— Она была испанка, очень красивая, очень молодая. Также из хорошей семьи — иначе бы герцог не женился на ней. Вы заметили ее портрет в этой комнате и спрашивали у меня, кто она, не так ли? Она занимала эти комнаты, когда герцога не бывало дома, а его не бывало большую часть времени. Я сама была молоденькой в то время и убирала комнату герцогини, иногда от одиночества она разговаривала со мной.

Рот Серафины, казалось, смягчился на секунду, но она тотчас снова его сжала.

— Герцогине не нравилось быть одной. В первый же год замужества у нее родился ребенок — сын, она знала, что исполнила свой долг. Но поскольку о ребенке заботились няньки, а муж постоянно был в отъезде, молодая герцогиня вынуждена была много времени проводить одна. Она подолгу сиживала на террасе длинными теплыми ночами, отсылая прочь свою горничную и закрывая дверь на ключ. Слишком подолгу, быть может. Она также любила звезды и запахи ночи.

Голос Серафины внезапно стал сухим, и она сделала многозначительную паузу. Сара внезапно поняла. Конечно. Любовник. Молодая одинокая герцогиня завела любовника, с которым встречалась по ночам, когда муж был в отъезде. Она, вероятно, была чувственной страстной женщиной, которая стремилась к любви и совершила ошибку, пытаясь найти ее не в том месте, где было нужно, бедняжка!

Сара сказала громко, с вызовом:

— Бедняжка! Подумать только, сколько ночей она, должно быть, ждала там одна, опасаясь всего, ожидая сигнала, что ее любовник прибыл. Это как в опере!

Было забавно смотреть на испуганное лицо старой женщины, которая, казалось, еще крепче сжала свои четки.

— Так вы также это почувствовали, не правда ли? Да, синьорина, она, бывало, ждала, когда он свистнет ей, подражая ночной птице. Она спускалась по заделанной теперь лестнице, чтобы встретиться с ним. Или он приходил к ней. Спустя некоторое время так случилось, что их обнаружили сначала слуги. А позднее…

Сара не хотела слушать остального — неизбежный несчастливый конец прекрасной романтической любовной истории. Она быстро прервала Серафину:

— Но кто был этот мужчина — ее любовник? В конце концов и сам герцог не был святым, не так ли? У него, вероятно, были любовницы повсюду, в то время как он ожидал, что жена должна быть всегда верна своему долгу и производить на свет его детей, когда он пожелает этого, так что ли? Разве это честно? Извините, синьора, вы, вероятно, не согласитесь, но в конце концов… ведь это произошло тридцать или сорок лет назад, не так ли? И развод был тогда неслыханным делом…

— В Сардинии и теперь еще развод — неслыханное дело! Даже сейчас из-за этого разразился бы большой скандал, а тогда… вы прибыли из Америки и вы не понимаете, синьорина. Для замужней женщины грешно быть неверной своему мужу, но когда женщина герцогиня, а ее любовник — крестьянин с гор, который раньше был ее конюхом, — вы понимаете последствия?

Сара сглотнула и сказала напряженным голосом:

— Она… умерла, не так ли? И это он убил ее, обставив убийство так, чтобы оно выглядело как несчастный случай… и ему все сошло с рук, не так ли? Потому что он был мужчиной и не имело значения, были ли у него в деревне свои собственные незаконные дети, подобно Анджело, но для нее…

Внезапно осознав, что сказала лишнее, она была готова откусить себе язык, но, к счастью, Серафина, которая выглядела шокированной, слушая обвинения Сары, лишь безропотно взглянула на нее при упоминании Анджело.

— А, этот Анджело — мне следовало догадаться, что он найдет способ повидаться с вами! Но вы не должны говорить такого о герцоге, синьорина. Только Бог знает, что он должен был почувствовать, когда вернулся домой и обнаружил, что его супруга сбежала в горы с крестьянином. И что еще хуже, каждый знает об этом.

— Она убежала со своим любовником?

— Да, — Серафина подавленно наклонила голову. — И это было еще не самым худшим из скандала. Гораздо хуже оказалось то, что у нее родился ребенок, в маленькой каменной хижине в горах, где прячутся плохие люди. Ребенок ее любовника, который по закону носил благородное имя ее мужа.

Это даже лучше, чем в опере, подумала Сара, зачарованно слушая. И, возможно, Дилайт была неправильно информирована, и у истории будет в конце концов счастливый конец.

— Что случилось с ребенком? — полюбопытствовала она. — И с ней, с прелестной молодой герцогиней, которая отказалась от всего ради любви?

— Бедная герцогиня заболела и умерла, она была не привычна к холоду в горах и к тому, что спать приходилось на полу в каменной хижине. — Голос старой женщины звучал прозаично. — А что касается ребенка, ну… вы встретили его! Или должны были встретить, если знаете его имя.

— Анджело? Вы имеете в виду, что Анджело — ее ребенок… а не его? — услышала Сара свой голос и остановилась, чтобы перевести дух. — Ну, а что же герцог? Я думала, он был…

— Раз уж глупая молодая герцогиня оставила его, герцог больше не имел с ней ничего общего. Как бы он мог? Никто здесь не обвинил его, когда она умерла — а ей, слабой бедняжке, следовало бы иметь побольше гордости, и не присылать ему сообщение с просьбой направить к ней доктора и разрешить вернуться вместе с ребенком. Да, это плохая история, и лучше забыть о ней.

Действительно, лучше забыть про эту историю, твердо напомнила себе Сара после того, как Серафина оставила ее одну размышлять над тем, что она ей рассказала. Ощущая уверенность от того, что ее bete noire[1] не было поблизости и он не мог подняться к ней и мучить ее, Сара позволила себе расслабиться, погрузившись в мраморную ванну, наслаждаясь ароматной водой, как шелк, ласкающей ее тело.

Бедная заброшенная герцогиня, умершая от того, что о ней проявили мало заботы уже другого рода; печальный способ окончить свою короткую несчастливую жизнь. И какая разница в образе жизни двух сыновей первой герцогини ди Кавальери.

О бедном Анджело проявили заботу, выслав его в Нью-Йорк и постаравшись забыть о нем. Спрятали концы от грязного скандала в воду в надежде, что никто не обнаружит их. Или в надежде, что в каменных джунглях Нью-Йорка Анджело, может быть, не удастся выжить. Но Анджело обманул всех, не так ли? Для него это хорошо. А что касается Марко, он, вероятно, копия своего отца. Воспитанный в ненависти к матери и в презрении ко всем женщинам, за исключением одной.

— Каким озлобленным, несчастным маленьким мальчиком он был, поверьте мне! — вспоминала Серафина. — Но после того, как приехала вторая герцогиня, мать синьора Карло, все изменилось. В лучшую сторону для каждого. Герцогиня Маргарита родом из Северной Италии, и ее сын такой же блондин, как и она, хотя вы, конечно, знаете это, синьорина. Новая герцогиня все здесь изменила. И она стала настоящей матерью нынешнему герцогу. Он поклоняется ей, как Деве Марии, и готов на все ради нее.

Типичный фрейдист, конечно! Гнев снова охватил ее, когда она подумала о нем! Сара энергично растиралась полотенцем. Конечно, не стоит расточать на него свою жалость! Ей нет дела до того, каким он был в детстве, она питала отвращение к мужчине, которым он стал. Он так чертовски самоуверен, так самонадеянно манипулирует всем и каждым на своем пути, чтобы удовлетворить себя! Она же будет исключением. Сара воинственно подняла подбородок, глядя на свое отражение во влажном зеркале. В этой точке игры, когда она так много знала о нем, в то время как он ничего не знал о Саре, преимущество, безусловно, было на ее стороне.

Огни яхт, пришвартованных в Порто-Серво, шикарные отели, обманчиво простые виллы крупных богачей — все казалось больше и ярче, пока вертолет кружил, готовясь к посадке.

Сара притворилась, что до наивности взволнована, хотя это было далеко не то, что она чувствовала.

— О, прелестно! Наконец-то цивилизация, и я на самом деле потанцую. Как мило с вашей стороны быть таким внимательным!

— Мы отправляемся на виллу одного из моих друзей, у которого сегодня вечеринка, — сказал он с неожиданной резкостью. — Но не беспокойтесь, народу будет достаточно, в этом я уверен, и у него своя собственная дискотека — полностью обустроенная, включая освещение. Это его хобби.

— О-о-о! Какое великолепное хобби. Он, похоже, оригинал.

Она твердо решила сегодня ночью играть свою роль. Ей надо быть осторожной с тем, что она будет есть и пить. Она на самом деле не доверяла сегодняшнему настроению Марко и его язвительным уверениям, что ей предстоит ночь воспоминаний.

У меня и прошлая ночь была достаточно странной, спасибо, сказала себе Сара, отбрасывая, как она это делала весь день, вопросы, которые остались в голове после вчерашнего. Позднее будет время поразмыслить, но сейчас она должна оставаться настороже.

Имя хозяина виллы было что-то вроде Винса, и у него было очень узнаваемое лицо. Так же, как и у большинства красивых людей, теснившихся на террасе и в огромном бассейне, густо усыпанном ароматными лепестками цветов.

— А… Дилайт, как прелестно! — пробормотал Винс, носясь с ней вокруг и представляя ее каждому. Имея плохую память на имена, Сара и половины из них не запомнила, и если встречались знаменитые и популярные фамилии, она не могла сориентироваться, каким лицам они принадлежат. Отпивая маленькими глоточками свой коктейль, она изо всех сил старалась (так ей казалось) правдоподобно разыграть из себя простодушную девицу, весело проводившую время. Благодаря красному сексуальному платью Дилайт она была вскоре окружена, совсем не желая этого, мужчинами, которые предлагали снова наполнить ее бокал, одновременно оглядывая ее с головы до ног, обращая особое внимание на ноги и грудь, а также мужчинами, которые не предлагали ей напитков, но предлагали ей почти все остальное.

Сара позволила себе назло всему увлечься новой игрой, в которую она училась играть, — все лучше, чем удивляться тому, куда исчез ее чернобровый кавалер. Надо забыть о нем — она собирается играть Дилайт. И, конечно, лучшего шанса доказать всем, что Дилайт Адамс просто нравится флиртовать и ничего больше, ей и не представится.

— Послушайте, почему бы вам не разрешить мне сделать с вами тур по всему дому? Винс не будет возражать.

Горячие пронизывающие глаза, живо напомнившие ей Гарона, многозначительно смотрели куда-то ниже пупка Сары, и она чуть было не посмотрела вниз, чтобы увериться, что на ее ультра-прозрачных колготках не спустилась петля.

— Спасибо, но сейчас мне нравится именно здесь.

Взгляд изумрудно-зеленых глаз Сары встретился и состязался с его взглядом.

— Может быть, позже?..

Полуобещающей улыбки было достаточно, чтобы он остался около нее рядом с остальными.

Вот так и чувствуют себя femme fatale[2], женщины, абсолютно уверенные в своем очаровании и власти над мужчинами? Сара внезапно ощутила опьяняющий прилив крайней веселости, с которым более прагматическая часть ее ума не могла больше бороться. Не могла и не хотела! О, но это было забавно. Она чувствовала себя остроумной, занимательной, блестящей и, конечно, неотразимой. Власть женщины!

— Нет, спасибо. Мне действительно не нужен другой напиток. Видите, как много у меня еще осталось?

Излучая сияние, Сара протянула свой стакан для проверки.

— Так вот вы где!

Его небрежный вид собственника раздражал ее почти так же, как и его рука, скользнувшая ей на талию, его пальцы надавили на изгиб ее груди.

— Что вы пьете, сага?

Как ему, должно быть, было известно, его случайное выражение нежности раздражало ее еще больше, чем его вид собственника.

— Водку, конечно! — ответила Сара живо. Она повернулась лицом к Марко, пытаясь незаметно вырвать свою руку из его. — Марко, милый, ты не возражаешь, чтобы принести мне еще? Очень охлажденную, пожалуйста!

— Я думал, что вы ничего не пьете, кроме фруктового коктейля! — угрюмо проворчал один из ее ухажеров.

— Только между двумя стаканами настоящей выпивки, дорогой! Как еще девушке устоять на ногах в компании таких очаровательных парней?

— Черт побери! Никто и не остается на ногах на вечеринках у Винса!

Это сказал голубоглазый, бросив на нее еще один горящий взгляд, который, казалось, срывал то малое, что было на ней надето.

— Разве Марко вам не сказал? Послушайте, вы можете здесь расслабиться, беби. Не надо беспокоиться о том, что опьянеете или о чем-то вроде этого. Все напитки подаются очень охлажденными.

Теперь она узнала его, он был ведущим теленовостей, специализирующийся на новостях, съемка которых была сопряжена с большим риском, что обычно хорошо оплачивалось, и сделала его одним из самых высокооплачиваемых специалистов в этой области.

— Вы действительно хотите еще выпить? — Резкий раздражающий голос Марко понизился до мурлыканья пантеры, идущего из глубины его горла. — Или вы предпочитаете что-нибудь более крепкое, чем водка? Мой друг Глин прав — вы можете делать здесь все, что ни пожелаете, без ненужных формальностей и не беспокоясь, что кто-то поднимет в удивлении брови. Да, почему бы вам не расслабиться?

— А вот и рожок!

Мускулистый, крепко скроенный мужчина с рыжевато-каштановыми волосами протягивал ей маленькую бутылку, наполненную белым порошком.

— Попробуйте содержимое, — настаивал он, неправильно истолковав ее колебание. — Действительно великолепно — я сам его очистил и разрубил. Никакой спешки.

— Попробуй — ты среди друзей. И я здесь, чтобы увериться, что все будет в порядке.

«Дьявол в бархате», подумала Сара, ощущая невольно, что ловушка вот-вот захлопнется. Это название книги, которую она читала очень давно, как нельзя более подходило жестокому смуглому сардинскому герцогу, носившему изображение притаившегося волка! Любым путем она не должна ему позволить раскрыть ее обман до того, как она сама будет к этому готова.

Она импровизировала, чувствуя, что на нее направлено слишком много глаз.

— Вы пробуйте первым. Я и так достаточно возбуждена — начала раньше остальных.

Пожав плечами, рыжеволосый отвернул пробку от принесенной бутылки и, зажав одну ноздрю, глубоко вдохнул другой.

— Ии-сус! Какое отличное вещество!

Он повторил свои манипуляции, в то время как Сара пристально наблюдала за ним, слишком хорошо чувствуя теперь, что Марко решил раздражать ее дальше, массируя ей затылок с опасной коварной нежностью; его длинные пальцы небрежно-фамильярно двигались от шеи к плечам.

— Вот — теперь ваша очередь.

Маленькую бутылочку протянули ей, не оставляя выбора. Сара встряхнула ее с тем же профессиональным видом, какой она наблюдала у него. Внутренне она тоже содрогнулась с ног до головы.

— Господи Боже мой! Да что вы все на меня смотрите!

— Она — южная красавица!

Голубоглазый склонился в пароксизме почти истерической радости, благодаря чему все взгляды на секунду обратились от нее к нему. Гордясь своей находчивостью, Сара притворилась, что отворачивает пробку от бутылки, торжественно вдыхая содержимое и прикладывая палец поочередно к каждой ноздре.

— О, малыш — это слишком сильно. Намного сильнее, чем я обычно позволяю себе. Спасибо, беби.

— Вы уверены, что вам достаточно? Вы еще не чувствуете себя расслабившейся.

Почему Марко не может оставить ее в покое? Сара повернула голову, стараясь ускользнуть от обманчиво-нежных пальцев.

— Со мной все прекрасно, спасибо. Вам и в самом деле не надо вертеться возле меня, чтобы удостовериться, что я приятно провожу время. Я провожу его просто отлично.

— Вашим воспитанием явно пренебрегали.

К счастью, Сару спас внезапно раздавшийся женский голос, за которым последовало видение женской фигуры пяти футов шести дюймов роста, с обильными изгибами во всех нужных местах.

— Марко — mon amour[3] где ты прятался? Мы должны были встретиться на прошлой неделе в Марбелла, ты, конечно, не мог забыть?

Он явно мог быть достаточно беспечным, если ему это было нужно. Сара с ненавистью посмотрела на тесное объятие, на поразительно пылкий поцелуй, который, казалось, отрицал существование кого-либо еще внутри их магического круга.

— Дорогой! — выдохнула наконец женщина. — Мне следует ревновать? Почему ты там не был? Все о тебе спрашивали.

Какая отвратительная публичная сцена. И если эта разодетая блондинка — одна из его любовниц что было ясно, то он просто не в состоянии оценить ничего стоящего.

Отвернувшись от них, Сара положила руку на кисть рыжеволосого. Его звали Сирус, припомнила она, и он выглядел безопасным, как будто уже ступившим в какой-то другой мир.

— Привет! Я снова здесь, со своей магической бутылкой. Не пойти ли нам прогуляться, пока снова не потребуется что-нибудь магическое?

Довольно глупо ухмыльнувшись, он последовал за ней, побуждаемый как своим собственным стремлением, так и ее льстивой женской речью. Его звали Сирус Ричардс, и он специализировался на том, что приобретал все, что ему хотелось иметь. Нефтяные скважины, поместья, золотые прииски и женщин. Может быть, он захочет приобрести и эту. Все зависит от того, начнет она ему надоедать или нет.

Дикая музыка с пульсирующим барабанным боем, рвущаяся из синтезатора, стала громче, когда они приблизились к одной из полированных танцевальных площадок, выходящих к бассейну. Площадка, казалось, пульсировала одновременно с ударами барабана.

— Прекрасно. Давай расслабимся, беби. Покажи мне что-нибудь из этого!

Смысл его внезапного смеха не сразу дошел до Сары, пока ее расширенные глаза, глядя через его плечо, не наткнулись на большой, в человеческий рост экран, около которого очарованно стояли несколько наименее энергичных гостей Винса.

Неудивительно, что она услышала столько свистков, когда вышла на площадку! Дилайт Адамс во плоти, появившаяся на дискотеке в своем сексуальном платье от Халстона, в то время как на гигантском экране мелькало ее киноизображение. Она, нагая и раскованная, исполняла эротичный, чувственный танец, который и вообразить было невозможно. Господи, да разве она так сможет? Она ведь лишь суррогат своей сестры, чего они ждут от нее?

— Черт побери, беби! Давай спустимся!

Рыжеволосый начал вращать своим телом, зазывно расставив ноги.

— Пошли!

Его глаза были полузакрыты. Что бы случилось, если бы она ринулась бежать? Сара оторвала глаза от экрана, ощущая, что внутри у нее словно что-то включилось, и ее тело начало двигаться в такт с музыкой. Если она не будет слишком упорно раздумывать над этим, она сможет танцевать так же раскованно, как и любой другой на этой переполненной площадке. Ну нет, она не собирается бежать, она покажет им всем и Марко в том числе, что она — та же самая девушка, что и на экране, делающая те же самые движения.

Конечно, ей следовало бы догадаться, что он замышляет для нее какой-нибудь мерзкий сюрприз! Дилайт Адамс — девица, с которой можно весело провести время на экране и вне его. Вот что он думал, приведя ее сюда, на это почти международное сборище кутил для того, чтобы подчеркнуть свое презрение к ней.

Волна бешеной ярости прокатилась по всему телу Сары, она сначала почувствовала жар, а затем холод, ледяной холод вместе с решительностью. Самодовольный, самоуверенный, лицемерный ублюдок! Даже если это будет самая последняя вещь, которую ей удастся совершить в жизни, она преподаст ему урок — о да, она найдет способ лично отомстить ему и выставить его глупцом в глазах друзей и знакомых.

Сара внезапно осознала, что ее партнер вышел из своего остекленелого упоения собственным танцем и задал ей вопрос.

— Извините, я не расслышала…

— О’кэй. Я подойду ближе.

Темп музыки изменился, становясь более медленным и менее исступленным. Сирус обнял ее, подтянул к себе, слегка балансируя, и прижал к своему телу.

— Гм-м! Намного лучше. Я хочу ощущать вашу близость весь вечер, прелестное дитя.

Пожалуй, он чересчур близко, подумала с возмущением Сара, когда он прижал ее бедро к своему, ухватив удивительно сильной рукой ее ягодицу, а другой вдавившись ей в грудь. Ошибочно приняв попытку вырваться за умышленно соблазнительный изгиб, рыжеволосый мужчина подморгнул ей.

— Мне, безусловно, нравится то, что я чувствую. Скажи, тебе действительно нравится так много заниматься любовью?

Он кивнул головой в сторону экрана, теперь почти полностью заполненного провоцирующим изображением обнаженной Дилайт, и прежде чем она сумела пробормотать хоть одно слово, продолжал в той же небрежной манере:

— Потому что, если да, я охотно готов удовлетворить тебя. Может быть, мы сможем научить друг друга каким-либо новым вариациям, как ты думаешь?

Сказать все, что она действительно думала по этому поводу, Саре помешало лицо герцога ди Кавальери, приподнявшего одну бровь и глядевшего поверх светловолосой головы партнерши. Как долго он находился позади них, слушая всякую всячину. Ну, что ж, пусть слушает все сполна.

Оторвав глаза от смуглого лица, Сара остановилась, прижавшись к груди партнера и дразняще положив ладони на его плечи. Она надеялась, что Марко и липнувшая к нему, как вторая кожа, его светловолосая, безвкусно одетая проститутка заметят это!

— Ну? — повторил Сирус нетерпеливо. Сара могла точно сказать по положению их тел, насколько он стал нетерпелив.

— Ну… я думаю, нам следует пойти и поболтать куда-нибудь, где попрохладнее. Здесь слишком жарко и тесно.

— Милая, у старого доброго Винса бар с алкогольными напитками в каждой спальне. Почему бы нам не выпить?

Она могла бы избавиться от Сируса, как только они войдут в дом, даже если придется запереться для этого в туалете. Но надо позволить Марко видеть, как она уходит с площадки рука об руку с ним и дать ему повод думать — а он точно так подумает — самое худшее! Сара чувствовала, как черные, словно угли, глаза буквально буравят ее спину. Каким-то образом, даже не поворачивая головы, она знала, что он смотрит на нее. Хорошо!

Преднамеренно чувственным жестом Сара отвела волосы с лица, прежде чем улыбнулась Сирусу. Она хотела, чтобы Марко видел, хотела, чтобы он знал, что она предпочитает ему любого мужчину, даже случайного знакомого. Она надеялась, что он будет мучиться, потому что знала, что он хочет ее. Презирает и все же не может подавить свое желание. Совершенно внезапно в ее мозгу вспыхнула здравая мысль, которая, вероятно, давно уже пустила тайные корни в подсознании. Сейчас она играет с ним в игру не ради Дилайт, у которой было достаточно времени, чтобы теперь оказаться в полной безопасности, а ради себя и спасения своей гордости.

Как ненавидела Сара грубый порывистый звук вертолетных винтов, который, казалось, навязчиво разрывал хрупкую тишину ночного синего неба. Должно быть, приближался рассвет. Беспокойным движением она откинулась на спинку своего сиденья, ее глаза намеренно избегали смотреть в сторону Марко, хотя она слишком хорошо чувствовала его сумрачное присутствие в маленькой кабине, где они оба находились.

Подобно волку, он, должно быть, сразу почувствовал, как она слегка шевельнулась, и из темноты до нее, донесся его раздражающий голос:

— Мы будем садиться менее чем через пять минут. Ваш ремень пристегнут?

— Мм-гм-м. — Пусть удовлетворяется ее угрюмым хмыканьем, потому что она не расположена говорить с ним. Ее уши все еще горели от подслушанных ранее обрывков разговора. Черт его побери, черт его побери, черт его побери! Сара чувствовала, как ногти вонзаются в ладони, и жалела, что не может вместо этого вонзить их в его смуглое тело. Как она ненавидела его! Каким триумфом для нее было бы унизить его, перемены ради. Чтобы доказать, что он не может бессердечно использовать всякого и манипулировать всяким, встретившимся ему на пути.

Сара с усилием заставила себя мысленно вернуться к вечеринке, которую они только что покинули. Она вспоминала все, что произошло с того момента, как они с Сирусом ушли с танцевальной площадки. Кстати, как же его фамилия? Она никак не могла вспомнить. К счастью, от Сируса было не так трудно отделаться. Избитое: «О, мне надо найти туалет, у меня в голове начало крутиться» — сразу же сработало.

После этого Сара прохаживалась с большей осторожностью, вовремя обнаружив, что вечеринка шумит на всей территории, в каждой комнате двухэтажной виллы. Она много улыбалась и много флиртовала, переходя от одной группы к другой, из одной комнаты в другую, когда положение несколько осложнилось. Наверху был громадный кинозал, больше похожий на мини-театр с сиденьями, обитыми плюшем и поставленными рядами, каждое сиденье можно было наклонять в разные стороны — для дополнительного удобства, предположила она цинично.

Туда ее привел молодой человек по имени Барри, назвавшийся певцом.

— У Винса самое новейшее порно, — сказал он ей.

Он, казалось, почти почувствовал облегчение, что она не узнала его, и она почувствовала такое же облегчение, узнав, что имя Дилайт Адамс не произвело на него никакого впечатления, хотя он сказал небрежно, что это милое имечко.

Ну, поскольку ей надо было где-то провести время и заставить Марко поверить, что она провела его в постели, почему бы нет? Поглазеть грязный фильмик можно для общего развития, и первый же взгляд на экран сказал ей, что, по меньшей мере, в этом фильме ее сестра не снималась.

Первые полчаса проката «Грешников» Сара просидела, гордясь тем, что не слишком ерзает. Сначала она была изумлена — неужели действительно существует столько способов полового акта? Но затем, после того как один половой акт стал сменяться другим, а диалоги по большей части превратились в восклицания и стоны удовольствия, она обнаружила, что ей скучно. Барри продолжал смотреть на экран, но с довольно беспристрастным видом. Из других плюшевых кресел с откидными спинками раздавались не менее нежные восклицания и стоны. Сара прикидывала, как далеко от выхода она находится, когда Барри, который, казалось, до этого не замечал ее присутствия, взял ее руку и прижал к себе. Господи Боже, подумала Сара недоверчиво, да он, вероятно, мог бы посоревноваться с тем, кто на экране. И затем без всякой преамбулы он бесцеремонно спросил:

— Не хочешь позабавиться?

Она с твердостью забрала свою руку назад.

— Нет. Мне надо идти.

Ну, как она надеялась, с Барри ей также не придется больше видеться. А также ни с кем из людей, присутствовавших на вечеринке, особенно с теми тремя мужчинами, которые играли в бильярдной с Марко, когда она проходила мимо.

Сара со смесью ненависти и ярости вновь живо представила себе всю эту картину, нехотя припомнив слова, раздававшиеся под стук бильярдных шаров и заставившие ее остановиться.

— Дилайт Адамс — я где-то читал, что ее считают девушкой Карло?

Единственный светильник в комнате располагался прямо над столом, покрытым зеленым сукном, где и было сконцентрировано внимание четырех смуглых мужчин в отлично сшитых костюмах, сидевших на них как влитые. Богатые, высокомерные итальянские промышленные магнаты, ведущие светскую беседу. И затем его голос, грубый и обжигающий, как хлыст, когда он объяснил ее положение своим друзьям.

— Ты, должно быть, ошибся, дружище. Не девушка Карло, а моя шлюха. Я содержу ее… в данный момент.

Она не хотела слушать, что они еще скажут после того, что уже сказал он. Слова «моя шлюха» со всем их безобразным старомодным значением и тем, как он использовал их, показались ей холодным камнем, упавшим в желудок. Так вот как ему хотелось, чтобы они все думали. Вот почему она была здесь. Он взял ее на эту вечеринку, чтобы представить, как свою последнюю игрушку, свою… шлюху. То, как все они глядели на нее, особенно мужчины, и что они о ней при этом думали, заставило ее почувствовать себя больной до тех пор, пока она не вынудила себя не ощущать ничего, кроме гнева. Пусть себе думают о ней, что хотят, — в данную минуту.

— Ну как повеселились? — спросил Марко, пока они добирались от дома Винса к его личной вертолетной площадке.

— О, превосходно! Я встретила несколько великолепных мужчин. Вы не находите, что Сирус — приятный парень. Но, конечно, Барри еще лучше — о-о-о! Фрейдистский отпрыск!

Она захихикала, наслаждаясь выражением его лица, пока оно снова не стало замкнутым, и губы не искривились в неприятной ухмылке. И если он рассчитывал, что Сара вздрогнет под его испепеляющим взглядом, то она собиралась показать ему, как он ошибается.

— Я полагаю, любой, посмотрев на вас, скажет, что вы, вероятно, были все время заняты, — протянул он медленно, окидывая глазами ее старательно растрепанные волосы и довольно размазанный грим (этого удалось достичь, проведя десять минут в туалете).

— Ну, а разве вы взяли меня на вечеринку не для того, чтобы я повеселилась?

— Конечно! — процедил он сквозь зубы.

Больше они не говорили до настоящего момента. Сделав короткое объявление, Марко погрузился в мрачное молчание. О чем он думал? Вероятно, о том, какими еще способами обидеть и унизить ее. Но на этот раз она собиралась отплатить ему той же монетой. Его шлюха, ну уж действительно! А как насчет его блондинки? Он принадлежал к типу мужчин, которые содержали нескольких любовниц, и место таким было в девятнадцатом веке.

Праведный гнев не покидал Сару во время их приземления и прибытия в дом. Выпрямившись, она шагала рядом с ним решительной походкой, пытаясь делать вид, что его не существует. Но как только двери за ними закрылись и она сделала шаг по направлении к лестнице, он остановил ее, схватив за руку и вынудил повернуть к нему голову.

— Я советую вам постараться заснуть до того как жара сделает сон трудным. Но в случае, если вам что-то нужно, одна из служанок бодрствует и готова обслужить вас.

Несмотря на невыразительность голоса, в его дьявольских черных глазах была насмешка, когда он почувствовал, что ее рука напряглась под удерживающими ее пальцами.

— Спасибо. Но как… по-средневековому! — сказала Сара, не заботясь о том, что ее слова звучат грубо. Он слишком часто говорил, что ей следует научиться хорошим манерам, не так ли? — Мне жаль бедную девушку, которую заставили бодрствовать всю ночь только для того, чтобы прислуживать кому-то.

Она сделала попытку высвободиться, но его хватка стала еще более крепкой.

— Вы, безусловно, не производите впечатление мягкосердечной женщины! — медленно протянул он, в то время как его сузившиеся глаза наслаждались доставляемым ей неудобством.

— А мне неинтересно слушать, к какому типу женщин я, по вашему мнению, принадлежу, если об этом речь! — отрезала Сара, ее глаза горели яростным изумрудным огнем. — Если вы будете так добры, что позволите мне уйти, я последую вашему совету и улягусь спать, как послушная маленькая девочка.

Свет канделябра, освещавшего прихожую, бросал отблеск на ее растрепанные волосы, подчеркивая их густоту. Почти бесстрастно, подчиняясь чистому инстинкту, Марко протянул свободную руку и попробовал на вес ее волосы, приподняв их. Черт побери эту непорядочную, жадную маленькую сучку! Она не имела права быть такой соблазнительной после того, как только что кувыркалась в постели с таким количеством мужчин, скольких смогла найти, чтобы удовлетворить себя. А с ним она продолжает играть в какие-то игры. Почему, черт побери, он не делает того, что хочет сделать, и не возьмет ее, оборвав ее игру? Вероятно, этого-то она и ждет от него. Он очень хорошо знал подобный тип женщин — жаль, что Карло еще не изучил его.

— Прекратите! Я не могу выносить ваших прикосновений!

Подобно норовистой кобылке, Сара, повысив голос, пыталась освободить свою голову от его настойчивой руки. Ей не нравилось, как он смотрит на нее, словно замышляет что-то.

— Не можете? — спросил он язвительно, улыбка, раздвинувшая его губы, походила скорее на гримасу. — Я думаю, вы — лгунья, Дилайт[4] — наслаждение для многих мужчин! Вы отвечали мне до этого, я думаю, вы очень легко отвечаете любому, кто сумеет возбудить вас.

— Вы… вы совершенно не правы! Черт вас побери, пустите меня!

Доведенная до бешенства, Сара подняла руку, что бы вцепиться ему в лицо, но он легко схватил ее, коротко рассмеявшись, закинул ей руки за спину, удерживая против воли пленницей рядом со своим сильным мускулистым телом.

— Давайте проверим, кто из нас лжет? — язвительно сказал он, удерживая ее и изучая ее покрасневшей взбешенное лицо.

— Меня… тошнит от вас! — выдохнула Сара, ненавидя свою собственную беспомощность, проявившуюся во время борьбы с ним, когда она почувствовал его силу и крепость. — Разве у вас нет гордости? Разве вам безразлично то, что я не хочу вас? Или вы не можете найти женщину, которая вас хочет? Я ненавижу, презираю вас…

— Заткнись! — В его голосе слышалось рычание едва удерживающегося от нападения животного, каким он и был, его желание было очевидно, доказательством чему служила его набухшая твердая плоть крепко прижатая к ее бедру. — Заткнись! — повторил он снова, на этот раз еще более грубо, потому видел, как раздвигаются ее губы, готовые для сердитого протеста. — То, что я хочу доказать тебе, не займет много времени, маленькая лгунья с нефритовыми зелеными глазами и соблазнительным телом, которое тебе явно нравится выставлять напоказ! На твоем лице на экране прошлой ночью был взгляд, который явно доказывал, что присутствие камеры и съемочной группы ничего для тебя не значит. Ты из тех женщин, которые руководствуются только своими чувствами, не правда ли?

— Прекратите, прекратите немедленно! — Сара старалась вырваться от него, тяжело дыша от бешенства. — Вы ничего не знаете обо мне, потому что не можете ничего видеть дальше собственного…

— В настоящий момент я не могу видеть ничего дальше твоих искушающих губ!

Несмотря на насмешку в голосе, он не был расположен на этот раз отпустить ее так легко. Сара ощутила это с чувством отчаяния, прежде чем его рот накрыл ее губы с преднамеренной, рассчитанной медлительностью, подавив наконец последние яростные протесты. Он целовал ее до тех пор, пока ей не показалось, что ее шея отвалится от напора его поцелуя, до того, что ее колени стали слабыми, рот машинально открылся под его ртом, и в голове у нее закружились мириады ощущений, которые, казалось, сделали рациональное мышление невозможным. Одной рукой удерживая кисти ее рук, он другой рукой начал двигаться с мучительной медлительностью по ее спине. Длинные пальцы ласкали ее с притворной нежностью, затем спустились к выпуклости грудей, легко найдя шелковистую теплую кожу под обнажавшим плечи платьем от Халстона, открывавшим больше, чем оно закрывало. Он нашел, сжал и наконец начал слегка дразнить ее груди, пока ее соски не поднялись под его прикосновением, и она ощутила странное чувство, подобное электрическому шоку, встряхнувшему каждый нерв ее тела.

Как мог мужчина, которого она ненавидит, сделать с ней такое? Полная отвращения к себе самой, Сара заставила свое тело отстраниться от него, пытаясь избегнуть его прикосновений. Ее голова откинулась назад, и она услышала свой стон, когда его губы оставили ее рот, чтобы двинуться с мучительной медлительностью к груди, которую обнаружили его нетерпеливо ищущие пальцы.

Как она могла на самом деле наслаждаться, чувствуя его язык и губы и отдавая себе отчет в том, до какого напряженного чувственного пика дошло его возбуждение? Как могла она желать того, что он делает, даже медленного скольжения его руки по ее животу? Его рука двигалась между их телами, интимно касаясь ее, его пальцы, казалось, жгли ее сквозь складки красного шифона, разделявшего их. Ее лицо начало гореть так же, как горело ее тело, — как будто его охватил жар горящего костра, наполняя опасным чувством томности и ожиданием большего.

И затем совсем внезапно ее освободили — она упала бы, если бы его руки не подхватили ее.

— Вы видите? — резко прозвучал его голос через расстояние, которое внезапно снова разделило их. У вас нет сил бороться против вашей собственной чувственной натуры, несмотря на всю вашу решительность и всю вашу ненависть. Я думаю, что вы, вероятно, легли бы в постель с самим дьяволом, если бы он целовал вас достаточно настойчиво.

Она ненавидела звук его смеха, который, казалось втыкал колючки в ее кожу, которую его рассчитанные ласки сделали слишком чувствительной. Его глаза были суровыми и непроницаемыми, они не выказали никаких чувств, когда на мгновение остановились на покрасневшем лице.

— Не надо так на меня смотреть, не кажется ли вам, что мы достаточно активны для сегодняшнего вечера? Идите к себе в постель, моя маленькая лгунья, и, может быть, я навещу вас позже.

Даже после того как она убежала от него, не произнеся ни единого слова перед тем, как броситься в бегство, спасаясь от его темного сатанинского присутствия, забыв гордость, горя от стыда, Сара думала, что все еще слышит его слова, повторявшиеся в голове:

«Идите к себе в постель, моя маленькая лгунья, и, может быть, я навещу вас позже». Он сказал может быть. Последний, сделанный в насмешку, поворот жестокого ножа, который он уже воткнул в нее.

Сара взлетела по ступенькам, как будто за ней гнался сам дьявол. Согнувшись, тяжело дыша, она остановилась за толстой деревянной дверью, которая не имела замка изнутри — символ ее здешнего положения, а также напоминание о другом времени, когда женщинами владели, как собственностью, и использовали их согласно велениям мужчин, которые владели ими.

Как только ей удалось достаточно овладеть собой, чтобы лечь спать, Сара заснула так крепко, как будто никогда не хотела просыпаться. Во сне ее преследовал большой волк, крадущийся на лапах, с красными, горящими в ночи глазами. Несмотря на то что она знала, что он может догнать ее одним прыжком, он предпочитал оставаться позади, играя с ней, позволяя бежать, напрягая все силы до того, что ее сердце, казалось, готово было разорваться в груди. Он ждал, это был его каприз, потому что в любой момент он мог вонзить когти ей в горло, стремился довести ее до обморока от изнеможения, тогда наконец и возьмет ее.

— Нет!

Она, должно быть, сказала это вслух, внезапно пробудившись. В комнате было жарко, и она лежала потная поверх сбитых простыней.

Благодарение Богу, она проснулась. Постепенно биение сердца замедлилось, и ее убыстренное дыхание нормализовалось. В комнате было темно от опущенных занавесок. Который час? А затем с болезненным вздохом, который был похож на рыдание, застрявшее в горле, она напомнила себе, что время в этой тюрьме не имеет значения. Что в том: долго ли она спала и поздно ли сейчас? Она была здесь, подобно маленькому мотыльку, заключенному в янтаре, или подобно какой-нибудь совсем новенькой наложнице из гарема мавританского султана, которая ждет со смесью трепета и любопытства сиюминутного капризам своего хозяина.

Сара прижала холодные пальцы к векам. Были и другие сны — кошмары, о которых она не хотела даже думать, не то что их анализировать, тем более она не хотела помнить о том, чем они были наполнены, и в любом случае она не желала думать о том способе, которым он опозорил ее и сломил ее гордость вместе со способностью обороняться.

Прекрати! Сегодня другой день, а вчера она была слишком усталой и сонной. Ее ум был наполнен слишком большим количеством видений, звуков и образов, которые, должно быть, подсознательно влияли на мысли, несмотря на осознанное неприятие этого. Сегодня, если ему захочется испытать ее, она не окажется для него легкой добычей. Он не сможет…

Отбросив постыдную, наполовину сформулированную мысль, Сара заставила себя подняться с постели, ее глаза с невольным подозрением обратились к двери.

Придет ли он навестить ее, намереваясь завершить физически свою победу над ней? Или он ждет с мужским самодовольством, что она сама придет к нему?

Почти злобно Сара нажала кнопку, вызывая Серафину или кого-либо из служанок. Сегодня, поскольку она достаточно пришла в себя, чтобы планировать свои действия самой, она будет играть роль избалованной одалиски, окруженной слугами. Если он пошлет за ней, она притворится больной и откажется спуститься вниз. Пусть думает, что пожелает.

Слава Богу, на ее звонок ответила сама экономка. Она сообщила Саре, что уже четверть восьмого вечера, но ей не велели будить ее.

— О? Как любезно со стороны хозяина!

Женщина проигнорировала ее саркастическое замечание, и это с запозданием напомнило ей, что прежде всего Серафина хранит свою верность ди Кавальери и служит уже второму поколению этой семьи. Какое ей дело до глупого мотылька, который сам подлетел к пламени слишком близко.

— Приготовить вам ванну, синьорина? Я распорядилась приготовить для вас поднос с кофе, апельсиновым соком и сладкой булочкой, в случае если вы голодны. И если скажете мне, что вы желаете надеть к ужину…

— Я… я себя не очень хорошо чувствую! — сказала Сара, произнося слова быстро, чтобы скрыть свою нервозность. — Мне хотелось бы полежать в горячей ванне, но после нее, если будет удобно, я осталась бы здесь, в халате. Я не чувствую себя в силах одеться и спуститься к ужину — можно принести мне поднос сюда? Что-нибудь легкое — суп и салат как раз подошли бы.

— Ничего больше? Синьорине необходимо есть…

Глаза Серафины с неодобрением скользнули по стройному телу Сары и ее худому лицу, остановившись на мгновение на темных кругах у нее под глазами.

— Я совсем не голодна, но есть и еще кое-что.

Я лепечу, как идиотка, подумала Сара в отчаянии, но ничего не могла с собой поделать.

— Как вы думаете… как вы думаете, не мог бы кто-нибудь побыть со мной некоторое время? Я знаю, что у вас много дел, но, может быть, кто-нибудь из служанок. Странное ощущение, которое я почувствовала прошлой ночью, немного пугает меня. Я не хочу снова чувствовать искушение выйти наружу, чтобы вдыхать пьянящий аромат сардинской ночи!

Она сказала верную вещь, потому что Серафина перекрестилась и кивнула без дальнейших вопросов.

— Я пришлю Терезу. Она говорит лучше остальных, и даже немного знает английский. Я уверена, что у нее будет полно вопросов об Америке, но она приятная девушка и очень добросовестная.

Итак, по меньшей мере на эту ночь она защищена.

Погрузившись в глубокую мраморную ванну и даже позднее, когда она отдалась странной роскоши чувствовать себя избалованной и разрешила Терезе причесать себе волосы, Сара старалась избегать мысли, которая угрожающе пряталась в глубине ее ума: защищена от кого?

Два камина по обе стороны громадного мраморного зала были зажжены. Без всякой необходимости, конечно, но прыгающие, колеблющиеся языки пламени создавали эффектный мерцающий свет, который придавал даже бледной коже Сары золотистый оттенок. Спускаясь босиком по мраморной лестнице с широкой изогнутой балюстрадой, Сара с каждым сделанным ею шагом все больше и больше осознавала, что она делает нечто такое, чего никогда прежде не делала. Она рискует так, как никогда не осмеливалась рисковать в своей безопасной, прозаичной жизни, которую вела всего несколько месяцев назад. И еще она запретила себе спотыкаться, даже когда услышала, что плеск в бассейне прекратился, и поняла, что он смотрит на нее.

Ей нечего было бояться! Не было ничего плохого или неприятного в неодетом человеческом теле, и нагота гораздо менее похотлива или… или соблазнительна чем едва прикрытое тело, которое представляет собой некую тайну. Будь храброй, Сара. Подумай о причине, по которой ты обнажила свое девственное тело, а оно у тебя на самом деле не такое уж плохое!

— Ну? Теперь, когда вы здесь, вы, вероятно, вспомните, что не можете плавать вечно, и помчитесь по ступенькам наверх в вашу комнату, чтобы спрятаться от большого злобного волка?

Он выглядел по-другому с густыми мокрыми черными волосами, прилипшими к голове, но его режущий ухо голос и сатанинская смуглость лица были теми же самыми, какими она их помнила. К черту его!

— Кто это боится большого злобного волка? — искусно передразнила его Сара и, отбросив в сторону короткий японский халат, прыгнула в воду.

Она чувствовала себя хорошо, и ей, безусловно, надо было поупражняться. Как умственно, так и физически, напомнила она себе, проплыв половину длины бассейна под водой и вынырнув на секунду, ослепленная тяжелыми прядями волос, сбившихся ей на лицо.

— Пожалуйста, позвольте мне.

Длинные загорелые пальцы отбросили ее волосы в сторону, и Сара, оглядевшись, поняла, что почти налетела на него.

— Спасибо.

Сделав глубокий вдох, она поплыла кролем в противоположную сторону, но, доплыв, обнаружила, что он уже поджидал там, обогнав ее.

— Итак, вы умеете плавать так же хорошо, как играть в теннис. Вы заставляете меня гадать, каким еще видом спорта вы превосходно владеете.

Насколько ясно он мог различать под водой очертания ее тела? О, черт побери! Теперь она начала размышлять, как представительница викторианской эпохи! Преднамеренно кокетливым жестом Сара откинула волосы с лица назад. Теперь к месту было отпустить что-либо остроумное.

Она сказала застенчиво:

— Ваше дело гадать, а мое знать, не так ли?

И была вознаграждена тем, как напряглись мускулы его лица, пока он смотрел на нее, словно желая утопить.

Не ожидая того, захочется ли ему и в самом деле погадать, она поплыла снова, на этот раз ровно, привычка и тренировка брали свое. Сара умела играть в теннис, плавать и ездить верхом. Все очень хорошо. Весьма посредственно она могла играть на пианино и бренчать аккомпанемент на гитаре, если это необходимо. Отец настоял, чтобы она обучалась всему, что он считал необходимым для леди. Что бы подумал бедный папа сейчас, если бы узнал, что она делает? Даже мысль об этом заставила ее вздрогнуть.

— Я надеюсь, вам не холодно? — На этот раз жалящий голос раздался с довольно безопасной дистанции. — Если да, я могу подбросить больше дров в огонь.

Это означало, что он выйдет из воды, а на нем явно не было плавок!

— Все прекрасно, спасибо! — сказала она бодро.

— Bene![5]

Теперь он явно решил игнорировать ее.

Взявшись руками за поручень, укрепленный на стенке бассейна, и делая упражнения для ног, Сара слышала, как Марко плавает туда и обратно, делая резкие, ожесточенные движения; она чувствовала телом волны и вибрации, возникающие при его плавании.

— Ну, с меня достаточно!

Обернувшись, Сара увидела, что он сидит на краю бассейна, скрестив ноги с такой небрежностью, как будто одет в одни из своих великолепных брюк.

Она быстро отвернулась, сказав слегка заглушенным голосом:

— Значит ли это, что я должна тоже выходить? Это нечестно, потому что я только что пришла.

— Тогда, конечно, делайте то, что вам нравится. И поскольку я забыл полотенце, то полежу здесь у огня, чтобы обсохнуть. Мне не хотелось бы оставлять вас одну, вы выглядите такой маленькой и беззащитной в этой громадной мраморной ванне. На мокром полу легко поскользнуться, или ногу может свести судорогой. Я подожду вас.

Спокойно заявляет об этом, как о непреложном факте, и, конечно, он подождет. Не бойся, Сара! Она три раза проплыла бассейн в длину, прежде чем оказалась готова беспечно встретиться с ним лицом к лицу.

— Это было чудесно!

Сара вылезла из воды и посидела некоторое время спиной к нему, гадая, действительно ли он заснул или наблюдает за ней. Легкий трепет, подобный дрожи, пробежал по ней. Могла ли она и в самом деле выиграть?

Внезапно огонь за ее спиной полыхнул, отбросив уродливые, заплясавшие на стене тени. Она различила его тень, высокий силуэт увеличился, как будто он стоял в угрожающей позе рядом с ней. Неужели он рядом? Она почувствовала облегчение, когда услышала, что его голос раздается с довольно безопасной дистанции.

— Вы явно замерзли, и я подбросил больше дров в огонь. Если вы не намерены сидеть там, глядя в пространство, пока не получите простуду, я предлагаю, чтобы вы сделали то же, что и я, и обсушились у огня. Тут даже пол теплый, — его голос стал язвительным, — конечно, я даю вам слово, что не буду… принуждать вас ни к чему!

Предпочитая игнорировать то, что подразумевалось в его заявлении, Сара сказала коротко:

— Пламя смотрится красиво!

За ее спиной, пока она собиралась со смелостью и делала глубокий вдох, в молчании ждали ее дальнейших действий. Повсюду в мире были статуи и картины с обнаженными телами. А также свободные пляжи, танцовщицы стриптиза и фотографии на центральных разворотах журналов. В конце концов, предполагается, что она тянет время только для того, чтобы отвергнуть его, когда правда обнаружится.

— Пожалуйста, не будете ли вы так добры передать мне халат?

Эти слова невольно вырвались у нее. Недоверчивое фырканье, раздавшееся за спиной, привело Сару в такое бешенство, что она вскочила на ноги и выпрямилась оборачиваясь, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. В его черных, как ночь, глазах отражались огоньки пламени. Гордость заставила ее пробыть в этой позе на мгновение дольше того, чем было необходимо. Хорошо же, если он хочет смотреть, пусть смотрит — черт бы его побрал, и пусть хоть сердце себе съест, завидуя тому, что никогда не будет принадлежать ему.

Обманчиво-невинным движением Сара подняла руки, чтобы убрать с плеч мокрые волосы, по которым капала вода.

— Боюсь, мне ни за что не высушить волосы, если вы не будете настолько галантны и не принесете мне полотенце!

— А что заставляет вас думать, что я галантен?

Его голос раздражающе действовал ей на нервы, почти лишая ее уверенности. Но все же Саре удалось беспечно рассмеяться.

— Я только испытала вас, вот и все. Полагаю, мне следовало бы заранее знать ваш ответ, не так ли?

— Да, я уверен в том, что вам следовало бы знать. — Тембр его голоса изменился на мягкий, и он лениво протянул: — Но почему бы вам не подойти к огню. Мне кажется, вы снова вздрогнули, и мне не хотелось бы чувствовать себя виноватым, если вы простудитесь.

Марко лежал у огня на боку, скрестив руки под головой и положив одну ногу на колено другой. Сара постаралась не смотреть на его мускулистое, стройное, длинное тело, пока он смотрел, не выказывая абсолютно никакой скромности или смущения, на то, как она осторожно продвигается вперед. Для нее было облегчением рухнуть на колени и лечь на живот, отвернувшись от него, словно бы предпочитая внимательно смотреть на огонь.

В молчании, которое, казалось, стало еще более глубоким, Сара внезапно осознала, что слышит музыку. Нежную, мягкую, обволакивающую, подобно чувственным шелковым нитям. «Тристан и Изольда» — тема любви. Только музыка, без всякого вторжения в нее голосов. Безусловно, самая чувственная музыка мира. Музыка, от которой можно потерять голову.

— Я полагаю вы предпочли бы рок-н-ролл, но эта музыка случайно соответствует моему теперешнему настроению.

— Вы всегда полагаете, но на самом деле ничего обо мне не знаете. Ничего!

— В таком случае — мне позволяется узнать?

— Я сомневаюсь, что в этом есть какая-либо необходимость; вам не стоит так беспокоиться! — фыркнула Сара.

Почему он ведет по ней снайперский огонь?

— Но почему нет? Особенно тогда, когда вам удалось создать вокруг себя такую… таинственность. Я заинтригован и признаюсь в этом.

— Ха! — За последнее время Сара полюбила это особое выражение с его громадным числом оттенков.

— Вы не верите мне? Но существует многое, что мне хотелось бы узнать о вас, Дилайт. Например, нравится ли вам массаж? Ваша спина выглядит слишком нервной и напряженной даже отсюда, и это нехорошо. Поскольку я не настолько галантен, чтобы принести вам полотенце для мокрых волос, позвольте помочь вам расслабить ваши напряженные мускулы.

— Я не…

Он безжалостно оборвал ее.

— Лежите тихо. Вы почувствуете только масло, а оно содержит витамин Е, который считается очень полезным для того, чтобы сохранить кожу молодой и упругой.

Не ожидая ответа, он начал массировать ей плечи и шею с легкостью, удивившей ее.

— Не беспокойтесь, — сказал он насмешливо откуда-то сверху. — Я не пытаюсь возбудить вас. Только согреваю и помогаю расслабиться.

О, безусловно! — насмехалась она про себя. Но тщательно взвесив свои шансы, Сара решила, что лучше всего оставаться благоразумной… и ей, безусловно, гораздо безопаснее лежать на животе, чем вскакивать на ноги. В любом случае она не могла сказать, что его пальцы пытались быть более чем бесстрастными, пока они двигались от затылка до плеч, и снова вверх; он казалось, нашел все напряженные точки и заставил их расслабиться. Пока он не спускается ниже по позвоночнику…

— Я сделал вам больно или же вам хорошо?

До этого она не знала, что волк может мурлыкать Он полагает, что она забудет о своей настороженности.

— Теперь вы опять сжались — вы что, никогда не учились расслабляться?

— Я думаю, это было бы намного легче, если бы ваша внезапная показная любезность не сделала меня подозрительной.

— Как вы циничны! Повернитесь, и я докажу вам, что могу быть милым, если это слово означает по-вашему, что мне следует оставаться совершенно беспристрастным. Разве я не могу представить, что вы любимая племянница, например? Или дочь друга?

— Помоги Бог вашим племянницам, если они у вас есть! И я сомневаюсь, что многие ваши друзья позволят вам остаться с их юными дочерьми!

Она вскрикнула, когда его руки ухватили ее за плечи так, как если бы у него внезапно появилось искушение ударить ее головой о мраморный пол.

— У вас очень острый язык, Дилайт, и он может когда-нибудь доставить вам неприятности. Будьте счастливы, что вырвали у меня обещание.

Его голос был настолько угрожающ, что она на мгновение успокоилась, пока лежала, напрягшись, под его руками, которые были достаточно сильны, чтобы разорвать ее на части, если бы он захотел этого.

Внезапно его внимание переключилось на ее ноги, и она вздрогнула. Сначала он массировал ей пятки, а затем, с помощью масла сделав ее кожу мягкой, как шелк, перешел к икрам; он занимался ими достаточно долго, чтобы она снова почувствовала легкое доверие. Только тогда, когда она почувствовала, что вкрадчивое тепло и сила его прикосновений медленно продвигаются к ее бедрам, Сара резко запротестовала.

— Пожалуйста, остановитесь. Этого достаточно. Я теперь полностью расслабилась, и мне хотелось бы вернуться к себе в комнату.

— Я не думал, что вы вдобавок еще и такая трусливая.

Вдобавок к чему? В ее голове мелькнул вопрос, на который она отказалась отвечать.

— Мне все равно, что вы думаете, — холодно произнесла она вслух.

— Хорошо. Тогда, вероятно, я ошибся, думая, что вы боитесь меня по определенной причине. Успокойтесь, вы в полной безопасности, уверяю вас. Поскольку вы вряд ли можете быть робкой, я предполагаю, что страх — всего лишь повод для вашего кокетства.

— Вам не следует чего-либо предполагать! Почему мне следует вас бояться?

— Ну, в таком случае… — С удивительной легкостью и быстротой Сару приподняли и перевернули на спину, словно безжизненную тряпичную куклу.

— Почему вы!.. — Она зажмурила глаза от яркого пламени, на одно мгновение вспыхнувшего в его глазах, и услышала резкий голос.

— Леди не подобает клясться и ругаться, а вы пытались убедить меня за эти несколько недель, что вы истинная леди. Итак, лежите тихо и спокойно, иначе мои руки позволят себе интимные вольности, которые вы отвергаете.

— Разве я не говорила вам, что вы мне не нравитесь? — холодно бросила Сара в его смуглое насмешливое лицо и увидела его кривую от вспыхнувшей гнева улыбку.

— Это так? Как вы неблагодарны, а я-то стараюсь сделать для вас что-то приятное. Почему бы вам, как уже было сказано, просто не лежать и не наслаждаться?

Каким неправдоподобным и каким невероятным показалось бы это всего два дня тому назад! Она лежала обнаженная на спине на теплом мраморном полу, огонь грел ее трепетное тело, в то время как человек, которого она ненавидела и презирала больше всех, видел ее такой, какой ее никогда не видел другой мужчина, касался ее так, как никогда не касался какой-либо другой мужчина до этого.

Почему она позволяла ему? Если его прикосновение станет снова резким и оставляющим ссадины или если он какой-либо хитростью попытается нарушить странное соглашение, которое, они заключили, тогда она остановит его и уйдет. Но он… не делал ничего, против чего она могла бы насмешливо протестовать, он только массировал ее так, как и обещал. Был ли он совершенно бесстрастным? Она была уверена, что не вообразила едва заметное прикосновение его пальцев к внутренней части своего бедра минуту назад. Черт побери, ведь предполагается, что именно она должна заманить его и возбудить, а потом грубо отвергнуть. Он и его дразнящие чувственные руки, которые слишком уж фамильярно обращаются с ее телом… и Бог знает, со сколькими женщинами он, должно быть, играл в эту особую игру — «массаж»!

Здравый смысл с запозданием вернулся к Саре, она почувствовала опасность момента, села, моргнула глазами и протянула:

— М-м-м-гм-м! Я чувствую себя отлично. Вы знаете, игра в наоборот — честное занятие, и теперь моя очередь. Мне на самом деле так хорошо, что теперь я сама могу делать массаж.

Ну, по крайней мере, она прочитала книгу по этому предмету, а память у нее была великолепной. С дразнящей улыбкой Сара потянулась к открытому флакону, пристально взглянув на его удивленное лицо.

— И теперь ваша очередь расслабиться, ложитесь!

— Как… любезно с вашей стороны! Я польщен.

Но Сара заметила, что даже после того, как он вытянулся на животе, как она это сделала вначале, он искоса подозрительно поглядывал на нее.

Довольная собой, она улыбнулась ему и потянулась с грацией кошки.

— О, я уверена, что у вас есть множество пылких добровольцев женского пола, готовых делать вам массаж. Но я постараюсь не ударить лицом в грязь.

— Спасибо, — сухо прорычал он. — Я определю ваш уровень после того, как вы закончите. Не испытываю желания почувствовать, как ваши острые ногти впиваются мне в тело.

— О, я могла бы удивить вас и получить отлично по десятибалльной системе, но вы бы никогда этого не признали, не так ли?

— Начинайте!

Он пожал широкими плечами и небрежно положил лицо на руки, как если бы примирился с не слишком приятным испытанием. Когда Сара встала на колени рядом с ним, ей потребовалась вся ее выдержка, чтобы не состроить гримасу. Он был прав, ей очень хотелось вонзить в него ногти, но она собиралась доказать свое мастерство. Итак, ставшими, к удивлению Марко, сильными пальцами она начала массаж.

Масло, скользящее подобно густому меду между ее ладонями и его смуглой кожей, создавало странное ощущение; Сара сама удивлялась тому, что она делает, и тем, что почему-то наслаждается своими действиями, а также тем, что ее пальцы чувствуют его кожу и крепкие мышцы его спины. Она чувствовала пальцами, как под кожей играют, то напрягаясь, то расслабляясь, его живые мускулы, сама не зная, что она собирается предпринять. Она скользнула костяшками пальцев по всей длине его позвоночника вниз и вверх, размяла плечи и дразняще двинулась вниз, к талии, осторожно избегая прикосновений к явно напряженным мускулам на бедрах.

— Это массаж? — фыркнул он, но его замечание заставило ее на этот раз только улыбнуться. Она почувствовала по его беспокойному шевелению, что он пытается контролировать волнение, возникшее от ее прикосновений.

— Это жалоба?

В ее голосе была умышленная провокация, тогда как ее руки передавали сигналы вниз и вверх по всей длине его безжалостного, жестокого тела; каждую минуту она знакомилась с чем-то новым и постепенно начала ощущать пьянящее чувство власти, когда кончики ее пальцев почувствовали его невольную реакцию.

— Вы… заставляете меня хотеть вас. Будь осторожней!

Ее руки, намазанные маслом, продолжали двигаться со все большей и большей уверенностью по его теплой коже в то время, как она беспечно ответила:

— Но почему? Вы поклялись, что я могу доверять данному вами слову. Вы хотите, чтобы я прекратила?

Она дразнила, язвила, искушала. Первоклассная сука, подумал Марко свирепо. Конечно, она имела намерение выйти сухой из воды, и его типично мужские реакции ставили его в невыгодное положение. Dio![6] Как бы ему хотелось, чтобы ее извивающееся стройное тело оказалось под ним, тогда он заставил бы ее признать, кто она на самом деле — не больше чем дешевая доступная девчонка, которая руководствуется лишь своими чувствами и чересчур легко отдается любому жеребцу, к которому питает склонность. Он хотел, чтобы Карло открыл это для себя… Не совершил ли он промах? Она может быть довольно смелой, но она все же женщина и слаба, как все представительницы ее пола, включая его собственную мать. Его рот исказился в суровой гримасе, которую он постарался скрыть. То, что он поместил Дилайт именно в ту комнату, было горькой шуткой, иронию которой мог знать только он. Его мать, сбежавшая со своим любовником-крестьянином, также была шлюхой. Родственные души. И был только один способ изгнать из них нечистую силу.

Радуясь своей победе и очарованная вопреки себе, Сара чуть не задохнулась от удивления, когда Марко внезапно схватил и неумолимо и болезненно сдавил кисти ее рук.

— Достаточно!

Почему все, что он говорил ей, было командой или угрозой?

— Что теперь не так? Отпустите, вы делаете мне больно, и вы обещали…

— Я слишком хорошо помню то, что обещал, — сказал он своим раздражающим голосом. — Но теперь вы, мне кажется, стараетесь подстегнуть меня, чтобы я пересек те границы, на проведении которых вы сами настаивали. Я не глупый наивный юнец, подобно Карло, и обычно…

Последнее слово он насмешливо растянул и одним быстрым ловким движением поднялся на колени, продолжая держать ее руки пойманными перед собой.

— Обычно, — продолжил он, — я не отказываю себе в мимолетных удовольствиях. Будьте осторожны или я могу принять ваше поддразнивание за приглашение!

Его глаза с нарочитой медлительностью оценивали ее наготу, задерживаясь на груди и темном треугольнике между бедрами. Предательская алая волна поднялась к щекам Сары от такого дерзкого, пожирающего взгляда.

— О! — Она, задыхаясь, пыталась освободиться от него. — Мне следовало бы знать, что вы не умеете достойно проигрывать. Сначала в теннис, и теперь…

— Но кто из нас проиграл, а кто победил? Вы не хотите выяснить это?

— Я думаю, — она с усилием сумела унять дрожь в голосе, — я думаю, что, вероятно, у нас на сегодня ничья и… нам следует отправиться спать. Перестаньте крутить мне руки, я же сказала, что мне больно!

— Вы сказали… — произнес он задумчиво, тогда как его черные непроницаемые глаза, казалось, наслаждались ее тщетными попытками высвободиться. — Это что, еще одно обещание, которое вы пытаетесь выманить у меня? Что я не буду причинять вам боль?

— Пустите! — сердито прошипела Сара в его смуглое неулыбчивое лицо. — Я не… играю в С + М, если таков ваш каприз!

— А если бы он был таким, неужели вы думаете, что ваши слабые протесты имели бы какой-либо эффект? — язвил он. — Мне кажется, вы отлично знаете, что я легко мог бы заставить вас захотеть всего, его бы я ни пожелал сделать с этим стройным пылим телом, которое вы так нагло выставили напоказ!

В глубине его глаз вспыхнула искра, подобно тлеющему огоньку под присыпанным углем. Опасный знак, который даже она, несмотря на полное отсутствие опыта, могла очень хорошо понять.

— Нет! — выкрикнула она ему в лицо, страстно желая нанести удар, ранить его. Если бы у нее и в самом деле в руках был кинжал, она, ни секунды не колеблясь, вонзила бы его в это крепкое мужское тело, которое могло легко победить ее. — Нет, что бы вы не делали, я не захочу вас! — Ее глаза влажно мерцали, яркие от крайнего отчаяния, которое легко могло сойти за ненависть. Сара сама не узнала своего резкого смеха: — Знаете почему? Даже если вы возьмете меня, даже если вам удастся возбудить мое тело, я закрою глаза и буду представлять себе кого-нибудь другого — неважно кого. Вы понимаете? Я предпочитаю сама выбирать себе любовников, синьор герцог! И случилось так, что вы не мой тип. Я ясно выразилась?

Во внезапном напряженном молчании, которое последовало за этим неистовым взрывом, все, казалось приостановилось, даже ее дыхание. Сара обнаружила, что она не в силах оторвать своих глаз от его, наблюдая за тем, как они становятся такими же жесткими, как вулканическое стекло. Каких-либо других изменений в его лице не было. Почему он ничего не говорит? И ничего не делает? Она со стыдом могла почувствовать, как ее сердце начало биться настолько сильно, что она испугалась, как бы он не услышал и не обнаружил, насколько безумно она на самом деле боялась его.

— Вы не слышали того, что я сказала?

Ее голос прозвучал слишком высоко и прерывисто даже для ее собственных ушей.

— Почему же? Я слышал. Находясь так близко от вас, как я мог не услышать?

Его голос звучал любезно. Слишком любезно, что чуть было не заставило Сару отпрянуть в сторону.

— Вы очень ясно выражаетесь и откровенны, когда пожелаете этого, не так ли? Вы совершенная маленькая сука — горячая в один момент и холодная в следующий. Короче, прирожденная проститутка.

Казалось невероятным и даже слегка нереальным, что он мог говорить ей все эти безобразные унизительные вещи тем же небрежным любезным тоном.

Лицо Сары горело, как и все ее тело. Ум приказывал ей сражаться с ним. Сражаться любым оружием, которое она сможет найти, или он победит и унизит ее, наблюдая за ее реакцией с холодной, жестокой улыбкой, которая чуть искривит уголки его губ… Он назвал ее проституткой. Снова.

— Если бы я была… той, кем вы меня называете, то можете быть уверены, что не было бы такой цены, за которую бы вы могли купить меня! И можете быть уверены, что я бы отдалась любому мужчине, которого бы по-настоящему заметила, даже если бы он был мусорщиком!

— Я начинаю понимать, что, несмотря на красивое тело, которое принесло вам столь дурную славу, вы соединили в себе самые худшие черты, какие только могут быть у женщин. Перечислить их вам?

— Я больше ничего не хочу слышать. Пустите меня, я вам говорю!

Он неумолимо продолжал, как будто не слышал ее протестов.

— Вы обладаете слишком горячим темпераментом и злобным языком, и то и другое вы прекрасно умеете усмирять, если хотите задержать одного из ваших многочисленных любовников больше, чем на одну или две ночи. Вы также, совершенно очевидно, холодная, расчетливая, лицемерная, маленькая…

— А вы… просто надутый осел! Изучаете меня сквозь грязный микроскоп своим нестерпимым судейским взглядом, тогда как все это время…

Сара вовремя прикусила себе язык, испуганная тем, что чуть было не сказала.

— Все время… что? Вам следует научиться оканчивать свои предложения.

Под обманчивой ровностью его голоса, казалось, лежали отточенные лезвия.

— Если вы держите меня здесь силой для того, чтобы я слушала ваши оскорбительные голословные утверждения, мне, знаете ли, и в самом деле хотелось бы уйти. Очень неудобно стоять здесь на коленях на твердом холодном полу, если вы не задумали принудить меня принести покаяние в моих разносимых слухами грехах.

На этот раз Марко не старался подавить вырвавшееся у него безобразное ругательство, пока он грубо и бесцеремонно поднимал ее на ноги. Он ожидал, что она потеряет равновесие и упадет на него, но, черт ее побери, она вскочила легко, как кошка, глядя на него глазами, подобными осколкам зеленого стекла, в которых мерцали золотые искры огня. Кто бы мог различить, что таится в их глубине? Глаза истинной кокетки, прирожденной проститутки. И тело под стать. Божественная сука! Покаяние, она сказала?..

— Боюсь, что покаяние существует только для искренне раскаивающихся…

Ей не понравилось ни то, как до низкого рычания понизился его голос в конце фразы, ни то, как опасно вспыхнули глаза при взгляде на нее. Но он, по крайней мере, наконец выпустил ее кисть, и Сара постаралась, массируя ее, с беспечным видом отступить немного назад.

— Вам не стоит утруждать себя деталями. Воображаю, что, попадись я вам в руки, вы бы бросили меня в подземелье и страшно пытали бы до тех пор, пока бы я не призналась во всех воображаемых грехах, в которых вы меня обвинили. — Она подчеркнуто сильно содрогнулась и добавила: — Все, что я могу сказать: благодарение Богу за прогресс! Мы далеко ушли от подобного, беби!

Это была превосходная реплика для ухода. Одновременно грациозная и с чувством собственного достоинства — если бы еще при этом она могла найти свой халат!

— Рад слышать это! — сказал Марко сухо, добавив с притворной любезностью: — Вы что-то ищете? Не это ли?

«Это» оказалось пропавшим халатом, небрежно свернутым и брошенным в ее сторону так беспечно, что Саре пришлось отступить на несколько шагов, чтобы поймать его. Как раз этого он, конечно, и хотел.

С плеском, отдавшимся в ушах, она рухнула в воду, вынырнула, чтобы услышать его резкий смех, и снова ушла под воду. На этот раз она не выныривала. Подводное плавание приучило ее надолго задерживать дыхание, а вода в бассейне была непрозрачной. Если Марко подумает, что она ударилась головой о край бассейна и потеряла сознание, прыгнет ли он за ней или позволит ей утонуть?

Сара почти достигла предела своей выдержки, когда почувствовала, что он нырнул; она тут же вынырнула у края бассейна и одним движением выскочила из воды.

Самодовольный, надменный ублюдок! Сара надеялась, что он останется под водой надолго, разыскивая ее. Достаточно долго, чтобы почувствовать опасение перед перспективой расследования убийства или утонуть самому.

Она быстро бежала к лестнице, не осмеливаясь оглянуться назад, когда до нее донесся его сердитый голос.

— Вы мудро сделали, что побежали от меня, ловкая маленькая сука! Если бы вы были здесь, вам не надо было бы притворяться утопленницей!

Сара, оставив на этот раз последнее слово за ним, мчалась по холодной мраморной лестнице. Она поскользнулась и дважды чуть не упала, пока не добралась до сомнительного укрытия своей комнаты. Прислонившись к двери, она пыталась отдышаться, только потом вспомнив, что не может запереть ее.

После Сара не могла вспомнить, сколько времени она смотрела на тяжелую деревянную дверь, откуда он мог появиться в любую минуту, горя жаждой мести.

А вдруг он придет? Первое, что она сделала, отдышавшись, это схватила свою брошенную ночную рубашку и натянула ее. Хватит с нее la dolche vita[7]. Плавать обнаженной в мраморном бассейне с итальянским герцогом, который считает, что все правила должны изменяться так, чтобы быть удобными ему! Если бы у нее был хоть какой-то разум, она бы никогда не позволила втянуть себя во все эти неприятности!

По обе стороны одного из украшающих комнату зеркал стояла пара тяжелых канделябров из черного дерева, инкрустированного серебром, и Сара схватила один из них. Если он осмелится открыть дверь, она без колебания и без боязни за последствия размозжит ему голову. Похищенная девственница, защищающая свою честь до смерти! Но вскоре невольная улыбка показалась на ее губах, и она начала чувствовать себя глупо, стоя в полной готовности к сражению. Нэнни Стегс всегда предупреждала ее о чрезмерно драматическом воображении, а кто знал ее лучше?

«В этом, мисс Сара, боюсь, вы похожи на свою мать».

Воспоминание о фырканье Нэнни Стегс помогло ей овладеть собой. Если бы он помчался за ней, то давно бы ворвался в дверь. Может быть, к нему с запозданием также вернулся здравый смысл.

Она почувствовала, что ослабела от внезапной усталости, которая последовала вслед за тем, как спало напряжение. Завтра она попытается выбраться из создавшегося невыносимого положения, и если он не позволит ей уехать, то существует вездесущий Анджело, который с жаром предлагал отвезти ее к матери. У нее было чувство, что, несмотря на легкую поспешность в манерах, Анджело был весьма компетентен в том, что предпринимал. Он поразил ее уже тем, что умудрился остаться в живых.

Завтра она попросит Серафину нарисовать ей что-то вроде плана этой ловушки для кроликов, называемой палаццо герцога ди Кавальери. Завтра, возможно, уже наступило, но она устала! Вымотана так, что, кажется, даже кости размякли, и она не в состоянии выпрямиться.

Выключив свет, Сара повалилась на постель. Чуть раньше она приоткрыла жалюзи на открытую террасу, легкий ветерок напомнил ей об этом, но она уже почти заснула.

Немного позднее в ее голову закрались сомнения, а с ними вернулись и остатки здравого смысла, который она потеряла прошлой ночью вместе со своей смущавшей ее девственностью. И Сара была окончательно смущена, встретившись лицом к лицу с Серафиной и сообразив, что суровая экономка с первого взгляда поняла то, что случилось прошлой ночью. Сара не могла не поморщиться. Она хотела сама выстирать запачканные простыни в ванне и вывесить сушить их на террасу. Но, к несчастью, Серафина пришла в тот момент, когда ванна еще наполнялась, а все белье, включая и ночную рубашку, разорванную пополам, валялось на другом конце комнаты.

Сара не смогла удержаться и покраснела, как напроказивший подросток.

Обычно каменное лицо экономки стало по-настоящему человечным, выражение его слегка изменилось, когда ее глаза натолкнулись на простыни, которые Сара как раз стаскивала с постели. Но когда ее глаза вернулись к покрасневшему лицу Сары, они вновь ничего не выражали, даже когда Серафина сказала неодобрительно:

— Синьорине не следует заниматься подобными вещами. Я сама сменю вам простыни.

Услышав звук воды, льющейся в мраморную ванну, Серафина покачала головой.

— Если бы вы позвонили мне, синьорина, я бы приготовила для вас ванну. В дальнейшем, пожалуйста, звоните мне, когда встаете по утрам, и я приду сама.

Суть была не в словах экономки, а в их значении, подумала Сара, стараясь расслабиться в нежащей ароматной роскоши глубокой мраморной ванны. Скрывая свои собственные мысли, Серафина безмолвно приняла изменившееся положение Сары. Отныне она сама будет прибирать в ее комнате и следить за ее одеждой, а также готовить ей ванну по утрам… Сара с сожалением улыбнулась своему размытому отражению в затуманенном зеркале. Как он назвал ее ночью? Cortigiana! Голосом, более похожим на ворчание. Ну, она допускала, что сейчас ей, безусловно, следует чувствовать себя куртизанкой. И гадать каждую минуту, сколько других женщин, ожидавших его каприза и его внимания, он держал здесь, в тех же самых апартаментах. А затем, когда они ему надоедали, прогонял, без сомнения, с небольшим ценным подарком в виде драгоценностей или новой машины.

Ну, подумала Сара легкомысленно, я попрошу себе машину! А затем удивилась, почему же она не чувствует себя столь беспечно.

Где Марко в конце концов? Он вторгался к ней в ванну до этого, пока она отвергала его, а теперь… о, черт побери! Надо прекратить это. Посмотреть на все холодным и логическим взглядом, каким, вероятно, смотрит на это он. Она долго сопротивлялась, чем, вероятно, и заинтриговала его, но теперь он победил, и вполне возможно, что он не захочет ее снова. Или если… Сара глубже скользнула под воду, жалея, что так и не научилась не краснеть. Он, безусловно, хотел ее прошлой ночью.

Недавно изведанные чувства внезапно вернулись, щекоча нервы воспоминаниями обо всем, что случилось прошлой ночью. И пробуя, почти наугад, Сара провела рукой по тому месту, где был он. Еще слегка болело, чуть-чуть… но, о Господи, разве могли медицинские книги «Как делать», которые все читают в наши дни, по-настоящему подготовить к реальности и чувствам? Похоже, что, потеряв контроль над своими чувствами, она потеряла свою обычную сдержанность и хотела чего-то, а вероятно, и всего, что произошло с нею…

Не осознавая этого, полузакрыв глаза, она предалась чувственным воспоминаниям, но была неожиданно вырвана из своих грез, когда до нее донесся голос, саркастически обращавшийся к ней:

— Я надеялся, что насытил вас на какое-то время, а теперь нахожу вас лежащей в теплой воде с мечтательным выражением на лице! О котором из ваших любовников вы фантазируете в данное время?

— О!

Он стоял перед ней в костюме для верховой езды, слегка расставив ноги в пыльных сапогах, на его смуглом сардинском лице играла усмешка.

— Я, безусловно, не… — начала возмущенно Сара, но он оборвал ее:

— Пожалуйста, не прекращайте. Я наслаждаюсь, глядя на вас.

Он резко рассмеялся при виде выражения ее лица и румянца, окрасившего ее щеки.

О, она, должно быть, сошла с ума! Позволяет ему делать с ней, что ему угодно, и думает, что прекратила ненавидеть его. Пока Сара пыталась подобрать достойный язвительный ответ, он повернулся на каблуках, продолжая рассматривать ее своими насмешливыми глазами с густыми ресницами, не выдававшими ни одно из испытываемых им чувств:

— Я надеюсь, что не помешал? Кто бы ни был любовник, о котором вы мечтали, у вас, безусловно, вид женщины, которая хорошо провела время!

С нее было достаточно! И если он полагает, что теперь всего добьется таким образом, то скоро обнаружит, что ошибается!

Сара раздвинула губы в лицемерной улыбке, прежде чем сказать так простодушно, как только могла:

— О, в своих мечтах я всегда представляю выдуманного мной мужчину, если вы понимаете, что я имею в виду. Я беру самые лучшие стороны всех моих любовников и… складываю их вместе.

Ее улыбка стала ослепительной при виде его насупившегося лица.

— Но, что же вы здесь делаете? Я думала, что вы, должно быть… уехали, как вы обычно делаете днем.

Решив проигнорировать ответный укол, Марко слегка пожал плечами, его сузившиеся нахмуренные глаза изучающе глядели на нее, доставляя ей беспокойство.

— Хотел бы я знать, откуда вы так много знаете о моих передвижениях, — медленно протянул он. — Я надеюсь, эти хихикающие маленькие служанки не слишком болтливы!

Ее губы сжались, когда до нее дошел смысл сказанных им слов, а он продолжал тем же ленивым голосом, который всегда интриговал и одновременно бесил ее.

— А что касается того, почему я сейчас здесь… ну, как вы думаете?

Да, он — зверь! На этот раз ему не удастся одолеть ее, черт его побери!

Сара очень холодно произнесла:

— Я еще не кончила принимать ванну, если вы не возражаете! Я намереваюсь мокнуть здесь до скончания века. Так что, если вы будете любезны…

Мысленно она сердито послала его подальше, а Марко тем временем пришла в голову идея, которой он был не в силах противостоять.

— Я думаю, это прекрасная мысль! — сказал он спокойно и начал снимать сапоги. — У вас невероятно богатое воображение, не правда ли? И, благодарение Богу, вы не притворяетесь, как некоторые женщины, а честно говорите о своем жизненном стиле.

Сара просто вышла из себя. Это было уже слишком — сначала напряжение и волнение прошлой ночи и странные смешанные эмоции, связанные с этим, а теперь… теперь… после того, что он сделал с ней, он осмеливается возвращаться и смело смотрит ей в лицо и мучает ее.

— А вы… высокомерный ублюдок! — закричала она на него, удивившись сама себе.

— Я?

Сапоги и рубашка были уже сброшены, рука Марко потянулась к поясу брюк, но он приостановился, чтобы ответить ей.

— Это спорный вопрос для любого, кто слышал историю о беспорядочной жизни моей матери и ее результатах. Но, уверяю вас, что, насколько мне известно, я родился в результате короткого, но законного союза между моим отцом и моей… матерью!

Его голос был сух и невыразителен, но Сара вздрогнула. Несмотря на свою решимость не поддаваться испугу, она облизнула внезапно пересохшие губы и произнесла заикаясь:

— Я… не… я не…

Она инстинктивно отвела глаза, когда он сбросил брюки.

— Нет нужды притворяться. Слуги любят сплетничать, и я уверен, что вы скоро узнаете, чьими были эти комнаты.

Она почувствовала колыхание воды и, поняв, что он присоединился к ней, внезапно ощутила панику и желание сбежать.

— Я… я слишком долго здесь нахожусь. У меня закружилась голова…

Она быстро поднялась и повернулась, чтобы бежать, но его рука схватила ее за лодыжку, и она упала на четвереньки.

— Очень возбуждающее положение, — сделал ей комплимент его язвительный голос. — И иногда я склонен воспользоваться всеми возможностями, которые оно предлагает. Но сейчас я хочу, чтобы вы вернулись в воду. Это напоминает мне о том, что я хотел сделать с вами в бассейне прошлой ночью…

Его голос приобрел особо хриплый тембр, от которого по спине пробежала легкая дрожь боязливого предчувствия, и, чтобы побороть это чувство, Сара попыталась вырваться из его рук на свободу.

— Прекратите! Я сказала… Я же сказала, что у меня головокружение…

— Нет у вас никакого головокружения. Почему вы не прекратите играть со мной в эти глупые игры? — Его голос еще понизился и стал почти диким. — Я хочу вас — и вы уже уверились в этом, дразня меня и разыгрывая разные трюки. Итак, вы можете присоединиться ко мне, если поза, в которой вы остаетесь, не означает…

— Это просто означает, что я пытаюсь уйти от вас! Почему вы думаете, что можете врываться сюда в любое время, когда вам заблагорассудится, и ожидать, что я готова… служить вам? Я не ваша собственность!

Его пальцы туго сжали ее лодыжку и безжалостно потащили к себе.

— Идите сюда! Вы что, собираетесь простудиться? Или дуетесь, что я еще не заплатил вашу цену?

— Вы не могли бы прекратить разговаривать в таком тоне? О, хорошо — перестаньте тянуть, я вернусь сама.

Голос у нее был сердитым, и зеленые глаза затуманились, как куски нефрита, когда с неприязнью глядели на него.

Какая упрямая маленькая сука, подумал Марко и удивился тому, что пытается угадать, что же происходит в ее голове. Раздраженный, он отбросил прочь мимолетную мысль. Почему, черт возьми, его интересует, что у нее на уме, если все, что он действительно хотел, находилось у нее между длинными, стройными ногами, которыми она разрезала воду, подобно ножу, и которые носили ее от одного конца теннисного корта к другому, чтобы отбить его самые невозможные удары? Черт ее побери, у нее не было причины вести себя капризно, как сопротивляющаяся девушка!

— Ну? А теперь что? Вероятно, мне следует потереть вам спину?

Он изучал ее сузившимися глазами, внешне противостоя ее сердитым шпилькам и одновременно рассуждая: «Dio — такая теплая и уступчивая в постели, но вне ее она, несомненно, злючка». Он злобно ухмыльнулся ей:

— Это великолепная идея, Сага, но… поскольку вы были настолько внимательны, что предложили свои услуги — почему бы вам не продолжить массаж, который вы начали делать мне прошлой ночью? Вы так и не добрались до передней части моего тела, и теперь, когда мы знаем друг друга лучше… конечно, вы не будете возражать?

Ей хотелось скрыться от него, от его соблазнительных слов и от его глаз, казалось, еще более потемневших, когда они смотрели на нее, словно он уже мысленно обладал ею. Но Сара знала, что ничего подобного не сделает. В это мгновение у нее было чувство, что она, оказавшись в этом старинном герцогском дворце в Сардинии, через которую проходило так много завоевателей, каким-то образом переместилась в другую эпоху и больше не является современной практичной Сарой, которая существовала в безопасном, надежном, безмятежном мире, где ничего подобного не могло случиться, разве что в книгах.

Ее зрачки расширились, глядя в его глаза. Он нетерпеливо взял ее руку и притянул к себе, удивляясь, почему она кажется такой сдержанной. Cristo![17] Что она хочет — ухаживания? Прелюдию к любовной игре, чтобы быть готовой?

— Дилайт… — В его голосе звучала ласкающая нота, которую она уже, казалось, хорошо знала.

Он назвал ее Дилайт. Сара среагировала с внезапным гневом, убрав свою руку. Почему он слишком часто напоминает ей, что ее принимают за сестру, которая хвасталась тем, что испытала почти все по крайней мере по разу? Так будь ею, Сара!

Дразняще улыбнувшись, она положила обе руки ему на плечи.

— О — вы слишком спешите. Я предпочитаю, делая массаж, начинать отсюда.

Ей показалось, что в его лениво полуприкрытых черных глазах мелькнуло подозрение, прежде чем он оперся спиной на стенку ванны и обнял ее за талию с неприятным выражением собственника.

— Тогда почему же вы не начинаете? Но, пожалуйста, помните, что вода не будет оставаться теплой вечно!

После… ax, да, после она могла сожалеть о своей собственной слабости и о том, что сдалась на его высокомерные требования без особых протестов. Но круглая мраморная ванна была еще теплой и опьяняюще пахла ароматным маслом для купания, которое Серафина щедро налила туда, и его рука медленно двинулась от ее талии к затылку, где свисали мокрые пряди волос, с которых капала вода. А оттуда, все еще не отрывая от нее глаз — к плечу, слегка лаская его, потом его пальцы нашли и проследили очертания и контуры ее грудей, затем сконцентрировались на соске, который стал помимо ее желания болезненно твердым.

Сара ухватилась за его плечи и невольно взглянула вниз, чтобы увидеть контраст его смуглых пальцев с ее более бледной кожей. Своими ласками он пробуждал в ней ощущения, которые она не могла контролировать.

— Коснись меня. Коснись меня, как я касаюсь тебя…

Она почти упала на него, когда другая его рука нашла ее под водой и его большой палец дразняще толкнулся взад и вперед, заставив ее вздрогнуть, сделав снова мягкотелой и ни о чем не думающей.

— Прикоснись ко мне, carissima. Пожалуйста.

Его голос был грубым и настойчивым, но мысль о том, что он на самом деле сказал ей «пожалуйста», чуть было не лишила ее сознания перед тем, как она вытянулась почти вслепую и сделала то, о чем он просил.

Животное… животное… животное, вопил в ее мозгу обвиняюще глумливый голос, но она зашла уже слишком далеко, чтобы остановиться самой или остановить его, и спустя какое-то время окружающее перестало существовать для них, она вцепилась в него, как утопающая, вонзая ногти в его плечи, пока она поднималась и падала, поднималась и падала с неистовством и поглотившим ее приливом желания и, наконец, обессилела, тяжело дыша и ткнувшись лицом ему в шею, тогда как внутри она еще продолжала содрогаться, спазм за спазмом следовали один за другим, как подземные толчки после землетрясения.

Сара не позволила себе никакого чувственно-долгого пребывания в ванне, кроме того, она настояла, чтобы Серафина оставалась под рукой на случай, если ей что-либо понадобится. И теперь Сара взяла свежевыглаженные джинсы, которые Серафина вручила ей, и подергала их в надежде, что они все еще того же размера — это были самые тесные брюки из всех, которые у нее были, она купила их только потому, что Дилайт настояла на том, что она должна пойти к Giorgio’s и купить одну из самых последних моделей дизайнера.

— Жаль, что я не могу пойти с тобой, малышка, но… приобрети себе настоящие узкие сексуальные джинсы для разнообразия? Как у меня — и мне подобным в этом городе. Господи, я рада, что мешковатые брюки вышли из моды!

Вспомнив этот разговор с Дилайт, Сара подумала, как легкомысленна она была, считая, что разыгрывает пьесу «плаща и шпаги». Она и не догадывалась, до нее не доходило, что подозрения сестры очень обоснованны.

Господи, если бы Дилайт знала, что Марко сделал на самом деле.

Она, возможно, посчитала бы это забавнейшей шуткой, подумала Сара. Дилайт решила бы, что это просто невероятно для ее излишне скромной сестры пережить настоящее приключение. Ее похитил сам герцог, и путешествие, по меньшей мере, было первоклассным. Единственное, чего она лишилась, была девственность, которая ей уже порядком прискучила. И все было не так уж плохо, он действительно оказался нежным и милым в первый раз, когда был пьян…

Рассердившись на себя, Сара повернулась к зеркалу, застегивая пояс. Черт его побери! Она еще доберется до него, так или иначе. Как они называют это здесь в Италии? Вендетта…

Она выглядела не так уж плохо… Бледно-голубые джинсы были узковаты, но тем не менее не малы. И красная шелковая блузка ей шла. Сара довольно дерзко расстегнула еще одну пуговицу. Так. По крайней мере, она может прекрасно сыграть Дилайт. Дилайт с практичным логическим умом Сары. Она была уверена, если поговорит с Марко спокойно, указав ему без обвинений, какой у него отвратительный характер, что теперь, поскольку он добился своего и она… ух… принадлежала ему несколько раз, он мог бы и отпустить ее. Если он чувствует, что он должен заплатить ей, тогда может купить спортивный автомобиль «ламборджини». Самый лучший, конечно, какой была и она. О да — он, право, оценит этот утонченный жест.

Он, конечно, позволит ей уехать. Когда она ему скажет, кто она на самом деле, он будет только рад избежать скандала. В былые времена его бы вынудили жениться на ней, и бедному папе, вероятно, пришлось бы драться с ним на дуэли. Этот новый полет фантазии вызвал невольную улыбку на решительно сжатых губах Сары, когда она, окончив закалывать волосы, воткнула в них черепаховый гребень, чтобы удержать их. У бедного папы был бы, вероятно, сердечный приступ, если бы он когда-либо узнал об этом. Его заботливо выращенная маленькая Сара никогда бы не совершала что-либо безумное, опрометчивое и отъявленно безнравственное. Она совсем не была похожа на свою дикую сводную сестру! Или все же была?

Может быть, в ней в конечном счете больше от дьявола, чем от ангела. Она действительно достаточно дерзка, чтобы противостоять большому злому волку. А почему бы и нет? Чего ей еще бояться? Сара направилась к мраморной лестнице. Обычно невозмутимая Серафина закудахтала ей вслед:

— Но, синьорина… герцог сказал мне, что пошлет за вами, как только будет готов. Нет нужды…

— Пошлет за мной, когда будет готов, неужели! Извините, Серафина, но он ваш герцог, а не мой, даже если он сделал меня своей amante, не спросив моего согласия! И когда я готова, я терпеть не могу ждать какого-то ленивого мужчину, который разбудил меня спозаранку, а сам еще валяется в постели.

Сара не собиралась говорить экономке так много, но слова, казалось, вырвались у нее — и, несмотря на то что Серафина просто задохнулась, Сара не взяла бы ни одно из своих слов назад. Хватит лицемерия, пусть все слуги герцога узнают, каков на самом деле их феодальный повелитель. В ее голове мстительно теснились слова, которыми можно было описать его. Распутник! Бабник! Садист! Дегенерат! Вернись к американской откровенности двадцатого века, Сара. Он… он… И ему лучше не искушать ее, чтобы она не сказала ему об этом.

— Синьорина… пожалуйста, передумайте. Герцог…

Сара остановилась на полпути, когда они добрались до лестничной площадки и вздохнула:

— Серафина, извините! Но не могли бы вы перестать при мне называть Марко герцогом? У нас в Америке не пользуются титулами. (Ха! Папочке бы это, право, понравилось!) И в любом случае, что плохого в моем желании узнать, где его комнаты? В конце концов он приходит и входит в мои совершенно свободно!

Она поняла, что Серафина сдалась, по тому, как бедная женщина начала перебирать четки.

— Дверь вон там, синьорина. Направо, вы не можете ее пропустить, на ней семейный герб. Но я надеюсь, что синьорина изменит свое намерение. Гер… синьору не понравится…

— Напротив, он будет польщен, что я так жажду увидеться с ним! — Сара улыбнулась одной из самых своих сладких улыбок — Спасибо, Серафина, я обещаю, что не позволю ему обвинить вас каким-либо образом. Grazie[19].

— Prego[20]… — пробормотала Серафина, задыхаясь, пока она наблюдала, как несгибаемая молодая особа целенаправленно двигается в направлении личных апартаментов герцога. Povera![21] Догадывается ли она в самом деле, на что нарывается, бедная маленькая экс-девственница, которая уже отмечена печатью циничного взгляда герцога на женщин? А все его мать — оставить в душе сына такие шрамы! Он, кажется, ненавидит женщин и не доверяет им всем, и еще… Серафина чувствовала, что здесь что-то не так. Почему, собственно, герцог привез сюда девственницу, вроде бы помолвленную с его братом? И почему он изнасиловал ее и сделал одной из своих любовниц? Все эго выглядело очень странно. Какими бы недостатками он ни обладал, герцог ди Кавальери до настоящего времени выказывал себя гордым мужчиной, который тщательно оберегал честь семьи. Любовницы у него были — даже несколько, если верить его личному шоферу Бруно. Но он никогда не щеголял ими перед общественностью. И уж, конечно, не привозил сюда! Что это на него нашло?

Поджав губы, Серафина пожала плечами. Кто их разберет, этих аристократов? Унаследованное с кровью предков рано или поздно обнаружит себя… Она посмотрела на молодую женщину, которая чуть помедлила перед обитой железом дверью прежде, чем резко постучать в нее. Бедняжка! И она также настоящая леди, всегда вежливая, всегда деликатная, тактичная. Какая жалость.

Почти в ту же минуту, когда экономка ушла, чтобы вернуться к своим обязанностям, дверь резко распахнулась, что сопровождалось довольно грубым ругательством. Теперь взглянуть, не дрогнув, в его сердитое лицо, покрытое мыльной пеной, было вопросом самообороны.

— Buon giorno[22]. Я полагала, что вам не понравится, если я опоздаю, да и мне было бы крайне неприятно пропустить мой первый урок верховой езды!

Он посмотрел на нее так, словно хотел послать к дьяволу, своему хозяину; его черные брови приподнялись в присущей ему мрачной манере:

— И как, именем ада, вы…

— Я убедила Серафину, но вам не надо ее обвинять. Только когда… когда я объяснила ей, как обстоят дела между нами, она смягчилась. Могу я войти?

Его вид явно говорил, что он бы с наслаждением хлопнул этой тяжелой дверью ей по лицу, если бы она стояла достаточно близко. Сара решила попытать счастья.

— Вы не сказали мне в ответ buon giorno, — надула она губы, — а еще говорите об отсутствии у кого-то манер!..

— Пожалуйста! — С усилием овладев собой, он отступил на шаг с преувеличенным выражением галантности. — Buon giorno. И так же быстро, как я закрываю эту дверь, вы должны мне точно сказать, что случилось.

С легкой нервной дрожью Сара вошла в комнату, упрямо сохраняя на лице улыбку, яркую, как солнечное утро. И она не подпрыгнула, когда он захлопнул дверь снова — на этот раз уже за ней.

— Вы извините, что я бреюсь?

В глубине его черных глаз бегали насмешливые искорки, пока он, казалось, задумчиво изучал ее, задержавшись взглядом на ее груди, где огненно-красная рубашка подчеркивала больше, чем скрывала, на вызывающе обтягивающих стройную фигуру джинсах, что делало ее почти похожей на мальчишку. Но она им не была, и он это очень хорошо знал. Почему он стоит только наполовину побрившись с одним лишь крайне коротким полотенцем, небрежно обернутым вокруг бедер, если ожидал, что она будет готова час назад?

Улыбка требовала от нее слишком большого напряжения, особенно когда он внимательно смотрел на нее с тем необычным выражением лица, какое у него иногда бывало, как будто он хотел проникнуть в ее мозг и проинспектировать каждую мысль и каждое чувство. Сара нервно отвернулась, играя ножом для разрезания бумаги, с инкрустированной золотом нефритовой рукояткой. Еще одна безобразная волчья голова, конечно! Что же еще?

— Пожалуйста, не обращайте на меня внимания, — сказала она небрежным тоном. — Продолжайте… делайте, что вам нужно, и я только…

Он явно решил не играть дальше. Его голос походил на рычание:

— Мне не нравится ваш приход ко мне! И я хотел бы точно знать, что вы сказали Серафине! Per amor di Dio[23], вы что, так и не научились быть благоразумной?

— Благоразумие? Что это? Согласитесь, довольно странно слышать это слово из ваших уст?

Не в силах больше владеть собой, она резко повернулась, чтобы посмотреть ему в лицо пылающими, как зеленый огонь, глазами.

Какое-то долгое мгновение он, казалось, взвешивал, что ему следует сделать в следующую минуту. Что еще оставалось? Избить ее? Безусловно, даже он не зайдет так далеко.

Она не знала, что от нового взрыва примитивной ярости его удержал безобразный синяк на ее щеке. К несчастью, в ней было что-то такое, что пробивало его панцирь цивилизованности и превращало в жестокого зверя, в чем она же его и обвиняла.

Что за bisbetica[24] она была — маленькая Дилайт его брата Карло, чье развращенное дразнящее тело было теперь его игрушкой, пока он будет хотеть ее, несмотря на то что ее язык мог жалить, как гадюка. Ему действительно не следует терять при ней самоконтроль.

— Мы обсудим это позже! — сказал Марко коротко, взглядом предостерегая ее не испытывать дольше его терпения. — Если, конечно, вы не имеете в виду другой вид спорта вместо верховой езды?

Сара открыла и затем снова закрыла рот, пока он, казалось, ждал ее ответа. Она на самом деле хотела покататься верхом, и у него были прекрасные лошади.

— Bene, — заявил он, когда она не ответила, но стояла перед ним, крепко сжав губы. — Тогда я окончу бриться и оденусь — если вы не возражаете.

Его рука коротко указала на казавшийся неудобным стул из тяжелого темного дерева с высокой спинкой.

— Пожалуйста, садитесь.

Каким официальным он мог быть, когда это подходило ему, возмущенно подумала Сара, глядя на его удаляющуюся спину, и услышала, как решительно хлопнула дверь спальни, закрывшаяся за ним.

Вот еще один пример его нечестности! У него двери были с замками, и он был явно недоволен тем, что она вторглась в его уединение, тогда как ей не позволял совершенно никакого уединения, небрежно входя и пребывая в ее комнатах, на которых не было запоров. Как для него удобно, что у его любовниц даже нет возможности отказать ему.

То, что он появился в более приподнятом настроении, когда наконец вышел из своей комнаты, приняв душ, свежевыбритый и одетый в костюм для верховой езды, не уменьшило ее гнева, хотя ей и удалось это достаточно удачно скрыть.

— Вот и я, mio diletta[25]. Я не слишком долго, не так ли?

Сара спрятала за спиной сжатые в кулаки руки, пока притворялась, что она также в хорошем настроении. Его Дилайт, вот уж точно! Тщеславный, высокомерный ублюдок! Но на этот раз она намеревалась владеть собой, даже если это душило ее. Он должен позволить ей ехать! Как бы еще она могла осуществить свою месть?

Чтобы скрыть свои истинные чувства, Сара небрежным жестом обвела довольно мрачную комнату с безобразной темной мебелью, где он заставил ее ждать, как будто она была просительницей его герцогской щедрости:

— Я осмотрела вашу комнату, и меня удивило; знаете ли, я ожидала… увидеть нечто… более великолепное. Но эта комната напоминает мне офис своей скудной меблировкой.

Он с легкой насмешкой приподнял бровь, прежде чем соблаговолил ответить:

— Недостаточно пышно для вас? Но вы правы — я использую эту комнату как офис, и как таковая она меня удовлетворяет. Мне не надо отвлекаться, когда я занимаюсь бизнесом.

В его голосе звучал сардонический подтекст, особенно когда он сделал ударение на слове «отвлекаться».

— На самом деле, чтобы очень тебя не разочаровывать, tesoro mio[26], эта комната не является официальной спальней герцогов ди Кавальери, которая достаточно великолепна даже для твоего изысканного вкуса.

Его глаза со значением помедлили на ее крошечных бриллиантовых серьгах, прежде чем он перешел к другому предмету.

— Однако она действительно слишком велика для одного человека — с громадной постелью и свисающим над ней балдахином на четырех ножках. Эта маленькая анфилада комнат вполне устраивает меня до тех пор, пока мне не придется делить спальню с женой. А теперь пойдем — я думаю, ты с нетерпением ожидаешь прогулки верхом.

Для его жены, сказал он безразличным тоном. Сара не могла удержаться от резкого вопроса:

— Вашей жены? Вы женаты? — Пока он говорил, она не могла не стрельнуть любопытным взглядом за дверь спальни, он оставил ее открытой — ее взгляд упал прямо на портрет, висевший у него над постелью. — Ваша бедная жена! Я полагаю, что это ее изображение над вашей постелью?

В первый раз с момента их знакомства его взрыв смеха звучал искренне, а не просто резко иронично.

— Женат! Почему, сага, эта мысль так тебя расстроила? Тебе не нужно беспокоиться, у меня нет намерения жениться до того, как я должен буду серьезно задуматься о рождении наследника, а это произойдет несколькими годами позже. Что же касается портрета, то прелестная леди на нем — нынешняя герцогиня, но она вторая жена моего отца, а не моя. Она действительно прекрасна, какой и кажется на портрете, и обладает верной, любящей душой. Моя мачеха действительно является женщиной, перед которой следует преклоняться и которую стоит уважать!

Сара с недоверием открыла глаза, когда услышала странно смягчившийся тон его голоса, и, чтобы скрыть собственные противоречивые чувства, сделала легкомысленное замечание:

— Ну уж! Я слышала, что все итальянские мужчины влюблены в своих матерей, и подозреваю; что мачехи не являются исключением из правила!

Она, право, не ожидала его яростной реакции, когда он зарычал на нее:

— Что вы имеете в виду под своим мерзким намеком?

— О, ради неба! — Сара презирала себя за то, что отступила на шаг. — Я ничего не имела в виду. Извините, если я ненамеренно задела какие-либо семейные тайны.

Минуту он смотрел на нее так, как будто с наслаждением собирался свернуть ей шею, а затем его смуглое, внушающее опасение лицо превратилось в деревянную маску, скрывавшую от нее все его мысли.

— Пожалуйста, не занимайтесь более моей семьей или ее историей. — Он холодно указал ей жестом на выход из комнаты. — И я был бы признателен, если бы вы не обменивались пикантными новостями и сплетнями с моими слугами. А теперь пойдемте, пока я не изменил свое намерение и не отправил вас назад, поразмышлять в вашей комнате.

В его голосе была свирепая угрожающая нота, которая предостерегла ее и вынудила хранить молчание, хотя все инстинкты взывали к язвительной отповеди на то, как презрительно он указал ей место, которое принудительно заставил занять. Его достояние, его amante, его puttana[27], или что-то в этом роде, как он решил ее называть.

Сара сжала кулаки так, что пальцы заболели, и заставила себя сконцентрироваться на своей финальной победе и своем оправдании! Всю дорогу к конюшням, стараясь не отставать от его быстрого шага, что лишний раз указывало на отсутствие у него к ней уважения, она пыталась представить себе выражение его лица, когда он обнаружит правду. Что настоящая Дилайт Адамс вышла замуж за его драгоценного брата, несмотря на все преграды, а он в глазах общественности выказал себя негодяем и полным дураком, похитив старшую сестру Дилайт. Пусть попытается оправдаться, особенно когда ее отец обо всем узнает!

Между ними чувствовалось такое сильное напряжение, что его заметили даже подобострастные слуги на конюшне. Несколько раз Сара ощущала на себе беглый взгляд черных газ, пока ждала, когда ей оседлают лошадь, в то время как его крупный великолепный жеребец, под стать своему хозяину, переступал с ноги на ногу и беспокойно фыркал. Как бы ей хотелось прокатиться верхом на Иль Мальваджио[28] — вероятно, больше заслуживающего кличку Злой № 1! Но в любом случае ей предоставили привилегию самой выбрать себе лошадь, вероятно, потому, что он надеялся на ее позорное падение. Хорошо же — герцога ожидает сюрприз!

— Вы думаете, что сможете взобраться на лошадь, не упав?

Прищуренные темные глаза скользнули по ней с сердитым нетерпением в то время, как одной мускулистой рукой он удерживал своего коня. Он даже не заботился скрыть тот факт, что очень сожалеет о своем приглашении.

— Ружиеро поможет вам сесть; пожалуйста, будьте внимательны и постарайтесь крепко держать вожжи, так же, как делаю это я, — сказал он, растягивая слова, в которых был скрытый язвительный намек, понятный только ей одной. — Вы обнаружите, если вы все еще настаиваете на том, чтобы брать уроки верховой езды, что лошадь очень похожа на женщину и нуждается в том, чтобы ей дали понять, кто ее хозяин. Вы, возможно, пожалеете, что не взяли то спокойное, мирное животное, которое я предлагал вам сначала. Фьяметта — резвая молодая кобыла, которой требуется дисциплина.

— Вам не следует беспокоиться, — сказала Сара, как будто бы она и на самом деле верила в то, что он беспокоится. — Благодаря игре в теннис у меня сильные кисти рук. И, — добавила она сияюще, — Фьяметта такая прелестная малышка каштанового цвета с белой звездой во лбу! Я рада, что ваша страсть к дисциплине не выбила из нее ее задора. Неужели вы действительно любите, чтобы вокруг вас были только покорные особы женского пола?

Ружиеро в этот момент подсадил Сару в седло, избавив ее от несомненно язвительного ответа. То, что она снова сидела верхом на лошади, воодушевило Сару, и на мгновение она забыла о Марко, пока легонько пробовала чувствительность рта своей кобылки, не сразу вспомнив, что надо притворяться новичком.

Сев чуть-чуть более неуклюже, она послала ему лицемерную улыбку.

— Ну, поехали? Я смотрела множество вестернов, честно. И если вы поедете не слишком быстро, я смогу увидеть, как вы это делаете, а потом, уверена в этом, прекрасно справлюсь сама. Я подхватываю вещи на лету, знаете ли!

— Откуда я знаю? Я уверен, что мне еще предстоит многое о вас узнать.

— О, зачем так беспокоиться? Как скучно вам станет, если вы узнаете все, и я буду совсем ручной. Я полагаю, что тогда вы быстро отвернетесь от меня ради новой модели.

— Будет лучше, если вы прекратите болтать глупости и обратите внимание на свою резвую маленькую кобылку и на меня. Конечно, если вы желаете остаться в седле, в которое так стремились попасть. Вам вряд ли понравится, если лошадь сбросит вас до того, как мы проедем двор. Мы можем продолжить нашу интересную беседу позже.

Крупный жеребец был в таком же нетерпении, как и его всадник, он становился на дыбы, гарцевал, косил опасными красными глазами на Фьяметту, которая тут же начала кокетничать, вынуждая Сару принять строгие меры.

— Пожалуйста! — выдохнула она с притворной боязнью, вцепившись в гриву лошади. — Не могли бы вы держать своего ужасного жеребца под контролем? Если бы вы только поехали…

Его взгляд послал ей проклятие, прежде чем он выпалил.

— Очень хорошо, тогда на ваш собственный риск! Andiamo![29]

Иль Мальваджио рванулся вперед, выказывая вспышки раздражения, потребовавшие от Марко предельного внимания. Сара, установившая взаимопонимание с Фьяметтой, блаженно улыбнулась в сторону. Это была свобода — и просторное небо! И ей больше не было дела до того, что он думает, зачем? Раньше или позже он обнаружит, что она играла с ним в шарады, поддерживая умный обман, на который он так легко поддался.

Со двора они выехали на тропу, которая вела к полю для игры в поло. Фьяметта, явно привыкшая к ограничениям, начала с легкого галопа, а затем перешла на галоп по периметру ноля. Сара, наклонившись к ее шее, нашептывала ей нежные подбадривающие слова.

Но тут ее счастливое настроение нарушил стук копыт другой лошади, приближавшейся сзади и скоро ее настигшей; безжалостные сильные пальцы вырвали у нее вожжи и потянули на себя.

Фьяметта заржала от неудовольствия и чуть не выбросила из седла свою всадницу. Сара в бешенстве смахнула упавшие на глаза пряди волос.

— Зачем вы это сделали? — закричала она, не думая. — У нее такой нежный рот, и вы, вероятно, поранили его, вы, дьявол.

— Davvero?[30] — Обманчивая мягкость его голоса сопровождалась опасным испытующим взглядом. — Вы объясните мне попозже, как вам удалось узнать так много о лошадях за столь короткое время, и вы придумаете правдоподобное объяснение, я в этом уверен! Вы смотрели много-много вестернов, разве я не прав? И конечно — я почти забыл, — вы хватаете все на лету с изумительной легкостью!

Он отпустил поводья Фьяметты с характерным поклоном темной головы:

— А теперь, когда я уверен, что ваша лошадь не убежит вместе с вами, продолжим нашу приятную прогулку. У вас будет тогда шанс продемонстрировать свои только что приобретенные навыки, не так ли?

Блестящие дьявольские огоньки в глубине его черных глаз предостерегли ее от ответа на его насмешки. Не теперь — она прекрасно может использовать предложенную им передышку до того, как он решит, что наступило время для смертельного удара.

Сара ждала, немного испуганная, неизбежного момента, когда он отбросит всю притворную вежливость и сдержанность. И тогда, конечно, у нее будет шанс… уничтожить его. И особенно его фамильную честь, которой он так хвастался. Как будет реагировать его обожаемая мачеха, которая была такой хорошей женщиной? И удастся ли ему когда-либо найти для себя подходящую жену; кто согласится принять его запятнанное имя? Ах — сладкая месть! Ей, право, следует чувствовать себя бодрее, только пусть он начнет первым, и тогда она найдет поддержку в своем праведном гневе. А пока — солнечные лучи, теплые и золотые, струятся, как мед, горячий ветер, обвевающий ее лицо, пахнет скошенной травой и ароматным горным кустарником, она движется, и она свободна. Зачем ей думать о неприятных вещах? Зачем в эти минуты вообще о чем-либо думать?

Сара постоянно ощущала присутствие Марко, его злобный жеребец иногда скакал бок о бок с ее лошадью, а иногда мчался впереди с такой скоростью, о которой бедная Фьяметта не могла и мечтать. Сара знала, что он на нее смотрит, но отказывалась встречаться с ним взглядом. Не теперь. Не стоит омрачать конфликтом такой чудесный день. Возможно, что и он чувствует то же самое?

Носясь взад и вперед по всему полю, поросшему травой, они перевели своих лошадей на легкий галоп. Ее волосы упали назад, узел растрепался ветром, и черепаховый гребень висел на шее. Сара автоматически протянула руку, чтобы предотвратить его падение, но ее пальцы были отброшены прочь и чувство беспричинного, дикого ужаса заставило ее задохнуться, едва она почувствовала прикосновение его ноги к своей, когда он наклонился, чтобы подхватить гребень из ее волос.

— Держитесь спокойно! Не надо прыгать, как испуганная кошка!

Его прикосновение к ее затылку было теплым и продолжительным, пока он умышленно долго выпутывал гребень из густых волос, обвившихся вокруг него.

— Это… вы не…

— Красивый гребень, и вы могли его потерять. Но мне ваши волосы так больше нравятся…

Марко провел по ним пальцами, распуская их, шпильки полетели во все стороны, но он проигнорировал возмущенное восклицание Сары.

— Они стали прекрасны теперь, когда вы позволили сойти этому безобразному перманенту.

Фьяметту стало трудно удерживать, что отвлекло ее внимание, поэтому ей удалось лишь бросить ему холодно-саркастически:

— Grazie! Я польщена, что вы это заметили!

— Prego!

Она наконец взглянула на него, чтобы заметить слегка кривую улыбку, которую она так хорошо знала. И вместо того чтобы отдать ей гребень, он положил его себе в карман, негодяй!

Он, казалось, напряженно изучал ее от стройных, обтянутых джинсами ног до красной рубашки, которая теперь еще теснее облегала ее потное тело, и его взгляд внезапно заставил ее почувствовать смущение и неловкость. Черт его побери — пусть его черная дьявольская душа катится прямо в ад! Почему его взгляд всегда гипнотизировал ее, но ничего, одно резкое слово снова установит между ними безопасную дистанцию!

Именно так он и заговорил, чтобы прервать внезапное, странно напряженное молчание:

— Поскольку вы, кажется, вполне способны управлять Фьяметтой без моей помощи, я думаю, мы можем поехать дальше…

Его темные глаза задержались на ее непокрытой голове, он поморщился, и снова с неодобрением посмотрел на нее. Его голос был сух.

— Я заметил, вы не носите шляпу, а наше сардинское солнце гораздо горячее, чем вам, иностранцам, кажется… Вероятно…

— О, пожалуйста! — Благодаря небо за то, что дыхание больше не прерывается, Сара страстно наклонилась вперед, забыв свою гордость. — Пожалуйста, я… я привыкла находиться с непокрытой головой под тропическим солнцем, и я люблю ездить верхом. И лошади еще совсем свежие — разве мы не можем ехать?

Совершенно чуждым ему жестом Марко провел пальцами по растрепавшимся на ветру черным волосам, все еще морщась от раздражения. Почему, черт возьми, он поддался внезапному импульсу взять ее с собой в горы? И это после того, как маленькая обманщица довела его до белого каления! А теперь она, широко раскрыв зеленые глаза, в которых не было ни ненависти, ни ярости и которые светились ожиданием, умоляла его, как маленький ребенок, просящий лакомство. Что ему с ней делать?

Немного помолчав, он коротко кивнул ей и направил свою лошадь вперед.

— Очень хорошо. Но если вы получите солнечный удар, помните, что ответственность лежит на вас. И поскольку вы, кажется, много знаете о лошадях, старайтесь не слишком отставать от меня. Некоторые из тропинок очень узкие и идут в разных направлениях, так что тут легко заблудиться.

Покорно следуя за ним (на расстоянии предписанных десяти шагов, подумала она в бешенстве), Сара поборола искушение саркастически ответить ему и довольствовалась тем, что прикусила язык. Не величаво, но тем не менее достойно. Какой на редкость невыносимый тип! Разве сможет нормальная женщина быть замужем за ним, с его повелительными замашками, язвительным острым языком и напыщенным высокомерием!.. Мысленно заставив себя встряхнуться, Сара внимательно посмотрела на широкие плечи впереди себя. Какое ей дело до того, на ком он женится? Она и думать о нем забудет, как только покинет его.

Надо наслаждаться окружающим пейзажем думала Сара, следуя за ним по лесной тропе, которая внезапно привела их к каменной хижине… Двое мужчин, опираясь руками на пистолеты, развалясь, сидели там на деревянных стульях, но они не спали, как подумала вначале Сара.

Полицейские и грабители, с недоверием подумала она. Знаменитая мафия. Может, ей завизжать, но тогда они запросто пристрелят ее? Она, должно быть, издала какой-то приглушенный звук, который он услышал своим звериным слухом, после чего повернулся в седле, чтобы косо посмотреть на нее.

— Что вы сказали?

— Я… я, право, ничего не сказала! — пробормотала Сара. Она не могла произнести этого вслух. Поймав его скептический взгляд, она быстро добавила: — Я только… кашлянула. Пыль, мне кажется… но теперь все в порядке. — Ее голос окреп, когда она поняла, что мужчины знают Марко. Они тоже называли его «герцог». Вероятно, он был главой местного отделения мафии, как крестный отец.

Сара надеялась, что ни одна из ее мыслей слишком явно не отразилась на лице, пока он внимательно смотрел на нее, прежде чем повернулся к мужчинам.

— Вы можете оставаться на лошади, — бросил он ей через плечо, легко соскочил со своего коня и шепнул слово команды в настороженное ухо жеребца, после чего крупная лошадь застыла на месте, как привязанная.

Опять приказы, подумала возмущенно Сара, хотя тоже послушалась. Марко проворчал ей:

— Я ненадолго, — и исчез в хижине с одним из мужчин, оставив другого, без сомнения, приглядывать за ней. Возмущение усилилось, и она закусила губу. Неужели он думает, что она попытается сбежать с его лошадью? Ха! Она не такая дура, как он воображает, и прекрасно понимает, что заблудится, не зная дороги. Ее слегка раздражало, что смуглый, грозный на вид мужчина с пистолетом в черной кожаной кобуре стоял в нескольких шагах от нее и… наблюдал за ней. Как будто она была опасным преступником.

А затем, окончательно перепугавшись, она увидела, как Марко вышел из хижины в портупее с кобурой, где находился внушительных размеров пистолет. Его белая рубашка была расстегнута на груди, черные, как ночь, волосы растрепались, и пряди их падали на лоб. Он выглядел… он выглядел так, словно пришел из другого столетия или сошел со страниц книги про грабителей, наемников и разбойников-баронов. Он был таким же опасным, таким же безжалостным, беспринципным и жестоким. Она слегка вздрогнула от смешанного чувства страха и восхищения. Те же чувства, наверное, она испытала бы, если бы столкнулась с настоящим волком — стремление бежать со скоростью ветра, не осмеливаясь оглянуться назад, и одновременно желание застыть от страха на месте, не в силах оторвать взгляд от первобытного, рычащего зверя, глядящего на нее.

— Ну — что с вами теперь случилось? — Его голос был почти медовым, когда он мельком взглянул на нее перед тем, как сесть на лошадь. — Пистолет вас не пугает?

— Конечно нет! — выпалила Сара, сердясь на то, что позволила себе предаться диким фантазиям. — То… что вы носите пистолет, делает вас похожим на бандита.

— К несчастью, по этой причине я и ношу пистолет, когда отправляюсь верхом по горным тропам. В наши дни надо быть предусмотрительным. Поэтому я и нанимаю так много охранников. Я их разместил повсюду.

Это последнее многозначительное замечание предназначалось для нее, догадалась Сара и не удержалась от вопроса, заданного с лицемерным, искренне заинтересованным взглядом:

— О, в самом деле? А вы их размещаете в помещениях или под открытым небом?

Взгляд прищуренных глаз, который он бросил на нее через плечо, был предостерегающим.

— И так, и так, если понадобится. А теперь, если вы последуете за мной, не теряя времени на бесцельные вопросы…

Если бы Сара искренне не наслаждалась прогулкой, то непременно завопила бы на него или швырнула в него чем-нибудь — предпочтительно одним из тех валунов, которые лежали повсюду, как небрежно рассыпанная галька. Он был просто невыносим. Как только они отъехали от поляны и стали подниматься по узкой тропе, которую он указал, Марко заставил ее поменяться с ним местами, пропустив вперед и указывая дорогу по многочисленным извилистым тропам, по которым они ехали, одновременно критикуя ее навыки верховой езды. Он даже имел наглость заявить, что ее джинсы слишком узки, так узки, что выглядят вульгарно. А затем он приказал ей не болтать так много без умолку.

Сара глубоко вдохнула в себя чистый, ароматный воздух и вздохнула. В конце концов, он ведь не предложил ей повернуть назад…

— Наши горы с неровными и острыми выступами не пугают вас, Diletta?

Он ехал совсем рядом с ней, когда задал свой вопрос, и звук его голоса был похож на горы, которые он описал. Его близость внезапно смутила Сару и сделала нервной, как кошка. Особенно когда он произнес имя ее сестры на итальянский манер.

— Что? Я задумалась, я…

— Я спросил, не пугают ли вас беспощадные, хмурые горы?

Она нервно рассмеялась перед тем, как сказала, почти не думая:

— Как хорошо вы себя описали! Но поскольку я не боюсь вас, почему мне следует бояться ваших гор? В конце концов вы здесь, чтобы защитить меня, не так ли?

И тут наступил момент, когда ее охватил мертвящий ужас, от которого замерло сердце, а сама она широко раскрытыми глазами не отрываясь смотрела, как его рука с поразительной быстротой спустилась к пистолету, вытащила его из кобуры и подняла одним мимолетным движением. Он собирается застрелить ее?

Ох, спаси и помилуй, Господи, он целился в кого-то другого. Она облегченно расслабилась, но тут же рыв ком выпрямилась. В кого же?

Перед ее глазами предстало улыбающееся лицо. Услышала голос, который сразу же узнала, когда подошедший поднял руку в умиротворяющем жесте, приветствуя их.

— Ola, Марко! — кротко сказал Анджело. — Ты, конечно, не застрелил бы своего дорогого брата?

Застрелил бы? Сара задержала дыхание, осознав это только после того, как увидела, что Марко с шумом засунул пистолет обратно в кобуру.

— Ola, Анджело! — Голос Марко был таким же невыразительным, каким стало и его лицо. — Ты мог бы сказать об этом раньше, а то я чуть было не застрелил тебя.

— Ну, я думаю, что могу понять! — сказал Анджело экспансивно, и его глаза воззрились на покрасневшее, испуганное лицо Сары.

Она замерла в отчаянном предчувствии, пока наконец не поняла, что Анджело открыто глядит на нее с восхищением мужчины, рассматривающего женщину, которую впервые увидел. Слава Богу, он притворяется, что не узнает ее.

— Ну… какая счастливая случайность, что я поехал этой дорогой. Только на мотоцикле, а не верхом. Я оставил его внизу у тропы, а сам пошел пешком, чтобы размять ноги. Но жизнь полна нечаянных встреч, не правда ли, брат?

На этот раз, подумала Сара, пока наблюдала выражение любопытства и очарованности на лице Анджело, на этот раз Марко и в самом деле удалось сдержать свой нрав и придать ровность своему обычно резкому голосу.

— Я уверен, что так бывает — иногда.

— Ты не собираешься представить меня этому видению? Центральный парк, Нью-Йорк, прямо здесь, в опасной глуши наших гор? Но я умею угадывать. Дай подумать… несомненно, это одна из дочерей несравненной Моны, но которая?

Сара затаила дыхание во время краткой паузы, и она могла поклясться, что разглядела чисто дьявольские огоньки в его глазах, прежде чем он сказал задумчиво:

— Дай подумать… о, это, конечно, мисс Дилайт Адамс — кто же еще осмелится забраться сюда? Я читал, что другая дочь — робкая, как мышь, малышка, которая занимается развитием религии или чем-то таким же скучным… кажется, помощью Бангладеш — я прав, мисс Адамс?

— Анджело!.. — В другое время голос Марко заставил бы ее содрогнуться от ужаса, но Сара была настолько возмущена, что вспылила:

— Она вовсе не скучная и не робкая, как мышь, девушка! Где вы могли прочитать подобное?

— О, извините! Вы думаете, я не знаю, как газеты могут исказить реальность! — Он усмехнулся ей, почти как Марко, если не считать того, что Марко никогда по-настоящему не улыбался. — Но в любом случае я приветствую вас здесь и делаю это так кратко потому, что мой браг выглядит довольно ревнивым и в самом деле способен меня застрелить!

— О! — Сара бросила встревоженный взгляд на Марко и увидела, что его лицо стало суровым, как непроницаемая маска; тем не менее он все же слегка расслабился, то оценивающе глядя на Анджело, то переводя взгляд на нее. Затем, пожав плечами, Марко с яростью в его голосе произнес.

— Che importa?[31] Если Дилайт нравится болтать с тобой, пожалуйста, иди впереди. Наши лошади все равно должны отдохнуть, прежде чем мы начнем спускаться.

— Ха — какая щедрость с твоей стороны, брат! Разве он не великодушен, а, детка? А ведь настоящий герцог, ни больше, ни меньше! Я, бывало, хвастался всем в Нью-Йорке, что мой старший брат герцог и так далее, но никто мне не верил! Разве это ни о чем не говорит? Конечно, у того, кто родился в законном браке, есть преимущества! Но если вы удивляетесь, кто я, то, скажем, я олицетворяю собой местный колорит. Туристам это нравится, особенно женщинам, которые боятся, что я предложу им покататься на моей новенькой «хонде». Но вы бы не испугались! Ах — Марко знает, что мне можно доверять, не так ли, брат?

Это становится невыносимым, смущенно подумала Сара. Ненависть, чувство обиды и напряжение между двумя мужчинами, которые были так же похожи, сколь и различны между собой, как она и Дилайт, непрерывно нарастали, и даже она почувствовала это. Казалось, что воздух дрожит между ними, зной и сушь этих мест породили суровых, резких мужчин с быстро вспыхивающими, изменчивыми темпераментами, которые легко могли взорваться, и она могла оказаться меж двух огней.

В эту минуту она обвиняла Анджело с его дружеской улыбкой и нелепым акцентом, который шокировал ее. Зачем он это делал? И как Марко удается сдерживаться все это время?

— А я что-то не заметил здесь туристов. Куда же они запропастились? Ты заставишь Дилайт думать, что это одно из весьма посещаемых мест, которых она пытается избегать, не так ли, сага?

Теперь еще и этот. Делают ее линией фронта. Ну, уж нет! Подавив дрожь, Сара расправила плечи и одинаково улыбнулась обоим братьям, как будто готовилась выступить перед ними как мисс Скарлетт, несмотря на еще одно язвительное замечание Анджело.

— Ты их не заметил, брат? Ах, но я совсем забыл, что ты не слишком часто бываешь в этих краях. Должно быть, здесь скучновато для тех, кто может забавляться по всему миру, встречаясь с разными людьми, как эта прелестная юная леди, к примеру…

— Ну, ну, мальчики! — Был ли это на самом деле ее голос, источающий мед и магнолии. — Знаете, у меня такое чувство, что вы не ладите. Мне кажется, это ужасно для братьев. Моя сестра и я никогда не обменялись ни одним сердитым словом на протяжении всей нашей жизни, а мы также сводные сестры. Пожалуй, нам всем надо поостыть. Я имею в виду, что становится слишком жарко, не так ли? — Она просияла улыбкой в пылающее лицо Марко. — Дорогой, не могли бы мы повернуть назад? Я просто умираю от желания выпить что-нибудь прохладное!

Затем с такой же сияющей улыбкой она обратилась к Анджело.

— А что касается вас, мистер Местный колорит, то ни мотоциклы, ни мотоциклисты не пугают меня — или вы не читали обо мне сплетни в газетах? Разумеется, я с удовольствием покатаюсь с вами как-нибудь, если вы снова меня об этом попросите! Может быть, через пару дней, если вы не будете слишком заняты, чтобы развлечь меня…

Она повернулась к Марко:

— О’кэй, дорогой?

Избегая глядеть в блестящие черные глаза, которые, казалось, прожигали ее кожу, Сара, ослепительно улыбаясь, обернулась к кипящему Анджело, который косо смотрел на них.

— Понимаете, Марко не верит в ревность, он слишком чувствителен. И, кроме того, он на самом деле твердо уверен во мне, не так ли, саго?

Это последнее дразнящее ласковое обращение, казалось, повисло в воздухе, а ум Сары отметил, что если прямо сейчас ничего не произойдет, то тогда все успокоится, помоги, Господи.

Разве ей не следовало догадаться еще до того, как они оказались в тени и прохладе, куда он ее приведет? Сара мельком увидела свое отражение в одном из зеркал, мимо которого он быстро провел ее. На нее смотрело совершенно незнакомое лицо, раскрасневшееся от загара, со спутанными ветром волосами, а пропитанная потом шелковая рубашка плотно облепила грудь. Она была похожа… похожа…

Сара попыталась вырвать свою руку из его сжатых в цепкой хватке пальцев.

— Перестаньте тащить меня! Разве вы не понимаете, что я хочу… Что мне надо принять ванну и переодеться? Я вся вспотела.

— Да… должен признаться, что я не мог не заметить этого, особенно если учесть ваше презрение к нижнему белью! Уверен, что улыбающийся Анджело это тоже заметил. Ваше присутствие, несомненно, временами отвлекало его внимание так, что он забывал о своем намерении спровоцировать серьезную ссору.

Они остановились у двери, ведущей не к ее, а к его комнатам, и она снова попыталась вырваться.

— Вы говорили, что не желаете видеть меня в своих комнатах! Мне кажется, что именно вы перегрелись на солнце!

Когда дверь открылась, он повернулся к ней и посмотрел так, что ей захотелось убежать.

— Представьте себе, что любопытная маленькая жена Синей Бороды сказала своему мужу то же самое, прежде чем он ввел ее в свои комнаты.

Он рассмеялся громким раздражающим смехом, когда увидел выражение ее лица.

— Dio! Я начинаю думать, что у вас достаточно живое воображение, чтобы вообразить все что угодно. Во всяком случае добавьте к картине, явно появившейся в вашей голове, знаменитую сестру Анну, которая проводит время, высматривая через окно спасителя!

Он втащил ее в свой безобразный офис и захлопнул за ней дверь. Синяя Борода, который не хотел, чтобы его семейные тайны знал посторонний.

Было похоже, что Марко просто прочитал ее мысли. Он отпустил ее и небрежно запер дверь, иронично приподняв бровь.

— И кто, вы надеетесь, спасет вас? Анджело, вероятно, предложивший вам покататься на его мотоцикле? Вы вдвоем, кажется, спелись! Такое впечатление, что вы уже знали друг друга. Это возможно?

Конечно, он не мог знать! И она была уверена, что не выдала себя. Он догадывался. Он… ревновал! Нет, глупость. Такое невозможно. Только не Марко. И все же опьяняющее чувство внезапно забурлило в ее венах, как толчок адреналина, благодаря чему она смогла нетерпеливо пожать плечами, умышленно отворачиваясь и поигрывая ножом для разрезания бумаги на его столе.

— О, небеса! Да каким образом и где я могла бы встретить вашего милого брата. Он очень на вас похож, знаете ли?

Она повернулась к нему, внимательно глядя в его резкое яростное лицо. На этот раз она не отступила:

— Скажите, ради Бога, мои слова не взбесили вас?

— В конце концов, вы братья… сводные братья, — быстро поправилась она и, не дрогнув, услышала его рычание.

— Теперь мне хотелось бы знать, откуда вам это известно. Я не припомню, чтобы ваш последний обожатель называл меня иначе как братом!

Он почти выплюнул последнее слово и свирепо ждал ответа.

— О, ну!.. Это была верная догадка, не так ли? Я имею в виду, что не совсем глупа, даже если бы не знала, благодаря вам, какие здесь феодальные порядки. У вашего отца, должно быть, была девушка в деревне — это обычная история, я уверена. Ответ вас удовлетворяет?

Сара, не моргнув, встретилась с ним глазами, хотя сердце ее начало биться, подобно барабану. Он ревновал! Инстинкт ясно говорил ей это, даже если ум хотел шарахнуться в сторону от такой возможности.

— Я уже знаю, что ложь крайне легко слетает с ваших уст. И что у вас быстрый и живой ум. Откуда мне знать, когда вы лжете, а когда нет?

Его голос стал более низким и хриплым, а глаза, казалось, потемнели и наполнились тенью, став неясными и скрывая от нее его мысли. За ее спиной стоял стол, удерживая ее в ловушке, а его глаза тем временем начали умышленно медленное путешествие от ее лица вниз, к облепленным мокрой рубашкой грудям с крепкими сосками, которые вздымались от ее взволнованного дыхания.

Пожалуйста, нет! — хотела умолять Сара, в ней поднялось чувство отчаяния, как у попавшего в ловушку зверька, и дыхание почти прервалось. Ее горло, как и все неподвижное тело, казалось парализованным. Он стоял так близко, что она могла почувствовать жар, исходящий от его тела, и все же, отпустив ее кисть, он не трогал ее.

Ему и не надо было делать эго, поняла она с охватившим ее чувством отчаяния.

Его глаза ласкали ее. Повсюду, там где ранее касались руки, заставив вспомнить об их близости, и она внутренне беспомощно вздрогнула.

— Diletta! Diletta! Tentatrice… maliardo…[33]

Она знала, что он называет ее искусительницей и обворожительной женщиной. Он называл ее Дилайт. Но даже это не имело больше значения, когда она подвинулась к нему и почувствовала, что ее тело крепко прижато к его. Она сделала то, чего никогда в жизни не делала до этого; схватила его голову и наклонила ее так, чтобы их губы встретились, и он поцеловал ее снова, дико и почти сердито.

Ни стыд, ни гордость не имели в этот момент никакого значения. Он наконец обнял ее, и их тела соприкоснулись, слепо устремившись друг к другу через одежду. Глухо пробормотав проклятия, он поднял ее и положил на стол, не обращая внимания на неубедительные протесты.

— Я хочу тебя. Delitta mia, mi desiderio[34]. И я хочу тебя сейчас! Не борись со мной…

Он сунул руку в глубокий вырез красной рубашки и ожесточенно рванул вниз, чтобы обнажить ее груди, его рот двигался по ним медленно и осторожно, затем он остановился и задержался на крайне чувствительных сосках, услышав, как она сначала нежно застонала, а затем громко вскрикнула, когда его зубы слегка прикусили сначала один сосок, а затем другой. А потом, все еще стоя между ее ногами, он в сердитом нетерпении нащупал ее пояс, непослушную молнию, в бешенстве рванул — и джинсы были с нее сорваны.

Она не могла вспомнить, что случилось после, за исключением того, что это было дико и бурно, как летняя гроза, заглушая все, кроме ощущения внутри нее, которое росло и увеличивалось. Сара ожидала удара острого серебряного меча, чтобы он разрубил ее надвое и освободил… и затем оставил дрожащей с последствиями раскатов, подобно грому, затихающему и ворчащему где-то вдали, напоминающему резкость его голоса, когда он называл ее: «Diletta, Diletta…» — и его проклятия смешивались с нежностью.

Сара чувствовала, что она как будто вернулась из дальнего путешествия, вероятно, с другой стороны реальности, перед лицом которой ей становилось неловко за себя. Особенно теперь, когда ее холодный разум так быстро возвращался к ней. По мере того как в ее теле исчезали отголоски чувств, она с изумлением начинала осознавать, что снова в состоянии думать. И, поразмыслив, почти сразу же сказала себе, что больше подобное не повторится.

Женщина, которая так неистово, распутно предлагала себя, безусловно, не могла быть ею, прагматичной Сарой, которая всегда обо всем думала заранее. Все, что ей надо было сделать…

Все, что ей надо было сделать, это повернуться к нему лицом…

Она вздохнула, касаясь губами уголков его сурового, неулыбчивого рта. Его рука крепко сжала ее шею. Сара чувствовала очаровательное изнеможение и покладистость. Она больше не была такой сердитой, как раньше.

— Какая ты пылкая аморальная маленькая девчонка!

Его резкий голос вырвал ее из состояния блаженства.

— Даже когда ты достигала вершин непринужденности, ты заставляла меня гадать, о ком и что ты фантазируешь, крепко закрыв глаза. Довольно ли с тебя, гадал я? Неужели достаточно одного мужчины для женщины, подобной тебе?

Он взял ее, как она поняла позже, даже не раздеваясь, но уже после он грубо поднял ее и отнес в свою затененную комнату, без особого внимания или нежности положив на постель, и тогда наконец разделся, чтобы присоединиться к ней. Он почти накрыл ее тело своим и грубо пододвинул ее к себе, позволив своим рукам скользить по ее спине с собственнической медлительностью, смакуя свои движения, касаясь, осязая, сминая ее нежную шелковистую кожу, наконец он добрался до ее густых волос и почти неохотно поигрывал ими.

— Ну? — раздражающе произнес его голос. — Где твой обычный острый ответ, Diletta mia? Или ты слишком ошеломлена тем, что находишься в постели Синей Бороды?

Сара поморщилась, потому что он слегка потянул ее за волосы, и почувствовала раздражение из-за того, что было нарушено ее настроение довольства и усталости. Ее сердце замерло перед тем, как она сказала с холодной любезностью:

— Как же мне не быть ошеломленной, когда ты судишь меня так безжалостно?.. Но должна ли я отвечать на все твои вопросы? Ведь если к ответам относятся враждебно или недоверчиво — тогда… зачем тратить время на разговоры, как всегда говорила моя мама?

Конечно, всегда оставался шанс, что он, возможно, и на этот раз оставит ее в живых… И когда его руки выпустили ее рассыпавшиеся волосы и он в раздумье коснулся ее шеи, мысли у нее замерли вместе с дыханием.

Почти презрительно он слегка задел большим пальцем пульсирующую жилку.

— Действительно, зачем тратить время на разговоры? Что ты предлагаешь в качестве альтернативы или надеешься выгадать? Ты заставляешь меня задавать себе вопросы, на которые мне следовало бы уже иметь ответы. Например, почему иногда ты, как мед, и говоришь так тепло, сладостно, нежно, а в другой раз, как уксус, и даже вдвое кислее!

Теперь его пальцы захватили ее горло, но очень легко, почти не касаясь кожи. Сара лежала очень тихо, не произнося ни слова, но, как ни странно, без боязни глядя в его потемневшее, замкнутое лицо.

Она ощущала, как будто впитывает и каким-то таинственным образом осознает гнев и горечь, с которыми он нападал на нее. Впитывает и таким образом ослабляет их.

— Ну? — Его голос стал грубее и резче, и, казалось, он с усилием заставил себя передвинуть свою руку на ее плечи. — Разве тебе нечего больше сказать, пока ты лежишь так и глядишь на меня своими безжалостными, зелеными, как нефрит, глазами, которые никогда ничего не выдают? Тебе лучше ответить мне на этот раз, per Dio[35]!..

— Что ты хочешь, чтобы я сказала?

— Правду, для разнообразия. Почему ты так много лжешь?

— Потому что ты ожидаешь от меня, чтобы я лгала, конечно. Если я скажу тебе правду, ты не поверишь мне. Итак…

Удивленная тем, что ее голос звучит так спокойно и почти беспристрастно, она пожала плечами, сопротивляясь давлению его рук.

— Итак… поскольку мы вовлечены в эту очень искреннюю, очень интимную беседу, почему бы тебе ради разнообразия не попытаться быть, хоть один раз, правдивой? Я уверяю, что ты не шокируешь меня. — Он обманчиво слегка коснулся ее губ своими за мгновение до того, как бросил небрежно: — Например, мне кажется, что тебя и Анджело что-то связывает.

— Анджело? — повторила она нерешительно и была вознаграждена тем, что он ехидно фыркнул.

— Да. Тот парень со спрятанным мотоциклом. Как он его назвал?

— «Хонда», мне кажется. О да, он был очень мил и добр, как мне показалось. Он смотрел на мой синяк, и я чувствовала, что меня это совсем не смущает. А вас? Вы думаете, что Анджело тоже бьет своих женщин? Если да, то я, конечно, не захочу кататься с ним на мотоцикле. И, вероятно, Карло также не одобрил бы этого, как вы считаете?

— Ты…

Оскорбительная, сказанная им шепотом непристойность, которой он почти кусанул ее, казалось, еще вибрировала между ними, когда он резко произнес:

— Карло! Если ты умна, ты не станешь больше упоминать о нем, ибо мы оба уже давно знаем, что Карло не для тебя, а ты не для Карло; у него еще нет достаточного опыта, чтобы обращаться с такой хитрой, искушенной молодой сукой, как ты! А что касается Анджело… зачем тратить время на размышления? Ты не поедешь с ним кататься на его новенькой «хонде», и вообще — ты вряд ли снова его увидишь, разве что во сне или в своих чувственных мечтах!

— Что вы имеете в виду, я не… я полагаю, что именно вы-то и живете в вымышленном мире прошлых столетий, окруженный женщинами-рабынями, которых вы или купили, или взяли силой. Я увижусь с Анджело, если мне захочется, — мне наплевать на ваши возражения. Вероятно, несмотря на ваш пистолет и грубые пустые угрозы, вы на самом деле боитесь его и того, что он олицетворяет, ведь Анджело ваше alter ego[36], не правда ли? Только он был рожден любовью, а не чувством долга, как…

Она вовремя сдержала сердитый поток слов, которые предназначались для того, чтобы бранить, и ранить, и… обидеть.

— Почему ты остановилась? — спросил он очень спокойно, хотя в его голосе чувствовалась угроза, заставившая замереть ее дыхание. — Продолжай, предмет тебя, кажется, занимает. Анджело, дитя любви, ты находишь его милым и, кто знает, каким еще — учитывая, что он был дерзок до того, что пригласил тебя проехаться с ним на мотоцикле… куда только, хотел бы я знать?

— Я думаю… — Сара пыталась унять дрожь в голосе, потрясаемая чувствами, в которых еще не могла разобраться. — Я думаю, что нам не стоит рассуждать об этом, знаете ли? Анджело на самом деле интересуется не мной, он — один из фанатов Моны Чарлз. Разве вы не заметили, каким ласковым голосом он называл ее несравненной. Я привыкла к этому — и могу учуять за милю преданных почитателей мамы Моны!

— Ах да… у всех нас есть матери, не так ли? И ведь вас также называют ее любимым ребенком. Дилайт, Diletta mia… «О луна моего наслаждения…»

Он произнес цитату с язвительной насмешкой, навалившись на нее всем телом, и лег между ее бедрами, несмотря на запоздалые попытки оттолкнуть его. Опершись на локоть, он одной рукой касался ее волос, а другая его рука скользнула вверх и вниз по ее потному телу, задержалась на бедрах и со сводящей с ума медлительностью двинулась к изгибу ее грудей.

— Прекратите!.. — Сара безуспешно попыталась оттолкнуть его. — Я… я… нет надобности.

— Ради Христа, замолчи! — Его голос ударил ее так же дико и резко, как ранее он ударил ее по лицу. — Надобность есть, и ты это хорошо понимаешь, лицемерка, Diletta!

— Я… не хочу… чтобы ты называл меня так!

— Не называл твоим именем? Но я могу придумать другие имена, которыми буду называть тебя, если хочешь. Возможно, что-то подобное возбуждает тебя?

— Еще меньше, чем изнасилование!

— Я тебя еще ни разу не изнасиловал!

Он внезапно неприятно рассмеялся, скользнув руками вдоль ее тела, и схватил ее за кисти рук.

— Я думаю, что любому мужчине было бы не слишком сложно пробудить твое желание. Показать тебе, как?

Ему и не надо было показывать, подумала Сара в отчаянии еще до того, как он начал. Она превратилась в извращенную мазохистку, и ее тело уже хотело его, заставляя прильнуть к нему.

— Abbracciami[37], Dilletta! Поцелуй меня гак, как поцеловала бы любовника, которого выбрала сама… мужчину, который не знает, кто ты такая, и может быть вовлечен в ловушку твоим нежными, чувственными губами…

Она хотела поцеловать его! Зачем бороться против совершенно нормального естественного порыва? У нее еще будет время ненавидеть и презирать себя за то, что она стала такой, как он ожидал, как он и хотел. На минуту ей показалось, что она способна реагировать только инстинктивно и бездумно, когда она обняла его, чтобы прижаться к его упругому, взволнованному телу, целуя его так, как он потребовал.

Дни проходили за днями — теперь Сара умышленно и сознательно не рассуждала сама с собой и не пыталась анализировать. Она стала совершенной гедонисткой — избалованной одалиской, для которой сераль был не тюрьмой, а наслаждением. Почему бы нет?

Поддавшись тому, что было, конечно, чистой похотью и ничем более, Сара часами лежала обнаженная под солнцем на своей личной террасе, не думая ни о чем особенном, в то время как солнце окрашивало ее кожу. Никто из слуг, даже Серафина, не приближались, чтобы не помешать ей в это время; но изредка она чувствовала внезапную прохладу его тени, падавшей на ее тело перед тем, как он присоединялся к ней, чтобы предаваться любви под солнцем и бесконечной голубизной неба.

Иногда он приходил к ней, когда она принимала ванну, а иногда относил ее туда сам. Порой вместо того, чтобы обедать в столовой, он приказывал принести еду в ее комнаты и ел вместе с ней — временами настаивая на беседе, а временами только глядя на нее и не говоря ничего, кроме нескольких коротких слов перед тем, как поднять ее со стула и бросить в постель. Тогда он, казалось, наслаждался тем, что срывал с ее тела все, что на нем было, за исключением своих собственных подарков — тонкой золотой цепочки, опоясывавшей ее бедра, с кулоном из рубина, закрывавшим пупок, и браслетов на щиколотках, которые представляли собой крошечные рубины на тоненьких золотых петельках. Символы рабства? Она заявила ему об этом во время вспышки гнева, от которого заблестели ее глаза, когда пыталась оттолкнуть от себя подарки. Пусть и поддавшись его гипнотическому влиянию, Сара все же сохранила достаточно здравого смысла и не желала становиться маленькой qiocattolo — его игрушкой.

— Но ты и есть игрушка! — насмехался он над ее внезапным гневом, перевернув ее на живот и удерживая внизу тяжестью своего тела, пока небрежно застегивал замок рубиново-золотой цепочки. — Почему бы мне не присоединиться к другим, которые играли с тобой когда-то? У тебя есть на это ответ?

Она беспомощно почувствовала его руку на своей щиколотке.

— Прекрати! Ты — чертов негодяй! Толкаешь меня, принуждаешь! Я тебя ненавижу!

— Неужели? Тогда ты ненавидишь меня недостаточно сильно, bimba.

Это слово, означающее «маленькая девочка — ребенок», было произнесено с такой презрительной резкостью, что заставило Сару вздрогнуть, несмотря на то что во время долгих часов, проведенных под солнцем, она была очень строга к себе и мысленно поклялась оставаться холодной. Как можно согласиться с фактом, что ее тело хочет этого невозможного, ненавистного, высокомерного мужчину? Конечно, чувства здесь ни при чем. Откуда им быть? И она ненавидела его — бессовестного ублюдка с черным сердцем! Ненавидела недостаточно сильно, это правда! Почему она… Она…

В ее действиях, точнее, в отсутствии действий, не было ничего прагматичного или даже логического. Почему она оставалась здесь на этих унизительных условиях, к которым он принудил ее, когда она могла в любое время легко освободиться, просто сказав правду? Он бы разозлился, мог ударить ее в гневе, как он уже сделал однажды. Но в конце концов он, конечно, отпустил бы ее, и все было бы кончено, а с течением времени, показалось бы забавной, довольно рискованной историей, которую можно было бы рассказать нескольким близким друзьям или включить в свои мемуары.

Ну, Сара! Ты знаешь, что рано или поздно он обнаружит это, так почему бы не избавить себя от страданий и не признаться во всем сейчас? До того, как он снова приблизится своей звериной походкой, которой он может моментально пересечь комнату… и до того, как он коснется тебя, и уничтожит… а ты беззащитна. Ты ведь ненавидишь его насмешливый бранящийся голос, думала с раздражением Сара. Почему она не может контролировать свои чувства?

Солнце стало почти невыносимо горячим, вынуждая ее с неохотой передвинуться в тень — в темноту и прохладу. Войдя в свою комнату, Сара помедлила на пороге, пока глаза опять смогли видеть. Первое, на что упал ее взгляд, была она сама, отражавшаяся в зеркале на стене и выглядевшая… выглядевшая как какая-нибудь дикая полинезийская принцесса с густой гривой волос и загорелой кожей, которая теперь была такая же смуглая, как и его. В ее облике появилось нечто хитрое и одновременно примитивное, чего она никогда не открывала в себе раньше, и обнаружила сейчас, стоя обнаженная в полутьме, озаряемая солнечным светом, горящим за ее спиной и обтекающим ее, чтобы отразиться на стене с почти невыносимым блеском.

Она была здесь потому, что хотела быть. Потому что она хотела… Ум Сары хотел мгновенно стереть эту мысль. Забыть о желании. Даже если оно, казалось, превратилось в потребность. Не будем обращать внимания на временное заблуждение. Поморщившись, Сара внимательно изучала свое отражение. Она, вероятно, немного похудела. В бедрах, возможно, но больше нигде, и уж, конечно, не в груди. Слава Богу, у нее крепкое, гибкое и сильное тело. Атлетическое тело, тогда как Дилайт была всегда, ну, более сладострастной. На большом, в человеческий рост экране было тело и лицо Дилайт… и никто, даже Марко, не заметил никакой разницы. Улыбка, одновременно таинственная и чувственная, которая, казалось, не принадлежала ей, искривила ее губы, и она лениво вытянула руки над головой и потянулась, как кошка. Но все же, прошептал ей ум с глубоким женским удовлетворением, пока она продолжала томный обзор своего тела в зеркале, это мое тело он хотел и не мог не хотеть. Какое значение, как он называл меня и кем меня считал, я была с ним сама собой, и на самом-то деле он сделал своей amante Сару, это мой ум интригует его.

Сара сощурила глаза, в нервном нетерпении проведя пальцами по волосам, потом быстро пересекла комнату, чтобы схватить шелковый халат у изножия постели, где его оставила Серафина. Зеркала! Она стала думать более своим телом и чувствами, чем головой. По сути дела она забыла о том, как думают по-настоящему. Потому что ей хотелось, ради разнообразия, не думать, а лишь чувствовать. Потому что она сошла с ума!

Теперь у нее в гостиной был холодильник с белым вином, льдом и лимонадом — учтивость со стороны герцога, кого же еще? Для его теперешней любовницы — нынешней обитательницы комнат его матери. Разве она не была фактически его пленницей? Сара часто гадала об этом, как и сейчас, доставая из холодильника охлажденный стакан, наполняя его льдом и наливая в него холодную жидкость, которой жаждало в данный момент ее горло. Прохлада. Нечто чуждое ей, пока она здесь находилась. Сара почти со злобой затянула пояс тонкого шелкового халата у себя на талии и начала беспокойно шагать по комнате — на этот раз избегая смотреть на свое отражение в зеркалах. Она услышала сзади звук тихо текущей воды. Ее ванна… конечно.

Серафина знала, что она всегда в это время сбегает от солнца и любит искупаться перед сном. Когда и как все это стало привычным?

Ты должна уехать! — подумала она и ринулась было по направлению к выходу, быстро шагая голыми ногами, когда дверь распахнулась.

— Ты уже одета! Ну… почти. Ты шла, чтобы увидеть меня, desiderio mio[38]?

Он стоял, небрежно прислонившись к массивной деревянной двери, в костюме для верховой езды, похожий на зверя, с золотым изображением волка, висящим на темных волосах его груди, обутые в сапоги ноги были слегка расставлены в стороны, и он смотрел на нее, язвительно приподняв брови.

Черт его побери! Почему только одно его присутствие, один взгляд, заставляет ее чувствовать слабость в коленях? Автоматически отпрянув назад, Сара схватилась за спинку стула, и это движение поддержало ее.

— Вообще-то я не надеялась натолкнуться на тебя, дорогой. Я думала… о плавании, кажется. О дальней поездке и о ветре, который будет бить мне в лицо. О свободе, если ты понимаешь значение этого слова?

— Ты всегда была свободна, Diletta! — Его руки, которые она так хорошо знала, гнули в нетерпении рукоять хлыста, в то время как сузившиеся глаза изучали ее лицо. — Свободна сделать выбор — и использовать свои шансы. Какую поездку ты имела в виду? Если твои желания не включают новую мощную «хонду» или бриллиант в десять каратов, вероятно, я бы согласился потворствовать им!

Согласился… потворствовать!.. Если бы она не проконтролировала себя, подумала в бешенстве Сара, то могла бы плюнуть ему в лицо! Она несколько раз глубоко вздохнула, прежде чем ей удалось выговорить ледяным тоном:

— Вам не кажется, что парад окончен? Я имею в виду… я уверена, что вы уже доказали то, что хотели доказать вначале — и вам, должно быть, так же скучно, как и мне! Итак, не пора ли нам сказать «конец»?..

Пока она равнодушным, бесстрастным голосом говорила все эти правильные, логичные фразы, она почувствовала, как внутри у нее что-то сжимается, и ей пришлось контролировать неуверенное биение своего сердца. Почему он так смотрит на нее? Почему не говорит или не делает ничего, что могло бы вернуть ее назад к реальности?

Его голос был достаточно спокоен — грубость пряталась под шелком, но то, что он чуть не сломал хлыст бессознательным нажимом загорелых пальцев, заставило ее просто прирасти к месту.

— Итак, вы скучаете, pavera piccina[39]? Скучаете от того, что у вас один мужчина? Чувствуете себя потерянной без привычной обстановки с дикой музыкой на дискотеках, без ярких ночных огней, без симпатизирующего вам режиссера или другой звезды, чтобы поддерживать себя в форме и под необходимым вам воздействием!

Хотя он еще не двинулся, она уже вообразила боль удара от его хлыста, который он держал напротив ее груди, и она, должно быть, невольно вздрогнула, потому что его губы искривились в издевательской пародии на улыбку.

— Хорошо, что я знаю, какая вы лгунья, иначе бы вы довели меня до раздражения. Но то, как вы глядите на меня, стоя тут, одетая в бледно-зеленый шелк, который облегает вас и не скрывает ничего в одно и то же время… что я вижу в ваших лживых, нефритовых глазах, Diletta mia? Вы боитесь этого маленького хлыста для верховой езды, который я держу в руках, или отметин, которые он может оставить на вашей нежной, золотой от солнца коже? Или вы бросаете мне вызов?

Пока Сара стояла, замерев, вцепившись обеими руками в спинку стула так яростно, что ее пальцы чуть не трещали от напряжения, она осознала, что в ужасе смотрит как зачарованная, на то, как он обмотал хлыстом пальцы, прежде чем коснуться почти с презрительной нежностью ее плеч и груди.

— Ты умно поступила, что не ответила мне, tesoro![40] Потому что, я полагаю, ты уже знаешь ответы на все эти вопросы, не так ли?

Он приподнял ее подбородок рукоятью своего хлыста, вынудив смотреть на него, и затем провел по ее напряженно изогнутой шее, чтобы раздвинуть полы ее небрежно завязанного халата, а затем, прежде чем она смогла предотвратить это, он угрожающе остановил хлыст между ее бедер.

— Вы лгун и лицемер, а не я! — Она заставила себя выдавить эти слова из странно напрягшихся губ. — Не делайте этого.

— Нет? Но поскольку ты ясно дала мне понять, что я еще не научился в достаточной степени доставлять тебе удовольствие, чтобы ты не скучала, я не могу не гадать…

— Прекратите! Вы садист…

Давление увеличилось, заставив ее задыхаться, и затем с резким безобразным словом он отбросил хлыст прочь с такой силой, что ваза, в которую он попал, вдребезги разбилась о стену. Он схватил ее за волосы, откинув ее голову назад, а другой рукой притянул к себе и сказал хрипло и свирепо:

— Таким женщинам, как ты, требуются мужчины, которых ты называешь садистами, Diletta mia! Но успокойся и помолчи, пока у меня не появилось искушение испробовать на тебе этот маленький хлыст! Сука! Donnaccia![41] — Его пальцы сжали ее, и она протестующе вскрикнула. — Ты еще не доводила меня до того, чтобы избить тебя, но, ты знаешь, я легко мог бы это сделать, не так ли? Ты останешься здесь столько, сколько я захочу, и будешь только моей — наскучило тебе это или нет. Ты поняла, что я сказал? Никаких новых мотоциклов или их безрассудных владельцев. Ради разнообразия ты будешь женщиной только одного мужчины, нравится тебе это или нет!

— Я не буду. И вы…

Он закрыл ей рот поцелуем до того, как она успела выругаться, продолжая прижимать напрягшееся тело к своему и постепенно, пока он целовал ее, а его рука ласкала ее против воли, он почувствовал, что напряжение стало ослабевать, и более не было нужды держать женщину силой.

Она сдалась с предательской сладостью, жадно отвечая на его ласки. На полу лежал ковер, и он опустил ее на мягкий ворс, наслаждаясь ее запоздалыми попытками ускользнуть.

— Как меняется у тебя настроение! — заметил он иронично, положив руку на ее плоский живот и двигаясь вверх, к груди. — Иногда ты готова на все… иногда полна глупых предрассудков. Необходимо пригласить камеру и наблюдающую за тобой съемочную группу, чтобы ты согласилась? Ну? Я, вероятно, мог бы и такое обеспечить!

— Ты забыл про самый важный ингредиент подобной съемки! — Сара была приведена в бешенство, даже ее дыхание участилось. — Ты забыл про подходящего мужчину. Ты обещаешь достать мне именно такого парня, с которым все мои фантазии станут реальностью?

— Как Гарон Хант, к которому ты проявила такую… услужливость? Или это Анджело — последний любовник твоих грез? И не называй имени Карло, потому что я никогда не поверю этому, и твоя следующая ложь может вызвать во мне желание свернуть твою изящную шею!

Сара чувствовала напряженную силу его рук на своих плечах, пока он вытягивал у нее сердитый, неохотный ответ.

— Ложь? Другими словами, ты настаиваешь, чтобы я говорила лишь то, что ты считаешь правдой. Очень хорошо… Я думаю, что, конечно, подцепила бы Гарона. Он невероятно сексуален! Но он достаточно уверен в себе, чтобы быть нежным. Я нахожу его очень привлекательным!

А сейчас, отчаянно вскрикнула практическая часть ума Сары, он тебя, конечно, задушит. Она сама почувствовала напряжение, хотя и отказалась опустить свои лицемерно искренние глаза перед испытующим взглядом его.

— После одной ночи? И учитывая тот факт, что он оставил тебя через пару часов? Как я и думал, тебя слишком легко удовлетворить, Diletta. И, вероятно, ты не настолько хороша, чтобы удержать интерес мужчины надолго.

В тембре его голоса и во взгляде было что-то такое, отчего слова застряли у нее в горле. Слова о том, как мало он удовлетворял ее, что она предпочла бы ему любого другого мужчину. Она ничего не сказала и лежала, вытянувшись под ним, крепко закрыв глаза, ожидая чего-то.

— Per Dio! С меня хватит! Посмотришь на тебя — так ты просто мученица, которая закрыла глаза, чтобы не видеть дикого зверя, готового в любой момент пожрать твою нежную плоть! Разве не так?

Небрежно, с умышленной медлительностью его рука пробежала по ее телу, как бы подтверждая то, что оно принадлежит ему, его пальцы больно ожгли ей щеку, и она почувствовала, что он оставил ее.

Она продолжала лежать, как статуя, упрямо закрыв глаза, когда снова услышала его голос, доносившийся откуда-то сверху.

— Ты можешь запахнуть халат и спокойно принять ванну, bimba. Я тебя больше не побеспокою, и ты можешь развлекаться, как тебе хочется.

— Значит ли это, что я могу… что ты наконец отпускаешь меня?

Сара задала вопрос, не открывая глаз, чтобы не видеть его лица (уж она-то могла представить его выражение). Марко посмотрел на нее сверху вниз.

— Жаль разочаровывать тебя, сага mia, но в мои намерения входит подержать тебя здесь несколько дольше, пока я не решу, что с тобой делать. У тебя останутся мечты о твоих любовниках и твоя собственная находчивость в качестве утешения на какое-то время. И если ты устанешь от фантазий и, перемены ради, захочешь реальности, тогда… можешь послать мне словечко; и если ты попросишь меня очень нежно, и у меня найдется время… тогда, возможно, я навещу тебя снова — если, конечно, у меня еще будет настроение заниматься женщинами такого типа, как ты.

Ее типа! Что, черт возьми, он имеет в виду? Высокомерный, расчетливый, с одними лишь грязными мыслями в голове — ох! Сара резко села, глядя сузившимися от ненависти глазами на дверь, которую он только что захлопнул за собой. Просить его, чтобы он снова навестил ее, как же! Да скорее ад, в котором этот чертов волк является президентом, остынет, прежде чем подобное случится! И она не собирается оставаться здесь, у него в подчинении — скоро он это обнаружит.

— Я обнаружил, что по какой-то несчастливой случайности все еще хочу тебя, колдунья с нефритовыми глазами, распутным золотым телом и расчетливым умишком. И пока я буду тебя хотеть, ты останешься здесь, в моем серале — так мои неверные предки поступали с трепещущими рабынями-христианками — только для моих глаз и только для моего пользования. Тебя ужасает эта мысль bambina mia[42]? До того как ты мне надоешь, ты будешь только моей, и я буду делать с тобой все, что захочу.

— Как волнующе! А что ты захочешь? Только без извращений… — Слова замерли у нее на губах, и фраза осталась незаконченной, так как Марко накинулся на нее с безумными, грубыми поцелуями и добился от нее покорности, а затем ее охватил неистовый, безумный отклик, которому она была не в силах противостоять.

Она не хотела думать о способах, которыми он занимался с ней любовью, и способах, которые она инстинктивно открыла для себя, чтобы заниматься любовью с ним. Ей следовало чувствовать облегчение, а не разочарование от того, что он предпочел оставить ее одну на несколько часов, не навязывая ей своего присутствия.

Вскоре после того как он покинул ее, она услышала жужжание отлетающего вертолета и поняла, что он уехал… Повидаться с одной из своих любовниц? Какое ей до этого дело? Ему, вероятно, надо было поддержать свое уязвленное самолюбие, а это уж не ее проблема и не ее забота. Теперь, когда его не было поблизости, она могла сбежать.

Но зачем и для чего?

Вероятно, ее прострация имеет что-то общее с ее вновь обретенной способностью рационализировать, с горечью размышляла Сара, презирая себя.

Конечно, он вернется, сказала она сама себе вскоре после того, как он оставил ее. Он не мог отрицать, что хочет ее, бывали моменты, когда он признавался в этом. Он хотел держать ее пленницей, подобно средневековому сардинскому герцогу, который имел власть над жизнью и смертью своих подданных. Le droit du seigneur… He обернул ли он против нее ее собственные слова? Но, слава Богу, на дворе двадцатый век, и он не мог и в самом деле удержать ее, если бы она не захотела остаться. Чего же она хотела в действительности?

Он вернется, конечно. Такой, какой он есть, высокомерный, самовлюбленный. И может быть, еще один раз я позволю ему думать, что принадлежу ему… перед тем как уеду. В любом случае, этот маскарад почти окончен.

Ведь существует Анджело, несчастный, не имеющий своего места в жизни, наполовину родной брат, что, кажется, так возмущает Марко. К которому он ревнует! Анджело, жаждущий помочь ей бежать по своим собственным причинам. Рыцарь на блестящей черной «хонде». Ожидающий сигнала, что ее надо выручить… сигнала, который она все еще не подала, конечно, только потому, что знала и ожидала, что, несмотря на все свои презрительные взгляды и вводящие в заблуждение слова, Марко снова придет, разыскивая ее, как волк, унюхавший добычу и кружащий вокруг нее… доводя ее до паники, прежде чем покончить с ней. О, он вернется, можно не беспокоиться. Дав ей возможность посмеяться последней, прежде чем она уедет. Вот почему она еще не уехала. Очень важно осознавать, что можешь уехать, когда пожелаешь, и еще один раз доказать ему, что он все еще ее хочет, перед тем, как исчезнуть из его жизни навсегда.

Вошедшая в комнату Серафина вернула Сару к реальности. Серафина с ее строгими замечаниями, а до этого — «таинственное» появление на ее балконе нескольких последних международных бульварных журналов. Журналы, конечно, были любезностью со стороны Анджело, кого же еще? Мама Мона загадочно улыбалась ей с обложки одного из них, напомнив Саре, что находится теперь всего в нескольких километрах от нее, в Кальяри. С нетерпением пролистав журналы, Сара наткнулась (как и предполагал, без сомнения, Анджело) на несколько заставляющих задуматься статей о Марко. О герцоге ди Кавальери, несмотря на все его успехи в бизнесе, писали, в первую очередь, как о международном плейбое. В одной статье говорилось о его так называемой нынешней любовнице, известном французском дизайнере мод. В других говорилось о его прошлых увлечениях и упоминался тот факт, что он крайне непостоянен и бесчувствен — никогда не сохранял связь с женщиной более шести месяцев или около того и без предупреждения бросал ее ради следующей.

Ну, конечно, она знала, чувствовала, хотя ей об этом и не говорили, что он за человек. Почему он не вернется, черт побери его черную душу, чтобы она могла в лицо высказать ему всю правду о нем самом.

Сара слышала, как улетел вертолет, и в ближайшие сорок восемь часов он не вернется. Ублюдок! Что он делает? Чего он думает добиться? Да ее просто не будет здесь, когда он наконец соизволит вернуться. Держать ее здесь, чтобы лично ею пользоваться — никогда! Он в конце концов обнаружит, как она его одурачила, и это будет только частью ее мести. Он станет посмешищем, когда его отправят в тюрьму за ее похищение. Она наденет, идя на судебное заседание, девственно-белое платье и будет много плакать… и он никогда не сможет загладить свою вину. Папа об этом позаботится, если больше будет некому.

Как обычно, она легла загорать на своей личной террасе наедине с одними лишь своими мыслями.

Будь практичной, Сара!.. О да, легко говорить себе самой, предостерегающе тряся перед собой пальцем, несмотря на свою полную беспомощность перед лицом опасности, о существовании которой ей хорошо известно и которую она совсем не готова встретить, не дрогнув. Он, может быть, никогда не вернется. Ты же не знаешь, возможно, он уже забыл тебя. Еще один статистический случай. Сара вспоминала дни, когда Марко беседовал с нею, казалось, позабыв о том, кем он был и что думал о ней, позволяя себе выказать ощущаемую им горечь. Они обедали вместе, спорили… между ними происходил поединок. Они были в интимной близости, несмотря на те циничные, гадкие фразы, которыми он пользовался, словно ему надо было уменьшить значение того, что начало происходить и происходило между ними, назвав это мерзкими, грубыми словами, которые не объясняли ничего и ничего не значили.

Было даже хорошо, что он уехал, дав ей время вздохнуть, подумать и оценить.

Она лежала на солнце, позволяя его жарким лучам проникать сквозь поры, в то время как в голове у нее было смутно и неясно, когда пришла Серафина — впервые прервав ее уединение на террасе сама.

— Синьорина… пожалуйста, проснитесь. Небезопасно спать на террасе под горячим солнцем.

О Господи, она, должно быть, забыла о скромности с тех пор, как приехала сюда! Даже поняв это, Сара лениво повернулась на бок, заслонившись одной рукой от солнца.

— Что из этого?.. Это все? Или герцог соблаговолил вернуться?

Она не могла удержаться от язвительной ноты в голосе, произнося свои саркастические слова. Когда женщина ничего не ответила, она продолжила беспечным вызывающим тоном:

— Если он вернулся, вы должны передать ему, что мне скучно, как никогда. Мне не нравится быть пленницей против моей воли. Или он поступает так со всеми своими женщинами?

— Вы, синьорина, первая женщина, которую герцог привез сюда, в палаццо. Si[43], мы случайно узнаем из газет или giornale[44] о некоторых его увлечениях, но никогда он не привозил их сюда. Никогда… Простите меня, синьорина, что я говорю так откровенно, но иногда так бывает лучше. Я старая женщина и многое видела, но…

— Извините, Серафина!

Неохотно поднявшись, Сара внезапно пожелала чем-то прикрыть себя и с благодарностью приняла хлопчатобумажную одежду типа сари, которую Серафина молча вручила ей. Она чувствовала себя озадаченной как от солнца, так и от внезапного взрыва откровенности у Серафины. Что ей сказать? Как следует ответить?

Сара тянула время, застегивая легкий хлопчатобумажный саронг. Но голова у нее горела, и она сама не знала почему. Его интересы… Серафина сказала это голосом, в котором не чувствовалось и капли возмущения. Черт побери, она не намерена ублажать мужчину, который настолько непостоянен, что имеет целый легион любовниц. И он еще настолько лицемерен, что отрицает право своего брата жениться на женщине, которую тот любит, тогда как сам берет и использует ту же самую женщину — так он во всяком случае думает, — не заботясь о ее желании или последствиях своих действий.

— Серафина… что вы хотите сказать? Я больше не могу постоянно сталкиваться с увертками или грубой силой. Думаю, мне надо уехать отсюда поскорее, я уверена, что вы это понимаете.

Серафина словно нарочно отказывалась понимать, ухватившись вместо этого за какие-то незначительные мелочи:

— Вы слишком долго лежали на солнце, что я вам говорила? Это может быть очень опасно… Пожалуйста, войдите в комнату, синьорина.

Придется подождать, пока Серафина подойдет к главному, даже если она пришла с намерением что-то сказать, подумала Сара в нетерпении, позволяя, чтобы ее бранили и кудахтали над ней, как над ребенком, и даже ухаживали за ней в ароматной мраморной роскошной ванне. Глубокая ванна. Символ декадентства, сделанный для избалованных одалисок, чьим предназначением было угождать их высокомерным хозяевам. Размышляя подобным образом, Сара пыталась вытравить из памяти нежеланные, ненужные воспоминания о сильных смуглых пальцах, намыливавших ее всю…

Почему среди других роскошных аксессуаров этой громадной ванной комнаты не было душа? У него-то он был, в конце концов!

— Серафина…

Старая женщина с прямой спиной, строго заколотыми узлом волосами, одетая в черное платье, обычно оставляла Сару одну, пока та принимала ванну, но сегодня днем она, казалось, искала предлог, чтобы остаться, заботливо перебирая громадную кучу душистых полотенец, которые всегда были наготове, флаконы с маслом для ванны и пудру в хрустальных коробочках. Ей стало легче, когда Сара заговорила с ней.

— Si, синьорина!

— Серафина, когда здесь сделали… эту громадную ванну? И почему здесь нет современного, удобного душа?

— Я думаю, что это было сделано по приказу отца герцога, синьорина. Это очень старая часть палаццо. Но когда первая герцогиня увидела эти комнаты, она захотела занять их, — я помню, так мне говорила моя madre[45], она работала тогда здесь в той же должности, что и я сейчас. Я тогда была молода, но начала работать здесь с пятнадцати лет и помню герцогиню — обеих герцогинь — очень хорошо. Задолго до того как здесь сделали современный нагрев воды, я, бывало, носила сюда большие котлы с горячей водой! Ах! Как их было много!

Начав говорить, обычно молчаливая экономка стала почти болтливой, и Сара едва удержалась, чтобы не изогнуть в недоверии брови. Оказывается, в Серафине было много человеческого, хотя ее и трудно было вообразить юной пятнадцатилетней девочкой, с трудом идущей но бесчисленным ступеням с тяжелыми котлами горячей воды. Бедняжка, было ли у нее нормальное, беззаботное девичество?

— Может быть, я досаждаю синьорине… все это было много лет назад, и кое-что из тех событий лучше забыть.

— О нег, нет! — поспешно сказала Сара с пробудившимся любопытством. — Пожалуйста. Мне хотелось бы многое узнать, особенно о первой герцогине, потому что это ее комнаты, и ее портрет все еще висит здесь вместо того, чтобы висеть в картинной галерее. Она, должно быть, была… прекрасна! И она была испанкой, не правда ли?

— О да — она была испанкой — очень красивой, очень юной. Герцог, ее муж, не мог ей ни в чем отказать. О чем бы она ни попросила — драгоценности, изящные платья, — она имела все. А тогда в нашей стране были трудные времена, синьорина. Очень трудные. И тогда у семьи было не так много денег, как сейчас, благодаря нынешнему герцогу, и иногда бывало совсем туго — но, право, герцогине стоило только пожелать, и все. Ее желание мгновенно исполнялось!

— За исключением свободы, я полагаю! — Что-то побудило Сару несколько сухо перебить Серафину.

История отличалась от той, которую ей ранее рассказывала сама Серафина. Бедная юная невеста — игрушка для герцога-тирана, который, подобно своему старшему сыну, принадлежал средневековью.

— Вы же говорили что он покидал ее одну в этом просторном палаццо, пока сам путешествовал и, без сомнения, навещал своих любовниц? Вероятно, в этих великолепных комнатах с мраморной ванной, солнечной террасой и широкой мягкой постелью она начала чувствовать себя как в тюрьме, бедная женщина!

На мгновение лицо Серафины напряглось, и Сара подумала, что, может быть, сказала что-то лишнее, и гадала, почему у нее вдруг замерло дыхание. Но, казалось, что старая женщина сказала слишком много и зашла слишком далеко, чтобы остановиться на том, что уже сказала, хотя ее последующие слова и прозвучали, как упрек:

— Синьорина не понимает! Все было не так, хотя это правда, что герцогиня забеременела вскоре после замужества. Тогда она и попросила себе эти комнаты, после чего ее муж герцог и начал часто уезжать по делам, хотя dottore[46] был здесь, в резиденции, все время. Деньги необходимо делать, синьорина. А в те дни не было шумных летающих машин, которые могли здесь приземлиться. Путешествовать по дороге было очень, очень трудно и опасно. Banditi[47] повсюду охотились на путешественников. Герцогиня была не в состоянии…

— Ну, а после… — настаивала Сара, сама не зная почему. — Несчастная молодая герцогиня умерла — можно сказать, убита — просьба о простой медицинской помощи была отвергнута ее мстительным мужем. Если бы он на самом деле любил ее, он бы простил.

— Если у вас будет новорожденный, которого надо кормить, и материнские заботы, вы захотите уехать от вашего ребенка, синьорина?

— Touche[48], Серафина. — Сара неохотно покачала головой. — Нет, полагаю, что нет! Но я уверена, что и она также, не правда ли? И был ли герцог здесь, когда родился ребенок? Не мог ли он остаться с ней после этого?

Ребенок, о котором они говорили, был Марко; какая странная мысль и как трудно вообразить его ребенком, тем более беспомощным малышом.

Серафина также покачала головой, и ее обветренное смуглое лицо приняло почти задумчивое выражение.

— Герцог был здесь, конечно, хотя она — герцогиня — не хотела его видеть. Она кричала — несмотря на то, что dottore пытался подготовить ее, она была не готова к реальной боли при рождении ребенка, и как она кричала! Я, помню, закрывала уши от ее воплей и слов ненависти и гнева, пока моя madre не отослала меня прочь. И даже после…

— Да?

— После она не захотела видеть ни мужа, ни своего ребенка, синьорина. Она загоняла мою мать, не говоря уже о dottore. И только потому, что груди ее начали болеть от молока, она наконец разрешила принести своего сына, чтобы покормить его. Увидев малыша, она отвернулась от него, она даже не взяла его, не прикоснулась к нему — и кричала, вопила и бесилась, пока наконец ребенку на нашли кормилицу, женщину с гор, чей брат…

Серафина сердито сжала губы, но до того, как Сара смогла задать какой-то вопрос, быстро продолжила тем же безжизненным голосом:

— Но даже если о ребенке позаботились, у нее был муж, синьорина. Она отвернулась и от него, несмотря на все, что он пытался сделать, что он продолжал ей давать, несмотря на то что она не разделяла его постель и не желала, чтобы он разделял ее. Она требовала все больше и больше, как цену за то, что она родила сына — наследника, который должен был стать следующим герцогом, и он давал ей все, еще надеясь, что со временем она, может быть, изменится. Теперь-то, синьорина, он начал отсутствовать все дольше и дольше… И однажды, я сама слышала, как он сказал своему другу, который навестил его, что не может больше мириться с ненавистью, которую она питает и выказывает к нему, как он ни старался… уговорить ее.

Вода в ванне остыла — почти автоматически Сара повернула кран, чтобы долить горячей воды. Вопреки всему, история, которую Серафина неожиданно рассказывала ей со всеми интимными деталями, настолько увлекла ее, что она забыла о настоящем и реальности своего неприятного положения. Она забыла даже спросить, почему Серафина выбрала это время и этот момент, чтобы поведать семейные тайны совершенно посторонней женщине.

— Итак, он отсутствовал все дольше и дольше, в то время как она…

Сара произнесла эти слова задумчиво и почти про себя, пытаясь в то же время переключиться на совсем другую историю. Это похоже на японский фильм «Расёмон», сказала она себе самой. Несколько граней правды, которую каждый видит со своей точки зрения. Пытался ли кто-либо в действительности понять бедную маленькую испанскую герцогиню до того, как все ее осудили, как избалованного и капризного ребенка, которого ничто не заботит, кроме собственного комфорта?

Она взглянула на Серафину, которая, казалось, забылась, уйдя мыслями в прошлое, почти автоматически перебирая худыми натруженными пальцами деревянные четки, пока ее глаза смотрели куда-то в пространство поверх мокрой головы Сары. Это было, безусловно, время для воспоминаний и размышлений.

— Ну, ему следовало брать ее с собой! Может быть, она просто хотела побыть снова среди людей. Чтобы иметь возможность надеть свои красивые платья и драгоценности в оперу, балет или на вечерний прием. Он мог бы ее отвести к… ну, вероятно, тогда не было консультантов по браку, но, по меньшей мере, к психологу, который мог бы ей помочь. Если бы она не была так молода…

— Это было беспокойное время, слишком многое слишком быстро менялось, скажу я вам, синьорина. А потом война, о которой все говорили, поставила весь мир на уши. Ах, к несчастью, все сложилось так плохо. Хотя был момент — герцог тогда отсутствовал, когда мы все думали, что все еще изменится. Ребенок подрос и теперь, вероятно, от скуки — кто знает? — герцогиня разрешила приводить его к себе в комнаты. Она даже подружилась с кормилицей и проводила много времени, болтая с этой безграмотной женщиной с гор, которая потеряла своего собственного незаконнорожденного ребенка. Но эта странная дружба плохо для них кончилась…

— Вы, безусловно, несправедливы! — воскликнула Сара протестуя. — Что плохого в том, что бедная одинокая женщина искала и нашла друга, кого-нибудь, с кем она могла поговорить? А что касается ребенка — вы только что сказали, что она начала признавать своего малыша…

Голос Серафины посуровел, в то время как ее пальцы еще крепче сжали четки.

— Она обращалась с ребенком как с игрушкой, — иногда ласкала и баловала, а иногда отшвыривала прочь. А что касается дружбы — у женщины был брат, один из диких, опасных разбойников, грабивших беспомощных и неосторожных. Они встретились…

— И это был отец Анджело?

Слова слетели с ее губ прежде, чем она смогла остановить их, хотя сразу после этого прикусила себе язык. Но Серафина, казалось, совсем не была удивлена, когда посмотрела своими мрачными глазами на покрасневшее лицо Сары с падавшими на лоб и виски влажными прядями волос.

— Да, Анджело, безусловно, является сыном своего отца.

— Как и своей матери! — вспыхнула в ответ Сара, овладев собой. Она подумала с содроганием: бедный Анджело! Если кого-то и надо пожалеть, кроме глупой неосторожной герцогини, так это его. Ребенком его отправили в изгнание и затем… и сейчас…

— Анджело — забияка, синьорина! Я прошу прощения, но он пользуется преимуществом… своего положения. Герцог щедр к нему, и он уверен, что его не накажут, какие бы вольности он себе ни позволил. Он приехал сюда из Соединенных Штатов, потому что попал там в беду. А разве кто-нибудь, спрошу я вас, принуждал его вести там дурную жизнь, которую он вел? Он даже не попал в тюрьму, как многие другие — нет, было устроено так, что он вернулся сюда еще свободным человеком. И с тех пор… синьорина, я прошу вас, будьте осторожны! Не доверяйте Анджело, который приходит и уходит ночью, когда ему заблагорассудится, потому что пользуется преимуществом… Я сказала слишком много, и я знаю это, но только потому, что был другой ребенок, синьорина. Невинный ребенок, который рос с сознанием того, что мать никогда не хотела его и затем без сожалений бросила. Есть шрамы, с которыми дети вырастают и сохраняют их, даже когда они больше не дети, но взрослые мужчины, рано научившиеся скрывать свои чувства.

Сара привыкла мыслить ясно и, конечно, рационально. Ей внушили, что чувства — это нечто, что следует рассматривать и внимательно и объективно изучать, как маленькие точки и линии под микроскопом. Прежде всего, все должно рассматриваться в перспективе. И с этим она прекрасно справлялась до недавнего времени, не так ли? Ей следовало больше доверять себе, справедливости ради, как она и пыталась объяснить Серафине. Какой это был странный день. Она должна была напомнить себе, что, по меньшей мере, следует ответить откровенностью на откровенность. Даже если ей и казалось невозможным, несмотря на богатое воображение, представить Марко маленьким мальчиком!

— Серафина… но, пожалуйста, постарайтесь понять теперешнее положение вещей!

Выйдя из горячей ароматной воды, казалось, подействовавшей на нее угнетающе, Сара почти дрожала, пока заворачивалась в громадное полотенце, которое ей вручила Серафина. Она увидела свое отражение во всех зеркалах и решительно отвернулась от него.

— Я… я в самом деле признательна вам за то, что вы рассказали мне все, но видите ли… — Заставив свой голос не дрожать, она продолжила более твердо: — Вы должны видеть, что теперь все по-другому. Я имею в виду… ну, я не его… его жена, во-первых, вы знаете так же хорошо, как и я, что он сделал мне и… и даже то, что в том, что случилось, есть моя собственная вина. Я не… о, я действительно не обвиняю никого за то, что случилось со мной, знаете ли. Мне следовало…

Прикусив нижнюю губу, прежде чем сделать уличающие ее признания, Сара начала энергично вытирать волосы полотенцем.

— Вы, право, должны понять, что мне… мне необходимо уехать. Отношения между нами стали… совершенно невозможными. Я не могу допустить, чтобы меня здесь держали в качестве игрушки, а он говорит, что не позволит мне уехать, пока ему это будет угодно. Разве вы не понимаете? Это, безусловно, нельзя сравнить с тем, как его мать бросила его и не имеет ничего общего с тем, будто у меня есть… какие-то сильные чувства к Анджело; никаких чувств к нему у меня нет, но он — единственный человек, который поможет сбежать, если у меня не будет другого выхода.

Голос Серафины прозвучал так, словно она умоляюще заламывала руки.

— Но, синьорина, пожалуйста! Вы должны поверить моим словам и понять причины того, почему я вам рассказала о событиях прошлого. Герцог… ах, у него много недостатков, а у какого мужчины или у какой женщины их нет? Он кажется суровым, но он всегда был таким, несчастливое детство наложило свой отпечаток. Но я скажу вам и поклянусь самой Богоматерью, что никогда еще ни я, ни кто-либо другой из слуг не знал его таким!

С волнением, совершенно чуждым ее суровым манерам и деловитой вежливости, Серафина, казалось, отмела в сторону протестующие слова, которые начала было бормотать Сара, и продолжила в той же настойчивой манере:

— Он никогда не привозил женщин сюда, в свой дворец, да это я уже говорила, И он никогда… герцог никогда не выказывал никаких эмоций, синьорина! Ни радости, ни гнева — ничего не было написано на его лице. И он никогда не любил этот дом настолько, чтобы оставаться здесь надолго, особенно в последнее время. Но с того дня, как он привез вас сюда, все переменилось. Никто не может подстроиться к его настроению. Он сердит, он так разъярен, что даже его собственный камердинер, который служит у него уже пятнадцать лет, качает головой и с трудом верит этому. Герцог отложил свои дела, которые всегда так много для него значили и занимали большую часть его времени, чтобы проводить это время с вами. Да, с вами, синьорина! Вы не должны уезжать, даже если… если между вами произошла ссора. Ссоры проистекают от чувств определенного рода, разве не так?

О Господи! Как, не дрогнув, встретить этот неожиданный поток слов и мысли, к которым она была совсем не готова? Не может же она вечно прятать лицо под полотенцем.

Вздохнув, Сара отложила его и заметила, что Серафина уже держит наготове шелковый халат.

— Grazie, — чисто механически поблагодарила она. В ее чувствах царила путаница, в которой ей не хотелось разбираться сейчас, под наблюдательными глазами Серафины.

— Синьорине принести прохладительный напиток? Минеральной воды или, может быть, немного охлажденного вина? А потом неплохо было бы отдохнуть — я прослежу за тем, чтобы вам никто не помешал, и сама принесу обед наверх. Что вы пожелаете?..

Чистое упрямство и необходимость как-то усмирить странно перепутанные чувства заставили Сару сказать почти раздраженно:

— А что, если все, что я хочу, это свобода? Хотя бы видимость ее — например, прогулка верхом, поскольку еще светло. Или ради разнообразия — обед в столовой, да где угодно, только не в этих комнатах, ставших моей тюрьмой. Как насчет этого? Какие приказы он отдал перед тем, как отбыть на своем вертолете, который может доставить его, куда ему заблагорассудится в то время, как меня… меня оставили жить здесь, а ему-то что?

Она словно специально разжигала свой праведный гнев, чтобы сохранить невосприимчивость к словам Серафины и позволить себе считать объективной лишь свою точку зрения. Мужчина, о котором они говорили, был совершенно беспринципным тираном, независимо от того, было его детство несчастным или нет. Ничто не могло служить извинением за то, как он обращался с ней, независимо от того, кем, по его мнению, она была. Ей следует изо всех сил цепляться за эту мысль.

— Я налью вам стакан вина, синьорина. Отдохните немного, Солнце еще высоко. Герцог скоро вернется, я уверена в этом, и тогда… тогда, может быть, все будет по-другому!

Непокорно хмурясь, Сара посмотрела в спину торопливо удалявшейся Серафине. Хитрая старуха! Она сделала свое дело, посеяла семена сомнения, и теперь ясно замолкнет и будет избегать дальнейших вопросов. Ну, мы еще посмотрим. Одалиска, сераль… да кем он себя представляет… султаном? Жестокое, испорченное, высокомерное чудовище! Он не способен ни на одно из чувств, которые в своей слепой преданности ему приписывала Серафина. Он хочет, чтобы все было покорно его воле, и послушных женщин, которые бы бросались к его ногам, умоляя о каких-либо крохах, которые он соизволит кинуть им вместе с не слишком дорогими подарками в виде цепочки-пояса и браслетов на щиколотки! Да еще насильно наденет свои дары — как было, по крайней мере, в ее случае. Черт его побери! Первое, что она сделает, когда снова окажется на свободе, так это снимет их, даже распилит, если это будет необходимо, и вернет ему с короткой и язвительной запиской.

Подбирая в уме слова, подходящие для такой записки, Сара позволила себе принять стакан игристого вина, уже налитого Серафиной. Зачем отвергать хорошее вино? «Пульинье-Монтрашер» было ее любимым сортом и вдобавок прекрасной выдержки. Серафина подала крекер и сыр, неодобрительно бормоча, что синьорина не завтракала и слишком похудела. Пожалуйста, ешьте — и тут же появился еще один стакан холодного вина, — vino хорошо для фигуры и здоровья, без всякого вреда можно выпить еще.

Потом Сара так и не смогла вспомнить, как она заснула, прямо в халате, хотя собиралась переодеться и велела Серафине приготовить джинсы и блузку. Так или иначе, но она заснула и видела тревожные сны, которые не хотела бы снова вызвать в памяти.

Марко?.. Был ли он частью ее снов, или она действительно произнесла вслух его имя, просыпаясь?

— Нет, нет. Это только Анджело — и, пожалуйста, не кричите, я думаю, старуха оставила за дверью одну из этих глупых хихикающих служанок, чтобы сторожить вас — если вы лунатик, или же, как я догадываюсь, по какой-то другой причине… Эй, вы проснулись? Извиняюсь, что заскочил к вам без официального приглашения, но, как я уверен, вы уже догадались, что я не соблюдаю этикета! Вы проснулись?

Внезапно она проснулась окончательно и села, моргая в темноте, чтобы привыкнуть к мраку, и лишь легкая ноющая головная боль напомнила ей о том количестве вина, которое она проглотила.

— Анджело! Что?..

— Да, на этот раз вы правы! Анджело, а не Марко. Эй, вы же не настолько глупы, чтобы влюбиться в него, не так ли? Единственная причина, по которой я нахожусь здесь, это то, что я понял ваше последнее сообщение, несмотря на присутствие рядом с вами моего нахмуренного брата; думаю, что я мог бы вас сейчас выслушать. Особенно после того, как я оставил для вас журналы. Вы их получили?

Она сидела в постели и с запозданием сообразила натянуть на едва прикрытые плечи покрывало, услышав тихий смех Анджело из темноты.

— Все такая же робкая, ха? Но уже и не такая монашка, как я понимаю. Не волнуйтесь, что я сижу на вашей постели, а то скажу, которая вы из сестер на самом деле, потому что я парень, который держит свое слово, понятно? Я храню даже самые крошечные заметки о Моне — и всех ее малышках, включая фотографии… Но вы можете доверять мне, я держу рот на замке и в других обстоятельствах тоже, если вы меня понимаете. Я никогда не ввязывался в романы с проститутками, извините за выражение, оно вылетело у меня нечаянно, если они не были сами с охотой согласны, а вдобавок вы — малышка Моны Чарлз, даже если вы уже и не такая маленькая. Итак, если быть покороче, перед тем как я позволю вам снова заснуть… в чем дело? Вы все еще хотите уехать или нет? Потому что если хотите, то сейчас самое время, и я — единственный, кто может вам помочь. А если вы не…

— Конечно, я хочу… сбежать, — смущенно прошептала Сара, желая, чтобы ее сны не напоминали явь так живо и не заставляли бы произносить вслух проклятое имя. Ее ошибка объяснялась тем, что она выпила слишком много вина, а Серафина наговорила много такого, что лучше было бы оставить невысказанным.

— Да?

Она почувствовала необъяснимую досаду от лаконичного вопроса Анджело.

— Ну, конечно! Полагаю, что причина того, что я медлила в том, что его здесь нет, и солнце внезапно сделало все похожим на каникулы, понимаете?

Он не казался убежденным, и теперь, когда ее глаза привыкли к темноте, Сара смогла различить, как он пожал плечами.

— Ну вот что я вам скажу! Я хорошо разбираюсь в характерах и несколько опережаю события потому, что я понял: вы — чувствительный и независимый тип, понимаете, что я имею в виду? И любящая мачеха моего братца Марко решила преподнести ему сюрприз в виде своего визита и выяснить, почему до него в последнее время невозможно добраться, к тому же она везет с собой очень богатую юную леди, предположительно, его будущую невесту, если они уже обо всем не договорились между собой… Поправьте меня, если я не прав, малышка, но я подумал, что, вероятно, мне как раз пора появиться и предложить свои услуги добровольно, и если можно добавить — снова. Теперь слово за вами, конечно.

— Его!..

Предательская томность, оставшаяся от сна, исчезла в одно мгновение, теперь Сара была охвачена холодной яростью, как на себя за свою слабость, так и на него. Марко обожал и уважал свою мачеху, и у него была невеста, несмотря на его так называемое недоверие ко всем женщинам. Будь он проклят!

— Ну, ну — пожалуйста, тише. Они приедут только завтра. И это дает нам время для наших планов. Не надо беспокоиться, хотя меня радует, что вы спортсменка. Вам придется только следовать за мной по пятам и делать то, что я скажу, и все будет как надо. Мы выберемся отсюда, и мой брат герцог ни черта не будет знать об этом, пока вы не окажетесь в полной безопасности. Да, кстати, не люблю лезть в чужие дела, но я — любопытный парень, что же все-таки случилось с Дилайт? Я помню, что читал что-то…

Охваченная бешенством, но не забывая говорить тихо, чтобы ненароком не выдать Анджело, Сара заставила себя дать похвально краткий отчет о том, что послужило причиной совершенной ею глупости, умолчав о многом, хотя у нее было чувство, что Анджело удается читать между строк.

— Вы уверены, что не хотите уехать прямо сейчас? — спросил он задумчиво после того, как она закончила. — В конце концов, чего смущаться? Вероятно, будет большой скандал, если они обнаружат вас здесь, а герцогиня, несмотря на то что кажется милой, может быть настоящей чертовкой, как я слышал. Даже эта старая ведьма Серафина не смогла бы утаить ваше присутствие, если бы герцогиня… Не будет ли лучше, если…

— О нет! — Сара почти прошипела эти слова, вцепившись пальцами в простыню и страстно желая иметь под рукой что-нибудь такое, что можно было бы швырнуть. Вендетта. Теперь-то она начала понимать точное значение этого слова!

— Нет? Но безусловно…

Она глубоко вдохнула прохладный ночной воздух, прежде чем смогла овладеть собой и спокойно сказать:

— Мы убежим не сегодня, а завтра ночью, если вы еще готовы рискнуть. Завтра днем они будут здесь, я намереваюсь открыть чистые и боготворящие глаза мачехи герцога и его невесты на его истинную сущность. Он… он слишком отвратителен и мерзок, и я думаю, что обязана отомстить… И не только за себя, но и за Дилайт. О, маме Моне бы это понравилось. Она бы гордилась мной и вами за то, что спасли меня!

— Вы действительно так думаете? И тогда наконец мне удастся встретиться с вашей прелестной мамой лично?! Ну, говорят, что месть сладка, а несколько часов роли не играют.

Сара понимала, что бессовестно манипулирует бедным Анджело, но его голос был таким довольным, и он почти до хвастливости был уверен в самом себе.

— Ни о чем не беспокойся, детка! Только жди меня — и избавься от присутствия посторонних. И можешь держать пари, что я буду здесь приблизительно в это же время. Единственное, о чем я жалею, так это о том, что не увижу их лиц, когда ты выложишь им все начистоту.

Завтра, которого она то боялась, то ожидала с нетерпением, началось для Сары поздно, потому что сон долго бежал от нее, и она смогла заснуть почти на рассвете. Она встала поздно еще и потому, что Серафина с хитростью, которую Сара в ней даже не подозревала, не открыла тяжелые деревянные ставни, чтобы не позволить солнечному свету разбудить ее. Но на этот раз, по крайней мере, не было дурных снов.

Когда Сара проснулась и открыла глаза, она встретилась взглядом с другой парой глаз, глядящих на нее, и юная девушка, сидевшая рядом с ее постелью, вскочила и кинулась к двери.

— Buon giorno, signorina! Я сию же секунду позову Серафину…

Между еле внятным бормотанием Катерины и настойчивыми советами Серафины о том, что синьорине, безусловно, надо подольше поспать, потому что у нее под глазами круги, Саре удалось заказать завтрак, который она не смогла съесть. В то же время она притворилась, что соглашается с Серафиной, и прошептала, что полежит сегодня как можно дольше на террасе и позагорает.

— Хорошая мысль, синьорина. Я буду некоторое время занята, но Катерина подежурит за дверью на случай, если синьорине что-нибудь понадобится. Я приду снова…

— Спасибо, Серафина. Я чувствую себя сегодня ужасно ленивой. Но вы должны меня разбудить в то же время, что и вчера. Я скорее всего засну.

Приятные слова. Беспечно произнесенные слова. Слова, предназначенные для того, чтобы убаюкать их сомнения, сбить их с толку. Обмануть — как была обманута она сама! Бедная маленькая Катерина, святая невинность, одурачить ее было проще простого.

Сара заставила себя полежать на солнце, как она обычно делала каждый день, пока старалась вычислить, который сейчас час. Три — может быть, четыре? Интересно, они уже приехали? О, должно быть, да, она могла ощутить по суете и суматохе, царящей за ее дверью, и по голосам слуг, зазвучавших сначала громко, а затем быстро затихших.

Могло бы быть и хуже, думала Сара позднее, и герцогиня могла бы оказаться в самом деле отвратительной, а вместо этого она просто вежливо расспрашивала ее и ушла, оставив впечатление, что пока воздерживается от принятия окончательного решения. Сара не рассказала ей всего, конечно — ровно столько (или немножко меньше), сколько она считала необходимым; с чувством крайнего облегчения она увидела, что ее элегантная мучительница поднялась, чтобы уйти.

— Ну, я предполагаю, что окончательный итог всего этого будет зависеть от Марко и вас, не правда ли? Но мне следует предостеречь вас, моя дорогая, он не тот мужчина, который легко воспримет то, что его одурачили! И вам лучше приготовиться к самому худшему, если ему попали в руки недавние газеты. О бракосочетании Карло и вашей сестры, совершенном индийским кардиналом, широко сообщалось в прессе, хотя мой сын и известил меня о своей свадьбе задним числом.

Марко… Марко! Какое ей дело до него и почему она должна бояться его возможной реакции? Он, должно быть, уже знает… Притворившись ради Серафины, что она решила отправиться в постель пораньше, Сара выключила свет и легла под одеяло, не раздеваясь, с телом, напряженным, как лук во время стрельбы. Ей следовало сохранять спокойствие и целеустремленность. Она сбежит раньше, чем он вернется и войдет без стука в ее комнату, чтобы схватить ее и подогнать под себя, и заставить забыть гордость, достоинство, ненависть и месть — все, кроме того, что только он может заставить ее чувствовать вопреки ее желанию. Она должна уехать! Должна освободиться и снова принадлежать полностью себе самой.

— Эй! Пошли! — Голос Анджело раздался откуда-то сзади, сначала в тишине, а потом его сопроводило жужжание в воздухе, по которому Сара поняла, что вертолет возвращается.

Должно быть, она двигалась абсолютно механически, как автомат, движимая инстинктом выживания. Следовать за Анджело было нелегко, хотя она и была благодарна за то, что побег требовал от нее полной сосредоточенности и самоотдачи. Наконец показалось, что прошли часы, — Анджело поздравил ее.

— Знаете, вы на самом деле великолепны. В вас что-то есть, как говорят в США. Вы раньше ездили на мотоцикле?

В ее ушах все еще звучал шум вертолета, мысль о гневе Марко подгоняла в спину. Сбежать от этого ужасного мрачного мстителя кое-что значило.

— Нет, никогда. Но я быстро учусь. Только скажите мне, что надо делать.

Торопись, торопись, торопись! — настойчиво стучало у нее в голове, пока она взбиралась на сиденье позади Анджело и обвила его руками вокруг талии, как он инструктировал.

— Помни, надо смотреть, куда ты ставишь ногу, детка! Эти трубки могут обжечь и оставить шрамы. Крепко держись за меня и наклони свое тело, как делаю я, — сноровка у тебя скоро появится. И помни: ни о чем не беспокойся. Я знаю каждую дорогу, каждую грязную тропку и каждый изгиб на дороге — темно сейчас или светло. Он не сможет схватить нас, даже на своем проклятом вертолете.

Мотоцикл поехал вниз, он начал катиться с горы еще до того, как Анджело завел его. После этого, даже если бы вертолет парил над ними, Сара не смогла бы услышать его шум сквозь рев мощного мотора мотоцикла и свист ветра в ушах. В любом случае все ее мысли были заняты только тем, чтобы не упасть; она прижалась лицом к широким плечам Анджело и крепко закрыла глаза.

Время, казалось, мчалось так же быстро, как и мили, которые они покрывали, было легко ни о чем не думать, сконцентрировавшись на ощущении этой бешеной езды в темноте сардинской ночи, казалось, они едут вечно, и ритм, похожий на метроном, бьющий в ее голове, повторяет: «Забудь… забудь… забудь!»

— Послушай, тебе не надо беспокоиться: ему теперь нас не достать! Да и откуда, между прочим, ему знать, где мы? Он, вероятно, думает… — Анджело рассмеялся резким смехом, очень похожим на смех Марко. — Зная направление, в котором работает его ум, я полагаю, он, наверное, считает, что мы сейчас вместе уютно расположились в постели. Не то чтобы это была не забавная идея, прошу прощения, мисс Сара, за исключением того, что осуществить ее сейчас было бы трудновато — только мой гордый братец не знает этого, не правда ли?

Слова ее ответа все равно унес бы ветер. Сара сохраняла молчание и была довольна безостановочной болтовней Анджело, сопровождавшей их от темноты до постепенно разраставшегося розового отблеска рассвета. Они стремительно спускались с гор по направлению к морю. Скоро дороги, по которым они ехали, стали шире и более перегружены транспортом, но Анджело ехал с такой беспечной легкостью и быстротой, что Сара вынуждена была снова закрыть глаза и не открывать их.

Если только она выживет, она никогда не согласится снова сесть на мотоцикл! Если только она останется жива после этой сумасшедшей безумной езды, она будет счастлива вернуться к спокойному, спланированному и организованному образу жизни. У нее было свое приключение, и мама посмеется, когда она позабавит ее рассказом о случившемся, и будет рада видеть ее, а также будет довольна тем, что ее мрачная маленькая Сара наконец выбралась из раковины, в которой она пряталась все это время. Была спрятана и задыхалась. Понадобилась помощь Дилайт, чтобы это стало очевидным. А затем она сама обнаружила, как приятно не быть связанной предписаниями и условностями. Кое-что ей все-таки удалось сделать. Она как будто перешла из одного мира в другой, где воспоминание о ней самой, существующей в ином измерении, заставило бы ее лицо стать жарким от смущения.

— Ты прекрасно ведешь себя все время, — мягко заметил Анджело, продолжая мчаться, подобно маньяку. — Тебе можно уже не цепляться за меня так крепко, малышка, хотя я и польщен этим, знаешь ли? Но мы уже почти доехали, поэтому освободи руки и расслабься, потому что ты знаешь, что находишься в надежных руках. И если я правильно рассчитал время, как я обычно делаю, мы попадем туда, где они предположительно снимают фильм — это место называется Кастелло, — как раз к тому времени, когда у них будет перерыв на кофе.

Число километров на дорожных указателях до Кальяри уменьшалось с каждой минутой вместе с ее горячим волнением от того, что она сбежала вовремя. Сбежала или уехала? Сара не хотела об этом думать. Каждый километр, приближавший ее к Кальяри, уносил ее от дворца и шелковой тюрьмы, от гнева ее похитителя, который теперь, должно быть, сообразил, что теннис — не единственная игра, в которой он может потерпеть поражение. Он, конечно, не предпримет попытки преследовать ее, слава Богу. Но теперь он, должно быть, просто ненавидит ее. Герцогиня будет в раздражении, а Серафина подожмет губу, покачает головой и, без сомнения, сравнит ее с покойной герцогиней. Она оставила там все свои платья, пришлют ли ей их назад или он лично разорвет их одно за другим? Не то чтобы платья имели значение — без сомнения, скоро в комнатах, в которых она проживала и называла сералем, появится другая обитательница, которая сможет носить ее одежду, — другая жертва, с которой он с наслаждением будет играть и мучить ее.

— Ну, мы наконец на месте, живые и здоровые, как я и обещал вам! — Голос Анджело прозвучал бодро, несмотря на то расстояние, которое они проехали. — Здесь настоящие баррикады и караул карабинеров, которым явно не нравится мой внешний вид, так что теперь очередь твоего дара убеждения, малышка!

Полисменам, как обнаружила Сара, ее внешний вид также не понравился, и только благодаря ее беглому итальянскому и невероятной настойчивости, подкрепленной предложением Анджело распустить ей волосы, они смогли наконец миновать бдительных охранников, двое из которых сопроводили их до временной гримерной, дверь которой украшало имя Моны Чарлз.

Мона никогда не удивлялась ничему, даже появлению дочери, которую она не видела около двух лет, в сопровождении молодого человека.

— Сара, дорогая! Как мило с твоей стороны заглянуть ко мне, и со стороны твоего друга, конечно, тоже. Ты выглядишь здоровой, беби, загар у тебя просто фантастический. И…

Мона, будучи Моной, уже наткнулась на Анджело, чьи глаза не оставляли ее с того момента, как они вошли. Сара почувствовала, что ее запоздалые слова обращены к воздуху.

— Мама, это Анджело, который был настолько мил, что привез меня сюда. Анджело, это…

— Вы привезли ее сюда! Как любезно с вашей стороны. Я не видела Сару целые века… разве это были не века, душечка? Твой отец в последнее время был такой чопорный, что мы совсем не могли общаться. Не слышала ли ты, что произошло с Дилайт? Анджело… м-м-м, какое прелестное имя! Вам нравится белое вино, Анджело? Оно там в холодильнике, не нальете ли вы нам немного? Я чувствую себя как на празднике!..

Им всем необходимо что-то отпраздновать, догадалась Сара. Два стакана вина были быстро проглочены в то время, как она, зачарованная, наблюдала, как мама Мона привораживает мужчину. Сару клонило ко сну. В полусне она услышала, что они начали говорить о ней, как будто ее тут не было… но была ли она тут? Сара пыталась прислушаться, но дремота становилась все глубже, пока все не исчезло, за исключением снов, в которых ее швыряло в океане волнами, высокими, как горы, ее закрутило и понесло, и вдруг она внезапно поняла, что ее, словно мешок, несет на плече смуглолицый пират с золотыми серьгами в ушах, в следующую минуту он грубо роняет ее на палубу и начинает срезать с нее все одежды своим зловеще изогнутым ятаганом. Конечно, ей следовало бы узнать мавританского корсара, который изнасилует ее перед тем, как выставить на продажу на рынке рабов… если она не угодит ему.

Никогда… никогда! Во сне она кричала, но члены ее тела казались невесомыми и безжизненными — неспособными даже к символическому сопротивлению, когда он опустил свое обнаженное тело на ее, улыбаясь фамильярно и презрительно ее позорной капитуляции. Она знала его и ненавидела, и хотела вычеркнуть его лицо из своей памяти и мыслей, но даже когда она закрыла глаза, то продолжала видеть его сквозь веки, внезапно ставшие прозрачными. Смуглый, бранящийся, угрожающий. Его грубый голос, суровость его губ напротив ее. Иногда смеющийся, что звучало совсем непривычно, подобно смешинкам, появлявшимся внезапно в уголках черных, как ночь, глаз и рта.

— Diletta mia… sei mia… ты моя настолько, насколько я буду продолжать хотеть тебя, ты меня поняла? А я продолжаю хотеть тебя, колдунья!

Diletta — Дилайт. Не Сара. Кто мог бы хотеть Сару? Такое простое, бескомпромиссное, пуританское имя! Никаких обещаний волнения или очарования. Имя, твердо стоящее на земле, и подходящее девушке, которая живет так же — или жила до сегодняшнего дня.

— Беби… пойдем, проснись, беби! Ты спишь по меньшей мере шесть часов, и мы должны идти.

Голос мамы Моны доносился как через туннель.

— Анджело? Вы уверены, что ничего ей не дали? Она выпила всего два стакана вина!

— Я клянусь, что ничего больше ей не давал — да и как бы я мог солгать вам? Нет, она просто утомлена до изнеможения, как я догадываюсь — все волнения, к которым она не привыкла… с ней все хорошо, уверяю вас. Эй, малышка, это я, Анджело. Время вставать, слышишь? Твоя прекрасная мама готова ехать домой, и тебе тоже надо ехать.

— Беби, с тобой действительно все в порядке?

— Конечно! — автоматически ответила Сара, садясь и протирая сонные глаза. — Только устала, вот и все!

Она вытянулась, избегая глаз Моны, которые внезапно стали слишком проницательны, когда взглянули ей в лицо.

— Эй… мне… на самом деле надо было поспать! Куда мы поедем?

— Куда захочешь, беби, но пока, может быть, в отель «Медитерранео», где мы все остановимся? Анджело будет моим телохранителем, и в конце недели, я думаю, мы сможем посетить Коста Смеральда — у меня там есть друзья, и обычно там очень весело. Раз уж ты приехала сюда, то останешься на некоторое время, не так ли?

— В этом отеле есть диско? И много ли там приятных парней?

Теперь, встав на ноги, Сара почувствовала, что, несмотря на ноющие мускулы, которые внезапно дали о себе знать, она все же может двигаться.

— Гмм! — Голос ее матери звучал скептически, несмотря на то что Сара смотрела ей в глаза с лицемерной сияющей улыбкой. Но одна из самых приятных черт мамы Моны была та, что она никогда не подгоняла. — Ну, теперь, когда ты проснулась, дорогая, причешись по крайней мере — на случай, если репортеры рыскают снаружи, как обычно. Может быть, тебе следует позаимствовать мои очки от солнца?.. Как ты думаешь, Анджело?

— Конечно! Тогда вы еще больше будете походить на двух сестер!

— Разве он не милый! — хихикнула Мона, примеряя громадные солнечные очки на нос Сары и отступив на шаг назад, чтобы внимательно посмотреть на нее. — Он очарователен. Нам следовало бы встретиться раньше… Но честно, милочка, ты выглядишь фантастически. Мне нравится твой загар и прическа. Нам надо поговорить по секрету, когда мы вернемся в отель. Дилайт мне всегда все рассказывает, а ты пока нет, знаешь ли!

Ну, конечно, Мона поймет и объяснит все безо всякого осуждения. Сара насмешливо улыбнулась ей, что удивило их обеих.

— Если ты действительно хочешь быть в курсе всего, mama mia, это займет приличное время. Маленькая Сара наконец выросла.

— Фантастично, дорогая! Как весело мы проведем время!

Сара крепко обняла мать, избегая смотреть в циничные, возведенные к небу глаза Анджело, желая, чтобы он не напоминал ей так сильно своего сводного брата. Почему она не может быть такой, как Мона, которая умеет заставить всех ублюдков в мире ползать у своих ног? Но она ведь всегда знала и всегда признавала тот факт, что и мама Мона, и ее сводная сестра, которой так шло имя Дилайт, имели в себе нечто именуемое сексапильностью. Уверенность и чувство женственности, то, что имели все женщины, включая Лилит и Еву. Нечто подобное чувствовала и она, когда, подобно Клеопатре, погружалась в ароматную ванну и ощущала, как душистое масло проникает в кожу, делая ее блестящей и влажной, даже после того, как она вытрется полотенцем. И еще сильнее она чувствовала это, когда смотрела в угольно-черные глаза, которые скользили по ней и хотели ее до того, как его руки начинали исследовать ее тело. Когда тебя хотят — это может понять и почувствовать каждая женщина, не так ли? Возможно, она научилась видеть и сознавать это слишком поздно.

— Пойдемте, дорогие мои! У меня громадный номер с двумя ванными, а также объемистый багаж, где найдется кое-что из одежды, что сможет подойти тебе, беби. Эти джинсы милы и выглядят на тебе очень сексуально, но ты же не можешь носить их все время!

Почувствовав облегчение от того, что ее отвлекли от тягостных мыслей, Сара позволила увлечь себя вместе с Анджело, который небрежно обнял ее за талию; другая его рука обвивалась вокруг талии Моны.

— Все подумают, какой я счастливчик! Две красавицы-близняшки… кто бы мне не позавидовал?

Комплименты Анджело были, как всегда, экстравагантны, но его глаза не отрывались от Моны, на которую было обращено все его внимание, а она дразняще улыбалась ему. Ну, конечно, Мона все еще может завлечь любого мужчину, какого захочет, независимо от того, старый он или молодой. Так же, впрочем, как и Дилайт.

— Мона, беби! Откуда у тебя появилась двойняшка? И какая двойняшка! Хочешь поехать со мной, милая? Там будет не слишком многолюдно.

Мэт Бейкер, один из самых известных кинорежиссеров, выглядел достаточно привлекательно и был таким же сумасбродным, как и звезды, которые снимались в его фильмах.

— Хэл-лоу! — пробормотал он, схватив и ловко вытащив Сару из-под небрежной руки Анджело, и одновременно запечатлел искусный пылкий поцелуй на ее удивленных полуоткрытых губах. — Где вы прятались, прекрасная bambina? Сексуальная девушка!..

Он очень хорошо целуется, без предубеждения подумала Сара. Его поцелуи не заставили ее затрепетать с головы до ног, но, конечно, то было лишь чисто физической реакцией и ничем иным. У Мэта Бейкера была репутация суперповесы, о которой даже она слышала. Может быть, это как раз то, что ей нужно.

— Вы тоже ничего себе, саго.

Ее голос, протяжно-влекущий, как и у самой Моны, заставил Мону одобрительно поднять брови, а Анджело пришлось кашлянуть, чтобы скрыть свое удивление. Мэт Бейкер усмехнулся своей знаменитой улыбкой, которая заставила прищуриться уголки его серых глаз.

— Ну, сейчас…

— Только вы имеете склонность продвигаться слишком быстро, а я люблю более медлительных мужчин, если вы понимаете, что я имею в виду? Вы — мужчины-американцы…

Как легко это было и в какую хорошую актрису она превратилась. Даже акцент у нее стал итальянским, заставив Анджело прятать ухмылку, которую Мэт Бейкер не заметил потому, что принялся еще внимательнее разглядывать ее от кроссовок до довольно пыльной и мятой хлопчатобумажной рубашки, которая выгодно подчеркивала ее загар.

— Может быть, я смогу продемонстрировать свое отличие от других американцев, если мы проведем какое-то время вместе, милая. Много времени…

Она освободилась от его по-хозяйски обнимавшей ее руки, притворившись, что не замечает восторженного подмигивания Моны.

— У вас действительно ужасная репутация, знаете ли. А я веду довольно старомодный образ жизни. Все эти люди фотографируют…

Когда они отошли от надежных барьеров и свирепо выглядевших карабинеров, электронные вспышки почти ослепили их, и Сара не выдержала бы, если бы инстинктивно не прикрыла лицо рукой.

Рука Мэта Бейкера покровительственно обвилась вокруг нее.

— Послушай, милая малышка, девушка, подобная тебе, могла бы изменить мою репутацию к лучшему, если бы предоставила мне шанс. Ии-сус — какая кукла! Я знаю, ты одна из девочек Моны, но почему я ничего не слышал о тебе раньше? И не видел твоих фотографий?

— Ну, я полагаю, потому что я — одно из проявлений маминой опрометчивости. И меня воспитывал старомодный отец.

По крайней мере, это было правдой.

— Вообще-то, — продолжила Сара живо, пока позволила Мэту провести себя через любопытную толпу, теснившуюся вокруг, — я была девственницей еще несколько недель назад, представляете?

— Вряд ли, беби, учитывая то, как ты выглядишь.

Глаза Мэта Бейкера охватили ее всю, внимательно останавливаясь на каждой детали ее внешнего вида, прежде чем он наклонился и прошептал ей на ухо:

— Но я уверен, что хотел бы выяснить это…

Ну, может быть, она и позволит ему выяснить. Возможно, это будет лучшим выходом, единственным выходом, чтобы заглушить странное незваное чувство, которое почти похоже на тоску по всему, от чего она только что сбежала.

Она позволила Мэту притянуть себя поближе, пока он проталкивался с ней через толпу, жаждавшую автографов, к своей машине «мазерати», которую вел с той же беспечной легкостью, как до этого Анджело свой мотоцикл. Как и Анджело, он был сосредоточен за рулем, слава Богу, это было весьма кстати, учитывая переполненные улицы, по которым они продвигались.

— Вы едете в отель, не так ли?

Его глаза скользнули по ней, и он снова повернулся к дороге, а Сара сделала усилие, чтобы разжать свои руки.

— Да, пожалуйста. Я собираюсь позаимствовать у Моны какую-нибудь одежду, видите ли, потому что оставила почти все, что у меня было там, откуда я убежала.

— Это становится все более и более интересным, душечка-малышка! Убежала, ух! Осмелюсь спросить, почему и от кого?

— От… тирана!

Ведь Марко им был, не правда ли? И, вероятно, если она станет болтать, то не будет замечать, как безрассудно ведет машину Мэт Бейкер.

— Он запер меня в своем палаццо, как будто я рабыня или что-то вроде этого. Если бы не Анджело, я бы никогда не смогла сбежать. Понимаю, эго звучит ужасно мелодраматично, — добавила Сара довольно подавленным тоном, когда поймала насмешливый взгляд Мэта, — но это тем не менее правда. Мой отец, вероятно, разыскивает меня сейчас при помощи Интерпола!

Что, вероятно, также чистая правда, подумала она со смущением. Папа вполне мог это сделать, и ей следует послать ему телеграмму из отеля.

— Глядя на тебя, прелестная маленькая девочка, думаю, я в состоянии понять, почему у мужчины может возникнуть искушение запереть тебя только для самого себя, — медленно протянул Мэт.

Он положил руку на бедро Сары, и она инстинктивно напряглась, что заинтриговало его и заставило почувствовать вызов. Какая соблазнительная крошка с гривой темных волос и смугло-золотистой кожей, которая делала ее зеленые глаза еще более живыми. Ее болтовня была сексуальной, и она вела себя соответственно, но он понимал женщин каким-то шестым чувством, которое всегда точно говорило ему, насколько каждая из них нуждается в том, чтобы ее соблазнили; в этой он чувствовал стыдливость, прорваться через которую было бы весьма волнующим занятием.

К большому облегчению Сары, Мэт убрал руку таким же небрежным жестом, как до этого положил. Машина резко затормозила, едва не наскочив на мотоцикл, который с победным ревом промчался в нескольких дюймах от них.

— Я полагаю, это Анджело! — сказал Мэт свирепо. — Мона, должно быть, сошла с ума.

Позади Анджело сидела ее мать с развевающимися волосами и в огромных солнечных очках. Она небрежно помахала им, пока они проносились мимо, и явно чувствовала себя на мотоцикле гораздо более удобно, чем до этого Сара.

— Какая марка мотоцикла? «Хонда»? На прямом участке дороги этот беби мог бы кататься без проблем! — сказал Мэт голосом, который вызвал у Сары желание закрыть глаза в ужасном предчувствии. Он не попытается… «Мазерати» набрал скорость, словно у него выросли крылья, и она закрыла глаза; все мысли у нее остановились, и она слышала, что ее собственное сердце стучит, как барабан.

Сара не открывала глаз до тех пор, пока не услышала грубую брань вырвавшуюся у Мэта.

— Черт подери! Ловкий ублюдок, должно быть, сократил путь по одной из тех аллей.

Если она слышит, что он говорит, значит, она еще жива. И если ветер не бьет ей в лицо, и мощные моторы не ревут в уши, стало быть, они остановились.

— Ты в порядке, беби? Я тебя испугал, не так ли? — напомнил Мэт с запоздалым сочувствием, заставившим Сару взбеситься. Если бы она не чувствовала в ногах такую слабость, то выскочила бы из его проклятого автомобиля, который он вел, как смертоносный снаряд, и пошла бы прочь без единого слова.

Когда ее глаза снова смогли четко видеть, Сара глубоко вздохнула, приготовившись сказать все, что она думает о его езде, но он больше не смотрел на нее.

— О, Христос, только не еще одна публичная сцена, пока фильм еще в работе. Мона, кажется, коллекционирует более ревнивых любовников, чем…

Сара проследила за направлением его взгляда, и больше не слышала ни слова из того, что он еще сказал. Толпа зевак собралась перед отелем, все с живостью наблюдали, как Мона, одетая, как мотоциклистка, в черные кожаные брюки и ботинки, вцепилась в руку Анджело, защищая его. Защищая потому, что высокий мужчина, который стоял лицом к ним обоим, казался гораздо более опасным. В самом деле — сердце Сары снова бешено забилось, — он выглядел очень зловеще: черные брови были сильно нахмурены, а сузившиеся глаза совсем не соответствовали холодной вежливой улыбке, искривившей его губы.

Мона была великолепно царственна, несмотря на неподходящий наряд, а Анджело, который все еще держался за мотоцикл, выглядел как громом пораженный.

— Я никуда не пойду с вами… я вас даже не знаю. Я здесь с Анджело, который меня обожает, не правда ли, дорогой? (Что сказал Мэт? Мона, кажется, коллекционирует ревнивых любовников?..)

Действуя почти инстинктивно, Сара подвинулась к Мэту и нажала на сигнал, который заставил нескольких зевак отскочить безопасности ряди. На этот раз даже Мэт подпрыгнул, прежде чем повернулся взглянуть на нее.

— Эй! Что…

Сара снова не услышала его. Все теперь смотрели на нее: Анджело, который начал ухмыляться, ее мать, которая не привыкла к тому, что не она в центре внимания, зеваки и…

Теперь колени у нее больше не дрожали, Сара распахнула дверь и вышла из машины с похвальным спокойствием.

— Видите ли, это не один из ревнивых любовников Моны. Это — мой!

Она намеренно наклонилась, чтобы поцеловать приятный, сексуально-чувственный рот Мэта, который мог бы и, вероятно, сводил с ума множество женщин. Точнее множество других женщин. Он был достаточно сообразителен, чтобы поцеловать ее в ответ, несмотря на ревнивого любовника, и достаточно опытен, чтобы указать на отсутствие у нее такта.

В его серых глаза было замешательство, когда Сара слишком резко оторвалась от него.

— Спасибо за поездку. Было так забавно.

Он небрежно помахал рукой.

— Prego!

Но она уже отвернулась и целеустремленно пошла прочь.

Это была воистину сцена Сары, и зрители пристально следили за ней, пока она шла от белого «мазерати»: и Мэт Бейкер — взглядом знатока и с почти дерзкой беспечностью, и Мона Чарлз, профессионально оценившая и одобрившая ее выход.

Анджело тихо произнес:

— Ах! Так вот в чем дело! У меня было такое чувство с самого начала…

Но Мона, как и остальные, внимательно смотрела на молодую женщину, свою дочь, выражение лица которой надежно маскировали огромные солнечные очки.

Сара никогда не была так близка ей и не казалась так похожа на Дилайт, ее любимого ребенка, как сейчас, в этот момент, когда Мона наблюдала, как она идет легким быстрым шагом, напомнившим ей пантеру, приближающуюся к своей добыче. Ее дочь оказалась великолепной актрисой! Бедная Сара! Мона почти вздрогнула от незнакомого чувства — острого желания защитить свою дочь. Мужчина казался способным на любое насилие, даже на убийство, несмотря на то что стоял, поджидая ее, с обманчиво небрежным видом.

Он ждал ее, и все, что могла теперь сделать Сара, коли уж она зашла так далеко, это не позволить себе зашататься или убежать сломя голову. Даже обычная злоба исчезла сейчас с его смуглого лица; оно казалось безжизненным, как грубо вырезанная маска с черными дырами для глаз. Но даже если она не могла видеть, она могла чувствовать по убыстрившемуся потоку своей крови и нервному биению сердца его холодную, едва сдерживаемую ярость.

Быстро найди, что сказать, Сара, девочка моя, или они освищут тебя! — свирепо предостерег ее разум, и она заставила себя улыбнуться — возможно, излишне сияюще.

— О, привет, Марко! Я, право, не ожидала столкнуться с тобой снова! Ты ищешь меня или…

— Так уж и не ожидала? — Его голос звучал почти вкрадчиво, но она обострившимися чувствами могла услышать под обманчивой мягкостью рычание дикого зверя.

Она попыталась снова заговорить с беспечной небрежностью, стараясь не обращать внимания на то, как его глаза пристально смотрят на пульс, бьющийся у ее горла.

— Нет, в самом деле, но поскольку ты случайно оказался здесь, я полагаю, ты мог бы официально познакомиться с Моной. Ты случайно не привез с собой мои платья? У меня как раз не было времени…

Дойдя наконец туда, где он стоял, неумолимый, как Немезида, она хотела повернуться к Моне, но Марко прервал поток слов, обхватив кисть ее руки, сделав ее снова пленницей. Глядя в его глаза, Сара с испугом поняла, что он без угрызений совести раздавит ей все кости, если она попытается вырваться.

— Боюсь, не совсем случайно. Мне также случается читать газеты. И иногда я правильно угадываю. К счастью, не так ли? Особенно потому, что у меня с собой все ваши платья, а вы, должно быть, устали от своей теперешней запачканной одежды. Я уверен в этом, зная, как вы привержены к купанию и перемене нарядов…

Она взглянула в его угольно-черные глаза и внезапно перестала ощущать все и всех вокруг них обоих. Странное чувство фатализма овладело ею, поймало ее, как в ловушку, сделало неподвижной и неспособной произнести какую-либо из дерзких речей, которые она подготовила.

С этим своим чертовым отвратительным высокомерием, которое, вероятно, всегда будет бесить ее, он предпочел игнорировать всех, кроме объекта своего внимания — своей жертвы!

— Мы продолжим нашу дискуссию при всех, моя маленькая актриса, или с глазу на глаз? И я уверен, что даже вы должны согласиться с тем, что нам необходимо о многом поговорить.

Пауза, которую он предоставил ей для ответа, была едва заметна перед тем, как он сказал тем же убийственно спокойным голосом:

— Хорошо, поскольку вы, кажется, на сей раз настроены благоразумно, я предлагаю вам войти внутрь.

Он на самом деле мог вежливо улыбаться! Но эта улыбка предназначалась не ей, а маме Моне.

— Мисс Чарлз, я должен принести свои извинения за то, что принял вас за вашу дочь — здесь со мной Сара, не правда ли? Мне никогда не доводилось видеть такого сильного семейного сходства, хотя, встретив вас, легко понять, кто у вас в семье настоящая красавица.

Легкого нажима его пальцев было достаточно, чтобы заглушить возмущенный вздох Сары и позволить Моне снова оказаться в центре сцены.

— Итак, вы можете быть очаровательным, дорогой! Как приятно! Не пора ли нам всем войти внутрь, чтобы эта толпа, которая становится все больше и больше, могла разойтись. И тогда вы сможете забрать Сару для непродолжительной беседы.

Как могла Мона покинуть ее в такой ситуации? Да что там, просто отказаться от нее, подумала по-бунтарски Сара, хотя не сопротивлялась и позволила ему вести себя, ее губы были сжаты, а голова высоко поднята. Она могла бы идти таким образом на гильотину, которая казалась более быстрой и более милосердной, чем то, что предстояло ей.

Пройдя вестибюль и пытаясь избежать любопытных глаз, Сара думала в отчаянии, что чувствует себя так, словно попала в центр урагана. Эта мысль заставила ее предпринять последнюю попытку бегства.

— Если вы не возражаете, я, право, хотела бы воспользоваться туалетом! Мама, можно мне зайти в твой? Я уверена, что мне следует привести себя в порядок!

— Вам нет необходимости подниматься на второй этаж. Я тоже заказал номер, и он прямо перед нами. Мисс Чарлз, я снова с нетерпением жду встречи с вами. Анджело? А с тобой мы, безусловно, скоро снова встретимся, не так ли?

У Сары едва ли было время заметить, испугался ли Анджело, перед тем как ее с преувеличенной любезностью ввели в комнату. С упавшим сердцем она услышала резкое щелканье, с которым он закрыл дверь на замок.

Во всем этом есть что-то неизбежное, подумала она почти с изумлением перед тем, как снова повернулась к нему лицом в последней отчаянной попытке дерзкого вызова.

— Ну? Раз уж вы притащили меня сюда, почему вы ничего не говорите?

Он стоял спиной к двери, его ноги были слегка расставлены, а руки скрещены на груди. Он одет для верховой езды, пришла ей в голову запоздалая неуместная мысль, и она немедленно с облегчением заметила, что при нем не было кожаного хлыста. Или все же был?

Каким-то дьявольским образом он, казалось, прочитал отдельные ее мысли, потому что иронически взглянул на нее, прежде чем медленно протянуть неприятным саркастическим голосом, который, казалось, стегал каждый ее нерв.

— Если вы, как маленький испуганный кролик перед лицом волка, ищете какие-то средства к бегству, боюсь, что вам никто не поможет. И теперь — поскольку у вас нет иной альтернативы, как встретиться лицом к лицу с самим волком, — вы хотите что-нибудь сказать мне?

— Черт вас побери! — воскликнула Сара, доведенная до последней стадии бешенства. — Как вы смеете стоять здесь, как… обвинитель? И угрожать мне, как будто я преступница или… сбежавшая рабыня? Между прочим, все случившееся произошло по вашей вине, способ, которым вы пытались вмешиваться и манипулировать и… как у вас хватило наглости думать, что моя сестра недостаточно хороша, чтобы выйти замуж за вашего брата? В общем… вы заслужили, чтобы вас одурачили! Вы, с вашим надутым высокомерием и лицемерием… кучей любовниц, которых вы содержите, с вашей богатой невестой, у которой ужасный цвет лица и о которой нечего больше сказать, кроме того, что она отвратительно визжит…

Сара остановилась, чтобы передохнуть, и тогда он язвительно произнес:

— Действительно! Бедная Лусия! И я полагаю, что вы и понятия не имеете о том, почему это она вдруг решила, что не хочет больше быть моей невестой? Вам лучше на этот раз быть поосторожнее, когда вы лжете, синьорина Сара, несмотря на то что вы так любите обман и актерство!..

Она не отступила перед его взглядом, воскликнув еще более возмущенным тоном:

— А не лучше ли вам самому вспомнить, в чем вы виноваты? Мне кажется, что похищение людей все еще рассматривается как серьезное преступление, даже в диких уголках Сардинии, и предупреждаю вас, что сейчас мой отец, вероятно…

— Я уже связался с сэром Эриком.

Небрежность, с которой он нанес этот последний удар, заставила ее почти задохнуться.

— Вы?!

Он неумолимо продолжал тем же невыразительным голосом, словно не замечая ее возгласа:

— Я сообщил вашему отцу, с которым случайно оказался знаком, что вы и я встретились в Лос-Анджелесе, воспылали безумной страстью друг к другу, и… решили скрыться. Ведь все почти так и произошло, не правда ли, tesoro?

Она с недоверием всматривалась в его лицо, все еще не в состоянии поверить словам, которые только что услышала.

— Что?..

— Пожалуйста, позволь мне закончить, чтобы мы могли успеть сделать то, что необходимо. У нас есть…

Он небрежно посмотрел на свои золотые часы, прежде чем снова взглянуть на нее.

— Я думаю, у нас есть еще около семи часов. Этого времени вполне достаточно для того, чтобы купить что-либо подходящее из одежды, если только ты не пожелаешь слетать в Париж.

— Ради Бога, ты можешь объяснить толком, о чем ты говоришь?

Сара осознала, что ее голос поднялся почти до визга, но ничего не могла с собой поделать. Он был… он был…

Его ответ прозвучал для нее как гром с ясного неба.

— Я говорю о нашей свадьбе, разумеется. Как ты думаешь, что я еще могу иметь в виду? Потерять одну невесту и найти другую — в этом есть какая-то поэтическая справедливость, ты не согласна со мной?

Комната, казалось, завертелась перед ее глазами. Безусловно, она не собиралась впервые в жизни падать в обморок, пока не выскажет ему, что она думает о нем, о произволе, с которым он действует, его герцогском палаццо и о том, что она ненавидела в нем.

— Я не буду… я не хочу…

К своему великому огорчению, Сара обнаружила, что плачет. Сердитые, громкие рыдания, которые ей не удавалось прекратить, шокировали ее.

— Я… я не хочу выходить замуж таким… расчетливым, хладнокровным образом. Я не хочу… чтобы меня использовали и мною дальше манипулировали… вы меня слышите? Я не хочу мириться с вашим… гаремом из других женщин и вашим… я не хочу выходить замуж только потому, что вы… знаете папу и… учитывая то, что вы думали обо мне и как вы называли меня… и…

Когда Сара остановилась, чтобы перевести дух во время своих почти невнятных протестов, она осознала, что плачет на его груди, и его руки обнимают ее, как будто… как будто он и на самом деле сочувствовал ей. Конечно, у нее еще хватило здравого смысла, чтобы понять, какой нелепой была ее мысль! Он только притворяется, что успокаивает ее, с тем чтобы она сделала то, что ему хочется.

Сара пыталась протестовать, вырваться, но его руки держали ее подобно тюрьме, из которой она пыталась сбежать несколько часов назад.

— О… прекратите! Я не… Итальянцы всегда женятся на девственницах, вы… вы сами так говорили. И я не…

Его голос, раздавшийся откуда-то сверху, был невыносимо резким:

— Ах да, видишь ли, Серафина просветила меня на этот счет. А также и мою мачеху, на которую, между прочим, ты произвела достойное впечатление.

Сара почти вздрогнула от интонации его голоса, который между тем превратился в угрожающее недовольное мурлыканье:

— У тебя еще остались какие-либо возражения, Diletta mia?

— Не называйте меня так! О! Как вы осмеливаетесь, особенно теперь? Когда вы… я не хочу выходить замуж за мужчину, который… который не… любит меня, даже если это и безнадежно старомодный образ мышления! И вы никогда… вы настолько своевольны, что даже не подумали… спросить меня, если я…

— Per Dio!

Слова прозвучали так громко, что повергли ее в панику, заставив извиваться, чтобы освободиться, но его руки еще крепче обвились вокруг нее, пока ей не показалось, что он собирается сокрушить каждую косточку в ее теле:

— Ты понимаешь, какая ты невозможная, упрямая колючка? Просить тебя — ха! Сначала ты донимаешь меня придирками и требуешь, чтобы я оставил тебя… по счастливой случайности я обнаруживаю то, что позднее подтвердила моя мачеха. После того как я вернулся, намереваясь… посмотри на меня, слышишь?

Грубые пальцы вцепились в волосы и откинули ее голову назад. Саре не осталось ничего другого, как повиноваться. Он опустил свою голову так, что почти касался ее губ своими губами, пока цедил сквозь сжатые зубы:

— Хотел бы я знать, понимала ли ты и, вероятно, наслаждалась этим в своем женском, непостоянном расчетливом уме, какой может быть моя реакция? Потому что ты должна была знать… трижды проклятая чародейка… mi diletta, mi tormento[50], как ты могла не знать?

— Марко!..

— Нет, черт побери, ты хоть раз выслушаешь меня, не перебивая? Я почти сошел с ума! И все из-за тебя — я был готов убить тебя, когда пришел и обнаружил, что ты ушла и все стало таким пустынным, таким молчаливым… думаю, я слегка обезумел тогда, и, вероятно, более чем обезумел сейчас, потому что говорю все это в твои влажные зеленые глаза, которые смотрят на меня, подобно изумрудам, а твой рот вызывает желание… почему, черт побери, ты думаешь, я стремлюсь жениться на тебе? Ты, должно быть, знаешь? Потому что я хочу тебя и ты будешь моей, и не имеет значения, что я думал о тебе и кем тебя считал. Несмотря на все мои усилия, мою жестокость и мои слова, я полюбил тебя, мое наслаждение, мое мучение, мое сердце… mio cuore… этого тебе недостаточно?

Он почти прорычал последние слова, прежде чем черный штормовой взгляд поймал счастливую улыбку, внезапно раздвинувшую ее губы.

— Ох, Марко! Почему… Тебе действительно не надо так на меня кричать. Я имею в виду… я тоже не хотела влюбляться в тебя… и особенно при сложившихся обстоятельствах… в любом случае безответная любовь так глупа… и я чувствовала, что не могу больше выдержать! Итак, я…

Он не дал ей закончить фразу, размышляла мечтательно Сара несколькими минутами позже, но это не имело значения, особенно когда он принялся целовать ее в той чудесно неистовой, собственнической манере, которая заставила ее почувствовать слабость в коленях.

Такую слабость, что он совершенно естественно поднял ее и понес к большой кровати под балдахином. И как только они добрались туда, показалось, что намного легче оставить на время вопросы, ответы и объяснения и… даже мысли. В конце концов, они собираются провести очень много времени вместе. Времени, достаточного для того, чтобы продумать все пути, которыми она так займет его, что у него не останется времени ни для каких других женщин. Только для своей.

Bete noire — черный зверь (фр.).

Femme fatale — роковая женщина (фр.).

Mon amour — моя любовь (фр.).

Delight — наслаждение (англ.).

Bene — хорошо (ит.).

Dio — Боже (ит.).

Dolche vita — сладкая жизнь (ит.).

Maledizione — проклятие (ит.).

Droit du seigneur — право синьора (ит.).

Bella mio — моя красавица (ит.).

Carissima — дорогая, милая (ит.).

Basta — довольно, хватит (ит.).

Cortigiana — куртизанка (ит.).

Dio mio — Бог мой! (ит.).

Strega — ведьма (ит.).

Domani — завтра (ит.).

Cristo — Христос (ит.).

Mi amante — моя любовница (ит.).

Grazie — спасибо (ит.).

Prego — пожалуйста, прошу вас (ит.).

Povera — бедняжка (ит.).

Buon giorno — добрый день (ит.).

Per amor di Dio — ради любви к Богу (ит.).

Bisbetica — ворчунья (ит.).

Mia diletta — мое удовольствие, милая (ит.).

Tesoro mio — сокровище мое (ит.).

Puttana — проститутка (ит.).

Мо1vagiо — злой, коварный (ит.).

Andiamo — пойдем (ит.).

Davvero — в самом деле, разве (ит.).

Che importa — какая важность (ит.).

Giocattolo mio — моя игрушка (ит.).

Tentatrice; maliardo — искусительница; колдунья, волшебница (ит.).

Mi desiderio — мое желание (ит.).

Per Dio — ради Бога (ит.).

Alter ego — второе «я» (лат.).

Abbracciami — обними меня (ит.).

Desiderio mio — мое желание (ит.).

Povera piccina — бедная малышка (ит.).

Tesoro — сокровище (ит.).

Donnaccia — сука (ит.).

Bambina mia — девочка моя (ит.).

Si — да (ит.).

Giornale — журнал (ит.).

Madre — мать (ит.).

Dottore — врач (ит.).

Banditi — бандиты, разбойники (ит.).

Touche— попала (фр.).

Puttana; sciamanonna — проститутка; неряха (ит.).

Mi tormento — мое мучение (ит.).