от комнаты. Из соседней комнаты, смежной с первой (раньше она была комнатой графа, но после смерти жены он переселился в другую) всю мебель вынесли во двор, где уже стоял прибывший из Анси мебельный фургон. Оттуда с помощью приехавших грузчиков в комнату, предназначенную для “американца, мужа родственницы, и говорят, богача” — так отрекомендовал его граф — доставили новую, весьма стильную мебель. Наконец мужчины были отпущены, и за дело взялись горничные: комнаты давно не убирались, и многое здесь требовало женских рук. Как поняла Женевьева из беседы Эмилии и графа, гостей ожидали завтра или даже сегодня вечером.

Женщины так увлеклись, что забыли про завтрак. Кончилось тем, что явился сам Франсуа и заявил, что он уже второй раз подогревает булочки, а подогретый кофе — это уже не кофе, и если они сейчас же не придут, он выбрасывает все в мусор. С чувством выполненного долга все трое отправились на кухню. За кофе Эмилия вновь рассказывала о гостях: как американец, ни слова не понимавший по-французски, явился в замок баронов де Шателлэ, увидел портрет баронессы д’Аргонь и упал в обморок. Когда же его привели в чувство, он объяснил, что баронесса сошла с полотна и заявила, что станет его женой, для чего примет новое обличье. Американец немедленно отправился в лес и там возле водопада (так сказала ему баронесса) нашел свою будущую жену. Правда, сам американец, к несчастью, уже был женат, а когда заговорил о разводе, жена — красавица-индианка — явилась во Францию и вначале пыталась отравить ожившую баронессу, а затем подложила бомбу в самолет американца, отчего он рухнул где-то в горах, но баронесса — не та, что на портрете, а ожившая — его спасла и вынесла на руках прямо к церкви, где должны были играть свадьбу. Но поскольку по пятам американца гнались наркодельцы, молодые прямо в алтаре сели в самолет (или вертолет, она в этих штуковинах не разбирается) и скрылись к арабам. У арабов были еще какие-то жуткие приключения, в результате которых американец сказочно разбогател и теперь, говорят, может скупить всю Савойю, да и Изер в придачу.

У Женевьевы от этих рассказов об индианках, бомбах и самолетах в алтаре голова пошла кругом. С одной стороны, тут явно было много чепухи. С другой — она же видела портрет и слышала рассказ месье Вернона. Не станет же мэтр повторять всякие басни! Женевьева решила, что с нее на сегодня довольно и пора отправляться в бассейн.

День уже клонился к закату, когда она подошла к бассейну. Еще издали она заметила возле него две фигуры. Это были Фуллер и Жоржетта, увлеченно играющие в волейбол. У Женевьевы не было желания ни с кем разговаривать, поэтому она не стала подходить к играющим. Переодевшись, она по пандусу тихо вошла в воду. Чистая ласковая вода приняла ее и смыла все: горечь утренней обиды, суету вокруг шкафа, фантазии Эмилии. Умиротворенная, она вышла из бассейна и улеглась на настил. Ричард Фуллер и Жоржетта все продолжали свою игру. Увлеченная красотой и гармоничностью их движений, Женевьева следила за ней. Постепенно ей стало казаться, что это не просто игра, состязание в ловкости и быстроте, а нечто большее.

Вначале, как и в первый день, когда они встретились возле бассейна, нападала Жоржетта, а Фуллер защищался. Вновь он совершал немыслимые броски, падал то на одно, то на другое колено, вставал на оба, но отбивал все удары. А затем пришло нечто новое: американец сам перешел в наступление. Теперь он наносил удары, заставляя девушку кидаться то в одну, то в другую сторону. Затем удары стали ближе к земле, что заставило Жоржетту в свою очередь встать на колени. Подержав девушку некоторое время в такой позе, Фуллер внезапно перестал бить. Опустившись в свою очередь на колени в нескольких шагах от Жоржетты, он просто пасовал. Еще несколько минут они продолжали эту странную игру “в нижней позиции”, а затем писатель поймал мяч и положил его на землю. Стоя на коленях друг напротив друга, они о чем-то тихо заговорили. До Женевьевы донесся приглушенный смех Жоржетты и голос Фуллера, ставший вдруг непривычно ласковым и даже вкрадчивым. Она вновь, как и утром, почувствовала себя неуютно. Кажется, эти двое не замечали ее присутствия, хотя она лежала у них на виду на другом берегу бассейна. А у нее сложилось впечатление, что происходящее не предназначено для посторонних глаз. Она уже собиралась встать, чтобы уйти, когда двое на другом берегу первыми поднялись. Еще некоторое время они стояли, казалось, споря. Видно было, что американец что-то предлагает, а девушка, готовая согласиться, колеблется. Наконец решение было принято. Подхватив с настила одежду, но не переодеваясь, Фуллер и Жоржетта скрылись в боковой аллее.

Чувство неудобства в душе Женевьевы усилилось. Она заметила — а может быть, ей только показалось? — что перед уходом американец взглянул на нее и даже подмигнул. Тем самым она из невольного свидетеля этой сцены превращалась в соучастника. Собственно, все, что от нее требовалось в этой роли, это никому не рассказывать об увиденном. Это несложно, она и так никому не расскажет, ее об этом не надо просить. Но не потребует ли эта роль от нее чего-то большего?

Девушка не подозревала, что ей придется принять решение об этом гораздо скорее, чем она думала. Не успела Женевьева переодеться, как к бассейну спустилась Элеонора. Однако она не собиралась купаться. Видно было, что хозяйка замка кого-то ищет. Оглядевшись, она обратилась к Женевьеве:

— Скажите, вы не видели здесь мистера Фуллера?

Сердце девушки заколотилось. Стараясь не выдать волнения, она ответила:

— Да, он недавно ушел.

— А вы не видели, куда? — продолжала расспрашивать Элеонора.

Сама не понимая, почему она это делает, Женевьева махнула рукой в направлении, противоположном тому, куда скрылись американец и Жоржетта. Видно было, что графине хочется спросить еще что-то, но она не знает, как сформулировать вопрос. Наконец Элеонора, глядя в сторону, спросила:

— Скажите, а мистер Фуллер... тут никого больше не было... с ним?

— Нет, он ушел один, — ответила Женевьева.

Элеонора кивнула (что можно было расценивать и как знак, что она поняла сказанное, и — при желании — как благодарность) и прогулочной походкой направилась в сторону, указанную Женевьевой. Девушка посмотрела ей вслед. В этот момент ей было искренне жаль высокомерную графиню, единственную из обитателей замка так и не запомнившую, как ее зовут. Видно было, что хозяйка поместья страдала. Женевьева вспомнила слова Филиппа Вернона о неразделенной любви, которой полон воздух замка. “Может быть, Элеонора страдает от неразделенной любви к самой себе?” — подумала она. Однако гораздо больше, чем Элеонора, ее беспокоил Лоуренс Брэндшоу. Она представила, что не графиня, а англичанин появился бы сейчас возле бассейна и спросил — уже не о Фуллере, а о Жоржетте. Что бы она ответила? Подумав, Женевьева пришла к выводу, что ответила бы так же, как Элеоноре. Не из женской солидарности, не из боязни быть обвиненной в сплетнях — она чувствовала, что ей жалко Лоуренса.

Взглянув на часы, Женевьева убедилась, что она, увы, опоздала к обеду. Впрочем, есть совсем не хотелось. Хорошо хоть она не опоздала к своей работе — к обеду гостей графа. Она поспешила к замку.

Однако когда, уже переодевшись, она появилась на кухне, выяснилось, что спешила она напрасно. Граф пока не велит подавать на стол, поскольку сразу троих обитателей замка нет за ним: американца, Жоржетты и графини. Франсуа шепотом сообщил, что, по его наблюдениям, “графиня положила глаз на этого американца, и у них, видать, сейчас встреча на высшем уровне”. Катрин подтвердила наблюдения Франсуа, однако не согласилась с гипотезой о свидании: графиня, мол, так все сумеет устроить, что никто не заметит ее отсутствия; не являться к обеду — это на нее не похоже. Что касается Жоржетты, то все сошлись на том, что она, небось, купается в бассейне.

В этот момент Женевьева случайно выглянула в окно и увидела спешащую к замку Жоржетту. Девушка явно старалась остаться незамеченной. Женевьева увидела, как она, оглядевши по сторонам, скрылась за подвальной дверью. Женевьева вышла в холл и сквозь большие окна увидела идущих к замку писателя и графиню. Фуллер о чем-то рассказывал, Элеонора внимательно его слушала. Вернувшись на кухню, она сообщила Гастону, что двое гостей пришли. Тем самым все предположения Франсуа и Катрин полностью подтвердились. Гастон поспешил в столовую и тут же вернулся с распоряжением подавать на стол.

Войдя в столовую, Женевьева сразу почувствовала разлитую в воздухе нервозность и тревогу. Лоуренс, обычно неразговорчивый, сегодня вообще не открывал рта. Молчала и обычно говорливая Жоржетта. Чуткий к настроению других, художник беспокойно поглядывал на соседей по столу, пытаясь понять причину изменившегося настроения. Лишь граф Шарль ничего не чувствовал. Он оживленно рассказывал об ожидавшемся приезде своей родственницы и ее мужа.

Женевьеве этот рассказ был интересен, поэтому она старалась задержаться в столовой подольше — благо, никто не обращал на нее внимания. Как следовало из рассказа графа, история его родственницы Камиллы действительно была довольно необычной. Парижанка, помощник одного из кутюрье, она не подозревала о своем знатном происхождении, пока дела фирмы не забросили ее в маленький городок в департаменте Дром. Там в замке баронов де Шателлэ, родственников графа де Руайе, она увидела портрет Марии-Луизы д’Аргонь, баронессы де Шателлэ, как две капли воды похожей на нее. Там же она познакомилась со своим будущим мужем, изобретателем. Граф Шарль еще не видел свою родственницу, хотя много о ней слышал.

— Муж Камиллы, этот самый Роберт Хаген, как я слышал, любит лазить по горам и собирается заняться этим и здесь, — рассказывал граф, обращаясь, главным образом, к внимательно слушавшему его Фуллеру. — Камилла, кажется, тоже пристрастилась к путешествиям, но участвовать в экспедиции своего мужа она не сможет — как мне стало известно, она ждет ребенка.

Постепенно рассказ графа увлек всех сидящих за столом, уныние сменилось оживленными расспросами, и конец обеда прошел как обычно, в обмене репликами и шутками.

После обеда, когда девушки убрали посуду, к Женевьеве заглянула Шарлотта.

— Мне сегодня что-то не хочется слушать музыку, — объяснила она. — Может, пойдем, погуляем?

Женевьева не отказалась бы так легко от посещения гостиной, но уважение к подруге взяло верх. Они отправились в парк. Женевьева заметила, что Шарлотта необычно возбуждена, ею владела какая-то то ли веселость, то ли злость.

— Ты знаешь, что мне сообщил Филипп? — спросила она Женевьеву. — Когда он гулял перед обедом, то встретил парочку. Это были наша красавица Жоржетта и мистер Фуллер. Они были в купальных костюмах и вели себя... ну, как ведут влюбленные. Наткнувшись на Филиппа, они ничуть не смутились, а заявили, что принимают воздушные ванны, и со смехом убежали. Бедный мистер Брэндшоу! Он сидит над своими испанскими хрониками, в то время как его невеста нашла себе более удачливого спутника. Мистер Брэндшоу, видимо, уверен в неотразимости своей фигуры, своих рассказов о приключениях, своего героического ореола. Надо думать, у мистера Фуллера нашлись аргументы посерьезнее, раз он так легко овладел сердцем нашей красавицы. А наш кладоискатель остался в дураках! — со смехом произнесла Шарлотта. Казалось, она очень довольна таким поворотом событий. Женевьеве стало обидно за Лоуренса Брэндшоу. Она уже днем, когда наблюдала за игрой Фуллера и Жоржетты, чувствовала себя не в своей тарелке, а теперь язвительные замечания Шарлотты показались ей и вовсе несправедливыми.

— Мне не показалось, что мистер Брэндшоу так уж кичится своими физическими данными, — заметила она. — И потом, он много работает, и ему некогда ухаживать за мадмуазелью Жоржеттой и уделять ей столько времени, сколько ей хочется...

— Да он просто глуп, глуп, как пробка! — перебила ее Шарлотта. — Уверяю тебя, он не способен не только понять женщину, но и элементарно оценить положение, в каком он сейчас оказался. Нет, ты только вообрази мистера Брэндшоу, как он делает свою китайскую гимнастику с ветвистыми рогами на голове! — и Шарлотта залилась неудержимым смехом. Никогда Женевьева не видела свою подругу в таком возбужденном состоянии.

— Да, кстати, я почти закончила его скульптуру, — заявила Шарлотта. — Хочешь, покажу? Она в моей комнате.

Они вернулась в замок. Войдя в свою комнату, Шарлотта включила свет и сняла покрывало со стоявшей посередине комнаты скульптуры. Женевьева увидела фигуру человека, занятого, по всей видимости, упражнениями. Вначале она не могла понять, что непривычно в этой фигуре, потом поняла: у человека было три руки! Приглядевшись, она обнаружила, что глаз у фигуры тоже три. Тем не менее, это был именно Лоуренс Брэндшоу. Бронза точно передавала гибкость его тела, невозмутимый, готовый встретить любую опасность взгляд — хотя и трех глаз. Нет, эту фигуру трудно было представить с рогами на голове — они ей не шли. И в ней не было ничего смешного, мелкого, глупого, в чем создатель этого скульптурного портрета обвиняла саму модель.

Женевьева поделилась этими впечатлениями с Шарлоттой. Девушка пожала плечами:

— Возможно, я ему польстила... Иногда — особенно когда он рассказывает о своих приключениях — он очень хорош. Он ведь делает это совершенно без всякой рисовки, ты заметила?

— Пока что я заметила, что ты сама себе противоречишь, — заявила Женевьева. — Ты ведь только что обвиняла Лоуренса в позерстве.

Шарлотта еще раз пожала плечами:

— Человек сейчас такой, а через минуту другой... Смотря какой стороной он к тебе повернется.

— Или какую сторону в нем ты захочешь увидеть, — добавила Женевьева. Шарлотта ничего не ответила. Ее возбуждение прошло, теперь она выглядела скорее уставшей. Женевьева заметила это и собралась уходить.

Уже повернувшись к дверям, она заметила висевший сбоку портрет, которого утром, когда она убирала комнату, здесь еще не было. Среди деревьев, окруженная их листьями, словно рамой, стояла девушка. Ее глаза смотрели на окружающее и в то же время внутрь себя. Женевьева не сразу поняла, кто изображен на картине, а когда поняла, ее лицо залила краска.

— Так это я? — воскликнула она и, обернувшись на Шарлотту (та молча улыбнулась), подошла ближе к картине. Она еще некоторое время внимательно разглядывала легкие, воздушные мазки, образовавшие этот ее образ, такой красивый — гораздо красивее ее самой. Полная благодарности, она обернулась к Шарлотте:

— Спасибо! Но почему ты мне ничего не сказала? Я не позировала...

— Это не потребовалось, — ответила Шарлотта. — Я довольно часто тебя вижу. Могу сказать, что писала эту картину с удовольствием и быстро.

— Ах, если бы я могла отплатить тебе чем-то подобным! — воскликнула Женевьева. — Ладно, не буду тебе мешать: я вижу, ты совсем раскисла.

— Да, я что-то устала, — согласилась Шарлотта. — Не знаю даже, удастся ли мне завтра встать, как обычно.

Видимо, к утру Шарлотта собралась с силами, поскольку когда Женевьева наутро в обычное время пришла в ее комнату для уборки, девушки там уже не было. Женевьева еще раз задержалась перед своим портретом, а затем перед статуей Лоуренса. Фигура кладоискателя — хотя и многорукого и многоглазого — внушала уверенность в том, что этот человек не подведет, не обманет. Была там еще стойкость, готовность к отражению опасности, была, как ни странно, и доверчивость. Не было в этой фигуре лишь того, над чем так любила насмехаться Шарлотта — самолюбования, упоения собой. Почему же Шарлотта, изобразив англичанина именно таким, думала о нем гораздо хуже?

Из размышлений Женевьеву вывел разнесшийся по всему замку крик Эмилии:

— Едут! Едут! Они уже приехали! — кричала домоправительница.

Женевьева поспешила вниз. Ей хотелось своими глазами посмотреть на удивительную женщину с портрета. Когда она спустилась в гостиную, приезжие были уже там, и граф Шарль знакомил их с обитателями замка. Камилла Хаген[11] оказалась женщиной среднего роста с неприметной, казалось бы, наружностью. Она не блистала красотой, а теперь, когда округлившийся живот подчеркивал ее беременность, могла вовсе показаться некрасивой. И тем не менее было в этой женщине что-то, что не позволяло просто скользнуть по ней взглядом. Возможно, это был проницательный и в то же время милый взгляд зеленых глаз? Ее муж, Роберт Хаген, выглядел как обычный американец — худощавый, высокий, с ежиком седеющих волос.

Познакомив приезжих со всеми, граф повел их наверх. Женевьева вернулась в свою половину замка — ведь уборка еще не была закончена.

За чаем Эмилия делилась своими впечатлениями от гостей.

— Нет, я ожидала большего от этой дамы с портрета, — разочарованно говорила она. — Может, в ней и кроется какая-то тайна, но это незаметно. Совершенно незаметно!

Катрин, помогавшая гостям распаковывать и укладывать вещи, сообщила, что среди багажа гостей было несколько тяжелых рюкзаков, наполненных “какими-то железками”, и что за помощь Роберт Хаген дал ей щедрые чаевые. Услышав это, Женевьева впервые подумала о том, что горничным действительно обычно дают чаевые, но в замке, к счастью, ей еще никто их не давал. К счастью — потому что она не представляла, как бы она разговаривала, как равная, с Шарлоттой или Верноном, получив перед этим от них деньги.

Доменик, который с недавних пор перестал опаздывать и ел вместе со всеми, неожиданно заметил, что он видел гостей во дворе замка и они ему понравились. Когда завтрак уже кончался, он незаметно сунул в карман платья Женевьевы записку и, даже не взглянув на нее, вышел.

Войдя в свою комнату, девушка развернула записку и прочитала: “Хотелось бы встретиться с тобой не просто так, случайно, а погулять, поговорить. Может быть, встретимся после обеда в розарии? Если согласна, оставь какой-нибудь знак на той скамейке, где ты обычно читаешь. Д.”

Сердце Женевьевы забилось сильнее: это было самое настоящее приглашение на свидание! Конечно, ее уже приглашали на свидания, и не раз. Впервые это случилось еще в их деревенской школе, и тогда — она прекрасно это помнит, а как же — она долго мучилась, но не пошла. Потом, в лицее, ее пригласил Даниэль, и она пришла, и это стало началом их дружбы и едва ли не стало началом любви. Все это уже было, но Доменик... Она никак не ожидала этого от него. Последние два дня они мало виделись, и он никак не показывал, что это заставляет его страдать. Хотя, возможно, именно это обстоятельство и побудило его назначить свидание.

Для Женевьевы не было вопроса, примет ли она предложение Доменика. Конечно, примет! Доменик был ей интересен, более того, он ей нравился. Что из этого выйдет? Кто знает! Пока предстояло решить, что она оденет и вообще как будет выглядеть. Женевьева сразу решила, что она оденет что-нибудь скромное. Золотистое платье, самое ее нарядное, явно не подходило — оно слишком короткое и облегающее. У нее было еще черное платье, но это другая крайность — оно слишком строгое. В конце концов, она же идет не на экзамен! Она остановилась на темно-зеленом шелковом костюме, который, как говорили подруги в лицее, очень ей шел. Краситься она будет как обычно, неяркой светлой помадой. Хотя, пожалуй, положит тени и покрасит ресницы — да, такую уступку она сделает.

Да, а какой знак она оставит на скамье? Женевьева задумалась. Можно как бы забыть там книжку — но кто-нибудь, проходя мимо, может взять ее и из лучших побуждений принести ей. Нарисовать что-то на скамье? Нет, это могут счесть просто детской шалостью. Пожалуй, она привяжет на спинку скамьи лоскут ткани, как делают паломники, когда идут к святым местам. Что это должна быть за ткань? Уж конечно не красная, чтобы Доменик не подумал чего-то лишнего. И не белая, и не черная. Женевьева кончила тем, что отрезала кусок от своего старого платка. Теперь все было готово.

Чтение в этот день давалось ей плохо. В голову лезли мысли о Доменике, о Лоуренсе и Жоржетте, о Фуллере. Американец уже несколько дней не подходил к ней в конце занятий, не мешал ей читать в свое удовольствие. А ведь с ним было так интересно беседовать! Видимо, общество Жоржетты оказалось для него интереснее, чем ее.

Наконец часы показали, что ей пора отправляться на обед. Женевьева огляделась — не видит ли кто — и повязала свой лоскут вокруг ножки скамьи.

Войдя в кухню и сев на свое место (теперь у нее было свое постоянное место, между Домеником и Марселем), она сообразила, что можно было избежать всех этих сложностей с условным знаком: ведь Доменик сейчас придет, и она могла подать ему знак здесь, за обедом. Однако Доменик на этот раз не пришел, чего уже давно не делал, и обед прошел без него. Это обстоятельство озадачило и взволновало Женевьеву. Почему он не пришел? Не хочет выдать своего волнения? Или боится получить отказ? Она терялась в догадках.

Между тем подошло время обеда для гостей. Подавая блюда, Женевьева услышала за столом обрывки разговоров. Гости рассказывали о своих планах. Оказывается, Роберт Хаген намеревался сходить в горы, расположенные поблизости от поместья. Для этого он привез с собой все необходимое альпинистское снаряжение (Женевьева вспомнила рассказ Катрин о тяжелых рюкзаках, которые ей пришлось нести в комнату гостей). Встал вопрос, кто примет участие в экспедиции. Первым вызвался Фуллер — ведь он покорил немало вершин в Кордильерах. Лоуренс заявил, что он, к сожалению, весьма занят и вряд ли сможет принять участие в походе, хотя хотел бы.

Неожиданно заговорила Шарлотта:

— Я очень хотела бы принять участие в вашей экспедиции, Роберт. Но двое мужчин на одну неопытную женщину — это, я думаю, мало. Если бы мистер Брэндшоу все же выкроил время и включился в эту группу, я бы, пожалуй, попросилась на роль новичка.

— По отношению к вам, Шарлотта, я чувствую себя должником, — сказал Лоуренс. — Вы ведь хотите запечатлеть меня в каком-то прочном материале (“И уже запечатлела, да как здорово”, — прибавила про себя Женевьева, убиравшая в этот момент со стола). Что ж, после такой просьбы отказать трудно.

Хаген выразил искреннюю радость по поводу такого решения. Камилла добавила, что она уже дважды лазила с мужем на скалы в Альпах и ей очень понравилось, но теперь (она выразительно посмотрела на свой живот) это, к сожалению, исключено. Было решено отправиться, как только Лоуренс возвратится из своей поездки в Антиб.

— Я должен был выехать сегодня, меня ждут, — пояснил англичанин, — но, к сожалению, я не успел закончить кое-какие расчеты.

Жоржетта при этих словах ничего не сказала, лишь, как заметила Женевьева, криво усмехнулась.

Как только обед закончился, она быстро сняла с себя платье, вынула и разложила на кресле свой темно-зеленый костюм и уже собралась одевать юбку, когда заметила, что на колготках спустилась петля. Надо одеть новые. Она сняла колготки, когда в дверь постучали. Уверенная, что это Шарлотта, Женевьева накинула короткий халатик, распахнула дверь — и увидела Ричарда Фуллера. Оба остолбенели, однако американец первым вышел из замешательства.

— Видит Бог, на это я не рассчитывал! — воскликнул он. — Наверное, мне лучше подождать за дверью.

— Нет уж, — возразила рассерженная Женевьева. — Незачем вам торчать возле моей двери, привлекая общее внимание. Раз уж пришли, входите. Садитесь вот сюда, к окну, и не оборачивайтесь.

Американец послушно уселся на указанный стул и заметил:

— В конце концов, все это чистейшие условности. Ведь возле бассейна вы обнажены гораздо больше.

— Вся наша жизнь состоит из таких условностей, — возразила Женевьева, поспешно роясь в шкафу в поисках колготок. — Вы не хуже меня знаете, что если исключить из нашего существования все условности, то с ними исчезнет и культура, и общение станет попросту невозможным.

— Вот этим-то вы мне и нравитесь, — произнес Фуллер, непроизвольно порываясь оглянуться на собеседницу. — Что, еще нельзя? Хорошо, хорошо, сижу. С вами можно разговаривать на равных — а это так редко случается с женщинами.

— Видимо, я чего-то не понимаю, мистер... хорошо, Ричард, — сказала Женевьева, натягивая колготки. — Мне показалось, вы недавно нашли того, с кем вам нравится общаться.

— Что ж, в наблюдательности вам не откажешь, — сознался американец. — Да, я несколько увлекся. Если бы вы знали, как она хороша! Почему Шарлотта не изваяет ее? Это была бы прекрасная скульптура, поверьте! Нет, я ничуть не стыжусь этого своего увлечения и не сожалею о нем, но... Беда в том... Можно мне, наконец, повернуться? Ага, так гораздо лучше. Терпеть не могу говорить, не видя собеседника! И знаете, это платье вам очень идет. Почему я вас раньше в нем не видел?

— Это не платье, а костюм, — поправила писателя Женевьева. Стоя перед зеркалом, она подкрашивала ресницы. — Так в чем ваша беда?

— Да беда в том, что с прекрасной Жоржеттой абсолютно не о чем говорить, кроме жизни морей и океанов. Нет, она еще напичкана массой всяких сведений — ведь она, оказывается, любительница шарад и кроссвордов — но к чему мне весь этот хлам? Человек интересен не тем, чем набита его голова, а тем, как он этими сведениями распоряжается. Интересна игра мысли, фантазии, а не знание о том, насколько Средиземное море глубже Северного или какая змея укусила Клеопатру. Слушайте, милая Женевьева, я никогда не видел, чтобы вы делали макияж. Что случилось?

— Случилось то, Ричард, что вы вломились ко мне — кстати, так и не объяснив причины вашего внезапного визита — в самый неподходящий момент. Мне надо идти, так что наш, безусловно, интересный разговор придется отложить.

— Ах, как же я не догадался! — хлопнул себя по лбу американец. — Вы идете на свидание! Ну конечно! Позвольте, но кто же этот счастливчик? Ну-ка, ну-ка, дайте подумать... Это не Лоуренс... Наш мэтр? Нет, маловероятно, хотя... Кажется, догадался. Наш герой — этот мрачный цветовод, презирающий богатых бездельников. Я угадал?

— Ну, в общем... да, — выдавила из себя Женевьева, обескураженная даже не тем, что Фуллер так легко открыл ее секрет, а тем, что он почти дословно повторил слова Доменика. — А откуда... откуда вам известно, как он думает?

— Ну, дорогая Женевьева, вы меня обижаете, — развел руками Фуллер. — Можно сказать, что любопытство — это моя профессия. Я, конечно, не бытописатель и не такой уж психолог; в своей работе я больше полагаюсь на собственную фантазию, чем на психологическую достоверность. Однако мне всегда интересно разгадывать окружающих меня людей. А это довольно легко — ведь люди охотно говорят о себе и еще охотнее — о других. Ну-ну, значит, мой счастливый соперник — наш анархист-лесовод. Что ж, желаю приятно провести время. Впрочем, боюсь, свидание не будет слишком интересным. Не буду вас задерживать, — с этими словами американец поднялся. — Вероятно, лучше мне уйти первым. Если мы выйдем вместе или, упаси Боже, я останусь в комнате после вас, это быстро станет известно нашему герою и породит у него совершенно ненужные подозрения.

— Пусть каждый подозревает все, что ему угодно, — вспыхнула Женевьева. — Мне не нужна конспирация. Идемте.

Они вышли в пустой коридор и последовали к выходу. Хотя Женевьева и говорила только что о своем равнодушии к людской молве, все же она обрадовалась, обнаружив, что и коридор, и площадка перед флигелем пусты. Правда, когда они уже выходили, ей послышалось, что сзади них быстро закрылась дверь; но обернувшись, она ничего не заметила.

Во дворе Фуллер, помахав на прощание рукой, повернул к замку. Он уже входил в него, когда Женевьева вспомнила, что так и не получила ответа на один вопрос.

— Ричард, — окликнула она американца, — вы так и не сказали, зачем заходили?

— За тем, что уже получил, — обернувшись, любезно ответил писатель. — Побеседовать с вами, посмотреть, как вы живете, узнать что-то новое... Могу сказать, что визит оправдал мои ожидания — и даже с лихвой.

С этими словами он скрылся в замке, а Женевьева поспешила к розарию. Чувствовала она себя, надо сказать, довольно скверно. Как легко Фуллер обвел ее вокруг пальца! Она готова была бросить ему в лицо упреки, задать несколько язвительных вопросов — пусть оправдывается. А он и не думал оправдываться; она и не заметила, как сама оказалась в положении подопытного кролика. Кроме того, хотя она и не хотела в этом признаться, ее смутили слова Фуллера о том, что свидание вряд ли будет для нее интересным, его язвительный тон, когда он говорил о Доменике. Вдруг американец окажется прав?

Еще издали, подходя к розарию, она увидела Доменика — он стоял, прислонившись к старому платану. Сразу все сомнения и страхи выскочили у нее из головы: он ждал ее, он хотел ее видеть!

Днем, когда Женевьева думала о предстоящем свидании, она решила, что Доменик не такой человек, который будет проявлять инициативу; поэтому у них будет только то, на что решится она. Тогда же она задумала, что в начале свидания они не поцелуются — ведь она не давала раньше для этого повода. Но теперь, подойдя к парню и увидев его ожидающее, полное растерянности лицо, она поняла, что он нуждается в ласке и поощрении. Поэтому, вопреки первоначальному намерению, подойдя, она легонько коснулась своими губами его губ и тепло ему улыбнулась.

В ответ Доменик взглянул на нее взглядом, полным несомненной любви, и крепко обнял. Женевьеву давно никто так не обнимал. Все мысли о том, как она будет себя вести, что должна, а что не должна делать, вылетели у нее из головы. Она подалась к Доменику. Парень обнял ее еще крепче и поцеловал.

Первый поцелуй вышел у него не слишком удачным — видно было, что он тоже новичок в подобных делах. Но он учился прямо на глазах, и следующие поцелуи были гораздо лучше. Наконец Женевьева опомнилась.

— Пожалуй, мы так и не начнем говорить, — слегка охрипшим от волнения голосом сказала она.

— А разве надо что-то говорить? — спросил Доменик, не выпуская ее из объятий. — По-моему, и так все ясно. Ты мне нравишься. Очень нравишься! Пока я не могу сказать больше, но, возможно, скоро скажу.

— Ты мне тоже нравишься, — не стала скрывать Женевьева, — но...

— Что — “но”?

— Но я пока не знаю, что это — просто так, увлечение, или... или нечто большее. Давай присядем где-нибудь.

— Давай пойдем в рощу секвойи, — предложил Доменик. — Помнишь, я тебе показывал?

Они отправились в восточную часть парка, примыкавшую к горам. Там росла посаженная предшественником Доменика американская сосна. Сидя на скамье, вдыхая чудесный запах смолистых сосен, они говорили о своем детстве, о годах учебы, об обитателях замка. Разговоры то и дело прерывались поцелуями, которые Доменик стремился сделать возможно более долгими. Они и не заметили, как стемнело. В сопровождении Доменика Женевьева вернулась во флигель. Их могли увидеть — да, наверно, и видели. Ну и пусть! Женевьева еще не знала, что из этого выйдет, но не считала нужным скрываться.

На следующее утро Женевьева проснулась с чувством, что в ее жизни произошло что-то радостное, и в то же время есть задача, которую ей надо решить. Она быстро поняла, откуда идет ощущение радости — от свидания с Домеником. И это же свидание задало ей задачу. Что это — увлечение, которое скоро пройдет, или нечто серьезное? Она вспомнила его руки, губы, выражение лица, нежность; вспомнила, каким он был, когда неделю назад расправился с тремя негодяями. Да, он славный, милый, но... Желанный ли? Любимый?

Она лежала не шевелясь, глядя в потолок; потом повернулась, так что ей стало видно окно. В прорези между шторами виднелся кусок неба с розовеющими на рассвете облаками. В детстве и потом в лицее она любила так лежать рано утром и размышлять. Много она передумала в эти утренние часы! В лицее они вдвоем с подругой Жанной снимали квартиру у мадам Делонэ. Женевьева всегда просыпалась первой и, пока никто не встал, думала, думала... Именно в эти утренние часы она принимала многие важные для себя решения, меняла свое мнение о людях, прощалась со многими страхами и сомнениями. Сейчас, спросив себя о Доменике, она поняла, что не может сказать ни “да”, ни “нет”. “А ведь это уже плохо, — подумала она. — Если бы ты могла сказать “да”, оно бы уже звучало в тебе. Ну, да видно будет”. Взглянув еще раз в окно, она решила, что пора вставать.

Убрав комнаты Шарлотты и художника, Женевьева по привычке направилась в комнату Брэндшоу. Англичанин, уходя, уже давно не запирал от нее дверей, но теперь дверь почему-то была заперта. Не придав этому значения, Женевьева отперла дверь, вошла и... увидела Лоуренса Брэндшоу. Невозмутимый, несгибаемый кладоискатель спал, сидя за столом. Мигал экран компьютера, весь испещренный цифрами, стол был завален бумагами. Женевьева тронула Лоуренса за плечо. Тот сразу же поднял голову с таким видом, словно он не спал, а лишь притворился спящим, и сразу посмотрел на часы.

— Ого, я, кажется, немного опаздываю! — воскликнул он. — Большое спасибо, что разбудили. Эти расчеты заняли больше времени, чем я думал. Зато теперь у нас полная ясность, можно делать заказ. Да, меня ведь ждут к десяти! Кажется, я не успею выпить утренний чай!

Словно в ответ на его слова, в дверь постучали, и в щель просунулась голова Марселя.

— Машина подана, мистер Брэндшоу, — сообщил он.

— Да-да, иду, — кивнул англичанин и принялся собирать бумаги.

— Может быть, я успею разогреть вам чай? — предложила Женевьева.

— Нет, спасибо, не надо беспокоиться, — покачал головой Лоуренс. — Меня действительно ждут, а я терпеть не могу опаздывать.

Собрав все свои расчеты в папку, он бросил ее в заранее собранную сумку и, не переодеваясь, направился к выходу. Женевьева машинально вышла за ним в коридор. Ей почему-то было жалко Лоуренса Брэндшоу, хотя невозмутимое лицо англичанина каждым мускулом говорило о том, что обладатель лица в жалости не нуждается.

Проходя мимо комнаты Жоржетты, Лоуренс на секунду задержался и даже взялся за ручку, словно хотел открыть дверь, затем повернулся и своим ровным шагом спустился во двор и сел в машину. Женевьева выглянула из окна, чтобы пожелать кладоискателю счастливого пути, но не успела: дверца хлопнула, загудел мотор, и машина скрылась из виду. Почему-то в этот момент Женевьева вспомнила о террасе Ричарда Фуллера, с которой можно было наблюдать за всем, происходящим во дворе, самому оставаясь незамеченным.

За завтраком Доменик, получая из ее рук чашку кофе, шепнул:

— Сегодня там же?

Она молча кивнула. И вновь с сожалением отметила, что в момент, когда их руки соприкоснулись, ток не пробежал по жилам, ее не обдало горячей волной, как было тогда в лицее в первые моменты ее знакомства с Даниэлем: ее сердце оставалось теперь холодным. Она придет на свидание, ответит на его поцелуи, но... Она должна ему сказать, что ответить на его чувство не может. Но как это сказать? Она поняла, что ей жаль Доменика, такого большого и сильного.

После завтрака, убрав комнаты Жоржетты и Фуллера, Женевьева взяла учебники и направилась в парк. На этот раз она миновала свою любимую скамью и пошла дальше. Ей не хотелось, чтобы сегодня ей кто-то мешал. На душе было неспокойно, и девушка хотела заглушить эту тревогу упорными занятиями. В нижней части парка рос старый платан, такой огромный, что на скрещении его нижних сучьев можно было не только сесть, но и лечь. Его-то и выбрала Женевьева в качестве своего нового рабочего кабинета. Взобравшись на нижний сук, она устроилась там, прислонившись к стволу дерева, и погрузилась в чтение. Ветерок шевелил листву, и ее узорчатая тень скользила по странице, между тем как Женевьева с трудом пробиралась вглубь сложного текста. Две синицы перекликались неподалеку в кустах сирени.

Неожиданно Женевьеву вывел из сосредоточенности незнакомый ей женский голос.

— Простите, — услышала Женевьева, — вы мне не поможете?

Взглянув вниз, девушка увидела приехавшую вчера гостью графа. Женщина с портрета! Вчера, оттесненная другими, Женевьева так и не смогла ее хорошенько рассмотреть. От волнения она даже забыла, как ее зовут, однако женщина пришла ей на помощь:

— Мы только вчера приехали, — сказала она. — Меня зовут Камилла, Камилла Хаген. Я хотела пройти к мастерской месье Вернона, но сбилась с пути и все время попадаю не туда. Вы не сможете мне помочь? Простите, что отвлекла вас — я вижу, вы занимаетесь...

— О, я с удовольствием... я сама собиралась... вы нисколько мне не помешали... — забормотала Женевьева, поспешно складывая плед, книги, свои записи, ручки. Как обычно бывает при спешке, все получилось не совсем складно, так что вначале вниз посыпались листки с записями, затем почти на голову Камилле упал толстенный том “Общего курса социологии”, а затем из рук Женевьевы выскользнул и плед. Таким образом, к тому времени, когда девушка наконец спустилась с платана, она застала Камиллу ползающей под деревом и занятой сбором ее вещей.

— Что вы, вам же нельзя! — воскликнула Женевьева, — я сама, я сейчас...

И она кинулась собирать вещи, при этом они с Камиллой столкнулись лбами, от чего гостья охнула.

— Ой, я, кажется, вас задела, — проговорила Женевьева, готовая провалиться сквозь землю.

— Ничего страшного, даже синяка не будет, — махнула рукой Камилла, и по этому беспечному милому жесту видно было, что она действительно не придает всему происшедшему никакого значения. — Но я вижу, вы и правда занимались, и я вас отвлекла.

— Да нет же! — воскликнула Женевьева. — То есть я, конечно, занималась, но мне самой хотелось сходить к месье Вернону, так что вы подошли очень кстати, и мне совсем нетрудно. Это вон туда, идемте.

По посыпанной красным песком дорожке они двинулись в сторону мастерской. Женевьева осведомилась, видела ли гостья творения рук Шарлотты, и узнав, что нет, повела ее окружной дорогой, так чтобы можно было посмотреть “Лесную королеву” и несколько других скульптур. Вокруг “Лесной королевы” Камилла обошла несколько раз — видно было, что ей понравилось. Женевьева была рада за подругу.

— А вы, я вижу, изучаете социологию, — заметила Камилла, когда они двинулись дальше. — Собираетесь где-то учиться?

Женевьева рассказала о своих планах.

— Мне интересны люди, — призналась она. — Почему они поступают так, а не иначе, почему одни одиноки, а другие окружены множеством друзей, хотя ничего не делают для этого. Иногда мне кажется, что я их понимаю, но чаще — нет.

— Но это ближе скорее к психологии, чем к социологии, — заметила Камилла. — А если такой интерес соединяется с владением пером, то вы можете стать журналистом или даже писателем.

— Я еще не знаю, кем я стану и кем хочу стать, — призналась Женевьева. — Пока мне больше нравится социология за ее точность: все можно проверить, все доказать. А в психологии можно объяснить поведение человека, какой-то его поступок так, а можно совсем иначе.

Женевьева отметила, что у ее спутницы было одно свойство: с ней хотелось быть откровенной, рассказывать то, что не говоришь никому. Они были знакомы едва полчаса, а она уже рассказала загадочной женщине с портрета о себе так много, как никому в замке. Она знала, что у нее самой есть такое свойство: люди часто бывают с ней откровенны. И вот она, пожалуй, впервые встретила человека, в этом отношении похожего на нее и даже превосходившего. Девушка прямо физически ощущала исходившую от гостьи симпатию и доброжелательность. При этом Женевьева заметила, что ее спутница в основном слушает и не любит распространяться о себе.

Так за разговорами они незаметно дошли до мастерской Вернона. У художника как раз был перерыв. Стоя у плиты, он караулил закипающий кофе.

— О, какие гостьи! — воскликнул он, увидев входящих.

Камилла с любопытством огляделась.

— Как здесь много новых работ! — воскликнула она.

— Да, с тех пор, как вы были у меня в Париже, я не сидел без дела, — подтвердил Вернон.

Камилла внимательно осмотрела все картины, висевшие на стенах, а затем ее внимание, как это было и с Женевьевой, привлекла незаконченная картина, стоявшая на мольберте.

— Какая здесь буря! — воскликнула она. — Я прямо-таки чувствую ярость ветра. А эти двое под кипарисом, конечно, влюблены друг в друга. Но кто они? У них нет лиц!

— Да, это влюбленные, — подтвердил художник. — Я уже рассказывал милой Женевьеве об этом замысле. А теперь могу сообщить и ей, и вам: сейчас я уже знаю, кто будет изображен на картине, в чьих душах разразится эта буря. Собственно, она уже началась, я слышу первые раскаты грома. Скоро все мы станем свидетелями больших потрясений, которые ожидают наших знакомых.

— Почему же вы не дописываете? Почему у них все еще нет лиц? — допытывалась Камилла.

— Возможно, я сделаю это уже сегодня, — сказал Вернон. — Закончу картину — и запру мастерскую на ключ. Помочь нашим друзьям ничем нельзя, они сами все должны решить за себя, а знать о том, кто они, буду только я. Зачем это знать кому-то еще?

— Но потом, когда все закончится, мы сможем ее посмотреть? — спросила Женевьева.

— О да, конечно! — заверил ее художник. — Обещаю вам, что вы с Камиллой будете первыми зрителями.

Вернону пора было вновь приступать к работе. Женщины собрались уходить. Перед уходом Женевьева еще раз взглянула на склонившихся друг к другу влюбленных. То ли Вернон немного тронул кистью их фигуры, то ли еще почему, но они показались Женевьеве немного другими, не такими, как в первый раз, когда она их увидела. Она склонилась к полотну, и внезапно в ее голове сверкнула догадка. Она еще раз взглянула на полотно. Да, очень похоже! Она ничего не сказала ни художнику, ни Камилле, но подумала, что если ее догадка действительно верна, то буря предстоит, действительно, сильная.

Вечером, собираясь на свидание с Домеником, Женевьева неожиданно для себя самой решила одеть свое новое золотистое платье, которое она в первый раз отвергла как слишком открытое. Теперь же ей почему-то хотелось одеть его. Возможно, ей хотелось таким образом поднять настроение. Она так делала в лицее: обновка улучшала настроение и придавала ей сил. К тому же, рассуждала она, наступила жаркая погода, самое время ходить в открытых и коротких платьях.

Направляясь в рощу секвойи, где должен был ждать ее Доменик, Женевьева проходила мимо зарослей жимолости. Внезапно она расслышала смех и чей-то голос. В прогале между кустами она увидела Жоржетту и Фуллера. Девушка и американец стояли друг напротив друга на коленях. По всей видимости, они играли в какую-то игру — одну из описанных Жоржеттой.

Оба одновременно взмахивали сжатыми кулаками, а затем открывали ладони. Как видно, игра более успешно шла у Жоржетты: девушка сняла только блузку и оставалась в короткой белой юбке, между тем как ее партнер был в одних только плавках. Как раз в тот момент, когда Женевьева задержалась возле кустов, американец проиграл в очередной раз. Жоржетта дернула за шнурок, стягивавший плавки и, обняв партнера, повела рукой по его бедру вверх, а затем, захватив плавки, вниз.

Женевьева отпрянула от кустов и на цыпочках, стараясь, чтобы ее не услышали, поспешила прочь. Лицо у нее горело, руки вспотели. Идя к роще, она старалась успокоиться, однако это никак не удавалось. Увиденное подействовало на нее сильнее, чем она думала. И когда она увидела Доменика и ответила на его приветствие, и когда они что-то говорили, она чувствовала себя так, словно это не она сидит на скамье и говорит, а кто-то другой. И когда парень обнял ее и поцеловал, она внезапно ощутила такое желание, которого никогда не ощущала. Она ответила на его поцелуй со страстью, которой не подозревала в себе. Сердце ее билось учащенно. “Ты теряешь голову, — говорила она себе. — Не делай этого. Не делай...” Однако сопротивляться этому зову она была не в силах, и когда Доменик, чувствуя исходящий от нее ток, крепко обнял ее и положил руку ей на грудь, она не стала протестовать. Окружающее исчезло для них обоих, время остановилось. Ласки Доменика делались все более настойчивыми. Наконец он потянул за край платья, приглашая Женевьеву снять его.

— Нет... — прерывающимся голосом произнесла Женевьева, — не здесь... не надо...

— У меня в теплице есть комната, — прошептал Доменик (оба говорили шепотом, хотя их никто не слышал), — там... кровать...

Он поднялся и потянул девушку за собой. Она повиновалась. Доменик крепко обнял ее за талию, и они двинулись в сторону теплицы.

Они уже сворачивали на аллею, ведущую туда, когда впереди, на следующем перекрестке аллей, мелькнула другая пара, идущая так же, как они, в обнимку. Женевьева узнала их: это были Фуллер с Жоржеттой.

Как и в первый раз, вид этой парочки подействовал на Женевьеву, но теперь по-другому. Словно что-то щелкнуло у нее в голове, она будто внезапно протрезвела.

“Что я делаю, — мелькнула мысль. — Я поступаю в точности как эта... особа. Я же не люблю его! И что будет потом? Он решит, что... Я буду его только мучить”. Она мягко высвободилась из объятий Доменика и остановилась.

— Что случилось? — удивился парень, пытаясь вновь обнять ее.

— Нет, — покачала головой Женевьева, отводя его руку. — Ничего не случилось, просто... не нужно.

— Но почему? — еще больше изумился Доменик. — Ты же согласилась!

— Нет, не надо. И не надо объяснений. Просто... Ну, я поняла, что не нужно этого делать.

— Ну перестань, Женевьева! — уговаривал ее парень. — Ведь нам обоим было так хорошо. Я же чувствовал, что тебе это нравится. Я понимаю, ты боишься... Но все будет хорошо!

— Нет, Доменик, — уже твердо покачала головой Женевьева. — Я ничего не боюсь, но лучше, если этого не случится. Просто я на какое-то время потеряла голову, а теперь она снова на месте. Ты хороший, замечательный, я очень хорошо к тебе отношусь, но...

— А хочешь, я скажу тебе, что именно сейчас случилось, что так на тебя подействовало? — другим, изменившимся голосом внезапно спросил Доменик и, не ожидая ответа, продолжил: — Думаешь, я не заметил этого твоего любимчика, Фуллера? И ты его, конечно, заметила. Вот почему ты стала другой! Мне сообщили, что ты перед нашим первым свиданием вначале приняла его в своей комнате. Я не хотел верить, думал, враки, но теперь вижу — правда. Было такое, а, Женевьева?

Девушка на секунду заколебалась, а затем, твердо глядя в глаза Доменика, ответила:

— Да, Фуллер зашел ко мне в тот момент, когда я собиралась на свидание. Зашел в первый и последний раз. Он вовсе не мой любимчик, и на свидания с ним я не хожу. Я могла бы не говорить всего этого, потому что не считаю, что обязана перед тобой отчитываться. Но я не хочу, чтобы ты мог подумать, что я что-то боюсь сказать. Я не давала тебе повода следить за мной и ревновать меня.

— Ревновать?! — почти закричал Доменик. — И вовсе не думал я тебя ревновать! Больно надо! Ты постоянно липнешь к этим гостям графа, без ума от этих знаменитостей — куда уж мне до них. Ты даже не хочешь видеть, что они на тебя не обращают внимания, только забавляются тобой, словно ребенок — куклой.

— Что же ты, такой гордый, такой независимый, ждешь эту куклу, называешь всякими ласковыми именами? — вскипела Женевьева. — Посмотри сейчас на себя: ты на себя не похож, лопнешь сейчас от злости — и все из-за куклы? Однако хорошо, что ты это сказал — теперь я, по крайней мере, знаю, что ты обо мне думаешь на самом деле!

С этими словами она повернулась на каблуках и двинулась прочь. Однако, не сделав и двух шагов, остановилась и, повернувшись к Доменику, почти выкрикнула:

— И скажи своему доносчику, кто снабжает тебя информацией, что пусть следит лучше — а то я теперь ученая, скрываться буду, встречусь с кем-то, а ты и не узнаешь! Эх, ты!

Она вновь повернулась, чтобы идти, но Доменик подбежал к ней и схватил за руку.

— Ты... ты... — он искал и не находил слова, которым мог бы ударить, унизить ее. — Ты такая же дрянь, как эта водоплавающая шлюха! Готова путаться с первым, кто позовет!

Резким движением — она сама не ожидала от себя такой прыти — Женевьева залепила ему пощечину и пыталась ударить еще раз, но Доменик перехватил ее руку. Женевьева попыталась ударить его другой рукой, парень схватил и ее. Некоторое время они боролись, потом гнев Женевьевы немного схлынул, и желание немедленно отомстить за нанесенное оскорбление ослабело.

— Отпусти меня, — глухим голосом сказала она.

Доменик немедленно выпустил ее руки. Не сказав ему больше ни слова, девушка повернулась и пошла прочь. Она не помнила, как блуждала по дорожкам парка, как вышла к замку, добралась до своей комнаты и рухнула в постель. Она лежала без сил, без мыслей, заполненная каким-то глухим отчаянием.

Внезапно она услышала легкий стук и почти сразу — звук открываемой двери. Меньше всего она сейчас хотела бы кого-то видеть. Женевьева решила притвориться спящей. Тут она услышала голос Шарлотты:

— Ты спишь? Да?

Нет, Шарлотте она не могла отказать во внимании. Женевьева села на постели, делая вид, что только что проснулась.

— О, я тебя разбудила! — воскликнула скульптор. — Извини!

— Я немного задремала — устала, наверно, — с фальшивым оживлением принялась объяснять Женевьева. — Много занималась сегодня. Но я уже выспалась. Давай я зажгу свет.

— Нет, не надо. Давай посидим в темноте, — попросила Шарлотта. Женевьева охотно согласилась — ей вовсе не хотелось, чтобы подруга видела ее сейчас.

Шарлотта сказала “посидим”, однако сама не села, а пошла по комнате, задумчиво трогая руками попадавшиеся по дороге вещи. Женевьева уже некоторое время назад заметила у нее такую привычку: Шарлотте нравилось ощупывать, гладить предметы, ощущать материал, из которого они сделаны.

— Бедняга Лоуренс! — внезапно заговорила Шарлотта, не переставая ходить. — Не успел он уехать, как его возлюбленная перебежала к другому. Несчастный Брэндшоу! Мало того, что он сидел всю ночь, делая расчеты, которые должна была сделать Жоржетта, так она его даже не проводила! Разве не смешно?

— По-моему, совсем не смешно, — заметила Женевьева. — Я видела мистера Брэндшоу утром, когда он уезжал. Ты знаешь, мне стало его жалко.

— Жалко? — с живостью переспросила Шарлотта. Слова Женевьевы, как видно, поразили ее, потому что она прекратила свое кружение по комнате и остановилась. — Тебе стало жалко Лоуренса? Не правда ли, это удивительно, что такой человек — герой, супермен — может внушать жалость?

— Жалость может внушать любой человек, — пожала плечами Женевьева. — Каждый может заболеть, с ним может случиться несчастье...

— Ты знаешь — мне тоже стало его жалко, — призналась Шарлотта. Видно было, что она не слушает Женевьеву. — Он вдруг показался мне беспомощным и, как ни странно, плохо приспособленным к жизни. Мне кажется, он боится людей, не понимает их — и уходит от них в океан, пытается защититься найденным там богатством, каратэ, невозмутимостью. Он чем-то похож на ребенка, на большого ребенка. Он из тех людей, которые хорошо знают, что надо делать в чрезвычайной ситуации, и теряются в обыденной жизни. И еще — он в душе поэт, но стыдится этого и скрывает ото всех, даже от себя.

“Но от тебя он не смог этого скрыть”, — подумала Женевьева, поражаясь проницательности подруги. Кажется, она уже знала причину этой проницательности, этой чуткости к чужой душе. Если так — она готова была позавидовать Шарлотте.

Они еще поговорили о Лоуренсе, о других обитателях замка. Женевьева рассказала о своей сегодняшней встрече с Камиллой, о посещении мастерской Вернона — хотя умолчала о пейзаже с бурей.

— Я давно не была у Филиппа, — заметила Шарлотта. — Да и своя работа что-то не идет уже несколько дней. Не знаю, в чем дело. Все валится из рук. Ты знаешь, я с нетерпением жду этого похода в горы. Наверное, я слишком много работала в последнее время, и мне надо сменить обстановку. Вот вернется Лоуренс, и пойдем. Ему, мне кажется, тоже лучше будет отдохнуть от своей красавицы Жоржетты.

Когда Шарлотта ушла, Женевьева разделась, по-прежнему не зажигая света, и легла. Только тут, в постели, она почувствовала, что у нее болит кисть руки в том месте, где Доменик схватил ее со всей силой. Беседа с Шарлоттой успокоила ее, и она могла уже вспомнить о своем несчастном свидании — без отвращения и гнева на Доменика. Она должна была признать, что сама дала повод для такого его поведения. Не надо было одевать это открытое платье, не надо было терять голову. Могла ли она пойти до конца? Могла, и это, наверное, было бы приятно. Но потом... Как бы они встречались потом? Ведь она, уже собираясь сегодня на свидание, знала, что не любит его. И она хотела ему об этом сказать — мягко, осторожно, чтобы не обидеть — и предложить дружбу. И вот что получилось... Как теперь чувствует себя Доменик? Наверное, он переживает случившееся еще сильнее, чем она. Ведь у него нет в замке друзей, он почти ни с кем не разговаривает. И потом, он такой гордый, и он так унизил себя, пытаясь унизить ее. Женевьева почувствовала, что в ее душе поднимается волна жалости к Доменику, тревоги за него. Она готова была вскочить и отправиться к нему, чтобы утешить, сказать, что она не держит на него зла. Но как он встретит ее? Не поймет ли ее поступок превратно? Она не знала, что ей делать, и решила, что утром все встанет на свои места и тогда она будет знать, что делать.

На следующее утро за завтраком Доменика не было. Марсель, живший в соседней с ним комнате на втором этаже флигеля, рассказал, что Доменик всю ночь не спал, ходил по комнате и мешал спать ему, Марселю. Когда Женевьева услышала это, ею овладела тревога. Она решила, что после уборки обязательно отыщет Доменика и объяснится с ним.

Убрав комнаты Шарлотты и Вернона, Женевьева заколебалась. Комнату Лоуренса можно было не трогать, оставались Фуллер и Жоржетта, которые покидали свои апартаменты в разное время — Фуллер обычно раньше, студентка позже — и Женевьеве приходилось дважды отрываться от занятий, чтобы заняться уборкой вначале одной, а затем другой комнаты. Сегодня ей хотелось позаниматься подольше, а кроме того, поговорить с Домеником. Что если она тихонько уберет комнату Фуллера в его присутствии? Может быть, он не рассердится?

Решив поступить именно так, Женевьева направилась к комнате, занимаемой писателем. Она постучала, ей никто не ответил. Решив, что американец сегодня пораньше ушел на прогулку — такое случалось, когда ему не работалось — девушка толкнула дверь и вошла.

Ей хватило всего одной секунды, чтобы понять, что делать этого не следовало, и пулей выскочить в коридор. Однако картина, увиденная в комнате, все еще стояла у нее перед глазами. Вся красная от стыда, Женевьева выскочила во двор к машине, сдала белье, а получив новое, зачем-то вновь направилась в замок и даже дошла до лестницы, когда сообразила, что делает что-то не то, и повернула обратно. От всего этого она так растерялась, что едва не забыла поздороваться с графиней, спускавшейся в холл. Лишь мельком она удивилась появлению Элеоноры в столь ранний час — та любила поспать.

Видимо, в то утро ей не суждено было донести это белье до комнаты, потому что во дворе ее окликнули.

— Мадмуазель, — услышала она низкий голос, в котором ощущался легкий акцент, — вы мне не поможете?

Подняв глаза, Женевьева увидела Роберта Хагена, мужа Камиллы, топтавшегося в растерянности посреди двора. Вокруг американца валялись какие-то железки, а за ним, словно змея, волочилась веревка.

— Я решил унести все это за один раз, — объяснил Хаген, когда Женевьева подошла к нему, — и вот что из этого получилось. “Не пытайтесь объезжать двух жеребцов сразу”, как говорят у нас в Кентукки, а я попытался сесть не на двух, а как минимум на трех. Вы не поможете мне донести эту веревку вон до того платана? А за карабинами я потом вернусь.

Свернув белье потуже и засунув его под мышку, Женевьева подобрала распустившийся конец веревки и понесла ее за Хагеном, словно шлейф за невестой. Она заметила, что кроме большого мотка веревки Хаген нес в охапке несколько горных топориков и еще какие-то ленты. Свалив все это добро под платаном, он вместе с Женевьевой вернулся к рассыпавшимся карабинам.

— Может быть, вы слышали, что мы на днях собираемся в горы, — объяснил он по дороге. — Вот я и решил проверить свое снаряжение, а заодно потренироваться и обучить некоторым приемам мадмуазель Жерве — она скоро должна подойти.

Словно услышав его слова, во дворе появилась Шарлотта. Ее наряд удивил Женевьеву: несмотря на теплую погоду, девушка была в джинсах и плотной куртке.

— Ну вот, я готова, мистер инструктор, — доложила она Хагену. — И даже оделась, как вы велели. Что будем делать?

— Для начала поможете мне донести вот эти карабины к тому платану, — скомандовал Хаген. — А то я умудрился их рассыпать — плохая, скажу вам, примета! А потом будем покорять этот достопочтенный платан. Тогда вы убедитесь, что при подъеме ваш наряд вполне уместен.

— С детства обожала лазить по деревьям! — заявила Шарлотта. — Жаль, в последнее время я мало этим занималась и, боюсь, утратила навыки. Но, надеюсь, с вашей помощью я их быстро восстановлю. Ты посмотришь, как я тут совершаю восхождение? — обратилась она к Женевьеве.

— Я бы с удовольствием, — сказала она, — но надо же мне наконец донести это белье до комнаты. Я приду попозже.

Оставив Шарлотту с Хагеном, Женевьева поспешила в свою комнату. В ее душе все росла тревога за Доменика. Она решила вначале пойти разыскать его в парке и объясниться, а потом уже думать о своих занятиях.

Однако искать Доменика ей не пришлось. Положив белье в шкаф и выскочив в коридор, она нос к носу столкнулась с парнем, спускавшимся с лестницы. В руках у него был чемодан, через плечо была переброшена сумка.

Несколько секунд оба не могли произнести ни слова. При виде Доменика Женевьева вновь живо вспомнила нанесенную ей вчера обиду, и слова утешения, которые она уже готова была произнести, внезапно замерли у нее на губах. По лицу Доменика она видела, что желание просить прощения, чувство вины борется в нем с гордостью. Оба преодолели сковавшие их чувства и заговорили почти одновременно.

— Мне очень жаль, что так получилось, — сказала Женевьева. — Ты не должен думать, что это ты виноват. Я виновата больше тебя.

— Я хочу попросить у тебя прощения, — глухо проговорил Доменик. — Я сам не знаю, что на меня нашло. Наверно, я слишком сильно... Ну да ладно, теперь это неважно.

— Почему “теперь неважно”? — встревоженная его тоном, поспешила спросить Женевьева. Только теперь она обратила внимание на чемодан и сумку в руках парня. — Куда ты собрался?

— Думаю, мне лучше будет уехать, — сказал Доменик, в первый раз взглянув в глаза Женевьеве. — Я не знаю, как я теперь буду с тобой встречаться... разговаривать...

— Что ты придумал?! Да ты... Это я, я должна уехать, если на то пошло! — воскликнула Женевьева. — Если ты уедешь, подумай, в каком положении окажусь я! Да я до конца жизни буду себя обвинять в том, что выгнала тебя с этого места, отплатила злом за добро, которое ты мне делал. Не смей даже думать об этом! Немедленно отнеси свои сумки обратно, слышишь!

И, поскольку Доменик продолжал стоять, казалось, никак не реагируя на ее слова, Женевьева в отчаянии схватила его за руку и потащила вверх по лестнице.

— Куда ты меня тащишь?! — возмутился парень. — Я сам решу, что мне нужно делать! Нечего тут командовать!

— Я не командую, — почти заискивающе проговорила Женевьева, продолжая держать Доменика за рукав куртки, словно он мог вырваться и убежать, — я просто не могу допустить, чтобы ты привел в исполнение свою ужасную идею. Я тебя очень прошу — вернись!

Теперь, когда Женевьева перестала тащить его вверх, а Доменику незачем было сопротивляться, они остановились на ступеньках лестницы и стояли близко, как вчера.

Неожиданно Доменик взглянул в глаза Женевьеве и с надеждой в голосе проговорил:

— Так ты думаешь, что... что не все кончено? И мы можем... еще можем разговаривать... встречаться?

— Конечно! — с жаром подтвердила Женевьева. — Я хочу с тобой встречаться, мне интересно с тобой. Только...

— Да, я понимаю! — поспешил остановить ее Доменик. — Я понял, что...

Еще несколько секунд они стояли, глядя друг на друга, а потом оба одновременно улыбнулись.

— Ну, я пойду, наверно, отнесу вещи, — сказал Доменик, словно нечто само собой разумеющееся и, кивнув Женевьеве, направился к себе.

Обрадованная тем, что все так благополучно разрешилось, Женевьева вернулась в замок — протирать статуи муз, уже неделю остававшиеся без присмотра — и здесь на лестнице столкнулась с Ричардом Фуллером. Увидев американца, она вспомнила сцену, нечаянным свидетелем которой недавно оказалась. Тесно прижатые друг к другу обнаженные тела... Руки женщины, обвившиеся вокруг ягодиц мужчины... Краска стыда вновь залила ее лицо. Она боялась, что Фуллер заговорит о случившемся, будет оправдываться или, напротив, высмеивать ее; но он только взглянул ей в глаза — как показалось Женевьеве, виновато — и пожал плечами, проходя мимо.

За обедом все разговоры вертелись вокруг предстоящего путешествия в горы. Хаген сообщил, что проверил снаряжение, привел его в порядок и готов выйти хоть завтра. Кроме того, состоялась тренировка мадмуазели Шарлотты, которая его удивила — мадмуазель оказалось девушкой сметливой и бесстрашной.

— Подождите хвалить, Роберт, — заметила Шарлотта, — еще неизвестно, как я поведу себя в горах.

— А мне кажется, что вы будете там столь же спокойны, как и здесь, — заявил американец. — Теперь все зависит от мистера Брэндшоу. Как только он приедет и будет готов, мы выезжаем.

Решили ехать на двух машинах, которые можно будет оставить в альплагере. Там участники экспедиции проведут один-два дня, совершив пробное восхождение и пройдя акклиматизацию, а затем пойдут на намеченную Хагеном вершину и в тот же день вернутся в замок.

Вечером Шарлотта зашла за Женевьевой, чтобы привести ее в гостиную — сама Женевьева все еще стеснялась приходить на эти “музыкальные вечера”.

— Мне сегодня хочется музыки, — призналась Шарлотта. — Хочется молчать, ни о чем не думать и чувствовать, как течет время.

“Наверно, тебе бы хотелось, чтобы оно текло быстрее”, — подумала Женевьева.

Однако желание Шарлотты послушать хорошую музыку не осуществилось. Элеонора, правда, согласилась играть, даже сама предложила это. Но, начав играть величавую фугу Баха, она затем постепенно стала искажать мелодию, убыстрять — пока от Баха ничего не осталось, и в гостиной зазвучало нечто стремительное, лихорадочное, сгорающее от дьявольского нетерпения и дьявольского хохота; а затем рояль зазвучал откровенным канканом. Женевьева взглянула на Элеонору и поразилась: лицо графини искажала ухмылка, полная откровенной злобы.

— Пойдем отсюда, — шепнула Шарлотта. — Я не могу это слушать.

Они вышли из замка. Светила полная луна, было тихо и безветренно. Подруги медленно пошли по дорожкам парка. Дойдя до спуска, Шарлотта остановилась и повернулась к Женевьеве. Видно было, что ее мучает желание сказать подруге что-то важное, но она не решается. Наконец девушка не выдержала.

— Ты знаешь, — тихо произнесла она — я, кажется, влюбилась.

— Я так рада за тебя! — воскликнула Женевьева. — Значит, опять будет это состояние, которое ты так любишь. Но... что потом? Опять разочарование?

— Надеюсь, что нет, — все так же тихо ответила Шарлотта. — Мне кажется...

— Неужели настоящее — “подарок небес, дар Божий”? — вспомнила Женевьева слова Шарлотты.

— Мне кажется — да.

— А жемчужный дождь — он прольется? — тихо спросила Женевьева и в который раз пожалела о своем вопросе. И вновь Шарлотта восприняла его как нечто вполне естественное. Тихо улыбнувшись, она покачала головой:

— Не знаю... Нет, наверное. Но уже то, что есть сейчас — хорошо.

И, резко повернувшись на каблуках, она сменила тему, заговорив о предстоящем походе в горы, о своих новых работах...

Лоуренс, которого так ожидали участники предстоящей экспедиции, приехал на следующее утро. Женевьева как раз закончила уборку и несла белье к машине, пришедшей из прачечной, когда на площадку въехал “бьюик” графа, и Лоуренс, кивнув Марселю, вышел из него, держа под мышкой какие-то бумаги. Увидев Женевьеву, он улыбнулся и сказал:

— Чрезвычайно рад вас видеть. Знаете, у меня такое чувство, будто я возвращаюсь домой. Хотя у меня есть дом на Бермудах, я бываю в нем так редко, что почти не чувствую его своим. А здесь — удивительное дело — меня тянет в этот замок, я даже скучал без вас всех. И без вас, милая Женевьева, в том числе.

— Здесь вас тоже все ждут, — поспешила заявить Женевьева (“а ведь я лгу” — пронеслась мысль у нее в голове). — Тут только и разговоров, что о предстоящем походе в горы. Мистер Хаген устроил проверку снаряжения, а также тренировал Шарлотту, и у нее получилось. И вчера за ужином он сказал, что...

Она болтала без умолку, боясь одного — что сейчас Лоуренс поднимется в свою комнату, потом заглянет в комнату Жоржетты, а, не найдя ее... что он сделает?

Однако долго удерживать Лоуренса ей не удалось: шоферу машины надоело ждать, он дал гудок, и Женевьеве пришлось спешить к машине, а англичанин направился к замку. С тревогой ожидала Женевьева чего-то ужасного, но все было тихо. Она сообразила, что Фуллер и Жоржетта тоже знали о предстоящем приезде Лоуренса и могли принять меры предосторожности. Ее это, конечно, не касалось, но ей было жаль Лоуренса, жаль, что его так открыто и грубо обманывают.

За завтраком Доменик сидел на своем обычном месте. Он даже шутил с Катрин, а после завтрака, когда все разошлись, шепнул Женевьеве:

— Сегодня вечером... может, встретимся? Там, у секвойи?

Женевьева кивнула: ей самой хотелось встретиться с парнем, поделиться некоторыми впечатлениями, просто поболтать. Глядя вслед уходящему Доменику, она с удовольствием подумала, что они, кажется, помирились и новых ссор не предвидится. “Здесь буря, кажется, улеглась, — подумала она. — Но я чувствую, что назревают другие. Месье Вернон оказался прав: воздух замка насыщен любовью. Но там, где любовь, там и ее спутники — измена, разочарование, ревность”.

О том, что ее предположение верно и буря уже разразилась, Женевьева узнала очень скоро — и при каких обстоятельствах!

Перед обедом она отправилась убирать комнату Жоржетты. Накануне, заглянув туда, она убедилась в том, что и так знала: что владелица не спала в своей кровати, не пользовалась и ванной, так что убирать, в сущности, нечего. Она и не убирала — тем более что испытывала к Жоржетте все возрастающую неприязнь. Однако выполнять свои обязанности горничной тем не менее было надо, и теперь Женевьева решила убраться сразу за два дня.

Желая обезопасить себя от всяких неожиданностей, она не только оставила дверь открытой, но и повесила на нее самодельный плакатик “Идет уборка”. Решив, что теперь-то она уж точно не станет невольной свидетельницей ничьих объяснений, она направилась в ванную — попутно отметив, что в эту ночь кроватью пользовались и белье надо менять.

Однако ее работа (а может, и чья-то злая воля) опять сыграла с ней злую шутку. Она уже заканчивала оттирать ванну, когда в комнате раздались голоса. Вошедшие говорили громко, очень громко, почти кричали, так что не услышать их было можно, только зажав уши. Собственно, слышно было вначале одну Жоржетту.

— ... Не чувствую себя связанной никакими обязательствами! — громко заявила она, видимо, продолжая разговор, начатый еще в коридоре. — Ты, ты первый меня обманул! Почему же нельзя мне? Ты мне обещал отдых, потом увлекательные приключения — пускай опасные, но в награду нас ожидало настоящее богатство.

— Богатства я не обещал, — раздался еще более невозмутимый, чем обычно, голос Брэндшоу.

— Но это подразумевалось само собой — зачем же еще люди ищут клады?! А что на самом деле? Вместо отдыха — работа, бесконечные расчеты; приключения, как выясняется, это в основном тоже работа... Но самый большой обман связан с тобой, лично с тобой, дорогой Лоуренс. Своей внешностью ты обманываешь всех, сумел обмануть и меня. Мне казалось, что под этой маской скрывается мужчина, способный вызвать у женщины настоящий приступ страсти — и поглотить его. На деле же ты так же бесчувствен, как эта деревяшка. Он, видите ли, ждет от женщины прежде всего понимания! Дружбы! Я не лесбиянка, чтобы дружить с мужчинами! Я жду от них совсем другого!

— Может быть, ты прекратишь этот базарный крик? — раздался подчеркнуто тихий голос Лоуренса. Однако на Жоржетту его невозмутимость действовала только раздражающе. Она заговорила еще громче:

— И, наконец, деньги! Вот где самая подлость! Я-то думала, что становлюсь невестой миллионера, человека, знающего, что делать с деньгами. А оказывается, этот неврастеник, этот святоша чуть ли не половину доли от прошлой экспедиции выбросил на сиротский приют в каком-то вонючем шахтерском городишке — потому, видите ли, что он там вырос и помнит, как плохо несчастным деткам! Ему требуется стать главным попечителем и изменить там все порядки! Раз — и прощай полмиллиона франков! А ведь там была и моя доля!

— О чем ты говоришь?! — впервые возвысил голос Лоуренс — как видно, его проняло. — Ты все получила после той экспедиции. Я распоряжался только своими деньгами!

— Но раз мы стали женихом и невестой, то это стали как бы и мои деньги! — заявила Жоржетта. — Но этого ему мало! Чтобы окончательно избавиться от денег, мой женишок берет и отправляет кругленькую сумму какому-то задрипанному монастырю в этом грязном Тибете. Чтобы ламам было сподручнее молиться! И с таким человеком я должна связать свою жизнь? На такого надеяться? Да я всю жизнь с тобой останусь нищей! Сколько бы ты ни нашел, ты все, все потратишь, пустишь на ветер! Нет уж, я лучше буду держаться за человека, который знает цену и женщине, и деньгам, который...

— Который бросит тебя, как только ты ему наскучишь! — с силой проговорил Лоуренс. В его голосе на этот раз слышалась настоящая боль.

— А это уж моя забота! Я знаю, чем можно привлечь и чем удержать мужчину — настоящего мужчину. Ричард...

— Довольно! — взорвался Лоуренс. Видимо, имя удачливого соперника доставляло ему боль. — Я выслушал весь твой бред и могу сказать тебе все то же, что говорил вначале: мне тебя жаль. Можешь отправляться со своим счастливо найденным мужчиной на все четыре стороны.

Хлопнула дверь — это Лоуренс вышел из комнаты. Женевьева сжалась от ужаса, представив, что Жоржетта сейчас поспешит в ванную и они столкнутся лицом к лицу. Однако та выскочила в коридор вслед за Брэндшоу.

— Ну да, тебе необходимо самому поставить точку, — услышала Женевьева ее голос, звучавший уже глуше — видимо, Лоуренс уходил, а Жоржетта шла за ним. — Надо, чтобы последнее слово осталось за тобой. Так знай...

Голос зазвучал совсем неразборчиво — Женевьева поняла, что уходившие свернули на лестницу. Тогда она опрометью выскочила из ванной, затем в коридор и помчалась к другой лестнице, ведущей в подвал. Как она ни спешила, краем глаза она заметила одну поразившую ее вещь: таблички “Идет уборка” на двери уже не было. Поэтому бывшие возлюбленные и не подозревали о присутствии невольного свидетеля.

Вначале Женевьева бросилась к себе в комнату, словно за ней кто-то гнался, а комната, к которой она за месяц успела привыкнуть, была надежным укрытием. Потом в ее мозгу вспыхнула мысль — вернее, одно имя: Фуллер! Лоуренс кинулся искать Фуллера! Имя писателя вывело его из равновесия, и он постарается отомстить человеку, за его спиной соблазнившему его невесту, разрушившему его счастье. А ведь Брэндшоу владеет всеми приемами восточной борьбы! Женевьева вспомнила поляну и человека, совершавшего завораживающе плавные движения, которые завершались мощным ударом. Надо предупредить Фуллера! Хотя он и виноват, но она по-прежнему хорошо к нему относилась и не хотела, чтобы с ним что-то случилось. Кстати, интересно, откуда Лоуренс узнал об измене Жоржетты? Не сама же она ему сказала!

Женевьева выбежала в парк. Где искать Лоуренса? Может быть, возле бассейна? Она поспешила туда, но там никого не было. Где же еще? На поляне для гимнастики, вот где!

Подбежав к поляне, Женевьева поняла, что на этот раз она не ошиблась: Фуллер и Брэндшоу находились здесь. Видимо, объяснение уже произошло, все слова были сказаны, наступил черед действий. Американец, держа руки у груди и приплясывая, как боксер, надвигался на кладоискателя, а тот, не вступая в бой, плавно отодвигался в сторону.

— Деритесь же! — прокричал Фуллер. — Зачем мы сюда пришли, если не для хорошей драки?

С этими словами он ринулся на англичанина, нанеся ему неотразимый, казалось, удар в челюсть. Женевьева даже вскрикнула, уверенная, что сейчас раздастся звук удара и события после этого примут опасный оборот. Однако удар писателя не достиг цели — Лоуренс неуловимым движением отклонился и скользнул в сторону.

— Вы мне слишком много наговорили, господин монах, чтобы это осталось просто словами! — закричал американец. — Вы должны за это заплатить!

Нанося удары, то прямые, то боковые, он вновь двинулся на противника. И тут англичанин сменил тактику. Резким движением выбросив вперед руку, он отбил один удар, затем второй... Видимо, ответные удары Брэндшоу были чрезвычайно сильными, потому что американец охнул от боли, руки у него опустились. Картина изменилась. Теперь уже кладоискатель наступал, нанося попеременно удары то ногами, то руками. После первого же такого удара Женевьева готова была броситься на помощь Фуллеру, потому что была уверена, что Лоуренс сломает ему ребра. Однако американец, пятившийся от своего противника, оставался невредим. Женевьева поняла: Лоуренс лишь имитировал удары, наносил их в воздух, хотя и в опасной близости от противника.

Вскоре это понял и Фуллер и остановился: ведь защититься от этих неожиданных разящих ударов он все равно не мог. Движения англичанина становились все резче, удары все сильнее, но его противник не получил никакого вреда.

Наконец с резким криком Лоуренс прыгнул, перевернувшись через голову. Видно было, что на этот раз он метит во что-то реальное, что удар наносится всерьез. Американец отпрыгнул и, зацепившись ногой за камень, упал. Рядом с ним упал толстый сук платана, сломанный сильнейшим ударом. Несколько секунд противники смотрели друг на друга. Затем Лоуренс, скрестив на груди руки, поклонился и направился прочь. Фуллер в бессильной злости стукнул кулаком по земле и встал. Поднял сломанный кладоискателем сук, прикинул его вес, покачал головой — и, волоча ноги, тоже покинул поляну.

Женевьева была уверена, что после сцены, свидетельницей которой она была накануне, поход, задуманный Хагеном, не состоится. А если и состоится, то писатель не примет в нем участия. Однако оба ее предположения не оправдались. Когда на следующее утро Хаген, обвешанный снаряжением, вышел во двор, где путешественников ожидал полностью подготовленный Марселем “бьюик”, Фуллер уже был там. Писатель был одет в свои обычные шорты и майку, и на вопрос о походной одежде кивнул на сумку — он не раз ходил в горы и знает, что нужно, а без чего можно обойтись.

Вскоре во двор вышли Лоуренс, затем Шарлотта, а за ней и все остальные обитатели замка — всем хотелось проводить уезжавших. Мужчины загрузили снаряжение в багажник. Настала пора прощаться. Камилла шутливо стукнула кулачком по широкой груди Роберта:

— Смотри, слишком там не задерживайся! А то я тебя знаю — стоит тебе добраться до гор, ты можешь забыть обо всем на свете, и обо мне в том числе!

Женевьева заметила, как Жоржетта тоже шагнула вперед — и остановилась. “Интересно, с кем из двоих она хотела попрощаться? — подумала она. — Скорее всего, с Ричардом. Но вряд ли это ему понравится”. Видимо, девушка тоже это поняла, потому что, помявшись, она так и не подошла к машине.

— Ждите нас послезавтра к вечеру! — объявил Роберт, уже сев в машину. — В крайнем случае — в субботу утром.

Мотор заурчал, машина тронулась с места, в последний раз мелькнуло лицо сидевшей возле окошка Шарлотты — и “бьюик” скрылся из глаз. Оставшиеся обитатели замка разбрелись кто куда.

Женевьева отправилась выполнять свою работу — убирать комнаты. Прошло уже больше месяца, как она жила в замке, и эта несложная, но не слишком приятная работа ей порядком надоела. Накануне ей звонил Марсель — ее лицейский товарищ, подвозивший ее в замок. Он рассказал, как проводит лето сам, что поделывают ее подруги и парни из их компании. Женевьева поняла, что соскучилась по сверстникам, что ей хочется увидеться с ними. Слов нет — общаться со знаменитостями, с людьми гораздо опытнее и умнее тебя очень интересно и лестно. Потом об этом можно долго рассказывать друзьям... Но жить среди знаменитостей постоянно... Нет, этого она не хочет. Теперь она это знает точно. Она поняла одну вещь: любые знакомства, экзотические приключения имеют смысл, если о них есть кому рассказать, если у тебя есть друзья, которым твоя жизнь интересна. Здесь, в замке, она обрела подругу — Шарлотту, кажется, наладились отношения с Домеником, и они станут друзьями. И все же ей не хватало общения со сверстниками. В первые дни после приезда в замок, захваченная новыми ощущениями, она рассчитывала остаться здесь вплоть до самого отъезда в Париж. Теперь она решила иначе — она уедет из замка в середине августа, оставив две недели на то, чтобы побыть дома, повидаться с родными, с друзьями. Решено — так она и сделает!

Размышляя об этом, она убирала одну комнату за другой — благо, ей никто не мешал: пожалуй, впервые все комнаты были пусты, все обитатели разбрелись. Покончив с уборкой, Женевьева взялась за учебники и направилась в свой “кабинет” на старом платане. И здесь ей никто не мешал, никто не отвлекал от занятий: Фуллер уехал (к тому же в последние дни он и не приходил к ней — видимо, ему было неудобно), Доменик после ссоры тоже не решался...

Она осознала, что испытывает даже некоторую досаду по этому поводу, ей даже хочется, чтобы ее отвлекли от занятий.

Наконец, взглянув на часы, она обнаружила, что пора идти накрывать на стол. Они еще утром договорились с Эмилией, что в связи с отъездом половины гостей обслуживать их девушки будут по очереди. Сегодня это должна была делать Женевьева, а на следующий день — Катрин.

За обеденным столом было невесело. Элеонора и Жоржетта угрюмо молчали. Разговор поддерживали в основном Вернон и Камилла. Они обсуждали, что сейчас делают уехавшие — уже закончили свое пробное восхождение, совершаемое обычно для акклиматизации, и вернулись в лагерь, или еще бродят где-нибудь. Затем Камилла рассказала, что они с Робертом дважды ходили в горы в Швейцарии и во время одного из восхождений поднялись на Монте-Розу.

— Это так замечательно, я чувствовала там такой прилив сил! — воскликнула она. — Если бы не мой живот — я бы обязательно пошла с Робертом.

Художник рассказал о том, как он несколько раз пробовал работать высоко в горах, писать их — и как у него ничего не получилось.

— Ведь я не пишу просто пейзаж, просто данную местность, вы же знаете, — говорил он, обращаясь ко всем, но слушала его, кажется, одна Камилла. — Чтобы писать, мне надо постичь дух этого места, ощутить его как нечто живое и близкое мне. Так вот дух гор никак не хочет мне открываться, он отторгает меня. Чтобы писать горы, нужно сделать из них предмет веры, предмет поклонения, как это сделали Рокуэлл Кент или русский Николай Рерих. Иначе видишь в них только живописную груду камней.

Камилла заметила, что самые большие горы, как она слышала, находятся не на поверхности земли, а под водой. Женевьеве показалось, что это было сказано в основном для Жоржетты — чтобы вовлечь ее в разговор. Однако девушка и на этот раз отмолчалась. За весь обед она лишь дважды раскрыла рот, и оба раза — чтобы сделать замечания: Гастону — за то, что налил ей слишком много вина, о чем она не просила, и Женевьеве — что та не спешит ей подавать второе. Делать замечания слугам в замке было не принято, и Женевьева вспыхнула, готовая возразить, но граф поспешил свести все к шутке. Разговор после этого вообще прекратился, и конец обеда проходил в тягостном молчании.

Женевьева почувствовала облегчение, когда, наконец, смогла уйти из замка. Вечером она отправилась на свидание с Домеником. Парень ждал ее на той скамье, где они сидели в первый раз. Она рассказала о разговоре за обедом, об одиночестве, которое она чувствует после отъезда Шарлотты. Правда, о поведении Жоржетты она не сказала ни слова — имена Ричарда и Жоржетты стали как бы запретными в их разговорах с Домеником.

— И графиня сегодня не играет, — заметила она. — Уехали эти четверо — и словно душу из замка вынули.

Доменик осторожно привлек ее к себе и, едва касаясь ее губ своими, поцеловал. Женевьева чувствовала исходящее от него желание, но ответить на него не могла. Они еще несколько раз поцеловались. Объятия Доменика становились все крепче, ласки — откровеннее. Женевьева мягко, но решительно освободилась и отодвинулась.

— Если ты не можешь без этого — давай расстанемся, — сказала она. — Найди себе другую девушку. Ты красивый, умный, многие девчонки в Экс-ле-Бен захотят гулять с тобой.

— Другую девушку... — повторил ее слова Доменик и усмехнулся. — Думаешь, у меня не было девушек? Когда я учился в Лесной школе, там были девчонки — в основном на отделении цветоводства. И многим я нравился; ну, и я от них не бегал. Но только это все было не то! Каждый раз мне казалось, что вот эта девчонка — та самая, настоящая, но я быстро в ней разочаровывался. Именно тогда я стал таким нелюдимым. Я не нашел любви среди людей и стал искать ее среди растений. Но ведь я не платан и не орешник! Мне нужна любовь! И вот, наконец, я встретил девушку, о которой я твердо знаю, что люблю ее, а она... Да, да, не смотри на меня так — ты давно знала, что я тебя люблю — так ведь?!

Женевьева не знала, что ответить. Да, она знала. Но ей не в чем себя упрекнуть. Ведь именно поэтому она так себя и ведет, чтобы зря не мучить его. Не в чем упрекнуть? А тот вечер?

Видимо, все эти сомнения отразились на ее лице, потому что Доменик, жадно следивший за ней, вновь горько усмехнулся и заявил:

— Да ладно, не обвиняй себя. Я же знаю: ты добрая, всех готова оправдать, а себя обвинить. Большинство людей поступают как раз наоборот... Именно за это я и люблю тебя. Хотя — разве любят за что-то? Просто люблю — и буду любить, как бы ты ко мне ни относилась. Так и знай.

В порыве благодарности, жалости Женевьева прильнула к Доменику и крепко поцеловала его. Он ответил на ее поцелуй со всей страстью, которая кипела в нем. За одним поцелуем последовал второй, третий... Они следовали один за другим, без счета, и каждый был маленьким объяснением в любви. И Женевьева почувствовала, как в ней вновь поднимается горячая волна — та самая, что захлестывала Доменика, та, что лишила ее рассудка несколько дней назад. Хотя нет — эта страсть была другой. В ней не было похоти, одного лишь желания; зато в ней была нежность и горячая благодарность. И Женевьева отдалась этой волне полностью — не сдерживая больше себя, не рассуждая, не жалея ни о чем. Чувствуя, что после произошедшей ссоры Доменик побоится предлагать ей что-либо, она сама шепнула ему:

— А твоя теплица — она далеко отсюда?

Она плохо запомнила дорогу — вернее, совсем не запомнила. Пока они шли, Доменик то и дело наклонялся и целовал ее лицо, шею, плечи. А она в ответ улыбалась ему. Она знала, твердо знала, что то, что она сейчас делает — хорошо, и она не будет жалеть об этих минутах.

Потом были стеклянные стены, горячий и влажный воздух, насыщенный необычным, сладким и вместе с тем горьковатым, ароматом (“Это орхидеи, — услышала она голос Доменика. — Подожди, я сейчас... вот”, — и в руке у нее очутился никогда ею не виденный прекрасный цветок), маленькая комната с книжными шкафами по углам и диваном посередине. Встав прямо перед Домеником, Женевьева разделась и, подойдя к парню, положила руки ему на плечи.

— Вот я и пришла, — сказала она и сама расстегнула рубашку на груди у парня.

А потом были ласки — вначале осторожные, затем все более смелые, но одинаково нежные, и растущее наслаждение, которое наконец взорвалось в ней — не так, как было почти год назад с Даниэлем, товарищем по лицею (тогда это случилось с ней впервые) — а острее, глубже. И все время она видела лицо Доменика, его любящий и словно бы виноватый взгляд.

Потом они лежали, опустошенные, и никто не решался заговорить первым. Затем Доменик, приподнявшись на локте, бережно поцеловал ее и, собрав свою одежду, ушел в другую комнату. Когда они вышли из теплицы, на небе уже высыпали звезды, и воздух стал прохладен и свеж. Доменик набросил на плечи Женевьевы свою куртку. В молчании они подошли почти к самому замку и остановились.

— Думаю, дальше нам лучше идти порознь, — сказал Доменик и, помолчав, добавил: — Ты не думай, что я... Я все понимаю, что случилось и почему. Я очень, очень тебе благодарен — нет, не благодарен... не знаю, как сказать. Я всю жизнь буду помнить этот вечер. Ведь у нас это больше не повторится, правда?

Женевьева кивнула утвердительно, не зная, что сказать.

— Я это знал... с самого начала знал... — прошептал Доменик. — Ну и пусть! Пусть будет один лишь этот вечер. Это было так замечательно! И не подумай — никто никогда об этом не узнает.

— Я верю, — просто ответила Женевьева. — И я тоже тебе благодарна и тоже запомню тебя и этот вечер навсегда.

Вернувшись к себе, она долго не могла заснуть. Она ощущала одновременно опустошенность — и в то же время наполненность. Второй раз в жизни ей признавались в любви. Тогда, с Даниэлем, она тоже любила — или ей казалось, что она любит, но это чувство прошло быстро, как проходит нежная пора цветения абрикосов. Теперь она столкнулась с гораздо более сильным и зрелым чувством. И хотя она не смогла ответить на него взаимностью, но признательностью, пониманием ответила. Почему она не смогла полюбить Доменика? Чего ему не хватало? И каким будет человек, которого она полюбит всем сердцем? Она долго думала об этом, пока незаметно не заснула.

Следующий день выдался еще более тоскливым. С утра никого из обитателей замка не было видно — словно они прятались и избегали друг друга. Правда, когда после завтрака Женевьева решила пойти искупаться в бассейне, она увидела там Жоржетту. Почему-то Женевьеве не захотелось с ней встречаться, и она, сделав вид, что вовсе не собирается купаться, прошла мимо.

Ничего не оставалось делать, как идти заниматься, и она так и поступила. Когда она уже выходила из флигеля, ей встретилась Эмилия. Домоправительница сообщила, что Катрин плохо себя чувствует, так что сегодня за обедом вновь придется прислуживать Женевьеве. Придется так придется, она ничего не имеет против.

Забравшись на свой платан и открыв том Тейяра де Шардена, Женевьева поняла, что заниматься ей сегодня совсем не хочется, а хочется поболтать. Увы — не с кем, некому ее сегодня отвлекать. С этой мыслью она углубилась в текст, стараясь максимально сосредоточиться и чувствуя, что это ей плохо удается. Внезапно она услышала снизу ставший уже знакомым голос:

— Простите, я вам не очень мешаю?

Взглянув вниз, девушка увидела Камиллу. Женевьева чуть не подпрыгнула на своем “кресле”: именно с Камиллой ей и хотелось поговорить!

— Ничуть не помешаете! — заверила она гостью. — Я уже заканчиваю. Никакие занятия почему-то сегодня не идут в голову. Я сейчас спущусь.

Помня о своем первом неудачном спуске, Женевьева постаралась на этот раз слезть не спеша и ничего не уронить, что ей в общем удалось. Они побрели по дорожкам парка.

— И я ничего не могу сегодня делать, не нахожу себе места, — призналась Камилла. — Пыталась найти кого-нибудь, но все словно под землю провалились. Даже мастерская Филиппа заперта. Я все думаю о наших — ведь завтра у них намечено восхождение. У меня почему-то тревожно на душе и плохие предчувствия.

— А вы верите в предчувствия, в интуицию? — спросила Женевьева.

— Да, я склонна им доверять, — подтвердила Камилла. — Раньше я довольно скептически относилась ко всему таинственному, считала это выдумкой, красивой сказкой. Но затем в моей жизни произошла загадочная история, я прикоснулась к самой настоящей тайне. Теперь не верить в предчувствия просто невозможно.

Вот оно! Та тайна, о которой говорил Вернон! Теперь Женевьева может узнать о ней из первых рук.

— А что это за тайна? Вы не расскажете мне о ней? — умоляющим тоном попросила Женевьева.

— Почему же, расскажу. Я была в командировке в маленьком городке в департаменте Дром. В свободное время мы с Робертом — мы с мужем там и познакомились — пошли осматривать замок баронов де Шателлэ. Там я увидела портрет женщины, жившей в шестнадцатом веке и как две капли воды похожей на меня. Ее звали Мария-Луиза д’Аргонь, и она погибла от преследований, потому что полюбила гугенота — врага их рода. Но чудесное заключалось не в этом — тем более что позже барон и баронесса обнаружили у нас общих предков и установили, что я тоже принадлежу к роду де Шателлэ. Тайна заключалась в том, — Камилла остановилась и внимательно посмотрела на Женевьеву, — что позже я обнаружила одну удивительную вещь: картина менялась в зависимости от моего настроения. Я была огорчена — и портрет хмурился. Я радовалась — и на портрете играла улыбка. Однако никто, кроме меня, этого не замечал. Женщина на портрете и я — одно лицо, понимаете? То есть это я жила четыреста лет назад, я любила своего врага, родила от него ребенка и погибла. Как же после этого я могу не верить в Тайну? Поэтому мне так не нравится мое дурное предчувствие.

Некоторое время они шли молча. Женевьева вся была под впечатлением рассказа Камиллы. А та снова заговорила — но уже о делах сегодняшних, земных и понятных. У Роберта кончились заказы на изготовление двигателей его конструкции в Европе, зато появились предложения в Штатах. Он предлагает переехать туда, а ей не хочется. Она хотела, чтобы сын (она думает, что это будет сын) родился на французской земле. Да и мама так хотела, об этом говорила перед смертью... Но, с другой стороны, дела Роберта — это и ее дела. Как тут быть?

— А разлука, даже недолгая — это для вас очень тяжело? — спросила Женевьева.

— Мы думали об этом, — сказала Камилла. — Нет, нам к разлукам не привыкать. Все два года, что мы женаты, Роберт постоянно находится в разъездах — ведь заказы на двигатели были в основном из Германии, приходилось часто ездить туда. Но как раз сейчас нам не хочется разлучаться. И, однако, другого выхода, похоже, нет.

Они еще долго так беседовали — Женевьева была чрезвычайно польщена тем, что такая дама, как Камилла, которую, похоже, побаивался сам граф, советуется с ней, делится самыми сокровенными мыслями. Однако прозвучавший на руке будильник вернул ее к заботам сегодняшнего дня.

— Ой, я забыла — сегодня мне надо помогать Гастону прислуживать за столом, — спохватилась Женевьева. — На наш обед я, кажется, уже опоздала... Я пойду, ладно?

— Конечно, иди, — сказала Камилла. — Но не бойся опоздать: я не буду торопиться, а без меня, я думаю, не начнут. Так что ты успеешь перекусить.

Женевьева благодарно улыбнулась ей и поспешила в замок. Она действительно успела выпить чашку кофе и съесть бутерброд, когда Гастон объявил, что гости собрались и пора подавать. Камилла, когда Женевьева налила ей стакан сока, заговорщицки ей улыбнулась.

Однако больше никто из сидящих за столом не улыбался. Даже Вернон сегодня не делал попыток оживить разговор, и обед проходил в молчании. Внезапно Жоржетта нарушила безмолвие.

— Господин граф, — обратилась она к Шарлю де Руайе, — нельзя ли попросить вас об одном одолжении?

— Да, разумеется, — любезно откликнулся граф Шарль.

— Я хотела попросить, — отчетливо и громко произнесла Жоржетта, — чтобы мою комнату убирала другая горничная — у вас ведь их две, правда? Дело в том, — продолжила она в наступившей оглушительной тишине, не дав графу ответить и как-то смягчить впечатление от ее просьбы, — дело в том, что мне не совсем нравится, когда горничная без конца подсматривает и сообщает увиденное другим. Я и сама могу передать кому-то все, что считаю нужным.

И, уже не в силах сдерживаться, с исказившимся лицом обратясь прямо к Женевьеве, она закричала:

— Да, да, это о тебе, о тебе! Это ты написала ему эту записку, больше некому! Ты одна видела... ты знала... И я не хочу, чтобы ты появлялась в моей комнате, чтобы прикасалась... Видеть тебя не могу!

И, с грохотом отодвинув стул, Жоржетта выбежала из столовой. Однако Женевьева уже как бы не видела этого. Окружающий мир стал для нее словно размытым, лишенным звуков и красок. Ей казалось, что она все делает спокойно и правильно. В руках у нее была стопка тарелок из графского сервиза, и важно было их не уронить. Стол Женевьева видела как-то плохо, поэтому она наклонилась и поставила тарелки на ближайший пустой стул. Затем она сняла передник и повесила его на спинку того же стула. Надо было что-то сказать графу — что-то вроде “извините, я ухожу” или “прощайте, простите за беспокойство”, но говорить она не могла — горло сдавило тугим обручем. “Кажется, я сейчас упаду в обморок”, — краем сознания поняла Женевьева и решила, что надо уходить без слов. Она вышла — почему-то на кухню, где ничего не подозревавший Франсуа мыл посуду и, повернувшись к ней, о чем-то ее спросил. Ответить ему она не могла — значит, надо было идти дальше. Она вышла из замка, пересекла двор, вошла во флигель и направилась в свою комнату.

Здесь она остановилась в недоумении: она забыла, зачем сюда пришла. Ведь обед еще не закончился, посуда не помыта, а она уже здесь. Почему она ушла так рано? Ах, да, она уезжает. Надо собирать вещи. Она открыла шкаф и начала раскладывать платья и юбки на кровати и стуле, словно собиралась их гладить. Что-то мешало ей, ее движения становились все медленнее, девушка словно засыпала. И вдруг она вспомнила! С отвратительной ясностью перед ее мысленным взором предстало исказившееся от ненависти лицо Жоржетты, в ушах вновь зазвучали ее слова: “Без конца подсматривает... это ты написала записку... видеть тебя не могу!” Ее только что обвинили в доносительстве! В грязной слежке, в вынюхивании чужих тайн! Ее оскорбили при всех — при Верноне, Камилле, графе — никто не заступился за нее! Что же делать? Как что? Она ведь уже начала собираться. Уезжать, немедленно уезжать! Она не сможет глядеть в глаза никому — даже Эмилии, даже Катрин. Почему Катрин? Почему она сейчас вспомнила именно о ней?

В воспаленном мозгу Женевьевы промелькнули воспоминания: дверь, закрывающаяся в конце коридора, когда они с Фуллером выходили из комнаты... другая дверь, уже в замке — тогда она решила, что ей показалось, но где-то действительно хлопнула дверь, когда она опрометью выскочила от Фуллера... плакатик, который исчез неведомо куда... Значит, Лоуренс действительно получил записку! И ее кто-то написал! Кто? Впрочем, какое ей дело до этого? Ведь она не будет доказывать, что она ничего не писала. И она действительно многое видела — многое, не предназначенное для посторонних глаз. Кто поверит ее объяснениям, что она оказалась в этих ситуациях случайно, помимо своей воли?! Она не сможет оправдаться! Слух о том, что она — доносчица, потянется за ней в Экс-ле-Бен, в родную деревню, в Париж — всюду, куда она направится. Ей не смыть это пятно. Она погибла, и спешить ей некуда.

Все это время, пока мысли лихорадочно проносились у нее в голове, она стояла, сгибая, складывая различным способом металлическую вешалку, с которой сняла последнее платье. Глаза у нее были по-прежнему сухи, слез не было. Отбросив вешалку, она порылась в сумочке и нащупала пластмассовый узкий пузырек. Внутри, она знала, лежали крошечные белые таблетки. Редко, очень редко, когда на нее нападала бессонница...

Она сжала пузырек в кулачке. Что еще? Ах да, вода. Она направилась к ванной, и в это время раздался стук в дверь. За ней пришли! Сейчас с нее потребуют объяснений. Что делать? Взглянув на дверь, она заметила, что она, войдя, не заперла ее. Если стоявший за дверью постучит еще раз, посильнее, дверь сама откроется. Быстрым движением Женевьева скользнула к шкафу и спряталась за ним, прижавшись к стене. Теперь от двери ее не было видно.

Стук повторился, и, как она и предполагала, дверь открылась. Кто-то вошел в комнату. Она услышала, как скрипнула дверь ванной. Ее ищут. Может, всю комнату не станут обыскивать?

— Женевьева! — услышала она знакомый голос Камиллы. — Ты здесь? Мне надо с тобой поговорить!

Это Камилла! Она не будет требовать объяснений. Она поверит! Или... не поверит? Женевьева колебалась. Может быть, выйти?

Пока она раздумывала, раздались шаги, звук закрываемой двери, и все стихло. Камилла ушла. Можно было выбираться из своего убежища. Так, куда теперь? Она ведь куда-то собиралась? Да-да, в ванную, за водой. Таблетки... Она взглянула на пузырек. Однако приход Камиллы придал ее мыслям новое направление. Есть люди, готовые ей поверить, помочь. Почему она так легко впала в отчаяние? “Отчаяние — худший грех перед Создателем”. Так говорил отец Бертран. Как они потешались над его пыльной сутаной, его вечной серьезностью, лысиной... Но теперь...

Она вновь склонилась над сумочкой. Нет, не здесь. Наверное, в большой сумке. Да, вот оно.

С самого дна сумки она достала распятие, завернутое в кружевной платочек. Платок вышила мама — еще давно, когда она еще была жива. Женевьева поставила распятие на кресло и опустилась на колени. В школе ее учили молиться, в лицее — нет, и она забыла все слова. Да слова и не были нужны. Она обратилась к Спасителю всем сердцем. Она просила у Него прощения. Она сама не знала, за что она просит простить ее, но ведь Он видит — она нуждается в прощении.

Ее просьба не оказалась напрасной — сердце ее дрогнуло, из глаз хлынули слезы. Она плакала, плакала и чувствовала, как в душу ее нисходит покой. Перед ее глазами проплывали лица Камиллы, Шарлотты, Доменика, Лоуренса... Ей не придется перед ними оправдываться, они поверят ей сразу. Камилла уже ищет ее, чтобы утешить. Если бы Шарлотта была здесь, она поступила бы так же. Как же она могла додуматься... Ах, это ужасно! Она разжала пальцы, все еще сжимавшие пузырек, и он упал с легким стуком. Женевьева глубоко вздохнула и вытерла глаза. Бросив последний взгляд на распятие, она вновь бережно завернула его в платок и положила в сумку.

Взгляд ее упал на разложенные на кровати платья. Надо убрать все это, пока друзья не пришли. Она принялась вешать одежду на плечики, и в это время вновь раздался стук в дверь. Понятно: Камилла, не найдя ее в парке, вернулась. Теперь у нее нет причин скрываться. Женевьева распахнула дверь и отступила в растерянности: перед ней стояла... Элеонора!

Некоторое время девушки стояли друг против друга; затем Женевьева сообразила, что ее поведение выглядит неучтивым — она как бы не пропускает гостью в комнату. Отступив, она тихо проговорила, почти прошептала: “Входите”.

Войдя, Элеонора остановилась у стола. Сразу видно было, что она пришла с определенной целью и ей есть что сказать. Однако она никак не могла заставить себя заговорить; слова словно застряли у нее в горле. Наконец, сделав усилие, графиня произнесла:

— Я не думала, что она это скажет. Я не хотела, видит Бог, не хотела! Я не думала, что она такая... такая дура.

И, видя, что Женевьева по-прежнему ничего не понимает, она выпалила:

— Это я, я написала эту записку Лоуренсу! Мне хотелось растормошить этого тупицу, этого истукана, чтобы он понял, как его обманывают... Да нет — если ж на то пошло, скажу: мне хотелось ему отомстить — да, отомстить! Если хочешь знать, я была рада тому, что Жоржетта наставила ему рога! О, как я хохотала, когда впервые встретила эту парочку — нашу милую Жоржетту с Ричардом. Не веришь? Ах да, ты тогда видела... Ты, конечно, видела, что он ушел не один, и обманула меня. Видно, отвращение к доносительству у тебя в крови — и надо же такому случиться, чтобы тебя в нем и обвинили! Нет, это слишком несправедливо, вот я и пришла. Да, о чем это я... Тогда, у бассейна, я действительно расстроилась. Не из-за Лоуренса — из-за Фуллера, конечно. Я никак, никак не могу понять, почему он предпочел мне эту... эту дешевку. Вот скажи — ты беспристрастна, ты не участвуешь в этом дерби, скажи: чем я хуже ее, в чем уступаю? Да, она красива — но разве я менее красива? В чем же дело?

Элеонора ждала ответа, и Женевьева, пожав плечами, тихо сказала:

— Мне кажется, с ней... проще.

— Проще? — переспросила графиня и, закусив губу, посмотрела на Женевьеву. Казалось, эта мысль раньше не приходила ей в голову.

— Проще... — задумчиво повторила она. — Меньше притязаний — а значит, меньше проблем... Да, пожалуй. Девочка на сезон... Может, даже на полсезона. Я, конечно, претендую на большее. И — впустую. Сначала этот бермудский идол отделывается от меня шуточками и вежливым молчанием, а затем наша знаменитость, наша восходящая литературная звезда откровенно смеется надо мной! Так, может быть, не надо строить планов? Надо проще, как эта куколка?

— Как мне кажется, она тоже строит планы, — возразила Женевьева. — Только... Она не понимает людей, с которыми пытается вести игру, и ее легко провести. И они это понимают. А планы... Может, действительно лучше не строить их, а отдаваться своему чувству, положиться на него?

— Ты хочешь дать мне совет? — с изумлением, отрезвившим Женевьеву, спросила графиня и насмешливо взглянула на нее. Однако тут же взгляд ее смягчился, и она добавила:

— Впрочем, ты, кажется, имеешь на это право... Я заметила: ты пользуешься успехом. И у Фуллера, и у этого юноши, нашего садовника, и даже у нашего уважаемого мэтра. Что-то в тебе такое есть... Что-то, чего нет у меня...

Она замолчала и, казалось, забыла о присутствии Женевьевы и о цели своего визита. Тогда Женевьева негромко спросила:

— Это вы тогда сняли мое объявление с двери? С двери Жоржетты?

Вопрос вывел Элеонору из задумчивости. Она усмехнулась:

— Ах, это... Да, это я. Сама не знаю, зачем я тогда это сделала. Поверь, я не хотела поставить тебя в дурацкое положение и тем более погубить. Просто... Я люблю подглядывать, хочу знать о людях, которые меня интересуют, как можно больше. Я видела, как ты тогда выскочила из комнаты Фуллера, когда наша красотка ночевала у него, и я видела, как Лоуренс получил мою записку и пошел объясняться с Жоржеттой. Мне было необходимо услышать все до конца. А твое объявление могло помешать этому разговору, они бы его отложили, и я бы ничего не узнала. А я хотела, я должна была слышать, как злятся они оба — он, который мною пренебрег, и она, отнявшая у меня Ричарда. Уж ты поверь, — усмехнувшись еще злее, добавила Элеонора, — поверь: я постаралась составить эту свою записку так, чтобы зашевелился даже глиняный Голем. Я нашла самые злые, самые обидные для самолюбия Лоуренса слова. Я боялась лишь одного: что он настолько потеряет самообладание, что искалечит Ричарда. Хотя в то же время мне очень хотелось, чтобы Лоуренс задал ему хорошую трепку: тогда я была бы полностью отомщена! К сожалению, наш йог, кажется, даже пальцем не тронул своего обидчика. Вместо этого весь удар пришелся на тебя. Этого я вовсе не хотела, и потому я здесь. Да, ты можешь сказать, что тебя оскорбили прилюдно. Но я уже приняла меры. Я написала нашему прелестному океанографу записку, в которой раскрыла ей глаза. Да, я призналась, что я написала Лоуренсу. Помимо всего прочего, это автоматически избавляет нас от ее дальнейшего присутствия в замке: ведь не останется же она гостить у человека, дочь которого так ее оскорбила! И еще я призналась отцу. А он, я думаю, скажет Филиппу и Камилле. Так что твое доброе имя восстановлено. Со своей стороны приношу свои извинения. Прости меня: я заставила тебя страдать, вовсе не желая этого.

Элеонора замолчала. Женевьева глядела на нее во все глаза. Она не знала, как ей относиться к графине, что думать о ней. Ради удовлетворения своей мести она хладнокровно спланировала страдания троих людей, вся вина которых состояла в том, что мужчины пренебрегли ею, а девушка оказалась более удачливой. Каждого из них она использовала как орудия своего мщения; она, Женевьева, случайно попала в эти жернова, ее мучения не были предусмотрены, что и разбудило совесть графини. Но Элеонора и сама страдала, чувствуя свое нравственное уродство, но не желая в нем признаться. Так кто же она — шекспировская злодейка, леди Гонерилья[12], или несчастная женщина, ищущая и не находящая себя, свое место в жизни?

В конце концов, сострадание пересилило в Женевьеве другие чувства; улыбнувшись ободряюще, она положила свою руку на руку Элеоноры. Та с удивлением взглянула на нее, потом поняла смысл этого жеста. Бледность покрыла лицо графини: она не привыкла, чтобы ее жалели. И кто? Только что униженная из-за нее девчонка-горничная! Гримаса исказила красивое лицо графини.

Видно было, что желание вырвать руку и сказать Женевьеве что-то едкое и злое борется в ее душе с иным желанием. В конце концов, человеческое победило: Элеонора пожала плечами, криво улыбнулась в ответ на улыбку Женевьевы и молча вышла.

После ухода графини Женевьева несколько секунд стояла, осмысливая только что услышанное. Затем взгляд ее упал на разложенную одежду. Она так ничего и не убрала! Покачав головой, она принялась развешивать платья на плечики. Но ей вновь помешали. В коридоре послышались быстрые шаги, дверь распахнулась, и в комнату вошла — вернее, вбежала, — Камилла. Увидев Женевьеву, она остановилась в растерянности; однако это выражение тут же уступило место радости, и Камилла бросилась к Женевьеве и обняла ее.

— Я так боялась за тебя, — призналась она. — Я прибежала сюда, а тебя нет. Я обежала весь парк. Представила невесть что... Наконец я тебя нашла! Где ты была?

— Я действительно была в парке, только недолго, — солгала Женевьева. Камилла еще раз пытливо взглянула на нее. Спокойный вид девушки показался ей подозрительным.

— А ты... ты ничего не принимала? — спросила она.

— Нет. Просто... здесь была Элеонора. Она только что ушла.

— Элеонора? — изумилась Камилла. — Что ей было нужно?

— Она пришла просить прощения. Это она написала записку, о которой говорила Жоржетта — записку Лоуренсу.

— Ах, вот оно что... — протянула Камилла. — Теперь я понимаю... Видишь ли, я несколько раз видела Элеонору, выходящую из того крыла замка, где расположены комнаты гостей и где ты убираешь. Тогда я не придала этому значения, хотя слегка удивилась: что ей там делать? Значит, это она... Конечно, это упрощает дело. Но я хочу тебе сказать: независимо от того, призналась бы Элеонора или нет, ни я, ни Филипп, ни Роберт (когда вернулся бы) не поверили этому наговору. Я, собственно, и спешила сюда, чтобы сказать тебе об этом. Сказать — и предостеречь от всяких необдуманных шагов. А ты... я вижу, ты собралась уезжать? — спросила Камилла, заметив разложенные платья.

— Собиралась, — призналась Женевьева. — Но все уже позади. Я вам очень, очень благодарна, правда. Мне было так тяжело, что я... Я не знала, что делать. Но в самую плохую минуту я вспомнила о вас — и мне стало легче. Правда, так и было!

Они обнялись. Внезапно сквозь ткань платья Женевьева почувствовала легкое шевеление. Она не сразу поняла, что это, а поняв, взглянула на Камиллу с радостью, но и с тревогой.

— Это он, — подтвердила ее догадку Камилла. — Беспокоится...

— Вам же вредно! — испуганно воскликнула Женевьева. — И беспокоиться, и так спешить! А вы обежали весь парк. И все из-за меня!

— Во-первых, беспокоиться за других вовсе не вредно, — заметила Камилла. — Для него не вредно, хочу я сказать. А движение — в разумных, конечно, пределах — даже полезно. Так что не кляни себя. Он уже несколько раз давал о себе знать, и сейчас ничего особенного не происходит. Но в одном ты права — мне действительно надо отдохнуть. Если у тебя все в порядке...

— Да, я сейчас закончу убирать одежду и займусь своими делами, — заверила ее Женевьева.

Не успела дверь закрыться за Камиллой, как в нее снова постучали. Открыв дверь, девушка увидела Эмилию.

Заметив еще не убранную одежду, домоправительница всплеснула руками:

— Да ты, я вижу, приняла всерьез все, что наболтала эта девица! Не думала я, что ты так легко сдашься. Мне показалось, что у тебя твердый характер. Ты, милая, всего месяц на этой работе, а я, считай, всю жизнь убираю комнаты, подаю на стол и перебираю чужое белье. Чего только не было за эти годы! Меня обвиняли и в подслушивании — вот как тебя — и в сводничестве, и даже в воровстве. Да-да, не удивляйся, мадам Дюран обвиняли в краже золотых запонок. Подумать только! Это было, когда я жила в одной семье в Анси. Семья-то была уважаемая, да только жена хозяина... вот вроде этой вертихвостки Жоржетты. И если бы я принимала все близко к сердцу — где бы я сейчас была? Мыла тарелки в какой-нибудь грязной портовой забегаловке в Марселе или доживала свой век в приюте для несчастных одиноких старух. Я знаю, ты не собираешься всю жизнь быть горничной, но вдруг тебе эта профессия пригодится. Так запомни: здесь ты постоянно рискуешь вляпаться во всякую грязь — и в прямом, и в переносном смысле. И нужно быть осторожной, очень осторожной, чтобы этого избежать — или суметь отмыться, если тебя все же запачкают. Мне не в чем тебя упрекнуть, — уже спокойнее добавила старая дама, доброжелательно глядя на Женевьеву, — и ты сама себя не упрекай. Знай, что никто из слуг не поверил этим россказням. Я тут поговорила построже с Катрин, попытала — не она ли принесла на хвосте мистеру Брэндшоу разные вести? Но девчонка клянется, что ее вины в этом нет. Она, правда, призналась, что немного подсматривала за тобой и этим американцем и потом рассказала об этом Доменику. Нехорошо, конечно, но понять ее можно: ведь она сама имела виды на нашего нелюдима. Впрочем, что я тебя успокаиваю: я же видела, как от тебя вышла мадам Хаген. Ясно, зачем она приходила: за тем же, что и я — сказать тебе, что тебе верят все, а этой дуре — никто. Так что работай и не выдумывай всякие глупости, — закончила Эмилия свою тираду.

— Ах, мадам Дюран, как я вам признательна за ваши наставления, если бы вы знали, — воскликнула Женевьева и от души обняла старую даму.

— Полно, полно, хватит, а то я сейчас разревусь, — ворчала Эмилия. — Да, вот еще что, — добавила она уже в дверях, — я на всякий случай сказала Катрин, чтобы она убирала теперь в комнате этой Жоржетты. Хотя не думаю, что она здесь останется хотя бы один день — она сама вычеркнула себя из порядочного общества, и ей об этом, разумеется, скажут. Во всяком случае, тебе больше не надо думать об уборке ее комнаты.

Наконец Женевьева осталась одна и могла довершить уборку. Когда последнее платье заняло свое прежнее место в шкафу, а поднятый с пола пузырек был надежно спрятан на дне сумки, Женевьева без сил упала на кровать и снова дала волю слезам. Теперь это были не горькие слезы обиды, а тихие слезы, шедшие из глубины души. Женевьева думала обо всех обитателях замка, беспокоившихся о ней, веривших в нее. Сколько на свете хороших людей! Конечно, они бывают и злыми, и несправедливыми, но они открыты для добра и совесть не заснула в них. Разве она могла раньше представить, что Элеонора готова на такой шаг? А Эмилия? Она думала о ней лишь как о сухой и чопорной хозяйке, хранительнице интересов графа... И обе пришли ей на помощь.

Хотя в те минуты Женевьеве никого не хотелось видеть (она даже не пошла на свидание с Домеником), она ощущала присутствие поблизости всех своих друзей. Постепенно слезы высохли у нее на глазах, и она заснула.

Вопреки прогнозам Элеоноры и Эмилии, на следующий день Жоржетта не уехала из замка. Позвонив по внутреннему телефону Эмилии, она заявила, что плохо себя чувствует и просит приносить ей чай, а затем и обед в комнату. Она так и провела весь день в четырех стенах; лишь поздним вечером засидевшийся перед телевизором Франсуа, выйдя пройтись перед сном, заметил Жоржетту, направлявшуюся к бассейну: она шла, явно стараясь остаться незамеченной.

— Вот видишь, что получается, когда человек хочет сделать зло другому, — заключила по этому поводу Эмилия. — Наказала-то она себя, добровольно посадила в тюрьму. И сколько она там просидит?

За обедом на кухне обсуждались и причины, по которым Жоржетта обрекла себя на это унижение, но не уехала. Катрин высказала предположение, что причина самая простая:

— Одной ей уезжать не хочется, вот что. Можно, конечно, уехать в Экс, а американцу оставить письмо: дескать, жду тебя, мой милый, лети скорее. Да вот полетит ли? Он мужик видный, может кого и получше найти. Вот она и сидит, ждет, пока он приедет.

Женевьева вспомнила слова Жоржетты о том, что она знает, “чем привлечь и чем удержать мужчину”, и признала, что предположение Катрин похоже на правду.

В замке о Жоржетте не было сказано ни слова. Обед был накрыт на троих: графа, Элеонору и Камиллу, поэтому Гастон один справился со своими обязанностями, предоставив девушкам отдыхать. Он же и рассказал, что за обедом только и было разговоров, что об уехавших участниках экспедиции. Их ждали к вечеру, и граф даже распорядился, чтобы Франсуа на всякий случай приготовил легкий ужин.

Однако в тот день путешественники так и не появились.

Наутро следующего дня Женевьева встретила Камиллу, в волнении ходившую по главной аллее. Камилла пожаловалась, что ее дурные предчувствия окончательно ее одолели; теперь она убеждена, что с уехавшими что-то случилось.

— Но ведь господин Хаген и предполагал приехать вчера вечером или сегодня утром, — пыталась успокоить ее Женевьева. — Срок еще не истек, и волноваться рано.

— Нет, — покачала головой Камилла, — я знаю: у них что-то случилось. Но что? С кем?

Постепенно волнение Камиллы передалось всем обитателям замка. Минул полдень; по-прежнему никого. Когда подошло время обеда, Франсуа напрасно звал и слуг, и хозяев замка сесть за стол. Камилла, взяв у Вернона его раскладной стул, вышла к воротам замка и сидела там, желая первой встретить возвращающихся. Катрин, заявив, что у нее самые зоркие глаза, полезла на сторожевую башню, откуда видна была дорога, ведущая в горы.

Когда стало темнеть, Эмилия крикнула Катрин, чтобы она слезала — все равно скоро ничего не будет видно, да и пообедать надо бы.

— Вряд ли наших путешественников обрадует, — заметила она, — если мы тут все зачахнем с голода, ожидая их.

И в этот момент с башни раздался крик Катрин:

— Едут! Они едут! — кричала девушка. — Вон они, я их вижу!

Она мигом скатилась с башни и побежала к воротам, куда уже спешили все остальные. Собравшись у ворот, они следили за машиной, пересекавшей долину. Наконец запыленный “бьюик” остановился у ворот, и Роберт Хаген, живой и невредимый, шагнул навстречу Камилле. Однако его объятие было кратким — он явно торопился вернуться за руль.

— Надо подъехать поближе к главному входу, — пояснил он.

— Почему? И почему не выходят остальные? — с тревогой спросила Камилла.

— У нас произошел несчастный случай, — прозвучал ответ. — И есть раненые.

Автомобиль покатил по главной аллее к замку; взволнованные услышанным сообщением, его обитатели поспешили за ним вслед, словно хвост за кометой. Наконец “бьюик” остановился, и из него вышли Роберт, Шарлотта (Женевьева мельком отметила, что подруга сильно загорела за эти три дня) и Лоуренс с забинтованными руками. Все столпились у задней дверцы, откуда с их помощью неуверенно вышел Фуллер. Впрочем, о том, что это именно он, можно было лишь догадаться — голова его была скрыта под толстым слоем бинтов, правая рука также была забинтована. Однако он двигался самостоятельно и, как видно, находился еще далеко от края могилы, поскольку тут же громко осведомился, найдется ли в этом заведении глоток хорошего виски и кусок мяса — по всему этому он стосковался, пока лазил по этим проклятущим горам. Произнося эту тираду, говорившую о том, что он не утратил не только сознания, но и чувства юмора, Фуллер зорко оглядывался по сторонам — он явно кого-то искал. И хотя вокруг машины собрались буквально все, жившие в замке, включая Гастона и Франсуа, одного человека здесь не было...

Граф пригласил приехавших в столовую и велел Франсуа подавать сразу и обед и ужин. Катрин с Женевьевой бросились накрывать на стол.

— Что же случилось? — с нетерпением спросил граф, когда все уселись. — Что это было: камнепад? Трещина?

— Нет, не то и не другое, — покачал головой Хаген. — Такое случается редко, очень редко. На моей памяти вообще нет ни одного такого случая, хотя слышать мне о них приходилось. Случилось то, что у Ричарда лопнул карабин.

— Причем сделал он это в самый неподходящий момент, — добавил Фуллер. — Огромное спасибо, именно это мне сейчас и нужно!

Последние слова адресовались Женевьеве, которая поставила перед писателем рюмку виски.

— Мы шли по крутому леднику, — рассказывал Хаген. — Я впереди, за мной Шарлотта, затем Ричард, и замыкал группу Лоуренс. Мы миновали ледник и подошли к еще более крутой стене. Здесь надо было идти по одному с помощью веревки. Я взобрался первый и закрепил ее. Затем пошла Шарлотта...

— Я должна признаться, что очень боялась, — вступила в разговор Шарлотта. — Стена была такая скользкая, такая крутая... И я все время чувствовала пустоту за спиной.

— Однако вы все сделали правильно, — заметил Хаген. — А затем пошел Ричард. Он немного спешил — а в горах не надо спешить. В общем, он поскользнулся и повис на страховочном тросе. Я думаю, ничего страшного не случилось бы и в этом случае, если бы Ричард подождал, пока мы сможем ему помочь. Ждать надо было совсем немного — ведь все мы были рядом. Однако он попытался сам дотянуться до основной веревки, дернулся... Видимо, в карабине был какой-то изъян, и когда нагрузка резко возросла, карабин не выдержал и лопнул. И Ричард полетел вниз...

У Женевьевы поползли по спине мурашки. Она представила себе ледяную стену, пропасть, царство камня и льда — и человека, стремительно катящегося вниз.

Она лишь однажды была высоко в горах — они в лицее всем классом ездили в отроги Юры — но запомнила то чувство собственной беспомощности, которое у нее вызывали горы. Видимо, Фуллеру тоже было не по себе, потому что он залпом выпил принесенное Женевьевой виски.

— Когда я это увидел, у меня словно сердце оторвалось, — продолжил свой рассказ Хаген. — Я однажды видел, как у человека лопнул карабин в более благоприятных обстоятельствах — и все равно он погиб. Была лишь слабая надежда на то, что Ричард сможет задержать падение с помощью ледоруба.

— Я и пытался это сделать, — охрипшим голосом сказал Фуллер.

— Да, ты попытался, — согласился Хаген, — и у тебя даже кое-что получилось. Падение превратилось в быстрое скольжение по леднику, но остановиться не удавалось. Но еще прежде чем я понял, что Ричард пытается затормозить, произошло нечто неожиданное. Я увидел, как вслед за первым человеком по леднику скользит и второй. Это был Лоуренс. Я... трудно сказать, что я испытал в этот момент. Я просто окаменел. Ведь я подумал в первую минуту, что он тоже сорвался!

— А я ни секунды так не думала, — вступила в разговор Шарлотта. — Зрение у меня хорошее, и я сразу увидела, что Лоуренс не сорвался, а сам бросился вдогонку за Ричардом.

— Это была единственная возможность его спасти, — пояснил Хаген. — Ледник обрывался в глубокую пропасть, и край обрыва виднелся примерно в трехстах метрах от нас. Я тоже быстро сообразил, что задумал Лоуренс. Он несся огромными прыжками, стараясь догнать Ричарда раньше, чем тот достигнет обрыва. Казалось, Лоуренс вот-вот настигнет Ричарда...

— И в этот момент у меня из рук вырвался ледоруб, — опустив голову, глухо проговорил Фуллер. — Видимо, он зацепился за камень, и я не мог его удержать.

— ...И Ричард заскользил быстрее, — продолжил Хаген. — “Ну все, теперь не догонит”, — пронеслось у меня в голове. До края ледника оставалось метров десять, не больше. Тогда Лоуренс сделал два огромных прыжка! Я решил, что он сошел с ума: ведь с нашей высоты казалось, что он прыгает в пропасть! Однако он рассчитал точно: он настиг Ричарда на самом краю обрыва. И тут он нашел единственно верный способ его задержать. Если бы он упал на него, пытаясь задержать падение с помощью своего ледоруба, он бы не успел этого сделать — пропасть была в двух шагах, и они оба сорвались бы в нее. Не годилась и веревка: даже если бы Ричард успел ее поймать, сам Лоуренс не успел бы закрепиться на склоне, и Ричард сорвал бы его вслед за собой. Нет, существовало лишь одно решение, и Лоуренс нашел его.

— Что же это за решение? — в нетерпении спросил граф.

— Он пригвоздил Ричарда ко льду своим ледорубом, — медленно произнес Хаген.

При этих словах все вздрогнули, а граф непроизвольно взглянул на забинтованную голову писателя.

— Нет, голова тут ни при чем, — заметив этот взгляд, со смехом произнес Фуллер. — Это результат моих встреч с камнями и моего желания как можно крепче прижаться ко льду. Это обыкновенные царапины, правда, некоторые довольно глубокие.

— Лоуренс метил Ричарду в руку и пронзил ее выше кисти, — сказал Хаген. — Он мог бы, конечно, попробовать пронзить край его куртки. Может быть, она бы и выдержала — ведь эта ткань довольно плотная. А может, и нет. К тому же она еще и скользкая, и Ричард мог попросту выскользнуть из нее. Лоуренс принял жестокое, но единственно верное решение. Ведь ему надо было не только остановить Ричарда, но и остановиться самому — а он несся к пропасти со скоростью спринтера на стометровке.

— Если только Лоуренс вообще рассчитывал останавливаться... — исподлобья взглянув на своего спасителя, заметил Фуллер. Брэндшоу слегка улыбнулся и промолчал. Женевьева отметила, что за все время путешественник пока не проронил ни слова.

— Думаю, Лоуренс все же не планировал прыжок в двухсотметровую пропасть, — заметил Хаген. — Так или иначе, но он с такой силой вонзил острие своего ледоруба в руку Ричарда, что смог и сам повиснуть на нем. Нам оставалось только добраться до них и вытащить оттуда. Хотя должен признаться, это тоже было нелегким делом — ведь Ричард от боли потерял сознание, да и Лоуренс едва мог двигаться.

— Я хочу заметить, Роберт, что ты ошибаешься, — ровным голосом заметил Фуллер.

— Ошибаюсь? В чем?

— Лоуренс НЕ ПОВИСАЛ на своем ледорубе. Когда он вонзил его мне в руку — признаюсь, это было очень больно! — я еще какое-то время находился в сознании. И я видел, как Лоуренс тут же разжал руки и отпустил ледоруб. Видимо, он боялся, что нас двоих ледоруб не удержит.

— Так на чем же он... то есть мистер Брэндшоу держался? — спросила Женевьева и сама не узнала своего голоса.

— Он вцепился в лед ногтями и, кажется, еще и зубами, — ответил Фуллер. — Я думаю, он сорвал ногти на обеих руках.

— Вот как! — в растерянности произнес Роберт. — А я думал... Я видел, что он повредил руки, но полагал, что это произошло при падении — задел за камни, за лед...

Наступило молчание. Все посмотрели на Лоуренса, ожидая, что он скажет, пояснит. Однако англичанин продолжал хранить молчание.

— Так что же было дальше? — спросил граф.

— Дальше... Ну, мы обвязали их веревками, оттащили от края пропасти... У меня была с собой аптечка, и я сделал Ричарду обезболивающий укол — ведь человек был в шоке. Мы перевязали его руку. Потом Лоуренс посоветовал дать ему немного бренди. Это действительно помогло: Ричард пришел в себя и даже смог идти. Если бы он не нашел в себе силы подняться, наша задача значительно усложнилась бы: вряд ли бы мы смогли нести раненого втроем на такой крутизне, тем более что и Лоуренс нуждался в помощи. Мы пустились в обратный путь. Я боялся, что до наступления темноты мы не успеем спуститься в долину и нам придется ночевать на высоте — а я не знал, как перенесет такую ночевку раненый Ричард. Мы спешили изо всех сил и уже в темноте достигли лагеря. Там врач осмотрел Ричарда и Лоуренса и посоветовал нам не мешкая ехать в больницу в Клюз. Так мы и сделали. В больнице Ричарду сделали кучу уколов, перевязали руку. Там его держали до сегодняшнего полудня — вот почему мы так поздно приехали. Мы знали, что вы беспокоитесь, но раньше никак не могли.

— Что мы делаем? — спохватился граф. — Мы совсем забыли о еде! Мы так уморим наших путешественников голодом. Наверно, все уже остыло...

— Ничего страшного, — успокоил его Роберт. — Мы так проголодались, что можем есть даже мороженое мясо, как северные народы.

Однако, вопреки опасениям графа, блюда не успели остыть, и участники восхождения отдали дань как обеду, так и ужину — Катрин и Женевьева только успевали подавать все новые и новые блюда. Женевьева заметила, что лишь один Лоуренс сидит над одной и той же тарелкой. Но еще раньше это заметила Шарлотта. Она мягко, но настойчиво отобрала у англичанина нож и вилку, сама разрезала мясо на мелкие кусочки и осторожно вложила вилку в его забинтованную руку.

— Хорошо, что так кончилось, — заметила Камилла. — Я все время представляю себя на месте Шарлотты. Первый раз пойти в горы и пережить такое... Наверно, у тебя больше не возникнет желания туда попасть?

— Вовсе нет, — возразила Шарлотта. — Мне очень, очень понравилось. А опасность... Она есть везде. Нет, я обязательно еще пойду в горы.

— Мадмуазель Шарлотта вела себя просто замечательно, — раздался голос, от которого все отвыкли — это впервые после возвращения заговорил Лоуренс. — Поразительное самообладание. Никаких истерик, обмороков, никаких жалоб. С вами можно идти в горы.

— Спасибо! — Шарлотта буквально расцвела от этой неожиданной похвалы. — А уж с вами... С вами бы я рискнула даже опуститься на дно моря — хотя я уже всем говорила, что боюсь воды.

— И как вам, Лоуренс, все же пришло в голову такое решение? — пожал плечами граф Шарль. — Пронзить руку... А если бы вы попали в кость, и Ричард потерял руку навсегда? Да, кстати, как ваша рана? — повернулся он к Фуллеру.

— Нет, кость не задета, — успокоил тот графа. — Острие пронзило мякоть и задело одно сухожилие, ему еще предстоит срастись — тогда я смогу двигать рукой совершенно свободно. К счастью, я пишу на машинке, и большая точность движений мне не нужна. Так что эта рана даже не помешает мне работать.

— Что касается вашего вопроса, Шарль, — вновь заговорил Лоуренс, — то позвольте вам заметить, что есть ситуации, когда помочь человеку, попавшему в беду, можно только проявив некоторую жестокость. Мне случалось отсечь кисть моему товарищу по экспедиции — гигантский моллюск захлопнул створки, когда товарищ неосторожно сунул между ними руку. Когда я его нашел, у него уже кончался кислород. Он уже ничего не соображал, был как пьяный. Разжать створки можно было только ломом, а за ним нужно было подниматься на поверхность. Я бы не успел. У меня был выбор: доставить целый и невредимый труп товарища или поднять его без руки, но живого. Я выбрал второе.

— А этот ваш товарищ... он потом участвовал в других экспедициях? — неожиданно спросила Элеонора.

— Нет, — бесстрастным голосом ответил Брэндшоу. — Мы отправили его в больницу в Санто-Доминго, через неделю он вышел оттуда, но к нам уже не вернулся. И больше я его никогда не видел. Однако позвольте мне вас покинуть — я бы, пожалуй, прилег.

— Да, конечно! — воскликнул граф. — Мы задерживаем наших восходителей своими расспросами. Женевьева, проводите, пожалуйста, мистера Брэндшоу.

— Нет-нет, мне не нужна помощь, — остановил Лоуренс направившуюся к нему Женевьеву. — Спокойной ночи.

— Я тоже, пожалуй, пойду, — сказал Фуллер, проводив его взглядом. И, поднявшись, он как можно небрежнее спросил:

— Что-то я не вижу мадмуазель Жоржетту. Она уже поужинала?

Наступила тягостная пауза. Граф поспешил ее прервать:

— Мадмуазель, я слышал, слегка нездорова. Да, она ведь просила принести ей обед в комнату! Катрин!

— Да, я совсем забыла, — угрюмым тоном призналась Катрин. — Сейчас отнесу.

Вслед за Фуллером поднялись и Камилла с Робертом, затем и Шарлотта. Уходя, она шепнула Женевьеве:

— Я загляну к тебе сегодня, поболтаем, ладно? Ты не занята?

Женевьева днем условилась о встрече с Домеником — ведь после того памятного вечера они еще не встречались наедине — но ради Шарлотты она, конечно, готова была отказаться от этого свидания. Она с готовностью кивнула.

Помыв посуду, Женевьева уже собиралась идти к себе, когда вспомнила, что в столовой осталась еще посуда, которую в спешке отставили на чайный столик.

Она вернулась в столовую. Из гостиной доносились звуки рояля. Проходя мимо двери, Женевьева заглянула туда. За роялем сидела Элеонора. Она была одна. И играла не изощренные мелодии, а ту мечтательную, романтическую музыку, которую, по ее словам, она так презирала...

Сгустились сумерки, но Женевьева не зажигала свет. Она ждала Шарлотту, а та все не шла. Наконец, когда Женевьева решила, что подруга слишком устала и сегодня уже не придет, раздался тихий стук в дверь.

— Ты не спишь? — услышала она голос Шарлотты. — Нет, не надо зажигать свет, в темноте так хорошо. Хотя знаешь что — мне хочется на воздух. Вроде я и так три дня была под открытым небом, но мне хочется видеть звезды, слышать шум листвы.

Они вышли в парк и некоторое время шли молча.

— Я была у Лоуренса, — призналась Шарлотта. — Делала ему перевязку. Боже, что у него с руками! И он не издал ни единого стона — ни там, в горах, ни сейчас. К тому же он ушел из-за стола голодным — есть ему трудно, а попросить кого-то ему помочь — нет, на это он никогда не пойдет, скорее умрет с голоду. Вот упрямство! Мне едва удалось уговорить его поесть в комнате. Франсуа дал мне то, что осталось от ужина, и я, можно сказать, покормила Лоуренса. Только ты никому, смотри, не рассказывай!

— Разумеется, — кивнула Женевьева и спросила: — Скажи, тебе не было страшно... там?

— Еще как было! — призналась Шарлотта. — Особенно когда Лоуренс пустился вдогонку за Ричардом. Я была уверена, что он решил остановить Ричарда, а самому ринуться в пропасть. У меня просто остановилось сердце, когда он достиг края обрыва. Зато потом, когда я увидела, что он жив...

Шарлотта остановилась и повернулась к Женевьеве, испытующе заглянула ей в глаза.

— Я уже столько тебе наговорила — и до нашей экспедиции, и сейчас... ты уже должна догадаться... а я не могу больше об этом молчать. Я люблю Лоуренса! Наверно, я полюбила его сразу же, как приехала в замок. Но тогда он принадлежал другой. Вот я и язвила над ним, придумывала ему недостатки. Но сейчас... сейчас я с трудом могу владеть собой. Наедине с ним я вообще теряю голову, едва могу удержаться, чтобы не сказать ему о своей любви. Мне надо уехать! Дальше так продолжаться не может!

— А почему надо скрывать? — тихо спросила ее Женевьева. — Почему бы тебе не сказать ему о своей любви?

— Мне? Самой? Нет! — решительно покачала головой Шарлотта. — Зачем ставить его в неловкое положение? Он ведь не любит меня, я же знаю. А он очень деликатный, чуткий, он будет мучиться оттого, что не может ответить на мое чувство. Лучший выход — уехать, а перед тем написать ему письмо, где во всем признаться. Ты передашь?

Теперь настала очередь Женевьевы столь же решительно ответить отказом.

— С чего ты взяла, что он тебя не любит? — спросила она. — За ужином он только раз открыл рот — для того, чтобы сказать о тебе, о твоей храбрости. Тебе он признался в том, что голоден, и позволил принести ужин. Никому больше он бы не признался в своей слабости. Да нет, это началось у него, как и у тебя, еще раньше, вы оба проглядели этот момент. Скажи, с какой стати он разрешил тебе присутствовать на его тренировках, согласился позировать для скульптуры?

— Не знаю... — пожала плечами Шарлотта. — У него могли быть какие-то свои соображения. И потом — ты уверена, что у него с Жоржеттой все кончено?

— О да, вполне! — заверила ее Женевьева. И, собравшись с духом, она рассказала подруге о сцене, которая разыгралась в столовой, о визите Камиллы с Эмилией. Не стала она рассказывать лишь о признании Элеоноры и о своих переживаниях — подруга и так могла о них догадаться.

— Бедняжка, что тебе пришлось выдержать — а меня не было, я не могла тебе помочь! — воскликнула Шарлотта и обняла Женевьеву.

Некоторое время они стояли молча. По щекам Женевьевы текли слезы, Шарлотта тоже плакала. Наконец слезы были вытерты, и они обе улыбнулись.

— Обещай, что ты в ближайшие дни никуда не уедешь, — попросила Женевьева. — Я хочу тебе кое-что показать. А может, это сделаю и не я. Открою тебе один секрет: в замке есть еще один человек, который догадался, что ты любишь Лоуренса. Мало этого: он знает, что и Лоуренс любит тебя.

— Кто же этот человек? — недоверчиво спросила Шарлотта. — Не Доменик ли?

— Не спрашивай, я сейчас все равно не скажу, — покачала головой Женевьева. — Но знай: не я одна уверена в любви Лоуренса. Я это не выдумала.

— О, если бы это оказалось правдой! — вырвалось у Шарлотты. — Какое это было бы счастье! Ты подаешь мне опасную надежду. А если ты ошибаешься? Нет, я не поверю...

— ...Пока об этом не скажет сам Лоуренс? — закончила за нее Женевьева. — Я уверена, я знаю: он скажет. Подожди немного.

И затем, взглянув на небо, на тучи, скрывшие звезды, она предложила:

— Слушай, пойдем в замок: погода портится, того и гляди дождь пойдет.

Они едва успели добежать до замка, когда с раскатом грома хлынул сильный ливень. Вернувшись в свою комнату, Женевьева не стала ложиться. Спать не хотелось. Она открыла окно и села на подоконник. Гроза бушевала все сильнее. Ураган раскачивал верхушки кипарисов, гнул высокие платаны. Где-то в парке раздался шум: как видно, упал сломанный ветром большой сук. Дождь лил все сильнее.

“Там, за окном, буря, а наши бури, похоже, уже отшумели, — думала Женевьева. — И у меня с Домеником, и у Жоржетты. Скоро и у Шарлотты все станет ясно. Буря стихнет... Кому-то она принесет счастье, кому-то — разочарование. А мне — ни то, ни другое. Мне достанется опыт жизни. Вещь, конечно, полезная, но я бы предпочла счастье”.

Утром ее разбудил прозвучавший на руке будильник. Некоторое время Женевьева не могла понять, зачем ей просыпаться так рано, потом вспомнила. Быстро одевшись, она поспешила к замку. Женевьева подошла вовремя: Филипп Вернон как раз выходил на утреннюю прогулку.

— Доброе утро! — приветствовала его Женевьева. — Могу я вас о чем-то спросить?

Если бы кто-то наблюдал со стороны за утренней прогулкой художника, этот наблюдатель увидел бы, как Вернон с Женевьевой, ежившейся от холода в своем легком платье (после грозы похолодало, парк дышал сыростью, на дорожках стояли лужи), бредут по аллее, как Женевьева что-то горячо рассказывает художнику, умоляюще глядя на него. Наблюдатель мог бы отметить, что Вернон вначале отрицательно качает головой, не соглашаясь выполнить просьбу, как девушка, глубоко вздохнув, высказывает еще один, главный довод. Затем художник достал из куртки маленький металлический предмет и передал его Женевьеве. Горячо поблагодарив, она побежала во флигель: нет, сегодня явно надо одеться потеплее!

В обычное время Женевьева поднялась бы на второй этаж замка для обычной уборки. Однако на этот раз она направилась не к комнате Вернона, как делала всегда, а к комнате Лоуренса Брэндшоу. Но тут ее внимание привлек плакатик (вроде того, что когда-то не слишком удачно вешала она сама), висевший на двери комнаты Фуллера: “Открыто для всех, для Женевьевы — в первую очередь”. Что это: розыгрыш? Издевка? Или действительно приглашение?

Чтобы показать, что она ничего не боится, Женевьева постучала в дверь. Тут же ей откликнулся бодрый голос писателя: “Входите, открыто!”

Она вошла. Писатель, орудуя здоровой левой рукой и пытаясь иногда призвать на помощь забинтованную правую, укладывал сумку. На столе, на кровати, в кресле лежали разложенные стопками одежда, книги, бумаги. Женевьева заметила, что со вчерашнего вечера облик Фуллера значительно изменился: бинты на лице исчезли, их сменили налепленные в нескольких местах кусочки пластыря.

— Да, милая Женевьева, — отвечая на невысказанный вопрос девушки, сказал американец, — я уезжаю. Сегодня здесь можно будет провести генеральную уборку, чтобы ничто больше не напоминало о моем недолгом присутствии.

Он сделал еще одну — видимо, не первую — попытку запихать в сумку костюм так, чтобы он не смялся. Женевьева пришла ему на помощь. Затем она помогла уложить в другую сумку папки — как видно, рукописи. Наконец все было уложено. Писатель сел на стол, вытащил из пачки сигарету, попробовал высечь огонь, однако зажигалка не слушалась его. Пришлось Женевьеве и здесь прийти ему на помощь.

— Что бы я без вас делал! — воскликнул Фуллер, затягиваясь. — Наверно, возился бы еще час. Я с этой своей пронзенной рукой стал совсем беспомощным. Только вы не подумайте, что я написал свое объявление, чтобы использовать вас таким вот образом: я искренне надеялся управиться самостоятельно и уйти гулять.

— И когда же вы собираетесь уезжать? — спросила Женевьева.

— Ну... видимо, после завтрака. Видите ли, это зависит от... Ну, вы, я думаю, догадываетесь, что я уезжаю не один, — Фуллер криво усмехнулся. — Мне вчера рассказали о сцене, которую вам устроили... Разумеется, рассказ был пристрастный... Но хочу вас заверить: она глубоко сожалеет о том, что сделала, знает о несправедливости своих обвинений и готова принести самые искренние извинения.

— Я не держу на нее зла, — сказала Женевьева. — Однако видеть ее мне, честно говоря, не хочется.

— Я понимаю, — заверил ее Фуллер. — И я знаю все, что вы мне можете сказать по поводу моего поведения и моего выбора. Но видите ли, милая Женевьева... да вы присядьте, поговорим напоследок — может, больше и не увидимся. Так вот, я знаю цену Жоржетте, как — смею надеяться — знаю цену и себе, и вам, и прочим обитателям замка. Я знаю, что Жоржетта строит относительно меня кое-какие планы, и мне надо поэтому быть настороже. Тем лучше — в жизни появляется элемент игры, настоящей, опасной игры, ставка в которой в данном случае — моя свобода и деньги. Это такая же игра, как мое соперничество с Лоуренсом. Конечно, с вашей точки зрения я циник, человек, для которого нет ничего святого. Но если вы так думаете — а я вижу, что вы думаете именно так — то вы ошибаетесь. У меня есть свои святыни, и я верю в Творца. И я знаю, чего стоят мои поступки, и готов держать за них ответ. Но только перед Ним, а не перед этими лицемерами, моими современниками. Вы посмотрите на меня: ведь со мной произошло, пожалуй, худшее, что может случиться с мужчиной. Вы видели, как Лоуренс унизил меня в этой странной “драке” в парке. И вот теперь он же становится моим спасителем, а я — его вечным должником. Я ведь точно знаю: он не даст мне ни малейшего повода хоть как-то отблагодарить его — я даже не пытаюсь это сделать. Другой бы на моем месте был в отчаянии, рвал на себе волосы — а я? Я ровен, весел, не держу на Лоуренса зла... Вы удивлены? Уверяю вас: большинство людей ненавидит тех, кто сделал им добро. А я — нет.

— Мистер Фуллер, я готова поверить, что вы — почти святой, — заметила Женевьева. — Но скажите — вам с таким отношением к людям не бывает тяжело?

— Да, милая Женевьева, — согласился писатель. — Бывают минуты ужасной тоски. Но... тогда и приходит на помощь какое-нибудь милое создание вроде нашей Жоржетты... или стакан бренди, на худой конец! Кстати, не хотите ли глоток?

— Нет, мистер... или, если угодно, Ричард — нет. У меня есть одно важное дело сегодня утром, и мне надо идти. Я даже отложу уборку вашей комнаты на потом. А если, как вы полагаете, мы больше не увидимся, я хочу заранее попрощаться и сказать, что очень вам благодарна.

— Благодарна — за что? — удивился писатель.

— За наши споры, беседы — они мне дали очень много. Общаться с вами — одно удовольствие. Жаль, что вы уезжаете.

— Если на то пошло, то это я должен вас благодарить, — заметил Фуллер. — Вы мне очень помогли при написании моей новой книги. Вы ведь догадались, что я вовсе не бездельничаю здесь, а пишу? Догадались, я знаю — но никому не сказали. Большое вам за это спасибо. Но еще важнее другое — ведь я вставил вас в свой новый роман. Правда, вряд ли вы узнаете себя в моей героине — тем более, что она не человек... не совсем человек. Но ваш образ меня вдохновлял, когда я лепил этот свой фантом. И наши с вами споры — они тоже перешли на страницы моего романа. Так что я — ваш должник.

— Вот и отлично! — воскликнула Женевьева. — Значит, мы квиты, и никому не обидно. Давайте попрощаемся сейчас — на всякий случай.

И, подойдя к писателю, она протянула ему руку. Несколько секунд Фуллер пристально глядел на нее, затем отрицательно покачал головой, здоровой рукой бережно обнял Женевьеву и поцеловал.

— Ну вот, теперь можно и расставаться, — сказал американец, возвращаясь к своей обычной иронической манере и беря из пачки новую сигарету. — Кстати — знаете что? У меня возникает сильное ощущение, что мы еще увидимся. Я собираюсь еще некоторое время остаться во Франции, и вообще я в основном живу в Европе; я не собираюсь специально искать с вами встречи, но мне кажется, судьба еще сведет нас.

— Посмотрим, — пожала плечами Женевьева. — Если она это сделает, я буду ей благодарна. Пока — прощайте.

Она вышла в коридор. На сердце было тяжело. Она только сейчас осознала, как она привязалась к Фуллеру, привыкла к его едким, но всегда точным замечаниям, оценкам. Неужели они больше не увидятся, или Фуллер прав, и судьба снова сведет их? Но захочет ли он — знаменитый писатель — тогда разговаривать с ней?

Однако долго раздумывать над этими вопросами ей было некогда — она и так опаздывала. Оставив все мысли об уборке — сегодня у нее было куда более важное дело — Женевьева постучала в комнату Брэндшоу. Услышав ответ Лоуренса, она вошла. Англичанин сидел за компьютером, вглядываясь в экран.

— Доброе утро! — приветствовал он Женевьеву. — Входите, вы мне не помешаете — я как раз собирался сделать перерыв.

— Как же вы пользуетесь клавиатурой с вашими руками? — удивилась Женевьева.

— А мизинцы на что? — Лоуренс показал торчавшие из бинтов мизинцы. — А на левой руке еще и безымянный. Мы ведь обычно не пользуемся этими пальцами и они у нас плохо развиты. Поэтому даже в той чрезвычайной ситуации я ими не воспользовался — и они остались невредимыми.

— Мистер Брэндшоу... — Женевьева замялась, не зная, как начать тот разговор, на который она решилась вчера. Тогда, перед сном, у нее в голове складывался такой замечательный монолог, а сейчас, как назло, все слова вылетели из головы. — Мистер Брэндшоу, я... я хотела спросить — вы все ведете эти расчеты? — неожиданно для себя самой выпалила она.

“Сейчас он мне выдаст по первое число — и будет прав”, — мелькнуло в голове Женевьевы. Однако Брэндшоу ничуть не удивился и не насторожился. Радушным жестом он пригласил Женевьеву к дисплею.

— Нет, первая часть расчетов, к счастью, выполнена, надо читать хроники. По моей просьбе их записали на дискеты, и теперь я читаю старинные рукописи на компьютере, — объяснил он. — Попробуйте — очень странное ощущение. Наверное, нечто подобное испытывает человек, который в полном рыцарском вооружении пытается сесть за руль автомобиля.

Женевьева наклонилась к экрану и попыталась прочитать мерцающие на нем строки.

— Ничего не понимаю! — призналась она.

— Ничего удивительного, — усмехнулся Лоуренс. — Ведь это испанский времен Сервантеса. Вы знаете испанский?

— Нет, я изучала английский... а в лицее еще дополнительно итальянский, — принялась объяснять Женевьева — и вдруг решилась.

— Мистер Брэндшоу, мне необходимо сказать вам одну важную вещь, но сначала показать кое-что к ней относящееся, — выпалила она, словно в воду кинулась. И, видя, что англичанин не понимает, чего от него ждут, девушка продолжила умоляюще: — Прошу вас, пойдемте сейчас со мной, мне нужно вам кое-что показать. Это очень, очень важно!

Заинтригованный англичанин пожал плечами и поднялся:

— Идемте, раз это так важно. А куда, можно узнать?

— Сейчас вы все поймете, сразу поймете, — торопила его Женевьева. — Только оденьтесь — снаружи похолодало.

— Это неважно — я не боюсь холода, — заметил Брэндшоу.

Они вышли в парк и направились в дальнюю его часть. Показалось небольшое строение.

— Так это мастерская Вернона! — воскликнул англичанин. — Вы что, привели меня на выставку?

— Если это можно назвать выставкой, то мы будем первыми зрителями, — загадочно ответила Женевьева. — Месье Вернон дал мне ключ. Входите же!

Войдя в мастерскую, Женевьева раздвинула шторы на окнах и подвела англичанина к стоявшей на мольберте картине.

— Посмотрите на нее внимательнее, мистер Брэндшоу, — попросила она. — Если после этого вы захотите меня о чем-то спросить — я к вашим услугам.

И она тихонько отошла в сторону. Кладоискатель пожал плечами — пока что он воспринимал это утреннее посещение мастерской как странное чудачество — и довольно равнодушно поглядел на картину. Несколько минут он разглядывал ее, как скучающий зритель на не слишком интересной выставке. Но вот что-то привлекло его внимание. Англичанин подошел ближе и буквально впился глазами в полотно. Все равнодушие слетело с него. Женевьеве даже показалось, что англичанину хочется заглянуть по другую сторону холста — нет ли там чего-то еще, какого-то дополнения, пояснения к нарисованному на полотне.

Наконец кладоискатель оторвался от холста, бросив на него последний взгляд, и поискал глазами Женевьеву. Он был заметно взволнован.

— Да, должен признать, что вы действительно сообщили мне нечто... весьма важное, — сказал он, пристально глядя на Женевьеву. — И, судя по вашему тону, у вас есть еще что мне сказать. Почему Вернон написал это? Что это значит?

— Я впервые увидела эту картину, когда она была написана только наполовину, — начала объяснять Женевьева. — Месье Вернон говорил мне, что он чувствует атмосферу любви, которой пронизан воздух вокруг замка. Все здесь любят или ищут любви, но лишь некоторые ее найдут... Тогда он еще не знал, кто эти двое, у них не было лиц. Лишь несколько дней назад он догадался — и картина была дописана. Тогда же догадалась и я — ведь Шарлотта моя подруга...

Последние слова Женевьева выговорила запинаясь и словно зажмурившись; особенно тяжело ей было выговорить имя Шарлотты. Проговорив свой монолог, она замолчала.

— Но... зачем вы мне это показали? И почему так стремились сделать это? — продолжал расспрашивать ее Брэндшоу.

— Потому что она никогда не признается вам... сама... А вы слишком горды, чтобы говорить кому-то о любви, — тихо проговорила Женевьева — и замолчала. Теперь ей и правда нечего было больше сказать — она и так сказала больше, чем рассчитывала. Теперь все зависело от Брэндшоу.

Англичанин, казалось, глубоко задумался. Он вернулся к мольберту, еще раз вгляделся в картину. Выражение его лица смягчилось, маска невозмутимости исчезла. Женевьева видела перед собой совершенно другого человека.

— Слишком горд... — пробормотал он, словно разговаривая с самим собой. — Может быть...

Он поднял глаза, и Женевьева увидела его полный страдания взгляд.

— А как же иначе?! — воскликнул он. — Как иначе защититься в этом мире, где все, все — может, за ничтожным исключением — только и думают о том, как им унизить, оскорбить другого, того, кто открыт и беззащитен? Вы знаете, кто лучше всего приспособился к жизни на Земле? Насекомые — ведь у них нет сердца, зато есть панцирь, который они носят на себе. Так и среди людей: выживают те, кто лишен сердца и покрыт корой. Если же тебе не повезло и ты родился с сердцем в груди — прячь его, скрывай, изображай равнодушие, или угрозу, или невозмутимость — что угодно, но только не открытость! Разве я горд? Уверяю вас, нет: я очень хорошо знаю свои недостатки и считаю себя не лучше, а хуже большинства людей. Я родился слабым, и в детстве... Впрочем, зачем я об этом говорю? Скажите мне лучше другое...

Лоуренс шагнул к Женевьеве и теперь глядел на нее пытливым и в то же время просящим взглядом.

— Скажите: ОНА... как она относится... ко мне? На этой картине...

— Она любит вас, Лоуренс, — впервые назвав англичанина по имени, тихо ответила Женевьева. — Она полюбила вас давно, как только приехала в замок. Но она, как и вы, боится признаться в этом. Вы должны сделать это первым.

— Это правда? Вы знаете это точно или это лишь ваши догадки? — продолжал допытываться кладоискатель.

— Нет, это не догадки, — покачала головой Женевьева. — Поэтому я привела вас сюда, оттого и говорила, что это очень важно. Шарлотта мучается, ей кажется, что вы ее не любите, она готова уехать...

Англичанин нахмурился:

— Готова уехать? Нет, это... этого нельзя допустить. Хорошо... Я буду первым!

И, взглянув на Женевьеву другим, открытым и ясным взглядом, он добавил:

— Да, вы не зря тащили меня сюда в такую рань. Не знаю, получал ли я когда-нибудь раньше столь важное сообщение, как сегодня. Спасибо вам. Приглашаю вас к себе: выпьем по чашке чая.

— Ой, я же даже не начинала уборку! — внезапно вспомнила Женевьева. — Скоро придет машина, а у меня ничего не готово! Мне надо бежать!

Она почти вытолкала англичанина из мастерской (он никак не мог понять важность сдачи белья вовремя), заперла ее и побежала к замку. Увы — она опоздала. Машина не только пришла, но уже ушла.

Эмилия получила белье для гостей, которых обслуживала Женевьева, но взамен за эту услугу сделала девушке хорошую выволочку, заметив, что неприятности нужно переносить более стойко, а раскисать, распускать нюни, опускать руки и пренебрегать своими обязанностями — последнее дело.

Женевьева не стала разубеждать старую даму. В это утро ничто не могло испортить ей замечательного настроения. Когда она убирала комнаты, ей хотелось петь. А еще ей хотелось убрать весь замок, расставить повсюду цветы, повесить гирлянды — ведь сегодня был праздник, самый праздничный праздник! К сожалению, знала об этом она одна.

Фуллер уехал, как и обещал, сразу после завтрака, не попрощавшись ни с кем, кроме графа, которого он, впрочем, поблагодарил за прекрасно проведенное время. С ним уехала и Жоржетта, но та не прощалась даже с графом. Женевьева, убиравшая комнату писателя после отъезда, нашла на столе пакет с надписью “Милой Женевьеве”. В пакете находились прекрасно изданная “Тысяча и одна ночь” и сборник новых работ по социальной психологии Иоганна фон Хайзе, а также отличная паркеровская ручка. Была там и коротенькая записка, отстуканная на машинке. Фуллер писал: “Хотел бы подарить вам что-то из своих работ с автографом, но я не вожу с собой своих книг, к тому же мне в моем нынешнем положении трудно раздавать автографы. Хорошо, что на машинке можно печатать и левой рукой. Ограничусь этой краткой запиской. Хотел бы пожелать вам быть счастливой — но это недостижимая утопия; довольной — но это слишком скучно; любимой — но это связано с разочарованием. Пожелаю вам чаще встречать интересных людей — и не слишком доверять им. Надеюсь, что мы когда-нибудь еще встретимся — и поспорим. Ваш Ричард Фуллер”.

После полудня из Экс-ле-Бен приехал врач, чтобы осмотреть раненых. Однако оказалось, что один раненый уехал в неизвестном направлении, а другого с утра никто не видел. Стали спрашивать слуг и, наконец, от Доменика узнали, что он видел Лоуренса Брэндшоу, идущего по дорожке в самом дальнем конце парка, там, где он переходит в лес. Все, а особенно Шарлотта, встревожились и собирались идти на поиски, но Женевьева заявила, что видела Лоуренса утром, он находился в прекрасном расположении духа, но жаловался на отсутствие движения — как видно, он восполняет это на длительной прогулке. Раздосадованный доктор уехал ни с чем и согласился приехать в следующий раз лишь в том случае, если граф пришлет за ним свою машину.

За обедом Камилла объявила, что они с Робертом тоже собираются уезжать — Роберту надо ехать в Штаты, заключать контракты и приступать к работе. Она, по всей видимости, останется пока во Франции.

— Спасибо, граф, за прекрасно проведенное время, — обратилась она к Шарлю де Руайе. — Здесь было очень интересно.

— Надеюсь, что вы еще не раз посетите замок Виньи, — ответил граф. — И когда вы собираетесь ехать?

— Видимо, завтра утром.

— Одну минутку, — вмешался в разговор Филипп Вернон. — Я попрошу вас отложить ваш отъезд на один день. Дело в том, что я собирался в конце сезона показать своим друзьям новые работы, созданные здесь. К сожалению, мистер Фуллер уже уехал, я не успел его предупредить. Но вас, Камилла, и вас, мистер Хаген, — как и всех остальных — я попрошу прийти завтра в мою мастерскую. Мне требуется пара часов, чтобы привести там все в порядок, кое-что перевесить; еще не все картины в рамах... Я надеюсь, что кто-нибудь — ну, скажем, Женевьева — мне поможет.

Женевьева подтвердила, что она будет счастлива помочь знаменитому художнику; сама она в это время взглянула на Брэндшоу и поймала его ответный взгляд. “Надо решаться”, — говорил взгляд Женевьевы. “Знаю, что надо, но еще не решился”, — это можно было прочитать во взгляде англичанина.

Было решено, что осмотр выставки произойдет на следующий день перед обедом, а Хагены уедут послезавтра утром. Внезапно Элеонора объявила, что она тоже поедет с ними до Экс-ле-Бен. А дальше? Дальше она, пожалуй, отправится в Италию. Подруга по университету приглашала ее погостить в поместье ее отца близ Болоньи. Граф робко заметил, что в начале лета у Элеоноры были другие планы, связанные с предложением, поступившим от одной из фирм в Гренобле, но графиня довольно резко оборвала отца, заявив, что планы могут меняться у всех. Женевьева вспомнила слова Фуллера о том, что граф Шарль скорее изображает себя богатым, чем богат на самом деле, и поняла причину угрюмости хозяина замка в конце обеда.

Вечером Женевьева встретилась с Домеником. Это было первое их свидание с того памятного вечера, и вначале оба ощущали некоторую неловкость. Однако затем они разговорились, и это чувство прошло.

Женевьева рассказала Доменику подробности несчастного случая в горах — ведь он, хотя и встречал вместе со всеми приехавших, не был в столовой и не слышал рассказа Хагена.

— Да, этот англичанин оказался совсем другим человеком, чем я представлял, — сказал задумчиво Доменик, когда она закончила свой рассказ. — Он как будто старается, чтобы о нем думали хуже, чем он есть на самом деле.

— Так оно и есть, — подтвердила Женевьева. — Он говорил мне, что надевает эту маску невозмутимости и равнодушия для защиты: по его мнению, всех открытых и добрых людей окружающие стремятся обидеть и унизить.

— Что ж, он прав, — заметил Доменик. — Только мне кажется, что эта маска уже срослась с ним и стала его частью. Заметь: мы с ним думаем довольно одинаково, нам было бы о чем поговорить, но он никогда не станет со мной общаться как с равным. Он слишком ценит свое богатство, добытое буквально своими руками. Он непростой человек, и любому, кто станет ему близким, будет непросто.

Женевьева рассказала также о внезапном отъезде Фуллера и Жоржетты и о предстоящем отъезде Камиллы, Роберта и Элеоноры.

— Что, графиня тоже? — удивился парень. — Впрочем, ничего странного. Возможных мужей здесь больше не предвидится — что тут еще делать?

— Ты несправедлив к ней, — возразила Женевьева. — Она тоже мучается, страдает.

— Все страдают, но по разным причинам, — не согласился с ней Доменик. — Элеонора страдает только потому, что окружающие поступают не так, как ей хочется. Она еще никому не делала добра, а вот зла — вполне достаточно. Кстати, тебе этот массовый отъезд тоже может принести неприятности. У графа, как я чувствую, трудно с деньгами, и содержать такой большой штат слуг ему не по карману. Если уедут сразу пять человек, вторая горничная будет не нужна. Так что не удивляйся, если после отъезда столь защищаемой тобой Элеоноры тебе предложат досрочно получить расчет.

Они еще немного поспорили о гостях, их характерах и поступках, затем разговор перекинулся на школьных товарищей — им было интересно сравнить свои воспоминания о годах, проведенных в школе.

Вернувшись к себе, Женевьева задумалась над тем, что услышала от Доменика. Жаль, конечно, если ей действительно придется покинуть замок уже через несколько дней. Она, правда, и сама решила уехать немного раньше — но не настолько. Что ж, если так — спорить, ссылаться на условия контракта, грозить графу судом, как советует Доменик, она не будет.

Да, Доменик говорил еще что-то, что резануло ее... Ах, да, о Лоуренсе — что близким будет тяжело с ним. Неужели он прав, и счастье Шарлотты не будет безоблачным? А может ли вообще счастье быть без проблем? Шарлотта и сама человек не очень легкий... Впрочем, что она размышляет о проблемах их будущей жизни, если они еще не объяснились. Может, Лоуренс еще не решится?

На следующее утро Женевьева с некоторой грустью убедилась, что работы у нее и впрямь осталось немного. Две комнаты — Фуллера и Жоржетты — стояли убранные и запертые, остальные три она убрала за полчаса. Все их обитатели, в том числе и Лоуренс, ушли по своим делам. “Неужели Лоуренс возобновил свои тренировки?” — удивилась она.

В комнате Вернона она нашла записку. Художник предлагал ей прийти после завтрака в его мастерскую, чтобы помочь развесить картины. Женевьева обрадовалась: у нее было неспокойно на душе, заниматься совсем не хотелось, хотелось двигаться, что-то делать, чтобы этим заглушить душевное беспокойство. Она решила пригласить с собой Доменика: все же лазить по стремянкам и вбивать гвозди — это больше мужская работа.

Правда, уговорить садовника оказалось трудным делом. “Конечно, Вернон великий художник, — возражал он на ее уговоры, — но чем более знаменит человек, с которым ты имеешь дело, тем выше надо держать собственное достоинство и не заискивать перед знаменитостью. Меня никто не приглашал помогать; и потом, у меня есть свои дела”.

Художник обрадовался приходу Женевьевы, а еще больше — Доменика.

— Как здорово, что вы пригласили молодого человека помочь нам! — воскликнул он. — Я, как видите, уже начал, — он показал на несколько повешенных по-новому картин, — но таскать стремянку мне уже тяжеловато. А заодно и число зрителей увеличится — я надеюсь, вы тоже придете?

Последние слова были обращены прямо к Доменику. Тот пробормотал что-то в том духе, что он польщен, да... Впрочем, так оно и было.

Доменик с художником занялись развешиванием картин, а Женевьева взялась за окна: кажется, их не мыли все лето — что смогут разглядеть зрители сквозь такую грязь?

Работа была в самом разгаре, когда Женевьева заметила, что Доменик замер перед одной из картин. Да, это был тот самый пейзаж с бурей и двумя влюбленными. Бережно повесив картину на стену (Вернон отвел ей самое видное место), садовник еще не раз оглядывался на нее. Улучив момент, он шепнул Женевьеве:

— Слушай, а это... не выдумка? Аллегория?

— Думаю, что нет, — так же тихо ответила Женевьева. — Надеюсь, что он угадал точно. Впрочем, сегодня все узнаем.

“Как бы я хотела, чтобы догадка Вернона и вправду сбылась! — подумала девушка. — И как было бы хорошо, если бы это произошло до моего отъезда — если мне действительно придется уехать”.

Наконец все было готово. Напоследок Женевьева вымыла полы; теперь мастерская блестела, как настоящий выставочный зал. Вернон торжественно закрыл ее на замок, горячо поблагодарив Женевьеву и Доменика за помощь. До открытия оставалось еще несколько часов. Доменик сказал, что пойдет займется своими делами, а Женевьева решила просто погулять.

Она направилась в свою любимую рощу секвойи. Она уже подходила к ней, когда из-за поворота аллеи вышли два человека.

Это были Лоуренс и Шарлотта — но как они изменились, как были они непохожи на тех людей, которых Женевьева привыкла видеть каждый день и, кажется, хорошо знала! Лицо Шарлотты светилось радостью; она словно стала красивее и даже выше ростом. Лоуренс был спокоен, как обычно, но его спокойствие уже не казалось маской, которая что-то скрывает. Они шли, держась за руки.

Увидев Женевьеву, Шарлотта сделала движение, чтобы освободить свою ладонь из забинтованной ладони кладоискателя, но Лоуренс удержал ее.

— Мы гуляем и все никак не нагуляемся, — объяснил он, когда Женевьева подошла ближе. — А вы как — подготовили выставку?

— Да, все готово, — ответила Женевьева, оглядывая своих друзей и чувствуя, как помимо ее воли на лице расползается счастливая улыбка.

— Ну что же — значит, скоро встретимся там. Наверняка Вернон приготовил много интересного, — заключил Лоуренс с загадочной улыбкой.

Каждый пошел своей дорогой. Женевьева не удержалась и обернулась. Шарлотта шла, что-то рассказывая Лоуренсу и сопровождая рассказ взмахами свободной руки; англичанин внимательно слушал.

Итак, Лоуренс все же нашел в себе силы и объяснился в любви! Женевьева только сейчас осознала значение того, что она сейчас видела. Как здорово! Каким счастьем светились их лица! Интересно, когда к ней, Женевьеве, придет настоящее чувство, она тоже будет выглядеть такой счастливой?

Ей хотелось петь, читать стихи, танцевать — как вчерашним утром, когда она поговорила с Лоуренсом и показала ему картину. Хотелось с кем-то поделиться радостью. С кем же? Конечно, с Домеником! И как она не сообразила — он пошел работать, а она — гулять. А ведь он ей помог. Теперь она поможет ему. И она отправилась искать Доменика.

Она нашла садовника в аллее старых платанов. Он с пилой в руках вырезал лишние ветки и на предложение Женевьевы помочь ему вначале ответил категорическим отказом — что, мол, она выдумала, пусть занимается своими делами — но затем прислушался к ее настойчивым просьбам, дал ей старую куртку и объяснил, что делать. Постепенно Доменик увлекся, рассказал Женевьеве, как отличать ветки, которые требуется вырезать, как формировать крону.

— Если хочешь, я потом научу тебя ухаживать за цветами, — предложил он. — Впрочем, вряд ли у нас будет время для этого...

— Ой, а ведь мы и правда забыли о времени! — спохватилась Женевьева. — Не знаю, будет ли у нас время потом, но сейчас его явно нет: мы с тобой можем опоздать на выставку! А ведь мне еще надо переодеться.

Она помчалась к себе. Ничего не выглажено, не приготовлено! В чем она пойдет? Наконец она выбрала наряд и поспешила к мастерской Вернона. Женевьева успела как раз к торжественному моменту: художник открыл двери мастерской, и посетители вошли внутрь. Женевьева заметила, что Вернон пригласил не только ее с Домеником, но буквально всех живущих в замке: здесь были и Катрин с Эмилией, и Франсуа, и Гастон с Марселем.

Все разбрелись в разные стороны, осматривая картины. Женевьева подошла к группе, в которой были Камилла и Шарлотта; они о чем-то спорили.

— Мне кажется, Филипп стал писать в менее экспрессивной, более спокойной внешне манере, но по содержанию полотна стали более сюрреалистичными, — говорила Камилла. — Правда, этот “сюр” не бросается в глаза, а воспринимается как какая-то странность. Сразу и не поймешь, в чем дело, и только когда приглядишься, понимаешь, что тут не так. Вот этот пейзаж с озером. Все вроде в порядке: сети на берегу, рыбак красит лодку... Но ведь озеро-то высохло, от него осталась лишь небольшая лужа, на бывшем дне пасутся козы...

— А мне кажется, что “сюр” — это всегда искажение реальности, то, чего не может быть — вроде мягких часов у Дали, — возражала ей Шарлотта. — А Вернон ничего не искажает. Его полотна не сюрреалистичны, а абсурдны.

Однако вскоре все споры стихли, и как-то незаметно все посетители собрались в одном месте, вокруг одной картины — той самой, которая в свое время поразила Женевьеву, а затем Доменика. Зрители перешептывались, видно было, что многим хочется задать один и тот же вопрос. Вернон заметил настроение собравшихся и выступил вперед.

— Видимо, я должен дать некоторые пояснения относительно этой картины. Я хотел...

— Извините, месье Вернон, — раздался внезапно голос Лоуренса, — но пояснения, наверно, лучше дать мне. Вернее, нам, — и он с улыбкой взглянул на стоявшую рядом Шарлотту.

— О, разумеется, я готов уступить слово своим персонажам! — воскликнул художник.

— Мы... — начал Лоуренс и несколько запнулся, но затем, преодолев смущение, продолжил: — Мы с Шарлоттой очень благодарны месье Вернону за эту его работу. Он догадался о том, о чем мы сами едва подозревали, в чем боялись себе признаться. Это полотно отражает реальное событие — но оно отразило его раньше, чем событие произошло. А произошло то... В общем, я уполномочен объявить о том, что мы с мадмуазелью Шарлоттой являемся женихом и невестой, и нынче вечером мы хотели бы отпраздновать нашу помолвку. Вот и все — так ведь, Шарлотта?

Шарлотта, к которой Лоуренс обратил свой последний вопрос, покачала головой в знак того, что ей нечего добавить. Зато остальным было чего добавить и что сказать. Изумление было всеобщим. Женевьева заметила, как во время речи Лоуренса возмущенно взметнулись брови Элеоноры, как осветились радостью глаза Камиллы. Проследив за собственным лицом, она обнаружила, что улыбается так, что рот, наверно, расплылся до ушей. Улыбались — правда, с некоторым удивлением — и остальные зрители. Никто не ожидал такого сообщения. Женевьева взглянула на Катрин и Эмилию и с трудом сдержалась, чтобы не прыснуть со смеху: обе были просто в остолбенении. Еще бы: они, которые знали и каждый вечер подробно обсуждали все, самые малейшие изменения отношений между обитателями замка, проглядели под носом целый роман, да какой!

Когда первое потрясение прошло, все бросились наперебой поздравлять Лоуренса и Шарлотту, приставали и к художнику: краткое объяснение Лоуренса оставило многих в недоумении. Пришлось Вернону все же объяснять, как у него возник замысел картины, как она долгое время оставалась неоконченной, и лишь несколько дней назад он понял, кто должен быть изображен на холсте. Не умолчал он и о том, что у картины были зрители, но они, связанные обещанием, хранили тайну — и он торжественно указал на Камиллу и Женевьеву. Потрясение Катрин и Эмилии возросло еще больше и почти дошло до возмущения: оказывается, Женевьева все знала и не сделала им даже намека, ничего не шепнула!

Наконец, когда первое волнение улеглось и присутствующие обрели дар членораздельной речи, граф объявил, что он счастлив, что такое важное событие в жизни его друга Лоуренса произошло в его замке и вдвойне счастлив пригласить всех сегодня на помолвку. Они с Франсуа постараются организовать ее на самом высоком уровне — правда ведь, Франсуа? Повар поспешил подтвердить, что он постарается не ударить в грязь лицом.

Зрители уже потихоньку потянулись к выходу, обсуждая услышанную новость, когда всех остановил голос Шарлотты.

— Подождите! Сейчас мне хотелось бы пригласить всех еще на одну выставку — мою. Мне тоже есть что показать, и тоже есть сюрприз.

Посетители — даже те, кто редко ходил на такого рода мероприятия и для кого хватило бы с лихвой и одной выставки — при слове “сюрприз” оживились и направились вслед за Шарлоттой. Неужели среди присутствующих скрывается еще одна пара будущих новобрачных? Кто же они в таком случае? Женевьева заметила, что по дороге Эмилия и Катрин подозвали к себе Франсуа и Марселя и, сбившись в кучку, они что-то живо обсуждают, поглядывая при этом то на нее, то на Доменика. Ясно было, какого сюрприза они ждут.

Однако если они ждали объявления еще об одной помолвке, то в комнате Шарлотты их ждало разочарование: среди работ скульптора не было группы “Доменик, вырывающий Женевьеву из пасти дракона” или чего-то подобного. Сюрпризом, о котором говорила Шарлотта, была скульптура Лоуренса — та, которую Женевьева видела почти законченной. Зрители окружили ее.

— Какая гармоничная композиция! — воскликнула Камилла. — С какой стороны ни посмотри — видишь что-то новое.

— Да, дорогая Шарлотта, ты растешь, — отозвался о работе ученицы Вернон.

В другой стороне слышались другие разговоры.

— Что-то у месье Брэндшоу рук как много, — говорила Эмилия. — Я никак их не сосчитаю. С этой стороны смотрю — вроде три, а с этой — как бы четыре.

— Это, наверно, чтобы крепче обнять мадмуазель Шарлотту, — прошептал ей на ухо Франсуа. — А может, чтобы и еще на кого пара рук осталась!

— А вы сами, Лоуренс, какого мнения о собственной скульптуре? — спросил граф.

— Мне очень интересно, — ответил англичанин. — Это вроде я — и в то же время не я. Мне кажется, Шарлотта мне польстила в этой своей работе.

Заметили зрители и портрет Женевьевы.

— Вот здесь очень похоже! — похвалила портрет Эмилия. — И рук столько, сколько надо.

Наконец и этот осмотр был закончен, и зрители могли удалиться, чтобы вволю обменяться впечатлениями и обсудить новости. Договорились, что обед сегодня будет раньше обычного и более легким, а праздновать помолвку будут за ужином.

— Одну минутку! — вдруг раздался голос Элеоноры. Начавшие расходиться обитатели замка опять остановились. — Сегодня все взялись делать друг другу подарки и преподносить сюрпризы... — графиня усмехнулась, и у Женевьевы замерло сердце — ей почему-то подумалось, что Элеонора сейчас скажет какую-нибудь гадость. — Так вот: я тоже решила сделать всем подарок. После обеда я даю концерт и готова исполнить все, что только попросит любезная публика. Так что я тоже приглашаю.

— Как кстати! — воскликнул обрадованный граф. — Это будет наш семейный подарок жениху и невесте. Может быть, — робко обратился он к дочери, — ты по такому случаю передумаешь и...

— Не надо, прошу тебя, — резко оборвала его Элеонора.

Все разошлись. Женевьева поспешила в свою комнату. Она решила одеть сегодня свое золотистое платье. Пусть это не ее праздник, но она к нему тоже причастна, и хочет сегодня вечером быть обворожительной и красивой. Приготовив все к вечернему торжеству, она поспешила в столовую. Однако спешила она, как выяснилось, напрасно: приехал врач из Экс-ле-Бен, Лоуренсу делали перевязку, и все ждали его. Наконец появился обрадованный Лоуренс.

— Дела идут на поправку, — сообщил он, показывая свои пальцы. — Я уже могу пользоваться четырьмя. Плавать, к сожалению, пока нельзя, но уже можно приступить к тренировкам — а то я скучаю без привычных нагрузок.

Обед прошел быстро — все настроились на праздничный ужин, и дамы думали в основном о своих туалетах. Было решено, что все соберутся в гостиной через час слушать музыку. Затем последует небольшой перерыв — и ужин.

У Женевьевы оставалось свободное время. Она решила проведать Доменика, обменяться с ним своими впечатлениями и наблюдениями. Она застала садовника в розарии: он выбирал самые красивые розы и срезал их. Рядом лежали уже срезанные тюльпаны, хризантемы и две орхидеи.

— Граф попросил составить букеты на вечер, чтобы подарить жениху и невесте, — объяснил он.

Некоторое время Женевьева наблюдала за его работой, а затем попросила:

— Знаешь, давай сделаем еще один букет — пусть не такой роскошный.

— Кому — тебе? — улыбнулся Доменик. — Ты заслужила — я ведь понимаю, что ты немало постаралась, чтобы они соединились.

— Нет, не мне, — покачала головой Женевьева. — Элеоноре.

— Кому-кому?! — изумился садовник. — Да она... дохлую крысу я бы ей преподнес — вот что!

— И все же мне хотелось бы собрать ей букет, — продолжала настаивать Женевьева. — Ведь она сегодня сама предложила играть для всех. А ей для этого, думаю, пришлось переломить себя — ведь помолвка Лоуренса и Шарлотты — это сильный удар по ее самолюбию, окончательное крушение ее планов. Не только Жоржетта оказалась удачливее ее, но и Шарлотта, которую она вообще не брала в расчет! И никто не скажет ей сегодня ни одного слова утешения, не поднесет даже цветочка. Дай я сама соберу букет, если ты не хочешь.

— Ну что ж, собирай, если ты такая жалостливая, — пожал плечами Доменик. — Можешь выбирать вот с этой грядки. На, возьми ножницы и рукавицы — не хватало еще, чтобы ты исколола себе пальцы, стараясь для этой... графини.

Женевьева надела рукавицы и, стараясь делать все так же, как Доменик, срезала полтора десятка алых роз. Затем она украсила их листьями папоротника, завернула в фольгу и перевязала ленточкой. Букет получился очень красивый. Доменик с усмешкой наблюдал за ее работой.

— Ну что ж, у тебя получился вполне приличный букет, — заключил он. — Другой букет тебе не нужен? — спросил он затем с непонятным выражением.

— Нет, наверно, не нужен, — ответила Женевьева, не заметив подвоха. Смысл этого вопроса она поняла позже, уже вечером. Пока же она поспешила в комнату — переодеваться. Обычно она не красилась, но сегодня решила сделать исключение. Кроме того, надо было подобрать бусы и серьги. Выбор у нее был невелик, и, тем не менее, она провела у зеркала не меньше получаса.

Однако остальным дамам потребовалось, как видно, еще больше времени — когда Женевьева появилась в гостиной, там были одни мужчины. Постепенно собрались и женщины. Какие они все были нарядные — их едва можно было узнать! Камилла вышла в роскошном вечернем платье — правда, закрытом. Однако и ее платье померкло перед нарядом Элеоноры. Казалось, графиня шагнула в гостиную прямо со светского приема в Каннах или Ницце.

Она села за рояль и сказала, полуобернувшись к слушателям:

— Я сначала поиграю, что мне придет в голову, а потом заказывайте вы.

Женевьева уже знала вкусы графини и ожидала услышать резкую, тяжелую для восприятия современную музыку. Однако в этот вечер Элеонора играла, подстраиваясь под слушателей. Им почти не пришлось делать заявок — исполнительница сама угадывала их желания. Она сыграла даже Шопена, которого, как знала Женевьева, она терпеть не могла. В гостиной замка не были приняты аплодисменты, но напряженная тишина после каждого произведения говорила о том, как музыка действует на слушателей. На Женевьеву, во всяком случае, она действовала. Ей было так хорошо...

Наконец, отвернувшись от рояля, Элеонора пожаловалась:

— Пальцы устали... Может, на сегодня достаточно?

Ответом ей стали дружные аплодисменты. Вернон, подойдя, поцеловал ей руку, поспешили высказать благодарность и остальные. Подождав, пока другие отойдут, Женевьева шагнула вперед и протянула графине свой букет:

— Спасибо вам, — сказала она. — Это было так здорово...

Элеонора осторожно взяла протянутый Женевьевой букет. В глазах ее что-то блеснуло — или Женевьеве это показалось? Во всяком случае, в следующую секунду они были такими же, как всегда. И все же графиня медлила — ей словно хотелось что-то сказать.

— Давай выйдем, — прошептала она.

Они вышли в холл, и тут Элеонора неожиданно обняла Женевьеву и прильнула к ее груди. Когда она отодвинулась, на глазах ее — теперь в этом не было никаких сомнений — блестели слезы.

— Спасибо тебе, — глухо сказала она. — Я не ожидала... Я буду вспоминать о тебе. Ты... ты хороший человек. Ты поздравь от меня Шарлотту. И скажи, что я... плохо себя чувствую, устала — ну, что-нибудь в таком духе. Я сейчас не хочу никого видеть. Кроме тебя, пожалуй. Я завтра уеду. Давай попрощаемся сейчас.

И она еще раз обняла Женевьеву, затем, отстранившись, внимательно, словно стараясь запомнить, поглядела на нее — и ушла.

Женевьева в смятении глядела ей вслед. “Она могла бы стать хорошей пианисткой, может, актрисой — а остается никем, — думала она. — Что с ней будет дальше?”

Когда Женевьева вернулась в гостиную, там уже никого не было — все переместились в столовую, где накрывался стол. К Женевьеве с виноватым видом подошел Франсуа.

— Там Эмилия зовет тебя на помощь, — сказал он. — Я понимаю, что тебе сейчас не хочется, но что поделаешь. Они с Катрин нашли тебе такой изящный передник...

Да, накрывать на стол ей сегодня совсем не хотелось. Хотелось сидеть среди гостей, участвовать в общей беседе, смотреть на счастливую Шарлотту... Но Франсуа сказал верно: ничего не поделаешь, работа есть работа!

Женевьева поспешила на кухню, и они с Катрин и Гастоном принялись накрывать на стол. Когда все было готово, граф предложил Гастону и девушкам присоединиться к сидящим.

— Мой друг Лоуренс просил, чтобы сегодня, на его помолвке, все были гостями его и невесты, — пояснил он.

Все уже приготовились садиться, когда заметили Доменика, делавшего графу какие-то знаки.

— Ах, да! — спохватился граф. — Садитесь сюда, Лоуренс — да, сюда, на мое место, оно сегодня ваше. А вы, Шарлотта, рядом. Мы сейчас... одну минуту, — и он поспешил в соседнюю комнату. Здесь Доменик выдал каждому из гостей букет, чтобы вручить его жениху и невесте. Когда очередь дошла до Женевьевы, на подносе не осталось ни одного букета.

— А вы, мадмуазель, свой букет уже вручили, — насмешливо сказал ей Доменик. Тут она вспомнила его слова, сказанные в розарии, и поняла, в чем заключался подвох. Видя огорчение, отразившееся на лице Женевьевы, Доменик рассмеялся и сказал:

— Ладно, так и быть, найдется и для тебя что-нибудь. Держи вот это.

И он подал Женевьеве две орхидеи.

— Вот эту, бело-голубую, дашь невесте, — объяснил он, — а фиолетово-алую — жениху. Не перепутай!

В столовой все по очереди подходили к героям вечера, поздравляли их и вручали свои букеты. Женевьева подошла последней.

— Это тебе, Шарлотта, — сказала она. — Дай я приколю ее тебе в волосы. А это вам, мистер Брэндшоу — она очень хорошо будет смотреться в лацкане вашего пиджака. Я очень, очень счастлива за вас. И я верю, что у вас все будет хорошо.

Шарлотта горячо обняла Женевьеву. Та уже повернулась уходить, когда услышала голос Брэндшоу:

— А я разве не смогу отблагодарить вас, милая Женевьева?

Он крепко обнял ее — она почувствовала силу его рук — и поцеловал.

Затем от имени всех присутствующих жениха и невесту поздравил граф. Он вспомнил о всех замечательных делах Лоуренса, не забывая каждый раз отметить, что речь идет о его друге, даже несколько утомил собравшихся, которые уже мечтали сесть за стол.

Наконец были наполнены и подняты бокалы за счастье помолвленных.

— А что, разве никто не поцелуется? — раздался веселый голос Камиллы.

Шарлотта смущенно улыбнулась и повернулась к Лоуренсу. Он бережно обнял ее и поцеловал. Женевьева подумала, что этот поцелуй совсем не похож на те, другие, свидетелем которых ей пришлось стать. В этом поцелуе не было ничего, говорившего о желании, но была огромная нежность.

Затем все уселись за стол, и раздался стук ножей и вилок, звон бокалов, начались оживленные беседы. Когда первый голод и жажда были утолены, Лоуренс попросил слова.

— Я хочу поблагодарить всех собравшихся за этим столом, — сказал он, — за внимание к моей особе, за вашу искреннюю радость по поводу этого события в моей жизни. События более важного в ней, наверно, еще не было. Если бы месяц назад кто-нибудь сказал мне, что дело повернется таким вот образом, я бы, наверно, рассмеялся и счел это шуткой. Наступает какой-то новый этап в моей жизни. Теперь это не только моя жизнь — это наша жизнь с Шарлоттой. Пусть этот радостный вечер станет залогом нашего счастья!

Все с удовольствием присоединились к этому пожеланию.

Вскоре в гостиной зазвучала музыка — это Франсуа по просьбе графа и дам принес магнитофон и кассеты с танцевальными мелодиями. Начались танцы. Сразу обнаружилась нехватка дам. Камилла не танцевала, а Шарлотта сразу призналась, что не любит и почти совсем не умеет танцевать. Поэтому Катрин и Женевьева были нарасхват. Женевьева в этот вечер перетанцевала со всеми: с Филиппом, Робертом, Лоуренсом, с графом Шарлем (он оказался самым искусным танцором), с Франсуа, Марселем и Домеником (его она сама вытащила на середину гостиной и заставила танцевать).

Но — увы! Даже самой прекрасной сказке приходит конец. И если даже в сказке Золушке пришлось возвратиться к своим горшкам и очагу, то что говорить о скучной действительности? Постепенно обитатели замка стали расходиться. Первыми тихо исчезли Камилла с Робертом, затем так же тихо ушли Лоуренс и Шарлотта. Когда Вернон подошел пожелать графу спокойной ночи, Шарль де Руайе понял, что вечер окончен. Доверив Эмилии привести все в порядок, он тоже отправился спать. Ушли и остальные. Лишь девушки с помощью Франсуа, надев поверх праздничных платьев будничные передники, еще целый час уносили посуду, раздвигали столы и убирали мусор.

На следующее утро под сигнал своего ручного будильника Женевьева вскочила с постели, чтобы приняться за обычную уборку — и тут вспомнила, что накануне, прежде чем пожелать девушкам спокойной ночи, Эмилия разрешила им утром поспать подольше.

— Все равно никто не встанет рано, так что убраться вовремя вам не удастся, — заявила она. — Ну, а свежее белье я, так и быть, получу за вас — я сплю мало.

Итак, можно было не спешить. Лежа в постели, Женевьева вспоминала подробности вчерашнего вечера. Да, таких праздников у нее в жизни было мало — раз-два и обчелся. Она вспомнила счастливую, необычайно похорошевшую Шарлотту, Лоуренса, не похожего на самого себя... Как преображает людей любовь!

Она лежала бы еще долго, но тут вспомнила, что сегодня уезжают Роберт и Камилла. Неужели она их не проводит? Женевьева вскочила с постели и поспешила во двор. Там она застала Марселя, мывшего запыленный “бьюик”. Пожелав ему доброго утра, Женевьева осведомилась, когда ожидается отъезд.

— Не знаю как другие, а графиня уже уехала, — ответил шофер.

— Как уехала? — удивилась Женевьева. — Она же собиралась ехать вместе с Хагенами!

— Может, и собиралась, — покачал головой Марсель, — только она разбудила меня сегодня ни свет ни заря и велела отвезти ее в Шамбери — из Экс-ле-Бен ей, видите ли, придется делать лишнюю пересадку. А американцы, я слышал, поедут после завтрака.

Женевьева вернулась к себе. Она была расстроена внезапным отъездом Элеоноры. Вчера графиня тоже была другой, необычной. Если бы она осталась еще на несколько дней... “Ты что, собралась перевоспитывать Элеонору? — спросила она у себя. — Оставь, не сходи с ума”. И все же ей казалось, что какие-то важные слова между ними остались несказанными.

После завтрака обитатели замка собрались во дворе. Роберт и Камилла попрощались со всеми. Обняв Женевьеву, Камилла сказала:

— Я очень рада, что познакомилась с тобой. Ты очень интересная девушка. Надеюсь, мы еще встретимся.

— И я... я не могу выразить, как я рада, что узнала вас, — сказала Женевьева. — Ведь вы... вы спасли мне жизнь!

— Как? Когда? — изумилась Камилла.

— Я расскажу, если мы еще когда-нибудь встретимся, — обещала Женевьева. — Я так загадала.

Наконец гости уселись в автомобиль, последний раз помахали остающимся, и “бьюик” скрылся из глаз.

— Мадмуазель Клеманс, — услышала Женевьева голос графа, — пройдите, пожалуйста, в кабинет — у меня есть к вам разговор.

“Ах, да — это то, о чем говорил Доменик, — вспомнила Женевьева. — Значит, уже все? Так быстро! Что ж, ничего не поделаешь”. И она направилась в кабинет графа.

К ее удивлению, в кабинете, кроме самого хозяина замка, находился еще Лоуренс Брэндшоу. Граф предложил девушке сесть и, переглянувшись с Лоуренсом, сказал:

— Дорогая Женевьева — можно я буду вас так называть? Так вот... Как вы, наверно, понимаете, в связи с отъездом мистера Фуллера, моей дочери и э... других работы у горничных стало значительно меньше, так что с ней может справиться и одна.

— Да, я понимаю, господин граф, — опустив глаза, сказала Женевьева, — и я понимаю, что Катрин — постоянная горничная, а я — временная, так что...

— Не спешите, не спешите, милая Женевьева, — остановил ее граф Шарль. — Да, нам больше не нужна вторая горничная, и я хотел вам предложить оставить эту работу. Но не расстаться, нет, не расстаться!

— Я вас не понимаю, — призналась Женевьева.

— Сейчас поймете, — заверил ее граф. — Дело в том... э...

— Давайте лучше я, — пришел ему на помощь Лоуренс. — Дело в том, что мы все — и я, и Шарлотта, и месье Вернон...

— И я тоже! — заверил граф.

— ...Мы все очень к вам привязались, и нам жаль с вами расставаться только оттого, что в замке стало меньше грязного белья. Собственно, мы уже давно не воспринимаем вас как горничную, а как нашего друга. Вот почему...

— Нет уж, эту часть позволь мне сказать самому, — снова вступил в разговор граф. — Вот почему мы решили предложить вам пожить в замке еще — но уже не как горничной, а в качестве моей гостьи. Как вам нравится мое предложение?

Женевьева растерялась. Этого она совсем не ожидала! Она — гостья графа... Обедать вместе со всеми, участвовать в общих беседах... Именно об этом она и мечтала с самого начала! Жаль только, времени остается мало... Что же она колеблется?

— Это замечательное предложение, господин граф, — сказала она наконец. — Да, я очень буду рада еще побыть здесь.

— Вот и замечательно, — заключил граф, очень довольный тем, что ему вновь представился случай продемонстрировать свою щедрость и кого-то облагодетельствовать. — Жить вы будете, разумеется, в комнатах для гостей — выбирайте любую освободившуюся. Перебирайтесь прямо сегодня, не откладывая. Эмилии я все скажу сам.

— Спасибо, господин граф, но... я бы предпочла остаться во флигеле, — мягко, но решительно сказала Женевьева. — Мне не хотелось бы, чтобы мои отношения с Катрин, с... с другими как-то изменились. Я не хочу терять друзей — а в случае моего переселения в замок, боюсь, это случится. Мне кажется, не возникнет больших проблем, если я останусь жить там, где сейчас?

— Что ты скажешь, Лоуренс? — повернулся граф к англичанину.

— Думаю, Женевьева права — пусть остается там.

— Что ж, договорились, — повернулся граф к Женевьеве. — Вы сейчас пойдите немного погуляйте, а через полчасика подойдите к Эмилии — она выдаст вам то, что вы заработали в качестве горничной. А затем мы вас ждем на обед! И... могу ли я вас попросить?

— Да, конечно, господин граф, — уже собравшаяся уходить Женевьева остановилась.

— Не могли бы вы сегодня на обед одеть то замечательное платье, в котором вы были вчера — вы в нем такая красивая!

— Шарль, Шарль! — протестующе поднял руку Брэндшоу.

— Почему бы и нет? — кокетливо улыбнулась Женевьева. — Такой отзыв всегда приятен.

— В таком случае — до обеда! — заключил граф.

Так началась для Женевьевы новая жизнь в замке. Впрочем, изменений было не так уж много. Она осталась жить в своей маленькой комнатке во флигеле; утром сама убирала свое жилище, несмотря на уговоры Эмилии, считавшей, что “гости графа не должны возиться с уборкой, это неприлично”, — она никак не могла согласиться, чтобы кто-то убирал за ней. Зато теперь ей не надо было рано вскакивать и возиться с грязным бельем; у нее появилось больше свободного времени.

Она использовала его не только для обычной своей борьбы с книжными страницами. Женевьева напомнила Доменику данное им как-то обещание научить ее сажать цветы и ухаживать за ними и взяла у него несколько уроков цветоводства.

Еще более интересные уроки ей давал Лоуренс. Раны кладоискателя затянулись, он много времени проводил в бассейне, наверстывая упущенное. Как-то Женевьева пожаловалась ему, что не умеет нырять в воду, и Лоуренс взялся ее научить. Женевьева вдоволь наглоталась воды, несколько раз плюхнулась в нее животом, но Брэндшоу был терпелив, и его усилия не пропали даром — Женевьева научилась не просто нырять, а даже прыгать с трехметровой вышки. И в довершение всего этого “курса замковых наук”, как окрестила свои занятия Женевьева, сам граф дал ей несколько уроков верховой езды. Так что свободного времени у Женевьевы стало не больше, а меньше, намного меньше!

Кроме всего прочего, поглощала время и помощь Лоуренсу. Выяснилось, что Шарлотта не может заменить Жоржетту в качестве помощницы: расчеты ей не давались, как она ни старалась. К тому же у нее не было навыков работы с компьютером. Как-то, наблюдая, как подруга возится с составлением таблицы глубин, Женевьева предложила свою помощь — и составила таблицу за полчаса. С того времени она постоянно помогала Лоуренсу в его работе.

Подготовка экспедиции завершалась. Для трех районов вблизи Азорских островов, где Брэндшоу собирался вести поиски затонувшего испанского галеона “Сан-Себастьян”, были составлены подробные карты морского дна, характеристики подводных течений. Брэндшоу ввел в компьютер чертеж галеона, и тот выдал десятки изображений корабля в разных возможных положениях на океанском дне. Был составлен также подробный график погружений. К середине августа вся теоретическая часть работы была закончена. К этому времени в порту Антиба, как сообщил Лоуренс, завершилась погрузка на его яхту всего заказанного и изготовленного для экспедиции оборудования. Можно было отправляться в путь. Медлить было нельзя: в октябре в Северной Атлантике наступает период штормов, и поиски затонувшего судна придется прекратить.

Когда все было готово, Лоуренс назначил день отъезда участников экспедиции. Шарлотта должна была проводить жениха и графа в Антиб и остаться на берегу — в море Лоуренс ее не брал. Вернон заявил, что он уедет вместе со всеми. В последний вечер граф решил дать прощальный ужин.

Весь день накануне отъезда Женевьева бродила по парку и замку. Она прощалась со старым платаном, на котором провела немало часов с книгой в руках, со скамьей, на которой ее впервые поцеловал Доменик и где объяснился ей в любви... Она забрела в замок, поднялась в “свое” крыло. Внезапно она увидела, что дверь в комнату, где жил Фуллер, приоткрыта. На секунду у нее мелькнула странная мысль, что писатель вернулся — а она хотела бы повидаться с ним. Женевьева тихонько вошла в комнату — и увидела Эмилию, проверявшую запоры на окнах.

— Вот, осматриваю все хорошенько, чтобы запереть — и уже до весны не открывать, — объяснила старая дама. — Скоро здесь, считай, никого не останется.

— А как же остальные? — спросила Женевьева.

— Марсель получает расчет, как только отвезет графа, мистера Брэндшоу и остальных гостей. Тогда же уходит и Франсуа. Катрин останется еще на неделю, чтобы помочь мне убраться. Доменик пробудет здесь до зимы. Зимой у него отпуск, он здесь не остается. Останемся здесь лишь мы с Гастоном — следить за замком. Все оживет только весной... Ты в будущем году приедешь?

— Вряд ли, — пожала плечами Женевьева. — Все же я не отношусь к числу друзей графа.

— Жаль, — сказала старая домоправительница. — Я к тебе привязалась.

Доменик... С ним тоже надо попрощаться. Женевьева вновь отправилась в парк. Доменика она нашла в теплице.

— Я слышала, на зиму ты уезжаешь, — сказала она. — А куда, если не секрет?

— Хочу поехать в Италию, посмотреть тамошние парки, — ответил садовник, не прерывая работу.

— Парки... А о чем-то другом, кроме работы, ты думаешь? — спросила Женевьева почти сердито. — Ты бы мог побыть на море, в той же Италии, познакомиться с девушками... с одной какой-нибудь девушкой...

— С девушкой? — усмехнулся Доменик и, наконец, выпрямился. — Боюсь, что после тебя я не захочу смотреть ни на кого. По сравнению с тобой...

— Глупости! — перебила его Женевьева. Она рассердилась не на шутку. — Ты что же, хочешь сказать, что из-за меня останешься на всю жизнь одиноким? Если так, мне впору утопиться — ведь я, выходит, приношу несчастье. Нет уж, Доменик, пожалуйста, постарайся — я не скажу забыть меня — постарайся думать обо мне поменьше и устроить свою жизнь. Или — знаешь что? Приезжай ко мне в Париж, когда я там устроюсь. Я тебя познакомлю с какой-нибудь подругой... Я тебе напишу, ладно?

— Да, напиши мне, — обрадовался ее предложению Доменик. — Только... только в гости к тебе я не поеду. И давай больше не будем об этом!

— Ладно, не будем, — согласилась Женевьева, решившая, что пока можно временно отступить, но не отказавшаяся от своего замысла устроить судьбу Доменика. — Давай лучше... ведь мы, может быть, уже не увидимся наедине...

Она обняла Доменика и крепко его поцеловала.

— Вот так, — сказала она, чувствуя, что готова заплакать и борясь с этим. — До свидания. Я не говорю “прощай”.

— Я тоже не говорю “прощай”, — прошептал Доменик.

В задумчивости Женевьева направилась к мастерской Вернона — ей хотелось еще раз взглянуть на картину, с которой столько было связано. Однако ее ждало разочарование. В мастерской кипела работа. Вернон с помощью Марселя упаковывал картины для отправки в Париж. Большая часть картин, в том числе и пейзаж с бурей, уже были упакованы.

Женевьева сообразила, что Шарлотте тоже надо паковать свои работы, и поспешила в мастерскую скульптора. Да, Шарлотта тоже была за работой, но ей было кому помочь: Лоуренс одну за другой выносил скульптуры и ставил их в контейнеры.

После полудня из Гренобля пришел заказанный Верноном специальный грузовик. С ним прибыл агент художника — маленький веселый человек, совсем не похожий на ценителя искусства, которым он был в действительности. При участии всего мужского населения замка картины и скульптуры были погружены в грузовик и отправлены в Париж. Впрочем, большая часть скульптур Шарлотты осталась — теперь они украсили парк замка.

— Никогда я не работал так плодотворно, как в это лето! — признался Вернон, провожая взглядом машину. — А ты, Шарлотта?

— Мне не с чем сравнивать, — пожала плечами скульптор. — Ведь я в первый раз работала над крупным заказом и вообще работала, а не только училась. Мне кажется, у меня кое-что получилось.

Прощальный ужин не получился веселым: все чувствовали, что расстаются надолго. Кроме того, Лоуренс и граф мыслями были уже в море, их заботила будущая экспедиция. Граф сообщил, что завтра утром машина доставит в Экс-ле-Бен его, Лоуренса, Шарлотту и Вернона, а затем вернется за Женевьевой.

— Нет, господин граф, у меня свой транспорт, — поблагодарила его Женевьева. — Спасибо, но меня не надо доставлять.

Утром во дворе замка стояли две машины — “бьюик” графа и скромный “пежо” Марселя, друга Женевьевы — она накануне позвонила ему. Женевьева в последний раз обнялась с Шарлоттой, попрощалась с остальными и села в машину. Остальные сели в другую. Два автомобиля выехали со двора, но у ворот замка повернули в разные стороны: одни ехали на юг, к морю, а Женевьева с Марселем — на север, в родную деревню.

В последний раз перед глазами Женевьевы мелькнули стены замка, сторожевая башня — и пропали. Заметив на ее глазах слезы, Марсель с тревогой спросил:

— Что случилось? Тебя там обижали? Тяжело было?

— Нет, Марсель, — отвечала она. — Мне было хорошо. Даже слишком хорошо...

А сама думала: “Будет ли так хорошо мне еще когда-нибудь в жизни?”

Осень в Париже в том году выдалась на редкость сухой и теплой. Ветры с Северного моря, приносящие в город дожди, то и дело сменялись теплыми ветрами с юга. Сидя в Булонском лесу, подставив лицо солнцу, можно было представить, что вроде наступила весна.

Женевьева любила ходить сюда — отдохнуть от шумного города, побыть одной. Новые впечатления — университет, масса знакомых, учеба — заслонили воспоминания лета. Все реже ей вспоминался замок и его обитатели. Но ей по-прежнему хотелось узнать, как сложилась их судьба. Она сразу, как только приехала и устроилась на квартиру, отправила письмо Доменику и еще одно, очень короткое — Эмилии. Она просила старую домоправительницу дать ее адрес тем знакомым, которые будут ее разыскивать.

Прошел октябрь, ноябрь, а писем все не было. Но вот однажды, когда Женевьева пришла домой, квартирная хозяйка вручила ей конверт. Адрес был написан незнакомым ей мелким почерком. Она вскрыла его и подпрыгнула от радости — письмо было от Шарлотты. Женевьева забралась на софу и читала его, забыв обо всем на свете.

“Извини, что долго молчала, — писала Шарлотта, — но за это время произошло столько событий! Наша экспедиция закончилась успешно — но сколько пришлось пережить! Как ты, наверное, помнишь, Лоуренс наметил три района для поисков. Первые два оказались пустыми. Уже шел сентябрь, и погода начала портиться, когда они, наконец, нашли галеон. Но тут их экспедицией заинтересовались местные власти. Лоуренс вел свои поиски под вывеской научной экспедиции, но когда португальцы начали расспрашивать о выполненных работах, возникли сложности — ведь в экспедиции не было океанографа (им, как помнишь, должна была стать Жоржетта). Кое-как удалось отговориться, но подозрения у властей, как видно, остались.

Когда наши добрались до золота и приготовились поднимать его на поверхность, налетел шторм. Яхта была вынуждена сняться с якоря и дрейфовать. Между тем у Лоуренса и его товарища, работавших под водой, кончился кислород. А ведь им надо было не только добраться до судна, но и поднять на его борт тяжелый груз! Но, как потом выяснилось, этот шторм спас участников экспедиции от других неприятностей — власти уже собрались посылать военный катер, чтобы арестовать яхту и доставить ее в Ангра-ду-Эроижму.

Как бы там ни было, сейчас все эти волнения позади. Лоуренс стал богатым человеком, разбогател и граф. Правда, богатство стоило недешево: Лоуренс получил жестокое воспаление легких, я почти месяц не отходила от его постели. Теперь он выздоровел и торопит со свадьбой. Она должна состояться сразу после Рождества. Пройдет она в Нормандии, на моей родине. Лоуренс намеревается открыть там художественную школу для особо одаренных детей и хочет, чтобы я ею заведовала. Не знаю, получится ли у меня, но мне хочется. На свадьбу съедутся некоторые наши общие знакомые — например, Вернон. У него на днях открывается выставка в Париже. Ты, конечно, на нее пойдешь, но при твоей скромности, скорее всего, не подойдешь к Филиппу, а будешь стоять где-то в стороне. Не бойся, подойди к нему — он тебя помнит, интересуется твоими делами. Нечего говорить о том, что мы с Лоуренсом приглашаем тебя на нашу свадьбу — ты будешь в числе самых почетных гостей. Официальное приглашение (с расписанием поездов и со схемой дорог, если ты поедешь на машине) я пришлю позже.

Да, вот еще новость: Элеонора вышла замуж! За греческого миллионера, владельца сети отелей по всему миру. Теперь она взялась управлять этими отелями, разъезжает по всем странам и стала настоящей деловой женщиной.

А наш друг Фуллер выпустил новую книгу — когда только он успел ее написать? О ней много шумят, но я не читала.

Хотелось бы еще о многом тебе рассказать, о многом услышать твое мнение, но это лучше делать в беседе при встрече. Надеюсь, она не заставит себя ждать. Твоя Шарлотта”.

Женевьева действительно слышала о новой книге Фуллера. И не только слышала — она ее купила и внимательно прочла.

Главной героиней романа была девушка, обладающая необычными способностями, умеющая повелевать животными и стихиями. Эти способности она старалась применить для борьбы с силами зла, но результат оказывался не тот, на который она рассчитывала. В манерах, характерных словечках героини Женевьева без труда узнала себя. Но она никогда бы не стала совершать таких поступков, которые ей приписал автор! О романе много писали в газетах. В разгар этой славы Женевьева получила письмо от Фуллера.

“Я уверен, вы прочли мой роман, — писал американец. — Все наперебой желают взять у меня интервью, знать мое мнение о сотнях разных вещей, а мне больше всего хочется скрыться от этой шумихи. Что я и делаю в лесах штата Монтана. На моей родине шуму меньше всего, и здесь легче спастись от славы, чем в Европе. Я уверен, что вам, милая Женевьева, хочется со мной поспорить, но это, увы, пока не удастся.

Вам, вероятно, интересно, что стало с нашей милой Жоржеттой. Разумеется, мы расстались, причем скорее, чем я бы этого хотел. Красотка всерьез решила, что я — наилучший кандидат в мужья. Чтобы разуверить ее в этом, понадобились сильные средства, а чтобы расстаться без крупного скандала — несколько больше денег, чем я думал”.

Под Рождество, как и обещала Шарлотта, Женевьева получила приглашение на свадьбу. Прошла она скромно в небольшом городке в Нормандии.

А вернувшись в Париж, Женевьева получила письмо, которое ждала, пожалуй, больше всего — от Доменика. Он рассказывал о своей поездке в Италию, о тамошних парках. “Побывал я, по твоему совету, и на курорте в Египте, на Красном море. Были там и девушки, и женщины, но... Разве я похож на человека, который знакомится с девушкой на курорте? Вряд ли это можно признать удачной идеей. Пишу тебе из своей родной деревни. Здесь у нас уже лежит снег. А в Париже, наверное, идут дожди. Как там твоя учеба? Как ты живешь? Еще не влюбилась?

Экспедиция графа и Брэндшоу закончилась успешно. Граф вернулся в замок разбогатевший, полный планов. Эмилия рассказывала мне, что он задумал новые постройки, чуть ли не горнолыжную трассу, чтобы приглашать друзей круглый год. Найдется и мне работа — граф собирается устроить грандиозный зимний сад. Посмотрим, что останется от всех этих планов после уплаты долгов.

Напиши мне еще! Первое твое письмо я выучил чуть ли не наизусть. Я никак не могу тебя забыть, не могу разлюбить. Для меня и сейчас самой сладкой музыкой на свете остается твое имя. Так приятно выводить его своей рукой, а еще приятнее произносить: Женевьева, Женевьева... Будь счастлива, Женевьева!”