И все те основы человеческого бытия, которые ныне бессмысленно называть словами, каждому надо искать и находить исключительно в своей душе.

Сушковщина, равно как и все и всё, кто ее породили и что ею порождено, имеет единственную цель и единственный путь — суицид человека и человечества в целом. И именно эти процессы мы вынуждены ныне бессильно наблюдать. Первой о возможности подобного во всю мощь сказала Великая Русская Литература — М. Е. Салтыков-Щедрин в «Господах Головлевых» и Ф. М. Достоевский в «Селе Степанчикове и его обитателях». А наглядно на собственной судьбе продемонстрировал малолетний графоман Михайло Сушков.

Утром 11 сентября 1802 г. Александру Николаевичу стало совсем дурно от разгулявшихся нервов, и между 9–10 часами утра ему пришлось принять успокоительное. Сын Павел, окончивший в том году Морской кадетский корпус и уже служивший мичманом, как раз готовился чистить мишуру[37] на своих эполетах. Для этого на столе находился приготовленный им большой стакан крепкой (царской) «водки». Так называется смесь кислот: азотной кислоты (HN0₃) — 1 объем и соляной кислоты НС1–3 объема. В таком сильнейшем окислителе легко растворяются даже золото и платина, которые не может взять более ни одна кислота. Неожиданно Радищев схватил этот стакан и на глазах сына залпом его выпил. Затем у него в руке оказалась остро наточенная бритва, которой Александр Николаевич попытался перерезать себе горло. Павел успел перехватить его руку и не позволил зарезаться.

— Теперь я буду долго мучиться! — горестно воскликнул самоубийца. И был прав. Несчастный умирал в ужасных страданиях до 1 часа ночи.

Важнейший эпизод в этой истории: обычно Радищева пользовал полковой доктор, но теперь из дворца к нему был послан личный врач Александра I лейб-медик баронет Джеймс (Яков Васильевич) Виллие (1768–1854). Значит, далеко не последним человеком был в Санкт-Петербурге Александр Николаевич, если сам государь проявил о нем такую заботу.

Известно, что, признав невозможность помочь страдальцу, Виллие имел с умирающим очень продолжительную беседу. При этом присутствовал Павел Радищев. В своих воспоминаниях он только записал, что Радищев попытался объяснить врачу причины своего самоубийства, но Павел не счел нужным изложить содержание разговора, поскольку счел его длинным и невнятным. Однако ряд исследователей предполагают, что Радищев-младший вынужден был молчать по цензурным соображениям. Недаром говорят, что речь свою Александр Николаевич закончил словами: «Потомство отомстит за меня!» Впрочем, эти слова ранее были записаны самим Радищевым на бумаге. Виллие же по поводу их беседы сказал: «Видно, что этот человек был очень несчастлив».

Как бы там ни было, но факт самоубийства сохранили в тайне, скорее всего, с согласия Александра I. Официально было объявлено, что он умер от чахотки. Более осведомленным лицам разъяснили, что Радищев принял яд по ошибке, намереваясь запить лекарство водой.

Дети писателя, как уже говорилось выше, настаивали на том, что отец их погиб в результате психического заболевания.

Погребен Александр Николаевич Радищев был по православному обряду на Волковом кладбище в Петербурге.

Итак, перед нами типичный самоубийца, но не типичный человек в истории. А потому версий причин его трагедии несколько, одна романтичнее другой. Прежде чем попытаться разобраться с ними, отметим гадостные стороны совершенного Радищевым деяния, его гиперэгоистический элемент, свойственный большинству самоубийств и не имеющий никакого оправдания.

Прежде всего отцом-кормильцем и вдовцом (!) были брошены на произвол судьбы трое малолетних детей (младшему сыну, как я уже писал, было всего б лет), да еще и не признанных почти всеми родственниками, за исключением парализованной матери самоубийцы и только-только поступившего на военную службу его старшего сына. Хуже того, отец Радищева, пользуясь смертью своего отпрыска, намеревался лишить внуков-сирот вообще каких-либо гражданских прав и состояния. Никакие идейные соображения и светлые помыслы, никакие обстоятельства в данном случае не могут служить для Александра Николаевича оправданием. Радищев поступил как вздорный, истеричный, самовлюбленный эгоист. Спасибо Александру I и А. Р. Воронцову, позаботившимся о сиротах.

И не менее существенный вопрос: а был ли мальчик? Имелись ли в самом деле причины для такого неадекватного видения мира и ближнего окружения, чтобы сводить с жизнью счеты? Вот здесь надо отказаться от целого ряда стереотипов, навязываемых нам со школьной парты. Только при таком условии можно попытаться разобраться со случившейся трагедией.

Прежде всего все три русских императора, восседавших на российском престоле со времени убийства Павла I и до отмены крепостного права, были убежденными противниками последнего! Но в отличие от царя-освободителя Александра II, его предшественники четко сознавали свою ответственность перед обществом и государством, особенно Николай I. А потому они понимали, что просто так, одним законодательным актом решить проблему крепостного права невозможно, страну надо было готовить постепенно, создавая социальные, экономические и духовные условия для столь коренных преобразований. Даже знаменитый Фредерик де Лагарп (1754–1838), швейцарский юрист, искренний демократ, учитель Александра I, был вынужден признать, что в России единовременное освобождение крестьян невозможно — необходим длительный период просвещения и обучения, иначе огромные массы населения в кратчайший срок будут ограблены жуликами, авантюристами и теми же дворянами, окончательно разорены и пущены по миру, а экономике страны будет нанесен смертельный удар.

Понимали необходимость отмены крепостного права и многие близкие ко двору аристократы. Кстати, без каких-либо поучений Радищева. Но так же как сам император, они понимали необходимость подготовки населения к этому. Мало кто знает, но среди многих разработал свой проект отмены крепостного права даже Алексей Андреевич Аракчеев (1769–1834), которого мы приучены знать как ярого крепостника, консерватора и злодея, автора идеи военных поселений. К великому удивлению, проект его гораздо серьезнее и человечнее подобных проектов Радищева или тех же декабристов. Если сказать кратко, то Аракчеев предлагал Российскому государству поэтапно выкупить крестьян у помещиков, переведя таким образом императорское и государственное вознаграждение дворянам людьми и их имуществом в финансовое выражение. Выкупать крестьян предполагалось вместе со всем скарбом и домами, а также с 2 десятинами земли на душу. А в течение того времени, пока будет проходить выкуп, людей следовало учить хозяйствовать и торговать, многие крестьяне даже элементарно не умели пользоваться деньгами и считать. Если бы была проведена аракчеевская реформа, то о революциях начала XX столетия и речи бы не было. Но история, как мы помним, не знает сослагательного наклонения.

Да и когда было проводить такую или любую иную реформу? Первая половина царствования Александра I прошла под знаменем наполеоновских войн, причем вплоть до 1812 г. Россия в них была побитой стороной. Оставшееся десятилетие страна выбиралась из послевоенной экономической ситуации. Царствование Николая I началось восстанием декабристов, которое политически в один день на несколько десятилетий отбросило Россию обратно в XVIII в. и пресекло всякую возможность проведения каких бы то ни было реформ, что в конечном итоге привело к Крымской катастрофе. Крепостное право было поспешно отменено при Александре II в самом худшем, позорно глупом виде, что в конечном итоге и обрушило российскую монархию.

Помните прошение П. В. Завадовского о включении Радищева в состав комиссии? «… Неосмотрительность и некое легкомыслие подвергнули его бедам за сочинение, выпущенное не ко времени».

Бракосочетание состоялось в 1793 г., когда жениху не исполнилось еще 16 лет, а невеста едва вступила в свое 15-летие. Обстоятельства поспешного брака Александра Павловича и Елизаветы Алексеевны весьма необычны. Как-то раз Екатерине II показалась излишне интимной дружба ее внука Александра с юным князем Александром Николаевичем Голицыным (1773–1844). Известный российский гомосексуалист Ф. Ф. Вигель вспоминал о Голицыне того времени: «Мальчик крошечный, веселый, миленький, остренький, одаренный чудесной мимикой, искусством подражать голосу, походке, манерам особ каждого пола и возраста»[62]. Поначалу этот обделенный родительской лаской миленький ребенок прельстил саму Екатерину II, и она повелела взять Сашеньку Голицына к себе в пажи. Заодно мальчика назначили в товарищи по играм к внукам императрицы — Александру и Константину. Со временем особо близкие, если не сказать, недопустимые отношения юноши с подростком сложились у Голицына с Александром… Заметив это, Екатерина забила тревогу и решила от греха подальше скорее женить внука. Голицын, правда, в фаворе остался.

Благо молодые чрезвычайно подходили друг другу, причем Елизавета искренне влюбилась в своего мужа. Зато поведение Александра окутано тайной. Вряд ли оно связано с отлучением Голицына, но первые годы после женитьбы великий князь, скажем мягко, был несправедлив к своей супруге. Уже в 1794 г. он завел себе вторую супругу-фаворитку Марию Антоновну Святополк-Четвертинскую (1779–1854), которую через год спешно выдали замуж за Д. Л. Нарышкина. Под этой фамилией Мария Антоновна и вошла в историю. Александр прожил с Нарышкиной 15 лет, она родила ему четырех дочерей и сына Эммануила (1813–1901). Нарышкин признал всех детей Александра своими.

В 1799 г. у Александра Павловича, бывшего тогда уже наследником престола, и Елизаветы родилась дочь Мария. Вместе с радостью пришли и серьезные огорчения. Мария Федоровна начала открытую войну против Елизаветы Алексеевны, которая длилась всю жизнь последней и прерывалась лишь дважды — перед лицом военной угрозы в 1805 и 1812 гг.

Те события описала графиня Варвара Николаевна Головина (1766–1819):

«В Павловске императрица приказала Елисавете прислать ребенка ей, хотя девочке было всего три месяца, а от дома великого князя до дворца было довольно далеко. Пришлось повиноваться, и потом, когда девочку привезли обратно, великая княгиня узнала от дам, сопровождавших ребенка, что Мария Федоровна носила его к государю. Нисколько не подозревая грозы, собравшейся над ее головой, Елисавета была благодарна государыне, считая это просто желанием приучить государя к внучке. Она жестоко ошиблась и скоро убедилась в этом…

Граф Ростопчин и Кушелев[63] находились рядом с кабинетом государя, когда мимо них прошла императрица с маленькой великой княжной на руках. Она сказала им: «Не правда ли, какой прелестный ребенок?» — и прошла в кабинет государя. Через четверть часа она вышла оттуда скорым шагом, а затем Кутайсов[64] от имени государя позвал Ростопчина в кабинет, говоря ему по-русски: «Господи, и зачем только эта несчастная женщина ходит расстраивать его своими сплетнями!» Ростопчин вошел к государю и застал его в состоянии полного бешенства: «Идите, сударь, и немедленно напишите приказ о ссылке Чарторийского[65] в Сибирский полк. Жена сейчас раскрыла мне глаза на мнимого ребенка моего сына!»… Императрица обратила внимание императора на то, что великая княжна была темноволосой, в то время как Александр и Елисавета были блондинами»[66].

Девочка не прожила и года, причем при дворе ходили слухи, будто ребенка отравили по приказу цесаревича Константина[67], мечтавшего когда-нибудь занять императорский престол. Очень сомнительный слух, но верно другое: со смертью дочери в душе Елизаветы Алексеевны произошел резкий надлом, началось ее охлаждение к супругу.

Известно, что Александр Павлович рыдал, когда ему сообщили, что отец его Павел I убит. Он знал о готовившемся заговоре, он знал, что убийство императора заговорщиками неизбежно. Но при этом Александр надеялся, что все пройдет как-то так, само собой… И был поражен, когда в замок с руганью и угрозами начали ломиться рядовые гвардейцы, сохранившие верность убиенному. Александр неожиданно для себя понял, что строгого Павла в армии любили и что за его убийство, видимо, придется отвечать!

Заговорщики вообще были поражены в ту ночь поведением Романовых. Мария Федоровна-старшая, искренне любившая только Павла, устроила небольшую истерику и, слегка всплакнув, вдруг сквозь слезы начала твердить, едва выговаривая по-русски:

— Я! Я хочу править! Я должна!!!

И самое печальное — перепуганный Александр был готов уступить матери!

Тогда-то и прозвучали ставшие историческими слова:

— Эта страна устала от власти толстой старой немки. Оставьте ей возможность насладиться молодым русским царем!

Произнесла их новая императрица Елизавета Алексеевна, чем разом решила вопрос о власти и до конца своих дней стала самым ненавистным врагом свекрови. Новоявленная вдова была до такой степени обескуражена, что мгновенно прекратила истерику, умолкла и отошла в сторону.

Надо отдать должное Марии Федоровне: она сумела сделать верные выводы из слов невестки и поняла, что ей не дано стать самодержицей в России. Но не беда: она поняла и другое — властвовать можно посредством сыновей! Отныне ее заветной целью стало возведение на престол любимого сына Николая. А пока мальчик мал, есть время подготовить для него престол. Главными препятствиями здесь оказывались Елизавета Алексеевна, мешавшая полному подчинению Александра I воле матери, и наследник престола великий князь Константин Павлович[68], родной сын Марии Федоровны, воспитанный под присмотром Екатерины II. Так завязалась главная дворцовая интрига, определившая судьбу российской монархии, в которой восстание декабристов оказалось лишь мелкой авантюрой в общем контексте борьбы за корону.

Александр I, едва приняв императорскую власть, нарушил манифест Павла I, объявив в своем Манифесте о вступлении на престол петровский принцип: «И его императорского величества наследнику, который назначен будет». Однако официально манифест Павла I отменен не был и указ Петра I не восстанавливался.

В любом случае, изначально и все время царствования Александра I его супруга была отодвинута на вторые роли, истинной императрицей осталась вдовствующая императрица, и без согласия Павловского двора, как называлось окружение Марии Федоровны-старшей, резиденция которой располагалась в ее любимом дворце в Павловске, решать важные государственные вопросы, особенно династического характера, было невозможно. Поскольку до революции Мария Федоровна в литературе представлялась верной супругой и безутешной вдовой, пожизненно замкнувшейся в своем горе, но при этом преисполненной заботами о своем многочисленном семействе, а в советское время вообще игнорировалась, подлинная роль этой женщины в истории нашего Отечества стала предметом серьезного изучения лишь в последние десятилетия. Теперь Марию Федоровну-старшую все чаще сравнивают с Екатериной Медичи во Франции XVI в.

Вот свидетельство посланника Наполеона в России в 1807 г. Анн Жана Мари Савари (1774–1833): «Придворный церемониал и этикет соблюдается императрицей-матерью. Во время публичных церемоний она опирается на руку императора; императрица Елизавета идет позади и одна. Я видел войска под ружьем и царя верхом, ожидавших прибытия его матери. За любое назначение, за каждую милость являются благодарить ее и поцеловать ей руку, хотя бы она не принимала в этом никакого участия; ни о чем подобном не докладывают императрице Елизавете — это не принято. Петербургская знать считает своим долгом показываться на приемах императрицы-матери по крайней мере раз в две недели. Елизавета почти там не бывает, а император обедает три раза в неделю и нередко остается ночевать».

Нельзя сказать, что Александр I был мягкотелым правителем. Но в душе его по гроб жизни поселился ужас перед убиенным отцом. Как писала Елизавета Алексеевна, «он был положительно уничтожен смертью отца и обстоятельствами, ее сопровождавшими. Его чувствительная душа осталась растерзанной всем этим навеки». Мария же Федоровна забрала себе окровавленную рубашку, снятую с убитого императора, поместила ее в драгоценный ларец, показала сыну-императору и, когда ей требовалось решить какой-либо вопрос, а сын сопротивлялся, вызывала Александра к себе, ставила перед ним ларец с рубашкой и приступала к переговорам. Император, как правило, капитулировал в первые же минуты.

Наполеон, намереваясь развестись с бесплодной Жозефиной Богарне, дважды просил руки у сестер Александра I — первый раз у Екатерины Павловны (1788–1819), второй раз — у Анны Павловны (1795–1865), будущей королевы Нидерландов. По одной из версий, и император оба раза был согласен, и невесты были согласны, но замужество с безродным корсиканцем строжайше запретила Мария Федоровна-старшая. Ряд историков полагает, что брак с русской великой княгиней предотвратил бы нашествие Наполеона в 1812 г., так что виновницей этой кровавой бойни можно считать императрицу-мать.

Читатель наверняка обратил внимание на рассказ о дворцовых слухах, будто младенец Мария, дочь Александра I и Елизаветы Алексеевны, была отравлена по велению Константина Павловича. Слухи эти поздние и, скорее всего, являются образчиком интриг матери против нелюбимого сына. Точно так же затем распространялись сплетни об убийстве по приказу Константина возлюбленного Елизаветы Алексеевны — Алексея Яковлевича Охотникова (1780–1807), который на самом деле (и в настоящее время это доказано неопровержимо на основании подлинных объективных документов) умер на руках императрицы от чахотки. Слухи также обвиняли Константина в убийстве двухлетней Елизаветы, дочери Елизаветы Алексеевны и Охотникова, которую Александр I официально признал своим ребенком, чем привел в неистовство Марию Федоровну. На самом деле девочка и вправду случайно упала осенью в холодную воду, заболела воспалением легких и умерла.

Можно не сомневаться, что Мария Федоровна сыграла решающую роль в разводе в 1820 г. Константина Павловича с его первой супругой Анной Федоровной, урожденной принцессой Саксен-Кобург-Заальфельд (1781–1860). Они поженились по настоянию Екатерины II в феврале 1796 г. Брак этот, как и у Александра и Елизаветы, был весьма удачный, но в 1801 г. Анна Федоровна уехала в Кобург навестить мать и по неизвестным причинам почти сразу потребовала развода. Ей отказывали почти 20 лет — против была все та же Мария Федоровна. Легкомысленный Константин тем временем развлекался с любовницами, но при этом с уважением относился к бросившей его жене.

Впрочем, в 1803 г. повод для развода появился. Грязный, шумный и очень подозрительно схожий с «убийством» Охотникова. Причем невесть откуда появившаяся сплетня быстро распространилась по всем монархическим семьям Европы и уж тем более по домам петербургской аристократии. Ее знали все, но что случилось и было ли на самом деле — не знал никто. Свидетелей было множество, однако никто ничего не видел, но только слышал. Приурочен слух был к годовщине убийства Павла I, некоторые даже уверяли, что все случилось 10 марта.

Любопытно пронаблюдать вариации изложения этого слуха, уже давно переведенного историками из категории события в категорию легенды. Той легенды, которая сыграла значительную роль в вынужденном отречении Константина Павловича от притязаний на престол.

Декабрист барон Владимир Иванович Штейнгель (1783–1862) записал ее так: «Это была самая гнусная история, омрачившая начало царствования Александра. Араужо был придворный, ювелир, жена которого славилась красотою. Константин-цесаревич, пленясь ею, чрез посредников сделал ей оскорбительное предложение. Она отвечала явным презрением. Летом 1803 года, в один день под вечер, за ней приехала карета, будто бы от ее больной родственницы. Когда она сошла и села в карету, ее схватили, зажали ей рот и отвезли в Мраморный дворец. Там были приготовлены конногвардейцы… Она потом отвезена была к своему крыльцу, и когда на звон колокольчика вышли ее принять, кареты уже не было. Несчастная Араужо, бросившись почти без чувств, могла только сказать: «Я обесчещена Г — и умерла. На крик мужа сбежалось множество: свидетельство было огромное! На другой же день весь Петербург узнал об этом. Произошел общий ропот. От имени государя, огорченного в высшей степени, прибито было ко всем будкам столицы на 24 часа объявление, которым приглашались все, кто знает хотя малейшее обстоятельство из этого гнусного происшествия, прямо к императору, с уверением в обеспечении от всякого преследования сильных. Составлена была комиссия под председательством старца гр. Татищева, который всячески отказывался; но уговорили и, наконец, дело повернули так, что по подозрению генер<ала> Боура, любимца Константина, выключили из службы»[69].

Известный журналист и публицист Николай Иванович Греч (1787–1867) в своих мемуарах записал иной вариант событий:

Роксана Скарлатовна Эдлинг (1786–1844), фрейлина императрицы Елизаветы Алексеевны, поведала эту историю следующим образом:

Самым «правдивым» считается сообщение графа Федора Петровича Толстого, чья любовница якобы жила неподалеку от места событий. Он записал:

«Сегодня умерла жившая в Большой Миллионной одна госпожа по фамилии Араужи. Вчера она выехала из своей квартиры после обеда совсем здоровою, а в первом или во втором часу ночи была привезена в наемной карете и внесена в ее квартиру, и оставлена в первой комнате в совершенном бесчувствии в одной изодранной грязной рубашке. Эта женщина была в коротких связях с генералом Бауром, безнравственным подлым кутилою, фаворитом и другом великого князя Константина Павловича. Его высочество, узнав об этой связи и увидев Араужи, пожелал ее иметь. Услужливый подлец охотно уступил ему свою любовницу, но она, любя Баура, с гордостию отринула предложение любви Константина Павловича, и что он ни делал, она не поддавалась. Озлобленный презрением к его страсти, великий князь придумал ужаснейшее наказание для Араужи. Он приказал своему любимцу вчера пригласить эту несчастную женщину к себе на квартиру, где было приготовлено с дюжину конногвардейских солдат, которым по ее приезде приказано было поочередно изнасиловать эту жертву неслыханного зверства, исполненного, как утверждают, в присутствии самого изобретателя наказания. В городе всюду громко говорят об этом происшествии, жестоко негодуют, а оно остается без наказания»[72].

Генерал Баур возник в этой истории не случайно. На самом деле речь идет о Карле Федоровиче Бадере (Боуре) (1762–1812), бывшем адъютанте Г. А. Потемкина и командире кавалерийской бригады в Швейцарском походе A.B. Суворова. В описываемое время он уже был генерал-майором, шефом Павлоградского гусарского полка. Позднее участвовал в антинаполеоновских войнах, проявил личную храбрость в кампании 1805 г. и в походе корпуса С. Ф. Голицына в Австрию 1809 г. Умер до нашествия Наполеона.

Отчего Бадер попал в эту грязную сплетню? Объясняется довольно просто. Константин Павлович начинал военную службу под командованием Суворова и ходил в любимцах полководца. Александр Васильевич особо хвалил великого князя за личную храбрость, отвагу и заботу о солдатах. Не менее лестно отзывался впоследствии о великом князе и герой 1812 г. М. А. Милорадович. Притянув к этой грязной истории суворовского генерала, компрометировали одним махом и воинские достоинства Константина, что в те времена было особенно важно. Со времени появления этой сплетни Константина Павловича стали повсеместно звать «покровителем разврата».

Первыми годами правления Александра были довольны прежде всего либеральные круги России. Еще бы, ведь император официально заявил: ««Большая часть крестьян в России — рабы… Я дал обет не увеличивать числа их и потому взял за правило не раздавать крестьян в собственность». Он сдержал свое слово, а также отменил запрет на ввоз в Россию книг и нот, но запретил пытки; издал указы «О восстановлении жалованной грамоты дворянству», «Об уничтожении Тайной экспедиции» и «Об уничтожении публичных виселиц»…

А на третий год царствования Александр I призвал ко двору графа Алексея Андреевича Аракчеева (1769–1834), личность неординарную, но уже в те времена одиозную. О нем надо сказать особо, поскольку столь быстрое подавление восстания декабристов стало возможным только благодаря многолетним трудам этого человека. Выходец из беднейших провинциальных дворян, в юности Аракчеев проявил необыкновенную настойчивость и после полугодового ежедневного хождения по начальству был взят на обучение в артиллерийский шляхетский корпус. Там Алексей Андреевич проявил блистательные способности в изучении иностранных языков и особенно в военно-математических науках. Успехи его были столь значительны, что по окончании корпуса молодой человек был оставлен там преподавателем. В 1792 г. в числе талантливых артиллеристов начальство направило Аракчеева в Гатчину к цесаревичу Павлу Петровичу. Там-то и случилась забавная история, давшая толчок к карьерному взлету офицера. Во время одного смотра Павел забыл отдать приказ разойтись и удалился. Все покинули плац следом, а вверенное Аракчееву подразделение осталось на месте в ожидании приказа. Наследник пришел в восторг от такого поступка и с тех пор стал выделять Алексея Андреевича.

Когда Павел стал императором, Аракчеев получил чин генерал-майора, орден и село Грузино с 2 тысячами крепостных. Он занял сразу три должности — коменданта Петербурга, командира Преображенского полка и генерал-квартирмейстера всей армии. «Аракчеев стал главной ударной силой павловских преобразований в армии. Он жесточайшими мерами восстановил порядок и дисциплину в разложившихся гвардейских частях, подтянул офицерский корпус, добрался и до солдатских казарм, утверждая и там чистоту и порядок.

По воспоминаниям С. А. Соболевского[133] долгое время «Пушкину чрезвычайно нравился Дантес за его детские шалости». Этим он очень напоминал самого Пушкина времен молодости.

Сестры Гончаровы обосновались в Петербурге в одном доме с Пушкиными. Это существенно облегчило материальное положение поэта — за жилье стали платить пополам. Но тогда же в петербургском свете начала гулять шутка о том, что у Александра Сергеевича три жены. В наши дни объективно справедливая версия стараниями пошляков переросла в грязную интеллигентскую сплетню сексуального характера, претендующую на объяснение причин роковой дуэли. Это во многом затрудняет анализ случившейся трагедии — не хотелось бы опуститься до постирушек чужого постельного белья.

Для Е. И Загряжской наступило счастливое время. Она стала поверенной в делах сразу трех племянниц! В доме Пушкиных дневала и ночевала, обо всех заботилась, для всех хлопотала, всех пристраивала, заодно стала крестной матерью всем детям Александра Сергеевича и Натальи Николаевны. Уже в декабре 1834 г. тетка добилась того, чтобы Екатерину Гончарову взяли фрейлиной ко двору. Пушкин с Загряжской дружил, но финансовая нестабильность все более и более тяготила его. Напомню хотя бы его письмо жене от 21 сентября 1835 г.: «У нас ни гроша верного дохода, а верного расхода 30 000. Все держится на мне да на тетке. Но ни я, ни тетка не вечны».

Однако, невзирая на денежные затруднения, Пушкин вовсю играл в карты, особенно когда выезжал в Москву. Дочь H.H. Ланской (Пушкиной) А. П. Арапова вспоминала по рассказам матери: «Считать Пушкин не умел. Появление денег связывалось с представлениями неиссякаемого Пактола[134], и быстро пропустив их сквозь пальцы, он с детской наивностью недоумевал перед совершившимся исчезновением. — Карты неудержимо влекли его. Он зачастую давал себе зарок не играть, подкрепляя это торжественным обещанием жене, но при первом подвернувшемся случае благие намерения разлетались в прах, и до самой зари он не мог оторваться от зелёного поля»[135].

Еще до женитьбы, в 1830 г., поэт проиграл в карты гигантскую сумму в 25 тысяч рублей известному «профессиональному игроку», а точнее шулеру, помещику Василию Семеновичу Огонь-Догановскому (1776–1838). Возвращение карточного долга стало причиной серьезных материальных затруднений Пушкиных все первые годы брака.

Заботы о хозяйстве и детях взяла на себя Александра Николаевна. В добросердечных отношениях был поэт и с Екатериной Николаевной. Но Наталья Николаевна и Екатерина Николаевна занимались только нарядами и балами, веселились, как могли.

Точное время знакомства Дантеса с Натальей и Екатериной неизвестно. Скорее всего, это произошло в октябре 1834 г. Вряд ли любовный треугольник образовался сразу, но совершенно точно где-то в 1835 г. Дантес влюбился в Пушкину; Пушкина преследовала более далекие цели, но при этом любила только себя и веселилась, причем интрижка с красавцем и ровесником Дантесом ей очень нравилась, еще бы: они великолепно подходили друг другу в паре во время танцев и умом не уступали одна другому — она глуповата, он еще глупее[136], следовательно, и шутки их веселили одни и те же. Екатерина Николаевна влюбилась в Дантеса самозабвенно, но поскольку он первоначально уделял ей мало внимания, выступила в роли благодарной сводни… Самостоятельно ли? Добровольно ли? Это еще большой вопрос.

Если читатель думает, что сейчас мы пойдем по стопам пушкиноведов щеголевско-ахматовского толка и начнем отслеживать каждый шаг в развитии отношений этой троицы, он ошибается. Мы в очередной раз отошлем его к необозримой литературе, посвященной этой теме. В первую очередь по той причине, что полагаем данную историю второстепенной перед лицом более сложных процессов, которые происходили лично с Александром Сергеевичем, а интересует нас исключительно сам Пушкин. Любовная же интрига стала лишь фоном, на котором складывалась драма.

Но что все-таки происходило с поэтом в последние годы его жизни?

«Женитьба поставила перед Пушкиным, — пишет все тот же П. Е. Щеголев, — жизненные задачи, которые до тех пор не стояли на первом плане жизненного строительства. На первое место выдвигались заботы материального характера. Один он мог мириться с материальными неустройствами, но молодую жену и будущую семью он должен был обеспечить».

Казалось, сама судьба помогала Александру Сергеевичу. За поэта взялся хлопотать Василий Андреевич Жуковский, царь постоянно шел навстречу, намечалась блестящая придворная карьера. Пушкин продержался всего три года и сломался — понял, что служба ему постыла, что двор омерзителен, что психологически он атмосферу дворца уже не в состоянии выдерживать. И виной этому были возраст и накопившийся житейский опыт, ведь для опытного глаза фальшь видна мгновенно, а от подлости, глупости и лжи уже не спрячешься за спину старших…

Стоп! Это из концепции заговора Николая I и придворной камарильи против гениального поэта. Вышеприведенные факты, особенно собственные записи поэта, полностью опровергают ее. Сторонники теории заговора космополитов ведут речь о совершенно ином положении дел. Цитирую В. В. Кожинова: «… Николай I все более покровительствовал Пушкину и, с точки зрения придворной верхушки, усиливалась «опасность, что царь… может прислушаться к голосу поэта». Факты достаточно выразительны: в конце 1834 года выходит в свет «История Пугачевского бунта», на издание которой император предоставил 20 000 рублей и которую намерен был учесть при разработке своей политики в крестьянском вопросе; летом 1835 года Николай I дает Пушкину, занятому историей Петра I, ссуду в 30 000 рублей; в январе 1836 года разрешает издание пушкинского журнала «Современник», первые три номера которого вышли в свет в апреле, июле и начале октября… 1836 года, и, несмотря на то что журнал назывался «литературным», на его страницах было немало «политического»».

Решало ли такое «усиление» позиций при дворе материальные проблемы поэта? В случае Пушкина — никоим образом. Ведь и деньги на издание, и ссуда пошли в основном на оплату иных счетов, а вечно рассчитывать на помощь императора, особенно в бытовых вопросах, поэт вряд ли мог, да и не хотел. Тот же В. В. Кожинов привел такой случай: «Состояние души Поэта… с полной ясностью выразилось в письме, отправленном им 6 ноября (1836 г. — В. Е.) министру финансов графу Е. Ф. Канкрину: «..л состою должен казне… 45 000 руб.» Выражая желание «уплатить… долг сполна и немедленно», Пушкин утверждает: «Я имею 220 душ в Нижегородской губернии… В уплату означенных 45 000 осмеливаюсь предоставить сие имение».

…предложение Канкрину было, в сущности, отчаянным жестом… ибо имение Кистенево, о котором писал Пушкин, было в 1835 году фактически передано им брату и сестре (это показал еще П. Е. Щеголев). Наконец (что наиболее важно), в письме содержалась предельно дерзкая фраза об императоре Николае I, который, писал Пушкин, «может быть… прикажет простить мне мой долг», но «я в таком случае был бы принужден отказаться от царской милости, что и может показаться неприличием…» и т. д.

Эти слова не могут иметь двусмысленного толкования: ясно, что они означали отвержение каких-либо милостей царя, поскольку есть подозрения о его связи с Натальей Николаевной…»

Вот мы и подошли к еще одной, как считают многие, основополагающей причине душевной смуты поэта.

Императрица Александра Федоровна любила окружать себя всем красивым, и Николай I всячески старался ей угодить. В 1831 г. императрица через посредничество Е. И. Загряжской приблизила ко двору Наталью Пушкину. Но менее чем через год случилось непредвиденное. Александра Федоровна к этому времени родила уже четырех сыновей и трех дочерей, но затем с нею случились два выкидыша. Причиной стало переутомление от танцев — императрица очень любила балы. Последний выкидыш произошел в 1832 г. С этого времени врачи категорически запретили Александре Федоровне вести интимную жизнь. То есть с 1832 г. Николай I, полноценный, физически крепкий тридцатишестилетний мужчина (он был лишь на три года старше Пушкина), вынужден был подбирать себе женщин для близких отношений на стороне. Впоследствии ходили слухи, что царь умудрился переспать со всеми более или менее хорошенькими дамами и девицами во дворце. При этом, как писал маркиз де Кюстин, если бы кто-то из женщин отказал царю, то первым бы осудил ее за это собственный муж — отказавшихся Николай I не преследовал, но мужья согласившихся делали значительную карьеру.

Наталья Николаевна Пушкина стала одной из первых кандидаток в фаворитки императора. Сразу скажем, что, по признанию и друзей, и недругов, супруга ни разу не изменила Александру Сергеевичу и строго блюла свою женскую честь. Этот факт неоспорим. Да и Николай I в первые годы своего вольного брака был не настойчив — его вполне удовлетворяли отношения с более легкомысленными и податливыми придворными дамами. Однако Наталья Николаевна не упускала возможности пококетничать с царем, и флирт их, случившийся в 1833–1834 гг., был предметом всеобщего обсуждения. Те же проезды императора под окнами квартиры Пушкиных с приветствиями на расстоянии многого стоили.

Поэт не раз подчеркивал, что он не ревнует и доверяет жене, но, если судить по его письмам, раздражение и внутреннее напряжение от такой ситуации у него постоянно нарастало. И самое печальное — что-либо поделать с этим он уже не мог.

Флирт флирту рознь. Бывает и так, что игра может перерасти в травлю третьей стороны. Именно так получилось с Пушкиным со стороны его супруги. В воспоминаниях сохранились записи о том, как уже в 1836 г. на императорском балу только вышедшие в свет молоденькие офицерики тайком показывали за спиной Пушкина рога, кивая на танцующую с Дантесом Наталью Николаевну, а поэт при этом, ничего не замечая, смотрел на жену. Быть может, в те минуты и не замечал, но обо всем прекрасно знал, можно не сомневаться. И попробовали бы те офицерики показать что-либо подобное не поэту, а какому-нибудь солидному государственному чиновнику! Это лишний раз свидетельствовало о том, что в человеческом обществе живой поэт — никто. Так было всегда и везде, редкие отступления от правил при ближайшем рассмотрении оказываются лишь личными симпатиями к поэту главы государства, не более того.

И здесь встает главный вопрос. Человек умный, гордый, зачастую решительный, почему Александр Сергеевич не разрядил обстановку, а оказался, в конце концов, в им же не раз обыгранном в сочинениях положении стареющего мужа под бальным башмачком молоденькой красавицы жены? Он пытался, он делал робкие попытки не стать всеобщим посмешищем: с мая 1834 г. Пушкин начал говорить о желательности переезда в деревню. Не тут-то было! То же произошло в 1835 г. Тогда сестра Пушкина записала о возможности поездки Пушкиных в деревню: «Madame об этом и слышать не желает». Из одной этой фразы уже становится понятно, кто в доме Пушкиных к тому времени был настоящей хозяйкой! И какое место при ней занимал быстро стареющий, толстеющий, лысеющий и страшно комплексующий муж[137].

Сторонники версии заговора космополитов видят ситуацию совершенно иначе. Так, В. В. Кожинов, ссылаясь на новейшие исследования члена-корреспондента РАН, многолетнего директора Института русской литературы (Пушкинский Дом) РАН H.H. Скатова, писал: «Лермонтов недоумевал — или даже обвинял Пушкина:

Казалось бы, с этим мог согласиться и сам Александр Сергеевич, который в 1834 году написал начальные строфы стихотворения «Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит…», завершение которого он наметил прозой так: «О, скоро ли перенесу я мои пенаты в деревню — поля, сад, крестьяне, книги; труды поэтические — семья, любовь…»

Да, это стремление — и достаточно сильное — присутствовало в душе Поэта в зрелые его годы. Но, сознавая свое высшее назначение (что недвусмысленно выразилось в его «Памятнике»), Пушкин испытывал и более сильное стремление находиться в центре бытия России. Нередко утверждают (особенно авторы «ахматовского» направления), что Александр Сергеевич был при императорском дворе только ради желавшей блистать на балах Натальи Николаевны. Однако Поэт высоко ценил возможность влиять на верховную власть; так, после «долгого разговора» с братом царя, великим князем Михаилом Павловичем, он записал в дневнике: «Я успел высказать ему многое. Дай Бог, чтобы слова мои произвели хоть каплю добра».

Вообще, едва ли Пушкин был бы именно таким, каким мы его знаем, если бы он осуществил то стремление, о котором говорится в стихотворении «Пора, мой друг, nopal..». Так поступил, кстати сказать, Евгений Боратынский, живший в зрелые годы главным образом в деревне, но ведь он — при всех его достоинствах — все же никак не Пушкин…»

Очень сомнительная гипотеза!

Видимо, в данном случае нам придется говорить все-таки о комплексе, который зародился в Александре Сергеевиче еще до женитьбы. Вспомним известное письмо поэта матери невесты в апреле 1830 г.: «Только привычка и продолжительная близость может доставить мне ее (Натальи Николаевны. — В. Е.) привязанность; я могу надеяться со временем привязать ее к себе, но во мне нет ничего, что могло бы ей нравиться; если она согласится отдать мне свою руку, то я буду видеть в этом только свидетельство ее сердечного спокойствия и равнодушия». Другими словами, капитуляция была подписана заранее, и удивляться дальнейшему не приходится. Для чрезмерно увлеченных особо подчеркну, что в этом письме сильно заметно, как Александр Сергеевич ни во что не ставит свое общественное положение поэта, прежде всего для повседневной жизни и любовных отношений! И во всех последующих рассуждениях о человеке-поэте нам просто следует забыть: поэзия была побочной, существовала отдельно от четы Пушкиных и их домашних (хотя она и приносила какой-то, порою весьма существенный, доход, но именно быт определял характер последних лет жизни этого семейства).

Вдобавок Александр Сергеевич был никто в обществе — если не шут, то просто никто. Позднейшие мемуаристы, а следом за ними и пушкиноведы навязали читателям представление о Пушкине-гении, которому уже при его жизни поклонялась чуть ли не вся Россия. На деле же большинство россиян о поэте в лучшем случае слышали, а из читавших далеко не все хвалили его стихи… Один пример. Друг поэта, дочь великого историка Софья Николаевна Карамзина (1802–1856) написала в середине лета 1836 г. своему брату: «Вышел № 2 «Современника», но говорят, что он бледен и в нем нет ни одной строчки Пушкина (которого разбранил ужасно и справедливо Булгарин, как «светило, в полдень угасшее»). Ужасно соглашаться, что какой-то Булгарин, стремясь излить свой яд на Пушкина, не может хуже уязвить его, чем сказав правду»[138].

В Петербурге многие видели в Александре Сергеевиче прежде всего неудачливого камер-юнкера, который балуется рифмованным писанием. Ну и что?! От современников нельзя требовать большего! Не все рождаются Жуковскими, чтобы распознавать и бескорыстно помогать гению. Кстати, современники поэзию Василия Андреевича оценивали не ниже пушкинской. Скажу больше, даже возвышенные песнопения в адрес Александра Сергеевича никого ни к чему не обязывали, денег или имений при этом ему никто не дарил — чай не Гораций, и Меценатов в России не имелось; если деньги и давали, то исключительно в долг, который он обязан был возвращать. Причем даже родственники не забывали свое с должника стребовать, как правило, в самые психологически тяжкие времена. Тому сохранились документальные свидетельства.

У Александра Сергеевича не было даже достаточных средств для соответствующего его социальному статусу содержания семьи, а зарабатывать их он физически не мог — стихами или изданием журнала много не заработаешь. Другого же поэт не умел и серьезного наследного капитала не имел.

Еще унизительнее оказывалось его положение по вине шефа жандармов графа Александра Христофоровича Бенкендорфа (1783–1844), которому Николай I без всякого заднего умысла поручил присматривать за поэтом. Лично невзлюбивший Александра Сергеевича, Бенкендорф беспрерывно третировал его, унижал и ввергал в непреходящую тоску. Уже после гибели поэта в неотправленном Бенкендорфу письме от 25 февраля — 8 марта 1837 г. В. А. Жуковский обрисовал положение Пушкина в последние годы жизни. Позволю себе привести из него большую выдержку, поскольку ярче сказать невозможно:

«Я перечитал все письма, им от вашего сиятельства полученные: во всех них, должен сказать, выражается благое намерение. Но сердце мое сжималось при этом чтении. Во все эти двенадцать лет, прошедшие с той минуты, в которую государь так великодушно его присвоил, его положение не переменилось; он все был как буйный мальчик, которому страшишься дать волю, под строгим, мучительным надзором. Все формы этого надзора были благородные: ибо от вас оно не могло быть иначе. Но надзор все же надзор. Годы проходили; Пушкин созревал; ум его остепенялся. А прежнее против него предубеждение, не замечая внутренней нравственной перемены его, было то же и то же. Он написал «Годунова», «Полтаву», свои оды «К клеветникам России», «На взятие Варшавы», то есть все свое лучшее, принадлежащее нынешнему царствованию, а в суждении об нем все указывали на его оду «К свободе», «Кинжал», написанный в 1820 году; и в 36-летнем Пушкине видели все 22-летнего. Ссылаюсь на вас самих, такое положение могло ли не быть огорчительным? К несчастию, оно и не могло быть иначе. Вы на своем месте не могли следовать за тем, что делалось внутри души его. Но подумайте сами, каково было бы вам, когда бы вы в зрелых летах были обременены такою сетью, видели каждый шаг ваш истолкованным предубеждением, не имели возможности произвольно переменить место без навлечения на себя подозрения или укора. В ваших письмах нахожу выговоры за то, что Пушкин поехал в Москву, что Пушкин поехал в Арзрум. Но какое же это преступление? Пушкин хотел поехать в деревню на житье, чтобы заняться на покое литературой, ему было в том отказано подтем видом, что он служил, а действительно потому, что не верили. Но в чем же была его служба? В том единственно, что он был причислен к Иностранной коллегии. Какое могло быть ему дело до иностранной коллегии? Его служба была его перо, его «Петр Великий», его поэмы, его произведения, коими бы ознаменовалось нынешнее славное время? Для такой службы нужно свободное уединение. Какое спокойствие мог он иметь с своею пылкою, огорченною душой, с своими стесненными домашними обстоятельствами, посреди того света, где все тревожило его суетность, где было столько раздражительного для его самолюбия, где, наконец, тысячи презрительных сплетней, из сети которых не имел он возможности вырваться, погубили его. Государь император назвал себя его цензором. Милость великая, особенно драгоценная потому, что в ней обнаруживалось все личное благоволение к нему государя. Но, скажу откровенно, эта милость поставила Пушкина в самое затруднительное положение. Легко ли было ему беспокоить государя всякою мелочью, написанною им для помещения в каком-нибудь журнале? На многое, замеченное государем, не имел он возможности делать объяснений; до того ли государю, чтобы их выслушивать? И мог ли вскоре решиться на то Пушкин? А если какие-нибудь мелкие стихи его являлись напечатанными в альманахе (разумеется, с ведома цензуры), это ставилось ему в вину, в этом виделись непослушание и буйство, ваше сиятельство делали ему словесные или письменные выговоры, а вина его состояла или в том, что он с такою мелочью не счел нужным идти к государю и отдавал ее просто на суд общей для всех цензуры (которая, конечно, к нему не была благосклоннее, нежели к другим), или в том, что стихи, ходившие по рукам в рукописи, были напечатаны без его ведома, но также с одобрения цензуры (как то случилось с этими несчастными стихами к Лукуллу, за которые не одни вы, но и все друзья его жестоко ему упрекали). Замечу здесь, однако, что злонамереннее этих стихов к Лукуллу он не написал ничего, с тех пор как государь император так благотворно обратил на него свое внимание. Зато весьма часто ему было приписываемо чужое, как бы оно, впрочем, ни было нелепо. Но что же эти стихи к Лукуллу? Злая эпиграмма на лицо, даже не пасквиль, ибо здесь нет имени. Пушкин хотел отомстить ею за какое-то личное оскорбление; не оправдываю его нравственности, но тут еще нет ничего возмутительного противу правительства. И какое дело правительству до эпиграммы на лица? Даже и для того, кто оскорблен такою эпиграммою, всего благоразумнее не узнавать себя в ней. Острота ума не есть государственное преступление. Могу указать на многих окружающих государя императора и заслуживающих его доверенность, которые не скупятся на эпиграммы; правда, эти эпиграммы без рифм и неписаные, но зато они повторяются в обществе словесно (на что уже нет никакой цензуры) и именно оттого врезываются глубже в память. Наконец, в одном из писем вашего сиятельства нахожу выговор за то, что Пушкин в некоторых обществах читал свою трагедию прежде, нежели она была одобрена. Да что же это за преступление? Кто из писателей не сообщает своим друзьям своих произведений для того, чтобы слышать их критику? Неужели же он должен до тех пор, пока его произведение еще не позволено официально, сам считать его непозволенным? Чтение ближним есть одно из величайших наслаждений для писателя. Все позволяли себе его, оно есть дело семейное, то же, что разговор, что переписка. Запрещать его есть то же, что запрещать мыслить, располагать своим временем и прочее. Такого рода запрещения вредны потому именно, что они бесполезны, раздражительны и никогда исполнены быть не могут.

Каково же было положение Пушкина под гнетом подобных запрещений? Не должен ли был он необходимо, с тою пылкостию, которая дана была ему от природы и без которой он не мог бы быть поэтом, наконец прийти в отчаяние, видя, что ни годы, ни самый изменившийся дух его произведений ничего не изменили в том предубеждении, которое раз и навсегда на него упало и, так сказать, уничтожило все его будущее? Вы называете его и теперь демагогическим писателем. По каким же его произведениям даете вы ему такое имя? По старым или по новым? И какие произведения его знаете вы, кроме тех, на кои указывала вам полиция и некоторые из литературных врагов, клеветавших на него тайно? Ведь вы не имеете времени заниматься русскою литературою и должны в этом случае полагаться на мнение других? А истинно то, что Пушкин никогда не бывал демагогическим писателем. Если по старым, ходившим только в рукописях, то они все относятся ко времени до 1826 года; это просто грехи молодости, сначала необузданной, потом раздраженной заслуженным несчастием. Но демагогического, то есть написанного с намерением волновать общество, ничего не было между ими и тогда. Заговорщики против Александра пользовались, может быть, некоторыми вольными стихами Пушкина, но в их смысле (в смысле бунта) он не написал ничего, и они ему были чужды. Это, однако, не помешало (без всяких доказательств) причислить его к героям 14 декабря и назвать его замышлявшим на жизнь Александра. За его напечатанные же сочинения и в особенности за его новые, написанные под благотворным влиянием нынешнего государя, его уже никак нельзя назвать демагогом. Он просто русский национальный поэт, выразивший в лучших стихах своих наилучшим образом все, что дорого русскому сердцу. Что же касается до политических мнений, которые имел он в последнее время, то смею спросить ваше сиятельство, благоволили ли вы взять на себя труд когда-нибудь с ним говорить о предметах политических? Правда и то, что вы на своем месте осуждены думать, что с вами не может быть никакой искренности, вы осуждены видеть притворство в том мнении, которое излагает вам человек, против которого поднято ваше предубеждение (как бы он ни был прямодушен), и вам нечего другого делать, как принимать за истину то, что будут говорить вам <о нем> другие. Одним словом, вместо оригинала вы принуждены довольствоваться переводами, всегда неверными и весьма часто испорченными, злонамеренных переводчиков. Я сообщу вашему сиятельству в немногих словах политические мнения Пушкина, хотя наперед знаю, что и мне вы не поверите, ибо и я имею несчастие принадлежать к тем оригиналам, которые известны вам по одним лишь ошибочным переводам. Первое. Я уже не один раз слышал и от многих, что Пушкин в государе любил одного Николая, а не русского императора и что ему для России надобно было совсем иное. Уверяю вас напротив, что Пушкин (здесь говорится о том, что он был в последние свои годы) решительно был утвержден в необходимости для России чистого, неограниченного самодержавия, и это не по одной любви к нынешнему государю, а по своему внутреннему убеждению, основанному на фактах исторических (этому теперь есть и письменное свидетельство в его собственноручном письме к Чаадаеву). Второе. Пушкин был решительным противником свободы книгопечатания, и в этом он даже доходил до излишества, ибо полагал, что свобода книгопечатания вредна и в Англии. Разумеется, что он в то же время утверждал, что цензура должна быть строга, но беспристрастна, что она, служа защитою обществу от писателей, должна и писателя защищать от всякого произвола. Третье. Пушкин был враг Июльской революции. По убеждению своему он был карлист; он признавал короля Филиппа необходимою гарантиею спокойствия Европы, но права его опровергал и непотрясаемость законного наследия короны считал главнейшею опорою гражданского порядка. Наконец, четвертое. Он был самый жаркий враг революции польской и в этом отношении, как русский, был почти фанатиком. Таковы были главные, коренные политические убеждения Пушкина, из коих все другие выходили как отрасли. Они были известны мне и всем его ближним из наших частых, непринужденных разговоров. Вам же они быть известными не могли, ибо вы с ним никогда об этих материях не говорили; да вы бы ему и не поверили, ибо, опять скажу, ваше положение таково, что вам нельзя верить никому из тех, кому бы ваша вера была вниманием, и что вы принуждены насчет других верить именно тем, кои недостойны вашей веры, то есть доносчикам, которые нашу честь и наше спокойствие продают за деньги или за кредит, или светским болтунам, которые неподкупною <следующее слово неразборчиво> иногда одним словом, брошенным на ветер, убивают доброе имя. Как бы то ни было, но мнения политические Пушкина были в совершенной противоположности с системой буйных демагогов. И они были таковы уже прежде 1830 года. Пушкин мужал зрелым умом и поэтическим дарованием, несмотря на раздражительную тягость своего положения, которому не мог конца предвидеть, ибо он мог постичь, что не изменившееся в течение десяти лет останется таким и на целую жизнь и что ему никогда не освободиться от того надзора, которому он, уже отец семейства, в свои лета подвержен был как двадцатилетний шалун. Ваше сиятельство не могли заметить этого угнетающего чувства, которое грызло и портило жизнь его. Вы делали изредка свои выговоры, с благим намерением, и забывали об них, переходя к другим важнейшим вашим занятиям, которые не могли дать вам никакой свободы, чтобы заняться Пушкиным. А эти выговоры, для вас столь мелкие, определяли целую жизнь его: ему нельзя было тронуться с места свободно, он лишен был наслаждения видеть Европу, ему нельзя было произвольно ездить и по России, ему нельзя было своим друзьям и своему избранному обществу читать свои сочинения, в каждых стихах его, напечатанных не им, а издателем альманаха с дозволения цензуры, было видно возмущение. Позвольте сказать искренно. Государь хотел своим особенным покровительством остепенить Пушкина и в то же время дать его гению полное его развитие; а вы из сего покровительства сделали надзор, который всегда притеснителен, сколь бы, впрочем, ни был кроток и благороден (как все, что от вас истекает)».

Сам Александр Сергеевич открыто признавал: «…мой нрав — нервный, ревнивый, обидчивый, раздражительный и, вместе с тем, слабый — вот что внушает мне тягостное раздумье». Именно такой нрав и есть благодатная почва для того печального явления, которое уже в XX столетии получило название «кризис среднего возраста» и которое великолепно определил чеховский Федор Орловский из «Лешего»: «Мне уж тридцать пять лет, а у меня никакого звания… Болтаюсь между небом и землей…» Или чеховский же Иванов: «Погиб безвозвратно! Перед тобою стоит человек, в тридцать пять лет уже утомленный, разочарованный, раздавленный своими ничтожными подвигами; он сгорает со стыда, издевается над своею слабостью…

О, как возмущается во мне гордость, какое душит меня бешенство!» Как подчеркивал П. Е. Щеголев, самому Пушкину все мирское было бы безразлично, если бы не Наталья Николаевна, которую надо было как-то удерживать возле себя.

Не стоит заблуждаться: то, что для читателя является неоспоримым шедевром литературы, для самого автора есть лишь предмет сомнений. Ни одно творение для творца не окончательно или действительно сделанное — для себя писателю всегда кажется, что можно бы было сделать и лучше. И другая беда: будучи уже созданным и опубликованным, произведение начинает жить собственной жизнью, а его создатель продолжает жить сам по себе, в стороне от своих творений. О том, что он создал нечто ценное и востребованное, автор обычно узнает случайно, как правило, либо от знакомых, которые и приврать могут из любви к нему, или от сторонних, мало ему известных и нередко мало интересных людей. Другими словами, и само творчество, и уже сотворенные Пушкиным шедевры не могли стать для него жизненной опорой в повседневности! Невзирая на его великий ум и проницательность… Тем более они не приносили ему материального дохода, а именно этого требовали от Александра Сергеевича растущая семья и в первую очередь жена. Так что ссылки на созданный в конце жизни пушкинский «Памятник» не могут в данном случае стать контрааргументом комплекса творца, стихотворение более похоже на самоуговаривание и самооправдание.

Таким образом, объективно Пушкин сам поставил себя в положение перманентно виноватого перед Натальей Николаевной, и она этим, как и положено вырвавшейся из-под родительской опеки недалекой хорошенькой девчонке, бессовестно пользовалась. Биографы часто подчеркивают, что поэт писал жене нравоучительные, порой строгие, порой шутливые письма, в которых указывал ей, как себя вести. История продемонстрировала, чего стоили эти письма! Пушкин скорее писал их для себя, опять же занимался самоуговорами, в то время как жизнь шла по крыловской басне: «А Васька слушает, да ест…»

Надо признать, что кризис среднего возраста серьезно сказался на творчестве поэта. Такого тяжелого простоя, как в конце 1835 г., с Александром Сергеевичем не случалось никогда: он полтора месяца провел в Михайловском, где пытался творить — и все тщетно! И тут пришло известие о внезапной тяжелой болезни матери. Пришлось возвращаться в столицу.

Видимо, все вместе взятое и более всего безнадежное состояние матери привели в начале февраля 1836 г. к тому, что психологический кризис принял у Пушкина гипертрофированный размах: начались чуть ли не ежедневные нервные срывы, что ярче всего проявилось сразу в трех вызовах на дуэль подряд[139].

4 февраля 1836 г. Пушкин направил вызов потенциальному жениху Александры Николаевны Гончаровой помещику Семену Семеновичу Хлюстину (1811–1844), родному племяннику знаменитого Ф. И. Толстого-Американца[140], с которым поэт чуть было не стрелялся на дуэли в 1827 г. Александр Сергеевич откровенно придрался к неловко, вскользь брошенной фразе. Когда читаешь свидетельства по этому делу, даже стороннему человеку невольно становится неудобно перед Хлюстиным. К чести молодого человека, он не стал впадать в амбиции, сдержался и во время переговоров вел себя весьма осмотрительно, а вскоре сам поэт предпочел пойти на примирение.

5 февраля 1836 г. Пушкин вызвал на дуэль генерала от кавалерии и члена Государственного совета князя Николая Григорьевича Репнина-Волконского (1778–1845). Поэту наговорили, будто лично не знакомый ему князь, по рассказам (I) некоего Боголюбова, отрицательно высказался о стихотворении «На выздоровление Лукулла», в котором Пушкин походя издевался над министром просвещения С. С. Уваровым[141]. Князь ответил поэту письменно: «Сколь ни лестны для меня некоторые изречения письма вашего, но с откровенностию скажу вам, что оно меня огорчило, ибо доказывает, что вы, милостивый государь, не презрили рассказов столь противных правилам моим. Г-на Боголюбова я единственно вижу у С. С. Уварова и с ним никаких сношений не имею, и никогда ничего на ваш счет в присутствии его не говорил, а тем паче прочтя послание Лукуллу. Вам же искренно скажу, что генияльный талант ваш принесет пользу отечеству и вам славу, воспевая веру и верность русскую, а не оскорблением честных людей. Простите мне сию правду русскую: она послужит вернейшим доказательством тех чувств отличного почтения, с коими имею честь быть… (подпись)».

Ответное письмо Пушкина говорит само за себя: «Приношу Вашему сиятельству искреннюю, глубочайшую мою благодарность за письмо, коего изволили меня удостоить. Не могу не сознаться, что мнение Вашего сиятельства касательно сочинений, оскорбительных для чести частного лица, совершенно справедливо. Трудно их извинить, даже когда они написаны в минуту огорчения и слепой досады. Как забава суетного или развращенного ума, они были бы непростительны». Иначе и быть не могло, ведь столкновение произошло с очень уважаемым человеком, героем 1812 г., старшим братом ссыльного декабриста С. Г. Волконского.

Следующая история долго раскручивалась за спиной одного из ее участников — графа Владимира Александровича Соллогуба (1813–1882), впоследствии известного писателя. На балу в октябре 1835 г. Соллогуб разговорился с Натальей Николаевной. По ходу дела молодой человек поинтересовался у Пушкиной, давно ли она замужем. Как оказалось, этот разговор услышали некоторые дамы и тут же пустили слух, будто Соллогуб пенял Наталье Николаевне в неверности супругу. В начале февраля 1836 г. слух этот донесли Пушкиной, которая приняла его с юмором. В тот же вечер она со смехом и без всякой задней мысли пересказала эту историю Александру Сергеевичу, который немедля послал Соллогубу вызов. Но опоздал: по долгу службы молодой человек уехал во Ржев. Вторичное письмо-вызов пропало с почтой. Чуть ли не через месяц Соллогуб узнал, что его вызвали на дуэль, что лично не знакомый ему Пушкин повсюду рассказывает о том, как он уклоняется от дуэли, а друг Соллогуба Андрей Карамзин был вынужден поручиться перед поэтом за его порядочность. Владимир Александрович немедля дал согласие на поединок и начал подготовку к дуэли. Однако при первой же личной с Пушкиным встрече Соллогуб написал Наталье Николаевне письмо с извинениями (которые и не требовались) и стал одним из любимейших друзей Александра Сергеевича до последних его дней.

О Пушкине этого времени со слов матери записал его племянник Лев Николаевич Павлищев (1834–1915): «Ольга Сергеевна была поражена его худобою, желтизною лица и расстройством его нервов. Александр Сергеевич не мог сидеть долго на одном месте, вздрагивал от громких звонков, падения предметов на пол; письма же распечатывал с волнением; не выносил ни крика детей, ни музыки…

«Я более не популярен», — говорил он часто».

Мать Пушкина скончалась 29 марта 1836 года. Поэт похоронил ее в стенах Святогорского монастыря, рядом с могилами ее родителей. Тогда же он выбрал место для собственного захоронения и оплатил его монастырю. С этого времени Александр Сергеевич все чаще стал обращаться к Священному Писанию, оно наполнило его поэзию.

С лета 1836 г. к Пушкину вернулось вдохновение! Поэт с семьей жил тогда на даче под Петербургом, на Каменном острове, потому заключительный период в его творчестве получил название «Каменноостровский». В частности, там и тогда был создан Каменноостровский лирический цикл, в числе прочих включивший такие шедевры, как «Воспоминание», «Дар напрасный, дар случайный…», «Дорожные жалобы», «Брожу ли вдоль улиц шумных…», «Странник», «Элегия 1830 г.», «Не дай мне Бог сойти с ума…», «Вновь я посетил…», «Подражания Корану», «Пророк», «Подражание итальянскому», «Мирская власть», «Из Пиндемонти», «Когда за городом задумчив я брожу…» и «Памятник» («Я памятник воздвиг себе нерукотворный…»). Именно в этом цикле Пушкин достиг небывалых высот в духовной поэзии.

19 октября 1836 г. Александр Сергеевич поставил заключительную точку в повести «Капитанская дочка» — высочайшем и светлейшем духовно-историческом прозрении русской литературы.

Гром грянул 4 ноября 1836 г. Утром Александр Сергеевич получил сразу три экземпляра анонимного письма на французском языке. Помимо него, такие же письма получили семь или восемь человек из так называемого кружка семьи Карамзиных — самых близких Пушкиным друзей в последние годы жизни поэта[142]. Содержание анонимки было следующим:

Прежде всего следует сказать, что Пушкин был не единственным в Петербурге, о ком распространяли подобные пасквили, отношение к ним в обществе было соответствующее — посмеялись и забыли. Биографы поэта слишком преувеличивают значение этого писания в последующих событиях — из-за анонимок не вызывали на дуэль! Как справедливо отмечал A.B. Трубецкой, «в то время несколько шалунов из молодежи, — между прочим Урусов, Опочинин, Строганов, мой consin, — стали рассылать анонимные письма по мужьям-рогоносцам. В числе многих получил такое письмо и Пушкин. В другое время он не обратил бы внимания на подобную шутку и, во всяком случае, отнесся бы к ней, как к шутке, быть может, заклеймил бы ее эпиграммой». Но дела приняли несколько иной оборот.

Особенность данной анонимки заключается в том, что при ближайшем рассмотрении она оказывается в не меньшей степени направленной против царствующей фамилии Романовых, чем против A.C. Пушкина. Уже один этот факт свидетельствует о том, что дипломат талейрановской школы[146] (I), ученик Меттерниха[147] и профессиональный служака с более чем двадцатилетним стажем работы на политическом поприще, каковым был барон Геккерен, никогда, ни при каких условиях и ни за какие награды ничего подобного позволить себе сочинить и организовывать распространение сочиненного не осмелился бы — на худой конец он сочинил бы что-то не менее действенное и пакостное, но без оскорбления особ монаршего дома. На то он и был высококлассным дипломатом при самых крупных европейских дворах, чтобы в любых своих действиях в первую очередь руководствоваться именно мнением и возможной реакцией монархов. Посланная Пушкину и его друзьям анонимка для дипломата однозначно становилась карьерным самоубийством, поскольку уже со времен Даниэля Дефо в серьезных державах, каковой бесспорно являлась и Россия, были налажены и контрразведка, и политический сыск и императору ничего не стоило выяснить, кто является автором и распространителем в придворных кругах антиправительственных писаний. Геккерен дураком или самоубийцей никогда не был, да и просто так отдаваться на милость Пушкину или кому-либо иному явно не собирался. Изощренные же построения особо ретивых пушкиноведов на тему сексуальных извращений посланника и его отчаянной борьбы за свое «маленькое счастье в постели Дантеса» свидетельствуют лишь об извращенности самих авторов этих построений, не способных отличить собственные комплексы от психологии европейского дипломата постнаполеоновской Европы.

Кто осмелился написать эту пакость — неизвестно по сей день. Николай I заниматься этим вопросом не пожелал. Существует несколько версий, но реакция Пушкина на пасквиль оказалась совершенно предсказуемой — Александр Сергеевич отослал вызов на дуэль Дантесу как наиболее доступному, хотя лишь косвенно причастному к насмешке виновнику предполагаемых «рогов»… Или в тот день поэт узнал о чем-то более серьезном?

Вообще надо признать, что все дальнейшие события представляют собой сплошную путаницу, поскольку исследователи имеют в своем распоряжении гору обрывочных фактов, из которых пытаются составить общую картину — весьма неудачно, кстати.

Совершенно понятно, что именно двукратный вызов Дантеса на дуэль является основным доказательством действительно неоспоримого, хотя и слабо подтвержденного документально факта — пасквиль стал детонатором для серьезных разборок в семье поэта, а также между Пушкиным и действующими лицами любовного треугольника, да и внутри самого любовного треугольника! Как и когда это происходило, пушкиноведы могут лишь догадываться на основе косвенных сведений — Пушкины-Гончаровы-Геккерены (Дантесы) об этом предпочли умолчать, а друзья в такие интимные дела посвящены не были.

От оценки характера и значения пасквиля зависит подавляющее большинство, если не все, версий причин гибели поэта, начиная с лермонтовского «невольника чести» и кончая щеголевско-ахматовской семейной драмой или всей совокупностью теорий заговора. На самом деле вопрос этот малосущественный, хотя сам Александр Сергеевич сделал все возможное, чтобы представить его чем-то значимым. Гораздо важнее было то, что пасквиль застал врасплох любовный треугольник и спровоцировал грандиозную панику, в результате которой Пушкин без чьего-то злого умысла оказался выставленным в самом дурацком свете. Прежде всего в своем собственном доме. Именно с этого времени длившаяся уже многие годы ложь, в которой погрязли как супруги Пушкины, так и их домашние, из внешне безобидной начала приобретать смертельно опасный для находившегося в серьезном психологическом кризисе Александра Сергеевича, провоцирующий характер.

Вот показательная история, которую весьма ярко описал И. Л. Анроников и которая неожиданно четко высвечивает наиболее важную и наиболее часто замалчиваемую или просто игнорируемую биографами и исследователями как незначительную деталь событий, приведших к гибели поэта. «В одиннадцать часов вечера (16 ноября 1836 г. — В. Е.)… Карамзины едут на раут к австрийскому посланнику Фикельмону. По случаю смерти низложенного Июльской революцией французского короля Карла X объявлен придворный траур, и все 400 человек, приглашенные в австрийское посольство, в черном. Одна Е. Н. Гончарова выделяется среди остальных гостей белым платьем, в котором она явилась по праву невесты. С нею любезничает Дантес.

Пушкин приехал один, без жены, запретил Екатерине Николаевне разговаривать с Дантесом, сказал ему самому несколько более чем резких слов».

Можно только представить, как великовозрастная фрейлина в белом платье покорно выслушивает строгие указания свояка (Екатерина была выше сестры, то есть где-то под 185 сантиметров при росте Пушкина 160 сантиметров, так что поэт вынужден был распекать девицу, запрокинув голову), а затем лебяжьим шагом и скромно потупив взор робко проплывает в другой конец зала, дабы не общаться со скверным Дантесом… При этом Екатерина Николаевна находится на четвертом месяце беременности от того самого Дантеса! Правда, знают об этом только любовный треугольник, барон Геккерен, тетка Загряжская, Жуковский… да недавно посвятили в тайну Пушкина.

Правда, гораздо раньше обо всем узнал Николай I.

Назовите живущую под общей крышей нормальную семью, в которой беременность одной из ее женщин не стала бы центральной проблемой семейной жизни. Бесспорно, поскольку судьба плода, который носила в своем чреве Екатерина Николаевна, скрыта за семью печатями — то ли случился выкидыш, то ли ребенок родился преждевременно и мертвым, ведь скрывавшая беременность мать сильно перетягивала живот (если эта трагедия произошла, то не позднее декабря 1836 г.), то ли верна гипотеза, выдвинутая еще Л. П. Гроссманом (1888–1965), о преждевременном рождении живого ребенка у Екатерины Гончаровой — Дантеса[148], — как бы там ни было, те исследователи, кто признает факт беременности незамужней старшей сестры Натальи Николаевны, предпочитают рассматривать данное событие как нечто второстепенное и побочное. Однако именно эта беременность вынуждает объективного исследователя увидеть все происходившее вокруг поэта в последние месяцы его жизни в несколько ином свете. Прежде всего мы будем должны признать, что рядом с Александром Сергеевичем в его же доме бурлила вторая, параллельная с миром самого Пушкина, преисполненная страстей и грез, но при этом мелочная жизнь, которая для сестер Гончаровых была гораздо важнее, чем покой и заботы великого гения, и которая неожиданно для всех, вопреки всеобщей воле, ворвалась в судьбу Александра Сергеевича и сурово пресекла ее. Жизнь эта не оставила письменных свидетельств, была неведома так называемому «свету» (обычно под светом в данном случае понимают почему-то три салона, прежде всего салон Нессельроде, и круг друзей семьи Карамзиных, а не весь императорский двор с венценосцем вкупе), и о ее течении мы можем делать только предположения и косвенные выводы.

Схематично ситуацию можно представить примерно так. Старшая из сестер, Екатерина Николаевна, беззаветно и на всю жизнь влюбилась в Дантеса и целиком посвятила себя ему. Будучи девицей решительной (да и на примере матушки весьма вольно понимающей христианскую мораль), где-то с июля 1836 г. она стала сожительствовать со своим избранником во грехе, забеременела от него, и это определило характер ее поведения в дальнейшем. Средняя из сестер не менее беззаветно и на всю жизнь влюбилась в Александра Сергеевича Пушкина. Будучи девицей не менее решительной и не менее вольно относящейся к христианской морали, чем старшая сестра, примерно с мая 1836 г. она стала любовницей поэта и замещала ему супругу на время родов и ее болезни (об этом имеются весьма доказательные свидетельства современников, и, скорее всего, именно по этой причине у Натальи Николаевны пропала охота ревновать мужа к сторонним дамочкам). Младшая из сестер — Наталья Николаевна — как самая недалекая из троицы, не менее вольно относящаяся к христианской морали, чем сестры, но и самая красивая внешне, находилась в перманентном поиске: она и мужа вроде любила, и в Дантеса она влюбилась, да и с Николаем I была не прочь пококетничать… Впрочем, более всего дамочке нравилась игра в любовь на грани дозволенного!..

События, возможно, развивались следующим образом. Выйдя замуж, Наталья Николаевна почувствовала свое значительное нравственное превосходство над старшими сестрами и со временем взяла на себя роль их благодетельницы. В литературе мы то и дело встречаем рассуждения о том, как жена «умолила» Александра Сергеевича принять бедняжек в их доме. На деле поэт, скорее всего, был поставлен перед фактом неизбежного переезда к ним сестер Гончаровых и вынужден был проглотить эту «пилюлю».

Встреча Натальи Николаевны и Екатерины Николаевны с Дантесом и зарождение любовного треугольника усилили старания супруги Пушкина по устройству счастья старших сестер. Вряд ли можно сомневаться в том, что Екатерина одной из первых открылась в своей страсти к французу младшей сестре, ведь Наталья с нею не конкурировала и никаких особых чувств к Дантесу поначалу не испытывала. Если бы дело обстояло иначе, если бы Екатерина не открылась сестрам, то полностью разрушается психологический образ девиц Гончаровых, каковыми мы их знаем из воспоминаний современников, и становятся непонятными причины таких настойчивых хлопот Натальи Николаевны о сестрах.

При такой постановке вопроса поведение Натальи Николаевны получает совершенно иную, отличную от всевозможных трактовок окраску. Флирт с французом, игра с ним на грани дозволенного светскими приличиями первой половины XIX в. оказываются частью интриги, затеянной недалекой дамочкой, возомнившей себя светской львицей, с единственной целью — женить бравого гвардейца на влюбленной в него сестре. Чувства самого Дантеса в расчет не принимались — Наталья была замужем, а Екатерина недурна собой, со временем, глядишь, и полюбит.

Историю от некоторых любителей экстравагантных сюжетов о том, как Дантес якобы подчинил себе Наталью Пушкину чуть ли не посредством гипноза[149], можно отнести к категории комических нелепиц, основанных на притянутых за уши, выдранных с мясом из контекста кусках информации.

С Александром Сергеевичем никто считаться тоже не собирался — жена полагала себя тонким дипломатом. Если верить записям все той же Д. Ф. Фикельмон, то Наталья Николаевна мало что скрывала от поэта: «…она давала ему (Пушкину. — В. Е.) во всем отчет и пересказывала слова Дантеса — большая, ужасная неосторожность!»

Согласно письмам самого Дантеса, его влюбленность в Наталью Николаевну лишь к началу сентября 1835 г. переросла в обезумевшую его страсть, которая продолжалась почти полгода. Причем Пушкина сперва распалила, а затем всячески поощряла своего поклонника.

Дело дошло до того, что с января 1836 г. с согласия поэта (или без него?) Дантес стал вхож в дом Пушкиных как друг семьи. Наталья Николаевна рассчитывала на развитие отношений между Дантесом и Екатериной, но события приняли совершенно иной оборот. В феврале 1836 г. Дантес писал пребывавшему в отпуске в Париже барону Геккерену: «Теперь мне кажется, что я люблю ее больше, чем две недели назад! Право, мой дорогой, это idee fixe[150], она не покидает меня, она со мною во сне и наяву, это страшное мученье: я едва могу собраться с мыслями, чтобы написать тебе несколько банальных строк… У меня более, чем когда-либо, причин для радости, ибо я достиг того, что могу бывать в ее доме, но видеться с нею наедине, думаю, почти невозможно, и все же совершенно необходимо; и нет человеческой силы, способной этому помешать, ибо только так я обрету жизнь и спокойствие. Безусловно, безумие слишком долго бороться со злым роком, но отступать слишком рано — трусость. Словом, мой драгоценный, только ты можешь быть моим советчиком в этих обстоятельствах: как быть, скажи? Я последую твоим советам, ведь ты мой лучший друг, и я хотел бы излечиться к твоему возвращению…»[151]

Опытный дипломат, Геккерен моментально раскусил ситуацию. В те дни он писал своему пасынку: «Твоя безрассудная страсть не перестает тревожить и мучить меня. Кто сумеет тебе раскрыть глаза на это великое заблуждение? Кто покажет тебе в настоящем свете эту бездушную куклу с рыбьей кровью и птичьими мозгами?.. Не унижай же себя новыми признаниями и домогательствами…» Что-то не похожи эти строки на причитания брошенного гомосексуалиста. В них и в самом деле сквозит отеческая любовь и беспокойство за собственного ребенка.

Вместо помощи Екатерине Наталья Николаевна своим кокетством при полном попустительстве Пушкина все более и более возбуждала в Дантесе страсть. Вполне возможно, что одновременно чувства распалялись и в ней самой, но я бы относился к такой версии весьма осторожно. При всем при том нельзя назвать первоначальную страсть Дантеса слепой, она скорее была эгоистичной страстью самовлюбленного нахала, который все сводил к обязательному половому акту, да и чувства эти испытывал не столько к самой женщине, сколько к ее внешности. Уже через два дня после процитированного выше письма Дантес признался Геккерену: «…ты-то останешься навсегда, что же до нее — время окажет свое действие и ее изменит, так что ничто не будет напоминать мне ту, кого я так любил. Ну а к тебе, мой драгоценный, меня привязывает каждый новый день все сильнее, напоминая, что без тебя я был бы ничто».

Как Наталья Николаевна вела игру, великолепно описал сам ничего о том не подозревавший Дантес в письме Геккерену от б марта 1836 г.: «Она же никого не любила больше, чем меня, а в последнее время было предостаточно случаев, когда она могла бы отдать мне все — и что же, мой дорогой друг, — никогда ничего! Никогда в жизни! Она была много сильней меня, больше 20 раз просила она пожалеть ее и детей, ее будущность и была столь прекрасна в эти минуты (а какая женщина не была бы), что, желай она, чтобы от нее отказались, она повела бы себя по-иному, ведь я уже говорил, что она столь прекрасна, что можно принять ее за ангела, сошедшего с небес. В мире не нашлось бы мужчины, который не уступил бы ей в это мгновение, такое огромное уважение она внушала. Итак, она осталась чиста; перед целым светом она может не опускать головы. Нет другой женщины, которая повела бы себя так же. Конечно, есть такие, у кого на устах чаще слова о добродетели и долге, но с большей добродетелью в душе — ни единой. Я говорю об этом не с тем, чтобы ты мог оценить мою жертву, в этом я всегда буду отставать от тебя, но дабы показать, насколько неверно можно порою судить по внешнему виду. Еще одно странное обстоятельство: пока я не получил твоего письма, никто в свете даже имени ее при мне не произносил. Едва твое письмо пришло, словно в подтверждение всем твоим предсказаниям, — в тот же вечер еду на бал при дворе, и Великий Князь-Наследник шутит со мной о ней, отчего я тотчас заключил, что и в свете, должно быть, прохаживались на мой счет. Ее же, убежден, никто никогда не подозревал, и я слишком люблю ее, чтобы хотеть скомпрометировать. Ну, я уже сказал, все позади, так что, надеюсь, по приезде ты найдешь меня совершенно выздоровевшим…»

В том же письме Дантес уверил Геккерена: «На сей раз, слава Богу, я победил себя, и от безудержной страсти, что пожирала меня 6 месяцев, о которой я говорил во всех письмах к тебе, во мне осталось лишь преклонение да спокойное восхищение созданьем, заставившим мое сердце биться столь сильно».

Тем временем Екатерину Николаевну перестала устраивать роль сторонней сводни, которую отвела ей Наталья Николаевна в своей игре, и она втихую повела собственную интригу.

Началось это в первой половине 1836 г., вскоре после кончины матери Александра Сергеевича. В семье Пушкиных был объявлен месячный траур, и супруги перестали выезжать в свет. Затем Наталье Николаевне пришло время рожать, а поэт был занят делами журнала «Современник» в Москве. В его отсутствие Пушкины и Гончаровы переехали на снятую в пригороде Каменный остров дачу, где 23 мая у четы родилась дочь Наталья. Роды были очень тяжелыми, и мать и новорожденная болели более месяца. Александр Сергеевич вернулся как раз в конце мая, но почти сразу погрузился в творчество. И хотя в свете Пушкины тогда не бывали, именно на это время приходится первый отрицательный отзыв поэта о Дантесе, записанный его сестрой Ольгой Сергеевной (по мужу Павлищевой): «…он хорош, но рот у него хотя и красивый, но чрезвычайно неприятный, и его улыбка мне совсем не нравится». Наталья Николаевна впервые после родов вышла в общество 31 июля 1836 г.

Таким образом, старшие сестры Гончаровы получили полную свободу действий в течение четырех месяцев, чем и воспользовались — проводили время на пикниках и в увеселительных поездках в компании молодежи из кружка Карамзиных, куда входил и Дантес. Екатерина Николаевна старалась видеться с ним как можно чаще, причем нередко наедине. Свидетели их встреч в своих письмах отмечали неоправданно оживленное поведение сестры Натальи Николаевны. Когда молодые люди впервые вступили в сексуальную связь, точно неизвестно, но примерно к концу лета 1836 г. Екатерина Николаевна забеременела. В литературе нередко встречаются выражения вроде того, что Дантес «обесчестил» свояченицу поэта, «опорочил», «лишил невинности»… Короче, «страдатели» по Пушкину непременно пытаются выставить его убийцу в самом омерзительном свете. Однако кто кого в том дуэте соблазнил? При непредубежденном подходе, говоря грубо, но фразеологией самого Пушкина, мы вынуждены припомнить недобрую народную присказку: «Пока сучка хвостик не задерет, кобелек на нее не вспрыгнет!» Все указывает на то, что инициатором близости выступала именно Екатерина Николаевна, Дантес же оказался пассивной стороной. Доказательством тому может служить то, что за всю оставшуюся жизнь Гончарова ни разу не пожаловалась на насилие или надругательство со стороны супруга и, наоборот, до последней своей минуты она оставалась искренне преданной Дантесу и горячо любила его. Бытует даже история о том, что, будучи в поместье родителей Дантеса, Екатерина, по местному обычаю, ходила босой за пять километров в соседнее селение Тиренбах молиться чудотворному образу Девы Марии о даровании сына. Она умерла от послеродовой горячки менее чем через месяц после рождения сына Луи-Жозефа (1843–1902).

Следует отметить, что подавляющее большинство пушкиноведов считает, что, связавшись с Екатериной, Дантес пытался посредством этой связи соблазнить Наталью Николаевну. Отметим, сторонники этой версии исходят из того, что Дантес и Геккерен изначально были негодяями и все поступки у них были исключительно негодяйские, преисполненные коварных замыслов против русского гения.

Как бы там ни было, незамужняя фрейлина императрицы, подопечная Александра Сергеевича Пушкина, совершила позорнейшее прелюбодеяние с поручиком Кавалергардского полка. Как долго длилась эта связь, неизвестно, но о беременности своей Екатерина Николаевна сообщила родственникам — сестрам и тетке Е. И. Загряжской осенью, примерно в конце сентября или в самом начале октября. Об этом свидетельствует резкое изменение отношения Натальи Николаевны к Дантесу, что отмечено практически всеми исследователями жизни Пушкина. Когда над тайной такого поведения жены поэта ломают головы не признающие версию беременности Екатерины пушкиноведы[152], их можно понять, но когда на эту тему начинают гадать сторонники такой версии: взревновала ли вдруг Наталья Николаевна Дантеса к своей старшей сестре, или случилось что другое, вся история приобретает фарсовый характер, а Наталья Пушкина оказывается каким-то бесчувственным, бесчеловечным истуканом-эгоистом!

Поэт тем временем окончательно убедился в нежелательности присутствия Дантеса в его доме. Вернувшись с дачи 12 сентября, он отказался принимать француза у себя. Поздно!

С октября 1836 г. в женской половине дома Пушкиных началась тихая, но все возрастающая паника. Никто не решался сообщить о случившемся Александру Сергеевичу. Пресекать беременность Екатерина явно не соглашалась, а рождение незаконного ребенка навечно опозорило бы всю семью и лишило обеих старших сестер Натальи Николаевны возможности выйти впоследствии замуж. Но самое ужасное — Дантес категорически отказался жениться на Екатерине Николаевне! Только представьте себе эту жутковатую картину: Пушкин у себя в кабинете пишет последние страницы «Капитанской дочки», а в соседних комнатах исходят в немой истерике три женщины, жизнь которых вот-вот будет искалечена рождением невинного, но незаконного дитя!

Переговоры о судьбе несчастной девицы и оказались, видимо, центром всей суеты в октябре 1836 г., которая привела в конечном итоге к вызову на дуэль, посланному Пушкиным Дантесу 4 ноября.

Поскольку сами переговорщики ни к какому соглашению прийти не смогли, в дело втянули Геккерена и Загряжскую. Если исходить из женской тяжбы с Дантесом, совершенно в ином свете предстает письмо последнего Геккерену от 17 октября, оно обычно трактуется как заговор, составленный бароном и его приемным сыном с целью совращения Натальи Николаевны.

«Дорогой друг, я хотел говорить с тобой сегодня утром, но у меня было так мало времени, что это оказалось невозможным. Вчера я случайно провел весь вечер наедине с известной тебе дамой, но когда я говорю наедине — это значит, что я был единственным мужчиной у княгини Вяземской почти час. Можешь вообразить мое состояние, я наконец собрался с мужеством и достаточно хорошо исполнил свою роль и даже был довольно весел. В общем я хорошо продержался до 11 часов, но затем силы оставили меня и охватила такая слабость, что я едва успел выйти из гостиной, а оказавшись на улице, принялся плакать, точно глупец, отчего, правда, мне полегчало, ибо я задыхался; после же, когда я вернулся к себе, оказалось, что у меня страшная лихорадка, ночью я глаз не сомкнул и испытывал безумное нравственное страдание.

Вот почему я решился прибегнуть к твоей помощи и умолять выполнить сегодня вечером то, что ты мне обещал. Абсолютно необходимо, чтобы ты переговорил с нею, дабы мне окончательно знать, как быть.

Сегодня вечером она едет к Лерхенфельдам, так что, отказавшись от партии, ты улучишь минутку для разговора с нею.

Вот мое мнение: я полагаю, что ты должен открыто к ней обратиться и сказать, да так, чтоб не слышала сестра, что тебе совершенно необходимо с нею поговорить. Тогда спроси ее, не была ли она случайно вчера у Вяземских; когда же она ответит утвердительно, ты скажешь, что так и полагал и что она может оказать тебе великую услугу; ты расскажешь о том, что со мной вчера произошло по возвращении, словно бы был свидетелем: будто мой слуга перепугался и пришел будить тебя в два часа ночи, ты меня много расспрашивал, но так и не смог ничего добиться от меня […], и что ты убежден, что у меня произошла ссора с ее мужем, а к ней обращаешься, чтобы предотвратить беду (мужа там не было). Это только докажет, что я не рассказал тебе о вечере, а это крайне необходимо, ведь надо, чтобы она думала, будто я таюсь от тебя и ты расспрашиваешь ее как отец, интересующийся делами сына; тогда было бы недурно, чтобы ты намекнул ей, будто полагаешь, что бывают и более интимные отношения, чем существующие, поскольку ты сумеешь дать ей понять, что по крайней мере, судя по ее поведению со мной, такие отношения должны быть.

Словом, самое трудное начать, и мне кажется, что такое начало весьма хорошо, ибо, как я сказал, она ни в коем случае не должна заподозрить, что этот разговор подстроен заранее, пусть она видит в нем лишь вполне естественное чувство тревоги за мое здоровье и судьбу, и ты должен настоятельно попросить хранить это в тайне от всех, особенно от меня. Все-таки было бы осмотрительно, если бы ты не сразу стал просить ее принять меня, ты мог бы это сделать в следующий раз, а еще остерегайся употреблять выражения, которые были в том письме. Еще раз умоляю тебя, мой дорогой, прийти на помощь, я всецело отдаю себя в твои руки, ибо, если эта история будет продолжаться, а я не буду знать, куда она меня заведет, я сойду с ума.

Если бы ты сумел вдобавок припугнуть ее и внушить, что[153]…

Прости за бессвязность этой записки, но поверь, я потерял голову, она горит, точно в огне, и мне дьявольски скверно, но, если тебе недостаточно сведений, будь милостив, загляни в казарму перед поездкой к Лерхенфельдам, ты найдешь меня у Бетанкура.

^{Целую тебя, Ж. де Геккерен».}

Встреча и беседа барона с женой Пушкина в доме Лерхенфельдов[154] состоялась 18 октября. Именно рассказ Натальи Николаевны мужу о происшедшем и составляет основное содержание рокового письма поэта, приведшего к неизбежной дуэли. Причем Геккерен, скорее всего, пытался поставить финальную точку в этой истории и помимо уговоров оставить его приемного сына в покое и попыток пристыдить зашедшую слишком далеко дамочку действительно предлагал Пушкиной вступить в интимную связь с Дантесом — лишь бы прекратить весь этот затянувшийся фарс. Последнее стало для Натальи Николаевны зацепкой, из которой она — пушкиноведы полагают, что в день получения пасквиля, то есть 4 ноября, — сотворила грандиозный скандал, наговорив мужу горы самозащитительной клеветы. Далее жена только накручивала Александра Сергеевича, прежде всего против Геккерена как своего главного врага. А поскольку поэт находился в психологической зависимости от Натальи Николаевны, комплексовал в отношении ее, барон постепенно обратился для Пушкина в главного виновника всех его жизненных неурядиц, стал их олицетворением.

9

В часы таких «откровений» не могла Наталья Николаевна не рассказать и о знаменитой встрече ее с Дантесом в доме у Идалии Полетики. Безусловно, в ее собственной интерпретации — единственной известной пушкиноведам, которые постарались обглодать эту историю почище любимой кости в будке сторожевой собаки.

Идалия Григорьевна Полетика (1807 или 1811–1889) — незаконная дочь графа Г. А. Строганова, жена полковника Кавалергардского полка и одновременно крестника Павла I и Марии Федоровны А. М. Полетики. Она была троюродной сестрой Натальи Николаевны, славилась большим умом, энергичностью, красотой и обаянием. Одновременно Идалия Григорьевна была известна как дама остроумная, злая на язычок и в свете получила прозвание Мадам Интрига.

Долгое время Полетика дружила с Пушкиными, но по неизвестной причине где-то около 1834 г. и на всю жизнь вдруг невзлюбила поэта (первоначально без взаимности). Даже в преддверии собственной смерти она называла Пушкина не иначе как «извергом». Один из основоположников пушкинистики, знаменитый историк и литературовед Петр Иванович Бартенев (1829–1912) со ссылкой на друга семьи Пушкиных В. Ф. Вяземскую записал историю о том, будто Полетика влюбилась в Александра Сергеевича, но была им безжалостно и грубо отвергнута во время какой-то совместной поездки. С другой стороны, по уверениям А. В. Трубецкого, в зрелом возрасте дружившего с Полетикой, Александра Николаевна Гончарова заверяла ее, что является любовницей поэта и что он влюблен в нее безмерно[155]. Для Идалии Григорьевны это оказалось чрезвычайно унизительным. Современные пушкиноведы высказывают версию, что ненависть к Пушкину разгорелась у Полетики только в результате скандала в начале ноября 1836 г., когда поэт после разговора с Натальей Николаевной, наслушавшись ее вранья, отправился к недавней приятельнице с выяснением отношений и, если не поколотил ее, то уж в матерных выражениях не постеснялся. При этом слушать вполне справедливые попытки Идалии Григорьевны объяснить, что все было не так, поэт не пожелал. Третьи утверждают, что Полетика была до безумия влюблена в Дантеса и не смогла простить Пушкина, из-за гибели которого вынуждена была навечно расстаться со своею единственною любовью.

Встреча Натальи Николаевны и Дантеса в доме Полетики является одним из запутаннейших эпизодов в судьбе Пушкина и непреодолимым камнем преткновения в пушкиноведении. Более того, именно через этот эпизод мы невольно убеждаемся и в том, что Пушкин был серьезно сбит с толку ложью жены, и в том, что в течение 200 лет пушкиноведение развивалось на основе фальсифицированной информации, полученной от вдовы поэта и его друзей. Пушкиноведы обычно говорят о следующих «совершенно верных» данных: 1) встреча состоялась; 2) Идалия Григорьевна коварно заманила Пушкину к себе, а сама уехала, оставив женщину наедине с Дантесом; 3) во время встречи Дантес выхватил пистолет и грозил покончить с собой; 4) на крики Натальи Николаевны в комнату вбежала ни о чем не подозревавшая маленькая дочка Полетики, и Наталья Николаевна удалилась, воспользовавшись замешательством Дантеса.

Как правило, упускается важнейшая запись дочери Натальи Николаевны от второго брака Александры Петровны Араповой (Ланской) (1845–1919) о том, что вспоминала ее мать: «… сколько лет прошло с тех пор, а я не переставала строго допытывать свою совесть, и единственный поступок, в котором она меня уличает, это согласие на роковое свидание…» То есть все обвинения Полетики в коварстве и в том, что она заманила несчастную жертву, летят в тартарары. Но призналась в этом уже вдова, мужу же Наталья Николаевна лгала не моргнув глазом о том, что ее заманили.

А дальше начинается океан путаницы, домыслов и гаданий. Это при том, что для понимания причин дуэли и гибели Александра Сергеевича именно данный случай является чуть ли не главенствующим.

Во-первых, уже много лет идет спор: сколько было встреч Дантеса и Натальи Николаевны в доме Полетики — одна или две?

Если две, то жену Пушкина на обе встречи Полетика заманила обманом или на вторую она пришла по собственной воле? Сторонники первого варианта выставляют супругу поэта вообще круглой дурой. Если придерживаться второго варианта, то она оказывается явным провокатором гибели мужа, коварной и бессмысленной женщиной.

Если признать, что встреча была одна, то дата этой встречи неизбежно рассыпает в пух и прах целые системы и концепции пушкиноведения.

Первоначально и долгое время бытовала версия Араповой, утверждавшей, что встреча эта состоялась за несколько дней до дуэли, в 20-х числах января 1837 г., и послужила главным поводом для отправления Геккеренам вздорного письма, спровоцировавшего дуэль.

Многолетние исследования позволили пушкиноведам отказаться от этой версии. В 1963 г. Михаил Иванович Яшин, автор знаменитой работы «Хроника преддуэльных дней» и других исследований, неопровержимо доказал ложность целого ряда заявлений Араповой и поставил под сомнение время свидания Дантеса и Пушкиной.

Позднее современная исследователь Стелла Лазаревна Абрамович датировала это свидание 2 ноября 1836 г….

Но все это опять пустые разговоры. И наиболее четко разъяснил такую точку зрения академик РАН, не пушкиновед — экономист Николай Яковлевич Петраков:

«Да, воистину нужно быть очень простодушной женщиной, чтобы наворотить такое и думать, что ей поверят, особенно муж.

Попробуем сначала разобраться в мелочах. Входит Натали в квартиру Полетики. Со своим ключом? Маловероятно, хотя чем черт не шутит. Предположим, открывает ей дверь прислуга или гувернантка. Последняя должна быть в курсе замысла хозяйки и иметь от нее инструкции, ибо надо не только встретить гостью, принять от нее верхнюю одежду, но и проводить в апартаменты, где затаился Дантес. Итак, гувернантка выполнила свою миссию и оставила участников свидания наедине. Откуда же вдруг появляется свободно разгуливающая по квартире дочь Полетики, которой, кстати сказать, в 1836 году исполнилось только три года? А где же гувернантка, обязанная оберегать конспиративную встречу? Что-то слабо верится в эту абракадабру. А пистолет! Смехотворно грозить убить себя в чужой квартире из-за того, что женщина не желает отдаться «здесь и сейчас». Дантес был достаточно опытным ловеласом, чтобы использовать руки и губы, а не размахивать пистолетом»[156].

10

С. Л. Абрамович пришла к выводу, что именно после случившегося в доме Полетики скандала барон Геккерен перешел от просьб к угрозам и состряпал знаменитый пасквиль. Якобы это была злобная месть за болезнь Дантеса. С 20 по 27 октября француз и в самом деле серьезно болел, отчего сильно похудел. Предполагают, что именно тогда посланник заявил, что сын его умирает по причине любви к Наталье Николаевне и умолял ее спасти молодого человека, сбежать с ним за границу. Версия чрезвычайно сомнительная, известная нам из источников, связанных исключительно с женой Пушкина.

Исследователи (российские почти все) подвергают великому сомнению заявление Геккерена на следствии уже после гибели Пушкина: «Она (Пушкина) сама может засвидетельствовать, сколько раз предостерегал я ее от пропасти, в которую она летела; она скажет, что в своих разговорах с нею я доводил свою откровенность до выражений, которые должны были ее оскорбить, но вместе с тем и открыть ей глаза; по крайней мере, я на это надеялся». Почему-то считается, что таким образом посланник, «опытный и коварный дипломат, старался не рисковать и готовил себе на будущее алиби». Отчего-то мало кто пытается взглянуть на эту историю с иной стороны: что, если Геккерен говорил правду, а лгала Наталья Николаевна, дабы представить себя мужу невинной овечкой, а отругавшего же ее посланника — злобным монстром?

О реакции Дантеса на вызов и на откровения Натальи Николаевны с супругом, о чем он узнал из записок Геккерена, известно из его письма посланнику от 6 ноября 1836 г.:

«Мой драгоценный друг, благодарю за две присланные тобою записки. Они меня немного успокоили, я в этом нуждался и пишу эти несколько слов, чтобы повторить, что всецело на тебя полагаюсь, какое бы решение ты ни принял, будучи заранее убежден, что во всем этом деле ты станешь действовать лучше моего.

Бог мой, я не сетую на женщину и счастлив, зная, что она спокойна, но это большая неосторожность либо безумие, чего я к тому же не понимаю, как и того, какова была ее цель. Записку пришли завтра, чтоб знать, не случилось ли чего нового за ночь, кроме того, ты не говоришь, виделся ли с сестрой (Екатериной Гончаровой. — В. Е.) у тетки (Е. И. Загряжской. — В. Е.) и откуда ты знаешь, что она призналась в письмах.

^{Доброго вечера, сердечно обнимаю, Ж. де Геккерен.}

Во всем этом Екатерина — доброе создание, она ведет себя восхитительно».

Некоторые исследователи делают выводы, что примерно с этого времени, немногим раньше, Екатерина Николаевна сознательно стала шпионить за Пушкиными в интересах Дантеса. Зачем это было нужно Геккеренам, понять сложно. Но вот шпионила, и все тут!

Другое дело, что 4 ноября Пушкин узнал сразу три новости, потрясшие и унизившие его до глубины души. Во-первых, Наталья Николаевна призналась мужу, что никогда не изменяла ему телом, но впервые в жизни влюбилась по-настоящему — в Дантеса. Во-вторых, он узнал, что Екатерина Николаевна беременна — тоже от Дантеса. В-третьих, ему стало ясно, что в течение нескольких месяцев родные люди, жившие в одном с ним доме, те, о ком он столько заботился, ради кого метался в поисках денег и чье благополучие ставил превыше собственного, те, кому он доверял, — все они держали поэта за дурака, игнорируя сам факт его существования где-то рядом. Он оказался одураченным теми, кого сам полагал недалекими, ограниченными людьми! Видимо, последнее и стало тем роковым ударом, который и предопределил неизбежность трагической развязки. Пушкин слишком хорошо знал себе цену и цену тем, кто смешал его с грязью ради болтливого красавчика. Ах, как нередко так бывает — ничтожества низводят в ничтожество умного, талантливого человека! С этого времени Пушкин больше не ревновал, он ненавидел, он захлебывался в той духовной грязи, в которую его окунули сестрички Гончаровы.

^{A.H. Радищев. Писатель относился к той редчайшей, маючисленной в истории группе счастливчиков, кому с определенного возраста было дано самим выбирать себе судьбу и иметь возможность осуществлять свой выбор. Портрет работы неизвестного художника К. Ф. Рылеев. Слабовольный авантюрист, которого апологеты все время стараются представить невинным поэтом-идеалистом. Портрет работы O.A. Кипренского Памятник декабристам на месте их казни Амур и Психея. Так часто называли цесаревича Александра и его супругу. Картина работы Ф. Жерара Императрица Елизавета Алексеевна, супруга Александра I, Портрет работы неизвестного художника Дуэль A.C. Пушкина с Дантесом 27 января 1837 г. Картина работы A.A. Наумова Ж.-Ш. Дантес. Портрет работы неизвестного художника A.C. Пушкин. Портрет работы И. Е. Вивьен де Шатобрена Пушкин, Натали, Николай I. Картина работы Е. Устинова Возвращение Пушкина с дуэли. Картина работы П. Бореля A.C. Пушкин на смертном одре. Картина работы неизвестного художника Николай I — убежденный сторонник сильной государственной власти — неизбежно опирачся на бюрократию, тем самым принимая на себя всю полноту ответственности за деяния и злодеяния своей челяди. Картина работы В. Голике М. Ю. Лермонтов. Портрет работы К. А. Горбунова Н. С. Мартынов. Портрет работы Т. Райта Место дуэли М. Ю. Лермонтова и Н. С. Мартынова. Невзирая на личность поэта, на его симпатии и антипатии, на его характер и его слабости, дуэль, в которой он погиб, не соответствовала никаким дуэльным правилам и была проведена столь гнусно (или глупо), что более похожа на преднамеренное убийство Дом М. Ю. Лермонтова в Пятигорске М. Ю. Лермонтов на смертном одре. Картина работы Р. К. Шведе А. К Толстой в юности. Портрет работы К. П. Брюллова А. К. Толстой, сочинитель целого ряда удивительных по красоте и глубочайших по мысли баллад, былин и притч, среди них особо выделяется одно из величайших духовных произведений русского народа. Портрет работы И. Е. Репина В. М. Гаршин. Современники уже при жизни воспринимали его не столько реальным живым человеком, сколько аллегорическим явлением, пришедшим в этот мир из горних мест. Портрет работы И. Е. Репина}

Видел и понимал положение поэта Дантес. Недаром в письме Екатерине Гончаровой от 21 ноября 1836 г. он сообщил, что накануне встречался у Е. И. Загряжской с Натальей Николаевной и сказал ей, в частности, что муж ее играет «дурацкую роль во всей этой истории».

Конечно, не следует все так примитизировать. Беда заключается в том, что вышеописанная ситуация наложилась на кризис среднего возраста у Пушкина и вся совокупность проблем, о которых мы уже говорили, дала ту бурную реакцию, которая и завершилась взрывом — дуэлью.

И существенную роль во всей этой истории сыграло то, что Пушкин так и не смог, вернее, не пожелал вырваться из-под башмачка вздорной супруги — всячески оправдывая ее, прислушиваясь к каждой исходящей от нее лжи, средоточием своей ненависти он избрал барона Геккерена, такую же на деле стороннюю фигуру во всей этой сваре, как и сам Пушкин. Жене, по воспоминаниям А. И. Тургенева, поэт сказал: «Будь спокойна, ты ни в чем не виновата…» А вот князь П. А. Вяземский, наоборот, отметил: «Единственное раздражение Пушкина следует видеть не в волокитстве молодого Геккерена (Дантеса. — В. Е.), а в уговаривании стариком бросить мужа. Этот шаг старика и был тем убийственным оскорблением для самолюбия Пушкина, которое должно быть смыто кровью».

11

Здесь мы вынуждены сделать небольшое отступление и поговорить о так называемых «заговорах» против Пушкина. Одно время концепция заговора стала чуть ли не превалирующей в пушкиноведении и привлекла значительное число серьезных исследователей. Во многом это связано с неадекватным пониманием в России (начиная со второй половины XIX в.) роли и места литературы в обществе.

Художественное творчество можно принять как вариант лаборатории для исследования социальных отношений, но не более.

Теории заговора против Пушкина окончательно сформировались и приобрели нынешний вид как раз в период торжества интеллигентского маразма советских времен.

Обо всех рассказывать нецелесообразно. Остановимся на двух вариациях: на масонском (жидомасонском) заговоре и на заговоре космополитов. О смехотворном «заговоре Николая I» даже говорить не стоит, это из категории игрушек для майоров-полковников на пенсии и престарелых маразматиков. Впрочем, если верить сторонникам теории масонского заговора, вся история противостояния царя и поэта была от начала до конца придумана масонами, то бишь интеллигентами. Именно они якобы объявили Пушкина «главарем антиправительственного заговора», почему Николай I и согласился на убийство поэта. Откуда взялся этот заговор и каким дураком должен был бы быть император, поверив во все это, авторов теории не интересует.

На мой взгляд, наиболее точно отношения царя и поэта описаны в предисловии П. Струве к статье С. Франка «Пушкин, как политический мыслитель». Думаю, достаточно привести небольшую цитату из этой работы, чтобы закрыть данную тему в настоящей книге: «Между великим поэтом и царем было огромное расстояние в смысле образованности и культуры вообще: Пушкин именно в эту эпоху был уже человеком большой, самостоятельно приобретенной культуры, чем Николай I никогда не был. С другой стороны, как человек огромной действенной воли, Николай I превосходил Пушкина в других отношениях: ему присуща была необычайная самодисциплина и глубочайшее чувство долга. Свои обязанности и задачи Монарха он не только понимал, но и переживал. Как подлинное служение. Во многом Николай I и Пушкин, как конкретные и эмпирические индивидуальности, друг друга не могли понять и не понимали. Но в то же время они друг друга, как люди, по всем достоверным признакам и свидетельствам, любили и еще более ценили. Для этого было много оснований. Николай I непосредственно ощущал величие пушкинского гения. Не надо забывать, что Николай I по собственному, сознательному решению приобщил на равных правах с другими образованными русскими людьми политически подозрительного, поднадзорного и в силу этого поставленного его предшественником в исключительно неблагоприятные условия Пушкина к русской культурной жизни и даже, как казалось самому Государю, поставил в ней поэта в исключительно привилегированное положение. Тягостные стороны этой привилегированности были весьма ощутимы для Пушкина, но для Государя прямо непонятны. Что поэта бесили нравы и приемы полиции, считавшей своим правом и своей обязанностью во все вторгаться, было более чем естественно — этими вещами не меньше страстного и подчас несдержанного в личных и общественных отношениях Пушкина возмущался кроткий и тихий Жуковский. Но от этого возмущения до отрицательной оценки фигуры самого Николая I было весьма далеко. Поэт хорошо знал, что Николай I был — со своей точки зрения самодержавного, т. е. неограниченного, монарха, — до мозга костей проникнут сознанием не только права и силы патриархальной монархической власти, но и ее обязанностей»[157].

1. Масонский (жидомасонский) заговор. Это детище постсоветских времен, до того о масонстве шептались кулуарно, а писали только в эмигрантской, неподцензурной литературе. В основу версии, как обычно, положена абсолютизация ума, проницательности и могущества масонов и беспомощности и наивности их жертв.

Сторонники данной версии исходят из совершенно верного посыла о том, что эпоха царствования Николая I — время острой идейной борьбы между сторонниками восстановления русских традиций, порушенных империей со времен Петра I, и сторонниками духовного подражания Европе.

Далее рассуждения идут следующим путем.

Первый лагерь представляли русские патриоты во главе с Николаем I. Второй лагерь — русское масонство в лице затаившейся аристократии иноземного происхождения и отечественной проза-паднической интеллигенции (последняя была привлечена по причине того, что официальное аристократическое масонство было запрещено Николаем I в 1826 г.). Пушкин в силу своей гениальности, в силу того, что именно он был духовной вершиной своей эпохи и символом победы русского народа над масонством и вольтерьянством, возглавил духовную сторону противостояния западникам.

С начала 1830-х гг. масоны поняли всю опасность Пушкина и прибегли к своему излюбленному методу борьбы с инакомыслящими — к клевете. Поэт был объявлен шпионом царя с окладом в 2,5 тысячи рублей в месяц. Поскольку все структуры власти в империи еще со времен Александра I были пронизаны масонами, одновременно с клеветой, но тайно от Николая I поэта до конца его дней преследовала полиция.

Злые же силы, обосновавшиеся в великосветских салонах: 1) графини Нессельроде; 2) графа Кочубея и 3) Хитрово-Фикельмон (внучки М. И. Кутузова) — сделали Наталью Николаевну орудием убийства великого поэта. Масону Дантесу было поручено психологически довести Пушкина до дуэли! Именно с этой целью он был заслан в Россию при поддержке масона, будущего императора Вильгельма I. В России заговорщик был передан заботам масона Адлерберга. Во исполнение задания Дантес ловко и с успехом воспользовался девичьей наивностью супруги Александра Сергеевича.

Француз был не один. При поддержке масонов барон Геккерен собрал целую группу молодых людей — гомосексуалистов и руководил организованной травлей гения. Травля эта выражалась в распускании грязных слухов о близких поэта и в политических доносах Николаю I на Пушкина. Действиями Геккерена управляла, по всей видимости, графиня Нессельроде, лично ненавидевшая Александра Сергеевича. Если молодежь готовила непосредственное убийство великого поэта, то интеллектуальную часть травли осуществляли заговорщики-масоны из солидной аристократии — Нессельроде, Строгановы, Белосельские-Белозерские и др.

Руководителем заговора обычно называют масона, а заодно шефа жандармов графа А. Х. Бенкендорфа, который и создал III Отделение с двойной тайной задачей — прикрывать своих братьев по ложе от сурового Николая I и готовить таким образом революцию, а заодно ожесточенно преследовать русских патриотов, которые могли бы открыть царю глаза на истинное положение дел. Оттого по мере возвышения гения Пушкина поэт подвергался все более ожесточенному преследованию со стороны жандармерии.

Невзирая на все усилия масонов, ко времени своей гибели Пушкин явно стал духовным вождем русского народа, его влияние, его патриотизм изо дня в день неумолимо распространялось на все слои общества. К 1836 г. необходимость устранения Пушкина стала первоочередной задачей мирового масонства. Последней каплей, переполнившей чашу масонского терпения, стал отрицательный отклик поэта на масонское первое философическое письмо П. Я. Чаадаева.

И вот дело было сделано — вызов на дуэль состоялся.

Главный камень преткновения всей истории: Бенкендорфа известили о готовящейся трагедии. Николай I еще раньше предупреждал его о недопущении кровопролития и о необходимости беречь Пушкина. Согласно версии масонского заговора, Бенкендорф поехал советоваться, как избежать гнева государя в случае убийства поэта, к своей падчерице княгине Елене Павловне Белосельской-Белозерской (1812–1888), которая и посоветовала отослать жандармов не по тому адресу. Так масоны обхитрили и Пушкина, и царя. Дуэль состоялась. Заговорщики-масоны убили Пушкина.

Комментировать эту версию нет необходимости.

2. Заговор космополитов или заговор петербургского «света». Эта версия имела широкое распространение в советское время, и к ней причастны многие видные отечественные пушкиноведы. Мы изложим наиболее доказательную версию из многих.

Считается, что главной причиной дуэли стал диплом рогоносца. Хотя доказательств и не существует, но инициатором написания диплома является жена министра иностранных дел графиня Мария Дмитриевна Нессельроде (1786–1849), урожденная Гурьева. Конфликт ее с Пушкиным разгорелся после того, как Нессельроде без ведома поэта в конце 1833 г. отвезла Наталью Николаевну на бал в Аничков дворец. Считается, что графиня не могла простить Александру Сергеевичу эпиграммы на ее отца — министра финансов при императоре Александре I.

В салоне графини Нессельроде собиралась так называемая «немецкая партия», к которой принадлежали А. Х. Бенкендорф и Геккерены. Более того, барона Геккерена считали шпионом графа Нессельроде.

Сторонники версии светского заговора опираются прежде всего на мнение П. П. Вяземского, в свое время написавшего, что графиня Нессельроде была «могущественной представительницей того интернационального ареопага, который свои заседания имел в Сен-Жерменском предместье Парижа, в салоне княгини Меттерних в Вене и в салоне графини Нессельроде в Петербурге». Это и определяло «ненависть Пушкина к этой представительнице космополитического олигархического ареопага… Пушкин не пропускал случая клеймить эпиграмматическими выходками и анекдотами свою надменную антагонистку, едва умевшую говорить по-русски». Данное противостояние было политическое, идеологическое и нравственное. В советское время литературовед Дмитрий Дмитриевич Благой (1894–1984) по этому поводу написал, что Нессельроде и его круг представлял собой «антинародную, антинациональную придворную верхушку… которая издавна затаила злобу на противостоящего ей русского национального гения». Он же и выдвинул идею о том, что «диплом» был задуман в салоне графини Нессельроде и преследовал цель вовлечь Пушкина «в прямое столкновение с царем, которое, при хорошо всем известном и пылком нраве поэта, могло бы привести к тягчайшим для него последствиям».

В наше время уже развивается несколько иная вариация: по мере сближения Пушкина с Николаем I Нессельроде сделали все, чтобы их рассорить, а поэта погубить. Сохранилось высказывание Александра II: «Ну, вот теперь известен автор анонимных писем, которые были причиною смерти Пушкина; это Нессельроде»[158]. О том же написал выдающийся советский дипломат Г. В. Чичерин в письме П. Е. Щеголеву от 18 октября 1928 г. Он заявил, что пасквиль был сочинен в салоне Нессельроде, а переписал его несколько раз личный помощник министра иностранных дел Ф. И. Бруннов[159], впоследствии посол России в Англии[160]. Свидетельству Чичерина многие особо доверяют, поскольку его предки в течение многих лет занимали видные посты в Министерстве иностранных дел Российской империи.

Авторы версии светского заговора все время акцентируют внимание на том, что, сочиняя пасквиль, Нессельроде не предполагали возможность дуэли и преследовали собственные политические цели. Но именно пасквиль послужил толчком к началу тех внутренних процессов в душе поэта, которые в конечном итоге привели его на Черную речку.

Главная загвоздка этой версии проста: но отчего все анонимки были направлены друзьям поэта, которые постарались либо отдать их Александру Сергеевичу, либо передали в полицию с жалобой? Объяснения на этот вопрос у сторонников версии светского заговора нет!

12

Кратко хроника дальнейших событий в ноябре 1836 — январе 1837 г. выглядит так.

4 ноября Пушкин отправил вызов Дантесу. Получил его барон Геккерен, поскольку пасынок его находился в тот день на службе.

5 ноября Геккерен лично приехал к Пушкину и договорился с ним об отсрочке на день, позднее отсрочку продлили. Причем Пушкин тогда сказал: «…я вам даю две недели сроку и обязуюсь честным словом не давать никакого движения этому делу до назначенного дня и при встречах с вашим сыном вести себя так, как если бы между нами ничего не произошло…»

6 ноября начались встречи Геккерена с В. А. Жуковским и Е. И. Загряжской, во время которых барон заявил, что Дантес давно влюблен в Екатерину Николаевну Гончарову и намерен на ней жениться. Видимо, тогда же шел разговор и о ее беременности. Условием помолвки стало требование отозвать вызов Пушкина и сохранить его втайне.

7 ноября В. А. Жуковский сообщил о новых предложениях Геккерена. Пушкин пришел в бешенство.

8 ноября к Жуковскому присоединилась Е. И. Загряжская, и они вместе довели Пушкина до истерики — он рыдал. К переговорам подключился В. А. Соллогуб.

16 ноября около часа дня Дантес, у которого тоже иногда сдавали нервы, направил поэту записку следующего содержания:

«Милостивый государь. Барон Геккерен только что сообщил мне, что все те основания, по каким вы вызвали меня, перестали существовать и что поэтому я могу рассматривать это ваше действие как не имевший места.

Когда вы вызывали меня, не сообщая причин, я без колебаний принял вызов, так как честь обязывала меня к этому; ныне, когда вы заверяете, что не имеете больше оснований желать поединка, я, прежде чем вернуть вам ваше слово, желаю знать, почему вы изменили намерения, ибо я никому не поручал давать вам объяснения, которые я предполагал дать вам лично. Вы первый согласитесь с тем, что, прежде чем закончить это дело, необходимо, чтобы объяснения как одной, так и другой стороны были таковы, чтобы мы впоследствии могли уважать друг друга»[161].

Реакция Пушкина понятна. Он тут же призвал В. А. Соллогуба и через него повторил вызов. Причем относительно дуэли поэтом было сказано: «Чем кровавее, тем лучше»… И вновь друзья и Геккерен дело замяли. Отзывая вызов, Александр Сергеевич согласился: «Впрочем, я готов признать, что господин Дантес действовал как честный человек».

17 ноября на балу у Салтыковых было официально объявлено о помолвке Дантеса и Екатерины Николаевны Гончаровой. По поводу этого сватовства в обществе ходило много слухов. Впоследствии еще больше слухов было распущено пушкиноведами.

Здесь необходимо обратить внимание на следующие обстоятельства. В «Записках» Ольги Николаевны (1822–1892), королевы Вюртембергской и третьей дочери Николая I, есть такие слова: «Папа, который видел в Пушкине олицетворение славы и величия России, относился к нему с большим вниманием, и это внимание распространялось и на его жену, которая была в такой же степени добра, как и прекрасна. Он поручил Бенкендорфу разоблачить автора анонимных писем, а Дантесу было приказано жениться на младшей сестре Наталии Пушкиной, довольно заурядной особе. Но было уже поздно: раз пробудившаяся ревность продолжала развиваться»[162]. Верить или не верить этой записи? Подавляющее большинство пушкиноведов не верят, поскольку Ольга Николаевна — дочь Николая I. Те же исследователи, кто верит, предполагают, что 9 октября 1836 г. сразу после суточного дежурства Дантес был назначен ординарцем при особе императора и именно тогда Николай I предупредил француза о желательности его женитьбы на Екатерине Гончаровой.

Сделано это было, скорее всего, по ходатайству Екатерины Ивановны Загряжской — больше хлопотать перед императором по столь щепетильному вопросу было некому.

Скрепя сердце Геккерены тянули со сватовством более месяца! Причина тому ясна — Дантес не пылал желанием связывать себя брачными узами с бесприданницей, вдобавок еще и не блистающей красотой, порочной девицей-переростком. Возникали планы женитьбы на другой — княжне Марии Ивановне Барятинской, отчаянные планы бегства за границу с Натальей Николаевной и т. д. Но параллельно предпринимались какие-то шаги и для сватовства к Екатерине Гончаровой, именно на них впоследствии и ссылался барон Геккерен, а следом за ним В. А. Жуковский.

Накануне официальной помолвки Е. И. Загряжская с великим облегчением написала В. А. Жуковскому: «Слава Богу, кажется, все кончено. Жених и почтенный его батюшка были у меня с предложением. К большому щастию за четверть часа пред ними из Москвы приехал старший Гончаров и объявил им родительское согласие, и так все концы в воду».

21 ноября Пушкин прочитал В. А. Соллогубу свое озлобленное письмо Геккерену — по этому лекалу было потом написано январское письмо, приведшее к дуэли, — и при этом воскликнул: «С сыном уже покончено. Вы мне теперь старичка подавайте».

Соллогуб немедленно поехал и рассказал о письме В. А. Жуковскому, который тут же поспешил к Александру Сергеевичу и отговорил его ссориться с Геккеренами.

22 ноября В. А. Жуковский встретился с Николаем I и рассказал ему о душевном состоянии Пушкина.

23 ноября император лично встретился с поэтом. Исследователи предполагают, что в тот день Пушкин дал царю слово не доводить конфликт до дуэли. С этого времени он и в самом деле стал всячески избегать встреч с Геккеренами.

В конце декабря 1836 г. Пушкин написал отцу в Москву: «У нас свадьба. Моя свояченица Екатерина выходит за барона Геккерена, племянника и приемного сына посланника короля голландского. Это очень красивый и добрый малый, он в большой моде и 4 годами моложе своей нареченной. Шитье приданого сильно занимает и забавляет мою жену и ее сестру, но приводит меня в бешенство. Ибо мой дом имеет вид модной и бельевой мастерской»[163]. Как видите, никакой обозленности в отношении Дантеса, никакого раздражения в целом.

Но вот что любопытно: из этой цитаты обычно берут слова «приводит меня в бешенство» и заявляют, что с таким бешенством Пушкин относился к Дантесу накануне бракосочетания француза с Екатериной!

10 января 1837 г. состоялась свадьба Дантеса и Екатерины Николаевны. Посаженой матерью была графиня Нессельроде, посаженым отцом — барон Геккерен. От Пушкиных ненадолго приехала Наталья Николаевна. Пушкин и Дантес стали родственниками — свояками. Во избежание конфликта Пушкины не приняли молодых даже со свадебным визитом. Но с этого времени все стали замечать возрастающую ревность Натальи Николаевны к Екатерине Николаевне в отношении Дантеса, что сильно раздражало Пушкина.

23–24 января 1837 г. предполагается резкий перелом в душевном состоянии поэта, когда он решился отказаться отданного императору слова. В ту ночь состоялась еще одна встреча-беседа Пушкина с Николаем I (подтверждено самим царем), во время которой, по мнению ряда исследователей, поэт сообщил императору о своей ревности к жене в отношении самодержца и о бароне Геккерене как авторе оскорбительного пасквиля. Установлено, что встреча эта состоялась на балу у графа Ивана Илларионовича Воронцова-Дашкова (1790–1854) и продолжалась с 10 часов вечера 23 января до 3 часов утра 24-го.

24 января вечером был бал у Мещерских. С. Н. Карамзина так описала поведение на нем Пушкиных и Геккеренов (Дантесов): «Пушкин скрежещет зубами и принимает свое выражение тигра. Натали опускает глаза и краснеет под долгим и страстным взглядом своего зятя… Катрин направляет на них обоих свой ревнивый лорнет…»

25 января 1837 г. А. С. Пушкин направил барону Геккерену письмо на французском языке следующего содержания:

«Господин Барон!

Позвольте мне подвести итог всему, что случилось. Поведение вашего сына было мне давно известно и не могло оставить меня равнодушным. Я довольствовался ролью наблюдателя с тем, чтобы вмешаться, когда почту нужным. Случай, который во всякую другую минуту был бы мне крайне неприятен, пришелся весьма кстати, чтобы мне разделаться: я получил анонимные письма. Я увидел, что минута настала, и воспользовался этим. Вы знаете остальное: я заставил вашего сына играть столь жалкую роль, что жена моя, удивленная такою трусостью и низостью, не могла удержаться от смеха; душевное движение, которое в ней, может быть, вызвала эта сильная и возвышенная страсть, погасло в самом спокойном презрении и в отвращении самом заслуженном.

Я принужден сознаться, Господин Барон, что ваша собственная роль была не особенно приличной. Вы, представитель коронованной главы, — вы отечески служили сводником вашему сыну. По-видимому, всем его поведением (довольно, впрочем, неловким) руководили вы. Вы, вероятно, внушали ему нелепости, которые он высказывал, и глупости, которые он брался излагать письменно. Подобно старой развратнице, вы подстерегали мою жену во всех углах, чтобы говорить ей о любви вашего незаконнорожденного или так называемого сына; и когда больной сифилисом, он оставался дома, вы говорили, что он умирает от любви к ней; вы ей бормотали: «Возвратите мне моего сына!»

Вы хорошо понимаете, Господин Барон, что после всего этого я не могу терпеть, чтобы мое семейство имело малейшее сношение с вашим. Под таким условием я согласился не давать хода этому грязному делу и не опозоривать вас в глазах нашего и вашего двора, к чему я имел возможность и что намеревался сделать. Я не желаю, чтобы жена моя продолжала слушать ваши родительские увещания. Я не могу позволить, чтобы ваш сын после своего гнусного поведения осмеливался разговаривать с моей женой и еще того менее — обращаться к ней с казарменными каламбурами и разыгрывать перед нею самоотвержение и несчастную любовь, тогда как он только подлец и шалопай. Я вынужден обратиться к вам с просьбой положить конец всем этим проделкам, если вы хотите избежать нового скандала, перед которым я, поверьте мне, не остановлюсь.

Имею честь быть, Господин Барон,

^{Ваш покорный и послушный слуга Александр Пушкин».}

Это письмо, написанное преимущество со слов Натальи Николаевны и более похожее на набор бабьих сплетен, чем на послание серьезного мужа (вспомните тот же ответ Пушкину от Н. Г. Репнина-Волконского), глубоко оскорбило Геккерена. Тем более что совершенно очевидно, что в основном оно содержало беспочвенные инсинуации. Но вызвать Пушкина на дуэль барон не мог, поскольку представлял в России лицо нидерландского короля.

Письмо было получено как раз в тот час, когда Геккерен собирался в гости к Строгановым. Откладывать поездку он не стал, но решил посоветоваться с Г. А. Строгановым[164], человеком в Петербурге чрезвычайно уважаемым и считавшимся знатоком правил аристократической чести. Геккерен искренне искал возможность избежать дуэли, но Григорий Александрович, ознакомившись с письмом, объявил, что иного пути у Геккеренов нет. 26 января 1837 г. «сифилитик», говоря словами Пушкина, Дантес послал Александру Сергеевичу вызов на дуэль. За что его клеймят по сей день, а начал М. Ю. Лермонтов.

13

Немного часто публикуемой и необходимой для понимания дальнейших событий информации.

Дуэли в России были запрещены законодательно с 1715 г. вплоть до 1894 г., когда Александр III попытался их узаконить и государственно регламентировать порядок проведения.

139-й воинский артикул, принятый в 1715 г. императором Петром I, строго воспрещал дуэли между офицерами: «Все вызовы, драки и поединки чрез сие наижесточайше запрещаются… Кто против сего учинит, оный всеконечно, как вызыватель, так и кто выйдет, имеет бьггь казнен, а именно повешен, хотя из них кто будет ранен или умерщвлен, или хотя оба не ранены от того отойдут. И ежели случитца, что оба или один из них в таком поединке останетца, то их и по смерти за ноги повесить». Однако, поскольку дуэли затевали преимущественно аристократы, всегда находился случай установление это не исполнять.

Особенно популярными стали дуэли при Екатерине II, в связи с чем в 1787 г. был принят «Манифест о поединках». Согласно «Манифесту» участникам (включая секундантов) дуэли, окончившейся бескровно, устанавливался в качестве наказания денежный штраф, а обидчику — пожизненная ссылка в Сибирь; за причинение вреда здоровью и жизни наказание назначалось как за соответствующие умышленные преступления.

В первой половине XIX в. практика дуэлей, несмотря на жесткое преследование, продолжала расширяться. И хотя дуэлянтов судили по артикулу Петра Великого, но приговоры обычно смягчали.

14

Поскольку в околопушкиноведческих кругах муссируется бесконечное число сплетен клеветнического характера о заранее и преднамеренно спланированном убийстве поэта, следует особо сказать о секундантах, чуть ли не главных жертвах этих наветов.

Дантес выставил секундантом Огюста д’Аршиака (1811–1847) — атташе при французском посольстве в Петербурге, своего родственника. Д’Аршиак был известен как человек высокой порядочности, был всеми уважаем. В воспоминаниях современников, к каким бы партиям они ни относились, о нем сохранились только самые лестные отзывы. Все современники в один голос утверждали, что этот человек никогда бы не поступился своей честью и совестью, тем более не участвовал бы в убийстве.

В свою очередь, Пушкин понимал, что намерен совершить серьезное преступление. Поэтому выбрать секунданта ему было сложно, ведь человек в таком случае подставлялся под суд и даже рисковал жизнью. Особенно если учесть, что дуэль следовало сохранить втайне от друзей поэта и от царя. 26 января на балу у Разумовских Александр Сергеевич просил стать его секундантом советника английского посольства Магениса, но тот отказался.

По официальной версии, после полудня 27 января 1837 г. прямо на улице, на Цепном мосту, поэт совершенно случайно встретил своего приятеля по лицею Константина Карловича Данзаса (1800–1870), подполковника инженерных войск, человека честнейшего, авторитетного и в армии, и в светском обществе. Друзья вместе побывали в кондитерской Вольфа, потом направились во французское посольство, где Пушкин и представил Данзаса д’Аршиаку как своего секунданта. Константин Карлович, по его словам, отказаться от участия в поединке не мог, это означало бы предательство друга.

Сразу же обговорили условия, чрезвычайно жесткие, но такими они были приняты по настоянию Пушкина — Дантес вообще был согласен на любые. Барьеры устанавливались в 10 шагов (7 метров между поединщиками). Если учесть, что оба дуэлянта были отличными стрелками, то условия оказываются смертельными. Поэт и не скрывал, что намерен убить француза. Стрелялись из дуэльных пистолетов Лепажа с пулями диаметром 12 миллиметров — это оружие наносило наиболее опасные для жизни раны. Предполагается, что пистолеты были одолжены д'Аршиаком у юного атташе французского посольства Эрнеста Баранта. Во всяком случае, в 1937 г. в Париже, на вставке «Пушкин и его эпоха», которая была посвящена 100-летию со дня гибели поэта, именно пистолеты Баранта были представлены как оружие, из которого застрелили Александра Сергеевича. В таком качестве их демонстрируют по сей день.

Затем дуэлянты отправились в магазин, закупили все необходимое и поехали на Черную речку, к Комендантской даче.

Такова версия Данзаса. Однако многие пушкиноведы полагают, что о секундантстве Пушкин договорился с другом не позднее 26 января. И в тот же вечер Константин Карлович тайком оповестил о готовящейся дуэли III Отделение. Однако А. Х. Бенкендорф сделал вид, что не разобрался в адресе, и отправил жандармов в Екатерингоф. Эта версия сомнительна, поскольку суд после дуэли приговорил Данзаса к повешению прежде всего за недоносительство. Это с одной стороны. С другой стороны, сам Пушкин не делал особой тайны о готовящейся дуэли, загодя рассказал обо всем, в том числе о письме Геккерену, княгине В. Ф. Вяземской и своей соседке по Михайловскому Е. Н. Вревской. Накануне дуэли поэт был вполне спокоен и даже весел и собирался много работать. Вполне возможно, что он был уверен во вмешательстве III Отделения. И ошибся.

Недаром исследователи ломают голову над таинственной фразой друга поэта Александра Николаевича Вульфа (1805–1881) о гибели Пушкина: «Погиб жертвою неприличного положения, в которое себя поставил ошибочным расчетом».

Здесь будет уместно вспомнить знаменитое пророчество, которое было сделано Пушкину в декабре 1819 года известной в Петербурге, тогда недавно приехавшей из Германии гадалкой Александрой Филипповной Кирхгоф (Киргоф). Она предсказала поэту долгую славную жизнь, если на 37-м году жизни не случится с ним какой беды от белой лошади, или белой головы, или белого человека. Дантес, как известно, был белокурым.

Пушкин искренне доверял этому предсказанию. По преданию, у В. А. Дурова, брата прославленной кавалерист-девицы Надежды Дуровой, хранился собственноручный рисунок поэта, на котором были изображены «два поединщика», внизу же почерком Пушкина была сделана надпись: «Смерть Пушкина…»

Как говорится: от судьбы не уйдешь!

* * *

Коротко о самой дуэли. Она началась около 5 часов вечера. Барьеры обозначили шинелями секундантов. По сигналу Данзаса — взмах шляпой — противники начали сходиться. Первым к барьеру подошел Пушкин и прицелился. Но Дантес выстрелил первым, на ходу, не дойдя до барьера. Сам он впоследствии утверждал, что целился в ноги, и характер раны Пушкина свидетельствует в его пользу.

Тут необходимо сделать существенную оговорку: по законам дуэли той эпохи вызвавший — а именно таковым был Дантес — обязан был стрелять только в обидчика: он не имел права обратить оружие вверх или в сторону, поскольку в таком случае признавался бы трусом и подлецом. Если учесть, каким отличным и натренированным стрелком был Дантес, создается впечатление, что в действительности он пальнул не целясь, лишь бы выстрелить, но вынужден был при этом рассчитывать на то, чтобы ранить противника — иначе дуэль возобновилась бы. Ведь Пушкин жаждал смерти! Отнюдь не своей, как пытаются утверждать некоторые исследователи, но смерти любимца Геккерена. Вообще в данном случае всегда необходимо помнить — на самом деле дуэль шла между поэтом и посланником, и ненависть Пушкина была столь сильна, что он, не имея возможности вызвать на дуэль подлинного врага, хотел нанести ему как можно более болезненную душевную рану — убить его любимого приемного сына.

Раненный в живот Пушкин упал на шинель Данзаса, но нашел в себе силы, чтобы лежа прицелиться и выстрелить. Пока поэт целился, Дантес стоял правым боком, согнув правую руку в локте, чтобы закрыть грудь, и разряженным пистолетом прикрывал себе голову. Такое положение входило в дуэльные правила, и винить за это Дантеса в трусости просто непорядочно. Пуля Пушкина пробила французу правое предплечье и отрикошетила о пуговицу его мундира. Дантес упал. Поэт крикнул: «Браво!»

Но Дантес быстро поднялся — ранение было неопасным.

Поддерживавший поэта Данзас вызвался стреляться с французом, чтобы отомстить, но Пушкин сразу ответил:

— Нет-нет! Мир, мир!

Эти же слова он повторил самому Дантесу. Так что приходится удивляться тем исследователям, которые пишут, что, знай поэт, кому принадлежит карета, в которой его отвезли домой, он бы ни за что не согласился в нее сесть. Вообще порой складывается впечатление, что некоторые пушкиноведы, никогда не державшие оружия в руках, больше жаждут крови Дантеса, чем некогда Пушкин.

К такой категории относятся и те, кто начал раздувать всевозможные сплетни о так называемых «нарушениях» в процедуре дуэли, которые и привели к гибели поэта, о целенаправленном создании условий, когда убийство Пушкина стало неизбежным. Обо всем рассказывать не станем, поскольку и сами версии, и аргументация их настолько дилетантские, что не стоит тратить на них время. Расскажем о самой смешной — о кольчуге (панцыре, бронежилете), которую якобы надел Дантес, отправляясь на дуэль!

Сплетня эта появилась уже в советское время. В 1930-х гг. В. В. Вересаеву какой-то архангельский литератор рассказал о некоей старинной книге, в которой имелась запись о приезде в их город посыльного от барона Геккерена. Поселился тот человек на улице Оружейников. Вот эта информация и стала основой для сочинения любителями жареного сплетни о кольчуге.

Официально эта версия обрела жизнь в 1963 году, когда была распространена аппаратом ТАСС по всем более или менее крупным периодическим изданиям СССР под сенсационным названием «Эксперты обвиняют Дантеса». Под «экспертами» понимался врач, специалист по судебной медицине В. А. Сафронов, напечатавший в 1963 году в журнале «Нева» статью о дуэли Пушкина[165].

Тогда же эти выдумки были опровергнуты профессиональными учеными, в частности кафедрой судебной медицины ЛГУ В им. С. М. Кирова, где тогда работал В. А. Сафронов. Но это были годы хрущевской «оттепели», разгул так называемой демократии, когда официоз предпочитал слухи и сплетни, а настоящие ученые полагались ретроградами.

О чем же писали настоящие ученые? Да хотя бы о том, что, надень Дантес кольчугу, он бы был поражен не только пулей Пушкина, но и разбитыми ею кольцами кольчуги! А панцырей, способных выдержать такой силы выстрел с такого расстояния, в то время просто не существовало. Тем более бронежилетов… И т. д. и т. п.

Но сплетня получила распространение не только в СССР, но и за рубежом, в частности во Франции, и благополучно гуляет по страницам желтой прессы по сей день. Появились даже рассуждения о «сговоре» Данзаса и д’Аршиака с целью убийства русского гения!!!

15

У смертельно раненного Пушкина было сильное кровотечение. По расчетам медиков, пока его везли в санях до Комендантской дачи, поэт потерял около 2 литров крови. Перевязать его было нечем.

Далее Дантес предложил Данзасу свою карету, которую прислал барон Геккерен. Пушкину сказали, что карета нанята его секундантом. В ней Александра Сергеевича и привезли домой.

Диагноз врачей был такой: пуля пробила кишечник в нескольких местах, раздробила часть крестцовой кости и застряла близ нее. Выздоровление при таком диагнозе было нереально. Оставалось только ждать конца. Агония длилась 46 часов — по мере развития перитонита.

Часто спрашивают: можно ли было спасти Пушкина в наше время?

Непредвзятый анализ говорит о том, что вероятность выздоровления (и то лишь частичного) была бы не более 50 %. Часто приводят такой пример. 7 июня 1926 г. писатель Андрей Соболь, тяжело переживавший гибель своего друга Сергея Есенина, вышел к памятнику Пушкину на Тверской и из нагана выстрелил себе в правую сторону живота — он намеревался получить примерно такую же рану, что сгубила Александра Сергеевича. Через двадцать минут Соболь уже был на операционном столе. Врачи сделали все возможное, но самоубийца умер через три часа, столь тяжелыми оказались повреждения.

Будучи предупрежденным о скорой кончине, Пушкин со смирением отнесся к своему положению, «…он вновь убедился в неминуемой близкой кончине и ожидал ее спокойно, наблюдая ход ее как в постороннем человеке, щупал пульс свой и говорил: вот смерть идет! Спрашивал: в котором часу полагает Арендт[166], что он должен умереть, и изъявлял желание, чтобы предсказание Арендта сбылось в тот же день. Прощаясь с детьми, перекрестил он их. С женою прощался несколько раз и всегда говорил ей с нежностью и любовью» (П. А. Вяземский). При этом поэт, невзирая ни на какие мольбы, запретил входить в его комнату Александре Николаевне, лишь передал ей через В. Ф. Вяземскую какой-то памятный предмет.

Император, наследник, великая княгиня Елена Павловна постоянно посылали узнавать о здоровье Пушкина; от Николая I приезжал Арендт несколько раз в день.

В. А. Жуковский вспоминал: «В это время приехал доктор Арендт. «Жду царского слова, чтобы умереть спокойно», — сказал ему Пушкин. Это было для меня указанием, и я решился в ту же минуту ехать к государю, чтобы известить его величество о том, что слышал. Надобно знать, что, простившись с Пушкиным, я опять возвратился к его постели и сказал ему: «Может быть, я увижу государя; что мне сказать ему от тебя». — «Скажи ему, — отвечал он, — что мне жаль умереть; был бы весь его».

Сходя с крыльца, я встретился с фельдъегерем, посланным за мной от государя. «Извини, что я тебя потревожил», — сказал он (Николай I. — В. Е.) мне при входе моем в кабинет. «Государь, я сам спешил к Вашему Величеству в то время, когда встретился с посланным за мною». И я рассказал о том, что говорил Пушкин. «Я счел долгом сообщить эти слова немедленно Вашему Величеству. Полагаю, что он тревожится о участи Данзаса». — «Я не могу переменить законного порядка, — отвечал государь, — но сделаю все возможное. Скажи ему от меня, что я поздравляю его с исполнением христианского долга; о жене же и детях он беспокоиться не должен; они мои. Тебе же поручаю, если он умрет, запечатать его бумаги: ты после их сам рассмотришь»…

Я возвратился к Пушкину с утешительным ответом государя. Выслушав меня, он поднял руки к небу с каким-то судорожным движением. «Вот как я утешен! — сказал он. — Скажи государю, что я желаю ему долгого, долгого царствования, что я желаю ему счастия в его России». Эти слова говорил слабо, отрывисто, но явственно».

Арендт привез Александру Сергеевичу письменный ответ Николая I: «Если Бог не велит уже нам увидеться на этом свете, то прими мое прощение и совет умереть по-христиански и причаститься, а о жене и детях не беспокойся. Они будут моими детьми, и я беру их на свое полное попечение».

«Когда Арендт прочитал Пушкину письмо государя, то он вместо ответа поцеловал его и долго не выпускал из рук; но Арендт не мог его оставить ему. Несколько раз Пушкин повторял: «Отдайте мне это письмо, я хочу умереть с ним. Письмо! где письмо?»» (В. А. Жуковский).

Боли раненый испытывал ужасные, и один раз чуть было не решился покончить с собой: велел ухаживавшему за ним слуге принести пистолеты. Тот не посмел ослушаться, но, едва передав поэту просимое, тут же известил о том Данзаса. Константин Карлович вбежал в кабинет и отнял оружие, которое Пушкин уже спрятал под одеяло, сказав при этом: «Не надо, Сверчок!» Поскольку все это происходило один на один, о случившемся стало известно только со слов Данзаса в 1863 г.

Александр Сергеевич Пушкин скончался в 2 часа 45 минут дня 29 января 1837 г. Позднее В. А. Жуковский записал: «Мы долго стояли над ним молча, не шевелясь, не смея нарушать великого таинства смерти, которое свершилось перед нами во всей умилительной святыне своей.

Когда все ушли, я сел перед ним и долго один смотрел ему в лицо. Никогда на этом лице я не видал ничего подобного тому, что было на нем в эту первую минуту смерти. Голова его несколько наклонилась; руки, в которых было за несколько минут какое-то судорожное движение, были спокойно протянуты, как будто упавшие для отдыха после тяжелого труда. Но что выражалось на его лице, я сказать словами не умею. Оно было для меня так ново и в то же время так знакомо! Это было не сон и не покой! Это не было выражение ума, столь прежде свойственное этому лицу; это не было также и выражение поэтическое! нет! какая-то глубокая, удивительная мысль на нем развивалась, что-то похожее на видение, на какое-то полное глубокое, удовольствованное знание. Всматриваясь в него, мне все хотелось у него спросить: «Что видишь, друг?» И что бы он отвечал мне, если бы мог на минуту воскреснуть? Вот минуты в жизни нашей, которые вполне достойны названия великих. В эту минуту, можно сказать, я видел самое смерть, божественно тайную, смерть без покрывала. Какую печать наложила она на лицо его и как удивительно высказала на нем и свою и его тайну. Я уверяю тебя, что никогда на лице его не видал я выражения такой глубокой, величественной, торжественной мысли. Она, конечно, проскакивала в нем и прежде. Но в этой чистоте обнаружилась только тогда, когда все земное отделилось от него с прикосновением смерти. Таков был конец нашего Пушкина».

16

На следующий день друзья поэта собственноручно положили прах Александра Сергеевича в гроб. В ночь с 30 на 31 января тело Пушкина отвезли в Придворно-Конюшенную церковь, где на другой день было совершено отпевание, на котором присутствовал весь Петербург: по утверждению В. А. Жуковского, почтить память поэта пришло более 10 тысяч человек. С. Н. Карамзина записала: «В понедельник были похороны, то есть отпевание. Собралась огромная толпа, все хотели присутствовать, целые департаменты просили разрешения не работать в этот день, чтобы иметь возможность пойти на панихиду, пришла вся Академия, артисты, студенты университета, все русские актеры. Церковь на Конюшенной невелика, поэтому впускали только тех, кто имел билеты, иными словами, исключительно высшее общество и дипломатический корпус, который явился в полном составе…»

После отпевания гроб был поставлен в склепе церкви.

О том, что творилось вокруг гибели поэта и чего не видел непосвященный глаз, мы узнаем все из того же вышецитированного письма В. А. Жуковского А. Х. Бенкендорфу.

«Обращаюсь теперь ко второму предмету, о коем хотел говорить с вашим сиятельством: к тому, что произошло по случаю смерти Пушкина. Я долго колебался, писать ли к вам об этом. Об этом происшествии уже не говорят; никаких печальных следствий оно не имело, толки умолкли — для чего же возобновлять прение о том, что лучше совсем изгладить из памяти. Это правда; но если общие толки утихли, то предубеждение еще осталось, и многие благоразумные люди не шутя уверены, что было намерение воспользоваться смертию Пушкина для взволнования умов; но главное то, что я считаю своею обязанностию отразить в глазах государя императора то обвинение, которое на меня и на немногих друзей Пушкина падает, и сказать слово в оправдание наше, не обвиняя никого и даже не имея никакой надежды быть оправданным.

Если бы Пушкин умер после долговременной болезни или после быстрого удара, о нем бы пожалели, общее чувство национальной потери выразилось бы в разговорах, каких-нибудь статьях, стихами или прозою; в обществе поговорили бы о нем и скоро бы замолчали, придав его памяти современников, умевших ценить его высокое дарование, и потомству, которое, конечно, сохранит к нему чистое уважение. Но Пушкин умирает, убитый на дуэли, и убийца его француз, принятый в нашу службу с отличием; этот француз преследовал жену Пушкина и за тот стыд, который нанес его чести, еще убил его на дуэли. Вот обстоятельства, поразившие вдруг все общество и сделавшиеся известными во всех классах народа, от Гостиного двора до петербургских салонов. Если бы, таким образом, погиб и простой человек, без всякого национального имени, то и об нем заговорили бы повсюду, но это была бы просто светская болтовня, без всякого особенного чувства. Но здесь жертвою иноземного развратника сделался первый поэт России, известный по сочинениям своим большому и малому обществу. Чему же тут дивиться, что общее чувство при таком трагическом происшествии вспыхнуло сильно. Напротив, надлежало бы удивиться, когда бы это сильное чувство не вспыхнуло и если бы в обществе равнодушно приняли такую внезапную потерю и не было бы такое равнодушие оскорбительно для чувства народности. Прибавить надобно к этому и то, что обстоятельства, предшествовавшие кровавой развязке, были всем известны, знали, какими низкими средствами старались раздражить и осрамить Пушкина; анонимные письма были многими читаны, и об них вспомнили с негодованием. Итак, нужно ли было кому-нибудь особенно заботиться о том, чтобы произвести в обществе то впечатление, которое неминуемо в нем произойти долженствовало? Разве дуэль была тайною? Разве обстоятельства ее были тайною? Разве погиб на дуэли не Пушкин? Чему же дивиться, что все ужаснулись, что все были опечалены и все оскорбились? Какие же тайные агенты могли быть нужны для произведения сего неизбежного впечатления?

Весьма естественно, что, после того как распространилась в городе весть о погибели Пушкина, поднялось много разных толков; весьма естественно, что во многих энтузиазм к нему как к любимому русскому поэту оживился безвременно трагическою смертию (в этом чувстве нет ничего враждебного; оно, напротив, благородное и делает честь нации, ибо изъявляет, что она дорожит своею славою); весьма естественно, что этот энтузиазм, смотря по разным характерам, выражался различно, в одних с благоразумием умеренности, в других с излишнею пылкостию; в других, и, вероятно, во многих, было соединено с негодованием против убийцы Пушкина, может быть, и с выражением мщения. Все это в порядке вещей, и тут еще нет ничего возмутительного. Не знаю, что в это время говорилось и делалось в обществе (ибо и я, и прочие обвиненные друзья Пушкина были слишком заняты им самим, его страданиями, его смертию, его семейством, чтобы заботиться о толках в обществе и еще менее о том, как бы производить эти толки), но, по слухам, дошедшим до меня после, полагаю, что блюстительная полиция подслушала там и здесь (на улицах, в Гостином дворе и проч.), что Геккерну угрожают; вероятно, что не один, а весьма многие в народе ругали иноземца, который застрелил русского, и кого же русского, Пушкина? Вероятно, что иные толковали между собою, как бы хорошо было его побить, разбить стекла в его доме и тому подобное; вероятно, что и до самого министра Геккерна доходили подобные толки, и что его испуганное воображение их преувеличивало, и что он сообщил свои опасения и требовал защиты. С другой стороны, вероятно и то, что говорили о Пушкине с живым участием, о том, как бы хорошо было изъявить ему уважение какими-нибудь видимыми знаками; многие, вероятно, говорили, как бы хорошо отпрячь лошадей от гроба и довезти его на руках до церкви; другие, может быть, толковали, как бы хорошо произнести над ним речь и в этой речи поразить его убийцу, и прочее, и прочее. Все подобные толки суть единственное следствие подобного происшествия; его необходимый, неизбежный отголосок. Блюстительная полиция была обязана обратить на них внимание и взять свои меры, но взять их без всякого изъявления опасения, ибо и опасности не было никакой. До сих пор все в порядке вещей. Но здесь полиция перешла за границы своей бдительности. Из толков, не имевших между собой никакой связи, она сделала заговор с политическою целию и в заговорщики произвела друзей Пушкина, которые окружали его страдальческую постель и должны бы были иметь особенную натуру, чтобы, в то время как их душа была наполнена глубокою скорбию, иметь возможность думать о волновании умов в народе через каких-то агентов, с какою-то целию, которой никаким рассудком постигнуто быть не может. Раз допустивши нелепую идею, что заговор существует и что заговорщики суть друзья Пушкина, следствия этой идеи сами собою должны были из нее излиться. Мы день и ночь проводили перед дверями умирающего Пушкина; на другой день после дуэли, то есть с утра 28-го числа до самого выноса гроба из дома, приходили посторонние, сначала для осведомления о его болезни, потом для того, чтобы его увидеть в гробе, — приходили с тихим, смиренным чувством участия, с молитвою за него и горевали о нем, как о друге, скорбели о том великом даровании, в котором угасла одна из звезд нашего отечества, и в то же время с благодарностию помышляли о государе, который, можно сказать, был впереди нас тем участием, что так человечески, заодно с нами выразил в то же время. За государя, очистившего, успокоившего конец Пушкина, простое трогательное, христианское выражение национального чувства — и все это делалось так тихо; более десяти тысяч человек прошло в эти два дни мимо гроба Пушкина, и не было слышно ни малейшего шума, не произошло ни малейшего беспорядка; жалели о нем; большая часть молилась за него, молилась и за государя; почти никому не пришло в голову, в виду гроба, упомянуть о Геккерне. Что же тут было, кроме умилительного, кроме возвышающего душу? И нам, друзьям Пушкина, до самого того часа, в который мы перенесли гроб его в Конюшенную церковь, не приходило и в голову ничего иного, кроме нашей скорби о нем и кроме благодарности государю, который явился нам во всей красоте своего человеколюбия и во всем величии своего царского сана; ибо он утешил его смерть, призрел его сирот, уважил в нем русского поэта как русский государь и в то же время осудил его смерть как судия верховный. Какое нравственное уродство надлежало иметь, чтобы остаться нечувствительным перед таким трогательным величием и иметь свободу для каких-то замыслов, коих цели никак себе представить не можно и кои только естественны сумасшедшим.

Но, начавши с ложной идеи, необходимо дойдешь и до заключений ложных; они произведут и ложные меры. Так здесь и случилось. Основываясь на ложной идее (опровергнутой выше), что Пушкин — глава демагогической партии, произвели и друзей его в демагоги. Друзья не отходили от его постели, и в то же время разные толки бродили по городу и по улицам (толки, не имеющие между собою связи). Из этого сделали заговор, увидели какую-то тайную нить, связывающую эти толки, ничем не связанные, и эту нить дали в руки друзьям его. Под влиянием этого непостижимого предубеждения все самое простое и обыкновенное представилось в каком-то таинственном, враждебном свете. Граф Строганов, которого уже нельзя обвинить ни в легкомыслии, ни в демагогии, как родственник взял на себя учреждение и издержки похорон Пушкина; он призвал своего поверенного человека и ему поручил все устроить. И оттого именно, что граф Строганов взял на себя все издержки похорон, произошло то, что они произведены были самым блистательным образом, согласно с благородным характером графа. Он приглашал архиерея, и как скоро тот отказался от совершения обряда, пригласил трех архимандритов. Он назначил для отпевания Исаакиевский собор, и причина назначения была самая простая: ему сказали, что дом Пушкина принадлежал к приходу Исаакиевского собора; следовательно, иной церкви назначать было не можно; о Конюшенной же церкви было нельзя и подумать, она придворная. На отпевание в ней надлежало получить особенное позволение, в коем и нужды не было, ибо имели в виду приходскую церковь. Билеты приглашенным были разосланы без всякого выбора; Пушкин был знаком целому Петербургу; сделали для погребения его то, что делается для всех; дипломатический корпус приглашен был, потому что Пушкин был знаком со всеми его членами; для назначения же тех, кому посылать билеты, сделали просто выписку из реестра, который взят был у графа Воронцова. Следующее обстоятельство могло бы, если угодно, показаться подозрительным. Мне сказали, кто, право, не помню, что между приглашенными на похороны забыты некоторые из прежних лицейских товарищей Пушкина. Я отвечал, что надобно непременно их пригласить. Но было ли это исполнено, не знаю. Этим я не занялся, но если бы мною были рассылаемы билеты, то, конечно бы, лицейские друзья Пушкина не были забыты. Как бы то ни было, но все до сих пор в обыкновенном порядке. Вдруг полиция догадывается, что должен существовать заговор, что министр Геккерн, что жена Пушкина в опасности, что во время перевоза тела в Исаакиевскую церковь лошадей отпрягут и гроб понесут на руках, что в церкви будут депутаты от купечества, от университета, что над гробом будут говорены речи (обо всем этом узнал я уже после по слухам). Что же над лежало бы сделать полиции, если бы и действительно она могла предвидеть что-нибудь подобное? Взять с большею бдительностью те же предосторожности, какие наблюдаются при всяком обыкновенном погребении, а не признаваться перед целым обществом, что правительство боится заговора, не оскорблять своими нелепыми обвинениями людей, не заслуживающих и подозрения, одним словом, не производить самой того волнения, которое она предупредить хотела неуместными своими мерами. Вместо того назначенную для отпевания церковь переменили, тело перенесли в нее ночью, с какой-то тайною, всех поразившею, без факелов, почти без проводников; и в минуту выноса, на который собралось не более десяти ближайших друзей Пушкина, жандармы наполнили ту горницу, где молились о умершем, нас оцепили, и мы, так сказать, под стражею проводили тело до церкви. Какое намерение могли в нас предполагать? Чего могли от нас бояться? Этого я изъяснить не берусь. И, признаться, будучи наполнен главным своим чувством, печалью о конце Пушкина, я в минуту выноса и не заметил того, что вокруг нас происходило; уже после это пришло мне в голову и жестоко меня обидело…»

Короче, говоря словами современного златоуста, все «хотели сделать как лучше, а получилось как всегда»: интеллигенция хотела пошуметь, интеллигенцию обидели и при этом наворочали делов на сотни лет рыданий вперед.

Как написал 14 февраля 1837 г. великому князю Михаилу Павловичу А. П. Вяземский, «объявили, что мера эта была принята в видах обеспечения общественной безопасности, так как толпа, будто бы, намеревалась разбить оконные стекла в домах вдовы и Геккерна. Друзей покойного вперед уже заподозрили самым оскорбительным образом; осмелились со всей подлостью, на которую были способны, приписать им намерение учинить скандал, навязывая им чувства, враждебные властям, утверждая, что не друга, не поэта оплакивали они, а политического деятеля. В день, предшествовавший ночи, на которую назначен был вынос тела, в доме, где собралось человек десять друзей и близких Пушкина, чтобы отдать ему последний долг, в маленькой гостиной, где все мы находились, очутился корпус жандармов. Без преувеличения можно сказать, что у гроба собирались в большом количестве не друзья, а жандармы…»

Советские пушкиноведы договорились до того, что будто, опасаясь народных волнений в связи с кончиной Пушкина, царские власти назначили на 2 февраля 1837 г. («т. е. на другой день после отпевания Пушкина, когда его тело было еще в подвале Конюшенной церкви») военный парад, под предлогом которого «… около 60 тысяч кавалерии и пехоты в полном вооружении, в походной форме, со всеми обозами, без обычной всегда обязательной подготовки были вызваны на площадь к Зимнему дворцу… Приведенные документы углубляют наше понимание социального смысла гибели Пушкина, углубляют ее суровый трагизм, косвенно показывают, кто стоял за спинами Геккернов, обнажают поразительное двуличие Николая». Осуждать и высмеивать авторов этих строк не станем: так в те времена делались «научные карьеры». Писали и о том, что церковь была выбрана специально, чтобы оскорбить память поэта, — Конюшенная, то есть Конская (это была одна из самых привилегированных церквей столицы, более привилегированная, чем Исаакиевский или Казанский соборы!). Подобные глупости не только проходили, но даже с пониманием приветствовались. Если кто думает, что нынешние «научные» писания честнее, пусть перекрестится и сплюнет через левое плечо. Все то же, только акценты смещены теперь в сторону обличения сталинизма.

А вот мнение обо всем случившемся самого посланника Геккерена, он высказал его в письме Екатерине Гончаровой-Геккерен от 29 января 1837 г.: «Жоржу (Дантесу. — В. Е.) не в чем себя упрекнуть; его противником был безумец, вызвавший его без всякого разумного повода; ему просто жизнь надоела, и он решился на самоубийство, избрав руку Жоржа орудием для своего переселения в другой мир».

3 февраля 1836 г. в 22 часа началась прощальная панихида. В 1-м часу ночи 4 февраля ящик с гробом разместили в санях и в сопровождении «дядьки» поэта Никиты Тимофеевича Козлова (1778–1851) — он единственный ехал в санях с гробом и всю дорогу не покидал своего барина, — друга семьи Александра Ивановича Тургенева[167] (1784–1846) и специально снаряженных жандармского капитана и почтальона отвезли в Святогорский монастырь. Расстояние от Петербурга до Пскова проделали за 19 часов, то есть лошади мчались всю дорогу с великой скоростью — в среднем 15 верст в час.

Утром 6 февраля Александр Сергеевич Пушкин был предан земле.

Склеп, в котором ныне покоятся останки поэта и его матери, был сооружен в 1841 г. хлопотами Г. А. Строганова. Тогда же установили и известный памятник работы Александра Ивановича Пермагонова.

17

После дуэли было начато уголовное расследование по военной линии, поскольку Дантес был поручиком Отдельного гвардейского корпуса в составе Кавалергардского полка, а Константин Карлович Данзас являлся инженерным подполковником. 29 января 1837 года командующий корпусом, в котором служил Дантес, генерал-адъютант Карл Иванович Бистром (1770–1838) официально доложил о случившемся императору, а тот повелел судить обоих дуэлянтов военным судом. Под суд был отдан и секундант К. К. Данзас. Д’Аршиак под российскую юрисдикцию не подпадал.

Тогда еще действовал Воинский артикул Петра I, поэтому Военный суд первой инстанции (полковой) приговорил Дантеса и Данзаса к повешению, труп Пушкина следовало вывесить рядом за ноги.

На подобное Николай I согласиться не мог. Рассмотрение дела было передано генерал-аудитору Адаму Ивановичу Ноинскому (1779–1853). По его определению от 18 марта 1873 г. Дантеса по лишению чинов и российского дворянского достоинства предлагалось направить в воинскую службу рядовым. Секунданта подполковника Данзаса, принимая во внимание его боевые заслуги, следовало арестовать на два месяца с последующим освобождением, а преступление камер-юнкера A.C. Пушкина по причине его смерти предлагалось предать забвению.

Николай I в целом одобрил определение Ноинского, но Дантеса повелел как не русского подданного по отобрании офицерского патента и российского дворянства выслать с жандармами за границу. В тот самый день, когда приговор был опубликован в приказе, к Дантесу явился фельдъегерь, усадил его в открытые сани и с позором вывез за границу.

Барон Геккерен был срочно отозван из Петербурга. Тогда же французское правительство отозвало и д’Аршиака.

19 мая 1837 г. после двух месяцев отсидки инженерный подполковник К. К. Данзас был освобожден из Петропавловской крепости.

Отношение высшего общества к случившемуся замечательно высказано в письме друга семьи Пушкиных Софьи Ивановны Карамзиной брату от 29 марта 1837 г.: «Суд над Дантесом окончен. Его разжаловали в солдаты и под стражей отправили до границы; затем в Тильзите ему вручат паспорт, и конец — для России он больше не существует. Он уехал на прошлой неделе, его жена вместе со своим свекром поедет к нему в Кенигсберг, а оттуда, как говорят, старый Геккерен намерен отправить их к родным Дантеса, живущим возле Бадена. Возможно, что ты их там встретишь: думаю, мне не нужно просить тебя: «Будь великодушен и деликатен»; если Дантес поступил дурно (а только один Бог знает, какая доля вины лежит на нем), то он уже достаточно наказан: на совести у него убийство, он связан с женой, которую не любит (хотя здесь он продолжал окружать ее вниманием и заботами), его положение в свете весьма скомпрометировано, и, наконец, его приемный отец (который, кстати, легко может от него и отказаться), с позором, потеряв свое место в России, лишился здесь и большей части своих доходов…»

А вот и другие свидетельства.

Саксонский посланник барон Карл Август Лютцероде в донесении своему правительству от 30 января 1837 г. написал: «При наличности в высшем обществе малого представления о гении Пушкина и его деятельности не надо удивляться, что только немногие окружали его смертный одр, в то время как нидерландское посольство атаковывалось обществом, выражавшим свою радость по поводу столь счастливого спасения элегантного молодого человека».

Сам посланник Геккерен свидетельствовал 11 февраля 1837 г.: «Если что-нибудь может облегчить мое горе, то только те знаки внимания и сочувствия, которые я получаю от всего петербургского общества. В самый день катастрофы граф и графиня Нессельроде, так же, как и граф и графиня Строгановы, оставили мой дом в час пополуночи».

Мы уже рассказывали о позднейшей встрече Дантеса с великим князем Михаилом Павловичем. Тот написал о ней брату-императору: «… Дантес весьма соболезнует о бывшем с ним, но уверяет, что со времени его свадьбы он ни в чем не может себя обвинить».

Александр же Карамзин написал своей матери о встрече с французом в злопамятном 1837 г.: «…он с жаром оправдывается в моих обвинениях… показал копию страшного пушкинского письма и клялся в совершенной невинности. Более всего отвергал он малейшее отношение к Наталье Николаевне. Он прибавил, что оправдание может прийти только от госпожи Пушкиной, когда она успокоится, она, может быть, скажет, что я все сделал, чтобы их спасти, и если мне не удалось, то вина была не моя…»

Дальнейшая жизнь Дантеса сложилась наилучшим образом, отчего он не раз благодарил судьбу — за то, что был вынужден покинуть Россию. Во Франции теперь уже барон быстро стал уважаемым человеком[168]. После революции 1848 г. его избрали депутатом Учредительного собрания по округу Верхний Рейн — Кольмар. Вскоре Дантес стал доверенным лицом принца-президента Луи-Наполеона и поддерживал его при подготовке государственного переворота, в результате которого принц стал императором Наполеоном III. В те дни, являясь представителем еще Французской республики, Дантес был принят императором Николаем I и имел с ним продолжительную беседу. С этого же времени он стал осведомителем русского посольства, другими словами, разведчиком. Одно из последних его донесений приходится на 1881 г.

В благодарность за оказанные услуги Наполеон III назначил Дантеса пожизненным сенатором (самым молодым в те времена) с большим содержанием — до 60 тысяч франков в год. Карл Маркс отнес Геккерена-Дантеса к «известнейшим выкормышам Империи»[169].

Умер сенатор глубоким стариком в ноябре 1895 г. на посту мэра города Сульца. Русским, доставшим его своими осуждениями, он всю жизнь представлялся:

— Барон Геккерен-Дантес, который убил вашего поэта Пушкина.

Жена его баронесса Геккерен, урожденная Екатерина Николаевна Гончарова, лишь один раз всплакнула о погибшем свояке и то только после увещеваний тетки Е. А. Загряжской. До последних дней своих она считала поэта виновным и перед нею, и перед ее мужем, и перед всей ее семьей. С сестрами Екатерина виделась последний раз за день до ее безвозвратного отъезда за границу, и расстались они со слезами и взаимными упреками. После смерти супруги Дантес больше не женился.

Что касается Луи де Геккерена, то по требованию российского правительства он был отозван, но тепло принят на родине в Нидерландах, где продолжил карьеру дипломата и более 30 лет являлся нидерландским посланником с полномочиями министра в Вене (1842–1874). В 1855 г., в самый разгар Крымской войны, когда ее исход был уже ясен, а Николай I только-только упокоился в Петропавловском соборе, Геккерен написал Дантесу: «Были три императора и один молодой француз. Могущественный монарх изгнал его из своей страны в самый разгар зимы, в открытых санях, раненного! Два других государя решили отомстить за француза. Один назначил его сенатором в своем государстве, другой пожаловал ему ленту большого креста! Вот история бывшего русского солдата, высланного за границу. Мы отмщены, Жорж!»

Всю оставшуюся жизнь барон занимал высшие посты при дворе нидерландского короля. Он постоянно поддерживал самые теплые, родственные отношения со своим приемным сыном и его семьей и был ими ответно любим. Луи Геккерен тихо умер в Париже в 1884 г. на 93-м году жизни.

И наконец, о милейшей Идалии Григорьевне Полетике. Ей от пушкиноведов достается не меньше, если не больше Геккеренов. Она прожила обычную жизнь светской дамы, похоронила всех своих родных, включая детей, но судьбу не хулила, приняла все смиренно. Пушкина она ненавидела и презирала до конца своих дней. Со всеми тремя сестрами Гончаровыми имела уважительные, если не приятельские отношения — в отличие от некоторых светских дам, пытавшихся устраивать ей скандалы на основании дошедших до них нелепых слухов о Пушкине и Идалии Григорьевне. В случайных спорах о дуэли Полетика всегда ставала на сторону Дантеса, с которым дружила до конца жизни: будучи в Европе, встречалась с ним, но в основном переписывалась — переписка эта, к сожалению, не сохранилась. Все, что у нее имелось связанное с Пушкиным, Полетика уничтожила; все связанное с Дантесом — сберегла. На вопросы о Пушкине категорически отказывалась отвечать. Последние годы жизни провела в Одессе. Там и произошла знаменитая история, когда Идалия Григорьевна заявила П. И. Бартеневу, что намерена плюнуть на памятник поэту. Бартенев записал ее слова в свой дневник, и они стали достоянием отечественной интеллигенции. С тех пор истерика по поводу Полетики не стихает, а с каждым годом приобретает все более гипертрофированные масштабы. Умерла Идалия Григорьевна Полетика в 1890 г. в Одессе.

Рассказ о «врагах» великого поэта стоит закончить словами прославленного мыслителя протоирея Сергия Булгакова (1871–1944), сказавшего: «…смерть Пушкина не может быть вменена Дантесу как дело злой его воли. Пушкин сам поставил к барьеру не только другого человека, но и самого себя вместе со своей Музой и, в известном смысле, вместе со своею женою и детьми, со своими друзьями, со своей Россией, со всеми нами… Кто виноват? Ответ обычно дается таким образом, что вина и причина дуэли ищется во вне и в других, всюду, только минуя самого Пушкина»[170].

* * *

Существует предание о том, что Пушкин якобы не скрывал от жены подготовку к дуэли. Поэт спросил у женщины:

— По кому ты будешь плакать?

— По тому, кто будет убит! — ответила Наталья Николаевна.

Перед кончиной Александр Сергеевич велел жене уехать в деревню и два года носить там по нему траур. Наталья Николаевна исполнила волю покойного.

Как только положенный срок истек, вдова поспешила вернуться в Петербург, была тепло принята при дворе и продолжила веселую жизнь. К зиме 1844 г. Наталья Николаевна истратила 20 тысяч рублей из 50 тысяч рублей, положенных казной на содержание детей Пушкина, и сделала долгов еще на 25 тысяч рублей. Тогда она обратилась с прошением к Николаю I о государственном погашении ее долгов и о повышении пенсиона. Долги погасили, но вместо пенсиона царь «поспособствовал» замужеству Пушкиной за генерал-майора, командира лейб-гвардии Конного полка Петра Петровича Ланского (1799–1877).

По мнению В. В. Вересаева, брак этот был подложным, а Наталья Николаевна с 1843 г. стала любовницей Николая I, чем обеспечила карьеру Ланскому. Новобрачные и в самом деле не имели средств к существованию, но почти сразу после свадьбы Ланской был назначен командиром столичного гвардейского полка с окладом в 30 тысяч рублей в год.

Друзья Пушкина и их последователи сделали все возможное, чтобы идеализировать образ Натальи Николаевны, но к многочисленным писаниям на эту тему лучше относиться скептически.

Умерла Наталья Николаевна Ланская (Пушкина) 26 ноября 1863 г. и погребена в некрополе Александро-Невской лавры в Петербурге.

Александра Николаевна Гончарова после гибели Пушкина вместе с Натальей Николаевной и ее детьми жила в Полотняном Заводе. Осенью 1838 г. с сестрой же вернулась в Петербург, где через пол года была пожалована во фрейлины императрицы. В конце зимы 1851 г. к ней посватался чиновник австрийского посольства в Петербурге барон Густав Фогель фон Фризенгоф. Сорокалетняя Александра дала согласие. 36 лет своего счастливого замужества баронесса Фогель фон Фризенгоф провела в фамильном имении Бродзяны (Словакия, Белые Карпаты). Там она и похоронена (умерла 9 августа 1891 г.).

У Фогель фон Фризенгофов была единственная дочь Наталья.

Наталья Николаевна с детьми не раз гостила у сестры в Карпатах.

18

Дискуссия о причинах дуэли и гибели Первого русского поэта продолжается по сей день. Мне бы хотелось познакомить читателя с малоизвестной версией событий, на мой взгляд, наиболее точно отражающей реальные причины тех трагических событий. Она принадлежит великому русскому философу Владимиру Сергеевичу Соловьеву (1853–1900) и, видимо, уже давным-давно четко и ясно подвела заключительную черту под почти двухвековым спором пушкиноведов.

«Дурное дело обиды, для которого Пушкин злоупотреблял своим талантом и унижал свой гений, было так естественно и потому легко для его врагов. Они были тут в своей сфере, исполняли свою роль; для них не было падения, — падение было только для Пушкина. На низменной почве личной злобы и вражды все выгоды были на их стороне, их победа была здесь необходима. Но разве необходимо было Пушкину оставаться до конца на этой ему несвойственной, мучительной и невыгодной почве, на которой всякий шаг был для него падением?

Враги Пушкина не имеют оправдания; но тем более его вина в том, что он спустился до их уровня, стал открытым для их низких замыслов. Глухая борьба тянулась два года, и сколько было за это время моментов, когда он мог одним решением воли разорвать всю эту паутину, поднявшись на ту доступную ему высоту, где неуязвимость гения сливалась с незлобием христианина.

Нет такого житейского положения, хотя бы возникшего по нашей собственной вине, из которого нельзя бы было при доброй воле выйти достойным образом. Светлый ум Пушкина хорошо понимал, чего от него требовали его высшее призвание и христианские убеждения; он знал, что должно делать, но он все более и более отдавался страсти оскорбленного самолюбия с ее ложным стыдом и злобною мстительностью.

Потерявши внутреннее самообладание, он мог еще быть спасен постороннею помощью. После первой несостоявшейся дуэли его с Геккерном император Николай Павлович взял с него слово, что в случае нового столкновения он предупредит государя. Пушкин дал слово, но не исполнил его. Ошибочно уверившись, что непристойное анонимное письмо писано тем же Геюсерном, он послал ему (через его отца) свой второй вызов в таком изысканно оскорбительном письме, которое делало кровавый исход неизбежным. Между тем при крайней степени своего раздражения Пушкин не дошел все-таки до того состояния, в котором прекращается вменяемость поступков и в котором данное им слово могло быть просто забыто. После дуэли у него найдено было письмо к графу Бенкендорфу с изложением его нового столкновения, очевидно для передачи государю. Он написал это письмо, но не захотел отправить его. Он думал, что чей-то пошлый и грязный анонимный пасквиль может уронить его честь, а им самим сознательно нарушаемое слово — не может. Если он был тут «невольником», то не «невольником чести», как назвал его Лермонтов, а только невольником той страсти гнева и мщения, которой он весь отдался.

Не говоря уже об истинной чести, требующей только соблюдения внутреннего нравственного достоинства, недоступного ни для какого внешнего посягательства, — даже принимая честь в условном значении согласно светским понятиям и обычаям, анонимный пасквиль ничьей чести вредить не мог, кроме чести писавшего его. Если бы ошибочное предположение было верно и автором письма был действительно Геккерн, то он тем самым лишал себя права быть вызванным на дуэль, как человек, поставивший себя своим поступком вне законов чести; а если письмо писал не он, то для вторичного вызова не было никакого основания. Следовательно, эта несчастная дуэль произошла не в силу какой-нибудь внешней для Пушкина необходимости, а единственно потому, что он решил покончить с ненавистным врагом.

Но и тут еще не все было потеряно. Во время самой дуэли раненный противником очень опасно, но не безусловно смертельно, Пушкин еще был господином своей участи. Во всяком случае, мнимая честь была удовлетворена опасною раною. Продолжение дуэли могло быть делом только злой страсти. Когда секунданты подошли к раненому, он поднялся и с гневными словами: «Attendez, je me sens assez de force pour tirer mon coup!»[171] — недрожащею рукою выстрелил в своего противника и слегка ранил его. Это крайнее душевное напряжение, этот отчаянный порыв страсти окончательно сломил силы Пушкина и действительно решил его земную участь. Пушкин убит не пулею Геккерна, а своим собственным выстрелом в Геккерна»[172].

Далее и рассуждать, казалось бы, не о чем…

19

Есть о чем. Александр Сергеевич был человеком вспыльчивым. Это общеизвестно. Но и отходчивым. Как и почему получилось так, что в течение нескольких месяцев он не только лелеял злобу и все возрастающую ненависть к совершенно стороннему человеку?! Ревностью, поруганной честью жены и его семьи объяснить это невозможно. Тем более пошлой анонимкой — в те времена обращать внимание на анонимки считалось гораздо более позорным делом, чем оказаться предметом осмеяния в подобной писанине.

М. Ю. Лермонтов провозгласил:

Погиб поэт! — невольник чести — Пал, оклеветанный молвой, С свинцом в груди и жаждой мести, Поникнув гордой головой!..

За исключением слов «Погиб поэт!» все стихотворение — набор неправды, в лучшем случае полуправды, основанной на тех слухах, которые начали бродить по интеллигентской среде сразу после ранения Пушкина. Впрочем, о характере этих слухов сказал и В. А. Жуковский в своем письме А. Х. Бенкендорфу.

Мыслящие, в отличие от юного Лермонтова не подверженные влиянию сиюминутных эмоций люди судили иначе. Великий русский философ и общественный деятель Алексей Степанович Хомяков (1804–1860) в письме от 1 февраля 1837 г. писал поэту Н. Я. Языкову: «Грустное известие пришло из Петербурга. Пушкин стрелялся с каким-то Дантесом, побочным сыном голландского короля. Говорят, что оба ранены тяжело, а Пушкин, кажется, смертельно. Жалкая репетиция Онегина и Ленского, жалкий и слишком ранний конец. Причины к дуэли порядочной не было, и вызов Пушкина показывает, что его бедное сердце давно измучилось и что ему хотелось рискнуть жизнью, чтобы разом от нее отделаться или ее возобновить. Его Петербург замучил всякими мерзостями; сам же он себя чувствовал униженным и не имел ни довольно силы духа, чтобы вырваться из унижения, ни довольно подлости, чтобы с ним помириться. Жена, вероятно, причина дуэли; впрочем, вела себя всегда хорошо»[173].

В стихотворении Лермонтова более всего поражают следующие строки:

Его убийца хладнокровно Навел удар… спасенья нет: Пустое сердце бьется ровно, В руке не дрогнул пистолет. И что за диво?., издалека, Подобный сотням беглецов, На ловлю счастья и чинов Заброшен к нам по воле рока; Смеясь, он дерзко презирал Земли чужой язык и нравы; Не мог щадить он нашей славы; Не мог понять в сей миг кровавый, На что он руку поднимал!..

О том, что это чистой воды клевета, и рассуждать бессмысленно. Однако положа руку на сердце мы должны признать: Дантес и не должен был кого-то щадить или понимать. Впрочем, именно он наравне с Геккереном делал все возможное, чтобы избежать дуэли и вообще каких-либо столкновений с Пушкиным. Здесь не придерешься! Это сами русские должны были щадить и понимать своего поэта. Но как и положено, сработала диалектика гения: гений — он сам по себе, возвышенный внутри себя, а вот в земной жизни — обычный человек со всем человеческим, человеку свойственным. А потому близкие, повседневно с ним общающиеся, видят если не только, то преимущественно его низменную, плотскую суть. И ведут себя с ним соответствующим образом.

В гораздо большей мере, чем сторонняя публика, царь или петербургский свет, обязаны были щадить и понимать своего самого близкого по жизни человека мать его детей Наталья Николаевна Пушкина и ее сестры Екатерина и Александра Гончаровы, жившие с поэтом под одной крышей. И строки лермонтовского стихотворения в первую очередь должны были бы быть обращены к ним, а не к Дантесу.

Так что недаром кричала тогда Кира Викторова на торжествах подле храма у Никитских ворот! На Смерти своей венчался в 1831 г. поэт. На Смерти! И сколь ни глубоки и искренни были бы наши чувства к Александру Сергеевичу, но о единственной виновнице разразившейся в 1837 г. трагедии целого народа — великого русского народа — о самовлюбленной, бесчувственной и вздорной лгунье Наталье Пушкиной, урожденной Гончаровой, мы обязаны говорить открыто! Ведь совершенно ясно, что против Геккерена, да и против Дантеса поэта накручивала она — не своим поведением или встречами — своими словами, которые прорываются к нам через строки пушкинских вздорных писем. Все прочее стало только приложимым к их долгим «откровенным» разговорам по вечерам об обидах Натальи Николаевны и ее «страданиях».

Что было потом, после гибели поэта, — не в счет. Ведь в данном случае не о суде идет речь — Бог свой суд над Натальей Ланской (Пушкиной) давно свершил. Там и раскаяние, и искупительные жертвы были к месту.

Мы же вели разговор о происшедшем и непоправимом, о корнях которого желательно знать сердцевинную правду. А тут — что было сделано, то было сделано. Предательство самого близкого по жизни человека ради собственных меленьких, пошлых и эгоистических желаний и страстишек не спишешь ни на внешнюю красоту, ни на отприродную глупость, ни на искренность в деяниях или нравственную непорочность. И с человеком, и с гениальным поэтом случился вполне закономерный кризис. В том же, чтобы Пушкин с ним не справился, все возможное и невозможное, пусть и помимо своей воли, поусердствовали его собственная жена и ее благовоспитанные сестрицы.

Так что Марина Ивановна Цветаева имела полное право сказать: «Наталья Гончарова просто роковая женщина, то пустое место, к которому стягиваются, вокруг которого сталкиваются все силы и страсти. Смертоносное место».

Генерал Станислав Демьянович Мерлини (Мерлиний) (1775–1833), поляк по происхождению, служил в русской армии с 1798 г., участвовал в антинаполеоновских войнах, с 1810 г. командовал различными воинскими подразделениями на Кавказе. В 1827 г. вышел в отставку и поселился в Пятигорске, где благополучно и скончался. Лермонтов его вообще не знал. Вдова генерала Екатерина Ивановна Мерлини (обычно ее называли Мерлина) (1793–1858) была женщиной неординарной, примечательной. Достаточно уже того, что она и ее супруг стали прототипами семьи капитана Миронова в пушкинской «Капитанской дочке».

Особую известность получила Екатерина Ивановна, когда героически участвовала в обороне Кисловодска во время черкесского набега 24 сентября 1836 г. По тревоге она первой явилась в крепость верхом по-казачьи, с шашкой и нагайкой и организовала оборону артиллерией так, что горцы бежали прежде, чем подошла помощь казаков. За этот подвиг Николай I наградил генеральшу Мерлини бриллиантовыми браслетами и фермуаром с георгиевскими крестами. У Мерлини были богатые имения в Кисловодске и Пятигорске. Салон генеральши являлся центром светской жизни на Водах.

Предполагают, что Екатерина Ивановна состояла на службе в III Отделении.

Мартьянов выдвинул версию, будто генеральша отчего-то возненавидела Лермонтова, и при ее салоне сложился целый кружок мерлинистов, составивших заговор с целью убить Михаила Юрьевича. Один из вариантов этой версии: Мерлини получила приказ на ликвидацию поэта от самого Бенкендорфа или даже Николая I. Зачем первым людям государства сдался Лермонтов, объяснить никто не может.

Как бы там ни было, но один из наиболее авторитетных в широкой публике лермонтоведов второй половины XX столетия Ираклий Луарсабович Андроников (1908–1990) утверждал, что последняя дуэль Лермонтова — результат политического заговора, инспирированного царем при участии Бенкендорфа, жандармского полковника Кушинникова и пятигорской генеральши Мерлини — тайного агента III Отделения. Эта точка зрения неоднократно опровергалась уже в наше время.

Диссонансом версии Андроникова звучат слова профессора Дерптского университета П. А. Висковатого о том, что Лермонтов в свой последний приезд в Пятигорск быстро довел ситуацию до состояния, когда «некоторые из влиятельных личностей из приезжающего в Пятигорск общества, желая наказать несносного выскочку и задиру, ожидали случая, когда кто-нибудь, выведенный им из терпения, проучит ядовитую гадину. (Выражение, которым клеймили поэта многие.)»[225].

Доподлинно известно, что в 1841 г. кто-то действительно очень хотел втянуть Михаила Юрьевича в дуэль. Кто эти люди? История о том умалчивает. Но сохранились точные свидетельства нескольких современников, что первоначально на дуэль с поэтом подстрекали прапорщика Семена Дмитриевича Лисаневича (1822–1877), которого Лермонтов не раз высмеивал в обществе. Как записал со слов очевидцев П. А. Висковатый, «к Лисаневичу приставали, уговаривали вызвать Лермонтова на дуэль — проучить. «Что вы, — возражал Лисаневич, — чтобы у меня поднялась рука на такого человека!»». Некоторые историки предполагают, будто подстрекательством занималась шестнадцатилетняя Н. П. Верзилина, за которой ухаживал Лисаневич и предположительно ухаживал Н. С. Мартынов.

6. В советское время, начиная с 1920-х гг., лермонтоведы начали разрабатывать версию, будто устранить поэта решил сам император. Якобы именно с этой целью по его поручению в апреле 1841 г. Бенкендорф командировал на Кавказ жандармского подполковника Александра Николаевича Кушинникова (1799–1860).

Другой вариант этой версии: царь повелел организовать убийство поэта военному министру А. И. Чернышеву, который поручил эту операцию начальнику штаба войск на Кавказской линии и в Черномории полковнику Александру Семеновичу Траскину (1803–1855). Предполагают, что именно с целью убийства Лермонтова Траскин разрешил Михаилу Юрьевичу подлечиться в Пятигорске, а не проследовать прямиком к месту назначения.

Сплетни о косвенном участии императора и его ближнего окружения в убийстве Лермонтова начали распространяться еще в XIX в., сразу же после гибели поэта. Сохранилась запись из беседы П. А. Вяземского с А. Н. Голицыным 4 августа 1841 г. в Царском Селе: «По случаю дуэли Лермонтова князь Алек. Ник. Голицын рассказывал мне, что при Екатерине была дуэль между Голицыным и Шепелевым. Голицын был убит, и не совсем правильно, по крайней мере, так в городе говорили и обвиняли Шепелева. Говорили также, что Потемкин не любил Голицына и принимал какое-то участие в этом поединке»[226].

(Смысл этой цитаты можно понять из записи A.C. Пушкина в «Замечаниях о бунте» (Пугачева) 1834 г.: «Князь Голицын, нанесший первый удар Пугачеву, был молодой человек и красавец. Императрица заметила его в Москве на бале (в 1775) и сказала: «Как он хорош! настоящая куколка». Это слово его погубило. Шепелев (впоследствии женатый на одной из племянниц Потемкина) вызвал Голицына на поединок и заколол его, сказывают, изменнически. Молва обвиняла Потемкина». — В. Е).

Исследователи обычно подчеркивают, что версия об организации убийства поэта ближним окружением императора исходит из самого окружения Николая I, поскольку трудно назвать более близкого к нему человека, чем Александр Николаевич Голицын. Доверенное лицо императора, он имел исключительное право входить к Николаю Павловичу без доклада; именно Голицын осуществлял надзор за царскими детьми во время отсутствия в столице родителей. Александр Николаевич занимал должность начальника почтового департамента, где осуществлялась перлюстрация писем, в том числе и корреспонденции III Отделения — как всего ведомства, так и лично Бенкендорфа, в частности.

Так что советские историки имели весьма серьезные основания для подозрений. Правда, они, как и всегда, искали прежде всего политическую подоплеку трагедии.

7. Сегодня все более распространенной становится версия о психическом заболевании Н. С. Мартынова, вызванном его вынужденной отставкой «по семейным обстоятельствам» в феврале 1841 г. Считается, что с этого времени он сильно озлобился на весь мир, тосковал, начал страдать подозрительностью и истеричностью. Лермонтов оказался удобной и своевременной мишенью для умиротворения его расстроенных нервов.

8. Совершенно невероятная, но при этом вполне возможная, а потому имеющая право быть версия. Появилась она относительно недавно. Якобы убедившись в том, что Николай I Лермонтова из армии не отпустит и будет его гнобить-«перевоспитывать» на войне до последнего вздоха, друзья сговорились устроить поэту ложную дуэль, ранить его — опасно, но не смертельно — и предоставить ему таким образом возможность выйти в отставку по ранению. По этой причине противником Михаила Юрьевича стал один из наиболее близких ему людей, к тому же плохо стрелявший. Оттого и целился Мартынов так долго, что должен был непременно ранить поэта серьезно, но «не опасно», дабы его сочли неспособным служить далее. Потому и поднял Лермонтов правую руку вверх, чтобы ранили его именно в нее.

Однако далее сам собой случился «несчастный случай». Потому все участники дуэли и были столь потрясены гибелью Михаила Юрьевича и поначалу впали в панику.

Против этой версии выдвигаются очень серьезные аргументы, и главный из них — дуэлянты не пригласили с собой доктора и не взяли транспорт для перевозки раненого.

9. К этой версии примыкает еще одна: Лермонтов сам искал дуэли с Мартыновым и делал все возможное, чтобы не дать последнему возможности пойти на примирение. И происходило это по сугубо психологической причине: в Лермонтова вселился Печорин.

Я, конечно, пишу напрямую. Автор данной концепции современный литературовед и литературный критик Владимир Исаакович Левин в нашумевшей статье в еженедельнике «Литературная Россия» высказался со множеством оговорок и расшаркиваний: «Но вот Лермонтов выпускает свой роман. И тут происходит чрезвычайно интересное явление. В широко известной восточной сказке джинн, заточенный в бутылку, вселяется в освободившего его человека и подчиняет себе его. Нечто подобное произошло и с Лермонтовым: сойдя со страниц романа, Печорин словно начинает воздействовать на поступки и мировосприятие автора.

Предпосылки для такого влияния были. Не следует забывать, что Лермонтов был очень молод, что характер его, как мы видим из воспоминаний современников, был еще недостаточно устойчив и полон противоречий, так как находился, видимо, еще в процессе формирования. В то же время Печорин, человек, умудренный значительно большим жизненным опытом, закаливший свой характер в различных бурях, уже прошедший в своих отношениях с обществом тот этап, на котором пока еще находился Лермонтов, натура в данный момент, пожалуй, более сильная, чем Лермонтов.

Очень существенно также, что герой и автор находятся по своему интеллекту на одном уровне. Лермонтов создал образ человека, в этом плане ничем не уступающего ему самому. Интеллектуальная близость Печорина и Лермонтова такова, что, встреться они в жизни, между ними вполне могли бы возникнуть близкие отношения — в тех пределах, разумеется, в каких допустил бы их Печорин, который, безусловно, был бы в этой дружбе старшим.

Важно и другое. В представлении Лермонтова Печорин вовсе не был «отрицательным героем», типичным сыном века, зараженным всеми его болезнями и пороками.

Печорин находится в оппозиционном положении по отношению к своему времени, по отношению к тлетворному духу николаевской России. При всей своей силе он бессилен перед временем. Но для Лермонтова важно то, что Печорин, который имеет все возможности (имя, состояние, способности), чтобы сделать карьеру в общественных условиях того времени, не идет на это, сознательно предпочитая общественное прозябание. В этой абсолютной бескомпромиссности Печорина выражен определенный лермонтовский идеал: поэт так же относился к своей карьере в николаевской России, как и его герой.

И наконец, последнее: в характерах героя и автора была очень существенная для обоих общая черта, которая вполне могла послужить своего рода плацдармом для возникновения и роста влияния Печорина на Лермонтова, для развития общности в их характерах: это глубочайший интерес обоих к психологии человека. При том — одинаковом — отношении к русскому обществу 30-х годов, которое отличало и Лермонтова, и Печорина, эта черта приобрела жизненно важное значение для них обоих.

По этой линии вполне могло развиваться влияние героя на автора.

Мы не знаем, когда впервые возникло это влияние: в процессе ли работы Лермонтова над романом или когда «Герой нашего времени» был уже закончен. Но, в сущности, это не имеет значения. Важен самый факт: создание оказывает влияние на создателя!

Вряд ли сам Лермонтов сознавал развивающуюся в его характере близость Печорину. (Эту близость отметил Белинский, посетивший в апреле 1840 года находившегося под арестом поэта.)

… Лермонтов ведет себя с истинно печоринским хладнокровием. Именно Печорин «заставляет» его неподвижно стоять, взведя курок, подняв пистолет дулом вверх, «заслоняясь рукой и локтем по всем правилам опытного дуэлиста».

Мартынов быстрыми шагами идет к барьеру. Сомневаться не приходится — сейчас он будет стрелять.

Ну что ж, Мартынов ясен — и Лермонтов, с презрением глядя на него, поднимает руку, чтоб выстрелить в воздух.

Выстрелить в воздух поэт не успел…»

10. Версия о выполнении «приговора 16». Весь вечер 13 июля кружковцы Столыпин (Монго), А. И. Васильчиков и С. А. Трубецкой нашептывали Мартынову о том, какие гадости рассказывает о нем Лермонтов, и о том, что далее терпеть такое глумление нельзя. Особо преуспел в этом деле Васильчиков. Исследователь Александр Борисович Галкин писал: «Расследовавший по горячим следам дело о дуэли П. К. Мартьянов был убежден в причастности князя Васильчикова к гибели поэта: «Недобрая роль выпала в этой интриге на долю князя.

Затаив в душе нерасположение к поэту за беспощадное разоблачение его княжеских слабостей, он, как истинный рыцарь иезуитизма, сохраняя к нему по наружности прежние дружеские отношения, взялся руководить интригою в сердце кружка и, надо отдать справедливость, мастерски исполнил порученное ему дело. Он сумел подстрекнуть Мартынова обуздать человека, соперничавшего с ним за обладание красавицей, раздуть вспышку и, несмотря на старания прочих товарищей к примирению, довести соперников до дуэли, уничтожить <выскочку и задиру> и после его смерти прикинуться и числиться одним из его лучших друзей». «От него самого я и слышал, — говорил В. И. Чиляев, — Мишеля, что бы там ни говорили, а поставить в рамки следует! Итак, Мартынов, похоже, стал орудием мщения для мстительного Васильчикова, а заодно «козлом отпущения» во время следствия по делу о дуэли»[227].

И без того болезненно самолюбивый Николай Соломонович был возбужден «кружком шестнадцати» до высшей степени, сорвался и вызвал поэта на дуэль. Далее заговорщикам оставалось только организовать условия, при которых Лермонтов был бы гарантированно убит.

11. Совершенно дикая по своей бессмысленности, но все же существующая версия. Эмилия Клингенберг подмочила свою репутацию, спутавшись с ротмистром Владимиром Ивановичем Барятинским (1817–1875), младшим братом любимца царя, будущего генерал-фельдмаршала Александра Ивановича Барятинского (1815–1879), покорителя Кавказа и пленителя имама Шамиля. Чтобы замять скандал и уберечь свою придворную репутацию, А. И. Барятинский якобы взял на содержание семейство Верзилиных, разово выплатив Марии Александровне 50 тысяч рублей. Об этом стало известно Лермонтову, и он был устранен как опасный свидетель, поскольку мог описать историю Барятинских в продолжении «Героя нашего времени».

12. Современная версия. 13 июля 1841 г. исполнилась 15-я годовщина со дня казни вождей декабристов. У Верзилиных собралась революционно настроенная молодежь под эгидой членов «кружка шестнадцати». Мартынов оказался там случайно и возмутился поднятому Лермонтовым поминальному тосту. Произошла перепалка, результатом которой стал вызов на дуэль.

Свидетельств этому не сохранилось, поскольку слишком опасная тема была затронута. Потому и следствие постаралось увести дело в бытовую сторону.

13. «Дуэль Лермонтова — замаскированное самоубийство. Самоубийство Вертера — с той же самой психологией «неприятия мира» и только без Шарлотты. По отношению к себе он был, может быть, и прав: он не боялся «исчезнуть», а хотелось поскорее «мир увидеть новый». Но он, несомненно, был не прав объективно — забыв свой гений. Сила личности (и отсюда самососредоточенности) слишком ослабила в нем чувство обязанности (своей относительности)»[228].

Первую часть дня 15 июля 1841 г., когда была назначена дуэль, Лермонтов провел довольно весело. Об этом мы узнаем из подробного письма от 5 августа 1841 г. правнучатой сестры поэта Екатерины Григорьевны Быховец (в замужестве Ивановской) (1820–1880). В нем рассказано: «Через четыре дня он (Лермонтов) поехал на Железные; был этот день несколько раз у нас и все меня упрашивал приехать на Железные; это 14 верст отсюда. Я ему обещала и 15-го (июля) мы отправились в шесть часов утра, я с Обыденной (sic) в коляске, а Дмитревский, и Бенкендорф, и Пушкин — брат сочинителя — верхами.

На половине дороги, в колонке мы пили кофе и завтракали. Как приехали на Железные, Лерм<онтов> сейчас прибежал; мы пошли в рощу и все там гуляли. Я все с ним ходила под руку. На мне было бандо (заколка для волос. — B. Е.). Уж не знаю, какими судьбами коса моя распустилась, и бандо свалилось, которое он взял и спрятал в карман. Он при всех был весел, шутил, а когда мы были вдвоем, он ужасно грустил, говорил мне так, что сейчас можно догадаться, но мне в голову не приходила дуэль. Я знала причину его грусти и думала, что все та же; уговаривала его, утешала, как могла, и с полными глазами слез (он меня) благодарил, что я приехала, умаливал, чтобы я пошла к нему на квартиру закусить, но я не согласилась; поехали назад, он поехал тоже с нами.

В колонке обедали. Уезжавши, он целует несколько раз мою руку и говорит:

— Cousine, душенька, счастливее этого часа не будет больше в моей жизни.

Я еще над ним смеялась; так мы и отправились. Это было в пять часов, а (в) 8 пришли сказать, что он убит».

«Сохранилось два свидетельства о трагедии, разыгравшейся 15 июля 1841 г. у подножия Машука: официальное донесение коменданта Ильяшенкова командующему войсками на Кавказской линии — генерал-адъютанту Граббе и воспоминания А. И. Васильчикова, которые и послужили профессору Висковатому материалом для описания дуэли в его труде «Михаил Юрьевич Лермонтов. Жизнь и творчество»»[229].

Итак, дуэль М. Ю. Лермонтова с Н. С. Мартыновым состоялась во вторник 15 июля 1841 г. близ Пятигорска, у подножия горы Машук. О том, что тогда произошло, мы имеем весьма смутное представление, поскольку участники событий явно сговорились и давали в основном ложные показания. Причины этого сговора — тоже тайна, навеки сокрытая во мраке истории. Кто-то говорит, что дуэлянты сделали все возможное, чтобы приуменьшить собственную вину. Кто-то утверждает, что оставшимися пятью участниками дуэли были предприняты действия к тому, чтобы дружески выгородить Столыпина (Монго) и Трубецкого от более сурового наказания. Сторонники версии заговора, само собой разумеется, настаивают на том, что «убийцы замели все следы» (о версии подсадного снайпера в кустах поговорим позже).

Вызов на дуэль был сделан Мартыновым во время объяснения с поэтом сразу после выхода из дома Верзилиных вечером 13 июля. Свидетелей ссоры не было, позднее все рассказывали о случившемся со слов Мартынова. На следствии Николай Соломонович показал: «…я сказал ему, что я прежде просил его прекратить эти несносные для меня шутки, но что теперь предупреждаю, что если он еще раз вздумает выбрать меня предметом для своей остроты, то я заставлю его перестать. Он не давал мне кончить и повторял несколько раз сряду: что ему тон моей проповеди не нравится; что я не могу запретить ему говорить про меня то, что он хочет, — и в довершение сказал мне: «Вместо пустых угроз, ты гораздо бы лучше сделал, если бы действовал. Ты знаешь, что я от дуэлей никогда не отказываюсь, следовательно, ты никого этим не испугаешь»… Я сказал ему, что в таком случае пришлю к нему своего секунданта».

Несмотря на то что ответ поэта полностью соответствует его характеру и манере ведения разговора, многие исследователи полагают, что Мартынов все выдумал, чтобы представить Михаила Юрьевича инициатором дуэли. Ничего не доказывает и тот факт, что секунданты на следствии дружно подтвердили слова Мартынова: хотя формальный вызов сделал он, однако Лермонтов намеренно поставил беднягу в безвыходную ситуацию.

Согласно показаниям Глебова Мартынов, «…не видя конца его насмешкам, объявил Лермонтову, что он заставит его молчать, на что Лермонтов отвечал ему, что вместо угроз… требовал бы удовлетворения… Формальный вызов сделал Мартынов… я с Васильчиковым употребили все усилия, от нас зависящие, к отклонению этой дуэли; но Мартынов… говорил, что… не может взять своего вызова назад, упираясь на слова Лермонтова, который сам намекал ему о требовании удовлетворения». Васильчиков рассказал (как обычно, ученые указывают на несостоятельность важнейшей части его показаний): «Формальный вызов был сделан майором Мартыновым; но… когда майор Мартынов при мне подошел к поручику Лермонтову и просил его не повторять насмешек, сей последний отвечал, что он не вправе запретить ему говорить и смеяться, что, впрочем, если обижен, то может его вызвать и что он всегда готов к удовлетворению». На все попытки примирить противников Мартынов отвечал, что слова Лермонтова, «которыми он как бы подстрекал его к вызову, не позволяют ему, Мартынову, отклоняться от дуэли».

Лермонтоведы на основании письма начальника штаба А. С. Траскина, который был на тот момент старшим воинским начальником в Пятигорске, П. Х. Граббе утверждают, что показания Мартынова и секундантов даны по сговору. В первый день начальнику штаба было заявлено иное: «Мартынов сказал ему, что он заставит его замолчать… Лермонтов ответил, что не боится его угроз и готов дать ему удовлетворение, если он считает себя оскорбленным». Эти слова ученые трактуют как угрозу со стороны Мартынова и попытку миролюбиво решить спор со стороны Лермонтова. Хотя в принципе это всего лишь пересказ чужих слов сторонним человеком и служить доказательством не может.

Удивляет то, что секундантов было четверо, а в выработке условий дуэли участвовал еще и первый командир Лермонтовского отряда, отчаянный забияка и дуэлянт Руфин Иванович Дорохов (1801–1852)1 Некоторые исследователи предполагают, что он был очевидцем дуэли, но в деле вообще не фигурирует. Так же как два неизвестных местных мальчика, которые, по словам дуэлянтов, знали обо всем, но дали слово молчать. Любопытно, что имена Дорохова, Столыпина и Трубецкого как участников дуэли были названы только после их смерти!

В любом случае, если верить Васильчикову и Мартынову, секундантами стали трое членов «кружка шестнадцати» — титулярный советник князь Александр Илларионович Васильчиков, капитан Алексей Аркадьевич Столыпин (Монго) и штабс-капитан Сергей Васильевич Трубецкой. Четвертый — корнет Михаил Павлович Глебов — был просто общим приятелем. Васильчикова и Глебова нынче называют официальными секундантами, Столыпина и Трубецкого — негласными.

На следствии Глебов назвал себя секундантом Мартынова, Васильчиков — секундантом Лермонтова. О присутствии на месте дуэли Столыпина и Трубецкого от комиссии скрыли, поскольку оба являлись ссыльными и находились в немилости у Николая I. На самом деле кто чьим секундантом был, выяснить не удалось по сей день, а гадать по такому мелкому вопросу не стоит.

Такая же путаница произошла во время следствия, когда начали выяснять, кто с кем, как и когда приехал к месту дуэли. Из сохранившейся в архивах Мартынова записки от секундантов известно, что Глебов и Васильчиков приехали в беговых дрожках, принадлежавших Мартынову! Сразу возникает вопрос: почему впоследствии на них нельзя было привезти раненого или убитого Лермонтова? Или зачем надо было рассказывать о каких-то дрожках на следствии, если их не было? Вопросов много, и все они теперь неразрешимы.

Дуэль произошла примерно в 7 часов вечера на небольшой поляне у дороги, ведущей из Пятигорска в Николаевскую колонию вдоль северозападного склона горы Машук, в 4 верстах от города. По признанным официальными показаниям Мартынова, «был отмерен барьер в 15 шагов и от него в каждую сторону еще по десяти. Мы стали на крайних точках. По условию дуэли каждый из нас имел право стрелять, когда ему вздумается, стоя на месте или подходя к барьеру…». Сохранились черновики показаний того же Мартынова, где говорится: «Условия дуэли были: 1-е. Каждый имеет право стрелять, когда ему угодно… 2-е. Осечки должны были считаться за выстрелы. 3-е. После первого промаха… противник имел право вызвать выстрелившего на барьер. 4-е. Более трех выстрелов с каждой стороны не было допущено…» Использованы были дальнобойные крупнокалиберные дуэльные пистолеты Кухенройтера с кремнево-ударными запалами и нарезным стволом, принадлежавшие A.A. Столыпину.

По предположениям лермонтоведов, все участники дуэли, за исключением Мартынова, всерьез ее не воспринимали, а потому Р. И. Дорохов, участвовавший в выработке условий дуэли, предложил самый жесткий вариант из всех возможных. Кто-то считает, что этим Дорохов хотел остудить пыл драчунов, кто-то — что он хотел гарантированного убийства Лермонтова…

Вообще остается только удивляться всей нелепости происходившего! Ведь к месту дуэли даже не позвали врача и не наняли на всякий случай экипаж, чтобы увезти раненого (этот факт однозначно разрушает версию о благородной попытке помочь поэту уйти из армии). Либо господа офицеры играли в дуэль, либо и в самом деле правы сторонники версии заговора. Но, скорее всего, решающую роль в этой дуэли сыграл «заговор» солдафонского фанфаронства, аристократической дури и лени. Все было пущено на авось!

Далее Мартынов показал: «… Я первый пришел на барьер; ждал несколько времени выстрела Лермонтова, потом спустил курок…» Васильчиков его дополнил: «…расставив противников, мы, секунданты, зарядили пистолеты, и по данному знаку господа дуэлисты начали сходиться: дойдя до барьера, оба стали; майор Мартынов выстрелил. Поручик Лермонтов упал уже без чувств и не успел дать своего выстрела; из его заряженного пистолета выстрелил я гораздо позже на воздух». Глебов дополнил: «Дуэлисты стрелялись… на расстоянии 15 шагов и сходились на барьер по данному мною знаку… После первого выстрела, сделанного Мартыновым, Лермонтов упал, будучи ранен в правый бок навылет, почему и не мог сделать своего выстрела».

И вновь путаница, и непонятно, кто врет. Дело в том, что, как только стало известно о гибели Михаила Юрьевича, по Пятигорску сразу начали распространяться слухи, будто Лермонтов категорически отказывался стрелять в противника и пустил пулю в небо, а Мартынов долго целился и убил поэта. Именно эти слухи были записаны в дневниках и распространились посредством многочисленных писем. Лермонтоведы подтвердили именно эту версию следующим образом.

Во-первых, А. С. Траскин на основании первых допросов дуэлянтов в письме Граббе, в частности, сообщил: «Лермонтов сказал, что он не будет стрелять и станет ждать выстрела Мартынова». Во-вторых, в акте медицинского освидетельствования трупа указано: «При осмотре оказалось, что пистолетная пуля, попав в правый бок ниже последнего ребра, при срастении ребра с хрящом, пробила правое и левое легкое, поднимаясь вверх, вышла между пятым и шестым ребром левой стороны». Как объясняют современные криминалисты, такой угол раневого канала возможен лишь при условии, если пуля попала в поэта, когда он стоял к стрелявшему правым боком с сильно вытянутой вверх правой рукой, отогнувшись для равновесия влево. Имеется еще ряд свидетельств того, что Лермонтов стрелял в воздух, а Мартынов убил или ранил его именно в этот момент.

Исследования современных ученых-медиков позволили им прийти к любопытным выводам: «Обратим внимание на следующие моменты. Из-за неровности дуэльной площадки Лермонтов находился выше Мартынова, поэтому пуля шла по восходящей траектории. В момент выстрела противника поэт стоял, развернувшись вполоборота, правым боком вперед, его правая рука с пистолетом была максимально вытянута вверх, а корпус от отдачи (Лермонтов только что выстрелил в воздух) и для противовеса вытянутой правой руке был отклонен кзади и влево. Правое плечо и соответственно правая половина грудной клетки располагались значительно выше левого плеча и левой половины грудной клетки. Асимметричное и неестественное положение верхней половины корпуса Лермонтова усиливалось от кифоза (горба) его и деформаций грудной клетки в результате врожденного и приобретенного (рахит) уродства костей. Кроме того, в правом кармане сюртука Лермонтова располагалась дамская золотая заколка для волос, взятая им перед дуэлью (на счастье?) у своей кузины Екатерины Быховец. Оставленная по забывчивости поэтом в кармане, она дополнительно отклонила пулю в крайне невыгодное для Лермонтова направление.

Все эти факторы способствовали формированию своеобразного восходящего направления раневого канала, а высокая убойная сила оружия и предельно короткое расстояние между противниками обусловили пробивание грудной клетки насквозь»[230].

Продолжим цитировать, поскольку эти рассуждения очень важны для понимания истории исследований трагедии и причин возникновения тайны гибели поэта: «Лермонтов получил огнестрельное ранение около 18 часов 30 минут. Сразу после выстрела противника туловище Лермонтова словно переломилось, он безмолвно упал, не сделав движения ни взад, ни вперед, не успев даже захватить больное место, как это обычно делают раненые. В правом боку его дымилась рана, в левом — сочилась кровь. По телу раненого прошло несколько судорожных движений, затем оно затихло. Поэт потерял сознание, глаза его были открыты, но смотрели мутным, непонимающим взором.

Дыхание было сохранено. Через несколько минут после ранения сознание возвратилось, но было заторможенным. Глебов, склонившись к раненому, услышал: «Миша, умираю…»

Состояние раненого в первые 20 минут после ранения следует оценивать как критическое. У него наблюдался болевой шок, началось массивное кровотечение, по-видимому, из крупных сосудов, расположенных в грудной полости. Кровь изливалась наружу из обеих ран грудной клетки, но больше ее вытекало из выходного отверстия пули, расположенного в левой половине грудной клетки, в V межреберье по задней подмышечной линии. Существовала еще третья рана, умеренно кровоточащая, расположенная на задней поверхности верхней трети левого плеча, где пуля, вышедшая из грудной клетки, прорезала кожу, подкожную клетчатку и частично мышцы. Кровотечение из двух ран груди было интенсивным, и раненый за время нахождения на месте дуэли потерял большое количество крови. Ее скопилось под пострадавшим так много, что сильнейший грозовой дождь, продолжавшийся с перерывами несколько часов, не смог смыть ее с земли, где лежал поэт, и она была обнаружена на следующий день, 16 июля, при осмотре места происшествия членами следственной комиссии. Кровь насквозь пропитала всю одежду поэта (армейский сюртук и рубашку). Наряду с наружной геморрагией[231], несомненно, наблюдалось такой же интенсивности внутреннее кровотечение (в грудную полость). По нашим расчетам, поэт мог потерять на месте дуэли около 2,5–3 л крови (50–60 % ОЦК[232]).

Раненый находился в сознании около 10 минут, а затем снова и надолго потерял его. Поэт в течение 4 с половиной часов оставался на месте поединка под открытым небом, поливаемый проливным дождем. С момента ранения в течение 2 часов его окружали Столыпин, Трубецкой и Глебов, а затем Трубецкой и Васильчиков.

Данные о продолжительности жизни поэта после ранения противоречивы.

Официальная точка зрения литературоведов указана в «Лермонтовской энциклопедии»: «Лермонтов скончался, не приходя в сознание, в течение нескольких минут». Подобная точка зрения базируется на материалах сфальсифицированного следствия и рассказах секунданта Мартынова Михаила Глебова.

Данная версия о почти мгновенной смерти Лермонтова после выстрела противника была чрезвычайно выгодна не только Глебову, но и всем секундантам, ибо: а) снимала с них ответственность за то, что они не побеспокоились о приглашении доктора на дуэль (при мгновенной смерти доктор бы не помог); б) оправдывала их нерасторопность, приведшую к тому, что Лермонтов 4 с половиной часа пролежал в поле под дождем без оказания помощи (не все ли равно, когда убитого привезли в Пятигорск?).

Однако существует и противоположная точка зрения, утверждающая, что поэт жил значительно дольше, в течение 4 часов после ранения.

Приведем показания Мартынова из материалов следствия: «От сделанного мною выстрела он упал, и хотя признаки жизни еще были видны в нем, он не говорил. Я… отправился домой, полагая, что помощь может еще подоспеть к нему вовремя». Таким образом, Николай Соломонович простился с живым Лермонтовым. По внешнему виду раненого Мартынов всерьез надеялся, что к нему еще поспеет медицинская помощь и может спасти его от смерти.

Утверждение, что Лермонтов умер в ближайшие минуты после ранения, идет вразрез с приказанием коменданта Пятигорска В. И. Ильяшенкова отправить привезенного с места дуэли поручика… на гауптвахту. Ну не мог же, в самом деле, быть таким глупым, как это объясняют современные лермонтоведы, человек, дослужившийся до звания полковника, который много лет руководил военной и гражданской администрацией города? Скорее всего, Ильяшенков, отдавая приказ, был уверен из докладов (плац-адъютанта А. Г. Сид ери, секундантов или свидетелей дуэли), что Лермонтов еще жив. И лишь когда поэта подвезли к помещению гауптвахты, то убедились, что он уже мертв.

В современной литературе старательно замалчивается показание слуги Лермонтова, молодого гурийца Христофора Саникидзе[233]: «При перевозке Лермонтова с места поединка его с Мартыновым (при чем Саникидзе находился) Михаил Юрьевич был еще жив, стонал и едва слышно прошептал: «Умираю»; но на полдороге стонать перестал и умер спокойно». Один из первых биографов поэта П. К. Мартьянов, лично беседовавший с домовладельцем квартиры Лермонтова В. И. Чиляевым и другими лицами, жившими в Пятигорске в год дуэли, утверждал, что поэт умер уже в Пятигорске, когда его возили по городу.

При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал и мерзок — не так, как вы — иначе»[263]. И впрямь гении не доступны интеллигентским мерзостям, поскольку поэт говорил именно об интеллигенции — никому другому возиться в помойке чужого бытия нет надобности, другие люди если и завидуют, то иному, но никак не известности и общественному уважению.

Что же случилось с Алексеем Константиновичем 28 сентября 1875 г.? Самоубийство это было или трагическая ошибка?

Сторонники вероятности суицида аргументируют свою позицию совокупностью следующих причин. Во-первых, Толстой понимал, что обречен, что бессмысленно продолжать борьбу за существование и продлевать постоянно усиливающиеся мучения. Во-вторых, под действием морфия у писателя был наркотический психоз. В-третьих, на душе Алексея Константиновича, привыкшего к роскошной жизни, тяжелейшим камнем лежала возможность скорого разорения. В-четвертых, на больного отрицательно влияло безразличие и даже презрение со стороны Софьи Андреевны, которая жила с ним только ради его денег.

Конечно, по-настоящему вескими можно считать первые два аргумента. Но Толстой, и это видно из всего его творчества, никогда не относился к жизни как к легкомысленной прогулке, которую можно в любую минуту прервать по своему усмотрению. Он был человеком верующим и полагал, что каждый обязан перестрадать выпавшие на его долю муки, что Господь никогда не пошлет человеку испытаний, превышающих его силы. С другой стороны, Алексею Константиновичу не было свойственно под влиянием ситуации менять свои принципы и отвергать идеалы. Вся жизнь писателя и его творения утверждают невозможность его самоубийства!

Если же Алексей Константинович все-таки действительно прервал свою жизнь под действием внезапного наркотического психоза (а о продолжительном психозе не упоминает ни один свидетель последнего месяца жизни Толстого), то эта слабость должна быть отнесена к гибели по случайности, такая смерть человека с помутненным рассудком осуждению не подлежит.

Что касается возможности разорения, то люди социального положения Алексея Константиновича разориться просто не могли.

Ведь прошение о возвращении на службу свидетельствует о том, что Толстой не только намеревался продолжать жить, но и стало сигналом царю о необходимости материальной поддержки. Александр II такие возможности имел и другу своей семьи никогда не отказал бы. Писатель об этом отлично знал, так же как знал и о том, что его кончина может поставить в весьма затруднительное материальное положение Софью Андреевну. Уже ради любимой женщины он не мог покончить с собой.

Натянутые отношения между супругами Толстыми относятся к категории грязных сплетен, раздуваемых определенными группами любителей копаться в нижнем белье известных людей. Они не имеют документального подтверждения и аргументом служить не могут.

Таким образом, версия самоубийства Алексея Константиновича основана скорее на чьем-то желании, чтобы оно имело место. Гораздо весомее вероятность ошибки больного в дозе инъекции. Каждый, кто хотя бы раз испытывал острую боль, наверняка помнит то состояние, когда кажется, что достаточно принять побольше обезболивающего и все быстро нормализуется. Главное, чтобы снять боль именно сейчас. Видимо, нечто подобное и произошло с Алексеем Константиновичем. После временного улучшения, когда он ушел к себе в кабинет, случилось резкое обострение боли. Желая избавиться от нее поскорее, писатель вколол себе смертельную дозу наркотика, поскольку рассчитывал избавиться от мучительного состояния быстрее. Да и точные допустимые разовые объемы уколов морфия в те годы были еще не установлены. Укол был сделан в сильнейшей спешке, боль действительно прошла — навсегда. С собой она забрала и самого Алексея Константиновича.

Великой хитростью, дав взятку полицейскому и утаив о родстве от священника, удалось обвенчать влюбленных в захолустной деревенской церкви. Вера поселилась у мужа, то есть в одном доме с Екатериной Степановной. И в первые же дни свекровь возненавидела невестку. Причины этому мы не знаем. В литературе обычно рассказывается о полусумасшедшей фурии — матери Гаршина — и о добрых, заботливых сестричках-золушках Золотиловых. Объясняется все очень просто: о конфликте между женщинами в семье Гаршиных рассказала только одна сторона — Золотиловы! Воспоминания сторонних очевидцев рассматривать как объективные нельзя, поскольку обо всем они узнавали исключительно через жену Гаршина, даже сам Всеволод Михайлович смотрел на всю эту историю глазами своей супруги. Поэтому откажемся от каких-либо однозначных выводов.

В первую же неделю появления Веры Михайловны в доме Гаршиных начались бурные скандалы и истерики. Самое печальное, едва были преодолены все трудности с заключением брака, Евгений Михайлович вдруг понял, что охладел к жене! Мать и сын устроили бедной женщине такую «веселую» жизнь, что через три месяца после венчания уже беременная Вера сбежала из дома к сестре. Гаршин в это время путешествовал по Крыму и с родственниками общался только письмами.

Когда Всеволод Михайлович вернулся в Петербург, перед ним остро стал вопрос — на чьей стороне быть?! Он предпочел поддержать беременную свояченицу и ятровку в одном лице. «Он не одобрял поведения своих родных — ни брата, ни матери, хорошо их зная, но он был всегда почтительным сыном и выразил свой протест только тем, что не пошел к ним по приезде из Крыма и вообще перестал у них бывать. Но при случайных встречах на улицах мать осаждала его истерическими сетованиями, жалобами и, по обыкновению, проклятиями и, конечно, мучала этим Всев. Мих. Брат приходил к нему на службу с объяснениями, казалось, соглашался со Всев. Мих., что он не прав в отношении жены; Всев. Мих. радовался, что дело, может быть, уладится благополучно, но через день, через два получалось от брата письмо уже совершенно в другом тоне, довольно резкое, обидное (прибавлю: и довольно глупое), с упреками, что Всев. Мих. представил ему будто бы все дело не в том освещении, что, пришедши домой, он разобрался и т. д. А дело просто: это был мягкий, безвольный человек, порабощенный своей матерью, «не смевший свое суждение иметь» и действовавший, как прикажет ему мамаша…»[284]

Процитированный фрагмент взят мною из кратких воспоминаний Надежды Михайловны Гаршиной, написанных в 1933 г. Прошло уже сорок пять лет со дня гибели Всеволода Михайловича и более тридцати пяти лет после кончины Екатерины Степановны, уже два года как умер Евгений Михайлович, но, невзирая на все это, буквально каждая строчка воспоминаний полыхает лютой женской ненавистью к родным писателя. Бесспорно, мамаша была хороша, но и ее невестки были не лучше. Можно только представить, какие сцены, оставшиеся за рамками истории, разыгрывались перед несчастным Гаршиным дома.

Результат такой круглосуточной и многосуточной нервотрепки был предсказуемый. У писателя началась депрессивная фаза психоза: он плохо спал, почти не ел, впал в апатию, был не в состоянии ходить на службу.

А на службе обстоятельства приняли совершенно неожиданный оборот. Там появился новый заместитель начальника канцелярии и, как и должно «новой метле», вознамерился навести в заведении идеальный порядок, в частности, сделать из подчиненных образцовых служащих. При первой же встрече он накричал на Всеволода Михайловича за плохо подшитые папки. В ответ тот немедленно написал заявление об отставке, и Гаршины остались без средств к существованию. С этого времени писателя постоянно терзала мысль, что вот-вот он окажется неизлечимым безумцем, а жена останется нищей! Гаршин все чаще повторял, что с этим пора кончать. Не раз, провожая кого-нибудь из гостей на лестницу, он тайком повторял:

— Право, лучше умереть, чем жить в тягость себе и другим…

А тут еще в декабре 1887 г. Вера Михайловна родила девочку. Прибавились новые заботы… Впрочем, именно это обстоятельство супруга Гаршина в своих воспоминаниях предпочла не упоминать, просто написала о переезде на новую квартиру в связи с увеличением семейства: «Хотя это и было довольно тяжелое осложнение при болезненном состоянии Всев. Мих., но делать было нечего: близкой нам обоим женщине нужно было дать временный приют и не кидать ее в одиночестве, а поддержать в тяжелую минуту ее жизни. До замужества сестра служила счетоводом и тем зарабатывала на свое существование. Быть может, допустив это, я сделала большую ошибку, но Всев. Мих. очень на том настаивал по своей бесконечной доброте».

К началу 1888 г. Гаршину стало легче. Как раз в это время его пригласил к себе погостить художник-передвижник Николай Александрович Ярошенко (1847–1898), живший в Кисловодске. Супруги решили ехать вдвоем. Но Надежда Михайловна вознамерилась до отъезда выяснить отношения с Евгением Михайловичем, который со времени рождения дочери ни разу не навестил свою жену; он вообще отказался общаться с супругой.

В доме матери писателя произошла омерзительная сцена. Екатерина Степановна, как говорится, отвела душу, вылив на невестку ушат словесных помоев! Униженная Надежда Михайловна, женщина решительная и крепкая, поспешила удалиться. Вечером весь скандал с прибавлением подробностей и личных выводов был пересказан Гаршину… И писатель был вынужден вмешаться в разгоревшийся скандал.

В своих воспоминаниях Надежда Михайловна предпочла умолчать о своем визите к свекрови, а о походе мужа сказала кратко: «Всев. Мих. пошел и к своей матери — проститься с нею перед отъездом; но после этого посещения состояние его снова ухудшилось: он… стал плохо спать, и болезнь его пошла какими-то гигантскими шагами к ухудшению».

Однако сохранились более подробные свидетельства об этих событиях. На следующий день после посещения матери Всеволод Михайлович случайно встретил на улице дружившего с ним Илью Ефимовича Репина. Вот как рассказал об этом художник:

«… Я заговорил о новой вещи Короленко, но вдруг замечаю, что у Всеволода Михайловича слезы на глазах.

— Что такое? Что с вами, дорогой Всеволод Михайлович?

— Ах, это невозможно! Этого нельзя перенести!.. Знаете ли, я всего больше боюсь слабоумия. И если бы нашелся друг с характером, который бы покончил со мною из жалости, когда я потеряю рассудок! Ничего не могу делать, ни о чем думать… Это была бы неоценимая услуга: друга мне…

— Скажите, что причиной? Просто расстроенные нервы? Вы бы отдохнули. Уехать бы вам куда-нибудь отдохнуть.

— Да, это складывается; вот я даже и теперь закупаю вещи для дороги. Мы едем с Надей в Кисловодск. Николай Александрович Ярошенко дает нам свою дачу, и мы с Надеждой Михайловной едем на днях.

— Вот и превосходно. Что ж вы так расстроены? Прекрасно, укатите на юг, на Кавказ.

— Да, но если бы вы знали… С таким… с таким… в таком… (слезы) состоянии души нигде нельзя найти спокойствия (слезы градом; на улице даже неловко становилось).

— Пойдемте потихоньку, — успокаиваю я, беру его под руку, — расскажите, ради Бога, вам будет легче…

— Ах, Боже… с мамашей я имел объяснение вчера… нет, не могу… Ах, как тяжело!.. И говорить об этом… неловко.

— А Вера Михайловна все еще у вас гостит?

— Да вот все из-за нее. С тех пор как она, тогда ночью, приехала к нам, брат Женя и не подумал побывать у нас, помириться, наконец, как-нибудь устроиться: ведь она же — его жена, которую он так обожал до брака и так жалел, и особенно мамаша. Ведь мамаша души не чаяла в Верочке. Плакалась день и ночь, что родным двум братьям нельзя жениться на родных сестрах… Если бы вы знали, каких хлопот нам это стоило: и Евгению Михайловичу, и мне, и Надежде Михайловне. Особенно Надежде Михайловне. Знаете, ведь она с характером: за что возьмется, так уж добьется. И вот, с того самого момента, как Верочка переехала жить к Жене с мамашей, — мамаша ее вдруг возненавидела; да ведь как! И представьте… Евгений Михайлович ведь не мальчик, мог бы и отдельно устроиться… Наконец Надежда Михайловна не вытерпела: жаль стало сестру. Поехала объясняться… Ах, как это невыносимо!.. Мамаша так оскорбила Надежду Михайловну, что я вчера пошел объясниться… Может быть, Наде показалось… И — о Боже! — что вышло… (слезы захлестнули его — он не мог говорить).

— Ну, что же, ведь ваша же мамаша: что-нибудь сгоряча.

— Да ведь она меня прокл… — Гаршин плакал, я его поддерживал. — И, знаете ли, это я еще перенесу; я даже не сержусь… но она оскорбила Надежду Михайловну таким словом, которого я не перенесу…

Дня через два произошла известная катастрофа.

Я никак не мог себе представить такою злою мать Гаршина. Небольшого роста, полная, добрая старушка малороссиянка… Что и почему так вышло?»[285]

Не будем сильно преувеличивать: невоздержанная на язык Екатерина Степановна проклинала и не единожды многих, кто ей не нравился под влиянием минуты. Недаром некоторые биографы писателя высказывают предположения, что мать его тоже была психически нездорова. Домашние к скандалам Екатерины Степановны давно привыкли, поэтому вряд ли сын принял ее проклятие всерьез. Но в этот раз мать нанесла Всеволоду Михайловичу сильнейший моральный удар — ведь проклинала она тяжелобольного человека, находившегося в острой депрессивной фазе циркулярного психоза.

Предпоследний вечер в жизни писателя описал его знакомый, писатель и журналист Иероним Иеронимович Ясинский (1850–1931): «В один из следующих вечеров я, оставив гостей, вышел на несколько минут в ближайший магазин на углу Николаевской и Невского. Стоял туман, двигались извозчичьи лошади, как темные призраки, и волновались тени людей. На обратном пути в этом тумане, который Гейне назвал бы белым мраком, кто-то догоняет меня и дотрагивается до плеча. Оборачиваюсь — Гаршин. Из этого белого мрака на меня особенно остро и алмазно сверкнули его печальные глаза.

— Всеволод, здравствуйте, пойдемте ко мне!

Но он качнул головой: «Нет», — и указал вдаль.

— Пойдемте, — попросил я, — у меня «народ собрамши». Я вас угощу сибирским блюдом.

Он еще раз отрицательно качнул головой. Я хотел взять его под руку, но он уклонился, и опять слова замерли на его губах. У перекрестка клубы тумана, соединенные с клубами пара, выбрасываемого из горячих ноздрей лошадей, отделили меня от Гаршина, и он навсегда ушел от меня.

У себя я рассказал о встрече с Гаршиным. Леман[286], ждавший его прихода, повернулся и устремился к нему.

— Мне он нужен, — закричал он, натягивая пальто, — как воздух!

На другой день туман, стоявший над Петербургом и проникавший собою все улицы и переулки, рассеялся, и ужасный слух по дороге в одну редакцию был сообщен мне быстроногим репортером:

— Гаршин бросился с лестницы и размозжил себе голову. Его сейчас отвезли в больницу, что на Бронницкой!»[287]

Дальнейшие события развивались следующим образом.

Утром 18 марта 1888 г. по просьбе Всеволода Михайловича жена повезла его в больницу к Александру Яковлевичу Фрею, которому больной доверял более всего. «Но все наши слезные просьбы принять Всев. Мих. в его лечебницу оказались безрезультатны. Даже на заявление Всев. Мих., что он боится возвращения безумия, что у него появляются какие-то дикие, бредовые мысли, Фрей отвечал только тем, что успокаивал, уговаривал и уверял его, что ему нужно как можно скорее поехать и развлечься, что дорогой он успокоится и что в лечебнице для него нет никакой необходимости; он даже настаивал на том, чтобы мы через день, то есть в воскресенье, выехали… Только через двадцать лет я узнала причину такого его поведения от ассистентки его, которая, сидя тут же за аркой, слышала весь наш разговор. Оказывается, что после нашего ухода Фрей сказал ей, что опасается, «как бы Гаршин не кончил самоубийством». Очевидно, это-то опасение и побудило его оградить свою частную лечебницу от такого опасного больного… Какой безжалостный поступок!»

Если поверить записи Гаршиной и быть объективными, то доктор Фрей в случае В. М. Гаршина совершил профессиональное преступление и косвенно выступил убийцей писателя. Диагноз им был поставлен верный, однако тяжелобольному человеку не только не была оказана медицинская помощь, его просто выставили из клиники ради сомнительного благополучия заведения, которое и было предназначено для лечения именно таких больных. К сожалению, по сей день с этих позиций гибель Всеволода Михайловича в литературоведческих исследованиях ни разу не рассматривалась. По современному мировому законодательству Фрей был бы привлечен к уголовной ответственности и, скорее всего, был бы осужден.

«Всев. Мих. был взволнован свиданием и разговором с Фреем, — рассказывает далее вдова. — Он был очень удручен, плакал, устал от дороги и очень ослабел физически. На извозчике и у нас на диване он сидел, как ребенок, прислонившись ко мне или положив голову ко мне на плечо. Домой мы приехали в седьмом или восьмом часу вечера. Никого из посторонних посетителей у нас не было. Я дала ему лекарство и уложила его в кровать, чтобы он несколько успокоился, несмотря на то что спал он вообще плохо и тревожно: его угнетали постоянные убийственные мысли и страхи перед безумием и припадками ужасной мучительной «предсердечной тоски», которые не давали ему спать и будили его.

В девятом часу утра прислуга вызвала меня в кухню к дворнику для ликвидации разных хозяйственных дел перед предстоящим завтра отъездом.

Обменявшись приветствием с Всев. Мих. и несколькими фразами, мне показалось, что он сравнительно спокоен. Я вышла. Но когда минут через десять или пятнадцать вернулась, Всев. Мих. уже не было в кровати. Я тотчас же пошла искать его, обошла четыре комнаты, но его не нашла. В кухне кормилица сказала мне, что только что видела его в столовой, где он с нею и поздоровался. Очевидно, в это время я кончала разговор с дворником, когда он с нею встретился в столовой, после чего кормилица прошла на кухню, а Всев. Мих., вероятно, из столовой вышел в прихожую и на лестницу. Я же минут на пять разошлась с ним. Когда я проходила прихожую, меня поразила приоткрытая дверь на нашу парадную лестницу, куда я и вышла. Всев. Мих., вероятно, услыхал шум стукнувшей двери и понял, что это я его разыскиваю. Он крикнул мне снизу, с площадки лестницы: «Надя, ты не бойся, я жив, только сломал себе ногу».

Когда я сбежала к нему, то нашла его вовсе не на печке, а на площадке лестницы. До низу был еще целый марш. Прежде всего Всев. Мих. начал просить у меня прощения, а на боль почти не жаловался. «И поделом мне», — говорил он. На лестнице никого не было, так как было еще рано. Никаких стонов он не издавал и был довольно равнодушен к физической боли. Он мучился нравственно: все винил себя в происшедшем и раскаивался. Меня он жалел больше, чем себя. Когда приехал Герд[288] и спросил его, больно ли ему, Всев. Мих. ответил: «Что значит эта боль в сравнении с тем, что здесь», — и он указал на область сердца. Он сам начал нам рассказывать, что левая нога его попала между перилами и печкой, перегнулась и сломалась, когда он сам упал на площадку, как он боролся сам с собой, чтобы не допустить себя до падения и т. д.

Весь день Всев. Мих. был в полном сознании и памяти… Он не стонал и ни на что не жаловался, а только говорил: «Так мне и надо». Приехавший хирург, проф. Павлов[289], посоветовал перевезти Всев. Мих. к нему в больницу — Александровскую общину…

Вечером мы с Вл. Мих. Латкиным[290] перевезли его в больницу: там в часовне, мимо которой его проносили, совершалась, вероятно, всенощная, так как была суббота. Всев. Мих. перекрестился. Вероятно, и у Бога он просил прощения. Всев. Мих. всегда носил крест на шее и высоко чтил Христа.

В больнице мне разрешили сидеть с больным с утра до ночи, но только не оставаться на ночь.

Когда на другое утро я приехала в больницу, я встретила ходивших по коридору доктора Фрея и Ал. Як. Герда. Они сказали мне, что Вс. Мих. спит. Я прошла к нему в палату и по всем признакам увидала, что это не был простой сон, а было коматозное состояние, то есть Вс. Мих. был без сознания, в чем убедились и Герд, и Фрей. Сестра милосердия сказала мне, что Всев. Мих. заснул во втором часу ночи. И вот этот обыкновенный сон перешел в коматозное состояние, которое закончилось на пятый день смертью».

Всеволод Михайлович Гаршин умер 24 марта 1888 г. Похоронили его на Волновом кладбище Петербурга по христианскому обряду. В последний путь писателя провожала многотысячная толпа. До самой могилы гроб несли на руках.

10

Гаршин был слишком неординарной личностью в общественной жизни России 1880-х гг., чтобы его трагический уход не спровоцировал интеллигентскую истерику. Для человека XXI в. подобные вакханалии привычны — чуть помрет кто-то из тех, кто хоть каким-нибудь краем засветился на экране или сцене, а то и без этого, как в СМИ начинается кампания по прославлению «героя» и публичному разбору причин его кончины. И непременно покойный оказывается гением, мучеником эпохи, и смерть его покрыта великой тайной. А истоки подобного следует искать во второй половине XIX в., когда набирала силу молодая российская интеллигенция, всеми силами стремившаяся сравняться в своей общественной значимости с аристократией.

Всеволод Михайлович оказался одной из первых жертв такой кампанейщины. Особенно широко в прессе обсуждались причины его самоубийства. Первоначальное мнение «общественности» было однозначное: гений стал жертвой наследственной болезни и страха перед грядущим сумасшествием. В связи с этим друзья и родственники, а в большей мере сторонние люди, получившие возможность показать себя публике, занялись шумным прославлением и увековечиванием памяти писателя.

Действовали они столь напористо и навязчиво, что в конце концов не выдержали люди, глубоко уважавшие Гаршина как человека и любившие его творчество, — великие русские писатели-богоискатели Николай Семенович Лесков и Лев Николаевич Толстой. Оба отказались участвовать в сборниках, посвященных памяти В. М. Гаршина (таких вышло целых два). Причины отказа они объяснили письменно и в мягкой форме, каждый по-своему. Но когда дело зашло слишком далеко, резкий Лесков направил разъяснительное письмо издателю Алексею Сергеевичу Суворину (1834–1912). Письмо это настолько актуально для России наших дней, что не процитировать его просто невозможно.

«…у Вас печатают письмо о «сборнике Гаршина», с назначением его «на доброе дело»… Это новость. Третьего дня я дал письменный ответ, что я отказываюсь от участия, ибо я «не сочувствую культу мертвых и не дам моего труда на камень, пока слышу просьбы живых о хлебе». Я думаю, что этим оскорбились, хотя письмо мое было очень вежливое и кончалось готовностью участвовать, если будут собирать не на камень. — Сегодня читаю в «Нов. вр.» новость… Какое, однако, «доброе дело» на чужой счет?! Какие все это глупости! Как бы хотелось написать об этих товарищеских кривляньях и о «культе мертвых». Дал бы я им занозу прямо через бесстыжие очи в разжиженные мозги, болтающиеся в их сентиментально-глупых башках. Первое «доброе дело» — не беспокоить никого без крайней надобности. У Гаршина не осталось сирот, а одна вдова 27 лет с медицинским дипломом… Кому это будут помогать? или просто хочется суетиться? — Чем и когда Г. был обижен? Он не нес никакой несправедливости, а прожил свою короткую жизнь в «любимчиках» — с 3000 рублей жалованья в о.ж. дорог и 200 р. гонорара с самого начала. Чего еще было нужно? — «Литературный фонд», смею сказать, есть учреждение фальшивое и, может быть, вредное. Наши старцы бесприютны, наши сироты без опекунов. Это бы надо делать. Дом бы надо купить да приютить бескровных, а к сиротам назначить кураторов и иметь сведения о том, что делают с сиротками. Вон Лиду Пальма обирают ежемесячно на 25 рублей и Европеус одевает ее в лохмотки, которые где-нибудь выпросит, а мать Лиды, по удачному выражению одного горячего человека, представляет «… мать» и 25 рублей Лиды дает пропивать своему… сыщику. Отчего нет кураторов при сиротах? Отчего не разбить это пошлое учреждение? Вот и собирайте! А пойдет все свинье под хвост»[291].

Другими словами, хочешь почтить память хорошего человека, не ори о своей любви к нему на каждом углу, не причитай и не рыдай, не взывай и не клянчи денег на увековечение, а тихо, без шума сделай доброе дело в память о нем и останься при этом безымянным — не пошло скалящимся в щедрой улыбке спонсором. За доброе дело ни похвальбы, ни вознаграждения не требуется, а если человек того достоин, память о нем и без твоих тревог и забот сохранится. В таких делах все свершается само собой, без человеческой воли.

Диссонансом общему хору исследователей причин самоубийства Гаршина стало выступление писателя Глеба Ивановича Успенского (1843–1902), которое заложило основу для более чем столетнего представления о Гаршине — страдальце за человечество, павшем под гнетом ига царского самодержавия.

Свою концепцию гибели Гаршина Глеб Иванович построил на публикациях известного популяризатора научных знаний в России Лазаря Константиновича Попова (1851—?), выступавшего под псевдонимом Эльпе. Рассуждения писателя весьма любопытны и опять же актуальны для России XXI в.

«Теперь обратимся к выяснению вопроса о том, какие именно причины могут довести нормального, физически здорового человека до такого невероятного психического состояния?

Причин, перечисленных г. Эльпе в его научном обозрении, указано великое множество — от неумеренного употребления опия до чуткости к страху и т. д. Но мы здесь их перечислять не будем, а остановимся только на одной, имеющей для нас самое существенное значение.

«Когда ребенок, — говорит г. Эльпе, — не знает с детства себе другой клички, кроме злого, гадкого, когда отовсюду он слышит себе предсказания: <из него выйдет разбойник>, <быть ему в каторге> и т. д., то нередко он и действительно становится таковым: достаточно ничтожного повода, чтобы внушенная идея проложила себе путь в жизни. Точно так же бывает и тогда, когда ребенку внушается недоверие к своим силам, способностям, когда это внушение поддерживается в нем всем ходом его воспитания; в душе ребенка зарождается сомнение в своих силах; ему кажется, что он действительно <не может> и не способен, и затем является сознание бессилия, переходящее в слабость действия». Указав, таким образом, значение внешних влияний на отдельную личность, г. Эльпе говорит и о значении таких же внешних влияний и в психическом настроении общества и, следовательно, каждого живущего в этом обществе человека. «Когда обществу устами его авторитетнейших представителей внушается, на разные варианты, но всегда настойчиво, мысль о его слабости, беспомощности; когда печатным словом и иными способами с особенным усердием бракуется всякое начинание своего, родного; с особенным удовольствием подчеркивается и размазывается та или другая неудача; поднимается на смех малейшая попытка к самостоятельности; когда атмосфера, в которой живет и дышит общество, насыщается недоверием к своим силам; когда только и слышится: куда нам, где нам; тогда это внушаемое недоверие исподволь переходит в действительное бессилие и постепенно понижает энергию общественной жизни — деятельности, приучает общество к мысли, что оно действительно беспомощно, что оно не может жить без помочей». Оставляя в стороне особенность и качества тех внушений, которые отмечает г. Эльпе, и взяв из вышеприведенного отрывка только то, что объясняет факт нравственного общественного бессилия, мы увидим, что вообще тон общественной жизни, влияния, преобладающие в нем, однообразие и, главное, настойчивость этих влияний, разнообразие средств, которыми они проводятся в общество, и непрестанное однообразие в сущности этих влияний, — все это может развить в человеке, живущем среди этих влияний, точно такие же симптомы психического недуга, точно так же парализовать волю, привести это расстройство к тем самым последствиям, к которым приводят и другие, перечисляемые г. Эльпе, причины недуга: опиум, страх и т. д. Все эти выводы г. Эльпе делает, ссылаясь на авторитетные европейской науке имена, и мы, простые смертные, не можем сделать ничего иного, как принять их за выводы, достоверные и для нас поучительные. Попробуем же теперь, пересмотрев факты жизни и литературной деятельности В. М., отметить и в том и в другом значение внешних общественных настроений и веяний, которым он, как человек известного времени, родившийся и живший в известные годы, невольно должен был, как и все его сверстники, подчиняться и покоряться. Не значат ли что-нибудь эти веяния и внешние влияния известного времени в развитии в нем того недуга, который довел его до возможности поступать совершенно противоположно желательному?..

… В двух маленьких книжках Гаршин пережил все окружающее нас зло, пережил до последней мелочи, и, приняв в соображение размеры этого пережитого и чрезмерную впечатлительность нервов Гаршина, читатель не может не видеть, что жить и переживать то же самое, и писать на те же темы, то есть, как говорится, «разрабатывать» те же самые ужасы жизни, которые уже пережиты дотла, было решительно не по натуре, не по нервам Гаршина. Если бы какой-нибудь «прискорбный случай» удалил его из привычной обстановки жизни куда-нибудь в глушь, поставил бы его в условия совершенно иного строя жизни, отодвинул бы от нашего века на два-три столетия, — несомненно, обновление мыслей новым материалом жизни оживило бы духовную деятельность Гаршина. Но помимо того, что Гаршин вырос в Петербурге, то есть в самом источнике влияний, которым должно подчиняться общество, он должен был всю свою жизнь испытывать ту неумолимую настойчивость в неразрешимости всех тех жгучих вопросов, которые он уже пережил. Жизнь не только не сулила хотя бы малейшего движения от глубоко сознанного зла к чему-нибудь… да, хоть к чему-нибудь лучшему, но, напротив, как бы окаменела в неподвижности, ожесточилась на малейшие попытки не только хорошо думать, но и хорошо делать. Изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год, и целые годы, и целые десятки лет, каждое мгновение остановившаяся в своем течении жизнь била по тем же самым ранам и язвам, какие давно уже наложила та же жизнь на мысль и сердце. Один и тот же ежедневный «слух» — и всегда мрачный и тревожный; один и тот же удар по одному и тому же больному месту, и непременно притом по больному, и непременно по такому месту, которому надобно «зажить», поправиться, отдохнуть от страдания; удар по сердцу, которое просит доброго ощущения, удар по мысли, жаждущей права жить, удар по совести, которая хочет ощущать себя. Десятками лет идет какое-то беспрерывное, непрестанное, неумолимо-настойчивое отталкивание человека от малейшей попытки «поступить» — вот что дала Гаршину жизнь после того, как он уже жгуче перестрадал ее горе. Немудрено после этого понять, что, загипнотизированный окаменевшей на десятки лет действительностью, подавленный неподвижностью грозных вопросов жизни, он мог, при обилии мыслей о своих к этой действительности обязанностях, потерять даже тень хотения жить во имя желательного и пришел к возможности, думая об одном, делать совершенно ему противоположное»[292].

Какое потрясающее противостояние обычного человеческого понимания жизни умным человеком в письме Н. С. Лескова и колерованной интеллигентщины в статье Г. И. Успенского! Проще и ярче примера и не придумать.

Но вот случилась революция, и рассуждения Успенского получили соответствующую социальную окраску, сделав Всеволода Михайловича великомучеником самодержавного строя. «Было бы неверно отрицать предрасположение Гаршина к нервному заболеванию, его острую восприимчивость к впечатлениям внешней жизни. Но какова была эта жизнь, которую он воспринимал своими обнаженными, болезненными, тонко чувствующими нервами?

Гаршин жил и творил в один из самых тяжелых периодов русской истории. На протяжении всей жизни писателя нарастал конфликт между его стремлением к свободе, добру и справедливости и жестокой русской действительностью эпохи Победоносцева.

Болезнь Гаршина питалась впечатлениями внешней жизни. Оттуда, из жизни, шли толчки, обострявшие ее.

Бесполезная борьба группы террористов с самодержавием, выстрел Млодецкого, попытка заступничества за осужденного к смерти, лицемерие и обман Лорис-Меликова — вот цепь событий, выбившая Гаршина из «нормальной» колеи жизни.

Гаршин был окружен славой, любовью друзей и признанием читателей. Но чего стоит слава, если уход с мелкой чиновничьей должности грозит ему полным материальным крахом и нищетой! Слава приносила Гаршину и врагов и завистников. Визиты литературных паразитов отнимали у него остатки сил и здоровья. Слава на каждом шагу оборачивалась к Гаршину своей теневой стороной.

Однако ни одно из гнетущих обстоятельств его быта не загораживало от него окружающей жизни, неисчислимых страданий людей его родины и всего человечества той эпохи…

Политическая реакция в стране укрепилась. Все прогрессивное, все честное бралось мракобесами под политическое сомнение и изгонялось. Цензура свирепствовала. Подлость, угодничество, обывательщина расцветали пышным цветом.

Попытки, как десять лет назад, броситься в гущу политической борьбы с горячими словами любви и всепрощения казались Гаршину сейчас уже наивными и бесполезными.

Гаршин не понимал той громадной освободительной роли, которую должен был сыграть в русской жизни нарождающийся пролетариат. Гаршин был современником знаменитой морозовской стачки 1885 года, но не оценил ее настоящего значения.

Великий народ собирал силы для новой, настоящей борьбы за свое счастье и освобождение. Больной Гаршин этого не видел и не понимал. Он не дождался эпохи, когда молодой рабочий класс выковал в кровопролитных боях свою большевистскую партию, своих гениальных вождей и под их руководством начал штурмовать столь могучее, казалось, здание самодержавия.

«Муза писателя не находила в окружающей его действительности ничего радостного, ничего положительного», — обычно заключают критики гаршинского творчества. Гаршин и не хотел искать в этой действительности ничего положительного, он не мог и не хотел мириться с гнусностями современного ему реакционного режима, он не верил, что в этой кромешной тьме может сиять луч света. Вот в чем корни пресловутого «пессимизма» Гаршина, который так охотно выдвигался на первый план многими критиками. Пессимизм Гаршина — это слезы скованного мечтателя над судьбой любимой родины. Его пессимизм выражал нежелание благородного писателя мириться с гнусностями современного ему общества; это был своеобразный социальный протест. Пессимизм Гаршина часто непосредственно противопоставлялся казенному «оптимизму» представителей реакционного буржуазно-либерального лагеря, призывавших к апологетике мрачной действительности…

Царское правительство боялось произведений Гаршина и старалось спрятать их от народа. Недавно найденные документы из архива царской цензуры показывают, как свирепо преследовало самодержавное правительство гаршинские рассказы при жизни и после смерти писателя.

Цензурный комитет считал, что гаршинские рассказы могут нанести «ущерб значению как царской власти, так и церковной иерархии и питать мысли, клонящиеся к унижению их достоинства».

Целый поток грозных циркуляров предписывал «запретить» гаршинские рассказы, «не допускать их в школьные библиотеки и народные читальни». Царский цензор Кочетов писал о рассказе «Четыре дня», что «…это тенденциозный и вредный рассказ не должен иметь доступа не только в школы, но и в руки народа»; по его мнению, этот рассказ нужно было изъять из обращения и уничтожить.

Запрещая и преследуя гаршинские рассказы, царские цензоры (например, Шемякин) исходили из того, что «все эти сказки и рассказы написаны весьма талантливо, языком живым и образным», — это, по-видимому, особенно подстегивало в стремлении спрятать их от народа.

Лишь сейчас, в Советской стране, произведения Гаршина стали доступны народу. Печаль и безысходность в произведениях Гаршина легко преодолеваются советским читателем, живущим в эпоху, когда вопросы, мучившие Гаршина, давно разрешены, когда с угнетением, насилием и эксплуатацией в нашей стране покончено навсегда, когда сам народ строит свою счастливую, радостную жизнь»[293].

Только не подумайте, что такой длинной цитатой я вознамерился обличить советских литературных критиков. Не дождетесь! Простота и наивность данных рассуждений есть дань времени, свойственному постреволюционному периоду в любом обществе. В целом сказанное столь мило и забавно, что просто нет сил удержаться и не процитировать идеи, на которые теперь с остервенением цепных псов кидаются толпы современных историков и литературоведов. Правда, их трактовка мало чем отличается от первоначальной, общепризнанной в конце 1880-х гг.

11

Для любого объективно настроенного читателя ясно, что Всеволод Михайлович пал жертвой. Но чьей?

Легче всего свести причины его самоубийства к совокупности событий, из которых выделяются три наиболее существенных — острая депрессивная фаза циклического психоза и страх перед окончательным безумием, на которые наложился многомесячный домашний скандал. Но все это причины возможности самоубийства! Болезнь и страх, своевременно выявленные, лечатся сейчас и успешно лечились в XIX в. От домашнего скандала писатель мог быть огражден, и не только домашними.

Был ли кто-либо повинен в состоявшемся конкретном самоубийстве? Да, был. Главным и единственным виновником гибели Гаршина определенно является доктор А. Я. Фрей! Он досконально знал болезнь писателя, наблюдал больного с 1873 г., то есть в течение пятнадцати лет, являлся специалистом в области таких заболеваний, накануне трагедии принимал Гаршина в своей специализированной именно в данной области медицины лечебнице, по свидетельству жены писателя, установил точный диагноз и знал о возможных последствиях, но отказал Всеволоду Михайловичу в госпитализации по причине беспокойства за коммерческое будущее своего предприятия — вдруг Гаршин покончил бы с собой не где-то, а в его частной клинике. Это было явное профессиональное преступление в интересах сохранения престижа частного заведения.

Всеволод Михайлович Гаршин стал одной из наиболее известных в истории жертв коммерческой медицины, для которой на первом месте всегда и безраздельно стоит прибыль, а все прочие аспекты вторичны, в том числе и профессиональная этика, личная нравственность врача и жизнь и здоровье больного.

Лягушки житейского болота сожрали соловья-человеколюба!