Рулетка крутилась, шарик строчил по ее поверхности белой пулей, и звук этот, вселяющий надежду в души одних и ужас в сердца других, казался чем-то мистическим, нереальным. Черное, красное, чет, нечет… Попадание в любую лунку гарантирует кому-то хорошее настроение, кому-то — будущее, кому-то — крах.

Щелк! Шарик врезался в преграду и поскакал по диску.

Этот маленький снаряд, пущенный беспристрастной рукой крупье, всякий раз бегает по полю и ведет себя так, словно сам не знает, какая ниша ему приглянется в последний момент.

Звук, возвещающий о том, что развязка близка.

Красное?! Нет, мимо. Тогда черное, что ли? Опять мимо… Семнадцать красное? Черта с два, ему эта квартирка нынче не по душе. Зеро? Нет… Двадцать два черное?

Двадцать три красное…

— Двадцать пять красное! — объявляет крупье, подводя итог странствования безмозглого шарика по игровому полю.

Вперед, господа. Налево те, кто нынче при фарте, — там касса, направо — туалет. Заряженные одним патроном револьверы лежат там на столике. Шутка, конечно, никаких револьверов нет. В противном случае у ворот всех казино города дежурили бы «труповозки» районов, а население через полгода сократилось бы на треть. Но те, кому пора направо, чувствуют необходимость найти пистолет где угодно. Не все, конечно. Вот этому, с красными глазами и повисшим на шее узлом галстука, — на выход, на выход… Его уже ждет охрана, чтобы проводить в последний путь. Проигравшему все, что было, и еще столько же, теперь придется искать деньги, дабы отдать долг, ему здесь более делать нечего.

И шарик замирает в ячейке «двадцать пять — красное».

— Вам сегодня везет, Андрей Николаевич, — смущенно скрывая тревогу, бормочет крупье.

Тревожиться есть от чего. Известный игрок Крыльников, полковник полиции и заместитель начальника ГУВД города Екатеринбурга, пять минут назад подошел к столу в казино в «Азов-сити» и поставил десять тысяч долларов на тот самый номер и цвет, что виднелся в занятом шариком гнезде. Крупье впервые видел, как такую сумму ставят на кон, и сейчас вынужден был признать, что вряд ли когда-нибудь увидит, как при этом выигрывают.

А полковник забрал фишки и подошел к «однорукому бандиту».

Пять или шесть фишек провалились даром, однако спустя уже несколько минут в казино под потолком раздался громкий сигнал, напоминающий электронную канонаду фейерверка и возвещающий о том, что случилось невероятное. Охрана закрывает двери, а по электронной бегущей строке частят цифры: «$3995800…$3995800…$3995…»

Гул изумления, пропитанный черной и белой завистью, восхищением и уважением, проносится по всему залу и уходит куда-то под свод потолка. Посетители, отставив коктейли и забыв о собственных заботах, устремляют свой взор к победителю, который, кажется, сам не верит свалившемуся на него с небес состоянию.

— Господи, — бормочет белокурая дамочка с ридикюлем, разыскивая в толпе мужа. Бриллианты в ее ушах сверкают полицейскими проблесковыми маячками и очищают путь к карточному столу, за которым никак не может возобновиться партия в покер. Найдя супруга, бросается к его шее вурдалаком и яростно шепчет на ухо: — Скажи, скажи мне! Я плохо вижу, это он что, почти четыреста тысяч выиграл?!

— Нет, милая, — шевелит пересохшими губами ее вторая половина. — Он выиграл почти четыре миллиона.

И уже нет никакого интереса к игре. Главное в этом зале сегодня уже случилось. Что покер с банком в семьсот долларов, что зеленый стол с расчерченными зонами, где рядом свистит по рулетке шарик? Все кончено, и победы, похожей на эту, сегодня уже не случится.

— Андрей Николаевич, более удачливого игрока в жизни я еще не встречал. Надеюсь, вы понимаете, что такой выигрыш требует заказа в банке? В моей кассе вряд ли наберется такая сумма.

Игрок приходит в себя:

— Речь о четырех миллионах долларах? Меня устроит выписанный вами чек на предъявителя. И я не сомневаюсь, что при предъявлении его обеспечение подтвердится.

Администратор и управляющий задорно рассмеялись, хотя и слышалась в этом смехе скрытая тревога. Смешно клиент сказал: «Если обеспечение подтвердится». Да если оно хотя бы раз не подтвердится… Но почти четыре миллиона долларов… Подтверждение, конечно, найдется. Не хватало еще шутить с Крыльниковым. Но четыре миллиона долларов… И посетители видят на лице хозяина разочарование. Игоря Викторовича понять можно, он не для того организовывал игорный дом, чтобы клиентура чистила его карманы подобным образом.

— Пройдемте ко мне, Андрей Николаевич, я оформлю необходимые документы, — предлагает управляющий, и все трое поднимаются по витой лестнице на второй этаж.

В зале становится скучно. Уже нет той живой энергии, что совсем недавно искрилась над каждым столом или у игровых автоматов. Главное уже случилось, но не в жизни тех, кто оставался под вторым этажом, на который вела витая лестница. Мужчины потянулись к бару, дамы — к туалету. И там и там в прохладе можно прийти в себя и переосмыслить случившееся.

— Вот так прийти и выиграть четыре миллиона, — не успокаивалась дама с бриллиантами. Только что закончив втягивать кокаин через соломинку, она теребит ноздри, как боксер, разминающий уши перед поединком. — Сукин сын Крыльников. Теперь, конечно, пересядет с «Крузера» на «Порш».

— Он что, дурак? — безразлично возражает женщина в платье для коктейлей, самой подходящей униформе для казино. — Он построит дом на берегу Лимпопо, а в кабинет к начальнику будет по-прежнему заходить в пятидесятидолларовых лаптях. Мой муж говорил, что Крыльников на хорошем счету, а потому милый Андрей Николаевич дотянет свои полтора года до пенсии и остаток дней не будет задумываться о будущем. Сам будет жить в Африке, а дети по доверенности до конца дней его получать неплохую пенсию.

— Так уж и в Африке?.. — слышится изумленный шепот.

Ей можно было верить. Это все равно как если бы Крыльников перед заездом в казино сам ей говорил, на что потратит выигрыш. Муж дамы в платье для коктейлей работал в аппарате правительства, и информация из ее уст всегда была свежей и достоверной.

— И все-таки он сукин сын, — окончательно приводя в порядок свой покрасневший и распухший нос напудренной подушечкой, сказала та, что с бриллиантами. — Счастливый сукин сын. А его стерва сейчас даже не подозревает, с чем он вернется домой.

Кажется, в «Азов-сити» все знали счастливца.

Через полчаса в казино станет окончательно пусто. Здесь нечего больше делать. Главное уже случилось, а два раза подряд мина в одну воронку, как и шарик в лузу, не попадает. 

Двое сидели в кабинете начальника Управления собственной безопасности города Екатеринбурга и смотрели, как слои сизого дыма шевелятся в горячих потоках воздуха, исходящих от калорифера с вентилятором. По тому, что на допросе они присутствовали сразу вдвоем, следовало догадываться, что подполковник, сидящий за столом напротив них, никакой хитрой разведывательной игры не ведет. В таких случаях работают исключительно индивидуально. Из этого следует, что он, следователь, ни в чем крамольном их не подозревает и все, что ему нужно, это их память.

Один гость, в кожаной куртке — не в униформе отмороженных вымогателей с Савеловского рынка, а удлиненной, не подходящей для занятий боксом в уличных условиях. Под ней костюм с отливом цвета воронова крыла и такой же черный свитерок. Куртка с мехом, на подстежке, воротник вызывающе демонстрирует обеспеченность хозяина — черная норка великолепной работы финских скорняков, за воротником — тонкий шерстяной шарфик, опять же черный. Между шеей и свитерком — узкий, едва выступающий краешек воротника белоснежной рубашки. Черного столько, что, если бы не поддавшийся суете этой жизни испуганный взгляд голубых глаз, можно строить версии о том, что этот тридцатипятилетний мужчина — начальник кладбищенского хозяйства, погружающего в землю исключительно состоятельных людей.

Второй, в отличие от первого, особым стилем одежды не отличался: носил короткое, по колено, кашемировое пальто, причем цвет его попеременно менялся в усталых глазах подполковника Быкова от темно-синего до черного, опять же костюм от Армани, то ли темно-серый, то ли черный, белая рубашка, черный шарф. И как у первого — черные лакированные туфли в двадцатиградусный мороз. Последнее свидетельствовало о том, что оба прибыли в ГУВД на своих авто. Работали мужчины в разных направлениях бизнеса и познакомились лишь благодаря случаю, из-за которого в кабинете и оказались.

Третий, присутствовавший в помещении, подполковник Быков, являлся его хозяином и занимал пост начальника Управления собственной безопасности.

Первый прибыл к воротам ГУВД на «Феррари», второй — на «Мерседесе». Определить, что дороже, возможным не представлялось, и сотрудники ГУВД нынче утром, проходя мимо припаркованных прямо под знаком «Только для служебных машин», гадали, кто из сотрудников потерял страх.

Общение началось со странного для хозяина темно-синего пальто приветствия. Притормозив перед входом в кабинет, высокий, атлетически сложенный мужик, как выяснилось позже — вызвавший их подполковник, осмотрел обоих, ткнул пальцем в соседа «темно-синего» и сказал:

— Как я догадываюсь, вы — Харчиков. Что означает, что вы — Зибарев. Заходите.

Уже несколько раз они скользили унылыми взглядами по шкафу с тонированными стеклами, где пряталась верхняя одежда Быкова. Разговор был скучный и неприятный.

— А потому я спрашиваю — с чего вы оба взяли, что человек, сорвавший в «Эсмеральде» джекпот, был из ментов? — закончил Быков и, внимательно рассматривая обоих, с удовольствием присосался к сигарете.

Гости тоже когда-то курили, но мода на здоровый образ жизни у состоятельных людей заставила их бросить дурную привычку, ибо дымящаяся сигарета в руках партнера по бизнесу в момент заключения сделки — несомненный моветон. С начала девяностых они и пить стали меньше. Из дурных привычек остались лишь тяга к азартным играм, выражающаяся в посещении казино, таких как «Эсмеральда», да пара косяков канабиса в день по окончании рабочего дня. Одного из них, «норкового», Быков знал давно, когда еще в начале девяностых работал начальником уголовного розыска во Владимире. Тогда Рома Харчиков был просто Харчком, разводящим на Центральном рынке города приезжих китайцев. Роме было двадцать, и у него была красная «девятка». По сто сорок восьмой ему влепили четыре года и «девятку» отняли. Он вышел через два и на следующий день купил синюю «девятку». Через два месяца его снова «приняли» по тому же делу, влепили пять, синюю конфисковали так же, как и красную, после чего он вышел через два года и купил черную «девяносто девятую», которую последующие полгода торговцы из Владимира называли не иначе как «Черная вдова». Каждый, к кому она приезжала, сиротел на свой бизнес.

Рому опять закрыли, он вышел уже в две тысячи пятом и, кажется, взялся за ум. За чей именно, Быков пока не знал, но то, что у Харчикова своего не хватило бы ни на туфли от Тестони, ни тем паче на желтый «Феррари», подполковник знал наверняка. Как бы то ни было, претензий ни от властей, ни от граждан к Роману Алексеевичу в последнее время не было — проверкой этого и занимался Быков те полчаса, что гости сидели под его дверью. Не было претензий и ко второму, лицо которого советник видел впервые в жизни.

— Зибарев Владислав Павлович, — представился он, и даже по взгляду его читалось, что ни в зону, ни даже в «крытку» он не заезжал ни разу. Это имя, отчество и фамилия не сказали Быкову ровным счетом ничего, но это мало что значило, потому как начальник УСБ мог в течение одной минуты вспомнить несколько десятков ярких случаев из своей прокурорской практики, когда имя ему не говорило ничего, а шлейф поступков, тянущийся за ним и не отмеченный ни в одной регистрационной книге УВД, был длиною с милю.

— Так почему вы решили, что человек, сорвавший джекпот, из ментов? — повторил Быков.

— Видите ли, — размеренно, словно восхищаясь собственной догадливостью, ответил Зибарев, — из нагрудного кармана его пиджака виднелся уголок красного удостоверения.

Быков пожевал губами, сухо сплюнул на пол непонятно откуда взявшуюся на языке при курении «Кэмел» табачную крошку и стал рыться в ящиках стола. Найдя нужное, он перегнулся через стол и сунул это в нагрудный карман пиджака соседа Зибарева. И теперь из-за накрахмаленного платка владельца дорогой итальянской иномарки выглядывал краешек синего удостоверения. Обладатель платка и какого-то нового предмета выглядел вполне спокойно и даже не моргнул, когда с ним проделывали эту малоприятную манипуляцию.

— Теперь скажите мне, господин Зибарев, кто сидит рядом с вами.

Тот повертел глазами, посмотрел на соседа и ответил, как отвечают примерные школьники:

— Это господин Харчиков.

— Это не просто господин Харчиков, — голосом учителя, смиряющегося с непроходимой тупостью ученика, произнес Быков. — Это постоянный посетитель библиотечного фонда ГУВД Свердловской области.

Рома Харчок вынул из кармана удостоверение, прочитал на нем: «Читательский билет», — и аккуратно, даже чересчур аккуратно, положил на стол следователя. В библиотеке он был один раз, во Владимире. Приходил посмотреть, нельзя ли выкрасть что-либо из старины типа рукописи «Песни о вещем Олеге». Пришел и попросил почитать «что-нибудь очень древнее». Женщина с очками в роговой оправе на носу и формулярами в обеих руках спросила, какое направление читателя интересует. «Мне что-нибудь из Конана Дойля, — сказал Рома и, заметив поднявшиеся над оправой брови, уточнил: — Из раннего». Оказалось — библиотека научно-техническая.

— И если господин Харчиков ездит на «Феррари», то он что, Михаэль Шумахер? — добавляя к читательскому билету весу, усилил свои позиции Быков.

— Да что вы меня все машинами попрекаете? — взорвался Рома. — Что, и эту отнять хотите? Не выйдет! Я добропорядочный гражданин, имею свой бизнес и к миру криминала теперь никакого отношения не имею!

При последних словах господин Зибарев сделал едва уловимое движение, напоминающее отстранение в сторону вместе со столом.

— Если бы вы, начальник, тогда на суде не просили судью «тачки» у меня конфисковывать, то у нее самой ума бы ни за что не хватило!

— Не надо на себя имущество оформлять, Харчиков, — посоветовал Быков, и Зибарев засуетился. По всему выходило, что он присутствует на встрече старых знакомых, причем не самых хороших, и в контексте ситуации его репутация лучше не станет.

— Так что, Зибарев, если у человека из кармана край красной ксивы выглядывает, он обязательно мент? — словно прочитав его мысли, развернулся к нему следователь.

— Да гонит он, — буркнул Харчиков и полоснул острым взглядом соседа. — Торчал из кармана… Краешек… В «Эсмеральде» тот мусор завсегда роился с ему подобными. Его вся охрана знает — какой-то шишкарь из ГУВД Екатеринбурга. В «Азов-сити» чуть ли не прописался. Что ты луну крутишь перед ним? — раздраженно бросил он Зибареву, кивнув на Быкова. — «Мерс» лишний в гараже завелся, что ли?! Я его десять лет знаю, еще во Владимире вместе начинали…

— Вместе? — окончательно опешил владелец темно-синего пальто. — Начинали?..

— А я не говорил, что вместе — в прокуратуре, — под расслабленную улыбку подполковника пояснил Харчиков. — Этого мента в «Эсмеральде» знает каждый посетитель, не то что крупье. И вы посмотрите, как ему каждый раз везет, — на лице бизнесмена появилась ехидная усмешка, — менее чем без штуки баксов в кармане не уходит! Хоть самому в ГУВД Екатеринбурга устраивайся… Аура там какая-то денежная…

— Меня больше интересует, как Крыльников ушел с… — Накинув на нос очки, Быков стал читать цифру с листа: — Тремя миллионами девятьюстами девяносто пятью тысячами и восемьюстами долларами.

— Ну как… — Харчиков пожал плечами, ища поддержки у Зибарева. — Насколько я помню, Гайка пригласил его наверх, там расплатился и полковник спустился.

— Что, так и ушел? И карманы его, наверное, топорщились в разные стороны, как у тебя, когда ты воровал у Зайчихи во Владимире яблоки? Харчиков, ты когда-нибудь видел четыре лимона баксов наличными? В смысле, ты представляешь кубатуру, которую занимает такая сумма?

— Гайка мог расплатиться купюрами в десять тысяч долларов, — корректно вмешался в диалог Зибарев. — Это просто предположение. В конце концов, Гаенко с полковником могли договориться, и первый мог просто перевести деньги на его счет.

— Это на краешке красного удостоверения было написано — «полковник»? — Быков прищурился. — Или я вам сообщил звание? Зибарев, я вас сейчас «приму» по полной программе, а рэкетира-рецидивиста Харченко выпну отсюда к чертовой матери, потому что он единственный, кто не врет!

После обещаний испытать неземное чувство, когда толстая потная «дубачка» в «Красной Пресне» будет делать ему анальный досмотр, Зибарев почувствовал легкое недомогание и вспомнил, что фартового мужика, унесшего из «Эсмеральды» годовой бюджет Беларуси, зовут Андрей Николаевич, трудится тот в ГУВД Екатеринбурга заместителем начальника, ездит на черном «Крузере» две тысячи одиннадцатого года выпуска и является в «Азов-сити» постоянным гостем. С ним всегда прибывают двое, и Зибареву припомнился случай, когда один из тех двоих предъявлял охраннику красное удостоверение, что свидетельствовало о том, что они тоже полицейские. Частные охранники имеют удостоверения зеленого цвета. Во всяком случае, частные охранники Зибарева. С Харчиковым он познакомился в казино как раз в тот день, когда Крыльников сорвал джекпот.

Зибарев вспомнил, а Харчиков подтвердил, что сразу после выхода от хозяина казино Крыльников остановился у барной стойки, выпил две рюмки коньяку, закусил лимоном и вышел на улицу. Двое крепышей последовали за ним.

А Рома, стараясь выглядеть прилично в условиях жесткой конкуренции — при таком раскладе, где доверчивость Зибарева начала перехлестывать через край, уже становилось непонятно, кого выпнут к чертовой матери, а кому будут делать анальный досмотр, — добавил:

— Кстати, и полковник, и его менты проходили в зал с «железом», и охрана их через детектор металла не прогоняла. Один раз кто-то новый из охранников попробовал по ним какой-то приладой поводить, но его быстро урезонили. Тогда мусор свою ксиву и засветил.

Подумал и решил укрепить свой оборонительный редут еще сильнее:

— Когда полковник садился за стол, крупье всегда менялся и на раздачу вставал один и тот же.

— Фамилия? — бросил Быков, беря в руку карандаш.

— По фамилиям в игорных домах крупье не кличут. Зовут, знаю, Костя, а погоняло Туз. А что случилось-то, Иван Дмитриевич? У меня шкура ходуном ходит. Такое чувство, что под нее какой-то инъекшн вогнать хотят, а я не знаю, какую сыворотку из штатива вынимать…

— Пока оба свободны, — распорядился Быков и, когда за посетителями закрылась дверь, снял трубку с телефона:

— Антон? Через полчаса на квартире.

Это означало, что подполковник УСБ Быков собирался встретиться с одним из своих самых талантливых сыскарей — старшим опером Управления собственной безопасности ГУВД Екатеринбурга Антоном Копаевым.

Антон Копаев никогда не присутствовал на совещаниях, и в здание ГУВД если и заходил, то очень редко, как обычный посетитель. Работая под прикрытием, он встречался с начальником только на конспиративной квартире ГУВД. Ни один из сотрудников УСБ, не говоря уже о сотрудниках ГУВД, не знал, что Антон Копаев — их коллега.

Они встретились через двадцать минут.

— Крыльникова знаешь? — вместо приветствия бросил Быков, направляясь на кухню.

Антон стоял у окна и наблюдал, как начальник заваривает кофе.

— Кто у нас не знает заместителя начальника ГУВД. А что?

— Убили его.

— Как убили? — опешил Копаев.

— Очень просто. Вот так, — Быков выставил перед собой палец и пыхнул. — А потом — контрольный в затылок.

— Что-то я не припомню, чтобы Крыльников особенно мешал кому-то в Екатеринбурге.

— Его в «Азов-сити» застрелили.

Быков поднял дымящуюся чашку.

— Он выиграл в казино четыре миллиона долларов, и через полчаса его убили на улице.

— Как-то все слишком просто…

Быков протянул вторую чашку Антону.

— Конечно, не все так просто. Было бы все просто, я бы попросил кого-нибудь из управления просто сверить факты. А встретился с тобой. И ты этим займешься.

— Но это же игра в открытую? — возразил Антон.

— В «Азов-сити» поедешь как сотрудник УСБ Антон Копаев. Со своим удостоверением. Здесь будешь работать под легендой следователя по особо важным делам Генпрокуратуры.

Быков положил удостоверение на стол.

Антон сделал шаг вперед и взял корочки. Раскрыл.

Фотомонтаж. Он никогда не фотографировался в форме советника юстиции.

— Не молод ли я для такой должности?

— Ты выглядишь на тридцать. В самый раз для карьериста. Хорошее оправдание для шагающего по головам и рвущего когтями землю. То, что нам надо. Потому что в гости тебе придется ходить, Антон, к нашему начальнику.

— Он при делах? — удивился Копаев.

— Есть у меня подозрение.

— Вот черт! — вырвалось у опера.

— Вот именно. Придется летать в Краснодарский край и обратно. В общем, готовься в челночной жизни, Антон. Или как там тебя — Кряжин Иван Дмитриевич? 

О деятельности Крыльникова в этот день Антон узнал немало.

Тот руководил следственной бригадой ГУВД Екатеринбурга, расследующей уголовное дело о финансовых махинациях в спортивном клубе «Олимп». Футбольный клуб «Олимп», неоднократно выступавший в Кубках УЕФА и Лиге чемпионов, является своеобразной визитной карточкой города, однако после смены руководства клуба и новой политики президента дела команды пошли на спад. Несмотря на то что с начала года клуб обогатился несколькими истинными мастерами футбола, к коим следует отнести и звезду испанских чемпионатов прошлых лет Анолсо — любимца московских болельщиков, нынешнее выступление клуба в Кубке УЕФА отнести к разряду успешных вряд ли возможно. После двух поражений кряду и одной ничьей «Олимп» выбыл из дальнейшей борьбы, а один из менеджеров клуба заявил о причастности руководителей команды к хищению средств клуба, что тут же вызвало поток критики в его адрес со стороны футболистов и руководства, а также шок у болельщиков.

28 декабря менеджер клуба, заявивший о махинациях, был найден в своей квартире в Фуркасовском переулке с петлей на шее. Рядом с телом находилась записка, в которой менеджер просит никого не винить в своей смерти и объясняет причину своего поступка — желание отомстить президенту клуба за его намерение уволить менеджера сразу по возвращении из Бремена, где команда играла с местным одноименным клубом и отстояла ничью.

Полковник Крыльников руководил бригадой следователей всего неделю, но то, как он был «отстранен» от расследования, свидетельствует о том, что за столь короткий срок успел сделать многое. И теперь уже нет никаких сомнений в том, что убийство Крыльникова было связано с его служебной деятельностью.

Так ли это и почему на фоне этого расследования Крыльников погибает, выиграв перед смертью почти четыре миллиона долларов, предстояло выяснить Антону.

Дело находится в производстве Копаева. Это значит, что он имеет право на помощников. Антон уже появился в ГУВД как «важняк» и опросил троих сотрудников ГУВД. Ирония судьбы заключалась в том, что всех троих Копаев знал как профессионалов, но ни один из них даже не догадывался, что приезжий из Москвы «важняк» — старший лейтенант полиции, такой же сотрудник ГУВД города Екатеринбурга, как они сами.

— А как же следственный комитет, товарищ подполковник? Они занимаются убийством Крыльникова, и мы можем пересечься. В любом случае выходить будем на одних и тех же лиц.

— Это твои проблемы, Антон. Пересечешься — спалишь легенду. В том-то и смысл, чтобы не мешать следственной бригаде и не прыгать у нее перед носом. В любом случае там, где будет идти следствие — в Краснодарском крае, — ты не помеха группе. Я свяжусь с руководителем, и твое появление вопросов не вызовет. Главное, не оказаться перед следователями, приехавшими из «Азов-сити», здесь, в Екатеринбурге. Впрочем, работая с ними в «Азов-сити», ты всегда будешь знать об их планах приехать в Екатеринбург.

— Понятно. А как не вызывать вопросов у нашего начальника? Следственная группа приедет, потом появляюсь я… Наш шеф далеко не глупец.

— Не глупец. Поэтому ты — «важняк» из Генпрокуратуры, а следственная группа — из Следственного комитета. Я тоже не глупец.

Антон рассмеялся.

О появлении в ГУВД Екатеринбурга представителя Генпрокуратуры знали все руководители. Поэтому лишних вопросов никто не задавал и особенно работе не препятствовал.

— От уголовного розыска мне нужен один Сидельников, — заявил «важняк» Копаев в ГУВД. — А еще криминалист Молибога и кто-нибудь из Федерального агентства по спорту.

— Откуда вы их знаете?

— Рекомендовали в столице, — отъехал Антон. — Но, главное, из Федерального агентства. И тут уж на ваш выбор.

— А этот дядя вам зачем? — поинтересовался заместитель начальника ГУВД.

Антон разговаривал с ним, пряча улыбку. Всегда интересно общаться с человеком, которому формально подчинен, когда он не знает, что ты ему подчинен.

— Вы разбираетесь в структуре спортивного бизнеса? Я нет. И уж совсем не смыслю в перераспределении бюджетных средств в этой области и поступлении инвестиций от различных обществ и благотворительных организаций. Крыльникова могли убить как с целью ограбления — я не исключаю, что хозяин казино ему выписал чек, — так и по той причине, что он всего за несколько дней раскрыл схему перераспределения казенных денег в клубе. Без профи в этом направлении мне не обойтись.

Замначальника провел рукой по лицу и потрепал себя за переносицу.

— Начальник ГУВД велел передать в ваше подчинение на все время расследования троих оперов.

— Это называется — вы хотите, чтобы я сам назвал состав бригады? — без эмоций возмутился Копаев. — И при этом требуете, чтобы я перекрыл канал информации? Тогда пусть ваш начальник договорится с министром о передаче в мое распоряжение еще по одному оперуполномоченному от каждого РОВД города. Мы будем ходить всем батальоном по Екатеринбургу и петь революционные песни.

Замначальника лишь пожал плечами.

Ситуацию вечером прояснил Быков. На той же конспиративной квартире.

— Объясняю для непонятливых, — на лице начальника УСБ читалось явное неудовольствие самим собой за то, что он говорил. — И министра внутренних дел, и начальника ГУВД сегодня утром вызвали… куда ты думаешь? Правильно, туда. И там первого прочистили орудийным банником от Царь-пушки по самые полипы, а второго попросили расследовать дело быстро и показать убийц суду как можно скорее. Как ты думаешь, Копаев, учитывая, что наш шеф видел, как и через что министра внутренних дел чистили банником и просили при этом его, начальника ГУВД Екатеринбурга, сделать дело быстро, он согласится на одного оперуполномоченного в твоей бригаде? Если ты настроен его переубедить — пожалуйста! — и Быков махнул рукой в сторону запертой двери. — Но если спалишь себя, пощады потом не проси.

Кто может ответить на вопрос — зачем Копаеву три оперуполномоченных уголовного розыска из ГУВД, если он сам определил, что достаточно одного? Искать ответ бессмысленно, потому как он находится в той области, куда нет доступа следователю.

И сейчас Антон торопился не в «Азов-сити», куда обещал Быкову поехать сразу после выхода из его кабинета. Он направлялся в ГУВД. Антон чувствовал, что в данный момент при определении приоритетов гораздо важнее в первую очередь познакомиться с двумя спутниками Крыльникова, чем с крупье по прозвищу Туз и самим хозяином Гаенко, с которыми уже познакомился Быков. И Харченко, и Зибарев в голос твердили, что полковник вышел из казино и след в след за ним двинулись двое, как следовало догадываться, охранников. Кстати, в ГУВД не мешало бы выяснить, вписывалась ли та охрана в рамки расследования уголовного дела по «Олимпу» или же это была личная инициатива замначальника городского управления.

Главное управление встретило Копаева напряженным вниманием. В вестибюле на стене был закреплен портрет Крыльникова, перетянутый черной лентой, на полу стояла ваза, в вазе — живые цветы. Все по правилам траура, и даже «часовой» на входе, молоденький сержант, имел на руке красную повязку с черным кантом.

Ни с кем не здороваясь, хотя знал каждого в лицо, Антон поднялся на этаж начальника и прошел в приемную.

«Главное — понаглее», — говорил сутки назад Быков.

— У Николая Игнатьевича люди, — тут же предупредила секретарь, мгновенно оценив и штатский костюм гостя, и его галстук, и толстую кожаную папку. — Вы по личному или как? Можете передать мне в руки, я отдам.

— Интересно, что вы рассчитываете получить в руки, если я к Николаю Игнатьевичу по личному? — буркнул Копаев-«важняк» и посмотрел на часы. — Знаете что… Нажмите-ка эту кнопочку и сообщите начальнику, что его в приемной ждет следователь Генеральной прокуратуры.

На всякий случай секретарь решила обидеться, хотя из сказанного ровным счетом ничего не поняла. За исключением, разумеется, последней просьбы.

— Но у него люди! — вспыхнула она, уставившись на Копаева.

Антон прошел к столу и под яростный протест секретарши нажал на кнопку сам.

— Николай Игнатьевич, извините, что отвлекаю. Это Кряжин, из Генеральной.

Чубасов ничего не сказал, но уже через минуту послышались глухие звуки по полу рядом с двойной дверью и щелчки опускаемых ручек. Из кабинета главы полиции города вывалились трое в одежде, приобрести которую на заработную плату невозможно, и, скользнув по следователю недружелюбным взглядом, вышли вон.

— Пусть заходит, Антонина Алексеевна, — разрешил по громкой связи Чубасов.

Кряжин смахнул со стула папку и под леденящий душу взор секретаря Антонины Алексеевны прошел в вотчину генерала. Кабинет был, пожалуй, даже попросторнее, чем у Генерального. Антон видел кабинет Генерального по телевизору. Потому, наверное, и портретов президента не один, а три. Президент в черной шапке с «крабом» всматривается в горизонт, где море сходится с небом, президент в летном костюме спускается (или поднимается) с лестницы, ведущей из кабины «Су». Президент за столом под штандартом. Антон уже давно заметил, что количество находящихся в кабинете портретов главы государства находится в прямой зависимости от размера вины хозяина этого кабинета за ситуацию на вверенном участке работы. Кроме того, слева от стола генерала Чубасова располагался флаг, а на столе стояла крошечная статуэтка Дзержинского. Она напоминала пестик, которым начальник екатеринбургской полиции размельчал коренья для изготовления снадобья по задурманиванию мозгов своему руководству. Маленький Феликс и три больших портрета президента — вот, пожалуй, все, на чем можно было сконцентрировать внимание. В остальном все было как везде: тюлевые занавески, огромный стол, на котором можно было играть в теннис, стеклянный шкаф с литературой. Шкаф для одежды, наверное, располагался в соседней комнате, дверь в которую была замаскирована под стеллаж для книг, которыми никогда не пользовались. «Методика психологической подготовки сотрудников полиции», труд неизвестного Копаеву криминалиста Фарницкого со странным названием «Органическая криминалистика» и другие книги, чтение которых неизбежно приводит к потере самоконтроля и глубокой коме.

Генерал-лейтенант Чубасов являл собой крупную фигуру, и не только в правоохранительном мире Екатеринбурга. Господь не обделил его ни весом, ни ростом, прошлое его читалось по орденским планкам, хмуро блистающим на левой стороне кителя. На правой стороне виднелись несколько знаков, подчеркивающих особую значимость генерала для органов внутренних дел: «Участник боевых действий», «Отличник МВД» и еще что-то очень похожее то ли на крест, то ли на меч, обвитое лавровыми листьями из серебристого металла.

Генералы очень не любят улыбаться, это претит их пониманию ответственности за работу на вверенной должности. Очки они частенько носят на кончике носа, что, несомненно, придает им сходство с Познером. Сейчас же, глядя на начальника ГУВД, Копаев подумал о том, что генерала вместе с министром чистили одним банником. Настроение у Чубасова было ни к черту, визит «важняка» из Генпрокуратуры он расценивал как проникновение в комнату огромной мухи, только что слетевшей с помойки и теперь готовой обязательно на что-нибудь сесть, чтобы испоганить. Еще не успев переброситься с Чубасовым словом, Антон догадался, что неприязнь вызвана как раз теми причинами, о которых говорил Быков. Это раздражение от невозможности что-то сделать по горячим следам и, наконец, принятое не им решение, согласно которому заниматься поисками наглецов, устранивших Крыльникова, будет теперь Генеральная прокуратура.

Чубасов звонил в Генпрокуратуру. Там командировку в Екатеринбург старшего следователя по особо важным делам Кряжина подтвердили. Но кланяться «важняку» Чубасов не собирался.

Само прибытие в свой кабинет молодого, по его меркам, «важняка» из прокуратуры, хотя бы и Генеральной, Чубасов воспринимал как личное оскорбление.

— Проходите, садитесь, здравствуйте, — процедил он, порядком располагаемых в предложении слов полностью раскрывая свое отношение к Кряжину. — Вы за тремя операми?

Антон провел пальцами по верхней губе и расстегнул на пиджаке нижнюю пуговицу.

«Лихо, — подумалось ему. — Чубасову только осталось сказать: — «До свидания, у вас есть еще что-нибудь ко мне?»

— Не совсем это направило меня к вам, — стараясь выглядеть деликатным, сказал советник. — Меня интересуют не столько эти трое, сколько двое других.

— Какие двое других? — нахмурился генерал. — Решено было ввести в вашу бригаду троих.

«Вот оно что, — улыбнулся в душе советник, — «ввести»! Чуть не сказал «внедрить».

— Те, что были с Крыльниковым в казино. Двое молодых, крепких ребят, сопровождающих полковника всякий раз, когда он приезжал в казино «Эсмеральда», чтобы выиграть немного денег.

Чубасов начал багроветь. Сначала у него появился розоватый цвет на скулах, потом красные пятна на щеках. Когда румянец превратился в загар, краска вдруг отлила, и генерал медленно снял очки. С первым приливом ярости, таким свойственным его поведению в минуты явного проигрыша в беседе, он справился успешно, хотя и дал возможность Копаеву вдоволь понаблюдать за этим процессом.

— Вы, советник, плохо, наверное, понимаете, что происходит, — снова стал цедить он, стараясь выглядеть и раздраженным и терпеливым одновременно. — Погиб наш коллега. Уважаемый в полиции человек. Профессионал своего дела. Ваш же неуважительно-пренебрежительный тон наталкивает меня на мысль о том, что вы приехали расследовать дело о краже ящика сайры.

— Ну… — Антон улыбнулся, беря на себя труд выглядеть виновато. — Ящик сайры — это по части вашего ведомства. И вы напрасно так расценили мои слова. Я всего лишь хотел сказать то, что молодые люди сопровождали полковника постоянно. А то, что он был постоянным посетителем казино, причем посетителем удачливым, далеко не секрет. Стоит лишь зайти в «Эсмеральду» и спросить. Так вот именно с этими оперативниками я и хотел поговорить.

Чтобы сбить вспышку гнева, Копаев решил довести ее до критической точки и тем заставить генерала вынужденно спустить пар:

— Кстати, неуважительно и пренебрежительно — это одно и то же.

Тот случай, когда при разговоре с подчиненными генерал мог запросто проматериться и казнить наглеца и когда вынужден был остановиться, дабы не выглядеть чересчур эмоциональным для представителя другой структуры.

Так и случилось.

— Почему вы решили, что они оперативники? — Стрелка душевного тахометра главного полицейского Екатеринбурга упала вниз, и теперь он выглядел принужденно-тактичным.

Сразу после его вопроса Антону показалось, как к нему со всех трех портретов обратились внимательные взоры. Пестику на столе, тому было все равно. Все происходящее в этом кабинете последние восемьдесят лет он считал недоразумением.

— Вам виднее, — этот удар нахального «важняка» был уже под дых. — Значит, они не оперативники. Но побеседовать с ними я все равно хотел бы.

Почесав затылок, Чубасов с трудом справился с нокдауном и нехотя снял трубку телефона. Голосом, далеким от задорного, прогудел:

— Шульгин, зайдите ко мне.

Человек с погонами генерал-майора по фамилии Шульгин прибыл в приемную быстрее, чем Копаев успел похвалить «со вкусом подобранную литературу» на бутафорском стеллаже. Наверное, кабинет прибывшего был рядом. «А может, и нет», — подумал опер УСБ, вглядываясь в лицо запыхавшегося полковника.

— Шульгин, кто у нас входил в сопровождение Крыльникова во время руководства им следственной группой?

«Это для меня, — понял Копаев. — Я сейчас просто обязан отметить две вещи: Чубасов не знает, кто входил в охрану и что охрана полковнику предназначалась исключительно на время работы следственной группы по делу «Олимпа».

— Гринев, Стоцкий. Первый сейчас в отпуске, а второй уехал к матери в Казань. У мамы рак.

Антон погрыз ноготь и посмотрел на генерала исподлобья:

— Сегодня в два часа ночи Стоцкий и Гринев находились рядом с полковником Крыльниковым. Возможно, за несколько минут до его смерти. Если я сейчас поинтересуюсь, насколько внезапным для Гринева оказалось известие о том, что у его матери онкологическое заболевание, вы снова меня назовете безнравственным, генерал?

— Поосторожнее на поворотах, советник, — попросил Чубасов.

— А я и не думал сворачивать. И насколько целесообразным и своевременным для расследования убийства полковника Крыльникова оказалась отправка в отпуск Стоцкого — я тоже хочу знать.

— Вы получили максимум информации из того, что я мог вам предоставить, — на щеках Чубасова вновь выступил румянец. — И я прошу вас помнить, что в данный момент вы находитесь на приеме начальника полиции города. Генерал-лейтенанта, к слову как бы сказать.

И он завис над столом, давая понять, что тема разговора исчерпана.

— Я знаю, знаю, кто вы… — пробормотал Антон, равнодушно оглядывая двоих генералов. — Но тогда и я прошу помнить, что разговариваете вы не с «битым» [1], а со следователем по особо важным делам Генеральной прокуратуры Российской Федерации. А потому докладываю вам как старшему по званию, хотя и не имею никакого отношения к носимой вами форме. Если сегодня к восемнадцати часам я не увижу двоих сотрудников вашего ведомства Гринева и Стоцкого, я гарантирую, что уже в четверть минут седьмого на стол Генерального прокурора страны ляжет мой рапорт, где я обосную ваше воспрепятствование в расследовании убийства полковника Крыльникова.

Генерал-майор Шульгин, видя, как Копаев застегивает на пиджаке пуговицу и не торопится взять со стола папку, стал откровенно нервничать. Сейчас была как раз та ситуация, когда подчиненному лучше находиться подальше от начальника. Редко кто желает становиться свидетелем обоснованного наезда на шефа, которому возразить на это по сути нечего.

— До свидания, — попрощался Антон и вышел в приемную. — Антонина Алексеевна, ваш босс просто душка.

— Если бы было иначе, мне бы здесь нечего было делать, — бросила она и тут же была вынуждена прихватить с аппарата трубку — кто-то беспокоил приемную начальника ГУВД по городскому телефону.

Желание выйти из автобуса застало оперуполномоченного уголовного розыска ГУВД Eкатеринбурга Гринева в тот момент, когда он уже почти в него зашел. На автовокзале было необычно людно. Кто-то торопился попасть в Екатеринбург до праздников, кто-то, наоборот, торопился приехать, и от людей рябило в глазах. Потенциальные пассажиры, встречающие и провожающие, курили, выпивали, поглядывали на осуществляющие «каботажное плавание» патрули, разговаривали, и разговоры те, сливаясь воедино, превращались в беспрерывный гул.

Гринев взошел на первую ступеньку автобуса и в этот момент ощутил чувство беззащитности, которое теперь будет преследовать его каждую минуту, пока он в течение нескольких часов будет занят изучением пейзажа за окном. Ему велели выехать за пределы области и на месяц заняться приятными для себя делами, однако мысль о том, что покидать область он будет в просматриваемом насквозь автобусе, уверенности ему не добавила. Странно, что он не подумал об этом тогда, когда покупал в кассе билет. Ему вообще не улыбалось покидать Екатеринбург. И в тот момент, когда он взошел на подножку автобуса, он принял окончательное решение.

Это большой город, и найти в нем человека, который знает, как стать невидимым, трудно. Манеры тех, кто будет его искать, если вообще те искать его будут, ему хорошо известны. Так зачем, спрашивается, ехать туда, куда не хочется, и испытывать те же чувства, что он будет испытывать в Ебурге?

Билет нужно скомкать и выбросить. Деньги были, и это как раз тот случай, когда экономия могла дорогого стоить. Он выбрался на улицу и посмотрел по сторонам.

Вынул телефон, задержал взгляд на табло. До шести, то есть до того времени, к которому ему было велено исчезнуть из города, оставалось менее двух часов. Но этих ста четырнадцати минут все равно достаточно. Хватит на то, чтобы раствориться в западной части страны.

Выбравшись из толпы, он вытянул следом сумку и направился к стоянке частников.

— Командир, — тут же приклеился один из них, — иду в Пермь, народ собирать некогда. Дома неприятности. За полцены поедешь? Мне все равно прямо сейчас ехать, так не порожняком же!

Сговорившись на две трети цены, хотя в этой ситуации Гринев заплатил бы два счетчика, он сел на переднее сиденье, и белый «Фиат» с желтой светящейся призмой на крыше выехал с вокзала. Водитель ехал молча — спасибо ему за это. Видать, неприятности дома были действительно большие. Музыка между тем играла — сервис есть сервис, и Гринев, чуть приспустившись на сиденье, размышлял о том, как вернется и чем займется в первую очередь.

«Главное — не дать возможности понять, что я рядом…»

И в этот момент сыщик почувствовал легкое волнение. Музыка, игравшая в салоне чисто и ясно, вдруг начала давать легкие сбои. Едва уловимые ухом шорохи врывались в куплеты уголовных бардов и придавали им качество записи, сделанной на концерте. Это происходило в считаные секунды, после чего радиола снова посылала в динамики за спиной звуки невиданной чистоты.

Размышляя, что может являться причиной такого фона, Гринев машинально откинулся назад и посмотрел под панель «Фиата». Если бы он сейчас увидел радиостанцию, стационарно вмонтированную под ящиком для перчаток, он бы успокоился. Рация в такси — дело привычное. Однако рации не было. Таксисту ее маскировать незачем. Братья же менты стационарные автомобильные радиостанции маскируют, однако фон, выдаваемый ею на радио, несравненно выше. Иначе говоря — в машине стояло очень дорогое переговорное устройство, на покупку которой МВД никогда не решится. Оставались бандюки, и теперь для Гринева в совершенно новой редакции слышались слова «таксиста» о том, что он нажил дома проблем и пассажиров в этой связи он брать не хочет. Где причинно-следственная связь между домашними неприятностями и нежеланием заработать? Если у него дома отдает концы жена, то таксист уже давно мчался бы по шоссе, забыв о попутном «грузе». Если же смерть дома никому не грозит и это на самом деле просто неприятности, тогда почему бы еще не потолкаться на вокзале с четверть часа и не заработать в три раза больше?

И как-то так же неожиданно пришло в голову, что МВД «Фиаты» для работы не использует. Равно как и бандюки. Гринев работал опером добрый десяток лет и ни разу не встречал криминально озабоченных типов, которые куражились бы на предках «Жигулей». Практицизм полицейских и их антиподов заставляет выбирать машины помощнее в ущерб другим идеям. Вот Гринев догадался. Почему же другой не догадается? Но МВД все равно не будет закупать «Фиаты» для работы. Тот случай, когда практицизм побеждает тонкость оперативного мышления.

Вот тебе и съездил по просьбе начальника в область.

Дальнейшие мысли опера прервал сам водитель. Через минуту, километров за двадцать до МКАД, он сбросил скорость и стал прижимать машину к кювету.

— «Коней привяжем»?

Гринев был не против. Два стаканчика горячего кофе давали о себе знать еще в начале пути, но он решил повременить и дождаться Москвы. Сейчас же выходило, что инициатором остановки был не он, а водителю отправлять естественные надобности не запретишь. Почему же тогда не воспользоваться случаем? Заодно и подумать на свежем воздухе.

Выйдя, он хлопнул дверцей и пристроился справа от таксиста.

Водитель, что не удивительно, управился быстрее и, крякнув что-то напоследок про мороз, захрустел по снегу за спину Гринева.

«Ничего не понимаю, — думал опер, совмещая приятное с полезным. — Зачем кому-то «вести» меня в Пермь?»

Это было последнее, о чем он вообще подумал. Развернувшись и поправляя одежду, он увидел перед собой сначала знакомую серую куртку водителя. Потом его лицо. На лице том уже не было ни искорки веселья, а глаза блестели стальным отливом. И только сейчас Гринев увидел предмет, мешавший ему иметь полный обзор перед собой. Водитель был правшой, и пистолет, зажатый в его руке, почти утыкался в левую бровь оперативника.

— Что за ерунда? — пробормотал коп, начиная догадываться о том, что до Перми его вести никто и не собирался. И он вдруг успокоился. Легкий мандраж исчез, потому что теперь волноваться уже не имело смысла.

Сам виноват. Вместо того чтобы предаваться стратегическим раздумьям на вокзале, нужно было повнимательнее прислушиваться к чутью на опасность. А это главное чувство, что ведет сыщика с первого дня его службы до самой пенсии по выслуге лет.

— Что нужно сделать?

— Где сейчас Стоцкий?

— Стоцкий? — выигрывая время, удивился Гринев. Значит, все правильно… Сейчас вопрос решится с ним, Гриневым, а после они уберут Стоцкого. Теперь сомнений в том, кто организатор этой акции, не было. — Откуда я могу знать, где Стоцкий? Однако уверен, что не в Казани, не у постели матери, которую прихватил рак. Я сразу говорил, что эта легенда ни к черту.

Свой «ПМ» Гринев сдал в комнату для хранения оружия ГУВД еще утром. Полицейским, даже с правом постоянного ношения, не позволено убывать в отпуск с табельным пистолетом. Но кто заставит Гринева не брать с собой в отпуск другое оружие? Он потому и не летает на самолетах последние два года, с тех пор как начал сопровождать Крыльникова. В поездах и автобусах не заставят вывалить на стол все металлическое, а вот в терминале аэропорта непременно принудят расстегнуться и сдать четырехзарядный дамский «браунинг». Крошечный, почти смешной, 1915 года выпуска. Для отражения нападения СОБРа или погони со стрельбой он, понятное дело, не годился. Но вот для марша в предвидении встречи с противником просто незаменим.

— Последний раз спрашиваю — где Стоцкий? — ледяным голосом повторил водитель.

— Не знаю я! — вскричал сыщик. — Не знаю!..

Видя полное недоверие к себе, он наморщил лоб, и в отчаянии несколько раз встряхнул руками. И на третий раз, когда его уже трудно было заподозрить в желании оказать сопротивление, в горячую ладонь оперативника ГУВД влетел смешной «браунинг», закрепленный в левом рукаве на резинке.

Звук выстрела, как треск переломленной хворостины, был тут же унесен ветром в поле. То же ожидало и второй выстрел. Лишь пули, пробив одежду водителя с неопределенным прошлым, но уже четко предугадываемым будущим, вошли в его тело и застряли — одна в животе, вторая — на сантиметр ниже сердца.

Затянув еще живого водителя-оборотня в «Фиат», Гринев растер ему лицо снегом, прихваченным тут же, под распахнутой дверцей, и сам превратился в ледяное спокойствие.

— А теперь спрашивать буду я. Кто послал?

С губы водителя сползла густая, похожая на густой кетчуп, жижа. Он повернул к оперативнику глазные яблоки тяжело, словно те тянулись на таких же резинках, на какой была закреплена «игрушка» его убийцы.

— Отвечаешь — и я везу тебя в больницу. До нее осталось километров двадцать, не больше. Пока молчишь, мы стоим.

— Жжет внут… ри…

— Кто послал? — чуть тише и тем более угрожающе прошептал Гринев.

Подсказывать фамилию не хотелось. Он был слишком для этого опытен и знал, что умирающий от боли человек согласится сейчас со всем, что ему скажут.

— На вокзале ты подошел ко мне и предложил подбросить. Еще через полчаса ты собирался меня убить, — откинув крышку ящика, он с улыбкой посмотрел на дорогую портативную «Rednex», вмонтированную в стенку. — У тебя в машине прилада ценою в штуку баксов, а потому она никак не полицейская. Браток, назови фамилию того, кто тебе велел меня убрать, и я еду к врачам.

Глаза раненого мутнели, и Гринев как опытный сыщик понял, что ответа уже не последует. Наступала кратковременная кома, обещавшая перейти в биологическую смерть уже через несколько минут. Времени ждать этого никому не нужного конца не было.

Он вышел из машины, обошел ее и вытянул с пассажирского сиденья еще живое тело. Дотянул до кювета, столкнул вниз, спустился сам и ногами завалил темнеющий в сумерках бугор снегом.

Призма на крыше была, конечно, липовая. Отлепив магнит и выдернув провода, заставляющие прозрачный многогранник светиться, Гринев бросил ее на сиденье и тут же тронул с места. Выждав, пока мимо него промелькнет пятый столбик километрового указателя, опустил стекло и зашвырнул призму за обочину.

Еще час назад он собирался покинуть Екатеринбург на месяц, пока не утрясется вопрос с Крыльниковым. Сейчас становилось ясно, что с Крыльниковым вопрос положительно никогда не решится. И разница между сегодняшним возвращением в столицу и возвращением через месяц заключалась в том, что сейчас оставался шанс решить этот вопрос самому.

Но никак не в этом направлении. Дураку ясно, что там его ждут. И Гринев, чуть сбросив скорость, веером развернул посреди дороги машину.

За сорок минут до того момента, когда лжетаксист остановил «Фиат» на продуваемой насквозь трассе, оперуполномоченный ГУВД Стоцкий пробрался сквозь суету железнодорожного вокзала, зашел в комнату дежурного по станции и с его помощью купил билет на поезд до самой Казани. Его мать болела уже два года, врачи предсказывали кончину еще полгода назад, но женщина продолжала жить. Тот случай, когда ошибочное мнение врачей приносит только радость. Но Стоцкий отправлялся не к ней. И не к кому-то конкретно. Он на несколько недель убирался подальше из Екатеринбурга, как ему и было велено.

До отправления поезда оставалось каких-то сорок минут, и Стоцкий вышел на перрон, чтобы в последний раз продышаться перед вагоном, пахнущим химией и влажным бельем. Купил в киоске пачку сигарет, выпил кофе, бросил в сумку пару газет — одну с кроссвордами, другую из разряда «желтой» прессы — хорошо отвлекает, когда не хочется думать о дне сегодняшнем, — и стал ждать подачи к перрону фирменного.

Через четверть часа, когда на крутом повороте подъездного пути появилась голова состава, к нему подошли:

— Стоцкий?

Покрепче прихватив сумку и быстро оценив двоих мужчин лет сорока на вид, интересующихся им, оперативник ГУВД процедил сквозь зажатую в зубах сигарету:

— Кто спрашивает?

Пока цедил, заодно оценил и тактический порядок построения подошедших. Руки в карманах, первый стоит перед ним. Второй чуть сзади, выступая на две трети корпуса и вполоборота. Если Стоцкий и Гринев, работавшие в одном отделе уголовного розыска ГУВД, кого-то задерживали без применения принципа «жесткого задержания», они располагались перед фигурантом точно так же. Это отличительная черта всех людей из ГУВД. Это неписаный закон всех, кто служит сыску. Их никто никогда не учит так вставать, опыт приходит с годами, как жизненная необходимость. Если фигурант начнет производить действия, то при таком построении он сможет совершать их лишь в отношении того, кого видит перед собой.

— Пройдемте с нами, — сказал один из мужчин и, видя нежелание выполнять просьбы подобного характера, добавил: — Не стройте иллюзий и не пытайтесь проверить, кто из нас троих быстрее бегает. Быстрее всех в Ебурге это делает он, — и мужчина кивнул в сторону напарника. — А я быстрее всех вынимаю ствол из кобуры.

С ним разговаривают. И, по меркам задержания, разговаривают чересчур много. Хотели бы сломать, сделали бы это в два счета. Наверняка их не двое — двоих видит он, Стоцкий. Начнись куча-мала, нарисуются еще столько же. Значит, ломать его нет необходимости, нет такой задачи. Задача взять и привезти. Куда — пока не ясно.

— Быть может, представитесь? А то у меня рука чешется свисток из кармана вынуть.

— Как только вынешь, я сразу ее почешу. ФСБ.

И Стоцкий рассмотрел через клубы выдыхаемого им пара удостоверение, подтверждающее слова мужчины.

— Куда идти?

Утром Антон был уже в Екатеринбурге.

Тренировка «Олимпа» подходила к концу. Разбившись на две равноценные команды по велению тренера, футболисты перетащили на себе ворота, поставили их поперек поля, что свидетельствовало о том, что борьба будет проходить на ограниченном пространстве, то есть на каждом участке игрового поля. Одни надели оранжевые майки-накидки, другие — синие. Так легче отличать своего от чужого — не надевать же клубную форму. Прием прост, он пришел из Европы.

— Когда мы гоняли мяч во дворе, одна команда играла в майках, а другая раздевалась по пояс.

— Сверху? — уточнил Антон.

Между ним и опером из ГУВД Сидельниковым сидел мужчина лет сорока, с сильными руками и в тонких очках, которые нынче носят не по причине слабости зрения, а больше из-за куража. Попробуй поиграй с таким «слепым».

Его звали Базаян Фрунзик Норикович. Хороший в прошлом футболист, ныне — заместитель председателя Федерального агентства по спорту России. Жизненный путь его в спорте закончился три года назад, когда он закончил играть в Германии за «Вольфсбург», сама же жизнь его продолжалась, и текла она ровно и состоятельно. На Рублевском шоссе Фрунзик Норикович отстроил себе особняк, владел несколькими машинами и никогда не скрывал своего достатка. Любой в Екатеринбурге, кто слышал о футболе, кто играл или кто просто болел у телевизора, знал Базаяна и считал его одним из лучших.

Сидели, тихо переговариваясь, наблюдая за вялой распасовкой в центре полуполя. Кряжин с Сидельниковым мучились от никотиновой зависимости, страдали невыносимо, однако курить на трибуне крытого стадиона, будучи проведенными туда Базаяном, было бы просто наглостью.

— Я им в Бремене еще говорил, — частил Фрунзик Норикович, — будете вот так на чужой половине сопли выматывать друг у друга — конец. «Вердер» — команда серьезная, не нужно смотреть, что она ниже экватора местного чемпионата. У них все контратаки как выстрел. А с нашей скоростью…

— Да, с контратаками у нас — хоть вешайся… — огорченно подхватил Антон. — Фрунзик Норикович, а какой путь проходят деньги, прежде чем они выплачиваются за приобретенного футболиста?

Тот пожал плечами и сунул в рот пластик жвачки. Базаян знал, зачем он находится в компании следователя Генеральной прокуратуры, роль свою понимал и уже давно настроился на профессорскую волну. Объяснить сложные вещи человеку, который не имеет о процессе даже ориентировочного мнения, задача сложная, а подчас даже невыполнимая.

— Ну, начнем с начала, — сглотнув слюну, сказал Базаян. — Откуда берутся деньги на покупку мастеров. Во-первых, это бюджет. Мэр или городской совет города, где расположен клуб, могут выделять на нужды клуба деньги. Это же самое может делать и правительство страны. Но цена хорошего футболиста сегодня такая, что подчас она выше в несколько раз тех бюджетных средств, что выделяются клубу в качестве дотационной поддержки. Я пока все понятно объясняю?

Ощущая заботу и волнение Базаяна за исполнение своей ответственной миссии, Антон улыбнулся:

— Как по букварю. Даже Сидельников понял.

Опер не обиделся. Вынул из кармана купленное на микрорынке перед стадионом яблоко и с треском вгрызся в него крепкими зубами.

— Ага, — обрадовался Базаян. — Теперь второе. Если клуб будет постоянно ходить с протянутой рукой за мэрией, то он не только не купит новых толковых футболистов, но и потеряет имеющихся. Тому же Анолсо предложат перейти в «Лидс», и он в него перейдет не задумываясь, хотя тот и на грани банкротства. А потому — реклама. Времена, когда футболисты бегали по полю в майках, на которых был лишь крошечный «трилистник» «Адидас», канули в Лету. Теперь поле пестрит так, словно на него выпустили две стаи тропических попугайчиков. По мощи клуба и рекламодатель. Только не нужно думать, что если на майках команды логотип крупнейшей нефтяной компании, то деньги льются в клуб фонтаном. Рекламодатель тоже не дурак и понимает, сколько хватит для того, чтобы одеть команду. Есть спонсоры постоянные, зарекомендовавшие себя. Они, как правило, платят за то, чтобы клубы или сборные играли именно в их форме.

— Но главный источник, как я догадываюсь, не реклама и не бюджет городов, верно? — тактично вмешался, пользуясь паузой, Антон.

— Безусловно, нет. Главный источник средств — теневой капитал, проникающий в футбол под разной личиной. Это и спонсорская помощь неизвестных лиц… Скажите, вы бы хотели быть неизвестным спонсором, если речь идет не о помощи детскому дому или пострадавшим в катастрофе?

— Знаете, Фрунзик Норикович, я больше хотел бы быть объектом помощи неизвестного спонсора, — честно ответил Копаев. — И даже готов носить в Генеральной прокуратуре майку с логотипом какой-нибудь нефтяной компании. Но мне никто не помогает даже открыто. Кроме вас, разумеется.

— Это потому, что логотипы нефтяных компаний следователи Генеральной прокуратуры должны носить в папках, а не на майках, — остался серьезным Базаян. — Это как в анекдоте. Скажите, где должен настоящий мент носить нож?

— Это по части Сидельникова, — буркнул Копаев.

— В спине, — ответил капитан. — Но это уже неактуально.

— А вот вложение денег в футбол, наоборот, чрезвычайно актуально, — насел Базаян. — Потому что нет лучшего способа отмыть черный капитал, кроме как вложив его в игровой вид спорта, пользующийся наибольшей популярностью. Футбол, хоккей, баскетбол. География этих видов спорта широка и глубока. Криминальное вложение средств с отдачей, от которого откажется любой предприниматель, уважающий закон, всегда манит тех, кто изначально расценивает спорт как средство получения большой прибыли. Купля-продажа игроков — это самый яркий пример того, как можно и рыбу съесть, и на санках покататься.

Возьмем, говорил Базаян, клуб. Мастеровитый, с именем. Такой же, как «Олимп», но только вымышленный. Дабы не обидеть, говорил Базаян, ни одну из команд, выступающих в российском чемпионате. Назовем его «Икс». В клуб стекаются все перечисленные категории денежных средств, включая и спонсорскую помощь, и участие капитала, не имеющего к футболу никакого отношения.

Клуб «Икс» постоянно заканчивает сезон в верхних строчках внутреннего чемпионата, что гарантирует ему право выступления на международных соревнованиях в рамках и под эгидой ФИФА. Это и Лига чемпионов, и Кубок УЕФА. Из-за постоянных проблем в российской школе футбола и застарелых схем работы тренеров российский футбол обречен. В клубах постоянно не хватает мастеров, ценителей тонкого паса, понимания комбинационной игры и умеющих брать ответственность в матче на себя.

Но вот в клубе «Икс» оказывается восемнадцатилетний мальчик. Оказывается в тот момент, когда до окончания внутреннего чемпионата остается несколько туров, а впереди — чемпионат мира. За пять последних игр российского первенства юное дарование забивает семь мячей из пятнадцати, забитых командой. И моментально попадает в поле зрения не только главного тренера национальной сборной, но менеджеров ряда клубов экстра-класса, чья репутация столь высока, что уже почти не поддается критике. Газеты пестрят громкими предсказаниями судьбы нового российского Стрельцова, сравнивают мальчика с уже снискавшими себе славу именитыми футболистами западных клубов.

Мальчика берут на чемпионат, однако главный тренер в каждом матче сборной выпускает его на поле не в стартовом составе, а за пятнадцать минут до окончания второго тайма. То есть делает то же самое, что делал тренер клуба «Икс», откуда был приглашен для участия в играх за сборную мальчик.

Понимая ответственность, мальчик рвет бутсами из-под себя землю, выкладывает себя на поле без остатка и почти в каждой из игр группового турнира забивает по голу.

Болельщики разъярены, пресса недоумевает. Если мальчик забивает каждые четверть часа, тогда почему главный тренер не выпускает его в стартовом составе, где он мог бы приносить команде по три гола за тайм? И страницы газет вновь пестрят репликами, на этот раз уже негодующими. Сборная играет слабо, на поле ведет себя неуверенно, и вся надежда, казалось бы, на юное дарование… А главный тренер держит его в запасе, выпуская на поле при счете уже 0:3 не в нашу пользу!..

Чемпионат заканчивается для сборной так, как должен был закончиться, что с юным дарованием, что без оного. Команда опять не вышла из группового турнира. И единственное утешение для русских теперь заключается в том, что начинают появляться в команде мальчики, способные спасти Россию.

А дальше начинают происходить странные события. Сразу после поступления предложений менеджеру юноши от английских «Тоттенхэма» и «Ливерпуля», французского «ПСЖ» и итальянского «Интера» указанный менеджер разрывает договор с российским клубом «Икс», выплачивая ему неустойку. Главный тренер «Икс» в бешенстве. Он называет мальчика, вскормленного с ладони, и его менеджера предателями, призывает общественность показывать на корыстолюбцев пальцем и не иметь с ними дел. То же самое призывает делать и бестолковая пресса. А менеджер мальчика между тем заключает контракт с «Интером», согласно которому мальчик из «Икс» переходит в итальянскую лигу «А» — аналог английской премьер-лиги, а клуб «Икс» получает на счет десять миллионов евро.

А главный тренер «Интера» через пять туров своего внутреннего чемпионата начинает понимать, что его кинули! Те самые яркие пятнадцать минут в каждой из игр, сыгранных за национальную сборную, так же ярко способен сыграть любой из его команды, выходи он на поле не на полтора часа установленного времени, а всего на четверть часа. И мальчик оказывается сначала на скамейке запасных «Интера», а потом ему и вовсе покупают билет на самолет до России. И он снова оказывается в «Икс», в составе которого является на самом деле звездой. И ему прощают имевшее место предательство и болельщики, и пресса, потому как столько, сколько он забивает за «Икс» в чемпионате России, не забивает никто.

— А в это время, — говорит и улыбается Базаян, — клубы «Бирмингем Сити», «Порту» и другие в срочном порядке заключают другие контракты, согласно которым российские дарования рвут контракты со своими клубами и переходят в вышеозначенные. А через год, поднабравшись опыта на скамейках запасных, они снова оказываются в России и, как правило, в тех же клубах.

А теперь давайте посмотрим, как были потрачены те деньги, которые выплатил «Интер» за мальчика, — сменив во рту жвачку, зампредседателя указал на поле. — Вот видите, как они стоят? Эта схема применялась в пятидесятые годы! И мы хотим обыгрывать Португалию и Испанию! Им через пять дней с турками товарищеские матчи на выезде играть, так хоть не смотри — срам сплошной…

— О деньгах, — напомнил Копаев.

— Да что деньги! — вспылил Базаян. — За Россию обидно, — помолчав, он вдруг вспомнил, зачем сидит на трибуне. — Некто, договорившись с тренером, ввел в состав «Икс» мальчика из молодежного внутреннего чемпионата. И потратил на взятки пятьдесят тысяч евро. Плюс затраты на заработную плату скаутам, которые летают по всей стране и разыскивают юные таланты. Триста тысяч евро ушло в Федеральное агентство согласно установленным правилам. И агентству, в чью кассу добровольно вносятся такие суммы, не всегда выгодно выяснять, что за сделка заключалась и каковы ее последствия для российского футбола. Сто тысяч евро — главному тренеру за то, что дал добро привлечь юношу к участию в играх за сборную, и тридцать — тренеру за то, что никому не сказал, что за юное дарование оказалось в команде. Миллион — менеджеру и мальчику, причем последний до конца дней своих, если не поумнеет, будет думать, что это гонорар за высококачественную игру за «Интер», и не будет знать, в какой игре на самом деле участвовал. Сложите озвученные мною суммы, вычтите их из пяти миллионов евро, и вы получите три с половиной миллиона евро, которые заработали околофутбольные круги, вложив в дело пятьдесят тысяч.

— Сколько таких сделок заключается? — поинтересовался слегка ошарашенный Антон.

— Вы хотели спросить — на какую сумму? — улыбнулся сообразительнй Базаян. — От пятидесяти до ста пятидесяти миллионов евро в год. Но это только один из способов заработать, советник. Есть другие. Спросите, как выглядит общая сумма футбольного бизнеса, не имеющая к этому виду спорта никакого отношения?

— Спрошу.

— От полумиллиарда до полутора миллиардов евро в год.

— Черт возьми, — после нескольких секунд гробового молчания прохрипел Сидельников. — Но ведь такие деньги требуют немедленного отмывания.

— Это уже по вашей части, — сказал Базаян и вновь устремил взгляд на поле, в эпицентр событий. — Я вам раскрыл только одну схему. Но скоро она станет, как вы говорите, неактуальной. В Европе футболом занимаются не идиоты, и теперь клубы не заключают контрактов без аттестационных игр новичков. Они на пробах раскручивают кандидатов на полную катушку и только после этого начинают читать бумаги.

— Казино, — пробормотал Антон, глядя под ноги.

— Что? — не понял Базаян.

— Я говорю: например, казино.

— Как вариант — да. Если есть связи в игровых зонах России.

— Например, в «Азов-сити», — буркнул Копаев.

— Ну или на Алтае. Неважно где.

Копаев посмотрел на часы.

— Скажите, Фрунзик Норикович… Чисто гипотетически предположим, что я, следователь Генпрокуратуры, ушел в отставку, получил в наследство триста тысяч евро и решил вложить их в футбол. Ваша первая схема мне не подходит. Как подсказывает опыт моей профессиональной деятельности, войди я с такими инициативами в известные круги, в лучшем случае я останусь без денег. А в девяти случаях из десяти я останусь без головы. Но я хочу вложить деньги в футбол, чтобы триста тысяч превратить в большую сумму. Что я должен делать?

— Брать триста тысяч, ехать в Болгарию и покупать домик. Сваливать отсюда к чертовой матери. И забыть о футболе.

— Почему вы не свалили?

Базаян посмотрел на Кряжина грустным и, как показалось следователю, безнадежным взглядом.

— Я футболист. Пусть и отыгравший свое. Можете отнести это за счет моего кавказского максимализма, но перед тем как умереть, я хочу увидеть, как сборная России возьмет золотую Богиню Победы в руки.

— Вы собираетесь жить вечно? — саркастически ухмыльнулся Сидельников.

Базаян не ответил. Но через мгновение заговорил, что дало основание Кряжину думать о том, что зампредседателя о своей роли помнит постоянно.

— Триста тысяч… Маловато, конечно. Не тот масштаб. С такой суммой лучше всего открыть рюмочную в центре Екатеринбурга.

— Вы только что говорили, что, для того чтобы получить прибыль в три с половиной миллиона, достаточно потратить пятьдесят тысяч, — улыбнулся Копаев.

— А вы только что заметили, что если ты не вхож в околофутбольный криминальный мир, то тебе отнимут голову, — напомнил Базаян. — С тремястами тысячами и без связей отнимут обязательно. Давайте как будто вам достался в наследство замок, который стоит миллион евро, а? — встретив поощрительный кивок, Базаян по-детски обрадовался. — Так вот, я бы посоветовал вам открыть благотворительный фонд клуба «Игрек». Вы будете призывать юридические и физические лица вкладывать средства в лечение футболистов, их реабилитацию, откроете сайт в Интернете, где будете рассказывать о проделках их собак, публиковать мироточащие истории знакомств футболистов со своими нынешними женами, станете организатором фан-клубов, в общем, будете делать все возможное для того, чтобы на счет фонда перечислялись средства. И вот в процессе благотворительной деятельности вам как раз и придется, — по лицу Базаяна расплылась ядовитая улыбка, — заводить приятные связи. В основном это высшие должностные лица налоговой инспекции и функционеры Федерального агентства по спорту.

Антон пожевал губами, растер усталые веки и повернулся к Базаяну:

— Скажите честно, Фрунзик Норикович, у вас есть миллион евро?

Тот смотрел на советника долго, как может смотреть кавказец, старающийся сделать все для того, чтоб не увидеть в собеседнике объект для кровной вражды.

— У меня есть больше. Но вы не это хотели спросить, да? Вы хотели поинтересоваться, когда я вложу миллион в дело, да? Боюсь испортить о себе мнение, но я его в дело уже вложил.

Сидельников прогнулся до спинки впереди стоящего сиденья, хотя оно располагалось ниже его колен, и посмотрел на зампредседателя взглядом, не требующим озвучивания вопроса.

— Я открыл в Екатеринбурге детскую школу футбола. Я вложил больше, чем миллион, в дело, советник Кряжин, чтобы не видеть вот этого, — и легенда футбола показал Копаеву на поле, где уже заканчивали свою тренировку игроки «Олимпа».

Показал, одернул воротник расстегнутой куртки, вынул из кармана пачку сигарет и щелкнул зажигалкой.

Сидельников недоуменно поморгал:

— А здесь разве можно курить?

— А почему нет? — до сих пор находясь под впечатлением собственных слов, обидчиво бросил Базаян. — Здесь все курят.

— Почему же не курили вы? — почти разъярясь, спросил капитан.

— Вижу — вы не курите, и сам не стал.

Ох уж эта кавказская вежливость.

— Я хотел бы поговорить с президентом клуба, — процедил Кряжин, вытягивая из кармана сигарету. 

В начале шестого вечера, когда на Екатеринбург опустились сумерки, Чубасов снова вызвал к себе Шульгина. Он мог контролировать ситуацию и без зама, но мудрый руководитель всегда оставит про запас шанс отойти от дел, оставшись не при них. Генерал-майор человек настырный, не без гордыни, а потому землю пахать будет и убийц Крыльникова искать станет. Мотивация для этого велика — кресло первого заместителя было свободно. Но, когда начнется подведение итогов этого мероприятия у министра, перед собой всегда можно поставить Шульгина. Все зависит от итогов расследования. Если дело выгорит, то первым благодарность от министра получит, конечно, Чубасов. Если провалится — можно вывести из строя Шульгина и сообщить министру, кто руководил сыском убийц уважаемого в правоохранительных органах полицейского.

Быть в курсе развивающихся событий мудрому руководителю нужно всегда. Первый день прошел скомканно, определенную ложку нервозности в бочку ледяного спокойствия внес следователь из Генпрокуратуры, и теперь хотелось, чтобы закончился этот день хорошо, дабы так и началось завтрашнее утро.

Шульгин прибыл, как всегда, начисто выбритый, хорошо пахнущий, в отутюженном мундире. Не замечать такие мелочи руководители не могут и всегда отдают дань этому проявлению уважения к старшим по должности и званию. Прибыл Шульгин не с пустыми руками. В кабинет Чубасова просто так заходить глупо. С кем поговорить, генерал-лейтенант найдет и без присутствия подчиненных. Под мышкой генерал-майора блестела лакировкой кожзаменителя папка, по толщине которой можно было догадываться, что без дел Шульгин в кабинете не сидит.

Кивнув на стул, Чубасов коротко спросил:

— Ну?

В контексте сложившейся обстановки иного вопроса не требовалось, и, если говорить более точно, вообще не требовалось никаких вопросов, а потому короткий звук, раздавшийся из уст начальника, Шульгин воспринял как тревожное ожидание неизвестного.

— Старший группы, введенной в бригаду Кряжина, выходил на связь трижды. В тринадцать часов он доложил, что знакомство состоялось. Отношение следователя к ним он расценивает как осторожное, но не подозрительное…

— Кто бы думал иначе, — перебил, чиркая спичкой, генерал. — Класть палец ему в рот нужно очень внимательно. На лице одно, а говорит другое.

— Вторично капитан позвонил в половине третьего. Сообщил, что Кряжин направил всех троих на поиски крупье по прозвищу Туз, назначив старшим не его, а Марченко.

— Вот лиса! — ядовито усмехнулся Чубасов. Восхищаться было чему. При знакомстве капитан, человек Шульгина, был представлен следователю Генпрокуратуры как старший группы. А Кряжин, обязывая эту группу выполнением своего отдельного поручения, воспользовался своим правом руководителя следственной бригады и старшим назначил другого и, как сейчас выясняется, самого посредственного из двоих оставшихся. Таким образом, теперь советник будет разговаривать только с ним, и на подготовку его к этим разговорам у человека Шульгина будет уходить драгоценное время. — Он нас расколол, что ли?

— Не думаю, — возразил Шульгин. — Кряжин вел так себя изначально. Ему нужен был Сидельников из МУРа, и больше никто. Его неприятие нашей группы — не главный принцип недоверчивости Кряжина. Тревожит другое. У меня сложилось впечатление, что он пытается провести всех вокруг. Просит дела следственной группы Крыльникова по «Олимпу», после чего нам следует догадаться, что он тут же начнет составлять разговоры с кем-то из них, а сам исчезает.

— Как это — исчезает??

Никто не знает, где он. Но последний раз его видели в аэропорту.

— Странно.

Сразу после беседы с президентом «Олимпа», из которой Антон почерпнул много нового и интересного — все больше о ходе расследования бригадой Крыльникова, он усадил за руль Сидельникова, а сам вынул из кармана цифровой диктофон и перевел разговор на начало. Дорога до улицы Громова предстояла неблизкая, а в условиях плохой видимости и часа пик просто длительная. Как бы то ни было, прослушать полтора часа разговора за сорок минут езды успеть было можно. Советник помнил разговор хорошо, а потому мог легко убрать свои ненужные для анализа паузы «по Станиславскому» и «прокачки», которые порою занимали довольно длительное время. Все, что он хотел узнать, он узнал. После общения с Базаяном ему не нужны были уверения президента клуба, что следаки Крыльникова беспредельничали или, наоборот, во все вникли, но ничего криминального не обнаружили.

Все, что Антону было нужно, это констатация самого факта своего приезда в клуб. Не сегодня, так завтра ему придется повторять всю работу группы полковника, начиная с нуля. Одно, когда дело листает полиция, хотя бы и в лице замначальника ГУВД, и совсем другое, когда этим занимается старший следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры страны. Пусть засуетятся. Вдруг в этом законопослушном стане есть человечек, которой что-то знает да позвонить хочет?

Копаев слушал свой разговор с президентом клуба «Олимп», закрыв глаза и играя пальцами по седушке.

Новый участник следственной бригады — капитан из ГУВД, сколько ни старался, предвзятого или подозрительного отношения к себе со стороны Кряжина заметить не мог. Бывали моменты, когда ему даже казалось, что с ним советник более откровенен, чем с опером Сидельниковым. А то, как советник переживал по случаю своей ошибки с Тузковым, который не только не был крупье, но еще и не умел даже играть в «дурака», было отдельной главой в наблюдениях человека Шульгина. Более того, Кряжин даже разрешил ему провести первый допрос настоящего Тузкова. Трижды созвонившись с генерал-майором за день, он в четвертый раз позвонил в семь часов вечера.

— Мне непонятно его поведение, — говорил он Шульгину. — Непонятно в том свете, которым вы освещали положение вещей. Он не скрытен, я владею информацией из первых рук, она аналогична той, которой владеет вся следственная бригада. Если вы спросите мое мнение, то оно сведется к следующему: нужно уделять поменьше времени Кряжину и побольше самостоятельной работе с целью опережения его действий.

Шульгин поморщился, вжал нижнюю часть трубки в подбородок и еще раз, дабы теперь иллюзии навсегда покинули голову сыщика, проговорил:

— Есть на севере страны такая народность — орочи. Их на белом свете осталось двести пятьдесят человек, и ЮНЕСКО, брезгуя достижениями архитектуры в стиле готики и рококо, упрямо вносит их в свои реестры как подлежащие обязательной охране памятники их культуры. Они маленькие, все больше — божки да поделки копеечные на вид. Да язык их неповторимый. И делается это с такою старательностью, словно язык этот или идолы деревянные ценность для истории имеют неимоверную. Если же вдуматься, то так оно и есть. Начинаешь понимать?

— Смутно, — пожал плечами капитан, словно его собеседник мог это видеть.

— Значит, не понимаешь, — огорченно убедился Шульгин. — Тогда я тебя просвещу. Орочей не коснулась ни Первая мировая война, ни Вторая, ни репрессии тридцатых, ни демократические преобразования девяностых. А еще есть статистика, что за все то время, пока они известны этнографам, ни один из орочей не убил себе подобного. Психология и культура этих людей уникальна, капитан. Быть может, потому они и вымирают, что Земля — не их дом. Окружающий мир не для них, потому что он не понимает культуры орочей. Так вот… Ты до сих пор не понял, с кем имеешь дело.

— В смысле? — напрягся оперативник, ожидая откровений в том, что советник Генпрокуратуры — ороч.

— В том смысле, что веришь в то, что видишь. Все не то, чем кажется. Культура «важняков», таких как Кряжин, уходит в Лету, потому что они делают свое дело во имя справедливости, а мы во имя высшей цели.

Если бы Антон Копаев, оперативник УСБ Екатеринбурга, слышал, в каком контексте подается его реноме, он бы, безусловно, рассмеялся. Не над тем, что работает во имя справедливости, а потому, что рекомендации эти подает заместитель начальника ГУВД, где Антон работает.

А капитан просто опешил, потому что не ожидал подобных признаний. Перед ним впервые встало противопоставление «справедливости» в укор «высшей цели».

— Но самое страшное заключается в том, что и ты, и я будем верить в то, что, пытаясь всячески помешать следователю, идем верной дорогой. Мы знаем, что должны найти убийцу первыми — это и есть наша высшая цель. А между тем совершенно не важно, кто это сделает первым. Последнее и есть справедливость. Ороча нельзя подкупить, нельзя напугать или переиначить, убедив в превалировании высшей цели перед справедливостью. Таких, как следователь, рядом с которым ты находишься, осталось, быть может, тоже не более двухсот пятидесяти на всю страну. — Чуть выждав, дабы дать сыщику время для осознания информации, Шульгин закончил резко, почти грубо: — Спроси меня сейчас — не ороч ли Кряжин по национальности, и я тотчас сниму тебя с задания, как совершенно бесполезного.

— Я не спрошу.

— Тогда никогда не пытайся убедить меня в том, что следователь Кряжин тебе поверил, — медленно, но твердо проговорил генерал-майор. — В противном случае ты будешь для меня неинтересен, потому как убедишь меня лишь в своей непричастности к делу достижения высших целей. А орочем тебе не стать лишь по той простой причине, что мама у тебя полька из Гданьска, а папа львовский еврей.

В два часа ночи в офисе казино «Эсмеральда», открытом для посетителей еще вчерашней ночью, были обнаружены три порядком залежавшихся там трупа. Охранника и двоих неизвестных.

Сообщила об том в полицию Эмма Петровна Постникова, администратор игрового дома. Управляющий не отвечал ни по домашнему телефону, ни по нескольким мобильным. Казино работало, звонки поступали, дважды приезжала какая-то братва, однако всю прошлую ночь, последующий день и часть ночи текущей Эмма Петровна не тревожила ни хозяина игрового дома, ни тем более правоохранительные органы. Неприятности сваливались на голову бедной женщины как из чертового рога изобилия. То крупье шепнет, что заклинило «однорукого бандита» у окна, то начальник охраны сообщит, что старый охранник, не сдав пост, свалил домой, то эти электрики с какими — то идиотскими схемами…

Управляющий Игорь Гаенко задерживался и ранее, и вызывать тревоги это явление не должно было по определению. Но он никогда не задерживался более чем на сутки, и никогда при этом не молчали его телефоны. В принципе, можно было потянуть еще, но в результате действий упрямой женщины произошло нечто, что сором назвать трудно, а выбросить из дома еще труднее.

Около половины второго, окончательно выбившись из сил и начиная впадать в панику, Постниковой понадобилось взять из офиса управляющего документацию по раскопировке фасада здания. То ли от перенапряга сети, то ли просто до общей кучи неприятностей над входом погасло мерцающее огнями название казино, а из-за сложности схемы и огромного количества проводов прибывшие электрики наотрез отказывались устранять неисправность без схем. И Постниковой не оставалось ничего другого, как подняться в офис к Гаенко.

Но прежде чем подняться, нужно взять ключи у охраны.

И тут начались новые неприятности. Вывеска была мертва, электрики матерились и напоминали, что скоро два, а они в новогоднюю ночь без семьи, да еще ни в одном глазу, а ключи на вахте все не находились. Когда стало окончательно ясно, что не найдутся, Постникова велела ломать замок на двери офиса.

Если бы она не устала за эти полтора суток суеты, то, когда яркий свет залил прихожую офиса, она, скорее всего, закричала бы. Огромная лужа крови, залившая весь пол почти до плинтусов, застыла и теперь, матово блистая, предупреждала о том, то в кабинет Гаенко лучше не заходить. Но она, вызвав начальника службы безопасности, отставного майора из ГУВД, вошла. Почувствовав резкие позывы рвоты, Эмма Петровна схватилась за лицо и выбежала. Через несколько минут вернулась и с вахты вызвала полицию.

Сейф Гаенко распахнут, а по углам, словно свернувшись от сожаления за содеянное, в позах смерти застыли два тела.

Первое лежало на спине, поджав ноги. С начинающего синеть лица в потолок смотрели мертвые глаза, в которых ничего, кроме чудовищного изумления, не было. Пуля вошла ему в лоб над левой бровью, а вышла, прихватив с собой пригоршню мозга и фрагменты затылочной кости, над правым ухом. Этот сноп, ведомый пулей, врезался в стену, аккурат в центр репродукции Ван Гога «В Овере, после дождя». Раскрошив стекло, пуля врезалась в стену белого дома над криво выписанным входом, а почерневшие мозги жертвы расползлись по вспаханному полю, добавляя в импрессионизм бессмертного французского пейзажа нотки реализма.

Второе тело располагалось у противоположной стены кабинета, и его положение выглядело более чем странно, отчего все происходящее казалось этюдом сумасшедших мастеров пантомимы. Убитый стоял на коленях, упершись в пол лицом, а грудью — в бедра. В такой позе застывают в молитве истые мусульмане при намазе. Говоря о лице, стоило сомневаться в правильности такого определения. Лицо куда-то исчезло. Оно было разбросано по всем квадратам помещения, лишь частями своими напоминая о том, что у потерпевшего оно было. После выстрела в затылок у мужчины сорвало всю лобовую кость, выстрел же в рот разворотил всю нижнюю челюсть. Заметив у себя под ногами фрагмент золотого зубного протеза, почерневшего от крови и игравшего когда-то роль намертво закрепленного во рту «моста», женщина не выдержала и снова бросилась к лестнице. Теперь по полу можно было ходить без опаски испачкаться или поскользнуться, но даже в состоянии жуткого отвращения Эмма Петровна не решилась пройти по центру помещения. Слившись из трех проток в одно озеро, кровь застыла и чернела на паркете офиса управляющего как виртуальная «черная дыра»…

— Полянский, ты женат?

— Нет, еще не случилось.

— Не хочется плодить нищету? — подсказал Антон.

Опер пожал плечами.

— Так никогда не женишься. Скорее не нашел ту самую.

— От подкаблучника толку мало, — вздохнул, отпивая из чашки чай, Копаев. — Ночью никуда не пошлешь, после работы задержать не удастся. Да и советовать жена постоянно будет. То так расследуй, то к этой версии прибейся. Или просто Шульгин не дает жениться?

— При чем здесь Шульгин? — замер над своей чашкой Полянский. — Не понимаю вас.

— Да ладно, — шутливо отмахнулся опер УСБ. — Шульгин в твоей судьбе большую роль играет, парень. Иначе зачем тебе названивать ему каждые два часа?

Капитан засуетился, однако внешне он ничем не отличался от того, что был минуту назад. Оценив обстановку, он посмотрел на Антона спокойно, словно и не шла сейчас беседа о двух темах кряду.

— Он мой начальник. И его, как коллегу Крыльникова, не может не интересовать ход расследования. Кажется, они даже дружили. Хотя и не близко, — и опустил взгляд на маслянистую поверхность «Липтона».

— Если хочешь ужиться со мной, старина, — проговорил Копаев и со стуком поставил чашку на стол, — никогда не крути луну. Если бы Шульгина интересовал ход расследования, он позвонил бы мне, и то объяснение, что ты только что дал, мне даже не потребовалось бы. Но мне он не позвонил ни разу. Ты же ему отчитываешься каждые два часа, потому что каждые два часа в нашей совместной жизни что-то происходит. Я бы понял, если бы ты звонил демонстративно открыто, дабы не зарождать во мне лишние сомнения. Однако ты то вдруг в туалет уйдешь, то девушке своей позвонишь, то задержишься с посадкой в машину. Это я все эти трюки придумал, понял? То, что я уже забыл об оперативной работе, ты еще не знаешь. А потому вот что я скажу. Если ты хоть раз помешаешь мне делать свою работу или втянешь в неприятную ситуацию, я испорчу тебе будущее. Если поможешь — я этого не забуду. То же самое я говорю Сидельникову. Все понятно?

Полянский стушевался так резко, что даже вопрос свой «а вы ходили за мной в туалет?» произнес каким-то свистящим шепотом, больше похожим на свист придавленной змееловом к земле гюрзы.

— Поехали, — не ответив, бросил Копаев и смахнул с вешалки куртку. — Я Ейск не знаю. Вы тоже. Придется ездить по карте…

Вынув телефон, Антон вывел на экран «лопатника» карту Ейска.

— Ты узнал адреса, в которые когда-либо заезжал Гаенко? — посмотрел на Сидельникова.

— Майор пару адресов дал, Эмма Петровна, хорошая женщина, тоже два. Охранники один на четверых еще вспомнили… Вот только заправиться бы. И бензином, и хот-догами, а?

Наступала пора подведения предварительных итогов, позволяющих в полной мере оценить сложившуюся ситуацию. Всякий раз, когда миновал этап резведывательных мероприятий и подходил момент конкретных действий для достижения главных целей следствия, Антон визуально и мысленно просматривал все, что удалось наработать и имело отношение к делу.

Как в школьной задаче, определялась фабула. Итак, дано:

а) убитый полковник Крыльников, возглавлявший следственную группу по расследованию фактов мошенничества и коррупции в именитом клубе «Олимп»;

б) полковник был убит в ту ночь, когда впервые сообщил в штаб о том, что имеет данные о причастности к злоупотреблениям в клубе со стороны высших должностных лиц, и когда выиграл в казино «Эсмеральда» почти четыре миллиона долларов.

Предварительными следственно-оперативными мероприятиями установлено, что:

1. Гаенко, управляющий казино, убил двоих неизвестных и скрылся в неизвестном направлении;

2. Руководство ГУВД осуществляет воспрепятствование нормальному течению расследования. Пусть незаконного, липового, но тем не менее. О том, что все вокруг — липа, начальник ГУВД Екатеринбурга не знает.

И наконец, главное. Полковник полиции Крыльников, владелец новенького «Лендрузера», был частым гостем в казино «Эсмеральда» в «Азов-сити», и, как следует из показаний очевидцев, гостем удачливым. Что ни поставит на кон, казино в лице крупье Туза непременно проиграет в несколько крат больше.

Тузков оказался не таким ловким молодым человеком, каким показал себя его босс, и «сгорел» в первый же день следствия. Именно поэтому Антон оставил его в райотделе, зная, что руководство ГУВД тут же утащит добычу в свою нору.

Но Тузков отдал Копаеву уже все, что было нужно.

Антон сидел, пил чай и вспоминал свой разговор с Тузковым…

— Тузков, расскажите нам о полковнике Крыльникове.

— Я, крупье, должен рассказывать вам, ментам, о полковнике полиции Крыльникове? Это шутка?

— Чем он занимался, приходя в казино?

— Как чем? Купался.

— Тузков, в казино не купаются, в казино приходят, чтобы играть на деньги.

— Вот вы сейчас говорите — «в казино приходят, чтобы играть на деньги». Тогда зачем вы спрашиваете, чем занимался Крыльников, приходя в казино?

— Тузков, нам известно, что вы калач тертый, а потому провести нас вам не удастся. Мы знаем о вас все. А потому не крутите луну и отвечайте — в каких отношениях вы были с полковником Крыльниковым?

— Вот вы снова сейчас говорите — «мы знаем о вас все». Тогда зачем спрашиваете, в каких отношениях я был с полковником Крыльниковым? Какие отношения могут быть у меня с полковником Крыльниковым? Вы о сексе?.. А, о наших отношениях в казино-о-о… Какие отношения могут быть у крупье с игроком? Он ставит, я раздаю. Он снова ставит, я запускаю шарик. Когда он выигрывает, я ему об этом сообщаю. Когда проигрывает, я тоже ему об этом…

— Тузков, вас ожидают долгие бессонные ночи в следственном изоляторе.

— Нашему небогатому, но древнему дворянскому роду не привыкать к застенкам…

Конечно, теперь эта квартира пустовала. Было бы нелепо полагать, что после неожиданного визита двоих мужчин с удостоверениями в руках, разыскивающих Гаенко, Гринев задержится, чтобы высушить волосы феном и посмотреть по телевизору последние новости. Если бы в квартиру с Кряжиным поднялся Сидельников, а Молибога остался на улице, события развивались бы по другому сценарию.

Антон и сам понимал, что возвращаться в ту квартиру бессмысленно, однако по причине того, что не любил оставлять за спиной недоделанные дела, велел ехать. И сейчас не испытывал той досады, как если бы сам был знаком с Гриневым, да не узнал. Все случилось неожиданно. Искали Гаенко, вышли на Гринева. Вышли, да не узнали. Значит, тысячу раз были правы и Эмма, и остальные, кто давал адреса возможного появления управляющего «Эсмеральдой». Они не лгали. Гаенко был напрямую связан с Гриневым и Стоцким, а значит, и с Крыльниковым.

Следовало отдать должное и самому Гриневу. Вспоминая эпизод своего появления в квартире, Копаев оценил действия этого сыщика из ГУВД Екатеринбурга как высокопрофессиональные. Недаром его приметил Крыльников. Вместо того чтобы перестрелять на пороге, Гринев пропустил их внутрь, получил скромную информацию и ни единым мускулом на лице не проявил своего волнения. Вот это Антон и называл профессионализмом. Всякий раз после таких знакомств приходится сожалеть, что эти профессионалы находятся по ту сторону закона.

Вот тебе и товарищ Гужевой, обходчик путей… Нужно было правильно понимать слова Стоцкого, когда тот говорил о ксивах, «выправленных» ему и Гриневу Крыльниковым. Полковник, готовясь к еще более крупным сражениям, готовил спутникам и подложные паспорта. Впрочем, почему подложные — самые настоящие, подлинные! Чтоб замначальника ГУВД Екатеринбурга да не сделал двоим своим людям настоящие документы? Раз плюнуть.

Стоцкий говорил, что есть еще и заграничные паспорта. То бишь — право беспрепятственного выезда за рубеж. Если верить Стоцкому, то Гриневу полковник платил большие деньги. Это Стоцкий так деликатничает, рассказывая о передовой роли напарника. Чтобы потом не было упреков в его адрес, что он сдал всю тему. А так — обмолвился ничего не значащими фразами — «ксивы выправлял», «платил больше». Что по сути сказано? Ничего. А то, что под «ксивами» подразумевались документы на случай отхода, а под «больше» — руководящая роль Гринева, так это не он, Стоцкий, сдал.

С такими полуоткровениями Антон сталкивался постоянно и сейчас корил себя за то, что из-за необычности расследуемого дела совсем забыл о правиле арестованных завуалированно сдавать подельников. Это уже потом, когда все будут рассажены в следственном изоляторе и выдержаны, как вино, в камерах, речь польется как из бочек, из которых вышибли пробки. Чаще всего случается, что в этом случае все сдают всех, не зная меры. Но сегодня был не тот день. И Копаеву следовало сделать на это поправку.

— Вот что, Игорь, — сказал Антон, отряхиваясь от дремы в салоне. — Сейчас шесть утра. Если я не ошибаюсь, то через три дня у «Олимпа» выездная серия товарищеских матчей в Турции. С тамошними клубами на халяву будут мячи катать.

— Откуда вы знаете? — спросил Сидельников.

— Базаян говорил. Ты что, спал тогда на трибуне, что ли? Вылетают на такие игры — это, кстати, тоже Фрунзик Норикович рассказывал — за три дня. Возвращаемся в Ебург. По приезду я отправлюсь в клуб, а вы поедете на квартиру Крыльникова. Сегодня там должны быть гости с явными признаками ревизии на одной половине лица и скорбью на другой. К десяти-одиннадцати подъеду я. Не забудьте купить цветов и не торопитесь их класть у тела. Тот, кто на похоронах держит в руках цветы, подозрителен менее всего.

Раздумывая, не прихватить ли с собой в «Олимп» «наседку» Шульгина Полянского, Антон решил этого не делать. Но и на похороны Крыльникова не отправил. Вместо этого поручил выяснить в информационном центре все данные на Гринева, а также лиц, с ним связанных по службе или в частной жизни.

Президент клуба «Олимп» Ресников Артур Олегович торопился. Ночь задалась долгая: проводив в начале шестого утра гостей, он пытался уснуть, но сон не заладился. Говоря о состоянии президента, праздник был ни при чем. Тревога за настоящее и будущее была вызвана последними событиями, развивающимися по нарастающей. Сначала вздернулся этот взбалмошный менеджер клуба. Раньше Артур Олегович такой принципиальности за ним не замечал. То ли денег больше захотелось — что наиболее вероятно, то ли открылся во всей своей красе, что прямо указывает на то, что президент что-то просмотрел и пригрел на груди аспида.

Потом словно взбесилась команда, две трети которой вдруг переметнулись на сторону покойного и едва не выразили свое мнение начавшемуся следствию по факту суицида менеджера. Уж что они там хотели поведать Крыльникову — непонятно, в святая святых — бухгалтерию клуба ни один из них вхож никогда не был. Наверное, причина тоже в деньгах. Заездились ребята по заграницам, насмотрелись на звезд! Непонятно, как, скажем, тот же плеймейкер (еле язык повернулся его так назвать!) Зинкевич хочет играть как Зинкевич, а получать как Зидан. Все, что Зинкевич выполняет мастерски, это стоит в «стенке» при штрафном. Но все туда же — денег мало, уйду в украинский «Оболонь».

Иди! Иди в украинский «Оболонь»!.. Покажи себя. А потом «Оболонь» обратится в международный спортивный арбитражный суд по факту обмана покупателя.

За сколько тебя продать в «Оболонь», Зинкевич? За пятьдесят тысяч долларов? Иди.

Но ведь не идет. И, что самое странное, второго такого Зинкевича в стране не сыскать. Он лучший плеймейкер чемпионата России. Хотя какой это чемпионат России? Это чемпионат мира среди инвалидов. «Ромарио получает мяч от Жиждича, обходит Илича, Картегу, бьет по воротам, но Палеску начеку. Он берет этот трудный мяч играючи и тут же вводит его в игру, пасуя Куку»…

Не продай за прошлый год Иванова в «Реал Сосьедад» и Комарова в «Пари Сен-Жермен», не было бы ни Куку, ни Жиждича. Российский футбол таков, что не «лохотроня» середняков высших лиг Европы, не приобретешь середняков из элиты второсортных чемпионатов из той же Европы. Парадокс: Россия, занимающая шестую часть суши, играет в футбол хуже, чем Голландия, на семьдесят процентов стоящая на воде. На следующий год вернутся и Иванов, и Комаров. Но это будет в году следующем. Еще полгода уйдет, чтобы психику молодым людям подлечить после долгого сидения на скамейках запасных, снова играть научить. А нынче что делать? Нынче нужно «лохотронить» Европу вновь зажженными звездами российского футбола и закупать то, что хотя бы в состоянии бить по воротам и бегать.

Как объяснить это Крыльникову? Впрочем, тому уже все объяснено, все вопросы сняты. Жаль только, что напрасно. Теперь нужно объяснять «важняку» из Генпрокуратуры Кряжину. А с этим, как понял президент, придется туже.

Но вот что это за «архив Крыльникова», о котором упомянул этот Кряжин? Выходит, все материалы по «Олимпу» полковник хранил у себя дома.

Ночью он позвонил начальнику СБ «Олимпа» и велел узнать домашний адрес покойного полковника. В пять утра, когда Артур Олегович уже принялся спроваживать гостей, тот отзвонился и сказал:

— Вы были правы. Полковник Крыльников Андрей Николаевич проживал на улице Гоголя. И в одиннадцать утра в его квартире назначена панихида.

— Почему не в ГУВД? — удивился Ресников.

— Мы не стали этим интересоваться у Чубасова.

Действительно. Было бы глупо. Наверное, унюхал генерал запашок сторонний, к служебной деятельности покойного не относящийся, да не дал команду холл ГУВД знаменами траурными украшать. Ох как все плохо…

— Там должен быть архив Крыльникова, — с тоской проговорил в трубку Ресников.

— Мы купим пару венков, — успокоил его начальник службы безопасности и ровно в одиннадцать подъехал с двумя своими ребятами к дому покойного.

А за час до этого президент вошел в свой офис и, едва успев снять пальто, услышал за спиной клацание дверной ручки и звук решительных шагов.

— Артур Олегович, — пищал впереди вошедшего огромный охранник, — я ему говорю, что вас нет, а он все равно идет!

Тот, кто не поверил охраннику на слово, был не менее высок. Под мышкой он держал толстую папку, широко улыбался и, казалось, хорошо выспался.

— Ситуация — смешнее не придумаешь, правда? «Артур Олегович, я ему говорю — его нет, а он все равно идет». Не увольняйте его, президент. Он действительно сделал все, что мог.

— Что вам нужно? — недружелюбно бросил Ресников, усаживаясь за стол и расстегивая пиджак. — Все показания я дал Крыльникову. На ваши вопросы ответил. Между тем у меня много дел, а вы снова ищете мою компанию. Сегодня отъезд в Турцию.

— Если вам не нравится мой приезд, — заметил Антон, — я могу сделать так, что компанию со мной начнете искать вы. Вам организовать перед выездом привод в ГУВД? Я люблю футбол, Ресников, но из-за вашего упрямства буду вынужден сделать так, что команда останется без практики. Либо вылетит без вас, и вы потеряете уйму денег. Вы же зарабатывать туда по большей части едете, а не тренироваться, верно?

— С чего вы взяли? — удивился и порозовел Артур Олегович.

— Я ни с чего не брал. Просто мне известно, что подрастающей звездой «Олимпа» Кандыгиным интересуется «Галатасарай». И даже готов выплатить за него два миллиона евро.

— А вы не столь просты, насколько стараетесь казаться.

— Нет, в футболе я полный дилетант, — отмахнулся Копаев. — Любитель. И то только потому, что люблю смотреть, как мячик прыгает от одних ворот к другим. Люблю, когда мужчины целуются, обнявшись у ворот, как они толкаются ладошками и падают, показывая всему миру боль. Футбол для меня — не более чем времяпрепровождение в те часы, когда по телевизору нет хоккея.

— Я не понимаю, чего вы от меня добиваетесь. — Ресников часто так подводил черту под разговором, демонстрируя участникам разговора, что он закончен. Но до этого дня все разговоры составлял сам Ресников.

— Сейчас поймете, — пообещал Антон. — К шестнадцати часам сегодняшнего дня вы на этот стол выложите всю финансовую документацию клуба. По фактам государственных инвестиций, пожертвований, купле-продаже игроков. Ресников, я сейчас говорю, и мне кажется, что выполняю какую-то миссию по оздоровлению и реанимации российского футбола.

Президент вспыхнул, как бенгальский огонь. Он водил перед собой руками и не находил корректных выражений для возмущения.

— Господин следователь, я буду обращаться к Генеральному прокурору и советнику президента по спорту!.. Вы… вы ставите под удар выступление клуба! Крыльников…

— Кстати, о полковнике, — не стараясь выглядеть прилично, перебил Антон. — Я изучил работу его следственной группы. В молодые годы, когда я хотел похерить дело, я составлял точно такие же документы.

— Но вы говорили, что ищете материалы самого Крыльникова! Наверное, уже нашли! Там же ответы на все вопросы!

— Вы хотите, чтобы я производил обыск в квартире полковника в день его похорон? Дело, несомненно, особой важности, однако безнравственные поступки мне не свойственны.

— Но вылет в Турцию…

— Вы штатный пенальтист клуба? — с сарказмом поинтересовался Копаев. — Клуб улетит без вас. И без главного бухгалтера. Таким образом, все, чем будет «Олимп» заниматься в Турции, — это тренироваться.

— Я постараюсь сделать все возможное, чтобы вы были наказаны, — пообещал, поняв бесполезность сопротивления, Ресников.

— Когда я доложу руководству, чем вы занимались неделю во время следствия Крыльникова и неделю до того, как это следствие началось, к вашему ходатайству оно будет уже равнодушно.

Президент замолчал, и Антон понял, что только что состоялось самое главное в разговоре. Рука Копаева сама потянулась к карману, где находился телефон, но он вовремя изменил направление ее движения и вынул платок.

— В четыре часа, Артур Олегович.

Спустившись вниз, он в холле клуба вынул трубку и нажал на ней несколько кнопок:

— Сидельников, люди Ресникова уже в квартире Крыльникова.

— Мы тоже. И я их, кажется, уже вижу. Двое, один в сером костюме и рубашке в полосочку, другой в синем костюме и лиловой рубашке. Принесли венок и сейчас не знают, куда его деть. Кстати, Полянский подъехал…

— Я велел ему ехать к вам после того, как закончит с адресами.

— Думаете, перестал снабжать Шульгина информацией? — с недоверием поинтересовался Сидельников.

— Не перестал. Но все что сообщает, я знаю.

Не успел он уложить телефон в карман, как тот залился полифонией — саунд-трек к мультфильму «Следствие ведут колобки». Уже дважды, забывая выключать телефон при разговоре с Быковым, Антон вызывал его мефистофельские улыбки.

— Антон, — раздался в трубке голос Быкова, начальника УСБ. — Проверка ГУВД футбольного клуба «Олимп» была инициирована самим Крыльниковым.

— Он не мог сделать это лично, — запротестовал Антон. — Это означает засветиться!

— Разумеется. Поэтому Крыльникову поступила информация от оперуполномоченного Гринева, который, ссылаясь на агентурное сообщение, доложил руководству об имеющих место махинациях. Ты не мог об этом знать, потому что оперативная информация в делах отсутствует.

— Почему я узнал сейчас?

— Потому что я, развеивая свою тоску, решил развеять ее и у Стоцкого. ФСБ разрешила мне поговорить с этим парнем. Почту получил?

— Да.

— Так вот, парень, похоже, не понимает, что продавился. Если эта информация для тебя ценна, имей ее в виду.

Это была не просто информация. Это был ответ на многие вопросы, ответы на которые Копаев пока был не в силах найти. Сейчас же перед ним открылась еще одна сторона этого странного уголовного дела. Проверку Крыльниковым клуба «Олимп» организовал сам Крыльников.

Быков был прав в своих сомнениях — смерть полковника Крыльникова явилась следствием его преступной деятельности. Очередной преступник в погонах. Но доказательств этому добыто пока не было. Как не было добыто доказательств вины и других лиц, связанных с Крыльниковым.

Продолжая развивать события в четком соответствии с уже свершившимися фактами, Копаев выделил для себя два главных момента. Во-первых, Крыльников, руководя следственной группой, похерил дело, им же начатое, что явно не вписывается в его крутой и самолюбивый нрав. Между тем следователи, привлеченные полковником для расследования фактов коррупции и мошенничества, в один голос заявляют, что в ходе работы ничего, что могло бы иметь интерес для возбуждения уголовного дела, выяснить не удалось. Они не настаивают на том, что расследование проведено в полном объеме, — это и не удивительно, если учесть, что следствие заняло всего неделю. Однако при этом упрямо свидетельствуют, что изучили всю документацию клуба и ничего подозрительного в ней не обнаружили.

До поездки в квартиру Крыльникова у Антона еще было время. Тем более что следственный изолятор находится по дороге. Туда-то и решил заглянуть Копаев, чтобы поговорить с Тузковым.

Ночь в двадцатиместной камере, заполненной тридцатью четырьмя арестантами, сказалась как на психике молодого крупье, так и на его физическом состоянии. По ссадине на скуле следовало догадываться, что он, совершенно не имевший каторжанского опыта, либо плюнул в камере на пол, либо отказался стоять на шухере у «глазка» при «роботе» [4], когда «центровые» шпилили в «буру».

— Вы какой-то нынче не такой, барин, — заметил Антон, подталкивая к Тузкову пачку сигарет. — Словно из камеры.

— Шутите? — Потомок «небогатого, но дворянского рода» щелкнул зажигалкой следователя и моргнул свежеподбитым глазом, травму которого опер УСБ заметил только сейчас. — Держите человека ни за что с уголовниками и насмехаетесь. Меня избили.

— За что?

— Один из сокамерников узнал во мне крупье из «Азов-сити».

— Ты посмотри, как тесна Россия. В Екатеринбурге тебе бьют морду за проделки в Краснодарском крае.

— Я его тоже узнал, — пропустив мимо ушей тираду, продолжил Туз. — Он тогда спустил полторы тысячи зеленых, упрямо делая ставки на зеро. Пятнадцать раз кряду.

— Это всегда так было, Тузков, — заметил Копаев. — Одни бьют, когда проигрывают, а от других получаешь за то, что помогаешь выигрывать другим.

— Да говорите вы, в конце концов, что вам нужно! — возмутился Туз. — То двоих фраеров бестолковых присылаете, то сами рака за камень заводите! Я устал, и возвращаться в камеру у меня нет ни малейшего желания!

— Вот видите, Константин, как у нас хорошо все получается. Кто велел вам подыгрывать Крыльникову?

— Гаенко! — без раздумий выпалил крупье. — Как полковник приходил, я должен был тотчас вставать к столу и принимать ставки.

— Что, каждый раз, когда тот появлялся? А откуда вы об этом узнавали?

— Мне говорил об этом сам Гаенко. Думаю, Крыльников сообщал ему, что едет в «Азов-сити». А по приезде узнавал номер стола. Управляющий тут же передавал эту информацию мне. Велено было делать так, чтобы полкан не выигрывал больше тысячи. Но и не меньше.

— И как часто он приходил?

— Раз или два в неделю.

— Думаете, у Гаенко были какие-то обязательства перед полицейским?

— А что тут думать? — поперхнулся дымом, едва успев затянуться, Тузков. — Дураку понятно, что полкан крыл казино «крышу», а Гаенко за это рассчитывался. За три года работы я не видел ни разу, чтобы к управляющему приезжали бандиты. И верно — какой идиот поедет, если казино «красное»… Кстати, товарищ следователь… Мне тут объяснили… Короче, поскольку я не государственное добро растачивал, а частное, да еще и по распоряжению его владельца, то вы никакого права не имеете меня за это преследовать. Вот если бы я, наоборот, у Крыльникова…

— Ты мне еще закон почитай. Думаю, скоро тебя выпустят. У них на тебя ничего нет. Так что потерпи еще сутки.

— У них?..

Улыбнувшись, Копаев поднялся.

— У кого — у них?!

— Гаенко — твой начальник?

— Да.

— Значит, ты выполнял указания начальника?

— Верно.

— Но ты осознавал, что поступаешь неправильно?

— Ну конечно! Я же шельмовал!

— Это нехорошо, — Антон не выдержал и рассмеялся. — Под подпиской ходить будешь до суда. А скроешься — будешь сидеть. Так что являйся по первому вызову и давай правдивые показания.

— Черт, да я хоть какие дам, лишь бы не париться здесь!..

— Хоть какие — не надо. Нужно — правдивые. Бывай.

Выйдя из изолятора, Антон сел в машину и поехал к дому Крыльникова. 

Похороны — эта та часть жизни, которую всегда хочется побыстрее закончить. Плач вдовы, которая по деревенскому обычаю причитала и рвала на себе волосы, потемневшие от горя дети — их у Крыльникова было двое — мальчик и мальчик постарше, молчание коллег полковника — все угнетало и торопило.

Кое-где среди родственников то там, то тут раздавались шепотки о том, что вот, мол, человек всю жизнь носил погоны, отдавал службе всего себя без остатка, а его начальство, которому он верой и правдой служил, не разрешило разместить гроб в ГУВД. Изредка слышались другие шепотки. О том, что ГУВД — постоянно функционирующий орган, не Кремль и не Дворец спорта. И прекратить там работу по причине того, что умер кто-то из сотрудников, хоть и заместитель начальника, недопустимо. Не хватало еще этим гробом вызывать саркастические улыбки задержанных, привозимых и приводимых в управление.

Словом, ко второму часу прощания, когда рыдания окончательно захлебнулись, вдова, опоенная валерианой, затихла. Присутствующие, коих на общей площади четырехкомнатной квартиры насчитывалось порядка шести десятков, разбились на два лагеря: родственники с друзьями и коллеги Крыльникова по службе. Следуя процедуре мероприятия, вторые периодически подходили к первым, обещали «найти их», «помнить всегда» и заверяли, что «его дело будет продолжено».

Если абстрагироваться от тяжелой атмосферы происходящего и взглянуть на это свежим взглядом, то среди всей разномастной толпы скорбящих можно было заметить два маленьких коллектива по два человека, которые перемещались среди участников собрания, как маломерные суда среди военной флотилии.

Все самое драматичное, неприятное и тоскливое Сидельников и Молибога пережили стоически. Они и были тем первым из коллективов, пришедших скорее посмотреть, чем поучаствовать. Вернее, они были вторым коллективом, потому как постоянно бродили за двумя типами, ранее описанными Копаеву.

И эта пара была самой примечательной. Лишь тоска по умершему не позволяла многим видеть, насколько необычно поведение этих двоих на церемонии прощания.

— Ты в кабинете был?

— Да, но там какая-то старуха спит. Я в столе посмотрел, на стеллажах. На полках, под кроватью, — один из СБ Ресникова покосился на лаковые туфли покойного и сглотнул слюну. — Под матрацем посмотрел. Ничего нет…

— Иди на кухню, я — в спальную…

Сидельников, пытающийся среди приглушенного шепота поймать хотя бы одно из произносимых ими слов, помял пару белых гвоздик и поморщился:

— Интересно, о чем они говорят.

— Этот, в полосочку, рассказывает, наверное, как под матрацем искал. На кровати старуха столетняя дремлет, он стал матрац вместе со старухой переворачивать, а она так — зырк! — одним глазом, и смотрит. Но под ней ничего не было, я видел…

И, следуя за сотрудниками СБ, они снова разошлись.

Антон прибыл на похороны в тот момент, когда назрел момент для выноса. Все было сказано, обо всем переплакано, гроб очевидно застоялся. Остановившись в кухне за занавеской из бамбуковых звеньев, будучи не видимым никому, оперативник УСБ смотрел, как толпа шествует на улицу, едва не задевая его локтями. Молибогу он приметил сразу — тот топтался, дыша в затылок одному из людей Ресникова.

К удивлению своему, Антон обнаружил, что из руководящего состава ГУВД здесь всего несколько человек, среди которых выделялся Шульгин. Но «следователя Генпрокуратуры» генерал-майор еще не заметил. Остальные — уровня начальников отделов и рядового состава. Всех их Антон, конечно, знал. Для них же Антон Копаев был лицом неизвестным.

Пользуясь всеобщей отрешенностью, опер УСБ миновал прохожую и, стараясь не обнаруживать свое присутствие ни перед своими, ни перед чужими, прошел в комнату, напоминающую кабинет.

Так оно и было. Стены — дань моде — были уставлены стеллажами с сотнями книг, в свободном от них пространстве стоял диван, на котором дремала какая-то старуха. В углу располагался стол. Компьютеров было два. Один стационарный, монитор никак не меньше двадцати одного дюйма, второй скромно лежал в углу и поблескивал черной матовой крышкой. Ноутбук Копаева занимал больше, но выносить его под мышкой из дома, где оплакивают его хозяина, было бы неразумно. Вынос компьютера на законных основаниях будет сейчас трактован еще хуже, чем мародерство. Все равно что снять сапоги с убитого на поле боя. И Антон подсел к клавиатуре перед огромным монитором. Главное, чтобы не был введен пароль.

Пароль, конечно, был введен, о чем незамедлительно было сообщено на экране.

Когда великие умы создавали свои «Macintosh» и «Windows», многоступенчатые системы доступа к информации, хранящейся в них, они вряд ли предполагали, что компьютеры с их программным обеспечением станут доступными в цене настолько, что когда-либо окажутся в руках русского человека. Либо предполагали, но по-прежнему надеялись, что они — великие умы и их система безопасности недоступна для взлома.

Так, наверное, оно и есть. Без пароля нынче никуда. Ни позвонить, ни информацию с оргтехники снять. Все, что сейчас оставалось бы Флемингу, опиши он в одном из своих романов такую же ситуацию с его Бондом, это усадить 007 за стол и мастерски взломать код при помощи знания 007 кода доступа подключения через космический спутник связи разведки Ее Величества. Но реалии таковы, что оперуполномоченный УСБ Антон Копаев не знал ни пароля Крыльникова, ни кода доступа к космическому спутнику. Поэтому он, вернувшись к двери, осторожно замкнул ее на торчащий в замочной скважине ключ и вернулся к столу. Поддернул штанины и оказался под ним.

Вынул нож. Лезвие щелкнуло, хищно блеснув на солнце, и советник отвинтил крышку компьютера.

Нашел жесткий диск и вынул из него батарейку.

Потом снова вставил батарейку, поместил жесткий диск в аппарат и привинтил крышку.

Джеймс Бонд — лох в бабочке. Для того чтобы отменить пароль, не нужно взламывать код доступа к компьютеру через космический спутник связи. Нужно вынуть из этого компьютера батарейку и снова ее поставить на место. Разница между британскими и российскими правоохранительными органами заключается лишь в том, что значение слова «взлом» они понимают по-разному.

До того момента, как экран засветился голубым светом, в дверь ткнулись дважды. Ткнулись и отступили. При наличии гроба в зале вряд ли кто решится справляться у вдовы о том, почему заперт кабинет. А самой вдове сейчас не до того, чтобы по кабинетам ходить.

— И чем же из последнего интересовался Андрей Николаевич… — бормотал Антон, водя мышью по портрету Элвиса Пресли на коврике.

Пришлось подключить Интернет, потому что все свидетельствовало о том, что Крыльников в последние дни его не покидал.

— Так… Так… Очень интересно… — по лицу Копаева блуждала коварная улыбка, не соответствующая происходящим в квартире событиям. — Это очень интересно и занимательно. И что мы туда писали?

Изучив все, что хотел, он откинулся на спинку кресла, и колесики под ним жалобно скрипнули. Он чувствовал, как руки его тянутся к клавиатуре просмотреть все, что было в базе данных, но обстоятельства заставляли его покидать эту комнату. В любом случае компьютер никуда не денется. Мысль о хищении жесткого диска Антон отверг сразу, как только отложил мышь в сторону. Этот «ящик» — самый настоящий кладезь вещественных доказательств. Изымать диск нужно в присутствии понятых и обязательно тогда, когда это будет уместно. Плевать на траур! Под «уместно» понимается момент, когда это будет выгодно следствию. Переживать по поводу неожиданной продажи компьютера не стоило — судя по интерьеру квартиры, семья Крыльникова не нуждалась до такой степени, чтобы начать распродавать имущество.

Отключив компьютер, опер УСБ подошел к двери и бесшумно провернул ключ. Выглянул. И так же незаметно, как и вышел, снова вернулся на кухню. Не без удовольствия отметил, что сделал это вовремя — гости стали покидать квартиру, сосредоточиваясь перед подъездом.

Когда квартира опустела, он увидел встревоженного Сидельникова. Капитан поглядывал по сторонам, метался от двери к двери, и Копаеву не стоило труда догадаться, что сыщик потерял свой объект наблюдения. Не желая себя выдавать, Антон молча следил за растерянностью капитана, дождался, пока тот поймет, что объект на улице, и выглянул из-за занавески.

Антон остался в пустой квартире. Покойный Крыльников — не в счет.

Сейчас на улице определятся, как лучше выносить — Антон уже обратил внимание на то, что пролеты узки, а лестницы круты — и в квартиру поднимутся шестеро для выноса гроба.

«Интересно, — пронеслось в голове Антона, — ГИБДД с мигалками во дворе. Следуют распоряжению и статусу убиенного. А где похоронная команда из числа сотрудников ГУВД, которую Чубасов должен был отправить для последнего салюта и караула у гроба? Их нет. И не будет. Вывод: Чубасов пребывает в глубоких сомнениях относительно того, что его заместитель погиб при выполнении служебных обязанностей. А быть может, свою роль в этом сыграли СМИ, раструбившие на весь мир о четырех миллионах Крыльникова. Перестраховка. Генерал-лейтенант Чубасов ждет результатов расследования, следуя давно опробованному на практике опыту — лучше перебздеть, чем недобздеть».

Копаев уже собирался выйти и спуститься — не хватало еще, чтобы шестеро поднявшихся в квартиру обнаружили здесь его, скорбящего — как вдруг решил додумать мысль до конца.

«А еще у Чубасова свежи воспоминания о рассказе министра, как того чистили банником от Царь-пушки».

И не пожалел, что задержался.

Плотное гардинное полотно у окна напротив гроба шевельнулось, и Антон, качнувшись на носочках, дал задний ход.

Полотно шевельнулось еще, теперь уже более откровенно, и через секунду из-за него показалось бледное от притока адреналина лицо. Из-за тяжелой шторы бордового цвета появилась сначала рука, потом нога и после весь мужчина, одетый, как и описывал его Сидельников. Главной приметой была лиловая рубашка, чей воротник из-за последних, активно прожитых хозяином минут, был выбит наружу и торчал, как крылья облитой чернилами чайки.

Стараясь не дышать, опер УСБ затаил дыхание и стал ожидать развязки этого магического появления. Она не заставила себя ждать.

Не теряя ни секунды, «лиловый» приблизился к гробу, потер руки, словно намеревался посмотреть, правильно ли патологоанатом наложил вдоль Крыльникова шов…

И сунул руки в гроб.

Покойник «лиловому», несомненно, мешал. Чтобы сэкономить время своих действий, настырный сотрудник службы безопасности Артура Олеговича Ресникова взял полковника в обхват и перевернул на бок. Тотчас появилась спина с порезанным на ней пиджаком. Такие разрезы на дорогих костюмах делают, чтобы не вводить в искушение крематоров.

Руки «лилового» лихорадочно частили под материей, покрывающей дно гроба, и напоминали руки молодого хирурга, который боялся потерять пациента, но никак не мог найти в нем загнивший аппендицит.

Но вдруг «лиловый» замер и потянул длани к себе. И в тот момент, когда он, затая дыхание, увидел появившуюся из преисподней на свет божий тонкую пластиковую папку, на плечо его легла тяжелая рука…

— Вы из похоронной команды? — сказал кто-то, поворачиваться к которому в этот момент «лиловый» был просто не в состоянии. — А я из ОБХСС. Контрольное захоронение, товарищ!

Он все-таки обернулся.

Перед ним стоял внушительных размеров мужчина лет тридцати на вид. Под мышкой неизвестного была зажата папка, его свободная рука лежала на плече его, «лилового». Еще секунда, рука с плеча соскользнула и перехватила папку, край которой торчал из гроба.

— Я возьму это, — сказал незнакомец.

Все могло закончиться иначе, не появись в дверях, ведущих в гостиную из спальни, третий. Точнее — третья. Маленькая старушка с ввалившимся ртом и в траурном одеянии стояла и смотрела, как двое мужиков, переложив ее зятя на правый бок, держат руки в его гробу.

Антон служил в полиции давно. Он видел многое и во многом участвовал. Но это был первый раз, когда он чувствовал себя перед лицом общественной морали и нравственности абсолютно виновным и совершенно беззащитным. У «лилового» были, по-видимому, другие мысли, однако вряд ли и он мог припомнить хотя бы один похожий случай из своего прошлого.

— Что ж вы делаете, криворукие? — проскрипела она и обтерла кончиками черного платка уголки губ.

Ответить на этот вопрос было трудно даже Копаеву. Поэтому он, потянув на себя пластиковую папку, молча выдернул ее из-под тела и прихватил рукой вместе со своей, кожаной.

«Лиловый» выпрямился. По лицу его можно было догадаться, что двойной стресс стал от него отходить. Морщины на лбу его разгладились, губы разъединились и расслабились.

Старушка как на колесе подкатилась к гробу, уложила сильными руками зятя на спину и расправила на его груди отвороты резаного пиджака.

— Возюца, возюца, как неживые, — недовольно проныла она. — А ты меня, милок, с зятем никак надысь перепутал? Я вас переживу, — пообещала она и направилась обратно в спальную.

— Верни, — тихо приказал «лиловый» и опустил руку в карман. — По-хорошему.

— Это вряд ли, — тяжело выдавил Антон и разочарованно вздохнул, когда услышал щелчок и увидел справа от себя скользнувший по стене блик выброшенного из ножа лезвия…

— Ничего не понимаю, — буркнул Молибога, разглядывая шестерку дюжих мужиков, утонувших в подъезде для спуска гроба из квартиры. — Напарник «полосатого» исчез, Кряжин обещал и не приехал. Может, позвонишь ему?

Сидельников и сам находился в растерянности. Свой объект он «уронил» [5], от советника никаких сообщений и распоряжений не поступало. Тот случай, когда стоит побеспокоить начальство.

Но вдруг изменилось все и сразу. Сразу после того, как в подъезд вошли шестеро, из него вышли двое. И то, как это происходило, у обоих оперов вызвало сильное удивление. «Лиловый», прижимая к лицу шарф, держался другой рукой за советника, и ноги его, непослушные, заплетающиеся, волочились по земле, как штанины пустых брюк. Он стоял на ногах только потому, что одной своей рукой следователь Генеральной прокуратуры держал его за талию.

Проходя мимо вдовы и насторожившихся родственников, Копаев пояснил:

— Андрей Николаевич был его учителем и другом. Его горе безмерно.

Родственники расслабились, а вдова напряглась еще сильнее. Сегодня здесь был некто, кто выражал скорбь гораздо сильнее, чем она.

«Полосатый», оценив мизансцену реально, попытался выйти из толпы и оказаться на Мясницкой. Его порыв был остановлен Полянским.

— Сажай обоих в машину, — тихо бросил Копаев оперу ГУВД. — И в райотдел.

— В какой?

— В ближайший, по месту задержания! Первый день в полиции, что ли?

А Сидельникову наконец-то довелось увидеть лицо «ученика Андрея Николаевича». Оно от бровей до подбородка было испачкано кровью, опушено ворсинками от шерстяного шарфа, а нос свернут на бок. Судя по всему, было еще что-то, невидимое под одеждой, — «лиловый» постоянно хватался рукой за печень и прижимал локоть другой руки к ребрам.

— Что это? — спросил в машине Сидельников, указывая на папку, перепачканную красными разводами.

— Это лежало под телом Крыльникова. Думаю, что это и есть тот самый «материал», о котором я спонтанно сообщил Ресникову.

— Значит, он существовал на самом деле? — пробормотал капитан, откидываясь на спинку. — А… а как вы его вытащили?

Вопрос был резонен.

— Его вытащил не я, — недовольно буркнул, пожевав губами, Антон. — Осталось выяснить, кто эту папку в гроб уложил. Крыльников мертв. К гробу доступны только родственники. Значит, полковник мог предупредить жену и велеть ей уничтожить материал, если с ним случится непредвиденное.

— Он предполагал, что будет помещен в гроб? — спросил Молибога.

Копаев улыбнулся, и улыбка никому из присутствующих не понравилась.

— Думаю, он предполагал, что его поместят не в гроб, а в камеру следственного изолятора. Гони на этот адрес, друг. До четырех часов мне нужно изучить содержимое этой папки и поближе познакомиться с заглянувшей на траурный огонек парочкой.

В райотделе все происходило так, как предполагал Антон. Наркоман со стажем Вольников — а именно такую фамилию носил сотрудник СБ «Олимп», задержанный Антоном у гроба, — затянул обычную для оперов песню.

— Я работаю в службе безопасности футбольного клуба «Олимп» с февраля позапрошлого года. Выполняю различные поручения президента клуба. В незаконных мероприятиях не участвовал, закон не нарушал. Имею лицензию на частную детективную деятельность и частную охранную деятельность, выданную отделом лицензионно-разрешительной работы при ГУВД города Екатеринбурга. В силу своих полномочий имею право на ношение и хранение табельного огнестрельного оружия. Почему я задержан, не знаю.

Антон прошел к окну кабинета, который они арендовали в райотделе, и открыл форточку.

— Я задержал вас после того, как увидел перед собой лезвие выкидного ножа. Последний в кадастре служебного оружия частных охранных структур не значится. Равно как и капроновая удавка, обнаруженная при вас при досмотре.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — нос «лилового» был забит марлей, поэтому говорить ему приходилось, запрокинув голову, глухо. — Ножа и другого у меня до задержания не было. Зато были две тысячи долларов, которые после задержания исчезли.

— Вольников, на вашем теле нет ни одной выступающей наружу вены, которая не была бы обдолбана. Вы торчок. Думаю, не глюкозой балуетесь. А потому и не помните, когда в ваших карманах были две тысячи долларов, а когда нож с удавкой.

Вольников откинулся на спинку стула.

— Я устал слышать этот бред. Требую адвоката, имя которого назову.

— Очередная ваша ломка должна начаться максимум через два часа. Через сто двадцать минут вы превратитесь в мразь, которая начнет умолять меня дать ей наркотик и сдавать всех направо и налево без моих на то просьб. Может, лучше сохраните лицо?

— Мне нужен адвокат Райсман. Он юридический советник президента футбольного клуба «Олимп». И убери со стола свои бумаги с карандашами. Разговор окончен.

— Нет проблем, — Антон повернулся к Полянскому: — Отведи его в камеру.

Через полтора часа Антон приказал Сидельникову привести задержанного. Через пять минут опер завел в кабинет, в котором Антон, Сидельников и Молибога сидели и пили принесенный симпатичной секретаршей начальника чай, Вольникова.

— Вы уроды. Вы все здесь — уроды. Нелюди! Я много прошу? Я прошу «веса» на один укол. Это, по-вашему, много? Не стоит того, чтобы заплатить этим за показания?

— С чего вы взяли, что я собирался вам платить за показания? — катая во рту карамель, спросил Копаев.

За время нахождения в райотделе он дважды связывался с Быковым и докладывал обстановку. Время шло, и Антон хотел заехать в райотдел для разговора с Вольниковым позже, но Быков велел оставаться в отделе, опасаясь, что Вольникова могут перехватить люди Чубасова и Шульгина.

И те явились. Но, выяснив, что с охранником «Олимпа» «следователь Генпрокуратуры» общается лично, отвалили.

— Напротив, — продолжал Антон, — я говорил вам, что превратитесь в мразь и будете попрошайничать, как на паперти. Но я не обещал подать. Я всего лишь просил объяснить, что вы делали в квартире полковника Крыльникова и кто вас этим озадачил. Я много просил? Это, по-вашему, много? Не стоило того, чтобы сейчас не выглядеть, как животное?

— Вы все здесь козлы… Я умираю, а вы, пользуясь этим, заставляете меня сознаваться в чем-то, чего я не совершал!.. Я пришел в квартиру Крыльникова, чтобы отдать ему последний долг памяти!.. Ты понял — долг?!! Да, памяти… Он был хороший человек.

— Сидельников, отведи этого моралиста в трюм! Вольников, через полчаса ты будешь стучать в дверь и просить разговора со мной.

Через пятнадцать минут так и случилось.

— Ты не понимаешь, что такое ломка… — лицо Вольникова покрылось испариной, руки его тряслись, и он ловил их на лету. — Я тебе объясню.

— Нет, почему. Я хорошо понимаю.

— В голове человека есть центр, который всасывает опий и возвращает организму способность существовать… Когда в центр перестает поступать опий, организм начинает метаться в поисках энергии…

— Все так, — согласился Антон.

— Он вынимает эту энергию из каждой клетки… Займи «пятихатку»? Я отдам, слово даю!.. Отправь одного из своих людей на адрес — я скажу, к кому подойти…

— Ты сам занял бы наркоману? — Безразличный голос Копаева растворялся в тишине кабинета.

— Ох, суки… Ты понимаешь, что меня ждет, если я сейчас не найду чем уколоться?..

— Я авторитетно тебе заявляю: здесь ты этого не найдешь. Впрочем, у местных оперов, говорят, в сейфе завалялось кое-что. В прошлом году одного утырка доставляли, два «косяка» при нем было.

— «Косяка»? Вы сказали — «косяка»?.. Мне грамм героина в день нужен, чтобы не сдохнуть, а вы мне что предлагаете? «Роготряску»?!

— Я пошутил. И «косяков» нет. Давай перейдем к главной теме?

— Ресников… Это Ресников велел пойти в хату полковника и найти там материалы. Сказал — материалы расследования по делу «Олимпа». Сказал — без документов не возвращайтесь… Полковник со своей стаей неделю в клубе землю рыл, что-то писал… А когда дело прекращал, в постановлении было совсем не то, что он писал сначала…

— А зачем президенту клуба эти документы?

— Не спрашивай о том, чего не знаю. В клубе каждый допущен только к своей порции информации… Генерал, ты обещал мне дозу.

— Я не генерал, но бригаду наркологов сейчас вызову.

Антон, уже готовый на выход, ждал, пока Полянский с Сидельниковым разберут в шкафу свои вещи. Он смотрел на них и думал о причинах, заставляющих столь разных людей находиться в одном месте, в одном коллективе и выполнять одну работу. После последнего разговора с капитаном из ГУВД, когда Копаев дал понять Полянскому свою информированность о его миссии, тот вдруг повел себя удивительным образом. Теперь он не уходил в туалет или на улицу, чтобы позвонить Шульгину. Он просто вынимал телефон, набирал его номер и наговаривал информацию в трубку. Со стороны это могло показаться откровенным вызовом советнику. Не хочешь, чтобы я прятался? Пожалуйста!

Но стоило вдуматься в то, что он говорил, сразу становилось ясно, что теперь заместитель начальника ГУВД получает информацию либо в деформированном виде, либо с опозданием на полтора-два часа. «Мы едем на допрос к Стоцкому», — сообщал Полянский, и этим словам стоило удивляться, потому что допрос уже заканчивался. «Кряжин едет на похороны, чтобы опросить вдову Крыльникова», — а вдову никто не опрашивал, ибо ставились другие цели.

Полянский понимал, что рискует — не мог не понимать, да и цели, поставленные перед ним, останутся не достигнутыми. На что же он надеется? Отбыть номер и снова заняться своими делами в ГУВД? Вряд ли. По итогам работы в бригаде Антона ему обязательно поставят оценку и сделают соответствующие выводы. И, судя по напряжению в стане Чубасова, выводы категоричные.

На что же надеется капитан? Антон смотрел на него, и в голову ему приходил один ответ. Мысли сотрудника ГУВД сейчас следуют в направлении, указанном фатализмом сыщика. «Ты, Кряжин, знаешь, зачем меня к тебе приставили. ГУВД нужно найти убийцу Крыльникова быстрее, чем найдешь его ты. Я — чужой человек в твоем стане. Но ты меня понял и «прокачал». Быть сукой я не могу, но и вернуться в рубище в ГУВД — тоже. Я верю в твое дело, Кряжин, и потому сейчас делаю все возможное для того, чтобы тебе не мешать. Когда ты победишь, меня казнят за предательство. Но мне на это уже наплевать, потому что другого выхода нет. Мешать же не стану по той причине, что вижу — ты прав. Теперь попросишь помочь — помогу. И это будет, пожалуй единственным, что у меня останется о службе в полиции. Не можешь, ведь ты, Кряжин, не понимать, что после невыполнения задачи Шульгина меня не только в управлении не оставят, но и участковым в Челобитьево не направят?»

Копаев это понимал. И уже знал, как поступит с Полянским. Но сейчас вести об этом разговоры было рано. Главное еще не случилось.

— Я вас как в детском саду на прогулку одеваю, ей-богу! — Оперативник УСБ поджал губы и покривился, видя, как опера мгновенно покинули кабинет.

И в этот момент на столе зазвонил телефон.

«Как вовремя!» — пронеслось в голове Антона, и он подошел к столу.

— Иван Дмитриевич, добрый день. Как здоровье?

— Назовите себя, я вам перезвоню, — не узнавая абонента, сказал Копаев, прихватил со стола Сидельникова карандаш и поднес его к календарю на столе.

— Не, Иван Дмитриевич, перезванивать мне не нужно, — возразил голос. — Еще не хватало, чтобы вы мне звонили. Буду я сидеть с пацанами, а тут звонок! Они меня спросят: «Рома, а это кто тебе звонил?», а я отвечу: «Да так, все нормально — «важняк» из Генеральной». И они сразу скажут: «Рома, до сегодняшнего дня мы считали тебя пацаном во всех отношениях правильным, но сейчас получается, что тебя нужно или резать, или опускать. Но поскольку ты многим из нас помог, то жизнь тебе мы сохраним». Вы этого хотите, Иван Дмитриевич?

— Харчиков, ты, что ли? — удивленно улыбнулся Антон и посмотрел на часы. — Ты как меня здесь нашел?

— Слухами земля полнится.

Антон понимал, что Харчиков находится под котролем Быкова, и если кто сообщил первому о местонахождении последнего, так это сам начальник УСБ ГУВД Екатеринбурга. Это, в свою очередь, означало, что информация важна.

— Рома, перезвони мне или на служебный, или на сотовый через пару часов — устроит? Можешь мне не верить, но мне некогда даже разговаривать. Я с группой как раз сейчас к одному из правильных пацанов еду.

— Ну смотри, Иван Дмитриевич, — согласился со смехом Харчок. — Не опоздай. Просто я подумал, что тебя интересует, где находится один из «красных», что полковника по казинам сопровождал…

— Стоп, стоп!.. — напрягся Антон, понимая, что собеседник готов положить трубку. — Говори, я слушаю. Только не ври, Рома, я сразу пойму.

— Мне делать больше нечего, кроме как «мусорам» названивать и шутить? Да я бы даже к телефону не подошел, если бы тот, кого ты ищешь, сам «мусором» не был! Ты в «Эсмеральду» загляни.

— Это далеко, Харчиков.

— Твое дело. Но завтра вечером будет уже поздно.

И Антон остался один на один с нудно пикающей трубкой.

— Что-то серьезное? — поинтересовался Сидельников, когда они вышли в коридор.

— Полянский, ты знаешь Гринева в лицо? — Получив утвердительный ответ, Антон спустился к входным дверям и натянул перчатки. — Сейчас вы оба летите в Ейск. Возвращаетесь с капитаном Гриневым. Постарайтесь сделать дело без стрельбы и пожара. На все про все — восемь часов. С местной полицией вопрос будет улажен — вас встретят и отправят обратно. Но только возьмите Гринева!

— Ничего себе мы работаем! — рассмеялся Сидельников. — Я столько на самолетах не летал никогда в жизни!

Рассмеялся и Антон:

— А Путину тогда говорили — Владимир Владимирович, не нужно игровые зоны удалять на такое расстояние! У нас потом часов налета будет больше, чем у звена «Русских Витязей»!

— Где будете вы? — поинтересовался Полянский.

Антон посмотрел на него внимательно.

— Сразу по возвращении поинтересуетесь, вернулся ли я из клуба «Олимп».

Уже на улице Копаев рассмеялся:

— Если вдруг окажется, что Гринева за две минуты до вашего приезда перехватит ГУВД, я превращу твою жизнь в ад! Если привезешь — поймешь, как выгодно ходить в знакомых Кряжина.

Они разъехались, и Антон думал не о предстоящем разговоре с Ресниковым вечером, а о том, что будет происходить в казино. Он был уверен, что поддержка двум сыщикам не нужна. Она не нужна была бы даже одному Сидельникову. Другое дело, как поведет себя Полянский, если перехлестнутся интересы его, Копаева, с интересами его руководителей.

Самому же Антону помощь была бы кстати. На полпути к «Олимпу» он созвонился с людьми, производившими неудачное задержание Гринева в Воскресенске. Второй звонок был Базаяну. Опытный спортсмен, знаток кухни профессионального спорта, в разговоре с Ресниковым он был просто необходим.

И Базаян встретил Антона у самых ворот клуба. Эту литую ограду высотой в два человеческих роста, выстроенную еще в начале тридцатых, знает весь футбольный мир России по крайней мере. 240-й «Мерседес» Фрунзика Нориковича стоял на парковке для сотрудников клуба рядом с 500-м «Мерседесом» президента футбольного клуба.

— Я признателен вам за помощь, — поблагодарил Копаев. — Мне предстоит тяжелый разговор, где придется опираться на финансовую документацию и некоторые моменты, связанные с современной политикой футбольных клубов.

— Что-нибудь нашли?

— Так, — поморщился Антон. — Мелочи.

Артур Олегович Ресников, кажется, понял всю сложность своего положения. Он догадался, что проверка, которая закончилась для клуба благополучно совсем недавно, не имеет ничего общего с проверкой, что шла сейчас. Только этим пониманием можно объяснить то, что происходило в его кабинете в ту минуту, когда в дверях показались Кряжин и Базаян.

Ресников сидел за столом, его пиджак был брошен на кожаное кресло, стоящее у противоположной столу стены, воротник рубашки был расстегнут, узел галстука распущен. На столе перед ним грудились папки с пометками: «Финансовая документация», «Менеджмент» и многие другие. Президент в них свою проверку, судя по порядку на столе, уже произвел, но не это тревожило советника.

Его беспокоило, почему Ресников не бежал. Не сорвался с офисного стула в тот самый момент, когда за «следователем Генпрокуратуры» закрылась дверь. Копаева удивляло это. Два часа назад он лично заставил любителя ширева сотрудника СБ «Олимпа» позвонить со своего мобильного президенту клуба и сказать одну-единственную фразу: «Документы Крыльникова у нас».

Быть может потому Ресников и имел сейчас вид хотя и не величавый, но спокойный? Однако Копаев, постоянно обдумывая поведение президента клуба и ставя себя на его место, всякий раз приходил к тому, что выгоднее всего Ресникову было убыть в Турцию и оставаться там до тех пор, пока на родине не уляжется волна.

— Спасибо, Артур Олегович, что сразу после нашего разговора не покинули страну, — проговорил Копаев, по-хозяйски скидывая с плеч пиджак.

— С чего бы мне покидать страну? — спокойно отреагировал тот. — Вы, Иван Дмитриевич, одержимы какой-то идеей, сформулировать которую почему-то не в состоянии. Я встречаюсь с вами во второй раз, и во второй раз у меня не получается понять, к чему вы меня хотите склонить.

— Я сейчас сформулирую. С чего начнем?

Ресников рассмеялся и даже чуть подвыл. Этот следователь в Генеральной прокуратуре, по всей видимости, оказался во времена большого передела. Кадров не хватало, и у Генерального прокурора не было иного выхода, кроме как давать объявление в газетах о вакансиях. И Кряжин был одним из тех, кто откликнулся. «С чего начнем»… Это восхитительно. Замечательно! А с чего бы хотел начать сам следователь по суперважным и ультрасложным делам Иван Дмитриевич?

— Вам звонили?

— Кто? — не понял Ресников. И вдруг — понял.

Вот это да…

А он-то душой тревожился и потом исходил — откуда такая активность следователя? «Вам звонили»… А зачем тогда Базаяна привел? Или Фрунзик тоже в долю попасть хочет? Так Ресников не против… Черт побери — можно было и не посылать тех двоих в крыльниковский дом, пропитанный трауром.

— Есть триста тысяч евро, — президент оттянул узел галстука еще ниже, — которые мы планировали потратить на производство символики «Олимпа». Флажки, значки, шарфы, колпаки… Знаете, с рогами такие… Дурь фанатовская. Почему бы эту сумму не потратить на адресную благотворительную помощь…

Антон краем глаза видел, как Базаян бросил в его сторону растерянный взгляд. Сам же опер УСБ в сумятицу не впал по той причине, что таких предложений на своем веку слыхивал немало. А вот легенда советского футбола, кажется, впервые.

— Нам предлагают взятку, Фрунзик Норикович, — объяснил, раскладывая по столу свои документы, Антон, — если вы не поняли. Как будем делить? Считаю, вам хватит пятидесяти. Молчать за пятьдесят тысяч евро о том, что сейчас будет здесь происходить, и без того много. Мне, как руководителю следственной бригады — двести пятьдесят. Сами поймите, товарищ Базаян: по десять тысяч я должен выдать подчиненным, сотку наверняка придется отдать начальнику следственного управления…

Ударив тыльной стороной ладони по одному из документов, Антон вдруг поморщился:

— Да только сдается мне, что Артур Олегович хочет нас провести! Посмотрите, во сколько ему обошелся всего один договорной матч с клубом «Заря», поднявшимся в премьер-лигу из низшего дивизиона сезон назад. Восемьдесят тысяч долларов.

— Что здесь происходит? — хрипло проговорил зампредседателя Федерального агентства.

— А я вам сейчас объясню, — решительно пообещал Копаев, но его перебил Ресников:

— Послушайте, мне кажется, вы превышаете свои полномочия. Этот вопрос уже являлся предметом обсуждения на следствии Крыльникова. И следствием доказано, что случай с «Зарей» — лжесвидетельство повесившегося менеджера. Вы снова поднимаете вопрос, заданный когда-то лицом, склонным к суициду?

— Игра с «Зарей» — лишь одна глава моего повествования. Один матч из десяти на чемпионате России. Но, к сожалению, я владею четкой информацией лишь о пяти случаях «сдачи» игр.

Антон выложил на стол несколько листов бумаги.

— Я предлагаю вам распечатку телефонного разговора президента клуба «Олимп» с президентом «Зари» за три дня до игры. Я прочту, дабы не терять даром времени…

Встряхнув лист, Антон посмотрел на Ресникова.

«— Артур, ты сам знаешь, как мне нужна эта игра. Если не будет положительного результата, мне крышка…

— Я понимаю тебя, Саша, но, кажется, разговор на эту тему у нас уже был. Мне нужен результат «десять — ноль»…

— Десять — ноль? — снова прохрипел Базаян. — Я не понял, кто хочет такого счета? Ресников? Он хочет взять «Зарю» с таким результатом? Или — наоборот?!

Антон улыбнулся.

— «Десять — ноль» — это сто тысяч. Фрунзик Норикович, вы вкладываете деньги в детский футбол и совершенно не владеете профессиональным футбольным сленгом! Ресников просит президента «Зари» заплатить сто тысяч долларов за сдачу «Олимпом» игры.

— Бред! — взорвался Артур Олегович. — Зачем мне ухудшать положение команды?! Сдав одну игру за сто тысяч, я потеряю в десять крат больше! Играть в Лиге чемпионов или в Кубке УЕФА — вы видите разницу, вы, человек, далекий от футбола?! — Судорожно сглотнув и посмотрев на зампредседателя, который понимал в футболе, он обратился уже к нему: — Это же спонсоры, рейтинг, лицо страны, в конце концов!..

— Тогда я позволю себе неслыханную дерзость в компании профессионалов от футбола: проясню им турнирное положение команд к семнадцатому сентября, когда должна была состояться игра. «Заря» к семнадцатому сентября отставала от предпоследней строчки таблицы — пермского «Юпитера» — на два очка. Но «Юпитер» свою последнюю игру уже сыграл и в случае победы «Зари», при которой та брала три очка, опускался на последнюю строчку и вылетал из Премьер-лиги. В случае ничьей в матче «Олимп» — «Заря» или поражения последней он в Премьер-лиге оставался, с нею прощалась «Заря». Вот почему президенту «Зари» была нужна победа и больше ничего, — Антон посмотрел на Ресникова, на Базаяна, уже давно понявшего, в чем дело, и подвел итог: — «Олимп» занимал первое место в турнирной таблице, и от ближайшего конкурента — «Динамо» его отделяло четыре очка. Проигрыш не означал ничего. Что при поражении, что при победе «Олимп» становился полноправным участником Лиги чемпионов… Но вернемся к распечатке телефонного разговора, которую Артур Олегович именует фиктивной.

«— Артур, у меня есть резервы для «четыре — ноль». Для подготовки остального результата понадобится какое-то время. Я предлагаю четыре сейчас — четыре в ответной встрече…»

— «Ответная встреча» — это после игры? — справился сообразительный Базаян.

— Совершенно верно, — подтвердил Копаев. — Читаем дальше…

«— Саша, как хочешь. Команда сказала — если не будет «десять — ноль», она не будет играть…

— О черт!.. Артур, ты пойми мое положение! Уговори ребят! Я сделаю к семнадцатому «восемь — ноль», и один будет забит в твою честь после финального свистка…

— Договорились. Но, Саша, помни: не будет счета — ребята будут играть, как в финале с «Порту». Сколько нужно?..

— Один — один в первом тайме и один наш во втором…» — Это уже о счете, — объяснил Антон. — Теперь давайте вспомним, как проходила та игра.

Отложив лист в сторону, он откинулся в кресле.

— Вспоминать буду я. В первом тайме Безликин, пройдя всю оборону «Олимпа», которая выглядела словно под «шмалью», как стреноженная лошадь дошел до штрафной площадки и, простите за выражение — пнул. Именно пнул, а не пробил. Второй голкипер «Олимпа» Сутягин посмотрел на мяч, катящийся в ворота, показал лицом: «Сколько ни играю в футбол, а такого коварного удара не видел» — и даже не шатнулся в сторону мяча. Дело было на восьмой минуте матча. На шестнадцатой полузащитник Чирко навесил в штрафную, и Головатов, чей рост на тридцать сантиметров меньше роста защитника «Олимпа» Родригеса, выигрывает у последнего воздушную дуэль, и мяч летит в хотя и в створ ворот, но в руки Сутягина. И Сутягин, уже прошедший отбор к участию в Лиге чемпионов, поступает следующим образом…

Из сотрудника УСБ ГУВД Екатеринбурга Копаева получился бы, наверное, неплохой комментатор.

— Он пытается красиво отбить мяч кулаком в падении, в результате чего тот оказывается в правой «девятке». И снова эта мина: «Я сделал все, что мог…»

— Вы сможете доказать, что Сутягин и Родригес «сдали» игру, если они подадут на вас в суд за клевету? — угрожающе пробормотал Ресников.

— Родригес точно не подаст, — решительно заявил Копаев. — Я читаю дальше, и вы поймете, почему. Это разговор двух президентов после первой половины встречи.

«— Артур, сделай ничью, а на последней минуте нужен пенальти…

— Как скажешь, дорогой…»

— И что мы увидели во втором матче? Я, например, могу констатировать следующее. На сорок девятой минуте, то есть спустя двести сорок секунд после свистка, Анолсо делает счет два — один, а на семидесятой Соевич уравнивает счет. И вы посмотрите, какое совпадение! На девяностой минуте все тот же Родригес в площади ворот хватает за майку Абрамова, который был на расстоянии десятка метров от мяча, и судья вынужден назначить штрафной. За тридцать секунд до финального свистка главного судьи матча Головатов делает дубль и оставляет «Зарю» в Премьер-лиге российского чемпионата.

Копаев вытянул из папки еще с десяток листов и положил на них руку.

— Дальше читаем? Здесь еще четыре серии телефонных переговоров, в том числе и междугородных, на общую сумму в восемьсот тысяч долларов. Кажется, эту схему вы мне, Фрунзик Норикович, не объясняли, верно? Откуда же я ее взял? Ответ у меня готов. О договорных матчах вы знали — это не секрет. Это порок, преследующий футбол все время его существования. Но вы не догадывались о масштабах.

У меня на руках материал Крыльникова, — любуясь замешательством Базаяна, продолжил Антон. — Это не протоколы допросов следователей, не постановления и не протоколы изучения документов. Это подлинная информация, не влившаяся в ход расследования возглавляемой им группы. Полковник Крыльников до мелочей был осведомлен обо всем, что происходило в клубе. Здесь, — Антон в очередной раз похлопал по стопке листов, — ответ на вопрос, как при бюджете клуба в двадцать шесть миллионов долларов руководство клуба за только что истекший год умудрилось совершить сделок на триста восемьдесят миллионов. И только двадцать три миллиона проведено через бухгалтерию, что указывает на то, что клуб облапошил государство минимум на тридцать пять миллионов.

Ресников вдруг засуетился, полез рукой в карман, вынул платок. Промокнул им лоб и бросил на стол.

— Интриги. Это интриги. О том, что меня хотят незаконно сдвинуть с поста президента клуба, мне известно давно. И очень срамно для Федерального агентства, что в расправу оно вовлекает Генеральную прокуратуру страны.

— Это материал Крыльникова, Ресников, — сказал Антон, похлопав по папке. — Тот самый, который ваши люди так упорно искали сегодня в квартире покойного полковника. Ваш последний телефонный разговор с ними происходил под моим контролем.

Эта папка была просто кладезем откровений. После описания технологии договорных матчей из нее появилась информация о «спонсорской помощи». Кто только не оказывал эту помощь! Одних фамилий было лет на триста отбытого ими срока. А суммы — они впечатляли.

Как и политика зарабатывания и присваивания денег на купле-продаже перспективных юных дарований, которые обратно в клуб возвращались отработанным материалом, годным разве что для игр в дубле.

— А вы, оказывается, лукавы, — Ресников рассмеялся. — И были не столь откровенны, когда заявляли о своем непонимании футбола.

— Да, я знаю, что Олич играет не за «Торпедо». И не только потому, что у меня хороший консультант из Федерального агентства по спорту.

— Я вас понял, — отрезал президент, разглядывая разложенные по столу более чем весомые вещественные доказательства. — Звоню своему адвокату. Он в здании, сейчас подойдет, и с этого момента я буду разговаривать с вами только в его присутствии.

Антон посмотрел на взмокшего от неожиданно свалившихся на голову проблем Базаяна, на президента и развел в стороны руки: «Это ваше право…» 

— Владимир Павлович, — просипел президент в серебристую трубку, — поднимитесь, пожалуйста, ко мне.

Копаев отвернулся и посмотрел в окно. За ним по краям, обметенным инеем, виднелся парк. Мамы, неторопливо шагая по очищенным до тротуарной плитки дорожкам, толкали перед собой коляски и переговаривались друг с другом. Многие вышли в парк с собаками. Все правильно. Без собак нынче в парк ходить небезопасно. С собакой ходить даже лучше, чем с мужем.

Ровно через три минуты в кабинет вошли четверо. Единственный, кто этому появлению удивился, был Базаян. Он даже развернулся в кресле, чтобы внимательно всмотреться в их лица и понять, что происходит. Лицо его в этот момент напоминало восхищение криптозоолога, увидевшего йети. Он обернулся к Антону и совершенно растерянно спросил:

— Что происходит, Иван Дмитриевич?

Вопрос выглядел резонным, потому как четверка крепких молодых людей, ввалившихся в приемную президента, совершенно не напоминала мэтров от правозащиты.

— Это ваша полузащита, Ресников? — поинтересовался Копаев. И Базаяну: — Артур Олегович понял, что после провала варианта со взяткой для разрешения ситуации остался только один способ.

— Руки на стол положили, — предложил один из четверки. — Быстро.

И заместитель председателя Федерального агентства по спорту только сейчас заметил, что двое из четверых вооружены. Не исключалось оружие и у двоих оставшихся, но, видимо, коллектив прибывших посчитал, что четыре «кольта» 38-го калибра на двоих — это чересчур.

— Первый раз вижу адвоката с ружьем, — сознался Базаян.

И тут же получил удар рукояткой пистолета по голове.

Легенда советского футбола, получавший удары только на поле, а за пределами его носимый на руках, превозмогая боль, вскочил и наотмашь ударил обидчика по лицу. Ударил, по-видимому, сильно, «адвокат» пошатнулся, и его сознание, вместе с телом, качнулось к стене.

Встать Антон не успел. Базаян рухнул на него, сидящего, и оба они, не обиженные весом, подломили колесики у офисного кресла и, переворачивая стол, за которым всего минуту назад сидели, повалились на пол.

«Лежать, суки!..», «Хватай папку!» — носилось эхом по просторному кабинету Ресникова, и Копаев, стараясь убрать неразборчивого в отношениях с бандитами госчиновника за себя, перевернул на нападавших стол.

— Ресников, остановите это безумие! — кричал Базаян. — Вы только ухудшаете свое положение!

— Как это тонко подмечено! — прокряхтел, закрывая голову от очередного удара, Антон.

— Папку!.. — шипел, словно кобра перед броском, президент. — Выхватите документы, идиоты!

Но, как теперь выяснялось, сделать это оказалось не таким простым делом. Следователь, начавший собирать листы бумаги в стопку сразу, едва увидел «адвокатов», к началу их решительных действий успел упаковать бумаги и теперь прижимал их к себе, как прижимает к себе дитя мать в минуту смертельной опасности.

— Отдай бумаги, придурок! — брызжа слюной и не стараясь выглядеть прилично, разгоряченно хрипел президент. — Отдай эти чертовы бумаги, и можете убираться отсюда к чертовой матери!

Понимая, что явно выигрышная партия затягивается и грозит перейти в цейтнот, четверка головорезов приступила к решительным действиям. Распознав этот демарш за секунду до его начала, Копаев схватил навалившуюся на кресло столешницу и с размаху бросил ее в сторону стоящих перед ним. «Ресников, — на выдохе крикнул он, — это лучшее признание, что я слышал!..»

Кто-то из четверки в этот момент как раз пытался нанести Антону сокрушительный удар ботинком, но неожиданно появившаяся на пути преграда встала ребром, и всю мощь удара приняла на себя голень.

По кабинету пронесся треск, адской высоты крик заглушил все звуки в приемной, и наконец раздался первый выстрел.

Пуля пробила столешницу, вышибла из нее щепку, и та, отскочив под прямым углом, пронзила щеку Антона. Сам же девятимиллиметровый кусок свинца в стальной оболочке вошел в плечо Базаяна, отбросив его руку в сторону.

— Папку! — кричал, стараясь не заходить в зону конфликта, Ресников. — Заберите его папку! Увезите их отсюда, увезите!.. Я не могу видеть кровь!

Дальше отступать было некуда. За спинами оперативника УСБ ГУВД и Базаяна была стена, и раскаленные батареи отопления нестерпимо жгли их спины. Копаев положил под себя папку, и теперь, стирая с лица сочащуюся из разбитой щеки кровь, интересовался больше бровью, нежели происходящим вокруг.

— Я, конечно, отдам тебе папку, Ресников, — сказал он, адресуясь к собственной ладони, сияющей алым блеском.

— Не отдавай документы, Иван, — вдруг отрезал Базаян, чем тут же привлек внимание советника. Четверо в ожидании финала замерли — исход был предрешен, президент «Олимпа» осекся в очередном крике, а Копаев с величайшим удивлением посмотрел на напарника по беде. — Не отдавай. Все равно завалят и заберут, так хоть будут знать, как это было трудно сделать.

— Тебе-то эти проблемы зачем, Фрунзик?! — проорал Ресников. — Он отдает мне свою чертову папку, и вы уходите отсюда! Без документов он — ничто! А значит, ничего здесь не было! Пусть он докажет, что мне нужны были какие-то документы Крыльникова без этой проклятой папки!

— Я тебе, конечно, отдам ее, Артур Олегович, — не отрывая взгляда от начавшего проявлять кавказскую категоричность Базаяна, повторил Антон. Сказал и вытащил из-под себя кожаный прямоугольник.

Короткий размах, и папка, описав пологую траекторию, плюхнулась на стол президента. Проскакав по инерции большой черной лягушкой, она уткнулась в его гульфик и заставила машинально согнуться.

Схватив ее, как хватает горбушку хлеба умирающий от голода, Ресников в три приема расстегнул на ней «молнию» и вывалил содержимое на стол.

— Что это… Что это? Это… Это что?..

— Зря отдал, Иван, — умирая от горя и унижения, пробормотал Базаян. — Вай, зря. Он не мужчина, ему нельзя верить. Надо было окно выбить и папку на улицу выбросить. Один шанс из тысячи, что кто-то поднял бы и в полицию принес, но все-таки…

— Где?.. — продолжал бубнить Ресников, а Базаян…

…продолжал:

— Его в восемьдесят четвертом из сборной выкинули. Если бы не его дядя в Футбольном союзе, его бы вообще никто не взял. Из него нападающий как из меня академический гребец. Да еще фарцой занялся…

— Где документы, следователь?!

— Его мама, — говорил Базаян, — бог не простит ее, что она не сделала аборт, выкупила его из полиции. Его папа…

— Где материал Крыльникова, Кряжин, сука?!

— А что его папа? — поинтересовался Антон, не слушая Ресникова.

— Его папа умер от горя, не сумев снести позора за то, что сорок четыре года назад сэкономил на презервативе…

Папка «следователя Генпрокуратуры», вылетев из рук президента «Олимпа», пересекла всю приемную и, теряя перья-листы, ударилась килем-ребром о противоположную стену. Упав на паркет вместе с несколькими сбитыми дипломами в рамках, замерла.

Ресников, казалось, сошел с ума. Прижав к груди кулаки, он обернулся к окну и затряс ими, колыхаясь всем своим полным телом. Приблизился к раме, ударил по ней, уткнул в холодное стекло лоб и, указывая пальцем на Базаяна, сказал:

— Этого — убейте.

Потом палец его переместился в сторону, где должен был сидеть Антон. Ресников не видел, куда показывал, но присутствующие хорошо понимали, какое распоряжение к кому из двоих относится.

— А этому… Словом, сделайте все, чтобы он стал искренним. Переморщусь. Уши ватками заткну. Все равно до завтрашнего утра здесь никто не появится.

Базаян не думал, что его стремление оказать помощь следствию приведет к такому финалу. Трусом он не был, но, когда из руки толчками выходит кровь, а в лицо смотрит жерло тупорылого револьвера, как и любой человек на его месте, он начал понимать, что пора подводить итоги.

Но просмотреть виртуальную кинопленку прожитой жизни ему не удалось. В тот момент, когда он видел, как отец несет его на спине в горы, где он и старший брат собирали барбарис, запертая в приемную президента дверь хрястнула…

Этот совершенно не соответствующий ситуации звук заставил всех, кто находился внутри, обернуться к выходу.

Вторым ударом дверь была сломана на несколько частей, обломки влетели внутрь, и сразу запахло древесиной.

И порохом. Звук, он дошел до сознания после. Сразу после того, как один из помощников Ресникова, держащий «кольт» у головы представителя Федерального агентства, переломился пополам и стал пятиться задом, словно поймав животом поставленный удар.

Прошагав таким образом до кулера на полу, он зацепился одной из окровавленных рук за прозрачную бадью и перевернул ее, падая, себе на голову. От удара о паркет бадья глухо треснула и тут же освободилась от половины своего содержимого.

Базаян видел это отчетливо, наблюдая за каждым мгновением действа. Его отрешенный взгляд скользил по стремительно приближающейся к нему водной глади и никак не мог сконцентрироваться на остальном.

А в это время, перед самым его лицом, происходили более интересные для непривыкшего к таким зрелищам зампредседателя события.

Шестеро крепких мужиков в черных коротких куртках с надписью на спинах «ФСБ РОССИИ» валили на пол, безжалостно нанося удары, оставшихся из четверки помощников президента сообщников.

Глухие звуки и маты, сопровождающие схватку, глушили вокруг все, а Базаян сидел и смотрел, как вода, уже пропитавшая его брюки, становится розовой. Потом красной. И, когда шевеление у кулера прекратилось, она окрасилась в темно-вишневый цвет.

Он очнулся только тогда, когда почувствовал, что кто-то тянет его вверх, отчего рукав его куртки натягивается и давит под мышкой.

— Все закончилось, Фрунзик, — сказал Копаев. — Можно я буду называть тебя Фру?

Базаян стряхнул с себя остатки оцепенения и посмотрел вокруг. Сейчас он не понимал, как, увлекшись таким предметом, как разбитая бутыль, он мог пропустить главное. Хоть проси повторить все с самого начала.

Он понял — ФСБ. Понял, что они сюда зашли не случайно. Видел окровавленные лица тяжело дышащих людей Ресникова.

Едва «конторские», уложив оружие куда-то под одежду, успокоились, один из троих лежащих на полу, вскочив на ноги, ринулся к окну.

— Держи!.. — прохрипел Базаян, с изумлением видя равнодушие «черных» к такому откровенно вызывающему поступку.

Но те даже не сдвинулись с места. Более того, один из них, с любопытством наблюдая, как огромный бандит со скованными за спиной руками вышибает оконную раму и исчезает в проеме окна, закурил.

— А что его держать? — спросил он, склоняясь к огоньку, мечущемуся на внезапно возникшем сквозняке. — Пусть летит. Там с десяток орнитологов уже на взводе.

Ветер, рвущийся в приемную Ресникова, заглушал звуки, но был не в силах создавать помехи для изображения: под подсвист сквозняка на втором этаже трое «конторских» успокаивали прыть вырвавшегося на свободу помощника президента.

Обойдя поваленный президентский стол, Копаев склонился и упер руки в колени.

— Артур Олегович, ваш выход. Ну, бросьте нервничать. По калькулятору не звонят.

Когда президент «Олимпа» выбрался из-под обломков мебели, в которых непонятно зачем прятался, его вид сразу внушил всем уверенность в том, что он хочет срочно связаться с адвокатом. Он так и сказал, еле шевеля непослушными губами: «Мне нужен адвокат».

— Какой из этих? — Копаев кивнул на сопящих на полу.

— Вызовите адвоката, — упрямо повторил Ресников. — Он в соседнем помещении.

Антон спросил о номере комнаты и попросил одного из «конторских» сходить за правозащитником. Тот привел его, возмущающегося — наверное, по пути мэтр расплатился за то, что медленно шел.

— Вы адвокат? — уточнил Копаев, рассматривая удостоверение.

— К сожалению, — ответил тот, — перед лицом такой пронзительной догадливости, как у вас, у меня не хватает наглости утверждать, что я физик-теоретик.

И пообещал интонацией Ресникова, узнав в Копаеве главного:

— Вы ответите за произвол.

Но на стул сел и просьбу президента защитить его права выслушал. «Они меня обвиняют черт знает в чем», — говорил Артур Олегович, и адвокат, совершенно случайно оказавшийся в праздники на базе «Олимпа», кивал головой. «Он привел с собой этих людей, охрана попыталась защитить меня от физического насилия и разрушения помещения, но они начали стрелять», — и адвокат снова покачал и нахмурился.

— Все? — спросил Антон, вынимая из-под рубашки какое-то устройство размером с ладонь. — Тогда, пользуясь случаем, что здесь находится адвокат Артура Олеговича, я на законных основаниях произведу первый допрос. Если вдруг адвокат Артура Олеговича в какой-то момент откажется от желания защищать своего клиента, я возражать не стану.

Когда чистый звук из динамика диктофона донес: «Этого убейте… А этому… Словом, сделайте все, чтобы он стал искренним…», Владимир Павлович — так прозвучало имя адвоката в самом начале пленки — вдруг встал и сказал:

— Произошло какое-то чудовищное недоразумение. Я являюсь членом Свердловской гильдии адвокатов. Сегодня утром Артур Олегович Ресников выразил желание получить квалифицированную помощь перед заключением в Турции сделки по продаже футболиста и пригласил меня к себе! Предоставил помещение, дал документы для изучения и ушел, чтобы не мешать.

Сглотнув, мэтр без тени застенчивости закончил:

— А сейчас пришел этот человек в форме и привел меня сюда. При данных обстоятельствах я не могу защищать этого человека ни сейчас, ни в суде. Я обманут.

— Ах ты, сволочь!! — взорвался Ресников. — Задарма загребать бабки он адвокат, а работать — сразу физик-теоретик!..

— Ребята, — попросил Антон, обращаясь к «конторским», — проводите адвоката… До автобуса.

Мэтр взвился, словно ужаленный, и стал жестикулировать не хуже вьетнамца на Савеловском рынке:

— Вы оставьте эти ваши штучки! Нечего из себя бутафорского капитана Жеглова лепить! Вы не имеете права меня задерживать!

— И этих тоже проводите, — кивнул Копаев на лежащих. — И президента заберите. Доставьте, пожалуйста, в изолятор, документы я подвезу.

За руль «Мерседеса» Базаяна сел один из его подчиненных. Хозяину управлять машиной не было возможности: рана оказалась несерьезной, но достаточной для того, чтобы немедленно ехать в больницу.

— Ты спланировал все это? — спросил Базаян у распахнутой дверцы. Не дождавшись ответа, переиначил: — А если бы они не успели?

— Успели же, Фру?

— Откуда ты узнал мое прозвище в сборной?

— Я не узнавал. Просто назвал так, как показалось удобным. Садись, езжай! Течешь, как Чапаев…

Базаян забрался на заднее сиденье, но тут же опустил стекло.

— А чего это Ресников как петух закудахтал, когда документы Крыльникова стал смотреть?

— Ты уедешь или нет? — возмутился Копаев. — Там не было документов Крыльникова. Перед поездкой я открыл файл с Конституцией страны и распечатал на принтере листов сорок. Не мог же я рисковать вещественными доказательствами, Фру.

— Да, конечно, — согласился Базаян, прижимая к груди простреленную руку. — Вещественными доказательствами рисковать нельзя.

Антон собирался сесть в машину, когда в кармане зазвонил телефон.

Звонил Сидельников.

— Вы почему в «Олимп» не приехали?..Что?.. — выдохнул Копаев, едва заслышав первые слова опера. — Ничего там не трогать! Я буду через четыре часа! 

За два часа до того момента, когда Антон и Базаян стали свидетелями прыжка в окно одного из людей Ресникова, Сидельников и Полянский входили в казино «Эсмеральда» в «Азов-сити».

Решить вопрос «без пальбы и грохота» — это значит нужно войти в богомерзкое заведение, побродить меж столов и найти фигуранта. Подойти, взять за руку и в тот момент, когда крупье объявит: «Ставки сделаны, ставок больше нет», шепнуть ему на ухо: «У дверей машина. Пойдем, а?»

Теоретически все выглядело просто. Главное, чтобы Гринев был в казино.

На практике трудности начались уже на крыльце.

Вяловатый малый в центнер весом в синем свитере, черных коротких штанах и выглядывающих из-под них чулочно-носочных изделиях цвета морской волны встал на их пути и, непрерывно жуя жвачку, заговорил:

— Ваши входные билеты, будьте любезны.

— А ты кто? — спросил Полянский, с напряжением рассматривая одеяния малого.

— Я охранник.

— Ушел бы ты отсюда, — сказал Сидельников, соображая, как войти, не выбивая из глупого малого дух. — Вот, если ты придешь в ГУВД, я тебе обещаю, что пропущу без входного билета.

— Я так и знал, что вы менты, — явно не понимая, что нарывается на неприятности, заявил малой. — Мы предупреждены начальством. А потому, если у вас в карманах удостоверения красного цвета, но нет постановления на обыск, вход сюда вам заказан.

Со свойственным ему ледяным спокойствием Полянский объяснил, что, если молодой человек в носках цвета наркоманского сна сию минуту не отойдет в сторону, Полянский не отвечает за то, что у молодого человека не появятся проблемы со здоровьем. На это человек из ГУВД получил не менее замысловатую тираду о том, что били и раньше, дело прошлое, но боль приходяща, а заработная плата — нет. И тут же, едва послышалось про боль, рядом с первым охранником образовался второй. Весу в нем было поменьше, да и ростом страж был помельче, но его пронзительный взгляд подсказал Сидельникову, что на службе этот малый недавно. Как только кого-то из таких старательных принимают на работу в качестве личной охраны, первые два месяца они выглядят как личная охрана Рейгана. Для полной картины не хватает только бежевых плащей. Но проходит время, и их пронзительные взгляды становятся вяловатыми, и резиновая палка в их руках уже не постукивает по ладони, а болтается между ног, как хвост у пережравшей коровы.

Администрации казино следовало отдать должное — они сменили охрану. По-видимому, работали все те же профи-психологи. «Старичкам» из СБ вряд ли объяснишь, что «красных» в зал впускать нельзя. И здоровье всегда дороже, чем зарплата. И «старики» после убийства полковника теперь в зал впускают всех, кто показывает удостоверения. Дошло до того, что уже не важно, какого те удостоверения цвета. Но ситуация выправлена — на входе новая охрана, значит, и в зале тоже.

— Ваши входные… — начал охранник, но случилось неожиданное.

— Убрать со входа обоих, — велел стоящий спиной к операм мужчина, и четверо людей в штатском тут же приступили к исполнению команды. Врезав пару раз куда надо и перехватив руки охранников, четверка спутников неизвестного пригнула несговорчивых охранников к полу и вывела наружу.

Не замечая сыщиков, мужчина прошел в казино, и следом за ним двинулись еще человек шесть. Они появлялись из зеркальных дверей, как богатыри дядьки Черномора, и шли за старшим колонной, которая стала рассасываться по залу только лишь тогда, когда были прорваны заградительные физические и технические рубежи службы безопасности.

— Кто это? — опешил Сидельников, беспрепятственно заходя в казино.

— Со спины не распознать, — бормотал Полянский, разглядывая посетителей, от внимания которых небольшая сутолока в холле не ускользнула.

Людей в залах было много.

— Ищи Гринева, — буркнул Сидельников и посмотрел на Полянского. «Нервничает… Боится встречи, потому что встреча не из приятных. Гринев и его знает в лицо».

В зале, где стояли рулеточные столы, беглого опера не было. Не нашлось похожего и у кассы. У бара сидели проститутки и четверо каких-то, накачанных спиртным под завязку, «карасей» [6].

Сидельников, обойдя зал по периметру, бросил взгляд на спутника. Полянский, уже давно ожидая этого, покачал головой и указал глазами на смежное помещение.

Ловко уворачиваясь от девочек с разносами и мальчиков с деньгами, напарник Сидельникова шел вдоль рядов, стрелял глазами, но за все время этого путешествия не остановился ни на мгновение. Обойдя все ряды, Полянский подошел к напарнику, выбил из пачки сигарету и вполголоса отметил:

— Или человек Кряжина дал маху, или Гринев овладел мастерством перевоплощения. Его и здесь нет.

— Если только Гринев переоделся в официантку и побрил ноги. А ты что зарозовел, как поросенок?

— Первый раз в казино.

— Смотри, — съязвил Сидельников, подзывая к себе «мальчика» с пепельницей, — не втянись. Один из ГУВД уже доигрался.

Остался зал для карточных игр и второй этаж с бильярдной, административными помещениями и номерами.

Еще через десять минут выяснилось, что ни бридж, ни вист, ни покер Гринева не интересовали.

Длинный коридор на втором этаже заканчивался бильярдной, и по обе стороны этого коридора располагались восемь комнат. Предназначены они были для деловых встреч, отдыха состоятельных игроков, заранее заказывающих апартаменты, однако использовались как обычное пристанище для игр несколько иного, несвойственного казино, характера. Сюда вели клиентов проститутки, заранее проплатившие номера. В зале девочки старались вовсю, так как деньги уплачены, и чем дольше пустует номер, тем больше убыток. Клиента нужно найти — раз, уболтать — два, понять, сколько у него денег, — три. Час занятого номера стоит сто долларов, и не важно, есть в нем кто или нет.

— Посмотри в административных помещениях, — велел Сидельников напарнику. — Если там чисто — возвращайся ко мне.

В первом номере была тишина. Более того, он был не заперт, и это позволило Сидельникову пройти и убедиться в причине тишины воочию. Но через его стенку слышались звуки, похожие на то, как если бы собака молча рвалась с цепи. Прежде чем войти в него, капитан толкнул дверь напротив. Там тоже была тишина, объясняемая пустотой.

Сидельникову повезло. В номере, где собака рвалась с цепи, замок был закрыт, но не на фиксатор. Покопавшись в портмоне, Сидельников вынул банковскую карту, на которую ему ежемесячно перечислялась заработная плата, и собрался было приступить к действию, как вдруг рядом с ним как из-под земли образовалась приятной наружности девочка лет восемнадцати.

Высокий крепкий мужчина, да еще и с банковской картой в руке… На пластиковых картах не пишут — «собственность ГУВД». На ней значится непременно название банка, какой-нибудь орел — чем паршивее банк, тем орел больше, и волшебная магнитная лента, дающая право доступа ко всем благам жизни.

— Милый, — сказала девочка, — я тебе нравлюсь?

— Естественно, — и опер выпрямился, как в лифте, пропуская милое создание.

Девица шагнула вперед ровно настолько, чтобы занять образовавшийся просвет в коридоре, и положила ладони на куртку сыщика.

— Кто ты, мой герой?

— Я — твой герой, — занервничал Сидельников. — Спустись вниз, крошка, закажи нам по бокалу «Небесной ванили» за счет Капитана Америка. Я сейчас буду.

— Что-то кажется мне, — засомневалась крошка, — ты не очень похож на Капитана Америку. На капитана похож, на Америку — нет. И одет не так, и мысли свои излагаешь не так.

— Зато ты, — окончательно потерял терпение Сидельников, — и одета, и мысли свои излагаешь так, что очень похожа на то, что мне кажется.

Крошка разочарованно фыркнула и пошла по коридору, как по подиуму. Дождавшись, когда она дойдет до лестницы, сыщик сунул карту в дверную щель и, водя ею как пилкой, отвел в сторону язычок английского замка. Вошел, так же бесшумно прикрыл дверь и выглянул из-за угла.

Номера были маленькие, не больше восьми квадратных метров, и от коридора их отделяло пространство, называемое «прихожей». Она была крошечной, Сидельников испугался, что свет из коридора скользнет по полу и привлечет внимание тех, что находились внутри. Но через несколько секунд, прислушавшись, он понял, что хозяев этого номера отвлечь от дела может разве что ядерный взрыв.

Картина, представшая взору Сидельникова в тот момент, когда он выглянул, ошеломила его сознание и убедила в полном отсутствии у него фантазии при общении с женщинами.

Посреди огромной кровати, занимающей из восьми имеющихся квадратов комнаты метров шесть, стоял на четвереньках мужик. На нем было кожаное седло, в зубах — настоящая конская уздечка, перешитая рукой оригинального кутюрье под конфигурацию человеческой антропометрии. При этом мужчина был гол, как арабский скакун, и задняя часть его и круп были красны и оцарапаны. Причину таких телесных повреждений легкой степени понять было нетрудно, стоило лишь бросить взгляд на снаряжение амазонки, сидящей в седле. Абсолютно голая баба в сапогах со шпорами и арапником в руке прыгала на спине скакуна. Тот подбрасывал зад, и это родео изредка прерывалось ржанием.

Воля бы Сидельникова — он задержался бы до конца феерии. Но ни скакун, ни всадник не подходили под описание капитана ГУВД Гринева, а дело не могло ждать. Выйдя так же, как и вошел, Сидельников тряхнул головой и направился к четвертой по счету двери. Она была открыта — нормальное явление для этого заведения.

Опер вошел, выглянул и поразился примитивизму происходящего. Голый мужик решительно любил голую бабу, лежа на ней. Баба невпопад движениям партнера старательно охала, смотрела из-за его плеча на свои ногти и пыталась аккуратно сковырнуть один отслоившийся. В прихожей на крючке висели пиджак и брюки истосковавшегося по женскому телу фигуранта. Сидельников проник рукой в карман и вытащил бумажник. Долларов в нем было, наверное, под тысячу, рублей — под двадцать тысяч. Документов в бумажнике не обнаружилось, и капитан уложил его на место. В другом кармане нашелся паспорт, и это было кстати. «Евдокименко Петр Павлович, — прочел Сидельников, — так… Сорок пять лет… женат… Дети — Роман, Леонид, Владимир… Краснодарская регистрация…»

И он вышел, снова оставшись незамеченным.

Когда были осмотрены оставшиеся комнаты, к нему присоединился Полянский.

— Гринева там нет, — сказал сыщик ГУВД, подразумевая под «там» офисное и остальные административные помещения. Если верить раскопировке помещения казино, висящей на стене офиса, из непроверенных нами остается лишь бильярдная. Послушай, я тебе должен кое-что сказать…

Сидельников остановился и потянул из кармана сигарету. Чем дольше он смотрел на сумятицу на лице напарника, тем сильнее складывалось подозрение, что знает меньше, чем Полянский.

— В казино Шульгин.

— Шульгин? Они сюда что, на работу ходят, что ли?!

Полянский посмотрел по сторонам:

— Это Шульгин втиснул меня в бригаду Кряжина. Я должен сообщать ему обо всем, что происходит в ходе расследования.

— Я знаю. Все знают.

— Даю слово офицера, что после нашего разговора с Кряжиным я ни разу не доложил Шульгину истинного положения вещей, — признался, надеясь на понимание, сыщик. — Генерал здесь по собственной инициативе. Ты не думаешь сейчас о том, что у «важняка» Кряжина и заместителя Чубасова на подсосе может быть один человек?

Сидельников вдруг потемнел лицом.

— Где он сейчас?

— Я его не видел с того момента, как он вошел перед нами в казино, — признался Полянский.

— Так это был он?! — возмутился Сидельников. — И ты мне ничего не сказал?

— Я испугался, — не замедлив с ответом, сказал Полянский. — Но я ему не звонил, клянусь. Ты сейчас возмущаешься, потому что не Шульгин будет решать твое будущее. А я, например, ничего, кроме как искать и задерживать, в жизни не умею, Сидельников. Наверное, так же как и ты. Толкни я тебя в бок на входе, ты мог повести себя неадекватно, генерал бы нас увидел, и тогда моя участь решилась бы сразу.

Покусав губу, Сидельников бросил взгляд на часы.

— Вот что, мил человек. Звони сейчас Шульгину, сообщи, что Гринев замечен в казино «Эсмеральда», и отключай телефон. Совсем отключай, чтобы он не перезвонил и не озадачил тебя заданием ехать не в казино, а куда-нибудь в гостиницу. Потом объяснишь, что села батарея. Видишь этот номер? Он пуст. Запрись снаружи и не светись в коридорах. Через десять минут я тебя выпущу.

Через две минуты после того, как Полянский зашел в номер, там появились двое.

Опер едва успел заскочить в узкий шкаф.

Сидеть там долго ему не пришлось. В щель было хорошо видно, как крупье из зала карточных игр навалился на официантку, за тридцать секунд сделал то, на что та рассчитывала как минут на пять. Потом оба вышли, захлопнув за собой дверь.

Сидельникову до входа в бильярдную оставалось несколько шагов.

Именно в этот момент там, где-то в дальнем углу, раздался оглушительный выстрел. На какое-то мгновение остановившись, Сидельников рванул из-за пояса «макаров» и с разбегу врезал по двойным створкам ногой.

— Полиция, не двигаться!.. Не двигаться, мать твою!! — среагировал опер на движение мужчины в возрасте, который держал в руке пистолет. — Разожми пальцы! Разожми, сука, иначе башку пробью!!

В бильярдной на полу лежало человек двенадцать и еще шестеро стояло. Все они Сидельникову были знакомы — это они вошли в казино вслед за решительным мужиком. Фамилию его и место работы капитан теперь знал, но сходиться близко с генералом Шульгиным ему ранее не приходилось. Последнее было кстати.

— Я сказал — пистолет урони, — уже тихо, но с угрожающей ноткой в голосе повторил опер. — А остальные продолжают стоять и не сводить с меня глаз. Одно движение или кто-то отведет взгляд — запахнет дымом.

— Назовите себя, — то ли попросил, то ли приказал мужчина, осторожно укладывая на бильярдный стол пистолет.

— Капитан полиции ГУВД Екатеринбурга Сидельников. Уголовный розыск.

— Сидельников?? — Удивление мужчины было велико, опер чувствовал это, однако вынужден был признать, что на лице человека напротив не сыграл ни один мускул. — Значит, ты упираешь ствол в своего начальника. Я — заместитель начальника ГУВД генерал-майор Шульгин. А это — мои подчиненные.

Сидельников это знал. Но капитан играл в пользу Полянского, а тому для «появления» в казино нужно было еще как минимум минут десять. Почему человек из бригады «следователя Генпрокуратуры Кряжина» в «Азов-сити», в то время как должен быть в Екатеринбурге, объяснить можно. Но потом. Сейчас нужно продолжать выглядеть идиотом.

— Тогда у вас должно быть удостоверение. Если это так, я извинюсь, хотя и не за что.

Мужчина медленно, дабы не вводить в искушение беспокойного копа, отвернул полу куртки, так же медленно вытянул из кармана красные корочки и бросил их только после того, как показал, что собирается делать это, а не хватать со стола оружие.

Удостоверение плюхнулось на зеленое сукно и ударилось о бортик рядом с Сидельниковым. Тот, не глядя, прихватил его и поднес к пистолету, направленному на группу стоящих. Так перед ним сразу были и документ, и люди под прицелом. Все шло хорошо и обещало так же закончиться, пока капитан не услышал за спиной:

— Оружие на пол!

Голос был незнаком.

— Это еще один мой подчиненный, — сообщил Шульгин.

— Не слишком ли много продажных мусоров на одну бильярдную? — Рассмотреть удостоверение капитан еще не успел, и это давало ему возможность отыгрывать еще несколько секунд.

И вдруг:

— Убери оружие, Витя!

Вот этот голос был уже почти родным. Это радовало, хотя в душе оставалась досада на то, что кого-то просмотрел и оставил за спиной. В другой ситуации эта ошибка могла оказаться последней.

— Полянский, ты, что ли? — спросил Сидельников. — За тобой никого нет? А то мы так скоро за ворота казино выстроимся.

Через минуту напряжение спало, посыпалась череда объяснений, Сидельников нес околесицу, Полянский ему подыгрывал, а Шульгин, наблюдая за этим, ничего не мог понять.

— Выведите отсюда всех к чертовой матери! — взревел генерал, которого «взяли за дурака» при всеобщем обозрении.

— Я в это казино больше ни ногой, — говорил кто-то, выходя из бильярдной, стараясь не зацепить кого-нибудь из ментов, заполонивших всю комнату.

— Дурдом натуральный, — вторил ему кто-то.

Когда в помещении остались только «свои», Сидельников еще раз делано извинился перед Шульгиным и спросил, что послужило причиной стрельбы.

— Зайди за столы, капитан. Коль скоро ты член следственной бригады следователя Кряжина…

Почувствовав неприятное чувство под ложечкой, опер обогнул ряд столов и вышел в проход у стены.

Сначала он увидел ботинки. Подошва на них была совсем новая, что говорило о недавнем приобретении. Потом Сидельников рассмотрел брючины дорогого костюма.

Он рассматривал тело крепкого молодого человека лет тридцати пяти на вид, одетого в серый костюм.

— Это Гринев.

Сидельников посмотрел на Полянского, словно пытался найти на его лице ответ на какой-то вопрос, потом на Шульгина.

— У него в руке должен быть малокалиберный пистолет, капитан, — правильно понял молчание опера генерал. — Просто я оказался быстрее.

— Да, вы здесь успели.

Не теряя более времени, Сидельников вынул из кармана телефон:

— Прошу прощения, товарищ генерал, но я вынужден доложить о случившемся руководителю следственной бригады.

— Ты на кого работаешь, опер? — зло выдохнул один из людей Шульгина. 

Сидельников сделал все, о чем просил Антон. Зло глядя в глаза коллегам, запретил им подходить к телу, обозначил рубеж, за который те не имели право заходить, и когда через четыре с половиной часа в просвете двери появился Копаев с Молибогой, капитан облегченно вздохнул. Теперь дело «важняка»: кого гнать взашей, а кого, наоборот, вводить в «ближний круг» для интимных бесед.

Копаев был открыт, как развернутая газета. Смерть Гринева делала бессмысленным дальнейший камуфляж. Теперь, когда ГУВД по непонятным причинам успевало вперед его, Антон не видел смысла в тратах времени на хитрости.

Шульгин отвалился от стола и отошел к двери, за которой находились его выдворенные из комнаты подчиненные.

— Странно, — сказал Молибога, поднимаясь с колен и с треском стягивая с рук перчатки. Бросив на советника взгляд, который должен был означать, что болтать в присутствии посторонних, коими для него являлись все, кроме Кряжина, он не намерен, криминалист попросил у Сидельникова сигарету.

— Объясните, генерал, — решив дождаться лучших времен для беседы с многословным Молибогой, заговорил Копаев. — Как могло оказаться так, что вы применили оружие на поражение по безоружному? Более того — по безоружному подчиненному. Только не говорите, что следуете новым веяниям своего руководства беспощадно бороться с оборотнями.

— Вот вы говорите — безоружному подчиненному, — Шульгин прошелся от двери до трупа и кивнул на лежащего под столом Гринева. — А ведь в руке его был пистолет. Это готовы подтвердить все, кто стоял рядом со мной.

— Кто бы сомневался, — ехидно заметил Копаев. — Тогда вам придется объяснить, где его оружие.

Шульгин покусал губу. Видимо, ответ на этот вопрос он искал с той самой секунды, когда нажал на спуск. Между тем окна были закрыты (версия о том, как Гринев взмахнул рукой и оружие улетело в форточку, где его подобрали мальчишки и унесли), щелей в полу не было (версия о том, как оружие провалилось в межстенное пространство, а оттуда — в канализацию), и каждый, кто выходил из комнаты, был осмотрен от носков до воротников рубашек (версия о том, как оружие похитили посетители).

— Кстати, мне не дает покоя еще один вопрос, — Копаев приложил палец к губам и подошел вплотную к генералу. Теперь оба легко могли по запаху определить марку жвачек, которые жевали. — Зачем оперуполномоченному ГУВД Гриневу, едва завидев своего непосредственного начальника, стрелять?

— Если бы ваша совесть была нечиста, вы поступили бы так же, — глядя в глаза следователю, пояснил Шульгин.

— То есть, — оторвав от губ палец, советник чуть наклонил его в сторону генерала, — вы наверняка знаете, что это Гринев убил сотрудника ФСБ, работавшего под прикрытием таксистом?

Шульгин чуть дернул бровью.

— Тогда еще один вопрос, — сказал Антон. — Как руководитель следственной бригады, я прошу вас сказать мне, когда вы поняли, что совесть Гринева нечиста, если ровно два дня назад вы отправили оперуполномоченного Гринева в отпуск?

— Я не обязан отчитываться перед вами, как мальчишка. Все, что было нужно, я объяснил. Все остальное — в установленном порядке.

— Будет вам, — миролюбиво заметил Копаев. — Вы меня в чем-то подозреваете?

— Я вас?! — возмутился Шульгин. — Или вы меня?

Антон по-свойски махнул рукой, как машут люди, не желающие даже разговаривать на глупые темы.

— Лучше скажите, как Гринев здесь располагался на момент выстрела. Мне, как вы понимаете, придется сейчас писать протокол осмотра места происшествия и трупа.

Другое дело. Шульгин всегда готов оказать помощь следствию.

— Он стоял левым боком к окну, — генерал-майор подошел к столу и через него стал показывать на стену, создавая виртуального оперуполномоченного. — Правым боком ко мне. Между нами был стол. Едва он увидел меня, лицо его… как бы это сказать…

— Исказилось от ужаса, — кивнув, подсказал Копаев.

— Да, — вспоминая, согласился с определением генерал. — Гринев побледнел, выбросил вперед руку, и я увидел маленький пистолет. Не нужно объяснять, что сразу после этого я выстрелил. Мне жаль Гринева. Я не понимаю, что с ним могло произойти. Я что-то упустил в его мотивации службы.

— Правильно ли я должен вас понять, — почесав все тем же пальцем нос, смущенно заметил Антон. — Вы только не сочтите опять за излишнюю пристрастность… Знаете что, давайте-ка я на место Гринева встану.

Он зашел в угол и расположился так, как минуту назад описывал мизансцену Шульгин.

— Я — Гринев. Я стою, левым боком обращен в угол помещения. Слева от меня, чуть впереди, окно. Передо мной бильярдный стол. Судя по тому что вдоль стены лежит кий, следует предположить, что Гринев его держал в левой руке.

— Да! — воскликнул Шульгин. — Вы правы. В его левой руке был кий.

— Я его возьму, — наклонившись, Копаев поднял игральную принадлежность. — Я правильно стою? Как Гринев?

— Отстраните кий на вытянутую руку, — руководил генерал, напрягая память. — Уберите правую руку со стола и повесьте вдоль туловища. Да, все правильно… Он стоял так, советник.

В этой позе Антон был похож на короля Пруссии Фридриха, величаво опирающегося на свою трость.

— Теперь ответьте мне, товарищ генерал-майор. Какого дьявола я стою здесь и катаю шары, зная, что меня разыскивают за убийство «конторского»? Вы сами пошли бы играть в бильярд на месте Гринева, Шульгин?

— Все вопросы в прокуратуре, — отрезал тот, поняв, что «важняк» его провел.

«Да не нужно мне в прокуратуре, — подумал Антон. — Мне Быков потом голову откусит за провал!»

Развернувшись, Шульгин направился к двери, и в этот момент его остановили слова Антона:

— Генерал, оружие у Гринева действительно есть. Оно закреплено внутри рукава на резинке.

— Вот как? — удивился Шульгин. — Значит… — он внимательно посмотрел под стол, где лежало тело. — Тряхнул рукой — оружие вылетело из рукава в руку. Разжал пальцы — оружие снова в рукаве. А я едва не забеспокоился. Оружие в чужой руке ранее мне никогда не чудилось.

Он вдруг посмотрел на Молибогу, стрательно приканчивающего свою сигарету, и заиграл желваками.

— Вы о пистолете в рукаве знали все это время, верно? Зачем разыгрывали сценку?

— Пытаюсь кое-что для себя объяснить, — развел руками Антон.

— Что ж… — равнодушно развел руками Шульгин. — Теперь я могу со спокойной душой писать рапорт о применении табельного оружия. Оружие фигуранта обнаружено. Раз так, то это многое объясняет для вас, Кряжин, не так ли?

— Не так, — вдруг процедил Антон. Сделав несколько последних движений челюстью, он вынул жвачку и бросил в урну. — Вы говорите, что вошли, Гринев вас заметил, и вы тут же увидели пистолет в его руке. Тогда как вы могли выстрелить первым? Вы что, вошли в бильярдную с «макаровым» навскидку и уже передернутым затвором?

— Не унимаетесь? Тогда до встречи в прокуратуре, — и он снова пошел к двери, благо до нее оставалось всего несколько шагов.

— Последний вопрос, Шульгин, — не меняя своего положения, тихо сказал Копаев. — Пистолет «браунинг» в рукаве Гринева действительно присутствует. Но оперуполномоченный Гринев был, по-видимому, левшой, раз наш криминалист нашел пистолет в его левом рукаве. Еще раз посмотрите на меня и скажите, как я на месте Гринева мог целиться в вас из оружия.

Взявшись за дверную ручку, стоимостью никак не менее ста долларов, Шульгин все-таки счел нужным обернуться.

— Это свидетельствует лишь о том, что я перепутал руки Гринева. Значит, кий он держал в правой руке, — шагнув в открытую им дверь, он громко произнес: — Допросите моих людей, они вам все пояснят.

— Шульгин!

Он обернулся: Антон переложил кий из левой руки в правую и выбросил руку вперед. Выше пояса у него не получилось — мешал подоконник.

Самая лучшая вещь в мире это сам мир.

Что и доказала семья Гаенко, исчезнув из Екатеринбурга и не захватив из квартиры ни фамильное золото (нашлось при досмотре и такое), ни многочисленные меха второй половины Игоря Викторовича, ни остальное, что при благородном съезде следовало бы забрать непременно.

Когда в присутствии понятых и начальника ЖЭКа были вскрыты обе двери, напоминающие створки банковского сейфа крупповской работы, и Копаев с оперативниками вошли внутрь, взору их предстала картина, заслуживающая пристального внимания сюрреалистов, пишущих с натуры.

Три огромные комнаты квартиры четы Гаенко были заполнены лежащими в беспорядке вещами, бумагами и прочим, чему не место на полу. Шубы и куртки, статуэтки, акции «Газпрома» и «Норильского никеля», семейные фото и книги — все было перемешано в кучу, словно в этой квартире искал иголку для нитки дед-склеротик.

Сначала Копаев подумал, что его опять опередили. Но когда дошло дело до шкатулок с золотыми изделиями, а их было три, он передумал. Если квартиру осматривали криминально настроенные типы, они скорее удавились бы в шестиметровой уборной Гаенко, нежели оставили бы драгоценности и меха. Прихватили бы и ценные бумаги, и аппаратуру, от количества которой рябило в глазах.

Когда в квартире что-то ищут, но не находят, остается перерытым все помещение. Зачем рыть дальше, если уже найдено главное? Сейчас же Антон убеждался, что в квартире ничего не искали. Здесь недавно случилась истерика. Недавно — это чуть более двух суток назад, еще до того момента, когда стало известно о тройном убийстве в офисе «Эсмеральды». Именно тогда Антон организовал розыск места основного пребывания управляющего и его семьи. Но никто из тех, кто наговаривал Сидельникову адреса, не назвал этот.

Эмма Петровна. Замечательная женщина Эмма Петровна через час после того, как Копаев позволил Шульгину выйти из бильярдной, вдруг позвонила и сказала, что вспомнила квартиру, в которую однажды привозила Гаенко документы. Разочарования от того, что она не вспомнила два дня назад, опер УСБ не испытывал. Приехали бы они в тот вечер, вещи в квартире лежали бы точно в таком же положении, что и сейчас. Разве что чуть менее запыленные.

Копаев думал над другим вопросом. Зачем генералу Шульгину, явному и единственному кандидату на пост первого заместителя начальника полиции, убивать собственного подчиненного? Откуда генерал Шульгин знал, что у Гринева в рукаве пистолет? Вот это вопрос так вопрос!.. Таким образом ретивый до службы генерал решил прикрыть тылы начальства? Такие случаи в природе уже бывали: советники сенаторов своими руками убивали проституток только за то, что те переспали с их шефами и могли оказаться опасными свидетелями. Охрана президента отравила киноактрису… Правда это было давно, доказательств тому так и не нашли до сих пор, а потому утверждать, что она просто передозировала, противозаконно.

Быть может, Чубасов сказал: «Реши эту проблему, мой первый заместитель Шульгин», — и Шульгин пошел решать эту проблему таким образом, какой он нарисовал для себя из стона, рвущегося с уст начальника.

— Сколько стоит эта квартира по рыночным расценкам? — спросил Антон у начальника ЖЭКа.

— Ну, миллион долларов, наверное, — ответил тот, предполагая, наверное, что оказывает неоценимую помощь следствию.

— Видел, Сидельников, — ухмыльнулся Антон. — Миллион и еще на столько же барахла в квартире. Ради чего такие жертвы?

Сидельников промолчал, распознав в иронии риторический вопрос, Полянский же был откровенен и прямолинеен:

— Страх за убийство.

— А чего ему бояться, капитан? В полночь Гаенко спокойно вышел из офиса, поболтал с кассиршей, махнул у стойки рюмку «Смирновки» и, лениво высасывая лимонный ломтик, вышел вон. У парня было беспечное настроение, и он никак не походил на человека, который только что кого-то завалил. Экспертиза определила время смерти с разницей в два часа, так что я на месте Игоря Викторовича уже давно пришел бы в полицию и сказал: я не убивал. Нет, Полянский, здесь другое… Здесь игра на интерес. Чтобы управляющий казино да не умел расставлять приоритеты, делая ставки?

Что хотел сказать Копаев, Полянский не понял. Сидельников догадывался, но, поскольку его мнение никто не спрашивал, тоже промолчал. Начальник ЖЭКа вообще хотел уйти, и побыстрее. Понятые чувствовали себя виновными за то, что в квартире не оказалось трупов или хотя бы нескольких килограммов героина.

На выходе из подъезда Антон поймал за руку пытавшегося прошмыгнуть мимо него мальчишку:

— Здесь живешь?

— Да, — десятилетний крепыш шмыгнул носом и вытер нос. — В двадцать четвертой.

— А кто в двадцать пятой живет, знаешь?

— Да. Гаенки, — и он посмотрел на пояс Сидельникова. Куртка опера была расстегнута, и из-под правой полы виднелась рукоятка пистолета. — А вы менты?

— Сто рублей хочешь?

— Да.

— Ты дядю Игоря и его жену когда в последний раз видел? — Порывшись в кармане, Антон выудил купюру и вложил в руку мальца.

— Дядю Игоря я видел два дня назад, — и мальчишка посмотрел на карман Копаева, который истолковал это движение глаз абсолютно верно.

— Ладно, — и в руке пацана появилась вторая купюра. — А его жену?

— А вчера у нас в квартире выключили газ. Когда выяснилось, что мама забыла зажечь спичку, мы чуть не угорели. Они уезжали вместе. Папа меня возил на городскую елку, а придурок с ватной бородой подарил мне машинку. У вас есть еще сто рублей?

— А почему ты решил, что они уезжали, а не уходили? — Сотен больше не было, и Антон, забрав из руки пацана сотни, положил в нее пятисотенную.

— Тетя Вера кричала в коридоре, что не поедет к родителям-идиотам дяди Игоря. Мама говорит, что завтра будет сериал про динозавров. А дядя Игорь кричал, что, если тетя Вера не поедет к его родителям-идиотам, тогда пусть она едет к своим родителям-идиотам. Мне вчера разбили нос.

Антон положил на пятисотенную сотенную:

— А что они еще кричали?

— Тетя Вера больше не кричала. Кричал дядя Игорь. Что ему повезло из-за каких-то дураков и он не собирается упускать этот шанс.

— Это все?

— Если есть еще сотня, я могу рассказать, как мужик из второго подъезда застрял в мусоропроводе и что он кричал.

Отпустив мальчишку, Копаев повернулся к спутникам:

— Кто что понял?

— Я одного понять не могу, — никак не мог выйти из состояния задумчивости Сидельников. — Как можно оказаться в мусоропроводе? 

Родители Гаенко, которых жена Игоря Викторовича упорно называла идиотами, жили в деревне Белоносово, в часе езды от Екатеринбурга. Глава семьи, пенсионер Гаенко, занимался разведением пчел, супруга его, Марина Ниловна, собиранием трав. Больше там заниматься было нечем. Шансов, что управляющий казино находится там же и наблюдает, как его старик в накомарнике окуривает ульи, было мало. Однако информация требовала обязательной проверки.

— Время поджимает, — заявил Быков, выслушав на конспиративной квартире доклад Антона. — Заканчивай с Гаенко.

— Управляющий казино «Эсмеральда» в «Азов-сити» Гаенко — опора всего расследования. Без него трудно понять и подтвердить схему.

— Вчера мне из Москвы звонили. Волнение нашего начальника я понять могу. Ты не можешь вечно ходить с легендой московского «важняка». Кто-нибудь обязательно возьмется проверять тебя. И тогда может случиться беда. Люди в Генпрокуратуре в курсе, но что случится, если вдруг из отпуска выйдет кто-то в кадровом управлении и именно на него нарвется «проверяющий»?

— Я все понимаю. И делаю, что могу.

— Я знаю, Антон… И все же: поедешь в область, не работай с полицией. Если есть возможность, проси помощи в прокуратуре. Твоя легенда к тому обязывает, кстати.

Через четыре часа Кряжин, Сидельников и Полянский вышли из машины на перрон сомнительного автовокзала Белоносово. Собственно, это и не вокзал был, и не перрон, а место, где останавливаются автобусы, чтобы уехать из этой глухомани. Через тридцать секунд у них попытался проверить документы небритый старшина полиции, еще через минуту кудлатая собака попыталась цапнуть Полянского за штанину, а через три подошел пьяный мужик с ключами и сказал, что за сотню готов увезти всех троих куда угодно.

— Ты что, не видишь, что мы на машине? — удивился Полянский.

— Как хочешь, — отозвался мужик. — Сам подойдешь.

— Славное местечко, — прогудел Сидельников, высыпая в карман только что купленный у привокзальной бабки стакан семечек. Он где-то вычитал, что сигареты забивают трахеи смолой (ранее он этого не знал), и теперь, чтобы избавиться от дурной привычки курить, грыз семечки столь остервенело, что Антон посоветовал ему начать курить, дабы избавиться от дурной привычки беспрестанно шевелить влажными губами.

— Тут полиция есть? — спросил Антон пьяного мужика.

— Тридцатка, — кажется, тот знал где полиция.

Копаев посмотрел на него еще раз. Ситуация напоминала ему далекий две тысячи восьмой, когда он по заданию начальника УСБ Быкова приехал в командировку в Бурятию и, отказавшись ехать на строительном кране, просидел на вокзале девять часов.

Ехать неизвестно куда на японской иномарке по рельефу, пригодному разве что для автокросса, Антон не хотел. Идти пешком неизвестно куда не хотелось, а волнообразная дорога и наступающие сумерки могли усложнить задачу до максимума. Таксист стоял неподалеку и делал вид, что никого не замечает. Становилось понятной его фраза о том, что Полянский подойдет сам.

— Ты аккуратно ездишь? Даже в том состоянии, в котором сейчас пребываешь? — Чувствуя, что утешает сам себя, Полянский с еще большей тоской добавил: — Я где-то слышал, что некоторые водители пьяными ездят лучше, чем трезвые.

— Это я, — признался мужик и зазывающе тряхнул ключами.

Доехали они только до улицы Пионерской. Так, во всяком случае, было написано на заборе одного из домов, который был ближе к машине, а потому различался в темноте. Не справившись с рулевым управлением, частник снес знак со странным, не описанным в ПДД символом — «очки с нарисованными внутри них глазами» — и съехал в кювет.

Получив в ухо от до смерти перепуганного Сидельникова, водитель поучаствовал в подъеме «Москвича» на проезжую часть и милостиво согласился довезти себя до райотдела. Там получил сто рублей и был сдан на руки дежурному по отделу. Через десять минут, получив от водителя все те же сто рублей, дежурный мужика отпустил, и последний снова убыл на вокзал — через полчаса должен был прийти автобус из Асбеста.

— Куда мы попали? — ужаснулся Полянский, на глазах которого происходили последние события.

— В Белоносово, — объяснил Антон и подозвал дежурного. — Скажи, милейший, а есть ли в этом населенном пункте какая-нибудь конторка типа прокуратуры?

Дежурный капитан вытер о чистый протокол объяснения руки от селедки, которую тоскливо поедал в виду полного отсутствия происшествий, и показал куда-то в оконную тьму:

— Там. Километрах в пяти.

— Уж больно нелюбезен ты с Генеральной прокуратурой, — нехорошо улыбнулся Копаев.

— А что вы мне сделаете? — полюбопытствовал капитан, и взор его был ясен, как утреннее небо. — В дыру служить отправите?

Но, разглядев во взгляде незнакомца уж слишком нехороший огонек, смирился:

— Ладно, поедем, довезу.

К величайшему изумлению всех троих, он вышел вместе с ними из отдела, запер его двери на висячий замок и направился к видавшему виды «уазику».

— А… это… — и Сидельников кивнул на светящиеся окна районного отдела полиции. — Никто не позвонит?

— Сюда мне звонит только жена. Да вы не бойтесь, через полчаса помощник придет.

Всю дорогу впечатленные опера молчали. Разговаривали только Антон и пятидесятилетний капитан.

— Кражи часто бывают?

— А то. Только за прошлый месяц две раскрыли.

— А зарегистрировали?

— Две и зарегистрировали.

— Да, — восхищался Копаев. — Преступность захлестнула всю Свердловскую область. Об убийствах не спрашиваю. По-моему, здесь некого убивать.

— Не, случается, — возражал дежурный. — Случается. В мае у скотного двора одного приезжего инженера местные прирезали.

— А какого мая? — проговорил из-за спин собеседников Сидельников, точно зная, что сегодня — четвертое.

— Седьмого, как раз под День Победы. Не там колядовал. Девку одного из местных на танец пригласил, — капитан, зевая, раздвинул челюсти так, что усы распушились. — И при… резали…

— Он прямо у скотного двора девку на танец пригласил? — уточнил Полянский.

— Зачем — у скотного двора? В клубе. Он тут геологическую разведку проводил и в клуб зашел по случаю. А вы не по его ли душу? — сообразил наконец дежурный. — То-то я смотрю, вы издалека начали! Старика Похотина не проведешь!

Антон покосился на вдохновленного капитана.

— Этот инженер был не инженер вовсе, а конфидент английской разведки МИ-шесть. Режете тут кого попало, а потом переживаете, что в Москву работать не берут.

Побуревший дежурный капитан сбросил и без того черепашью скорость до пешего хода и вытаращил на Копаева глаза. Голос его, сквозивший недоверчивой хрипотцой, свидетельствовал о том, что «прокурорский» на верном пути:

— Ага… А Коля Семейкин, который его порезал, — сотрудник ЦРУ.

— Пчелы, — бормотал Копаев, отворачивая лицо на дорогу. — Все дело в пчелах.

Минуты через две последовавшего за этим молчания дежурный вовсе остановил машину и развернулся к советнику:

— Какие пчелы?

— Желтые, — сказал, жуя семечки, Сидельников. — С жалами в задницах. Вам все кажется, что Белоносово — это лучшее место для геологических изысканий. А в голову никому не приходило, что раз за две тысячи лет в Белоносово не нашли ни нефти, ни газа, ни угля, ни золота, то их здесь нет? А, Аниськин?

— Я Похотин, — хрипло возразил дежурный. — А что он здесь тогда искал?

— Не искал, а распространял, — включился в идиотическую беседу Полянский. — Тербинафин [7]. Единственное в мире бактериологическое оружие, которое распространяется посредством пчел.

— В смысле?.. — беспомощно простонал капитан. — В каком смысле посредством… бактериологическое?..

— В прямом. Пасека есть?

— Да как не быть?! — закричал дежурный. — Как в Белоносово без пасеки?!

— Откуда, по-твоему, мы это знать можем? — врубил в упор, развернувшись к дежурному, Антон. — Как мы узнали, что здесь есть пчелы? Говори прямо — где Гаенко? Не прячь глаза, капитан! Тебя видели у трупа приезжего инженера!

— Да кого у того трупа не видели?! — возопил дежурный, показывая распахнутые ладони то Сидельникову, то Полянскому. Смотрел он тем не менее на Копаева. — Да и как мне у трупа не быть, если я местный полицейский?! Эта крыса… Ах, эта крыса Гаенко! Ну, Витя… Пчелок разводит… Это что получается? Весь мед отравлен?

— В Москве двенадцать случаев отравления тербинафином, — сказал Сидельников. — Удушье, посинение, понос, сопли, смерть.

— Нам нужно знать, кто приехал или приезжал к Гаенко, — тихо приободрил взволнованного полицейского Антон. — Вы не засиделись в этой дыре, капитан? Не хочется повышения, майорских звезд, новой квартиры на окраине Екатеринбурга?

— Значит, так, — не найдя в кармане платка, дежурный вынул из бардачка чистое полотенце и вытер вспотевший лоб. — Три дня назад, как раз после Нового года, к Витьке приезжал сынок с жинкой. Жинку сынок оставил, а сам на следующее утро уехал. Мед он с собой не вез, убыл с пустыми руками.

— Получается, жинка здесь?

— А где же ей быть, родимой? — И на лице капитана появилась людоедская улыбка. — Сейчас мы их сделаем тихо и без пыли. Автомат брать?

— А он у тебя где, в райотделе? — как-то тихо поинтересовался Полянский.

— Что я, идиот там его хранить? Стащут! Дома, конечно, в сейфе.

— Конечно, дома, — осипшим голосом сказал опер ГУВД. — Я просто не подумал.

— Автомат не нужен, — предупредил Антон. — В остальном все правильно. Подходишь к дому, стучишь, мы входим.

— А в ГУВД ставки есть?

— Две, — сознался Сидельников. — В отделе по раскрытию преступлений в сфере компьютерных технологий и в отделе по раскрытию преступлений, связанных с культурными ценностями. У тебя как с культурными ценностями?

— Все когда-то с нуля начинали, — по-периферийному деловито заключил дежурный и включил передачу. — Но это потом. Сейчас надо дело делать.

— Правильно, — согласился Полянский. — А то мы тут все разговоры разговариваем.

И вдохновленный перспективами, престарелый капитан полиции направил «уазик» к дому с черепичной крышей и кирпичными стенами. Железные ворота, кованая ограда. Отец управляющего казино «Эсмеральда» разводил пчел в полной безопасности.

— Витька! — нажав у двери кнопку, сказал в переговорное устройство (увидев это приспособление, Копаев снова вспомнил о цивилизации) дежурный.

— Ты какого хрена приперся? — донеслось сквозь стены и пространство.

— По пчелиным делам, — капитан понимающе мигнул приезжим, улыбнулся и, отпустив кнопку, добавил уже для них: — У него два «кавказца» во дворе — жуть. На Спаса попа порвали.

— А что там поп делал?

— Дом святил.

— Я сейчас собак спущу, — пообещало устройство. — И сразу тебе будет не до пчелок.

Но дежурного это не смутило, он снова подмигнул и заговорил:

— Ты лучше открой, Витька. Я все-таки представитель власти.

— Наконец-то, — пробормотал, водя вокруг себя глазами, полными иронии, Сидельников.

Устройство больше не разговаривало, вместо него тишину улицы стал нарушать голос хозяина дома, подходящего к воротам. Слушая эту русскую речь, изредка прерываемую печатными словами, Антон развернулся к операм и показал глазами на пояс Сидельникова. Собаки все-таки.

— Ты какого ляда… — начал старик, но закончить не успел. Несмотря на то что перед ним стоял человек в форме, видеть которого он привык каждый день, старик увидел незнакомцев и стал орать во двор, словно его резали: — Маня! Маня, мать твою! Спускай собак! Спускай собак!

Полянскому и Сидельникову, для которых такое махновское неповиновение действующей власти было в диковинку, пустили себе кровь в глаза и вломились внутрь ограды.

Две огромные лохматые собаки с черными мордами, роняя слюну и яростно грохоча истеричными басами, неслись навстречу непрошеным гостям.

Такой пальбы в Белоносово давно не слышали.

Два «макарова» отработали до полного истощения боекомплекта, в рукоятки со щелчками были забиты новые магазины, а собаки все выли, визжали и продолжали искать спиной ось земли. Крови в них было не меньше, чем в любом человеке, и теперь она, со свистом вырываясь из множества отверстий, рисовала по снегу причудливые узоры.

Гаенко-старший топтался на месте, словно не веря в то, что его охранников можно убить, разводил руками и смотрел почему-то на дежурного, который сам был белее снега.

— Что ж вы… сволочи… По какому праву… Под суд всех…

Бросившись к стогу сена, он выдернул из него вилы и стал возвращаться обратно. В контексте его предыдущего бреда становилось непонятно, про какой суд он говорил.

Такого активного старикана Антону встречать ранее не приходилось. Гаенко-младший знал, к кому везти жену, чтобы обеспечить ей полную безопасность. Пятерка телохранителей, бронированный автомобиль, заграницы — все ерунда. Беспонтовый кураж. «Тетю Веру» нужно было везти сюда и отдавать на попечение папе-пчеловоду.

— Не стрелять! — вскричал Копаев. Как поведет себя в такой ситуации Полянский, ему было еще неведомо, но что сейчас сделает Сидельников, Кряжину было известно хорошо. — Старик, я следователь Генеральной прокуратуры из Москвы!

Последнюю фразу Антон произнес автоматически. Не пробыв в этом населенном пункте и двух часов, он уже стал сомневаться в том, что его жители знают, что такое Генеральная прокуратура и где она находится.

— Убью гада! — заорал Гаенко-старший и понесся на Копаева как Челубей на Пересвета.

— Ну, вы уж извините, — пробормотал Полянский и нажал на спуск.

Из штанов старика вылетел пук ваты, из бедра выскочила струйка крови и стала беспорядочно метаться в поисках наиболее пригодного места на снегу.

Изумлению Копаева не было предела: хозяин двора продолжал наступать, припрыгивая на раненой ноге, как собака, поранившая себе ногу о бутылочный осколок. В глазах его горел огонь ярости, через который Антон, как ни старался, не смог рассмотреть хотя бы зерно разума.

Очень своеобразно повел себя в этой ситуации кандидат на должность в ГУВД по раскрытию преступлений в отдел компьютерных технологий. Насадив фуражку поглубже, он пригнулся и стал покидать двор, как под обстрелом. Его оружие по-прежнему находилось в глухо застегнутой кобуре.

— Это дурдом какой-то, — поджав губы, проскрипел Копаев и сделал быстрый шаг навстречу отцу Гаенко.

На первом полувзмахе он убрал в сторону вилы, на втором врезал хозяину двора валящий с ног хук.

Старик хрюкнул. От носа его оторвалась бордовая сопля, пролетела над припорошенным снегом мотоциклом и исчезла за забором.

— Полянский — в дом. Ломай двери к чертовой матери, — разрешил Антон. — Мне нужна дееспособная Вера Гаенко. — Сидельников, обойди двор. Похотин! — Не дождавшись реакции, Копаев крикнул: — Похотин!.. Иди сюда, капитан!..

Тот зашел во двор, живо оглядываясь по сторонам. Теперь, когда собаки застыли в позах последней судороги, вилы лежали на снегу, а ветер унес кислый запах пороха, он выглядел решительно.

— Старика в дом. Вызови врача. Здесь есть врач, Похотин? Я не спрашиваю о больнице, я спрашиваю о враче! Он есть в этом гребаном ауле?

Верой Гаенко оказалась субтильная особа с бегающими по сторонам глазами, тонкими пальцами и поведением, близким к истерике. Называть последнее характерной чертой было пока преждевременно, потому что Антон сам не знал, как выглядела бы в этой ситуации его жена.

Супруга Гаенко откровенно срывалась на девичий фальцет, заламывала пальцы, заставляя опера УСБ холодеть от той мысли, что они сейчас сломаются, и вела речи, сродни тифозному бреду. «Я ничего не знаю!», «Я ни в чем не виноватая!..», «Не убивайте нас, пожалуйста!..»

И только тогда, когда внесли старика и Антон громко объявил, что является следователем, а не киллером, все успокоились.

А ждали бандитов. Уезжая, Игорь Викторович предупредил всех, что случайно оказался втянутым в криминальную разборку, его несправедливо подозревают в хищении чужих средств…

— Кто, позвольте вас спросить, подозревает? — перебил старуху Гаенко Антон.

Подозревает руководство казино, где работал Игорь, сын. Он привез Верочку, дабы уберечь ее от расправы, а сам возвращается в Екатеринбург, чтобы восстановить справедливость.

— Правда? — уточнил Антон. — В Екатеринбург? А не в Баден-Баден, скажем?

— Нет! Как он мог подумать такое?! — сказала Верочка. Ее муж — честнейший и благороднейший из мужчин, ступающих по этой земле. Уезжая, он просил не вызывать полицию, потому что та с ними заодно.

— С кем с ними? — спросил Антон, у которого от заморочек управляющего, пригодных для облапошивания разве что придурковатой жены и родителей-маразматиков, стало ломить в висках.

— С бандитами, разумеется, — гордо отвечала Верочка, разочаровываясь несообразительностью следователя Генпрокуратуры. — Муж все уладит и вернется за мной.

Взяв ее за локоток, Копаев вывел ее во двор. Путаясь в деревенском платке, пахнущем коровой, Верочка морщилась до тех пор, пока не увидела собак. После этого морщиться перестала и впала в транс — самое лучшее состояние человека для проведения с ним задушевных бесед.

Вид у Эммы Петровны, надо сказать, был еще тот. А какой еще можно иметь вид, являясь свидетелем того, как к тебе на двенадцатый этаж в альпинистском снаряжении вламывается толпа мужиков? С одной стороны, конечно, приятно. С другой — непонятно: ждала одного Гаенко, и через дверь, а вошло шестеро, и через окна.

Джинсов на ней не было. Был короткий халатик, а под ним, судя по тому, как старательно поджимала под себя ноги на диване администратор «Эсмеральды», ничего. Ждала мужика, приняла душ, а пока тот где-то шлялся, сидела на диване в полной боевой готовности, держа на влажных волосах махровый тюрбан. Они все так делают.

Между тем в квартире гулял сквозняк — окон в конспиративной квартире Игоря Викторовича больше не было. Были одни рамы. Дотянувшись до пледа, лежащего на полу как огромная скомканная обертка от шоколадной конфеты, Копаев подал его женщине и получил в награду благодарственный взгляд.

А квартирка ничего. Метров, наверное, пятьдесят. У одной стены диван и два кресла, у второй — телевизор диагональю никак не меньше полутора метров. На экране застыло оскалившееся лицо губернатора Калифорнии — он в очередной раз спасал мир. На сервировочном столике, прикаченном из кухни, стояла бутылка хванчкары, наполовину наполненный стакан и еще один, пахнущий так, что перебивал даже запах начищенной ваксой фээсбэшной спецобуви. Волнение и присутствующие медикаменты оправдать можно — Железный Арни только что собирался бросить кусок асфальтовой дороги в окно, и в этот момент пришли гости. На паркете, посреди комнаты, чернело пятно, похожее на след от разорвавшейся звезды. Но это не звезда. Это спецсредство «Заря», при взрыве которого у любого нормального человека на несколько секунд пропадает зрение, слух, обоняние, а процесс отправления естественных надобностей более не зависит от волевых качеств. Эту штучку, по всей видимости, и сунули спецы в форточку прежде, чем войти.

— Ай-я-яй, Эмма Петровна, — огорчился Антон, выискивая взглядом место, куда можно было бы присесть. — Как вы оказались в Екатеринбурге? Но прежде всего — мы же договаривались, почему мне не позвонили?

— Почему это я должна была вам звонить?

— Потому что мы договорились: как только вы увидите Гаенко, так сразу мне позвоните. Почему?

— Это вы со мной договаривались. Я с вами ни о чем не договаривалась, — объясняла уже владевшая собой леди-вамп. — А это не одно и то же. Скоты…

Последнее относилось, как можно было предполагать, уже не к Копаеву.

— Понимаю, — Антон посмотрел на часы. С того мгновения, как ФСБ оказалась в квартире, прошло пять часов. Если Гаенко выбежал за сигаретами или презервативами — это одно. Если уехал по делам и обещал быть к ужину — это другое. — Где он?

— Кто?

— Этот юркий управляющий казино, где вы за администратора.

— Спросите у его жены, — покривилась Постникова. — А здесь живу я.

— Я спросил. Она сказала, что тот должен быть именно по этому адресу, — Антон потыкал пальцем в направлении пола. — Она почему-то решила, что это ее квартира. Но о вас ничего не говорила. Думаю, она даже не знает, что вы существуете.

Эмма Петровна пустилась в расплывчатые объяснения, характерные для людей, готовых ко всему, но только не к спецсредству «Заря». Она говорила о ключах, которых полгода назад дал ей Гаенко, дабы той не было необходимости ночевать в темных подвалах и на сырых чердаках. О том, что видела в последний раз управляющего в тот самый день, когда приходил «следователь Генпрокуратуры», и обо всем другом, что Антона не интересовало или могло заинтересовать, но не сейчас. Любовный треугольник? Фффу… Какая мерзость. Игорь Викторович любит свою жену, и было бы подлостью вмешиваться в их очаровательные семейные отношения.

Наполнив бокал до краев, она пила его частыми глотками, как минеральную воду, и кадык ее на точеной шее дергался вверх-вниз, словно привязанный за веревочку к желудку.

Она могла бы говорить еще долго, потому что не на работе. Но в тот момент, когда Эмма Петровна поведала грустную историю о том, что Гаенко ей даже не звонит, произошло прямо противоположное. Словно возражая против беззастенчивой лжи прелестной администраторши, раздался звонок. Но не телефонный, а в дверь, и напоминал он взрыв гранаты, которую бросили под Царь-колокол.

Боммм…

Живи в этой квартире кошка, завтрашним утром она проснулась бы законченной истеричкой.

— Странно, — пробормотал командир группы задержания, и маска на его лице в нижней своей части шевелилась, как мультяшная. Он смотрел на свою радиостанцию, словно подозревал, что она вышла из строя. У подъезда находилось несколько экипажей машин ФСБ, и все вместе они пропустить в подъезд Гаенко не могли. В смысле, пропустить могли, но не имели права не предупредить об этом.

— Я открою, — словно домашних, предупредил Антон и направился к двери.

Щелкнул замком, потянул на себя дверь и увидел сухощавого мужчину лет пятидесяти с небольшим. Его принадлежность к профессорскому составу выдавала бородка клинышком и четко поставленная, донельзя интеллигентная речь, коей мужчина стал оправдываться. Одет он был удивительно: в трико, тапочках и клетчатой рубашке.

— Я прошу извинить меня великодушно, — говорил он, — но хозяин этой квартиры посетовал на то, что не может дозвониться до квартиры. Ему что-то нужно срочно передать даме, находящейся здесь, однако трубку никто не снимает. Возможно, я несколько не к месту, — увидев перед собой мужчину вместо женщины, гость сразу сообразил, что оказался в круговороте чужой интимной проблемы, — но он просил помочь, и я, как человек отзывчивый…

Копаев, еще раз рассмотрев соседа с ног до головы, мгновенно понял две вещи. Вещь первая — он опоздал. Вторая — он наконец-то понял, каким образом его провели.

В руке профессора находилась телефонная трубка беспроводного радиотелефона, которую сосед и должен был вручить женщине для разговора.

Резко наклонившись, Антон выхватил трубку и приложил к уху.

В ней слышались короткие гудки. Все правильно. Трубку на том конце можно было вешать сразу, едва старик заговорил, — он говорил не с женщиной, а это означало, что идти в квартиру Гаенко нельзя. Такого способа получения оперативной информации в арсенале опера УСБ не было до сих пор. Простая телефонная трубка от радиотелефона, снятая с базы, на расстоянии может оказаться великолепным прослушивающим устройством.

Вернув телефон гостю, он быстро пересек квартиру и по пояс высунулся в окно. Плохо, что вокруг него никто ничего не понимал, а объяснять не было времени.

Морщась на ветру, Копаев с высоты двенадцатого этажа быстро осмотрел все пространство под домом. Если не считать тронувшегося в путь черного «Вольво» — благо определить марку было легко по «вырезанным» вдоль задней части кузова крыльям, — ничего необычного на улице не происходило.

— Дай команду своим, — сказал Антон старшему группы. — Черный «Вольво», модель «S-восемьдесят». Только что отъехал от дома напротив.

Командир группы наговаривал что-то людям внизу, а Антон, вернувшись к дивану, присел на его край:

— Надежды, что это он, мало. Но это все, что есть. Вы ведь, Эмма Петровна, все равно не скажете, на чем Гаенко ездит, верно?

— Я бы с радостью, — еще пять минут назад она послала бы Антона подальше, но пять минут назад он дал ей плед, чтобы согреться, — но не имею понятия.

Копаев кивнул, другого он и не ждал.

— Женщину в ИВС. Пригласите сотрудницу ФСБ. Задержанная должна одеться в ее присутствии.

Усевшись в машину, он настроил радиостанцию на волну ФСБ, и Сидельников направил машину к центру.

— Это Контора разговаривает, что ли? — спросил Полянский, наклонившись вперед.

«Восьмой, я у объекта…»

«Куда следует?»

«В сторону центра, по Ленина…»

— Это они не нас ведут? — усмехнулся Сидельников, уверенно держа машину в левом ряду.

«Восьмой, ты запроси у Второго — он ничего не напутал? Точно «Вольво»? Точно «восьмидесятая», точно от дома на Маршала Тухачевского?»

«А в чем проблема, Пятый?» — Новый голос в эфире, знакомый по квартире. По-видимому, у него не было желания играть в шпионов при полной слышимости.

«В машине два человека, один из которых сотрудник полиции…»

Антон поморщился. Интуиция его подвела. ФСБ ведет машину, в которой едет на работу полицейский.

«Этот московский парень часом не перестарался?»

«Веди объект», — голос командира группы захвата был тверд, и поддерживать иронию подчиненного не хотел.

— Говорит московский парень, — приблизив микрофон к губам, врезался в разговор Антон. — В каком звании сотрудник полиции?

Последовавшую за этим тишину можно было объяснить либо смущением от неожиданного разоблачения, либо старанием, с коим Пятый выполнял новое распоряжение.

— Я Одна тысяча Двести Сорок Второй, на всякий случай, — злорадно улыбнувшись, добавил Кряжин.

«Один-Два-Четыре-Два, — отозвался Пятый, обнаружив полное отсутствие чувства юмора, — я — Пятый. У человека в форме сотрудника полиции справа от водителя по одной большой звезде на погонах. Майор, получается… Как понял?»

— Школа! — усмехнулся Антон. Не — «у сотрудника полиции», а — «у человека в форме сотрудника полиции». Все правильно. Пока не доказано соответствие существа форме, речь можно вести только о ней.

— Я понял. Нарисуй мне водителя.

«Кожаная куртка, темная. Волосы светлые, средней длины… Черт, тонировка зеленая, цвета искажаются… Сейчас, справа подойду…»

«У водителя на правой руке перстень с прозрачным камнем, черный свитер с высоким воротником, гладко выбрит, ему около тридцати пяти — тридцати восьми. Это все. В «Вольво» ведется оживленный разговор…»

— Ты что, заходил к ним? — съязвил Антон.

«Нет. Подрезал на перекрестке. Со стороны водителя. Вам же водила нужен был?»

— Красавчик! — восхищенно выдохнул Сидельников. — Стандартная ситуация. Подрезаешь кого-нибудь, опускаешь стекло и начинаешь называть пидором. Тому после этого не остается ничего другого, как тоже опустить стекло и убрать тонировку зеленого цвета.

Антон подумал.

— Пятый, как вел себя майор полиции? Осадить не пытался?

Ему ответили, что майор сидел тихо, и только неподвижный серый рукав полицейского кителя — единственное, что было видно через опущенное стекло, — лежал неподвижно.

— Пятый, слышишь меня?

«Слышу».

— Уроните объект. Спасибо за помощь.

Только что прозвучала команда выпустить «Вольво» из-под контроля и следовать по домам. На фоне наступившего утра это выглядело, как начало дня, не обещающее ничего интересного. Но Антон был прав. Он понятия не имел, кто такой тридцатипятилетний мужчина в кожаной куртке темного цвета, имеющий на правой руке перстень с прозрачным камнем. Старт от дома, где расположена квартира Гаенко — не повод водить «Вольво» по всему Екатеринбургу, а привычка начисто бриться, — не особая примета и не принцип поиска. Да и полицейский майор этот… Устроить переполох, чтобы потом из ГУВД в Генпрокуратуру прилетела жалоба?

— Ты что, очумел, Шульгин? — яростным шепотом спрашивал заместителя Чубасов. — У тебя с головой все в порядке?! Ты хочешь заставить меня поверить, что Гринев держал тебя под прицелом? На кой черт ему стрелять в тебя? У меня с утра уже двое журналистов порог обивают! — молодым людям с карандашами в руках не терпится выяснить подробности смерти полицейского!..

Генерал-майор посмотрел на генерал-лейтенанта взглядом твердым, но подчиненным.

— Кривошееву я все рассказал так, как нужно. Он на то и руководит пресс-службой управления, чтобы объяснять людям то, чего они сами не понимают. Пусть папарацци идут к нему и получают ответы на свои вопросы.

Чубасов показал ему на стул, и зам его занял.

— У меня не было иного выхода. Гринев убил «федерала», игравшего под водителя такси, едва догадался об опасности. После этого скрылся, а это означает, что он стал опасен вдвойне. В казино, куда я поехал, Гринев стал выбрасывать из рукава «браунинг»…

Не дождавшись поддержки, добавил:

— Мне нужно было дождаться, пока он выстрелит и попадет в меня или кого-то из сыщиков, которых я взял с собой на задержание?

Он спросил и смотрел на начальника ГУВД так, словно подозревал, что тот мог ответить утвердительно.

Чубасов водил дужкой очков по губам, стараясь сформулировать свой вопрос таким образом, дабы он не выглядел чересчур откровенно и прямо. Лучше было бы, чтобы Шульгин помог и озвучил тему сам, но он сидит и внимательно смотрит. Послал генерала в резиновых сапогах на «землю». Тот и сходил… Скверно.

— Шульгин, вот эта смерть… Гринев сейчас убит и…

— Вы хотите спросить, что нам дала смерть полицейского?

«Молодец, заместитель! — пронеслось в голове начальника. — Вероятно, кресло первого зама все-таки примерить под него придется. Да и как не придется? Сам его направил на поиски, и, как бы все ни закончилось, получается, что это я санкционировал перестрелку. Молодец, генерал-майор! Работать умеешь. Если подтянуть, подучить, может, и цены ему не будет. В любом случае человек он не из разговорчивых, а таких держать нужно при себе. Временами приглаживая, временами шерстку ероша…»

— Грубо ты сказал, — отрезал Чубасов. — Я не это хотел спросить.

— Извините, я не так хотел ответить. Но, как бы то ни было, смерть Гринева поставила перед «важняком» из Генпрокуратуры преграду в получении информации.

— Шульгин! — вскричал Чубасов, начиная нервничать из-за привычки заместителя называть вещи своими именами. — Среди наших задач нет задачи воспрепятствовать следователю Генпрокуратуры в получении достоверной информации! Наша цель — добывать ее вперед его!..

Чубасов недовольно покривился — в кармане зама запиликала трубка. «Разрешите?» — спросил взглядом Шульгин. Генерал недовольно кивнул.

— Хорошо. Я вас понял, — торопливо, стараясь дать понять начальнику, что разговаривает по служебной нужде, и торопясь, сказал Шульгин. — Если будет необходимость, я на вас выйду. — Спрятав телефон на место, виновато покосился на генерала: — Извините…

— Полянский когда выходил на связь?

— Только что, — сразу ответил заместитель и распахнул папку, от которой Чубасов сразу отвел взгляд.

Нет, в семидесятые и даже в восьмидесятые работать было проще. Прокуратура, КГБ и МВД и тогда пытались тянуть одеяло на себя, но в условиях отсутствия развитой демократии это выглядело прилично и не вызывало таких противоборств. Менты валили «гэбистов», «гэбисты» — «важняков», а последние сажали первых и тогда, но над всеми стояла одна большая сила, и все выглядело организованно и, казалось, даже по плану. Сейчас понять что-либо трудно, в структурах работают дикие люди, в судах сидят недоумки и политические проститутки. Раньше был народный суд, и народ там работал, нужно сказать, еще тот. Все по путевкам от партии и ее же организаций. Сейчас судей набирают по объявлениям в газетах, фильтруют через купленные квалификационные коллегии и в итоге усаживают в кресла задницами, которые годны только для придавливания тюремной шконки. То же самое происходит в прокуратуре и полиции. ФСБ — тема особая и нынче неприкосновенная. Кого и зачем туда набирают, не каждого ума дело. И чем они занимаются, тоже никого не касается. И с кем они этим занимаются, также тайна за семью печатями, однако когда кого-то из них находят с дырой в голове, все сразу едут к Чубасову, словно это он виновен в том, что убийца до сих пор не задержан и не предоставлен суду.

— И что говорит Полянский? — проговорил генерал и тут же подумал: «Нет, еще десяток лет назад не нужно было внедрять в бригаду следователей Генпрокуратуры людей, чтобы те помогали начальникам ГУВД не увольняться на пенсию раньше срока»…

— Разговор мой с ним записан. Прослушайте прямо через диктофон.

Шульгин нажал кнопку на трубке.

«— Где вы сейчас, Полянский?

— Кряжин деморализован смертью Гринева. После того как мы посетили квартиру Гаенко и Постникова была задержана, следователь некоторое время водил по городу «Вольво» с подозреваемым, но потом велел группе наблюдения ФСБ машину отпустить.

— Что он намерен предпринять?

— Он послал Сидельникова за чаем и сдобой. Мне кажется, он не знает, что делать.

— Откуда звонишь?

— Из кабинета… Оп… Кто-то идет. Я отключаюсь…»

Чубасов велел прокурутить еще раз.

Закурил, пострелял глазами, словно видел только что нечто знакомое, а теперь потерял.

— Ну-ка еще раз.

Шульгин готов был включать и выключать диктофон до поздней ночи. Главное случилось — Чубасов теперь сделает все возможное для того, чтобы прикрыть действия своего заместителя во время встречи со своим же опером. А значит, он на верном пути.

«— …Что он намерен предпринять?

— Он послал Сидельникова за…»

— Стоп! — Палец генерала вонзился в воздух в направлении диктофона.

Шульгин послушно и быстро нажал на кнопку.

— Еще раз свой вопрос.

«Что он намерен предпринять?..»

Начальник ГУВД снова ткнул пальцем:

— Что это?

Шульгин не поверил своим ушам и вернул пленку на заданное место. Прослушал снова и постарался спрятать взгляд от начальника. Ах, Чубасов… Вовсе не так прост генерал, каким кажется. Слава о нем в конце прошлого тысячелетия ходила добрая. И инспектором уголовного розыска был что надо, и начальником уголовки одного из РОВД Екатеринбурга проявил себя блестящим, да и начальником службы криминальной полиции был отличным. Вошел в ГУВД, стал менее заметен, приучил окружающих к своему душевному спокойствию и вяловатости. А тут нате, не выдержал…

Сразу после того как на пленке прозвучало неоднократно воспроизводимое слово «предпринять» и воцарилась вынужденная тишина длиною в доли секунды, стало слышно два писка. Они звучали и тогда, когда Шульгин спрашивал, но их просто не было слышно. Их и сейчас можно обнаружить, если только порядком поднапрячь слух. Но все-таки слышно: «пи…», «па…»

— Я тебе могу даже назвать две последние цифры телефонного номера, который набирал некто на мобильной трубке. Это «три» и «девять», — отвалившись на спинку высокого кожаного кресла, Чубасов насмешливо прищурился и щелкнул зажигалкой. — Значит, говоришь, «оп, кто-то идет»?

Лицо генерала в табачной дымке казалось зловещей маской хохочущего Мефистофеля.

— Значит, Полянский под полным твоим контролем? Шульгин, скажи честно — я кажусь тебе идиотом?

— Товарищ… — сбился зам. — Нет же, конечно!

— Тогда я тебе ответственно заявляю, что под полным контролем не Полянский у тебя, а ты у следователя Генпрокуратуры! А то, что ты успел вперед «важняка» к телу Гринева, — это просто его недоработка. Все не безгрешны. Это тот случай из десяти, когда тебе удалось подумать о чем-то быстрее, чем ему. 

Выйдя из машины, управляющий казино «Эсмеральда» захлопнул дверцу и направился к крыльцу.

Прошагав под внимательными взглядами охранников через створку металлодетектора, Гаенко вышел в коридор и направился к самой дальней двери. Есть места в России, которые всегда успевают за западными веяниями. Это банки. Мраморные стены, гранитный пол, мозаичные потолки — так в США, например, не все храмы украшены. Стекла — пуленепробиваемые, система безопасности — понадежнее, чем на машине Игоря Викторовича, и за каждым таким стеклом лицо, никогда не перестающее улыбаться. Есть должности, при которых постоянное наличие улыбки на лице обязательно, как прокладка на каждый день. Хозяйки этих улыбок их уже просто не замечают. Хоть прыгай вприсядку, хоть наклоняйся — улыбка не стряхивается, хоть убей. Стюардессы, те тоже всегда улыбаются, но эти улыбки больше похожи на послеоперационный незаживший шов. Резиновые. Возьми пальцами за щеки, сведи пальцы — улыбка исчезнет. Отпусти — щеки снова расползутся.

Дело в заработной плате. В некоторых банках девушки постоянно улыбаются от души, даже когда от них это не требуется. В месяц они получают как весь экипаж воздушного судна вместе с первым пилотом и штурманом.

Дойдя до дубовой двери с золоченой табличкой «Управляющий» и золотым же позументом по косяку, он нажал на звонок.

Его, конечно, впустили. Во-первых, человек он здесь привычный, во-вторых, все равно до главного в этом заведении ему еще далеко. Сначала его встретят двое, которые проверят документы и наличие «железа» на теле. Теперь уже не рамкой, а ручным металлоискателем. Пропустят, и еще один рубеж обороны — приемная. Там сидит секретарша управляющего. Она единственная, кто не улыбается. Пиджак у нее распахнут, а за поясом рукоятка «ПСМ». На шпильках и в мини она никогда не ходит, все больше в туфлях на плоской подошве и в брюках. Кофе она не занимается, для этого есть секретутка с намазанными, как вареники клубничным вареньем, губами.

Эта неулыбчивая секретарша с пистолетом в миниатюрной кобуре за поясом — последний блокпост перед главным лицом в банке. Если ей человек не понравится, она тут же нажмет на кнопку крошечного пульта в кармане, в два раза меньше, чем пульт Игоря Викторовича от «Вольво», и снова появятся двое из передней. Они возьмут посетителя за локотки и выведут вон. Могут даже объяснить по пути к выходу на улицу, чтобы тот здесь больше не появлялся.

Такая вот суровая жизнь за несколькими рубежами обороны у управляющего банка.

Но Гаенко пропускают везде. Есть указание: пропускать, предварительно выполнив с ним все мероприятия по линии СБ.

Секретарь, узнав Гаенко и прекрасно зная, что тот уже дважды проверен, все равно ощупывал всю одежду управляющего казино взглядом. И взгляд этот был так проникающ и чувствителен, что в тот момент, когда он скользил по брючным карманам Игоря Викторовича, тот чувствовал легкую эрекцию.

— Какими судьбами, Игорь Викторович? — поприветствовал один управляющий другого, и чувствовалось в этом голосе некое понимание и близость. Не душевная, конечно, боже упаси — деловая.

— Те четыре миллиона, которые я просил перевести, — напомнил Гаенко.

— Те четыре, что без четырех тысяч и двухсот долларов? — уточнил хозяин просторного, пахнущего ванилью кабинета.

— Я хотел бы, чтобы три с половиной были переведены на другой счет.

— Да нет проблем, — удивился банкир. — Неужели вы видите проблему настолько серьезной, что даже не решились распорядиться об этом по телефону?

Гаенко провел руками по волосам и чуть потемнел лицом.

— Три миллиона и пятьсот тысяч долларов. Вот номер счета и реквизиты банка, — он переложил бумажку из кармана пиджака на стол и просяще посмотрел в сторону хозяина кабинета. — Он в Австрии. Я могу рассчитывать, что деньги будут переведены завтра?

— Конечно, — банкир смахнул бумажку в ящик и поправил лацканы сбившегося пиджака. — У вас проблемы? Впрочем, это не мое дело. Был снова рад иметь с вами дело. О деньгах не беспокойтесь. Да, чуть не забыл. Вклад на предъявителя?

— Там указано, — и Гаенко показал глазами на столешницу, под которой скрывался ящик с бумажкой.

— Два с половиной процента за услуги банка, — быстро подсчитал на калькуляторе часов банкир, — это… Восемьдесят семь тысяч пятьсот долларов. С какой суммы прикажете забрать?

— С оставшейся здесь, — дернул щекой Гаенко и поспешил откланяться.

Усевшись в машину, управляющий казино включил зажигание.

По дороге вынул из кармана трубку:

— Алло, это я. Все сделано. В среду деньги будут на указанном счете.

— Хорошо. Я вас понял, — был ответ. — Если будет необходимость, я на вас выйду.

Он выйдет на него, если вдруг у него появится такая необходимость! Тварь продажная…

«После всего того, что сделано, ты еще захочешь выйти на меня?!»

Скомкав в руке трубку-«раскладушку», Гаенко забросил ее под сиденье рядом.

На въезде в Успенский переулок управляющего охватил жар. И три с половиной миллиона долларов сразу стали чем-то малозначимым, невесомым. Гаенко понял, что машину эту уже давно нужно было бросать на какой-нибудь подземной стоянке, пересаживаться на другую, противоположную по форме и содержанию, например на «ВАЗ-2106», и спокойно ездить по городу.

Вот и доездился! Сзади два «Форда» самой отвратительной раскраски в мире — сине-белые, да еще и со включенной сиреной, слева — еще один, такой же.

Вот и доездился. Перед глазами Гаенко мгновенно встали два трупа из «Эсмеральды». Один хамоватый тупица, второй со сливой в руке. И оба мокрые от крови и бездыханные.

А повесят — троих.

«Водитель автомобиля три-три-пять, принять вправо и остановиться!..»

Да, доездился… Неужели — все?..

Может, поддать газу? А что толку? Эти исчезнут сзади за горизонтом, а уже на выезде из города просто примут как родного. Сначала колеса прострелят, а потом задницу.

Справа, сквозь зеленую тонировку, ему было хорошо видно, как из поравнявшегося с ним «Форда» торчат руки, и эти руки держат «макаров». На рукавах стрелявшего были хорошо видны две фосфоресцирующих полосы, коими обвешивают экипировку дорожной полиции.

Вот так. Раньше стреляли сзади и по колесам. Теперь стреляют сбоку, в упор, и в голову.

Если задержат… На чем он остановился?.. Ах да! В какую такую ночь с тридцатого на тридцать первое?! Он спокойно вышел из казино, улыбался кассиру и сурово глядел на охрану! Кто и зачем у него в офисе резал и стрелял, ему неведомо!

Все, приехали. Впереди, поперек дороги, стоит «КамАЗ». Где его взяли в центре города?! Им же запрещено здесь появляться — «КамАЗам», «МАЗам» и другим фурам.

— Из машины, урод, быстро!.. Иди сюда, сука!..

Гаенко вышел бы, конечно, сам. И даже поднял вверх руки, чтобы продемонстрировать свою добрую волю. Но менты серчали за попусту использованные боеприпасы, а потому били и катали, били и катали…

Когда Гаенко пришел в себя, он понял, что находится в очень странной позиции. Руки его, широко раставленные, лежали на теплом капоте «Вольво», а ноги раздвинуты в сторону под таким углом, что управляющему было не по себе. Почки болят, печень ноет, с любимой курткой из кожи ламы придется прощаться.

«ДПС», — прочитал Гаенко на борту одного из «Фордов», стоящих за «Вольво». Прочитал и поежился.

Спецрота ДПС Екатеринбурга славится своим неинтеллигентным отношением к преступникам на колесах. И то, что он еще способен стоять, можно отнести разве что к везению.

— Мы взяли его, — услышал он за спиной. Трещала рация, и нетрудно было догадаться, что кто-то докладывает о результатах проделанной работы.

— Неужели? — слышалось раздраженное восклицание. — А я думал, вы его до Уральского хребта гнать будете!

— Да эта машина под броней! — возмущенно оправдывался человек из дорожно-патрульной службы. — Пули, как горох, отскакивают!

— Установите личность, я сейчас подъеду.

«Стоп, стоп… — простучало в гудящей голове Гаенко. — Что значит — установите личность?»

По его карманам, как змеи, зашуршали чужие руки. Словно многоголовая гидра обвивала управляющего казино, чтобы задавить еще до суда.

— Что происходит, ребята? — забубнил Гаенко. — Что случилось и при чем здесь я?

— Хорошо одет, — не обращая внимания на обычную речь задержанного, проскрипел кто-то за спиной. Тот, наверное, кто скользил ладонями по шелковой рубашке. — За хорошие тачки и оплата соответственная, верно?

— В каком смысле? — не понял тот.

— В том смысле, — говорил, по-видимому, тот, что водил руками по его штанинам — голос слышался снизу, — что на всякий хрен с винтом есть жопа с лабиринтом. Или ты думаешь, что раз есть ключ родной, то можно садиться и ехать?

— Я ничего не понимаю! — уже совершенно искренне вскричал управляющий. — Куда садиться?! Какой ключ родной?!

Его толкнули в затылок, он снова опрокинулся на капот собственной машины.

— Что, — продолжали никому не нужный допрос, — до системы охраны «Эхо» ваши шаловливые ручки еще не добрались?

— «Эхо»? — морщась от боли, глупо переспросил Гаенко. — Эта система на моем автомобиле. И мои руки до нее, действительно… Подождите… Прекратите бить меня по голове! Вы за что меня задержали?!

— Вот пес, — возмутился по-прежнему невидимый инспектор. — Тачка эта фонит, как деревенский туалет!

В сознании Гаенко заискрились кристаллы счастья.

— Черт возьми!.. Я забыл! Я забыл систему с охраны снять!

Инспекторы не выдержали. Трое фыркнули, а один даже рассмеялся. Он-то, собственно, и предложил:

— А ты иди, сними.

— Можно? — Управляющий оторвался от капота и протянул к водительской дверце руку. — Можно?

Окружение опешило.

Ни слова более не говоря, Гаенко проник в салон, отщелкнул пластиковый щиток сбоку от CD-проигрывателя и привычными движениями набрал на панели, похожей на мобильный телефон, шесть цифр.

— Вы… — голос управляющего осип и стал чуть увереннее. — Вы меня за это задержали?

Какая глупость… После неприятного разговора в банке он совсем забыл отключить систему наблюдения, связанную с компьютером ГИБДД. Если его сейчас все-таки повезут в райотдел, этот случай можно смело заносить в Книгу рекордов Гиннесса как самое глупое задержание в истории самых глупых задержаний!

Прапорщик — да, теперь точно было видно, что качество рубашки управляющего на ощупь проверял прапорщик полиции, — не сводя глаз с «Вольво», уселся в свою машину и посмотрел на экран бортового компьютера. Закурил и только после этого вернулся.

— Он действительно снял машину с охраны. Документы проверьте еще раз.

Свидетельство о регистрации, водительское удостоверение. Гаенко никогда не позволял себе садиться за руль без этих бумаг. И все это, как и во время каждой остановки его машины сотрудниками ГИБДД, было в полном порядке.

— Зачем же вы стали убегать? — перешел на другой тон прапорщик.

— Во-первых, у меня громко играла музыка. Я не сразу заметил. Во-вторых, я испугался и действовал автоматически, — Гаенко почувствовал фарт и смело забрал с капота сигареты. — Сейчас столько случаев нападения на дорогие машины под видом проверки сотрудниками ГИБДД…

— Что, восемь бандитских «Фордов», перекрашенные под транспортные средства ГИБДД, с двадцатью бандитами в полицейской форме гнали вас через весь город? Вы не преувеличиваете возможности своей фантазии?

Гаенко, распознав в произношении прапорщика нотки безволия, мгновенно сориентировался.

— Послушайте, я, безусловно, виноват. Так включать проигрыватель в машине, конечно, нельзя. Своими безответственными действиями я оторвал от работы взвод сотрудников полиции, которые сейчас могли запросто дарить людям добро. Плюс испорченные патроны… Опять же нервы, бензин, амортизаторы, износ резины… Словом, сто долларов, я полагаю, вполне разумная компенсация за понесенные моральные и материальные издержки.

Денег менты брать не стали. Удивительный факт. Посоветовали засунуть в… Неважно, в общем, куда. Главное, что даже не посмотрели на сотку. Просто расселись по машинам и уехали, оставив Гаенко посреди улицы с купюрой в руке. 

Этот разговор должен был случиться, и он случился. Наступал момент, когда Антону после недели расследования нужно было объяснить происходящее Быкову. Нет ни одной государственной должности, когда бы должностному лицу не приказали явиться и доложить о проделанной работе.

Вопрос был один. Что сделано и каковы перспективы расследования. Ответ, наверное, крылся в папке Антона, которую он прихватил на конспиративную квартиру. Однако вынимать из нее документы и апеллировать к вниманию начальника УСБ ГУВД Екатеринбурга Антон Копаев пока не торопился.

— Если позволите, я начну в обратной последовательности, — подумав, заявил Антон. — Так мне удобнее будет изъясняться, а вам легче понимать. И первое, о чем я вам расскажу, будет информация, полученная мною из Федеральной службы по финансовому мониторингу.

— Из Финансовой разведки? — удивился Быков. Очевидно, сильно, раз нашел в кармане очки, раздвинул дужки, однако вместо того чтобы надеть, прикусил одну из них.

— Это очень удобно — иметь возможность работать с этой системой. Данные аккумулируются в базе данных, группируются по признакам, проходят компьютерное исследование, после чего из общего числа машина выдает данные по сделкам, которые необходимо дополнительно и тщательно проанализировать. Скажем, на пятое мая текущего года, когда я посетил ФСФМ, было зарегистрировано семь тысяч пятьсот тридцать четыре сделки, и сто две из них машина выбрала как будущие объекты для пристального внимания лиц, производящих финансовые расследования.

— Продолжай.

— Чем еще занимается ФСФМ — спросите вы меня. И я вам отвечу: ответами на запросы различных силовых структур и коллег из-за рубежа. Все. Теперь переходим к тому, что случилось непосредственно до моего посещения финансовых сыскарей.

На данный момент задержан один из охранников Крыльникова — Стоцкий. Информация, которой он располагал, на первый взгляд может показаться малозначимой, однако для меня скромные откровения испуганного сыщика стали настоящим кладезем данных.

От него я узнал, что контакт с Крыльниковым имел Гринев, сам же Стоцкий находился на подхвате. Это может показаться оговором в условиях недоказуемости обратного, однако последующие за этим события подтвердили, что он прав.

От него мне стало известно об одной черте характера покойного полковника, о которой при иных обстоятельствах я вряд ли когда узнал бы. Крыльников Андрей Николаевич был одержим идеей собственного фарта и лицезрения сего окружающими. На этом я тоже прошу сконцентрировать свое внимание.

— Что-то много мне приходится концентрироваться, — усмехнулся подполковник Быков.

— События, происходящие стремительно, уверили меня в том, что концентрироваться нужно, — улыбнулся Антон. — Иначе можно очень много пропустить.

Задержана Постникова. Эмма Петровна работала администратором в казино «Эсмеральда» под управлением Гаенко. Сейчас я могу с уверенностью утверждать, что отношения между ними были не только официальные. О происходящем в квартире на Маршала Тухачевского я вам докладывал по телефону, поэтому повторяться не вижу смысла. Главное, чтобы вы поняли о крепкой связи, существующей между Постниковой и управляющим.

Антон хлебнул чай и виновато улыбнулся:

— Вынужден признаться: Гаенко меня провел. Первый раз вижу, чтобы телефонную трубку можно было использовать подобным образом. Он отъехал от дома на автомашине «Вольво», как я и предполагал.

— Почему не задержал? — спросил Быков. — Насколько мне известно, ты имел такую возможность.

— Возможность имел, — согласился Антон. — Но не имел уверенности в том, что это Гаенко. Представьте ситуацию: я задерживаю «Вольво», в ней находятся посторонние для следствия люди, а за всей этой картиной наблюдает Гаенко, следующий за мной по пятам от дома. После трюка с трубкой последнему я не был бы удивлен!

В любом случае Гаенко на данный момент лишь наполовину может быть уверен в том, что его ищут целенаправленно. Человек, убивший двоих людей, не может быть уверенным в том, что он установлен как убийца, до тех пор, пока не убедится в этом лично. Ни жена, ни родители ему об этом сообщить не могли — за предками присматривают в Белоносово, за Верочкой — в райотделе.

Кроме того, в машине на тот момент находился какой-то майор полиции. Это не показатель невинности Гаенко, но вероятность того, что майор окажется не при делах, а потому его придется выпустить. Лишний человек, носитель информации, окажется без присмотра. Мне это тоже показалось излишним. Где он сейчас, я не знаю. А еще я не знаю, за что генерал-майор Шульгин застрелил своего подчиненного по фамилии Гринев.

— Застрелил? — переспросил подполковник, словно в сомнении. — Не применил оружие, а застрелил?

— Верно, — согласился Антон. — Я бы даже добавил: не вынужденно застрелил, а убил.

Я могу доказать это сам и без участия Молибоги, но тот приобщает к делу материал, который прямо указывает на то, что Гринев Шульгиным был убит. Мотив такого поступка я могу лишь предполагать, однако в этом случае мне придется признать еще и то, что Шульгин монстр.

Папка наконец-то вжикнула. Из нее появились три листа бумаги с мелким печатным текстом, печатями и подписью — скрепленное степлером заключение судебно-медицинской экспертизы.

— Можете убедиться сами, — кивнул Антон, найдя для начальника место, где следовало читать. — Я ставил вопрос следующим образом: «Соответствует ли положение тела Гринева в момент попадания в него снаряда позе, указывающей на то, что он держал левую руку поднятой до уровня плеча?» Ответ Молибоги: «Результаты зондирования канала, образованного в мышечной структуре и внутренних органах обследуемого вследствие попадания пули калибром девять миллиметров, прямо указывают на то, что в момент ранения обследуемый находился в положении стоя с опущенными вдоль бедер руками». Длинно, конечно! — усмехнулся Копаев. — Зато не придерешься!

— Ты хочешь сказать… — поморщившись, заговорил Быков.

— Я хочу сказать следующее. Когда руку поднимаешь, мышца груди смещается по отношению к скелету. Опускаешь — мышца возвращается на место. Если бы пуля попала в грудь Гринева в тот момент, когда он держал руку поднятой, рана на мышце груди при зондировании не совпала бы с раной в грудной клетке. Здесь же полное совпадение. Таким образом, я утверждаю, что генерал-майор Шульгин совершил убийство капитана Гринева, — поиграв замком папки, Антон поднял глаза на начальника Следственного управления. — Задайте мне вопрос, который вы должны задать.

Быков подумал.

— Копаев, если капитан не выбрасывал пистолет из рукава, тогда откуда Шульгин знал, что он у него есть, да еще и малокалиберный?

— И это тот самый вопрос, которого я ждал! — воскликнул Антон. — Шульгин косвенно объясняет это так: раз Гринев убил сотрудника ФСБ из малокалиберного «браунинга», значит, он при нем и сейчас. Но проблема в том, что, располагаясь к генералу так, как описывал сам генерал, Гринев даже не смог бы поднять руки — ему мешал подоконник.

Быков встал, небрежно отодвинул ногой кресло и прошелся по кабинету походкой писателя, который никак не может придумать синоним слову «растерянность».

— Я не думал, что ты так глубоко копнешь Антон…

— У меня фамилия такая.

— Я всего лишь подозревал, что полковник Крыльников совершил аферу в «Азов-сити» и обогатился…

Где-то между шкафом и напольными часами Быков остановился и стал проговаривать, словно проверку проводил он, а не Антон:

— Крыльникову до пенсии оставалось всего ничего. Через год-полтора ему вручили бы пенсионное удостоверение. Человек хотел и службу удачно завершить, дабы с пенсией и статусом все в порядке было, и на будущее запастись. Это понятно. В каком-то смысле… Далеком от нравственности. Но перенапрягся на работе. На второй. Шульгин — первый кандидат на его место. Молодой генерал уже наверняка мысленно расставил мебель в кабинете покойного Крыльникова по своему усмотрению, но тут…

— Но тут пришел я.

— Да, — подхватил Быков. — И стал гадить.

— Ну уж вы скажете…

— И гадить так умело, что перед Шульгиным встала дилемма. Либо «важняк» из Генпрокуратуры Кряжин доводит дело до конца, либо он делает все возможное, чтобы Кряжин дело до конца не довел. В первом случае Чубасов и его команда вылетают из ГУВД — поверь мне, я видел банник Царь-пушки! Министр вышибет весь руководящий состав сразу, едва поймет, чем занимаются в свободное от правопорядка время генералы. Во втором случае Кряжин будет вести расследование всю жизнь, дело примет очертание «темняка», и Чубасов останется на должности. Соответственно, в благодарность за это ему останется лишь рекомендовать министру назначить Шульгина на место Крыльникова. — Быков вернулся на место и крутнул пепельницу. Та простучала по столу, сбивая окурки к центру ровной горкой. — Если ты прав, то Шульгин действительно монстр. Гринев — главный источник информации по всем делам Крыльникова. И отдать его тебе — это поставить крест на своей карьере. В принципе… Всего один выстрел… А подчиненные, надеясь на добрую память генерала в последующем, подтвердят его теорию о покушении Гринева на жизнь заместителя начальника ГУВД.

Всякий раз, когда Антон общался с начальником УСБ ГУВД Екатеринбурга, убеждался, что мыслят они одинаково. Что бы ни происходило в их жизни, они всегда думали в одном направлении. И редко случалось, чтобы направление это было обратным от истины. Быть может, именно поэтому у Антона и были столь близкие отношения с полковником. Те отношения, которых не было, когда Быков общался с кем-то другим из своего ведомства…

— Оставим пока Шульгина в покое, — стараясь не сбить с мысли начальника, попросил Антон. — И вернемся к тому, с чего мы начали: к Управлению финансовых расследований.

Кто был инициатором проверки по фактам мошенничества в футбольном клубе «Олимп»? В деле значится, что инициатором стал вздернувшийся менеджер клуба. Но Стоцкий опроверг эту идею и сообщил, что инициатором был Гринев, который реализовывал полученную оперативную информацию. Крыльников, мол, тему подхватил — и вот его группа в «Олимпе». Верно?

— Абсолютно, — согласился Быков.

Распахнув папку, Копаев вынул еще несколько листов.

— Это запросы Крыльникова в Федеральную службу по финансовому мониторингу. Ознакомьтесь: полковник Крыльников делает в Управление финансовой разведки запрос. И не один, а три. Между каждым запросом — месяц. Чем интересуется заместитель начальника ГУВД? Прочитайте, пожалуйста…

Быков накинул очки на нос и поднял один из листов.

«Прошу сообщить о сделках, представляющих оперативный интерес у следственных органов ГУВД и выбранных из базы данных ФСФМ для подробного анализа».

— Теперь просмотрите список сделок гражданского характера, предоставленных Крыльникову в качестве ответов, — посоветовал, беря вожжи управления беседой в свои руки, Антон. — И скажите мне, что вам кажется если не странным, то навязчивым?

По объему информации все три списка были более чем внушительные, но раз опер настаивал на выводах прямо сейчас, значит, было нечто, что должно бросаться в глаза сразу.

И вскоре Быков нашел то, что обозначил в качестве искомого следователь.

— Во всех трех списках проходит спортивный клуб «Олимп», — сказал он. — И во всех трех фигурируют суммы сделок с шестью нулями. В июле «Олимп» заключил сделку на четыре миллиона долларов США по продаже игрока в турецкий «Галатасарай», в сентябре ударил по рукам с английской «Астон Виллой», а в ноябре заключил договор с фирмой-подрядчиком о ремонте стадиона и реконструкции спортивной базы клуба. С англичанами господин Ресников договорился на два миллиона двести пятьдесят тысяч, а с фирмой пришлось, как видно, попотеть. Менее чем за тридцать два миллиона прибивать сиденья к трибунам и строить новую гостиницу вместо старой на базе та не решалась ни под каким предлогом.

— Странно, что Крыльникова заинтересовал именно «Олимп», если учесть, что, по информации ФСФМ, он едва ли не единственный, кто уплатил налоги в казну государства в полном объеме — верно? — Антон улыбнулся.

— Не темни! — приказал, становясь похожим на ворчливого пенсионера, Быков. — Мне некогда ребусы решать, Антон. Через час из Москвы звонить будут, а перед теми луну не покрутишь. Да и не привык я…

— Никакой агентурной записки от своих агентов Гринев не получал. Это просто основание для Крыльникова начать незаконные действия.

— Что ты сказал? — не понял Быков.

— Я сказал, что полковник полиции Крыльников, первый заместитель Чубасова, искал пути обогащения, не относящиеся к законным.

Быков осторожно уложил себя на спинку кресла:

— Продолжай.

— Запросы Крыльникова — не что иное, как розыск и установление потенциальной жертвы для вымогательства. За последние три года футбольный клуб «Олимп» совершил сделок на такую сумму, что уступает пальму лидерства в получении прибыли лишь пяти нефтяным компаниям и «Газпрому».

Антон вытянул из кожаной папки еще одну, с картонными корочками.

— Крыльников вел неофициальную разработку «Олимпа» полгода. Здесь документы, датированные декабрем прошлого года и дальше. Последний из них обозначен датой семнадцатое апреля — тем днем, когда Крыльников начал штурм и его «следственная группа» приступила к работе в «Олимпе».

Этим объясняется проговорка президента клуба Ресникова о том, что они уже «две недели на пороховой бочке». Был я у него двадцать четвертого, тогда же и подумал: с чего бы ему две недели дрожать, если Крыльников атаковал его вотчину всего семь дней назад?

— И ты нашел ответ?

— Да. Неделю, до семнадцатого, полковник вел обработку Ресникова без применения имеющейся в его распоряжении «тяжелой кавалерии». Мол, а не хочешь ли ты, брат Ресников, поделиться нажитыми богомерзкими поступками средствами? Но Ресников ответил отказом. И тогда Крыльников прибыл с кавалерией. Та с ходу врубилась в футбольные дела, но за отсутствием материалов, которые имел полковник, увязла в затяжных боях с переменным успехом. И в разгар этой кампании Крыльников приходит к Ресникову и говорит: «Смотри, брат Ресников! Я прямо-таки теряюсь в догадках, на сколько лет тебя посадят, когда власть узнает о суммах, которые прошли мимо ее кошелька».

Антон встал и стал ходить по комнате.

— Так что же ты хочешь, коварный злодей? — воскликнул, вероятно, Ресников.

— Да немного, — отвечал ему, видимо, замначальника ГУВД, — всего четыре миллиона и четыреста пятьдесят тысяч долларов.

Быков рассмеялся.

— А почему именно столько?

— Да потому что управляющий казино Гаенко менее чем за десять процентов от суммы отмывать не захочет!

— Гаенко со своим казино — это часть плана Крыльникова? — переспросил Быков и поразился — настолько легко это вписывалось в канву версии.

— Совершенно верно, — подтвердил Копаев, уже порядком устав играть театр одного актера. — Крыльникову не нужны лишние вопросы о том, откуда у него появилась такая сумма. Ведь ее, согласитесь, придется тратить, и тратить не на сигареты и жвачку. За перевод из Екатеринбурга четырех миллионов долларов в Чикагский банк, извините, спросят!

— А Чикаго, извините, здесь при чем? — опешил начальник УСБ.

— Не торопитесь, — движением руки с дымящейся сигаретой успокоил его Антон. — Так вот, о четырех миллионах. Та же Федеральная служба по финансовому мониторингу будущие сделки занесет в список подозрительных, и начнут Крыльникова терзать вопросами. Помните показания Тузкова о том, как любил блеснуть удачей Крыльников, получая по тысяче долларов в неделю в казино?

— Помню.

— А ведь он мог получить эти деньги в качестве оплаты за «крышу» и более прозаичным способом. Я уверен, что полковник, сорвав заранее оговоренный джекпот в казино, отмыл четыре миллиона. Дилетант скажет: ничего себе — отмыл! Это же столько вопросов возникнет! Однако нужно знать менталитет органов, чтобы поступить так, как поступил Крыльников. Вопросы, конечно, будут, но в этом случае можно смело отвечать: «Повезло!» Иди, докажи обратное! Зубы сломаешь. А за четыре лимона баксов можно и поучаствовать в викторине.

— На чем же подловились Ресников и команда?

— На папке! — рассмеялся Антон. — Все дело решила папка с материалом, составленным настолько профессионально, насколько мог ее составить полковник полиции. Я уверен, что члены группы Крыльникова этой папки в глаза не видели. О существовании хранимых в ней документов знали только Гринев с Крыльниковым — потому что они ее формировали! Этой папкой они шантажировали Ресникова.

— Я пока не вижу связки, — признался Быков.

— Я тоже сначала не увидел, — согласился Антон. — Потому что так же, как и вы сейчас, не изучал эти документы.

Это было призывом перевернуть картонную корочку вынутого дела, и полковник Быков послушно сделал это, надеясь все-таки на то, что Копаев сам расскажет.

— Здесь информация, способная убить любого, кто ею владеет. Это я понял, когда с Базаяном посетил Ресникова. Мне нужно было подтвердить случившийся факт торга между Крыльниковым и Ресниковым. Еще минута — и, не успей федералы, я бы попрощался с жизнью.

— Это того стоило?

— Несомненно. У меня есть кассета с этим разговором. Ресников говорит, что с Крыльниковым вопрос был решен, и то же решение он хочет услышать от меня. Не прямо говорит, понятно, но для следствия это доказательством будет. Мне он тоже предлагал вступить в клуб любителей футбола, я отказался и едва не получил вместе с Базаяном по пуле в роговой отсек.

Антон говорил, начальник слушал. Перелистывал страницы, не стараясь вникнуть в их содержимое, сосредоточивая внимание лишь на том, что до него доводил опер.

— Договорные матчи с записью самих договоров… Двойная бухгалтерия… Незаконное участие игроков команды и руководителей клуба в тотализаторе… Хищения из казны методом утаивания доходов… По санкции статей Уголовного кодекса Ресникову и иже с ним было обещано не менее десяти и не свыше двадцати. Но доходы риск оправдывали, и президент клуба не думал останавливаться. Думаю, они сошлись на четырех миллионах и четырехстах пятидесяти тысячах долларах.

— Да что это за сумма такая?! — уже не выдержал и рассмеялся подполковник Быков.

Глядя на веселье начальника, Антон удостоверился в том, что тот доволен промежуточными результатами работы.

— Четыре миллиона — это та сумма, которая нужна была Крыльникову. Но Ресникову пришлось заплатить еще четыреста пятьдесят тысяч, потому что ни одна контора за отмыв менее десяти процентов не возьмет. Гаенко можно заставить сделать все бесплатно, но тогда он будет как и раньше, просто руководителем предприятия, с которого полковник систематически вымогал деньги. Управляющий в любой момент может написать заявление, и тогда честным копам станет известно не только о рэкете, но и о незаконном финансовом обороте, организованном замначальником екатеринбургской полиции. Заплатив же управляющему десять процентов, Крыльников зашивал ему рот и автоматически превращал в соучастника.

— Сумма! — напомнил Быков.

— Полковнику нужно было именно четыре миллиона долларов и ни центом меньше, потому что трехэтажный дом в Чикаго, на берегу озера Мичиган, стоит ровно четыре миллиона.

Поднявший брови и поджавший губы Быков являл собой профессора, натолкнувшегося на студента, который мелом на доске доказал ему новую природу теории относительности. И вот теория предстала в новом свете, сформулирована, выглядит еще более относительнее первой, и теперь у комитета в Стокгольме только два пути. Либо вручать золотую медаль с профилем Альфреда Нобеля, либо направлять номинанта на психиатрическую экспертизу.

— Какой дом?.. — Осипший от стольких откровений голос Быкова звучал в кабинете, как скрип струйного принтера. — Какое озеро, Антон?

— На похоронах Крыльникова, когда дело еще не дошло до погоста, я находился в квартире полковника. В тот момент когда представитель от ГУВД говорил о том, какого ценного бойца потеряли правоохранительные органы, я подумал, что где-то в этом доме обязательно должен быть компьютер. Так я оказался в комнате, в которой хозяин, думается мне, проводил большую часть времени. Бар, диван, телевизор, книги… Что еще нужно мужику, чтобы занять свободное время?

Но, главное, там был компьютер. И я проник в святая святых полковника Крыльникова…

Шесть дней назад, квартира Крыльникова А.Н…

— Так… — Антон щелкнул мышью, и перед ним выстроилась панель последних проникновений полковника во Всемирную паутину. — Так… Это очень интересно…

На экране перед опером нарисовалась умилительная картина: трехэтажный дом с черепичной крышей и стенами, обвитыми плющом. Дворик с зеленой травой и низкой белой оградкой, несколько деревьев, ухоженных настолько, что кажутся не запечатленными на фото, а нарисованными…

Где-то вдалеке виднелась водная гладь, очерченная зелеными берегами. Словно по периметру голубой полоски кто-то провел ярко-зеленым фломастером. Рядом с домом стояла машина. Это было творение «Дженерал Моторс Корпорейшн» золотистого цвета, и у советника стало складываться впечатление, что машину вымыли специально для того, чтобы поставить в кадр.

Но на другой стороне дороги, где располагался не менее красивый, но уже двухэтажный дом, стоял «Форд». Он тоже сверкал лаком. Чуть поодаль — «Шевроле», и от ее блеска хотелось моргнуть. Неужели для того, чтобы отрекламировать этот продаваемый дом, хозяева помыли все машины, стоящие на улице? И вообще, где эта улица и где этот дом? Что-то люди непривычно счастливы для русских и так же непривычно упитанны. Нет в глазах мужчины, держащего на коленях девочку в розовом платье, мук жалости к самому себе оттого, что завтра снова на работу. И у девочки лицо не испугано.

— Так где же эта улица, где этот дом?..

Антон скользил мышью по коврику. Улица продвигается, и вот она видна вся, предоставляя возможность увидеть еще с полдюжины сияющих полиролью машин и несколько десятков домов, выровненных вдоль проезжей части, как по ниточке. Но они не так высоки и красивы, как дом, на который снова смотрит Копаев, вернув мышью картинку в исходное положение…

А это что в трех десятках метрах, запечатленное цифровой камерой?

Опер присмотрелся в роспись на машине.

Сhicagо p. d.

Вот оно как… Темно-синяя машина вытянутой формы, проезжавшая по улице в момент съемки, — это патруль полицейского департамента Чикаго!

А что, спрашивается, делать полковнику Крыльникову на этом сайте, который рекламирует дома, продаваемые по всему свету?

Копаев щелкал мышью, передвигая столбик вниз, и с не меньшим любопытством убеждался в том, что прежде чем остановиться на этой фотографии чикагского дома с табличкой у входа в его ограду: «SALE», полковник Крыльников, как Колумб, плутал в Испании, в Греции, в Италии и даже на Сейшельских островах. Им было пересмотрено не менее двух десятков фото и перечитано столько же пояснительных ремарок о площади дома, виде из окон и площади земли, на которой дом стоит.

Этот дом, где девочка в розовом улыбалась, стоит…

Антон вгляделся в прайс.

$ 4 000 000.

Значит ли эта фотография что-то конкретное для расследования? Пока нет.

Он знает, что нужно делать. Вернувшись к «рабочему столу», Антон пробивает мышью значок с надписью «Мои документы».

Ого… Здесь придется покопаться. Крыльников составил не менее двух сотен документов.

— А вот, кажется, то, что нужно… Что может означать файл «Запрос о доме», кроме как попытку узнать о нем?

Окно открылось, и Антон с раздражением и разочарованием убедился, что либо Крыльников хороший специалист в английском языке, либо он обращался к кому-то, чтобы его письмо перевели. Одна страница текста на чистом английском языке. «Впрочем, не будем торопиться насчет чистоты, — перебил свои мысли Антон. — Не может быть, чтобы в этом аппарате последней модели не было переводчика с буржуйского…»

Он пощелкал мышью, чуть отвлекся — в дверь опять кто-то ткнулся — и продолжил поиск. Нашел, и сразу отлегло от души. С английским он был дружен, но не настолько, чтобы в минуты, когда тебя захлестывает адреналин, применять свои практические навыки. Пусть лучше это сделает машина.

Итак, никаких сомнений относительно предполагаемых дальнейших действий Крыльникова быть не может! Подтверждением тому является текст, только что переведенный «Пентиумом» последней модели на русский язык. Сбой, конечно, кое-где произошел, однако не стоит в этом винить разработчиков компьютерных сетей. Просто люди за океаном не всегда понимают, что имеют в виду русские, тем более — русские полковники полиции.

Молчание Быкова в конспиративной квартире длилось никак не меньше трех минут. Первым, как и должно было случиться, тишину нарушил начальник управления. Вернувшись за стол, он решительно смял сигарету в хрустале и поправил на плечах пиджак.

— Я все понял, Антон. Но ты мне скажи. Кто убил Крыльникова?

— Представления не имею.

— Очень хорошо, — вынув из кармана пластик жвачки, Быков сунул его в рот, а фантик бросил в ту же пепельницу. — Я, по-видимому, так и должен доложить в Москву. Я понятия не имею, кто совершил убийство заместителя главы екатеринбургской полиции.

— Я занимаюсь делом неделю, а вы хотите, чтобы я вам уже сегодня привел убийцу, — возразил на несправедливые претензии Копаев. — Я же не сказал, что и в дальнейшем не буду иметь представления.

— Что по Гаенко? — Быков устало размял веки и потянулся к сифону. — Кажется, пока это единственный кандидат в подозреваемые?

— В подозреваемые на причастность к убийству двоих людей Ресникова в офисе казино, — Антон не спеша укладывал документы в папку. — Быть уверенным в том, что это Гаенко застрелил Крыльникова, у меня пока нет никаких оснований.

— В общем, если подытожить, то на данный момент у нас нет ни имени убийцы, ни четырех миллионов. Ничего, что касалось бы конечного результата.

— Неправда, — возразил Антон. — У меня есть все, что касается результата дела! Материал Крыльникова в отношении «Олимпа», задержанные. А это половина того, о чем я мечтал, когда получил от вас указание принять дело к производству.

— Найди Гаенко, Антон, — сказал Быков, прощаясь с опером. — Он ключ ко всему.

Не выпуская руки начальника, Антон внимательно посмотрел ему в глаза. Попытался в них что-то рассмотреть, но, поставленный в тупик, отпустил руку.

— Доказать его вину я пока не в силах. Однако его ищут Сидельников с Полянским, и это внушает мне некоторый оптимизм.

— И как Полянский? — многозначительно прищурился Быков.

— Хороший парень. Если в финале не подставит.

Вечером оба опера поняли, что удача хоть и смущенно, но все-таки улыбается им. И кажется не такой недоступной, как все предыдущие дни. Но вряд ли они разглядели бы ее среди похожих на нее фурий безнадежности, если бы не Антон.

Они сидели в кафе с тошнотворным названием «Пельмени от Марьи», запивали дары Марьи дешевым холодным компотом и думали, сколько еще раз придется выходить в ночь, не имея четкого плана, когда на лишенном стерильности столике вдруг зашевелился и с утробным гулом стал елозить телефон капитана Сидельникова.

— Это, наверное, Кряжин, — попытался угадать Полянский. — Хочет узнать, где мы находимся.

Угадал он только наполовину. Звонил действительно Копаев. Но он не спрашивал, а приказывал. Велел срочно ехать к администрации города и проверить, нет ли на парковке автомашины «Вольво» управляющего казино «Эсмеральда».

— Опять Харчок? — осторожно осведомился Сидельников. — У вас не сложилось впечатление, что он работает и на вас, и на Шульгина? Едва он вам позвонит, мы прибываем и опаздываем.

— Если бы оно сложилось, — отрезал Антон, — оно бы присутствовало. Оно у меня отсутствует, значит, не сложилось. Сколько вам езды до администрации?

— Минут десять. Но мы уже выходим.

Уложив мобильный телефон в карман, Копаев вернулся к трубке городского телефона, которую все время продолжал держать в руке:

— Харченко, у меня сложилось такое впечатление, что ты работаешь и на меня, и на Шульгина. Всякий раз когда ты позвонишь, мои люди опаздывают на какие-то минуты.

— А вы бы своим людям пропеллеры в жопу повставляли, тогда бы они не опаздывали! — вскипел Рома. — Я Быкову помогаю, потому что «Феррари» свой жалко!

Слушать горячие заверения человека Быкова Антон не стал. Спустился вниз, включил двигатель машины и вывел ее на проспект. Ехать ему до здания мэрии на метро было меньше десяти минут. А потому и приехал на две минуты раньше сыщиков.

И Антон был вынужден снова выключить передачу и остановиться в потоке машин. Екатеринбург. Вечер. Попроси любого произнести третье слово, которое обязательно будет ассоциироваться с этими двумя, он обязательно скажет: «Пробка».

Не выпуская из виду «Вольво», Копаев стало смотреть в зеркало, разглядывая машину капитанов.

Слева картина была менее прозаична. В полумраке салона светлой иномарки за наполовину затонированным стеклом сидел некто в форме. Фуражка его лежала где-то на сиденье, и из атрибутов принадлежности к властным структурам были лишь погоны, да едва просматриваемые через стекло петлицы.

«Прапорщик, — подумал Антон, с иронией разглядывая его правый погон. — Просвета на погоне нет, звездочки маленькие… Непременно прапорщик. Зато на «Ауди»… Прапорщик на «Ауди». Хотелось бы узнать род войск, где такое возможно…»

И вдруг стекло со стороны прапорщика стало опускаться, и, пока оно опускалось все ниже и ниже, он открыл рот и высыпал на мостовую с полпригоршни шелухи от семечек.

«Абсолютно по-свински настроенный неопрятный прапорщик на «Ауди», — переиначил формулировку Копаев и вдруг замер.

Стекло, опустившись до отказа, стало подниматься вверх…

— Черт побери… — прохрипел Антон. — Черт меня побери!..

Уставившись в лобовое стекло невидящим взглядом, он едва не пропустил момент трогания с места.

— Не может быть!.. Этого не может быть!!

Его последние слова грохотом прошлись по тесному салону машины и едва не оглушили его самого.

Машина тронулась, и Антон снова увидел перед собой оригинальные задние фонари шведского авто.

«Вольво» перестроился в левый ряд и включил указатель поворота. Именно так, а не наоборот, как требуют правила дорожного движения. Копаев увидел это, но уже не успевал. Рискуя получить удар в бок от догнавшего его джипа, чуть приотставшего из-за сумятицы на светофоре, Антон повел свою машину вслед за «шведом».

Сотовая компания праздновала — телефонная связь оперов ГУВД и опера УСБ находилась в постоянной работе, и теперь из-за невозможности делать несколько дел сразу Антон нацепил на ухо переговорное устройство, а сам телефон подключил к гнезду автосвязи.

— Разворачивайся и догоняй, — приказал он и развернул машину на сто восемьдесят градусов прямо посреди бульвара. Город давно привык к агрессивному вождению на своих улицах, но такое откровенное хамство видел редко. Водитель «Вольво», судя по его маневрам, уже понял, что его ведут, и теперь предпринимал все усилия для того, чтобы оторваться.

Обе машины капитаны нагнали лишь в районе кинотеатра.

— Видишь нас? — спросил Антон, сам разглядев в зеркало две «девятки», пристроившиеся сзади.

— Не пора ли, так сказать, брать? — вежливо осведомился Сидельников. — Это просто случайность, что мы два раза его чуть не потеряли. Он сейчас рванет по тротуару и оставит нас в пробке!

— До перекрестка не оставит, — просчитав маршрут, возразил Антон. — Но когда мы встрянем на пересечении с Грибоедова, тебе придется пересесть.

— Я понял, — сказал опер. — Я вас понял…

На Грибоедова движение встало. Направления застыли, напоминая железнодорожные составы на перегоне.

Антон видел, как вдоль его полосы откуда-то из глубины бежал высокий человек в костюме. Поравнявшись с «Вольво», он потянул ручку пассажирской двери на себя.

Копаев видел — не получилось. Водитель шведской иномарки гостей не ждал. Более того, он противился проникновению в свою машину посторонних лиц.

Копаев видел — Сидельников дернул сильнее.

Когда у опера снова не вышло, он, не торопясь, вынул из-за пояса что-то тяжелое, поместил в правую руку и ударил предметом по стеклу.

Антону не было видно, как кубики стекла осыпаются внутрь машины. Все, что было доступно его зрению, — это несколько движений, которые сделал Сидельников перед тем, как скрыться в салоне «Вольво». Короткий удар внутрь, и — жест, напоминающий действия человека, открывающего уличную калитку, ведущую во двор частного дома.

Теперь в «Вольво», сколько бы там ни находилось людей, было на одного больше.

Выехав с перекрестка, Антон около трех минут потратил, чтобы съехать с левого ряда в крайний правый. Несколько минут и метров триста дороги. И лишь тогда получил возможность остановиться.

Он стоял на ветру и смотрел, как к нему медленно приближаются шикарный седан черного цвета и «девятка», за рулем которой недавно сидел Полянский.

Капитан ГУВД вышел сразу, а вот пассажиров «Вольво» увидеть не представилось возможным.

— Помоги ему, — попросил Полянского Антон, наблюдая, как Сидельников вытягивает из салона хозяина машины.

— Фамилия?

— Моя? — тяжело дыша, уточнил водитель.

— Свою я знаю.

— Гаенко. Игорь Викторович Гаенко. И вы за это ответите.

— За что — это?

— За то, что задерживаете меня! — взревел управляющий, прижимая к пылающим ушам холодные ладони. Не найдя, за что можно вынуть его из-за руля, Сидельников использовал старый проверенный способ. — Вы ответите за это перед своим начальством!

— Гаенко, — тихо позвал Копаев, — а почему вы решили, что вас задерживают?

Управляющий, полураскрыв рот, дышал, как загнанный волк.

— Почему первой вам не пришла в голову мысль о том, что у вас сейчас хотят отобрать машину?

Гаенко принялся водить взглядом в поисках резонных объяснений. Их не было. Номера на машинах к ведомственным не относились, все трое перед ним были в штатском.

— Сажайте в машину этого артиста разговорного жанра, — велел Антон. — В мою машину. «Вольво» — к ГУВД.

Несколько минут в салоне висела тишина. Воздух быстро пропитался дорогим одеколоном управляющего. Он ехал сжав челюсти и никак не реагировал, когда Антон уже дважды бросал на него многозначительный взгляд.

— Я вам быстро поясню ситуацию, Игорь Викторович. Я знаю, где четыре миллиона долларов. И даже знаю, когда они были поделены на две части и куда перенаправлены.

— Еще что знаете?

— Знаю, кто убил двоих людей из околофутбольных кругов клуба «Олимп» в ту ночь, когда вы исчезли из «Азов-сити». Знаю, от кого они к вам прибыли. Знаете что, — вдруг понизил голос Антон, глядя в зеркало, — мы сейчас остановимся. Мне нужно срочно кое-что сделать.

Вынув из кармана телефон, он набрал номер. Ждать долго не пришлось, трубка ответила уже через несколько секунд.

— Слушаю вас, — прорычала она.

— Господин Чубасов, это следователь Генеральной прокуратуры Кряжин. У меня к вам просьба. Сейчас я двигаюсь в направлении к ГУВД. Сзади меня сопровождают два сотрудника полиции. Если через минуту василькового цвета «Тойота» не исчезнет из поля моего зрения, я дам команду открыть по ней огонь. Мне кажется, что в ней вооруженные прступники. Стрелять будем в три ствола, на поражение, на добивание.

— А при чем здесь я? — изумился генерал. — Вы с ума сошли, следователь!

— Воля ваша, — отключив связь, Антон залез под панель и вынул переговорное устройство радиостанции: — Сидельников! Хорошо меня слышишь?

— Хорошо, — чуть помедлив, ответил опер — ему, по-видимому, тоже пришлось шарить рукой под панелью.

— Васильковую «Тойоту» видишь?

— Вижу.

— Испугай их. Только так, чтобы они испугались. Сильно испугай.

Гаенко сидел, уложив руки в наручниках меж колен, и совершенно не понимал, что происходит.

Антон остановил машину. За ним остановился «Вольво», следом — «девятка». Василькового цвета «Тойота» сбросила обороты и прижалась к краю дороги в пятидесяти метрах за колонной.

Не выдержав, Гаенко обернулся и стал внимательно разглядывать отрывшуюся перед ним перспективу. Из «Жигулей» вышел один из спутников сумасшедшего мужика, прикурил и направился к японской иномарке.

Хопнув ресницами, управляющий стал ждать, что будет дальше. Заниматься этим долго ему не пришлось. Когда до «Тойоты» оставалось менее десяти метров, высокий парень из «девятки» молниеносно выхватил из-за пояса пистолет и вскинул перед собой.

Выстрелы Гаенко слышал хорошо. Ресницы его при каждом звуке, напоминающем хлопок кнута, дрожали.

После первого хлопка левое зеркало развалилось на части и повисло, как выдернутый из головы глаз.

После второго «Тойота» качнулась и тут же села на правое колесо.

После третьего ее хрустальный правый глаз со стороны пассажира рассыпался, а решетка радиатора разломилась пополам.

— Кто вы? — прошептал Гаенко, не в силах посмотреть на Копаева.

События сзади между тем разворачивались.

Управляющему казино было хорошо видно, как парень в кожаной куртке выдернул за шиворот водителя и бросил на асфальт. Второй пассажир «Тойоты» выскочил сам, держа руки высоко над головой. Он что-то пытался внушить парню в куртке, что-то объяснял ему, пытался в чем-то убедить. И даже обежал для этого машину. Но после удара ногой в колено убеждать перестал и рухнул рядом с водителем.

Антон снова набрал номер.

— Генерал Чубасов, это Кряжин. Позвоните своим людям.

— Вы сумасшедший, Кряжин… Уберите от машины капитана Сидельникова! — Голос Чубасова хрипел от ярости. — Я гарантирую вам, что это один из последних дней вашей службы в Генпрокуратуре.

— Не торопитесь, товарищ генерал-лейтенант. Я просто хочу вам помочь. Завтра утром вы будете вспоминать и этот разговор, и меня. Речь уже не идет о чистке запылившегося реноме управления. Речь идет о текущем. Вы меня хорошо понимаете?

— Что значит — текущем?

— Не понимаете… — Копаев пожевал губами. — Постараюсь объяснить. Если вдруг завтра выяснится, что я изначально был прав и мне придется отвечать на вопрос, с какими трудностями я столкнулся, расследуя дело об убийстве Крыльникова…

Антон посмотрел на управляющего, которому вдруг стало недосуг смотреть на уличную баталию.

— …мне стоит упоминать конкретные фамилии или просто указать на здание ГУВД?

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что дело об убийстве полковника Крыльникова де-факто мною расследовано. Осталось де-юре, то есть бумажная рутина. А потому я спрашиваю — мне писать о ГУВД в целом или указать конкретные фамилии?

Молчание длилось ровно столько, сколько нужно было Копаеву для того, чтобы понять — он попал в цель.

— Я вам вот что скажу, Иван Дмитриевич, — отозвался Чубасов. — Мы, как вы понимаете, не сидим сложа руки. Убит наш коллега. Как бы то ни было, он наш сослуживец, и мы обязаны найти того, кто поднял на него руку… В общем, наше расследование находится в ведении генерал-майора Шульгина. Думаю, вам стоит обратиться к нему.

— А как быть с васильковой «Тойотой» и белым «Фордом», что стоит напротив и люди из которого докладывают вам обо всем, что происходит?

— Они сейчас уйдут.

Антон покачал головой и выглянул в окно.

«Уйди от них!» — понял Сидельников его жест рукой.

— Я вот о чем еще хотел попросить, генерал, — возвратился к трубке сотрудник УСБ Екатеринбурга. — Коль скоро параллельным расследованием у вас руководит ваш заместитель Шульгин, я хочу, чтобы вы ему позвонили и определили для нас место встречи.

— Никаких проблем. Езжайте в ГУВД, он будет на месте.

— Не в ГУВД. Место я сам назначу. Перезвоню, — Антон отключил телефон и повернулся к управляющему казино: — Гаенко! Времени на раздумья у тебя ровно столько, сколько мне понадобится съездить к Шульгину и вернуться обратно. Не хочешь говорить — пиши. Но как только я переговорю с Шульгиным, окно приема явок с повинной закрывается!

Через час управляющему стало нехорошо. Маленький червячок, начавший его точить через пятнадцать минут после начала заключения, превратился сначала в змею, кусающую его изнутри, а потом вдруг трансформировался в мутанта-мурену, рвущую его внутренности.

Управляющий казино «Эсмеральда» терпел муки еще час. А потом не выдержал и ровно за двадцать две минуты до появления Антона стал ломиться в металлическую дверь изолятора временного содержания.

— Дайте мне бумагу! — кричал он, отбивая ступни о семимиллиметровый лист стали. — Дайте мне бумагу и ручку, я все напишу!.. Кряжин! Он говорил, что я могу написать, если захочу!..

— Верно, — спокойно ответил ему усатый старшина полиции, подавая десяток чистых листов и два стержня от шариковой ручки. — Он говорил. 

Шульгин, озадаченный звонком Чубасова, был непривычно гостеприимен и вежлив. Поинтересовался, долго ли следователю пришлось ждать в заторах, заказал чаю и даже организовал несколько булочек. Показал на стулья, подразумевая под этим возможность для советника выбрать любой из них, и уселся на свое место.

Их встреча, к удивлению генерал-майора, состоялась почему-то не в здании ГУВД, а в кафе футбольного клуба «Олимп».

— Почему здесь, советник? — спросил он Копаева.

— Здесь спокойнее.

Не объяснять же Шульгину, что сотруднику Управления собственной безопасности ГУВД Екатеринбурга не след светиться в здании управления с удостоверением следователя Генпрокуратуры…

— Мне звонил начальник. Просил помочь всем, что в рамках моих полномочий, — сказал Шульгин. — Не скрою, мне известно и о стрельбе в центре города. Но не думаю, что это может привлечь внимание нашего ведомства. А за наблюдение простите великодушно… Сами поймите. Но не в первый же раз нам друг за другом смотреть, — разведя и снова сведя руки, Шульгин вслух сказал о том, о чем старались не говорить даже в курилках ведомств. — Вдруг кто что пропустит — рядом те, кто поправит и поможет. Вот как сейчас, например. Вы попросили, я готов сделать все, что в моих силах.

Антон встал — ему не понравился стул, прошелся до стены со стеллажом, заставленным фотографиями футболистов клуба, нашел папку, лежащую там, где он ее оставил.

— Все не нужно.

Вернулся с нею к столу, придвинул к себе чашку с чаем.

— Все делать не нужно, генерал-майор. Прошу об одном. Сейчас я начну говорить, а где я ошибусь, вы меня поправите.

Шульгин придвинул к себе чашку и потянул из нее крепкий чай.

— Официально эта история началась семнадцатого апреля этого года. Фактически же старт был ей дан за полгода до той минуты, когда в затылок Андрея Николаевича Крыльникова, полковника полиции, вошла пуля.

Я начну с той версии, коей придерживаются до сих пор все. И правоохранительные органы, и пресса, и родственники Крыльникова. Версия коротка и не займет в нашей беседе больше двух минут.

Итак, заместитель начальника ГУВД Екатеринбурга Крыльников, ведомый оперативной информацией и чувством долга, образует следственную группу, которую впоследствии возглавит, и подписывает у начальника приказ на это действо. Добро получено — и группа отправляется в вотчину футбольного клуба «Олимп» для расследования фактов коррупции и мошенничества среди спортивных чиновников и футбольных деятелей. Что мы теперь знаем о проделанной работе?

В результате недели кропотливого труда высняется, что полученной оперативной информации грош цена, что выпад в сторону «Олимпа» был ошибочен, и это подтверждают все, кто участвовал в проверке в составе группы Крыльникова.

«Олимп», как и его руководители, чист. Чист настолько, что группе приходится сматывать удочки и через шесть дней после начала проверки признавать, что найти что-либо, представляющее оперативный интерес, не получилось.

Но, видимо, не все выглядело столь просто, как казалось еще семнадцатого апреля.

Какой-то лихоман выследил полковника Крыльникова в «Азов-сити» и безжалостно расстрелял его из пистолета, не забыв загнать одну из пуль в затылок.

С одной стороны — типичная «заказуха». И ствол нашли в помойке через три часа поисков, и идентифицировали, и положительное заключение сделали. Тот ствол — пистолет «ТТ» со спиленным серийным номером. И пуля в голове. Все, ну абсолютно все указывает на то, что полковника полиции заказали и, что наиболее вероятно, заказали по причине добросовестного исполнения тем служебных обязанностей.

Газеты при этом болтают про какие-то четыре миллиона долларов, но… — Антон поджал губы и развел руки в стороны. — Но этих папарацци-проституток если каждый раз слушать, то скоро будет казаться, что и полицейские у нас продажные, и следователи прокуратуры имбецилы, и судьи все не судьи, а сборище давалок разного калибра. Чем вторичней инстанция, тем дороже давалка. Но ведь это все не так, верно, товарищ генерал-майор?

— Вы меня спрашиваете?

— Вас.

— А при чем тут я?

— Согласен. Здесь — точно ни при чем. Но вернемся к нашим баранам. Точнее сказать — четырем миллионам долларов.

Совсем недавно один мой друг спросил меня: какой процент вероятности того, что в машине «Вольво» сидит тот, кто нам нужен? И я тут же поймал себя на мысли о другом. Я стал думать, каков процент вероятности того, что полковник полиции, зайдя в казино, сорвет джекпот в четыре миллиона. Представьте себе, я оказался не в состоянии определить этот процент. Во-первых, нужно вычислить, каков вообще шанс, что в казино зайдет полковник полиции. Во-вторых, почему он подошел именно к тому крупье? В-третьих, почему этим полковником должен был оказаться тот, кто расследовал дело «Олимпа»?

Согласитесь, генерал: чтобы все это совпало, должен пройти отрезок времени не менее чем от рождения Адама до наших дней!

И тогда я решил сразу и окончательно — полковник Крыльников не выиграл четыре миллиона. Он их получил. То есть заработал.

И вскоре у меня в руках стали оказываться те, что со стороны могли казаться людьми, сторонними от моего расследования, а на поверку оказались самыми настоящими свидетелями по делу о профессиональном, квалифицированном вымогательстве.

За охрану казино Крыльников получал пять тысяч долларов в месяц. За казино в «Азов-сити»! Представляете размах связей? Вы хорошо понимаете, что я имею в виду под словом «охрана»?

— У вас есть доказательства? — хмуро бросил Шульгин.

— Значит, понимаете. Так вот, Крыльников брал по пять тысяч в месяц от управляющего казино «Эсмеральда» Гаенко. Впоследствии эта фамилия будет встречаться все чаще и чаще.

Но обратимся к личности полковника. Собрав воедино крупицы воспоминаний и откровений своих собеседников, я нарисовал психологический портрет. Давайте, генерал, помогайте мне, как обещали!

— Всегда готов.

— Он честолюбивый до глубины души, любящий фарт, удачу и любовь к себе человек.

— Безусловно.

— Он настолько тонок в понимании этого, что даже не может брать просто деньгами. Взятки ему приходилось получать в виде выигрыша на глазах у десятков людей. Он заботился о будущем, а в том будущем, где он собирался проводить остатки жизни после пенсии, должны были быть именно те, кто видел, как он выигрывает. И они это видели.

— Здесь ничем помочь не могу, — поспешил перебить Шульгин.

— Не думаю. Впрочем, продолжим. Четыре лимона баксов — не тысяча долларов, и не способ «блеснуть чешуей» перед зеваками. Это самый простой способ отмыть деньги и обосновать их присутствие у себя, равно как и последующие на них приобретения.

— Вы говорите неприятные для меня вещи, — тускло заметил Шульгин. — Крыльников — мой сослуживец. Более того, он умер. И если у вас есть доказательства, то поспешите их предъявить. В противном случае я буду воспринимать нашу беседу не как доверительное взаимодействие, а как «прокачку». И вы должны догадываться, что в этом случае вам моего понимания не добиться.

Антон улыбнулся и выставил перед собой открытые ладони. На языке всех времен и народов это означало, что он не имеет за пазухой камня, а под плащом кинжала.

— Доказательства у меня есть. Это материалы неофициального расследования Крыльникова, которое он проводил задолго до того, как прийти к Чубасову и просить у него разрешение на проверку «Олимпа». Я проверил «Олимп» сам и прошел дорогой Крыльникова. И вы знаете, что я обнаружил? Не поверите.

Шульгин поерзал на стуле.

— Руководители футбольного клуба «Олимп» действительно погрязли в мошенничестве, коррупции, отмывании «черного» капитала и утаивании налогов. На этом их и слотошил Андрей Николаевич Крыльников! Он сказал так: «Друзья мои, вы христиане или язычники?» — «Конечно, — ответил ему Ресников Артур Олегович, — православные. Еще какие православные». — «Тогда вы помнить должны, что написано в Священном Писании. Всякому, просящему у тебя, давай и от взявшего твое не требуй назад». — «Как же так, товарищ полковник? — воскорбел в своем сердце Артур Олегович. — Мы тут по€том спины поливаем, под статьей, можно сказать, ходим, а вы вот так — давай и все! Не по-христиански сие». — «Коротка память ваша, — возмутился полковник. — А сказано было: Давайте, и не судимы будете, не быкуйте, и не будете осуждены». И напомнил полковник Господа нашего идею, которой пользуются ныне все, кто «вымогаловом промышляет»: «Отдай десятую долю того, что имеешь».

— Что-то не все понятно мне в этой псалтыри, — признался Шульгин. — Вы попроще сказать можете?

— Могу. Я подсчитал теневой доход «Олимпа» за прошедший год. Сорок восемь миллионов долларов, из которых было предъявлено для обложения налогами всего восемь. Давайте займемся математикой, генерал. Сорок восемь минус восемь известных государству — остается сорок. От сорока десять процентов — четыре миллиона. Эти четыре миллиона и попытался отмыть Крыльников в казино «Эсмеральда».

— Вы сказали — попытался? — оживленно вмешался Шульгин. — Разве он не сделал это в контексте того, о чем вы рассказываете?

— Увы. Полковник не получал никакого чека, подписанного Гаенко. Но я знаю, что было в кармане Крыльникова.

— И что же? — сухо проговорил Шульгин.

— Расписка в том, что казино должно ему сумму, равную джекпоту.

— Выходит, тот кто совершил убийство из соображений ограбления… ошибся?

Копаев бросил на молодого генерала взгляд, полный лукавства:

— Вот уж нет, генерал! Эта расписка и явилась причиной убийства. Кому-то нужно было лишить полковника не только жизни, то есть возможности получить деньги, но и доказательств того, что ему кто-то остался должен. Скажите, генерал, кто, по-вашему, мог совершить убийство, если ему нужно было лишить мир доказательств долгов казино перед удачливым игроком?

— Вы хотите сказать, что Андрея Николаевича убил… Гаенко?

Антон разочарованно чвакнул языком и беспомощно развел руки в стороны.

— Это была простая задача, генерал.

— Что дальше?

— Дальше, то есть уже после смерти Крыльникова, был выписан чек на предъявителя, и он был уложен на счет Игоря Викторовича в питерском филиале «Комбанка».

— Неужели все это правда? — пробормотал генерал.

— Истинная. Кстати, Гаенко у меня.

Шульгин поискал что-то взглядом по кафе и допил остывший чай.

— Чудовищно… Я не могу представить, что этот хлипкий человечек смог решиться на убийство второго в полиции города человека. Громилы из «Олимпа» — это понятно. Гаенко защищался, и у него не было другого выхода. Но спланировать убийство чиновника из правоохранительных органов… Я не могу поверить.

— Вот и я не верил, — задумчиво рассматривая дымящуюся сигарету генерала, сказал Копаев.

Шульгин опешил.

— Вы же сказали, что это простая задача…

— Да, она не оказалась сложной. Но я разве говорил, что полковника убил управляющий казино? Я этого не говорил.

— И вы знаете, кто убил?

— Конечно, генерал.

Антону снова пришлось встать. Наверное, стулья были изготовлены по спецзаказу, чтобы никто тут не задерживался более чем на пять минут. Потом деревенела спина.

— И не только я знал имя убийцы. Помимо меня, такой информацией владел еще капитан Гринев из вашего ведомства. Выйдя из казино вслед за Крыльниковым, он увидел, как некто беседует с полковником. Капитана, который входил в охрану замначальника ГУВД, это не смутило и не встревожило, потому что собеседника полковника он хорошо знал.

По этой же причине Гринев со Стоцким не пошли вслед за Крыльниковым.

И только утром они узнали, что Крыльников убит. Но пояснить мне ничего не смогли, потому что были отправлены за пределы области. У одного начался ежегодный отпуск, у второго вдруг заболела раком мать. Стоцкого я нашел. Но он не назвал имя спутника Крыльникова, а по тому, что он, находясь в тюрьме, до сих пор жив, я предполагаю, что собеседника Крыльникова в ночь убийства он не видел. Зато мертв Гринев, из чего я заключаю, что он лицо убийцы разглядел хорошо.

— Что вы хотите этим сказать? — выдавил Шульгин. — Довольно выражаться загадками, советник!..

— Недавно я едва не задержал Гаенко. Он ехал в своем «Вольво», и несколько машин ФСБ вели его по всему городу. Самого управляющего они разглядели хорошо, но вот спутника его описать вразумительно не смогли, как ни старались. Единственное, что они могли мне доложить, это то, что пассажир рядом с Гаенко — майор полиции. Разглядеть майора лучше мешала тонировка стекла…

Копаев допил чай и поставил чашку на блюдце.

— И вот, час назад, я оказался в той же ситуации, что и сотрудники ФСБ наружного наблюдения. И сейчас могу с уверенностью сказать: сквозь тонировку автомобильных стекол не видны просветы на погонах. Я думал, за рулем прапорщик с оторвавшейся от погона звездой, а это оказался младший лейтенант.

Вот точно так же майор, которого видели через стекло «Вольво» сотрудники ФСБ, был вовсе не майором, а генерал-майором.

Если быть более точным в выражениях, то — генерал-майором Шульгиным.

— Вам не кажется, советник, что у вас проблемы с головой? — отвалившись на спинку и изумленно глядя в лицо следователя, выдохнул замначальника ГУВД. — Чему вы смеетесь?!

— Я сделал запрос через Федеральную службу финансового мониторинга, — сказал Копаев, — и получил оттуда ответ. Со счета Гаенко в питерском отделении «Комбанка» как кот слизал три с половиной миллиона долларов. ФСФМ проследила путь денег. Новым их владельцем оказалось закрытое акционерное общество, владельцем которого является ваша жена. Как вы думаете, Шульгин, с чего бы вдруг Гаенко в добровольном порядке переводить такие бабки на счет вашей жены?

— Бред! — вскипел генерал.

— Только не у меня. Я скажу вам, как было дело. Вы не могли жить с чувством того, что, являясь генералом, всего лишь заместитель начальника городской полиции. А Крыльников, полковник — первый зам. Крыльников вел «Олимп», а вы вели Крыльникова. Но тот ни на минуту не оставался один, везде появляясь только в компании оперативников. Вы улучили момент, когда Крыльников в очередной раз направился в казино за мздой, и даже не предполагали, что одно преступление обернется другим!

Случай был подобран удачно. Полковник постоянно твердил, что у него есть материал, способный взорвать всю финансовую структуру «Олимпа». Убийство полковника при таких обстоятельствах — лучший способ замести следы.

Вы обыскали тело и вдруг нашли бумагу, от которой ваш разум повело в сторону. И мотив служебной зависти у вас переквалифицировался в мотив корыстный. Денег нет, но расписка — это тот же вексель. Гаенко отдаст деньги и будет молчать. Двойное убийство Гаенко купил у вас за три с половиной миллиона долларов. Правильно сделали, что не забрали все. В этом случае Гаенко сдал бы вас гораздо быстрее.

Три с половиной миллиона — это как прогнившая туша буйвола. Как издохшая антилопа, как грачиное гнездо, полное яиц! Стервятники, независимо от чина и ранга, учуют сладкий дух и окажутся у падали все разом. Бедняга Гаенко! Написав расписку Крыльникову, он не понимал, что мгновенно превращается в банкомат для всех страждущих.

Ресников, поняв, как можно вернуть уплаченные покойнику Крыльникову деньги, присылает к нему двоих головорезов. Тут же появляется и генерал Шульгин. Если отбиться от первых надежда есть, то от второго не отбиться никогда. И он откупается. Безвыходных ситуаций не существует. Пятьсот же тысяч долларов — не такая уж безвыходная ситуация. Хотя и жалко три с половиной миллиона. Но лучше синица в руке, чем утка под кроватью.

Такие дела, Сергей Сергеевич. Вы сами пойдете или мне позвать кого на помощь?

Промолчав с полминуты, Шульгин облизнул губы и поднял на Антона тяжелый взгляд:

— Кто ты такой?..

Антон внимательно посмотрел ему в глаза:

— Объясните.

— Я спрашиваю — кто ты такой? Ты же не следак из Москвы, верно? Тогда — кто ты?.. — Последние слова Шульгин, давя Антона свинцовым взглядом, произносил уже шепотом.

— Я тот, кто вас нашел.

— А я найду тебя, будь уверен.

— Не в этой жизни, — подтянув себя по столу к генералу, прошептал Антон.

Сунув руку в карман, стоявший в двух шагах от Антона Сидельников вынул и осторожно положил на стол никелированные наручники. Второй рукой он затушил в пепельнице дымящуюся сигарету Шульгина. 

Через четыре месяца Игорю Викторовичу Гаенко, управляющему казино, будет предъявлено обвинение по фактам причинения смерти, незаконного предпринимательства, легализации денежных средств, приобретенных незаконным путем.

Постникова Эмма Петровна даст показания в отношении Гаенко. До суда она будет находиться под подпиской о невыезде, а за два дня до начала процесса исчезнет и будет объявлена в международный розыск. Говорят, ее видели в Праге.

Ресников Артур Олегович будет находиться в следственном изоляторе Лефортово, но из-за обострившейся язвенной болезни и по ходатайству адвоката мера пресечения ему будет изменена на подписку о невыезде. На первый процесс по делу об убийстве Крыльникова А. Н. он не явится и вскоре будет арестован Интерполом в Испании и интернирован в Россию.

В возбуждении уголовного дела в отношении Тузкова К. следователем будет отказано за отсутствием в деяниях первого состава преступления. Туз наконец-то найдет в архиве данные о своих предках и запьет. Потом успокоится и поступит на службу в казино «Аляска» в качестве крупье. В конце концов неважно, кто были твои предки. Главное, кто есть ты.

Владислав Павлович Зибарев, хозяин темно-синего пальто и «Мерседеса», после происшествия в «Эсмеральде» перестанет посещать казино. С полковником Быковым они однажды встретятся в атлетическом зале. Начальник УСБ ГУВД справится, как развивается его бизнес, но Зибарев, который не будет вызван для дачи свидетельских показаний в суд, сделает вид, что они незнакомы. Быков настаивать не станет. Через два месяца Зибаревым заинтересуется полиция, и он, увидев в коридоре Быкова, обратится к нему за помощью. К его великому удивлению, полковник сделает вид, что они незнакомы.

Рома Харчиков будет арестован Мытищинским районным судом в феврале 2012 года и впоследствии осужден за вымогательство. Поскольку «Феррари» после последней встречи с Быковым он оформит на свою девяностодвухлетнюю бабушку, конфискован автомобиль не будет.

Сразу после задержания Шульгина Игорь Сидельников, капитан Московского уголовного розыска, уйдет в отпуск.

Через месяц капитан Полянский на основании его собственного заявления будет переведен из уголовного розыска ГУВД в оперативно-розыскную часть ГУВД в отдел по борьбе с бандитизмом, где и по сей день служит старший оперуполномоченный Сидельников.

Оперуполномоченный ГУВД Стоцкий в марте 2012 года умрет в камере для бывших сотрудников правоохранительных органов при невыясненных обстоятельствах. Официальная версия смерти — острая коронарная недостаточность.

Генерал-майор Шульгин до суда будет содержаться в следственном изоляторе города Екатеринбурга.

Базаян Фрунзик Норикович уйдет с должности заместителя председателя Федерального агентства по спорту и займется детским футболом в организованной им школе. Его команда займет первое место на международном футболе по детскому футболу среди мальчиков, не достигших шестнадцати лет. «Фру» и Антон никогда больше не встретятся.

Генерал-лейтенант Чубасов за достойную службу и преданность делу, которому посвятил жизнь, будет награжден орденом «За заслуги перед Отечеством 4-й степени» и отправлен на пенсию. Он по-прежнему бывает в ГУВД, где его всегда принимают с радушием.

Все руководство ГУВД Екатеринбурга сменится через два месяца после описанных выше событий.

Наступило лето. Вернувшись в свою квартиру, Антон с удивлением посмотрел в цветочную вазу на столе. В ней стояла лапа пихты с подвешенным на нее брелоком от ключа. Елочных игрушек в его доме отродясь не водилось. Новый год прошел. Минула весна. А он этого не заметил. Старший оперуполномоченный Управления собственной безопасности ГУВД Екатеринбурга Антон Копаев имел квартиру, но не имел дома. Потому что квартира — это место, куда ты приходишь переночевать. А дом — это где тебя ждут. У него нет друзей. Никто никогда не видел его родственников. Он и сам уже сомневался, настоящее ли это его имя — Антон. Но верил, что когда-нибудь все изменится. И он вернется домой, а не в квартиру. 

По традиции, «законника», провинившегося перед преступным миром впервые, бьют по щеке на «сходняке». Провинившегося вторично бьют по ушам и низвергают, а за последующие проступки могут приговорить к смерти. Вор в законе, потерявший авторитет, именуется «битым».

«Дармовой» — доверчивый простак (вор.).

М. Цветаева. Стол, стих 6.

Дверь в камеру (пол.), дверь из камеры (вор.).

Потерял (пол.).

Потенциальная жертва ограбления (вор.).

Противогрибковое средство для лечения ног.