На широкой, уходящей вдаль полосе песчаного пляжа, в двух шагах от воды стоял человек. Чёрные лакированные туфли не оставили никакого следа на затвердевшей после ночного шторма суше. Никакого следа не оставил на земле и человек, которому они принадлежали.

Голубая рубашка резко контрастировала с бледным лицом. Человек сглотнул, поправил галстук и медленно двинулся вперёд. Сегодня разумность оставила эту планету. Но мир перестал существовать для него днём раньше.

Когда вода должна была достигнуть колен, он неожиданно заметил, что не чувствует её сопротивления. Растерянно глянув вниз, мужчина с удивлением обнаружил, что море отступает. Ещё не веря увиденному, он снова сделал несколько шагов. Обнажённое дно уродливо выпячивало блестевшие на солнце камни, обросшие водорослями. Эта нелепая картина, а также шум стекающей воды заставили его остановиться.

Человек медленно, словно сознавая что-то, поднял голову вверх и закричал:

— Дай же мне сделать это! Хотя бы это!

— Сначала книгу! — вдруг услышал он. И вздрогнул.

— Послушай, великий Врубель ведь не сразу начал сходить с ума и терять зрение. Это случилось в определённый момент его жизни.

— В «неопределённый» момент такое не случается. — Сергей, в квартире которого происходил разговор, задумчиво провёл рукой по подбородку.

Новосёлов вопросительно посмотрел на него.

— Я имею в виду, что в этот период он написал своих «демонов». И вообще-то, если конкретно, — «Поверженного демона». Работал над ним «запойно», по семнадцать часов в сутки. Даже в галерею, где висела картина, приходил с кистью и правил. Не боишься?

— Ну вот, и ты туда же, — с раздражением произнёс Сергей. — Мы же договорились, я не сумасшедший. Если ты засомневался, могу представить лица других, расскажи я об этом. Ты что, всё-таки не веришь мне? — Он в упор посмотрел на друга.

— Да почему, — добродушно откликнулся Новосёлов, — я-то как раз не сомневаюсь, — веселый прищур успокоил собеседника. — А вот ты, ты тоже написал, скажем, довольно своеобразную книгу… ну я и провожу параллель. Хотя поверить, честно говоря, сразу как-то… — он запнулся, — но попробую постараться. Представляю лица знакомых, узнай они правду, — добавил гость и громко рассмеялся.

— Именно потому и рассказать-то могу только тебе. Ты ведь ещё в студентах слыл прагматиком. — Сергей помолчал. — Даже жене невозможно…

— Понимаю…

— Между прочим, обезумев, слепой Врубель просил у Бога новые глаза из чистого изумруда.

— Но не получил.

— Откуда ты знаешь? Я как раз считаю наоборот. — Сергей внимательно посмотрел на друга.

— Ладно, — Новосёлов поднялся. — Слушай, пойдём прогуляемся, что ли, пока солнце не село. Да расскажи-ка мне ещё раз, и сначала. Что-то уж совсем невероятное. И вообще, как ты пришёл к этому? Точнее, докатился, — усмехнувшись, добродушно пробормотал он.

Они целовались на глазах тысяч восторженных обожателей. Они радостно принимали у себя репортёров и раздавали интервью. Казалось, всё было выверено в их жизни. Даже жёлтая пресса не смела трогать самую счастливую пару на свете. Сколько молодых сердец, рыдая после встреч с ними, мечтали о такой судьбе. Успех и счастье — всё было у них, и они не скрывали этого.

А потом, вечерами, он её бил. Бил остервенело, с исступлением. Бил жестоко в своей расчётливости — чтобы не задеть лицо. Оно приносило деньги. Это тоже было выверено в их жизни.

Далеко-далеко у горизонта, где бирюзовый край таёжной дали сливается с наступающей на землю темнотой, вверх к небу, растворяясь по мере приближения к нему, вился сизый дым. У костра в белых балахонах стояли шесть человек. Каждый из них одной рукой держал бубен, ритмично ударяя по нему. Эти удары, отдаваясь в кронах деревьев, становились всё громче и громче. Вот уже перерастая в непрерывный гул, они заполнили весь распадок, уходящий от костра на запад. Там, в глубине распадка, вдоль ручья, также убегающего по этой низине от грохота бубнов, словно обезумев от притягательной силы страшного звука, раздирая о ветки в кровь лицо и ладони, карабкались в гору три человека. Наконец они достигли освещённой пламенем опушки.

— Вот они! — крикнул один у костра. Остальные тут же обернулись. Человек в балахоне вскинул руку. Двое из троих упали замертво. Последний застыл от ужаса.

Ветер постепенно стих, и мужчина понял, что полёт замедлился. Плотная темнота, окружавшая их до этой минуты, стала расступаться, открывая пусть не далёкую, но все-таки видимую панораму. Сергей посмотрел вперёд. Они приближались к необыкновенной красоты утёсу, необыкновенным даже в сумерках, лиловым ореолом повисшими над ним. Чуть выше дыбились зубчатые вершины-башни, покрытые снегом. Внизу, у земли, уже плыла ночь, и только с огромной высоты были видны последние лучи солнца, которые, преломляясь в хрустале вершин, падали на холмы пониже, в тепло, превращая колыхание трав в изумрудный живой ковёр.

Ещё несколько мгновений, и они мягко коснулись самого края холма с резким обрывом, уходящим в черноту ночи.

— Где мы? — вырвалось у него.

— Это знаменитое ущелье трех гор, урочище Уч-Кош, недалеко от Ялты… — мягко и как-то вкрадчиво проговорила София. Сергей даже не заметил, откуда она появилась. — Точно такое же — далеко-далеко отсюда, на севере. Посреди бескрайних горизонтов, где и сейчас, не прерывая свой бег, течёт время, подгоняя, как и прежде, трёх человек, что карабкаются в гору, пробиваясь к жертвенному костру под звездою. Там воздвиг он престол свой…

— Софи! — оборвала подругу Хельма.

— К костру? — припоминая что-то, пробормотал невольный пленник. — Ялты? — он внимательно огляделся. — Я бывал здесь… не раз…

— Не случайно! — подруга загадочно посмотрела на Хельму. — Здесь, — она легко повела рукой в сторону, — мы принимаем гостей. Однажды, несколько столетий назад, когда трое из них были ещё близки, один сделал нам подарок, — её рука вытянулась в направлении Сергея. Он с удивлением посмотрел на женщину. — Нет, ты не понял — там, позади.

Мужчина обернулся. В нескольких шагах от них, левее обрыва, на изгибе холма, словно на постаменте, стояла скульптура — обнажённые женщины. Талант мастера, ваявшего их, не вызывал сомнений.

— Это же «Три грации» Кановы! — вскрикнул Сергей. — Но почему средняя прозрачна? А эти… эти похожи…

— Вот видишь, Софи, нас до сих пор узнают! — улыбаясь, воскликнула Хельма.

— Так уж и сам? Ты точно не говорила ему? — подруга недоверчиво посмотрела на неё.

— Софи! — Хельма сделала обиженное лицо.

Сергей всё ещё разглядывал известную композицию.

— Так он тоже был здесь? — поразился мужчина.

— Все, кто идёт нам навстречу, бывают здесь. И никто не остался без награды. Мы любим такое отношение, ведь мы женщины! — рассмеялась София.

— Вы хотите сказать, что я чем-то заслужил ваше внимание?

— Её — да! — София, прыснув, кивнула на Хельму. — А моё… ещё предстоит, — и она, сделав шаг к Сергею, лукаво щурясь, начала расстёгивать на нём рубашку.

Он невольно отстранился.

— Софи, перестань, ты всё испортишь. — Хельма со странной улыбкой посмотрела на подругу.

— Ладно, пусть доходит, — щёлкнув растерянного спутника по носу, согласилась та. — А нет, так последуешь за ней, за третьей, — София снова кивнула в сторону скульптуры.

— Камилла? — ахнул, догадавшись, Сергей. — Так это она?

— Хм… Не далее как сегодня ты с нею встречался, — недовольно хмыкнула Софи.

— Но я видел её мертвой!

— Но мертвой видел я её! — с издёвкой передразнила подруга Хельмы. — Игра слов, а как меняет впечатление! — Чувствовалось, что разговор женщине неприятен. И причина была не только в его вопросах. — Вот и улетишь туда же, если не станешь сговорчивым! — уже грубо отрезала София. — Вызовем Канову, и останешься в камне! — Подруга невесело усмехнулась, добавив: — Как и Полина. Камни всегда под рукой, не так ли? И рядом с сердцем. Они вам даже нужнее. Ведь только в камне ничто не мешает ему биться ровно и неслышно. — Женщина снова недобро посмотрела на Сергея. — Отдай-ка его сюда… пока. Думаю, сгодится ещё, — и, не дожидаясь согласия, разжала пальцы мужчины. — Ого! Увесистый. Старался!

— Софи! — прикрикнула Хельма.

— Да ладно, ладно, — отвернувшись и глядя в сторону обрыва, выдавила подруга.

— Какая Полина? — Сергей недоумённо посмотрел на Хельму, ожидая поддержки.

— Бонапарт. Полина Бонапарт. Средняя, любимая сестра императора. Ни с кем из мужей практически не жила.

— Та, что своими экстравагантными выходками шокировала Европу? Припоминаю… — задумавшись, произнёс он.

— Да, верно подметил, они доставляли братцу немало хлопот. — Хельму явно раздражала тема. — Это муж её Камилло, оттуда и прозвище, — добавила она хмуро. — За несколько месяцев до смерти Полины произошло её воссоединение с супругом.

— Вот только вряд ли ещё сподобишься любоваться в Пушкинском полуобнажённой Венерой, — София вскинула брови. — А ведь как нравилась! Особенно последнее время.

— Венерой? Так это она и есть? Та, что на мраморной кушетке, с позолотой? Ах, да! Полина Бонапарт! — Сергей поймал себя на мысли, что подруги знают больше, чем он ожидал.

— Не правда ли, символично? — уже зло прошипела София. — Только поздно. Всё кончено.

Наконец он начал понимать, что и женщины рядом с ним, и великий скульптор эпохи Наполеона, и старуха в замке связаны странными, неведомыми для него событиями, которые и диктовали тон неприятного разговора.

— Что же… что же она сделала вам? Чем заслужила такую участь? И почему выглядит так ужасно? Ведь вы…

— А разве ты не замечал, как быстро стареют люди, когда не слышат биения своего сердца. — Хельма посмотрела ему в глаза.

— Да нет, подружка, там другая причина, — вставила София.

— В груди его уже нет, — пропустив замечание, задумчиво произнесла Хельма.

— А где же оно?

— У твоего двойника.

— У моего? — и тут же спохватившись, поправился: — А разве он есть?

— Человек сам творец своей личности, — голос Хельмы был спокоен. — И постоянно отбивает от неё массу ненужных осколков. Но выбросить не может — носит с собой до конца. А «ненужность» у каждого своя. Некоторые считают лишними свои слабости: доброту, сострадание, порядочность. Ну очень мешают. Хотят быть сильными, мужественными, а значит, жестокими.

— Зато как нравятся женщинам! — воскликнула София.

— Если всё идёт как надо, становится препятствием чужая жизнь — перешагивают и через неё, — подруга словно не замечала реплик. — Всё идёт по плану… и в ваше время! — Хельма усмехнулась. — Правда, иногда приставляют обратно. Как Пушкин…

— «И с отвращением читаю жизнь мою!» — зло засмеялась София. — Довести до конца мы ему не дали! — И, как-то подозрительно глянув на Хельму, добавила: — Что-то ты странно ведёшь себя, милая.

— Но если осколков становится слишком много, — продолжала Хельма, не смутившись, — достаточно для второго — он появляется. И забирает твоё имя. А потом и сердце, даже спрятанное уже в камне.

— Как это появляется?

— По-разному. У одних живым, ты видел подобное.

Сергей вздрогнул, но остался неподвижным.

— Для того, чтобы говорить правду тому, первому. Бывает, правда заканчивается, и они больше не встречаются. А бывает и наоборот — говорить есть что, все больше и больше.

— Журфиксы приобретают неслучайный характер! — усмехнулась София. — Но высказаться все равно не успевает!

— Тогда двойник переполняется ею и забирает сердце. Первому оно больше не нужно.

Сергей, машинально приложив ладонь к груди, вдруг почувствовал, что удары, как-то странно двоясь, еле слышны. — Просто мне кажется, всё в порядке, мне так кажется… — повторил он, изо всех сил сжимая зубы.

— Не бойся! — бодрый голос Хельмы звучал спасительно. — Это происходит не сразу, а постепенно. И нисколько не больно. Миллионы живут не чувствуя. И поют, поют, поют. И снимаются, и ставят, и пишут… Просто существуют.

— Даже не заметишь! А как случится, ты наш! И согласия твоего никто не спросит! — София хлопнула в ладоши и, подбоченившись, приняла вызывающую позу. — Правда, Камилла почувствовала это мгновенно, как только пообещала мстить.

— Мстить? Кому?

— Такому же, как ты, как все вы, мужчины! Ведь она не сразу стала Боргезе. Полина — её награда за другой поступок. Стерва, — по-прежнему улыбаясь, сквозь зубы выдавила Софи. — Потому и не старела двадцать лет, всё ждала его. На золотой постели. Уж здесь-то оторвалась!

— Кого ждала?

— Кого-кого, Регонда, — она метнула взгляд в сторону Хельмы. — Зато как старела дожидаясь… уже в замке. Как старела! Но и здесь она отомстила ему. Ловко. У, змеища. — Лицо женщины исказила гримаса.

— Софи! — Хельма вперила в подругу взгляд.

— Да ладно, — та уже разошлась и также не отводила глаз. — Это ведь она познакомила тебя с Регондом. Понимала финал. Виды имела! А мне всё Джеймс рассказывал про хохот. В замке по ночам. И ведь ни разу не обмолвился, чей. Теперь, милая, твоя очередь смеяться. Не так ли? Потери-то никакой. — Софи, лукаво подмигнув, кивнула в сторону Сергея. — Ведь та и на него глаз положила! И всё из-за книжонки. — Она зло посмотрела на него. — Все наши неприятности из-за твоей «Последней женщины»! Вы, вы… — подруга была на грани истерики, — начитались обе! А ведь как было хорошо! И потом, когда я отправила всё-таки змею на тот свет…

— На какой тот? — перебила её Хельма. — Думай! Нет, Барроу был прав — знания не передаются половым путём! Вот и Камилла, — голос её стал ледяным, — докатилась до несбыточного.

— Возмечтала о невозможном! Идиотка! Захотела… последнего мужчину! Возомнила себя Евой! Евой Адама наоборот! Точно, змеища… — Софи осеклась, со страхом посмотрев на Сергея и замершую подругу.

— Ну что? Лопнуло семя! Это же тайна совета! Допрыгалась! — вдруг заорала Хельма. — Что будет… что будет-то! Мало того что свела счёты без права на её сердце, меня втянула… чёрт бы тебя побрал! Хотя нужна ты сейчас ему! — Она сдавила голову руками.

— Так тебе же помогла! Его спасала! — отчаянно завизжала София, поняв, что сболтнула лишнего, и ткнула пальцем в сторону мужчины.

Обе женщины разрыдались.

— Что будет, что будет? — повторяла, качая головой, Хельма. — Сердце остановится. Грумонд услышит это… А дальше, а дальше…

Прошло около минуты. Сергей стоял, ошалело наблюдая происходящее. Даже пережитое не позволяло ему с ходу взять себя в руки. Каждый раз до этого он не только узнавал и открывал для себя что-то новое, но и множество вопросов, словно молнии возникая в мозгу и так же внезапно исчезая, уносились в беспамятье, не находя ответов, уступая лавине новых. Мысли путались, и Сергей, не успевая многого спросить, просто чувствовал беспомощность. Сейчас же к его состоянию добавилась тревожность. И не только от странности услышанного диалога, но и от возникшего почему-то убеждения, что он, сам он, без сомнения, уже действующее лицо каких-то невероятных событий, которые разворачивались где-то и кем-то не считавшимся ни с его желаниями, ни с волей. И то, что мужчина видел сейчас, было лишь малой частью тех ужасных событий, лишь пружинкой, запустившей гигантский маховик их чудовищной неотвратимости. Самым же неприятным была уверенность в незримом приближении того, кто был убеждён в виновности и подсудности только ему поступков пленника. По-другому назвать себя он не мог.

— Какое сердце? Почему в камне? Кто такой Грумонд? — И вдруг Сергей понял, что если немедленно не перестанет думать об этом, если сию же минуту не остановит катящийся на него ком мыслей, то потеряет всё. Существо, сознание, жизнь.

Выход нашёлся неожиданно. Он резко обернулся, указав на трёх каменных женщин, и выпалил:

— А здесь! Здесь-то Полина ещё стоит! Почему, если всё так плохо? И зачем вы принесли меня сюда? — Стараясь говорить твёрже, он внимательно наблюдал за реакцией подруг. Приём удался. Женщины замерли. Плач стих.

— Она посередине. Хочешь занять её место? — тихо сказала Хельма.

— Чушь какая-то. При чём здесь я? И зачем? И вообще, что происходит?

— При чём здесь ты? Да ты всему и виной! Она не погибла в автокатастрофе! Только для людей! Регонда обманули! Возмездие ждало его здесь! Ты и сам это знаешь! С того всё и покатилось! А я… я так… вляпалась с вами!

Они снова напряглись. Сергей, так ничего и не понимая, почувствовал, что необходимо смягчить обстановку:

— Ну, пусть, покидая по глупости своё тело, мне случилось попасть куда-то не туда. Но я человек! Я же человек, — повторил он, будто испугавшись, что это не так, и машинально отступил к обрыву. Подруги молча переглянулись.

— А я тоже человек, разве ты не понял? Я живу рядом с тобой. Ты каждый раз встречаешь меня по дороге… на свои преступления. Вот уже двадцать пять лет, — глядя прямо ему в глаза, ответила София. — Даже здороваешься.

— И меня встречаешь. Только чуть реже. Мы отвечаем за разное, — виновато добавила Хельма.

— На какое преступление? — удивляясь собственной смелости, заорал Сергей. — Что вы себе навыдумывали! Вы просто ведьмы! В-е-едьмы! Вот, правда! А я сейчас вернусь и забуду всё как страшный сон! Понятно?

— Ну что, довольна? — София резко повернулась к Хельме. — А ты говорила, рано! Ах ты, жалкий самоуверенный мальчишка! Захотел правды? Правды своей жизни? Решил спрыгнуть с подножки? Передумал? Не выйдет. Вспомни, вагон уже набрал скорость! Впрочем, нет, ещё увидишь! Как ты и хотел! Ну-ка приди в себя! — И подскочив, хлёстко ударила пленника ладонью по лицу. В то же мгновение, с невероятной проворностью обхватив его плечи, женщина с силой швырнула обалдевшего Сергея вниз.

— Получай же её! Свою правду! — было последнее, что услышал он.

Уже через секунду, больно ударившись о что-то спиной и зажмурившись от страха, Сергей катился по склону. Наконец, уткнулся в валун и застонал от боли. Наступила тишина.

«Да это тот же карьер», — с ужасом подумал беглец, открыв глаза и стараясь подняться. Да, да, беглец — именно так заставляли его думать последние события. Но от кого или от чего, понять мужчина не мог. Неожиданно он увидел, как со всех сторон к нему идут люди. Те, что тогда в первый раз наполняли здесь свои сумки. С застывшими от ненависти глазами они приближались к нему, держа в руке по большому камню. «Что я им сделал? — мелькнуло в голове. — Почему именно меня они ненавидят?» Сергей, чувствуя, что не обманывается в своих ожиданиях, в ужасе отступал к скале. Оглянувшись, у самого её основания он увидел пещеру. Ту самую, о которой говорил двойник. «Но где же он? — Сергей догадывался, что тот мог бы ему помочь. — Кажется, там вход в какие-то катакомбы, — вспомнил он, — и, кажется, у меня нет выбора».

В этот момент самый ближний из людей, размахнувшись, швырнул в его сторону булыжник.

— Он уже пишет о нас! Прозевали! Бейте же! Его нужно убить! Убить! Убить! — раздались крики, и камни полетели со всех сторон. — Это он! Он во всем виноват! — завизжал ближний.

«Господи, это же тот, с театра… на Тверской». — Мысль, пронзив мозг, была с такой же быстротой отброшена инстинктивным желанием спастись.

Сергей, сделав несколько шагов назад, резко развернулся и бросился вглубь пещеры. В противоположном её конце зиял тоннель. — Туда! Другого пути нет!

Напрягаясь изо всех сил, ловя ногами неровный пол, Сергей думал только об одном — не упасть, не упасть бы! Позади послышались голоса. Серый диабаз грубо вырубленных сводов при каждом повороте тускло освещался факелом, воткнутым в стену, — он заметил эту странную особенность уже через пару минут. Галерея то резко поднималась, то уходила вниз, все больше забирая у него силы. Останавливаться нельзя. Нельзя! Это конец. Какие-то нелепые, не связанные с последними событиями мысли стучали в голове. Прошло ещё несколько минут. Крики преследователей постепенно стихли. Сил почти не было. «Проклятая галерея», — Сергей мог поклясться, что поднимается всё выше и выше. Неожиданно он заметил числа на стенах. Под каждым факелом, на каждом повороте желтоватой бронзой отливали цифры. «Семьдесят семь, семьдесят восемь, семьдесят девять, — как заклинание начал бормотать он, приближаясь к каждой из них. — Девяносто один». Отражение факела в металле вдруг вспыхнуло, ослепив его. Он остановился как вкопанный. Через пару секунд зрение вернулось. «Впереди поворот налево, а вот ещё один, направо. Что происходит? — мысль лихорадочно забилась. — Назад хода нет. Помни, только вперёд. — Это просто девяносто первая галерея». Он неуверенно сделал два шага и, осторожно всматриваясь в глубину тоннеля, повернул за левый угол. Тот резко уходил вниз.

Сергей, всё ещё тяжело дыша, ускорил шаг. Бежать стало легче. Неожиданно слух уловил нарастающий звук. Словно несмазанное колесо телеги скрипело при каждом ударе обруча о камни неровной дороги. Он снова замедлил бег. Частое дыхание и стук крови в висках не давали прислушаться и определить, где находится источник странного звука. «Или это лишь галлюцинация?» Беглеца бы не удивило ни то, ни другое. Он почти перешёл на шаг. Нет, скрип уже слышен был отчётливо. Впереди забрезжил свет следующего факела. Стало светлее. Своды и стены начали расширяться, превращаясь в некое подобие каменного мешка.

Вдруг он остановился как вкопанный. Прямо перед ним в колеблющихся тенях от факела стоял человек. Помещение, если так можно было назвать то, что было перед глазами, разделялось тоже на две галереи, идущие в стороны. Вот оттуда-то, справа, и раздавался скрипучий звук, теперь уже явно нарастая. Маленький рост незнакомца что-то напомнил ему. Тот сделал шаг навстречу. Сергей ахнул — перед ним стоял человечек из замка, тот, что показывал ему книгу. «Джеймс? Откуда?» Человечек шагнул ещё ближе. И тут мужчина заметил в его руке нож.

— Вы обещали… Помните, вы обещали… Такова плата за то, что произошло в этой галерее… — пролепетал тот и трясущейся рукой протянул ему клинок.

— Какая плата?! Что произошло здесь?! — потеряв самообладание, закричал Сергей и, всё ещё находясь в шоке, попытался сделать шаг назад. Ничего не вышло. Чья-то неведомая сила удерживала его. И вдруг, к собственному ужасу, он медленно взял протянутый нож и тут же, не понимая, что делает и вообще происходит ли это на самом деле, изо всей силы ударил им того в грудь. Отчаянный крик маленького человечка разорвал тишину. Но кошмар только начинался. Остекленевшими глазами Сергей видел, как его рука, с трудом вырывая лезвие из тела несчастного, снова и снова по чьей-то незримой воле продолжала наносить страшные удары. Наконец тот рухнул и простонал:

— Вот так… Серёжа.

Сердце умирало, делая последние удары и слабея, выталкивало все меньше крови из зияющих ран. И тут обезумевший мужчина заметил невероятное — кровь выбрасывалась из груди в ритме, точно повторяющем ритм ударов его сердца. Сердца убийцы. Одновременно с этим Сергей вдруг почувствовал адскую боль в своей груди. Только сейчас до него дошло, что он испытал и пережил то же самое. Через несколько мгновений тело Джеймса вздрогнуло и замерло. Понимая, что он либо умрёт, либо лишится рассудка, беглец бросился вперёд, к едва мерцающему вдали факелу. И тут в проёме галереи показалась телега. Возница с кнутом для невидимой лошади, в капюшоне, натянутом на голову так, что лица не было видно, угрюмо произнёс:

— Как тебе начало? Готово? Бросай сюда, — он кивнул назад.

Остолбеневший Сергей машинально перевел взгляд на телегу. Там, на смятом брезенте, лежала куча камней. В это же мгновение он почувствовал, как его рука, сжимавшая секунду назад нож, держит что-то холодное. Сергей разжал пальцы — в ладони опять был камень.

— Кидай, что медлишь! Освобождай для будущего, обычное для тебя дело, — говоривший медленно стянул капюшон — на Сергея смотрел его двойник. Кровь ударила в голову. Руки затряслись.

Возница повернулся и, откинув полог брезента, обнажил чудовищную картину: из-под грубой ткани торчали окровавленные конечности тел. Некоторые уже почерневшие от времени, другие совсем свежие. Чьи-то руки и ноги не только лежали, но и, свешиваясь с телеги, были просунуты сквозь её деревянные прутья, словно нарочно, давая даже случайному свидетелю придти в ужас.

— Ты должен почувствовать себя не просто убийцей. Ведь это ещё не конец, — запахивая полог, по-прежнему угрюмо прохрипел двойник.

Сергей дико закричал, бросил камень, и, прижимаясь изо всех сил к стене, обдирая об неё плечи, кинулся в левый проход. Не упасть! Не упасть бы!

— Да нет! Ты уже упал в этой галерее! Не замечать падений — вот удивительное свойство твари! Ты весь уже в синяках! — Раскатистый голос, догнав его, отдался эхом под сводами. — У иных и живого места не остается к концу жизни, а они не замечают этого, по-прежнему занимаясь фитнесом. Культура тела навсегда становится дороже совести, как и устрицы! До следующей встречи! — Зловещий хохот потонул в глубине тоннеля.

Не помня себя от страха, не понимая, что происходит, некоторое время он бежал в каком-то ступоре. Наконец силы оставили мужчину. Больно ударившись о выступ, он в изнеможении рухнул на пол.

Разный огонь бывает в душе. Но охватывает он её одинаково. Один человек с большим сердцем записал в дневнике: «Смотрю на Россию и думаю: что она, хуже, чем во времена Гоголя, Достоевского? Хуже. Тогда во мраке горели костры. Гоголя, Достоевского…».

А есть ещё огонь от знамён. Страшный, всепожирающий жар. И не важно, чьи это знамёна — Че Гевары или патриотов, полотнища собственной свободы или несущих её людям. Последние пожирают человека, а костры отогревают застывшие сердца, и те разгораются, растапливая лёд уже в других.

Они сейчас не видны. Густой ядовитый туман стелется по земле. Только стяги развеваются над дымкой. Но если не стоять, а идти, если не бояться, а стучать, — вам откроют волшебную страну, страну тысячи костров, где, отогревшись, можно встретить восход солнца.

Со второго отделения спектакля, к удивлению Сергея, никто не ушёл. В небольшом зрительном зале театра «Около Станиславского» быстро становилось душно, поэтому антракты случались как нельзя кстати. Всё это время на задних рядах заливался от смеха какой-то мальчишка лет десяти.

— Вот кто получает самое большое удовольствие, — прошептал Сергей, наклонившись к женщине, что сидела рядом. Та заулыбалась.

Меньше чем через час Света и её подруга Ленка, быстро одевшись, выскользнули на улицу, не дожидаясь его. К моменту, когда немногочисленная толпа вместе с их спутником показалась из главного входа, они стояли уже под аркой, выходящей на улицу.

— Ну, как тебе неформат? — усмехнулась Ленка.

— Да, уж. Кристофер Робин не узнал бы Пятачка, — весело ответил Сергей.

— А вообще, это и есть личное видение произведения, — вставила Света. — Но для знакомства достаточно. Больше не пойду.

— Там ещё какой-то японский режиссёр приезжает с постановкой.

— Нет уж. Увольте.

— Да ладно. Нормальный спектакль, с хохмой. Вон народ с дитями ходит, — весело заключила Ленка. — Только надо переименовать заведение. Назвать — «Вдали отСтаниславского». — Все рассмеялись.

Миновав «Интурист», они спустились в метро.

Через два дня в десять утра Сергей стоял у кассы театра.

— Я бы хотел увидеть режиссёра, — объяснил он цель визита с любопытством рассматривающей его кассирше.

— Попробуйте. Зайдите с главного входа и через сцену… Только так рано вряд ли. Они вчера часа в три ночи разошлись. — И, вздохнув, добавила: — Он же не сумасшедший!

— Как раз напротив, — усмехнулся Сергей и направился к двери. Кассирша проводила его удивлённым взглядом.

Человек, которого назвал режиссёром мужчина, встретившийся ему в узком коридоре за сценой, сидел на стуле у окна довольно неуютной комнаты, листая небольшую тетрадь и делая в ней пометки.

— Меня зовут Сергей. Я хотел бы поговорить с вами.

Тот внимательно посмотрел на него безо всякой тени эмоций. Интереса появление незнакомца у него не вызвало.

— Володя, а что с Загорской? Выяснили? — обратился он к сопровождавшему гостя и потянулся за сигаретой.

— Нет, найти не могут. Попросили Бахвалову… сегодня зайти.

— Ладно, ступай. Скажи, что будем начинать без неё.

Тот вышел.

— Присаживайтесь, — нехотя, будто подобные визиты ему уже надоели, произнёс режиссёр, указав на стул рядом. — На какую тему, молодой человек?

— Я хотел бы предложить вам пьесу. — И, чуть помедлив, Сергей добавил: — Для постановки.

— Даже так, — крякнул хозяин кабинета и оживился. Затем встал и, разгоняя рукой дым, открыл окно. — Вы кто? — произнёс он, не оборачиваясь к визитеру и пытаясь просунуть в щель створки скомканный обрывок газеты. — Драматург, писатель или агент?

С усмешкой посмотрев на Сергея и снова присев, мужчина закинул одну ногу на другую.

— Писатель. Если вас устроит эта часть моей биографии, — спокойно отреагировал тот.

— Тогда меня зовут Василий Иванович… Меркулов. Хотите, просто Василий.

— Я знаю, но… — Сергей запнулся, — вы старше меня, удобно ли?

— Бросьте. Так что вы там написали, дорогой мой незнакомец? — предвкушая известное только «мэтрам» удовольствие от бесед с молодыми и начинающими, выпустив сизый дым, произнёс мужчина.

— Роман «Последняя женщина».

— Во как! — режиссер снова крякнул. — Название интригующее. Поди, трогательные воспоминания о муках сердешных? Так об этом вон от начала Тверской через раз. Остальные тоже отнюдь не театры нулевой терпимости. Что ко мне-то?

— Нет, не о муках. А к вам… лет уже много. Пора.

— Думаете, чего-то не успел? — в голосе послышался сарказм.

— А разве такая мысль не посещает вас последние годы? Думаю, она постоянная спутница не только тверских театров.

— Вот даже куда! Что, не нравится «Юнона» и «Авось»?

— Да как же может не нравиться? С такими актерами? Потому и поставлена. В восемьдесят третьем. Но в девяностых шли другие годы. Началось жертвоприношение другим идолам. И не словами, как в почившей стране, а людьми. Вопиющий в пустыне народ требовал ответа. Искусства, по-русски говоря. А печальная история любви русского путешественника к дочери испанского колониста ответа не давала. В лучшем случае выглядела автографом собственного бессилия. Даже издёвкой. За «вечность» темы не спрятаться во время чумы. Иначе — пир! И предательское согласие на него господина в шляпе. Что и произошло. Не дал театр ответа. Согласился с жертвами и потучнел особняками. Не ищет и сегодня. Художники есть, кисти розданы… Нет искусства. Искусства нет. Пару лет назад я понял, что на каждый закон жанра найдётся свой отступник. А теперь считаю это просто необходимым. Другого пути вылечить зрителя, да и себя, не существует.

— Считайте, заинтриговали окончательно. Но вы-то здесь при чём?

— В романе есть пьеса. Для вас.

— Он с вами?

— Конечно, — Сергей расстегнул папку и достал книгу. — Только пьеса увязана с остальным содержанием, так что отдельно читать нельзя. Постановка не будет понятна, — добавил он, протягивая роман.

— И как же вы представляете себе способ совмещения?

— Это не моё дело, а ваше.

— Интересный у нас разговор, — покачал головой Меркулов, рассматривая книгу. — Хм, только читателям старше тридцати пяти. Для взрослых, что ли?

— Для очень взрослых.

— Прямо скажу, не вижу мотива… читать. Становишься избирательным, — он поморщил лоб. — Не только полки, но и вся жизнь завалена пьесами.

— К сожалению, Василий Иванович, боюсь, у вас нет выбора по двум причинам.

— Любопытно…

— Наш сегодняшний разговор описан в моём следующем романе, и там вы ставите пьесу. Правда… не ту… — он запнулся, но тут же твёрдым голосом продолжил, — если откажетесь, мне придется изменить многое, пояснить ваши мотивы, а они могут лежать только в одной плоскости — в неприятии добра. Думаю, не нужно объяснять, что для художника, я вас имею в виду, это не лучший вариант.

Хозяин кабинета хмыкнул:

— А вторая причина?

— Я говорил уже о ней. Возраст. Пора.

— Прямо на покаяние какое-то меня тянете. — Он затушил сигарету.

— Как вам будет угодно. Впереди лето, почитайте, а там встретимся, поговорим.

— Нет уж. Давайте я полистаю, так и быть, — режиссёр положил книгу на подоконник, — а через недельку заходите. Скажем, в следующую среду, загляните часика в два.

Они попрощались.

Ростропович, стоя на одном колене, читал Вишневской Шекспира. Очередная квартира в одном из кантонов Швейцарии, подаренная супруге, была слабо освещена колышущимся пламенем свечей.

«Вот это женщина! Вот это власть над мужчиной! Какие к чёрту феминистки! Что изменилось со времен Адама и Евы? — Сергей ужаснулся. — Ничего. Она так восхищалась гением. Она так хотела его признания. Железной рукой женщина, как и во времена Адама, вела обречённого к вершине. К вершине своего Олимпа. И добилась всего. А потом похоронила. Ничего не изменилось в ней с шестого дня творения».

Свечи в квартире дома в одном из кантонов Швейцарии погасли. Пламени, как и свечам, ещё в одной квартире вообще не оказалось места в тот момент. Удивлению Сергея не было предела — перед ним на широкой постели со скомканными простынями лежал Янковский и что-то бормотал. Он знал, что должен делать, но предательская оторопь не давала справиться с собой.

Артист умирал. Тяжело. Родственники и друзья успевали попрощаться. Неожиданно среди этого кошмара обречённый услышал голос:

— Вам ведь не хочется умирать?

«Предсмертный бред», — скользнуло в угасающем мозгу. Страшная боль, все последние часы импульсивно подступавшая к нему, вновь резанула по затылку. «Я слышал, что случается и хуже», — последняя мысль, вытесняя первую, с трудом нашла путь к сознанию умирающего.

— Откройте глаза и посмотрите вверх, это… просьба.

Нет, это не бред. Голос был настойчив. Он подчинился — чуть позади стоял человек.

— Кто вы? — всё ещё не веря происходящему, равнодушно спросил Янковский, заметив меж тем, что боль исчезла.

— Просто зритель. Ваш зритель. Считайте так.

— Считаю. Зачем вы здесь? И кто вас впустил?

— Я не хочу вашей смерти. А здесь… здесь никто меня не видит.

— Почему не хотите? — Артист не удивился странности разговора. — И почему не видят? — добавил он по-прежнему равнодушно, словно давая собеседнику понять, что смирился с приближением конца. Был готов, хотя сказать «как и всегда в своей жизни» посчитал бы лицемерным и неуместным даже сейчас.

— Думаю, вы должны жить.

— Я бы тоже хотел. И что с того? — поколебавшись и снова удивляясь отсутствию боли, спросил лежавший.

— Я могу помочь вам.

— Помогите.

— Скажите, вы не откажете в небольшой просьбе? Перед этим. От вашего ответа зависит многое.

— Пожалуйста.

— В те тысячи часов, проведённых на сцене, посреди бесконечных репетиций, играя героя, к которому испытываете простое человеческое уважение, приходила ли в голову мысль, хотя бы раз, что участие в происходящем неприятных вам людей мешает почувствовать образ в полной мере — слиться с ним, отдать себя ему? Хотя бы раз вы были не согласны с моралью тех, кто, стоя рядом с вами лицом к зрителю и говоря правильные слова, на самом деле лгал, думая иначе? Как бы уравнивая вас с собой, заставляя чувствовать дискомфорт от невольного соучастия в обмане? Ведь сцена и роль — удивительные инструменты, позволяющие, пусть иногда, пусть на время, подлецу стать порядочным человеком, завистнику — благородным, лицемеру — искренним и честным. И вы, будучи последним по сути и стоя рядом, должны чувствовать себя, ну, обокраденным, что ли, в такие минуты?

— Не только на сцене. Но и много… много раз в жизни, где же на всех найти таких, как Кваша, — подумав, прошептал Янковский.

— Значит, что-то внутри вас протестовало, не соглашалось с происходящим? А вы лишь заставляли себя исполнять требуемое. Традицией и режиссёром. Плохими традицией и режиссёром. Таковой первую делает вековая неизменность. А второго — незыблемость усвоенных принципов и систем, положенных в основу театра. Их ошибочность.

— Исполнять требуемое? Да нет, вы хотели сказать, свою работу? Как и все люди. А принципы, они что, должны отличаться от принятых обществом? Ведь это, в конце концов, жизнь.

— Но театр не жизнь, а её имитация. У него особое, удивительное место под солнцем. В зале, где свободных мест не бывает. Не поменять. Театр — великий распорядитель иллюзий с поразительной способностью давать жизни другие начала, другие продолжения и другие концы. Творить параллельно бытию. Никогда не задумывались, для чего существование его попущено Творцом?

— Странные слова. А картины, фильмы, книги разве не занимают то же место?

— Нет. Места эти на разных рядах. Правда, солнце одно, да сидящие на них и покрывающие волшебной кистью полотна, рождая восторг или приводя в трепет себе подобных, похожи как две капли воды. Но только внешне.

— Хорошо, пусть так, но разве не отображение жизни, самых крайних её проявлений, пороков и страстей, подвигов и благородства есть мотив существования театра? Наконец, цель? Неужели не это причина его существования?

— Перечисленным вами и занимаются все приходящие туда на работу. Но разве можно бесконечно, изо дня в день, из века в век, идя туда, не замечать сокровищ, лежащих на пути к сцене? Разве можно с таким постоянным упорством обходить их, переступать, следуя ветхозаветным наставлениям фарисеев-учителей? Каждое утро ускоряя шаг, пробегая мимо распятия? Спокойно пользоваться случайно попавшим в руки инструментом, видя лишь то, что при ударе по струнам извлекаются звуки? И только. Как человек, когда-то впервые встряхнув молоко, получил сливки, не зная способности его давать масло. Но научился. Театр же застыл. Он неизменен, как и тысячи лет назад. А ведь был в истории день, когда инструмент издал не просто звук, но полилась волшебная песня жизни. С того дня он мог свободно отправлять человека в путь, не опасаясь за душу его, а не только услаждать зрение и слух или заточать того в темницы, как прежде. Новый завет театра ещё пылится на полках хранилищ. Потому и хоронят не вас и не там. Но и возможность прочесть его не исчезает со смертью, делая актеров не просто людьми. А избранными. Пусть от мира, но избранными.

Артист с неимоверным усилием приподнялся, устремив полный изумления взгляд на мужчину.

— Кто вы? — прошептал он.

— Не важно. Пока не важно. — Тот помолчал, о чём-то задумавшись. — Ведь именно этот дискомфорт не давал вам, именно вам выполнить долг перед зрителем. Пусть невольный, но тоже обман. Не додали ему то, к чему призваны были рождением своим. Так почему же все-таки не поворачивались и не уходили, объяснив мотивы? Почему изо дня в день совершали преступление? Ведь это были вы! Никто не посмел бы возразить! Почему не говорили в лицо? Не совершили подвиг.

— Вы что же, хотите, чтобы я высказал режиссёру, что масса моих коллег не имеет права говорить со зрителем? Чтоб я сам нарушил извечно установленный порядок согласия с моралью пьесы, уже принятой и одобренной обществом? Иногда столетиями. Да и, чего греха таить, мной. Меня ведь так же вылепили, как и других. Из того же теста. Когда вы посвящаете себя искусству, подписавшись, так сказать, под контрактом, то берётесь выполнять все условия. Вы ведь говорите именно о них. Вначале потому что подписант — никто. А потом… потом грех уже совершён. Вы сделали то, чего не хотели бы. Но так поступают все! И не только идущие в театр на работу, но и в партер, даже на самый верх. Это сближает. Зал и сцену. Одураченных и лгунов. Дьявольски сближает, — тихо повторил он, — мысль-то спасительная. По крайней мере, кажется таковой. Привыкаешь. Скажу хуже, чувствуешь удовлетворение, путаешь его с творческой удачей. Не страдаешь за совершаемое, — умирающий вздохнул, — вот результат. И не только игры на сцене. Что касается ухода… вы предлагаете, объявив причину, лишить заработка, да что там, смысла существования массы вполне адекватных, не плохих и не хороших актеров, служащих театра? Просто людей. Наплевав на имя автора, обожаемого целыми поколениями? Шокируя режиссёра? А поклонники?! Вы знаете, что такое «потерянный зритель»? Впрочем, откуда? А ведь примеров таких трагедий в истории… Да я просто был бы уничтожен, забыт. Причём в лучшем случае. Люди спивались, а порой… Да и возможен ли театр, о котором говорите вы? На этой-то грешной земле…

— А разве возможен смысл существования, оправданный заработком? Разве такоерешение может зависеть от режиссёра или отношения поклонников? Их отношения к вам, к ложной традиции? А если и постановщик из тех же? Двуликих. Бывало?

— Через одного.

— И поклонники?

Артист пожал плечами.

— И всё-таки не решились спиться?

— Нет.

— И ни о чём в жизни не жалеете?

— Увы… До этой ночи так и думал. Вчера вот тут… рядом, — Янковский кивнул на стул, — сидел батюшка, и я понял, что произносить такие слова грех.

— Даже так, — Сергей качнул головой. — Раньше вы считали по-другому.

— Не просто считал, а сотни раз повторял. На людях… бахвалился, да что там, призывал их думать так же, — он горько усмехнулся. — Ведь это любимый вопрос журналистов, будь они неладны. — Тяжелый вздох снова прервал его мысль. — Батюшка сказал, как на самом деле звучат эти слова: «Мне не в чем раскаиваться в жизни. Потому что раскаиваться и значит сожалеть. И верить. Ему». — Артист указал рукой вверх и прикрыл глаза, словно переживая о чём-то. — А разве каждый из нас не обманул никого в жизни, не ударил, не оскорбил в порыве гнева? Уж не говорю о большем. Он открыл мне скрытые последствия поступков. Не увидев однажды хоть в ком-то своего брата, сына, сестру, вы не настроение можете испортить, а сломать жизнь. Никогда, быть может, не узнав об этом. В том и наказание себя. Рубец на душе. И только после нескольких порезов вы ударите и её. Душу.

— А потом привыкаете и всю жизнь, поворачиваясь, бьёте её по лицу уже наотмашь. А она плачет и не уходит, потому что ей некуда уйти. Потому что уйти можете только вы, — глядя мимо артиста, задумчиво добавил гость.

Тот снова поднял на него глаза:

— Вам… тоже знакомо?

— Это слова женщины из моего романа.

— Сколько таких романов было у меня…

— Вы меня не так поняли.

— Всё я понял правильно.

Сергей развёл руками:

— Вот так и поднимаем мы свою душу на крест, в слепой ненависти к людям, и вколачиваем ржавые гвозди в тело её, не видя такой ненависти в себе, лишенные рубцами заветного чувства. Но однажды её глаза и наши встречаются. Нас, слепых и сошедших с ума… И мы вдруг видим эти слёзы.

— Сошедших с ума? — как-то безразлично повторил Янковский.

— Только сумасшедший, вбивая гвозди, может повторять слово «люблю». С каждым ударом всё громче. А иные обращают его к зрителю. К примеру, ваша наследница Рифеншталь.

— Рифеншталь?

Сергей дважды кивнул.

— Это её «Триумф воли» поёт гимн человеческому вызову небу, разуму тела, называя их духом. Подменяя. Это она своим демоническим талантом применила ритм и движение в качестве художественных принципов, протянув запретный плод миллионам восторженных мужчин. Увлекая тех на погибель. В жерло Второй мировой! Между прочим, из актрис! И слово «люблю» звучало через одно в её лексиконе! Не знаю, как у вашей со здоровьем, но та восхищала поклонников не только талантом, но и способностью к весьма глубоководным погружениям в преклонном возрасте. Не догадывались, что она топила их таким оригинальным способом. Наследница пока имеет успехи лишь в первом. Но если не остановят, с силой впечатает в вашу руку тот же плод. Ту же метку.

Артист закрыл глаза ладонью, и по вздрагиванию плеч Сергей понял, что причинил тому боль.

— Вы знакомы?! — почти воскликнул гость.

— О, нет! По счастью, нет.

Сергей облегчённо вздохнул и продолжил:

— Это вам не откровенно ударить человека, не оскорбить его прилюдно, в порыве гнева, а, обняв рукою с ножом и поцеловав, зарезать, не заходя за спину. Многим идущим таким путём ещё учиться таланту перерождения. Это и есть скрытая вершина «системы», которую не увидели даже авторы, называя подобное перевоплощением. Но направление задали. И в том и другом случае вы ломаете, губите свою жизнь. Некая вселенская справедливость существует. Это как перед колдуньей, снимающей порчу, всегда встаёт вполне нравственный вопрос — на кого её перенести? Именно таким выбором она подписывает себе приговор, а вовсе не манипуляциями с огнем или сердцами черных петухов, как Ванга.

— Думаете, грехи героев переходят на нас? Кажется, такое расхожее мнение когда-то останавливало?

— Не знаю. Но без последствий не остается ни одна ваша роль. Ведь любая — поступок. Там же, — Сергей показал глазами наверх, — придется ответить и просто за праздные слова, что же говорить о… Ничего не поделаешь… Евангелия. А их, слов таких, сказано самым близким нашим… А вами ещё и сотням, тысячам, сидевшим в зале, и каждый день.

— Чего греха таить, уводили паству, — Янковский сглотнул. — Даже интересно было… держать. Становились инквизиторами, чего уж там… гордились. Нравилось владеть людьми, залом, обожанием.

— Заманивали, заманивали… А это уже призыв. Подмена Его.

— Может быть. Сейчас допускаю и это. Святой отец сказал, что такого права нам не дал Бог. Пока не прочтём Новый Завет и не очнёмся ото сна. Пока не начнём возвращать тридцать сребренников…

— Деньги и славу, которые получили.

Лежащий поморщился:

— Вот и вы о том же… — он смолк. Через пару минут, уже с усилием, как показалось гостю, сглотнув, артист прошептал: — Пылится на полках хранилищ… Новый завет театра… Странно все это. И почему возможность прочесть его не исчезает со смертью? Делая нас не просто людьми? Странно. И страшно отчего-то…

— Потому что дела ваши и образы хранятся в памяти людской поколениями. И ранят тех, кто узнал вас без маски. Ведь обязательно пусть через десятилетия, но найдутся те, кто стянет её с памятников. А боль от разочарования, как и жизнь ваша, прожитая зря, разрушает веру. Убивает надежду. Рано или поздно вы предаёте и оставляете их одних. На всем белом свете. Не даёте увидеть Бога, а это не прощается. — И, чуть повысив голос, добавил: — Если не очнётесь! Что такое преднамеренное убийство в сравнении с «Золотой маской»? В нём тут же можно раскаяться и больше не совершать, получив прощение. А вам для подобного требуется подвиг нечеловеческий!

— Но ведь не все из нас…

— А как же согласие играть, обманывать вместе с… этими? Выполняя их задачи? Предавая свою? А как же подпись под договором? Вот вам моя рука. Загните на ней пальцы, перечисляя тех, кто играл на сцене не ради признания. Ну же!

Янковский отвернулся. Судорога пробежала по телу умирающего. С трудом поднеся руку ко лбу, он силился вытереть капельки пота.

— Не верите… Веры в вас нет… сказал… батюшка. А ведь в церкви бывал. — Он замолк.

— Я не слишком утомляю вас? — вдруг спохватившись, спросил гость.

— Мне уже лучше, — тот, с трудом приподняв кисть, махнул ею.

— Вы согласились с ним?

— Знаете, до того разговора я плохо относился к церковникам. Знал о существовании религий, учений, даже увлекался некоторыми. Считал, что и в Бога верю…

— Разве оказалось по-другому?

— Недостаточно. Нужны дела. Вон, дьявол-то не просто верит, он знает, что Бог есть, но не перестает сеять смерть. Потому и в рай дорога заказана. Так что свечой не обойтись… А что до плохого отношения… да преступник я. Нашёл лазейку для неверия. Надо научиться разделять церковь и церковников. Различать. Не всегда они в церкви и церковь в них. В конце концов, все мы прежде всего люди, и только. Потому и виднее чужие грехи. О своём хвостике надо думать, а не о чужом. «…И на сём камне Я создам церковь Мою, и врата ада не одолеют ее». Вы же, видя в священниках недостойное, дерзаете сказать Богу: «Нет, Господи, я лучше знаю! Одолели!»

— Вы пришли не к человеку в рясе, — сказал он мне, — а в место, «где соберутся двое или трое во имя Моё… то и Я там, среди них». Вот к Комувы приходите или отказываете Ему». По счастью, батюшка был тем, кого ждал я всю жизнь. Любому вошедшему в храм дано получать через них дары. Независимо от причастности к Нему самих служителей. Я узнал это при жизни. Повезло.

Стоявший улыбнулся:

— Мне тоже повезло увидеть занавес. Заглянуть бы за него вместе.

Ответная полная удивления улыбка артиста обозначила ту грань, за которой понимание друг друга состоялось.

— А с потерянным зрителем вы всё-таки поторопились. — Глаза гостя излучали теплоту. — Не та потеря, о которой грусть. А вот по контракту… не обращали внимания, кто подписал его с тойстороны? — Он вопросительно посмотрел на Янковского. — И последнее, я имею в виду «был бы забыт», неужели и сейчас это важно для вас?

— Сейчас… — Долгая задумчивая пауза повисла в странном диалоге. — Сейчас всё-таки не менее важно, — неуверенно ответил тот.

— Вы мужественный человек. А в жизни… полной многообещающих, манящих мгновений? Роскоши и удовольствий. Славы и денег. Что изменили бы?

— Я уже говорил, многое… Только не утрату памяти о себе. Неужели я не заслужил даже этого?

— А заслужить хотели именно память? Что ж, спасибо за откровенность. Мало кто наберётся мужества признать, что жизнь всё-таки прожита зря. Значит, вас двое. Один встаёт и карабкается, а другой падает и тянет. Отлично. Как и в Набокове.

— В Набокове?

— Чуть позже. Можно?

Умирающий кивнул.

— Скажите, а если бы так, как вы сейчас, думали ваши коллеги, понимаете, чтоизменилось бы в театре?

— Не могу даже представить. Хотя нет, пожалуй, смогу. Всё! Всё изменилось бы.

— И половина пьес исчезла бы со сцены, и остальную половину вы играли бы не так… И авторов по пальцам бы считали.

— Совершенно незнакомых авторов, — добавил Янковский. — А фильмы? А картины? А книги? — Он с надеждой посмотрел на Сергея.

— А зритель? — тот улыбнулся в ответ. — Многое, как вы сказали, очень многое, что не снято, не издано, не поставлено, ждёт своего часа в самой надежной библиотеке. И её авторам не нужно беспокоиться об утрате памяти о себе.

Невидимая прежде ткань волшебного занавеса наконец заскользила по полу и нехотя начала отползать в стороны. В открывшийся просвет, колыхаясь и трепеща, пробился первый лучик доброты, предвещая рождение новой жизни.

— Ведь там, — гость посмотрел вверх, — зритель, которого вы одарили, аплодировал бы вам в другом зале и с другой сценой. Поверьте, есть она. Та удивительная сцена, на которой не стыдно актёрам стоять рядом. И там ставят другие пьесы. А у постановщиков совсем неизвестные имена. И происходит чудо. Таинство. Но не каждый попадает в тот театр. Нет такого контракта, который открывал бы туда двери. Но ждёт он каждого и всегда, до последнего дня жизни. Так что… — Сергей сделал паузу и, глядя умирающему прямо в глаза, твёрдо произнес: — Рвите свой прежний договор. Пора.

Тот с изумлением посмотрел на него. Неловкая тишина объяла комнату.

— Вы что-то говорили о Набокове. — Янковский вдруг приподнялся на подушке. Было видно, что ему стало легче.

— Ну да, помните «Приглашение на казнь»? Правда, он был к тому же и больной. Очень больной человек. Я пока не знаю, что с ним делать.

— Странно. Как всё-таки странно, — повторил артист. — Я здесь… должен думать совсем о другом… вдруг вы… теперь Набоков. И почему не знаете, что с ним делать? А должны? И вообще, не брежу ли я? — Он вдруг подозрительно посмотрел на Сергея. — Дайте вашу руку.

— Пожалуйста. Все наяву, не сомневайтесь.

Тот отмахнулся:

— Тогда при чём его болезнь? И какова она? Моя — вот что важно.

— Ошибаетесь. Для вас не менее важно. Ведь «Лолиту» он написал через двадцать лет после «Приглашения». Все эти годы боролся. С болезнью. И всё-таки одолела. Вот что значит отрыв от почвы, где взращён дух.

— Так пол-России уехало, и ничего их не одолело. Или вы о смене языка? Думаете, срубил корень?

— «Кто теряет связь со своею землёй, тот теряет и богов своих». Но это было потом. Отрыв начался на родине. Потерял веру, отступился. Затем понемногу, шаг за шагом. Ради ничтожной, не существующей цели, похожей на вашу. Иллюзию принял за реальность, а потерял всё.

— Я бы так не сказал. Впрочем… ведь я всё-таки брежу? Но боль, где моя боль?

— Какую вы имеете в виду? Боль за растраченное время в собирании камней? Разбросанных не вами, но для вас? Ему удалось.

— Уже не знаю… Так что была за болезнь?

— Духа. Самая что ни на есть популярная в наше время.

— Хотели сказать, «распространённая»?

— Да нет, я не ошибся. Теперь её жаждут. Только в то время она не обладала столь притягательной силой, как сейчас. Тогда для победы ей были необходимы особые качества в человеке. Без них не позволял он овладеть собой. Их наличие у Набокова несомненно. Уже в «Приглашении» настораживает его «особенное» внимание к деталям тела маленьких девочек, в каждом, почти в каждом эпизоде! Начинает с «…зачавшей его ночью на прудах, когда была совсем девочкой» — мы побываем там сегодня, а дальше, распаляясь, почти через страницу: «…дитя с мраморными икрами… Эммочка, нагнувшись…. сверкнув балеринными икрами… на её голых руках и вдоль голеней дыбом… когда она сегодня примчалась, — ещё ребёнок, — вот что хочу сказать, — ещё ребёнок, с какими-то лазейками для моей мысли… она, ломаясь и напрягая икры… ерзая, вдруг становясь голенастее…». И это только первые пятьдесят страниц! Каким бы «глубоким» ни был смысл произведения, подобные эпизоды не «лезут» туда, не пишутся. Набоков никак не может продолжить их, обосновать, примирить с общей идеей, вполне понятной и вовсе не «особенной», как хочется думать некоторым. Точек опоры для них нет, кроме одной — болезнь. Причина её в нравственном бессилии. Одолело! А вы — пол-России уехало! И болезнь, страшно изворачиваясь, пытается вырваться наружу, на страницы. И ей удаётся. Тогда ему почему-то легче. Но дух! Дух пока сильнее.

А дальше, — Сергей вздохнул, — спутал цель, сменил язык, погнался за иллюзией, «Лолита». Конец.

— Самое известное произведение… Известность пришла с ним.

— Я и говорю, цель достигнута. А вы как хотели? За признание надо платить самую заоблачную цену. Но и самую жуткую. Набоков дал согласие на такие условия договора. Не менялись с сотворения мира. Так что вам в самом деле повезло.

— Может, не болезнь… всё-таки?

— Сам признал.

— В чём факт?

— Вспоминал, как ужаснулся от мысли, что кто-то после него возьмётся за перевод. Боялся искажения даже отдельных окончаний. Единственная работа, которую перевёл сам! Представляете, как дорожил! Как ценил перечисленные цитаты! Понимал заоблачность цены! Не смог доверить тонкости ощущений ремесленнику. Только косточки хрустели, так держала она его. Перевёл и снова ужаснулся — язык утерян. Круг замкнулся. Так что «той» «Лолиты» никому не прочесть, а болезнь вырвалась из книги в жизнь, к миллионам.

— Цена за признание… Хотите сказать… я тоже…

— Нет! Вы ещё живы… и ещё можете порвать…

Он замолк, оборвав конец фразы, будто необходимость переосмысления неожиданно возникла и для него самого, именно сейчас, в это мгновение.

— Вы сказали, не знаете, что с ним делать, с Набоковым? Но ведь он умер, — нарушил молчание артист.

— Не знаю… — задумчиво ответил Сергей. — Понимаете, пока хоть кто-то понимает его болезнь, знает «неумысел», они живы. Оба. И ждут безвестного кого-то. Того, что отводит топор.

— Уже ничему не удивляюсь… А со мной знаете?

— Конечно! — По заметному воодушевлению, с каким прозвучал ответ, было понятно, что искомое найдено. — В вас жива надежда. И вас только двое. Поэтому, — голос стал твёрдым, — держитесь крепче. Я хочу дать вам вторую жизнь.

— Как?

— С усилием… Это будет мне стоить очень дорого, поверьте, но я попробую. Будьте мужественны, когда увидите процесс со стороны. Я потяну штопор. Огромный штопор ввинчен в ваше здоровое тело. И давно. То, другое, похоронят. Оно останется неподвижным, и никто ничего не заметит. А вас… настоящего… я вытяну. Будете жить. Для тех, кто любил вас. Для тех, кто и сейчас помнит лучшее. О ком не знали и не могли знать. «Моё реноме хуже, чем я сам» — «Фигаро», вспомнили? — Янковский кивнул. — Измените себя, пожалейте наконец о многом в жизни. Протяните из пропасти руку. И тысячи рук вырвут вас из неё.

— Думаете, смогу?

— У вас есть возможность, которой не может быть у человека. Цените. Проживите по-другому остаток жизни. Большой остаток. И станьте другом своей душе. Душе, которую часто гнали прочь.

— Для чего я должен сделать это?

— Вы хотели спросить — для кого? Для себя.

— А вы?

— А что я? Нас тоже двое. Боюсь даже думать о третьем, хотя порою кажется. Иногда второй берёт верх, и тогда… тогда я становлюсь чудовищем. Для своих близких, для тех, кто рядом. А после этого мне больно. Очень больно. Душа стонет. Правда, есть ещё те, кому удалось навсегда побороть второго себя. Я не встречал, только читал о таких.

— Так сделайте себе то, чем хотите помочь мне!

— Некому. Некому, дорогой мой. Никто из людей не посмеет прийти на помощь мне. Видно, в этот раз Боливару суждено нести двоих…

Вдруг они оба услышали странный нарастающий звук. Как будто удары невидимого маятника, перемежаясь с шипящим звуком переводимых стрелок, приближали к ним таинственные часы.

— Пора, — тихо сказал Сергей. — Время пошло вспять. Отнеситесь к отпущенному бережно.

Окружающее начало отдаляться. В последнюю секунду Янковский увидел в своих руках книгу. Старую потёртую книгу. Из того самого хранилища. Он понял, почему она потёрта. В то же мгновение до него донеслось:

— Терпите.

Тяжело вздохнув, с усилием Сергей начал выкручивать штопор. Сначала лопнула кожа на затылке. Затем медленно, словно сопротивляясь, тело, повторяя в точности очертания актёра, стало выползать из того, что должны будут похоронить.

Когда все было кончено, уже на скамейке у Чистых прудов, Янковский спросил:

— А вам-то, вам для чего это было нужно?

— Знаете, женщины в жизни мужчин одинаковы. Они не изменились с начала мира.

— Не понимаю, вы о женской вине?

— Вина не в том, в чём виним их мы.

— В чём же?

— В том, что и последний мужчина на земле будет рожден ею. И они все и постоянно готовят нас к этому.

— Вы имеете в виду, последний по порядку?

— Эх, Олег… Олег… Олег… Бывайте чаще у своих родных.

— А теперь тебе надо бежать. — Шепот привел сидящего в чувство — холод стены, к которой прислонился Сергей, с предательской дремотой подступал к нему. — Этот парень на телеге со старухой, думаю, уже понял обман. Жаль, что так вышло. А ведь впереди столько отливающих бронзой поворотов. Видно, не судьба пройти до конца. А может, только сейчас? Всяко бывает.

— Ты ещё здесь? — Молодой человек машинально огляделся.

— Нет, это ты ещё здесь. Хотя пора бы думать о моей просьбе. А я ухожу.

Вдруг он почувствовал за спиной усиливающийся сквозняк.

— Торопись, говорю, — отдалось под сводами.

— Но куда? Куда бежать?! — мужчина уже стоял на ногах.

— Большинство предпочитает назад, таскать камни… Тебе туда путь закрыт, по двум уже причинам. Но и налево не выдержать — лабиринты совести… не по зубам… — с сожалением вздохнула невидимая собеседница: — Беги в правую галерею и только прямо… И вниз…

Сергей, не дождавшись конца фразы, бросился вперёд. Факелы по-прежнему освещали каждый поворот, но цифр уже не было. Через несколько минут он остановился у очередной развилки, прислонясь к стене и пробуя отдышаться. Сквозняк тут же дал о себе знать. Затаив дыхание, беглец прислушался — из тьмы тоннеля, откуда гнала его сама смерть, донёсся непонятный шум, напоминавший скрип телеги. Страх, было отступив, вновь охватил его и заставил буквально рвануться вперёд. Крутой уклон облегчал задачу.

Прошло ещё немного времени, и вдруг сквозняк, ощущаемый уже на бегу, перешёл в ветер, а в шуме из-за спины, отчетливо послышались удары колес о камни.

«Настигают! — мысль, которую он гнал от себя, превратилась в реальную угрозу. — Не успею!»

Сергей в отчаянии огляделся по сторонам. Неожиданно перед самым факелом он увидел подобие пещеры уже с несколькими галереями и заметил в стене неглубокую нишу. Мужчина замер, буквально вдавившись в неё. Шум перешёл в грохот, и, поднимая столбы пыли, мимо пронеслась телега, но тут же, к ужасу, остановилась.

— Он не пробегал здесь, — услышал Сергей спокойный низкий голос.

Отдаленный разговор двух человек позволил выдохнуть. Неожиданно отблески пламени задрожали и поползли в сторону беглеца. Он всё понял — кто-то снял со стены факел. Звук приближающихся шагов не оставлял ему шансов.

— Что у тебя завтра? — по-прежнему спокойно спросил первый.

— Завтра? Завтра, миленький, ничего, — усмехнулся старушечий голос, в котором Сергей сразу узнал красную кофточку. — Всё у меня сегодня, — добавила спутница.

Странный диалог был отчего-то ему знаком.

Каждый мэр курортного городка Ялты, что на берегу Черного моря, строго на юг от Кремля, обязательно строил фонтан.

Для чего их строили, никто толком не знал. Скорее другие задачи были им не по плечу. Но жители, размышляя об этом, пришли к убеждению, что отцы города считали возведение фонтанов началом инноваций в экономике городка. Обещанных им давным-давно. Так давно, что некоторым нужно было напоминать о таких обещаниях. В этом все были едины. Но вот в чём изюминка проекта, какая скрытая пружина даст толчок их выполнению — здесь озадаченные граждане делились на три группы.

Первая, самая многочисленная, считала, что изюминка эта в услаждении глаз отдыхающих, приносящих немалый доход городку, и придании знойной набережной приятной свежести, несомненно, поднимающей настроение. С него и должно всё начинаться, считали они, облюбовав для размышлений Банный переулок. Называлась группа красиво — «Услада взору». К тому же тираж портретов управителей этой группы поражал воображение.

Другая всерьёз считала, что фонтаны — результат строгого следования генеральному плану развития. Тайному. И нечего копаться, домысливать и приставать с глупыми вопросами к градоначальникам, ибо тогда тайна перестанет быть таковой и идею просто украдут. А такого исхода не хотел никто. Убеждённые в своей правоте, они и назвали себя «Справедливой общиной». Портрет управителя этой группы с некоторых пор висел только у него дома.

И лишь третья, совсем малочисленная, в которую входили сами отцы города, знала правду. Фонтаны строились ими в память о себе. «Ведь решение должно быть простым, как все гениальное, — наивно думали они, начитавшись блогеров. — Должно лежать на поверхности и не требовать особых усилий. И вообще произойти само собой. А раз так, раз случиться событие может в любой день, то на чей фонтан удача выпадет, тот и будет увенчан лаврами. Опять же, если останется лишь фонтан, беда невелика — всё память о тебе». — Так мечтали «отцы» и вместе, и по отдельности, и на ассамблеях, и в тиши уютно устроенных для дум кабинетов. Но смелые мечты вовсе не совпадали с мыслями даже ближайших назначенных ими же помощников. Поэтому правили те в окружении предателей. Но по-иному и не могло быть. Правда, один начал догадываться об этом. Но лишь догадываться. И страшно никому не стало. Само же отсутствие страха друг перед другом сближало. И успокаивало. А на всех приёмах, где они необыкновенно часто показывали как бы невзначай свои дорогие часы, обсуждалось лишь одно — кого назначить следующим мэром. Искренне полагая, что «не боги горшки обжигают», а также помня выражение классика о «кухарке», члены этой, как уже говорилось, самой малочисленной группы с рвением начинали делать и делить одно и то же, не понимая разницы в двух великих русских глаголах. Но и это было объяснимо — гораздо свободнее владели они наречиями иностранными. А там такой разницы нет. Как между «ты» и «вы» в великом колониальном языке. Ну не понимали они разницы.

Никто давно уже не помнил имён градоначальников, так похожи были дела одних на обещания других или наоборот, что можно было запутаться не только в именах, но и в должностях, которыми те обменивались слишком часто. Чего греха таить, порой путали, кому в какую дверь сегодня идти, и потому держали отдельный департамент по табличкам на кабинетах, который и хранил расписанный календарь великого Цезаря.

Так и текло потихоньку время. Годы шли, но ничего не менялось. Все даже стали привыкать к размеренной жизни, постепенно приходя к мысли, что и так неплохо. Честно говоря, люди и раньше-то не особо верили в лучшее, понимая, что всё обещанное — на самом деле утраченное, но забытое усилиями властителей, уже канувших в Лету. И с присущей народу хитринкой наблюдали, как «нынешние» старались убедить их детей, будто ни счастливого детства, ни лучшего в мире образования, ни достойных, да и вообще добрых отношений между людьми никогда в городке не было. А цены никогда не снижались. Это единственное, что им пока удавалось. Покашливание народа в кулак по баням не устраивало поэтов, в отличие от власти и пишущих детективы. Последние, в благодарность за приглашения, даже придумали начальству объяснение — табак. История же той, прежней жизни была предана забвению. Как и в семнадцатом. Ловко и удачно. Опять же, согласно традиции.

«Но, наверное, такова судьба нашего городка. И есть какая-то тайная правда в том, что всё повторяется вновь и вновь». — Так думала интеллигенция, за долгие годы инноваций усвоившая лишь пару новых и к тому же чужих способов отъёма денег — мюзиклы и арт-гараж-балеты. Да, пожалуй, ещё и ударившись где-то головой, пришла к выводу о пользе личных встреч с властью, наивно полагая, что онивстречаются с ней, а не наоборот. И даже, о ужас, осмеливалась журить её после этого. Опять же с умыслом, в оправдание перед остальными. Но наград за смелость требовать не решалась. Ни-ни. И предлагая написать «портретик» венценосцам, мучилась по ночам, считая даже это риском и подвигом, вздрагивая при слове «Баргузин». Ведь «мотор ревёт, а кто знает, пропасть или взлёт?» — как случилось однажды с самым лояльным градоначальником за отказ вернуть карточный долг. Охранные грамоты — портреты и фотографии с ним, на той же Знаменке — превратились в приговоры, приходящие в полосатых тельняшках, опять же, по ночам и грозя пальцем обезумевшим обладателям. Впрочем, как и во все времена, находились питерские изгои, у которых правда, радость и доброта в музыке «Сольника» совпадала только с радостью молодости. Ну, ещё с дядей Мишей и его волшебным саксафоном, а вовсе не с площадями первопрестольной.

Сам же городок продолжал расчетливо жить за счёт отдыхающих, всё-таки бьющие фонтаны были так великолепны! Ну и продаж в дальние страны воды — её было так много! К тому же туда постоянно приезжал певец, сам изломавший свою судьбу и ничего не получивший взамен. Хотя в молодости ему грезилось иное. Видимо, бедняге фонтаны дарили отдохновение. И оно ему потребовалось, когда однажды, по неосторожности выйдя из тела, он попал в страшные катакомбы. Надежда забрезжила, за него порадовались, но потом всё улеглось. И жизнь потекла по-старому. Так принято было в том городке.

Фонтанов же становилось всё больше и больше, и однажды оказалось, что вся набережная застроена ими. Но воды на все творения «отцов» стало не хватать, и наконец она иссякла совсем. Никто из них не догадывался строить водопроводы. Все увлекались одним и тем же — грёзами о своём месте в истории. Даже с курьёзами. Один из подданных, кладовка для хранения картин которого показалась слишком ему мала, быстро сообразил, что, подарив портреты градоначальников городу, получит галерею у самого Кремля. И провернул это. К арт-гараж-балетам добавился ещё один способ. Все бросились вслед… но остались ни с чем. Точнее, со своими кладовками. И никто не заметил, как грёзы о месте в истории ловко подменили местом на стенке. Или у стенки, или… впрочем, решать вам, дорогой читатель.

А вода всё убывала.

Успевшее разбогатеть окружение покинуло город, справедливо полагая — где теплее, там и родина. И они не лукавили, потому что думали так и раньше, когда вызвались послужить градоначальникам.

Картина была удручающей. Люди поняли, что стоит исчезнуть чему-то малому, незначительному в их жизни, как всё вокруг обнажит свое уродство, и они останутся беззащитными. Но это было единственное, что поняли они. Между тем городок утратил свою привлекательность и захирел. Фонтаны со временем разрушились, и набережная опустела. Жители обеднели. Пасмурные дни чередовались с унынием. Забрезжила так знакомая перспектива повторения. К тому же злые соседи стали подступать к ним с вопросами: куда подевалась вода?

Но однажды один из жителей, старый-престарый доктор, сказал им, что соседи вовсе не плохие, а плохи отцы города. Это были ужасные слова. Но люди, несмотря на выкрики интеллигенции, решили дослушать его до конца.

— Что же нам делать? — спросили они.

— Ответить на приглашение жить вместе.

— Да, но у них общий для всех народов градоначальник!

— Примите и его.

— Но нас пугали, что тогда заберут нашу воду!

— А разве вода была когда-то вашей? Вы ведь могли только смотреть на фонтаны. Зато помощникам их градоначальника, в отличие от наших, некуда, да и не на что бежать. Они такие же, как все. Разве это не главное для вас и ваших детей?

Все, кроме «освоивших» пару новых способов, резонно согласились, что в помощниках и была главная беда городка.

И вот началась новая жизнь. И радость с благополучием, утерянная когда-то, опять пришла на улицы Ялты, в домах перестали запирать двери, и все поняли то, о чём писали в пожелтевших письмах их прабабушки друг другу. И люди быстро-быстро забыли прошлую плохую жизнь. Чтоделало её несносной. Снова потекли годы писем друг другу, которые тоже начинали желтеть.

Но однажды в городке появился умный, необоснованно вальяжный человек, к сожалению, так и не окончивший православного университета, хотя сам, ограничивая себя тяготеющим присутствием на главных церковных службах, ни за что не согласился бы с подобным выводом. Зато слушал шептунов, верил астрологам и понимал толк в умении подать себя… слыл даже йогом. В общем, как бы менее личность, но увлечённый. Он-то и взялся исправлять забывчивость, посчитав, сколько воды пришлось бы на каждого, не делись они ею с соседями. А значит, и денег. И все в который раз задумались. Ведь хотелось жить ещё лучше. Иметь дома побольше, спать послаще и есть повкуснее. Но от кухонного шоу — уже поднадоевшего заработка и без того не бедных, но примелькавшихся лиц — слаще не спалось. Лишние же деньги манили. А как осуществить мечты — не знали. Да и доктор уже помер. Такое тоже случалось, а другого в подобных случаях никто никогда не мог найти. Потому что не было веры, и не только в удачный поиск. Люди потеряли её давным-давно. Как только увлеклись «кухней», чтобы послаще спать.

Тогда человек, обманув их заманчиво посчитанной водой, рассудил, что раз те помочь себе не в состоянии, пусть изберут его градоначальником, и он подумает за всех. Сами же говорили: прежний надоел. Люди так и поступили — слишком глубоко сидела в них привычка, чтобы за них кто-то думал. В храмы стали ходить, как положено, Пушкина же давно забыли, думая, что это название музея. И одиннадцатого августа в эстрадном зале на набережной, как обычно, пела самая несчастная женщина российской эстрады. Попросили лишь об одном — делить по справедливости. Он обещал улететь на Марс и ещё куда-нибудь… В задумчивости.

Ровно через год на набережной появился первый фонтан. Рядом с ним стоял первый полицейский. Приехал первый отдыхающий, а вездесущие японцы, щёлкающие камерами, стали вдруг выше ростом. Объяснений могло быть два: успехи в питании или просто успехи, но уже китайцев. Так что не всегда обман оборачивался катастрофой, этот урок, детям ещё предстояло выучить. Про полёты забылось само собой. Все началось заново, хотя перемены были налицо.

Только вот у старухи, чёрт бы её побрал, появилось старое корыто.

Всё пошло бы заново, если бы не одинокий режиссёр, который стоял в тот вечер, одиннадцатого августа, на роскошной набережной Ялты, напротив короткой аллеи у самого лучшего театра. Он стоял, задумчиво глядя сквозь массу людей, обтекающую его тело с двух сторон, и молча протягивал им флаеры. Те, также молча, соглашались. Запах вечернего тепла убаюкивал в тихом безветрии как прохожих, так и одинокого мужчину. В последнем, во всяком случае, когда Сергей подошел вплотную, уверенности уже не было. Легко можно было допустить и другую причину задумчивости. Он взял зеленоватую бумажку и прочёл: «Приглашение на спектакль. Сегодня в 19–00. Вход свободный».

— О чем спектакль, Василий Иванович? — также с некоторой отрешенностью спросил он.

— Я расскажу вам, как справиться с богатством.

— А разве с ним нужно справляться? Да и нет у меня никакого богатства.

— Есть. У каждого имеется много ненужного, и человек не знает, как справиться с ним. А ненужное растет… растет, пожирая любовь. — Мужчина вздохнул.

— Вы не узнали меня? — глядя на режиссера и чуть прикрыв рукой рот, покачал головой Сергей.

Лица на том не было.

«Точно, пожирает!» — мелькнуло в голове. Горечь и отчаяние — вот всё, что можно было прочесть на месте бывшего когда-то театральным лица.

— Нет. Не узнаю. — Режиссёр протянул приглашение очередному прохожему.

— А что же… из этого «многого» самое ненужное?

— Деньги.

— Василий Иванович, вы никогда не сможете объяснить людям, почему им не нужны деньги, — на глазах Сергея выступили слезы.

— А как же Занусси? Ему тоже отправлено приглашение…

— Но он не знал ответа… Да жив ли он?

— Жив.

— Так почему же молчит? — Отчаяние в который раз овладело им. Сергей тяжело вздохнул и, закрыв глаза, приложил руку к груди: — Вы не знаете, как мне больно.

Режиссёр перевел взгляд на говорившего:

— Кажется… мы знакомы… Я припоминаю, у вас тоже болит сердце.

— Разрывается.

— Но не всю жизнь.

— Последние годы.

— Повезло. Иначе мы не встретились бы. И вам не достался бы флаер. — Режиссёр снова протянул кому-то зеленую бумажку.

Когда факел выхватил из темноты его лицо, Сергей зажмурился. Через мгновение он уже видел перед собой двух людей.

— Ловко, ловко ты обвел нас вокруг пальца, — молодой человек в серой тройке, держа впереди себя факел, приблизился. За ним ковыляла пожилая женщина в красной кофте. — Ба! Старый знакомый! — протянув руку с огнем к лицу Сергея, воскликнул парень. — Надо же, а там не узнал. Искал-то другого, а нашел оригинал! Вот везенье! Зараз обоих в одном лице. Так это всё его шуточки с сюжетом! — обратился он к спутнице, указывая на вжавшегося в стену беглеца. — Думал порезвиться со словом? Безо всяких последствий? Сам же знаешь, какая сила за скрипом пера! Гораздо больше, чем в колесе телеги. Телеги твоих преступлений! Так что… отличаемся только весовыми категориями. Да и то как сказать! — Молодой человек вдруг захохотал и, обернувшись к старухе, протянул факел: — На, посмотри в последний раз! Слово «последний» у него любимое! — Рука говорившего потянулась в карман.

Сергей вдруг обомлел: лицо того позеленело. Как давным-давно то же самое увидела одна женщина, но с каплями пота на лбу.

— Последнего желания не спрашиваю. А вот последние слова услышишь… поручили… — и с сожалением на лице парень произнёс: — Гибнешь за слово, а не за металл! Везёт дуракам! — Новый раскат нарочито громкого хохота заставил беглеца съёжиться. Молодой человек, сплюнув, решительно шагнул вперёд и… охнув, повалился на каменный пол. Позади с булыжником в руке стояла его спутница.

— Я же говорила, всё у меня сегодня, — наклоняясь к вознице, пробормотала та и повернулась к беглецу: — Вот и сгодился камешек. Служба расставаний. Добро пожаловать в одиночество. — И, ухмыльнувшись, добавила:

— Не думай, особых симпатий к тебе нет. Просто ты должен переписать конец.

— Я уже сделал это! — воскликнул ошеломлённый Сергей.

— Как сделал? А я… а меня?.. — Лицо женщины перекосило от страха. — Черт, — и тут же, глядя на распростертого мужчину, прошептала: — Что же я натворила… если б знала… он ведь уже стал кем нужно.

Мгновенно сообразив, в чём дело, Сергей выкрикнул:

— Успокойся, впереди у него достаточно времени в романе! А вот у меня — нет!

Вдруг кофточка начала менять цвет и, расплетаясь на отдельные нити, сползать со старухи. На сером неопрятном платье появились странные просветы, и оно стало рассыпаться, исчезая на глазах. Через мгновение перед ним, удивлённо оглядывая себя, стояла обнажённая молодая женщина.

— Софи! — ахнул Сергей. — А кофточка… откуда?

— Не ожидал? Да и помнил ли вообще? Кофточка, говоришь? — она усмехнулась. — Перешла… Перешла по наследству. По неизбежному наследству… Все мы, совершая зло, что-то получаем от него. А кое-кто рвется получить. Впрочем, чего болтать-то… Быльем поросло. А вот сейчас… сама не рада. Подожди я минуту и пойми, что конец переписан, тебе бы уж точно несдобровать! Жаль, что нам запрещено… — тяжёлый взгляд упёрся в мужчину. — Но не радуйся. Со мной обратная проекция не пролезет. Проход узковат, да и поздно, — зло и с сожалением отрезала она. — Что же ты удумал сделать дальше? Хотя пусть с этим разбирается Грумонд. У него сейчас веская причина. Очень веская, с видами, — женщина ухмыльнулась, — на тебя. Всё на карте. Неужели всерьёз не догадываешься? — София внимательно, словно стараясь проникнуть в мысли, смотрела на остолбеневшего Сергея. — Вижу… не сознаешь. Наивный дурачок-чок-чок. А мне, то есть нам, лезть в это дело себе дороже. Сейчас такое начнётся! Только вот подружке надо мозги вправить. Конец-то ясен. Да по-другому и быть не могло, — уже озираясь, пробормотала она. — Ладно, чего уж, как ты говоришь, что написано… то не вырубить… хм, пока жив. Топор-то по ночам приходит? Вижу, вижу… — и, резко протянув руку, больно схватила его за кисть.

Чудовищный вихрь поднял не только многолетнюю пыль пещеры. Мелкие камни, больно и, казалось, одновременно ударив Сергея по лицу и рукам, словно сожалея об упущенной жертве, осыпались вниз, как только, расступаясь, своды выбросили мужчину и женщину в прохладу ночного воздуха. Через минуту они были уже у творения Кановы.

— Господи боже, а это ещё кто? — Тютчев, крестясь дрожащей от волнения рукой, с изумлением смотрел на обнажённую спутницу своего нового знакомого. — То исчезаете, то появляетесь…

Удивлению Софи также не было предела:

— Мужичонки-то все плодятся. С чего бы? — она уставилась на подругу, стоящую поодаль. — Поясни, милая! Этот должен быть далеко.

Но Хельма, не обратив внимания на реплику, вдруг вскрикнула:

— Ну? Переписал?

Софи, быстро сообразив, чтоглавное в этой сцене, расхохоталась:

— Ах ты плутовка! Да куда он делся бы! — И как-то невесело пропела: — Белели косточки в пещерах лабиринта… а я плясала и кружилась как могла… — Но тут же презрительно бросила: — Сдох бы сам от ужаса совершённого. Впереди-то сколько было поворотов! А так живи с этим дальше. И помни, скрип телеги всегда будет возвращаться в твою жизнь! Пока ты… — она осеклась, но тут же, отбросив рукой волосы назад, выдохнула: — Эх, если б… Всего-то минута.

Хельма с удивлением смотрела на неё.

— Да ладно, не бери в голову. Это я так, — женщина махнула рукой. — Что делать-то будем? И с ним, — Софи кивнула на старика. — Куда его? На кой чёрт он нам сдался?

— Я здесь подумал, в имение его нельзя. Именно там и будут искать в первую очередь, — уверенно включился в разговор Сергей, отряхивая пыль и сообразив, что сам нужен подругам.

— А зачем туда, в прежнюю жизнь? Есть место получше… и поближе. Здесь. К собратьям по перу! — прищурясь и загадочно кивнув Софии, произнесла Хельма.

— Это куда же? — глянув на поэта, настороженно спросил Сергей.

— Неважно. Жив будет. Да и сам не минуешь прощальной сцены. Кажется, так запланировано? — София, переведя взгляд с подруги, уже весело смотрела на него. — А мне пора на Большую Никитскую. Да и тебе, дорогая… в Лувр! — добавила она, потешаясь над недоумением пленников. — Ну, милая, раз, два, три! — И женщины одновременно хлопнули в ладоши.

Раздался низкий гул, всё померкло.

Яркий луч солнца заставил мужчину закрыть глаза. Кто-то тряс его за плечо. Обернувшись, Сергей увидел Алексея.

— Вот распечатка.

— Распечатка чего?

— Новой главы из книги, как просили, — явно озадаченный вопросом, ответил парень.

Только тут Сергей вспомнил, что ждёт племянника на «Олимпик Плаза» уже добрых полчаса:

— Лёха, ё-моё, я думал, ты проскочил раньше, не стал ждать… хотел уходить.

— Да не… чуть задержался. Ну ладно, я тороплюсь на работу.

Они расстались. Сергей вспомнил, что договаривался о встрече именно в этом месте, но что между ожиданием и самой встречей произошло нечто невероятное, хотя и похожее на происходившее в последнее время, но и которое ни по месту, ни по времени не имело ничего общего с прежними событиями. «Да, докатился. Остается исчезнуть прямо из-за стола, тогда точно сдадут, — вспомнив странные глаза супруги, подумал он. — Так я хотел… да, купить подложницы к сервизу».

Последнее время Сергей увлекся миниатюрными соусницами с фарфоровыми ложечками, лимонницами, так украшавшими, по его мнению, трапезу, мелкими предметами и прочими совершенно ненужными, на взгляд жены, вещицами. «Может, оттого она смотрела так странно, а ты надумал чёрт-те что». — Догадка успокоила. — Этим и займёмся», — решил мужчина и направился исполнять требование души. Так, по крайней мере, ему казалось в то солнечное утро.

День удался. Всё желаемое Сергей выполнил. Уже вечером, ложась спать, он почему-то долго вспоминал, что связано в его планах с завтрашним днём: тридцатого апреля «Спартак» играет с ЦСКА. Дерби… Нет, не то. Так, вздыхая, незаметно для себя мужчина уснул.

Утром, захватив, как обычно, ноутбук и направившись было к двери, остановился. Стоп. Сегодня Вальпургиева ночь. Вот что не давало покоя вчера. Ай да Вера Петровна! Прошёл ровно год с того дня, как она предупредила об этом. И Сергей помнил, чем закончилось тогда напоминание. «Нельзя сегодня работать. Ни в коем случае. Ничего писать не буду, — решил мужчина, потоптавшись в прихожей. — Самое паршивое в жизни — когда вот так неожиданно меняются планы». — Он не мог этого терпеть. Что ж, не лучшее свойство собственной натуры — неспособность мгновенно перестроиться — было хорошо знакомо. В растерянности Сергей присел на маленький плетёный стул. День, как и настроение, вконец испорченный, не изменил ни долгожданный матч, ни кружка пива «Лёфф».

Впрочем, было слишком поздно. Веретёна судеб нескольких персонажей упруго жужжали почти в унисон, уже не один день ожидая конца. Гулкие переходы уже наполнялись реющим звуком ударов бесчисленных маятников. И, торопя развязку, нагоняли и перегоняли друг друга их неисчислимые ритмы.

Молодой человек, сидящий в кресле, закрыл книгу. Часы отбили три ночи. Он поднялся и прошёл в одну из комнат странной квартиры на втором этаже под странным номером сто одиннадцать. Странным, потому что квартир было всего десять. Ещё более странной атмосферой дышал номер дома — одиннадцать. Витиеватая решётка за окном не мешала дождю, который разыгрался не на шутку и барабанил по подоконнику. Туда, в дождь, словно стараясь проникнуть вглубь обречённой вечно падать воды, смотрели два существа — молодой человек и масонский герб на балконе. Один делал это впервые, другой — столетия. В ста метрах, за дорогой, проступали очертания школы. Ни души. Только накатывающий волнами дождь отмывал асфальт и листья деревьев от надоевшей пыли. Вдруг справа на уходящей под уклон дороге появилась молодая женщина. Он увидел сначала красный зонт. «Надо же, как дома, в кабинете», — мелькнула мысль. Женщина быстро прошла мимо. «Так поздно… и в такую непогоду», — покачал головой Сергей и тут же с удивлением заметил, что та возвращается. Пройдя вниз, женщина опять скрылась из виду. Но теперь мужчина, уже с любопытством наблюдал за дорогой. Интуиция не обманула — та появилась вновь. В этот раз, к удивлению, она двигалась медленно. Поравнявшись с окном, зонт неожиданно замер. «Что ты здесь делаешь, незнакомка, что привело тебя в эту ночь именно сюда?» — улыбнувшись самому себе, прошептал он, явно желая понаблюдать за развитием сюжета.

Женщина медленно повернулась в его сторону. Красный зонт сначала наклонился и тут же схлопнулся. Глаза их встретились. Сердце Сергея замерло. Внизу, глядя на окно, стояла дочь.

«Это ты, что делаешь здесь ты? — отчетливо вдруг услышал он и, отпрянув, успел заметить, как струи ливня распластали волосы по самому близкому, самому любимому лицу в такой бесконечной стене дождя его жизни.

«Зонт, красный зонт посреди снега, на картине, на стене кабинета. Тот, который унесло время!» — Пережитое на мгновение ожило в нем.

— Уносит и тебя, прямо сейчас. Разве ты не читал мои строки на открытках в дни рождения? Не нужно торопить время. Не нужно любить прошедшую двенадцать лет назад женщину. Разве не помнишь тот разговор? — голос дочери не замечал ничего вокруг, кроме безмерно одинокого мужчины в странной квартире.

Конечно же, он помнил. Вечер, двенадцать тысяч километров и телефон, соединивший двух людей, может быть, в самом необходимом для них. Мужчина опустил голову:

— Понимаешь, доча, ты не куришь, алкоголь и наркотики — не из твоей жизни, — начал он тихо. — Ты отдала свой долг родителям. Добавила им много лет. Больше нам ничего не нужно. А всё остальное… нужно ли оно, решать тебе и только для себя.

— А что же остальное?

— Ну, к примеру, выходить ли замуж, рожать детей. Иметь ли успех или деньги.

— Успех?

— Да. Помни, я никогда не перепутаю радость родительскую с радостью за «успех» ребёнка в публичном его понимании. Или с радостью за удачное замужество. Если «удачное» оно оттого, что супруг известен и уважаем. А значит, счастье и благополучие прилагаются. И если такой шаг ты сделаешь для меня, для нашего спокойствия, знай, ты совершишь ошибку. Ничего из этого мы не получим. Не получишь и ты. Такой ход событий худший из возможных.

— Но ведь все хотят выйти замуж… Именно так. Разве не естественно? — так же тихо спросила она.

— Если неестественны цели, ущербно и будущее. Не станет ничего тщательней скрываемого тобой, чем его ущербность. И от нас тоже. Нет ничего тяжелее прятать слёзы и улыбаться людям. Хуже только убеждать их, что счастлива, ибо толкаешь на то же самое. Здесь уже предательство и преступление перед ними. Это занятие утешает многих. Но ты — не «многие». Нужно только понять себя. Не споткнуться. Не погубить.

— Получается, остаться одной бывает лучше, чем вдвоём?

— Именно так я считаю. И со мною тысячи женщин после печали. А ты всегда была умницей и без моих наставлений.

— Откуда тебе известно? Всё, о чём говоришь?

— В те далёкие-далёкие времена, когда море было ещё седое и небеса почти касались земли, люди могли трогать звёзды. — Сергей с отчаянием посмотрел на неё. — Я понял, что жил тогда. Понимаешь, жил. Как объяснить это тебе, маме?..

— Хорошо… Я подумаю об этом во сне…

Дочь всегда говорила эти слова, когда решение было не просто шагом.

Сергей часто вспоминал тот телефонный разговор, который долго откладывал, но никогда не сомневался в его необходимости.

Вдруг он поймал себя на мысли, что капли перестали барабанить по стеклу, и поднял глаза: раскрытый зонт опять заслонял лицо женщины, стоявшей уже на снегу. Такой же, но все-таки совершенно другой снег падал уже медленно и тихо и, сгущаясь, размывал всё больше и больше красное пятно за окном.

Вздрогнув, Сергей обнаружил себя по-прежнему в кресле. «Понятно… — облегчённо вздохнул он, подумав, что обязательно должен досмотреть концовку, и снова погрузился в чтение. Чудной этот Платонов, и как быстро пролетели двенадцать часов». В тягучей монотонности повести, её сонных разнообразов чувствовалась безысходность. Но что-то в них было необычно, и потому желание бросить не приходило. Вот тот самый абзац: «Магический дар матери по наследству передался Насте — она, как её мать, первая умела целовать людей». Конечно! Как он сразу не понял… безысходность, наступая и охватывая, имела конец. Но главным, главным делала удивительный шаг! Целовать людей первым нужно учиться! Вовсе не ожидая ответа. У одних на это уходит жизнь. А другим даже не придет в голову! Вот ты, ты ведь так не любишь сигаретный дым идущего впереди. Нет, ненавидишь! И не дым, а человека! Вот и вся любовь, точнее, её предел. Точка, где начинается обратная проекция — ненависть. И твоя. Ни искать, ни ходить далеко не надо. — Сергей поёжился от неприятной мысли. — Отодвигать предел — вот и весь смысл пути. Каждый день, год, пусть на миллиметр. Пока не поймешь — впереди, во все времена, идёт любимый брат твой. Просто ты забыл, что у вас одна мать. Но беда рассыпалась на лоскуты у камина, раз вспомнил. Ведь, возможно, пережив тяжелейшее потрясение, в первый раз он тянулся к сигарете, когда ты хохотал и дурачился на песке у тёплого моря. И то, и другое было «положено» только в тот день. А завтра… возможно, ему придется оправдать тебя. И тогда… оставят нам долги наши, так же как и ты оставляешь должникам своим, прощая испорченную прогулку. И однажды поймёшь, что дым-то шёл от тебя…

Две тысячи лет назад Онпоказал людям, как можно обнять всех сразу. Нужно лишь умереть… за них же. Протянуть руки к смраду жизни, войти в него, поцеловать прокажённого. Вот «магический дар», о котором говорил странный автор. Убить оковы, чтобы разбудить любовь. А до этого принимать за неё что-то другое… Или… жить, жить и жить… в обмане дальше. Как заклинание повторяя «люблю». Вот выбор! Вот в чем смерть и рождение художника в каждом! Рождение по образу и подобию! Вот где обратная проекция! А все, что написано тобой до этого, просто блуд. Увидел Платонов смерть безысходности. И как увидел! Но если не понимать величия трагедии такой смерти, то не увидеть и отражения счастья… в ней. И, обладая всем золотом мира, человек будет стонать. Стон этот и сейчас слышен повсюду. Только тих он в деревенской избе и душераздирающе громок в роскошных особняках. — Сергей встал и подошёл к окну. — Блуд… блуд. Но почему, почему это не повторилось? Две тысячи лет! Сколько ещё нужно забрать людей? Нет, должно повториться. Надо повторить! Хотя бы попытаться.

Мужчина решительно пересел к столу, зажёг лампу и вывел на листке бумаги заглавными буквами:

— Вы жестоки ко мне, — вдруг услышал он, обнаружив себя стоящим снова в зале своей квартиры.

Почему-то спокойно, не удивляясь происходящему, Сергей повернул голову. В кресле у камина сидел человек. Обычный человек в обычном костюме. Лицо разглядеть в полутьме было трудно.

— Кто вы?

— Не спрашиваю, помешал ли. — Гость не заметил вопроса. — Знаю, помешал. Но выхода нет… Жестоки… — задумчиво повторил он. — Ваши строки, разбегаясь, падают не минутным дождем и проникают в почву… а удобрял её я. Столько потрачено… и чтоб так… Да вы присядьте, присядьте, — незнакомец указал на второе кресло. — Застать нигде не могу. Из леса исчез, аки ангел, — он невесело усмехнулся, — из замка упорхнул, в присутственных местах долго не задерживаетесь. А время идет. Летит, вы правы, прямо мчится! Так что уж извините, коли не желанен.

Сергей опустился в кресло и, вглядевшись в гостя внимательнее, тут же узнал лицо главного персонажа из замка, в стальной мантии.

Словно угадав мысли, тот медленно поднял перед собой кулак левой руки, обнажив ящерицу на одном из пальцев.

— Зачем вы здесь? Для чего? — спокойно спросил молодой человек.

— Вижу, чувствуешь себя в относительной безопасности, — перейдя на «ты», усмехнулся гость. — Должен разочаровать. Встреча со мной не просто событие, а опасное событие.

— Я знаю.

— Ты имеешь в виду главу «Падение»? Из прошлого романа. Тоже разочарую. Не в той библиотеке, где ты хотел бы. А там, откуда и щипцами, помнишь?..

— Я не верю вам.

— Наплевать. Приступим к делу. Впрочем, сделаю тебе одно одолжение… — он неожиданно откинулся в кресло, ноги выпрямились, и тело мелко завибрировало. Лицо вдруг стало приобретать иные очертания, одежда белеть и меняться.

Не понимая ничего, скорее инстинктивно Сергей зажмурил глаза и тряхнул головой. Когда он снова посмотрел на кресло, в нём… сидел Володя Телятников — не просто знакомый, а человек, выручавший его много раз в жизни.

— Ты! — дико заорал он. — Все это ты! Но как..? И когда?! Зачем? Проклятый сон! Не может… — у него перехватило дыхание. — Не может быть!!!

Вдруг сидящий снова стал менять очертания. Через секунду перед Сергеем сидела Светлана Константиновна, соседка по дому. Женщина, сохранившая не только то, за что светские дивы заставляют и поныне худеть кредитки мужей в кабинетах рино и прочей пластики.

— Всё ещё сердитесь на меня? — улыбаясь, произнесла она. — Но элегантность вовсе не достоинство. Кажется, вы уверены именно в этом? Право, не отчаивайтесь, всё впереди…

— Да что же это такое? — выдавил он. — Что происходит?

— Сергей, как там с моим пожеланием? — через мгновение спрашивал у него уже человек в галстуке, в котором тут же узнал Лесового, своего давнего знакомого.

Тот покачал головой и продолжил:

— Виктория — всего лишь отражение в воде… хотя осколков в зеркале таком, поверь мне, вовсе быть не может…

— Какая Виктория?! Екатерининский?! — Молодой человек закрыл глаза и попытался успокоиться.

— Ну, кто тебе более приятен? — услышал он знакомый голос. — Я подумал… быть может, тебе некомфортно именно со мной? Так я могу в любом лице. И под музыку.

— Вы же заставите слушать пятую симфонию Прокофьева. — Усталость и злость сквозили в словах.

— Вроде не причислен? — как ни в чем не бывало удивился визави.

— Не лукавьте. Хотел бы я послушать знатоков о ней. Особенно о второй части. Для чего написано? Что есть такое? И всё станет на место. Но мне голову не заморочите.

— В любом случае выбор за тобой.

— В гробу я видел такой выбор! — поняв, что происходит, резко ответил Сергей.

— Ну, в гробу так в гробу, — согласно кивнул гость. — Меня устроит. Только помни, выбор всегда разный:

— Твоя невеста! — перебил Сергей, удивляясь своему спокойствию. — Ты ошибся, незнакомец, выбор, в гробу только выбор. Как догадываюсь, ваша мечта?

— Значит, на мой выбор не согласен? И какой же я незнакомец? Мы с тобой почти друзья. Лет пять… Так что… невеста, невеста, дорогой!

Сергей пожалел о сказанном. Он опустил голову, понимая, что, вступив в разговор, уже проиграл. Пусть что-то, но уже…

— Итак, ты задал вопрос, для чего я здесь… смотри… — нарочито громко, не замечая перемены настроения мужчины, произнёс сидевший напротив и, сняв перстень с гекконом, бросил его в нерастопленный камин. Сергей мог поклясться, что в тот самый момент ящерица, спрыгнув с камня на нём, распласталась на запястье левой руки незнакомца и замерла. Тут же в черноте углей что-то зашипело, и через мгновение в заволакивающей мрамор дымке стали проступать причудливые образы.

Он изо всех сил пытался всмотреться в видение.

Вот что-то похожее на знакомые галереи, вот своды пещеры, вот… Сергей обомлел, узнав тело Джеймса. Но своды стремительно набегали на него вместе с факелами, которые, мерцая поначалу, оглушив стремительно нарастающим светом, вдруг вспыхивали, освещая каждый раз что-то на каменном полу. Молодой человек придвинулся ближе. Очередная вспышка была особенно яркой.

— Боже! — вырвалось у него. Огонь задержался на секунду, словно давая возможность увидеть… чьё-то окровавленное тело. Опять вспышка, и снова тело. Только в неестественно вывернутой позе.

«Она убита с особой жестокостью», — будто сквозь сон услышал Сергей.

— Кто она? Я говорю… или думаю… или мне кажется? — Поток несвязных мыслей ударил в голову.

Факелы уже вылетали с неимоверной быстротой, наталкиваясь огненным смерчем на него, всякий раз освещая опрокинутые навзничь тела и наталкивая в свою очередь на них уже Сергея. Будто там, в глубине тоннеля, кто-то неведомый, ударяя ими прямо по лицу застывшего в ужасе молодого человека, не желал быть одиноким свидетелем происходившего кошмара.

Он отпрянул.

— Я… где-то видел вас… вот так же, в кресле, — с усилием произнёс Сергей. — И кто, кто они?

— Вот в чём дело… Не бойся, не у тебя я был… не у тебя. Но по твоей воле. Не догадываешься? Так вспомним вместе. Вспомним вместе Новый год! — человек захохотал, раскрывая в руках фиолетовую книгу.

«Мой прошлый роман», — машинально отметил про себя хозяин квартиры.

— Шучу, шучу, — спокойно заверил гость. — Но послушать придется, — и он неприятно низким голосом начал читать.

«Быстро темнело. Пройдя в овальную гостиную с огромным панорамным окном, выходящим на океан, Барроу растопил камин и опустился в глубокое кресло.

Очнувшись от негромких, но резких ударов, мужчина понял, что задремал. Одна из мокрых от дождя веток, раскачиваясь под порывами ветра, тяжело била по окну». — читавший сделал паузу. — «Хорошо бы выпить виски».

Сергей удивлённо посмотрел на него.

— Да нет. Так написано в книге. В этой. Где ты тронул меня. В первый раз. Не узнаёшь, что ли? — Гость перевернул страницу. — Слушай дальше: «Хорошо бы выпить виски, — подумал он. Подойдя к огромному глобусу и приподняв его верхнюю половину, Барроу достал бутыль с голубой этикеткой. Стакан стоял тут же, на широкой ленте столешницы, опоясывающей экватор. Темноватая, похожая на коньяк жидкость медленно поднималась к его краю. И вдруг на глобусе ожили и стали меняться очертания континентов и материков.

В себя его привел звук льющегося через край содержимого бутылки.

«Чёрт!» — Сделав небольшой глоток, мужчина взял салфетку и вытер сначала стакан, затем руку. Медленно, будто боясь чего-то, он перевёл взгляд на глобус. На нём уже все было по-прежнему».

— По-прежнему! — Гость оторвался от книги. — Особо обращаю твое внимание! Ничего не вышло! Всё и всегда становится как прежде. Сам написал. В своей же книге. Не отвертеться! — Он с удовлетворением хлопнул ладонью по колену. — Но слушай дальше.

«Держа стакан в руке, хозяин виллы подошёл к окну. Плотные струи дождя разливались причудливыми потоками по стеклу, скрывая океан. Именно здесь, именно в такую погоду, под звук дождя и удары ветра он написал свои лучшие труды. Его вдохновляла не просто плохая, а очень плохая погода.

Вдруг стоящий обратил внимание, что удары веток об окно стали громче и сильнее. Этот звук, непрерывно нарастая, уже через мгновение перешёл в набат. Уши заложило. «Проклятое дерево», — подумал Барроу и едва не ударил кулаком по окну, к которому ещё секунду назад липли мокрые листья, впиваясь в ненавистное стекло, словно стараясь его разбить.

Листьев не было. Напротив, прямо за окном стоял человек. В капюшоне.

— Я терпеливо ждал, когда ты насладишься картой мира. — Голос исходил из глубины зала.

Барроу обернулся. Человек уже сидел в кресле.

— Это не было наслаждением, — сдерживая волнение, произнёс хозяин.

— Всё равно. Ты хочешь этого. И получишь. Как видишь, мне твоего ничего не надо, — с усмешкой произнёс тот. — Наоборот, я выполнил всё, что обещал. — Он наклонился, увидев что-то перед собой. — Интересуешься архивами?

Незнакомец взял со стола старую, потрепанную газету.

— Хм, 2009 год. «Восемь британских офицеров полиции и двое гражданских служащих назвали учение джедаев, которое упоминается в киноэпопее Джорджа Лукаса «Звездные войны», своим вероисповеданием, — сообщила Би-Би-Си 17 апреля, — прочитал он. — Как выяснилось, все десять джедаев работают в полиции округа Стратклайд в Шотландии. В 2008 году в Великобритании была основана Британская церковь джедаев. Её члены практикуют религиозное поклонение Силе».

Человек бросил газету обратно на стол.

— Да, — в голосе прозвучала ностальгия. — Жаль, ничего не вышло. А какой захватывающий был проект! Какая атака на мозги! И разъедали, разъедали! — Говоривший указал на конверт. — Хранишь?

— Что? Список?

— Я не вижу там главного персонажа.

— Кого же? — Барроу удивлённо посмотрел на него.

— Неважно. Важно, что его нет, и пока это меня устраивает. Присядь, — гость указал на другое кресло, и что-то сверкнуло на его руке.

Зелёный геккон с короной из чёрного алмаза на голове, злобно оскалясь, обвивал указательный палец своего хозяина.

«Так вот кто передо мной!» — пронеслось в голове.

Кожаное кресло издало неприятный шипящий звук и, будто глубоко выдохнув, медленно опустилось под ним. Барроу не почувствовал ни страха, ни волнения. Как будто был готов и согласен отдать то, что когда-то получил в долг».

— Не правда ли, щемящий отрывок? — гость захлопнул книгу. — Ох, долги ваши, долги! Сколько-то их! И кому только не должны. Вот и я за тем же.

— Вам я не должен.

— Шаг назад. Раньше ты любил повторять: «Я никому ничего не должен с девяносто первого года». Вообще мне нравятся шаги назад, но с чего такой пересмотр? — И, не дав собеседнику ответить, продолжил: — А как тебе нагловатость, с которой ты обошёлся со мной сейчас? А? После нескольких лет перерыва? И после того, что видел только что? «Поди, тогда и панихидку по мне справил?» — зло произнёс он. — Что, рвешься получить награду, которой удостоил наместника? Так не выйдет! Такого утра в Москве не дождаться.

— Только сегодня геккон у вас чёрный, — тихо заметил Сергей. Было видно, что не одни воспоминания неприятны ему.

— По хозяину и честь, — усмехнулся собеседник. — Я имею в виду хозяина дома.

— За что же мне честь такая? И к чему приведенный отрывок?

— За второе отвечу сразу. Ты ведь тогда в первый раз помешал мне. А как всё складывалось! К чему будил меня? К чему ворошил пепел? Пепел обмана! Ведь сам обманул в первой книге, обещая раскрыть тайну души вашей в сверхпереживаниях. В непростой смерти, со сверхнеобычным, неслыханным напряжением духа человеческого! Когда смерть из чудовищной превращается в невозможность умереть! Потому что уже душа, лишившись рассудка, не может покинуть тела своего! Я ведь так и не смог лишить её разума! Рецепт оказался ложью! И сейчас снова! Но теперь ты мой! На тебя вся и надежда. — Гость с удовлетворением понизил голос. — Ведь у каждого свой список тех, кого нужно столкнуть с обрыва. Помнишь? Думаю, тебе легко даются воспоминания, особенно после киноленты собственной жизни, недосмотренной там, в катакомбах. Я уже оказал тебе услугу. Ты не слышал скрипа телеги, не почувствовал и не прикоснулся к своим жертвам руками. Не грузил их на повозку и не накрывал брезентом. Иначе сдох бы от ужаса. И так тяжелы преступления твои. И так много их. Впрочем, как у каждого из вас.

Он расслабленно вздохнул и начал разминать кисти рук. Неожиданно их движения прекратились, и незнакомец пристально посмотрел на Сергея.

— Ничего не говорят слова «Штарнбергское озеро»? Юг Баварии? Сорок семь градусов пятьдесят четыре минуты четырнадцать секунд северной широты? Приятное сочетание, не правда ли? Если правильно прочесть, выходит название отеля.

— Не слышал.

— Придётся. Где-то там свои дни окончила Лени Рифеншталь. Сам же говорил, что замена подрастает на тех же широтах. Только у вас.

— Повторяю, название отеля ни о чём мне не говорит.

— А ты спроси, где встретилась Хельма с известной своею косой?

— Хельма?! — вырвалось у Сергея. — Неужели с Тимошенко?

— Ну ты шутник… Удивляешь… Впрочем, пустое. Так к чему я об этой встрече… Ах, да! Возвратиться в катакомбы недолго. У кого-то путь через озеро, кто-то полюбил горы, а ты… только слово. Открой не так рот, и знакомые нимфы из преисподней по одному моему щелчку перенесут тебя обратно. Причем сделают это с удовольствием. Ведь они, глупые, считают, что многое делают втайне. Но ты-то, надеюсь, по крайней мере сейчас догадался и не только об этих действующих лицах моего плана?

Молодой человек дважды кивнул.

— Повторю, сделают с удовольствием! И тогда всё написанное тобой будет иметь лишь одну сторону. Оборотная исчезнет! Как у всех. Не жаль обратную проекцию? Что может быть больнее для тебя? Станешь таким же пустым и ненужным, обложившись трудами своими, как гов… — тьфу, не люблю выражаться. Скверная привычка… перенял у вас. Хотел сказать, картинами, постановками… ну и так далее.

— Нет! Этого случиться не может. Не должно такого быть, — не слыша последних слов гостя, проронил Сергей. — Я знаю… я верю.

И, закрыв глаза, до боли сжал кулаки, напрягаясь изо всех сил, чтоб не сорваться. Но вдруг услышал:

«Да как можно оценить томами или чужим мнением труд свой, любимые листы? Столько лет разрывавший вопросами душу. Миллионы нервных клеток, лопнувших нарывов совести, тысячи порезов на той, что пуще жизни беречь повелел нам Творец, вопиют к тебе! Сравнивать! И с чем? С бегом на месте, называемым также трудом? С бегом в никуда? — Это был его голос, но всё-таки не тот, который мужчина слышал всю жизнь. Затаив дыхание, чтобы не спугнуть мгновение, он замер. — Помни себя. Как только более хлеба насущного и больше чем крыша над головой — начинается этот бег. Переходя в кошмар. Называть трудом день мошенников на биржах Лондона или Москвы, отзывающихся на кличку «финансист»? Со словом «труд» она не связана никак. Или последнее ругательное? Нет такой власти над словом у человека! Называть себя трудоголиком лишь потому, что каждое утро выходишь из дома в белой рубашке? Многие верят… День лоботрясов, отдающих время государевой службе только затем, что им приказали называть это время трудом? Будни художников, зарабатывающих с радостью миллионы и объявляющих при этом всё созданное «вкладом»? Увольте!

В дневнике Юрия Олеши, горького пропащего пьяницы, по мнению перечисленных, записано:

«Я русский интеллигент. В России изобретена такая кличка. В мире есть врачи, инженеры, писатели… А у нас есть специальность — интеллигент. Это тот, который сомневается, страдает, раздваивается, берёт на себя вину, раскаивается. Но знает в точности, что такое совесть!»

Страдания и есть труд и плод! Только они! А сознание вины — древо. И хлеб, который велено добывать нам в поте лица своего, — вовсе не горсть пшеницы! И не деньги. Даже разум понимает это!»

— Боже! — Мужчина разжал кулаки. Он снова был здесь.

— Потужился и стал сильнее? — зло процедил гость. — Чего разошёлся-то? Эх, тяжело с тобой работать… А что это за брошюрка? — И поднес к глазам тонкую книжку.

Сергей недоумённо смотрел на него, хотя причину недоумения не знал и сам. То ли удивляло видимое глазами, то ли мысль, оглушённая услышанным, до сих пор оставалась неподвластной. То ли…

— Гм… — Человек в кресле оторвал взгляд от книги. — «Как, Девятая симфония Бетховена принадлежит к дурному искусству?!» — слышу я возмущённые голоса. «Без всякого сомнения», — отвечаю я». Лев Толстой. Да… оригинал был граф. Хотя разумен, разумен, шельма. В том и беда. Ведь так по-твоему? Нельзя всё отдавать разуму, что-то и вере. Опять же, куда девать наслаждения? Ни первое, ни второе с разумом не стучит. Неужто совпадают? Настоящее наслаждение и вера? — Собеседник усмехнулся. — Ты говорил, метаполисы к концу века будут полны сумасшедших. Откуда такая осведомлённость? И как согласуется?

— Я видел. Нас объявят такими. Остаток тех, кто откажется рвать своё сердце в гонке за успехом, что пуст и немощен, потому как быстро проходит.

— Э-э! Разговоры пьяниц я прослушал прежде тебя!

— Икары, зовущие массы под знамена, наконец овладеют ими.

Гость неожиданно хлопнул руками по подлокотникам:

— Вот с этим согласен! А хочешь, я испытаю разум твой? Ведь именно им гордится человек! Да и ты заценил. Ну да это мы проходили… Все жалуются на свою память, но никто не жалуется на свой ум! — Злая усмешка и тон не оставляли сомнений в его решимости. — Я покажу внуков твоих детей. Любой тронется, увидев такое! Проверено! Но не ты… Ведь так считаешь, а? Раз чувствуешь силу. Мутную и могучую, как непослушная стихия. Я-то обуздал её. Ну и ты, конечно! — К голосу добавился сарказм и раздражение.

— Покажи. — Сергей с ужасом понял, что не властен над собой. Что кто-то даёт ответы и рубит концы. Кто-то бросает безумный вызов средоточию зла, прикасаясь к нему. Этот кто-то, поднимаясь внутри и распрямляясь во весь рост, дождавшись своего часа, словно очнувшийся Прометей, старался выдавить, вытолкнуть человека из своего жилища. Голос в нём уже мало был похож на собственный. — Иногда мне кажется, я хочу умереть в сладостном сне под названием «сегодня»! Ибо в сравнении с «завтра», с будущими жизнями моя жизнь — счастье!

— Заслужи! — изменившись в лице, вдруг прохрипел его визави. — Ты уже слышал такое слово! Смерть надо заслужить! Это тебе не погибель: отпил лет семьдесят шампанское — и в дамки! Сначала книгу! Правильную книгу! А нет, так будешь искать смерти и не находить! — зловеще прошипел он.

— Врёте! Не в вашей она власти! Не по зубам соединить её и человека! Смерть — промысел любви, и приходит она по её велению!

— Я вижу, ты сподобился и кусать! Пооброс зубами? — прорычал гость, — Всерьёз не боишься? Забыл, что у тебя есть мать!

Сергей вздрогнул:

— Не смейте…

— Тогда помни, на вопрос: «Вы что, пугаете меня?» я враз отвечаю утвердительно! Косило многих… не чета тебе.

Молодой человек замер, но тут же воскликнул:

— Боюсь?! Да, боюсь! Но книга будет моей! Только моей!

— Будь честным. Дерзкая книга! И ещё не вечер! Тем более не закат.

— Да! Она вызывающая! Потому что культура заполняет пространство между христианством и обществом. Разная культура! И тьма, насилие в ней, мракобесие с наглостью подняли голову только по одной причине: зло не повторяется, а идёт вперёд! Гогоча и захватывая в плен миллионы. Бросая вызов человечности! Это случилось потому, что другая половина культуры, развалившись в креслах на бесконечных юбилеях и бенефисах, молчит. Похлёбывая то самое шампанское. Гробовая тишина и равнодушие — вот их ответ. Как и сто лет назад, они мучают Гамлета, как и сто лет назад, одни и те же пьесы вместе с «Крошкой Алисой», «Паутинами», «Баттерфляй» и «Чайками», «в сотнях вариаций, разных авторов и под разными названиями по всему миру — единственное предложение человеку в этой битве! Ответа так и нет. И если «тем», чтобы кувыркнуться, потребовался Молинаро с очень широкой компанией, то нам оказалось достаточно Чехова с Набоковым. Как и сто лет назад, свора в бабочках превозносит Дали! Не слыша чудовищных слов, которые из года в год произносятся на этих юбилеях, со стен галерей и в кабинетах издателей: «Вот как нужно сдавать позиции! Вот как нужно проигрывать! Вот так нужно предавать человека! А смену учить, что можно, очень даже можно жить, лишь делая вид, что жив! Даже Петрушевская с Угаровым им не в помощь. Всё. Караул устал.

Сергей выдохнул и выпрямил спину.

— Но я жив! Они проглядели меня! Пока топтали других. И пока жив, по своей воле не дамся!

Наступила тишина. Сидевший напротив нервно помял лацкан пиджака, думая о сказанном. Наконец спросил:

— А жив ли?

— Жив… Жив… — уже тихо ответил Сергей.

Гость повёл плечами, расслабляя затёкшую спину. Слова, услышанные им, были не тем, чего он ждал:

— А говорил, смерть… к любви… Непоследователен. Но это пустяки. Что ж, так и быть, соглашусь. Настаивать не буду.

Хозяин квартиры с удивлением глянул на него.

— Да, да. Не буду. Впереди дела поважнее, — и размял руки, — ладно, забудем внуков твоих детей. Хочу сделать тебе приятное.

— Вы?!

— Понимаю. Но имею свои соображения. Показать одно событие… Ты не можешь представить, как устроит оно тебя. Не пройдёт и десяти лет, как родится человек, который навсегда изменит то, что люди называют театром, живописью, литературой.

— Я знаю. Знаю, — повторил Сергей. — Появится гений, понимающий действительную высоту иного взгляда, и смело заявит об этом миру. Именно потому и написал. Застывший холодец — в жарочный шкаф! Для того и сижу перед вами. Терплю.

— Ну, тогда вернёмся к баранам. — Гость с удовлетворением хлопнул в ладоши. — Итак, к жертвам руками не прикоснулся, не грузил и не накрывал брезентом. Повторю, иначе разорвало бы аорту от впечатлений, — он сдавленно хмыкнул, — сдох бы от ужаса! Как видишь, мой шаг навстречу был первым. Теперь уже тыобязан отдать полученное в долг! Иначе станешь главным персонажем списка. Моего уже списка! С теми… упомянутыми тобой. — И добавил, усмехнувшись: — Следуя авторской идее.

Говоривший откинулся в кресле и посмотрел вниз, будто вспоминая что-то. Прошло несколько секунд.

— Да, пока не забыл, за что так Камиллу? От одного борта к другому? Да ещё за волосы. Даже по твоим меркам она заслужила большего. Ну, приглянулась красная кофта. Ну, одолжила… поносить.

— Нет, вырвала. Как вырывают сотни женщин… Но не за это.

— Хм, заинтриговал.

— Она не рассказала сыну фарфоровую сказку. А ведь слышала от своей матери.

— Какую ещё сказку?

— О ней дальше… Другая женщина расскажет её… и вовсе не сыну.

— Короче, если я хоть что-то уловил, — собеседник слегка прищурил левый глаз, — от любви и согласия одни детки, а от насилия и равнодушия другие?

— Не уловили. Да и не могли. А что касается деток, то наоборот. Суть несения креста. Не вместить жизнь в человеческую логику, как бы того ни хотелось самым одарённым мыслителям. В противном случае появились бы другие пути к ней, к жизни. Много. Есть же только один. Именно потому я боюсь читать две книги в мире. Не берусь.

— Прелюбопытно. Ещё чего-то боишься? После написанного? И не меня вроде. Неужели тайна?

— Нет, не тайна… Книгу Иова. А вторую… одного из русских писателей, просто не хотел бы называть. Жалко людей. Ведь их ещё можно заметить. А если понять эти книги, сердце не выдержит. Не может оно пережить такое. Разорвёт.

— Так для чего-то написаны?! Случайностей не бывает. Все по промыслу! — потирая ладони, злорадно прохрипел гость.

— Подозреваю, что не случайно.

— Для того, чтоб разорвало?

— Ну, да… Думаю, Всевышний кроме долгого пути к смерти дал и короткий, как вспышка.

— Так миллионы читали, и ничего!

— Я же говорю… есть ещё и долгий… Уверен, были и вспышки. Только унесли тайну.

— Н-да… бедная, бедная Камилла.

Сергей неожиданно выпрямился и резко спросил:

— Вы не ответили, за что же мне честь такая?

— Ах да… честь… за что честь… — От говорившего повеяло холодом. — Что ж, желаешь знать причину моего визита? Ты ведь сам запустил веретёна судеб, толкнул бесчисленные маятники. Побрёл в глубины чужой совести и предназначения хозяев. Увидел зло в брате своем! А это против закона! Против! А потому смотри! Смотри же, — он выбросил руку в сторону камина. Вдруг мрамор поменял цвет и стал расплываться. Ящерица ожила, шевельнулась и угрожающе ощетинилась.

И тут Сергей услышал ритмичный нарастающий звук. Факелы исчезли. Стены тоннеля начали светлеть и расширяться. Через минуту впереди показалось пасмурное небо. «Другой выход, — догадка пришла неожиданно. — Оказывается, есть! Как же я не нашёл… Ведь сожалел, сожалел о многом…»

То, что происходило в гигантской долине, которая открылась перед ним, можно было принять за какой-то магический ритуал, охвативший тысячи людей. Массы их, словно идущих на заклание в мистическом экстазе, делали одновременно одни и те же движения, исполняя неслышимую команду. Ритмично двигаясь вперёд, люди с застывшими лицами слегка покачивались, точно в такт повторяемой ими одной и той же фразе:

Слова, переходя в такой же ритмичный гул, вместе с поразительной синхронностью шага заставляли вздрагивать землю и вселяли неестественный, зловещий страх в оцепеневшего Сергея. Страх этот, неотвратимо надвигаясь на него, подавлял даже не волю, а саму личность, переходя в кошмар и передавая состояние их отрешённости.

Вдруг небосвод погас, и всё погрузилось во тьму. Лишь какие-то ручейки огня, колыхаясь, сползали в зияющую черноту. Он наклонился ещё ближе. Нет, то были не ручейки, а люди. Каждый из них двумя руками держал большую свечу. В длиннополых одеждах, похожих на церковные, они спускались с окрестных скал, следуя друг за другом. Так же ритмично покачиваясь, не сбиваясь, подпирая взглядом спину идущего впереди, странные монахи ступали шаг в шаг, повторяя те же слова:

Вся эта фантасмагория, в зловещей тишине которой, наполняя гулом долину, раздавалась только одна фраза, превратила нахлынувший на Сергея страх в панику. Теряя контроль, молодой человек неожиданно почувствовал железный обруч, до боли сжавший его виски. Будто кто-то выдавливал из него человеческую суть. Само понимание, чтоесть он. Ощущение себя как существа начало медленно покидать мужчину.

К несчастью, фантасмагория была не только в этом. И в самом романе герои и героини, действующие лица, слабо тянущие на героев, и просто знакомые люди вспыхивали, словно маяки, казалось, безо всякой системы, то тут, то там, то в одной главе, то в другой, неожиданно возвращая память читателя на десятки страниц назад, будто стремясь запутать, закрутить его в вихре событий, но и одновременно освещая в то самое мгновение единственно верный путь, по которому следовало идти автору уже вместе с листающим эти страницы. Все персонажи, да и он сам, иногда казались Сергею пришельцами из ниоткуда, без какого-либо смысла, с обманчивой и скрытой целью увлечь и увлечься в глубины бытия, усеянного вопросами-призраками, так волнующими его. Бытие это было или сознание? И чьё тогда бытие, и чьё сознание? Гроздья, семена вопросов всходили и, расцветая, получали ответы на страницах, но неизменно рождали новые и новые подобия свои. Как колосья неубранной пшеницы, рассыпали они зерна, не мирясь с печальным концом, уготованным человеком, чтобы уродить всходы ещё более многочисленные на совсем недавно заботливо вспаханном им же поле, делая бесконечным и теряющим смысл процесс их созревания. Как и каждый неубранный колос осыпавшимися зёрнами даёт жизнь десяткам новых, так и не найденный ответ на вопрос порождал другие, а найденный — лишь открывал бесконечность далей такого пути, разбрасывая повсюду, уже вместо зёрен-маяков, одно отчаяние от сознания ускользающей истины. «Свой жизни путь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу». Слова великого флорентийца всё чаще и чаще приходили к нему дождливыми вечерами.

Порой, но только в самые печальные из этих вечеров, когда такая бессмысленность казалась непреодолимой, они по-прежнему, но почему-то ещё ярче вспыхивали впереди. И он снова находил ту ниточку, тот единственный путь по казавшемуся в такие минуты по-прежнему бескрайним, но уже не бессмысленному полю вопросов. И Сергей то боясь и озираясь, то вдохновенно и уверенно пробирался меж веретенами судеб своих образов, которые всё чаще казались ему похожими на собственную судьбу и собственный образ. И схожесть эта, словно подчеркивая сакральную одинаковость мира людей и мира вымышленных персонажей, в согласии со вселенским законом постепенности неотвратимо уравнивала их в способности мыслить и творить. Злых и добрых, удачливых и не очень, счастливых и лишённых последней надежды. Наконец, людей и сами образы. Ощущение, что он подходит к пониманию некой всеобщей справедливости, постигающей каждого в этом мире независимо от желаний, всё более и более наполняло его существо. Сомнение было лишь, его ли сознание, сам ли Сергей испытывает это ощущение, или сознание уже другого по мышлению автора, героя и образа. И та чудовищная разница между ними будто и не существовала уже вовсе.

— А ты думал, в безопасности?! Рассчитывал тронуть меня без последствий? — Окрик привел его в чувство.

Видение исчезло.

— Что… что всё это значит? — стараясь говорить спокойно, так и не заметив, как собеседник давно перешел на «ты», выдавил хозяин квартиры, в мгновение ставшей чудовищным кинотеатром. — И… люди? Куда они идут? — понимая, догадываясь, что всё когда-то написанное повторяется уже с ним, прошептал Сергей.

— Видишь, как я могу сделать из человека овощ?

Он вздрогнул.

— Но тебя я не трону, — заметив это, произнёс гость. — А люди… люди именно те, у кого появился вензель на запястье. Да ты не просто видел их, ты, как и великий… тот, что провел уик-энд с Вергилием, сам вывел знак на руках обречённых… тобой! Твоею волей! По крайней мере некоторых. Ну не наглец ли! Впрочем, ты даже не догадываешься, сколько это стоило мне крови. Твоей! — И, удовлетворённый растерянностью в глазах собеседника, неторопливо продолжил: — Человек мерзнет, застывает и, наконец, превращается в лёд не только от низкой температуры, но и от потери крови. Многие, многие выбирают второй путь. Люди уже повсюду, даже где и снег-то редкость, ходят обмороженными. Толпами. И всё меньше и меньше замечают, что творится вокруг. Твоя забота, то есть таких, как ты, здесь особенно заметна. Моя задача, нет… теперь наша, заметь, я вновь протягиваю тебе руку, — отогреть их. Наполнить кровью. У меня её, пролитой вами, накопилась бездна за века. Ну… как тебе предложеньице? А начать, конечно, с Волги-матушки! Или с Техаса? А может, с тебя, как думаешь?

— Начните с Кремля.

— А где это? На земле нет. А все места в преисподней знаю…

— Строго на север от Ялты. Только не проскочите, а то упретесь в «Аврору». Повесят на ростральных колоннах. И не впутывайте меня в ваши планы. — В голосе хозяина квартиры зазвучали вызывающие нотки.

— Осмелел? Да тебя и впрямь сбили с толку, не веришь, что я существую! А ведь вся шкура ваша истлела от моего взгляда за сотни лет. Последние лет двадцать уже палёным отдаёт! И чем больше отдаёт, тем дороже выбираете парфюм. — Гость задумался. — Значит, предпочитаешь бескровие? — Тяжёлый взгляд буквально вдавил Сергея в кресло.

— Предпочитаю, — с трудом, но твердо ответил тот. — Только другое. Бескровие костров крови знамён. Теперь мне ясно, почему знамена свободы взмокли от неё. Хоть отжимай. Спасибо за урок.

— Что ж, я начинаю по-другому понимать, за что тебе честь такая, — разочарованно проговорил незнакомец. — Но поделать уже ничего нельзя. Главными остаются слова в долине. Ведь первым было слово! Не так ли?

— А что они значат? — произнёс Сергей. — И кто такой «последний мужчина»? — Подавленность, было отступившая, появилась вновь.

— Знаешь, давай сначала о другом… вообще, может, я не так начал, — неожиданно сменив тон, предложил гость. — Тебе ведь не нужны ни вилла на Лазурном берегу, ни яхта, ни власть. Даже жажда признания не тяготит тебя.

Сергей неуверенно пожал плечами.

— Так не тяготит или я ошибаюсь?

— Не тяготит.

— Но есть одно место, там, — он поднял указательный палец вверх. — Место, где собрано всё достойное человека. Бездонный кладезь знаний, в котором и скрыта тайна ответа на вопрос твой.

— Вы имеете в виду библиотеку? Ту библиотеку?

— Именно. Куда ты хотел бы положить свою книгу. Такого признания ты желаешь больше всего на свете. Сам говорил. Верно?

Сергей снова пожал плечами:

— Вам-то, что до того? При чём здесь вы?

— Я помогу тебе. Сделаю ещё шаг навстречу. Книга не только окажется там, ты получишь ответ на свой вопрос, волнующий уже многих. Ох, многих! К примеру, сейчас — того, кто читает эти строки, точнее, кто не бросил читать раньше. И если он в эту самую секунду, только в эту секунду, — гость снова покачал указательным пальцем, — посмотрит на тыльную часть своего левого запястья, он увидит Тигр и Евфрат в рисунке своих вен… место утерянного рая и… Видишь, я способен увязать два разных мгновения. Это и будущее. Наше и чьё-то. А чьё-то — с началом мира! Соединять времена и действия! — И вдруг неожиданно громко воскликнул: — Они посмотрели!!! Посмотрели на запястья! Я уже с ними! — Незнакомец с удовлетворением во второй раз хлопнул ладонью по колену. — Хочешь, покажу?

— Ничего мне не надо показывать!

— Я только что соединил времена и действия. А действие с желанием. Заставил первое подчиниться второму! Осуществил его! — неожиданно воскликнул он, разведя руки в стороны и поднял глаза вверх — Но главное, я повелел исчезнуть промежутку между мгновениями. Испепелил его. А значит, могу избавить человека от страданий, стереть воспоминания о не лучших делах его. Терзающие сожаления о них. Стереть в космическую пыль! Подобно Богу! А разве не это делает Творец? Разве допускаешь ты, что душа праведника или просто достойного, попадая в рай, помнит пусть не свои грехи, но страдания и ужас других? Миллионов других. Уже принявших боль и муку, принимающих и тех, что ещё будут страдать? Помнит и испытывает блаженство? Какое же это Царство Божье? Нет… память должна умереть! — Он на секунду замолк. — Хотя, чёрт с тобой! Нет ничего вернее в данную минуту! — хохотнув, бросил гость. — В конце концов, это и происходит сейчас! Но как быть с теми, кто попадает в рай сегодня? С теми, кто достигает Бога во времени? До суда!

— Наверное… Может быть, суд свершается с каждым после смерти. А не со всеми одновременно и когда-то! Ведь в Библии сказано — близок он! Близок!.. Сразу… Тогда все сходится. И время исчезает в момент смерти… Для каждого в отдельности. Примиряя с собой и памятью, с прожитой жизнью…

— Да нет, нет! Все проще! Не запутывай! — собеседник не мог скрыть раздражения. — Я велю исчезать промежутку между мгновениями! И здесь! На земле. При жизни! А люди, неизменно чувствуя облегчение, думают, что время лечит! И благодарны своему убеждению. Мне благодарны! Время лечит… — повторил он. — Какое приятное заблуждение, не правда ли? Но разве последнее важно для вздохнувшего свободней? Среди этого кошмара? Воспрявшего духом? Спроси любого через год после потери близкого человека. Все подтвердят! Убедишься, не лгу! Распоряжаясь временем, я облегчаю вам жизнь! Да что вам! Образам! Как я помогал Дали! Скрябину! Помогу и тебе с отцом и сыном! Они забудут первый написанный финал. Хельма была права, это могу делать только я!

— Что ж, сделайте. Я опасаюсь даже спросить, зачем вам это. Но… но там, в убегающей памяти, ведь не только переживания! — вдруг воскликнул Сергей. — Там… там… и цветы, и шелест волн, и майский ветерок. Желанная женщина… там… любовь, дочка… её письма…

— Верно! Но и лопнувшая рамка портрета, желтеющие детские фотографии, содранные обои… бац, и тебя уже нет! Последним растает красный зонт. Вспомнил, что остаётся жить после пятнадцати пар обуви? Память, как и жизнь, которая так очевидна, обманув, уносится в небытие. Благополучие, уют, тепло… всё прахом. А ты — Модильяни, Модильяни… семья… Набоков… театр… Твои слова. Подчеркиваю, слова! Поэтому стерегись! Сжимая времена, убирая неприятные промежутки, в моей власти убить и пережитое. Превратить жизнь в точку! Видишь, как сходятся наши мысли? Как упомянутые тобой параллели! Ведь что такое точка во Вселенной? Ничто! Да отливка пуговичника — целый мир в сравнении с нею!

Сергей опять вздрогнул и опустил голову. «Пуговичник, Пер Гюнт… Ибсен…» — мешанина в голове никак не вязалась с происходящим.

Гость внимательно глянул на него и вкрадчиво продолжил:

— Опять же, если человек из века в век становился бы лучше? Прекраснее, выше и чище. Для чего тогда Богу конец света? Не нужен. Люди шагают к идеалу! И твоя помощь уместна. Однако, — он ухмыльнулся, — конец света провозглашён библейскими пророками. Значит, человечество смердит всё больше и больше. Тогда Творца можно понять. Ведь наступит час, когда мрак покроет мир и зловоние поднимется до небес… Ну и ответь, к чему твои марания? Помощь бессмысленна. Лишь оттягивает конец. Счастливый конец, заметь. Воскресения. Как там у вас сказано? «И отрёт Господь всякую слезу»? Улавливаешь?

Ну как, — улыбка расплылась на лице гостя, — убедил? Не сомневаешься в моей помощи? В возможностях моих? Тогда к договору… — он поморщился, — к соглашению. Я дам всё, о чем грезил ты в книге, и не попрошу ничего взамен. Только не гаси желания своего…

Вдруг Сергей совершенно неожиданно для себя, будто кто-то, на секунду завладев сознанием, помутил его, произнёс:

— Тогда соедините время и действие для меня!

— Какие?

— Будущее и слово сегодняшнее.

— Чьё слово?

— Моё.

— Легко. Говори.

— К тебе, смотрящему на эти строки через десятилетия, обращаю взор и мысли, человек. Там, в иллюзии будущего, тебе покажутся несравненно лучшими времена, когда писались они, чем в которых течёт жизнь твоя. Не верь. Приглядись к своим близким. Вспомни мать и отца. Ты забыл и не знал их. Оглянись на окружение. Постарайся рассмотреть, как несчастливы они. А если не рассмотришь — не верь. Увидишь счастливых — не верь. Если же встретишь зовущих к нему — гони. Знай, счастья близким не даёшь ты. Окружение — друг другу. Человек сам кузнец своего несчастья. И ещё чьего-то, если просто жить. «Просто жить» значит одно — рваться в силках необходимости, обречённо смиряясь лишь к концу жизни, когда поздно сделать то единственное, для чего появляешься на земле. Необходимости, тобой же принятой. Как догма. От нас. Неправильных нас. И не можешь сбросить её с площадей будущего — точных подобий наших. Каждую минуту и каждый день проводя в поисках того, что определили кричащие как «нужное» тебе для «счастья». Как «необходимое». Средь этого зова почти невозможно стать сильным и шагнуть прочь.

Многое изменило время. Необходимость стала ещё привлекательней. Красивее. Броская обёртка уже не скрывает конфету, именуемую «погибель», а вызывающе требует брать, брать и потреблять. Не та красота, и не жизни вовсе. Всё дает манящее в опьянении, но не способно одно — отодвинуть утро расплаты. Как в заключении, в маленькой пустой камере при одинокой кровати, останавливает свой бег человек, понимая, что и стен достаточно, так и ты, приближая конец, неизбежно нащупаешь то, ради чего можно было бы замереть. Найдёшь единственнуюнеобходимость, столь нужную приходящему в себя. Необходимость отречения. И перестанешь брать. Пока хоть кто-то имеет меньшее. Когда откроются глаза и, шагнув в место, откуда смотрел на тебя единственный близкий, узнаешь, куда звал Его чистый голос. И чтоб услышать голос тот, нужны-то всего голые стены да одинокая кровать. Где последний становится первым. Так неужели только голых стен достоин ты, будущий мой потомок? Очнись, не дожидайся и строй. Ибо кто не успел, не увидел и не рассмотрел красный зонт на белом снегу, остается немощным до конца. Не свободным и радостным в благополучии и достатке, но видя, что одинок «и жалок, и нищ, и слеп, и наг». Встреча отчаяния больна неотвратимостью. И тогда неуёмная необходимость твоя, сбросив маску, в чудовищном облике уныния приходит за платой. На закате такой жизни. И вопиёт о заветной комнате с одинокой кроватью уже усталый человек. Другое увидел он — то, что мог получить давно и сполна. И давали, но отказывался. И протягивали, но отворачивался. И, плача от бессилия, просит вернуть молодость. Приглядись — все вокруг в слезах. И не было несчастнее таких в наше время. Не будет и впереди. Вот твоё будущее, потомок! Отвернись от криков и не растеряй. Строй, соверши подвиг! — Он замолчал.

— Это всё?

— Да.

— Я не сделаю того, что просишь.

— Почему?

— Ответу полтораста лет. Твой друг, Гоголь. Загляни в «Выбранные места», они ведь свои, эти места, у тебя? Не ошибся?

— Нет, не ошиблись.

— А вспомнил?

— Да.

— Выговорить сам такое не могу, потому попрошу произнесть… слова эти, — гость злобно усмехнулся.

Сергей сжал зубы и произнес:

— «Штука не в наших мараньях, но в том, что благодать Божья озаряет наш ум и заставляет его увидеть истину даже в мараньях». Только почему они причина отказа вашего?

— Чувствую подвох. Дружок твой тогда увернулся, сжёг. А что сейчас? Истины не вижу. Короче, нет, и точка.

— Ну вот. Хватило пару на свисток, — Сергей явно воспрянул духом. — Значит, не всегда и не всё соединяете. Не всякое время и не все события. И память иных не подвластна вам. А с другом моим вы ошиблись! Что до помощи… Не можете вы помогать людям. Иначе вся вера наша оказалась бы ложью.

— Вера? Ваша вера в Бога?

— Она. В ней надежда моя, спасение моё и убежище моё, — уже не глядя на собеседника, ответил Сергей.

— Цитируешь? Ну, ну. Думаешь, дело в бесконечном повторении? Надеешься. Уверен, что не подведёт? Надежда и спасение ваше.

— Не на что больше опереться человеку в жизни. Может случиться, весь мир отвернётся от него. И даже близкие и родные отступят, как от прокажённого. Только вере отступать некуда и неоткуда. Животворный источник внутри, в сердце твоём. Единственная, неколебимая опора желания жить. Жить дальше. Что бы ни произошло, кто бы ни предал тебя. Кто бы ни оставил. Расстаться с ним человек волен только по желанию своему. И никакие исчезнувшие промежутки времени, убивающие память о делах, не принесут счастья, а лишь толкнут на совершение новых зол. Не помня боли от прежних.

Гость спокойно и холодно смотрел на него. Затем, медленно поставив локоть на боковину кресла и опершись на кулак подбородком, задумчиво произнёс:

— А хочешь, разочарую? Не займет и минуты.

— Попробуйте, — устало проговорил Сергей.

— Но сначала вот о чём… Твой Толстой за несколько месяцев до смерти потерял память. Как прожил жизнь… что написал. Однако находился в полном сознании в настоящем. Принимал посетителей, общался с друзьями, вёл дневник.

— Я знаю, и что?

— А раз знаешь, — голос стал громче, — должен помнить его мысль, когда, осуждая себя за грубый разговор с гостем, сожалея, считал счастьем, что, не помня работы над собой в течение жизни, пользуется её результатом! А живет в безвременье. В настоящем! Так и писал! Ну что? Польза провал памяти или вред? Зло или добро? Я или Он?

Сергей был в замешательстве. Стараясь скрыть это, он тихо ответил:

— Мне нечего здесь сказать…

Собеседник удовлетворенно хмыкнул и, явно довольный ходом разговора, решил закрепить успех:

— А теперь ваша вера… в которой надежда твоя… Ответь мне, почему же однажды она не помогла? Вера?

Сергей с изумлением посмотрел на гостя. Их взгляды встретились. Было видно, что ни его удивление, ни убежденность в только что сказанных словах не смутили незнакомца. Будто читая мысли собеседника, тот спокойно изрёк:

— Ведь ангелы, прежде чем стать падшими, не просто верилив Бога. Они знали, что Он есть. Знали! И знают сейчас, но не возвращаются в лоно Его. И продолжают идти по пути, которым идут миллионы людей. Сегодня, как и тысячи лет назад. А это ангелы! Кто вы в сравнении с ними? Неужели мните сильнее? Не главная ли гордыня говорит в вас, в сравнении с которой остальные преступления ничто? Однажды человека изгнали за это из рая. Не в вашей ли уверенности в могуществе веры, во всемогуществе её главный грех? Ведь, согласись, знание сильнее веры. И даже оно не помогло. Отчего такая уверенность в противоположном? Почему лично ты считаешь, что в вере падение невозможно? Раз уже было? Ведь и Адам знал Бога, но нарушил запрет Его. Пожелав стать «как боги».

— Нет, он лишь принял плод из рук жены своей. Не ему, а ейпришлось по душе обещанное змием превращение в богов.

— Разве жен мало вокруг и сейчас? Разве поступки ваши не плод, подаваемый ими до сих пор? Разве не рвёте его уже из рук их? И разве люди не есть все вы вместе? А иудеи верят в твоего же Бога, но это не помешало им распять человека, которого христиане принимают как сына Его. — Гость опёрся руками о подлокотники и, наклонившись к Сергею, с решимостью произнёс: — История, которую написали профессора, — вовсе не перечисленные там войны, революции или крестовые походы, а история сплошных падений. Потому что каждый шаг ваш в луже крови. — Он принял прежнюю позу и, перейдя на доверительный тон, как будто никакого напряжения в их разговоре и не возникало, продолжил: — Так почему же не допустить, что и падения-то никакого нет, — голос стал доверительно мягким, — что это миф, иллюзия, продуманная логика учения? Почему вы, христиане, решили, что знаете секрет счастья? Разве не в евангелиях сказано, что лишь один из ступавших по земле знал глаголы жизни вечной? А вам оставил возможность поиска её. Слышишь? Поиска! Так пользуйся оставленным! Может, именно того и желал Он? Вон их сколько, ищущих! Масса оккультных, колдовских, спиритических забав. Парапсихологов, экстрасенсов… А всемирное Белое Братство — эзотерическое христианство с налетом йоги и индуизма? Каково? Я разрешил всё! Разве не желанная свобода упала людям прямо в руки?

— Он помолчал. — Полная каша, скажешь? Но вдумайся, вы называете церковь обществом верующих, а сектанты себя — обществом спасённых. Как отличить ересь от правды? Ведь ересью объявляют. А ты против «объявленности», не так ли? Целую главу настрочил. Вспомни костры инквизиции. Между прочим, ваших, христианских рук дело. А сейчас признано ошибкой. Так, может, и твои убеждения признают ошибкой лет через триста? Не обидно? Что молчишь? — гость внимательно посмотрел на собеседника и, чуть повысив тон, заговорил вновь: — Неужели не допускаешь условность апокалипсиса? Да разве же такуюучасть уготовил вам любящий Бог? И ад вовсе не там, в преисподней, а происходит здесь, в сердце каждого с его мучениями и страданиями. Не правда ли, заманчиво?! А главное, терпимо! Да ты и сам не раз слышал подобное. Ну же, поверь в мою помощь, пусть на время, пусть для того, чтобы проверить слова мои. А я уж не подведу — уберу промежутки! — Он протянул вперед руки и с уверенностью добавил: — Вдруг желаемое тобой достигается и другими путями. А не только одним. Допусти альтернативу. Сам же призывал не слушать ни тех, за океаном, ни своих. А лишь себя. Так следуй. Решайся. Ну же! — И видя замешательство Сергея, радостно добавил:

— Даже твой граф не считал Христа сыном Божьим! А Ветхий Завет называл историей чудесных событий и страшных злодеяний еврейского народа, его предводителей и самого Бога. Так что скажешь? Вот и одна из альтернатив.

— Обязательно скажу. — При этих словах гость недовольно поморщился. Сергей твёрдым голосом продолжил: — Он же утверждал, что в его круге нет более последовательного христианина, более убеждённого защитника евангелий, истинности Нагорной проповеди.

— Однако убеждённость не помешала порвать с церковью?

— Скольким бы сегодня не помешало жить, как он, — не отвечая на вопрос, заметил Сергей. — А с остальным разберёмся. Дайте время.

— Просишь?

С последним словом сидевший напротив выпрямился, вздохнул и некоторое время сидел молча, словно давая понять, что торопиться не намерен. На самом деле, как тут же убедился мужчина, того занимали отнюдь не праздные мысли.

— Время… Что есть время? — наконец задумчиво произнес гость. — Убери его, и обнажишь Слово. — Он вздохнул. — Если светила на небосклоне замрут и ты остановишь все циферблаты, что тогда назовёшь временем?

Настала очередь задуматься Сергею:

— Наверное… не знаю…

— Промежутки между вздохами?

— Положим… пусть промежутки…

Неуверенный тон хозяина квартиры несколько смутил задающего вопросы:

— Негусто… для образа-то и подобия, — угрюмо хмыкнул он. — Что вообще вы знаете о нём?

— Мне кажется, достаточно. Вчера, сегодня, завтра существуют в моем сознании, а значит, и время.

— Снова дни? Так они, как там… «текут уныло и похоже, а жёны стали шире в талии, а девки стали брать дороже» [3]. Это, что ли, в сознании-то? Не-е, оно — память о событиях… сотру воспоминания, исчезнет и время.

— Получается, всё зависит от меня? Ведь воспоминания умирают вместе с телом… Я понял! Вытесняются моей обратной проекцией! Она живет мгновение, ни до и ни после, но зато каждое! А с потерей памяти уходит и время… остаются одни мгновения. Проекция, то есть настоящий я живу всё больше и больше вне времени?

— Гляди-ка, догоняешь… тогда подарок. Настоящий ты не стареешь и всегда жил вне времени. А в нем умирало лишь тело. Избавляйся поскорей, оцени услугу.

— Подождите. А можно ли вообще не помнить событий жизни?

— Не помнить ада, хочешь сказать? Такое случается… Сначала забываешь, что ел на завтрак вчера… а потом… застегнуть ширинку. — Гость хохотнул. — Но если серьёзно, а именно в этом моя надежда на разговор, — не всегда мне удается сохранить людям память… Боюсь, однажды провалюсь, и человечество поймёт, что здоровье нации — вовсе не продолжительность жизни, а благополучие — не национальный доход. А уж когда неважным станет количество автомобилей на семью — тогда и признанная миром культура рухнет, превратится в монстра, пожирающего души. Вот ты же пробил брешь.

— Если я и пробил… так в себе же. Людям не мешает оставаться прежними. Да и вам что за беда?

— Согласен, ею не пахнет. Беда, когда меняешь убеждения, основу, так сказать… предаёшь их.

— Ну уж не купите, — встрепенулся Сергей. — «Он остался верен своим убеждениям» — вот где человек рядом с бедой. Насмешите еще, что «омертвых хорошо или ничего»! Спутайте с живыми!

— Выкладывай доказательства!

— Не колеблясь. Внимайте. В христианство только один путь — разрушить принципы, по которым жил, поменять убеждения, прежние взгляды. Низвергнуть кумиров. Всех. Культурных, властных, кумиров успеха, новых идей. А в первую очередь — героев, отдавших жизнь за нас… так называют пустоту, цену которой объявили дороже жизни. Их жизни. Люди, павшие жертвой соблазна, достойны сожаления и мольбы за них. А те, кто не позволил им поменять убеждения, бились за свои, столь же ложные. Шли ради принципов на любые преступления. Призывали убивать, нарушая главную заповедь. Так что не пролезет. Да и чего вам-то не хватает? Вон сколько клюнуло.

— В чём же был соблазн погибших?

— Что они защищают правду.

— Достаточно. — Собеседник сделал останавливающий жест рукой. — Послушай, а я ведь согласился, что признанная миром культура — монстр. Пойди навстречу и ты мне. Раздели хотя бы мою помощь тем, кто искренне хочет делать жизнь других лучше. Таких тысячи. А? Порадуйся моей близости добру.

— Могу только догадываться, что уготовили вы людям, раз предлагаете такое мне. В чём цель, догадаться бы. Но чудовищность предположить берусь… Что касается «искренне хотят менять жизнь других», свою надо менять. Себя делать лучше. Инвалиды души могут воспитать только уродов. Нравственных уродов. Тож известная интеллигентская уловка, отточенный мотив: «Они не понимают, но я забочусь о них самих».

— Нет уж, давай конкретно. Что значит меняться самому? Становиться лучше?

— Вдумываться, вдумываться и вдумываться глубже и глубже в суть нравственности, о законах которой каждый скажет, что и так всё ясно. В последнем слове и катастрофа. Ведь ощущение — всего лишь догадка о наличии таких законов, вовсе не ясность их понимания. Вот обычное рассуждение: «Безнравственно изменять жене, поэтому я развожусь и ухожу к другой». Объект оценки верен, но алгоритм ложный. А ведь стоит только подумать о количествеболи и любви, о добре и зле, что тает, а что прибывает… у кого и насколько, ошибочность решения тут же обнажится.

— Неужто изменять нравственно?! Ну-ка, ну-ка? — Гость напрягся. — Пожалуй, разделю…

— Отнюдь. Беда в том, что своё решение объявляют нравственным. Из двух зол последнее коварней. Не изменение себя, что всегда больно и тяжело, а причинение боли, да не одному, а нескольким самым близким людям считают оправданным, единственно необходимым. А себя чище. Куда уж дальше. Или пример, известный всем: сказано — «Не убивай». А мы убиваем… по всему миру, защищая и отстаивая. И придумали, заставили всех поверить в обоснованность убийства. Будто бы если отстаивая, то и не убийство вовсе. Более того, провозгласили главным способом перемен к лучшему. И на том берегу, и наши. И злодеи, и добряки. И атеисты, и церковь, одобряя присягу — обязательство забыть, втыкая нож, что перед тобою человек. Чистое язычество. Христианством не пахнет, хотя отзываются на такое обращение все, в том числе полковой священник. В чём могут объединиться такие типажи? Во зле. Не в любви же. Между ощущением и ясностью понимания — пропасть. Самое страшное, что глубже и глубже не постижение законов нравственности, а сама пропасть, стены которой — уверенность в их понимании. И у каждого своя. Ведь безнравственно поступают лишь диктаторы, а мы только вынуждены убивать, борясь с ними.

— Хочешь сказать, по лбу себя никто не бьёт и не восклицает: «Что мы творим?! Что творим!»?

— Не бьют, не бьют…

— В чём же практическое постижение того, что нельзя потрогать? Уж прости за прямоту. И где финал пути? Надобно указать. Если цель невидима, то и стимула нет. Не так ли? И не в ней ли причина заблуждений? А может, её нет вовсе? Цели-то?

— В нашей земной жизни конца пути нет. Постижение не имеет предела. А вот процесс — единственное дело каждого на земле. Ежедневное приближение к любви — и есть смысл открывать утром глаза.

— А с чего ты взял, что они не постигли твоих законов? Те, что искренне желают облегчить другим жизнь? Ручаюсь, они верно отличают добро от зла.

— Последние слова и указывают на это. В трясине все, без исключений. Но если вдруг кому-то показалось, что он понял и постиг, — решения на блюдечке. И убивать становится обоснованным. А словом — необходимым! И ручательство ваше им точно помогает! Посмотрите ваши телепроекты. Совсем одиозные брать не будем, а вот «Пусть говорят!». Пример, как скрыть обман в названии, как ловко безнравственность замаскировать обличением, поиском правды. Кто у кого и как отбирал детей, кто и по чьей вине оказался в страшной беде. И вызывать возмущение, «справедливый» гнев и ненависть к якобы «виновным». А у иных злорадство. Короче, разжигают и разжигают. Хотя главные виновные — ведущий и продюсеры, затеявшие издевательство у замочных скважин. И, конечно же, за большие деньги. Убери последнее, никто и пальцем не пошевелит, и свои ни за что не даст. Даже в голову не придёт. А главное, главная беда — любви друг к другу ни участники, ни сидящие у экранов не добавили. Тут организаторы постарались. Вот тогда и происходит то, чего хотите вы и ручаетесь за результат: отличить-то добро от зла отличили, но не в себе, а последнего еще и прибыло. И вместо того, чтобы менять свою жизнь, становиться лучше, вы толкаете их к коварному выводу, что для них же, а точнее — для их нравственного комфорта, надо исправить жизнь других. И учат тому всех! Ваш триумф! Именно тут вы соединяете их желание, действие и мгновение триумфа. Своего! Конец. Учителя ваши. Ведь дальше, как и принято у ведущих, — народ на баррикады, сами — в Майами.

— Это не твои слова!

— А то!

— Не сам ведь пришел к ним.

— Как раз к ним — сам. А вот к выводу не я. Еще постигаю. И буду жилы рвать на этом пути. Пусть сначала извинятся за Хиросиму, за бомбовый холокост Дрездена, за сожжённых напалмом детей Сонгми во Вьетнаме, а потом, уже без вас, учат другие народы жить! А то с вами какой учебник ни предложат — все страницы слиплись от крови́.

— Ну, даёшь! Из огня, да в полымя! А ковровые бомбардировки Афганистана вашими?

— А мы никого и не учим.

— Увиливаешь! — раздражения собеседник не скрывал. — И всё-таки, как практически? Постигать-то законы?

— Не тот случай — увиливать. Остаться честным, не солгать в очередной раз, делая жизнь людей лучше, невозможно, пока не уравняешь себя с ними. Во всём. А это очень просто: отказаться от всего, чего у других нет. В том числе от достатка. В миллион раз тяжелее богатому стать равным, чем бедному разбогатеть. Тоже не мои слова, как понимаете. Но не они делают книгу хуже. А моя неспособность следовать. Это вам не пойти воевать за свободу других. Не командовать страной или компанией. Отказаться хотя бы от публичности — невероятный подвиг. Шаг к распятию. Себя, а не Христа! Но что-то героев таких я не припомню… И если каждый уравняет себя с другими, тогда и наступит равенство. И никак по-другому! Вот и первая цель, ради которой «доброжелающие», «добронесущие» оправдывают убийства и права на людей! Несуны хреновы! — Сергей повысил голос. — Но сначала не убийства, а баррикады! А перед этим передачи: «Верните наши права!». Запомните! У человека нет прав. Есть только обязанности! Только обязанности. И обязанности к одному себе. «Сделать жизнь людей лучше!» — он зло усмехнулся, — с этим и крутитесь около нас, чтобы запутать. И ведь успешно. Удаётся! Порыв обратить в изуверство!

— Но, но! Осторожнее! Так разговора не получится! — сидящий осклабился.

Сергей безразлично пожал плечами и негромко произнёс:

— История знает тысячи личностей, мечтавших осчастливить других… и ни одной удачной попытки. Это не то, ради чего следует жить. Ради чего можно отдать жизнь. Что прирастает и не исчезнет после смерти. А вовсе не память, не память…

— Жизнь?! Можно отдать? Удивил. Наконец нашлось всё-таки за что! — сарказм, как и желание сменить тему, собеседник не скрывал. — Брели, гребли и набрели! Поменяли взгляды. Прирастает и не исчезает. Остаётся с тобой? В будущей жизни? Я прав?

— Да поменял. Говорил же, легко. Читать больше надо. Впрочем, непосильная задача.

Гость потёр тыльной стороной ладони рот:

— Что-то меня перестала привлекать скрытая сторона проектов.

— И это правильно. — Сергей облегчённо вздохнул. — Повторяю, не дамся.

— А всё-таки, как насчет поиска другой альтернативы? Или альтернативы поиска? Как пожелаешь, — сдаваться он явно не собирался.

Молодой человек сложил ладони вместе, поднёс к губам и, глядя под ноги, тихо ответил:

— Нет, не возможность поиска оставлена нам, а указан путь. Единственный. Поиски же иных дорог, чем заняты тысячи обманутых, никого не привели к желаемому. Подтверждение — пролитая кровь. Здесь вы правы. Кровь, даже одного человека, — на убийцах, какого бы освобождения, пусть даже тысяч людей, они ни желали. И от кого бы. Кровь, даже малая, даже в стычках с полицией, пятнает любые идеи. Уличает любую ложь. Срывает любую маску. Такой результат ради свободы слова, тела, желаний, свободы поведения нужен только одной особи… «Он сделал себя сам и вправе требовать свободы!» — вот лозунг ваших мифов, призывов. Опять «право», а не «обязанность». Иллюзия «продуманной логики учения», как говорите вы. — Сергей устало повернулся к окну. — А падение возможно и в вере, так же как в безверии. Но подняться, выпрямиться снова человек может только в ней! — посмотрев на гостя, твердо сказал он. — И страдания здесь, на земле, вовсе не ад, а результат выбора слепых. Не видящих, не желающих видеть обратную свою сторону. Слабое отражение тех страданий, которые ждут человека, не поменяй он путь. Не курорты и престижное образование, не красивые туфли и дорога к сытости нужны ему и, конечно же, не кровь за справедливость. Обнажённые ноги и тернии приведут нас от терпимости к бессмертию. Ваша логика привлекательнее. Но, к сожалению, не для всех. Нет! К счастью!

Вдруг Сергей, будто догадавшись о чём-то, резко поднял голову:

— Да не вы ли убедили их в необходимости поиска? Поиска путей к свободе, которой не сыскать без веры? Не вы ли навязали миру, что главное — посадить дерево, построить дом и родить сына? И мужчины бьются насмерть, исполняя вашу волю? Повторяя как заклинание страшные слова: «Человек произошел от обезьяны!» Не с вашей ли подсказки сбивают они с толку миллионы, оправдывая совершённые теми ужасы? Чего и оправдывать-то нельзя! И не вы ли автор учебников истории, сеющих ненависть отцов к детям и наоборот? Чьи курсы парапсихологов и сайентологов, экстрасенсов и всяких «роз мира» расплодились по всему миру? Сект, зовущих к исцелению и самосовершенствованию, после которых в лучшем случае люди становятся тенями. В лучшем! А в худшем — объявляют врагами целые народы, не чувствующие сладости ядовитого запаха этих «роз». Не ваши ли победы — однополая любовь, феминистки, драчливые светские девки с подонками в брюках, нагло плюющие в лицо Богу и забывшие трагедию Эдема. Людоеды, по сравнению с которыми злодеи двадцатого века — босоногие карлики, не ведавшие, что творили! Эти знают! — Сергей уже с ненавистью смотрел на незнакомца. — И моих детей вы хотите привести к тому же! Не позволю. Зубами буду грызть вас! Другое дерево посадят они! В себе! Другой дом построят — в душе! Это вы произошли от обезьяны! Вон! Вон отсюда! — заорал он, поднимаясь с кресла. — Вон!

— Ты так и не понял, о чём поведали шагающие в долине, — еле сдерживая злобу, прошипел гость. — Кто была последняя женщина прошлых страниц…

— Понял! Литература! — перебил хозяин.

— Что ж, выбор сделан. — Человек даже не шелохнулся. — Но пока… пока я оставляю тебе перо. Только им ты можешь закончить то, ради чего пришёл в мир. И смотри, у тебя мало времени. Всё, что я дал тебе, имело лишь одну цель — создание книги. — И, выдохнув, добавил: — Ты сам вложил эти слова в уста мои. В первом романе. Так что не обессудь. Напомню, чем заканчивалась та фраза… подумай, устроит ли тебя окончание сегодня? — Его указательный палец упёрся в Сергея:

«Ливень был такой силы, что превратил опустевшие улицы в реки. Пронизывающий ветер заставлял удерживать шляпу двумя руками. Ни одного прохожего на пути, будто гроза застала в городе только его. Мокрая и грязная собака, жалобно скуля от страха, который завладел всеми живыми существами в эти минуты, отчаянно жалась к его ногам. Движимые этим чувством, в каком-то сумасшедшем порыве укрыться и спастись каждый от своего ужаса, они оба, слившись в единое целое, бежали сами не зная куда. Достигнув дома и оставив внизу ошарашенного слугу, который только и понял, что нужно запереть все окна и двери, он, не снимая промокшей одежды, поднялся к себе. У самой постели силы оставили старика». — Силы оставили его! Художника! — повторил сидящий напротив.

— Не ту выдержку цитируете. Лучше про Латынину, оповестившую мир, что для неё свобода дороже социальной справедливости.

— Снова кусаться? Помню, помню твой каверзный вопрос: «На сколько человеческих жизней дороже? На десять? Тысячу? Или на сто тысяч? Где вы остановитесь и скажете: хватит, слишком дорого!

— Вижу, свою-то память лелеете. Отчего?

— Смотря о ком, родные же, — и, видя презрительный взгляд Сергея, добавил: — Это не тянет на вопрос. Значит, вызов? Думаешь, всё-таки в безопасности? И впрямь рассчитывал тронуть меня без последствий? Так знай, набалдашник главного кресла в мире заметить невозможно! Все смотрят на само кресло! Не по зубам. Никому из людей! В нём, а вовсе не в пуговице сила моя! А теперь до встречи…

С этими словами гость, к изумлению хозяина квартиры, стал на глазах уменьшаться в размерах и терять очертания, рассыпаясь в странную красно-синюю пыль. Через пару секунд на полу у кресла оставалась лишь ящерица. Стряхнув осыпавшиеся останки, она подняла голову, зашипела и тут же исчезла в топке камина.

— Ты совсем с ума сошёл? Весь дом спит, три часа ночи… — услышал Сергей и с трудом открыл глаза. Незнакомая женщина трясла его за плечо.

— Вы кто? — прошептал он.

Та усмехнулась:

— Вот уж точно: «и сразу поняли мы оба, что до утра, а не до гроба».

Выйдя к завтраку, он застал жену, вытирающую тряпкой пол у камина.

— Просыпал, что ли, краску? И откуда взял? Тащишь в дом что ни попадя, только сейчас увидела, — тихо произнесла она, укоризненно глянув на него.

Маховик угроз начинал набирать обороты.

Отец Тихон, настоятель Сретенского монастыря, шевелил губами, держа в руках три белых листка:

«Маленькие чёрные точки втягивались в странную башню. Сергей приблизился к ней и, к удивлению, обнаружил, что от слов над массивными воротами исходит пульсирующий свет».

— Это всё написано вами? — священник поднял глаза на молчаливого прихожанина. Тот согласно кивнул. Настоятель снова углубился в чтение:

«Копошащиеся точки оказались человечками в серых накидках, которые волнами подкатывались к входу, исчезая внутри. Будто кто-то невидимый группу за группой пропускал их, не давая возникнуть толчее. «Забавно», — подумал Сергей и пригляделся к горящим словам: «Свобода, равенство или смерть». Чуть ниже и мельче было написано: «Нет лучше школы в преисподней. Нет дела более важного, чем наше. Нет равных учителям её».

Ещё более удивившись, мужчина с любопытством посмотрел вверх. Гигантский полукруг башни, словно гнездо доисторической, чудовищных размеров птицы, прилепленный к выступающей скале, был испещрён горизонтальными лентами, похожими на стекло. «Окна!» — мелькнуло в голове. Через секунду, подчиняясь спонтанному желанию, его тело приблизилось и коснулось одной из лент. «Стекло» оказалось струями тёплого воздуха. Как в пустыне горячий поток рождает миражи, так и здесь его движение искажало видимое. Лёгкой своею упругостью ленты создавали такое же лёгкое, но вполне преодолимое препятствие, назначение которого Сергей не понимал. Он медленно опустился по ту сторону «окна» и, скользнув взглядом по чаше амфитеатра внизу, замер. В глубине за огромной кафедрой, несоразмерной обычной, стоял маленький человечек. Вполне возможно, именно «несоразмерность», сразу бросившись в глаза, делала того маленьким. Но не это заставило гостя замереть. Удивление было столь велико, что он тут же забыл о наполненном зале, куда было приковано внимание секундой раньше. Человечек, то и дело поправляя очки, что-то говорил, задавая ученикам вопросы. Сергей поначалу даже не слышал их, ведь поразило совершенно другое — стёкла! Именно стёкла очков «учителя» нельзя было спутать ни с одними в мире. Одно из них было синим, другое красным.

«Вчера мы закончили изучение предметов старорежимного искусства последних веков, собранных здесь. — Слова наконец долетели и до него. — Сегодня, приступая к анализу более современных форм, а к сим отношу фильмы, сонм литературы «наших» издателей, я обращу внимание на пару пьес, поставленных буквально недавно, — результат блестящей работы Роана», — говоривший указал куда-то в сторону Сергея.

Зал, странно щёлкнув головами, повернулся туда же.

— Прежде чем мы рассмотрим, вкупе с перечисленным, образчики творчества ряда авторов социальных сетей, — продолжал оратор, — значимых блогеров и подобных утопленников, ответьте мне на вопрос: знаете ли вы, за что продали души свои издатели, прокатчики, постановщики и заказчики… А также прочие галстуки-бабочки? Чем оплачены виллы и яхты, белоснежные с виду, — неизменный приют наш? Что отдали мы за право быть в трапезной, поправляя булавки именные? И что капает с пальцев у них?

— Знаем! — хором взревела толпа.

— Хм, верю, — довольно отмахнулся красностёклый.

— А вот как отличить наших-то? — Он вопросительно вскинул руку. — Как находите их, достойные?

— По особнякам! По соседям! — раздались голоса.

— Я их ловлю в первом классе! — выкрикнул кто-то.

— А мы по заказам в ресторанах! — подхватила целая группа.

— Не то. Не то. Всё последствия! — оратор недовольно поморщился. — Большого ума не надо. Я не слышу тех, кто столкнул их. Кто уловил в первую, мелкоячеистую сеть! Очень мелкую! Мелочную!

— Мы только первый курс, учитель, — послышались унылые выкрики. — Нас учили лишь поддерживать желания! Строить планы по хлебу и зрелищам, воздвигать памятники именам. Внушать трепет перед ними, сея зависть. Карнавалы успеха — вот наши жернова!

— Хорошо… совсем близко! Скажи им, Роан! — Стёкла очков блеснули в сторону Сергея.

Зал притих. Головы снова развернулись к нему. Щелчок напоминал уже хруст.

«Вот те на! Так и отскочить могут! — мелькнуло в мозгу. — Даже удивиться не успею!»

Только сейчас Сергей заметил, что тот, к кому обращался учитель, отличался от остальных. Он сидел спиной чуть ниже и резко выделялся обычностью одежды. Кроме того, удалось рассмотреть и невообразимо надутые щёки сидящих рядом, над которыми торчком стояли красные вытянутые ушки.

— По снам их мечтательным, — ответил человек со странным именем, голос которого показался удивительно знакомым. — По мыслям и думам в одиночестве. По вздохам тайным.

— Неправда! Неправда! — зашумел зал. — Все мечтают и все думают!

— Поясни, Роан, — красностёклый, наклонившись, опёрся локтем о кафедру.

— Если нет в мечтах и думах — человека, на земле страдающего, как и сами они. Ради которого и дается власть над деньгами и братьями. Если не находят егони внутри, ни на семи ветрах. Если вздохи тайные по званию именитому с почестями, по взглядам уважительным. С чем расстаться страшным сном считают.

— Вот одаренность, которой нечему учиться. Вот тебе и маска золотая! — локоть оторвался от кафедры, рука вытянулась вперед. — Выходит, не зря вручаем! Да не иссякнут награды земные, греющие!

— Разогревающие! Разжигающие! — Глаза присутствующих злобно завращались, и все разом стали потирать руки.

— Явор! — вдруг скривился рот очкастого, и головы сразу же стали на место. — А что особо удивило вас, достойные, в пройденной теме? — уже спокойно, к удивлению Сергея, неожиданно спросил он.

— Известность! Известность имен, учитель! — раздались выкрики.

— Верно. Но всех ли кумиров восторженных умов собираем у себя?

— Нет, учитель! Только тех, кто жаждет! Тех, кому душу греет успех! На кого смотрят с надеждой обманутые.

— Что ж, вижу, не зря потратили время своё. Не пропало оно даром, как у собранных нами в коллекцию человеческих обличий. — Он усмехнулся, указав рукою куда-то вниз. — Но помните! Особо ценится осознанность! Самоубийства детей оплачиваются ниже, чем родителей. Порывы первых пробивают башню, и цветы продолжают распускаться. Ибо нет в том вины их. А вот других… толкнувших загоняйте в толпы, и как только те научатся повторять…

— Родился последний мужчина. Родился! — заревел зал.

— Толкайте в пропасть!

— Толкаем, учитель! Толкаем!

Человек в странных очках вдруг посерьёзнел и, о чём-то задумавшись, начал перекатывать в пальцах карандаш.

— А скажите мне, достойные, — в очередной раз повторил он медленно, оглядывая зал, будто пытаясь проникнуть в мысли каждого, — какова же главная задача наша?

— Разделение и раскол, учитель, — ответил кто-то в первых рядах. — Человечество пополам, каждую половину на сто, а каждую пару людей, что суть плоть едина, надвое.

— Скажите же, какие сокровища имеем для возможности совершать это?

— Жадность!! Ненависть! — раздались выкрики. — Хитрость! Обман! Желание превосходства! Нет, очень больших денег! Жажда популярности! — Голоса постепенно смолкли.

— Помощь и совет ваш, — подобострастный голос из дальнего угла явно надеялся на похвалу.

— Да-а, действительно забавно… — протянул Сергей, окончательно сообразив, что невидим, и вновь посмотрел на спину ярусом ниже.

Красностёклый недовольно покачал головой и, оглядев зал, повторно остановил взгляд на «одаренности»:

— А как ты считаешь, Роан?

— Болезнь духа человеческого, — ответил знакомый голос.

— А знают ли это люди?

— Лишь христиане. Только их проповедники говорят, что сами больны так же, как и пришедшие на исповедь.

— Какова же причина болезни?

— Родовое повреждение — зависть, — по-прежнему тихо ответил тот. — Зависть благополучию и успеху идущих рядом, родная сестра жадности и двоюродная сестра ненависти. Три грации Кановы по-прежнему ослепляют человека. Делают глухим, но слышащим, придают силы, но оставляют в немощи, зазывая на площади. Всё остальное — последствия.

Зал с нескрываемым раздражением загудел. Сергей не верил своим ушам. Мысль лихорадочно перебирала знакомые имена. Кто? Кто это говорит?

— Верно! Вот главный мотив их свершений. — Стёкла странных очков, казалось, одобрительно сверкнули. — Задача же наша — постоянно поддерживать пламя страсти, пожирающей человека! Но одни ли мы разжигаем его?

— Нет! Сами двуногие помогают нам! Мы обманули их! — послышалось отовсюду.

— И как же?

— Мы подсказали одной, нет… первой половине пути утоления её. Зависти!

— Ай, молодца! — воскликнул учитель. — И какие же пути-дорожки вы подкинули людям?

— Мы объявили причиной всех несчастий богатство одних и нищету других! Мы сказали, что в том и корень земных бед! И если всё будет поровну, то и причин для зависти не будет! А значит, и ненависти! — перебивая друг друга, закричали ученики.

— А разве не так? Разве неравенство не есть основа всех бед?

— Конечно, нет, учитель! Причина бед человеческих давно открыта им. Да только не хотят они болезнь признавать причиною! Не верят!

— Не верят! Не верят! Не верят! — снова загудел зал.

— Не верят! Не верят! — повторили стены.

— И какой же путь к справедливости подсказали вы?

— Мы подкинули первой половине самый привлекательный путь к равенству! Самый короткий! Они и хотели лишь такой! Чтоб увидеть результат!

— Которого никогда не достичь, учитель, — громко сказал кто-то внизу, но его тут же перебили:

— Чтоб заслужить память! Ухватились! Глупцы!

— Каков же подкинутый путь?

— Пролить кровь! Кровь! Кровь! Кровь! — Ритмичный гул наполнил амфитеатр, и сидящие в такт застучали кулаками по столам.

— А догадались они о крови впереди? Когда брались за дело?

— Обижаете, учитель! И сто лет назад не подозревали, а нынешние вообще принимают за карнавал! Скрыт от тварей поворот между желанием дать людям и даваемым. Между порывом в начале и злом в конце, потому как злы сами. Это наш секрет! Только наш! — раздались голоса. — Под злом понимают несправедливость, под добром — борьбу с ней. Вот две главные лжи! На что покупаем их! И выбирают именно борьбу, беспощадную и такую нужную нам! А перед злом — поступок, перед поступком — мысль, перед нею — мотив!

— Что за мотив? Для кого?

— Для тех, кто сумел побороть зависть!

— Ага! Есть и такие? Что же вы сделали с ними?

— Мы удвоили ненависть! Их ненависть! — выкрикнул кто-то сверху громче всех.

— Ай, молодца! Не стоите на месте! Извлекаете уроки! Но примеры? Примеры, достойные! — вдруг недовольно прохрипел красностёклый, нервно ударив два раза ладонью по кафедре.

Сергей мог поклясться, что оратор прищурился, предвкушая ошибку.

— Я ненавижу! — снова крикнул тот, сверху. — Дальше на выбор: рабство! Угнетение!

— Ненавижу монархию, власть, — завыла толпа, — неравенство женщин, отсутствие свобод! Ненавижу обман!

— Да ту же несправедливость! — взвизгнул кто-то.

— А у меня — образ жизни богатых! — Писклявый голос прозвучал за спиной.

Сергей даже не успел оглянуться, как в уши ударило:

— Вот побудительный мотив! Магическое слово! «Ненавижу»! Заклинание! Заклинание! Произносящий — наш!

— Наш! Наш! Наш! — заревел зал.

Казалось, стены зашатались. Один человек необыкновенной порядочности, «герой нового времени», «Дон Кихот XXI», как называл его Сергей, произнёс однажды: «Ненавижу!»

Сине-красный поднял руку вверх. Все смолкли.

— Да! — вновь воскликнул он. — Мы пожертвовали тайной бед людских, чтобы скрыть тайну рождения причины. Окрасив в благородство цель! Какая краска у этого благородства?

— Красная, красная, учитель!

— Но разве гибель миллионов ради равенства не самое ужасное преступление?

— Самое ужасное, учитель! Но первые не хотят знать этого! Зато так считает вторая половина, несущая людям свободу!

— Как же вам удался такой фокус?

— Вторые с радостью поверили нам! Чтоб осудить прежние преступления ради равенства!

— Осудить! Осудить! — разнеслось под сводами.

— Какую же тайну скрыли вы от второй половины?

— Что гибель людей ради свободы страшнее гибели за равенство! Это и останется тайной! Но только для слепых! — подскочив, заорал человечек рядом с Сергеем.

— Да, да! — понеслось по залу.

— С чего взяли вы, что оно страшнее? — красно-синие стёкла неестественно заблестели.

Амфитеатр стих.

— Ну же! — Громкий щелчок сломанного учителем карандаша заставил зал вздрогнуть. Легкий шёпот прошел сверху вниз и обратно. Наконец один из сидящих в самой середине поднялся и тихо проговорил:

— Мы знаем ответ, учитель. Свобода желаннее равенства. Потому что она и была причиной, за которую двуногих выгнали из рая… но проку нет.

Уши говорившего от страха повисли на пелерине. Прошло несколько секунд, и тут, поняв, что ответ верен, все вскочили, и зал заколыхался: — Проку нет! Проку нет! Проку нет!

Красностёклый вновь махнул рукой:

— А скажите, какая краска у благородства вторых? У их цели?

— Тоже красная, учитель! Красная! Как у кирпича британских замков! Нет, в «Беверли хилз»! На Рублёвке! У мавзолея Кремля! Такая же! — завизжала толпа, забарабанив по столам.

— Только знамена разные! — выкрикнул кто-то.

— Ай, молодца! А что же в результате? Чего добились вы?

— Вторая половина ненавидит первых, и наоборот! И каждая считает свою цель единственно верной! И чужие головы на плаху ради неё… А не борьбы с нами!

— Мешок целой капусты стоит того, чтоб один кочан порубить в крошку! — прыснул кто-то. — Последний аргумент новых «освободителей»! Работает лет пятьдесят! Наладим производство плах!

— Плах! Плах! Плах! — потонул в выкриках зал.

Всё услышанное, как и происходящее, странным образом напомнило Сергею митинги, так часто виденные по телевизору с их вождями и криками заведённой толпы. Только Роаном тогда чувствовал себя он, смотря на безумие людей со стороны. И, понимая нарастающее безумство, ужасаясь ему так же, как и своему бессилию погасить их страсти, Сергей начинал ощущать предательски подступающую ненависть. Уже собственную ненависть к кричащим. Но и здесь, в эту минуту, что-то подобное вдруг стало приближаться, готовясь встать рядом, напомнить ему худшее… наползало, словно предвкушая удовольствие от потрясения. Тут красностёклый нетерпеливо и резко повторил жест рукой, почти рубанув воздух:

— И все же не из обмороженных людей вершина айсберга, на котором фундамент корысти нашей…

Наступила полная тишина. Недоумённо-глуповатые глаза виновато устремились к кафедре. Учитель недовольно хмыкнул.

— Многое удалось нам. Все порывы облепили обманом! Разогнали каток. А что скрываем, бережём на конце поражающей нас иглы?! Что таим с сотворения мира? — Стёкла очков, причудливо отражая при повороте головы свет ламп на стенах, задрожали. — В чём смерть наша? — В голосе послышалась угроза. — Неужели некому доверить будущие свершения? Без понимания главной тайны успехи обречены! Чуете ли это?! — крикнул вдруг он.

— Чуем! Чуем! — зашумел зал, и сидящие зашмыгали носами, поворачивая головы из стороны в сторону.

«Бред какой-то. Только в нем, пожалуй, можно увидеть подобное», — подумал Сергей, теряя понятный было смысл странного диалога.

— Роан! Напомни им, в чем смерть наша! Какую тайну не должны постигнуть люди?

Зал как и прежде, но уже с нескрываемой завистью повернулся к сидящему ярусом ниже.

— Тайну разницы, учитель. Тайну её отсутствия.

— Разницы, разницы, разницы… — недобро загудел амфитеатр.

— Ну, ну, — человек за кафедрой, чуть выпрямившись, даже стал выше ростом. — Запоминайте!

Всё опять стихло.

— Как только люди поймут, что нет разницы между миллионами убитых первыми за равенство и миллионов вторыми ради свободы… смерть. Нам смерть, — по-прежнему тихо и, как показалось Сергею, обречённо ответил сидящий к нему спиной. — Тогда перестанет литься кровь. Напрасная кровь. — твёрдо добавил он. — И узнают живущие, что свобода не нуждается ни в призывах, ни в борьбе за неё! — уже выкрикнул человек, тщетно пытаясь быть услышанным не только в башне. И тихо, опять с нотками отчаяния, добавил: — Что и так известно две тысячи лет.

— Мне не нравится тон, Роан. А слово «напрасная»?! Что-то случилось? Случилось?! Ну! — говоривший напрягся, склонил голову, и Сергей увидел узкие щёлки глаз. — Отвечай!

— Случилось. Недавно, в самый счастливый день моего рождения, я увидел, как распускается во мне иное измерение. Оно распускалось все годы, но я был слеп. Все годы умирания моего успеха, моего тела. Оно умирало, но другое цвело во мне. То было восхождение, обратная проекция конца. Чего не замечают люди. Не видят… каждый в себе… Дневники… — он на мгновение задумался. — И там, где-то впереди, в минуту смерти, знаю точно, в момент перехода от одного окна к другому бутон этот примет эстафету дряхлеющего существа и завоеванных побед, уходящих в небытие, о которых только и была забота. Но никто из людей и ничто из природы не может помешать такому восхождению. Кроме тебя. Никому не дано погубить, какие бы усилия ни прилагал. Никто не может помочь, как бы ни хотел. Это и есть абсолютная свобода, отпущенная человеку. Свобода исполнять или не признавать заповеди. Закон жизни. Для стариков и детей. Для бедных и богатых. В ладонях перед собою держит её человек. Вечно. Но не каждый раздует искру в костер. И к свободе той нельзя привести, но нельзя и отнять — ни в темнице, ни в болезни, ни под страхом смерти, ни в страданиях. Потому что она настоящая. Единственно существующая. И в лачугах, как и во дворцах, люди обладают ею. И не родит земля злодеев и тиранов, способных отобрать награду. И запрет на то в молитве: «но избави нас от лукавого», ибо все иные пути к ней от лукавых речей. Но немногие видят тьму площадей. Тьму чёртова колеса. Оттого у одних цветок распустится, у других — зачахнет. И не останется уже времени изменить себя, потому что времени тамнет. Не опереться на пространство, которого тамне существует. А насколько октавы музыки бутона совпадут с октавами небес, настолько и близко будет твоё место к Всевышнему там. Вот и всего-то.

— Что с тобой, Роан? Такие слова не прощаются!

— Тогда перестанет литься кровь, — не замечая повторил тот. — Напрасная кровь.

— Кровь! Кровь! Кровь! Кровь! — Нарастающий гул, переходя в грохот, заставил Сергея зажать уши… Человек, что минуту назад обозлил зал, сделал то же самое, но, видно, не помогло — он быстро встал и направился вниз по ступенькам к выходу. Ещё через мгновение остановился, сообразив, что лучше пройти поверху, позади ревущей толпы, и, развернувшись, начал подниматься, опустив глаза.

— Ты куда, Роан? — раздалось снизу.

— В Сретенский монастырь! — выдохнул беглец, в отчаянии подняв голову. — Через три дня пятница!

Сергей обомлел. Прямо на него бежал Меркулов. Щёки казались странно припухшими.

— Василий Иванович! — закричал он изо всех сил, хватая бегущего за руку. Мужчина остановился, ошалело глядя на своего знакомого.

Вдруг Сергей замер:

— Не давит? — палец уткнулся в орден, оттягивающий рубаху Меркулова. — Всё-таки прочли… Так хотя бы поняли? Поняли, как легко такое может случиться! Как легко можно попасть к ним!

Его встретил длинный усталый взгляд.

Зал притих. Все, повернув головы, выжидали. Лишь немногие с удивлением смотрели на красностёклого, который уже медленно поднимал левую руку, обнажив знакомую татуировку. Толпа загудела:

Игры в невидимку закончились. Выход был только один. Сергей набрал в легкие воздуха, и, разливаясь под сводами амфитеатра, отчаянный крик вырвался наружу:

Хельма-а-а-а-а! Хельма-а-а-а!»

— Два дня поживёшь у бабушки.

— Ура-а-а! — Девочка запрыгала на одной ноге. — А я знала! А баба Ира сказала мне вчера. А вечером мы зажжём свечи!

— Глупости. Мы вчера ещё не знали, что поедем в гости. Ирина Александровна нынче с причудами… — мать бросила в сумку детские колготки и прошла на кухню.

Три свечи тускло освещали небольшую комнату.

— Бабушка, ну бабушка, расскажи сказку про императора….

— Ну сколько раз можно, внученька. Ночища вон уже какая. Все спят. — Пожилая женщина ласково гладила девочку по голове. — Спи, родная.

— Ну бабушка, ну ещё разочек. — Ребенок прижал тёплую руку женщины к лицу.

— Господь с тобой, милая. Так и быть, расскажу. Но после — сразу спать. — Она улыбнулась.

Девочка радостно закивала головой.

— Давным-давно, в незапамятные времена, жил в Китае император. Все было у правителя: и злато-серебро, и слуг несчётное множество, и земли его простирались от снежных гор до самого океана. И вот исполнилось императору пятьдесят пять лет. Затрубили трубы, загремели фанфары, съехались гости и подданные его со всех концов света. Стража со свитками в руках сверяла списки приглашенных и вписывала подарки, что принесли гости. Каждый по чину своему. И было там всего вдоволь: от изумрудов с опалами из далёкой Индии, мехов собольих из Сибири, пересыпанных драгоценными украшениями, до янтаря-камня лучезарного с моря далёкого. Принимал правитель дары богатые, стоя на широкой мраморной лестнице дворца своего. И поредел уже нескончаемый поток чествующих, и устали уже слуги уносить сундуки с златом-серебром, и хотел уже правитель махнуть рукою, чтоб салют праздничный осветил небо вечернее, как увидел стражников, ведущих к нему старца седого. Подвели человека этого, пали ниц стражники, а старший склонился в поклон до земли самой и говорит:

— Нету в свитках человека такого, о повелитель! Не поведал, не открыл он, какого роду-племени, а одежды его странные и не богатые. Не место ему на пиру весёлом.

— Отчего же привели ко мне его?

— А хочет видеть он тебя, о владыка Поднебесной, и поздравить с радостию великой. И глаголет при этом, что подарок лучший принёс тебе. Осмелился утверждать, будто подарок тот в сладких мечтах не покидает тебя, о несравненный! Спать не дает ночами тебе. — При словах этих начальник стражи выпрямился и, посмотрев на правителя, произнес: — Прости, о повелитель, за дерзновенные слова уст скитальца и прикажи отрубить ему голову сейчас же. — И видя, что ни одна мышца не дрогнула от гнева на лице императора, собравшись с духом, добавил: — И ещё говорит он, что подарка такого никто даже из самых верных подданных не отдал бы тебе, будь он у них. Но не может быть его на пиру нашем ни у кого из гостей.

Посмотрел с удивлением император на старца. Тот же стоял, опершись на посох бамбуковый, и видно было, что прошёл он длинный путь от конца земли до дворца беломраморного.

— Так ли это? — спрашивает правитель. — Верно ли, что известны тебе мечты мои? Верно ли, что ведаешь сны мои? Ведь всё есть у меня! — Император обвел рукою по пределам земли своей. — Посмотри: и пашен, и житниц с кладовыми для богатств несметных, и наложниц как рисовых зёрен на полях моих.

— Бабушка! А что такое житницы?

— Это где припасы разные хранят. Еду, значит, всякую.

— Как у деда в деревне?

— Как у деда, как у него.

— А наложницы?

— Ну, это женщины, прислужницы такие. Слушай лучше дальше. Так вот, продолжает он свою речь словами: «Желание любое тьмачисленные слуги мои с радостью исполнят. А соседи дрожат при одном имени моем! Чего же ещё желать мне? Чего не хватает в жизни у меня?» — И он грозно посмотрел на старика.

Тот молча обвёл глазами пределы земли правителя, посмотрел на дары у ног его, на застывших от страха подданных и молвил:

— Все есть у тебя, о великий! Но не всемогущ ты. Нет полноты радости в тебе. Потому что нету главного в сердце — счастья.

Задумался император.

— А что же такое счастье, странник, если нет его у меня?

— Узреть правду земную и небесную. Истину. Для чего жизнь течет посреди холмов и долин твоих. Для чего родился и что оставить должен на земле человек. И почувствовать…

Рассказчица, мгновение помедлив и отстранённо глядя на фотографию с красным зонтом посреди белых снегов над кроваткой внучки, пробормотала: «…как грустит Шопен, как злится и гневается Вагнер, как торжество Чайковского не похоже на ярость Скрябина и как страшится надвигающейся бури Рахманинов…»

— Бабушка! Бабушка, ну опять ты…. — внучка трясла её за руку.

— Прости, милая, на чём я… ах да, для чего пришёл ты в этот мир, что сделать должен, чтоб сердце твое зажглось и отогрело душу. Ибо ничто до этого не тронуло тебя. Вот что не даёт покоя снам твоим. Не принесли тебе счастья ни пиры, ни яства, ни наложницы. Ни богатства стран далёких. Не воспламенили они сердце. Потому что понял, всё унесёт вихорь времени по смерти твоей и не оставит ничего. Оттого и грустен царственный взгляд по утрам на восходе солнца, и не радуют уже лучи его души твоей.

— Мудрёно, — усмехнулся император. — И ты, старик, можешь сказать, как получить это… твое счастье?

— Я могу указать верную дорогу к нему.

— В этом и есть твой подарок? Не велика же была ноша на пути ко мне.

— Счастье не может быть ношей. Но нет его ни у кого во дворце беломраморном, на пиру твоем.

Ропот пошёл по толпе от слов таких: «Казнить! Казнить его за дерзость такую!» — раздались голоса. Старший стражник, видя помрачневшее лицо императора, обнажил уже золочёный меч свой.

Правитель жестом приказал всем замолчать.

— И ты действительно хочешь одарить меня им?

— Ровно тридцать пять лет я шёл к тебе с тем.

Долго стоял на этот раз, задумавшись, император.

Молчали и подданные его, поражённые речами старца. Замерла в ожидании приказа стража. Наконец правитель молвил:

— Что ж, уведите его в хоромы дальние с видом на восход солнца. Пусть увидит его завтра в последний раз. Как и я когда-нибудь. Напоите и накормите с дороги. Не место ему на праздном веселье нашем. В отдохновении пусть проведёт последние часы свои, ибо знаю я, что нет человека под небом, ведающего сию тайну великую. Утром же казнят тебя, старик, чтобы не было соблазна ни на этой земле, ни в той, откуда пришёл ты. Ни в тебе, ни в подданных моих, ни в самой душе моей. — С этими словами он хлопнул в ладоши.

Стражники подхватили несчастного и под одобрительные возгласы толпы потащили старика прочь, восклицая:

— Добр! Добр и мудр наш император!

И загремели вновь фанфары, и заиграли трубы, и засверкали фейерверки. И полилось вино рекой на пиру великом, и зазвучали здравицы за правителя мудрого, и забыли все о госте странном. Удался праздник. Удался на славу, как и все тридцать лет до того кряду. И ничто не могло испортить настроения императору в тот вечер.

Поздно разошлись гости уважаемые, подданные именитые. Поздно настиг благодушный сон самодержца земель бескрайних в опочивальне его. Сладок и глубок был сон тот. И думалось в дрёме правителю: ну какое счастье надобно человеку на земле этой грешной, кроме того, что имею каждый день и каждую ночь я? И усмехался снова император во сне словам старца. И в неге и довольстве переворачивался с боку на бок ещё очень долго.

— Бабушка, а что такое опочивальня? — зевая и силясь удержать глаза открытыми, спросила внучка.

— Спальня купеческая такая, богато убранная. С благовониями разными, чтобы крепче сон был. Спи, родная.

— А почему у нас такой нет? И ни у кого?

— Так то ж раньше было, в незапамятные времена. Давай завтра конец доскажу, вон уже глазки слипаются.

— Не-е-ет, — захныкала девочка, — бабушка, ну пожалуйста. Что дальше было?

— Ну, ладно, ладно, только ты засыпай, засыпай, милая. — Женщина снова погладила внучку и тихим голосом продолжила:

— Так вот, спит правитель час, спит другой, уже и ночь за полночь перевалила, и луна скатилась за горы тёмные, светать скоро начнет. Как вдруг слышит он голос: «Почто невинного человека казнить удумал, не выслушав его?»

Вскочил правитель в страхе с постели и кликнул что есть мочи стражу. Прибежала прислуга с факелами и стражники с мечами кривыми, все стоят, замерли, на императора смотрят в тишине. На владыку, значит, своего.

— Не слышал ли кто из вас голоса страшного? — спрашивает он их.

— Не слышали, о великий! Ничего не слышали, — отвечают.

— Ступайте тогда прочь.

Все с поклонами и удалились.

Только стал засыпать император, как снова слышит голос: «Почто невинного человека казнить удумал, не выслушав его?»

Снова вскочил в страхе император и крикнул слуг. Ничего не смогли сказать ему они, только переглянулись с удивлением.

И в третий раз повторилось то же самое. Понял император, что не будет сна ему этой ночью. Накинул халат свой, золотом шитый, и велел проводить его к пленнику странному. Долго шли они по покоям дворца с факелами в руках, потому что приказал он заточить старца в палаты дальние, на восход смотрящие. Наконец пришли. Отворила стража двери, глядь, а старика-то и нет вовсе. Поднялся тут крик и шум, правитель в гнев, все проснулись во дворце, слуги в страхе, приближённые тоже, не знают, чьи головы полетят. Наконец, когда все поутихло, один из мудрейших, что на службе у правителя находился и всякие советы давал, повалился на пол и молвил:

— О! Великий! Дозволь слово тебе сказать.

Кивнул ему император.

— Дело мы имеем с чародейством колдовским. А потому нет виновных этому. Твоя же мудрость велика, что заточил ты чародея, а не на пиру привечал. Что было, то прошло. И не достойно дум и мыслей твоих прошлое, случайное. Забудь и то, о чём ведал тебе он вчера. Иди и спи сном крепким на благо наше и под оком слуг твоих верных. Не кручинься и днем светлым, когда наслаждаемся мы справедливостью твоею. Ибо это и есть счастье твое и наше. А не от лукавых речей.

Постоял, подумал император и решил:

— А и верно говорит мудрейший, услаждая уши мои. Что ещё надобно мне? Ничего более. Последую совету и буду жить как прежде. Сладко спать, вкусно есть, веселиться, когда повод будет, и вершить суд по законам нашим. — С этими словами и удалился в покои свои. И заснул уже крепко-крепко.

Вот спит император и видит первый сон.

Приходит к нему старец, тот самый, что исчез бесследно, приходит в рубище своем и с посохом, как прежде, да и говорит:

— Собери мастеров своих лучших, и пусть построят тебе зал фарфоровый о четырёх стенах. Да одна стена из фарфора такой белизны, чтобы снежные шапки гор далеких терялись в нем. И лишь лань свободная, огнеглазая красотою своею показывала, что не сон это, а явь светлая, беспечальная. И чтоб отражал он лицо твоё, как зеркало сказочное, и белым бы ты видел себя, как молоко верблюдицы молодой. А вторая стена из фарфора лазоревого. Да чтоб в ней отражались все россыпи алмазные мира сего. Изумрудные копи красоты невиданной, да чтоб злато-серебро блеском своим глаза видящих это жмуриться заставляло. А третью стену пусть сделают из фарфора обожжённого. В печах мастеровитых. Да не только огнем, но и слезами и горечью людей пропитанного царства твоего. И увидишь ты правду земную на четвёртой стене.

Повернулся старик и хотел было уйти.

— Что же? Что же увидеть я должен… и… из какого фарфора четвёртую стену изваять следует? — в нетерпении воскликнул император.

— Не получится сразу четвёртую стену выложить, ибо все должны заговорить и сказать слово свое прежде. А сделать её легко. Прикажи взять фарфор из бедной лавки, где покупают его простые люди для чашки риса по утрам жизни своей. И увидишь в ней правду небесную, и счастье обретёшь. Только перед тем сам должен…

Тут старик и растаял.

Проснулся поутру император, кликнул слуг своих верных и приказал нести его под литавры и трубы медные к лавкам фарфоровым. Потому что решил выложить сразу четвёртую стену, так желание было у него велико правду земную и небесную побыстрее узнать. И понесли его слуги на носилках, парчою красной отороченных, во Китай-город, где торгуют товаром всяким. Остановились с ношей царственной супротив лавки маленькой, небогатой, с фарфором простеньким, невидным. Велел поднять император хозяина лавки с земли, на которую тот упал, видя владыку, и спрашивает:

— У тебя ли простые люди фарфор покупают для нужд своих малых?

— У меня, о повелитель!

И приказал правитель купить у него фарфор тот, и принести во дворец, и выложить из него стену четвёртую. А строить поручил приближённым важным, что смиренно кланяются ему в переходах дворца богатого. А пройдёт — шепчутся, перемигиваясь. Стражникам же велел торопить их, чтобы спали поменьше да отдыхали не часто.

И стали подгонять тех слуги его кнутами бамбуковыми да бичами кожаными.

Только ничего не выходило у них. Начинают выкладывать стену, а она и обваливается. Снова пробуют, и опять только фарфор переводят. Наконец он и вышел весь.

Пришел правитель, посмотрел на груды черепков перебитых, опечалился и повелел казнить подданных казнью лютою.

А тот один из мудрейших, что на службе у правителя находился и советы всякие давал, тут как тут. «Так и до нас дойдёт», — думает. Сон-то император ему рассказал. Вот и говорит он:

— Не кручинься, о владыка Поднебесной! Не тяготи печали своей казнью немедленной, а вели исполнить приказ свой, как построишь весь зал фарфоровый. Отложи её до времени и заточи их в дальние губернии, что по владениям твоим разбросаны. Чтобы радость пришла к тебе вперед огорчения и не омрачена была немощью помощников. Чай, много их в землях твоих, не сосчитать. Прикажи сыскать мастеровитых да начать, как во сне явлено, со стены белосказочной.

Видит и сам император, что верно говорит советник его мудрый. И повелел сделать как сказано. И бросились одни слуги во все концы земель в поисках фарфора такой белизны, чтобы снежные шапки гор далёких терялись в нем. И нашли его. А другие слуги поскакали искать мастеров именитых, славными делами известных. Но забытых в пирах и веселье. И сыскали. И закипела работа под кнутами бамбуковыми и бичами кожаными. И выложили они стену через три месяца и три дня. Аккурат к последнему дню месяца первого, осеннего.

Глаза девочки казались закрытыми. Только губы чуть шевелились, выговаривая какое-то слово. Женщина понизила голос:

— Подошёл к ней император и увидел всю красоту мира поднебесного. И отражение лица своего как в зеркале сказочном — белым, как молоко верблюдицы молодой. Без волос седых, шрамов и морщин. Подивился правитель руками мастеров созданному и возрадовался. И тотчас приказал разослать гонцов во все стороны света за фарфором лазоревым. И сыскали гонцы тот фарфор. И снова закипела работа. И выложили мастеровые стену вторую через три месяца и три дня. Аккурат ко дню двадцать четвёртому месяца лютого, зимнего.

Посмотрел император на дело рук их, и предстали пред ним все богатства мира поднебесного. Увидел он отражение россыпей алмазных и копей златоносных, что в землях бескрайних под ногами народов бесчисленных. И поблекла перед россыпями этими красота посуды царской фарфоровой, осталась невидимой доброта, вместе с нею от сердца предложенная. Его женою сокрытая. И удивился тому правитель пуще прежнего. И возрадовался чуду такому. И приказал разослать гонцов во все стороны света за фарфором обожжённым. Да не только огнём, но и слезами, и горечью пропитанным людей царства своего. Недолго искали гонцы фарфор этот. Нашли его прямо в городе, под стенами дворца беломраморного в домах простолюдинов. И, собрав сколько требовалось, положили его под ноги владыки ровно через три дня и три ночи. И снова закипела работа. Под кнутами бамбуковыми и бичами кожаными. И в тот же срок, ко дню двадцать пятому месяца летнего, жаркого, выложили стену эту мастера… — голос женщины стал совсем тихим.

— Ба! — девочка неожиданно открыла глаза. — А почему стена четвёртая, — она зевнула, — а не пятая или шестая? Он что, комнату строит? А не зал во дворце?

— Потому как пятая — это земля, а шестая — небо. Ню их боженька давно построил уже.

— Ну, а почему четвёртая? — не унималась внучка.

— На четвёртый день явился один из ангелов к Богу и припал к стопам Его со словами: «О Безначальный! Кружится голова у меня!»

«Ступай с миром», — отвечал Бог.

И на пятый день явился к нему ангел: «О Безначальный! Кружится голова моя!»

«Ступай с миром», — снова отвечал Бог.

Но и на шестой день пришел ангел и пожаловался.

Сжалился над ним Творец неба и земли и попустил злу быть, а не мучиться. По любви к ангелу сделал это. Но образ зло само должно было положить себе. Устранил свою руку Господь. И бытьследовало ему на земле прежде человека. Потому и жили до нас чудища всякие, динозавры и пожирали друг друга.

— А какое оно, зло, бабушка?

— Красивое, прекрасивое. Волос, что руно, тонкий, чёрный, кудрявый. Глаза, что миндаль, зовущие, так и тянут…

— Ба, а раньше у мамы волосы не кудрявились…

— Да что же ты говоришь такое, милая. Спи лучше… — она отвела взгляд и задумалась: «И вообще, при чём здесь Рихтер и его властная жена? Просто его никогда не любили дети…»

— Ба, ты о чём? Снова?

— Ни о чём. Спи, родимая, спи.

Но мысли, эти невидимые и порой неподвластные человеку струны, пронесли пожилую женщину чуть дальше: «А ведь дневники Толстого и Шестая симфония Чайковского — близнецы-братья. Исповеди. И там, и там думы о прожитом, воспоминания молодости, любовь, сожаление о многом и готовность уйти. У Толстого даже желание. Как сложно такое представить у сосланных в губернии».

Она осторожно поправила одеяло на спящей и, тихо ступая, вышла из комнаты. Впрочем, было слишком поздно. Веретёна судеб нескольких человек на земле упруго жужжали почти в унисон и уже не один день, ожидая конца. Гулкие переходы уже наполнялись реющим звуком ударов бесчисленных маятников. И, словно торопя страшные мгновения, нагоняли и перегоняли друг друга их неисчислимые ритмы. Уже слетались действующие лица, уже поднимался со скрежетом занавес, открывая сцену. Не ту сцену. Уже готовилась развязка, и автор драмы уже самодовольно разливал отравленное шампанское гостям.

На другой день, вечером, внучка сама попросилась в постель раньше обычного.

— Бабуля, ну, давай, начинай… — и погладила морщинистую кисть женщины своей ладошкой.

— На чём мы, напомни, милая, закончили вчера?

— Они построили стену со слезами из обожжённого фарфора…

— Ну так вот. В тот же срок, ко дню двадцать пятому, значит, месяца летнего, жаркого, выложили стену третью мастера.

Подошел император к стене той и увидел всю боль на земле своей. Все горести и печали под облаками бегущими, дотоле незнакомые ему. Слезы матерей за детей своих отнятых. Мужчин, в рабство царедворцам отданных. И печаль мужей нескончаемую, остальных, жёнам оставленных. За бичи бамбуковые и кнуты кожаные. Принявших долю тихую не по чину их первозданному.

Ничего не понял правитель. И в смущении отступил от стены той:

— Кто расскажет фарфором явленное? Для чего показано это? Где же смысл видения странного? — А затем, будто догадавшись о чём-то, воскликнул: — И почему нет старого корыта?

А советник мудрый снова тут как тут. Испугался советник, потому как не может объяснить ничего, да и шепчет правителю на ухо:

— Нет причин для огорчения, несравненный! Всё увидел, всё ты понял правильно. Прикажи воздвигнуть стену последнюю, авось там найдёшь, что желаешь во снах чудных своих, царственных!

И велел император исполнить сказанное. Привели к нему снова хозяина лавки маленькой, небогатой, с фарфором простеньким, невидным. И спрашивает правитель:

— Остался ли у тебя, любезный, ещё фарфор, что простые люди покупают для нужд своих малых? Для чашки риса по утрам жизни своей.

— Нет, повелитель, — отвечает, упав на колени, лавочник.

— Разве ты отдал мне последнее?

— Оставался ещё фарфор простой, невидный. Да подданные твои с пира великого всё забрали у меня. Всё стаскали, всё отняли. На другой день, как прослышали о стене четвёртой. Захотели украсть правду истинную, да, видать, не сподобились.

Гнев императора был страшен. Ведь он знал, что только советнику рассказал сон свой необычный. И приказал казнить того на рассвете, с восходом солнца. А фарфор отобрать у подданных с пира великого.

Только вернулись слуги его к вечеру с пустыми руками: ничего, говорят, не осталось у подданных именитых. Лишь черепками битыми подворья усеяны, и сколько ни стараются, убрать не могут. Так и ходят по ним, ноги свои раня. И кричат, что обман, правда краденая.

Засыпал император расстроенным. Долго ворочался с боку на бок, думая, что делать. Как построить стену четвёртую. Наконец дремота одолела его. Спит и видит он снова старца, гостя незваного. Говорит ему тот:

— Отмени казнь вторую. Ничего не даст она тебе. А прикажи советнику пойти к людям да попросить у них фарфор с лавки бедной. Да стражников в помощь не давай ему — пусть научится просить, а не требовать.

Так и сделал император. Приказал тому исполнить сон вещий и пригрозил:

— Не исполнишь, казню на рассвете!

Делать нечего, пошёл советник по дворам небогатым просить у людей последний фарфор, умоляя:

— Если откажете мне, казнью лютою кончу я на рассвете. Вы правителя нашего знаете, никогда он милостив не был.

И отдали люди всё, что было у них. И не только фарфор, а и прочее. И приказал император мастерам возвести четвёртую стену. И снова закипела работа. Да сколько ни старались, не выходит она, обваливается. Ни кнуты, ни плети не помогают.

И видит правитель снова сон. Приходит к нему старец и спрашивает:

— Что, не получается ничего? Потому как не те и не так строят стену главную.

— Где ж сыскать мастеров, чтоб построили? — спрашивает император.

— А не надо искать — сам выкладывай.

— Сам? — обиделся правитель. — Да я сроду лопаты не держал в руках, да и дел строительных не разумею.

— И не надобно разуметь их. Вон помощников сколько славных. Стоит только кликнуть! Да с душою попросить их. Только так третью казнь отменить можно.

— Никого я не приказывал казнить боле, — удивляется император. — Да и где же они, помощники? — Огляделся и не увидел никого.

— Да как же, вот они, рядом, повторяй за мною: «Приди ко мне, доброта моя…»

— Приди ко мне, доброта моя… — начал повторять император.

— Вернись, любовь и теплота матери, мной забытая…

— …мной забытая, — снова повторяет император.

— Слёзы по страданиям людским в глаза высохшие мои… Красота мира, сердцем хранимая, помоги мне… Не прогоню больше вас, не отведу глаза свои, когда вновь постучите вы в душу мою…

— …когда вновь постучите вы в душу мою… — повторяет он.

— И забираю я себе горечь подданных моих, с болями и страданиями их, забираю от людей со всех пределов земли моей. Отнимаю я все кнуты бамбуковые и плети кожаные у жен со взором затуманенным да мечи острые со всего края поднебесного.

Повторяет император слова эти, глядь, а зала-то полнится видениями сказочными, помощниками волшебными, всемогущими. И взял он первую плитку фарфоровую, и положил её в основание стены. А помощники славные через мгновение уже и третий ярус заканчивают.

Тут проснулся правитель и видит: стоит он перед стеною белою, натирает её до блеска, а вокруг люди радостные ходят, улыбаются. Каждый обнять его, поцеловать хочет. Благодарит за что-то. А вверху другие последнюю кладку заканчивают. По долине же город красоты невиданной стоит с площадями и дворцами не для избранных. Улыбаются все и со слезами спрашивают: «Кто волшебным словам выучил правителя, где мудрец тот восседает?»

— Что за слова волшебные? — спрашивает император у подданных. А сам, видя радость великую, обнимает их, плача, и чувствует, как сердце его счастьем наполняется. Счастьем дотоле неиспытанным, лучезарным, несравненным ни с чем. Душу восхищающим к небу небесному, к птицам, свободно реющим и чудные песни людям поющим.

И понял император, что не в сундуках с изумрудами радость, не счастье — сон в палатах беломраморных, не покой в высоких стенах дворцовых, от народа его отделяющих. А то счастье, что в сердце твоем обнаружится. Порой перед самым концом жизни тленной, бывает, проявится. Но получить нельзя, не построив стены четвёртой, и не в зависть другим, а на радость людям внутри сердца своего. И не из золота, а из фарфора хрупкого, простого. Что беречь обретённое надобно пуще ока своего каждую минуту жизни длинной. Потому как разбить его можно лишь словом поганым сказанным, одной лишь думою грязной подуманной. И не нужно вовсе сечь головы.

И поняв это, отменил правитель казнь третью, собственную, и последний приказ издал он: порубить все кнуты бамбуковые и плети кожаные, а мечи кривоострые, со всего света собранные, зарыть в норы земные, глубокие. Чтоб никто боле к ним не прикасался. Вот и сказке конец.

Она замолчала.

— Бабушка, а что за слова такие, — внучка даже приподнялась в постели, — волшебные?

Пожилая женщина, к удивлению девочки, взяла в руки газету и прочла:

— «Надо любить свой народ и бояться Бога. А без второго первого не бывает». Так сказал один правитель кавказский задолго до сна императора.

— А он что, стену выложил? — не унималась внучка.

— Выложил, — вздохнула женщина. — И не только выложил, но и жизнь за неё отдал.

Было одиннадцать утра. В столовой библиотеки, куда Сергей спустился выпить кофе, почти никого не было. Он собирался это сделать сегодня, сразу по прочтении пьесы «Татьяна Репина», но не Чехова, а Суворина. Присев, обратил внимание на одинокого старика с интеллигентным лицом и длинной седой шевелюрой, сидящего через стол от него. «Далеко за восемьдесят, и как похож на Листа, — отметил Сергей про себя. — Что же он сидит здесь? В одиночестве».

Обычно престарелые пенсионеры спускались перекусить принесённым с собой. Столовая была слишком дорога для них. Этот же почти не двигался и, казалось, чего-то ожидал. Трость, на которую он опирался при ходьбе, лежала рядом на стуле. Неожиданно к нему подошла пожилая женщина тех же лет с подносом. Аккуратно поставив еду на стол, она очень тихо и с какой-то нежностью произнесла:

— Ты носки одел, те, что я выложила?

Старик что-то пробормотал в ответ. Ни сейчас, ни после Сергей не смог расслышать его ответов.

— Там ещё куриные шницели, хочешь, я принесу?

Мужчина покачал головой.

Прошло около минуты. Женщина всё ещё стояла.

— Вот ещё макарончики, попробуй, — заботливо пододвигая старику тарелку, вновь тихо сказала она. И, наконец, присела, взяла себе маленькую порцию творожной запеканки и, вздыхая, начала отламывать от нее кусочки.

— Может быть, тебе будет удобнее, если я…

«Господи! — Сергей не отрывая глаз смотрел на пару. — Да если не так встречать старость, то зачем жить-то семьёй? Зачем жена? Муж? Зачем тогда люди друг другу? Да ведь только за этим. Чтобы, когда уже не можешь ходить, был рядом человек с состраданием, нежностью и заботой своей. И если ты голоден, то и он не насытится. А если тебя бьют, то и ему больно. Это и есть плоть едина. И такое существует на земле! Они живут среди нас. Живые носители утраченного духа. — Сергей видел это сейчас собственными глазами. — Как же счастливы будут их внуки. Вот пример той великой, самой настоящей любви в мире! Почему же другие лишены этого? — И вдруг его осенило: — У каждого человека, у каждого из нас наступает момент осознания невозможности жизни без второй своей половины. Но лишь тогда, когда она уходит безвозвратно. Когда смерть или иное вырывает её у нас. Когда уже поздно, и некого обнять, прижаться и заплакать. И потеря эта страшная делает сразу, в одночасье, пустым и ненужным всё, на что тратил человек жизнь свою, на что обижался и за что обижал. Почему переживал он. Карьеры, заработки, аплодисменты. Мелкие скандалы по вечерам и путешествия на Мальдивы. Даже дети и жизнь ради них становится бегом в никуда. Их отдаление и твоя ненужность не добавит уже тепла твоему сердцу. Как и повзрослевшие внуки. Всё уйдёт. Всё пойдёт прахом. И только на некоторых опускается благодать. Ещё при жизни».

Сергей встал и молча побрёл в читальный зал.

Каково же было его удивление, когда примерно через час он встретил пару в холле вестибюля. Сергей не колебался:

— Простите за бестактность, но я должен сказать вам, что Бог воздаст вам за добро. И вы станете ещё более счастливы, и тоже вместе. Совсем скоро, — взволнованно и быстро проговорил он, обращаясь к женщине. — Вы уже построили четвёртую стену.

— Откуда вы знаете эту сказку? — улыбнувшись, удивилась та.

— Разве ты не видишь? Мальчик вырос, — старик чуть наклонился к её уху. — И он перед нами.

Пришло время изумляться Сергею:

— Я… я сам сочинил её! Только… там была девочка, — растягивая слова, произнёс он и отчего-то медленно, очень медленно, будто что-то не хотело отпускать его, сделал шаг в сторону.

— Это пройдёт, — грустно усмехнулась женщина. — Голова не может кружиться вечно. Кто-нибудь да остановит. Буря отступит, и маэстро наполнит зал тающим звуком печали.

Группа посетителей, очевидно приезжих, громко разговаривая, отделила мужчину от чуда.

Только что оно прикоснулось ко мне. Лишь прикоснулось… Вот и тебе наконец позволили зайти в лавку, где покупают фарфор простые люди для чашки риса по утрам.

Несколько недель подряд Сергей мог сказать, что начал жить спокойно. Ничего не случалось. Ночи проходили бесследно. Он не просыпался и уже не испытывал того, что не щадило сознание совсем недавно. «Неужели закончилось? — тихо, чтоб никто не видел и не украл случайно его радости, шептал по утрам Сергей про себя. — Начал жить спокойно… проходили бесследно…» Если бы не сон. Один и тот же сон. Он видел его каждую ночь. Даже начал привыкать.

Его двойник, тот, с часами на левой руке, стоял посреди огромной, ровной, как стол, округлой каменной плиты, венчающей невысокую скалу над знакомой долиной в туманной дымке. Стоял, уныло понурив голову. В следующий миг от краёв плиты к нему начинали медленно двигаться четыре человека. По мере приближения Сергей неизменно узнавал каждого: учителя из башни в красно-синих очках, говорившего с Меркуловым, незнакомца с палубы, Роберта — гида, и того, со шрамом, из лифта. Видение каждый раз приближало его к последнему, и каждый раз он слышал неизменно одно и то же: «Проливной дождь не бывает меньше минуты, иначе это не просто дождь. Перепутать лифт дано не каждому… Одних он поднимает в библиотеку, других опускает в преисподнюю. Сегодня вам повезло». — Приэтих словах человек со шрамом впивался в мужчину глазами. Он помнил странную встречу в курортном Борнмуте. Но тогда ничего, кроме недоумения, она не вызвала. Сейчас же, мучительно припоминая нечто общее среди наплывающих порой образов, которые растворялись, так и не обретая очертаний: музей, страшный подвал в прошлом романе, помощник человека в синем мундире и… теперь слова о дожде… — он качался, раскачивался в своих воспоминаниях. И это раскачивание захватывало всё новые и новые годы, втягивая, словно привидения, уже совсем близких ему людей.

Так повторялось много ночей подряд. Поначалу было задумавшись, что виденное могло значить, Сергей бросил неприятное занятие. И, как ему казалось до вчерашнего дня, сделал правильно.

Но сегодня двойник поднял к нему глаза и чужим голосом, со скрипом и шипением, как на граммофонной пластинке, спросил:

— Однажды ему задали вопрос: «Что дали вам большие деньги?» Тот ответил: «Спокойствие и уверенность. Пшш… Спокойствие и уверенность. Пшш… Спокойствие и уверенность…»

Казалось, пластинку заело.

— Я знаю ответ! — закричал, не выдержав, Сергей. — Знаю!

Он вспомнил шёпот смерти там, в катакомбах.

— Спокойствие и уверенность даёт не наличие, а отсутствие больших денег!

Голос замолк, но уже через мгновение прогрохотал:

— Неправильный ответ! Приговорён!

— Как неправильный?! Не хочу! Где же, где истина?! Где? — Отчаяние охватило мужчину. И тут он увидел, как слёзы выступили на глазах двойника:

— Ты же знаешь ответ… И не спас… — прошептал тот.

Но самое ужасное ждало впереди. Последние слова человека со шрамом в эту ночь были другими. Злобно ухмыльнувшись, отчего ещё больше исказились и без того неприятные черты лица, разделяя каждое слово, он проговорил: «Сегодня вам не повезло!». И Сергей увидел продолжение: подойдя к обречённому вплотную, все четверо, подняв левую руку с возгласом: «Явор!», одновременно со вспышкой молнии, ударившей в несчастного, вошли в двойника и слились с ним. А тот, меняя цвет на зеленоватый, поднял голову вверх и гордо, даже с какой-то надменностью оглядел окружавшие скалы. Затем, переведя взор на туманы внизу, прокричал: «Родился последний мужчина, родился!» И, заколыхавшись, долина гулко ответила:

Он понял, что надежды рухнули. Оставалось со страхом ждать следующей ночи.

Сергей отложил гитару. Новосёлов, который приехал сегодня, молча смотрел на игру коньяка в бокале, чуть раскачивая его.

— Значит, спать не будем? — всё ещё вглядываясь в стекающие по хрусталю тёмно-коричневые наплывы, спросил друг.

— У меня выхода нет, а ты… можешь и дремнуть.

— Не… Если что произойдет, ведь не прощу себе никогда. Такое увидеть мог!

— Эх, дорогой. Ты всё шутишь. Думаешь, развлечение? Зря. У меня вообще неприятное чувство, что втянул тебя. Я даже допускаю, что всё произойдёт наяву. Случиться может всякое.

— Да что случится? Серж, ты уж совсем-то в голову не бери. Даже если всё было на самом деле и это не навязчивый сон… тот, ну, который сидел здесь, — друг кивнул на кресло под ним, — и оставил тебе кисть, он ведь сказал, что осталось мало времени, но книгу ты должен закончить. А тебе ещё писать и писать. Значит, не сегодня… по логике?

— Какая кисть? Ты перепутал, это в прошлом романе. Перо… то есть возможность. А сам-то… так до конца и не веришь? Что ж, хоть допускаешь. Меркулов, тот вообще, мне кажется, смеялся, еле скрывая, когда я рассказал ему о книге Лорно. Досмеялся. Теперь уже и сном не считает случившееся с ним. Вторую фазу миновал быстро.

— Слушай, а скажи-ка мне, ты же продвинутый… — Новосёлов был не прочь переменить тему. — Я читал где-то, что Библия была переписана… и не раз. То есть искажена. — Друг продолжал любоваться играющим хрусталем.

— Забудь. Вопрос закрыт ещё в сорок седьмом году, сразу после Второй мировой. — Сергей махнул рукой. — Недалеко от Мертвого моря, в пещерах, были обнаружены так называемые «Кумранские свитки». Библейские тексты, возрастом две тысячи лет. Фрагменты почти всех книг Ветхого завета, а книга Исайи — полностью. Содержание текстов совпало с нынешними.

— Я так и думал.

— И до этого те, кто болтал о подделках, ловились на простом. Перепись такого значительного, да прямо скажем, главного произведения на земле не могла пройти незамеченной. Ведь одной книгой не обойтись. Нужно было заменить или заставить переписать все Библии на свете, причем почти одновременно. Самую массовую книгу в те времена. Согласись, просто не под силу. Да и переписчики должны быть известны всему миру, если миру этому известно, что переписали… — он усмехнулся. — А коли мы читаем искажённое Писание, кто автор? Назовите гения. Не ответят. Всё это ла-ла.

Он помолчал.

— Хотя в ней важно совершенно другое.

— И что же? — Гость посмотрел на него через бокал.

— Прощение Иуды.

— ???

— Между прочим, он повесился. А значит, было и страдание, и раскаяние. И право на прощение он получил. По крайней мере, на моё. И художника Ге. Такого распятия многим не увидеть. Сколько ни смотри… никогда.

— Да чёрт с ним, ничего уже не изменить.

— В том-то и дело, что можно. Ведь только будущее не имеет сослагательного наклонения. А историю можно изменить без проблем. И чёрт будет уже не с ним.

— Непонятно говоришь.

— Себя-то понять не могу. Знаешь, меня вообще поражает многое, мимо чего нормальный человек просто проходит. Если я читаю стихи, мне отчего-то приходят в голову вопросы: о ком они? Где находился в этот момент автор? Что у него происходило внутри? И почему происходило? Некоторым они покажутся неуместными. А мне крайне важными для понимания того, кто писал. Моего отношения к нему! А без этого я слеп. Знаешь, есть четыре строчки… только надо помолчать… немного…

Большая секундная стрелка настенных часов отцокала тридцать раз. Сергей тихо, почти шёпотом прочел:

Разве может человек написать такое, просто сев за стол? После завтрака? С холодным сердцем? Тем более после «Завтрака на траве»? Или после концерта, с которого «снял» миллион, а поклонников за глаза называет «быдлом»? Должно что-то произойти. Накопиться и сорваться. Он непременно должен помнить то утро или вечер… шелест листьев, улыбку, чьи-то глаза. И точно кого-то простит. За всё, за всё, понимаешь… Иначе роды не состоятся.

— А знаешь, дружище, — хозяин квартиры вдруг весело улыбнулся, — в совсем недавней истории был случай удивительной, невероятной любви к людям. Во Вторую мировую, во время оккупации Беларуси, в одном из партизанских отрядов воевал некий Киселёв Николай. Молодой мужчина, которому жить да жить. И остался бы он безвестным защитником отечества, коих тысячи, если бы не случай. Из ряда вон выходящий. Прибились к отряду беженцы, евреи из окрестных деревень. У немцев смерть, а в лесу — надежда. Семьи, старики, калеки, дети, включая младенцев. Короче, для командира и отряда — полная жопа. Своим есть нечего, оружия нет, по землянкам жмутся. И этих не выгнать, не бросить, не оставить. А фронт катится всё дальше на восток. И вот поздно вечером позвал он трёх старших от беженцев и, не говоря, кивнул на стол. А на нём хлеб да чай. Те присели, понимая. Послал и за своими. И когда все собрались, спрашивает: кто мол, вызовется этих людей, прибившихся, через линию фронта провести? То есть кто готов умереть вместе с ними. Головы опустили все. А сам-то командир ответ знает. Двести обречённых, без оружия, лошадей, без надежды, пойдут на верную смерть. И тоже глаза опустил. Прошла минута, другая, и самый старый из несчастных уже начал подниматься. Всё понял старик и никого осудить не взялся. Лишь вздохнул… А тишина наступила — только треск печи слышен. Будто не война вовсе, будто мир замер. А такое… — Сергей повысил голос, — такое… бывает всегда, когда Слово вступает в свои владения! И оно зазвучало! «Я поведу!» — раздалось в тишине.

И стали поднимать головы люди, переглядываться в недоумении. А трое, не веря, смотрят на смельчака. И вдруг старик заплакал. Произошло то, что предвосхитил гений Толстого за пятьдесят лет до этой вечери: «Точно поле смерти, усыпанное мертвыми костями, дрогнуло от прикосновения духа, а мертвые кости зашевелились. Пришло Слово. И слово это подействовало на всех так, будто все только и ждали его, ждали… чтобы перестать быть трупами и ожить! Они все смотрели на посмевшего, глазами спрашивая одно: а дальше? Они ждали, чтобы он добавил ещё… те слова и сделал те дела, от которых кости бы эти стали сближаться, обрастать плотью и оживать». Николай, как и его мирликийский пращур, надломил невидимый хлеб и дал каждому, кто слышал. И каждый из них мог так же надломить поданный кусок. А двести сынов человеческих получили надежду. С ними было самое грозное оружие против зла. Слово! И ничто уже не могло помешать им!

История похода — отдельная книга. И слово снова оживет в руках того, кто посмеет вооружиться им! Оно само отыщет смельчака, который расскажет, как проводник отдал свою лошадь безногому еврею, как спас плачущего младенца, которого решили утопить… для спасения остальных. Зло огрызалось, щетинилось, но было обречено с того самого момента, как заплакал старик. Чудо совершилось. Но почему? Почему деревенский парень решился на это? Какое событие, случай вспомнил он в то мгновение? Чьё слово? Набокова? Ницше или Мопассана? Чехова, а может, Луначарского? Не знал их парнишка. Повезло.

«Это был не человек. Это был ангел», — вспоминал один из спасённых через шестьдесят лет. — Зачем нужны были ему мы — две сотни евреев, которые и в мирное-то время, если никого не интересовали, считали счастьем. Нет, это был ангел… он сошел с небес и спас меня, моих детей, неродившихся внуков, правнуков, о которых никто не мог знать. Кроме него. Разве такое подвластно человеку?»

Имя ангела выбито на стене праведников. И он, в отличие от обрастающих томами имён, оставил людям любовь. А не требовал её от них. Потому что жил пусть всего месяц, но за всех в землянке. Это и значит распять себя. Искупить других, глаза опустивших. Так что тайные вечери совершаются каждый день. Надо только не пропустить… или услышать… Да разве ж Спилбергами надо восхищаться? Или новыми борцами за «правду»? Доколе будем избивать свою совесть?

— Сильно сказано… кем? — Друг оживился.

— Поразительная вещь. Человеком, который так и не поверил в магию слова, её первоначальность. Не рассмотрел главного, обратной проекции видимого. И который как никто другой нуждался в чуде.

Сергей помолчал и, глядя куда-то мимо гостя, тихо добавил:

— Толстой в своём дневнике пишет: «Ходил в Бабурино — ближнюю деревню. Там у одной бабки одеть нечего, а на дворе зима. У другой женщины замёрз муж и некому рожь свозить… морит ребёнка — опух с голоду. Ещё в одной избе оба родителя померли от дифтерии». И дальше такие слова: «Жизнь кипит страданиями. А мы Бетховена разбираем… Кричу от боли. Ненавижу себя и жизнь».

А сегодня? Разве сегодня что-нибудь изменилось? Справа по-прежнему Бетховена разбирают, а слева уничтожают человека уже изощрённо, не физическим способом.

Вот, — он кивнул куда-то в сторону, — стоит женщина с табличкой: «Помогите. Умирает ребёнок». Проходишь мимо… Значит, «разбираешь» уже ты. Или злой пародист, словно колдун, живущий в замке под Москвой, с башен которого заметны сразу несколько папертей, но, разумеется, башни те одновременно служат его размышлениям о Бетховене. А знаешь, как помогает и другим глубже размышлять о творчестве цена билета на своё выступление в несколько тысяч? А череда молодых жён, все, как одна, выговаривающие сносно уже на второй неделе имя великого композитора? Или мужей? Чем не пародия на отношения полов? Вызывающая, но иная, переиначенная проекция традиционной ориентации в кривом зеркале всероссийского обмана. В нем даже «Брегеты» исчезают. Какие там геи… те хотя бы не лицемерны. И не развлекаются подачей милостыни у церквей. Ведь к слову только прикоснись… к примеру: можно тронуться головой, а можно тронуться в путь. Угадай, что чаще выбирают, и поймёшь, откуда среди людей бешенство.

— Ну, ты, Серж, прям набросился на культурную тусовку! Есть и другие круги…

— Это на меня набросилась… на нас… и околокультурная. Сокращённо — оккультная. А круги… Круги ада… закручивают, согласен. Как на воде, расходятся всё шире и шире, захватывая молодых.

Человечище-писатель ненавидел себя и жизнь… А нынешние, возьмём уже «государевы очи», даже не поймут: о чём это он? Как они могут ненавидеть свою жизнь? Хотя изобрели смерти пострашнее голодных. «Пишите, граждане, пишите», — говаривал в хорошем настроении один знакомый, из «государевых». А старушка писать не умела, пришла поведать горе — внук с гниющими от наркотиков ногами умирает, а мать уже там. Деньги на похороны просила… Разве можно их называть людьми? Вот так служат России! Руки не отмыть, что здоровались с ним. А народ взял да послушался совета и начал писать… в блогах. Кстати, знаешь, как победил коррупцию генерал Пиночет?

— Который из хунты? В Чили?

— Он самый. Часть офицеров, а такая всегда есть в обществе, перестала подавать руку тем, другим. Результат не замедлил себя ждать — некоторые застрелились. С них и должно начаться у нас. Офицеры — каста героев, а не предателей. Настоящие офицеры. Рождаются и такие. Только на них вся и «надёжа». Как в войну. А она ух как идёт. Уже и с флангов обошли!

— Ну, наши точно не будут!

— А я другого мнения… — Сергей покачал головой. — Паустовский не подавал руки Блоку за поэму «Двенадцать». Но «раздуем… мировой пожар в крови, господи благослови» прижилось лозунгом у нынешних. Вот ты же, им не подашь. А я вообще никогда не пил водку с кем попало.

— Сравнил… Поэта и генерала!

— Не… «Блоки» страшнее. До сих пор любого за них загрызут. Вот посмотришь, и на меня набросятся. А генералам иногда приходится тушить, а не воевать. Так что не всё однозначно. Кстати, даже знаю офицеров, кто подаёт, но противно. Тут нужно событие. Потрясение. Иначе старшие выбора не оставят, не перебороть.

— Те, что доверия не потеряли?

— Именно. Теряют лично обидевшие. Обидчива нынче власть. Как в детском саду, ей-богу. Ну, покрупнее карапуз, ну, отобрал игрушку… А игрушка-то — люди. Так отдаст ведь. Ну какой там, право, бюджет первопрестольной, враки всё… Сказано же по телевизору — игрушка. Ведь единственный признак государственного мышления — способность ставить сверхзадачи. Понимаешь, сверхзадачи! И если их не ставишь, не веришь в страну, значит, его у тебя нет. Опять же не порок… Но просто хорошим парнем у руля державы быть мало. Потому и проиграли всё в мае двенадцатого. Конец. Хариуз. — Он помолчал. — Одну старуху лет за сто, во время переписи, которая помнит такое ещё при царе Горохе, спросили, что думает о прожитом. Та ответила: «Как мало изменилось в мире». А ведь она ближе всех философов подошла к истине! Осознавший, что с сотворения человека в нём вообще ничего не изменилось, — станет матёрым! Вершина соблазна. Повторить трагедию в раю! Да всё золото мира, всякая власть меркнет перед такой возможностью! Невозможно даже представить облик грядущего зла! А ведь это будет человек. Гениев, что подходили к ответу, Бог забирал молодыми. Но однажды, в третий раз, видя, как кружится голова у чад его, оставит зло миру. Попустит слиться гению и злодейству. Так что совместны, ещё как совместны! Ангел стал сатаной. Человек замахнулся на роль антихриста. Появление его и есть признак конца света, прямо указанный в Библии… Какие там календари майя… Ждем-с.

Сергей отстранённо обвёл глазами комнату, остановив взгляд на девяти львятах — игрушках, подаренных дочерью. Облепив спинку кресла, те задорно поглядывали на двух взрослых дурачков-мужчин, забавляясь удивительной привычкой известной группы людей оправдывать хорошую выпивку серьёзностью темы. Уходя от их насмешливости и скользнув по камину, его взор застыл на картине «Игра в покер». Своеобразностью той были не собаки-игроки, а официант, держащий на подносе бутылку вина. Знакомый художник изобразил Сергея в столь незаманчивой роли.

— Интеллектуалы? Кто это? Не знаю таких. А вот автор «Игры в классики» задумался и написал об очень умных, «страшно информированных людях. Гораздо более, чем мы». Они и в итальянской, и в английской литературе разбираются, а французская — просто с языка не сходит. В живописи, да и во многом другом. Короче, во всём. И где теперь виртуозы начитанности? Кто верил в их существование даже тогда, в шестидесятых? В то, что они были живы. Кроме самих обитателей «клуба змеи» — никто. А ведь как впечатляет гигантский список джазовых групп, имён композиторов, музыкантов, исполнителей, вечно, по их мнению, обречённых жить. Узнаёте себя в таком же клубе лет так надцать назад? А сегодняшних? Всё сносит ветер времён. Снесёт и кумиров нынешних. Нет, остаться должно что-то другое. Так вот, друг мой, интеллект или «продвинутость», как модно нынче выражаться, ни к чему в жизни человека. Нечто, не работающее на него. Не прожить этим, сгинешь. И заявка на интеллект — что ботало у коровы. Такой колокольчик звенит и звенит. Всегда и без толку. Сила романа в самом авторе, который, проходя полные круги бесконечного бега, в отличие от других — увидел собственную спину. И понял, когда берут его книгу под названием «музыка», «живопись», «труд “яйцеголовых”» или иное подобное развлечение, важна лишь наполненность. То бишь полезность и, если повезёт, в редчайших случаях, — необходимость её для читателя. Необходимость! Не как способ отодвинуть мир, касаясь мифической нирваны, а как особая пища, как живая вода, добавляющая доброты. Ни знаний, ни самоуважения, ни развлечения отнятым временем. И не рецепты здорового питания или способы убрать морщины ценны в ней, а просто человечность. Которой непременно должно становиться больше у рискнувшего коснуться чужих струн. И только потом, но обязательно! Всенепременно! — у листающего книгу. Для определения такой необходимости вовсе необязательно быть интеллектуалом, ибо если ты таков, никто не увидит. Ни при каких обстоятельствах. Не нужно знать мыслителей Эллады или антологию американской литературы. Достаточно иметь совесть. То, с чем у всех большие проблемы. Потому как никто не признаёт такого факта. Признают плохую память, невезение или удачливость, силу, превосходство ума или слабости, хворь… даже ошибки. Всё, только не болезнь совести. Если же она заговорила, книга превращается в волшебную палочку и происходит чудо. То чудо, которое совершается каждый день, каждую минуту в обыденности поступков. Тот единственный феномен, который и есть проявление внимания к тебе бога. А глубина познания такого чуда, долгий, невероятно трудный путь к истине — неблагодарная стезя интеллектуала. Будь он сапожником, искусствоведом или властителем дум. Среди первых их гораздо больше, потому что никакая учёность с мировым именем не угодна Создателю именно за свою звучность. Так-то.

— Послушай, — удивлённый Новосёлов выразительно посмотрел на Сергея, — я ничего не спрашивал об этом.

— Да? Значит, только начало…

— О чём ты?

— Да много лет назад поймал себя на мысли, что вижу ведьм. По лицу определяю. Проверено. Не, серьёзно говорю, — увидев скепсис на лице друга, добавил он. — Сказал однажды об этом Светке Останковой, подруге жены, та и передала ей.

— И что Вера Петровна?

— Ответила: это только начало. Дальше пойдут гномы, эльфы… белочка.

— Да… — засмеялся Новосёлов, — что могёт, то могёт!

Над чем-то задумавшись, хозяин вдруг спросил:

— Помнишь лестницу Гоголя?

— Ну. — Новоселов, было повернувшийся к картине, уже ковырял вилкой перед собой.

— Так вот, восходил на неё, словно противясь многотонной массе воды, лишь Толстой. И как! По ступеньке в десять лет! Всего три и в конце жизни. Его дневники — письма нам!

— А как же Фёдор Михайлович? Часто цитируешь. Или я ошибаюсь в предпочтениях? — на зубах собеседника хрустнул огурчик.

— Не ошибаешься, — хозяин потянулся за огурцом. — Достоевский метался. Ставил ногу на ступеньку, убирал и снова ставил. Отшатнется и прильнет. Ведь христианин не кто верует, а кто в деле воплощает. Веру-то. Не свечка, а любовь к человеку. Но не было её у гения. И, понимая, мучился.

— Так отчего предпочтение? И ему? Даже станцию метро в двадцатом веке не удосужились…

— Эт… ты точно подметил. Зато нашлось место «Чеховской». Как и «Площади Революции» вместо Льва Толстого. Ценили не то. Шарахались, что спекулянты на фондовой бирже.

— А предпочтение… Да тоже не могу любить. Не чувствую я любви ко всем без исключения. Нет её у меня! Не дают отчего-то, не решаются… там, — Сергей глянул вверх. — Бьюсь, кричу, взываю, а не получаю. Ну не люблю я сигаретный дым! — И, поставив локоть на стол, уперся лбом в кулак. — Больше скажу. Иногда чувствую радость от неудач других, — он выпрямился. — Может, не бросаться, а тихо стучать? Без крика? Может, дают, да не вижу? — и с надеждой посмотрел на гостя, ища поддержки.

Тот вздохнул:

— Эх, дорогой. Мне бы твои заботы…

Сергей снова ушёл в себя, но через минуту, будто вспоминая что-то, бросил другу:

— Не вздумай прослушать диктофон.

Тот машинально кивнул, думая о другом.

Хозяин сделал глоток и положил в рот вымоченную в мёде оливу:

— Попробуй, — он кивнул на поднос. — Две тысячи лет назад понимали толк в закуске.

— Да я пробовал. Класс. Только выпив лишку и без всяких Лорно можно увидеть чертей. Масса мужиков, не знающих, как и пройти в библиотеку, расскажут тебе о них. — Он засмеялся. — Послушай, я прочёл твою книгу, скажем, не очень внимательно… А к эстраде ты не очень строг, или я пропустил чего?

— Да о ней почти ни слова. Вторая мать Тереза оттуда не появится, одни примадонны, как сказал кто-то.

Не могут сообразить, что петь на митингах революционеров — конфуз. Поклонники ведь по обе стороны. Ну, сбацали под гитару: «если полжизни просидеть на вершине, можно просидеть штаны». А юбку? Иногда проверять полезно. Германия благодарна Гельмуту Колю за его восемнадцать лет у руля, Франция — Миттерану. Уж молчу про Финляндию, где двадцать шесть лет непрерывного пребывания одного из лидеров обеспечили бескризисный новый век. Как всё-таки легко одной песней талант превратить в бездарность. А главное, не помочь человеку, столь нужному России, как глоток воздуха, а бессовестно ставить подножку. Ну пострадали бы безвинно, а так… Нет, лицемерие не спутник чести. Где они были в девяностых, когда убивали, как завтракали? Или слёзы матерей не вписались тогда в масштабы проекта под название «чёс»? Ни в заурядный, ни в элитный? Понятно, боялись. Помнили Холодова и Листьева. Выучили слово «компромисс». Не с бандитами и властью, а с совестью. Понятно, что и возраст уже не для «чёсов», а гложит, навёрстывать надо. Типа: «нет, нет, я не сидел сложа руки». Ведь теперь власть другая, разрешила, можно. Так вот, спешу заверить, мои дети в своих отношениях с родиной разберутся сами и точно в таких «помощниках» не нуждаются.

— Думаешь, всё-таки возраст?

— Увы. Национальная русская черта — бестолковость. И с годами безоглядная. Подбивать народ на бойню в перерывах между пляжами Майями — верх безнравственности. Оранжевые, синие там… Теперь вот «норковые». А как польётся кровь — будто и ни при чём. Ведь сбегут. Только штаны России и оставят… — гость махнул рукой. — Да не… Тут другое. — Сергей над чем-то задумался. — Как-то решил чай вскипятить, — начал медленно он. — Гляжу, передача идёт — «Шопоголики». Телеведущая говорит девушке: «У тебя богатый внутренний мир, как бы смешно это ни звучало». Чуть со стула не упал. Такие и берутся вправлять народу мозги.

— Смотришь подобные программы?

— Ни в коем случае… Говорю же — чаю захотел. А ты книгу-то быстро прочёл?

— В три дня. Ну ты… мастер диалога! — Новосёлов развёл руками.

— Да нет… Просто мне ближе порывы Бизе, чем интриги «Гибели богов». Как думаешь, жить лучше в порывах или с интригами?

— От последних держусь подальше.

— Значит, сочувствуешь Вагнеру… Что ж, достойный ответ полковника в отставке.

— Во как! Выполняешь обещанное Моничеву? Под «Клико» брют?

Оба расхохотались.

— А если серьёзно, — продолжил хозяин, — скорее импрессионист. «Импрэшн» — впечатление. Помнишь строки: «Самолёт оторвался от полосы, покидая заколдованное место и чудо, которое никогда не повторится»? Я написал их лет за десять до публикации. Но именно тогда понял, что впечатление для меня — главное. Разве без него могли родиться они? Ты же знаешь, я не особо помню имена даже знаменитостей, но стоит увидеть лицо, оно тут же располагается на своём месте — в радуге, от чёрного до ярких цветов. Абсолютная память на впечатления. Застревают. Не помню почему, какие факты и поступки родили их, но остались. И ни разу не подвели. Как у Толстого в старости, — он поморщился, вспоминая неприятный разговор. — Ладно, так прочёл и?..

— А потом ещё три ночи не мог спать. Ужас какой-то!

— А говоришь, эстрада… — Сергей снова качнул головой. — И словом-то не бросайся, пока не узнаешь, как оно выглядит.

— Имеешь в виду «ужас»? Ну, дорогой, этого никто не знает.

— Ошибаешься.

— Знаешь?

— Когда совершаешь дерьмо в жизни… пусть мелкое, для кого-то не стоящее и ломаного гроша, сожалеешь, сокрушаешься чуть погодя, иногда сразу… А потом снова совершаешь. Так и катишься. И вот стало мне казаться, что некто, рассмотреть никак не могу кто, подходит и всаживает мне в лоб топор. Но расколоть, разрубить мою голову ему не удаётся. Застревает. Эта картина преследует меня много лет. Причём в ясном сознании… но обязательно после какой-нибудь гадости. Этот «некто» злится ещё больше, снова и снова приходя ко мне. И опять у него ничего не выходит. Короче, кто-то бережёт меня. Не даёт совершить задуманное злодею. — Он умолк.

— Ну и что? — Новосёлов прищурился. — Фобия какая-то. И кто злодей?

— Фобия дальше. — Сергей посмотрел другу в глаза. — Боюсь я одного… Однажды мне привидится, что защитник мой устал… отвернулся и побрёл своей дорогой. — Он опустил голову и хрустнул пальцами. — Вот настоящий ужас! Всем ужасам ужас! — И, помолчав, добавил: — А злодей-то — я.

— А женщины? — гость поудобнее устроился в кресле. — Роль не преувеличиваешь?

— Преувеличивают феминистки. Или ты о Рихтере?

— Да нет, о них. Не помянул. Боишься, не простят?

— Слово-то какое прилепил. Да нет, помянул. Невнимателен. Хотя мне без разницы. Пока не трогают чужие души, пусть борются… за мифические права. Честно говоря, хотят равную оплату и такие же должности в парламентах. А дальше мазохизм. Отказ от помощи поднести чемодан до однополых браков, где глава — женщина. Бред. Подозреваю материальный интерec лидеров. Новое вряд ли что придумано. А истина на ладони: не сподобил Творец женщину быть равной. Не сподобил. — И, сморщив лоб от необходимости обсуждать столь пустую, по его мнению, тему, махнул рукой: — Где Гёте, Достоевские, Шиллеры в юбках? Где композиторы, чья музыка звучит или хотя бы стонет? Да пусть как Вагнер! Как Скрябин! Где Рафаэли, Леонардо, наконец, Дали в облике женском? Нет. И быть не может. А ведь сочинять и писать не запрещали. Носить мужскую одежду — да. Воевать тоже. А ваять — нет. Пусто, аж в ушах звенит. И понятно — лишь ребро, осколок мужчины. Взбунтовавшийся. Ну, так это проходили… и ангелы бунтовали.

— И причину знаешь?

— Всем известна. В Библии ни одного лишнего слова: «Да убоится жена мужа…». И как только «не убоится», сразу кровь и слёзы, кровь и слёзы. Именно эти слова написаны на знаменах феминисток. Да, да, на знаменах! Где какая заварушка — обязательно сыщется Орлеанская дева, Гиппиус со своими кульбитами или Жорж Саид с Фанни Каплан за дымящим револьвером. А кровушка эта будет ох как горяча в двадцать первом. Но уже не протрезвит. Некого будет.

— Ну прямо рушишь мечты…

— Не всех. Мне знакомы женщины, которым известна великая роль этой половины мира.

— Эх, Серж… женщины! — Новосёлов с каким-то сожалением хлопнул по коленке. — О театре в книге много, но я особо не разбираюсь. Бываю редко.

— Это не важно. Пьесы-ответ, пьесы-требования знала бы вся страна. Их просто не было. Понимаешь, для фильма прежде всего нужны деньги. Для пьесы — совесть.

Неожиданно друг рассмеялся:

— Чуть не забыл! Неделю назад был в бассейне. Держу, так сказать, в тонусе.

Смотрю, одна девка, лет двадцати пяти, плывёт, да так стильно, аж позавидовал. Обогнала несколько раз. А дорожки узкие, в общем, некомфортно, когда народу много. Короче, выныриваю у бортика, а там она и мужик рядом. Тот у неё спрашивает: «Вы что, девушка, плавать приходите?»

Девка очки на лоб подняла и удивлённо так отвечает: «А зачем ещё сюда ходят?»

«Да за мужчинами. Как и в фитнес. Или хотите остаться бездетной пловчихой в пятьдесят? Тогда вон на те дорожки, к спортсменам».

Девка ему: «Хам!»

И нырь под воду. Я чуть не утонул со смеху!

Он потянулся к розетке с оливами.

— А чего дался тебе этот Чехов? Живи да живи. Нехай ставять, как говорят «незалежные».

— Ага. Вот даже на что обратил внимание. — Сергей пододвинул розетку к себе. — Понимаешь, такие, как он, и размякшие последователи — отцы нашей безнадёги. Вот тебе сколько лет? Ты помнишь годы перед развалом? А раньше? То не Сталин ушёл, а прежнее тогда вернулось. Сейчас двадцать первый век, а оно, могу поспорить, не исчезло. Вот это чувство и началось с Чехова. А теперь вспомни слова старушки про сто лет, за которые ничего не изменилось. Так же и сцена. И как смешны митинги на Манежной. Молодёжь ещё в начале пути. Смеяться над собой будет потом, а лет через пятьдесят шамкать те же слова.

— Кстати о ней, — хозяин оживился. — Ищу как-то в поисковике фламандцев. Вижу вопрос на форуме: «Хочу понять, кто такие художники-фламандцы? Посмотрел на карте, страны Фламанд нету». Я уже сползать начал, готов покатиться. Тут другой ему отвечает: «Это те, которые флАмастерами рисуют. Возьми карту, фломастер и обозначь, где хочешь!» Не, молодёжь у нас с юмором. Это не «комеди клаб» с тусовкой, что выше трусов не смотрят. Она, конечно, против однополярного мира, но не против одностороннего юмора — генитального.

Сергей вышел и через минуту вернулся с открытой книгой в руках.

— Вот. «Пишите! Обязательно пишите!» — указывал Гоголь в письмах почти всем, кто пробовал себя в литературе. — «Вторая вещь гораздо лучше первой. И, поверьте, третья будет ещё лучше!»

Почему говорил он так? Буквально заставлял иных. Да потому что назначение литературы Гоголь, совесть России, понимал совершенно по-иному, нежели Антон Павлович, который призывал сразу по рождении ребёнка пороть его со словами: «Не пиши! Не пиши!» А у Гоголя сердце разрывалось от невозможности достучаться в одиночку. Что лишь с десяток человек на Руси делают людей лучше. Пожалуй, и письма писал с единственной целью. Но главную возможность определял точно — литература! Которую, однако, можно пользовать, не понимая, что она такое. К примеру, обращать внимание на стиль и красоту слога. То же самое в театре, живописи. И в жизни.

Он захлопнул книгу.

— Гоголь и Достоевский последние, у кого главное — цель написания, а не способ! Даже «Война и мир» отдаёт предпочтение ещё способу, и лишь позднее Толстой исправляется, но тут же замечает: «Художник никогда не должен ставить мастерство своей целью… Он должен думать о правилах такого мастерства не более, чем думает о правилах механики человек при ходьбе». Главенство назначения в прозе настолько неприятно размякшей и разнеженной интеллигенции, что она открыто предпочитает «способ». Ей подайте лирику, неотягощённую красоту и жизнерадостность, на худой конец — спокойствие. И обязательно правильный стиль! Короче, не трогайте струны совести, дайте жить наслаждаясь. Незамысловатость «размякшая» всадила и в народ. Этим и пронизано большинство изданий. И пусть существуют, и увлекают, но не заполняют. Для того живут другие авторы и книги. С другим сердцем. — Сергей, помолчав немного, продолжил:

— Так вот, у Антон Павловича — лишь «способ». Максимальное использование таланта изложения. Уже напрочь отсутствует дух. То единственное, что движет или должно двигать человека. Цель хотя и есть, но уже проста — отражение жизни. Путевые заметки. Талантливые, но заметки. Вполне доступный жанр любому, желающему печатлеть увиденное. Но отражать видимое — задача не творческая. Этим с успехом занимался, к примеру, Рубенс, достигший в ремесле высочайшего мастерства. Такой же незамысловатый и «безобидный» путь. От духа, что становилось неинтересным, к просто изложению бытия. От изложения к описанию эпатажных сторон жизни. Но и это приедается и не приносит уже денег. А значит, к одиозно-мерзким «подглядкам» и откровенному мазохизму. По наклонной — в воронку.

С таких всё и пошло. Умиляет «разнеженных» и теперь. Сначала. Заканчивают в яме. А ты спрашиваешь: чего дался мне этот Чехов? Да детей жалко!

— Ладно. Действительно, чёрт со всем этим, — Новосёлов с воодушевлением потёр ладони. — Вот что, мистер Диалог, спой-ка лучше «Четвёртые сутки пылают станицы», а то слащавость любимцев женщин достала. Тьфу, опять про них! Отвязаться не можем… Ты же говорил, что петь надо низким голосом и с трагизмом?

— Не только, есть ещё деталь… Да, испортил гусар песню. А я потерял ту запись эмигрантов, из восьмидесятых, Гунько, по-моему. Вот где переплетение судеб людских и трагедии державы. Спокойно слушать невозможно. А передать… Не… талант это, не ремесло! Выучиться нельзя. Нет такого диплома. — Сергей вздохнул. — А сейчас… Все думают, что так и надо её исполнять. Заполировал песню в шоколад. И трагедия — ку-ку! Но женщины понять такое не способны. Слушатель не тот. — Он снова потянулся к гитаре.

Сергей протянул руку, свет погас, и, проваливаясь в сон, он успел заметить, как с крыши соседнего дома, извергая разноцветные вспышки, словно пытаясь взбодрить ожидающих смерти на голом асфальте Капельского прохожих, да и просто людей, сверкала реклама. Лучший и неизменный их спутник за последние сто лет. Бедные, напоминая белоснежных барашков от падающего на них снега, молча стояли в самой главной, ни разу за историю маленькой планеты не прервавшейся очереди. И никогда никакие власти не смогли за эту историю обеспечить больший дефицит. Страшный рекорд устоял при всех минувших и нынешних и лишь обновлялся каждый день лицами.

«Странно, — подумал он, глядя, как изредка люди в шляпах, прилично одетые, подбегали и расталкивали стоявших, стремясь занять место поближе к жуткому товару. — Ах да, это же двойники. Вот кто суетится! А люди-то спят. Надо бы дать Меркулову звуковой формат рукописи. Пусть ещё раз выйдет на набережную. Будить. Иначе реклама так и останется спутницей человека».

Сергей повернулся на другой бок.

«Нет, лучше подумать о памятнике ей за неразрывную связь с народом», — была последняя и, к удивлению, забавная мысль угасающего дня. Проваливаясь, он снова увидел знакомые лица.

— Господи, опять, — устало проговорил такой же, как и все, спящий, видя наплывание в третий раз за последние дни знакомого видения. — Отпустите, ваше превосходительство. А то не буду гасить свет и перестану спать. А значит, покину очередь.

— А куда покинешь-то? Место особенное присмотрел? Так поделись! — Председатель вскинул брови.

— На берег моря, на затвердевший песок, где никто не может оставить след, как и в этой жизни… Я всё уже сказал в книге. Добавить нечего.

— А вот и есть чего, — уловив настроение главного, вырвалось у человечка рядом с неизменным листком в руках. — Можно, ваше превосходительство?

Тот, зевая, махнул рукой. Помощник позвонил в колокольчик, и в дверях появился мужичок в мышином сюртуке.

— Зови Станиславского!

— Театрального, что ли? — тот уже было тронул золочёную ручку массивного полотна.

— Да нет. Профессора, что читал очерк «Данте Алигьери» в восемьсот шестьдесят четвёртом году. На вечере в пользу Мариинского женского училища.

— А-а-а… девкам-то… Так завывали ж от восторга в семнадцатом? Как и нынче! По большому счёту, ради них да кабаков гребут-с! Кажный мужик подтвердит.

— Не твоего ума дело! — рявкнул председатель. — Понаехали тут размышляющие! — Он сурово посмотрел на помощника.

— Как ска-а-жете, — протянул человечек и вышел.

Профессор был тучен и одет в серую тройку. Уверенным и в то же время интеллигентным шагом он прошёл на середину кабинета.

— Ваше превосходительство, — быстро глянув на присутствующих, заговорил он. — Одиннадцатого мая, то есть три месяца назад, цензура одобрила мой очерк, — толстяк посмотрел на помощника, ища подтверждения. Тот кивнул. — И я не понимаю, какие вопросы могу осветить ещё.

— Освещать, почтеннейший, не надо. Поздно. Остаётся дивиться вашей недогадливости. Ныне толки об этом в свете. Видите дыру в потолке? От ливня, от ливня надо укрываться. Последние годы всё меньше минуты… — Председатель перевёл взгляд на обалдевшего Сергея — и, рубанув рукой воздух, подытожил: — А вопросы здесь задаю я! Вот он, — палец упёрся в Сергея, — не согласен с означенным очерком. Вы знакомы с его книгой?

— Чушь какая-то. Бред! Мысли немыслящего в разуме неразумного! — с возмущением воскликнул профессор. — Стыдно, молодой человек! Стыдно-с! Не уважать мнение учителей. Корифеев, так сказать-с! Сначала выдайте томиков десять, а потом уж беритесь… да ещё с разрешения! Да-с! С разрешения!

Сергей пришёл в себя.

— Я обкладываться томиками как гов… простите, так выражалась одна личность… как лицензиями на точку зрения не собираюсь. Могу добавить, что и выпивать по пяти бутылок в день, выдавая по рассказу для лауреатства, тоже. Вот первое без последнего — пожалуйста!

— Вот… вот мой внук вам покажет! — занервничал профессор. — Покажет! Да-с! Да-с! Господи, как бы не пошло в огласку! — вдруг стушевался он и погрозил отчего-то всем. Видение медленно, словно сожалея о недосказанном, растаяло, выполнив маленькую, едва заметную взору читателя задачу.

«Буду считать, что покажет людям, а те когда-нибудь опомнятся», — решил спящий и забыл виденное навсегда.

Но продолжение сном уже не являлось.

— Василий Иванович! — вскрикнул, удивляясь себе самому, Сергей. — А нам объявили, что переводчик!

Он не был знаком с этой сценой, не писал и не обдумывал её. Но участвовал! Такое случилось впервые. Как будто кто-то неведомый, решив посмеяться над болью и мечтами, над временем, которое всякий раз убыстряло свой бег, продвигая его в той самой очереди, задумал указать всю незначимость и даже ненужность места, что вознамерился отвести себе автор.

— Переводчик и есть. Да-с, — помощник председателя с надменностью посмотрел на Сергея. — Когда переводят вирши, так сказать-с, на иностранный, всенепременно читаешь уже переводчика, а не поэта. Сами высказывали-с.

— Он ставил пьесы.

— Суть не меняется. Автор думал об одном-с, а те ставили другое-с, — ткнув пальцем в Меркулова, с сарказмом отрезал тот. — Даже если слово в слово-с — стул-то отодвигали по-разному. Да и в слово ни разу не попадали. Да-с. Ведь оно не только буквы… рассудите сами и поймёте-с.

Меркулов, молча до этого стоявший у входа, пришёл в себя. Оглядевшись и с удивлением видя бледное лицо Тютчева, гость вопросительно посмотрел на Сергея. Тот утвердительно, но как-то растерянно кивнул. В полумраке необычно огромного кабинета никто не заметил, что они знакомы. Стены почти не просматривались, а большая настольная лампа, хорошо освещая середину льющимся на неровный пол светом, будто умышленно скрывала от лучей потолок.

Двое из четверых были ему знакомы. Сидящего за столом и помощника, о котором Меркулов догадался сразу, он видел впервые. Но лица ещё одного, что стоял с некоторой отстраненностью вполоборота к нему и, казалось, не участвовал в разговоре, режиссер рассмотреть не смог.

— Послушайте, — оставшись к последнему факту равнодушным, громко произнёс он, — а меня вы как-то вычёркиваете из своих рассуждений? Я ведь всё слышал. Цензоры, — Меркулов указал за спину, — остались там.

— Пожалуйста, участвуйте. Только мы знаем, что вы скажете. Каждый видел свою правду. Что и отражал в постановках и картинах. Вот-с, в деле всё записано-с, — помощник подобострастно склонился к аксельбантам.

— Ну… положим, я бы не исключал такой оценки ответа, как достойный, — явно считая происходящее сном, парировал режиссер.

— Понимаете… уважаемый Василий Иванович, — из угла выступил Тютчев, — я… то есть мы… так вот, мы считаем искусством не присутствие добродетели в произведении, а способность автора, лично автора, на неё. Тогда первое не обман. В противном случае добродетели нет вовсе, хотя талант может дать такую видимость. Только способность самого автора на добродетель может передать таковую зрителю через рукопись, картину или постановку, как хотите. Они — правда живая. А не своя у каждого. Так-то, — и развёл руками.

— Почему же вы считаете, что у меня её нет? Что я в своих поисках не находил правду? — Меркулов в недоумении поднял брови. — Да и о других я думаю лучше.

— Ой ли? — предваряя возражения, вмешался Сергей. — Отчего же постановки у всех разные? Одного и того же. Непохожие.

Режиссёр с удивлением посмотрел на него:

— А вы-то что? Мы ведь уже с вами… тогда… Их-то взгляд просто интересен. — он обвел помещение рукой. Глаза остановились на поэте одиночества. — Повторю, я думаю иначе. Каждый находит и открывает… — Меркулов запнулся, — своё видение. Видение, а не саму правду. Одинаковую для всех. Что ж непонятного?

— Дорогой вы наш, — вежливо повторив обращение и оглядев остальных, словно прося разрешения для нового слова, произнёс Тютчев, — вы говорите правильно. Но если ваше видение невидимо зрителю, добродетели нет ни у вас, ни у него. Не искать скрытые стороны в пьесе надобно, а новые способы передачи правды. Если она, конечно, есть там. Но увы… увы. Нет её. И тщетны неординарность, оригинальность и прочее этакоевидение. Появление же их, как новый взгляд на созданное кем-то, имеет весьма приземлённые цели. Всегда. Вполне материальные. Уводит художника, в лучшем случае, в «сумрачные леса» Алигьери, да простит меня он. — Тютчев перекрестился. — Если же правда есть, не калечьте изыском и эпатажем однажды рождённое чудо. Не обманывайте себя и людей. Не становитесь богоборцем. Вот и всё. А если, помучившись, верите, что находите её скрытой, то позвольте спросить, зачем автору понадобилось скрывать сокровище от людей?

Меркулов, несколько смутившись, но вспомнив, за что принимает происходящее, тут же нашёлся:

— Странные слова. Ведь обсуждали. Однако, догадываюсь, к чему-то? Особенному? Что ж, интересно. Тогда замечу, разве не вами были написаны строки: «Молчи, скрывайся и таи и мысли, и мечты свои»? — И, не дав собеседнику ответить, добавил: — И потом, скажем, если я нахожу правду в характере героя, неочевидном всё-таки зрителю из прообраза. Ей-богу, бывало!

— И это не изменение замысла? — искренне расстроился Тютчев. Непонимание собеседником сказанного не прибавило тому настроения. — Любую новую, открытую, говорите прямо — добавленную вами черту характера можно объявить неочевидной. И видимую только вам. На том, кстати, и стоят неправдолюбцы.

— ???

— Художники, художники-лгунишки. Лукавство. Здесь новый, уже их образ, — добавил поэт. — А громкое имя автора только для гонорара.

Режиссёр с подозрением посмотрел на него:

— Уж не было ли у вас разговора с одним из присутствующих? — он глянул мельком на Сергея. — Иначе, простите, откуда вам знать, что происходило после вас? И разве в те далёкие времена было по-другому?

Сергей прошипел:

— Библиотека… я говорил вам… здесь есть библиотека.

— Хорошо, — Меркулов взял себя в руки, — пусть мы добавляем что-то, стремясь обогатить пьесу или картину, как хотите, более разнообразными чертами персонажей. Но искренне добавляем. За себя точно ручаюсь. Согласитесь, не только усиливая интерес или порождая новый, но и давая возможность другим постановщикам бесконечно менять фабулу, смысл произведения и даже цели персонажей. И материальное здесь вовсе не на первом плане.

— Понятно. Но тогда и вы должны согласиться, что оно становится вашим, а не автора. Того лишь идея. — Твёрдость в голосе человека в аксельбантах, вмешавшегося в разговор, означала одно — пора всё расставлять по местам.

— Что ж крамольного? — Режиссёр решил бороться до конца.

— Ничего. Произведение переводчика. Что и имел в виду его превосходительство. Я правильно выразил вашу мысль? — Сергей повернулся к человеку за столом.

Человек в аксельбантах, не понимая до конца, к чему тот клонит, на всякий случай одобрительно кивнул, польщённый значимостью своего мнения.

— Так по-другому-то нельзя! — воскликнул Меркулов. — Даже если ставить слово в слово, вы правильно заметили, стул-то отодвигать будут по-разному. В каждом театре, каждый постановщик! В том и творчество.

— Дело в том-с, что оно ваше и оно навязанное! — неожиданно рявкнул сидевший, рубанув рукой воздух. — Есть такое мнение! — И, к удивлению остальных, посмотрел на помощника с улыбкой. — А что, мысль не дурна? Tie правда ли?

— Точно так-с! Ваше превосходительство.

— Не ходите, — не унимался Меркулов, — кто заставляет? А сама пьеса не навязана драматургом?

— Так он свое и представляет. А вы, почтеннейший, крадёте идею и преподносите продукт под его именем! Да-с! — Председатель покачал головой. — Вся жизнь — сплошные кражи. Коррупция и дороги, коррупция и дороги… ох… о чём это я?

— О том, что и все потомки, господин генерал. Всегда в борьбе-с! Невидимый фронт. А значит, не прорвать! — Помощник бухнул перед ним лист и ткнул в середину пальцем.

— Ага, вот, — посмотрев в бумагу, проговорил сидевший. — И чем запутаннее, непонятнее ваш рассказ, чем эпатажнее постановка, тем больше вы убиваете автора, не спросивши его наперёд. Так-то, сударь! И, похоже… подаёте себя. Или продаёте? Не вижу, — он повернулся к помощнику.

— Продаёт, продаёт-с, ваше превосходительство. Только не «похоже», а «дороже». И дороже продаёте себя…

Тот снова углубился в чтение:

— Единая Россия… Тьфу, штемпель! Ага, нашёл — даже не автора, а себя. Не пьесу, а амбиции, не искусство, а подделку! Обман. — Человек в аксельбантах поднял голову. — Во даже как! Нет, я решительно заявляю, вы просто лжец и вор, господин хороший. К тому же профессиональный, раз берёте за это деньги! Да-с! Профессиональный! Остается дивиться вашей пронырливости! Ваше место — подмастерья у создателя произведения. Тьфу, ваше место… Я не посмотрю на печать! Почему до сих пор на свободе?

— Ещё и фильмы по тому же принципу снимают-с! — вставил помощник и, поймав настроение хозяина, выпалил: — Не пора ли им-с в Зазеркалье? Простите, ваше превосходительство, в Забайкалье, — тут же поправился он, протягивая лист бумаги и перо. — Всё готово-с! Посмотрите, оне ведь всё одно не слышат скрипа телеги, не признают двойников-с. Почитай, всю жизнь. Нет, вы гляньте, гляньте, — закивал он в сторону режиссёра. — Непременно в Забайкалье-с! Ни тени уважения ни к нам, ни к людям! Хотя какое уважение к пенсионерам? — Рука вытянулась по направлению к Сергею со стариком.

— Так по-вашему выходит, что ставить пьесу должен сам автор? — слегка смутившись, но то ли не приняв угрозы всерьёз, то ли искренне не понимая, о чём речь, спросил Меркулов.

— Именно. Только народ, — развел руками Сергей.

— Так половины нет в живых.

— Тогда не пишите, что пьесы автора для него. Говорите, что «начитавшись того-то…», я ставлю свою пьесу по мотивам лично моих впечатлений… И так далее. Первым не будете. Да такое уже случалось, не переживайте.

— Э-э-э! Куда вас понесло! Назад! В нору! Тьфу, в тему! — сообразив, что поймал смысл спора, пробасил человек в аксельбантах.

— Правда и появится на сцене, — угодливо добавил помощник.

Режиссёр даже рассмеялся:

— Получается, пьеса умирает вместе с автором?

— Но это справедливо, Василий Иванович, — виновато проронил Тютчев. — Не случайно Богомолов так и не дал согласия снять фильм по известной книге. И таких примеров много. Книга, как и пьеса, живые существа. Они живы, ещё как живы! Но только своими страницами. Любое мнение, отличное от авторского, ложь. Всегда лично ваша ложь, коли ставите его фамилию.

— Так-то лучше, — всё ещё настороженно пробормотал председатель.

— Так если дело в фамилии, чёрт с ним, буду писать «по мотивам» и так далее, из-за этого сыр-бор, что ли? — воскликнул, повеселев, Меркулов.

— Да нет же! — Сергей с отчаянием хлопнул в ладоши. — Сплошь и рядом берутся за произведения, в которых и следа добродетели нет. Ни её, ни граней. А ищут, выдумывают, догадываются… Съезды проводят! И всё потому, что авторы объявлены великими! Кем и когда, уже не имеет значения. Да и не помнят. Самостоятельность мышления утрачена воспитанием. Учителями сформирован твёрдый комплекс неполноценности. Со студенческих лет им внушали: «Мечтой вашей должна стать постановка таких-то, сыграть такого-то, добиться того-то. Тогда вы состоялись. Так делали мы, а вы обязаны следовать! Забудьте, что в девяносто первом всё изменилось… ой, что у вас есть разум. А душу и чувства отдайте тем. Объявленным! Ошибки быть не может. Потому что их признаем мы! И вы объявите, и вы воспитаете. Всё должно остаться по-прежнему!» Мотив отчаянной защиты один: иначе и мы не значим ничего! А жизнь прожита зря. Помните? И лгут, и лгут, и лгут.

Учителя ученикам. Ученики зрителю и читателю. Искусствоведы о живописи. Живописцы, владельцы галерей и киношники — о целях. Гниёт человек в Банном переулке. Гниёт! — Он сокрушённо развел руками. — А вы, Василий Иванович, фамилия, сыр-бор! Конечно же, дело в них. В именах. Не в тех именах. И уже молодые постановщики, как тысячи белок до них, крутятся в том же колесе, не понимая, что бегут на месте. В порочном круге.

— Ну хорошо, — почти выкрикнул Меркулов, — внушай не внушай, а одарённые, чувствующие дух появляются! Что, по-вашему, делают они? Что ставят, пишут, снимают?

— Тех же! И то же самое! — возбуждение Сергея достигло предела. — Только в отличие от других, будучи относительно чисты, ищут добродетель там, где её не может быть. Девяносто девять из ста! И мучаются ваши одаренные и ломаются. И очередь из молодых паломников уже на Новинском бульваре. За тем же. Просто подмена места. Вот что натворили вы!

— Господа, господа! — Человек в аксельбантах даже чуть приподнялся и, опершись на стол, произнёс: — Коли такое непонимание между вами, так недалеко и до дуэли. А здесь вам не Чёрная речка и не Пятигорск. Да-с! Так что давайте успокоимся. Державу мутить не дозволено никому!

— Простите, Василий Иванович, — не обратив внимание на сказанное, выдавил Сергей.

— Да ладно. Чего уж там, — улыбнувшись, памятуя по-прежнему, где он, ответил режиссёр.

Между тем председатель разошёлся не на шутку:

— Да-с! Не дозволено! Только раз в сто лет… но крепко! Чтобы опять… как там? — он обернулся к помощнику.

— Чтобы «опять начались глубочайшие будни после разгульного праздничка, которым потешила себя Русь за такую баснословную цену». Бунин Иван. Сказались больны-с.

— Слыхали? Газа не хватит!

— Осмелюсь возразить, ваше превосходительство, хватит ещё на пару-тройку-с… юбилеев… тьфу, сроков, — глупо улыбнулся держащий всегда наготове перо и бумагу. — Шельф… забыли-с.

— Это ж тайна государева! Язык распускать?! — Он гневно глянул на помощника. — Кесарю кесарево, а народу… то есть народу — пенсии, а кесарю… тьфу, запутали. Говорю, всем не хватит! И баста! — Тяжёлый кулак опустился на стол.

— Согласитесь, господа, — поддержал шефа помощник. — Могло ведь быть и проще: с виду человек почтеннейший, одарённый, питерский, опять же. А может, и не с виду, да требовали, гнали, ожидали, как хотите. Вот и писал, ставил, управлял, чтобы оправдать ожидания. Пардон-с, писали, ставили, ваяли. А затем из круга не вырваться! Обязаны оправдывать! Иначе забудут-с. А порой и суд, прости господи. А инъекция нужна! В левое запястье. Ломка. Страшное дело! Да ещё гонорар — не худо бы в ладонь, уже правую, женщины-то под левую ручку привыкли-с! Помните, в Неаполе?.. Близкие и не очень. Принуждали-с! — Он ухмыльнулся, посмотрев в сторону человека, стоявшего вполоборота и не узнанного Меркуловым.

— И не надо считать, что автор, вполне возможно, так и задумывал. — Тютчев подошел к режиссёру и трогательно взял его руку. — Мнение либо очевидно, либо не честно, с умыслом скрыто. Нравственным такой умысел быть не может. Не ищите кошку в чёрной комнате, особенно если её там нет вовсе.

— Подобные случаи не рассматриваем! Потому, как прикажут сыскать, найдём и кошку! Да-с! Найдем-с! — воскликнул человек в аксельбантах, к удивлению стоявших, и нервно поправил в очередной раз орден Трудовой славы на шее.

— В третий раз упоминают! В третий! А намекают на четвёртый! Загадки загадывают-с! Всё шифруются! Нас вовлекают-с! — Помощник подобострастно буквально перегнулся из-за спины шефа, заглянув тому в глаза.

— Нет уж, слуга покорный! — буркнул сидящий, и сложенные намертво кисти легли на стол.

— Спасибо и на том, ваше превосходительство, — улыбнулся Тютчев и чуть склонил голову.

— Василий Иванович, — поддержал поэта Сергей, — вот вы берете «великого», говорите себе: «так делали все до меня, но я найду, чего не нашли они. И это моя цель, моё видение, творчество. Начинаете менять обстановку, декорации, характеры. Используете эпатаж, поражаете зрителя неожиданными поворотами. Но искать-то хотите что? Ведь оправдан поиск только человека. И вовсе не того, который сейчас в фильмах и на сцене. Не портреты, не бюсты, не придуманные в перерывах вечеринок типажи, а русского человека. С его «с восьми до пяти». Его неуклюжестью и непрактичностью. Неизворотливостью. Но с болеющей душой. Не добили ещё такой тип — «человек-душа». Его-то и не замечаете. Не видите за отчаянием, бесшабашностью, за его пьянством, которое в каждом вашем кадре. Когда же, насосавшись, отвалитесь? А ведь такие люди только в земле российской! Клондайк! Но усилия коллег не прошли даром. Другой поднимается над Русью исполин. Почти ваш. А того гоните, трусливо выскакивая из наступающих полчищ, плюя в него. Презирая не слабости, а человека! Он и не заслоняется уже. Лишь вздыхает, надеется. Никак не вырветесь из порочного колеса Куликовской битвы с собственным народом. Не отрёте от крови руки. Не тот материал! Не то воспитание. И полягут все люди-души на Руси.

— Знаете что! Я добью вас! — вдруг выкрикнул Меркулов. — Вашим же оружием! Я найду вам постановки «великих», как вы изволите выражаться, с которых зритель уходит другим! Лучше! Меняется. Плачет! И там есть русский человек! Их не так много, но они… были во все времена! И сейчас появятся… через двадцать лет провала. Непременно.

— Василий Иванович! Родной мой! Наконец-то! — Сергей подошёл к нему и обнял. — Ну наконец-то и вы поняли! Ведь сто шестьдесят миллионов! Что ж, премьера не найдём? Ещё какого! Неужели не сыщется больше двух праведников? Конечно, они есть. Во все времена находились личности. И ставили шедевры. Но свои шедевры! Не заокеанские копии, а собственные постановки! Глядели не на закат, а в глубь России. И сегодня, пусть в воображении, пусть для будущего, пишут они картину! Свой роман. Свою пьесу. И нет там «великих»! Ну ни грамма! Как ни крепка наука… как ни въелась!..

Старик, с благодарностью посмотрев на него и улыбаясь, неспешно подошёл к друзьям:

— Пожалуйста, трогайте, говорите с ними, слушайте стон. Не ставьте пустоту, но свечку! Делайте в слезах, иначе не выйдет. А пачкать… и обманывать людей оставьте другим, площадным. Руки-то через одни — грязные.

— Но мои… мои… — раскрасневшийся Меркулов отстранился от знакомого и с лицом, полным отчаяния, показал ладони. — Смотрите!

Сергей понял, что до режиссёра дошла лишь половина сказанного.

— Точно, грязные. Вы внимательно приглядитесь к обложкам, — неожиданно повернувшись, вставил приятным баритоном человек, до сего момента неузнанный и не вступавший в разговор. Лицо его заставило режиссёра остолбенеть. Но не только лицо. Привыкнув к полумраку, он наконец рассмотрел пещерные своды над головой. — Беда в том, — не смущаясь, продолжал человек, — что, находя свои черты в героях, меняя их, как один из вас изволил выразиться, вы взмахом пера вычеркнули мою правду из моего же произведения. Погубили со Станиславским. Да-с! Погубили. Воспользовались моей кончиной. — Он нервно дернул рукой и на секунду отвернулся, громко сглотнув. — Зритель же не видит её больше ста лет. Обидно, господин хороший. Да-с, обидно-с.

— Антон Павлович! — глаза Меркулова вылезли из орбит.

— А это Фёдор Иванович, Тютчев, не узнаёте? — Сергей, привыкший к такого рода неожиданностям, выразительно посмотрел на известного драматурга.

— Отчего же? — тот холодно кивнул. — Здравствуйте, Фёдор Иванович.

Поэт, подойдя к человеку в пенсне, пожал гостю руку:

— Много читал-с. Проза безумно, безумно хороша.

— Я тоже рад, очень, очень рад, дорогой вы наш, — уже теплее ответил Чехов.

— Батюшки, неужели не снится? Ущипните меня, — словно сознавая что-то, забормотал режиссёр. — Кто бы мог подумать? Кто бы мог мечтать?

— Да-с, — не ожидая такой реакции, сконфуженно буркнул Чехов. — Ох уж эти властители дум. Зарвались и заврались. Всё переиначили. При жизни-то моей, по своим же словам, ставили, не дочитав до конца, чтоб потом из актеров в «основатели»… а сейчас что творят… что творят! Пропади вы все пропадом. — Он снова отвернулся и принял прежнюю позу.

Стоящий у входа замер, не понимая, что лучше — молчать или пробовать возразить. Но что? И кому! Он было начал вытирать выступивший на лбу пот, но, тут же оставив, стал пристально осматривать по-прежнему слабо освещенный зал, предваряя возможные сюрпризы.

— Не волнуйтесь вы так, Василий Иванович, — Сергей подошел к Меркулову. — Здесь ничего никому не грозит… разве что мне.

— Да, но Тютчев… Антон Палыч… к последнему, помнится, вы были категоричны… Даже не верится.

— Ну, не так чтобы особо…

— Не так чтобы особо?! — неожиданно твёрдым голосом произнёс автор «Чайки», повернувшись к ним. Стало ясно, что он внимательно прислушивался к разговору, скрывая бурлящие эмоции. — Не особо, говорите? А как же мрак, безысходность в моих произведениях? Неверие и пустота? Ваши слова? — Чехов резко подошёл к ним.

Сергей опешил от такого напора. Глаза Меркулова светились от восхищения.

— К тому же обвиняете в отсутствии какой-то обратной проекции!

— Но там нечему её иметь! — воскликнул Сергей и тут же спохватился, одёрнутый за руку режиссёром. — Простите, ради бога, простите, — и опустил глаза. — Однако там были и слова других, считающих вас одним из самых замечательных русских писателей.

— Бунин? Так пьес-то моих не любил, помните, даже чувствовал неловкость за меня. Мне-то ничего подобного не высказывал. Друг дома, называется.

— Вы что же, серьёзно не допускаете иных точек зрения? — вступился за друга стоящий рядом.

— Это не в моей власти, господин…

— Меркулов.

— Очень приятно, — с сарказмом продолжил Чехов. — Так вот, не в моей власти… — он нервно дёрнул подбородком, — иные точки зрения, как грибы после дождя! Мокро, как на Болотной. Всегда! А вот правильности их я не допускаю! Да-с! Правилен взгляд автора! Меня! Мы говорили об этом со Станиславским. Правда, толку мало. Я и в письмах указывал… читайте. Об отсутствии толка, но тщетно. Да и вы, — он обратился к Сергею, — должны с этим согласиться, судя по вашим воззрениям. Ведь друг дома просто высказал, но не коверкал, как эти, — прозаик кивнул на режиссёра, — приписывая мне то, о чем я не думал, да и просто не мог думать!

— Знаете, я как-то размышлял о путях общества, — задумавшись, произнёс Сергей. — Из чего они слагаются, чем определяется неизбежность и единственность вектора движения.

— Вы о замыслах Создателя? — Меркулов как ни в чем не бывало переключил внимание на своего друга.

— О них. Так вот… поступок или действия каждого слагаются и, влияя друг на друга, определяют вектор движения какой-то группы людей. Тем или иным образом соприкасающихся. Эти векторы, уже групп, в свою очередь, также слагаясь, определяют направление движения нации или страны. Они же путем взаимного влияния определяют путь развития человечества. И если исходить из неизбежности и предопределенности такого пути, его единственности, в чём и промысел Творца, то Антон Павлович просто необходим нам с вами. Так же, как все. Как и вы, как и я.

— Простите, не догоняю… — режиссёр сконфуженно почесал затылок.

— А вот я понял. — Чехов вернулся к разговору. — Девяносто из ста наиболее известных социуму людей испытывают неоднозначное отношение общества к ним. И причина проста — вокруг них были тысячи подобных не менее талантливых художников, раз уж мы коснулись этого направления. И знание этого факта обществом не дает однозначно принять их как образец, которому нужно следовать. Но почему-то из этих тысяч провидение выбрало именно нас.

— Да, но ведь скорость движения общества вперед, его зигзаги диктуются не только теми, кто толкает, но и теми, кто тянет назад такое движение. Как установить, который среди выбранных толкает, а не наоборот? — возразил Меркулов.

— А вы, пожалуй, нахал почище! — человек в пенсне вызывающе посмотрел режиссёру в глаза.

— Так и тормозят-то тоже по сценарию, написанному там, на небесах! Значит, всякий художник и есть единственно правильный и необходимый из тысяч подобных. Просто тянущих вниз. Значит, роль тормозящего и есть смысл его появления на земле! — воскликнул Сергей, выручая своего знакомого.

— Я всё-таки надеюсь, не в мою сторону камень? — автор «Чайки» уже с негодованием смотрел на обоих.

— Что?! Опять дуэль? Не допущу! — рыкнул, проснувшись, стол.

— Так за что же… ваше превосходительство… и кто они такие с их правом оценки нашего творчества? И смысла? — Недоумение Чехова было обращено к столу.

— Ну, отвечайте, — выжидательно произнёс человек в аксельбантах, барабаня пальцами. — Ждём-с!

— А задача художника, понимая это, показывая, обнажая зло, двигать общество вперёд, призывать людей за собой. Вот смысл его появления, если хотите. И ваше имя в таком случае с большой буквы, так же как и право! — твёрдо заключил Сергей.

— Браво, браво, с вашим правом! — Человек в пенсне похлопал в ладоши. — Уж не себя ли имеете в виду, милостивый государь? Насколько мне известно, вы так и не научились целовать людей… первым?

— В виду, в настоящем виду нас имеет другой! Он там, — Сергей указал наверх. — А наши виды друг друга важны только для социума, как вы изволили выразиться. Чтобы не унесло… Что касается «не научился», здесь мне нечего возразить… — Он опустил голову и провел ладонью ото лба к затылку несколько раз и вдруг, будто вспомнив что-то, сказал: — Но, знаете, за утро мне уже двое сказали спасибо, — и, посмотрев Чехову в глаза, добавил: — Для меня теперь это всё.

Наступила тишина, погрузив пусть временных, но бесконечно одиноких обитателей пещеры уже в свою каменную печаль. Всех. Кроме стола. Помощник о чём-то перешептывался с хозяином.

— Однако напрашивается странный вывод, — медленно, всё ещё размышляя над сказанным, тихо произнёс Меркулов. — А как же откровенно демоническое искусство? Те из нас, кто открыто заявляет, кому служит? Разве борьба с ними не важна для вас? Сами же говорили! — Рука вытянулась в сторону Сергея.

Все повернулись к нему, ожидая продолжения мысли.

— Тс-с-с! — собеседник выразительно подвигал глазами.

— И почему вы не допускаете, что тянущие назад не слуги других сил, оттягивающих конец? — почти шепотом добавил режиссёр. — И потом, что же делать с нашим разговором с вами, там, в начале?

Недоумение Меркулова было понятным.

— Конечно, допускаю, но… как бы вам объяснить… И разговор-то наш правильный… но только лишь потому, что состоялся! — также тихо, чтобы никто не слышал, ответил Сергей. — Именно этот факт делает его необходимым событием для пространства, нашей среды обитания. Так же как и пара фраз, которыми обменялись друзья в электричке. Или враги, без разницы. Если бы я ограничился размышлением о нашей беседе, не озвучил бы её, то отсутствие такого разговора стало бы также единственно правильным и необходимым на планете. Но понимаете, мысль не столь важна, как слово! Мысль — ваша ответственность перед создавшим вас. А слово за мыслью — уже перед людьми. Влияние на окружение. На мир. Вот какова его сила! Слово ваше — соучастие в творении. В том и подобие ваше. Его роль вовсе не ограничивается добавлением радости или нанесением обиды. Помните Писание? «Вначале было Слово», а только потом появилась твердь, небеса и… мы с вами. А теперь подумайте, что происходит с пятилетним ребёнком, которого площадно бранит мать, беспрестанно одёргивая его? Ведь она приглашает, зовёт к нему демонов, наивно полагая, что их вызывают лишь особыми ритуалами. Слово — главный ритуал! Его незаменимость в этом определена Библией. И даже начинающий, самый последний чародей знает это. Короче, чаще прикусывайте язык! Опасайтесь мертвить близких.

— Длинновато. Хотя мысль, опять же, не дурна. — Под аксельбантами скрипнул стул.

— И витиевато. Да-с! — вставил помощник.

— Ну, батенька, с вами не соскучишься! А как же… — Меркулов не успел договорить.

— Постойте! — перебил Сергей, сделав останавливающий жест рукою. — Кажется, кто-то… Данте Алигьери должен появиться. Обещал. Однажды. А раз обещал, значит, событие стало необходимым. Простите, может стать. Побаиваюсь этого крючконосого. Возьмет и дополнит здесь свою комедию, а многих ещё и растолкает по щелям и трясинам адовым. Да и меня не забудет, поди. Боязно. Думаю, ему небезынтересны современные последователи. Библиотека там преотличная! Я говорил уже. А недавно прочел одно из его писем и враз изменил мнение. Личное письмо, откровенное. Был грех. Издано в качестве переписки. Одна фраза меняет дух пятисот страниц. Всё-таки есть какая-то трогательность, сокровенность, но и порой чудовищность в разнице между личным в человеке и публичным, вынесенном на суд людской. В том и есть степень открытости его людям. Достигнутая в жизни высота. Насколько распахнуты двери к самому художнику. У иных открытость в молодости превращается со временем лишь в просвет. Может, вы имели в виду именно это, Василий Иванович? Нет, однако же какая ответственность в свободном праве постановки пьес без автора. На грани. И все, сплюнув, переходят. Ну, почти все. — Он замолк и погрустнел.

— Нет, моя вина в этом очевидна! — Низенький человечек, опираясь на посох и сгорбившись, появился в глубине зала и остановился, оглядывая присутствующих.

— Данте! — охнул Меркулов.

— Ваше превосходительство, позволите? — зашептал помощник.

— Ну…

— Слушаюсь. Так… вот-с. Данте, Алигьери. Нос орлиный, скулы большие, походка тихая и важная…

— Да что вы, в самом деле… о душе, где о душе?

— Минутку, ваше превосходительство. Ага, душа страстная, легко увлекающаяся ко всему прекрасному, но иногда и к дурному-с!

Данте вздрогнул.

— Это не так, — проговорил он.

— Кто сие писал? — Человек в аксельбантах повернулся к докладчику.

— Да кто же, ваше превосходительство, дружки. Боккаччо, Петрарка. Первый уже там, — он выразительно кивнул в сторону, — а второй в приёмной. Ждут-с! Позволите дальше?

Тот кивнул.

— Теперь о сердце. Сердце, способное любить и ненавидеть беспредельно! — и, кивнув на стоявшего, помощник добавил: — Каков-с! А с виду…

— Что позволяешь себе! Смерд! — перебил сидящий в кресле. — Заигрался! Не ровня и не чета тебе!

— Ваше превосходительство! — не выдержав, воскликнул Сергей. — Послушайте, что писал сам поэт в письмах! «Прочь! Прочь от человека преданного философии и правде, постыдная слабость сердца… Разве не везде я могу наслаждаться созерцанием солнца и звезд? Разве не везде я могу предаваться исследованию божественной истины?…Хотя бы мне пришлось нуждаться в хлебе насущном!» Да перед вами первый гражданин мира!

Председатель пожал плечами, и тяжёлый взгляд опустился на вошедшего:

— За Байкалом тоже мир… калачом не заманишь. Что ж, говорите о чём-нибудь, раз пришли.

— Вы правы, тысячу раз правы, молодой человек, — тыча в Сергея пальцем как ни в чем не бывало, будто и не случилось никакого оскорбительного диалога, начал тот.

Меркулов от изумления вытаращил глаза.

— Правда и добродетель должны быть видны сразу. Скрытыми быть не могут. Я же поддался соблазну ненависти… Что поделать, тяжела выдалась жизнь. Многое, ох, многое переписал бы я в «Комедии». К тому же разве можно было допустить, что негодяи, простите, потомки извратят мои начертания на вратах. Я, только я мог и обязан был подумать над этим. Не сподобился. Торопился разить священным гневом… А он плохой спутник в катакомбах совести. Вот и забрел не туда, увидел не истину, а искажённое отражение. Ведь «заблудился в сумрачном лесу…», мог бы сообразить… Но есть, есть что сказать мне и в защиту свою… Однажды в Вероне казнили пятерых. Убийц. Четверо из них в роковую ночь решились идти до конца. Золото ослепило их. Но пятый колебался, и его увлекли силой. Прочти он мою комедию, знай, что его ждёт в аду, никакая сила не помогла бы! Каждый пятый вырванный из объятий зла! Вот моё оправдание! — Он помолчал. — И всё-таки пороки человеческие заслоняли мне создания Божьи. Не то видел я в людях. — Вдруг старик замер и, воздев палец вверх, воскликнул:

— Но я понял! За семь столетий я понял, да, да. Заповедь, данная нам в раю, воспрещающая вкушение от древа познания добра и зла, не отменена! Она и ныне воспрещает видеть зло в ближнем! Способность видеть зло обезоруживает нас! Слышите?! — Старик обвел всех буравящим взглядом. — Обезоруживает! — Он с укором посмотрел на Сергея. — А вы… что пишете вы? — и, покачав головой, задумался, устремив отрешённый взор на боковую стену. Губы его шевелились. Еле слышное бормотание складывало фразы из отдельных слов: — Не меняется человек. Нет… Трус остается трусом. Подлец — подлецом… Добряк — самим собой, сколько бы ни ломала жизнь… А щедрость вовсе непреходяща. Невозможная к воспитанию…

Все в удивлении замерли. Прошло около минуты. Вдруг Данте, очнувшись от оцепенения, снова обвёл глазами присутствующих, словно вспоминая, где находится. Увидев человека в аксельбантах, старик вздрогнул. Маска отрешённости исчезла. Он медленно поднял обе руки раскрытыми ладонями вверх и громко произнёс:

— И здесь! Уже только здесь я понял, чего желало моё сердце там, что невозможно увидеть сквозь испарения зла. Не расслышать среди воплей мира. Только здесь я прикоснулся к животворному источнику в колыбели совести и решил: оживут мои страницы! Но помощника ждал я… руку из густой, ядовитой дымки. Не смел представить плоды дней последних на суд людям, ибо суд их — ничто в сравнении с собственным. Но судить можешь, только пройдя катакомбы, и до того нет дела другим смертным! — Его голос стал тише, он снова повернулся к Сергею. — Даже любимым и близким. И если удастся найти колыбель совести — прикоснёшься к источнику. Увидишь уносящий время водопад! Лишь тогда родится самый страшный и самый справедливый палач, самый бесстрастный судия. Последний мужчина твоего «я»! Последний, потому как не виден уже совсем. Заслонён, скрыт, а у иных и растоптан! Но ему слышны глаголы жизни вечной. Только он познал непостижимое разумом счастье — рождения день. Один для всех, когда просыпается в человеке удивление солнцу. Только его глазами можно увидеть восход Звезды Утренней! Дня безвечернего. Глазами последнего в роду каждого, утраченного людьми и возрожденного в плоти новой. Последнего! Ибо нет наследников у него. Никого не заслоняет боле. А вечность, безмолвие опирается на живущий без времени образ. И ждёт нас… и ждёт…

— Наша обратная проекция! — воскликнул Сергей. — А кто же мы? Что видел я, Меркулов, — он кивнул на соседа, — мой друг… кого?!

— Мы же видим злом подобия искажённые, что тьма выдаёт за образ истины. И каждый день содрогаемся, глядя в зеркало.

— Как же найти себя… истинного среди двойников?

— Только добравшись до колыбели, увидеть можно…

— А если тебе показывают… ты видишь рождение его? Своего «я»?

— Они лгут. Нет преступления, на которое не пойдут ратники тьмы, лишь бы ты поверил в рождение, стал гордиться и ценить себя! Лишь бы не сожалел ни о чем в жизни, не спускался в катакомбы, не искал убежище своё. И не ищут ведь… — взор его почти потух, — не ищут…

— А? Что делают-то? Что? — колыхнув воздух, аксельбанты задрожали.

— Поют в Ялте-с! Ваше превосходительство! — Радость помощника была неподдельной.

— Да? Ну и пусть поют.

— Так и жечь собираются!

— Та нехай жгуть! Я по-ихнему выразился?

Сергей, пропустив с открытым ртом последние фразы, наконец выдавил:

— Но где же, где она, где колыбель?

— По ту сторону гор… — устало проговорил Данте, слыша неуместный диалог, — на их обратной стороне. Там все пошло по-иному… Так же, как идёт и в каждом из нас. Но не чувствуем, стали бесчувственны… Там бесчисленные веретёна судеб, прирастая нитями свершившихся событий, одних уводят в долину таскать камни, других возносят к своему рождению! И нет иных маяков в гулких переходах, кроме факелов прожитых лет. Огня напоминаний. Его зова. Услышать надобно… Но даже не прислушиваются… не прислушиваются.

— Как попасть туда? Как, если нет сил пройти страшный путь, все ужасы лабиринтов?

— Не весь путь. Сколько сможешь. Господь не попускает испытаний более, чем выдержит человек.

Сергей растерянно оглядел остальных, с удивлением наблюдавших странный диалог, и с отчаянием забормотал:

— Но я пробовал… Я шёл… я бежал… кричал, но не смог…

— Вы забрели в чужие катакомбы, они заменили остаток пути. Вмешались, пережили за других то, что надлежало испытать им… Увидели зло в ближнем.

— Но почему именно я? И за что?! — вырвалось у обескураженного мужчины.

— Возможно, вы не смогли бы жить, видя остальные дела свои… — спокойно, почти равнодушно вставил автор «Чайки». — Решили сравнить, успокоиться, так сказать… Оттого и увидели зло. — Казалось, сцена не тронула только его. — Жить надо ровно, не трогать других. Тоже мне Гоголь выискался. А писать с холодным сердцем… причем с ударением на второй слог, — добавил он. Со стороны могло показаться, что этот человек либо точно считал происходящее сном, либо чудовищное хладнокровие объяснялось знакомством с излагаемым по собственному опыту. — А вот почему именно вы…

— Хотите сказать, — отчаяние Сергея казалось полным, — что вам было известно о маяках и вы не решились трогать? Не посмели?

— А я и вас не собираюсь трогать. Даже сейчас. Впрочем, понимайте как знаете…

— А как же «Драма на охоте»?

Старик молча остановил его рукой:

— Не одинок он! Я тоже прошёл тот путь… в последний год моей жизни… и пожёг все страницы второй части поэмы! Ибо нет там места холоду, который пришёл ко мне. Уронил в одну из пропастей адовых! И Вергилий не помог.

— Не может быть! — перебил Меркулов, повторив своё прежнее восклицание. — У вас было продолжение?

— Я говорил, говорил вам… про холодное сердце? Видите? — ошеломлённый такой поддержкой, зашептал ему на ухо Сергей.

— Но откуда вы узнали о них? — прервал Данте, — Однажды эти двое господ, — он указал на ошарашенных друзей, — не закончили разговор. А вы, — глядя Сергею в глаза, добавил поэт, — обещали поведать о событиях пока единственной настоящей драмы в мире. Об удивительности места действия, о нечеловеческом размахе! Обещали поразительность поступков героев и невероятное, непостижимое разуму поведение зрителей. Героев, что сыграли самих себя, как и желали вы! Кроме одного. Вы сказали тогда ему, — Алигьери посмотрел на Меркулова, — «Как высок и величествен финал! Вот кисть, вот палитра, вот дух!» Откуда знакомы вам мои строки?

— ???

— «Не время», — был ответ ваш.

— Пришло? — воскликнул Чехов.

— Разве не поняли, о чём хотел сказать он вам? — не слыша реплики, требовательно спросил старик, обращаясь уже к Меркулову.

— Но я лишь хотел привести слова… потрясающие, необыкновенные по силе слова митрополита Ставропольского времён Фёдора Ивановича, — Сергей кивнул в сторону Тютчева.

— Да, да. Вот, возьмите, — Тютчев, ковыляя, подошёл к нему, протягивая старую книгу, — я нашёл это место.

— А ведь мы с вами близнецы-братья, — удивлённо глядя на Тютчева, произнёс Данте. — Вы за возрождение империи на востоке, я за всемирную монархию. Рад, весьма рад повидать великого отшельника. — Он в почтении склонил голову. — «Не знаю я, коснется ль благодать моей души болезненно греховной». Поверьте, строчки ваши я призывал к себе каждый день… там.

— Вот так да! — Председатель укоризненно посмотрел на помощника, грозя пальцем. — А мы судить вздумали. Ещё в начале. А парни-то наши! — И, нетерпеливо повернувшись к остальным, бросил: — Ну, где ваши потрясающие и необыкновенные по силе высказывания… этого… митрополита?

— Спасибо, Фёдор Иванович, — попытался улыбнуться Тютчеву Сергей, открывая книгу. — «И стояли иудеи в молчании великом. Какое было то зрелище, которое запечатлевало уста зрителей молчанием и вместе потрясало души их? Зрелищем был Сын Божий, пришедший к людям для их спасения, обруганный и убитый человеками.

Но это зрелище смотрели не одни человеки: замерли от ужаса, смотря на это всё, ангелы; предметы небесные уже не привлекали их внимания; взоры их устремились и приковались к открывшемуся на земле. Солнце увидело невиданное им и, не стерпевши увиденного, скрыло лучи свои, как человек закрывает очи при невыносимом для него зрелище: оно оделось в глубокий мрак, выражая мраком печаль, столь горькую, как горька смерть. Земля колебалась и потрясалась под событием, свершающимся на ней.

В то время как иудеи недоумевали и возвращались, волнуемые опасением и мрачным предчувствием собственного бедствия, в ужас от совершенного богоубийства, стоял перед крестом и жертвою язычник, сотник, стоял безотходно. Ему невозможно было уйти, он начальствовал стражею, сторожившей распятие: ему дана была эта счастливая невозможность, потому что таилась в сердце его вера, явная для Бога. Сотник дал ответ на таинственный голос, позвавший его: «Воистину Божий Сын есть Сей», — сказал он о казнённом, узнав в страннике Бога. Сильные, славные, разумные, праведные мира осыпали Бога ругательствами и насмешками. Где и кем оказались иудеи, гордившиеся знанием Библии и своею наружной праведностью? В аду и богоубийцами. Исповедал же казнённого странника простой воин-язычник! А первымвошедшим в рай стал раскаявшийся и распятый вместе с Христом разбойник, что обратился к Богу со словами: «Помяни меня, Господи, когда придёшь в царствие своё». — Сергей закрыл книгу.

— Да, — после некоторого молчания произнёс человек в аксельбантах. — Когда содрогнулась земля, все подумали — землетрясение. И наука доказала — действительно случилось. В тот день. Я читал… Но солнечного затмения не было. Астрономы не нашли ни одной планеты в то время рядом со светилом. Однако оно померкло, и день памятный на несколько минут превратился в ночь… Так написано в древних рукописях, найденных в разных землях, не только в иудейских… — И, как бы оправдываясь, развёл руками.

— Знайте же! — с торжественностью обведя взором пещеру, снова начал Данте. — Род наш имел два дня в истории. Всего. Один — своего рождения, когда первый из нас, Адам, открыл глаза и увидел свет. Там, в раю. И потерял. Ослепнув. — Он чуть приподнял голову. — А второй — два тысячелетия назад. Когда открылись глаза у потомков его многих, узнавших Звезду Утреннюю. Остальные же ушли в ночь. Так и ходят во сне, в её потёмках. Но поводырь к слепому с тех пор, — он изо всех сил ударил посохом по земле, — слышите, с тех пор! Подходит всегда. Иной со спины и подтолкнет его в пропасть. Иной обнимет и утрёт слёзы незрячему, и припадёт тот к ногам поводыря, почти отчаявшись ждать.

Все молча переглянулись.

— Понимаете, — тихо прошептал Тютчев, — каждый из нас по рождению попадает на этот крест, на распятие. И к одним подходит старый воин и признает за сына Божия, как однажды признал первого. А у других сжимается сердце от страха нечеловеческого при удалении тяжелой поступи его. Это и есть наказание.

— Быв наместником кесаря, стал наместником небес. Вот конец моей драмы! — резко прервал его Данте. — Так и бредёт он из века в век меж крестов с тех пор. Не слыша стонов одних, но видя других, молчащих. Ведь дана ему лишь власть опознания. Он и сейчас стоит перед нами и, всматриваясь в каждого до боли в очах, старается рассмотреть. Ту ли книгу держим в руках? Те ли ветры захватывают душу, и что подаём детям в утоление? Благополучие и гордость или томление и любовь. Но всё чаще и чаще видит ненависть в глазах человеческих. И растим, и растим мы богоубийц.

Алигьери, опустив голову, постоял несколько минут в полной тишине. Никто не смел нарушить такого заслуженного жизнью права. Наконец, положив руки на посох и снова посмотрев на Сергея, он еле слышно спросил:

— Так откуда известен вам финал мой? Неужели и вы жили в те далёкие-далёкие времена, когда море было ещё седое и небеса почти касались земли? А люди могли трогать звёзды?

— Жил…

— Я знал, что однажды встречу вас. Знал…

— Я тоже. — На глазах Сергея выступили слёзы.

— Не надо… — поэт покачал головой. — Лишь восемь листочков тлеют в Равенне, в мавзолее, около меня… семь веков рядом со мной… Всего двенадцать терцин. В них открылся последний… И где Он… не говорит ни слова! — Данте разжал пальцы, и дрожащие ладони открылись невидимому небосводу, куда устремился его взгляд.

Звук упавшего посоха вывел всех из оцепенения. Меркулов сделал шаг и молча поднял его, приняв благодарный поклон поэта.

— Здесь же… мне стал известен день, когда они исчезнут. Страшный закат для Равенны, нет, для всей… — со стороны могло показаться, что он разговаривает сам с собой. Старик снова на секунду замолк. — Но рукописи пишутся на небесах! А не людьми! Есть полки, которые никогда не покроет пыль забвения! — Он дрожащей рукой вытащил из кармана камзола свиток из желтоватых страниц.

— Библиотека! — Крик Сергея буквально разорвал тишину. Все резко повернулись в его сторону. — Неужели библиотека? — уже не так громко повторил он.

— Ивана Грозного! — Человек в аксельбантах, приложив руку к сердцу, поднялся и торжественно посмотрел вверх. — Решительно она! Как сыскали?

— Нет, нет! Там нет их, не верьте! Они лгут вам.

— Кто, простите? — помощник впился взглядом в поэта.

— Да вы, вы, милейший! — оборвал его Чехов. — Не делайте вид, что не знакомы с развитием сюжета. Надо же… и этот под читателя косит.

— Но где… где же она? — не обращая внимания на словесную перепалку и понимая всю нелепость её, тихо спросил Сергей.

Данте сделал несколько шагов, подойдя к нему вплотную.

— Там же, по ту сторону гор. Она там, молодой человек, — старик кивнул на боковую стену странного зала, куда всего несколько минут назад был устремлён его взгляд. — Вы ведь хотите побывать там? — с трогательностью в голосе спросил он и, похлопав Сергея по плечу, вздохнул: — Вижу, вижу… Но и вы, — старик с усилием поднял посох, указав на Меркулова, — усугубили мои переживания. Ваши братья по цеху вдоволь поиздевались над мыслями моими. Слепцы! — Его лицо с крючковатым носом повернулось к стоявшему рядом Тютчеву. — А вам… шёл и думал о добрых словах, что скажу вам…

— Простите, — пролепетал Сергей, — я ведь засомневался в нравственности комедии, упрекал их в том, что ставят её!

— Не в нравственности вы засомневались, а тень порочности изложенного возмутила вас. Ибо гнев человека не творит правды Божией! Но это только тень, поверьте. А с сомнений в нравственности страниц нужно начинать любую книгу. Как и с сомнений в собственной нравственности — жизнь. — Алигьери задумчиво оглядел своды и плавно начертал рукою в воздухе полукруг. — А от тени не ускользнуть, иначе мы были бы богами. Дьявол знает своё дело. Ведь в том, что написали вы, — тоже её тень. Порочности. Она на всех нас. Вспомните Адама. — Он снова вздохнул. — Некуда деться. Ведь только сжимая сердце пророка Мохаммеда, архангел выдавил первородный грех. А слова… хорошие слова я хотел сказать и вам за то, что осмелились вот этим… — Данте кивнул на режиссёра, — бросить перчатку. Решились не позволить продолжать вековые традиции искажения замыслов по прихоти своей. И присваивать блуду наши имена! — Старик изо всех сил ударил посохом об пол.

— Вот это да! — ошарашенный Меркулов развел руками. — Провалиться мне, если не явь!

Сергей с укоризной глянул на него:

— Осторожнее.

— Ах, да. Забылся!

— Ваше превосходительство, — обратился к председателю помощник, — хорошо бы-с всех выслушать. Раз уж сам великий здесь.

— Где его дело?

— Тут-с, — помощник изогнулся к столешнице. — Изволите начинать?

— Ах, оставьте! — резко оборвал его автор «Чайки». — Оставьте эту комедию! — И, сложив руки на груди, сделал несколько шагов вглубь зала, оказавшись за спинами остальных.

Все с удивлением обернулись к нему.

— Я не имею в виду ваше произведение, — обращаясь к великому итальянцу, добавил прозаик. — А лишь происходящее здесь. Вот вы, — он кивнул в сторону Сергея, — не обсуждая вообще права делать выводы, замечу, что ценность произведения определяет время, а не чьи-то сомнения в его нравственности. Да-с, время! И коли живы творения твои, раз будоражат умы людей столетия, то разве сие не свидетельство их «подлинности», как вы изволили выражаться? Подлинности искусства?

— В «будораженьи» я не вижу суда людского, — спокойно ответил Сергей. — Да и времени он не отражение. Навязанность обсуждения, объявленность предметов достойными внимания отнюдь не свидетельство живучести произведения. Живучесть ведь не время существования книги, как учат в литинституте, а число дней рожденияпо прочтении! Картину можно сделать известной, отправив в космос, но она останется мёртвой, простите за прямоту. Да и важен ли суд? Человеческий? Сами-то вы, неужели и сами по прошествии ста лет считаете суд людей — судом времени? А не следствием их мотивов? Да они младенцы, попавшие в «творческие» сети. Сети, раскинутые многими вашими современниками. Два суда, а какая разница! Между обманутыми и правдой. Материей и духом. Между разумностью и совестью. Думаете, случайно антихрист при явлении своём не разрушит ни одного памятника? Это же символы славы людской! Но оттудавидно всё. Тамне будоражат, а обнажают помыслы авторов, чьи руки перебирают собранное в сокровищнице. Но тщетно ищут многие на священных полках свои книги, фильмы и картины. Дни триумфа своей власти. Первые так и остались висеть во дворцах и виллах, а вторые поглотила воронка забвения. Так же как указы и декреты. Но копии впечатаны в учебники преисподней! В башне знаний и свободы. Я сам видел это! — Сергей понизил голос и виновато развёл руками. — А в ваших словах звучит какая-то непримиримость… даже ожесточённость.

— О нет, нет, молодой человек! — прервал его Данте. — Проза этого господина читаема мною многократно. И здесь. Удивительно разливающая свою долю доброты в равнодушии героев к жизни при кажущейся холодности. «Святая ночь». Трогательно, очень трогательно… — он в почтении склонил голову в сторону Чехова.

— Я имел в виду пьесы, — тихо поправил Сергей. — Мне тоже нравится проза. Но и в ней какая-то незаконченность. Какая-то «обманутость» читателя. В ожиданиях его.

— Ну, знаете, — автор «Чайки» поправил пенсне, — может, я не до конца понимаю, что есть происходящее сейчас, но со мною штопор не пройдёт. Мои оценки остались прежними, и сожалею я не о написанном, а о поставленном. Бестолково поставленном.

— То есть мы не смогли понять? Найти? — вступил в разговор Меркулов.

— Как хотите.

— А может, и не было? А всё найденное — наше, а не ваше? — не унимался тот, раздосадованный выводами автора.

— Я уже ответил: как хотите.

— А вы-то, вы чего ждёте сейчас? От нас? Чего хотите вы? — разгоряченный Меркулов не отступал.

— Василий Иванович! — Сергей поморщился. — Тот ли момент? Оставьте. Мы всё обсуждали у вас в кабинете.

— Они обсуждали-с! — неожиданно резко воскликнул Чехов. — Им всё ясно-с! Да кто вы и чем отличаетесь от других, коли позволяете себе также навязывать собственное воззрение на мои труды?!

— Это он! — вдруг ответил Меркулов, указав на опешившего Сергея. — Я не навязываю. Романов не пишу. Вот только чувствую себя меж двух огней. Вы, — он кивнул в сторону Чехова, — называете бестолковым, а этот ругает вообще за то, что ставлю. Даже смешно, ей-богу. По идее, оставить вас разбираться меж собой, да ситуация не та.

— Я не собираюсь ни с кем разбираться, да и сказал, пожалуй, всё. — Автор «Чайки», резко отвернувшись, замолк.

— Позвольте, господа. Давайте переменим тему, — пытаясь успокоить собравшихся, вмешался Алигьери. Крючковатый нос повернулся к другу Меркулова. — А разве размышления Гамлета — не догадки об обратной проекции нашей? То, о чём говорите вы? Только искажённой и скорбящей? Несвойственной великому предназначению именуемого «человек»?

— И побеждающей, господин поэт. Искаженной и побеждающей… простите. Помните?

А вот скорбящей? Всё-таки позвольте не согласиться. Скорбь по умершему родителю присутствует в каждом человеке. Но это не признак нравственности.

— Каков же, по-вашему, сей признак, если не такое чувство?.. — возмутился Чехов.

— Такое, Антон Павлович, такое. Только скорбь по убитым — вот её признак. Убитым тобою. Но у Гамлета подобного нет и в помине. А убивает он больше всех в драме. Как говорится, направо и налево. Попутно признаваясь: «Они мне совесть не гнетут». Да что там! Не гнушается подлогом ради убийства. Отправив на тот свет Полония по ошибке, спокоен, как нечеловек! Это о нём: «Его убийца хладнокровно навёл удар… спасенья нет: пустое сердце бьётся ровно…». Беспощаден даже к матери, обещая «сломать» той сердце. И ни одной улыбки за кошмар. Простите, за шесть актов.

— За шесть? Не ошиблись?

— Нет, не ошибся.

— В таком случае, милейший, вы сами Гамлет! Да-с! — Чехов указал на Сергея, обращаясь к остальным. — Господа! Он же сам сподобился разить не шпагой, но словом. И насмерть! И тоже без сожаления! Оборотитесь! Загляните в суть. Вы — такой же! В чём разница-то?

— Да вы тысячу раз правы, Антон Павлович! — Сергей улыбнулся. — Ведь беда в том и только в том, что Гамлет в каждом из нас! Мы сочувствуем, любим его и одобряем. Одобряем убийства и подменяем неравнодушие к событиям равнодушием к жизням. Содрогаясь преступлением перед духом, видим только материальное. На попрание нравственности отвечаем возмездием! Пытаемся лечить дух убийством, становясь такими же. Вот наш порок! Нет, пьесы! Если она лишь отражение жизни, её «зерцало». И тогда она зовёт, приучает нас видеть такое «нормальным»! Если преступник не раскаялся в совершённом, то и Гамлеты в зале пойдут той же дорогой. И тогда пьеса — пуста. И порок этот лелеем мы, господа, от авторов до слепых постановщиков с актёрами двойных оболочек. Актёров, смотрящих на руки, уверенных, что это их руки. Говорящих будто бы сами. Поступающих, как никогда не поступили бы на самом деле — впивая жало не в плоть, а в дух зрителя. Лелеем, потому как драма, не сходя со сцены и театра, и жизни, продолжает и продолжает в нас убивать настоящего человека! Упущенное гением рождение, возможно, бессознательно, не родить вместо него! Как ни вглядывайся. Как ни ищи. Какое бы имя «сыщик» ни носил!

Вдруг Меркулов, словно очнувшись, воскликнул:

— А как же:

Ваш Гамлет, между прочим!

— Но не раскаялись! Такого нет там! — резко ответил Сергей, грубо отмахнувшись. — Добиться признания вины может ещё и колдун, и палач… Но раскаяться — только вера! Вот в чём отличие магии театра от магии христианства. Просто зеркала от возможности спасения. Земли от неба, уж простите. Тупик, куда забрёл автор, злит его и героя. Не взошли. Не родились! — повторил раздраженно он и вдруг замолк, будто раздумывал, продолжать диалог дальше или остановиться. Затем, решив хоть как-то сгладить неприятный осадок, который уже представлялся ему совсем ненужным, попытался спокойным тоном закончить: — Ну, проверьте себя, — он участливо посмотрел вокруг. — Что испытываете, читая пьесу? Возрождение любви к человеку? Желание протянуть падшим руку? Простить? Отнюдь. Христианским истинам нет места в ней, как и нравственности. Но кое-чему точно есть — интриге, злорадству, упоительной мести, денежному сбору, наконец. И не только. Вот послушайте! — свести тему на нет ему никак не удавалось:

— Это же заклинание! Чистой воды призыв дьявола! Неужели душа не отторгает таких слов? Неужели глуха?.. Нет. Рукою гения двигал не Творец! Остановите молох, господа!

— Да что же это такое! — рявкнул в который раз председатель. — Попридержите, любезнейший, чувства! — он с сочувствием оглядел остальных, стоявших подавленно. Никто не шелохнулся. — Я слабо понимаю, что вы здесь несёте. Но разумение надобно иметь-с! Да-с! И такт! Поди, не в портовом кабаке и не с матросами… — он как-то странно ухмыльнулся, — вот помню, в Варшаве польские певички-с… Не представляете, господа… штаб-ротмистр, как обычно, перебрал и вёл себя препаскуднейше. Так-то вот-с… — и, поймав удивлённые взгляды, добавил: — Нет, поверьте, интересны только ножки, ножки певичек, господа… А не настроение сейма… Как и здесь только мы, а не… Ну да вы меня поняли!

— Ваше превосходительство, ваше превосходительство, — забормотал помощник, — люди, люди кругом-с… не те-с. — И, вращая глазами, закивал на застывших в изумлении зрителей.

— Господа, господа, что же это такое? — Данте укоризненно покачал головой. — Я тоже увлекался, но давно это было. Давайте в рамках… Неужели не научились ничему? Неужели труды мои напрасны? Не огорчайте старика.

— Простите, господин поэт, — на лице Сергея было видно сожаление. — В конце концов, все люди неизбежная необходимость. — Он пожал плечами.

Человек в пенсне повторил его движение.

— Пожалуй, и я погорячился, — виновато произнёс Меркулов.

Наступила неловкая тишина.

— Антон Павлович, вы же православный? — тихо, примирительным тоном спросил Сергей.

— К чему вы клоните?

— Вовсе не клоню. Хочу привести пример… Если спросить любого американца, какое произведение наиболее полно отражает их жизнь, историю страны, вектор мышления нации, почти все ответят: «Унесенные ветром». Отчего страдает женщина-героиня? От потери рабов? Имения? Нет. Рабов они еще наберут… уже не чернокожих, и по всему миру. Этот мир скопом будет работать на первую державу. Дайте срок. Имения отстроят не чета утерянным. Страдает она от потери положения. Статуса. И это главная трагедия. А статус той, заокеанской душе, дают только деньги. Таков ее главный комплекс. И вот ради этой мечты, к несчастью, но совершенно искренне названной «американской», она пойдет на всё. И добьется всего. Какова задача произведения? Показать пути. Возможность преодоления. Стоит только приложить силы. Правда, не те силы и приложенные не к тому. Но такова уж мечта. Классика. Западное христианство. Характеры, сюжетная линия и поступки героев — лишь инструменты.

— Ну и?.. — в нетерпении произнес Чехов.

— А у нас? «Тихий Дон», — продолжал Сергей. — То золотое для Шолохова время, когда, ещё заблуждаясь, что свободен, он сотворил чудо! Потом уже никому не позволяли делать этого. Его герой просыпался каждый день в постели простолюдина, добывал хлеб от зари до зари. Служил верой и правдой отечеству. И стал врагом. Врагом брату, соседу, обществу. Ему сказали: «Жил неправильно, а Бога нет». Обрушили устои, уклад, семью. И душа не может принять такого. Не согласна она воевать с собой! Вот как показан человек! Драма, что испытывает он, попадая в круговерть событий, несопоставима ни с какой потерей никакого богатства в мире. Потому что это драма души, и души православной. В которой нет места цели — быть богатым. Такая цель может быть только навязанной, и не душе, а разуму. Неразумен русский человек. Оттого и живет, по ихмнению, хуже. Леса не расчищены и травы не стрижены у нас. Другое терзает его — «за что?» Рвёт на части! До скрежета зубов! Именно такой вопрос волновал Достоевского, а объяснить пытались Гоголь с Толстым. И ни одному, подчеркиваю, ни одному писателю на Западе он не приходил в голову! Латинская душа другая. В этом факте и кроется смысл расхожего утверждения об особой духовной миссии России. Произносить которое стало дурным тоном.

Потеря маяков, ради чего жила Русь, погасшие костры — вот что убивает героя. Разрыв, пропасть лежит между чаянием русского и мечтой, навязанной как «примерный» образ жизни. Между православным взглядом на устройство жизни, семьи, отношения к земле, к людям, и взглядом чуждым, объявленным единственно правильным. Навязанным кровью. Убивает, оставляя иных жить! И великое славянское удивление этой способности «иных» мертвецов двигаться, чему и посвящен роман, исчезает сегодня в нас. Постепенно и неумолимо. Зараза косит беспощадно.

Он помолчал и, с трудом сглотнув, продолжил:

— Шолохов — переворот подхода! Трагедия духа! И прежде самого автора! Иначе получится ла-ла, а не книга. Это вам не американская мечта убить бога в себе, а русская драма вечного поиска ответа. Классика. Православие. Характеры, сюжетная линия и поступки героев — лишь инструменты.

— Я что-то не понимаю, к чему вы? — насторожился Чехов.

— Антон Павлович! Дорогой вы наш, прекрасный наш прозаик! Ну нет в душе героев ваших православия. Под лупой не рассмотреть. Из них и выросли современные мэтры! Один в один.

— А как же смирение? — Незаметно подошедший к ним Тютчев, чуть склонив голову вбок, искоса, но дружелюбно посмотрел на Сергея.

— Скорее равнодушие, даже, я сказал бы, отчаяние. А смирения если и есть, то, повторю, под лупой не рассмотреть. Отчего, Антон Павлович, в вас такое отчаяние? «Нежажда» жизни? Уныние и тоска? Ведь ищете, но не находите, пытаетесь идти, но так и не трогаетесь. Выдавливаете, но не то. Толстого сторонились, к вере холодны, в революцию не пришли. Кто вы? Кого из ваших двойников видели мы? Уходящего в долину или карабкающегося вверх? Сами остались посередине и персонажам не позволили… У всякого человека, у злодея и праведника есть обратная проекция, а у вашего героя нет. Он плоский, что ли… нет, даже точка. Ничто. Так кто же вы?!

— А вы? — Чехов старался говорить ровно. — В вас, молодой человек, говорит «нелюбовь». Да, да. Именно так, слитно. Возможно, мало любви в том, что писал я, но в вас…

— Э-э! Я же сказал, не допущу! — Председатель, последние минуты молчаливо переводивший глаза с одного на другого, почувствовал свой выход.

— Да нет, ваше превосходительство, ведь он, вполне возможно, прав, — в тоне Сергея уже не было решимости. — В каждом живёт такая «нелюбовь». В разное время, в разной степени. Это как отпечатки пальцев души — в остальном все они одинаковы. Абсолютно. Настоящее равенство. И единственное. Которого и можно достигнуть, вытравив то, что увидел Антон Павлович. А ищут другое — равенство возможности «подгребать». Но тогда тем более вынужден спросить вас, — он повернулся к человеку в пенсне, — кто же вы, если чувствуете это?

— Зачем вам это? — тихо произнёс автор «Чайки». — Пусть останется во мне… И потом… — он как-то странно посмотрел на Сергея, — совершенно не понятно, как люди справятся с богатством, даже там, в вашем будущем. Судя по словам Занусси. А если постоянно думать об этом, холод опустится в любое сердце. Даже сердце Данте, так же, как и Достоевского. Ведь они — близнецы-братья и оба встретились там — в «сумрачном лесу».

— Ого! — воскликнул Меркулов. — Вы и со вторым знакомы?

— Боже, за что же вам-то такие страдания? — прошептал Тютчев, взяв Чехова за руку.

Антон Павлович, как и делал это всегда, вздохнул, освободил руку и, отойдя на прежнее место, принял ту же позу. Всё осталось по-прежнему. Ничего не произошло ни в нём, ни в великом режиссёре современности. Они были заодно. Хотя и бранились. Сергей знал это.

Неловкую паузу, длившуюся несколько минут, нарушил помощник председателя:

— Так что… с папочкой… вот-с, на великого? — словно очнувшись, быстро протараторил он, протягивая сидящему увесистый пакет. — Изволите начать-с?

— Да бросьте! — то ли почувствовав неуместность обычного тона в таком разговоре, то ли от неясности предстоящей интриги, с раздражением ответил тот. — Такое происходит, прости господи, а вы — «изволите»… — Человек в аксельбантах в предвкушении развязки потер руки. — Посмотрим, посмотрим-с, прелюбопытные последствия могут быть-с. Послушайте, почтеннейший, — вдруг, будто вспомнив что-то, он протянул руку в сторону Меркулова с Сергеем, обращаясь к последнему, — там у вас… тоже не знают, как справиться с богатством? Чем озабочены? Однако-с! А постановка-то вопроса какова! — Председатель, не отводя взгляда от мужчин, похлопал помощника по руке. — Уж мы бы управились! Решительно упра-а-авились бы! Будьте покойны-с!

— Не знают. Наши не способны, ваше превосходительство, — без сожаления в голосе ответил Сергей. — Потому что нет ответа на вопрос, которого не возникает. Как заставить их подумать о своей нищете. Подавать им должны мы, только подавать.

— Ну уж позвольте, а справедливость? — не выдержал автор «Чайки». — А борьба за неё? Напрасна? Забыть, игнорировать? А как же забота о ближних, наконец?

— Так вы же призываете озаботиться достатком! Ближних-то. Вот ваша справедливость. Вполне революционная. Только, если она мотив, помните, справедливостьу каждого своя. Фюрер понимал её как исключительно национальную. Ленин и Македонский в Древней Греции как наднациональную. Бонапарт вообще оригинал. Зато способы «заботы» до удивительности одинаковы. Добавьте равенство и замаскируйте счастьем, которого там нет. Равенство, оно ведь перед Богом и ни в каком другом месте. Всё, знамя готово! Остается обмакнуть в кровь. Цена — сорок миллионов жизней. Согласны? Тогда сообщаю две новости. Плохая — за вас это сделали другие. Кстати, друзья. И это не совпадение. Очень, очень впоследствии оценили ваши заслуги. А вторая, хорошая — вы не увидели ужаса. Вас не стало. За таким знаменем кровь, Антон Павлович, потому что цель подброшена человеку одним и тем же существом, одной силой.

— Откуда вам все известно, сударь? — Человек в аксельбантах с подозрением посмотрел на говорившего. — Недурно также узнать, откуда понасбирали сих сведений?

— Читайте Гоголя, ваше превосходительство. Письма. И дневники Толстого.

— Это который… за орденом-с, из Малороссии, — зашептал помощник, склонившись к председателю.

— Дожили! — выдохнул тот. — Почитай, лет полтораста как схоронили, а всё идут! Письма-то идут-с! — И, нарушив логику сцены вытиранием со лба пота, добавил: — Как в Петербурге-то проглядели? И почему стало душно? Душно-то как!

— В какое убийственно-нездоровое время и какой удушливо-томительный воздух мы попали, — соглашаясь, покачал головой автор «Чайки».

— Так и дыры в кровле уже нет, ваше превосходительство! — улыбнулся друг Меркулова. — Времена-то другие! Любовь наступает!

— Ах: да… то есть да-с, — с нескрываемым сожалением произнёс Чехов, устало опустив голову.

Неожиданно Сергей повернулся к нему: — Простите меня, Антон Павлович. Ради бога, простите. В конце концов, я простая необходимость, через которую можно и перешагнуть.

Тот машинально пожал плечами.

Около минуты все молчали. Что-то просилось к действию. Запах уже витал.

— Давно, с банкета, всё хочу спросить. Какая всё-таки любовь нужна была вертепу девяностых? «Юнона»? Или «Остров»? — прошептал Меркулов.

Сергей посмотрел на режиссёра, понимая, насколько важен тому ответ. Тот чуть смутился, но настойчиво повторил:

— Так какая же?

— Обе. Обе любви… и ещё множество других. К примеру, «Суходол». Да вы и сами знали это. А Толстой вовсе не гений… Но только он понял, что человек не меняется в тысячелетиях, просто хоронит воспоминания, объявляет тленом. И превращается в тень. А помощник у него страх как известный.

Меркулов взял его руку и незаметно для остальных пожал.

Не отводя глаз, Сергей еле слышно спросил:

— Ну что, Василий Иванович, будете ставить «Три сестры», пьесу, которую сам автор называл весёлой комедией? Тут и при нём?

— А разве можно… разве можно что-то поставить в этой пещере? Ведь… — Меркулов осёкся, — мудрёно… — и, не закончив фразу, заметил изумление виновника их появления здесь.

Зал был уже не зал, и аксельбанты стали просто погонами, и на столе, отчего-то нахмурясь, красовался бюст первого президента России. Помощник же стоял в отличном костюме от Валентино. Но в пещере. По-прежнему в пещере. Той самой, где он оставил Джеймса. «Вот это символы! А ты Флоренский… Тот и мечтать не мог…» — пронеслось в голове Сергея.

— Так для того вы и здесь, — с усилием взяв себя в руки, выдавил он, чувствуя, что именно это должен сказать сейчас, именно это и должен сделать Меркулов.

Режиссёр, всё ещё находясь в шоке от происходящего, выдохнул:

— Тогда… тогда уж «Божественную комедию»! Только вторую часть. Обратную проекцию! Написанную истинным «Я» самого!

Старик исподлобья и внимательно посмотрел на незнакомца, словно изумляясь бесцеремонности предложения, согласия на которое, казалось, никто у него и не спрашивал.

— Он что, сошёл с ума? — произнёс Алигьери, повернувшись к Сергею.

Тот вздохнул и посмотрел на Меркулова:

— Да нет, господин поэт. Он действительно способен. Только он и сможет. Доверьтесь.

Данте с облегчением вдруг обмяк, но тут же, выставив вперед посох, выпрямился и проговорил:

— Тогда пусть слушает! — и, поднеся развёрнутый свиток к подслеповатым глазам, начал: — Почему же у человека отнимается всё? Почему происходит такое? Почему ослепший художник в приступе безумия просит у Бога новые глаза из чистого изумруда, но так и не получает их? Почему поэт, обнажаясь, рыдает на глазах толпы, но понять его невозможно, и ничего, ничего не прощается ему? Почему, не слыша сердца, творим и обманываем каждый раз, не жалея себя? Почему, научившись покидать тело, мы неизбежно возвращаемся к умирающему своему телу? А не оставим его, зная предназначение? Гибнем вместе с ним, но ничего не меняем? Почему, не желая умирать, умираем ещё при жизни, а не признавая смерти, содрогаясь, каждый день ищем её и в тысячный раз находим? И годы людей наполнены одним — бесконечным её поиском. Страшно успешным. Так для чего мы смотрим в мир? Для чего даётся жизнь? Неужели для этого? Не может такого быть. Не может быть бессмысленным нескончаемый поток мучительных смертей. Почему скрыт от нас смысл мучительности их? И если прекрасная цель есть оправдание смерти нашей, то отчего ожидание её так нестерпимо больно? Почему каждую минуту страшного ожидания хочется закрыть глаза и остаток жизни не видеть творимое людьми? Если и есть в мире эволюция, то имя ей — эволюция зла. Бездонны глубины совести, поражённые ею. Чудовищен размах. В этом втором акте двухтысячелетней драмы, в самом начале которой были объявлены и убийца, и жертва, силы быть подобием жертвы даёт нам великая надежда, которая так часто и на глазах иссякает у рядом идущих, превращая в убийц уже их. Успешно. Раз за разом, день за днём. Всё дальше и дальше уходим мы от себя, от близких. Всё ближе подбираемся к кошмару, ожидающему нас там. Всё чаще примеряем тот единственный костюм и пару обуви, что возьмём с собой из гор нажитого в последний путь. Оставив собранное в животной гонке следующим мертвецам. И если добро в людях не есть главный багаж на пути том, а процесс его утраты неотвратим, почему не объявить вершимое правдой века сего? Дьявольским «откровением»? Быть может, тогда сознаем, кем проложен путь, и очнёмся, и распрямимся. И, встав рядом друг с другом, звуком тысяч сердец заглушим бешеный зов демонов, увлекающих нас в пропасть…

Тишина стояла такая, что люди были готовы вздрогнуть от любой осыпавшейся горсти щебня.

— Согласны ли? Понятна ли вам мысль моя? — Старик повернул голову к режиссёру.

— Конечно, синьор. — Меркулов склонился в почтении.

— Тогда… тогда….

Неожиданно для всех Данте отвернулся к стене. В эти несколько мгновений заворожённые слушатели, очнувшись от оцепенения, охватившего каждого из них, начали недоуменно переглядываться, не понимая, чему свидетелями должны стать.

— Что ж, — повернувшись обратно и доставая из нагрудного кармана платок, произнёс великий скиталец. При этих словах все снова замерли — в глазах Алигьери стояли слёзы. — Коли так… коли ручаетесь… значит, судьба. Прошу вас. — Он взял руку Меркулова и трогательно вложил в неё пожелтевший свиток. Затем, не отпуская руки, подвёл того к боковой стене пещеры. — Начинайте же! — Посох упёрся в серые камни.

Губы режиссёра, без его на то воли, вдруг разжались, и, удивляясь самому себе, что тут же заметили остальные, он выкрикнул:

— Занавес!

Раздался шорох. Невидимая прежде ткань, рухнув откуда-то сверху, заскользила по полу и, словно нехотя, начала отползать в стороны. В открывшуюся щель, трепеща, пробился первый луч ослепительно-белого света. Прямо над нею, осветив серый диабаз, загорелись слова: «Оставь надежду всяк сюда входящий. В ней нет нужды, здесь всё получишь ты!».

В эти несколько мгновений вдруг застыла, отяжелев, незримая вечность поиска, ведущая человека от начала времён, раздумывая в последний раз, звать ли по-прежнему его за собой, не открывая трагическую неуловимость финала, или оставить безумный мир, увлекаемый все дальше и дальше отчаянной жаждой свободы.

Остановиться на первом мешала ей книга, приподнявшая завесу над перекрестием любви и смерти, которые больше не сойдутся никогда, а пойдут рядом. Пленяя людей или забирая их тени. А выбирая последнее, нужно было откликнуться на зов собственного отражения, уже крика отчаяния, оставив теням лишь эхо. Превратив в иллюзию жизнь по эту сторону бытия, с его театрами, картинами и котелками. И ускользнуть затем в уготованный великим изгнанником мир, полный волшебной музыки, ибо никто не отзовётся там на лукавое восхищение поиском пустоты.

В этих улетающих секундах её мучительных раздумий каждому из людей, кого привела всё-таки судьба в пещеру, а не только очнувшимся от оцепенения, вдруг открылось то невидимое, что так давно стало ясно великому поэту и провидцу. В день, когда положил он на бумагу последние двенадцать терцин.

— Стойте! Стойте! — незнакомый человек, блеснув очками, появился внезапно у входа и бросился к занавесу, стягивая его обратно.

Ткань замерла.

— Вот они где! Все здесь! И наш… Какова удача! Как тебе удалось их выследить, разностёклый? — не глядя на человека в красно-синих очках, воскликнул вошедший следом плотный мужчина высокого роста в стальном костюме, за которым, к своему удивлению, Сергей увидел… Хельму. Рот у неё был заклеен пластырем, а руки за спиной держала подруга. За ними маячила ещё одна фигура.

— А ты что здесь делаешь, Роан? — Стальной костюм удивлённо посмотрел на Меркулова.

— Никакой я вам не Роан! И никогда им не был!

— Даже так? Хотел забыть цену двадцати успешных лет? Чем оплачивал? Повторяя как заклинание между банкетами в «Метрополе»: «Я сделал себя сам, только сам!» — палец говорившего уперся в режиссёра. — Знай же! Только в моих силах стереть память. Другие ваяли твою тень, выталкивали человека в неё. Да он особо и не сопротивлялся. Живи, мучайся и помни! Впрочем, могу разбавить компанию. К примеру, твоим другом. Эй! Незамеченный слушатель! От меня не скроешься. Выходи!

Из-за нависшей глыбы в левом углу, к удивлению всех, показался человек. Аккуратный костюм выдавал в нем современника Сергея. Поправив очки, мужчина медленно подошёл к онемевшему Меркулову и взял того за руку:

— Здравствуй, дорогой. Ты-то как здесь? — произнёс он, оглядывая остальных.

— Юрий Николаевич?! Вот те на!..

— Расскажу… все расскажу… Так и не без твоего участия…

— Батюшки мои! — всплеснул руками Чехов. — Сам секретарь над писателями здесь… за углом! Ну прямо рояль в кустах! Что же ещё наворотили вы там, взявшись за нас? — Он с сарказмом посмотрел в сторону Сергея. — Опции-то отключайте. Хотя бы по одной.

— Боже мой, боже мой… — послышалось бормотание Тютчева.

— Фи… Как вам не стыдно, господа? — вошедший переменил вдруг тон. — Простонародные обороты, и в чьих устах? Я приземлю высокие устремления весьма легко. Поверьте, на вашем месте каждый потупил бы взор. Один уже убедился в моих возможностях, — он засмеялся, глядя на Сергея. — А всего-то напомню утверждение упомянутого здесь гения, то бишь Льва Николаевича, о таком близком некоторым предмете, как медицина, — он посмотрел на Чехова. — Размышляя о ней, знаток душ человеческих считал верхом безнравственности пользоваться исключительнойвозможностью сохранения жизни. То есть привлекая на помощь деньги. А как сегодня, друзья? Позвольте, с позволения общества, называть вас отныне так. Кто-нибудь в вашем проклятом небесами мире задумывается об этом?

Все молчали. Происходящее никак нельзя было объяснить логикой событий или действий последних минут. Лишь председатель пытался с силой оторвать погон с плеча, не замечая ехидства помощника, повторявшего его движения, только уже с красным платком в нагрудном кармане.

Сергей впился в него взглядом. Круиз, майские дети… «Ничего не стоит поломать жизнь даже в таких широтах…» — это был незнакомец с палубы!

— Но! — главный повысил голос и поднял палец вверх, прекрасно понимая состояние зрителей. — Гораздо интереснее, сдаётся мне, будет развитие темы. Ведь и носить дорогие часы, если тебе известны голод и нищета, пусть по газетам, также безнравственно. Думаю, возражений не услышу, — он ухмыльнулся. — Тогда идём дальше… или ближе? К неравнодушным до «высокого». Я не сбился? — Человек в стальном костюме обернулся к спутникам.

— В самую точку, ваша честь! — разностёклый почесал за ухом, с интересом глядя на обомлевших слушателей.

— Тогда, — продолжал первый с сарказмом, — вы должны отказаться от сытного стола, тёплой ванны, ну и, конечно, от шампанского! — он гоготнул. — Успокойте меня, господа, тьфу… друзья… Подтвердите, что неоднократно отказывались глотнуть «Вдовы Клико» по упомянутой причине. Ну не лезло в глотку. Или пару раз хотя бы застревало? Ну же! Ах, не припомните? Прокатывало легко? Понимаю. Как вас понимаю. При чём тут пузырьки? Меня тоже больше к «высокому» тянет. Например, к высоте количественной — плодовитости вашей, — он снова гоготнул. — Общество равняется на вас, коллеги. Не совестно? Нет? Ага, значит, думаете, равняется на других? Сегодняшних? Штампующих по роману в месяц? Переживаете, что ваши высоты превратились в бугорки? Выходит, я один в выигрыше, потому как не стою на месте. Меняю вовремя упряжку. Эстафета принята! Даешь новых пристяжных! Что, скисли? Успокою… В то же самое превращу и нынешних. Да с таким треском, что лопнут перепонки! Бац! И новые пристяжные… Уже подрастают! Вашими стараниями. — Он сделал глубокий вдох, наслаждаясь впечатлением.

Все, кроме гостей, стояли, понурив головы, будто принимая подступившую безысходность. Между тем спектакль продолжался.

— Или я ошибаюсь и вы прицениваетесь к другим маскам? — Стальной костюм скривил губу. — Так золотая уже есть, — палец повторно уткнулся в Меркулова, — а всё равно ведь бегаете в пристяжных! Суетитесь. Не подозреваете, какие кумиры падут в нынешнем веке. Крошка Наполеон с пьяницей и садистом Петром Великим, собственноручно рвавшем ноздри у своих подданных, у которых, опять же, самолично ещё не отсёк головы, покажутся мелкими сошками в череде «титанов». Никто уже не прославится убийством собственного сына. Слова, между прочим, вашего гения, — гость хлопнул ладонями и с удовольствием потёр их. — Всё это останется баловством, накрытым гигантской желтой волной процветания, безо всяких там «форточек» в Европу. Не она ключ к успеху, а лишь сквозняк и тянет холодом. Да и заглянуть в неё, оказалось, можно только с горы трупов. В болотах под Невой. И в какой бы зал масок вы ни переметнулись — стены внутри расписаны моим именем! Во всех! Славы, власти, достатка, почета. Ну и, конечно, свободы с патриотизмом. Вот такая мышеловка! Занимаюсь тем же, чем и вы. Видите, ваш. Точно ваш… по духу. Редкая мне честь… или сплошь ваша участь? Или, постойте… Чья-то участь быть моей частью. Каков каламбур? А? Ну… прозаики и поэты, драматурги и артисты, бунтовщики и русофилы… помогайте! О чём суета? О чести или об участи? — Он расхохотался.

— Эти идиоты, всесильный, возомнили, что обсуждают главное, — затараторил человечек, что вцепился в занавес. — Я всё слышал. Нравственность, условия особого мнения, взгляда, их право на существование. Некая всеобщая справедливость. Да что там, осуждают свободу! Короче, наш первый курс. Дети! Майские дети! Договорились даже о неизбежной метаморфозе в глубинах совести как автора с постановщиком, так и нашего брата актёра. Больше скажу… самих образов, выдуманных ими! Персонажей вместе с художником! Именно так! Будто бы первые меняют вторых, вообразите! Если, конечно, последние — люди. Героев корчат. Решились трогать тему. Ну прямо разлад души с умом! Как в пьесе у того… митрополита. И убеждают друг друга, если её, метаморфозы, нет… и той, и обратной — каюк искусству! — Он завертел головой так, что стёкла очков начали вспыхивать то синим, то красным цветом.

В какой-то момент Сергею показалось, что они запрыгали на его носу. И от неприятной мимики, бликов, от неуместной пляски слов и стёкол, изливающих неимоверную быстроту, будто подстёгивая время, ему стало не по себе. Правда, он тут же поймал себя на мысли, что «не по себе» ему вовсе не от этого и не от спектакля-подмены, а от фразы, которая первой прозвучала из уст «знакомого» по замку в Шотландии. «Возомнили, что обсуждают главное!» — вбежав, прокричал тот. Ведь сам Сергей, да и собравшиеся здесь силою таинственных, неподвластных ещё пониманию обстоятельств не «возомнили», а действительно считали именно так! Пусть по-разному, пусть по-своему каждый. Но что это смысл и задача творчества, а значит, и жизни всех без исключения людей, спешащих в эти минуты по своим делам где-то в Москве или Париже, в Черрапунджи или в райцентре, где родился Меркулов, застывшие в изумлении его собеседники уже не сомневались. И это «несомнение» было главным, что сближало их, делало не просто знакомыми, а уже чем-то единым. Едиными совестью, мыслью, которые, растекаясь их произведениями, должны были охватить, объединить и всех людей на земле, делая невозможным ничтопротивное человеку. Но всё ожидаемое было чудовищным образом прервано.

— А что? Что, по-вашему, главное? — вдруг в отчаянии закричал он изо всех сил и тут же, охнув от собственного голоса, ставшего чужим, замолк.

Все, включая разностёклого и даже ошарашенного председателя, уставились на Сергея. Лишь Грумонд спокойно, даже с некоторой ухмылкой оглядывал собранных в пещере, словно выпад мужчины, как и состав пленников, были ожидаемы для него.

Оцепенение нарушил Данте. Он как-то странно зашевелился, затряс руками и, повернувшись к остальным, дрожащим голосом воскликнул:

— Случилось страшное! Страшное! Если он здесь! — старик, не поворачиваясь, указал на Грумонда. — Самое страшное. Я знаю. Беатриче предупреждала меня. И они попадут туда! В мои двенадцать терцин! — Он посмотрел на занавес, низко склонил голову и беззвучно зарыдал.

Вдруг все услышали странный нарастающий гул. Как будто удары невидимого маятника, перемежаясь с шипящим звуком переводимых стрелок, приближали часы времён к таинственной пещере. Поэт вздрогнул, прислушался и, подняв голову, указал на Сергея:

— Это связано с вами, — тихо сказал он. — Связано с вами, — и, обессиленно сгорбившись, опёрся на трость. — Но куда? Куда переводятся стрелки? Неужели в забвение? Вы сдвинули плиту вечности, где в бездонности её глубин тысячелетия не могли сойтись воедино потревоженные страницами. Ни в ком. Неужели и вас через сумрачный лес? Неужели им удалось? А как могло бы быть! Как вставало солнце! Какой пробивался свет! Где же ты, Звезда Утренняя дня безвечернего? Ускользающая! — И голова его снова затряслась.

— Подождите! Ну подождите же! — крикнул Сергей. В его глазах тоже стояли слёзы. — Не может такого случиться! Неправильно всё это! Не сошлись они ещё! Не должны мы остаться без помощи! Не можем… иначе… На всё, на всё есть своя цена… я готов, то есть мы, мы… должны, обязаны… — он снова осёкся, будто лихорадочно нащупывал выход, не в силах сделать его видимым.

Убеждённость в собственной вине происходящего, делающей его одного ответственным за обстоятельства, что привели сюда не только нежданных гостей, но и охваченных ужасом людей, глухой, беззвучной болью терзая изнутри, выплеснулась на лице. И эта вина за желание лучшего, за благие намерения и такое же собственное бессилие перед их результатом заставляла уже самого Сергея вдруг почувствовать шрам на щеке ото рта к самому уху, и красный платок в невидимом кармане, и треск цветных стёкол, разлетающихся по полу из его собственных очков. И это уже он спускался в подвал, ведя за руку старуху в красной кофточке, уже он насиловал каждый день свою совесть, сливаясь со спешащими к нему все новыми и новыми Регондами и красностёклыми, помощниками и аксельбантами. С целыми легионами пишущих, рисующих и снимающих. С флагами и призывами, чьи труды и лозунги те, первые, мёртвой хваткой сжимали в руках. С массой других, незнакомых Сергею людей, чьи судьбы он только планировал вовлечь в этот круговорот событий и которые обрели реальные очертания, наматываясь на уже неподвластные ему чужие веретёна судеб. И, слушая удары таинственных маятников, со злорадством тянули к нему руки.

Казалось, вихрь событий, захватывая всё на этом свете, рвался к книге, самой дорогой и самой последней женщине в его жизни, которую любил и прижимал сильнее и сильнее. Прижимал, одновременно чувствуя над собой страшную тяжесть треснувшей мраморной плиты Кановы, и уже собственное сердце, чернея, глухо отдалялось в его настоящую жизнь, но совершенно с другим человеком.

Мысли, как слова и образы, проходя, проносясь перед ним, спасительно заслоняли направленные на него и полные надежды взгляды. И эти, в пещере, и остальные, всех смеющихся, любящих, расстроенных и снова смеющихся, и снова любящих людей. Но которые уже убивали, топтали и насиловали. И укрыться от них, как и от самого себя, можно было лишь на мгновение. Сергей очнулся.

— Так что же главное? — тихо повторил он свой вопрос.

— Главное? А ты покажи им свое левое запястье! Как тебе результат сотен страниц? — сталь костюма заколыхалась от хохота.

Сергей закрыл глаза. Уже несколько недель две зловещие цифры не исчезали. Когда он пришёл в себя, решив, что всё кончено, безразличие было единственным, от чего ему не хотелось избавляться.

Тем временем голос Грумонда грохотал:

— Что? Зеленеешь? А ты — «Что главное?» Но я отвечу! — Он посмотрел в глубину зала. — Вовсе не то, что собирались поставить вы! — Рука человека в стальном костюме описала полукруг. — К тому же ты, — он снова повернулся к Сергею, — заметил однажды мою способность выворачивать наизнанку ваши замыслы! Желание справедливости превращать в бедствия для миллионов. А воду в ручье желаний — в кровь! Вовсе не таинственная обратная проекция! Непонятная и недостижимая! А вполне видимое и стоящее вас. Истинное отражение! — Грумонд с хищной усмешкой обвёл присутствующих взглядом.

— Послушайте, — прошептал Меркулов, наклонившись к Сергею, — мне это перестаёт нравиться. Может, того, пора домой? Тем более я вычислил убийцу майских детей. Забыл сказать…

— И где же он? — Вопрос дался его знакомому с трудом.

— Был в кнессете. Там, над башней. А сейчас перед нами — красностёклый.

— И что, действительно они погибли?

— Точно. Один сгорел, другого убили, третий покончил с собой, ну, и так далее… Так где ваши женщины? Надо убираться. Кажется, их всего две?

— Две. Но помочь они могут только вместе. А одна очень, очень далеко. — Сергей, не глядя на режиссёра, безнадёжно развел руками. — Впрочем, вы кого имели в виду? — он с удивлением повернул голову, будто смысл вопроса только дошел до него.

— Ну, этих… ведьм.

— А… Так вон они, — и равнодушно кивнул в сторону входа. — Если только громко… — и усмехнувшись, добавил: — И то вряд ли…

Меркулов схватился за сердце:

— Конечно, крикнем изо всех сил, как тогда… Надо же что-то делать!

— Эй вы, о чём шепчетесь? Ведь вопрос задан! — Наблюдавший за ними красностёклый подскочил к мужчинам и, схватив обоих за руки, развернул их к Грумонду.

Тот, усмехаясь, прорычал:

— Смотрите же!

С этими словами, чуть повернувшись, он стал медленно вытягивать руку, словно отталкивая невидимое препятствие перед собой. Огромная, с растопыренными пальцами ладонь торчала из полотна рукава и, казалось, увеличивалась в размере на глазах. Геккон на одном из них, гордо подняв голову, шевельнулся и злобно ощерился. Неожиданно противоположная занавесу стена треснула, и вслед за каменной крошкой на пол повалились глыбы камня, открывая пространство за нею. Почти сразу же все услышали нарастающий ритмичный гул. Меркулов, мельком глянув на Сергея и думая, что это всё ещё сон, приблизился к провалу.

Тот последовал за ним и тут же увидел картину, которая была ему знакома по собственным строчкам:

«То, что происходило в гигантской долине, можно было принять за какой-то магический ритуал, охвативший тысячи людей. Их огромное количество, будто идущие на заклание, делали одновременно одни и те же движения, исполняя неслышимую для Сергея команду. Ритмично двигаясь вперёд, люди слегка покачивались в такт повторяемой одной и той же фразе: «Родился последний мужчина. Родился! Родился последний мужчина. Родился! Слова, переходя в такой же ритмичный гул, вместе с поразительной синхронностью шага вселяли неестественный и зловещий страх в оцепеневшего мужчину. Страх этот, неотвратимо надвигаясь на него, подавляя волю, переходил в кошмар, наполнял изнутри».

Теперь же он наполнял и остальных, втянутых в беду по его прихоти.

— А ты, глупец, думал, в безопасности! Так и не досмотрел концовку! Вспомни красный зонт! — услышал вдруг Сергей и тут же, увидев мелькнувшего сбоку Меркулова, рухнул с обрыва вслед, не успев даже понять, что произошло.

— Держи их! — раздался сверху чей-то крик.

— Хельма! — заорал он.

— Хельма! — отозвалось воплем режиссера эхо.

Через мгновение всё стихло.

Последний градоначальник Ялты сидел в своем кабинете, задумавшись. Из окон открывался прекрасный вид на крымскую яйлу, которым любовались его взоры на протяжении трёх лет. Но ни чудесная картина летнего вечера, ни журчание реки рядом с мэрией, той, что брала начало в темнеющей пропасти урочища Уч-Кош, не добавили хорошего настроения. Сегодня по пути на службу, одев темные очки и парик, чего никогда не делал, он увидел множество незнакомых лиц. Незнакомы они были ему по отсутствию улыбки, с которой неизменно обращались к градоначальнику помощники и окружение. Остановившись на мостике через реку, мужчина задумался над причиной. Впервые. Как и парик над сегодняшним поведением хозяина. Он, парик, до того привык к хорошему обращению дома, что не понимал, отчего потревожен; равно как и стоявший над водой никак не мог взять в толк, отчего люди, улыбавшиеся при его встречах с ними, сегодня так грустны, а некоторые и крайне. Может, они расстроены? Может, тем же, чем и я? А надо заметить, настроение градоначальника было испорчено одним: утром он вспомнил, что истекает последний год правления.

День прошел ужасно. Само собой, мужчина, в общем-то, неплохой по сути человек, не принял никого и не решил ни одного вопроса, которые, если честно, стали ему надоедать, ибо казалось, что он уже с год назад или два решал подобные. Но если думать так, рассудил градоначальник, то и дела за эти годы не сдвинулись ни на йоту. А такой вывод лишь более омрачил бы настроение, поэтому он решил остановиться на слове «казалось». Вспомнив чудесное слово, так часто выручавшее его, мужчина слегка воспрянул духом и, снова натянув парик, покинул кабинет, желая прогуляться и подышать морем. Благо для этого нужно миновать всего два фонтана, один из которых, у мэрии, не работал так давно, что никто уже и не помнил. Этот бедняга не занимал внимания его предшественников. Не тронул и нынешний, справедливо рассудив, что лишняя тайна, покрывающая дела, обязательно добавит загадочности и уважения граждан.

«Пусть лучше обсуждают это, чем…» — мужчина отогнал неприятную мысль, вспомнив, что все персоны на портретах главного кабинета непременно увязывали два понятия: тайну и уважение. Первое означало недоступность, а второе — признание. Градоначальник никогда бы не сказал о женщине: «она пораскинула умом», ведь, как и прежние, считал ум чем-то враждебным изящным атрибутам власти. Особенно настораживало именно это слово. Зато табличка на кабинете всегда была объектом пристального внимания атрибутов. Он, по настоянию, даже обзавелся евростремянкой и сам прибивал её на дверях всех вотчин, делая им приятное. «Как мало нужно женщине», — думалось наивному под стук позолоченного молоточка.

Воздух действительно был свеж, в отличие от идей и дум, посещавших последнего мэра на протяжении трех лет. Убежденность же, что дело в кабинете, где приходилось размышлять, успокаивала его все годы. И надо заметить, небезосновательно. Миновав красивое здание, примыкающее к почте, — бывший «Азово-Каспийский банк», где Шаляпин когда-то, при национализации, потерял свои деньги, мужчина подумал:

«Вот главная причина обиды знаменитости на власть! Вот почему он не вернулся в Россию. — И с удовлетворением заключил: — Ну, я-то из этих не тронул никого. Да что там, прощал всё! Опять же, послушание. По первому зову, на день чиновника… Хм, — он даже усмехнулся. — Мелковата братия… не та порода. Как там у Лермонтова: «Да, были люди в наше время…»

Через несколько минут он достиг ратуши и с удивлением оглядел толпу перед ней:

— Что вы делаете здесь? Кто позволил? — И, стягивая парик, нахмурил брови.

— Там идёт суд. Над капитаном очень дальнего плавания, — ответил полицейский и тут же, узнав градоначальника, зажал рукою рот.

Тот проследовал внутрь.

Прокурор был спокоен:

— Подсудимый забыл, что нас сто шестьдесят миллионов. Просто забыл… — он почесал щёку. — И потому прошу снисхождения…

— Позвольте! Позвольте! Это моя роль! — адвокат почти вывалился из-за стойки.

— Что поручено, то и говорю. — Бывший советник первого ранга невозмутимо поправил очки. — Снисхождения! — повторил он. — За то, что не допустил в кают-компанию сильных духом, кои зовутся в народе личностями из страха потерять мостик… — Ну, это по-человечески понятно… — пробормотал прокурор, перевернув страницу и высморкавшись, — где же конец? Ага… а также, принимая во внимание национальную русскую черту… боже, кто это написал? Прошу приговорить…

Градоначальник захлопнул дверь. Парик занял свое место.

Пройдя ещё немного, он остановился, увидев необычную картину: на роскошной набережной Ялты, напротив короткой аллеи, ведущей к самому лучшему театру, стоял в тот вечер одинокий режиссёр. Как известно уже читателю, Меркулов стоял задумчиво, глядя сквозь массу людей, обтекающую его тело с двух сторон, и молча протягивал им флаеры. Зеленоватые бумажки быстро расходились по рукам.

Градоначальник подошёл ближе.

— Я узнал вас, даже в парике, — проговорил режиссёр. — Наконец-то. — Он вздохнул и, улыбнувшись, протянул тому жёлтую бумажку.

— Что это? — продолжая удивляться, спросила власть.

— Тоже приглашение.

— Но почему не зелёное?

— Вам рано в театр. Вам в храм.

— Но я довольно часто бываю там. Когда положено.

— Увы. Холодный, самодовольный педант, регулярно посещающий церковь, может быть гораздо ближе к аду, чем проститутка. Это не о вас, — поправился режиссёр. — Слова британского священника. Разве не согласны?

— Да что вы говорите такое?! Возмутительно! Я прикажу немедленно удалить вас с набережной! — оскорбился градоначальник. — Эй! — крикнул он полицейскому. — Немедленно очистить помещение! Тьфу, мостовую!

Но тот даже не среагировал. Им не поручалось реагировать на возмущение простых граждан. Да и реагировать на новое обращение пока не привыкли. Люди же, не узнавая кричавшего, покатывались со смеху:

— Посмотрите на этого чудака, — восклицали одни.

— Наверное, он сумасшедший! — выкрикивали другие.

— Сходите. Там, в пятницу, будет особый духовник, не пожалеете, — услышал мэр тихий голос позади. Незнакомец наклонился почти к самому уху. Оттолкнув человека, мужчина сдёрнул парик с головы и крикнул:

— Это же я! Вы что, не узнаёте?!

Но полицейский был уже далеко. Люди же, сначала замолчав, быстро поняли, что камер никаких нет, ни стрекочущих, ни с решётками, и тут же начали задавать самые главные вопросы, а не те, что готовили раньше и к встречам.

— А правда вы слепой? — спросила пожилая женщина, у которой полицейские забили в околотке сына до смерти. — Нас, матерей, уже тысячи, милок, — добавила она виновато, словно извиняясь за неприятные тому слова.

— Да нет, он, наверное, глуховат, — сочувственно проговорил молодой человек в дембельской форме с перебинтованной рукой. — Может, видит, но не слышит? Может, оттого виновные в наших бедах и не могут никак потерять доверия?

— Что хотите, такой же инвалид, как и мы, — с жалостью посмотрев на градоначальника, прошептал совсем ещё мальчик со следами уколов на запястьях и, заплакав, добавил: — Мамка-то моя совсем спилась, слышите, дяденька? Работу отобрали, папка умер, теперь вот и мамка… — Лицо его исказилось от боли, и он закрыл его руками.

— Не слышит… Откуда? — раздались сокрушённые голоса.

— А читать-то умеет? — неуверенно спросил кто-то. — Вон и в газетах пишут.

— Не дают, наверное.

— Наверное… наверное, не дают. Ох, беда, беда… знать, судьба такая… на инвалидов, — раздались приглушённые голоса, и люди угрюмо начали расходиться.

— Да разве ж бывает такое? — крикнул им вслед удивлённый градоначальник. — В моем-то городе!

И он не лгал. Напомним читателю, что, будучи неплохим человеком по сути, он ни за что, зная об услышанном, не вёл бы себя так вальяжно, как делал это под стрекот камер. Ну, не позволил бы. Потому что посчитал бы такое неуместным в убитом прежними городке. И точно поменял бы убеждение, что осанка и покровительственный тон добавляют авторитета.

— Сходите, — услышал мэр уже знакомый голос. — Духовник особый.

Он вздрогнул:

— Значит, особый? А… что я скажу жене? Жене-то как объясню? — вспылил мужчина, снова натягивая парик.

— Она должна быть готова разделить участь, иначе это не жена, а так… И пойти с вами до конца. До самого конца. И не как те, что «последуют за мужем на каторгу и испортят всю каторгу». Мне почему-то кажется, она готова…

— Вы полагаете? — несколько спокойнее произнёс мэр, в третий раз за день натягивая парик.

— Да… Прочла письма к Смирновой, человеку любящему не только Ялту, но и людей. Втайне от вас. Да и двадцатое ноября. Теперь она боится ещё и Бога.

— Боится? — градоначальник задумался. — Да никого она не боится!

— Хельма, откуда ты? Тебя ведь…

— Ты обязательно должен досмотреть концовку! Вспомни, красный зонт!

— Да, да, — прошептал мужчина. — Я знаю.

«…А самые крупные капли дождя отчаянно и громко ударяли по листьям, дрожащим на тонких ветках. И те, отзываясь жалобным стоном, словно слыша томящие звуки двенадцати терцин, умирали, видя приближение осени. Осени жизни. Вдруг один из них, по имени Сергей, сорвавшись, упал прямо на клавиатуру, но не на ту, где место листьям вдохновения, удивлению человеческому, а на льстивую, чёрно-горбатую линию клавиш другого музыканта, хозяина и чародея замка двойников и обманщиков. Клавиш, что исторгают сладостную музыку снов обители фраков и бабочек, усыпляя человека. Чтоб не слышал он звуков подступающего времени буйства. Невидимого, но отторгаемого людьми прежде. Времени кошмара, приближающего смерть. Когда клавиши намокнут и станут красными. И листик тот, залипнув на них, не давал звукам продолжить свой путь, повторяя и повторяя собственное имя. Отодвигал сроки и умирал. Долго и мучительно, принимая боль и стон человеческий. Забирая их у людей».

— Теперь можно, — услышал он. — Теперь можно всё.

Несмотря на удалявшуюся улыбку Джеймса, сознание того, чтодолжен был совершить его двойник, в кого предстояло превратиться самому, повергло беглеца в смятение. Он никогда не думал, да и не допускал мысли, что рождённые им образы могут жить, покинув страницы. Овладевать теми, кто создал их, держать мёртвой хваткой, будь то музыкант или художник, политик или просто маска, скрывающая нечто. И уже они, эти образы, начинали диктовать людям то, чего не может, не имеет власти диктовать никто с того удивительного дня, когда прах, оживая, с изумлением смотрел на замечательные руки свои, отчего-то заканчивающиеся ладонями. Смотрел, ещё не сознавая, что их можно приложить к лицу любимого человека. Но и убить ими же. Что созданы они для первого, а образы и кумиры толкнут на второе, разделив его пополам. Навсегда.

Никогда ещё Сергей не видел так отчетливо и не понимал смерть. Не понимал, что она не только исчезновение из мира где смеются, ходят, читают и слушают. А разрушение, предательство своего собственного мира среди живых, уже читая, слушая и смеясь, смеясь, смеясь. Казалось, в эту минуту его оставили все мысли и желания, которыми бредил, все воспоминания о прошлом, что терзали прежде, все люди, так и не ставшие теми, кем должны были стать, продолжая идти рядом не только в тяжёлые и печальные, но и в самые дерзкие моменты его жизни. Не стали, справедливо считая блажью то, чем занимался он в такие моменты. Сергей и сам до сих пор лишь подсознанием понимал, что происходящее с ним в эти секунды, как и последние дни и месяцы было не просто цепочкой связанных событий, но и отражением всего прошлого. Его следов на этой удивительной земле. С самого детства. От первой обиды за двойку в дневнике до радости за недавние, но столь сомнительные успехи. Конечно, всё происходило не просто так. Как и не прост был путь сюда, через лабиринты и мрачные катакомбы, фантасмагории ужасных превращений, образы и живых людей, стоящих сейчас в глубине зала. Через тысячи далеко не случайных открытий и встреч в его жизни. И путь этот, став особым, от стола в самой большой библиотеке страны до каюты 218, тоже не был предопределён изначально. Он сам, только он сам, выбирал каждый поворот, каждый закоулок, стремясь заглянуть, рассмотреть все тёмные места, все хитросплетения близлежащих дорог, куда так часто и неожиданно сворачивали, исчезая, шагающие рядом, отклоняясь от прямого и открытого каждому при рождении пути. Сворачивали, снова и снова оставляя свои подписи на страницах книги странного замка в Шотландии, отдавая тепло холоду и двойнику, и отворачивались, не желая видеть, как тот раз за разом бьет их душу по лицу. Гонит её. А она стоит и плачет. Потому что идти ей некуда. Кто чудовищно ошибся, беря в руки мёртвое перо, кисти или просто увлекая других, думая, что зовёт к истине, которая предательски делает их не просто людьми. Губя тем самым уже не только себя. Превращая в пустое и ненужное весь труд, все свершения на всё более и более удивительной с каждым восходом планете.

Но после чудесной улыбки Джеймса появилось и то, в чём Сергей уже не сомневался. О чем смутно догадывался последние годы и что с такой ясностью предстало перед ним только сейчас. Кто-то неведомый, расслышав среди криков и воплей человеческих его крик, его вопль, видя уже другие мысли и желания, растущие в нём, и почему-то остановив взгляд, простёр к Сергею руку, источая искрящийся вал животворящего света на замершее творение своё. И вал этот, достигнув цели и столкнувшись, вселил в его душу состояние немого восторга величием и силой.

Неожиданно возникшее чувство удивительной радости от ощущения того, что, покидая прошлое навсегда, он обретает нечто недостижимое в прежних своих помыслах, заставило Сергея замереть. И там, у творения Леонардо, и за столом библиотеки, с промежутком в двадцать пять лет, и по пути от каюты 218, уже сейчас, перед самым факелом девяносто первой галереи. Только не мог он, не научился ещё сожалеть об отъезде, как сожалел о нём две тысячи лет назад наместник самой захудалой провинции Римской империи. Но замерли они оба. Именно это роднило их с тысячами, сотнями тысяч замерших в таком же восторге людей, что спешили по делам в Черрапунджи и в Москве, Париже и Лондоне, во всех райцентрах мира. Остановив бег свой от лёгкого ветерка, впервые тронувшего душу. Не понимая в изумлении, что от счастья в рождающемся отражении своём их отделяет лишь мгновение. Только шаг. Но уже зная, что ветерок тот и есть надежда всех изгнанных в Верону или «выдавливающих из себя раба». Всех, кто однажды, увидев, как пробивается свет из глубин колыбели совести, уже не сможет забыть чарующего тепла причастности к другой, неведомой прежде жизни. Неизменно обнимающей всех, кто заглянул на тайную вечерю.

Юрий Богданов.

Анна Курт.

Игорь Губерман.

Владимир Бояринов.

Елена Скороходова.

Юрий Богданов.

Журнал «Караван историй». Коллекция. 2012 «Дарья Шпаликова. Завещание отца».

Лев Толстой.

А. Чехов (письма).