«Все, я умер!»

Я встряхнул головой. Но сообщение на экранчике мобильного телефона, лежащего передо мной на компьютерном столе, никуда не исчезло. И от него веяло потусторонним холодом.

Потому что Паша Архимед был человеком слова.

Точнее, когда-то был человеком слова. Но время порой злой волшебник, оно ломает людей. И эта эсэмэска могла быть просто игрой. Его игрой. Или тех, кто решил сделать из него куклу. Или приманку…

Было время, я надеялся на него. Но он не оправдал надежд. Он стал другим.

Люди меняются — это закон природы. С годами меняются взгляды, отношение к жизни. Но остается какой-то стержень, который не дает окончательно согнуться. Когда я видел Архимеда в последний раз, этот его стержень проржавел и почти рассыпался. Передо мной был другой человек. И человек ли вообще? Или тень? Я не знал. Поэтому не мог довериться ему.

Потом он пропал. Я хотел его найти, понимая, что с ним что-то стряслось. Но тут грянула «Красная суббота» — серия терактов, встряхнувших всю страну, и мы выбились из сил, пытаясь выйти сначала на исполнителей, а потом и на заказчиков кровавого террора.

А когда я перевел дух, то так и не смог найти Архимеда. Он будто растворился. С квартиры съехал. С родственниками и знакомыми прервал общение. Обрубил все связи. Его мобильник был «мертв».

Однажды прозвучал звонок. И послышался какой-то неживой голос Архимеда:

— Может, мы заслужили это? И они сметут гниль?

— Кто они? Ты что мелешь, Паша?! — возмутился я. — Давай встретимся.

— Они правы, — и он прервал разговор.

Я выяснил, что на связь со мной Архимед выходил откуда-то из района Ленинского проспекта, но мне это ни о чем не говорило — он мог оказаться там совершенно случайно. И вот сегодня его телефон выплюнул жутковатую эсэмэску.

Я постучал ногтем по экранчику мобильного телефона, будто призывая его выдать что-то еще. Позвонил по номеру, но услышал: «Абонент находится вне зоны действия сети».

И что мне теперь делать? Проигнорировать эсэмэс-сообщение и оставить старого товарища и ценного помощника наедине со своими личными бесами и со своей личной смертью? Это не для меня. Надо попытаться найти его.

Но где искать его в пятнадцатимиллионном городе? Если он вообще в Москве… В программе «Поле чудес» есть такая подсказка — звонок другу. Главное, чтобы друг был сведущий и авторитетный.

— Срочная ситуация. Нужна помощь, — объявил я, набрав номер.

— Что стряслось? — послышался уверенный голос Куратора.

За что я люблю моего руководителя — так это за быстроту реакции. Он моментально въезжает в тему, и через минуту готов план с перечнем исполнителей, необходимых средств и ресурсов. И пока не потеряешь его доверие — можешь смело просить о чем угодно.

— Понял. Принял. Жди, — сказал он.

Дальше — дело техники. Технари за считаные минуты установили, что телефон, с которого пришло сообщение, был активизирован сегодня на полчаса. Использовался только для одного сообщения.

Базовая станция мобильной связи, через которую осуществлялся вызов, покрывала где-то квадратный километр в районе Чертаново. С этим уже можно работать. И совсем не обязательно срываться и бежать на место, совершать хаотические движения. На дворе информационный век со всевластием баз данных и электронных средств слежения. Сегодня вес имеют не столько связи и деньги, сколько доступ к информации. Есть информация — будут деньги и связи… Я этот доступ имел.

Используя личный пароль, я подключился через компьютер к информационной полицейской системе Москвы, в которую сводятся изображения с видеокамер на домах и в подъездах. При желании можно просмотреть все видеозаписи за достаточно продолжительный период времени. Чем я и занялся.

Через полтора часа глаза мои слезились от напряжения. Но тут я хлопнул ладонью по столу:

— Ну, вот и ты, родной!

Разрешение картинки на экране было неважным. Но все равно видно было достаточно четко, как из подъезда выходит субъект, в котором я с трудом опознал Архимеда. Дело даже не в том, что он осунулся и похудел. Он сдулся. Из движений ушла былая легкость и энергия. Это была оболочка.

— Эка тебя прижало, — прошептал я.

Я просмотрел другие записи с этой камеры. Последний раз стеклянный зрачок поймал Архимеда два часа назад, когда он заходил в подъезд. Оттуда он не выходил, из чего следовало, что сейчас находится там.

Я посмотрел на карту Москвы. Итак, мне ехать часа два, если на машине по пробкам. И где-то час, если на метро.

Мы не гордые. Нам и лучший в мире метрополитен имени Ленина подойдет.

Я натянул невзрачный черный плащ, нацепил кепку. Оружие нам надо? Не надо. Мирный человек идет по своим мирным делам. Пока не видно, в кого стрелять, — значит, обойдусь без ствола.

До метро «Перово» мне десять минут ходьбы — рукой подать. Ну, в путь.

Погода была на редкость гнусная — порывистый ветер, мелкий дождь со снегом, глубокие лужи. Весна старательно обходила столицу стороной, будто и не замечала. В близлежащих областях было уже тепло, весело струились ручьи и светило солнце, а Московский регион зиял на карте России мокрым холодным пятном.

Настроение тоже было тревожное и слякотное. Мне не нравилась погода. Не нравился старый приятель Паша Архимед. И уж совсем не понравилось, что ботинки промокли, а на подходе к цели — длинной, покрытой голубой плиткой девятиэтажке — меня окатил грязной водой из-под колес шустрый «БМВ» с джигитом за рулем.

— Чтоб у тебя хвост с чешуей вырос! — выругался я.

Так, спокойствие, только спокойствие. Я уже на месте.

Двери в подъезды шли со стороны улицы. Нужный мне пятый подъезд — прямо за павильоном «Крошки-картошки», где посетителя радушно потчуют чернобыльской картофелиной-мутанткой величиной с дыню.

Остается узнать квартиру Архимеда.

— Иди сюда, — властно поманил я пальцем дворника-среднеазиата, волокущего через двор свою законную добычу — небольшой «Панасоник», выброшенный кем-то из жильцов.

Мой властный тон, свойственный участковым и заслуженным учителям Российской Федерации, возымел моментальное действие. Таджик поставил телевизор и подскочил ко мне.

— Пашу знаешь? — спросил я. — Длинный такой.

— Знаю. А тебе зачем? — насторожился таджик.

— Обнаглел? Родную полицию не признаешь?

— Так бы и сказал, товарищ начальник. Сто одиннадцать квартира, да. Точно. Я ему туда ящик таскал.

— С динамитом?

— Зачем обижать?

— Ладно. Лети дальше, орел.

Домофон не проблема — на этот случай у меня есть универсальная открывашка. Пять секунд — и похожий на отвертку прибор перемигнулся. Замок гостеприимно запищал и щелкнул.

Я поднялся на седьмой этаж.

Вот и квартира. Дверь как дверь. Деревянная, обшарпанная, не новая. Но крепкая.

Я нажал на кнопку звонка.

Никакого отклика.

Толкнул дверь. Нажал на нее сильнее.

Что-то хрустнуло. Дверь подалась.

Я сделал шаг вперед…

Для того, чтобы меня убили! 

Началось светопреставление полгода назад.

Сначала были выстрелы.

Вологодская область — из переделанного под стрельбу боевыми патронами газового пистолета на пороге храма Пресвятой Богородицы расстрелян отец Иоанн. Молодой, спортивно сложенный, целеустремленный убийца в серой войлочной куртке с глухим капюшоном не тронул оторопелых старушек, толпящихся в это время у церкви. Только произнес громко и как-то жестянно:

— Ложное слово отольется свинцом!

Через неделю ранним утром во дворе жилого дома в Костроме неизвестные прошили из автомата ППШ времен Великой Отечественной войны митрополита Макария.

«Сгорят ложные пророки» — свидетели хорошо запомнили эти слова.

Потом рвануло взрывное устройство на вечерней службе в Воскресенском соборе в Великом Новгороде. Следом прогремел взрыв в церкви Пресвятой Богородицы в Ростове-на-Дону.

Время от времени сатанисты практиковали подобные публичные жертвоприношения. Полиция боролась с исчадиями ада с переменным успехом. Вообще версия о какой-то секте свихнувшихся фанатиков подтверждалась рядом обстоятельств. Тут и используемое оружие — переделанные под боевые патроны газовики, стволы времен войны — удел дилетантов. Профессиональный преступный мир и террористы гораздо более требовательны к оружию. И объекты посягательств — религиозные учреждения и представители традиционных религиозных конфессий. И речи о лжи. И демонстративный характер совершенных преступлений. Сектанты — однозначно.

Хотя серия была слишком короткой, чтобы делать какие-либо определенные выводы, но версия сатанистов стала основной у сыщиков, которые связали эти убийства воедино.

Полиция и госбезопасность трудились ударно. Отрабатывали контингент — сектантов, искателей откровений и «истинных духовных путей», психбольных. И без какого-либо толку.

Когда однотипные теракты покрыли значительную часть России, правоохранительные органы пришли к однозначному выводу — действующая разветвленная экстремистская сеть носит межрегиональный характер, у террористов есть источники информации и опорные пункты по всей стране, налажено снабжение оружием и взрывчаткой, разработаны меры противодействия правоохранительным органам, а значит, имеются хорошие консультанты. Обычно такими возможностями обладают исламисты, поэтому появилась еще одна вполне правдоподобная рабочая версия: экстремистская исламская группировка истребляет оплоты «ложной веры» — христианства. Но тут самодельное взрывное устройство жахнуло на сборище правоверных в Казани. И в Башкирии около мечети, тяготеющей к учению Аль Вахабба, прихожан проредили картечью из проезжающей машины.

Когда почва была удобрена трупами, началась информационная война.

После каждого нового теракта в Интернет сбрасывались сообщения якобы от идеологов этих терактов: «Реки крови смоют сорняки лжи. Священный огонь развеет ложь. Ложь. Ложь…»

Ложь являлась краеугольным идеологическим камнем нахлынувшей волны террора. «Мир погряз во лжи. Ложь серной кислотой разъела души. Ложные кумиры, ложные цели, ложные отношения. Ложь проросла ядовитым плющом. Ложь призывает на головы погрязших в ней гнев Божий. И нет такой цены, которую нельзя заплатить в борьбе с ложью…»

Наших противников мы назвали «правдолюбами».

Несмотря на широкий размах террористической деятельности — за полгода одиннадцать терактов, сорок пять убитых, множество раненых, — расследование зашло в тупик.

Два месяца назад было принято решение поручить координацию работы всех силовых ведомств по тематике «правдолюбов» Управлению «Н» ФСБ России (нелегальная контрразведка). Вслед за этим была подключена группа «перевертышей», состоящая из вашего покорного слуги и еще нескольких терминаторов-затейников, которые находились под моим началом и составляли группу «Контртеррора». Есть в «нелегальной контрразведке» такие законспирированные силовые ячейки, призванные решать проблемы с террористами их же методами.

До сего дня всей правоохранительной махине не удалось установить ни одного исполнителя или заказчика терактов. Никаких реальных следов. Отработка сект не привела ни к чему. С учетом используемого террористами оружия были проведены широкомасштабные мероприятия по «черным копателям», по передельщикам стволов — тоже без видимого результата.

За годы работы я приобрел хорошие оперативные позиции у правых, левых экстремистов, в оппозиции. Много чего знал о воинах джихада и немало отправил их в райские кущи к гуриям. Но тут было что-то другое.

Я поднял все источники оперинформации, переговорил с десятками людей. Никаких подвижек.

Все это было очень странно. Террористы не живут в безвоздушном пространстве. Они ходят с нами по одним улицам, отовариваются в одних магазинах, живут по соседству, дышат одним воздухом. Они не прилетают из космоса. Значит, на нашей грешной земле должны оставаться следы. В воздухе должна витать информация о них. И наши мастера по поиску следов и извлечению из окружающего пространства полезных фактов должны были наткнуться на что-то. Но до сих пор не наткнулись. Это вызывало недоумение. И тревожило. Даже не просто тревожило — от этого было как-то неуютно, и мерзкий страх холодил позвоночник. Страх неизвестности. И ощущение чего-то большого и жутковатого, притаившегося рядом.

Я готов был осуществить любое внедрение, шагнуть в пропасть или к черту в пасть. Но куда внедряться? Где те люди, которые знают хоть что-то о «правдолюбах»? Их должно быть много рядом с нами. И где они?

И тут я вспомнил об Архимеде. Это был мой старый знакомый, программист от бога. Время от времени я нагружал его различными поручениями, когда требовались услуги хакера или консультации в сфере информационных технологий. Он сильно помог по делу о кибертеррористах — переиграл их на их же поле. Тогда мы предотвратили много бед.

Была у него слабость — время от времени он с головой погружался в различные духовные лжеучения. Тогда взгляд его дичал, и он начинал вещать о гуру, мантрах, мыслеформах, биорезонансе и просветлении сознания.

Полгода назад он совершил очередное погружение в пучины мракобесия. Перед тем как исчезнуть, он заявил мне, что, наконец, нашел свой истинный дао — то есть путь духовного развития.

Он тогда говорил много ерунды, которую в здравом уме запомнить невозможно. Какие-то вибрации энергий, квантовые переходы человечества, Атлантида с Шамбалой, код Библии. Обычный набор псевдонаучного бреда. Но из всего этого врезались в память несколько слов, которые впоследствии оказались знаковыми:

— Мы все погрязли во лжи. Настала пора смести ее с этой земли.

Ложь! С этим словом на устах террористы врывались в церкви и мечети.

Получалось, что Архимед каким-то боком причастен ко всему этому.

Когда я понял это, то попытался найти приятеля. Но тогда не получилось.

И вот этот звонок. Смертельный звонок. 

Я упал на пол.

Мешком. Некрасиво. Неэстетично…

Удар был силен. Бил меня здоровенный громила, больше ста килограммов живого веса, похожий на боевого быка с корриды — ни капли жира, целеустремленная смертельная энергия.

И в кулачище зажат кастет.

Против такого удара шансов у меня не было.

Где было мое хваленое «шестое чувство», когда я толкал дверь квартиры и шагал в дверной проем? Даже слабенько не зазвонил тревожный колокольчик в сознании.

Так вот и гибнут бывалые вояки. Стоит на миг отказать этому самому «шестому чувству», которое не раз выручало в самых гибельных ситуациях, и на твоих похоронах уже играет траурная музыка.

Но это самое «шестое чувство» все-таки включилось — в самый последний момент. Когда на меня снизошла уверенность, что моя черепушка вот-вот будет разнесена вдребезги.

И я сделал единственно возможное — рухнул на пол.

Коррида началась!

Инерция вынесла моего противника чуть вперед, его колено пришло в соприкосновение с моим плечом — будто трактор наехал. Хорошо удар пришелся вскользь.

Бык отпрянул назад.

А я зацепил руками щиколотки его ног, приподнялся, толкая его больным плечом в область живота.

Такой вот реслинг.

Я тоже парень немаленький и физически неслабый, однако сдвинул тушу с трудом. Но зато результат получился на славу. Противник пролетел через прихожую, снес дверь спальни и тяжело рухнул на линолеум.

Я стал подниматься и краем глаза поймал справа от себя движение. В конце коридорчика, у входа на кухню, стоял куда менее габаритный субъект — коротко стриженный, с пышными усами.

И у него было передо мной огромное преимущество — какой-то корявый, но от этого не менее устрашающий пистолет с наверченной на ствол трубой глушителя. Звук выстрела будет тише, чем от пробки из-под шампанского. Но дырка от этого менее смертельной не станет.

Я резко завалился на бок, стукнувшись о стену — бой проходил в малогабаритной московской квартире, где пируэт не сделаешь.

Чпок — казалось, пуля прошла по волосам и увязла в стене.

Вторым выстрелом он меня достанет — между нами чуть более двух метров. А я лежу на боку, упершись в стену, так что стрелять он будет в упор.

А кто же мажет в упор?

Рука сама вцепилась в ковровую дорожку, и я резко дернул ее на себя. Нет, мой противник не загремел картинно костями по полу. Он качнулся, скакнул козлом и удержал равновесие.

Но и этого хватило, чтобы предназначенная мне пуля ушла вверх, чиркнула по потолку и срикошетила от стены.

А я камнем, выпущенным из пращи, уже ринулся вперед. И кинолента событий понеслась с нарастающей скоростью.

Два метра. Это один прыжок. А ствол снова наведен на меня. Есть лишь секунда. Сложенные наконечником копья пальцы летят вперед.

Неприятный хруст — это перемалывается горло противника.

Удар силен. Бандит летит на кухню, сносит там кухонный столик. И растягивается у батареи в неестественной позе.

Я по инерции тоже пролетаю туда. Удерживаюсь на ногах, схватившись за дребезжащий холодильник «Атлант».

Любоваться, как усатый подергивается на обломках стола, а из его горла вырывается отвратительное бульканье, у меня нет времени. Этот мне больше не соперник, но сзади еще один.

Нельзя забывать о тех, кто за спиной. Это одна из основ выживания. Нельзя увлекаться. Нельзя почивать на лаврах.

Я оборачиваюсь и вижу в коридорчике быка. Он поднялся, покачивается, но готов к схватке. И он не собирается вступать со мной в рукопашный бой.

В его руке пистолет — кажется, «вальтер Р1».

Я падаю на колено и кладу ладонь на выпавший из рук усатого пистолет с глушителем.

Даже не подняв оружие, из нижнего положения, нажимаю на спусковой крючок.

Пуля впивается в ступню противника, и он тоже припадает на колено.

Но опять направляет ствол на меня.

Подхватываю пистолет. Еще раз жму на спусковой крючок.

Хлоп — и у быка появилась новая дырка промеж глаз.

Семимиллиметровая пуля — она мелкая, но крепкая и острая. И нет человеческого черепа, который она не возьмет.

Я перевел дыхание и обессиленно уселся на пол, прислонившись к стене с грязными желтыми обоями.

Несколько глубоких вдохов и выдохов. Унять головокружение, чуток приглушить рвущееся из груди сердце.

Хорош! Хватит рассиживаться!

Встаю, все еще сжимая пистолет. Усатый еще подергивается — но не жилец. Еще когда костяшки моих пальцев вошли в соприкосновение с его шеей, я знал, что он уже труп.

Я прислушиваюсь.

Из большой комнаты доносится какое-то постанывание и сопение. Там еще кто-то есть. Но я почему-то на сто процентов уверен, что он не представляет опасности.

Хотя береженого бог бережет.

Я пробираюсь по стеночке. Из небольшой квадратной прихожей идут две двери в комнаты. Дверь в спальню выбита тушей быка. За ней никого.

В столовую дверь закрыта. Отступаю, едва не спотыкаюсь о тело бугая. Подаюсь вперед и бью ногой — дверь распахивается.

Держа ствол перед собой, врываюсь внутрь. Пригибаюсь и ухожу влево, готовый в любой момент нажать на спусковой крючок.

Как я и ожидал, старания мои оказались тщетны. В двадцатиметровой комнате, обставленной в традиционном советском стиле — стенка из ДСП, диван и несколько стульев — никакой опасности нет.

Зато там есть Архимед. Вот он, в углу, рядом с опрокинутым на пол ящиком древнего телевизора «Сони-тринитрон». Привязан к стулу тонкими нейлоновыми веревками — порвать их невозможно, а при неловком движении они больно впиваются в кожу.

Мой друг живой!.. Но уже не жилец.

Рот его заклеен скотчем. На лице — кровавая полоса. Мочка уха отсечена.

Но это полбеды.

Живот — сплошное красное пятно. На полу нож с длинным выкидным лезвием. Никаких сомнений — мой приход прервал кровавую расправу.

Архимед дернулся. Приоткрыл глаза. Уставился на меня.

Я, насколько мог аккуратно, отклеил от его губ скотч.

— Ты… Чак. Ты… Я знал… Поздно…

— Ничего не поздно. Сейчас «Скорая» приедет. Подлатаем тебя, — попытался я его успокоить.

— Не… не выйдет…

— Выйдет.

— Я… ухожу… Возьми записи. Они не — должны…

— Какие записи.

— Тая… Записи… Дом… Тая…

На его глаза навернулись слезы.

— Больно… Они хотели… Я сам… На нож…

— Кто эти уроды?

— Зверь… Он зверь… Ангел Заката… Он главный… Найди… Убей…

Архимед вновь дернулся. По его телу прокатилась судорога. И он обмяк.

Все!

Я научился чувствовать этот момент — сколько раз при мне освобожденная от оков тела душа улетала в неведомые выси. Будто слабый ветер прошуршал.

— Эх, Пашка, как же ты так…

Я находился в квартире с тремя трупами.

И мне оставалось только осмотреть тела и квартиру в надежде найти тут что-то интересное. Устранить следы своего пребывания. И слинять.

И сделать это как можно быстрее. 

— Да смоет кровь лживый папский престол! — С этим громогласным кличем ворвался в католический храм Святой Марии на Луганской улице в Москве опрятно одетый мужчина. В стильном длинном плаще он напоминал бизнесмена средней руки, однако отстреливал прихожан, собравшихся на утреннюю мессу, методично и равнодушно, как Терминатор.

Сыпались отстрелянные гильзы. Щелкал затвор восьмизарядного помпового дробовика «ремингтон 870».

Люди падали на пол, прячась под скамьями, по углам храма, выбегали на улицу. Кто-то попытался остановить убийцу, но безуспешно.

Он продолжал уничтожать жертв. Когда кончились патроны к помповику, достал старый «ТТ» и опустошил магазин.

Выстрелы услышал проезжавший мимо наряд вневедомственной охраны.

Сотрудники полиции ворвались в храм.

Убийца только отщелкнул магазин «ТТ» и вставил новый. Высадил пулю в визжащую женщину, прикрывавшую своим телом онемевшую пятилетнюю девочку с большими белыми бантами в пышных волосах.

— Замри, урод! — заорал полицейский, вскидывая автомат.

Убийца развернулся и выстрелил в полицейского. Пуля царапнула шею стража порядка.

Ответная очередь смела убийцу.

— Да падет ложь, — были последние его — слова.

Место происшествия только начала осматривать следственно-оперативная группа, а туда уже слетелись, как воронье, представители телекомпаний, тут же принявшиеся вещать в режиме прямого эфира:

— Убийца не опознан…

— По версии следственных органов, теракт может быть звеном в цепи актов насилия в отношении представителей религиозных конфессий.

— Правоохранительные органы, похоже, самоустранились от раскрытия преступлений. Что ставит вопрос о результативности реформы правоохранительной системы, закончившейся лишь ростом государственных расходов.

И дальше в том же духе. Обычный стон и причитания. Обычные репортажи телевидения катастроф.

Куратор приглушил звук, оставив безмолвные фигуры кривляться перед телекамерами. Пошли кадры с машинами «Скорой помощи», трупами на полу храма.

— Плохо, — сказал Куратор. — «Правдолюбы» отметились по всем конфессиям.

— Толерантность на марше, — сказал я, прихлебывая крепкий кофе, приготовленный с помощью кофейного автомата, который пыхтел на кухне конспиративной квартиры. — Чтобы никому не обидно.

— Никак не могу понять, чего они хотят.

— Власти и денег, — пожал я плечами. — Обычным сумасшедшим такие масштабы не под силу.

— Верно. Но какие власть и деньги приобретешь, взрывая церкви?

— Трудно сказать.

— У них есть резоны. Есть цель. Есть план. И это только начало… Ты уверен, что твой покойный друг, как его, Сократ…

— Паша Архимед.

— Архимед имел какое-то отношение к «правдолюбам»?

— Не факт. Но похоже на него. Он был склонен к духовным поискам. И вполне мог прибиться к сектантам. Человек незаурядных способностей, он мог представлять интерес для нашего противника.

— И что случилось? Почему он начал подавать сигнал СОС?

— Скорее всего, протрезвел и понял, что попал в болото, которое затягивает его. И надеялся, наверное, на мою помощь. А я опоздал. Ненадолго — на считаные минуты. Но опоздал.

— Не надо только драмы и слез, — пренебрежительно отмахнулся Куратор, не выносивший сантиментов. — Что было, то прошло.

— Вы, как всегда, правы.

Он на самом деле прав. К чему лишние эмоции? Мне и раньше приходилось опаздывать. Терять друзей. И я никогда не размякал от этого, не садился на стакан. Воспринимал это внешне спокойно. Только еще одна гирька ложилась в груз на моей душе, который мне приходилось нести. И однажды этот груз может стать неподъемным.

— Похоже, он сбежал от них, — выдвинул я предположение. — Узнал что-то важное. Они настигли его. Порезы — это интенсивный допрос, чтобы выбить показания… Паша — он был упрямый. И никогда не сдавался, даже когда выхода не было. И дернулся, сам напоровшись на нож. Он всегда говорил, что есть вещи хуже смерти.

— Что нам дает эта ситуация?

— Для начала надо установить личности киллеров, которых я грохнул. И попытаться отследить жизнь Архимеда. Чем он занимался, как попал в сети «правдолюбов».

— Это мы сделаем.

— Учтите, Архимед любил прятать следы. Это была такая игра.

— Но ты все-таки нашел его. Хоть и поздно.

— Значит, он хотел этого.

— Какие еще тут есть варианты?

— Его последние слова, — заметил я. — Как я понял, он оставил нам какую-то заначку. Может быть, за ней и приходили киллеры. И интенсивный допрос был связан с ней.

— Если бы он еще и сказал, где эта заначка.

— Он назвал имя. Тая.

— И кто такая эта Тая?

— Одно известно наверняка — женщина. — Я усмехнулся. — А кто она? Знакомая. Попутчица. Родственница. Не знаю.

— Не густо.

— В вашем распоряжении весь полицейский механизм страны, Александр Аверьянович. Неужели вы не найдете ее?

— Спасибо, что напомнил о моих возможностях. Обязательно воспользуюсь твоим советом.

— И побыстрее, пожалуйста.

— Горазд ты указания раздавать!.. Мы на пороге серьезных событий, Сергей. «Правдолюбы» заявили о себе в полный голос. И теперь будут публично декларировать свою платформу. Играть на публику. Агитировать. И лгать.

Куратор как в воду глядел.

Через день на канал Си-эн-эн был сброшен меморандум, который тут же был передан в эфир и пошел гулять по мировым СМИ. 

Меморандум, в отличие от большинства многозначительных заумных посланий и заявлений подобного рода, был изложен простым и ясным языком.

«Братство судного дня считает своим долгом уведомить человечество.

Цивилизация в современном виде идет по пути преумножения лжи. Истины затерты и извращены. Мыслители, священники, деятели культуры и науки выстилают мостовую камнями ложных истин, и они ведают, что творят.

Отец Лжи, Диавол, поселился в каждом из нас. Он ежедневно путает указатели на нашем пути и кружит нас бесконечными запутанными тропинками.

Настали времена, когда пророчества не сбываются. Настали времена, когда святых не слышат. Настали времена, когда ложные идолы учат нас правде и добродетели.

Сопротивление и выстраивание правды внутри себя для человечества невозможно, потому что жизнь во лжи нравится человечеству. Ибо стяжание материального стало тем фетишем, который позволяет радоваться благам земным и закрывает врата небесные.

Эта ложная дорога может быть бесконечной, ибо погрязшие во лжи поводыри наделены огромной силой от лукавого. Конец света, который должен был состояться в сотом году, потом Божьей Волей перенесен на тысячный и на двухтысячный года от Рождества Христова, не состоялся. Пророчества разрушены, ткань мира лопнула. Царство Божье не придет!

Не придет?

Придет. Мы приведем его. Мы разделим заблудшее человечество на агнцев и козлищ и бросим его к небесному престолу на суд.

«Что можете вы?» — спросит нас простой человек.

И мы ответим простому человеку — мы можем все.

Мы будем преследовать и выжигать ложь. Мы будем смывать ее огнем и кровью. Нет таких средств, которые мы не готовы использовать, чтобы приблизить Судный Час. Ибо боремся за истинный небесный мир с миром теней, который окружает нас.

На этом пути все прощается НАМ, идущим по верному пути, который указывает нам ПОВОДЫРЬ. Мы освобождены от морали и жалости, от сострадания и боли. Мы можем все. И мы готовы на все. И не будет для НАС преград.

Этот мир будет низвергнут.

Будут низвергнуты лживые храмы и сожжены лживые книги.

Будут вырваны лживые языки.

От Правды не скроется никто.

Спасутся немногие.

Спасутся те, кто идет по нашему ПУТИ. Кто приближает конец времен. Те, кто идет с нами плечом к плечу. И каждому спасенному будет — сделан дар — взять в Царствие Небесное две — души.

Только две — детей, родителей, партнеров — выбор за каждым.

Ждите пятницы. Ждите акт очищения.

Мы любим вас.

И из любви будем убивать».

Обращение взорвало мировые СМИ и Интернет.

«Палачи Апокалипсиса».

«Спасатели-террористы спешат на помощь».

«Армагеддон в каждый дом».

Все средства массовой информации изощрялись как могли по поводу авторов меморандума, которых единодушно прозвали «деструкторами», сокращенно от общепринятого выражения «деструктивный культ». Гиены пера как бесы плясали вокруг адских котлов.

Конец света — один из самых ходовых товаров на информационном рынке. Смещение полюсов. Квантовый переход. Календарь майя. Всемирный потоп. Потепление. Оледенение.

Время в двадцать первом веке спрессовывается. Каждый день идет по цене месяца. И сегодня дальние прогнозы никого не волнуют.

Это в тридцатые годы известный прорицатель Эдгар Кейси мог говорить о конце света в тысяча девятьсот девяносто восьмом году, в красках расписывая, как Америка уйдет под воду. Сейчас полсотни лет вперед никого не интересуют. Сейчас нужно сейчас.

Поэтому конец света будет скоро. «Через год. Через два. Через месяц», — громогласно вещают новоявленные пророки. «Не произошло? Ну что ж, бывает, это я с моими последователями отмолил у Господа еще пару лет жизни для заблудшего человечества».

Единственный раз, когда эта железобетонная отмазка не сработала, — в Южной Корее, которая является своеобразным котлом для различных сектантских течений. Там очередные кликуши заявили конец света на март 1998 года и, как все другие подобные шарахнутые в темечко Вселенским Абсолютом, стали очень споро стричь с народа купоны. Корейская полиция терпеливо ждала означенного срока. Когда конца света не произошло, стражи порядка взяли за манишку лидеров движения — мол, где обещанный Армагеддон? Нет? Ну, тогда вот вам статья за мошенничество.

Сегодня в Армагеддон-культ включены писатели, журналисты, кинематографисты. Сколько было уже этих несостоявшихся концов света! 1998, 2000 годы. А 2012 вообще ознаменовался невиданным шабашем вокруг конца времен по календарю индейцев майя, притом вся эта истерия была умело подогрета Голливудом.

Да, эту карту разыгрывали многие. Но чтобы вот так, с таким размахом и кровью! Что происходит в мире, если такое возможно? Может, действительно конец света близок?

Но есть такая работа — отодвигать концы света. И бить по рукам тем, кто их приближает.

Ничего, и на Ангелов Заката, и на гончих апокалипсиса найдем управу.

Заявление плеснуло керосинчику в панику, тлеющую в обществе. Правоохранительные органы приняли боевую стойку. Полицию перевели на усиленный вариант несения службы. Маршруты немногих патрулей, еще оставшихся после очередной реорганизации МВД, были приближены к храмам и религиозным учреждениям. Оперативные сотрудники перешли на учащенный график встреч с негласным аппаратом. Было создано множество планов по профилактике экстремистских проявлений. Среди стражей порядка воцарилась нервозность, усиливаемая постоянными накачками сверху — усилить, углубить, пресечь, держать и не пущать. В пятницу руководители правоохранительных органов с раннего утра начали пить валокордин и накачивать подчиненных с особой интенсивностью — ведь именно в пятницу Ангел Заката обещал потрясти основы этого мира.

— Пятница, — усмехнулся Куратор при очередной встрече на конспиративной квартире. — Кажется, нелюбимый день Винни Пуха.

— Ослика Иа, — поправил я. — У него был день рождения именно в пятницу.

— Может, Ангел Заката тоже родился в пятницу?

— По-моему, началась игра на изматывание правоохранительной системы постоянными угрозами. Раз в неделю сообщается о теракте. Полиция стоит на ушах. Когда в двадцатый раз все расслабляются и никто всерьез не воспринимает угрозу, происходит большой взрыв. Так что в ближайшую пятницу вряд ли что будет. А дальше — пятниц много.

— И к чему такие изыски — именно пятница? — задумчиво протянул Куратор.

— Такой психологический ход. Одно дело неопределенные страхи — когда-нибудь где-нибудь кого-нибудь грохнут. И другое дело, когда тебе четко говорят — в пятницу. Жди ее. Ожидание — самый страшный стресс. И под этим стрессом держат целый народ.

— Пока не возникнет привычки и люди не перестанут обращать на угрозы внимание.

— Тогда «правдолюбы» придумают что-то еще.

— Значит, думаешь, эту пятницу можем спать спокойно?

— Скорее всего.

— Ловлю на слове…

Мои оптимистические прогнозы не сбылись. Именно ближайшая пятница прогремела взрывом — только не в России, а около православного собора в Киеве, где московские страсти воспринимались отдаленно и несерьезно. Восемь погибших. И одновременно расстрел медресе в Казани. Пять трупов, из них ближайший помощник муфтия Татарстана…

А дальше все катилось по наезженной колее. Истерика в СМИ. Обвинения властей в бездействии. Многолюдные митинги и демонстрации. Призывы разрешить народу вооружаться, если государство не в состоянии его защитить.

Эти теракты явились своеобразной печатью под меморандумом Братства судного дня, свидетельством того, что авторы обращения и террористы одни и те же лица.

Проняло всех не по-детски.

Но откуда все прилетает — никто не знает.

Кто такие «правдолюбы»? Откуда взялись? Это напрягало больше всего.

Аналитики во всем мире изучали меморандум, пытаясь понять, с кем же имеют дело. Я тоже его перечитывал не раз, пока не выучил наизусть.

Может, культурологи, специалисты по религиозным течениям и скажут что-то более внятное, но меня настораживал деловой тон послания. Ни религиозной мути, ни ссылок на Писание, ни велеречивых фраз. Все четко и ясно, как бизнес-план: «Ребята, мы вас будем убивать. Мы хотим достичь конца света. И получить свою прибыль в виде вечного блаженства. Кто согласен, что это выгодная сделка, приглашается на собеседование. Соцпакет в виде спасения двух (почему двух и не больше?) близких прилагается».

От всего этого веяло не пламенным религиозным безумием, сжигавшим целые цивилизации, а холодом и безжизненностью математики. Страшный голый расчет.

Да, такие люди вряд ли подвержены истерикам и порывам. И вряд ли они будут убивать просто так. Прав Куратор — они нацелены на что-то серьезное.

Но на что? Как узнать об этом?

И кто ты — Ангел Заката? Бред умирающего Паши Архимеда? Или на самом деле лидер «правдолюбов»? 

Европу заливали дожди, селевые потоки смывали целые поселки, в Италии в некоторых городах можно было на улицах плавать на лодках. В США от жары лопались деревья и горели леса. В Москве температура опустилась ниже нуля и на голову давило низкое серое небо. В Исландии задымился известный своим дурным нравом вулкан. Погода будто бы играла с людьми.

Есть теория, что весь мир — это компьютерная игра, а мы лишь ее персонажи. Тогда игроки пустились во все тяжкие. Погода, люди, государства, экономика будто взбесились.

Хотя я не верю в эту теорию Игры. Я считаю, что человек — это творец судьбы. Просто творцы бывают разного масштаба. Одним с трудом удается сотворить себе более-менее удачный день и закончить его в баре с кружкой пива и креветками. Другие творят историю человечества. Ну а я?.. А я пишу на живописном полотне истории небольшие зарисовки, которые порой могут изменить общий рисунок.

Такова судьба «перевертыша» — выявлять и давить тех, кто мечтает утопить этот мир в крови. И наносить точечные удары там, где бессильны армии, ракеты, полиция и закон. И тем самым беречь этот мир от бед.

Через полуоткрытую раму проникал холодный воздух. Передо мной стояла большая кружка-термос с кофе, к которому я прикладывался. Голова гудела, а глаза слезились от монитора. Я вращался в колесе Интернета и различных баз данных, как белка в колесе, и пока без особого толка. Наверняка где-то в этих массивах информации кроется крючок, на который можно поймать рыбу. Но вот только где он? Пока я не мог найти ничего, с чем бы можно было работать.

Обычно работа моей группы «перевертышей» по борьбе с террористическими проявлениями, впрочем, как и любого другого оперативного подразделения, строится от факта или от лица.

Первый вариант: получаем конкретную информацию — какой-нибудь Абдулкарим является связью боевиков, готовящих теракты на воздушном транспорте. Мне показывают цель. И я выбираю оптимальную методику.

Тут возможны разные способы работы с Абдулкаримом. Могу попытаться организовать внедрение в его окружение, после чего нанести удар — кого-то арестовать, кого-то свести на ноль, кого-то завербовать для того, чтобы в дальнейшем был способ уничтожать этих самых Абдулкаримов изнутри. Можно, если нет возможности проникновения в организацию, тупо брать за жабры всех, до кого дотянешься, выбивать показания с помощью интенсивной методики допроса, а потом опять — или сдавать следователям, или утилизировать. И идти дальше по цепочке.

Работа механическая. Она требует некоторой изощренности, но тут все более-менее ясно.

Гораздо хуже второй вариант — когда приходится отталкиваться от теракта. Вот он, взорванный дом, упавший самолет. И иди, ищи, кто это сделал. Хорошо еще, если душегубы попадутся честные и возьмут на себя ответственность, да и то не факт, что не припишут чужой. Обычно у удачных акций появляется много авторов, потому что авторитет в их мире — это живые деньги, спонсоры, заказчики. Это хороший бизнес.

Ну а когда нет зацепок? Нет исходной информации. Нет никаких намеков на личности террористов. В стране сто сорок миллионов человек. В мире — семь миллиардов. Ищи, кто заложил взрывное устройство в вагон метро.

Вот и перелопачивают аналитики тонны бесполезной породы в надежде найти драгоценный камень. Забрасывают агентурщики широкий невод в надежде на значимую поисковую информацию. Отрабатывают опера по камерам арестованных за аналогичные преступления.

Это огромный труд сотен, а иногда тысяч людей. И не факт, что будет успех.

За семидесятые-восьмидесятые годы двадцатого века, во времена всесилия КГБ, было всего два нераскрытых теракта с использованием взрывных устройств. Но тогда были другие ресурсы и возможности. И на раскрытие таких преступлений не жалели никаких сил. Например, в 1977 году армянская террористическая группа Затикяна устроила в Москве три взрыва, в том числе в метро, в результате которых погибло семь человек. Тогда с места происшествия изъяли фрагменты матерчатой сумки. Так проверили каждую фабрику, каждую мастерскую в СССР, которые изготавливали подобные предметы.

Раскрытие «темных» терактов — это огромная работа. И никто не даст гарантии успеха.

Тюкаешься лбом в стенку и не знаешь, где она тоньше, чтобы разбежаться и с ходу пробить ее.

Где пробивать мою стену? Что у меня есть?

Трупы двоих боевиков. Возможно, причастных к «правдолюбам», но это мое личное мнение. Доказательств, что Пашу Архимеда потрошило именно Братство судного дня, нет.

Личность усатого боевика установить не удалось. А громила, который чуть не убил меня кастетом, выплыл по отпечаткам пальцев — клиент оказался достаточно странным. Скоренко Петр Геннадьевич, он же Пьер Скоренко, гражданин Франции. Возраст сорок шесть лет. В середине девяностых, проживая в России, состоял в известной рязанской преступной группировке. Когда за его банду всерьез взялось Региональное управление по борьбе с организованной преступностью, Скоренко от греха подальше бежал во Францию. Решив, что хода назад в Россию ему нет и нужно определяться с дальнейшей судьбой, вступил во Французский иностранный легион. Воевал в Африке в грязных колониальных войнах, на которые так щедра в последние годы Франция. Чем занимался последние четыре года — не известно. Но французское гражданство получил, при этом умудрился без каких-либо последствий покинуть Легион до окончания контракта.

Что это? Иностранный след? Или стечение обстоятельств?

Въехал Скоренко в Россию полгода назад, чем занимался, где жил — ничего не известно. Какими телефонами пользовался, с кем общался — по нулям. Даже с банковской карты ни разу не сбрасывал деньги.

В общем, мутная история.

Какая у нас еще зацепка? Ангел Заката. О нем упомянул Архимед перед смертью, как о главном гаде. «Найди и убей». Видимо, сильно Пашку прижало, если он, миролюбец и миротворец, призвал к убийству.

В «Энциклопедии мифов и легенд» Ангел Заката значился как провозвестник конца времен, который придет, чтобы увести за собой избранных, покарать неверных. И оставить на произвол судьбы колеблющихся, потому что нет ничего хуже отсутствия убеждений — такие люди не заслуживают ни кары, ни милосердия.

На картинках он изображен закутанным в крылья, как в плащ, с мешком и косой. В мешок он собирает спасенные души. Косой рубит нечестивых. А ногами давит колеблющихся, не обращая на них никакого внимания, как на муравьев.

При этом не было ни одной ссылки на авторитетный письменный религиозный источник, где упоминался бы этот персонаж. В основном он фигурировал в откровениях шарлатанов, имеющих небольшой, но стабильный доходец от пропаганды Армагеддона. Была также масса статей и заметок сомнительного содержания, утверждающих, что Ангел Заката описан в каких-то мифических и, скорее всего, несуществующих печатных трудах, типа книги мертвых законов «Некрономикон», выдуманной патриархом жанра мистических ужастиков Говардом Лавкрафтом.

Утвердился в мифологическом сознании этот вестник конца времен в пятидесятые годы двадцатого века. С того времени периодически очередная секта вытаскивала его на свет божий, отряхивала от нафталина и встраивала в новое, самое правильное учение. Ангелу Заката поклонялась секта «прыгунов» во Франции — там в восьмидесятые годы покончило с собой в предшествии апокалипсиса восемь человек. Прыгунами их назвали за экзотический способ самоубийства — сектанты прыгали вниз со скал, небоскребов. В девяностые годы возникло несколько сект в США и Европе, у которых Ангел был в чести, но особенно они ничем не отметились и тихо затухли. В последнее время Ангела Заката просто забыли, как героев старых комиксов. И кто-то вновь вытянул этот образ на свет божий.

Чтобы самому назваться таким звонким именем, нужно иметь немалую наглость… Или искренне слететь с катушек.

Идея выделить силы и средства на поиск мифического персонажа, о котором мы знаем только со слов погибшего Паши Архимеда, энтузиазма у Куратора не вызвала. Но он пообещал поработать над версией. Слово он свое сдержит, и Ангел Заката станет головной болью для многих сотрудников. Но это будет после других, более насущных дел.

А мне подсказывала интуиция — тут можно что-то найти. Поэтому я занялся сбором информации по Ангелу Заката сам.

Сперва прошелся по своим контактам — людям, близким к религиозным общинам, активизировал агентуру. И не узнал ничего конкретного. Вроде кто-то что-то то ли в Библии, то ли в откровениях Иоанна Богослова писал об Ангеле Заката, но это было давно и неправда. Что, были какие-то секты? В восьмидесятые годы? Вы еще Древний Рим вспомните…

Тогда я погрузился в Интернет — всемирную информационную свалку. А там, как на любой хорошей свалке, при желании, терпении и наличии времени можно найти все, что угодно.

К своему удивлению, продравшись через шелуху ссылок на Википедию, компьютерные игры, художественную литературу и творчество душевнобольных, я обнаружил, что в определенной интернет-среде Ангел Заката пользуется популярностью. По большей части на сайтах различных эзотериков, каббалистов и прочих неадекватов. На специализированных форумах было даже несколько тем, посвященных зловещему персонажу. Шли жаркие споры, к кому его отнести — к легионам сатаны или божьему войску, когда будет час его прихода и стоит ли идти за ним.

От псевдонаучной и псевдорелигиозной риторики у меня пухла голова. Я просмотрел сотни страниц форумов, пытаясь найти что-то стоящее. Меня угнетало, что в то время, когда мои коллеги занимаются серьезным делом — отрабатывают версии, сидят в засадах, зачищают гнезда предполагаемых террористов, я маюсь дурью и читаю вирши полоумных обитателей Интернета. Но с другой стороны, часто засады и задержания начинаются после такой вот кропотливой работы с источниками информации, в том числе и с открытыми.

Отодвинув от себя ноутбук, я отхлебнул из кружки-термоса горячий кофе. Посмотрел на безрадостный мокрый пейзаж за окном. Солнца мне не хватает. Такого, чтобы как прожектор проникло во все серые закоулки этого города. И вся нечисть попряталась бы.

Я прошелся по комнате, сделал несколько гимнастических упражнений на растяжку, прыжком встал на руки и тут же вернулся ногами на грешную землю. Все-таки что-то я еще могу!

Хватит кувырканий. Надо дальше работать.

Я влез на очередной форум под вполне тривиальным названием «Шамбала животворящая». Сколько же я этих Шамбал, Беловодий, Третьих глазов и Тайных доктрин перелопатил.

Так, тут есть ветвь дискуссии, посвященной Ангелу Заката. Почитаем…

Обычные причитания про Армагеддон. И про его проводников. Дискуссия о предопределенности конца времен. А вот это уже, по-моему, поинтереснее.

«Ангел Заката нематериален. Это астральная сущность. Его может видеть только тот, кто открыл духовное видение.

— Да не гони волну. Это реальный мститель. И я его видел.

— Это ты гонишь, Гремлин. Ты гонишь, гонишь, гонишь…

— Твое право не верить. Но от неверия ты становишься слабее. А я видел его.

— И что?

— И стал сильнее. Теперь я знаю то, что ты, тварь дрожащая, никогда не узнаешь с твоим убогим скепсисом…»

Что-то меня кольнуло. Из сообщения получалось, что интернетный хомяк под ником «Гремлин» (это такое фантастическое мелкое существо, которое от попадания на него воды превращается в монстра) видел Ангела Заката. Обкурился и увидел? Или во сне? В астрале?

Гремлин сам и ответил на эти вопросы несколькими сообщениями позже:

«Не колюсь, не пью и не курю. У психиатра не лечусь. Видел. Знаю. Готов ступить на ПУТЬ.

— Ну ты и дурак, Гремлин. Дурак, дурак и еще раз дурак.

— А ты живешь во лжи. Во ЛЖИ и сгинешь, не поняв ничего…»

Оп-па. Зацепочка…

Не такая сильная. Скорее всего, бесполезная. Но ведь чем черт не шутит…

Гремлин — потенциальное чудовище, если верить сказкам. Как тебя искать, будущий друг мой? Что мы имеем на тебя. Сайт, где ты постоянно дохнешь. Ник с изображением мохнатой мультяшной рожицы. Что из этого можно вытянуть? Я думаю, немало. Тут работа для технарей. Сам я в этом не особо компетентен.

Жалко, Паши Архимеда нет. Он бы поднял всю подноготную этого Гремлина, залез бы в его компьютер и выудил всю информацию. Он был хакер от бога. С ним не нужны мне были никакие технические службы ФСБ. Вся информация, разлитая по Инету, была в его власти.

Эх, Пашка, Пашка…

Я взял телефон спецсвязи, исполненный под обычный айфон, и вызвал Куратора. Изложил ему ситуацию.

Тот был озабочен и, казалось, пропускал мимо ушей мои откровения об интернетных баталиях.

— Не ахти какая зацепка, — закончил я рассказ. — Но надо отработать.

— Какая зацепка? — вдруг вспыхнул, как порох, Куратор. — Что ты меня своими подростковыми фантазиями грузишь?

— Что стряслось? — удивился я такой реакции.

— Очередной меморандум «правдолюбов» опубликован. Обещана на среду серия терактов.

— Расслабьтесь. Все равно практика показывает — нашей профилактике грош цена. Поэтому просто приготовьтесь считать трупы.

— Типун тебе на язык, умник. Работай, а не майся дурью.

— Выбросить дурь из головы нетрудно, но жалко, — отметил я. — Надо отработать этого интернет-клоуна. Может, хоть какой-то толк будет.

— Надо, так отработаем.

— Жду информации по нему…

Через два дня на электронную почту мне пришло краткое досье на Гремлина. Там была фотография — из личного дела в Университете связи. Лицо худое, изможденное, глаза какие-то пустые и нездешние. Не как у наркомана. Как у… Трудно сказать… Как у нечистой силы…

В миру он Осипов Дмитрий Владимирович, двадцати годков от роду. Домашний адрес. Справка — родился, крестился, адреса проживания, родственники. Приписка — в Университете не появлялся неделю.

Что дальше? Взломанная переписка с сайта. Распечатка звонков с мобильного телефона за год с компьютерным анализом наиболее частых контактов и абонентами. Листы с эсэмэсками.

Ну и чего резину тянуть? Сейчас и начнем по нему работать.

На сайт он не выходит — затеять с ним переписку не удалось. Будем действовать прямолинейно, с помощью телефона. Сошлюсь на «Гендальфа» — это его оппонент с форума, они скидывали друг другу телефоны на электронную почту.

Главное, зацепиться языками. По ходу будем импровизировать. Чего-нибудь придумаю в зависимости от того, куда разговор пойдет. Не впервой.

Мобильный не отвечал.

Что у нас еще? Его городской телефон.

Я взглянул на часы. Семь вечера. Все должны быть дома.

Набрал домашний телефон. И услышал женский голос — приятный, но вроде как изможденный.

— Диму можно?

— Дима уехал.

— Давно?

— Три дня назад.

— Надолго?

— А вам какое дело? Я ничего не хочу о нем знать.

— Он же ваш сын? — ляпнул я наугад.

— Сын? Он чудовище! Чудовище!!! 

Краснокирпичный, с острыми башенками и стрельчатыми окнами, храм Святой Марии на Луганской улице, с одной стороны, был совершенно чужд московскому городскому ландшафту. От него веяло сахарной картинностью швейцарских городков, а заодно отблесками средневековых аутодафе. И вместе с тем он вписался в столицу России, которая испокон веков поглощала и адаптировала под себя все архитектурные стили и направления, приобретая диковатый и вместе с тем завораживающий вид.

Конечно, я не ожидал увидеть, заходя на порог храма, кровавые следы недавней бойни. Но в воздухе искрилось электрическое напряжение и отчаяние недавно свершившейся здесь несправедливости, ощущался терпкий запах беды.

Здесь шел убийца, отстреливая, как в тире, прихожан. Интересно, о чем он думал? Скорее всего, ни о чем. Человек, творящий такое, как компьютер, обрабатывающий программу. Шаг, выстрел, кровь, новые очки в игре. Наверное, и умирать ему было не страшно.

Мне нужен был настоятель этого храма Марк Загурский. Для чего? Меня не интересовали подробности прошедшей здесь бойни — я имел полный пакет материалов, включая фотографии с осмотра места происшествия, протоколы и аудио-записи допросов очевидцев. Я не великий криминалист и вряд ли увижу то, что укрылось от взора видных специалистов своего дела. Так что в принципе мне здесь делать нечего.

Если бы не одно обстоятельство.

Куратор сдержал обещание и усадил часть аналитиков мониторить ключевые слова «ложь… воцарение Правды» и еще некоторые из арсенала «правдолюбов».

Среди собранного ими информационного мусора я наткнулся на выложенную настоятелем этого храма в Интернет проповедь о нравственном выборе между Богом и нечистым. Там эти ключевые слова были. Не то чтобы они полностью кореллировали с меморандумом и призывами «правдолюбов», можно было бы не обращать на проповедь внимания — таких тысячи. Вот только так совпало, что через месяц после этой проповеди храм Санта Марии подвергся кровавому нападению.

Случайность или нет — проповедь падре и последовавшая расправа? Сколько угодно можно строить версий, начиная от того, что Загурский сам Ангел Заката и налет организовал с целью отвести от себя подозрения, и кончая тем, что «правдолюбам» не понравилось нарушение их монополии на борьбу с Ложью.

Куратора эта тема не вдохновила — он посоветовал мне не маяться дурью. Людей он на проработку давать не собирался. Он и так выделил ресурсы на версию Димы Гремлина, который якобы видел Ангела Заката. Теперь шеф привычно стонал, что у него исчерпаны сотрудники и ресурсы.

Я тоже не особенно верил, что это перспективное направление расследования. Но решил для очистки совести взглянуть на святого отца и место бойни. Может, что-то и екнет в груди.

Я поднялся по ступеням, истертым тысячами ног прихожан, и ступил в храм.

Сейчас был промежуток между службами. Убранство храма было достаточно скудным, но затейливые витражи и несколько мраморных статуй присутствовали. Были также плоские католические свечки, похожие на таблетки для разогрева еды, используемые туристами. Помещение делилось рядами скамеек — католики не привыкли выстаивать службу.

Я огляделся в полутьме. Увидел мальчонку лет пятнадцати, чистого видом и душой, в белой одежде, собирающего огарки свечей, и спросил, где падре.

— Он назначал вам? — деловито осведомился мальчонка.

Как в офисе. График встреч. Оказание услуг. Бизнес-планы. Католики традиционно расчетливы и зарегламентированы. Запад, однако.

— Я из полиции, — сказал я.

Лицо мальчишки поскучнело, и он удалился в служебное помещение.

Не было его минут пятнадцать — уж не подался ли в бега при виде полицейского?

Наконец он вернулся и объявил торжественно:

— Святой отец ждет вас.

За массивной металлической дверью располагался маленький коридорчик, через который мы прошли в просторное помещение.

Настоящий офис — принтер, факс, мебель из кожи и стали. Полстены занимала картина маслом с видом на Ватикан. На полке стояли деревянные фигурки католических святых.

Марк Загурский выглядел вполне ожидаемо. Типичный католический священник — высокий, поджарый, коротко стриженный, с породистым удлиненным лицом и внимательными глазами. Одет в черную сутану с белым подворотничком. В общем, смотрелся стильно и убедительно. Улыбнулся стандартной улыбкой на сто баксов. Поднялся из-за стола и протянул мне руку.

Я пожал жесткую сильную ладонь, продемонстрировал удостоверение и представился:

— Главное управление по противодействию экстремизму, майор Никитин.

— Слушаю внимательно. К сожалению, в — последние дни я не обделен обществом ваших коллег.

— Ничего не поделаешь. И вы, и мы заинтересованы в том, чтобы найти и покарать преступников.

— Все в руках божьих, — потупился Загурский. — Только ему дано карать.

— Нашими руками, — усмехнулся я.

— Вопрос воли божьей, свободы воли человека и предопределения весьма сложен и с давних времен является одним из основных предметов религиозных диспутов, — казенно улыбнулся в ответ падре и жестом указал мне на свободное кресло.

Кажется, начинался религиозный диспут, что не входило в мои планы.

— Боюсь, что не силен в теологии. — Я устроился в неудобном офисном кресле. — Нам больше душегубы с маньяками милее…

— Спрашивайте. В меру своей компетентности я отвечу.

Я задал несколько стандартных вопросов о произошедшей трагедии. Ничего нового не надеялся узнать. Меня больше интересовала реакция моего собеседника.

Он производил впечатление человека сильного, уверенного в своей правоте.

Насколько я знал, Русская Православная церковь не слишком рада тому, что именно он является настоятелем храма. Слишком большую он активность развил, перетягивая на себя паству. Светился в СМИ, устраивал массовые акции. Выходец с Западной Белоруссии, он закончил католическое учебное заведение в Италии. Несколько лет служил в Ватикане, четыре года назад назначен настоятелем храма в Москве. Поговаривают, является негласным представителем Ватикана в России.

Одно время работал в Африке, занимаясь миссионерской деятельностью. И от этих привычек не мог отойти до сих пор. По имеющимся договоренностям, католики обязуются не заниматься в России прозелитизмом, однако такое разделение сфер влияния, кажется, падре не слишком устраивало.

— И все-таки, зачем расстреливать верующих? — спросил я, выслушав рассказ Загурского.

— Убийцей движет сатана. Будучи не в силах сокрушить наши души, нечистый сокрушает наши тела.

— Ваше мнение — убийца пришел конкретно за кем-то? Может, за вами?

— Не думаю. Он двинулся в храм целеустремленно, как ракета. Не искал никого, не высматривал меня. Он сразу открыл стрельбу. Меня в тот момент в помещении не было. Поэтому я сужу обо всем со слов прихожан. Они все в унисон твердят — это был робот. Просто робот.

— Вас это не удивляет?

— Совершенно не удивляет. Типичная одержимость бесами.

— Думаю, вы знаете, что нападение на ваш храм — лишь эпизод в череде аналогичных событий. Кто-то целенаправленно бьет по представителям основных религиозных конфессий. Цель всего этого? Сокрушить религию?

— Насилием? Это смешно. Римляне разрубали христиан на части и травили львами. Сегодня Рим — оплот христианства. Судьба религии не зависит от людей. Это, как ни прагматично звучит, территория Господа нашего.

— Но люди могут немало. Могут взрывать храмы. Могут сеять смерть. Могут освободить от оков хаос и приблизить конец времен.

Мой собеседник посмотрел на меня вдумчиво:

— Это вы про тот богомерзкий меморандум так называемых «деструкторов», не сходящий со страниц газет?

— Именно.

— Насколько я помню, там говорится о том, что человечество ушло от божественного предначертания, и только люди могут приблизить конец времен. Но идея порочна в корне. Ибо…

— Это тоже в руках Господа, — завершил я его мысль.

— Именно так.

— И все же вы недооцениваете людей. Особенно когда на их стороне Ангел Заката.

Вбросив эти слова, я напрягся, ожидая реакции. Но ее не последовало.

— Падший Ангел — это Люцифер, — произнес падре. — Он силен, но тоже подчинен замыслу божьему.

— Это что, известно наверняка? — хмыкнул я.

— Этому спору очень много лет. По одной из версий, Господь и дьявол равноценны, одинаково сильны и с равным успехом борются за этот мир. Это альбигойская ересь, которая еще в тринадцатом веке была уничтожена огнем и мечом.

— А что будет, если падший ангел появится в мире людей?

— Не появится. Может появиться только тот, кто присвоит его имя.

— Ладно, мы ушли в сторону. Вернемся к миру людей. Если отвлечься от духовной стороны — кто реально может стоять за «деструкторами»?

— Сатанисты. Меморандум пронизан их риторикой. Хотя сами они вряд ли себя так назовут. Они же считают себя избранными. Спасителями. Как же — они спасают от геенны огненной себя, да еще двух человек, которых им позволено взять с собой в райские кущи. А также открывают врата спасения тем, кого им удастся обратить в свою веру. Но за всеми этими пустыми словами стоит зло.

— Насколько далеко они пойдут?

— А как мы им позволим. Зло занимает ровно столько пространства, сколько мы освобождаем ему в наших душах. Поэтому, как бы ни важна была ваша работа по розыску этих заблудших овец и по их наказанию, все решается на главном поле борьбы — в наших душах. И эти выстрелы в храме — результат тьмы в наших душах. Надо впустить в них свет, и тогда не будут звучать взрывы.

— В ближайший миллион лет это нереально. Человек дуалистичен — в нем есть место и свету, и тьме.

— Но тьма имеет обыкновение распространяться очень быстро, как только представляется такая возможность, — вздохнул святой отец. — С каждым актом насилия у «деструкторов» появляются новые сторонники. И чем больше мерзостей они будут творить, тем больше будут находить отклики в слабых душах. Потом они начнут выходить из подполья — естественно, открещиваясь от всей крови и утверждая, что ни при чем. Легализуются через какую-нибудь официально зарегистрированную структуру. И однажды сделают все, чтобы низвергнуть этот мир в Чистилище.

Поговорили мы еще несколько минут. Разговор, конечно, вышел занимательный. Но ни на сантиметр не приблизил меня к цели.

Когда я выходил из храма, меня пробрал озноб. Что-то было неправильно. Или предчувствия глодали? 

Группа, которую Куратор скрепя сердце выделил для работы по Диме Осипову (он же Гремлин), недаром ела свой хлеб. За кратчайшее время удалось собрать информацию по данному персонажу.

Ничем особенным он себя не зарекомендовал. В Московском техническом университете связи и информатики на факультете «Информационные технологии» учился спустя рукава — с тройки на четверку, относился к самому распространенному типу студентов — способный, но ленивый. Учеба его не интересовала, зато со школьных лет он испытывал нездоровую тягу ко всяким псевдорелигиозным и духовным учениям. Отметился и у сайентологов, и в Русском соборе, пытался припасть к источнику мудрости Кришны и даже пару раз прогулялся в оранжевом одеянии и с барабаном, но надолго его не хватило. Он был в вечных поисках. Зависал на паре десятков сайтов, где вел длинные заумные беседы с такими же балбесами.

Время от времени, не удовольствия ради, а чисто для расширения сознания, употреблял легкие и не очень легкие наркотики. Однако наркоманом не стал.

В общем, человек не перетруждался, жил в свое удовольствие и исправно загружал свою черепную коробку всякой чушью.

Так живут многие. Двадцатилетний возраст способствует поиску цели, погоне за тайной, самоопределению в этом мире. С годами это проходит, если только люди не погружаются в трясину злокачественных идей.

Вот так он и жил — безбашенно, по-дурацки. В целом безвредно.

Жил. И исчез.

Увидел Ангела Заката и исчез.

Случайность? Или какая-то закономерность. В этом предстояло разобраться мне…

— Едем к мамаше фигуранта, — объявил я, когда у метро «Менделеевская» ко мне в машину подсел Робин. — Будем разводить на откровения по поводу ее сынули.

— Да не вопрос.

Я выкликнул моего Робина.

Безобидный с виду, лысоватый, с грустными еврейскими глазами, мой ближайший помощник и друг Робин как никто другой умеет пудрить мозги. А это умение сегодня нам пригодится как никогда.

На улице стоял холод — температура ночью опустилась ниже нуля. Весна продолжала игнорировать столицу России. Зато облачный покров растворился в бескрайней синеве неба, и светило холодное солнце. В США в результате невиданного урагана погибло пятьдесят шесть человек. Венецию затопило. В Исландии стояла жара. Погода чудила все сильнее и сильнее. Люди сходили с ума все настойчивее. И возникало ощущение какого-то сдвига порядка вещей, который, как нам еще недавно наивно думалось, установлен на веки вечные. Пространство планеты Земля трещало по швам.

А мы — я и Робин, два донельзя странных человека, ехали по своим странным делам, которые вполне могут потрясти земную ось.

Анна Алексеевна Осипова проживала в двухкомнатной квартире в девятиэтажном доме на Алтуфьевском шоссе. Воспитывала сына одна. Отец затерялся где-то на бескрайних просторах России.

Набрав на домофоне универсальные цифры допуска, мы проникли в подъезд и поднялись на девятый этаж. По информации службы наружного наблюдения, которая пасла адрес, Осипова была дома. Одна.

Я вдавил кнопку звонка. Без всяких там плебейски опасливых «кто там?» дверь открыла высокая, не ниже метра восьмидесяти, сухощавая женщина с мускулистыми руками, в футболке и потертых джинсах.

Было в ней что-то неуловимое, что отличало выпускников технических вузов, отдавших годы жизни работе в бесчисленных научно-исследовательских институтах, которые испустили дух с началом в России эпидемии демократии. Так и было — она долгое время проработала конструктором в закрытом НИИ «Кулон», пока не сбежала оттуда из-за безденежья — надо было как-то обеспечивать сыну образование и сносную жизнь.

— Здравствуйте. Мы из Университета связи. Я из ректората, штатный психолог. А это наш сотрудник отдела кадров, — кивнул я на Робина и продемонстрировал заранее припасенный документ — пропуск в Университет с указанием должности.

В ректорате были предупреждены о том, чтобы в случае, если женщина начнет им названивать и проверять нежданных гостей, ей бы ответили — есть такие, точно, посылали. Все-таки у ФСБ до сих пор остается множество возможностей, в том числе для решения таких вопросов. Особенно чекисты были традиционно сильны в высших учебных заведениях.

— Что с ним опять? — недружелюбно осведомилась Анна Алексеевна, приглашая нас в квартиру.

— Не беспокойтесь, — произнес я, стягивая туфли и надевая предложенные пушистые тапочки. — Успеваемость — тут у него все терпимо. Но его несколько дней не было на занятиях.

— Его проблемы исключительно психологического характера. Неразрешенные внутренние конфликты, которые, если их не купировать, могут привести к надлому психики, — завел Робин убаюкивающую песню. — Мы не призваны карать. Мы хотим, чтобы он реализовывал на сто процентов свой немаленький потенциал.

Робин действительно мог бы стать неплохим психологом. А как психоаналитик — так вообще бы озолотился. Но он стал снайпером. А потом дезертиром. Но это совсем другая история.

Мы расселись в большой комнате стандартной московской двушки. Из мебели здесь был просторный, на полкомнаты, диван, три кресла, полутораметровая плазменная панель на стене, множество полок с книгами, посудой и недорогими сувенирами из разных концов света — алюминиевыми Эйфелевыми башнями, гипсовыми сфинксами, деревянными таиландскими жабами, приносящими деньги. Стены тоже были завешаны всяческими заморскими дарами — папирусами с изображениями египетских богов, шелковыми китайскими рисунками. Все это отражало род занятий хозяйки квартиры — она являлась директором небольшой туристической фирмы.

Она налила чай в большие фарфоровые кружки, стоящие на журнальном столике рядом с блюдцами с вареньем и песочными пирожными.

— Я его воспитывала одна. — Голос у нее сухой, даже равнодушный, но нетрудно было догадаться, что за показным равнодушием скрывается буря страстей. Она была похожа на человека в отчаянии, который держится из последних сил. — Дима всегда был чувствительным, умным ребенком. И очень увлекающимся. Началось все с этих мерзких программ обучения. То курсы по раскрытию личности, то сайентологи в школы повадились. И ребенок стал меняться. Хулиганить перестал. Но книжки эти чертовы… Эти Шамбалы, гуру, Блаватская с Эдгаром Кейси.

Она горько вздохнула и зажгла сигарету:

— Не возражаете?

— Нисколько, — произнес Роб проникновенно сочувственным тоном — ох, артист.

— Потом попал в кришнаитскую секту. Сколько сил стоило вытянуть его оттуда. Потом были еще какие-то сектанты — сыроеды, экстрасенсы. Я им потеряла счет. И каждый раз они, с его слов, оказывались продвинутыми людьми, в них он ощущал опору. Малообразованные негодяи превращались в его воображении в мудрых носителей истины. Год назад он взялся за ум. Учился. А потом…

— Что потом? — нетерпеливо спросил я.

— Это как рецидив у наркоманов. Он ничего не рассказывал, но я поняла — снова попал в цепкие когти очередного гуру. Опять стал поздно приходить.

— А вы не в курсе, с кем он связался на этот раз? — осведомился Робин.

— Ну, конечно же, опять с милейшими людьми, которые мечтают наставить его на правильный путь. Эта конторка называется, кажется, клубом творческого развития «Инсайт».

— И что дальше?

— А потом он исчез.

— Как? Взял и бесследно исчез? — недоуменно осведомился я.

— Почему бесследно? Записку оставил.

— Если там никаких тайн, можно на нее взглянуть? — попросил я.

— Какие там тайны? Одна дурь. — Она поднялась с кресла, подошла к полке, приподняла бронзовую фигуру Будды, которая придавливала сложенный вчетверо листок. — Читайте.

«Ты, как и все, погрязла во лжи. Нас спасет только смерть. Забудь обо мне. Но я буду помнить о тебе всегда».

Такой любящий сын. Недаром мать на эмоциях назвала его чудовищем.

— А это точно его почерк? — спросил я.

— Несомненно, — кивнула Осипова.

— А можно осмотреть его вещи? — взял я быка за рога.

— Вы ведь не из ректората, — пронзила меня кинжальным взором хозяйка квартиры.

Я пожал плечами. Конечно, она поняла, что представителям ректората незачем осматривать вещи студента. Но и нам скрываться уже смысла не было. Дальше необходимо было задавать вопросы, которые невозможно объяснить в рамках первоначальной легенды.

Я предъявил полицейское удостоверение:

— Управление по борьбе с экстремизмом полиции Москвы. Работаем по тоталитарным сектам. Ваш сын проходит скорее как жертва.

— Он точно ни в чем не замешан? — напряженно спросила женщина.

— Чист, как младенец.

— Может, хоть вы вытащите его из этого капкана… Если он жив. — Глаза ее затуманились. Но она решительным голосом произнесла: — Можете осмотреть все в его комнате… Только ничего не найдете.

В маленькой комнате царил идеальный порядок. Мебель была из ИКЕИ — чистенькая, но страшненькая, такую в былые времена в сараях ставили. Деревянные рейки, кровать, крутящийся стул, компьютерный стол с мощным компом. На стене плакат с изображением мистика Саи Бабы, одного из самых знаменитых мистификаторов прошлого века.

Осмотреть комнату много времени не потребовалось. Вещей у Димы было немного. Повозиться пришлось лишь с тремя полками мракобесных книг — пролистывали каждую в расчете на то, что там между страниц лежат документы или записки, которые могут представлять интерес. Простучали полы, стены, осмотрели паркет. Не нашли ничего. Вообще не было ни одной вещи, которая говорила бы о том, что здесь жил живой человек и что эта комната — не выставочный стенд мебельного салона.

Винчестера в компьютере не было. Ни одного диска, флешки, даже записки.

— Он что, всегда жил, не оставляя следов? — спросил я Осипову.

— Нет. Просто перед тем, как уйти, навел идеальный порядок. И забрал несколько любимых книг, а также записную книжку.

— Даже винчестер… Чего он боялся?

— Откуда я знаю?! — вспыхнула хозяйка квартиры. — За что он со мной так? За что?!

— Да ни за что. Просто он себе не принадлежит, — сказал я. — Это не совсем тот человек, которого вы воспитывали.

— И как мне жить?

— Попытаться вернуть его на грешную землю.

Мы потерзали хозяйку квартиры еще вопросами, но не выяснили ничего ценного. Зато Робин на кухне нашел визитную карточку клуба творческого развития «Инсайт».

Значит, нам туда дорога.

— Сейчас поедем в эту мозгомойную конторку? — спросил Робин, поеживаясь от холодного ветра, встретившего нас на выходе из подъезда.

— Давай завтра. Надо присмотреться. Пробить эту шарагу. А то наткнемся на ячейку «правдолюбов», там нас и похоронят. 

Добыть информацию о клубе «Инсайт» оказалось несложно. На них было небольшое досье в московском управлении полиции по борьбе с экстремизмом. Ну и Интернет пестрил рекламами этой конторки, а также восторженными, хорошо подготовленными отзывами о благостности воздействия уникальной методики, которую разработал основатель клуба Багир Ахманов.

Насколько я понял, в этом клубе собирали людей для проведения так называемых социальных тренингов. Это означало найти запуганного обывателя, который боится попросить у начальника прибавку к жалованью, и путем несложных манипуляций с сознанием задрать его самооценку до небес, привить комплекс исключительности, научить смотреть на окружающих как на представителей низших биологических видов.

Эзотерикой в «Инсайте» не баловались, пропагандировался исключительно «научный» подход, который на поверку оказывался набором примитивных психологических этюдов.

На тоталитарную секту шарага никак не тянула. К криминалу и тем более терроризму эти пиявки не имеют никакого отношения. Обычные разводильщики. Таких конторок в Москве сотни. А дураков они выпускают десятки тысяч.

Эта деятельность не такая безобидная, потому что часто обработанные по таким «научным» методикам люди теряются в жизни — эгоцентризм и сознание собственной исключительности мало кого доводили до добра. Кадровики всех более-менее приличных коммерческих структур от питомцев курсов социальных тренингов шарахаются как черт от ладана — у ребят наблюдается гигантский разрыв амбиций и реальных возможностей.

Можно было бы не обращать внимания на этот клуб. Вот только рецидив у Димы Гремлина совпал по времени с его посещением.

Нам повезло — в клубе была запланирована рекламная акция с раздачей каких-то подарков, лотереей и лекцией самого Багира Ахманова, члена международной академии информатизации, действительного члена Нью-Йоркской академии наук, секретаря московской ассоциации психоаналитиков и обладателя еще пары десятков подобных сомнительных титулов.

В восемнадцать часов мы расселись в креслах на третьем ряду в актовом зале бывшего детского сада, захваченного «Инсайтом». Народу там набралось с полсотни человек: прыщавые юнцы, тетки бальзаковского возраста — основной контингент подобных тусовок.

Багир Ахманов чем-то походил на цыганского барона — смугл, волосат, в белом пиджаке, голубой рубашке и малиновом галстуке, с массивными золотыми браслетами на каждой руке. Стиль его выступления был нарочито деловой. Даже — сухой.

Сегодня этот бухгалтерский подход на людей действует куда лучше, чем туманные, велеречивые, наполненные таинственностью и многозначительностью речи, так модные еще недавно. Все просто, вы заключаете честную сделку — вкладываете некоторую сумму в курс совершенствования личности — взамен получаете набор навыков и умений, которые позволят вам занять более высокое положение в обществе, повысить доходы, тем самым компенсировав расходы, и уйти далеко в плюс. Был ты тихим хомяком. После курса ты исключительный, ты хозяин судьбы. И гребешь деньги лопатой. Фетиш — деньги, остальное все приложение к ним.

Мерно вышагивая по сцене, Ахманов трындел, как заведенный, часа полтора. Расписывал блистательные перспективы в стиле Остапа Бендера — Москва станет Нью-Васюками, а Нью-Васюки — Москвой. После этого сжато изложил прейскурант и быстренько свинтил, оставив всю толпу на сухую, как вобла, ассистентку в строгом темно-синем деловом костюме.

Мы устремились за ним в коридор. Настигли его около кабинета с массивной бронзовой вывеской, извещавшей, что здесь обитает сам Багир Ахманов, директор клуба «Инсайт».

— Нам бы переговорить, Багир Абдулатипович, — произнес я.

— Насчет записи к Светлане Евгеньевне, — дежурно улыбнувшись с отсутствующим видом, сигнализирующим — шли бы вы все — произнес Ахманов и толкнул дверь кабинета.

— Мы сами кого хочешь запишем. — Я подхватил Ахманова под локоть и помахал перед его носом полицейским удостоверением. — Поговорим?

Глаза руководителя клуба воровато забегали, севшим голосом он произнес:

— Попрошу в мой кабинет.

Кабинет был обставлен по-цыгански богато — шелковые портьеры, расписанный под золото потолок, стулья и секретер с бронзовой окантовкой, стол, заставленный блестящими и бесполезными финтифлюшками типа чернильного прибора, массивные фолианты в кожаных переплетах с золотым тиснением. Судя по всему, дела у шараги шли неплохо, если ее хозяин мог позволить себе такой интерьер. С другой стороны — понты дороже денег.

— Чем обязан? — спросил Ахманов, усаживаясь в массивное кресло в стиле ампир во главе стола.

— Многим, — усмехнулся Роб. — Для начала, чем вы здесь занимаетесь?

— Мягкой психологической реабилитацией граждан, находящихся в состоянии психологического стресса, — четко оттарабанил Ахманов. — Вид деятельности прописан в соответствующих учетных и регистрационных документах, которые я могу вам представить.

— Ах, в документах, — кивнул Робин.

Ахманов сглотнул, поджав недовольно губы, и тут же бросился в бой:

— Если у вас есть ко мне вопросы в рамках ваших полномочий, я готов ответить на них в присутствии адвоката.

Такие заявления надо давить нещадно. И таких типов надо ставить на место жестко.

— Чего? — Я перегнулся через стол и погладил лацкан его пиджака. — Тебе уголовный процесс нужен, душевед ты наш? С судом, прессой и прокурорами? Могу устроить. А для начала прикрою твою богадельню за психологическое насилие над гражданами и экстремизм. С ОМОНом, как положено. С наручниками и обезьянником.

— Это безумные обвинения! — подскочил он.

— А это мы посмотрим… — многообещающе произнес я. — Ты хорошо подумай и ответь мне, нужен тебе еще адвокат?

— Пока нет.

— Тогда отвечаем на вопросы предельно искренне, четко и по существу. Годится?

— Хорошо, если вы так…

— Много лишних слов, психолог. — Я продемонстрировал фотографию Гремлина. — Был такой тип?

— Был. Кажется, зовут Дмитрий.

— Вы всех клиентов знаете по именам?

— Нет. Но этот запомнился.

— Чем?

— Вроде добросовестный, но не креативный. Зажатый. Мне казалось, он просто отбывает номер. Ему было неинтересно. Но базовый курс прошел. И сертификат получил.

— Зачем ему это было нужно?

— Затем, что мы — это их последний шанс. И они приходят к нам за ним. Они сами себя в корне не устраивают своей ничтожностью. Хотят измениться. Но без посторонней помощи им через себя не перепрыгнуть.

— И вы им помогаете перепрыгнуть?

Ахманов в ответ только пожал плечами.

— Создаете иллюзию, — кивнул Роб.

— Не даем им вздернуться в общественном туалете или перестрелять свой офис.

— Нужное дело делаете, батенька, — съязвил Роб.

Ахманов в ответ лишь злобно ощерился.

— Так и расстались с ним? — поинтересовался я.

— Нет. Он записался на специализированный курс «Объективная самооценка и доминирование в замкнутых социальных группах» на сентябрь… А что, он в чем-то замешан?

— Не знаю, — пожал я плечами. — Он пропал. Его мать нам написала заявление.

— Найдется. Такие всегда находятся.

— Вы лично проводили у него семинары?

— Не все.

— И как он вел себя на семинарах?

— Я же говорил — тихо. Иногда его прорывало, и он толкал довольно бессвязные речи. Что-то о лжи, комплексе вины. И необходимости всеобщего очищения. Но я такие разговоры старался пресекать. Ни к чему эти псевдорелигиозные бредни. У нас же не секта, а наука. Психотехнологии.

Робин саркастически хмыкнул.

— Напрасно смеетесь, — резко отреагировал Ахманов. — Это технологии, сертифицированные Ассоциацией психологов США.

— А, ну если США, — кивнул я. — А этот Дима — он с кем здесь общался?

— Здесь — ни с кем. Был замкнут. Но однажды я вышел из здания после окончания занятий и увидел его с каким-то мужчиной. Тот держал его за локоть. И что-то вкрадчиво внушал. Я еще тогда подумал, может, он из этих… Из нетрадиционных? Сейчас это модно.

— Все может быть. А что за мужчина?

— Невысокий, какой-то вертлявый, с усами. Неприятный.

— Композиционный портрет составить можете?

— Да что вы? Мельком видел.

— Когда это было?

— Я тогда в ВАК ездил — кандидатскую защищаю. Двадцать третьего марта. Точно — этот день.

Больше ничего выжать из психотехнолога не удалось.

Зато удалось изъять записи видеонаблюдения за двадцать третье марта службы безопасности «Банка Москвы». Стеклянное око перекрывало подходы к филиалу банка, захватывало ограду и ворота детсада, оккупированного клубом «Инсайт».

Просматривая вместе с Робином на моей хате эти записи, я присвистнул.

Запись была цветная. Цвета блеклые, но четкость более-менее приличная — качества — хватило, чтобы рассмотреть Диму и его собеседника.

Я встряхнул головой.

— Что, знакомый? — спросил Робин.

— Мимолетный знакомый.

— Это как?

— Это тот стервятник, которого я уложил на квартире Архимеда… 

На этот раз Куратор назначил встречу на «Винзаводе», расположенном в 4-м Сыромятническом переулке, что в пяти минутах ходьбы от Курского вокзала. До революции в этих промышленных помещениях располагался пивоваренный завод «Московская Бавария», потом винный комбинат. А сегодня там вольготно раскинулся центр современного искусства.

Не знаю, с какой целью Куратор устраивал встречи в храмах искусства — возможно, проводил надо мной какие-то психологические эксперименты, пытался понять, может ли прекрасное и вечное пробиться сквозь толстую шкуру бывшего спецназовца ГРУ. В общем-то, может. Но редко.

В ожидании Куратора я решил ознакомиться с экспозицией — не зря же сто рублей уплочены. И теперь бродил внутри краснокирпичных промышленных построек, некогда бывших цехами, дегустационными лабораториями, винными подвалами.

Там царил лютый ужас.

Что только не создаст больное воображение. Человеческий скелет с отвисающим в причинном месте батоном колбасы. Картина «Песни мусора» с изображением чего-то непонятного, но исключительно гнусного. И сам мусор был рядом — какие-то огрызки, ошметки, разложенные в виде геометрических фигур. Скульптура из трех муляжей автоматов Калашникова с подписью «Ассоциация кармических модификаций». Ну и, конечно, длинные ряды картин, скульптур и фотографий с изображениями задниц, грудей и других обычно скрытых одеждой частей тела. Но задниц было больше. К ним творцы испытывали особую тягу, возможно, на этой теме у них произошла психологическая фиксация. Особенно порадовал пылесос, надувающий резиновую задницу.

Были высокотехнологические образцы типа «Адский луноход» — садовая тачка, щедро утыканная антеннами и пружинами. Вдоль стены стояли изогнутые корыта — ржавые, грязные, но что-то там символизирующие — хотя, может, это просто инструмент, оставшийся после рабочих, ремонтировавших помещение, и принятый за экспонат.

Была тут и знаменитая картина «Целующиеся милиционеры» с двумя гомиками в форме — когда-то она вызвала бурю негодования, но на фоне сегодняшних триумфальных побед извращенцев всех мастей воспринималась уже как милый образец патриархального искусства. Дальше шли «Повесившийся милиционер», «Трахающийся милиционер».

И опять задницы, задницы, задницы. В одном месте я застал даже пару живых голых задниц, на которых краской были нарисованы глаза и лица, что вызвало ассоциации с непристойными зековскими татуировками. Их обладатели умудрялись часами стоять на коленях, удивляя посетителей. Сдержав почти непреодолимое желание наподдать по филейной части тяжелым башмаком, я направился дальше.

Ну а тут выставляется живой классик — стена завешана фотографиями автора, огуливающего различных животных. На фотках художник был гол, убог и мерзок, а животных было жалко.

Серия картин «Источники вдохновения»: «Кокаин», «Метадон» и дальше без остановок.

В обязательном порядке несколько картин на библейские темы, свободно подпадающие под статью о глумлении над религиозными чувствами. Типа сошествие Христа к шлюхам в полицейский обезьянник.

Было ощущение, что основная часть произведений создавалась прямо на месте творцами, распечатавшими здесь нетронутые винные подвалы, да так и павшими в борьбе с зеленым змием — познавшими и «белочку», и алкогольный делирий. Хотя лучше для таких экспозиций подошло бы конопляное поле, а не винзавод.

М-да, искусство как таковое приказало долго жить. Живописные полотна с пасторальными пейзажами и прекрасными дамами ныне не в моде. А в моде инсталляции — когда «художник» бессистемно разбрасывает всякую дрянь на территории размером с комнату — сломанные стулья и компьютеры, разбитые унитазы и гнутые вилки. Это называется авторским взглядом на несовершенство мира. А если среди этого мусора сидит голая девка — это уже перфоманс.

Около такой обнаженной фемины, уютно пристроившейся в обнимку с приколоченным к фанерному листу писсуаром, я и застыл в задумчивости. За этим занятием меня застал Куратор.

— Любуешься? — спросил он.

— Недоумеваю. Почему нам было не встретиться в приличном заведении типа стриптиз-бара?

— Нужно же тебя встряхнуть.

Мы прошли мимо алюминиевого бака с надписью «Срань Господня».

— М-да, с ликвидацией карательной психиатрии российская интеллигенция лишилась квалифицированной медицинской помощи… Все равно не понимаю — зачем все это? — обвел я рукой зал.

— Зачем искусство заменили на эпатаж?

— Именно.

— Из мира уходит гармония… Лавинообразно растет накопленная цивилизацией информация. А взамен уходит красота.

— Просто победили гнусные извращенцы. — Я кивнул на очередной шедевр — фотографию балерины, пьющей из унитаза. — И это кому-то выгодно.

— Эстетическая трансформация цивилизации направляется теми, кто считает человечество за стадо, а себя определили пастухами.

— За версту видать старого чекиста, который даже в картинной галерее найдет мировой заговор.

— Найдем, — кивнул Куратор. — Кстати, благодарность тебе от командования за Гремлина. Похоже, он действительно имеет отношение к «правдолюбам»…

— Всенепременно имеет.

— Все-таки ты везучий, черт. Мои ребята сейчас работают по его связям. Может, отыщем и его самого.

— Хоть на что-то я сгодился.

— Мы тоже не лаптем щи хлебаем. — Он протянул мне небольшую флешку. — Нашли мы Таю, на которую твой Архимед ссылался.

— Вот это новость.

— Таисия Лопарева. Это не его зазноба и не родственница. Дальняя связь его покойной матери.

— И он пошел к ней в минуту опасности.

— Решил, наверное, что так будет надежнее. Никто не отследит связь… Нам ее взять в оборот или сам справишься?

— Сам, — не долго думая, определился я.

— Группа обеспечения и прикрытия нужна?

— Обойдусь.

— На флешке все данные на нее. Удачи, спецназовец. 

— Ну что за вашу мать, — в сердцах воскликнул я, когда длинная железная змея застыла на неопределенное время, не пуская никого за кольцевую дорогу.

Железные кони затоптали все живое в городе Москве. Сожрали зеленые насаждения, дворы, загрязнили воздух. Они перекрыли город, делая движение по нему невозможным. Личная машина — это фетиш. Это престиж, статус. Понты, наконец. И мечта. По большому счету, автомобиль один из недобрых божков современности. Ему поклоняются, приносятся жертвы — перекраиваются города и среда обитания, высасываются недра и человеческий труд. Он же собирает кровавый урожай и завоевывает все новые пространства.

Человечество безуспешно пытается бороться с этим божком. Вводятся свободные от автомобилей зоны. В Пекине четные номера ездят по четным дням, а нечетные — по нечетным. В Шанхае номер на автомобиль стоит дороже самого автомобиля. И все равно автомобили побеждают. А Москва полностью сдалась на милость победителя.

После дезертирства из частей спецназначения Российской армии, улегшись на дно, я работал механиком на автобазе. Я люблю механизмы и знаю в них толк. Но к легковым автомобилям отношусь как-то равнодушно. Будь моя воля, я бы изгнал их из городов. Вспоминались картинки пятидесятых годов — как тогда представляли будущее. Монорельсовые дороги, скоростные поезда в прозрачных трубах, самодвижущиеся тротуары — вот это высокая цивилизация мегаполиса, которая так и не была построена. Взамен ей наплодили карет с двигателями внутреннего сгорания.

Впереди Ленинградский проспект перегородил начавший разворачиваться и намертво застывший подъемный кран. Это надолго.

Ладно, торопиться особенно некуда. Я положил перед собой планшетник и продолжил изучение файлов, которые мне сбросил Куратор. И пытался прикинуть, как построить беседу с этой самой Таей.

Итак, что о ней известно.

Таисия Николаевна Лопарева. Возраст — пятьдесят восемь лет. Живет в Твери, на окраине города. Хирург городской клинической больницы номер три, врач высшей категории — это обычно люди циничные, прагматичные, внимательные и со своими принципами.

Как с ней работать? Хитростью брать или наглостью? Пожалуй, не нужно никаких комбинаций и тонких изысков. Правильнее будет просто заявиться к ней и в лоб спросить — не оставлял ли мой старый и добрый друг Паша что-нибудь для меня. Не сработает — тогда и будем думать.

До Твери, слава те господи, рукой подать. Если бы не пробки, был бы уже там.

Наконец кран развернулся, и железная змея двинулась вперед. И началось броуновское движение — каждый пытался быть умнее других.

— Куда ты прешь, баран! — в сердцах воскликнул я вслед подрезавшей меня маршрутке.

Полтора часа я выбирался из мегаполиса. Вырвавшись на оперативный простор, притопил педаль и отдался на волю скорости. И часа через два пересек границу Твери, которая еще недавно была Калинином.

Пообедав в грузинском ресторанчике в центре города — готовили вкусно, цены приемлемые — я вышел на улицу, которая встретила меня мощными порывами холодного, пробирающего насквозь ветра.

В таких резких порывах ветра есть для меня что-то волнующее. В воображении возникает целый сонм обрывков образов — распарывающий бушпритом штормовой океан пиратский бриг, ломящийся через грозовой фронт утлый самолет, отвесный склон горной вершины, которую необходимо взять. В этом есть вызов и преодоление. Терпкий вкус борьбы. Я люблю бьющий в лицо ветер.

Вспомнил, что сегодня объявляли штормовое предупреждение. Как пел Буревестник: пусть скорее грянет буря.

Стоп, хватит забивать голову ерундой.

Я присел на капот моей машины и вытащил мобильник. Пора звонить Таисии Николаевне. Уже полвторого. Если верны имеющиеся в моем распоряжении сведения, сегодня ее смена до двух.

Я набрал номер. Мне не ответили.

Я сел в свою «Мазду». Позвонил еще. Нет ответа…

Прогулялся по исторической набережной, поглазел на гордые силуэты древних храмов. Город хоть и запущенный, но красивый.

Вернувшись в машину, я откинулся на сиденье и еще раз набрал номер.

— Я вас слушаю, — послышался в трубке усталый женский голос.

— Таисия Николаевна. Здравствуйте.

— И вам того же.

— Вы, конечно, меня не знаете. Мне дал ваш номер Павел Андронов.

— Павел?

— Да…

— Павел, — будто пробуя имя на вкус, произнесла Таисия Николаевна. — И что же вам надо?

— Совершенно не телефонный разговор. Переговорить бы с глазу на глаз. Могу пригласить на чашку кофе. В любом месте, где скажете. Клятвенно обещаю, что не задержу вас надолго.

— Павел Андронов. Паша… Говорите, он номер дал?

Я хотел сказать «да», но прикусил язык. Вспомнил справку с ее данными. Телефон этот она приобрела две недели назад. Сменила по каким-то причинам номер.

— Нет. Он просто назвал вас. А номер я узнал сам.

Молчание на том конце. Потом женщина осведомилась требовательно:

— Извините, а как вас зовут?

— Сергей.

— А по батюшке?

— Сергей Васильевич.

— Да. Павел говорил о вас… У меня сейчас закончилась смена. Подъезжайте на улицу Граермана, около городской клинической больницы.

— Во сколько?

— Когда можете?

— Я на набережной.

— Пятнадцать минут езды. Если не заблудитесь.

— У меня навигатор.

— Хорошо, я вас жду, — произнесла она.

За пятнадцать минут я не справился — навигатор завел не туда. Но через четверть часа был на месте.

Припарковался я в переулке, прямо за черным лакированным, как ботинок сутенера, «Ауди». Метров триста до места встречи прошел пешком. Осмотрелся и сразу увидел Таисию Николаевну — она просматривала журнал около газетного киоска, располагавшегося справа от шлагбаума перед территорией больницы. На ней был длинный золотистый плащ, высокие сапоги. Женщина далеко не первой молодости, но худощавая фигура, правильные черты лица говорили о том, что когда-то она была чертовски хороша.

— Таисия Николаевна. Я Сергей, — представился я, подойдя к ней.

— Я поняла. — Глаза у нее были цепкие и — умные.

— Пойдемте, выпьем кофе, — я кивнул на кафе «Волгарь», расположенное в трехэтажном доме с острой крышей.

— Тут дорого. Лучше пройдем подальше. Там пиццерия подешевле.

— Дешево и сердито — это не наш выбор. — С улыбкой я указал в сторону забракованного женщиной заведения.

Интерьер был выдержан в старорусском стиле, на стенах развешаны фотографии с изображением старых видов Твери, бурлаков, крестьян и купцов. Мы уселись в уголке рядом с огромным медным самоваром, на стене за моей спиной висели связки баранок.

— Что будете есть? — спросил я, просматривая увесистое меню в толстой кожаной обложке.

— Спасибо, только кофе.

— Ну, хотя бы пирожное.

Уломал ее на тирамису и фрукты. Сделал заказ молоденькой, в красном сарафанчике, официантке. Откинулся на спинку стула, поймав на себе внимательный взгляд собеседницы. Она отвела глаза и произнесла:

— Я убедилась, что вы тот самый Сергей. Павел описал вашу внешность.

— И что говорил обо мне?

— Что вы придете обязательно…

— Тут он был прав.

Значит, Архимед давно чувствовал, что кончится все этим. И в живых остаться не слишком надеялся. Тогда почему не пришел и не рассказал мне все откровенно? Смысл устраивать все эти игры? Просто надо было прийти и сказать — помоги. И я бы вытащил его хоть из преисподней. Но он постеснялся. Скорее всего, до последнего надеялся на другой исход. Решил, что разгребет все сам, но на крайний случай подстраховался.

— Я знаю его с пяти лет, — поведала Таисия. — Он был умненьким, все понимающим мальчишкой-сорванцом. С детства знал все обо всем. Особенно о компьютерах. Мать его была моей пациенткой. Потом стала подругой — из тех, с кем видишься раз в год, но все равно чувствуешь близость. Я любила их семью, Сергей. И жалела их. Им всегда не везло. И эта катастрофа. И Павел потом изменился. И вообще…

Принесли заказ. Таисия отхлебнула небольшой глоток кофе и снова внимательно посмотрела на меня, будто чего-то ждала. Потом глухо произнесла:

— Он жив?

— Нет, — угрюмо ответил я.

— Что с ним стряслось?

— Его убили.

— Кто?

— Я не знаю. Но очень хочу узнать.

Она поставила чашку. Глаза на миг наполнились болью. Но она тут же взяла себя в руки:

— Я вам вряд ли могу чем-то помочь. Я не знаю ничего ни о его занятиях, ни о знакомых, ни о жизни. Он появлялся очень редко… И теперь больше не появится никогда…

Она постучала задумчиво ногтем по фарфору чашки:

— Я одна. У меня нет семьи. Как сын он был мне… Как же жизнь нас всех крутит.

Потом резко произнесла:

— Если можете, найдите этих мерзавцев. Нельзя безнаказанно убивать таких ребят.

— Я найду, — заверил я.

Она открыла сумочку и извлекла из нее конверт:

— Он просил передать вам это.

— Больше ничего? На словах?

— Нет.

Мы допили кофе.

— Давайте довезу вас до дома, — предложил я.

— Нет, спасибо. Я доберусь сама.

Больше говорить было не о чем.

— Извините, если не оправдала ваших ожиданий, — сказала Таисия Николаевна, когда мы вышли на крыльцо.

— Все нормально. Думаю, вы очень помогли.

Я подал ей руку, помогая спуститься по крутым ступенькам.

А потом услышал звук мотора и визг тормозов. Хлопнула дверца.

Я резко обернулся. Увидел голубую «Ладу Приору», а рядом с ней мелкого, сгорбленного крысеныша с жалкой бороденкой, в джинсах и матерчатой куртке с капюшоном.

С этим человеком все было неправильно. Его походка, движения, одежда. А самое главное — тот предмет, который он сжимал в левой руке.

В руке у него был пистолет!

Грохнул выстрел. 

Промедли я секунду, и пуля бы вошла мне точно в шею.

А так она только чиркнула по кирпичу стены, выбив острые осколки.

Все, пошел отсчет в игре на выживание!

Я отпрыгиваю в сторону от крыльца. Падаю на асфальт, болезненно ударяясь локтем и чуть не угодив в собачье дерьмо. Перекатываюсь.

Вестерн, черти вас задери! Дикий Запад!

Еще один выстрел. Опять мимо. Между мной и стрелком расстояние метров десять. Теперь главное двигаться шустрее. И огрызаться огнем.

Мои навыки выработаны годами тренировок и войны. И вообще — мастерство не пропьешь.

Я уже на ногах и двигаюсь рывками вправо-влево. В моей руке уютно устроилась рукоятка компактного «глока 19» с увеличенным двухрядным магазином на девятнадцать патронов.

Еще одна пуля вспарывает ткань воздуха совсем близко от меня.

Из «Лады Приоры» выскакивает приземистый хряк в кожаной куртке. И мои проблемы сразу вырастают многократно. У этого бойца короткоствольный автомат.

Американская дуэль. Кто стреляет быстрее и точнее, тот и получит право встретить завтра рассвет.

Ох, спасибо родному спецназу и инструкторам ФСБ — научили нажимать на курок и попадать в цель.

Бах! «Глок» дергается в моей руке.

Стекло машины продырявлено.

Слышится истошный вопль — зачем же так орать. Это себя не уважать. Хотя крик этот радует — в машине кого-то задело.

Вторая пуля калибром девять миллиметров сносит крысеныша с ног.

Третья толкает в бок автоматчика. Тот выпускает из рук оружие и сгибается, проваливается в салон машины. Его уже можно не принимать в расчет.

Знай наших!

Только бы посторонних не зацепило.

Продолжая двигаться, я прыгаю за укрытие — наполненный доверху отходами металлический мусорный контейнер у обочины. Хрен его пулей продырявишь.

— Ложись! — кричу я Таисии Николаевне, так и застывшей на лестнице кафе, как соляной столб.

«Лада Приора» начинает движение. Я выглядываю из укрытия и стреляю в водителя — промахиваюсь.

И тут из опустившегося заднего стекла возникает ствол автомата — богато у них с автоматическим оружием. Слышится оглушительная барабанная дробь выстрелов.

От попавших в тело пуль Таисия неуклюже ломается и падает на асфальт.

— Сука! — кричу я, поднимаюсь во весь рост и посылаю вдогонку машине остатки магазина.

«Лада Приора» скрывается из виду.

Твою ж мать!

На асфальте два тела. Одного взгляда достаточно — хирургу Таисии уже никакой хирург не поможет.

Киллеру тоже прилетело удачно. Он еще хрипит, изо рта идет кровавая пена, но не жилец.

Подскакиваю к нему, на всякий случай отбрасываю ногой в сторону пистолет «ТТ». Документы, записные книжки, мобильник — что-нибудь есть у него? Вытаскиваю из нагрудного кармана водительское удостоверение. Нашариваю две обоймы от «ТТ», но они мне не нужны. Ничего больше не нахожу. На более подробный осмотр времени нет.

У меня в наличии считаные минуты. Не думаю, что местная полиция воспылает добрыми чувствами к вооруженному человеку, застигнутому рядом с двумя трупами.

Бросаюсь в проходной двор. Делаю крюк, чтобы полиция сразу не установила мой маршрут. Вот и переулок, где оставил машину. Она так там и стоит за черной «Ауди»…

Распахиваю дверцу, прыгаю за руль. Пальцы дрожат. Я поворачиваю ключ в замке зажигания. Стартуем!..

Через несколько минут я выехал из города окольной дорогой, чтобы не нарваться на план «Перехват». Хотя реформы качественно проредили ряды патрульно-постовой и дорожно-патрульной службы, снесли стационарные дорожные посты, но шанс нарваться на стражей порядка все равно был.

Удалившись от Твери на сто километров, я съехал с трассы. Проехал через лесополосу с полкилометра по разбитой пустынной проселочной дороге. Остановился и перекинул номера.

Посидел в машине, дыша лесным воздухом и переводя дух. Руки все еще подрагивали. Сколько живу, а так и не научился подавлять нервную реакцию после схватки. Адреналин — с ним шутки плохи.

Черт, что это было?

Стреляли точно в меня. Но почему?

Киллеры тащились за мной от Москвы, чтобы расстрелять в Твери?

Вряд ли. Я бы засек «хвост» на сто процентов. Я всегда проверяюсь, да и память у меня фотографическая. Никто за мной не ехал.

Но убить хотели именно меня. Таисию расстреляли последней очередью, по принципу — так не доставайся ты никому.

Тогда что получается? Мои враги вышли на Таисию и держали ее под контролем, ловили на живца? Они что, намеревались валить каждого, с кем она заговорит? Врач встречается с сотнями людей. Как среди них опознать силовика, пришедшего по их душу? У меня что, на лице печать «конторы»? Значит, киллеры знали меня в лицо. И решили ликвидировать для порядка — чтобы не мельтешил.

Но откуда они меня знали? Утечка из нашей конторы? От тех, кто не знал, как меня найти, но знал, что я представляю опасность и меня всенепременно надо грохнуть. И кто в курсе, что я поеду на встречу с хирургом.

Утечка в конторе — это очень хорошо знакомо. Учитывая прошлогодние бега, когда руководитель Управления «Н» генерал Панасенко оказался предателем. Все повторяется?

Еще вариант — телефон у хирурга был на прослушке, и враг среагировал на упоминание имени Паши Архимеда. Тоже вариант. Но есть несколько вопросов. Тогда получается, что при делах представители какой-то силовой структуры — без их ресурсов прослушивание сотовых телефонов проблематично. Или «праводолюбы» обзавелись очень дорогой аппаратурой радиоэлектронного контроля. Тогда им требовалось сопровождать объект, потому что работает такая техника на ограниченном расстоянии.

Черт, голову сломаешь.

Как ни крути — ясно только, что все хреново. И противник у меня очень не простой.

Я разорвал конверт. Встряхнул его. Из него выпал небольшой, сложенный вдвое листок, на котором корявым почерком Пашки — трудно писать пальцами, которые не знали ничего, кроме клавиатуры и мыши, было выведено:

«Сашок. Магнитка, вспомни. 2806. Там…»

Адресочка нет. Правильно, адрес всякий прочитать может. А тут послание другу об обстоятельствах, которые известны только нам.

Для посторонних это неразрешимый ребус. Но я знаю, о чем идет речь. «Магнитка» — это сайт, созданный Пашей для наших общих целей. Я уже лазил туда, пытаясь найти послания от друга, но не нашел ничего.

А вот 2806 — это код доступа к скрытой информации. Надо только знать, как подступиться. А я знал — Пашины уроки не прошли даром.

Чего ждать-то? Я загрузил планшетник — зона доступа Интернета тут была.

Так, вот сайт. Ввести пароль доступа. Потом код…

Текст. Куцый — только адрес. Пензенская область. Башмаковский район. Село Юбилейное, улица Алексея Толстого, дом 16.

Вот где ты хоронился, когда тебя год не было.

Значит, и мне туда дорога… 

«Суперджет» набрал высоту, и я комфортно развалился в кресле у иллюминатора — слава те, господи, салон был полупустой и мне никто не упирался коленками в спину.

Я лечу над Землей. Беззаботно воспарил над мирскими проблемами на полтора часа. И снисходительно смотрю на плотную пелену облаков внизу, прикрывшую поверхность нашей грешной планеты.

Впрочем, это занятие мне быстро наскучило, и я прикрыл глаза.

Куратор хотел навязать мне сопровождающих. Мои соображения по поводу утечки информации его встревожили.

От сопровождающих я отказался. Сам справлюсь. Чем меньше толпа, тем меньше ненужного внимания.

Перед моим отлетом Куратор сообщил сведения о том, как движется официальное расследование по перестрелке в Твери. У полиции моих данных нет, машину они не засекли, ни в какие камеры внешнего наблюдения я не попал.

— Нет ничего на тебя и не будет, — заверил Куратор. — Работай спокойно, «перевертыш».

— Это обнадеживает, товарищ генерал.

— Тебя нет. Ты бесплотный дух, майор. А материализовывать духи опасно.

— Все понял.

Куратору не впервой гасить волны от моих показательных выступлений. С его нынешним статусом это не представляет особой проблемы.

Не радовало меня то, что полиции и нам ничего не удалось узнать по нападавшим. На месте перестрелки остался труп киллера. Личность его осталась неизвестной. Его водительское удостоверение, которое я прихватил с собой, было поддельным. Отпечатки пальцев ничего не дали. Еще один человек «из ниоткуда».

Как у «правдолюбов» все это получается? Тут, чтобы нужного человека завербовать, — так набегаешься, проявишь чудеса хитрости, изворотливости, знание самых темных закоулков человеческой души. А эти гады пачками вербуют киллеров, смертников. Находят где-то невидимок, не проходящих ни по каким учетам.

Видимо, что-то мы еще в этой жизни не знаем и не понимаем. А они понимают…

Я ненадолго задремал. И проснулся от требования стюардессы пристегнуть ремни. Пожалуйста, мне нетрудно.

— Пристегни, расстегни, — заворчала миловидная дама лет тридцати пяти на вид в кресле справа от меня.

— Надо пристегивать, — со знанием дела отметил я. — А то будет как в прошлый раз, когда самолет грохнулся на взлетную полосу.

— А что было в прошлый раз? — Она настороженно посмотрела на меня.

— Кто не пристегнулся, тех размазало по потолку.

— А кто пристегнулся?

— Сидели такие хорошенькие, как живые, — выдал я бородатый анекдот.

Соседка криво улыбнулась и укоризненно произнесла:

— Между прочим, я панически боюсь летать.

— На самолетах летать не страшно, на них страшно падать. А вообще это иррациональный страх, — все с тем же видом знатока выдал я. — Погибнуть в авиакатастрофе — исчезающе малая вероятность. Вам нужно больше летать. Страх страхом вышибают.

— Спасибо за совет, — хмыкнула дама.

Двигатели изменили тональность, и самолет ощутимо пошел вниз, так что в районе солнечного сплетения образовалась сосущая пустота. Соседка откинулась в кресле, прикусив губу. Таджик впереди нас закрыл глаза и, перебирая четки, нашептывал молитву — еще один с аэрофобией.

А я стал пялиться в иллюминатор на открывшуюся под облаками землю с игрушечными постройками и муравьями-автомобилями, ползающими по узким полоскам автострад. Все было какое-то ненастоящее, казалось, можно накрыть всю землю ладонью.

По салону пронесся вздох облегчения, когда шасси глухо ударились о бетон посадочной полосы. Зазвучали жидкие аплодисменты. Каждый пассажир, сколько бы он ни летал, опасается не услышать этого стука шасси. Ближе к небу, ближе к богу, отсюда всякие мысли о бренности — существования и смерти, от которой отделяет только ровный рокот двигателей и надежность крыльев.

Я снял с полки сумку. Багаж я не сдавал, так что ждать его в зале прилета не пришлось. Однако вынужден был помаяться, получая в служебном кабинете аэропорта по удостоверению майора полиции и командировочному предписанию сданный на хранение экипажу пистолет Макарова. Пришлось отстоять очередь. Передо мной получали оружие трое омоновцев, прибывших с Кавказа.

В зале прилетов к людям привычно цеплялись извозные жуки:

— До города. Недорого. До города. Совсем даром. До города…

Я выбрал из них худощавого, в кожанке, промасленного, лет за сорок на вид водилу с наименее наглой рожей и осведомился о цене.

Цена была в целом приемлемая — это ведь не Москва, где авиабилеты порой дешевле, чем проезд от аэропорта до города.

— До Башмаковского района за сколько? — спросил я.

— Докуда? Это сто семьдесят километров!

— Поселок Юбилейный.

— Не, — покачал головой извозчик.

— Сколько?

— Не поеду.

Боялись извозчики лихих людей. Одно дело домчать с ветерком от аэропорта до города. И совсем другое — тащиться в дальний район.

— Да не тушуйся, цену называй.

Извозчик пожал плечами и загнул запредельную цену, которая, по его мнению, должна была отвадить такого опасного на вид типа.

— Плачу вдвое, если дождешься и добросишь обратно до города. Половина авансом, — я вытащил из кармана деньги и протянул извозчику.

Мне-то что — деньги казенные.

На лице извозчика отразилась эпическая битва в глубинах его души — там страх боролся с жадностью. Исход единоборства был предсказуем. Жадность победила.

— Пошли, — недружелюбно кивнул он.

У аэропорта нас ждала белая «Волга» во вполне приличном состоянии. Не иномарка, конечно, но мне сойдет — лишь бы доехала.

— Что-то вещей негусто, — подозрительно кивнул водитель на мою сумку через плечо.

— Мне хватает, — отрезал я.

Добирались почти три часа. Навигатора в машине не было, поэтому пользовался водитель картой да языком, когда спрашивал дорогу в особо запутанных местах.

Но добрались. Поселок оказался деревенькой в три улицы.

Мы остановились напротив типичного для российской глубинки, дощатого, на три окошка дома с жестяной крышей. На небольшом участке за хлипким забором теснились два сарая. По двору бродили куры и цыплята. За столом скучала пожилая дородная женщина — скорее всего это Светлана Дмитриевна, соседка, на которую ссылался Паша Архимед в своем предсмертном послании.

Я крикнул:

— Встречайте, хозяюшка, гостя.

И прошел на участок. Отчаянно залаяла сидящая на цепи здоровенная собака неизвестной науке породы.

— А что, жданные гости? — хитро прищурилась хозяйка, поднимаясь со скамейки.

После объяснений, что я знакомый Павла и приехал глянуть на его дом, она вынесла из дома тяжелую связку ключей и, положив ее на дощатый стол, спросила:

— К нам надолго?

— Даже чайку не попью, — усмехнулся я, отхлебывая квас, который хозяйка мне щедро налила в кружку. — Вон кабриолет ждет. Посмотрю на дом.

— Чего на него смотреть? Дом и есть дом.

— Да забрать кое-что надо, — не стал юлить я. — И сразу обратно.

— Жалко. Мы соседям всегда рады. Паша вон парень какой обходительный. Только бывает редко.

Насколько я понял, Паша Архимед прикупил этот дом, когда был одержим идеей бегства от городской цивилизации. И оформлять его не стал — дома здесь дешевые, а с документами набегаешься. Поэтому мы и не нашли никаких следов его недвижимости.

В доме было чисто и прибрано. Соседка не только присматривала за сохранностью жилища соседа, но и следила за чистотой. Что ж, Пашка умел находить общий язык со всеми людьми. Потому что никогда никого не презирал, всем искренне сочувствовал и помогал по мере сил.

Я спустился в подпол. И там, где было указано в послании, нашел тайник. В нем — целлофановый пакет.

Поднявшись из подпола, уселся за стол и положил перед собой пакет. В нем была всего лишь тетрадка — обычная ученическая, на сорок восемь листов.

Закатное солнце бросило красный отблеск на целлофан, и мне почудилось, что на нем запеклась кровь.

А ведь на самом деле эта тетрадка вся в крови. Она забрала жизни двоих людей только на моих глазах.

Ладно, нечего рассиживаться.

Я бросил сверток в сумку. Она будто сразу потяжелела так хорошо знакомой тяжестью проблем и будущих действий, которые придется предпринимать.

Я отдал ключи соседке, радушно попрощался с ней и уселся в «Волгу». Насупившийся извозчик терпеливо ждал. Он пробурчал что-то невразумительное и наддал газу. Ему хотелось побыстрее выбраться отсюда и заполучить обещанные дензнаки.

Самолет отлетал утром, поэтому я попросил отвезти меня в какую-нибудь гостиницу.

— В дорогую или ночлежку? — с интересом осведомился извозчик.

— В дорогую, — сказал я.

— Хорошо, когда можешь себе позволить, — завистливо протянул водитель, державший меня за заглянувшего в их глушь из самой Москвы богатого Буратину — эдакого лоха с пятью золотыми.

— Тут ты прав, — согласился я.

В гостинице в центре города я взял полулюксовский номер — мне простор нужен. Сидя за столом, распечатал пакет. Вытащил тетрадку. На обложке было выведено: «Ни один человек не вправе вести столь созерцательную жизнь, чтобы забыть о своем долге служения ближнему. Аврелий Августин ». Любил Паша цитаты древних.

Я открыл тетрадку. Первое, на что наткнулся глаз, слова «методика тотальной деформации личностных установок»…

Черт, ни паролей, ни явок. Научная мутотень.

По второй специальности Паша Архимед был психологом. Был бы жив, получил бы еще какое-нибудь образование. Он жадно поглощал знания.

Из-за этого научного труда столько крови?

Я пробежал глазами еще несколько строчек. Стиль тяжеловатый. А я совершенно не был предрасположен к тому, чтобы сейчас продираться через словесные колючие заросли, чтобы добраться до вожделенного смысла. Да еще голова смурная — день выдался трудным. И в сон клонит.

Все на потом. Отдых.

Я дополз до кровати и намертво отключился.

Утром проснулся от трели будильника с тяжелой головой. И с каким-то странным настроением.

Такое всегда бывает, когда мчишься вперед, танком ломаешь преграды, сносишь вражеские укрепления. И вот ты на финише. И ничего не ощущаешь, кроме опустошения.

Да тут еще выясняется, что твой путь только начался. И впереди новая, куда более важная финишная ленточка.

Дальше был знакомый аэропорт. Стойка регистрации. Сдать оружие. Подняться на борт. Прилететь в Москву. Пройти по гофрированной кишке в здание аэропорта Домодедово. Получить оружие. Взять со стоянки машину.

И через пробки — в Москву. Ненадолго же я тебя оставил, дорогая моя столица. Я всегда буду возвращаться к тебе, даже из Преисподней. Потому что кому-то надо беречь тебя…

Я подъехал к своему дому. Припарковался на давно застолбленном месте. Вышел из машины.

Сегодня у меня еще дела. Нужно отксерить тетрадь. Подлинник передать Куратору — пускай колдуют его головастики над Пашкиной писаниной. Заодно посмотрят, нет ли между строк хитрушек типа невидимых чернил, следов других записей, когда листы использовались как подложка.

А я стану вдумчиво изучать каждую строчку.

Я прошел мимо детской площадки, окружающих чахлую клумбу лавочек, где грелись под холодным апрельским солнцем трое местных алкашей, с которыми я чинно поздоровался. Они кивнули мне в ответ с достоинством. С окрестной пьянью надо дружить и иногда подкидывать им на пиво. Зато они незаменимый источник информации о том, что творится в округе.

Ступил на дорожку — до подъезда мне оставалось метров двести.

Дворник мел двор метлой с железным вжиканьем. Навстречу мне угрюмо брела пара бомжеватых субъектов.

И вдруг мое шестое чувство взбунтовалось. Сдавило обручем ощущение какой-то недоделанности и недосказанности в окружающем мире.

У третьего подъезда, опершись о лавочку, рядом с объемистой кожаной сумкой стояла девушка — миловидная, в длинном синем плаще. На глазах ее выступили слезы.

— Молодой человек, — с мольбой произнесла она, когда я приблизился. — Не поможете донести?

— Силы не рассчитали?

— Тяжелая. Все мои вещи… От молодого человека переезжаю домой.

— Не сошлись характерами?

— Да такой козел оказался.

Я взял сумку. Она оказалась не такой и тяжелой. Поднял ее.

И ударил девушку ногой по голени — сильно, чтобы отрубить наверняка… 

Отношения человека и времени — вещь малоизученная и сакральная. Человеку дано играть со временем. Он может его растягивать, а может и упаковывать часы в секунды. Он может убивать его, а может наслаждаться каждым мигом. Ученые утверждают, что дело в каких-то нейрохимических реакциях. Это чушь! Просто наш чистый разум может выкручивать время по своему разумению. Если, конечно, умеет это делать.

Я умел.

В секунды опасности мгновения начинали растягиваться. И сознание работало четко — как компьютер. Если бы не это, меня давно не было бы на свете. Меня пристрелили бы душманы в Таджикистане. Или наши продавшиеся коллеги. Или террористы в Москве и на Кавказе.

А я жив до сих пор.

Потому что время — мой союзник. И опасность превращает меня в боевую машину времени.

Девушка вскрикнула и осела на асфальт, схватившись за ногу. А потом взвыла дико, как раненый зверь.

Сиреной тебе работать. Перепонки Одиссею и его спутникам плющить.

Рядом с ней лежал электрошокер. Им она хотела угостить меня, когда я собрался нести ее сумку.

Шокер — отличная полицейская штучка. Отрубает гарантированно мужиков в сто пятьдесят кило весом. И никаких рукопашных боев, заламывания рук. С прибором легко справится и ребенок. Или девушка.

Не по-джентльменски отключив даму и выведя ее из игры, я огляделся, разом срисовывая картинку.

Бесполезные бомжи вдруг необычно целеустремленно рванули вперед. Один выдернул руку из-за пазухи. Что у него там? Что-то огнестрельное.

С другой стороны двора начал движение темно-зеленый «Джип Гранд Чероки» с затемненными стеклами.

Черт, это же засада!

Я бросился сломя голову вперед, через двор, закинув свою сумку за спину — ее нельзя потерять, в ней тетрадь.

На ходу я выдернул из-под мышки пистолет. Вот ты и пригодился, родной мой «макарыч». Выручай!

На бегу обернулся и выстрелил.

В ответ прозвучала длинная очередь. Я пригнулся, непроизвольно втягивая голову в плечи, и рванул с удвоенным усилием зигзагами.

По звуку, кажется, «Скорпион» работает — малогабаритная чешская полицейская игрушка.

На хате здесь живу я недолго, но имею привычку дотошно изучать все ходы и проходы. Ну что, начинаем очередной забег от смерти.

Виляю в сторону. Пули барабанят по трансформаторной будке, за которой я скрываюсь.

Я забираю вправо. Вот он, дощатый забор, впритык подошедший к моему двору. Перемахиваю с ходу через него.

Снова грохот выстрелов. Пули вспарывают доски. В шею мне впивается щепка.

Блин, чуть не попали.

Слышу звук мотора. Это джип рвется вперед, чтобы с той стороны встретить — там, где въезд на стройплощадку.

Заливисто лает пристегнутая к цепи псина. Что-то орет сторож, обороняющий законсервированную стройку, — таких в Москве теперь много.

Я кидаюсь не к выходу со стройки, а к наполовину достроенному корпусу. Заскакиваю в подъезд. Чуть не спотыкаюсь о ванную для цемента, обегаю груду кирпичей. Поднимаюсь по лестнице, заваленной строительным мусором.

Проем окна — прыгаю в него. Под окном как раз гора песка, поэтому приземляюсь мягко. Перепрыгиваю через траншеи и наваленные плиты.

Опять забор, на этот раз бетонный. Переваливаюсь через него, как в армии учат на полосе препятствий. Оказываюсь в заросшем деревьями и кустами заброшенном дворике со стоящими буквой «Г» дощатыми сараями.

Вперед. Дальше идет улочка. За ней переплетения дворов — только меня там и видели…

Через четверть часа, сидя в трясущемся по московской окраине троллейбусе, я, наконец, смог резюмировать — выбрался. В который раз!

А ведь меня почти что взяли.

Настало время подбить размер ущерба. Моя съемная хата — невелика потеря. Там имеется тайник, но это тоже не беда. Большинство необходимых в моей нелегкой жизни вещей я взял с собой. Там осталось только штук пять обезличенных телефонов и десяток сим-карт, которые я держал на всякий случай. Автомашина — да фиг с ней, новую купим. Управление «Н» богатое, да и своих ресурсов у нас в группе хватает. В общем, серьезных потерь нет, что уже радует.

Через час я добрался до запасной лежки рядом с Сокольниками. У моей группы таких квартир несколько — как раз на случай, если ты спалился. Пару раз нас это сильно выручало. Всегда надо иметь пути отступления.

Я сидел за столом в большой комнате на неудобном стуле с высокой спинкой и завороженно смотрел на лежащий передо мной телефон спец-связи. И не мог понять, что же мне делать. Шекспировский вопрос — звонить или не звонить руководству?

Что это за уроды? По мне хотели отработать «правдолюбы»? Или по старым делам кто-то меня достал?

Не надо множить сущности без особой нужды. Вряд ли все так могло совпасть — я достаю тетрадь, и в этот же момент случайно кто-то из старых моих недругов обнаруживает мое местопребывание и встречает у порога. Исчезающе малая вероятность.

Скорее всего, «правдолюбы».

Судя по характеру проведения операции, они хотели взять живым. Зачем? Чтобы узнать, где вожделенная тетрадка?

Откуда они меня вели? Прилепились ко мне в Пензе? Вряд ли. И не в Москве — от аэропорта за мной не следили.

Получается, ждали у дома. Заранее спланировали, как брать будут — мартышку подсунули симпатичную. Мол, у гусара сердце дрогнет от девичьих слез, и пока будет корячиться с ее сумкой, она его ласково приголубит электрошокером, а тут и богатыри подоспеют, погрузят пленного соловья-разбойника в джип. А дальше допрос. А тут еще сюрприз — вожделенная тетрадка в сумке… И жизнь у них состоялась.

Откуда они узнали мой адрес? Утечка из конторы? Возможно. И даже очень. Чтобы победить, нужна армия , а чтобы проиграть — достаточно одного предателя.

Только одна заковырочка присутствует — адреса моего в Управлении «Н» никто не знает. Даже ребята из моей группы, которым я доверяю как себе. Но таковы правила. Единственное исключение — это мой заместитель Робин. Но он — разговор особый. Он — это практически я, мы братья. А если предают братья, то возникает вопрос — а стоит ли вообще жить.

Да, никто не знал моего адреса. Кроме одного человека — Куратора.

И что — выходит, Куратор продался религиозным экстремистам и сдал им своего сотрудника? Версия имела бы право на существование. Но есть нюансы.

Куратор никому не мог продаться. У него множество недостатков, среди которых тяжелый характер, жесткость, порой переходящая в жестокость. Но в нем есть железобетонная основа. Я таких людей чувствую, потому что сам такой.

Но даже если произошло невероятное и по каким-то соображениям он воюет на стороне врага, зачем весь этот балаган с засадами? Куда проще пригласить меня на ту же конспиративную квартиру, в просторечии «кукушку», забрать тетрадь. Опоить психотропами, влив их в кофе, и сдать в упакованном виде без стрельбы, электрошокеров и прочих крайностей.

Ни при чем он. Ни при чем — и точка!

Тогда как меня нашли эти бесы? При помощи магии? Как?

Да как угодно. Можно навскидку прикинуть десять тысяч вариантов. В мире огромное количество случайностей. Могли увидеть в магазине. Или кто-нибудь из «правдолюбов» — мой сосед. Версии, версии, версии. Они зыбки и неустойчивы и чаще тают, как мираж.

Не то что железобетонные факты.

А таковых фактов было несколько, и все безрадостные. Факт номер один — противник знает обо мне, одном из самых засекреченных сотрудников спецслужб в России. Факт номер два — на меня объявлена охота. Значит, враги видят во мне нешуточную опасность. Да, это прибавляет баллов к моей шкале самооценки. Но легче от этого не становится.

Итак, звонить или не звонить Куратору?

Стоит нажать на кнопку — и обратно уже не повернуть. Цена ошибки — моя жизнь…

Вообще-то цена не такая уж и высокая, — если пошла такая пьянка. Риск — благородное дело.

Решено!

— Привет с того света, — глухо произнес я, набрав номер.

— Ты о чем, Сергей? — спросил Куратор.

— Да меня чуть не грохнули только что. — Около моего дома. Кто-то спалил меня полностью.

— А груз?

— Со мной…

— Так, так, — начал прикидывать Куратор. — Надо встретиться. Срочно.

— Надо. Только место я назначаю. И порядок встречи тоже.

— Не доверяешь? — послышался смешок, похожий на бульканье.

— Доверяю. Но проверяю.

— Ну, тогда приказывай — где и как… 

Очередной жертвой «правдолюбов» стал председатель совета директоров компании «Ультра» — это такая многолюдная инвестиционная конторка с огромными оборотами и неясными функциями.

Компания, делая деньги из воздуха, щедро занималась благотворительностью, в том числе восстановлением монастырей в центральной полосе России. Это и было поставлено ей в укор.

Председателя совета директоров взорвал террорист-смертник, остановившийся на своем «Москвиче» рядом с представительским «Мерседесом» на перекрестке. От взрыва полусотни килограммов тротила погибло восемь человек, обе машины были скручены и искорежены до неузнаваемости. Не помогла даже броня «Мерседеса» — взрыв был направленный, умело подготовленный. У жертвы не было никаких шансов.

Этот теракт встряхнул российские и мировые средства массовой информации. Интернет тоже лихорадило, притом скорби там было мало, зато в избытке имелись смакования подробностей трагедии. Недаром говорят, что человек — общественное животное, которое не выносит своих сородичей. В комментариях сквозило восхищение подвигом «деструкторов», которые вышли из узких религиозных рамок и вторглись в большую жизнь. Многим согражданам все это нравилось.

Ничего необычного. Происходило то, что и должно было произойти — кристаллизация вокруг безумной идеологии «правдолюбов» различных выродков — психбольных, человеконенавистников, сокрушителей основ, просто скучающих дегенератов, мечтающих полюбоваться на развалины привычного мира.

Дикие идеи захватывали массы.

Любовь и голод правят миром — это утверждение верно лишь отчасти. Миром правят идеи. И некоторые идеи заставляют забывать и о голоде, и о любви. Посредством их человек пытается прикоснуться к идеальному. К тому измерению, в которое не проникнешь ни за какие деньги и которое вместе с тем существует рядом с нами — к миру духа.

Идеи есть высокие и низкие, убийственные и созидательные. При этом между ними нет четкой грани, одни часто переходят в другие, оборачиваясь своей противоположностью.

Идеи — это не только точка соприкосновения мира вещественного с миром духа. Это воздействие высшего мира на грубую материю. Поэтому испокон веков идеи взрывали традиционные общества и омывали его пламенем революции. Идеи, а не гипотетические богатства Востока, бросали крестоносцев за Гробом Господним. Ради идей люди всходили на костры. Ради идей, а не денег, пересекали океаны. Ради идей убивали себе подобных и часто себя. И культ денег, гедонизм и стремление к роскоши тоже на самом деле принадлежит к миру идей, но идей низких.

Идеи овладевают людьми иногда на секунду или час. А иногда на тысячелетия, как христианство, программируя развитие всей цивилизации.

Есть идеи, через которые ад входит в нашу жизнь. Ложные постулаты, ложная вера, вслед за которыми в мир вторгаются насилие и ужас. У этих идей есть рабы — как правило — религиозные сектанты.

Я задумчиво листал справочные материалы, сдувая пыль времен с деяний «деструкторов» прошлого, ведомых безумными идеями.

Кто только из одержимых не шел по этому пути из века в век. Даже меня, привыкшего ко всему, пробирает ледяная дрожь.

Не так важно, во имя кого — Будды, Аллаха, Сатаны, Яхве — люди попадают в плен темных идей. А важно нечто другое, какой-то порог, который переступает человек и который отделяет веру от фанатизма. И за этим порогом всегда хаос и смерть.

Примеры. Выщелкиваю их один за другим. Разные эпохи. Разные люди. Разные верования. Только невинная кровь не меняет цвета.

Мне казалась наиболее показательной и близкой к нашим проблемам дореволюционная русская секта под названием «Глухая Нетовщина» или «Спасово Согласие». Ее адепты видели в мире только царство греха и ставили целью соединение со Спасом, дарующим спасение души. Смерть желанна, к смерти надо стремиться. Именно в этой секте появились «морильщики» — люди, которые добровольно умирают с голода.

В начале девятнадцатого века полтора десятка «спасовцев», мечтая переселиться в царствие небесное, прикрепили себя в глухом лесу цепями, ключи от замков забросили подальше. Когда их нашли, несколько человек умерло от голода и комаров.

В 1802 году в Саратовской губернии под влиянием проповеди странника Фалалея восемьдесят «спасовцев» решили предать себя смерти путем самосожжения. Когда окрестные жители пытались помешать им броситься в костер, они вырывались из рук и задыхались в пламени. Один сектант ударил о землю своего ребенка с криком: «За Христа убиваю!»

Через двенадцать лет в этой же деревне разогретые проповедями очередного проповедника шестьдесят человек приготовили себя к смерти. В назначенный час крестьянин Петров явился в хату своего единоверца Никитина, под пение псалмов зарубил его жену, детей и отправился в овин, где его терпеливо ждали другие жертвы. Сам Никитин в это время ходил по деревне и рубил своих счастливых единоверцев, потом нашел Петрова, положил голову на плаху и велел рубить, что и было проделано. Вскоре и сам Петров получил удар топором от другого палача. Опять окрестные жители положили конец резне, но к тому времени погибло сорок человек.

Пермская губерния, 1847 год. Крестьянин Холкин в преддверии конца света предложил скрыться в лесах и там принести себя в жертву. Исполнению плана мешала его шестимесячная дочь, которую тут же прирезали. В лесу «спасовцы» разбили шатер, пошили белые одежды и в молитвах стали готовиться к смерти в строгом посте. Однако часть селян испугалась и сбежала, остальные углубились в леса, предварительно зарезав детей. Когда власти выслали за ними погоню, Холкин обезглавил всех женщин…

Тот же девятнадцатый век. Россия. Секта «бегунов», которые считали, что церковью и Россией правит Антихрист, значит, не надо иметь с ними ничего общего, брать паспортов, участвовать в государевых делах. Перепись населения 1897 года «бегуны» восприняли как победу Антихриста. В знак протеста в селе близ Тирасполя один из сектантов вырыл несколько ям, где в несколько заходов замуровал около тридцати своих счастливых единоверцев, одетых в схимнические одежды и взявших с собой священные книги. Сам спасся потому, что некому было замуровать последнюю партию сородичей, и ему не дали спуститься в могилу.

Ну чем поводыри этих жертвенных овец уступали Ангелу Заката? Не менее лихо они подавляли и мораль, и инстинкт самосохранения, впихивали сознание людей в страшный параллельный мир. Скажете, что их жертвами были невежественные крестьяне? Но ведь высокообразованные и начитанные люди двадцатого века проваливаются в эту пропасть с не меньшим треском. Главное только — найти к душам ключик, а они с годами меняются. Хотя и не слишком сильно. Риторика Ангела — это, по сути, те же заклинания о спасении и конце света, как и у «спасовцев».

Вторая половина двадцатого века — время эпидемий массовых самоубийств.

19 апреля 1993 года, штат Техас, США — самосожжение членов секты «Ветвь Давидова». Погибло сто адептов, двадцать пять из них — дети.

5 октября 1994 года, Швейцария. Секта «Орден храма солнца» — самосожжение. Погибло пятьдесят три человека, среди них больше десяти детей.

Франция, 1995 год — тот же акт в той же секте. Из жизни ушло шестнадцать человек, трое из них — дети. А через два года в Канаде покончили с собой еще пять членов «Ордена храма солнца».

26 марта 1997 года, Калифорния. Организация «Небесные врата» — массовое самоубийство путем принятия яда. Из жизни ушло 39 человек. Каждый был одет в саван, в карманах лежали по пять долларов, были собраны чемоданы. Лидеры секты убедили этих людей, что скоро прилетят инопланетяне и заберут их в лучшую жизнь.

В Уганде в 2000 году найдены останки семисот самосожженных человек. Это были несколько захоронений от секты «Восстановление десяти божьих заповедей». Лидеры секты убедили этих людей продать имущество и готовиться к смерти, потому что скоро конец света.

Но печальный лидер тут — секта «Храм народов», образованная проповедником из США Джимом Джонсом. Вместе со своими последователями он переехал в Гайану, где среди джунглей был построен город Джонстаун. Там жили по социалистическим принципам, в СМИ секта позиционировалась как сообщество людей, нашедших путь ко всеобщему счастью. Но вскоре оттуда начали сбегать люди, которые рассказывали о пытках, суровых телесных наказаниях за провинности и всеобщем употреблении наркотиков. Этими сведениями заинтересовались власти США, и началось расследование. В Джонстаун прилетели конгрессмен Лео Район и несколько журналистов. На обратном пути они подверглись вооруженному нападению, в результате которого конгрессмен и трое журналистов погибли. А в Джонстауне после этого было совершено массовое самоубийство. Отравившись цианидом, погибли около тысячи человек, среди них двести семьдесят детей…

Впрочем, чужие жизни забирали сектанты с не меньшим удовольствием.

В 1970 году в Индии членами тантрической секты «Ананда Марга» убиты и расчленены шестеро соратников — они обвиняли своего лидера в тщеславии, за что жестоко поплатились. Позднее 18 членов этого же культа захотели выйти из организации и также были убиты.

Июнь 1994 года, Япония, префектура Нагано. Секта «Аум Синрике» осуществила теракт, в результате погибло семь человек. Через год эта же секта — газовая атака в токийском метро. Погибли двенадцать человек, пять тысяч пострадали.

В двадцатом веке, когда люди достигли вершин эгоцентризма, стало особенно модным чистое воплощение зла — сатанизм.

В 1972 году Чарльзом Мэнсоном, руководителем ковена (подразделения из тринадцати адептов) «Церкви сатаны», совершено зверское убийство актрисы Шарон Тейт и ее друзей на даче кинорежиссера Романа Полански, фактически сделавшее рекламу этому сатанинскому сообществу. Преступление носило ритуальный характер, на стенах здания были оставлены культовые рисунки, в частности, перевернутые христианские кресты и пентаграммы.

Убийство в 1989 году в ЮАР пятерых малолетних девочек адептами культа сатаны. Главные подозреваемые — сатанисты Герт ван Руен и его подруга Джой Хаархофф — покончили жизнь самоубийством после того, как полиция вышла на их след.

Ритуальное убийство 18 апреля 1993 года, на Светлое Воскресение Христово, в Оптиной пустыни (Калужская область) трех православных монахов. Пойманный убийца, сатанист Николай Аверин, даже гордился содеянным.

Ряд ритуальных убийств, совершенных адептами «Ордена дьявола» под Хабаровском. Все убийства взял на себя сатанист Прохоров, в доме которого милиция обнаружила сатанистский храм.

Кровавая драма, разыгравшаяся в ночь на 6 января (праздник всех сатанистов) 1995 года на одной из погранзастав на Памире. Адепт сатаны — солдат-пограничник из Вологды — убил двух сослуживцев и ранил третьего из автомата, после чего покончил жизнь самоубийством.

Зверское ритуальное убийство — жертвоприношение сатане, накануне праздника Рождества Пресвятой Богородицы, совершенное в военном городке Дягилево близ Рязани местной «экстрасенсом-целительницей» Ариной Забродиной, женой офицера. Своего собственного сына-второклассника Колю она специально готовила к жертвоприношению несколько дней, кормила специальной пищей. Сначала оглушила мальчика, затем перенесла его в ванную и отрезала ему голову, спустила кровь. Голову завернула в белую ткань и положила в полиэтиленовый пакет. Соседи видели ее стоящей на балконе, держащей в руках отрубленную голову и совершавшей странные действия, похожие на ритуальные. Только вмешательство милиции спасло от расправы ее дочь, которая должна была стать следующей.

Серия странных схожих и почти одновременных самоубийств через повешение более 30 молодых людей (некоторые были знакомы между собой) в Тюмени и тюменском пригородном селе Антипино. Все были повешены на однотипных кожаных ремнях, все являлись членами деструктивной секты.

Да, все уже было. Все прокатано не раз — полное подчинение сверхценной идее, убийства и самоубийства по мановению руки гуру. Но Ангел Заката впервые пустил этот процесс на конвейер. И он хотел достичь какой-то глобальной цели, от чего становился опаснее многократно. 

За окном порывистый ветер трепал оборвавшийся рекламный плакат компании сотовой связи с изображением полуголой девицы и слоганом «Мы за связь без брака».

Объявили уже третье за последний месяц штормовое предупреждение.

Европа продолжала тонуть. Америка дымилась пожарами лесов. Под Москвой крутились торнадо. Погода сошла с ума. Люди сошли с ума.

Ожидая Куратора на «кукушке», я шарил по Интернету, где и набрался очередной порции «оптимистических» новостей.

Итак, оказывается, популяция пчел упала до критического уровня. Это несет реальную угрозу не только урожаю, но существованию царства флоры на Земле, и, как следствие, грозит гибелью человечества. Если только люди не научатся производить продукты из нефти. Но и нефти на всех не хватит…

В Африке научно описано двадцать процентов вирусов. В любое время с Черного континента может вырваться вирус-убийца, который уничтожит человечество…

По предсказаниям индейцев майя, нынешний президент США последний. Унесут ли гибнущие Соединенные Штаты Америки на тот свет весь остальной мир?..

Человечество плывет в эсхатологическом океане. Доходя до уровня технологического развития, оно кончает жизнь самоубийством и возрождается через сотни тысяч лет в новом качестве, начиная все сначала.

Через три года астероид Мордор столкнется с Землей, что приведет к массовому вымиранию видов, сравнимому с вымиранием динозавров…

Голова пухла от этой чепухи. Конечно, верить во все это нелепо, но факт остается фактом — в мире с каждым днем становилось все тревожнее и тревожнее. Ныне, если человек счастлив больше одного дня, значит, от него что-то скрывают…

Появившийся Куратор тоже порадовал меня новыми открытиями. Только говорил он о вещах, которые никогда не узнает желтая пресса. И которые гораздо страшнее, чем надуманное вымирание пчел.

— Таким образом, вот эти формулы — оптимальные варианты вычисления возможных кандидатов на переформатирование сознания, — заключил Куратор, приглаживая ладонью лежащий на столе листок с мелким печатным текстом. Еще пачка аналогичных листов была прижата к столу большой кружкой с дымящимся растворимым кофе. Это результат работы экспертов, которые несколько дней изучали тетрадку.

— Всего-то? — удивился я.

— Всего-то?! Это бомба! Твой Архимед, если дать этому открытию ход, мог бы прославиться не меньше древнегреческого мыслителя, благодаря которому получил свое прозвище.

Изучая доставшиеся мне записи Паши Архимеда, я было решил, что это очередные его завиральные идеи. Но все оказалось гораздо — серьезнее.

— Наши головастики говорят, что для таких выводов необходимо обобщение огромного объема информации. Это может занять многие годы при наличии серьезных средств. Нужен эмпирический материал. Он не появляется по мановению волшебной палочки.

— Значит…

— Значит, его втянули в это дело люди, которые уже имели статистические и иные наработки.

— Многие годы… Но ведь тогда выходит…

— Именно. Это давно спланированная, масштабная диверсия против страны, которая развернута на десятилетия в прошлое и неизвестно, на сколько лет в будущее.

— А может, в основе лежат западные разработки? Что, в Мелкобритании нельзя набрать нужный эмпирический материал?

— Нельзя. Здесь тщательно учтены особенности местного менталитета, основных религиозных конфессий, культуры, в том числе постсоветской. И еще много чего другого. Это серьезная работа, майор. Очень серьезная.

— При таких возможностях и методиках они ждали только Архимеда, чтобы он им все обобщил? — с сомнением произнес я.

— У твоего знакомого был нестандартный взгляд. Чего не хватает ученым, скованным догмами современной науки, — свежего независимого взгляда. Тысяча кандидатов и докторов наук могут набирать материал, строить графики и теории. А потом появляется задрипанный, никому не нужный, пролетевший мимо всех премий, званий, лауреатств фанатик. Живущий только заоблачными идеями, не боящийся ничего и никого, не признающий дутых авторитетов, чуждый интриг. И он располагает факты в неведомом доселе порядке, сводит воедино несводимое. И проявляется новая физика, математика, биология. Это толчок, который придаст движение тысячам научных поденщиков.

— С чего вообще Паша занялся этой чертовщиной? — спросил я. — Какое он отношение имеет к тематике психокодирования?

— Ты не все знаешь. Он три года проработал по аналогичной тематике в одном закрытом ВНИИ, которое недавно грохнули вместе со всей его тематикой.

— Все интереснее и интереснее.

— Да дело даже не в этом. События, скорее всего, развивались по другому сценарию… Твой Паша человек с неуравновешенной психикой. В поисках духовного пути попался на удочку «правдолюбам». Проник в эту секту достаточно глубоко. Наверное, начал задавать правильные вопросы. И умные люди решили его использовать по полной.

— А он…

— Его заинтересовали. Поставили перед ним большую задачу. Вдохновили его — наверное, перспективой переустройства этого заброшенного на окраине Галактики мирка. Твой Архимед и дал стране угля. — Куратор припечатал кулаком лист с текстом. Кружка с кофе подпрыгнула, и капли пролились на другие листки. — Когда он закончил работу и нашел в себе силы оглядеться, тут на него и снизошло просветление. Понял, что связался с кончеными ублюдками, которым чуть не дал в руки оружие массового поражения. И решил оттуда сорваться. И сорвался. Но неудачно…

— Интересно девки пляшут.

— Такое вот лебединое озеро получается…

Я взял с журнального столика листки с выводами экспертов. Стер капли кофе. Внимательно прочитал. Вернул Куратору — он положил их в портфель.

— Интересно девки пляшут, — повторил я. — А теперь главный вопрос — что с утечкой из Конторы?

— Я в нее не верю, — отрезал Куратор.

— Почему?

— Мы это обсуждали… Не верю — и все. Не понимаю, как на тебя вышли «правдолюбы». Но со временем пойму.

— Если меня раньше не грохнут.

— В принципе, тебя, майор, надо выводить из игры. Ты засвечен. Как насчет того, чтобы прокатиться в Удмуртию? Там нужно помочь товарищам в работе по ваххабитскому подполью.

— Не принимается, — не раздумывая, ответил я.

— На тебя идет охота.

— Я тоже охочусь. Посмотрим, кто окажется удачливее.

— Предложено было для приличия. Я знал, что ты откажешься.

— Жизнь копейка, судьба злодейка. Где наша не пропадала. 

— Командир, а ты никогда не задумывался о будущем? — спросил меня Робин.

— О будущем Земли? Или Вселенной? Ее ждет тепловая смерть.

— О нашем будущем.

— Задумывался. А ты?

— Пытался. Но… Я его не представляю. Почему? Когда начинаю строить какие-то планы на далекое будущее, а не по ликвидации очередной преступной группировки, то вижу только пустоту. Зияющую пустоту, Серега. Почему так?

— Да, наверное, нет у нас этого будущего, Робин. Не видать нам обеспеченной старости, кресла-качалки у камина. Мы как оружие — когда приходим в негодность, идем на переплавку.

— Или в музей.

— Мы должны были погибнуть тогда, в том ущелье, — сказал я. — И только прихоть Создателя оставила нас в живых.

— Какой слог! На тебе благотворно сказывается общение с сектантами.

— Сказывается. Наверное, Бог пощадил нас для каких-то своих целей. Мы эритроциты, убивающие болезнетворные микробы цивилизации. Но это не значит, что Господь должен любить нас, залитых кровью с ног до головы, потерявших счет своим жертвам. Он просто терпит наше присутствие. И у нас нет будущего, Робин. Мы обречены.

— Но мы можем его создать, Сергей. Пока мы живы, ничто не потеряно.

— Тут ты прав.

Шесть лет назад мы с Робином и другими ребятами ломились через горы, а у нас на хвосте висели душманы и русские военные.

Нас было пятеро — группа спецназначения Главного разведуправления Генерального штаба Министерства обороны Российской Федерации. Лучшая ГСН в тех чертовых горах в бывшей азиатской республике СССР, ставшей крайним рубежом России. Мы зачищали бандгруппы, проводили поиски, разведку, тоннами жгли афганский героин. И, естественно, сунули нос дальше положенного. И нас приговорило к смерти собственное командование.

Тогда я принял решение уходить. Мы раздавили выставленную на нас в горах душманскую засаду и ушли в никуда. Так группа капитана Гончаренко стала шайкой дезертиров. Людьми вне закона.

Мы встроились в новую жизнь. Изменили внешность и приобрели новые документы. Вот только в стороне от событий, сотрясавших нашу страну, остаться не смогли.

Когда Куратор взял меня за горло и предложил еще поработать на Родину, я собрал свою группу по тревожному сигналу и спросил — кто со мной.

Согласились Шатун, охотник-сибиряк, лучший армейский разведчик, кого я видел, и Робин — снайпер нашей группы, человек, имеющий воистину мистическую связь с оружием. Теперь мы трое — ядро группы контртеррора «Перевертыши».

Не знаю, есть ли Бог на свете. Но то, что есть предопределение и предначертание — это факт. Поэтому нам с Робином некуда деваться. Мы всегда будем вращаться в этом заколдованном круге. И когда нас сразит пуля снайпера или минные осколки, нас некому будет вспомнить и оплакать. Мы те, которых нет. Мы «перевертыши».

Я уверен, если есть жизнь после смерти и, как говорят индусы, мы снова и снова возвращаемся на Землю, то в следующей жизни нам тоже ползать под пулями, выжигать скверну и гибнуть раз за разом, расплачиваясь своей кровью за право других жить, не замарывая рук.

Самое главное, что за пределами этого заколдованного круга я не видел для себя никакого смысла — ни интереса, ни драйва, ничего. Мы были не просто искалечены вечной войной, которую испокон веков ведет человечество, пожирая самое себя. Мы стали ее неотъемлемой частью. И лишь одно служило нам оправданием — наше дело всегда было правое.

— Ладно, поныли, и хватит. — Усилием воли Робин загнал в глубины сознания свой минорно-философский настрой. — Будем вкалывать. Вот наши галеры. Наша каменоломня!

С этими словами он развернул к себе свой навороченный ноутбук и забарабанил по клавиатуре. Мою компьютерную технику он в грош не ставил — говорил, лучше бы я купил арифмометр, тот хоть смотрится стильно.

Конечно, до Паши Архимеда Робину было как до луны пешком, но в компьютерах и программировании он кумекал неплохо.

В тетради Архимеда имелись записи карандашом — цифры, значки. Они поставили в тупик не только меня, но и экспертов. Было предположение, что это имеет отношение к компьютерам или к Интернету, но как подступиться к загадке, не знал никто.

И вот я пригласил Роба, чтобы разобраться вместе. У нас было преимущество. Я по совместной работе с Пашей знал кое-что о сайтах, ресурсах и некоторых хитростях, которыми он пользовался. А еще о Пашкиной страсти закапывать информацию в грудах руды и давать намеки, как ее извлечь.

— Ну что, приступим. — Робин с алчной улыбкой потер руки, как хирург, приступающий к ампутации желудка и печени.

Два часа мы проработали с компом. Точнее, работал Робин, а я только открывал рот, когда меня о чем-то спрашивали. Что он делает — я давно перестал понимать. Выше уровня пользователя, способного установить антивирус и задать поиск по Рамблеру, я не поднялся.

— А тут код… А мы его подломим, вон Паша ключ нам оставил… А теперь… — нашептывал Робин.

Интересно, что за информацию Паша зашифровал с таким рвением?

Я отправился на кухню и принялся за готовку — нарезал салат и ветчину, разогрел в микроволновке лазанью. Открыв жбан пива, оторвал моего друга от многотрудных занятий:

— Кушать подано, уважаемый господин.

Пообедав, мы снова принялись перебирать руду познания.

Наконец Робин повернул ко мне девятнадцатидюймовый экран и торжественно нажал клавишу ввода:

— Момент истины!

По экрану поползла рябь, потом заструились разноцветные змейки. И, наконец, начало проявляться изображение.

— Что за хреновина? — полюбопытствовал Робин.

— Это то, что надо, — заверил я.

Распечатав на цветном принтере изображение, я скопировал его на флешку. Ну что же, будет чем порадовать Куратора.

Тот не заставил себя долго ждать. Этим же вечером позвонил мне и назначил срочную встречу на «кукушке».

Когда я добрался дотуда, был уже десятый час.

— Рабочий день давно кончился, — буркнул я невпопад, заходя в прихожую.

— Чего? — искренне удивился Куратор. — Ты что, работаешь, что ли?

— А что я делаю?

— Мы с тобой рабы системы.

— Раб — говорящее орудие, — процитировал я древнеримского философа Варрона.

— Плох тот начальник, который не мечтает стать рабовладельцем, — хмыкнул Куратор.

— У вас это получается. — Я присел в кресло рядом с журнальным столиком: — Ну, что у нас плохого?

— Да все путем, майор. Отрабатывали версии по покушению на тебя.

— И результат?

— Во-первых, достоверно установили, что протечки из Конторы нет.

— Насколько достоверно?

— На пару тысяч процентов.

— Это что же дает такую уверенность?

— Мы узнали, как тебя высчитали.

— Умеете заинтриговать.

— Взяли за основу версию, что утечка была не из Конторы. Значит, имели место поисковые мероприятия с целью розыска командира группы «перевертышей». Как их легче провести, не зная о человеке ничего?

— Используя связи в полиции и получив доступ к базам данных МВД, — предположил я.

— В корень глядишь, Сережа. Перво-наперво выяснилось, что один из сотрудников ГАИ — Московской области пробивал твою машину по автоматизированной системе «Поток», фиксирующей номера проезжающих по дорогам автомобилей.

— Получается, они примерно локализовали район, где часто светится моя тачка.

— Точно. А дальше дело техники. Поколдовали с картой и очертили круг, где ты бываешь. И начали тупо обходить дворы под видом — мол, машина ударила их, теперь ищут. Так и нашли твой дворик. И организовали засаду.

— Вопрос — откуда знают номер машины? — задумчиво произнес я. — По Твери? Так вроде даже полиция не знает номер автомобиля, скрывшегося с места расстрела. Тогда кто?

— Не знаю. Когда-нибудь выясним и это. А пока, — Куратор открыл папку и бросил на стол пачку фотографий, — архаровцы, которые обходили дворы.

Трое мужчин. Стандартный офисный прикид — на одном серый плащ, другой в черном пальто, еще один в длинной кожаной куртке. Примечательно — все в галстуках, отлично начищенных ботинках, коротко стриженные. В принципе, их можно опознать. С этим можно работать…

— Я тоже не с пустыми руками, — сказал я, доставая из кожаной сумки цветную распечатку формата А4 в целлофановом файлике и кладя на стол.

— Что это за народное творчество? — озадаченно осведомился Куратор, беря листок.

— Это прощальное послание Паши Архимеда.

Я объяснил, как мы с Робином вытащили это изображение из Сети.

— И в чем суть? — осведомился Куратор, глядя на изображение атлетической фигуры с распахнутыми крыльями, на фоне тревожно окрашенного алым закатом мрачного полуразвалившегося города. Нога чудовища попирала человеческие черепа.

— Это Ангел Заката, — сказал я.

— И на что он нам? Мемуары наши иллюстрировать? К чему эти бредни?

— Это не бредни. Это портрет реального Ангела Заката.

— То есть?

— Нужно знать Архимеда. Он общался с Ангелом. Нарисовал его. И прислал нам. В несколько экстравагантной форме. Но это реальный Ангел — лидер Братства судного дня. Автор последних терактов.

Куратор взял изображение и посмотрел на него с гораздо большим вниманием.

— Ну что ж, — заключил он. — Если убрать антураж и крылья, вполне может сойти за фоторобот… Прокачаем его по всем базам данных. Объявим негласный розыск — раздадим изображение нашим оперативникам и доверенным лицам. То же самое сделаем и с теми тремя гавриками, которые искали тебя. Даст бог, попадутся на глаза.

— Если у «правдолюбов» имеются свои люди в органах, информация может уйти. И эти твари будут знать, что их ищут.

— Ну и пускай. Лишняя нервозность у противника — нам в плюс. Люди, которых обложили, нередко начинают совершать ошибки.

— Боюсь, это не тот случай.

— Посмотрим, Сергей. Посмотрим.

В эту затею с объявлением в розыск я не — верил.

И как оказалось, напрасно.

Новости не заставили себя долго ждать. Через пять дней в раскинутую сеть попались первые рыбешки… 

Из семидесяти тысяч долларов удалось собрать шестьдесят семь.

Повезло, что время было раннее, народу в большом зале не так много. А то бы и десяти центов не подобрали.

Старший оперуполномоченный уголовного розыска линейного отдела внутренних дел на станции «Москва-Курская» майор Парамонов с усмешкой посмотрел на сержанта полиции, дрожащими пальцами укладывающего в пачки стодолларовые купюры. В глазах помощника дежурного застыл укор — мол, как хорошо можно было бы оторваться на эти самые нехилые деньги. И как плохо, что эти деньги не мои.

А у Парамонова это зрелище не вызывало ровным счетом никакого отклика в душе. Деньги и деньги — бумага и бумага. Никогда он не придавал значения им больше, чем они того заслуживают. Не в деньгах счастье.

Хотя, может, майор и ошибался. Тридцать лет службы — скоро пенсион, будущее невнятно, потому что кроме как задерживать майданщиков (вагонных воров) и кидать разбойников в «обезьянник» он ничему не научился. Богатств не нажил. Недвижимостью похвастаться не мог. Как был голью перекатной, так и остался. Зато был горд тем, что не жил по бесовским правилам, когда основой основ считаются деньги и только деньги, а совесть является ругательным словом.

В углу тесной душной дежурки, пропитанной неистребимым полицейским запахом, сидел белый как полотно хозяин этих богатств. Только что ему вкачали лошадиную долю успокоительного, и он стал немножко похож на человека — а до этого больше походил на вампира в стадии ломки от недобора свежей кровушки.

— Зачем тебе столько бабок? — спросил — майор.

— Да не мои! — воскликнул хозяин богатств — невысокий мужичонка лет пятидесяти, в тщательно выглаженном и чистом, но старомодном костюме — типичный провинциал. — Это деньги за два трактора. Долго собирали всем совхозом. А я… Как умопомрачение нашло. Мужики, поверьте, я и не помню, как эта тряхомудия приключилась.

— Ничего, бывает, — кивнул майор.

— Бывает? — изумился владелец.

— Думаешь, ты первый такой.

История была простая и дурацкая. Житель отдаленного района Самарской области протрясся без сна больше суток в обнимку с бешеными для него наличными деньгами, выделенными для закупки сельхозтехники, только и думал что о вагонных ворах. Прибыв на Курский вокзал, он поднялся на галерею на втором этаже, распахнул «дипломат» и с диковатым смехом начал бросать вниз деньги, которые осенними листьями устилали гранитный пол.

Самое смешное — за двадцать семь лет работы это на памяти майора третий подобный случай. Два произошли еще при советской власти. Люди, несколько лет копившие на машину, приехав за ней в столицу, вдруг слетали с катушек.

— В общем, на три тысячи ты опустился — не смогли найти, — сказал майор. — Претензии есть?

— Да какие претензии? Спасибо, мужики. — Хозяин денег провел дрожащей рукой по лицу и всхлипнул.

— Нервы лечить надо, — буркнул сержант недовольно. — В следующий раз пускай кого-то более стойкого с деньгами посылают.

— Первый раз такое. Если б я знал. Если бы кто знал. А то…

— Ну ладно, ладно…

Беспокойная ночь заканчивалась. Опять карманники подрезали у женщины сумку. Бомжи что-то не поделили на объездных путях — дошло до поножовщины, но не серьезной.

Обычное дежурство, после которого путь майора лежал домой в пятиэтажку в Свиблово. В пустую квартиру, где прочно поселилось одиночество. Дети разъехались, жена ушла. Впереди старость. Привычный окружающий мир рушится, становится неприспособленным для него, человека старой формации. Моральная усталость наваливалась иногда такая, что вообще не хотелось двигаться ни вперед, ни назад, а хотелось замереть вне времени, как муха в янтаре. Майор ощущал себя вымирающим мамонтом.

Сдав дежурство и оружие, он прошел через зал прибытия, привычно высматривая постоянных клиентов — карманников, мошенников, спекулянтов-билетчиков, безболезненно перекочевавших из царства советского дефицита в капиталистическое настоящее. Вон, Гоги Маленький, старый вор, увидел его и слинял быстрее, чем майор среагировал. Вернулся! Ничего сучара не боится. Мало ему в прошлый раз ребра ломали. Да ладно, еще встретимся.

В зал повалил народ из только что прибывшей электрички. Майор профессиональным взглядом окинул толпу.

Толпа, она и есть толпа. Люди утром едут в Москву на работу, часами проводя в дороге. Работяги. Офис-менеджеры. Шлюшки. А вон цыгане шумною толпой.

Майор уже собрался двинуть к спуску в метро. И неожиданно замер.

Как легкий удар током пронзил его. Подсознание отработало в обход сознания и выявило раздражающий фактор.

Майору не было равных в личном сыске именно из-за этого шестого чувства. А еще из-за фотографической памяти на лица и способности выцепить из самой плотной толпы именно того, кого нужно.

Он еще раз окинул взором толпу.

Вот источник беспокойства! Двое мужчин, ничем не примечательных, в длинных темных куртках, при галстуках. Обычный офисный народ, стекающийся на заработки из ближнего Подмосковья.

Но в сознании у майора уже включилась своя картотека. Сомнений нет. Точно, они!

Нет, этих людей не было в федеральном розыскном бюллетене. Они не значились и в местном розыске. Те, кто их искал, не хотели шума и лишнего внимания, поэтому просто раздали фотоизображения помощникам. Тем, с которыми поддерживали доверительные отношения, — майор относился к таковым.

Нет, он не был агентом ФСБ, не внедрялся, не стучал. Просто иногда он оказывал услуги одной хитрой конторе в этом ведомстве. И эти люди умели быть благодарными, если помощь была существенная.

За информацию о разыскиваемых была объявлена приличная награда. В последнее время чекисты стали платить за информацию, притом достаточно прилично, понимая, что другие виды мотивации постепенно уходят в прошлое.

Майор заложил вираж и умело растворился в толпе, стараясь не упустить из виду этих двоих и при этом оставаться вне поля их зрения. Ребята могут быть очень непростые. Простыми та контора, которая их искала, не занималась.

Двое направились в сторону камер хранения и растворились там. Вход и выход один. Некоторое время они проведут там. А что дальше? Садиться им на хвост? Можно засветиться.

Когда эти субъекты вновь возникли в поле зрения, майор смог внимательнее рассмотреть их. Оба выше среднего роста. Один — атлет с выдвинутой вперед челюстью неандертальца и низким лбом. Другой прилично заплывший жирком, с пышной курчавой шевелюрой. Они не лавировали в толпе, а шли напролом, как ледокол «Ленин» в арктических льдах — люди расступались перед этой слоновьей массой.

Майор прикидывал, что делать. Упускать нельзя. Но и активные действия предпринимать запрещено.

Ладно, пускай думают те, у кого голова большая. Майор набрал номер и произнес:

— Это Макс. Тут двоих архаровцев занесло.

Макс — псевдоним майора. Архаровцы — условное обозначение этих субъектов.

— На Курском? — уточнили с того конца, и в голосе говорившего явно ощущалось волнение — так хорошо знакомое волнение гончей, вышедшей на след.

— Да. Идут по залу.

— Не предпринимай ничего, Макс. Постарайся держать в поле зрения. Не дай себя засечь — поломаешь игру.

— Есть, — буркнул майор.

Хреново это. Упустишь — виноват будешь. Не рассчитаешь силы и засветишься — виноват вдвойне.

Интересно, старшие братья (так полиция именует госбезопасность) долго будут раскачиваться? Наверняка долго. Пока пройдет информация, пока выделят силы.

В груди сердце ухало — азарт стучал в висках. И страх — а вдруг не срастется…

Через минуту после разговора информацию о фигурантах получил Куратор. Еще пять минут ему потребовалось на то, чтобы связаться с начальником службы наружного наблюдения ФСБ России.

Не так много времени ушло на то, чтобы выяснить, какие машины наружки находятся в районе Курского вокзала. Два экипажа вели немецкого дипломата. Им было дано указание бросить объект и подхватить новый.

— Контрики нас порвут, — сказал разведчик, сидящий за рулем невзрачного синего «Мицубиси».

Контрики, они же управление контрразведывательных операций — самые высокомерные и требовательные заказчики в ФСБ. Каждый случай потери объекта они воспринимали как личное оскорбление, после чего начинались длительные разборки.

— Не тот случай, — сказал старший группы наружки, сидевший на заднем сиденье. — Мне кажется, их заткнут. Чувствую, на серьезный объект нас переключают. Как бы беды не было.

Его опыт подсказывал, что такие срочные переадресовки вполне могли закончиться чем-то фатальным — например, взрывами и стрельбой.

— Выживем, шеф. — Разведчик крутанул руль, нарушая правила дорожного движения и с тоской провожая затерявшийся в дорожном движении и ставший таким родным «БМВ» атташе по культуре посольства Германии.

Успели!

Когда двое фигурантов выходили с территории вокзала, их уже ждала бригада наружного наблюдения. 

На выезде с Варшавского шоссе меня нагло подрезала красная спортивная «Ауди». На перекрестке я нагнал ее, махнул рукой молоденькой блондинке за рулем и выразительно постучал пальцем по лбу — мол, больная на всю голову, кто только тебе права продал. В ответ она гордо показала мне «фак». Чья-то дорогостоящая шлюшка. Таким нельзя покупать машины и выпускать на дорогу. Таких нужно держать на златой цепи и кормить с серебряной ложечки.

Да ну и черт с ней. Мне жаль рабовладельца, чьей собственностью она является.

Додумать мысль я не успел. Зазвонил телефон экстренной связи.

— Ты сейчас где? — послышался голос Куратора.

— На Электролитной.

— Отлично. Мы зацепили двух архаровцев. Тех, которые тебя искали. Наружка их ведет. Недалеко от тебя. Двигай туда в темпе вальса. Созвонись со старшим наружки — телефон я тебе сейчас сброшу. Прибудет силовая группа под руководством Сибиряка, но они быстро не успевают. Ты сейчас ближе всех.

— Моя задача? — спросил я.

— На подстраховке. Наружке на глаза не лезь без крайней необходимости — незачем им тебя видеть. Ну а так — по обстановке.

— Как по архаровцам работать будем?

— Идеально протащить их и выявить логово. Но это как получится. Упускать их нельзя — они наша единственная нить.

— Понял. Через десять минут буду там.

Я втопил педаль газа, обогнал красную «аудюху» с блондинкой, мстительно подрезал, едва не царапнув. И за светофором ушел направо.

Пока пробирался через московское движение, плутая по улицам и переулкам, обходя заторы, на ходу созвонился со старшим бригады скрытого наблюдения. Назвал пароль.

— Вы один? — спросил он.

— Один. Группа захвата будет позже.

— Черт. Как всегда!

Я его понимал. Если что-то пойдет не так — клиентов придется брать, а наружке это запрещено категорически. Не говоря уж о том, что эти ребята отлично умеют растворяться в толпе, но силовые захваты — не их конек.

Я остановился около новенького пятиэтажного стеклянного куба торгового центра «Кульбит», фасад которого был плотно завешан вывесками и рекламой, и сообщил:

— Стою у входа в центр, где вывеска «Стройматериалы».

— Машина? — спросил старший.

— «Форд». Квитанция 378, — нарушил я все правила конспирации — «перевертыша» не должен видеть никто. Ладно, бывает. Обстоятельства таковы, что приходится светиться. А я нутром чуял, что каша заваривается густая.

— Они приехали на такси. Теперь слоняются рядом с «Пиццей-Хат», — сказал старший. — Сейчас подошлю тебе человека с рацией.

Вскоре к моей машине подошел парень лет тридцати — невзрачный, без внешне выраженных свойств. Приземлился на переднее сиденье и спросил с долей иронии:

— Ты, что ли, наша кавалерия?

— Пока в единственном числе.

— Плохо. Не нравится, как клиенты себя ведут. Проверялись уже два раза, просквозили через дворы. Чудом мы их не упустили.

— Сейчас что делают?

— Вон там, — он махнул рукой. — За углом. У пиццерии. Один прогуливается. Другой сидит на скамейке, типа газету читает, но на деле по сторонам глазеет. Что-то у них тут ожидается.

— Нервничают?

— Вообще без эмоций. Как големы… Ладно, бывай! — Разведчик бросил на сиденье рацию, вылез из машины и, чуть сгорбясь, быстрым шагом направился вдоль улицы.

Я взвесил в руке небольшую оперативную рацию, настроенную на нужный канал. Хорошая машинка, со встроенным блоком засекреченной связи — посторонний услышит в эфире только шорох.

— Третий, отойди подальше, он тебя засечет, — слышались переговоры в эфире.

— Клиенты без движения, — сообщил Второй. — Один, похоже, контролирует обстановку. Другой чего-то ждет.

— Оттянись к автостоянке.

— Ну-ка… К объекту номер один подошел человек. Рост средний, длинная шевелюра, кавказского типа, одет в длинный белый плащ. В руке портфель. Поздоровались… Объект один протягивает ему конверт. Забирает портфель. Передача прошла!

— Так, Пятый и Третий, — это голос старшего. — Ведете объект три. Укладываете в адрес. И ждете указаний. По ходу вас подстрахуют. Отцы командиры обещали еще бригаду.

— Принято.

— Объект номер один начинает движение. Второй, в сторону отваливай, не маячь на виду! Ведем его аккуратненько. Деликатно…

Машины у фигурантов не было. А таскать людей, передвигающихся пешком и общественным транспортом, еще сложнее.

— Они дернули через дворы! — послышался встревоженный голос.

— Не упусти!

Я вдавил педаль газа и сорвался со стоянки, чуть не врезавшись в паркующуюся «Ладу Калину».

Впереди съезд со стоянки перекрывает знак «кирпич» — хода нет. Это для кого-то нет, а нам в самый раз. Думаю, ГАИ меня простит.

Я объехал торговый центр и вырулил на улицу. Еще пару раз нарушил правила. Прислушивался к переговорам.

Клиенты быстрым шагом, иногда переходящим на бег, переместились в глубь дворов. Место было усеяно стандартными девяти— и пятиэтажками, палатками, магазинчиками и детскими площадками. Обычный московский спальный район, где легко затеряться.

— Они нас засекли, — произнес старший наружки. — Союзник, что делать будем? Мы их не удержим.

— Брать будем, — решил я.

— Ох ты, твою ж мать, — только и выдал старший.

Дальше события понеслись вскачь.

Атлет, тот, что похож на неандертальца, идущий через проходной двор между двух облезлых пятиэтажек, неожиданно обернулся. Выдернул из-за пояса пистолет. И выстрелил в выскочившего из-за угла дома разведчика. Их разделяло метров пятнадцать.

Разведчик пробежал по инерции пару шагов и ткнулся лицом в асфальт.

Вслед за ним выскочили двое его коллег с оружием наперевес. Захлопали выстрелы.

Террорист стоял посреди двора, широко расставив ноги, и лупил, как в тире, не думая искать укрытия. Кажется, он начисто был лишен инстинкта самосохранения. Его пуля царапнула по голове еще одного оперативника.

«Неандерталец» прикрывал резво бегущего толстого с полученным при встрече портфелем. Выщелкнул опустошенный магазин. Поднял опять ствол.

И схлопотал пулю в грудь. Шатнулся. Тяжело рухнул, выстрелив последний раз куда-то в небо. Замер.

Это все я смог понять из сумбурных переговоров по рации. А ведь толстый уйдет. «Неандерталец» ценой своей жизни прикрыл его отход.

Моя машина пролетела мимо стекляшки «Макдоналдса», распугав уютно расположившуюся на проезжей части толпу цыган, вышедших на промысел. Вылетел на узкую улочку с длинным забором распроданной под склады фабрики.

Мне приходилось бывать в этих местах полгода назад — искали склад оружия и излазили тут каждый двор. А память у меня компьютерная. Прикинул, куда может побежать толстый. Судя по всему, террористы неплохо знали местность, поэтому и назначили здесь встречу.

Я остановил машину — проезд закрывали бетонные кубики. Искать объездную дорогу нет времени. Отсюда сподручнее пешком.

Засунув руку в тайник, я выудил «глок» с дополнительной обоймой, сунул его за пояс.

Ну что, в бой, «перевертыш»!

Наружка, увязнув в перестрелке, отстала от объекта — сейчас они не помощники. Группа захвата застряла в московских пробках. И если я правильно просчитал маршрут толстого, то останусь с ним один на один.

Непередаваемое ощущение. Полнота жизни и близость смерти. Кто попробовал однажды этот высокоградусный коктейль, не захочет больше ничего другого.

Так, надо определиться с направлением. Справа стройки, гаражи. А дальше промышленная зона, часть территории заброшена, потом железная дорога. Дивизия нужна, чтобы там найти человека, да и то не факт, что поможет. Он точно пойдет туда!

Преодолев дворик, обогнув обнесенную забором небольшую территорию с ржавой дорожно-строительной техникой, я оказался в коротком переулке.

И увидел его.

Несмотря на тучность, бежал он быстро и ровно, как на соревнованиях. В его движениях не ощущалось ни страха, ни паники. Человек просто идет на рекорд.

Нас разделяло метров сто пятьдесят. Я припустил на форсаже.

Уж чего-чего, а бегать в спецназе учат в первую очередь. И скачу я как конь.

Сектант чуть не снес прогуливавшуюся мамашу с коляской. Забежал в огороженный двор двухэтажного выселенного деревянного барака с разбитыми окнами. И нырнул в широкую дыру, проделанную для удобства местного населения в деревянном заборе.

Я последовал за ним. Пролез через дыру, покарябав о гвоздь левую руку, да еще угодил ногой в целлофановый пакет с пищевыми отходами и выругался — брюки испорчены… Господи, что только не лезет в голову человеку, которому жить осталось, может быть, мгновения!

Прямая выщербленная дорога с чахлыми деревцами между рядами гаражей. На скамеечке двое мужичков, расположившиеся с пивком и запчастями около полуразобранной, стоящей на козлах «Газели», изумленно взирали на мчащегося мощно, как трамвай, мужчину в плаще и с портфелем.

В этот момент сектант обернулся и заметил меня.

Рука его нырнула под мышку.

По ходу он сбавил скорость, и я сократил расстояние метров до тридцати.

Сектант на ходу обернулся. Резкие хлопки ударили по ушам. Рука, в которой был увесистый старомодный револьвер, дернулась два раза.

Я ушел в сторону.

Вовремя — пуля просвистела совсем рядом. Хорошо же вас стрелять учат, волков!

Мужички на скамеечке на секунду застыли в изумлении, потом, не сговариваясь, кинулись в чрево гаража. Вдали у гаражей маячили какие-то праздношатающиеся фигуры, но тоже исчезли, как сон, как только началась стрельба.

Место для битвы титанов расчищено. Такой вот вестерн получается.

Я выстрелил пару раз, целясь противнику в ноги. Промазал.

В ответ в мою сторону — еще два выстрела.

Чиркнуло по плечу, но даже кожу не процарапало — испортил итальянскую кожаную куртку, гад! Одни убытки!

Всадить ему в корпус пулю?

Вот уж хрен вам! Живым демона брать!

Неожиданно сектант остановился, обернулся, присел на колено и начал методично выпускать в меня пули.

«Момент истины» — была такая гениальная книга Богомолова, описывающая деятельность СМЕРШа во время войны. Там упоминалось искусство качания маятника — чудодейственная методика, позволяющая уворачиваться от пуль, которой в совершенстве владели оперативники армейской контрразведки.

Все это, с одной стороны, чушь — нет методик, гарантированно позволяющих наверняка спастись от пули, выпущенной с расстояния прицельной дальности. С другой стороны, если активно двигаться из стороны в сторону, то прицел противнику собьешь. И получается русская рулетка. Чистое везение.

Или я сейчас погибну. Или возьму его.

Ни один боец из антитеррористических групп не стал бы играть в такие игры. У спецназера рефлекс вбит гвоздями: есть возможность — возьми. Нет — убей. А я всю жизнь играю в русскую рулетку. И сейчас посмотрим, остался ли Бог на моей стороне.

Нас разделяли считаные метры. И меня гнал вперед какой-то дикий, безумный азарт игрока со смертью. Непередаваемое ощущение балансирования на краю. Настоящий воин считает себя уже мертвым. Поэтому чего нам бояться?

Я рванулся вправо, влево.

Хорошо лупит толстый, но запаздывает.

Я дико заорал — хороший крик на миг дезориентирует противника.

Еще две пули выпустил сектант из револьвера. И сухой щелчок.

Восемь патронов в барабане кончились, когда нас разделяло не больше восьми метров.

Но сектант сдаваться не собирался. Перезарядить револьвер он не успевал. И тогда начал плавное, стремительное, четкое движение — поднялся с колена, одновременно в его руке откуда-то будто по волшебству материализовался нож с выкидным лезвием. Продолжая это движение, он устремился мне навстречу, делая широкий выпад в расчете на то, что я, разогнавшийся на всех парах, наколюсь на лезвие, как на шампур.

Нож — серьезное оружие. И при такой атаке нож против пистолета имеет все шансы. Даже если успеваешь выстрелить, все равно лезвие пропорет тебя.

Я успел. Это было нелегко, но я успел. Противник был очень быстр — как только такие мамонты умудряются быть такими проворными, — но я оказался немножко лучше. Я и жив до сих пор, потому что всегда оказывался немножко — не сильно, потому что противостояли мне матерые волки, — но чуть-чуть лучше противника. И этого хватало, чтобы я продолжал коптить небо, а они упокоились в земле.

Я успел притормозить и уйти с линии атаки.

Ох, какая у него хорошая реакция — он на развороте попытался пропороть меня ножом.

Я опять уклонился и саданул его рукояткой «глока» по черепу. Придержал чуть удар, чтобы не отправить к праотцам.

Он рухнул на замусоренный и залитый машинным маслом асфальт.

Я присел рядом с ним. Рывком выдернул его пояс. Связал руки.

Подошел к брошенному портфелю. Открыл его.

Там были двадцатимиллиграммовые ампулы из толстого стекла с прозрачной жидкостью.

Наркотики? Что, из-за наркоты весь сыр-бор?!

Я взял трубку и сбросил сообщение Куратору.

И остался ждать рядом с телом поверженного противника, как охотник, заваливший кабана. 

Странная вещь тайна. Ее носитель — человек. Он обладает каким-то знанием, которое кажется для него очевидным, и вместе с тем есть люди, для которых это будет откровение. Информация — товар. И была товаром всегда. И на пути к этой информации часто стоит ее носитель — его верность долгу, упрямство, упертость, злость.

Вот напротив тебя человек, и ты не знаешь, что под его черепной коробкой — откровения о тайнах мироздания, страшных преступлениях, великих свершениях. Как пробиться в эту голову?

Человечество за свою историю наработало немало способов ломать этого самого носителя, развязывать языки. Начиная от убеждений и перетягивания на свою сторону. И кончая грубой физической силой — пыткой огнем, железом. И все для одной цели — узнать то, что знает сидящий напротив тебя секретоноситель.

Современность прибавила к испытанным старым методам некоторые новации — фармакологию, психотехники, детекторы лжи, гипноз.

И все равно — успех не гарантирован. Все усилия часто разбиваются, как морские волны волноломом, о преданность, убеждения и волю. И тогда выясняется, что человек может вынести все.

— Как вас зовут?

— Сатанеев Николай Николаевич.

— Год рождения?

— Тысяча девятьсот семидесятый.

— Адрес?

— Тульская область…

Откинувшись в кресле на «кукушке», я просматривал на мониторе видеозапись допроса. Дознаватель нашей конторы пытался разговорить пойманного мной толстяка.

— Откуда у вас оружие?

— Нашел.

— Портфель?

— Нашел.

— Мы видели, как вам вручили портфель.

— Вы ошибаетесь.

Он говорил совершенно равнодушным тоном.

Его не стали закрывать в камеру и оформлять по закону. Для таких клиентов у нас есть база в Медведково, которую мы называем площадка номер один. Там уютные камеры и все доступные средства для допроса.

— Все врет, — покачал головой Куратор. — Людей с такими паспортными данными нет.

— Как он объясняет эту нестыковку? — спросил я.

— Утверждает, что говорит истинную правду.

— Фармацевтика?

— Под препаратами как заведенный повторяет то же самое.

— И что это значит?

— Кто-то поставил гипноблок в его сознание.

— «Правдолюбы», — покачал я головой, меня все это откровенно пугало. — Старые добрые звиздюли не пробовали?

— Бесполезно. Порог чувствительности другой. Он просто не чувствует боль.

— Ядрена-матрена, что же это такое? Кто мог так обработать человека?

А в глубине монитора дознаватель продолжал отрабатывать задержанного:

— Для какой цели вам нужен был яд?

— Я ничего не знаю, — отвечал сектант. — Я нашел портфель…

В ампулах был «голубой иней» — экспериментальный яд, вызывающий паралич нервной системы и смерть в течение минуты.

Наружка сумела удержаться за человеком, который принес нашим клиентам портфель с ампулами, — им оказался ранее судимый Шамиль Камаев. Мы быстро обустроили его в одной из камер площадки номер один. И он моментально потек. Признался, что был посредником в торговле отравляющими веществами. Вышли «правдолюбы» на него через третьих лиц.

Мы узнали от Камаева интересные схемы подпольной торговли запрещенными химикатами и ядами. Информация была серьезной и нуждалась в отработке. Но это была совершенно другая тема. Общался Камаев только с толстяком. И ничего про покупателей не знал…

Дознаватель, ведущий допрос толстяка, наконец не выдержал:

— Слушай меня внимательно, господин Никто. Тебя пока гладят по шерстке. И задают вежливые вопросы. Но так не будет продолжаться вечно.

— Я требую адвоката, — совершенно равнодушно произнес задержанный.

— Могу предоставить только палача… Пойми, ты все равно нам все расскажешь. Даже то, что сам не помнишь. Но решай — сделать это добровольно и остаться целым. Или сделать то же самое, только с раздробленными костями, раздавленной мошонкой и в наркоте по самые уши. Выбирай, сучонок.

— Мое тело — делайте с ним, что хотите, — неожиданно в голосе задержанного появились живые нотки. — Но душу мою вам не получить.

— Ты не представляешь, как разжижают мозги психотропные препараты.

— Дума моя принадлежит Всевышнему. И вашей власти над ней нет, — отрубил допрашиваемый.

— И все-таки подумай. Мы еще вернемся к этому разговору.

Куратор выключил видеозапись.

— Голем, — сказал я. — Человек из глины.

— Ничего, — произнес с угрозой Куратор. — Мы его сломаем. Сейчас специалисты изучают его психику и линии возможного надлома. Только время поджимает. Сколько его у нас осталось?

— Времени, чувствую, мало, — сказал я. — Этот чертов яд…

Изъятого нами «голубого инея» не так много, чтобы отравить всю Москву. Но на несколько тысяч душ хватит.

Получается, «правдолюбы» готовят масштабную диверсию. И мы не знаем — где и когда. А на пути к знанию стоит толстая черепушка этого негодяя. Как узнать, что скрыто в этой голове? Как вскрыть эту кладезь жизненно необходимой нам информации?

— Он все расскажет, — будто сам себя убеждая, произнес Куратор. — И очень скоро.

Его бы устами да мед пить…

Наши камеры на базе — это вам не обычный полицейский изолятор и даже не спецтюрьма в Лефортово. У нас нет надзирающих прокуроров и инструкций. Нет прав человека — всего лишь голая целесообразность.

От фанатиков можно ждать чего угодно — что они порежут вены, разобьют голову о стену. А голова эта была нам пока нужна. Поэтому задержанный, учитывая некоторые особенности его психики, был спеленут по рукам и ногам. И не имел возможности напасть на кого-либо или причинить себе ощутимый вред.

Казалось, он не может сделать ничего.

Но он сделал.

Я уже собрался отбыть с конспиративной квартиры, как у Куратора зазвонил телефон.

Лицо моего руководителя вытянулось.

— Какого черта? — крикнул он. — Как допустили?! Готовьтесь к разбору полетов!

Кинув на стол телефон, он воскликнул:

— Только что задержанный откусил себе язык. И умер от кровопотери и болевого шока.

— Японцы называют такой способ самоубийства верхним харакири, — вспомнил я.

— Вот не привыкли мы играть так, — покачал головой Куратор.

— «Правдолюбы» начисто лишены инстинкта самосохранения.

— Зато охотничьи инстинкты у них переразвиты… 

Робин позвонил мне через четыре дня после самоубийства задержанного боевика.

— Я нашел человека, — послышался в наушнике гарнитуры сотового телефона его голос. — У него есть информация по «правдорубам».

Робин живет под маской мелкого бизнесмена, имеющего свой небольшой гешефт с хозяйственной деятельности вокруг Министерства обороны. Узкие круги знают его как удачливого подпольного торговца оружием, который может достать все за вполне приемлемую цену. Круг общения в мире криминала у него очень широкий. Равно как и среди тех, кто соприкасается каким-то образом с криминалитетом — службы безопасности разных контор, частные сыщики, коррумпированные до полной потери человеческого облика чиновники и военные. А так как все они считают его за своего, то он порой узнает много интересного.

— Что за информация? — заинтересовался я, поворачивая руль и притираясь между маршруткой и трамваем — как раз пробирался через запруженный машинами центр.

— Никакой особой конкретики, чтобы кого-то брать и хватать. Но кое-какие моменты проясняет. Человек согласен встретиться.

— Что за человек?

— Начальник службы безопасности «Гигант-инвеста». У нас по железу общие интересы были. Будешь с ним встречаться?

— Это не подстава?

— Человек надежный.

Два варианта — или заставить Робина снять всю информацию. Но это не очень хорошо. С человеком мне нужно говорить самому, чтобы на месте определиться. Никто лучше меня не может оценить перспективу — у меня чутье, а Робин сам не справится. Но это означает светить свое лицо неизвестно перед кем, что для «перевертыша» очень нехорошо.

Но ситуация слишком острая. И этот яд — «голубой иней». В любой момент он может влиться в кровь моих соотечественников. В любой момент может взлететь на воздух очередной храм.

— Хорошо, — решился я. — Встречаемся…

Я срисовал машину Робина на Красной Пресне. Он прибыл на синем скромненьком «Рено Меган Грандтур». В салоне кроме него сидел пассажир, которому там явно было тесно.

Где-то полчаса Робин крутился по узким московским улочкам, я старался не выпускать его из виду. Мне нужно было определить, не находится ли он под контролем.

Я убедился, что «хвоста» нет. Если бы был на его машине маячок, то у нас есть соответствующие детекторы, которые молчат. Значит, Робин и его спутник чисты и готовы к встрече.

«Рено» остановился в точке рандеву около Дорогомиловского рынка. Я затормозил в двух кварталах. Для очистки совести ходил кругами еще минут десять. Меня ничего не насторожило.

Подойдя к «Рено», я устроился на заднем сиденье. За рулем сидел Робин, рядом с ним возвышался здоровенный лысый битюг лет сорока — по виду типичный браток начала девяностых, одетый, правда, в тщательно выглаженный костюм и без цепей, перстней и иных профессиональных аксессуаров.

— Здорово, братва. — Я пожал протянутые руки.

— Костя, — представился битюг.

— Сергей, — представился я.

— Рад знакомству.

Речь у быка была плавной, голос уверенным, а глаза умными — это говорило о том, что первое впечатление обманчиво, и передо мной не вышибала, а вполне вменяемый субъект.

— Ну что, парни, про погоду и моду говорить не будем, — заявил я. — Давайте по делу.

Мое многофункциональное устройство, замаскированное под айфон, молчало. Если бы при бугае была звукозаписывающая или передающая аппаратура, то прибор бы ожил и выдал жалобный эсэмэсочный писк. Но пока тишина. Уже хорошо. Пока что новый знакомый играет в открытую.

— Михаил Станиславович сказал, что вы единственный человек, который может что-то сделать. Или хотя бы посоветовать.

Он был явно не в своей тарелке и не совсем представлял, как выстраивать со мной разговор. Интересно, что ему наговорил про меня Робин?

— Это еще бабушка надвое сказала, — произнес я. — Сначала хотелось бы узнать, в чем дело.

— Да я сколько живу, таких наездов не видел, — с чувством произнес Костя. — Может, вы что-то мне, дураку, разъясните.

— Давай на «ты», — предложил я. — Мы не на вручении Оскара за лучшую трагическую роль.

— Заметано. — Начальник СБ немножко расслабился. — В общем вот такая байда приключилась…

Столкновение с «правдолюбами» произошло месяц назад. Фанатики вышли на руководство «Гигант-инвеста» каким-то хитрым способом через десятые руки, передали послание руководству компании, подписанное «Братство судного дня». В нем было недвусмысленное обещание смести неправедно стяжающих материальные блага в этом падшем мире.

— Там много чего еще написано. — Начальник СБ протянул мне цветную ксерокопию текста с витиеватым шрифтом.

Если всю религиозную шелуху убрать, то получалось все просто, как пять копеек — платите отступные или будете уничтожены.

До этого организованные «правдолюбами» теракты с участием смертников были настолько убедительны, что не возникало сомнений — новые получатся не хуже. А не все равно, кого взрывать — священников или топ-менеджеров?

— А почему решили, что это не разводка? — спросил я.

— Кое-какие подробности тут указаны — мы проверяли. Их могли знать только те, кто совершал прошлые теракты. Публике они неизвестны, — пояснил Костя. — И они образцово-показательно грохнули председателя совета директоров банка «Новый город». Перед этим туда тоже приходили подобные обращения.

Ничего себе. Я помнил это громкое убийство — председателя совета директоров «Нового города» разнесли с двух автоматов Калашникова в центре Москвы. Правоохранительные органы землю носом рыли, пытаясь выяснить мотив. А мотив лежал на поверхности, но банкиры утаили его. После этого в высоких бизнес-кругах сквознячок прошел о шалостях «правдолюбов». У сильных и богатых начинают трястись коленки при одном упоминании об этих фанатиках, которые показали, что спасения от них нет.

— А до этого взорвали председателя совета директоров фонда «Ультра».

— Может, кто-то из силовиков вас разводит? — прикинул я. — Они-то знают все подробности.

— Сто пудов нет, — махнул рукой мой собеседник. — Мы эту версию проверяли. И отмели. Это нас так рэкетируют. Нас. Рэкетируют. Смешно…

Начальник СБ недобро усмехнулся — и стало понятно, что до сего времени сама мысль об этом воспринималась как абсурдная. Похоже, парень все же родом из девяностых и у братвы имел значительный вес, как и его руководство по «Гигант-инвесту».

— Я знаю, что им платят многие, — продолжил Костя. — Демонстративная ликвидация хозяина «Нового города» сработала. Еще на «Красноярский фонд развития» наехали. Так контора авторитетная. Ее сам Шкуро Большой кроет — вор в законе есть такой. Красноярцы попробовали бандитскими методами решить. Стрелки там, понятия.

— И что? — заинтересовался я.

— Не знаю, при каких обстоятельствах, но троих братков уложили — и все вопросы снялись. Так что платить пришлось.

— То есть в России появился новый вид налогообложения, — усмехнулся я.

Мне вспомнился фильм «Фантомас против Скотланд-Ярда», там суперзлодей в зеленой маске рэкетировал самых богатых людей планеты. Мафия возмутилась — мы же сами бандиты, сами рэкетиры. «Но у вас же есть бизнес, приносящий доходы, — объявил Фантомас. — Тогда обязаны платить».

— Суммы немаленькие, но для таких корпораций не слишком значительные, — сказал Костя. — Эти ребята не перегибают палку.

— Значит, у них имеется бизнес-стратегия, — кивнул Робин.

— Получается, — кивнул Костя. — И неплохая.

— А главный ресурс — сотни отморозков, мечтающих попасть в рай, — улыбнулся я.

— Это ресурс крутой, — сказал Робин. — Не хуже нефтяных активов.

Основа бандитского ремесла: бизнесмен, на которого ты наехал, обязательно подсчитает, что ему выгоднее — бороться или платить. Если решит, что бороться, тогда ситуация может развернуться в любую сторону. В этой связи главное искусство состоит в том, чтобы определить устраивающую всех сумму.

Сетевой террористический рэкет — это ноу-хау. Руководители секты могут признать кого хочешь богонеугодными. Или богоугодными. И зомбированные сектанты порвут в клочья любого, только скажи «фас».

— Вы уже заплатили. Что тебя смущает? Что вы еще хотите? — откровенно спросил я.

— Да множество резонов, — задумчиво произнес начальник службы безопасности. — В Москве все давно устаканено, все живут по правилам, и появление такой рэкетирской шайки-лейки не нужно никому… Ну еще представь, какой это убойный удар по престижу. Нас… Нас заставляет платить кучка отморозков. Никогда такого не было.

— Судя по всему, теперь будет, — заверил Робин оптимистично.

— И платеж этот не последний, насколько я знаю подобных гадов, — сказал Костя. — Они обойдут сейчас с шапкой всех. А потом пойдут по второму кругу. И будут жить припеваючи за наш счет.

— Припеваючи? Нет, — покачал я головой. — Это они нас петь заставят. Хором. Жалобные — песни.

— Это как? — не понял Костя.

— А то, что они, похоже, бабки пустят в дело.

— В какое дело, интересно, — напрягся начальник СБ.

— В конец света… 

— Мама, все хорошо.

— Дима?! — воскликнула женщина, глядя на отразившийся номер мобильного телефона, который не говорил ей ни о чем.

— Да, это я. У меня все хорошо. Я достигну… Я смогу…

Речь сбивчивая, невнятная.

— Дима, где ты был столько времени? Где ты? Я приеду! Скажи только…

— Мама, все очень хорошо. Не вспоминай меня. Ты пойми… Привязанности — это те жернова, которыми мы прикованы к земле.

— Что ты говоришь?!!

— До свиданья…

Телефон матери студента по кличке Гремлин, сбежавшего к «правдолюбам», находился под техническим контролем. Сотрудники службы специальных технических мероприятий по окончании данного разговора незамедлительно уведомили инициатора — старшего опера из Управления «Н» ФСБ России. Еще через минуту об этом знал Куратор. И еще через пять минут, собрав в кабинете подчиненных руководителей, раздавал указания:

— Локализовать местонахождение телефона. Срочные поисковые мероприятия.

— Что с ним делать? Установить скрытое наблюдение? — спросил педантичный полковник — руководитель сектора «В».

— Какое наблюдение?! — вскипел Куратор. — Ты понял суть разговора?

— Мальчик соскучился по маме. Не выдержал и прорвал информационную изоляцию.

— Мальчик прощался с мамой! Навсегда!

— Значит…

— Значит, этот мальчик торпеда. И в ближайшее время он исполнит теракт!

Спецслужбистский маховик начал стремительно раскручиваться.

Была определена зона, откуда произведен звонок, — район Ленинградского проспекта около стадиона «Динамо». Установлено, что владельцем номера является некая дама пятидесяти годков от роду, при этом телефоном она пользуется уже шесть лет. После звонка телефон был отключен…

— Скорее всего, он его просто стащил. Ждем заявы в полицию, — докладывал Куратору руководитель сектора «В».

— Что с поиском?

— Скинута информация в органы внутренних дел с описанием и фотографиями фигуранта. На поиск подключены все имеющиеся силы.

— Мертвому припарки. Найди в мегаполисе человека по такому изображению… И за то время, пока мы раскачиваемся, можно было уехать из Москвы. Или пол-Москвы взорвать.

— Мы висим на телефоне. Может, он еще куда решит позвонить. Подключили подразделения радиоэлектронной борьбы. Если фигурант выйдет на связь, мы его локализуем.

— Вся надежда. Пока он не устроил взрыв.

Меня тоже привлекли к поисковым мероприятиям.

Я был как раз в центре, когда оперативный дежурный сбросил информацию — клиент на Никитском бульваре. Он вновь включил телефон, пытался прозвониться по какому-то городскому номеру, который не ответил. И еще по двум мобильным номерам — тоже безответно. Все, кто может, туда…

Это какая-то моя многотрудная судьба — всегда оказываться в эпицентре. Как и в прошлый раз, получилось, что до объекта мне рукой подать, а остальным сотрудникам еще тащиться.

Вот и Никитский бульвар. Я припарковался рядом с кубиком здания ИТАР — ТАСС и вышел из машины. Потянувшись, с хрустом размял пальцы. Ох, Гремлин, плохо тебе сейчас придется. Только бы ты, гаденыш, был там один.

По идее, если он вышел на акцию, за ним должна следовать группа поддержки. Но тогда ему бы не дали названивать по телефону. Есть шанс, что он без сопровождения.

Народу на бульваре было немного. На деревьях зазеленели листья, бульвар скидывал с себя оцепенение затянувшейся зимы. Я неторопливо шел, будто бы по своим делам. Навстречу пробежало несколько смеющихся ребят младшего школьного возраста. Вот у кого никаких проблем. Жизнь светлая, и дороги прямые. В отличие от меня, волкодава с обагренными кровью клыками, рыскающего по городу в поисках волков, чтобы не позволить им вырезать моих соотечественников.

Везет мне на это место. В прошлом году именно здесь я встречался с лидером террор-ячейки «Альянса действия». Именно здесь боевики этой же структуры чуть позже взяли меня в плен. Магическое притяжение. Когда я появляюсь здесь — что-то происходит. Значит, надо готовиться к лихим делам!

Диму я засек ровно посредине бульвара. Справа через дорогу был кирпичный дом стиля минимализм шестидесятых годов, чуждый этому старинному московскому району, на котором маячили вывески кафе «Шоколадница», «Квартира модной одежды».

Худенький, хакерского вида взъерошенный парень сидел на скамейке, уставившись оловянными глазами куда-то вдаль, отключившись от окружающего мира. Да, Гремлин — вещь в себе.

Оперативный дежурный сообщил — не исключено, что фигурант идет на теракт. Что ж, очень похоже.

Вещей при нем нет. Куртка просторная, по моде — размера на два побольше. Под ней можно спрятать что угодно — хоть бомбу, хоть автомат, хоть бутылку с ядом.

Сближаемся. Я простой прохожий — от слова проходи. То есть прохожу мимо, улыбаюсь неожиданно выглянувшему солнышку. И никого тут не знаю, дел ни к кому никаких не имею. Я тучка, тучка, тучка, я вовсе не медведь…

Нас разделяют две сотни шагов…

Сотня. Гремлин на меня ноль внимания…

Двадцать шагов осталось — клиент пребывает во власти своих дум и на окружающих ему начхать…

Десять шагов. Меня обогнала совсем юная мамаша с коляской на двойню. Навстречу шла парочка студентов, на ходу тискавших друг друга. Это хорошо, это массовка, которая позволяет мне не выделяться.

— Молодые люди, где тут улица Войтенко? — обращаюсь я к парочке, называя несуществующую улицу.

Они с трудом отрываются друг от друга. Смотрят на меня очумевшими глазами:

— Нет, извините, не знаем.

— Ох, никто не знает, — растерянно говорю я. — Там еще магазин канцелярских принадлежностей.

— Нет, не знаем.

Потом донимаю пожилого мужчину с тростью. С тем же эффектом.

Пять метров до объекта.

— Молодой человек, — сближаюсь с Гремлином. К этому моменту он немножко вышел из ступора. Заметил, что я вяжусь к прохожим, но не насторожился. — Войтенко, восемнадцать — как пройти?

Я уже в метре от него.

Парень жмет плечами и брезгливо кидает:

— Не местный.

Он приподнимается со скамьи. Видимо, все думы передумал и решил двинуть дальше.

Ну, вперед.

Я сближаюсь с ним в максимальном темпе и с ходу луплю его в шею сложенными пальцами. Биоактивная точка — без вреда для здоровья, но отключка на пять-десять минут гарантирована.

Парень валится на скамейку — обездвиженный.

Прохожие шарахаются в стороны.

— Что вы делаете? — доносится возмущенный женский визг.

— Полиция! — кричу я. — Всем отойти!

Я расстегиваю ему куртку — ну так и есть, аккуратненький, с любовью сделанный пояс шахида. Если бы я не вырубил клиента сразу, он бы активизировал взрывное устройство.

— У него бомба — всем разойтись! — кричу я, махая удостоверением…

Уложив клиента на асфальт, я защелкнул на его запястьях наручники — чтобы, когда очнется, не наделал ручонками своими бед.

Так, народ разбежался. Теперь можно попробовать привести пояс шахида в негодность. Этот провод выдираем, тут подкручиваем.

Пальцы подрагивали. Слава те, господи, что пояс сделали с расчетом на дезактивацию.

А вот радиовзрыватель. Значит, камикадзе страховали. И того, кто страховал, в пределах видимости нет. Просчитал я все правильно.

Холодный пот прошиб. Будь здесь наблюдатель — меня бы сейчас соскребали с асфальта.

Подскочил патрульный. Я продемонстрировал удостоверение уголовного розыска:

— Отойди подальше. У него пояс шахида.

Наконец, я разминировал самодельное — взрывное устройство, слава богу, без неожиданностей.

И присел рядом с телом на лавочку.

В висках колотили молоточки.

Ну что, «перевертыш». Опять жив остался.

Дуракам везет! 

Я листал на планшетнике справочные материалы про тоталитарные секты. И пытался понять механизм, когда все воспитание, знания, мораль, взгляды на жизнь, целеполагания вдруг дают сбой, и человек попадает в плен химерических идей, которые в конечном итоге его уничтожают. Наиболее четко и популярно ставила точки над «И» небольшая статья «Социодинамическая психиатрия» авторов Короленко и Дмитриевой.

«Секты или сектантские группы существовали еще в античное время. Всегда находились люди, предлагавшие себя другим в качестве спасителей человечества и легко находившие большое количество легковерных, примыкающих к ним и верящих им.

Секты всегда обещали исполнение надежд на лучшую жизнь; на гармоническое существование, на спасение души после смерти. Акцент делается на необходимость открытия в себе некой силы и поиска нового смысла жизни. Жертвы сект заполняют духовный вакуум сектантскими доктринами.

Исторически под сектой понимались разные движения, кружки и группы людей, догматически интерпретирующие определенные разделы Священного Писания, рассматривающие своих основателей как пророков. Яркий пример — секта мормонов. Современное определение сект расширилось. В секты входят группы, соблюдающие минимум социальных норм поведения, находящие убежище в особом иллюзорном мире. Различные тоталитарные движения стараются сознательно изолироваться от общества.

В секты также легко попадают люди, находящиеся в состоянии кризиса после психологических травм, те, кто не привык задавать критических вопросов, легко внушаем, зависим.

Секты реализуют стремление человека к преодолению тревоги. Экзистенциальный страх делает людей идеальной жертвой тоталитарных групп, в которых они освобождаются от беспокоящих их мыслей. В секте у них появляется ложное ощущение безопасности.

Гуру рассматривается членами секты как божественная фигура сверхотца или сверхматери, обладающая непререкаемым авторитетом. Он обладает сверхвозможностями спасения, направления по правильному пути.

Руководители сект отлично понимают глубинные психологические механизмы, например возникновения тревоги, и умело используют в своих целях.

Члены секты воспринимают свое сообщество как идеальное единство братьев и сестер, воодушевленных одной идеей и стремящихся к одной цели. Секта для многих становится видом совершенной семьи. Вербовка в секту происходит без особых затруднений при наличии у человека исходного стремления к такого рода «спасению».

Члены секты, как правило, свято убеждены во всесилии возможных околонаучных, псевдонаучных, эзотерических психотехник, что приводит к возникновению у них иррациональных представлений, базирующихся на надежде с помощью этих методик расширить тесные границы человеческих чувств и действий. Эта уверенность становится для них религией.

Члены сектантских групп делают акцент не только на религиозных, но и на социальных аспектах, заполняя тем самым имеющую место у многих нереализованность и несостоятельность в социуме. К таким группам, получившим наибольшее распространение, относятся: «Белое Братство», «Богородичный центр», «Дети Бога», «Церковь объединения Муна», «Бостонская церковь Христа», Группа «Универсальная жизнь», «Миссия божественного света», «Трансцендентальная медитация».

В последние годы отмечено широкое использование в сектантской деятельности восточных медитаций, попыток исцеления, тантрических ритуалов, мистических терапий, карт Таро, экстрасенсорных воздействий. Погружение человека в мир далеких от действительности представлений способствует стимуляции глубинных сфер его подсознания. Это создает угрозу для целостности психики.

Специалисты, изучающие эти явления, обращают внимание на то, что участие в сектантских группах приводит к эмоциональной регрессии, в процессе которой изменяются взгляды человека на мир. Идет незаметный, постепенно углубляющийся разрыв с реальностью. Предлагаемое сектами бегство в призрачный мир приводит к самоизоляции и отчуждению. Существует угроза расщепления сознания, что клинически проявляется в появлении психических нарушений вплоть до развития шизофрении.

Приблизительно половина членов различных групп проявляют психотические шизофреноподобные изменения, нарушения восприятия. Все это приводит к невозможности справляться с задачами повседневной жизни, у них нарастает отчуждение, снижается внутреннее сопротивление трудностям.

Секты стремятся к полному контролю над своими последователями, к власти ограниченного круга лиц. И реальные цели оказываются противоположными декларируемым. Вместо обещанных свободы, «просветления», разрешения проблем, человек получает контроль над своим сознанием, жестокое отчуждение. Руководители сект добиваются слепого послушания. Надежда на спасение души в секте приводит к потере своего Я, к готовности делать все, что требуют.

Психологическая манипуляция происходит незаметно и новоявленными членами секты не распознается. Они убеждены в том, что предлагаемая им доктрина соответствует их собственным идеалам, не реализованным до попадания в секту. Остальные члены секты воспринимаются вновь прибывшими как приятные, всегда готовые прийти на помощь люди. Происходит «бомбардировка» новичков любовью со стороны членов секты со стажем. Родители не являются сколько-нибудь серьезным препятствием, мешающим вступлению в секту, их влияние менее сильно, чем влияние секты.

Для многих сект характерна тоталитарная структура с тенденцией к групповому принуждению и полному подчинению членов вплоть до совершения массового самоубийства (например, массовое самоубийство, включая почти 300 детей, в Джонстауне в 1978 году, трагедия секты Давида в 1993 году и др.).

Выделяются следующие стадии интегрирования человека в секту.

Первая фаза — вербовка. Осуществляется людьми, интуитивно чувствующими потенциального члена секты. На этой фазе происходит эмоциональная дестабилизация объекта и запутывание в противоречиях. Вербующий член секты старается вызвать доверие, демонстрирует желание оказать помощь нуждающемуся, направив его на верный путь. Вербовщик выглядит воодушевленным, радостным, проявляет себя членом сообщества, которое всех делает счастливыми.

Вторая — введение в учение, заключается в изложении основных положений доктрины. Основной задачей этого этапа является психологическая привязка вербуемого с вовлечением его в смысл таинства. Форма вовлечения может быть разнообразной: курсы, семинары, лекции, богослужения, изучение книг, просмотр видеокассет. При этом «учение» выдается «порционно». Активно используются комплименты и похвалы типа: «Как хорошо, что ты пришел, как мы рады тебя видеть». Таким образом, человек получает приятную для него эмоциональную поддержку. Процесс ввода в учение направлен на усиление контроля над мыслями и чувствами. Создается своеобразная картина иллюзорного мира. Вербовщики пытаются убедить человека в том, что пребывание в секте сделает его приближенным к элите, открывшей для себя особую правду. Постепенно у вербуемого исчезает критическое отношение. Формируется новая личность, конфронтирующая с прежней. Ощущение раздвоенности может провоцировать эмоциональное напряжение.

Третий этап — увеличивающаяся связь с группой проявляется в разрыве человека с прежними «корнями». Жизнь течет в лоне группы. Происходит прерывание контактов с теми, кто отвлекает от постоянной связи с группой, люди уходят из семей.

Четвертая стадия — отчуждение от окружающего мира и изоляция, происходящие параллельно со все большим вхождением в жизнь секты.

Пятая стадия — укрепление приверженности к учению секты, характеризующееся усилением зависимости, вплоть до контроля над сознанием и чувства идентичности с сектой».

Гремлин прошел все стадии трансформации. Обработали его максимально жестко, до растворения старой личности. Хозяева считали, что превратили его в послушное орудие и что агнец божий Димитрий созрел для принесения себя в жертву ради великой цели. И ошиблись.

Что-то у них дало сбой. Вместо того чтобы пойти и честно погибнуть в очистительном тротиловом пламени, смертник начал метаться. А потом приземлился в старом московском районе на Никитском бульваре — месте, способствующем размышлениям. Программа на самоуничтожение вот-вот готова была запуститься вновь, но какие-то неясные душевные порывы блокировали ее.

Мало того, после задержания Гремлин начал говорить.

Я захлопнул планшетник и поднялся с кресла.

Время. Куратор ждет меня в «Золотой рыбке». Там и обсудим, до чего довела жизнь Гремлина. И что с ним делать дальше. 

Мы с Куратором сидели в огромном, на мотоцикле можно ездить, кабинете офиса компании «Золотая рыбка», являющейся прикрытием для Управления «Н».

После кризиса прошлого года, когда руководитель Управления «Н» оказался предателем, пришлось многое создавать заново. Новые конспиративные квартиры, опорные точки, базы.

Так в Медведково появилась небольшая компания по оказанию транспортных услуг и имеющая обширные складские помещения.

Под нее приобрели здание и инфраструктуру обанкротившейся транспортной компании. Сейчас там было приличное офисное помещение, автопарк, катакомбы подсобных помещений.

Все было просто отлично. Автопарк фирмы по транспортным услугам мог содержать что угодно — бронированные машины для вип-клиентов, такси, грузовые фургоны, «КамАЗы». То есть все, что может понадобиться в деятельности Управления «Н», кроме бронетранспортеров, но и они не проблема. В катакомбах складских и подсобных складских помещений надежно скрывались замаскированные оружейные комнаты, помещения для допросов, лаборатории, мощный информационный центр. И система охраны была такая, что при желании можно было сдержать атаку мотострелкового батальона.

Называлась фирма фривольно «Золотая рыбка» — типа та тоже служила на посылках. Легкомысленное название, ломовые цены и безобразнейший уровень обслуживания служили одной цели — чтобы посторонних заказчиков тут духа не было. И без них хорошо — главное, чтобы по документам фирма приносила небольшую прибыль.

В кабинете было рабочее место Куратора. И здесь на двухметровом ЖК-экране мы наблюдали допрос задержанного в режиме реального времени.

— Я должен был попасть в рай, — бурчал Гремлин бессвязно, направляемый в нужное русло нейролингвистом и гипнологом, собаку съевшим на проламывании гипноблоков и развенчивании мотиваций. — Рай, только в рай. Я не хочу гореть в аду.

Нейролингвист умелыми булавочными уколами фраз направлял разговор в нужное русло, но слова и так уже сами лились из задержанного:

— Я виноват. Я не смог. Я бы смог, но не успел. Я так хотел позвонить маме. Я так хотел услышать ее голос…

— И тебе дали позвонить?

— Я ушел от них. Они бы мне не дали. Но я был готов выполнить волю. Я и сейчас готов.

— То есть ты убежал от сопровождающих?

— Они провожали меня на пути обновления… Но я ушел. Мне надо было позвонить маме. И Ольге. Мне это очень было надо.

— Кого ты должен был взорвать?

— Взорвать? Что вы… Я должен был взять с собой на путь величия и искупления самого…

— Кого?

— Третьего Апостола божьего Гнева. И того, кого еще решит Господь…

— Каким образом?

— Он в доме 17 по Никитскому бульвару. В квартире 98. Я должен был к нему зайти. Он ждал меня с вестью от братьев. И я должен был сопроводить его в райские угодья.

Третий Апостол — ближний круг Ангела Заката. Получается, его логово как раз напротив того места, где я задержал Гремлина. Вот черт!

— Опергруппу по адресу Никитский бульвар, дом 17, квартира 98, — схватив трубку, выдал Куратор. — Срочно. Всех, кто на адресе, взять живыми!

— Есть, — отчеканил дежурный по управлению и начал нажимать кнопки. В здании взвыла тревога — группа захвата вооружалась и загружалась в машины.

Это не моя песня. Посмотрим, как ее споют оперативники…

Через несколько минут похожие в своих доспехах на римских легионеров бойцы из группы захвата вышибли кувалдой дверь девяносто восьмой квартиры. И застали там только сквозняки.

— Где сосед? — наседал оперативник в штатском на единственную открывшую дверь соседку — бабулю лет семидесяти.

— А что он сделал?

— Бандит он, мамаша. Давно его видели?

— Да чуть поболе часа будет. Я в глазок глядела. Я всегда в глазок гляжу, когда лифт вызывают. Ну, он вышел. Порядочный такой человек. С сумками такими большими.

— Съехал?

— А что ему в этой Москве поганой делать? Век бы ее не видеть. Воздуха нет. Зелени нет. Одни машины. Уехал, конечно.

Приняв доклад, Куратор бросил трубку:

— Апостол сбежал.

— Интересно, почему?

— Может, в окошко видел весь концерт с — задержанием — окна квартиры как раз выходят на бульвар. Или почувствовал, что его идут убивать.

— Ангел Заката начал избавляться от ближайших соратников, — отметил я. — Должна быть причина.

— Когда найдешь его и представишь пред мои очи — тогда и спросим. 

Над квартирой следственная группа поработала качественно — изъяли все, что можно. Вот только ничего там значимого не было. Ни компьютера, ни записных книжек, никаких носителей информации. Ничего, что говорило бы о снимавшем жилище человеке.

Я и Робин заявились туда, когда следователи уже завершили работу.

Зачем было напрягать следственные органы и свято исполнять Уголовно-процессуальный кодекс, я не знаю. Обычно эта книжка не представляет для нас никакого интереса — у нас иные методы. Но у Куратора свои соображения, в которые мне лень вдаваться. Неотложный обыск был проведен по уголовному делу о взрывах в религиозных учреждениях, которое вело Следственное управление ФСБ России.

Прибыв на место, я аккуратненько отсоединил от двери наклейки с печатями «Для пакетов. СУ ФСБ России», отпер замок ключом, полученным у Куратора, и мы прошли внутрь.

И вот уже полтора часа ищем здесь незнамо что.

Дом шестидесятых годов, кирпичный, с обычной для хрущоб планировкой. Квартира крохотная — кухня пять квадратных метров и комната метров под пятнадцать. Мебель новая, в стиля «а-ля сарай» — сколоченные какой-нибудь «Икеей» обструганные доски. Компа нет, хотя по пыльному пятну можно определить, что на столе стоял ноутбук. Гнезд от Интернета нет — пользовались какой-нибудь «йотой». Вещей практически нет. Вешалки пустые.

Эвакуировались отсюда быстро, но без суеты. Забрали все важное и ценное.

Везде — на обоях, на столе, в ванной виднелись черные следы от порошка, которым выявляют отпечатки пальцев.

«Пальчиков» изъяли не слишком много, но достаточно. Главный информцентр МВД России по ним ничем не порадовал — не числятся они ни среди судимого контингента, ни по нераскрытым преступлениям с мест происшествий.

Мы осмотрели квартиру с наивысшим вниманием. Простукали пустоты. Вскрыли для верности в двух местах паркет в комнате. У окна в полу зияла дыра — следственная группа что-то там тоже пыталась найти.

Третий Апостол, слишком уж ты чисто ушел. Ничего не оставил. Кроме отпечатков пальцев. Да и то неизвестно — твои ли.

— Ничего мы здесь не найдем, — сказал я устало.

— Значит, хреново ищем, — отмахнулся Робин. — Человек живет в материальном мире. И оставляет материальные следы. Если мы их не видим — это не значит, что их нет. Это значит, что у нас глаза не на том месте.

— Мудрое заявление, — кивнул я. — Но бесполезное.

Я откинулся в неудобном кресле. Голова была тяжелая. Захотелось кофе. На кухне был растворимый, но у меня принцип — не пробовать ничего в чужих жилищах.

— Вся наша беда в стандартности мышления. Мы часто не видим то, что на виду, — продолжал просвещать меня Робин, вновь занявшийся осмотром квартиры. И я ему в этом не мешал.

Он в который раз простукивал стены, протирал пыль под диваном. Вытряхивал чем-то приглянувшиеся ему ящики стола — девственно чистые и пустые.

— Шерлок Холмс, — зааплодировал, не выдержав, я. — Пуаро! Мисс Марпл в одном лице.

— Профессор Мориарти… Погляжу, тебе бы все ржать, смешарик ты наш. А Отечество в опасности, — с этими словами Робин переместился на кухню.

Оттуда послышался грохот посуды.

— Бесполезно, дружище, — крикнул я. — Мы там все осмотрели.

Ответом меня не удостоили.

Через некоторое время Роб появился и аккуратно положил на стол лист бумаги формата А4, оставленный следователями. На нем был какой-то мусор.

— Из-под раковины выгреб. Из мусорного ведра вывалилось. — Надев резиновые перчатки, Робин начал на столике распрямлять отвратительный склизкий комок, который оказался скомканным куском бумаги.

— Ну-ка, — подался я вперед.

— Билет на электричку! — торжествующе объявил Робин.

— Однако, Холмс, — с уважением произнес я. — Признаю свою ничтожность.

— Узнаем, куда этот Апостол катался…

По этому билету мы установили, что куплен он на станции Кусковка неделю назад. В один конец.

Кусковка. Курское направление. Интересно, что именно оттуда прибыли те самые быки, с которыми мы недавно устраивали американскую дуэль.

Похоже, что-то начинает складываться… 

С Гремлином работали психологи, но все равно он был не в лучшем состоянии. Глаза навыкате, в них плескалось безумие, но какое-то — вялое, когда человек не совершает дикие поступки, а всего лишь уходит в себя, погружаясь в пучину бездействия и созерцания выдуманных миров.

Если дать провалиться ему в свои грезы, извлечь его сознание оттуда будет трудно. Поэтому врачи пичкали его лекарствами.

Время от времени нам давали его допрашивать.

К сожалению, он знал мало.

Гремлин охотно поведал, как с детства его тянуло ко всему необычному, таинственному, как он мечтал распечатать сокровищницу своего сознания, усовершенствовать себя, и таким путем прошел через различные шарлатанские школы, секты. Он старательно пытался раскрыть сверхспособности, учился разглядывать ауру, вспоминать прошлые жизни, воздействовать на окружающих силой мысли. Он постигал скрытое от простого взгляда. И раз за разом терпел сокрушительные поражения. И не понимал, в чем причина — в нем или в тех гуру, которых он считал светочами.

Одно время ему это наскучило. Он пришел к выводу, что не в порядке дело обстоит все-таки с учителями и что всю жизнь он нарывался на шарлатанов. И тогда отошел ото всей этой ерунды.

Выдержал недолго. Осознал, что незачем подниматься в непостижимые выси. Можно просто тупо и грубо программировать сознание на успех, которого ему так не хватало. И наткнулся на объявление клуба творческого развития «Инсайт». Брошюрка, которую ему вручили у метро, будто повторяла его мысли. И он очутился там.

Никаким потрясением и откровением лекции и семинары не стали. Но они помогали немножко утолить голод того настырного червячка, который точил сознание Гремлина.

А потом случилось то происшествие. Поздно вечером он возвращался домой из «Инсайта». К нему подкатили узкоглазые басмачи, которым срочно понадобилась мобила, и просто необходимо было спустить пар на «русском баране». Видимо, Гремлин под определение «русского барана» подходил как нельзя лучше, поэтому получил увесистый удар под дых.

— Может, жопа драть будем? — захохотал — басмач.

Потом что-то произошло. Послышался мат с акцентом. Глухие удары. Топот ног.

Крепкая рука помогла ему подняться.

— А где эти? — прохрипел Гремлин.

— К стоматологу пошли записываться, — сострил невысокий усатый мужчина.

— Спасибо.

— Да не за что, — улыбнулся добродушно усатый. — Если что, заходи.

И собирался отчалить, но вдруг взгляд его зацепился за лицо Димы:

— Оп-па, а мы знакомы.

— Не припомню, — буркнул Гремлин.

— Три года назад. Общество Лотоса. Я писал про них статью и посетил несколько занятий.

— Я ушел от них. Они обманщики.

— В какой-то мере. А в какой-то и нет. Истина рассыпана, и надо уметь собирать ее по зернышку. Тогда она даст всходы.

Гремлин с интересом посмотрел на спасителя.

— Ты все в поиске? — спросил тот.

— Ну, как-то так…

— Что главное сейчас на Земле?

— Не знаю, — пожал плечами Гремлин. — Наверное, всемирное потепление.

— Главное — изгнать ЛОЖЬ.

— Ложь? — Почему-то при этом слове Гремлина пробрал озноб.

— Ложь… Нам есть что обсудить. Встретимся, — протянул усатый визитку с указанием фамилии, телефонов, а также рода деятельности — независимый журналист.

А еще он добавил какие-то слова — теперь уж и не вспомнишь, какие именно, но вроде бы ничего не значащие. Однако Гремлин после них понял, что встретится с этим человеком. И ничто в мире не помешает этой встрече.

Они быстро нашли общий язык. То, что говорил новый знакомый, будто уже было прописано в подсознании Гремлина и ждало своего часа, чтобы подняться наверх.

Подготовительная стадия длилась недолго. Потом начались групповые встречи.

Обычно Гремлин приходил в назначенное время в центр — к метро «Тургеневская» или на «Охотный ряд». Там встречался с усатым. Тот приглашал пройти в фургон «Соболь» с наглухо закрытыми окнами, где уже ждало человек пять. Они ехали в неизвестном направлении. Приезжали в пригородный дом, который именовали часовней.

Там кроме усатого бывали другие учителя, которые при тусклом освещении очень ласково и добросердечно говорили о высших истинах, о тернистом пути к ним и о жертве. Благосклонно выслушивали паству, развеивали сомнения. В процессе бесед все вместе пили чай, открывающий врата. Похоже, мощный наркотик.

Постепенно остальной мир для Гремлина сужался в тесный коридор, в конце которого маячил свет истины.

Их готовили к тому, чтобы стать избранными и войти в божьи Врата. Гремлин верил, что это его назначение. И свято соблюдал основной закон — секретность. Нести свет истины может только Ангел Заката и его апостолы. Остальным надлежит ни под пыткой, ни под обманом не открывать причастность к Братству.

Вскоре он уже не мог представить, как до этого жил без Братства судного дня. Вся прошлая жизнь была лишь подготовкой к тому, чтобы жалкой песчинкой войти в фундамент великой пирамиды этого сообщества.

Группа из десяти человек прошла первую ступень посвящения. После этого до них донесли структуру Братства.

На вершине пирамиды Ангел Заката, воплощенное во плоти высшее существо, спустившееся на землю приблизить божий суд и забрать с собой Избранных. Ниже — его приближенные двенадцать апостолов божьего Гнева.

Ниже апостолов стояли херувимы, являвшиеся в основной массе руководителями групп. Один из херувимов был тот самый усатый.

Еще имелись бичи господни — те, кто выполнял самые различные, в том числе грязные поручения.

И была многотысячная, как заявляли наставники, паства.

Обрабатывали неофитов в загородном доме где-то месяц. А потом объявили, что настала пора перейти на следующий уровень — уединиться с братьями вдали от цивилизации и отринуть все мирское.

— Обруби нити привязанностей. Сбрось груз отношений. И твоя душа устремится вверх, к ей подобным, — долдонил сладкий, как патока, херувим. — Кто готов, пусть скажет свое слово!

— Я хочу, — поднял руку Гремлин.

— Ты готов для этого.

— Я хочу, — воскликнул еще один новообращенный.

Высказали желание все десятеро.

После получения согласия приехали двое блеклых типов и устроили кандидатам на убытие в монастырь настоящий медосмотр. Особенно интересовали реакции пациентов — зрачки, рефлексы. При этом «доктора» приговаривали:

— Нужно подготовить не только дух, но и — тело.

Троих из десяти отшили, и Гремлин был преисполнен искреннего сострадания к ним.

После этого он распрощался с семьей, учебой, девушкой. И в один прекрасный день отправился в обитель Истины в том же наглухо закрытом фургоне «Соболь» с узкими лавками и запахом ладана внутри.

Монастырь состоял из жилых и хозяйственных барачных построек. Был там храм — неказистое деревянное кубическое строение, лишенное всякой эстетики. Также на территории был аккуратненький кирпичный дом, где иногда проживал Пятый Апостол.

В монастыре все продолжалось примерно в том же ключе — многочасовые беседы, воскурения благовоний, хитрый чай. В результате свет «Истины» с каждым днем оставлял все меньше теней в закутках души Гремлина.

А однажды свершилось невероятно волнующее событие. Появился Ангел Заката.

Какой он был?

Обычный. На улице Гремлин не обратил бы на него никакого внимания. Средних лет человек, сухощавый, высокий, с залысинами и длинным острым носом, как у Буратино. Наверное, таким и положено быть деснице Господа Единого и Жестокого — не отличаться ничем и вместе с тем быть всем.

От Ангела Заката будто исходило сияние. Его уста источали истину.

Сознание Гремлина туманилось и пузырилось неясными высокими образами, когда этот человек говорил.

Гремлин не был никогда до этого так счастлив. Он был преисполнен воистину неземной радостью. Однажды, долго рассказывать, каким образом, ему удалось на территории монастыря получить доступ в Интернет, и он посетил свою старую страничку. И, все еще пребывая в эйфории, выдал в форуме, посвященном Ангелу Заката, — я видел его!!!

— Я погубил себя, погубил, — теперь стонал Гремлин, раскачиваясь из стороны в сторону на привинченной к полу табуретке.

Мы сидели в комнате для допросов, и на испытуемом было что-то вроде смирительной рубашки. Если решит откусить язык — рубашка не спасет. Но он вряд ли решит. Психолог, присутствовавший при беседе, заверял, что суицид, притом в такой дикой форме, маловероятен.

— Почему погубил? — поинтересовался я.

— Я не выполнил миссию. Это была первая миссия. Наградой мне были бы небеса.

— Ты был бы мертв.

— Моя душа рассталась бы с телом, а нога ступила в божий чертог, страну избранных. А теперь… — Он криво усмехнулся. — Пламень преисподней. На веки веков.

Да, крепко их там башкой приложили. Как говорили немецкие нацисты: «У меня нет совести ! Мою совесть зовут Адольф Гитлер!» У сектантов не было воли. Их волю звали Ангелом Заката.

Сейчас меня в его рассказе больше всего интересовало описание монастыря. Не в параллельном же пространстве он был. А если на нашей земле, то его можно найти.

Описания Гремлина были достаточно сумбурные. Погруженный в «духовное совершенствование», он не слишком много внимания обращал на низменную материю. Более-менее описал территорию, строения, водонапорную башню. Вспомнил, что в хозяйстве имелся трактор, а также две автомашины — легковой «УАЗ-469» и — фургон «УАЗ-969». Никакого шика, никаких «Порше Кайенов», никаких предметов роскоши. Аскеза.

Сам Ангел Заката не прилетел на крыльях, а приехал на скромной «Ниве». А Пятый Апостол божьего гнева, отвечавший за монастырь, обычно пользовался для передвижений легковым «уазиком».

Братии там было человек семьдесят, из них около полусотни новообращенных, остальные — херувимы и бичи божии. Никаких внешних атрибутов в одежде не было, все предельно демократично — хочешь, ходи в джинсах и рубашке навыпуск, хочешь — в спорткостюме, можешь даже в смокинге, если ума хватит и он у тебя в наличии.

В отличие от традиционных монастырей никакой работы послушники не выполняли, кроме необходимой, типа уборки помещений и территории. Еду привозили из города на «буханке». Кормили скромно, чтобы никогда не отпускало легкое чувство голода.

Видел Гремлин и арсеналы — однажды таскал туда ящики. На вооружении в монастыре было три автомата Калашникова, несколько карабинов и гладкоствольное оружие. И еще там был тротил. Притом в приличных количествах.

— Это единственная база? — спросил я.

— Какая база? — не понял Гремлин.

— Единственный монастырь?

— Херувим Алексий говорил, что их много. Что вся страна покрыта этими костерками Истины. Туда приходят самые достойные, избранные, те, которые уже ступили на путь и их надо только направлять. Придет время, и костерки вспыхнут пожаром, озаряя все вокруг и изгоняя ЛОЖЬ!

Когда я закончил разговор с Гремлином, того снова взяли в оборот психологи — теперь они отрабатывали мой заказ, собирая любую значимую информацию по монастырю. Они ввели задержанного в транс и копались в его голове.

Меня интересовало все: какие деревья там были, сколько времени ехали дотуда. Какие слышались звуки — железной дороги, тракторов.

Работали психологи с ним еще двое суток. Выудили кучу второстепенной информации. Но с реальными зацепками было неважно.

Какие общие выводы напрашивались? Монастырь располагался в Московской области, притом не слишком далеко от столицы. Возможно, был создан на базе какого-то сельхозпредприятия — отсюда и складские помещения, и электроснабжение. Вот только таких в столичном регионе без счета.

Что по пейзажу? Холмистая и лесистая местность, возвышенность вдалеке. Линия электропередачи где-то в километре за поселением.

— Больше ничего не выжать, — развел руками психолог. — Ничего по таким данным не найдешь.

— Ну, это мы еще посмотрим.

Был у меня козырь — тот самый билет до станции Кусковка Курского направления, который мы обнаружили в квартире Третьего Апостола. И из тех же мест приезжали нейтрализованные нами боевики.

Я доложил Куратору о своих соображениях и донес до него, что нам нужно.

На следующий день я и Робин в сопровождении армейского полковника на белой «Волге» с черными военными номерами проехали на секретный подмосковный объект в районе Мытищ. Там нам выделили комнату и доступ к спутниковой и иной информации по Подмосковью. А еще дали в помощь малоразговорчивого капитана, который посматривал на нас настороженно. Похоже, явление здесь двоих странных типов выбивалось из принятых правил достаточно сильно.

Несколько часов мы провели, просматривая спутниковые фотографии и компьютерные карты местности.

Да, беда по стране прошла. Московская область — кладбище колхозов, совхозов и пионерских лагерей, на месте которых грибами-поганками растут коттеджные поселки — страшненькие и бестолковые, но жутко престижные.

Я просматривал изображения — вон линии электропередачи, вон холмы, вон дороги…

Через некоторое время мы примерно очертили местность, где мог располагаться монастырь. Пространство получалось немаленькое, но найти там монастырь — теперь лишь вопрос времени.

— А жизнь-то налаживается, — усмехнулся я.

— Поглядим.

— Поехали-ка в столицу, Робин.

На той же белой «Волге» мы выехали с территории войсковой части и добрались до Мытищ. Там пересели в «Рено» Робина.

Я отзвонился Куратору и сообщил, что мы примерно очертили поле поиска.

— Молодцы, — похвалил начальник. — Сергей, двигайте на первую площадку. Тут Гремлин дальше поплыл.

— Что наговорил еще? — полюбопытствовал я.

— Да ничего хорошего. Двигай быстрее.

Когда я прибыл на базу в Медведково, клиент спал, наколотый по самое «не балуй» препаратами.

Куратор ждал нас в кабинете. Пригласил сесть в кресла и произнес, нажимая на кнопку пульта дистанционного управления:

— Вон, послушайте сказки венского леса.

Экран загорелся.

— Ты не знаешь, зачем яд? — спрашивал дознаватель.

— Яд? — недоумевающе спрашивал Гремлин.

— Сильнодействующий яд. «Синий иней».

— Иней? Я знаю. Это слезы Господа нашего.

— И кого решили омыть этими слезами?

— Готовится Вознесение.

— Что за Вознесение? Кто вознесется? Отвечай!

— Я не знаю. В ближайшие дни будет Вознесение.

— Кто вознесется?!

— Те, кому посчастливится умереть и вознестись.

— Что еще знаешь?

— Я слышал только это. 

Подмосковные леса. Сколько вас пилили, валили, жгли. Сколько на вашем месте выросло дачных поселков. И все равно вас осталось немало — березовых, ельников. И не меньше осталось болот.

Особенно это ощущается, когда меряешь лесные просторы своими ногами, больше привычными в последнее время к модельным туфлям, чем к сапогам.

Ну что ж, есть повод вспомнить молодость. И обновить навыки разведывательного поиска в лесистой местности.

В поиске я, Робин и Шатун. На мне просторная телогреечка, резиновые сапоги, сумка с инструментом — это я как бы электрик, выискиваю обрыв линии, ведущей к населенному пункту Покровка в пятнадцати километрах севернее. Мои коллеги — тоже электрики. Так сказать, малограмотные внуки Ампера, духовные потомки Алессандро — Вольта.

То, чем мы на самом деле занимаемся, можно определить как разведывательно-поисковые мероприятия на местности с целью обнаружения базы противника.

Что искать — мы примерно представляем. У нас есть несколько объектов, которые необходимо проверить и выявить искомый.

Куратор предлагал направить на поиск разведчиков из своей службы наружного наблюдения. Но лучше Робина и Шатуна мало кто на земном шаре способен вести поиск в лесу. Они непревзойденные мастера растворяться в зеленке. Это врожденный дар. Мне такое не светит. Надо отдать должное — подчиненные обладают многими способностями, до которых мне не допрыгнуть, хоть надорвись.

Весна. Вчера прошли дожди. На моих кирзовых сапогах налипло по килограмму грязи.

Солдатский пояс, перехватывающий телогрейку, оттягивает массивная рация «Моторолла» — как раз такие используют сотрудники коммунальных служб, железнодорожники, реже — секьюрити, так что особых вопросов она не вызовет. Работяга с рацией — это привычно. Есть, правда, в этом аппарате свои хитрости — как-то засекреченный блок связи, благодаря которому другими приемниками наши переговоры воспринимаются как невнятный скрежет.

Под телогреечкой страховка на случай непредвиденных осложнений — мой родной «глок» и несколько обойм к нему. На войну я, конечно, не рассчитываю, иначе бы прихватил что-нибудь посерьезнее. Но в умелых руках и эта игрушка может наделать много дел.

Но «глок» — это последний аргумент. Когда разведчик начинает стрелять, значит, операция провалена.

От рации тянется проводок к наушнику в моем ухе.

— Координаты тринадцать-восемь, — слышится голос Робина. — Визуальный осмотр объекта не позволяет идентифицировать его с искомым.

— А проще нельзя? — осведомляюсь я.

— Это заброшенная свиноферма. Последний трактор тут проезжал три года назад. Людей здесь нет.

— Двигай дальше по плану.

Пятый час мы обшаривали окрестности. Отработали несколько квадратов. Пока ничего утешительного.

Найдем? Должны, черт возьми.

В этих местах почти нет приличных дорог. Благодаря этому земля еще не отдана под дачное строительство. И леса начинают брать реванш, завоевывая брошенные сельскохозяйственные угодья.

Я прошел мимо очередной деревеньки, где в двух домах теплилась жизнь. Это явно не объект…

Пролетели еще полтора часа в бесплодных скитаниях. Я набрел на болото, не обозначенное ни на одной карте в моем комппланшете.

Когда моя нога глубоко провалилась в трясину, я подумал, что будет обидно утонуть в болоте после бесчисленных схваток, перестрелок и войн, на которых мне удалось остаться живым. Хотя ничего исключительного. Враждебная матушка-природа забирает жизней спецназовцев едва ли не больше, чем пули врага.

Из болота я выбрался мокрый, грязный, злой. И вспомнил многое из моей личной сокровищницы нецензурных выражений.

— Чего ругаешься, Первый? — пророкотал в наушнике голос Шатуна.

— Чуть в болоте не утонул.

— Осторожнее. Ты нам еще пригодишься.

— Вот спасибо. Ты где?

— Выхожу к третьему объекту. Сейчас откроется…

— Ну…

Молчание. Потом спокойный голос разведчика:

— Первый, мы нашли его…

Через полтора часа я зашел на цель с северной стороны и смог обозреть объект.

Леса там редели, расступались, но зато начинался густой кустарник, укрывшись в котором на холме я получил возможность рассмотреть объект во всей красе.

Все подходило под описания, которые дал Гремлин. Несколько дощатых бараков, забор из сетки рабицы с колючей проволокой поверху, «штабное» кирпичное здание, длинный сарай с мастерскими, рядом с ним две машины — зеленый «уазик» и серая «буханка» (УАЗ-969) с надписью «Почта России».

Приближаться близко нельзя — кто знает, может, сектанты додумались расставить кругом секреты. Хотя это маловероятно, но психи такой народ — невозможно спрогнозировать, какие сверхценные идеи придут им в голову.

На территории наблюдалось броуновское движение. Какие-то личности передвигались без особой системы. Потом из одного барака высыпала толпа и правильным строем уверенно двинула на просторную площадку, окаймленную строениями — эдакий плац. Там сектанты расселись правильным кругом, кто на коленях, кто в позе лотоса, и стали пялиться куда-то в центр, на деревянную двухметровую пирамидку ядовито-красного цвета.

Между тем Робин и Шатун прошлись легким ветром по окрестностям и присобачили на деревьях три видеокамеры. Я включил планшетник. Изображение было не слишком качественное, потому что темнело. Но камеры имеют ночной режим, так что теперь мы будем наблюдать за происходящим в лагере в режиме реального времени.

Тут я чуть не подпрыгнул. В монастыре неожиданно включили мощные колонки. И над подмосковными лесами поплыла странная музыка — то ли космическая, то ли в стиле техно. Что-то в ней было неправильное и рвущее душу. Мне стало не по себе.

— Можем отчаливать, Первый, — произнес Робин. — Теперь это кино можем смотреть в любое время и в любом месте.

— Ждать, — приказал я.

Что-то ворочалось у меня в груди — какое-то неуютное беспокойство, источник его определить не удавалось. Но что-то мне не нравилось.

— Лучше валить по-быстрому, — сказал Роб. — Пока мы еще тут не наследили. Но не факт, что так гладко пойдет и дальше.

— Так, парни, — отдал я приказ. — Замерли все. Следим за происходящим. И дышим через раз.

— Второй принял.

— Третий принял.

Я чувствовал себя идиотом. По логике, надлежало давно смыться.

Но я лежал в укрытии, пялясь на темнеющее небо и на территорию монастыря.

Так прошло минут сорок.

Сгущались сумерки, на территории монастыря стали зажигаться фонари — круглые, на высоких ножках, такие продаются для загородных усадеб.

Дикая музыка продолжала звучать, в нее добавились неприятные скрежещущие нотки. Что же за композиторы сочиняют такую мерзость?

Неожиданно на крышах бараков вспыхнули два прожектора. Их лучи скрестились на круге стоящих на коленях сектантов, внимающих мерзостной какофонии.

Время от времени музыка прерывалась, и доносились голоса. Пастве что-то внушали те, кто, поднимаясь с колен, делал шаг из круга и занимал место в его центре, кладя ладонь на пирамиду. Ну, прямо самодеятельность в стиле разговорного жанра.

Самое интересное состояло в другом — перед началом церемонии по периметру лагеря выставили парней с ружьями — их было человек десять. Наверное, это и есть бичи господни — те самые боевики, ответственные за силовые решения.

Интересно, зачем это? В кого они собираются стрелять? От кого обороняться?

Что-то тут готовится из ряд вон выходящее.

Послышался звук мотора. Я огляделся и увидел невзрачный желтый «Фиат Браво», который, натужно взвывая, тащился по проселочной дороге.

Двое парней с помповиками подскочили к шлагбауму, перекрывавшему проход, подняли его. «Фиат» въехал на территорию и остановился рядом с человеческим кругом.

Из машины вышли четверо. Высокий, в длинном сером плаще и старомодной шляпе человек был тощ, напоминал чем-то цаплю, и движения его были как у птицы — прерывистые, резкие. В другом, приземистом, широкоплечем, седом я опознал Серафима — он же Пятый Апостол божьего Гнева, куратор этого монастыря. Два безликих массивных субъекта в серых официальных костюмах — это, похоже, телохранители.

— Видите долговязого пассажира? — спросил я.

— Этот чудик в шляпе? — спросил Робин.

— Мне здание загораживает обзор, — пояснил Шатун.

— В шляпе, — подтвердил я. — Это Ангел — Заката!

— Етить колотить! Может, возьмем его?! — азартно воскликнул Шатун.

— Как ты себе это мыслишь? — поинтересовался Робин.

Действительно, есть нюансы. У нас три пистолета. Боекомплект скудный. А тут полтора десятка вооруженных отморозков. И человек семьдесят послушников — я не удивлюсь, если они полезут на нас с голыми руками и сомнут массой.

— Пока просто посмотрим на представление, — произнес я.

— Какое представление? — спросил Робин.

— Тут готовится что-то фееричное…

Я скинул информацию для Куратора — он теперь в курсе, что мы нашли монастырь Братства. Через несколько минут его технари подключатся к нашим камерам и будут наблюдать происходящее.

По прибытии начальства послушники, подгоняемые криками херувимов, поднялись с колен и склонили покорно головы.

Пятый Апостол божьего гнева присоединил микрофон к лацкану плаща Ангела Заката. И лидер секты вошел в центр круга. Коснулся ладонью пирамиды. Величаво махнул рукой, и послушники опять опустились на колени.

Двигались они синхронно, без напряжения и неудовольствия — как единый слаженный механизм. Да, знатно им тут мозги промыли.

И загремела речь, усиленная включенными на всю мощь динамиками. Короткая, но содержательная.

— Я не буду ни в чем убеждать вас, мои братья, часть от плоти и души моей. Вы знаете сами, что наше благое деяние разбивает оковы Лжи и приближает последние дни. Настало время подтверждения светлых качеств вашей души — верности, преданности и стойкости. Братья, отведав напиток вечности, уходят в лучший мир, чтобы быть спасенными.

Ну, прям как в фильме «Отроки во вселенной» роботы-вершители вещали: «Мы сделаем вас счастливыми, счастливыми…»

Круг разделился на две части. Внутренний — чуть больше двадцати человек. И внешний — человек пятьдесят.

Из барака двое послушников вынесли большой алюминиевый бак с нарисованными красной краской иероглифами. Потом принесли длинный стол, на котором расставили высокие бокалы. Грузный красномордый «виночерпий» разлил из бака по бокалам оранжевую жидкость — что-то похожее на сок.

— У них тут что, коктейль-бар? — хмыкнул Робин.

— Презентация, — глухо отозвался я.

У меня внутри все оборвалось, когда один из послушников внутреннего круга взял бокал, спокойно осушил его, простоял секунд тридцать, рухнул на колени, завалился на бок, а потом растянулся на земле. По его телу пробежали предсмертные конвульсии, и он затих.

— Они травят их, — сдавленно произнес я.

— Что делать, командир? — воскликнул Робин. — Дать им уничтожить два десятка человек?

Черт, силы неравны. С другой стороны, учил командир нашей бригады: «Если вы сильнее противника, то немедленно нападайте! Если ваши силы равны противнику, то обязательно нападайте! А если у вас меньше сил — то всё равно нападайте!»

— Занять позиции. По моему двойному тоновому сигналу, или по звуку первого выстрела, начинаем войну! — отрывисто приказал я. — Нейтрализуем вооруженных боевиков. Берем — Ангела. По возможности живым… Ну, братцы, я пошел! 

Я шел по проселочной дороге прямо к воротам, стараясь придать себе самый идиотский вид из всех возможных.

— Эй, деревня, открывай ворота, — расхлябанно крикнул я. — Электросети проверяем. «Мосэнерго»…

Сквозь сетчатый забор было видно, что «презентация» приостановилась. Но круг не разомкнулся. Послушники замерли в ожидании.

От группы отделился Пятый Апостол, вышел за шлагбаум.

— Ты кто? — спросил он, подходя ко мне. За ним маячили двое бичей господних с шестизарядными помповыми ружьями «Бекас» двенадцатого калибра.

— «Мосэнерго» мы. — Я выразительно зевнул. — Говорю, ворота распахивай. Проверять будем.

Я надеялся на то, что они хотя бы на время смешаются и прекратят экзекуцию. Так и произошло.

Главное, выиграть время. А там, глядишь, и Куратор своих орлов подтянет.

— А чего у вас здесь за дискотека? — спросил я.

— Кончайте его, — выйдя из секундной задумчивости и отступив в сторону, кивнул Апостол боевикам.

Долговязый парень в длинной синей куртке поднял помповое ружье.

— Э, вы чего, мужики?! — воскликнул я. — Мухоморов обожрались?!

Когда ствол повернулся в мою сторону, стало понятно, что сейчас заряд порвет меня пополам.

Шутки кончились. Мне теперь очень надо успеть отпрянуть в сторону. Выдернуть из-за пояса «глок». И нажать на спусковой крючок…

Успел! Пистолет дернулся в моей руке. Выстрел ударил по ушам. Фигурка боевика сломалась в поясе.

Когда грохнул в ответ помповик другого боевика, меня уже не было на месте. Я сиганул в кусты, скатился в канаву.

— Порвать на куски! — истошно заорал Пятый Апостол.

— ФСБ России! Оставаться на местах! Вы окружены! — крикнул я.

Зря рвал голосовые связки. В ответ выскочившие из ворот боевики влупили по мне с трех стволов. Пули вспенили небольшой земляной вал, насыпанный с непонятной целью какой-то землеройной техникой.

На территории монастыря отбойным молотком заколотили пистолетные и ружейные выстрелы — это Робин и Шатун вступили в бой.

Я переместился в сторону, выглянул из укрытия. Мой «глок» выплюнул еще две пули в направлении боевиков перед забором.

В ответ послышался стройный залп.

Слуги Ангела Заката били в меня сноровисто, но им не хватало скорости и опыта.

Справа от меня врос в землю остов старого автобуса-«пазика». Пригибаясь, я бросился туда, на ходу спалив два патрона. Еще один боевик упал и задергался. Итого минус два моими стараниями.

Вновь грохот выстрелов — стальная дробь градом забарабанила по металлическому автобусному корпусу.

Я пополз по земле, меняя позицию. Господи, какая грязь вокруг. Прям чернозем!

Ну что, гулять, так гулять! Я набрал в легкие побольше воздуха. И… Поднялся во весь рост, выступая из-за укрытия. Одновременно ловя на мушку бичей господних.

Между нами было метров двадцать.

Два моих выстрела слились почти воедино. И еще две фигурки смело с доски поля боя. Теперь проход на территорию монастыря свободен.

Я бросился вперед. Грохот, вжиканье рядом — это в меня долбили оставшиеся на территории монастыря боевики прямо через сетку забора. Но пули, пробивая стальные кольца сетки, отклонялись. Попасть в бегущую фигуру таким образом мудрено.

Еще несколько метров. Я перемахнул через шлагбаум, выстрелом сняв боевика, встречавшего меня с оружием наперевес. И ушел в сторону, где на ржавых ножках стояла покрашенная в желтую краску цистерна для воды.

Между тем, не обращая внимания на суету, послушники из внешнего круга стояли неподвижно. А приговоренные продолжали подходить к столу, брать бокалы и осушать их. Уже третий человек корчился на земле.

На несколько секунд укрывшись за цистерной и переведя дыхание, я снова устремился вперед, по ходу всадив пулю в грудь вынырнувшему передо мной из-за угла барака еще одному бичу господню. Послал пулю в «виночерпия», не обращавшего ни на что внимания и продолжавшего разливать напиток по бокалам. Попал! Толстяк всем телом навалился на стол, потом отпрянул назад и зацепил бак с напитком вечности.

Приговоренные недоуменно воззрились на творящийся бедлам.

Я спрятался за барак. Вокруг никого не было. Толпа была сосредоточена на плацу. Но недолго я буду один — сейчас на меня навалятся бичи господни со стрелковым оружием. Я завязну в перестрелке, и шансов в ней у меня не много. Нужно двигаться. Тем более у меня есть цель — Ангел Заката, с которым нас сейчас разделяло чуть больше сотни метров.

И я рванул вперед, в самую гущу.

По моей щеке что-то чиркнуло — не задело, просто обожгло пулей. Стреляли справа, судя по звуку, из охотничьего карабина «Сайга». На ходу я выпустил две пули, в ответ донесся крик боли.

Еще немного — и я возьму Ангела!

И тут последовала какая-то гортанная команда. Внешний круг очнулся. Люди в унисон закричали. И ломанулись в стороны, притом основная масса мчалась на меня, как стадо бизонов, окончательно заслонив Ангела.

— Назад! — заорал я, стреляя в воздух.

Что-то прояснилось в затуманенных мозгах. Несколько человек подались назад, на них налетели их товарищи. Началась куча мала.

Кто-то выл в голос. Кто-то сыпал проклятиями. Послышался истошный рев Пятого Апостола:

— Спасайте Ангела!

Я выстрелил в ногу огромного послушника, бежавшего на меня и размахивавшего увесистым ломом — где только успел его подобрать! Другим выстрелом срубил второго — с доской, утыканной гвоздями.

Вокруг меня закрутился человеческий водоворот.

Почуяв затылком холодок, я отшатнулся в сторону. Лупили в меня сзади, со стороны барака, из помповика, но предназначенная мне картечь снесла еще одного бежавшего на меня послушника.

Я обернулся, выстрелил в ответ. И бросился в сторону, чтобы меня не раздавили.

Часть толпы бессмысленно металась по территории — у нее был сбой в программе. Никто не руководил ею — и люди не знали, что делать.

— Берем Ангела и сваливаем! — крикнул я в рацию.

И тут в мегафон вновь прогремел Апостол:

— Разорвите бесов! Их немного!

Большая часть толпы сгруппировалась и — двинула на меня. Растопчут ведь, как слоны суслика!

Телохранители и несколько послушников, прикрывая Ангела телами, уводили его в сторону гаражей.

Я бросился прочь от нахлынувшей человеческой массы, кого-то сбил плечом, выстрелил в обхватившего мои ноги человека.

Патроны кончились. На ходу я отстегнул магазин, роняя его на землю, и загнал новый — еще девятнадцать патронов дают мне шанс выжить в этой кровавой карусели!

Сектанты пытались загнать меня как зверя, давя массой. Их были десятки. И они не боялись ничего!

Хотя нет, боялись!

Я засадил пулю в бок самому шустрому послушнику, который почти нагнал меня. Толпа замедлила движение, некоторые рассыпались в стороны.

Все, что происходило, напоминало чем-то американский футбол — такое же столпотворение, кровь, вопли. Только в нем считали не голы, а человеческие жизни.

Я попытался высмотреть Ангела Заката и увидел его нескладную фигуру около деревянного навеса для автотранспорта. Черт, нельзя его упустить!

Тут начался второй акт марлезонского балета. Вооруженных боевиков мы нейтрализовали, но теперь уже паства подбирала оброненное оружие. Возможно, распечатали оружейку, которая, как известно, здесь была вполне приличная. Стрелков прибавилось.

По мне почти одновременно вдарили с двух сторон. И спасло меня чудо — я за миг до выстрелов скрылся за грудой деревянных ящиков и пустых трансформаторных катушек, сложенных у забора за кирпичным домиком.

Ну, теперь не обижайтесь. Я перекатился по земле, выстрелил в вооруженного послушника. Попал. И переместился за дом.

Такой дичи и ада в моей жизни не было никогда. Вокруг металась толпа безумцев, одержимых кто стремлением к бегству, кто жаждой уничтожить чужаков. А мне нужно было прорваться к Ангелу.

Я выбирал укрытия, отбивался, прорывался вперед. Стрелять старался аккуратненько, по конечностям, но в такой суматохе уж как придется. Снял сектанта с «Сайгой». Потом еще одного — с топором.

Ничего хорошего из этих спортивных занятий не получалось. Сектанты накатывали на меня, получая отпор, откатывались. Теряли людей. Но главное, они обеспечивали отход Ангелу.

Судя по пальбе в других концах монастыря, мои соратники были в той же ситуации.

Каюсь, описание этой эпической битвы достаточно пространное. На деле все это занимало считаные секунды. Все было в движении. Мозг едва успевал фиксировать противников, опасность. Тело действовало вне зависимости от сознания — мой холодный разум взирал на происходящее как бы со стороны, а все действия шли откуда-то из подкорки, срабатывали вдолбленные гвоздями рефлексы.

Мельтешение тел, кровь, крики. Ледяное дыхание смерти рядом.

И тут послышался рев плохо отрегулированного двигателя.

Фургончик «УАЗ-969», в просторечии «буханка», сорвался с места и поднял на нос послушника, оказавшегося на его пути. Выворачивая к воротам, сбил еще двух. И вырвался на проселочную дорогу. Помчался с ревом, натужно набирая скорость.

Щелкали выстрелы один за другим — это Робин лупил из трофейного «Бекаса» вслед машине. Но «буханка» уже скрылась из виду.

Послышался громовой голос, усиленный динамиками:

— Все на простор!

И братия тут же оставила нас в покое, начала разбегаться.

Мимо пролетали вспотевшие, задыхающиеся сектанты, больше не обращая на нас внимания.

Опять заколотили выстрелы — я видел, как Робин сцепился с двумя обладателями помповиков.

Тут из барака вывалился плотный крепыш с автоматом Калашникова наперевес и послал длинную очередь в сторону Робина — моего друга не задел, но двое сектантов покатились по земле.

Я высадил в его сторону остатки магазина — попал.

Господи, это же Серафим — Пятый Апостол! А тебя ведь не взяли в машину — оставили на съедение.

Вся человеческая масса двигалась к лесу. Люди разлетались, быстрые, как ртуть. Рассыпались, как горох, по Подмосковью.

Запах пороха, дым, пыль, груда безжизненных тел, человек пятнадцать раненых. И тут же трое «перевертышей» в крови, правда, чужой. Такой вот пейзаж после битвы.

— Ох ты, едрить-колотить, — с чувством произнес Робин, подходя ко мне.

Я держался за бок, из которого сочилась кровь. В пылу боя я и не заметил, где меня приложило.

— Давай осмотрю, — предложил Робин.

— Ничего страшного, — отмахнулся я. — Царапина.

— Ну да. Бандитская пуля… Ангел ушел.

— Ушел… Но его еще могут перехватить.

Я знал, что Куратор видел эту безумную, невиданную свалку по телевизору — видеокамеры сбрасывали ему картинку в реальном времени. Сейчас полиция и военные перекрывают дороги. Им дан приказ — не дать уйти Ангелу. А вот как у них это выйдет?..

Куратор действительно использовал все возможности на сто процентов. Когда увидел, какая пошла гулянка, задействовал все силы полиции, поднял военные вертолеты, потом подключились внутренние войска.

Но «буханка» как в воду канула.

Через пять дней ее нашли притопленную в болоте. В салоне лежал труп одного из телохранителей Ангела — его зацепила пуля моего «глока», он истек кровью.

Ангел Заката то ли вознесся на небо, то ли рухнул в Преисподнюю. Но, что гораздо более вероятно, ушел лесами и растворился на необъятных российских просторах.

И наверняка сейчас просчитывает новые — ходы.

А мы, накрыв один из его монастырей, в результате остались ни с чем. Он опять переиграл нас. 

Через три дня после происшедших событий Куратор вызвал меня на «кукушку» в Бибирево. И протянул мне планшетный компьютер со словами:

— Ознакомься.

— Результат наших скорбных трудов? — спросил я, выщелкивая на экран файл с общей — справкой по результатам мероприятия по монастырю.

— Он самый.

Куратор выглядел изможденным. Похоже, у него была не одна бессонная ночь. Оно и неудивительно — пришлось разгребать результаты нашего оперативного творчества.

Итак, что мне открылось по прочтении материалов.

Проведенными поисковыми и заградительными мероприятиями удалось задержать пару десятков послушников — сейчас с ними работают оперативники ФСБ и МВД, но только с разрешения психиатров. Для психиатров там раздолье — клиенты все как на подбор с хорошо протекшим чердаком. Их надо выводить из состояния прострации, устанавливать с ними контакт — а это возможно только с применением специальных препаратов и гипнотических методик.

Пятый Апостол убит, я уже выслушал претензии, что надо было попытаться взять его живым. Пришлось доказывать, что это проблематично, когда у него автомат Калашникова, а у тебя пистолет и почти кончились боеприпасы.

Из херувимов никто не сдался живым — один умудрился подорваться гранатой РГД-5, когда в лесу его пытались задержать оцепившие местность омоновцы. Другой кинулся в болото и не выплыл. Важнейший признак глубокой трансформации личности — когда нивелируется базовый инстинкт самосохранения. Да, щупальца в мозг ребятам запустили очень глубоко.

У задержанных рядовых сектантов ничего важного узнать не удалось. Путь в секту у новообращенных был в деталях схож с путем Гремлина. Сперва различные духовные практики, методики самосовершенствования личности — сайентология и прочая подобная муть. Введение в узкий круг избранных. Увод из семьи. И формирование установки на жертвенность.

Один из задержанных присутствовал уже на втором ритуале вознесения — это тот толстяк, который разливал отравленный компот. С его слов, первое такое массовое жертвоприношение было осуществлено где-то в уральских горах. Тогда к Господу с благими вестями отправилось двенадцать человек — дюжина.

Теперь планировалось усыпить две дюжины.

Судя по тому, что материал «правдолюбы» не жалели, людских ресурсов у них хватает.

Вот только в чем смысл жертвоприношений? Окончательная трансформация психики остальной паствы? Или тот, кто дирижирует этим оркестром, действительно верит в силу подобных ритуалов, как верили жрецы кровавых богов ацтеков и последователи древнееврейского бога Молоха в то, что кровавые дары приносят благоволение высших сил и мостят удачу.

При медицинском обследовании клиентов, а также при осмотре территории монастыря выяснилось, что на паству воздействовали сочетаниями растительных и синтетических наркотиков. При их анализе специалисты пришли к интересным выводам. Подобные сочетания наркотиков являются секретными методиками подавления личности, используемыми разведслужбами США и Англии. Кроме того, были психотропные вещества растительного происхождения родом из буддистских монастырей.

В общем, ясности у нас не прибавилось. Вопросов было пока куда больше, чем ответов. Смысл происходящего как был, так и остался в тумане. Единственно, что известно сегодня наверняка, — в России раскинута сеть монастырей, где неизвестно сколько народу в любой момент готовы выпить яду или растворить яд в городском водопроводе. Эти люди лишены даже тени сомнений в своей правоте, страха, они грезят о смерти, мечтают утащить на тот свет всех живущих на Земле.

Правоохранительные органы и спецслужбы сейчас отрабатывают без вести пропавших и утративших связь с семьями лиц, склонных к попаданию в сети тоталитарных сект. На сегодняшний день удалось установить местонахождение около пятидесяти человек. Где они только не бросили якорь. В Православной Шамбале, Обществе теософии мадам Блаватской, общине святого Еремии в Алтайских горах, в Объединении истинных сыроедов, пичкающих своих детей сырой картошкой и капустой.

Идиотов развелось великое множество. С психикой людей, уставших от боязни за завтрашний день, изнуренных погоней за жизненными благами, лишенных каких-либо высших смыслов существования, до смерти боящихся выпасть из седла, сектантам работать одно удовольствие. Они всегда будут находить расходный материал.

К сожалению, кроме Гремлина пока не удалось найти ни одного сектанта, которого можно взять под контроль и который выведет на логово.

— Получается, все нити обрублены. — Я отодвинул от себя прочитанный отчет.

— Тут вы мощно постарались, — раздраженно произнес Куратор. — Ковбои!

Да уж. Ангел Заката ушел. Ни одного ценного языка не взяли. Отработали впустую.

— Значит, премий и орденов нам не видать? — хмыкнул я.

— Смешно тебе, да? Мы в полушаге от массированной террористической атаки, которую готовят невменяемые фанатики. И когда находим базу, получаем возможность для маневра и оперативных комбинаций, командир группы «контр-террора» вдруг вспоминает, что в какой-то из прошлых жизней он был рыцарем на белом коне, и скачет спасать невинные жизни.

— Я посчитал, что это неправильно, если на наших глазах вот так просто убьют два десятка человек.

— Они сами это выбрали.

— Товарищ генерал, — сказал я. — Может, я и в корне не прав. Но есть же грань, которую даже нам нельзя переступать. Мы все-таки призваны защищать нашу страну и наших людей. И спокойно взирать на массовое убийство… Это как-то даже слишком.

— Слишком… Прикажут — и сиротский приют взорвешь. Сантименты у него, видите ли. Начитался передовиц про верховенство прав человека. Мы спецслужба, Сережа, а не лига добрых самаритян. А значит, должны быть готовы на любое преступление. Ради нашей страны. Ради государства. И ради людей этой страны.

— Ну да. Есть справедливые войны , но нет справедливых войск…

— Философ, твою мать.

— У меня был приказ действовать по обстановке.

— И обстановку ты оценил неправильно. Да еще трупов оставил больше, чем готовилось на заклание.

— Больше всего жертв требует военное искусство.

— Тебе смешно?

— Виноват, товарищ генерал.

В таких случаях Швейк рекомендовал преданно выпучивать глаза и каяться. Виноват, исправлюсь, разрешите принять заслуженную порку. Иногда лучше прикинуться дурачком, чтобы не выглядеть идиотом.

— Ладно, проехали, — отмахнулся Куратор. — Может быть, я и сам поступил бы так же… Нам нужно думать, что дальше делать.

— Пытаться по описаниям установить личность Ангела Заката и его помощников. Поднять все картотеки. Подключить международные полицейские институты. Принимать меры по установлению и отработке соучастников.

— Как ты понимаешь, эти советы — вовсе не откровение. Все делается.

— «Правдолюбы» должны осуществлять мероприятия по пополнению боевиков. Убыль у них большая. Если найти канал вербовки рекрутов, можно попытаться внедрить в Братство своего человека.

— Боюсь, Ангел закончил набор новых послушников.

— Почему?

— Скорее всего, тех, кто есть, ему должно хватить с запасом. Если часть из них он готов утилизировать путем самоубийства.

— А сколько мы вычислили его подельников. Скольких положили. Сколько сейчас в дурдоме. Должен возникнуть кадровый дефицит…

— Не грузись ерундой. Помнишь Третьего Апостола, которого должен был утилизировать твой Гремлин?

— Конечно. Что, взяли его? — с надеждой в голосе произнес я.

— Как же — взяли… Быстрый ты… Пока что только установили его личность.

Куратор вытащил флешку в виде Чебурашки на колечке.

— Изучи на досуге его досье. И прикинь, каким крючком этого сома вытянуть из-за коряги на свет божий… 

Семидесятые годы двадцатого века. Крым, престижный санаторий Совета Министров СССР предназначен не для простых людей — обслуживание, номера и еда здесь по достаточно высоким для СССР стандартам.

В уютном баре, где витает запах дорогих сигарет, умиротворение и ощущение причастности к сливкам общества, чиновники и их жены, загранработники в фирменных шмотках, ну и примазавшиеся труженики торговли обступили кругом мальчонку лет восьми — белокурого, ангельской внешности. Чудо в кудряшках активно шмыгает носом.

— Что, деточка, голодный? — воркует толстая тетка завмаговского вида, гладя мальчонку по голове. — На шоколадку. Хорошая шоколадка. Ты откуда такой? Где папа?

— Папанька… — Мальчонка горестно всхлипывает. — Папанька бросил нас. Наверное, в тюрьме сейчас.

— Ой, ужас какой, — проносится тревожный шелест.

— А мама где?

— Маманька пьет. Не кормит меня. А как напьется, так и бьет. — Ангелочек шмыгает носом еще сильнее.

И тут же со всех сторон тянутся руки с пирожными, шоколадом, бутылочками пепси-колы, импортными жвачками — верх мечтаний для советского мальчишки.

Съев все, что можно, а что не съедено, то завернуто в бумажный кулек, ангелочек с достоинством удаляется. А через несколько минут в баре появляется хорошо одетая, приличная с виду женщина и спрашивает, не видели ли здесь белокурого мальчика.

— Вы его мать? — сурово вопрошают представители общественности. Презрительные взоры скрещиваются на женщине, которая из-за пристрастия к спиртным напиткам довела своего мужа до тюрьмы и морит единственное дитя голодом.

— Да, я его мать!

— Не все имеют право на детей, — сурово вещает солидный дядя.

— Говорил, что папа в тюрьме, а мама пьет? — осведомляется женщина.

— И вам совсем не стыдно?

— Да он врет все, этот крокодил. — Женщина всхлипывает от обиды. — Мы тут всей семьей в соседнем санатории отдыхаем. Так сынуля с утра уходит и всем врет про нас.

— Зачем?!

— Жвачка, кола и шоколад, — отрезает она. — Так куда этот негодяй маленький пошел?..

С раннего детства Терентий Аделунг был бессовестным вралем. Притом в отличие от совестливых вралей, врущих из любви к искусству, он врал исключительно из прагматичных соображений. С раннего детства осознал великую силу лжи. И понял, как можно неплохо пристроиться.

Это врожденное качество. Такому не учат. Это или дано, или не дано. Аделунгу это было дано.

Сколько он себя помнил — врал всегда. Одно время его сильно били за это, поэтому он стал врать с оглядкой и осторожностью. Стал просчитывать шаги.

В детстве он понимал, что для полного счастья ему нужны жвачка, кока-кола и швейцарский шоколад. В юности ему понадобились американские джинсы и кожаные куртки. Позже он понял, что ничего этого ему не надо — ему просто нужны деньги. Есть деньги — будет все.

Деньгам он был предан искренне и неистово. Когда его сверстники мечтали покорять глубины океана и антарктические широты, он пристроился в торговый техникум, от чего его родители — преподаватели ленинградского университета — надолго впали в ступор. Они не могли понять, как такое у них народилось.

Поступая в техникум, Аделунг знал, что будет врать и воровать всю оставшуюся жизнь. Он решил жить по принципу: всех денег не заработаешь, большую часть придется украсть. И не испытывал из-за этого ровным счетом никаких угрызений совести.

Потом были приводы за фарцовку. Какие-то мутные дела с обменом пластинок. Работа в магазине старшим товароведом, едва не закончившаяся отсидкой.

Жил неплохо, как и положено торговому работнику. Но не хватало свободы и размаха. Они пришли с крахом социализма.

История утаивает детали биографии Аделунга в те благословенные для жуликов и бандитов всех мастей девяностые годы.

Тогда Аделунг закончил, заочно, экономический факультет Открытого университета, из тех, которые на самом деле являются лавочками по распродаже дипломов для лиц, не испытывающих тяги к точным и неточным наукам. И, конечно, оторвался от души в самых различных махинациях.

Особыми коммерческими способностями не блистал, репутацию имел дурную, поэтому мимо него пролился благостный приватизационный золотой дождь, когда с мешком мятых бумажек под названием ваучер люди откусывали огромные куски общественного пирога, стремительно становясь миллионерами, а то и миллиардерами.

Главное искусство Аделунга — умел врать так, что сам верил в свое вранье. Как у всех аферистов, судьба его была ухабистая — то купался в деньгах, то садился на мель и хоронился от — кредиторов по подвалам. Но по-другому он не мог.

Времена на дворе стояли суровые. Однажды будущему Апостолу подожгли машину, когда кинул кого-то, кого кидать не рекомендуется. В другой раз бейсбольной битой ему сломали ногу, после чего осталась легкая хромота. Однажды только чудо спасло его от торжественного расчленения на части в назидание другим. И вот он понял, что такая жизнь не по нему. И надо искать занятие спокойное и высокодоходное — сочетание, надо сказать, редкое, требующее какой-то еще не занятой ниши.

И он нашел пространство, где ложь, как кислород — основа жизни. Тогда как раз на головы россиян хлынули потоки всякого мракобесия. Колдуны лечили посредством телеэфира, астрологи вещали о судьбах России, экстрасенсов развелось больше, чем врачей. И Аделунг понял — вот оно!

Он отыскал и отряхнул от нафталина полусумасшедшего старикашку, который убеждал всех, что получил тайные знания в лаборатории НКВД, куда собирали людей с паранормальными способностями, колдунов и мистиков. Было ли что-то там у него с НКВД или это бред больного воображения, но ход оказался беспроигрышным — старикашка стал зиц-председателем созданной астрологической школы «Зодиак». И туда потянулась щедрая публика.

Через некоторое время Аделунг развернул в Питере сеть салонов с потомственными колдуньями, астрологических информагентств, школ по обучению экстрасенсов. Создал всероссийскую гильдию магов — сборище актеров провинциального уровня и психбольных, которые всерьез считали себя волшебниками.

Креативил Аделунг по-черному. Плодами его творческой мысли до сих пользуются аферисты, чистящие населению карму и отводящие порчу. Золотое было время и приличные деньги. И длилось оно до тех пор, пока не началась в лучших традициях монетаризма ожесточенная конкуренция. Притом конкуренция с российским акцентом, то есть с использованием доносов, проплаченных бандитских и милицейских наездов и прочими методами периферийного капитализма. В результате наехали в середине девяностых на Аделунга по всем фронтам, и ему пришлось расстаться с большей частью нажитого непосильным трудом имущества, бросить широкую сеть и бежать в столицу.

В Москве он попытался развернуться. Но все места в этом бизнесе были заняты. В других сферах предпринимательской деятельности тоже шла яростная дележка, взлетали на воздух машины деловых людей, бурным потоком лилась кровушка.

Потыкавшись пару лет на мелких подработках и почти потеряв веру в себя и человечество, Аделунг встретился с Василием Полевым. И понял, что нашел духовного брата.

Полевой не разменивался по мелочам. Он взял на вооружение крылатую фразу основателя церкви сайентологов и известного сатаниста Рона Хаббарда: «Если хотите стать миллионером, создайте свою религию». Поэтому Полевой, не долго думая, объявил себя реинкарнацией Иисуса Христа, по его заказу было издано несколько псевдорелигиозных книжек — писали их люди талантливые, умевшие, виртуозно жонглируя религиозными образами, сварить приятный на вкус компот из плодов всех мировых религий. Эти творения, подписанные новым гуру, чокнутые тетки распространяли около метро и на собраниях.

Полевой обладал тем, чего никогда не имел Аделунг — харизмой, энергией убеждения. Он искрился, как перемкнувший оголенный электропровод, когда выступал на публике. Был уверен в своей правоте. И за несколько лет его движение «За жизнь вечную» приобрело десятки тысяч сторонников.

Остап Бендер позавидовал бы размаху его вранья. Полевой обещал билет в рай своим последователям. Матерям обещал воскресить погибших детей, дочерям — умерших отцов. Воскресение — это был товарный знак движения «За жизнь вечную». Правда, процесс воскресения был описан смутно, но десятки людей утверждали — Полевой свои обещания выполняет. На вопрос — где же воскрешенные, следовали стандартные ответы: мол, пока они находятся на астральном уровне реальности, но вскоре…

Движение росло как на дрожжах. Открывались курсы, школы, где за бешеные деньги проводилось совершенствование личности и подготовка к жизни вечной. Были закрытые собрания для избранных. И, конечно же, нашлось множество безумцев, с радостью переводивших квартиры, машины, дачи на имя воплощения Христова.

Деньги потекли рекой. Активы, недвижимость — со всем этим надо было чего-то делать. Полевой витал в облаках, был озабочен в основном выдумыванием новых способов утрамбовывания сознания паствы и привлечением неофитов. Ему нужен был человек с практической сметкой, понимающий в финансах, легализации денежных средств, уводах их в офшоры. Ему нужен был компаньон. И он нашел его в лице Аделунга.

Наверное, это были самые счастливые годы. Аделунг только успевал распределять деньги по счетам. Кроме того, купался в атмосфере всеобщего обожания, как правая рука самого Учителя.

Конец девяностых — время расцвета таких сект. Когда правоохранительные органы пытались их ущемить за аферы и изничтожение сознания сограждан, поднимался истошный правозащитный визг, шли косяком обращения со стороны Госдепа США, Евросоюза и различных организаций об ущемлении свободы совести. В итоге российское государство трусливо поджимало хвост. Духовные террористы были неприкасаемы.

Но однажды Полевому отказало чувство меры. Теракт в Северной Осетии — Алании, когда террористы захватили школу и уничтожили несколько десятков детей, у большинства россиян вызвал шок. Полевой же воспринял его как удачную возможность расширить ареал своего обитания. С помпой организовал выезд на Кавказ, открыл представительство в Беслане и пообещал воскресить погибших детей. Самое удивительное — к нему потянулись обезумевшие от горя родители. Он усиленно парил им мозги до тех пор, пока не поднялся дикий скандал. И машина правосудия, наконец, заработала.

Из архивов была извлечена вся информация на движение «За жизнь вечную». Полевого арестовали. Поняв, что дело пахнет керосином, Аделунг сумел вовремя смыться за границу. Он всегда успевал вовремя смыться.

Когда он узнал, что следствие собирается объявить его в международный розыск по линии Интерпола, то понял, что ему приходит каюк. И надо договариваться. Как говорится, лучше дорого заплатить, чтобы дешево отделаться.

Начались его мытарства. Он вернулся в Россию, и следующие два года состояли в том, что он распечатывал кубышку за кубышкой, проплачивая то адвокатов, то прокуроров, то каких-то алчных чиновников, депутатов, журналистов. На своей шкуре испытал истинность выражения «самые дорогие услуги — правоохранительные». На эти услуги он спустил все деньги, продал три квартиры из четырех. В результате дело в отношении его прекратили.

Он остался нищим, с подмоченной репутацией, без работы. И годы уже не те — молодость, когда кровь кипела и хотелось осваивать новые коммерческие горизонты, ушла.

Дальше дела у него пошли ни шатко, ни валко. Попытался взяться за старый бизнес с астрологами и экстрасенсами, но рынок перегрет, денюжка там далеко не так длинна, как в былые времена. Подрядился издавать газету «Авеста» и грести деньги за рекламу потомственных ясновидящих, но в результате еле-еле сводил концы с концами. В другом бизнесе его не ждали. Полностью перейти на криминальную деятельность, например основывать турфирмы и кидать клиентов, заплативших за поездку, или получать по фальшивым накладным товар на складах, он пока был не готов.

Года четыре назад он пригрелся в лучах славы известного заряжальщика воды и газет, начавшего очередное наступление на рынок оккультных услуг. Они подняли тогда неплохие деньги, но потом разошлись из-за разногласий по вопросу дележа прибылей.

В общем, занимался еще не пойми чем. И, испытывая зуд от нереализованных возможностей, в конце концов, впал в депрессию.

А потом продал квартиру и исчез. Это было два года назад.

Правда, возникал несколько раз на горизонте у старых знакомых по вопросам легализации денежных средств. Суммы прокручивал приличные — значит, нашел свою золотую жилу. Скорее всего, тогда его и подобрал Ангел Заката. И на свет появился Третий Апостол, отвечавший за финансовую жизнь секты.

Ирония судьбы. Прирожденный лжец оказался в царстве лжи, декларирующем главной своей миссией борьбу с ложью.

На флешке, которую мне передал Куратор, имелось много видео, фотоматериалов, и Третьего Ангела можно было разглядеть во всей красе в разные периоды жизни.

Детские фотографии Аделунга — действительно был ангелочек. С годами растолстел, полысел. Но этот наивный взгляд человека, который за свою жизнь не сказал ни слова неправды, остался.

Что ж ты такое сотворил, что Ангел Заката решил тебя уничтожить? Наверное, обокрал благодетеля — как всегда. Или стал слишком много себе позволять. Но это сейчас не важно. Важно, что ты в бегах. И знаешь о «правдолюбах» все.

И поэтому я сделаю все, чтобы достать тебя… 

Робин, Шатун — мои старые боевые товарищи и кровные братья. Они — мои бойцы из группы спецназначения ГРУ, с которыми я шесть лет назад уходил в неизвестность и которые согласились идти в эту неизвестность со мной и дальше.

Батыр — гигант, чудовищно сильный, бывший чемпион России по вольной борьбе, восемнадцать лет отдавший службе в органах внутренних дел, дослужившийся до майорских погон и должности начальника отделения по лидерам преступной среды одного из южных регионов страны. В этом качестве он намертво сцепился с «правобережными» — самой мощной в городе мафиозной группировкой, опутавшей весь регион коррумпированной сетью. В результате его продало его руководство, следаки из Следственного комитета получили деньги за то, чтобы отправить его на нары. Ну и напоследок бандиты сожгли в служебной машине двух его друзей-оперативников. Казнили ребят демонстративно — мол, чтобы теперь знали, кто держит этот город.

Так и вышло, что Батыра лишили всего. Семьей не обзавелся. Лучшие друзья на том свете. Впереди тюрьма, где ему обещали, что он не проживет и месяца. И самое страшное — триумф врагов, которые отняли у него все.

Когда Батыр понял, что терять ему больше нечего, он устроил вендетту. Расхлопал ставшего его кровником пахана «правобережных» вместе с двумя ближайшими помощниками. Потом отстрелил ногу продажному следаку. Отправил в реанимацию своего коррумпированного начальника, переломав ему все, что только можно. И ушел в бега.

Скрывался он полтора года. Я вышел на него, когда работал по ваххабитскому бандподполью в Чувашии. Выяснил, кто он и что его судьба по сути своей удивительно схожа с нашей. Понял, что это человек принципов и идеи. И пригласил его в наш клуб людей, преданных системой и вместе с тем готовых умереть за страну.

Лис — Андрей Лисовский, бывший пограничник-лейтенант. Держал участок российско-грузинской границы. С той стороны постоянно проникали на территорию России бандгруппы. Одна из них вырезала пятерых его подчиненных и от души порезвилась на территории нашей Родины. Пограничники поклялись обратно их не выпустить.

Тут подоспело очередное перемирие с боевиками, и пограничникам был дан приказ — пропустить проникшую в Россию банду за линию. Приказ был выполнен, но тут сорвало резьбу у лейтенанта. Он прихватил боекомплект, взял с собой четверых самых боеспособных и верных солдат. Они проникли на территорию суверенной Грузии и устроили газават всем бандитам, до кого смогли дотянуться.

В результате в живых остались Лис и его старшина. Итог все тот же — государев человек в — бегах. Подобрал я его, когда он прибился к одной националистической организации, с которой я поддерживал связи. Лейтенант находился в розыске за дезертирство и терроризм. Поражала фанатичная преданность стране, которая его продала. Так появился еще один член клуба «перевертышей».

«Мир — прекрасное место. За него стоит бороться», — писал Эрнест Хемингуэй . Наверное, это можно было считать нашим девизом.

Встретились мы в дощатом неприметном частном доме в Малаховке, который снимали для таких совещаний. Собирал я всех вместе только при крайней необходимости, но сейчас был именно такой случай.

Я довел до группы, что Куратор поставил перед нами главную задачу — розыск Третьего Апостола. И теперь мы сидели, кумекая, как исполнить приказ.

— Командир, а ты просчитывал действия Апостола, которого приговорили собственные соратники и ищут правоохранительные органы? — спросил Робин.

— Он выправит левые документы и двинет за бугор, — выдал я.

— Простому человеку это сделать не так легко, — задумчиво произнес Робин.

— Судя по досье, Аделунг тесно общался с криминалом, — сказал я.

— Через братву ксивы выправить — это вполне возможно.

— Тебе тут и карты в руки, Робин.

— Заброшу удочку, — кивнул он. — Может, кто и клюнет.

Прошло две недели с нашего штурма монастыря.

Мы крутились как белки в колесе, пытаясь вытянуть на свет божий старые связи Третьего Апостола. Напрягали агентуру. Одновременно оперативники Куратора контролировали около трех десятков телефонов людей, с которыми мог выйти на связь Аделунг. Пока толку никакого не было.

Земной шар большой. Миллиарды людей, бесчисленные города и деревни, бескрайние пространства лесов, пустынь, саванн. Как найти человека, который не хочет, чтобы его нашли, и забьется в самую глухую дыру? Кажется, это невозможно. Но ни один человек не может исчезнуть, не оставив следов. Особенно в наше время торжества электронных учетов и информационных технологий. Нужно только знать, где искать информацию. А она иногда лежит там, где ее никто и не ждал. И при везении, настырности и целеустремленности ее удается извлечь, как королевский алмаз из тонн пустой породы.

В среду утром со мной забился на срочную встречу Робин. Мы пересеклись около телецентра в Останкино, на берегу Шереметевского пруда. Светило доброжелательное солнце, погода была восхитительная. Наконец лето вступило в свои права.

— Узнал я кое-что у братвы про нашего Апостола, — сообщил он.

— Излагай, — кивнул я.

— У него были тесные отношения с Мытищинской группировкой.

— Мытищинские? Отличные ребята. Торговля оружием, выбивание долгов, заказные убийства.

— Точно, — кивнул Робин. — А теперь — слушай…

В общем, выяснилось, что четыре года назад группировка, к тому времени застроившая надгробными скульптурами в полный рост приличную часть подмосковного кладбища, прекратила свое существование.

Робин одно время общался с этими отморозками на ниве торговли оружием, поэтому знал многих. Правой рукой лидера группировки Стреляного, тоже безвременно ушедшего из жизни при разборках в Греции, числился некий Бульдозер, славившийся дурным нравом. Лично Робин с ним не сталкивался, но был наслышан о его подвигах.

Сегодня Робин узнал, что Бульдозер, успешно скрывшийся от полиции и кровных врагов, не стал прятаться по разным Кипрам и прочим Испаниям, чьи правоохранительные органы поднаторели на выдаче России беглых членов организованных преступных сообществ. Он предпочел захорониться на окраине Омской области в городке Тара, где вел замкнутый образ жизни, порвав все старые связи и с ужасом ожидая привет из прошлого. Денег он награбил много, поэтому ни в чем себя не стеснял.

— Если Третий Апостол был связан с группировкой, Бульдозер наверняка в курсе. Может, даст какие-нибудь наколки.

— Ну да, — согласился я. — Куда еще Аделунгу податься, как не к братве.

— Ну что, отправляемся в Омск?

— Сегодня же.

Получил от Куратора добро на выезд. И мы втроем — я, Батыр и Робин, отправились в аэропорт.

Расписывать наше воздушное путешествие и дорожные приключения не слишком интересно. Но факт остается фактом — следующим вечером мы входили в задрипанный неспокойный бар, располагавшийся в двухэтажной стекляшке на рабочей окраине Омска.

Как нам и обещал человек, с которым общался Робин, Бульдозер сидел за стойкой, сжимая в руках бокал с вискарем. Его туша занимала обширное пространство. И веяло от него такой угрозой, что вокруг на два метра было свободное пространство.

Батыр занял место около входа — в баре с его прибытием сразу стало теснее. А мы с Робином направились к беглому каторжнику.

— Разрешите? — Робин устроился на мягком крутящемся барном полукресле. Я остался стоять чуть поодаль.

— Че? — Бульдозер глянул на нас мутным глазом с красными прожилками. — Это ты мне? Опухли, доходяги? Я моргнул — вас нет.

— Это вряд ли, — доброжелательно улыбнулся Робин. — А вот если я моргну, то не будет тебя, Бульдозер.

Бандит встряхнул головой, дико выпучил глаза на Робина. Не понимал, что происходит, но инстинкт подсказывал — сначала надо врезать этому докучливому фраеру, а потом разберемся.

Бык, он и есть бык.

Робин насмешливо смотрел, как Бульдозер поднимается со стула, расправляет плечи, раззуживает плечо, сжимая руку в кулак.

Тут я ударил ему сзади кулаком в спину — прямо в болевую точку. Если попасть удачно, то не спасает никакая броня из мышц. Человека перекашивает, как от паралича, и он на некоторое время теряет способность двигаться.

Бульдозер вскрикнул и скорчился. И Роб ударил его ребром ладони по шее. Опрокинул на пол.

Местная шушера заволновалась. Кто-то повскакивал с мест. Кто-то прикинулся выключенным абажуром и решил не отсвечивать.

— Полиция, всем оставаться на своих местах, — пророкотал, поднимаясь во весь свой рост, Батыр. — Проводится задержание преступника.

Вид античного титана как-то сразу парализовал всех, утухли самые шустрые.

Я помог постанывающему Бульдозеру подняться. При этом зажал его руку хитрым закатом — дернись, без руки останешься. Но он пока и не думал бузить — отделали мы его прилично. Ничего, сейчас оживет.

— Пошли, падла, — прошептал я на ухо бандюку. — Перетрещим по-пацански. Заодно за базар ответишь.

Стодвадцатикиллограмовое тело Бульдозера кинули на металлический пол в глухом салоне «Газели», предоставленной нам службой обеспечения Управления «Н». Пленному заломили руки за спину и нацепили крепкие наручники — американские, из прочной стали. Отечественные наручники такие бугаи, бывает, что и разрывают в приступе гнева.

— Я вас, опарыши, раздавлю! — придя в себя, выдал свой вердикт Бульдозер, когда машина тронулась.

— Ты попался, — проворковал Робин. — Ты теперь наш.

— А мне по хрен! Порву!

— Эх, бычара. Как же ты выжил с такими мозгами? — покачал головой Робин.

— Понты дороже денег, — усмехнулся я.

— Куда везете? — Остатки здравомыслия все-таки вернулись к Бульдозеру.

— Мочить мы тебя везем, Бульдозер, — проникновенно произнес я.

— Режь здесь! Сука, я и с того света тебя — порву!

— Он чего, типа нас не уважает? — повернулся я к Робину.

— Да он нас просто послал на три буквы. — Робин нагнулся, примерился и надавил ему на глазные яблоки — умело, без травм, но очень болезненно и с полным ощущением, что глаз больше нет.

Бульдозер взвыл.

— В следующий раз будем выбивать по одному зубу, — проинформировал я. — Мы не полиция, друг мой. И не ФСБ. Мы палачи.

Бульдозер завыл еще громче от бессилия, ярости и боли.

Через сорок минут мы добрались до заранее присмотренного места в заброшенном карьере за городом. Безлюдно, пусто — то, что надо. Пинками пленника выкинули на песок, сквозь который местами пробивалась жесткая трава.

— Итак, считаем, что наше общение пошло с самого начала неправильно? — осведомился я.

— Что вам, суки, надо?

— Еще одно грубое слово, и я отрежу тебе палец. Потом еще что-нибудь. Пока совсем ничего не останется.

Я ногой распластал быка на земле — мордой в песок, нагнулся и крутанул хитрым захватом кисть руки, в которую впился обод наручника. По опыту знаю — это очень больно.

— С быкованием закончено. — Я пнул для острастки бандита в бок. — А теперь к делу. На выбор три варианта. Ты продолжаешь тиранить мою нежную душу бранью и оскорблениями. Я понимаю, что базар не выходит. И казню тебя, как инквизитор еретика.

— Что еще предложишь? — прохрипел Бульдозер.

— Сдаю тебя полиции. Минимум двадцать лет, и то, если все закопанные тугрики на адвокатов спустишь… И третий вариант.

— Ну.

— Ты нам помогаешь.

— Я сукой никогда не был. И своих не — сдавал.

— Да все твои кто в гробу, кто зону топчет… Консультация небольшая. Вопрос несущественный.

— И расходимся?

— Пока снова не понадобишься…

— Кто же вы, такие борзые?

— Тебе так хочется знать? Мечтаешь укоротить себе жизнь?

— Бляха муха!

— Не быковал бы, урод, был бы вежливый разговор.

— Уххх, — в бессильной злобе прошипел Бульдозер.

Признаться, я аж залюбовался на него. Ушедшая натура — бык из девяностых, когда считалось, что сила и злость — это то, что делает тебя царем природы, королем пригородов и окрестностей. Позже, правда, выяснилось, что эти качества скорее сделают тебя удобрением.

— Ты этого кадра видел? — спросил я, помогая пленнику приподняться и показывая фотографию Третьего Апостола.

— Не помню заморыша.

— Бульдозер, — укоризненно произнес я. — У нас уговор.

— Да крутился такой… У него с Пашей Стреляным дела были. Говорили, какие-то там у него колдуны. Какая-то ассоциация магов России. Хрень! Я не верю в эти побасенки!

— А Стреляный там каким боком?

— Крыши крыл. Там бабло конкретное. Те мазурики лохов тысячами обували. Ну и через нас кое-что делали. Этот задрот у них там за бухгалтера был. Мы его Барабашкой прозвали.

— Ты вместе с ним разруливал темы?

— Не, другие им занимались.

— Если этот Барабашка на дно ушел — куда мог податься?

— Ну, ты вопросы задаешь, начальничек, — покачал головой Бульдозер.

— Ты давай отвечай, а не лыбься, юморист.

— Да не в курсах!

— Документы кто тебе левые выправил?

— А тебе зачем?

— Бульдозер, я тебя предупреждал. Еще раз по-еврейски будешь отвечать вопросом на вопрос — останешься без языка. — Я ударил его ладонью в широкий лоб. — Ну.

— Кто сделал, того уже нет, — буркнул Бульдозер.

— Чего с ним говорить, — махнул рукой Робин. — Валим его — и уходим.

— Валим? Нет, он так просто не сдохнет. — Я вытащил нож и примерился к его уху.

— Вурдалак погоняло! — заорал Бульдозер, потом перевел дыхание и спокойнее произнес: — Ксивы выправляет — загляденье.

— Фамилия, данные?

— Какая фамилия, ты что?

— Как выйти на него?

— А я знаю?

— Твоя жизнь обесценивается с каждым твоим ответом, — хмыкнул я.

— Он нашей бригаде ксивы выправлял, — поспешно выдал Бульдозер. — Когда менты нас щемить начали, кто поумнее — по его ксивам зарылись.

— Ну, вот и поможешь нам на него выйти.

— Я? — опять встал в гордую позу Бульдозер. — Ты за кого меня держишь?

— За ублюдка, который продаст всех, лишь бы выжить. И который страшно не хочет сдохнуть. Не для того ты людей за бабки убивал, чтобы потом героически погибнуть.

Бульдозер смотрел на меня одичало. Все-таки конченый отморозок, до которого не доходят ни слова, ни боль, — это мифическое, несуществующее существо. Не видел ни одного бандита или террориста, который бы не продал всех и вся, когда ему начинаешь ампутировать один орган за другим…

— Ну что, давай думать вместе, как нашу проблему решить. — Я присел на колено рядом с Бульдозером. — Обещаю тебе жизнь и свободу. После того, как мы найдем Вурдалака. 

Задачка оказалась не такой простой.

Оно и неудивительно. Судя по всему, фирма по изготовлению левых документов действовала не один год, и если они не попались до сих пор, то искусством конспирации овладели на оценку «отлично».

Итак, схема выглядела следующим образом. На некий сайт — может быть любой, хоть любителей ролевых игр, хоть форум пользователей интим-услуг, скидывается сообщение: мол, так и так, нужен бланк квитанции стандартного размера — это означает общегражданский и заграничный паспорта установленного образца с высокой степенью достоверности.

Потом на некий электронный адрес направляется фотография, а тебе передается номер счета на предъявителя, куда надлежит перевести кругленькую сумму.

Естественно, узнать электронный адрес могли только особо доверенные люди, как правило, ранее пользовавшиеся услугами изготовителя.

Бульдозер этот электронный адрес знал.

Судя по всему, каждому доверенному лицу давался один адрес. После того как туда сбрасывалась информация, он уничтожался.

Когда наши технари попытались выйти на владельца, ничего не получилось — там была какая-то хитрая и навороченная система переадресовок или еще чего-то там — я в этом деле не специалист. Паша Архимед мне бы объяснил, но он, к моему большому сожалению, на том свете.

После этого на электронную почту заказчику выдается адрес тайника — как правило, камеры хранения или какой-нибудь трансформаторной будки — не суть важно. А важно то, что покупатель и исполнитель заказа не встречаются.

Конечно, схема кажется ненадежной. Потому что «черный паспортист» может не выполнить заказ и тупо завладеть деньгами. Ищи потом ветра в поле.

Но тут был ряд обстоятельств, которые делали такой шаг невозможным. Во-первых, договор между серьезными людьми и по рекомендации серьезных людей — значит, схема до сего времени сбоев не давала. Во-вторых, заказывали ксивы преступники достаточно высокого ранга, которым совершенно не приглядывается роль лохов. И они употребят все ресурсы, чтобы достать крысу и принародно покарать. Исполнитель это прекрасно знал. В таких делах честность — лучшая политика. Потому что ни судов, ни арбитражей в этом мире не предусмотрено. И набор санкций достаточно узок — или забрать все нажитое непосильным трудом и оставить жизнь, или жизнь можно не оставлять.

Схема была рабочая, черта с два подкопаешься.

Нет, можно рыть дальше. Например, искать посредников — кто-то да видел Вурдалака живьем. К сожалению, те из мытищинских братанов, кто с ним общался, сами в число живых давно не входили. Можно подключить агентуру, затеять широкомасштабные мероприятия. Но это все долго. А времени у нас нет. Должен быть какой-то другой путь. С другого конца.

— Мы проверили информацию Бульдозера по документам, которые делал Вурдалак, — сказал Куратор, когда мы встретились с ним в парке Коломенское. — Все документы прошли соответствующую регистрацию.

— То есть их забивают в базы данных миграционной службы? — удивился я. — Ну тогда это не такой широкий круг лиц.

— Можно попытаться выявить коррупционеров, которые на подсосе у Вурдалака.

— А ведь этот продажный чиновник может знать Вурдалака. Ведь мошенник тот его как-то подтянул, ввел в дело. Тут игрушки с сайтами и электронными адресами не прокатят. Нужно живое общение.

— Ты прав, — кивнул Куратор.

— Значит, проведем эксперимент. Закажем паспорт по электронному адресу, который дал Бульдозер. Отошлем деньги и посмотрим, кто его поставит на учет.

— Уже начали прорабатывать. Два дня нужно на подготовку. А потом мы пошлем запрос.

— Если денег не жалко, — усмехнулся я.

— Для такого дела готов из зарплаты заплатить.

— Ну, у вас и зарплата.

— Пошути мне еще… Будь готов…

Операция прошла в штатном режиме. Правда, заняла она больше времени, чем рассчитывали. Пришлось заказывать не один, а два фальшивых паспорта.

Первый раз удалось выяснить, кто его поставил на учет, и обложить продажного чиновника соответствующей техникой.

Когда заказали второй документ, технари ждали, кто выйдет на связь с коррупционером из миграционки, предварительно срисовав все его мобильные телефоны и компьютеры. Для этого даже пришлось провести в квартире негласный осмотр. Но овчинка выделки стоила.

Была зафиксирована передача данных коррупционеру для нового документа…

Об Иуду из ФМС не стали даже мараться — может быть, потом пригодится в наших играх или Куратор отдаст его в лапы соответствующих органов. Это не так важно. Главное, установили его контакт — некий Иосиф Нейман.

Специалисты ФСБ обложили его всей мыслимой и немыслимой техникой. Еще неделя — и мы имели полное представление о шайке фальсификаторов.

Руководит шарашкой сам Нейман, пожилой еврей, еще при советской власти дважды судимый за подделку документов и спекуляцию. Новая российская Фемида тоже отмерила ему срок — на этот раз за мошенничество и подделку документов. Сейчас он владел мастерской по реставрации старинных книг. Заодно изготавливал поддельные бумаги. Похоже, он и есть тот самый знаменитый Вурдалак.

Доказательства его преступной деятельности? Нет их? А они нам нужны? Достаточно революционного правосознания и нагана за поясом. И еще короткого приказа Куратора:

— Работайте.

В тот день Нейман совершал ежедневный моцион по арбатским переулкам, в одном из которых у него была тихая квартира. Он ласково жмурился на летнее солнышко, наслаждался жизнью. Только что получил хороший транш, и у него были все поводы для радости. Главное, что в этой жизни у него есть деньги. Потому что тем, у кого денег нет, тому и жить незачем — как говаривал герой пьесы Островского.

Он свернул на Большой Афанасьевский переулок. И тут хрупкая фарфоровая ваза его безмятежности была вдребезги разбита грубым тараном действительности.

— Иосиф Абрамович? — Догнав Неймана, я преградил ему дорогу и продемонстрировал удостоверение. — Полиция. Пройдемте с нами.

— На каком основании?

— По подозрению в совершении преступления. Вы можете хранить молчание, — хмыкнул я. — Но недолго.

— Что вы себе позволяете? Я требую адвоката.

— Будет. Все тебе будет. И адвокат, и Холокост.

— Что?!

— Заткнулся, живо. — Я врезал ему аккуратно, но больно, под дых. Он захлебнулся кашлем, и я его толкнул в руки Батыра, который препроводил мошенника в салон фургона марки «Форд».

Мы допрашивали его с Робином в фирменном подвале в Медведково. Он действительно был похож на упыря — длинная шея, волосатый острый кадык, бледное лицо с синим отливом и выступающие вперед зубы. Страшненький такой.

Хорохорился он и твердил что-то о пятьдесят первой статье Конституции ровно до той поры, пока не понял, что его не задержали, а тупо похитили. После этого он только вздыхал, демонстрируя вечную скорбь еврейского народа.

Мы доходчиво объяснили, что ему надо сдать некоторых клиентов.

— Моя фирма — это, прежде всего, репутация, — возмутился Вурдалак. — Если узнают, что информация ушла от меня…

— Как же тебя, старого мошенника, с такими талантами до сих пор не прибрал какой-нибудь чекист на связь? — поинтересовался Робин.

— Умею дистанцироваться.

— Вурдалак, твой бизнес нам без надобности, — сказал я. — Ты работаешь, чтобы жить, или живешь, чтобы работать?

— Работаю, чтобы жить. Я отношусь к существам разумным.

— То есть не из идейных борцов, рвущихся на баррикады.

— Никогда, — замахал руками Вурдалак.

— Ну, значит, договоримся. Так?

— Договоримся, — обреченно понурился он. 

Отличительная особенность арабских городов — страшная антисанитария и общая запущенность. Люди будто задаются целью максимально загадить свою среду обитания. Вон, у «Синей мечети», минареты которой сейчас переливаются в лучах солнца своими великолепными изразцами, еще можно пройти, не рискуя вляпаться в коровью лепешку. Дальше это становится затруднительно.

Я сидел в кафешке, выходящей на Дворцовую площадь — место расположения главных достопримечательностей города. За соседними столами во весь голос галдели на своем каркающем языке немцы — туристическая группа, приземлившаяся здесь на обед. Прошелестела дисциплинированно группа японцев и заняла место в очереди за блюдами — шведский стол — мечта туриста, возможность прибавить пару кило к живому весу.

Туристов сюда как магнитом тянули «Синяя мечеть» одиннадцатого века и дворцовый комплекс семнадцатого века. Через квартал отсюда раскинулись развалины античного рынка. От старинной площади расходились улицы красивых многоэтажек, которые в конце девятнадцатого века были построены англичанами. Сегодня общими усилиями туземцев они приведены в состояние разрухи — лепнина сбита, стены исписаны. Особенности местного менталитета.

Я меланхолически жевал лепешку с острой мясной начинкой — дай бог, не отравят, — запивая ароматным восточным кофе.

В потертых джинсах, клетчатой рубашке, в мягких мокасинах, при барсетке, с фотоаппаратом-мыльницей — я типичный турист, ничем не выделяющийся из толпы.

В моих ушах наушники. Мода на гарнитуры и плееры сильно облегчает работу. Человек с наушником в ухе уже не вызывает ни у кого подозрения. И никто не поймет, что слушает человек вовсе не «Рамштайн», а радиопереговоры группы наружного наблюдения.

— Пока никого, — отчитался Робин.

— Ждем до победного, — негромко произнес я в выносной микрофон мобилы, которая сейчас использовалась как рация.

Так, еще одна чашка кофе. Ощущаю себя не в своей тарелке. Внутри как-то пустовато. Я на нервах, как всегда в предчувствии силовых мероприятий. Надо прийти в себя, пусть и с помощью кофеина. Хотя все это лирика — душевные муки, физическое состояние. Лишь бы у нас все получилось.

А получается все по-нашему далеко не всегда.

Немцы, исчерпав лимит времени на обед, с шумом удалились осматривать достопримечательности. Их место заняли не менее шумные итальянцы.

Я заказал мороженое. Сижу тут битый час и уже начинаю вызывать нездоровое любопытство у персонала. Еще минут десять, и надо перемещаться в другую точку.

Черт, назначенное время уже вышло. Пора бы уже.

— Третий, ответь Первому. Ну что там? — снова нетерпеливо спросил я.

— Верблюд сидит, ждет, — доложил Робин. — Объект пока не появился.

— Смотрите не светанитесь там.

— Да как можно, командир?

Официант принес мороженое — три разноцветных шарика, политых джемом и шоколадным сиропом. Мороженое — это хорошо. Солнце в зените начало немилосердно палить. Душно. Жарко. Тревожно.

Ну, когда же? Уснули вы, что ли, господа враги? Где ваша хваленая пунктуальность?

— К посреднику подошел кто-то, — отметил Шатун.

— Наш?

— Дай присмотреться… Так, садится за столик… Ну-ка… Он, точно он!..

Гора с плеч. Вот и объект. Третий Апостол здесь!

— Верблюд звонит кому-то… Что делать?

— А что ты предлагаешь? Ждем…

Попался воробушек. Теперь мы тебя не выпустим… Если только нам не помешают. А помешать могут.

— Так, на горизонте нарисовался еще один знакомый, — прорезался в эфире голос Шатуна.

— Кто такой?

— Объект пять.

— Вот черт!

Как всегда — если что-то получается хорошо, то после этого сразу же наступишь в лужу.

— Как быть? Может, вальнуть его, — хмыкнул Шатун.

— Ты не в горах, братушка…

Верблюд с Апостолом расположились в кафе за столиком на тротуаре. К ним через площадь шел высокий человек лет тридцати пяти — сияющая улыбка и стамеской вырубленное лицо выдавали в нем гражданина «империи добра».

— Вот сука пиндосская, — прошептал я.

Между тем события развивались следующим образом. Верблюд — невысокий араб с вытянутым лицом, действительно очень похожий на благородный корабль пустыни, вскочил, залебезил перед американцем, начал подобострастно кланяться, подвел к столику.

Апостол протянул руку американцу. Улыбка россиянина была далеко не такая широкая, как у американца, но он старался.

Верблюд быстро растворился, будто его и не было.

А собеседники начали душевную беседу. Апостол постепенно все сильнее жестикулировал, доказывая что-то. Американец продолжал улыбаться, глядя на него стальными глазами.

Потом Апостол извлек из сумочки айпад. Поводив по нему пальцем, передал его американцу.

Тот минут пять листал страницы, удовлетворенно кивая. Затем выдал какую-то длинную тираду. И они поднялись из-за стола.

Американец небрежно кинул купюры на стол, и они неторопливо двинулись в сторону медресе.

Робин обрисовал ситуацию.

— Черт возьми, Роб! — воскликнул я. — Он уводит его.

— Как крысолов, — кивнул Робин, глядя, как Апостол послушно плетется за своим новым хозяином.

— Роб, надо решать.

— Приказывай…

Столько потрачено сил, чтобы найти Третьего Апостола. На это работали опера из ФСБ, внешней разведки. И мы.

Получив от Вурдалака сведения о том, какие новые документы выправлены на Апостола, мы пробили эту фамилию на предмет выезда за рубеж. Быстро установили, что он отправился на Туретчину — с ней у России безвизовый режим, да и лететь до Стамбула всего два часа в забитом турецкими гастарбайтерами самолете. Там он поселился в пятизвездочном отеле «Альбатрос» в центре города, где пробыл три дня. А потом убыл в неизвестном направлении.

Служба внешней разведки напрягла своих людей. Понадобилась неделя, чтобы выяснить — Апостол сорвался в одну из ближневосточных арабских стран и теперь пребывает там. Где именно он там устроился, чем занимается — одному черту известно.

Создавалось впечатление, что конкретно никакого плана у него нет, и его просто носит по всему миру, как щепку. Но мне почему-то казалось, что Апостол не сможет просто так уйти на дно и проживать наворованные богатства. Деятельная натура прирожденного авантюриста требует действия, иначе он завянет и высохнет.

Эти соображения были доложены Куратору. Тот со мной согласился. Включил какие-то свои механизмы. И еще через десять дней Третий Апостол нарисовался — похоже, одержимый очередным амбициозным проектом.

Он вышел на связь с туземным сотрудником посольства США и попросил помочь установить связь с полномочными представителями, которые имеют право решения вопросов. При этом объявил, что обладает важной информацией, касающейся национальных интересов США. Оставил запечатанное в конверт послание, взял у сотрудника номер мобильного телефона, объявив, что позвонит в ближайшее время узнать результат.

Сотрудником, к которому обратился Апостол, был пятидесятилетний уважаемый отец семейства, в документах внешней разведки проходящий как агент Верблюд.

Он состоял на связи у заместителя резидента службы внешней разведки России, работающего под посольской крышей в роли третьего секретаря. Разведчик уже не первый день пытался установить местонахождение Апостола — его чуть ли не ежедневно накручивали по этому поводу из Москвы. И, к своему счастью, в описании неизвестного, рвущегося в США, узнал разыскиваемого.

В ответ на свою депешу заместитель резидента получил указание из центра — не предпринимать никаких активных действий, предельно аккуратно продолжить сбор информации об объекте.

А группа «Перевертышей» получила срочный приказ на вылет.

В этой арабской стране российская разведка традиционно обладала серьезными оперативными позициями. Поэтому по прибытии мы были обеспечены прикрытием, транспортом и оружием.

Между тем Верблюд, как и положено добросовестному работнику посольства США, доложил о визите Апостола сотруднику консульского отдела, по совместительству являвшемуся сотрудником ЦРУ, приложив завернутый скотчем в несколько слоев и опечатанный пакет. Вскрыть его, не вызывая подозрений, не было возможности, поэтому российская разведка могла только гадать о его содержимом.

Цээрушник Джеймс Веллингтон, ознакомившись с посланием, воодушевился и незамедлительно согласился на встречу. И когда Третий Апостол позвонил Верблюду, тот торжественно объявил, что представители посольства согласны на встречу. Они быстро утрясли место встречи, которое мы сейчас и контролируем. Вот только это рандеву пошло не совсем так, как хотелось.

— Они прошли через площадь, — доложил Робин. — Подошли к серому «Бьюику». В салоне никого… Садятся в машину. Как быть?

— Они сейчас канут в посольстве, как в омуте, — кивнул я, просчитывая в голове варианты. — И мы не увидим объект никогда.

— И какие предложения по ходу?

— Держись пока за ними.

Я кинул на стол мятые туземные деньги, грязные и стертые до неразличимости картинок, но все равно с удовольствием принимаемые местными. Подскочил официант, обрадовался щедрым чаевым и начал кланяться с радушной улыбкой, но я уже протискивался через толпу японцев с подносами.

Так, пешеходная площадь. Рядом улочка. Там мятая «Тойота» с приличным движком — моя боевая машина.

— Мы ведем его, — сообщил Робин.

— Его не прикрывают?

— Прикрывают. «Форд Мондео» с тремя — телами.

— Им до посольства десять минут езды. — Я решился. — Берем объект.

— А что с американцами?

— Наглухо не гасить… По возможности.

— Мы едем по Асель Мурак. Там поворот на Тенистую.

— Понял…

Нарушив правила движения, которые здесь вовсе не догма, я вжал педаль газа и развернулся. Кинул взгляд на электронную карту. По моим расчетам, пересечемся мы на Тенистой улице.

Я выехал на прямую и длинную улицу Мушарака с раскидистыми деревьями и бетонными лавочками. Поворот направо через четыре квартала, потом переулок — и буду я на Тенистой улице.

Если американец направляется в посольство США, то с Тенистой свернет на запруженный машинами проспект Освобождения. Там нам объект не взять.

Я прибавил скорость, обогнал несущуюся на всех парах местную маршрутку, так плотно забитую пассажирами, что даже двери были открыты и из них свисали тела и ноги. Вслед мне возмущенно засигналили.

Вот и Тенистая.

— Вы где? — спросил я.

— Тут мечеть какая-то.

Я увидел торчащий за двухэтажными домиками минарет и сориентировался. Получается, я выскакиваю на Тенистую точь-в-точь за кавалькадой.

— Я близко, — сообщил я. — На Тенистой по моему двойному тоновому сигналу берете объект. Я нейтрализую сопровождение.

Эх, маловато у нас народу. В фургоне Роб, Шатун и Али — боевик из местной ячейки антиамериканской исламистской организации, которую наша разведка подрядила нам в помощь. Не рассчитывали мы на то, что придется воевать с целой толпой.

Американцы наверняка вооружены. Вообще разведчику ходить с оружием считается признаком дурного тона. Джентльмены не стреляют. Джентльмены разговаривают — и результаты этих разговоров порой грандиознее взрыва атомной бомбы. Но в странах третьего мира, да еще на важном задании, да еще вконец обнаглевшие янки — наверняка вооружены до зубов.

Впрочем, у нас тоже руки не пустые.

Моя машина пролетела переулок и вырулила на Тенистую. Как я и рассчитывал, вынырнул сразу за синим микроавтобусом «Хендай», тащившимся в отдалении от двух американских машин.

Прикинув ситуацию, я подал два тоновых гудка — сигнал к атаке.

Эх, понеслись, родимые скакуны, вскачь!

Дальше события развивались так.

«Хендай» обогнал дребезжащий грузовичок с газовыми баллонами в кузове. Эх, шарахнет шальная пуля — и здесь будет горячо. Но не будем думать о плохом.

Улица была почти пустая. Ребята обошли машину сопровождения. Американцы слежку не засекли — то ли были слишком расслаблены, то ли утратили полезные навыки, то ли микроавтобус «Хендай» был настолько невзрачным.

«Форд Мондео» с охраной следовал метрах в ста пятидесяти от «Бьюика» с цээрушником и Апостолом. Я наддал газу, пошел на обгон и по привычке местных водил нажал на клаксон — мол, расступись, деревня, гроза окрестностей едет.

Янки-водитель не привык к такому обращению, надавил на клаксон и из приоткрытого окна обдал меня отборной бранью на местном языке. Да, служба в этом краю бедуинов деформировала бравых американских парней, которые перенимают темперамент и замашки у туземцев.

Я вжал еще сильнее клаксон. И на обгоне крутанул руль резко в сторону, подсекая нос машины.

Рассчитал точно — «Форд Мондео» с жестяным грохотом поцеловался со столбом и замер. Я что есть силы вдавил педаль тормоза. Мою машину развернуло.

Распахнув дверцу, я выскочил из салона, вздергивая немецкий пистолет-пулемет «MP5SD3». Пассажиры еще трясли головами, а я уже был перед ними.

— Руки поднять! Чтобы я видел!

Этот пистолет-пулемет хорош тем, что специально создан под глушитель, поэтому короткая очередь, пробившая лобовое стекло, прозвучала безобидными глухими хлопками.

— Выходи! — заорал я по-английски, прибавив расхожее и унылое выражение про «фак».

Подействовало. Камикадзе среди американцев не нашлось, поэтому с помощью такой-то матери и пинков, а также автомата, я разложил всю троицу на асфальте. Отборные ребята, серьезные — наверное, бывшие морпехи. Но это торпеды — тела. Они из силовой защиты посольства, подписавшие контракт с ЦРУ. Мясо. Но умирать они совсем не хотят — не для того они здесь. У них инструкции при угрозе жизни подчиняться и не играть в героев — иначе могут быть проблемы с выплатой страховок.

Между тем микроавтобус подрезал массивный «Бьюик», чем-то похожий на американского бизона, с массивной тупой мордой.

Там мои ребята тоже сработали четко — выскочили из «Хендая», под угрозой оружия уложили всех на асфальт.

А потом мы сделали каждому янки по инъекции препарата, входящего в джентльменский набор спецназовца элитного подразделения. Удавки, наручники, ножом по горлу — это вчерашний день. Выбор мастеров — это химия и инъекторы, похожие на небольшой пистолет, рассчитанные на несколько десятков доз парализующего вещества.

Один из лежащих на асфальте бойцов неожиданно вспомнил, что он представитель самой крутой армии в мире, и подло попытался поймать меня на захват, когда я мирно вкалывал ему препарат. Зря он так — я мощным ударом ладони по затылку выключил ему свет.

Готово — гарантия, что часа четыре они никому ни о чем не скажут. А когда их откачают, вспомнят произошедшее с большим трудом. Или, скорее всего, не вспомнят ничего. Российская военная фармакология — это знак качества!

Апостола мы аккуратно уложили в фургон, прикрыв брезентом и проследив, чтобы не задохнулся — нам нужно содержимое его головы, а значит, о его здоровье мы будем заботиться трепетно.

У нас было не так много времени. Вскоре должна переполошиться вся полиция, подгоняемая американцами.

Я оставил машину в надежде на то, что там нет моих следов, пригодных для идентификации, — ладони перед акциями мы обрабатываем специальным раствором, покрывающим кожу пленкой, в результате чего нормальных отпечатков пальцев не остается.

Через десять минут наш фургон остановился на пустыре на окраине города. Вокруг бродили тощие козы, поедая жесткую пожухлую траву. Слышался шелест воды — где-то протекал ручей.

Там нас уже ждал автофургон «Мицубиси» с просторным глухим кузовом. Мы перенесли туда пленного и устроились там сами. В салон «Хендая» приладили зажигательную бомбу, которая сработает через пятьдесят минут, или немедленно — при попытке извлечения.

В кузове стоял густой запах пива и каких-то специй. Грузовик явно не простаивал, а активно перевозил пищевые продукты. А теперь вез живой груз. Притом особо ценный.

Через сорок минут трейлер остановился. Сопровождающий гортанно прокричал что-то на местном языке. В ответ послышалось какое-то не слишком убедительное блеяние.

Минут пять шли переговоры. Потом грузовик тронулся с места. И через пару минут остановился. Дверь распахнулась.

Я спрыгнул из кузова на нагретый солнцем бетон. За мной последовали Робин и Али.

Солнце — яркое, южное — остро било по глазам после тьмы кузова. Через некоторое время глаза привыкли к свету. Некогда расслабляться. Каждая минута на счету.

Мы вытащили тело Апостола и понесли к открытой аппарели самолета «Ан-26» с надписью «Аэрофлот», стоявшего на бетоне аэродрома рядом с нашим автофургоном.

Этот рейс никто досматривать не будет. Все обоготворено заранее. Это чуть ли не официальная дырка в границе, которой Россия пользуется не первый десяток лет.

Я поднялся на борт и уселся на жесткий и неудобный откидной стул. Самолет транспортный, поэтому на комфорт рассчитывать не приходится.

Взвыли винты. Самолет покатил по бетонке, выруливая на взлетную полосу.

Напряжение витало в воздухе. Я сидел, прикрыв глаза и прислонившись спиной к прохладному металлу корпуса. Время от времени бросал взгляд в единственное окошко иллюминатора, за которым медленно ползли уродливые, в стиле а-ля сарай, аэропортовские постройки и старенькие транспортные самолеты с эмблемами местной грузовой авиакомпании «Линия Эйр».

Вот и взлетка. Винты взвыли сильнее. «Ан-26» задрожал и напрягся в предвкушении взлета. Последние мгновения, когда нас еще могут тормознуть.

Сейчас американцы и местная полиция еще могут что-то предпринять. И тогда прозвучит — взлет запрещен. Правда, местные товарищи заверяли меня, что это нереально. Что русский самолет, борт номер 6734, местные досматривать не будут. Побоятся. Не только американцы умеют держать за горло — русская разведка тоже поднаторела в этом деле. Но жизнь богата на сюрпризы.

Нам бы оторваться от земли, и через двадцать минут мы выйдем из воздушного пространства страны. А там ищи ветра в поле, а вора на воле.

Самолет начал разгоняться. И взмыл в воздух.

Все, теперь можно успокоиться и вздремнуть.

До России путь неблизкий, тем более на таком надежном, но очень медленном винтовом самолете.

Первая посадка через два часа.

Счастливого нам полета. И чтобы не встретился на нашем пути американский истребитель. И пусть вовремя коснутся шасси бетона полосы аэропорта в Жуковском.

Как говорят летчики — чтобы количество взлетов равнялось количеству посадок! 

Круги под глазами, взгляд немного одичалый, мертвенная бледность на лице. Выглядел Третий Апостол неважно, особенно в голубоватом свете неоновых ламп под потолком подвального помещения для допросов. Но пел он с толком и расстановкой — выдавая все, что знает.

Его разговорчивость была подстегнута легким наркотиком, но он и сам не собирался ничего скрывать. Наоборот, всячески выражал готовность к сотрудничеству.

Комната для допросов площадью двенадцать квадратных метров была почти пустая, если не считать привинченных к полу стола и стульев из белого пластика. Лампы под потолком направленно скрещивали лучи яркого света на задержанном — тот должен осознавать, что он на виду. Свет должен болезненно бить по глазам, пробиваясь через зажмуренные веки, не давать расслабиться.

Имелись в комнате и скрытые сюрпризы, типа инфракрасных датчиков, сбрасывавших на компьютер данные об эмоциональном состоянии пленника. За стеной сидели два оператора аппаратуры, контролировавшие объект и при необходимости скидывавшие информацию нам — их голоса звучали в моем наушнике. Все было всерьез, по-взрослому. Куратор тащил в контору передовые технологии и игрался с ними, как ребенок.

— Вы думаете, я сумасшедший? — вопрошал Третий Апостол. — Вы думаете, я принимал эту игру за что-то реальное? Нет, я не сумасшедший. И я знаю, что в мире есть только один бог. Всемогущий, безжалостный и всемилостивейший.

— Это какой? — поинтересовался я.

— Деньги.

— Ангел Заката разделял этот взгляд? — спросил дознаватель — нас в комнате было трое.

— Частично.

Апостол подробно рассказал, как связался с Ангелом Заката после того, как вдребезги разругался со «Свидетелями Иеговы», с которыми имел до этого хороший гешефт на криминальных делишках с недвижимостью. В тот раз ему, чтобы не потерять свободу и здоровье, снова пришлось распродавать честно наворованное имущество и откупаться от потерпевших и органов следствия. Такова была его судьба; всю жизнь ходить по этому заколдованному кругу: украл, разбогател, попался, отдал все, чтобы остаться в живых, опять на мели, и опять нужно придумывать новую аферу. Как говорят евреи: если проблему можно решить за деньги, то это не проблема, а расходы. Вот только расходы были такими, что становились неподъемной проблемой, а аферы давались все сложнее. В таком трудном положении его подобрал Ангел Заката.

Но познакомились они значительно раньше, когда будущий Апостол работал на экстрасенса-оживителя, ныне тянущего срок в мордовских лагерях. Похожий на магазинную вешалку долговязый тип назвался Афанасием. По фамилии и отчеству его никто не величал — для всех он был Афанасием, и это имя применительно к нему звучало тревожным громом трубы.

— Получается, «Оживитель» и Ангел поддерживали отношения, — заинтересовался дознаватель.

— Да все фигуры такого плана поддерживают отношения, — с видом учителя, разъясняющего школьникам прописные истины, выдал Апостол. — Они знают друг о друге. Каким-то образом учитывают обоюдные интересы. Все, кто мелькает в телевизоре, собирает тысячную паству, так или иначе контактируют между собой.

— Это типа профсоюза? — усмехнулся я.

— Не знаю. Мое мнение — они все подпитываются из какого-то одного источника.

— Деньгами? — напрягся дознаватель.

— Скорее всего, влиянием. Посмотрите, им все всегда сходит с рук. Законов для этих ребят будто не существует. Меня это устраивало, поэтому и связался с Ангелом.

— У него была крыша?

— Вы имеете в виду покровительство во властных структурах?.. По-моему, да. И эта, как вы говорите, крыша действовала до поры до времени.

— До какой поры?

— Пока он сам не поверил в ту чушь, которая предназначена для его недалеких умом последователей.

— Редко, но с гуру такое случается, — кивнул я.

— Теперь он реально хочет взорвать мир. И сделает все для этого. Устроит массовые отравления, ядерную катастрофу. Террор против религиозных учреждений. Его беда в том, что он отринул единого бога — деньги и выбрал другого. А остальные боги — они ведь ненастоящие. — Третий Апостол мерзенько засмеялся.

Внимательно посмотрев на него, я понял, что он тоже одержимый. Просто предмет его одержимости попроще — деньги. Самая распространенная и жестокая религия на Земле — это не мусульманство и христианство, а культ Золотого Тельца.

— А вам никогда не было совестно обманывать людей? — спросил я.

Апостол недоуменно посмотрел на меня, в его лексиконе слово «совесть» проходило по разряду ругательных:

— Обманывать? Люди рады обманываться. И они всю жизнь ищут, кто бы их обманул. Почему бы мне не оказать им такую услугу?

— Ну что ж, — усмехнулся я. — Это жизненная позиция.

— На что рассчитывает Ангел? — повернул разговор в старое русло дознаватель. — Неужели свалить государство такими булавочными уколами?

— Он считает, что государственная система не выдержит постоянного давления на души подданных. Сломай духовный стержень народа — и государство развалится. И придет Антихрист. Представляете, он на полном серьезе…

— А зачем он приносил в жертвы своих последователей?

— Этот маньяк считает, что кровавые жертвы накачивают энергетику секты. — Апостол истерично захохотал, заливисто, так, что слезы выступили. Потом, придя в себя, продолжил: — А мне кажется, он просто впадает в экстаз от ощущения власти над душами и телами людей.

— Что он собирается делать дальше?

— Жечь все на своем пути и сметать препятствия. — Апостол внимательно посмотрел на меня: — Кстати, вы, молодой человек, обречены.

— Вы о чем? — напрягся я.

— О том, что вы в списке на уничтожение. Ангел натравил на вас своих гончих. И они будут искать ваш след хоть год, хоть десять лет. И рано или поздно найдут.

— Тогда мне остается одно — свернуть шею Ангелу раньше, чем свернут шею мне.

— Ничего это не изменит. — Нервная гримаса перекосила его лицо. — Пусть он погибнет. Но гончие останутся. И выполнят повеление. Хоть через год. Хоть через двадцать лет.

— Тогда я передушу их всех, — сжал я кулак. — До единого… 

Жара была страшная, гудели и вились роями насекомые. Слава богу, теперь можно снять бронежилет и бросить его в бронированный «КамАЗ» защитной раскраски.

Огороженная колючей проволокой территория с несколькими бараками очень походила на зону строгого режима. Собственно говоря, лет пятнадцать назад здесь и была исправительно-трудовая колония, пока не попала под сокращение.

Несколько десятилетий здесь были заперты грешные души, их ненавистью и злостью, их страданием и отчаянием наполнились эти стены. В таких местах чувствуется энергетика безнадежности.

Те, кто здесь мотал срок, считали, что хуже быть не может, что это ад. Однако настоящий ад здесь утвердился недавно. Когда это тихое место в Пермском крае Ангел Заката выбрал под свой монастырь.

Место, как у «правдолюбов» принято, было весьма удобно для темных делишек своей отдаленностью от жилищ и наличием подъездных путей.

Это был второй монастырь, который мы нашли по наводке Третьего Апостола. Первый в Свердловской области был пуст, эвакуирован в спешке. Там осталась лишь макулатура с изложением благого учения Ангела Заката — ее сейчас изучают эксперты, в том числе и психиатры, пытаясь вычислить коды, которыми лидер секты запирает в тюрьме диких догм сознание своей паствы.

Да, его учение — это тюрьма для тела. Тюрьма для душ. Оставь надежду всяк, сюда входящий.

Я бродил по утоптанным тропинкам, исследовал опустевшие бараки. И пытался понять, что могло привести сюда людей. Неужели только сила психологических манипуляций? Или какое-то подсознательное стремление человека к самоуничтожению, к ликвидации своей воли, желанию передать свое Я во власть более сильной личности?

Идентифицировав со слов Апостола местоположение этой базы, я и Робин вылетели сюда с подмосковного военного аэродрома Чкаловский на самолете «Ту-134». Компанию нам составили оперативники из Управления «Н», эксперты. Силовое прикрытие обеспечивали бойцы антитеррористического управления «А», легендарной «Альфы». «Спецура» — это так хорошо знакомая энергетика агрессии, единства порывов и ощущения вечной готовности к самопожертвованию. Ребята готовы убивать и жертвовать собой ради других. Они на это натасканы. Весь полет и переезд я наслаждался звуковым фоном — привычными шутками-прибаутками, грубоватым солдатским юмором, подначками. Уверенные в себе и боевых товарищах, сильные, верные клятве и присяге мужчины — опора Святой Руси.

Мы с Робином держались особняком — ни к чему нам лишние контакты, поэтому «альфовцы» посматривали на нас подозрительно, как на канцелярских крыс, решивших слетать проветриться, а потом хапнуть грамоты или медальки.

Монастырь мы решили отрабатывать по классике жанра. Прежде чем направлять к нему разведчиков, подняли ввысь беспилотник. Тот и скинул изображение, по которому выходило, что разумная жизнь там отсутствует. Тем не менее заходили мы на территорию со всеми предосторожностями — вдруг сектанты решили оставить камикадзе на случай появления врага или заминировать территорию.

Саперы сюрпризов не нашли. И теперь бывший монастырь был в нашем полном распоряжении.

Стянув с себя бронежилеты, но по привычке не выпуская из рук автоматы, мы с Робином бесцельно шатались по территории.

В центральный барак нас не пускали — там работали эксперты, тщательно опыляя поверхности порошком, снимая следы рук на дактопленку, используя хитрую аппаратуру, ультрафиолетовые облучатели, а также собирали биологические образцы — куски жвачек, сигареты со слюной, прочую дрянь. Работа кропотливая и необходимая. Образцов и отпечатков в деле «правдолюбов» накопилось немало. При случае мы могли бы идентифицировать несколько десятков сектантов.

— Уф-ф, замаялись, — покачал головой вышедший на порог барака эксперт нашей конторы, с которым мы раньше уже работали. Он жадно затянулся сигаретой.

— Чего интересного в Кащеевом логове? — поинтересовался я.

— Никаких сенсаций. Ровно то же, что и раньше. Плевки, окурки, фрагменты дактоузоров.

— Скоро закончите?

— Это надолго.

— Документы, оружие не нашли?

— Пусто. Если и было что-то, то все вывезли…

Перекурив, он вернулся в барак. А через некоторое время появился с пластмассовым чемоданом, набитым аппаратурой, и предложил:

— Пошли территорию осмотрим.

Он вытащил из портфеля прибор, чем-то похожий на бластер из звездных войн.

— Это чего? — полюбопытствовал я.

— Газоанализатор.

— Чего дает?

— То, чего лучше бы век не видать.

Мы с Робином прилепились к нему следом. Территория была чистая и прибранная. Как в войсковой части. Аккуратный нужник. Утоптанные гравийные дорожки. Место для построений.

Мы подошли к толпящимся у забора спецам. И эксперт неторопливо двинулся вперед, глядя на дисплей анализатора и приговаривая:

— Ничего… И здесь пусто…

Около аккуратной свалки с какими-то баками и ящиками, увидев земляной бугорок, он прищурился:

— Ну-ка, а что там у нас?

В недрах прибора мелодично щелкнуло, на дисплей прибора полезли какие-то значки.

— Два солдата из стройбата заменяют экскаватор, — произнес задумчиво эксперт. — Ну что, будем копать.

Спецура вовсе не мечтала о работе землекопов. Но шанцевый инструмент у них был.

— Что ищем? — спросил майор-альфовец.

— Ну, уж не клад Наполеона, — заявил эксперт. — Копайте, мужики, копайте.

Через десять минут острие лопаты наткнулось на что-то мягкое.

Еще несколько часов понадобилось на завершение земляных работ.

В захоронении обнаружилось двенадцать трупов. Дюжина!

Все-таки жертвоприношение, сорванное нашими силами в Подмосковье, свершилось в этом богом забытом месте. 

На Третьего Апостола мы возлагали много надежд. Высушили его досуха, однако знал он не так много. Являясь кем-то вроде финансового директора, выложил все о счетах, источниках — финансирования, взимании и передаче денег. Признался, что и сам неплохо погрел руки, организовав ручеек, который тек в его личные закрома.

В виду специфичности своей деятельности Третий Апостол общался с Ангелом Заката по довольно узкому кругу проблем, к пастве допускался опосредованно. Других апостолов и херувимов знал только по нареченным именам.

Зрительная память у него была отличная, поэтому мы сделали композитные портреты нескольких десятков человек — приближенных Ангела Заката. Разослали по всем регионам в надежде, что кто-то узнает их.

Апостола продолжали допрашивать дознаватели, заставляя по сотому разу повторять уже повторенное в надежде выведать новые детали.

— Что-то эта тварь недоговаривает, — сделал вывод Куратор, в очередной раз ознакомившись с видеозаписями наиболее интересных допросов.

— Наверняка, — кивнул я. — Только по какой теме?

— По важной для него.

— Тогда это могут быть только деньги.

— Не люблю, когда недоговаривают, — и Куратор дал указание на повторное применение сыворотки правды — на этот раз ударной дозы.

В результате, простонав что-то нечленораздельное и жалобное, Апостол сдал нам свою последнюю заначку в ячейке банка «Огни Москвы».

Оттуда мы извлекли гламурный портфель из коричневой кожи. В нем было упаковано пачками сто пятьдесят тысяч долларов, бриллианты россыпью еще тысяч на двести вечнозеленых — эдакий неприкосновенный запас. Когда Апостол бежал из Москвы, то не решился его прихватить, опасаясь проблем на границе. И теперь загашник был в нашем полном распоряжении.

Изымать официально и сдавать добычу в закрома Родины Куратор не собирался. Управлению «Н» для проведения некоторых операций необходимы неучтенные фонды. И эти средства, хоть и не космические, были не лишними.

Однако не в деньгах счастье. И даже не в их количестве. Меня гораздо больше порадовал внешний компьютерный терабайтный диск с различной информацией. В том числе с богатой аудиотекой. Там были записи голосов многих известных личностей.

Какой-либо ценной информации в этих записях не было, отсюда можно было сделать вывод, что эти голоса были предметом коллекционирования. Немножко странное хобби, но по сравнению с другими странностями окружающего мира это мелочь.

— Зачем вы все это собирали? — спросил я, когда Третьего Апостола привели в комнату для допросов.

— Знаете, я очень много общался с людьми, которые умели внушать самые дикие идеи, зомбировать людей, толкать на поступки в обход логики и инстинкта самосохранения, — поведал Аделунг. — И всегда пытался понять суть их влияния.

— Для этого и фиксировали их голоса?

— Да. Постепенно это превратилось в увлечение.

— И как, поняли суть их власти над людьми?

— Трудно сказать. Но голос — он, похоже, играет одну из главных ролей. Они пользуются своими голосами виртуозно, как скрипач скрипкой. Выдавливают эмоции по своему усмотрению. И в результате приводят к повиновению.

— Нейролингвистическое программирование?

— Да нет. Это детский сад, поверхностная методика полуграмотных американских психологов, которых оплачивали производители чипсов, чтобы впарить побольше лежалого товара обывателю. Здесь же нечто глубинное, что создавало мировые религии и перекраивало лик земного шара.

— Вы надеялись разгадать этот секрет?

— Надеялся.

— И использовать?

— Вряд ли. Это дар. У меня его нет.

Коллекция собралась занятная. Там были знаменитые телевизионные шаманы, проводившие массовые сеансы исцеления. Был голос «Оживителя». Были голоса политиков, отличавшихся мощной харизмой.

Но самое главное — я нашел то, что искал. То, что было так необходимо.

— А что, Ангел Заката разрешил записать его голос? — спросил я.

— Ну что вы, молодой человек. — Апостол посмотрел на меня как на человека, чего-то сильно не понимающего. — Думаю, меня бы убили за такое. Или хотя бы покалечили. Я сделал запись тайно.

Закончив с беседой, я добрался до дома и занялся прослушиванием записей проповедей Ангела Заката.

Голос этого человека действительно затягивал сознание, как океанская воронка. Не был он мощным или вкрадчивым. Но в нем звучала какая-то потусторонняя гармония. И периодически повторялось:

«Спасутся те, кто идет за мной. Остальным нет спасения. Час близок. Час уже наступил». 

На этот раз в Татарстане рванул автобус с паломниками, отправлявшимися на хадж в Мекку.

Взрывное устройство было установлено на обочине в лучших традициях партизанской войны на Северном Кавказе. Туристический автобус «Мерседес» снесло с трассы, осколки прошили тонкий металл. Погибло девятнадцать человек.

Последующими мероприятиями в течение двух часов удалось установить террориста. Он забаррикадировался в частном доме на окраине Казани, походя пристрелив пожилого хозяина. У него был пистолет-пулемет, отстреливался до последнего патрона.

Точнее, последний патрон он истратил на себя. Рванувший на штурм спецназ застал только бездыханное тело с аккуратной дыркой в черепе. Стрелял не в висок, а прямо в лоб, как раз где третий глаз.

Выяснилось, что террорист — ингуш по национальности, числившийся одно время в ваххабитском подполье — пропал без вести год назад. И прибился к «правдолюбам».

Это было мощно. Сломать железобетонную блокировку сознания, которую ставят ваххабиты. И переориентировать на другую секту, сделав из человека послушный механизм и заставив убивать бывших единоверцев. Ангел Заката был могуч.

Вместе с тем, как ни прискорбно, мы опять зашли в тупик.

— Майор, у меня ощущение, что это пока булавочные уколы. Он готовит что-то грандиозное, — сказал Куратор, с которым мы опять пересеклись на «кукушке».

— И что достигнет? — спросил я. — Самое смешное, к этим терактам уже привыкли. Народ их воспринимает философски. Идет война. А на войне потери воспринимаются как неизбежное зло.

— Ты еще скажи, что от них есть польза — население держится в тонусе.

— В этом что-то есть.

— Ничего в этом нет, — отмахнулся Куратор. — На него работают социологи высшей квалификации. И раскачивает он лодку умело. В совокупности с политическим и экономическим кризисом это приведет к обрушению государственности. Рано или поздно. Если мы будем ворон считать, вместо того чтобы работать.

Я пожал плечами. Что тут возразишь?

— Сергей, мне нужен его скальп.

— Мне кажется, вы что-то еще знаете, но не говорите.

— Я много что знаю. Ситуация очень поганая. Мы висим на ниточке. И Ангел целенаправленно выбивает почву у нас из-под ног. Если мы в течение месяца-двух не решим проблему… Это будет катастрофа.

— В какой форме?

— Пока не знаю. Но будет.

Тайны мадридского двора. Значит, идет массированная атака на государственную систему Российской Федерации. С чьей стороны? Ну, круг стран, элитных группировок и финансовых групп, заинтересованных в уничтожении России, известен. И мы пока можем только обороняться.

Я задумался. Потом спросил:

— Он точно нам не нужен живым?

— Обойдемся, — отмахнулся Куратор. — Сгодится и его труп.

— Разорванный на клочки подойдет?

— Подойдет.

— Кажется, я знаю, как сделать это… 

До сих пор неясно, был ли король чешский Рудольф Второй безумен или прозорлив. Прославился он тем, что создал в стольном городе Праге в XVI веке эдакий заповедник, куда стягивались алхимики, астрологи, мистики всех мастей, чернокнижники. За это и получил прозвище германский Гермес Трисмегист.

До сих пор ходят самые невероятные слухи, что кому-то удалось в лабораториях города Пражского создать философский камень и сделать из свинца золото. Скорее всего, это лишь легенды. Но алхимики благодаря своим безумным изысканиям прилично продвинули вперед естественные науки. Кроме того, в Праге окрепло немало личностей, которые до сих пор являются культовыми для эзотериков.

Одна из таких знаковых фигур — Магистр Гербер, бывший аббат францисканского монастыря, много раз проклятый, отлученный от церкви и снова припавший к источнику католической веры.

У него была мастерская, где не покладая рук трудились ювелиры и ремесленники. До сих пор мистики считают, что созданные там изделия обладают магической силой.

Настрогали этих артефактов немало — диадемы, кресты, медальоны, медные блюда с фантастическими извращенными узорами, напоминающими химер на соборе Парижской Богоматери.

Особенно ценятся мистиками амулеты Магистра со знаками стихий — воздуха, воды, земли и огня.

Эти предметы не относятся к мировым шедеврам, как изделия Бенвенуто Челлини или Фаберже, они не отличаются особой изысканностью и тонкостью работы, не стоят миллионы долларов. Но среди знающей публики они пользуются ажиотажным спросом. Простым людям ничего не говорит слово «Амулет Гербера». Знатоков тут же кидает в дрожь.

Часть раритетов затерялась на извилистых тропинках истории. Местонахождение других — хорошо известно, они осели в частных коллекциях.

Московский удачливый антиквар Яков Зельцман, одинаково просто вращавшийся в среде олигархов и среди воров различных мастей, не слишком хорошо был знаком с оккультной историей человечества. Зато он хорошо знал цену раритетным предметам. И еще знал, что старый знакомый, который небрежно кинул на стол в тесном служебном помещении антикварного салона «Елена» на Чистых прудах старинный медальон, барахла не принесет.

— Ну, вот как-то так, дорогой мой, — произнес худой, долговязый посетитель затрапезного вида, с неряшливыми старомодными бакенбардами.

Звали его Родион Хватов, и он вполне соответствовал своей фамилии. По трудовой книжке он являлся сотрудником Исторического музея, а по призванию был мелким ворюгой из подвида несунов. Эдакий застенчивый крохобор с тонкой душевной организацией. Работай он на заводе, таскал бы шурупы и гвоздодеры. Но господь рассудил ему родиться в интеллигентной московской семье, поэтому, как в анекдоте, он воровал картины… Точнее, не картины, а всякую мелочь. Которая, как оказалось, порой стоит очень и очень дорого.

На этот раз загребущую свою лапу он запустил в секретный фонд, где хранились предметы, вывезенные из Германии во время Второй мировой войны.

Фонд располагался в одном из подмосковных городов. Там в бетонных бункерах, при строгом соблюдении режима температуры и влажности, хранились сокровища Третьего рейха. Некоторые были разложены, пронумерованы и каталогизированы. Другие так и остались в заколоченных ящиках, толком не описанные и не оцененные.

Долгое время Россия не признавала даже факта наличия таких хранилищ. Ныне никто не отрицал очевидного, однако доступ к сокровищам имели очень немногие. К сожалению, среди этих немногих был и Хватов.

— Хорошая вещь, — нахваливал сотрудник ГИМ свой товар.

— Ты где его спер? — спросил Зельцман.

— От бабушки достался.

— И как зовут твою бабушку? Не маршал Жуков, который брал Берлин?

— Яша, ты же знаешь… У меня опять нашли кучу болячек. Мне нужны дорогие лекарства. А наше горячо любимое государство решило заморить работников культуры голодом. Почему я отдал все русской культуре, а она не может взамен дать мне самую малость?

Антикварщик усмехнулся, подумав, что эта малость не так и мала. И что Хватов, хватая очередную безделушку, все время жалуется на здоровье.

Зельцман посмотрел на массивный серебряный медальон, явно древний, на котором шел затейливый рисунок. Он был отделан золотом и несколькими драгоценными и полудрагоценными камнями. Работа, конечно, не супер, но древность чувствуется. И клеймо какое-то затейливое. На вид век пятнадцатый-семнадцатый.

Осмотрев предмет со всех сторон, Зельцман поинтересовался:

— Сколько ты за этот полицейский жетон хочешь?

— Сто.

— Рублей?

— Обижаешь. Сто тысяч вечнозеленых, Яша. Никак не меньше. Ты же не хочешь моей смерти?

— Ты должен жить, Родион, — торжественно произнес Зельцман. — Поэтому десятку дам.

— Пойду я от тебя. — Хватов укоризненно посмотрел на него через круглые очки с толстыми стеклами. — Какой-то ты ныне несерьезный.

— Приносишь мне паленую вещь и нагло требуешь сотню гринов. На фига козе баян, Родиоша? Или ты меня за кого-то не того держишь?

— Я тебя люблю как брата. И говорю как на духу. Этой бляхи никогда не хватятся, потому что описание в книге учета — медальон серебряный, масса такая-то, ни года, ни эпохи. Я нашел похожую вещицу. И никто не скажет, что это не она… Яша, я тебя когда-нибудь подводил?

— Эх, Родион, в старые времена тебя бы расстреляли.

— Или я бы кого-нибудь расстрелял. Времена разные бывают.

— Очень вещь специфическая, — поморщился Зельцман. — Не думаю, что на нее будут покупатели.

— Будут.

— Пятнадцать, — воскликнул антиквар.

Ему не очень хотелось покупать ворованную вещь. И как всегда в нем боролись алчность с осторожностью. И как всегда алчность побеждала.

— Шестьдесят, — поморщился Хватов.

— Восемнадцать.

Торговались они отчаянно, как на базаре в Хургаде. Наконец сошлись на сорока тысячах долларов.

Через несколько дней Зельцман сбыл медальон за сто двадцать тысяч долларов. И «амулет Гербера» начал свое движение. 

Где-то в отдалении завыла собака. Я споткнулся о выступающую из асфальта железяку и едва не растянулся на земле. Выругался шепотом.

— Я на объекте, — негромко послышалось в наушниках — чувствительный микрофон передавал даже шепот.

— Понял, Робин. Продвигаемся аккуратненько так, сквозняком, вперед.

Рука моя сжимала рукоятку пистолета-пулемета «Клин». Я осторожно шагал по территории заброшенного троллейбусного парка, которая в недалеком будущем будет расчищена и отдана под строительство элитных жилых домов. А пока тут кучковался всякий сброд. Пустые помещения, где раньше были троллейбусы, облюбовали бродячие собаки и не менее бродячие люди.

Но сегодня тут разыгрывается совершенно другое представление.

— Свет пробивается через приоткрытую дверь ангара, который справа от ворот, — сообщил Шатун, обводивший биноклем территорию со своего наблюдательного пункта на крыше близлежащей пятиэтажки.

— Уверен, что территория не контролируется? — спросил я.

— Дай время на прикидку.

Минут на пять мы все замерли. Только Шатун совершал какие-то невидимые мне телодвижения и в итоге резюмировал:

— На территории движухи нет. Они все сосредоточились в ангаре.

— Стягиваемся туда.

Получив информацию, мы решили не брать никого из силовиков, а обойтись своими силами. Сдернул на акцию я всю свою группу «перевертышей». И теперь думал, что, возможно, погорячился. На душе было тревожно. Может, надо все же было подогнать спецназ, плотно блокировать периметр? С другой стороны, мы собирались брать не боевиков и террористов, а группу жалких идиотов, решивших свести счеты с жизнью.

Когда общество больно, экстремизм начинает самораскручиваться, на что и делают ставки террористы и политические авантюристы. Размягченное общественное сознание воспринимает кровь, насилие и идеологию ненависти без яростного отторжения. А часть общества находит в этом повод отринуть все человеческое. И у самых кровавых сектантов, серийных убийц, террористов всегда находятся группы поддержки, последователи и подражатели, сбивающиеся в стайки, наполняющие своими словесными испражнениями Интернет. Кто-то из них играл в игру. Кто-то решил свихнуться всерьез.

Ангел Заката постепенно становился культовой фигурой — кумиром для идиотов и человеконенавистников. Его имя писали на заборах и в вагонах метро. Оно звучало на молодежных тусовках и в закрытых мрачных сборищах. Интерес к нему разгорался, и происходило то, на что он рассчитывал. Больное общество, лишенное духовных ориентиров, с готовностью падало вниз.

За последние две недели органы полиции и ФСБ прихлопнули пару сборищ стихийных последователей Ангела Заката, собиравшихся кто на кладбище, кто в лесочке, кто на квартирах. На подходе было еще несколько подобных тусовок.

В результате тщательных проверок выяснилось, что никаких контактов с «правдолюбами» эти малолетние, а иногда и великовозрастные, дегенераты не имели. Они инициативно мечтали приобщиться к избранным и спастись после Апокалипсиса.

Вся эта шушера входила отныне в сферу притяжения Ангела Заката, являлась его резервом. Их буйную энергию при необходимости легко направить в деструктивное русло.

В это же время жахнула новая стадия мирового финансового кризиса. Российская валюта закачалась. Стали выбрасывать на улицу работяг и средний класс. Количество отчаявшихся людей резко росло. И все они тоже являлись резервом для Ангела Заката. Тем компостом, которым он удобрит возделываемое им поле, где щедро взрастают хаос и насилие.

Со стихийными последователями Ангела Заката тоже надо было работать, притом максимально жестко, на опережение. Чем мы и занимались. Тем более работа по главной теме — поиску лидера сектантов — продолжала пробуксовывать. Все закинутые нами наживки оставались нетронутыми.

Один из моих агентов пару дней назад притащил информацию о клубе самоубийц.

Интернет — потрясающая штука. Там можно найти любых извращенцев. Например, в Германии через сеть познакомились два людоеда, которые потом съели друг друга — отрезали по кусочку, жарили и уплетали за обе щеки, не забывая фиксировать сие действо на видео. А практика массовых самоубийств с использованием интернет-контактов, успешнее всего реализуемая в Японии, вообще становится делом обыденным.

По тому же Интернету познакомились тринадцать идиотов из Москвы, Московской и Тверской областей, в возрасте от семнадцати до тридцати восьми лет, перевозбужденные предстоящим концом света и увлеченные учением Ангела Заката.

Первый раз они собрались два дня назад в этом самом троллейбусном парке, который как нельзя лучше подходил для таких встреч. Согнали с места парочку обосновавшихся здесь бомжей, объявив это своей территорией. Обсудили дела свои грешные и собрались сегодня устроить себе индивидуальный конец света.

Эти психи где-то прихватили канистру с метиловым спиртом, развели его для вкуса ананасовым соком. И собрались здесь. Сейчас попоют псалмы, вознесут молитву, вкусят сию амброзию и отправятся в райские кущи.

В принципе, можно было бы спокойно сдать их полиции, которая препроводит их в ближайший дурдом. Но мой человек, внедрившийся в эту группу, достаточно подробно описал всех ее членов, да еще умудрился сфоткать их на мобилу.

И тут меня ждал сюрприз. Запустив изображения в систему автоматической идентификации внешности, мы установили личность того, кто являлся заводилой всего этого безобразия. Один из призраков, без вести пропавших вместе с сотнями других еще год назад. Один из тех, кто составил ядро организации «правдолюбов», а также расходный материал.

С учетом этого картина представлялась в совершенно ином свете. Двенадцать наивных дураков, решивших покончить жизнь самоубийством. И верховодит ими опытный сектант. Двенадцать и один. Ни о чем не говорит?

А мне это говорит о многом. Это не коллективное самоубийство, а жертвоприношение. «Правдолюб» приносит в жертву двенадцать невинных овец, которые взойдут на небеса, выразят верность престолу Господню и замолвят словечко за остальных, пока еще оставшихся на Земле. Сам же «правдолюб» останется жив и доложит о подвиге своим иерархам. Возможно, самому Ангелу Заката. А это нить, за которую можно потянуть.

Поэтому я и решил нейтрализовать клуб самоубийц своими силами. Нечего там полиции и санитарам делать. Они понадобятся потом. А сейчас мне нужен «правдолюб» — живой, здоровый и готовый говорить.

Ну что, начинаем операцию захвата. Обломаем им кайф!

Мы проникли на территорию. Рассредоточились вокруг ангара, где некогда стояли троллейбусы.

В помещение вело три входа: приоткрытые ворота, заделанный фанерой дверной проем по правой стене и прикрытое хлипкой сеткой окошко. Из ангара слышались заунывные песнопения и дикая музыка — похоже, это и есть последняя молитва Вознесения. Я уже видел это на территории того монастыря, который мы брали в Московской области.

— На месте, — послышался голос Робина, подобравшегося к сетчатому окну.

— Мы на месте, — доложил Шатун — они с Батыром застыли у ворот.

Я сгорбился около заделанного фанерой дверного проема.

Ну что же, пора.

— Захват!

От моего мощного удара ногой фанера вылетела, освобождая проход. Но мне пока туда не надо. Сперва хватит моей визитной карточки — светошумовой гранаты «Заря-4».

Я присел и съежился за стеной, зажав уши, чтобы не оглохнуть от звука взрывов и не ослепнуть от яркого света.

«Заря» оглушает, ослепляет, но не причиняет вреда здоровью. Поэтому спецслужбы обожают использовать эти хлопушки при освобождении заложников.

Прогрохотала серия взрывов. Шатун и Робин тоже не пожалели гранат.

Все, можно заходить и брать клиентов тепленькими. Только не надо зевать — нельзя им дать времени прийти в себя. Самоубийцы публика беспокойная и могут натворить много бед.

Зашли мы в ангар практически одновременно, с трех сторон охватив собравшуюся в центре помещения в круг группу людей. Они были ошарашены. Кто-то стоял на коленях, зажав уши. Кто-то подвывал, протирая глаза, потерявшие способность видеть. Кто-то застыл истуканом.

В центре круга на широкой доске, поставленной на деревянные ящики и служащей столом, были расставлены двенадцать чашек и алюминиевый бак — почти такой же, как в подмосковном монастыре. Привычный мне уже натюрморт.

Рядом со столом стоял, согнувшись вопросительным знаком, худосочный тип, обхвативший руками голову. «Правдолюб»! Его надо рубить первым!

Я припустил навстречу ему. Этот гад мне нужен только живым. Чтобы все выложил как на духу. Чтобы выплевывал с кровью информацию по их поганой секте. Чтобы пожалел, что на свет родился.

И тут начинается боевик. «Правдолюб» неожиданно быстро приходит в себя. Распрямляется. Его рука ныряет куда-то за пазуху просторной футболки.

Нас разделяют считаные метры. Сейчас я налечу ураганом и распластаю этого гада.

Но он уже извлек из-за пазухи руку. Его — красные немигающие глаза, из которых ручьями текут слезы, смотрят куда-то в мою сторону. Он меня не видит — зрачки еще не адаптировались после вспышки. Но ему и не надо ничего видеть. Он не будет драться, стрелять. Ему больше не нужно зрение. Ему нужно только сорвать чеку с гранаты и кинуть себе под ноги.

Хотя и чеку срывать не надо. Гранату он прикрепил по афганскому варианту — когда кольцо привязано к петле. Тогда, извлекая смертоносную игрушку, ты одновременно срываешь кольцо — очень удобно, когда вторая рука занята. Или когда нужно сделать все очень быстро. Как сейчас — чтобы взорваться и погибнуть.

«Правдолюб» роняет гранату на пол. И поднимает лицо к потолку, расплываясь в счастливой улыбке.

«Лимонка», она же легендарная «Ф-1» — ну тут нам всем конец. Радиус разлета осколков до двухсот метров. Граната оборонительная — забрасывать ряды наступающих из окопа и прятаться, чтобы потом посмотреть, как она подстрижет врага осколками. Сильная штука.

В мозгах у меня включился компьютер. Если не наколдовали со взрывателем, то время срабатывания заряда четыре секунды.

Я уже около негодяя. С ходу бью его в лоб, отправляя на пол, а потом мастерским ударом пинаю «лимонку».

Она летит в сторону.

Ухает взрыв. Не так громко, как «Заря», но тоже внушительно бьет по барабанным перепонкам.

Разлетаются осколки, обломки, комья грязи.

Я распрямляюсь со сладостным ощущением, что еще жив.

«Правдолюб» пытается приподняться. Его голова шумит от удара, но рука уже тянется за — пазуху.

Еще одна граната?

Чпок — мой ботинок врезается ему в лоб, выбивая сознание.

Я наваливаюсь, закручиваю руки за спину, отрываю часть рукава, сую в зубы — не дай бог язык откусит или ампулу разгрызет — всяко бывает.

Члены клуба самоубийц ошарашены и деморализованы. И до смерти перепуганы.

Парадокс. Только что они были готовы покончить жизнь самоубийством. Вошли в состояние транса. Но «Заря» как будто вывела их из той потусторонней реальности, в которую они погрузились. И на них разом нахлынули испуг, ужас, растерянность и боль.

Разделавшись с главарем, мы начали работать по жертвам.

— Лежать, суки! Перестреляю! — Робин выдал очередь вверх.

Мы стали укладывать их на бетонный пол — грубо, пинками, зуботычинами. Повязали подручными средствами — веревками, ремнями, крепко, по-спецназовски. Мы редко таскаем с собой наручники — они тяжелые и занимают много места. Их вполне может заменить веревка или капроновая леска.

— Ну ты Пеле прямо, — покачал головой Робин. — Я уже с жизнью распрощался, когда этот урод «эфку» кинул. Нас бы всех смело. И тут такой гол!

— Уметь надо, — потупился я скромно.

— Хрена тебе эта служба? Давай мы тебя в клуб «Реал» продадим.

— Хватит юморить, — отмахнулся я.

Действительно, я смог совершить маленькое чудо — ударил ногой «лимонку» так, что она влетела в ремонтную яму, там и сработала. Только все осколки ушли вверх.

Я взял телефон спецсвязи и доложил Куратору о наших успехах.

— Ждите, охраняйте периметр до прибытия полиции, — последовали инструкции.

— Есть.

Через несколько минут тишина взорвалась воем сирен.

Первой появилась «Скорая помощь». Затем фургон дежурной части Восточного округа. А потом кого только не понаехало. И черный мини-автобус без каких-либо надписей, похожий на катафалк, — это управление по борьбе с терроризмом ФСБ России. И представительский «бумер» заместителя Главка по противодействию экстремизму МВД России. И белый «Мерседес» замначальника ГУ МВД России по Москве. Незаметный «Форд» из нашего управления «Н» потерялся на этом фоне. Зато в него тихо, не привлекая внимания, погрузили единственного в этой компании «правдолюба».

Повезли мы пленного не в дурдом и не в следственный изолятор, а на первую площадку в Медведково. Там его уже с нетерпением ждали специалисты по допросам и военной фармакологии.

Там наши медики привели его в себя, смазали йодом раны, вывели из ступора. Накачали наркотиками. И мы начали его потрошить.

И вскоре знали, что держали «правдолюба» в каком-то монастыре, где обрабатывали уже по знакомой нам программе — воскурения, чай, проповеди. Народу там было человек сто. Недавно состоялся «выпуск», послушников отправили в мир — кого с бомбами, кого на подрывную идеологическую работу среди населения.

Описал пленный подробно своих командиров и соратников. А потом у него началась истерика. Он требовал яда или легкой смерти, поскольку должен уйти из этого мира. В него вкачали успокоительное, и он выключился.

На следующий день мы опять взялись за пленного со всем энтузиазмом.

— Кого из верхушки Братства ты знаешь? — спросил дознаватель. Именно на этом месте был прерван вчерашний разговор.

— Гавриила — Седьмого Апостола.

— И что он из себя представляет?

— Он прекрасен. Величественен. Высок, как античный бог. От него исходит сила. А от амулета силы струится энергия.

— Какой амулет? — подался я вперед.

— Массивный, на груди, с изображением треугольника.

— Какого треугольника? — спросил я.

— Неравнобедренного, внутри волнистые — линии.

Я удовлетворенно кивнул.

Седьмой Апостол получил амулет воды и вцепился в него мертвой хваткой. Ведь вода — это его стихия. И он верит, что амулет алхимика Гербера принесет ему счастье, удачу и власть.

А я верю в кое-что другое. А еще жду и — надеюсь, что все произойдет, как мы запланировали. 

— Кто вы?! Простые черви! Были ими до сих пор. Теперь вы получили возможность изменить мир.

Гавриил, Седьмой Апостол божьего Гнева, двухметровый громила устрашающего вида, с короткой стрижкой, выступающей челюстью и громовым голосом, вещал перед паствой вдохновенно и энергично. Конечно, харизмой он уступал Ангелу Заката — того переплюнуть сложно, но аудиторией владел мастерски. Особенно аудиторией, зомбированной до крайности. В словах он не стеснялся — у него был емкий агрессивный ораторский стиль римских военачальников, подвигавших легионы на битву с варварами.

— Мы опрокинем этот гнилой бак с дерьмом, в который превратилось человечество! — кричал он, стоя в центре большого круга, окруженный плотным кольцом паствы монастыря Последнего часа. — Мы откроем дорогу свету. Мы…

На него накатывала волна экстаза. Его душа рвалась вместе со словами наружу. Он верил в эти слова. Он жил сейчас этими словами. Он готов был умереть за них. По его телу прокатилась нервная дрожь. Пальцы пронзила острая боль — в порыве чувств Седьмой Апостол сжал медальон стихии, и по нему заструилась кровь. И будто новые силы вливались в него.

— Мы, мы, только мы. Нам даровано все, — вещал он. — И они. Никчемные потерянные души, которым надлежит сгореть в геенне огненной. Они должны благодарить нас за то, что мы дарим им смерть. Ибо только в смерти есть для них тень надежды. Так ли это?

— Вечность, вечность, вечность, — хором завела паства.

Седьмой Апостол обвел их торжествующим взглядом. Они готовы сгореть в костре обновления. Они уже мертвы. Но они сделают свое дело. Это как лавина. Маленький камень повлечет обвал. Снежок влечет лавину. А плевок может повлечь торнадо. Надо только знать, куда и когда бить. И эти ничтожества, которые внимают ему, положат свои жалкие жизни в основание нового храма.

Сейчас послушники напоминали ему гладиаторов, готовых погибнуть ради зрелищ для пресыщенной публики. «Идущие на смерть приветствуют тебя», — говорили гладиаторы цезарю. Седьмой Апостол тоже пошлет их на смерть. И эта мысль вызывала прилив ликования.

Психиатры, которые после одной нехорошей истории дали Седьмому Апостолу диагноз «психопатия истероидного круга, ярко выраженные личностные изменения, социопатия», были ничтожествами. Они не знали, кем он станет. Они представить себе не могли, каким он будет.

— Пусть пойдет каждый из вас по назначенному Ангелом пути. И спасется. — Он резко повернулся и направился к ожидающей его машине через территорию монастыря, который некогда был пионерлагерем — даже остались гипсовые скульптуры у фонтанчика.

Эти люди больше не интересовали его. Они были отработанным материалом.

— Поехали, — кивнул он телохранителю, скучающему на лавочке возле «Ландкрузера» цвета зеленый металлик. Апостол любил массивные роскошные тачки.

Машина выбралась с территории монастыря и устремилась в сторону Тулы.

Седьмой Апостол вольготно развалился на сиденье, сжимая в руке амулет.

Водитель втопил газ. Мощная машина послушно увеличила скорость, будто готовая по желанию человека оторваться от земли и взмыть в небесную высь.

— Медленней гони, медленней, — проворчал Апостол. — Не рискуй. Мы должны жить. Мы должны увидеть финал.

— Как скажете. — Водитель сбросил скорость, и Апостол удовлетворенно откинулся на мягком кожаном сиденье, блаженно зажмурившись.

Машина миновала Тулу. За окном замелькали леса, поля, деревеньки…

Апостол отдался на волю туманных мыслей, на которых его сознание качалось уютно, как на морских волнах.

Алхимик Гербер. Наверное, он знал много. Он знал, что мир состоит из энергий стихий. Но он наверняка не знал, что главная стихия — энергия человеческого тщеславия и жажды власти.

А Седьмой Апостол раскрыл эту истину. И тогда он понял Ангела Заката. Разгадал секрет того мощного топлива, которое сжигает Непорочный, ракетой взмывая к невиданным высотам. Это энергия тщеславия.

И Седьмой Апостол не порицал его за это. Он с благоговением смотрел, как Ангел Заката пережигает это топливо. И сам учился у него владеть этой энергией. Знал, что придет час, когда она и его вознесет выше самых высоких звезд.

Но это будет нескоро. Пока Ангел Заката является локомотивом, тянущим свою паству, Россию и весь мир к будущему. И Седьмой Апостол будет плестись в его кильватере. Будет делать все, совершать любые преступления. И притворяться, что верит Ангелу, верит в спасение и воскресение, во всю эту чушь, и даже не ведает об истинной природе силы — о тщеславии.

Он снял с шеи амулет стихии воды, с любовью провел по нему подрагивающими пальцами. Сколько он искал эту вещь. И, наконец, ему повезло. Никому не везет просто так. Это знак. Знак того, что для него грядут судьбоносные перемены.

Брат Андрей, его правая рука, параноик с манией преследования, проверил медальон аппаратурой. Искал микрофоны и электронные закладки. Он везде ищет эти закладки — сказывается прошлая работа в одной из спецслужб. Но медальон чист. Иначе и быть не может. Не надо без надобности множить сущности.

Апостол видел в этом амулете предначертание. Наступают новые времена. И в них он займет более высокое положение. Достойное его. Лучше царствовать в аду, чем прислуживать на небесах…

Плохо только, что его судьба полностью зависит от Ангела Заката. Только он на сегодняшний день знает План. Поэтому надо заявить Непорочному о себе и показать, что Гавриил достоин большего.

Но как? И когда? Ангел непредсказуем. Он исчезает в никуда и появляется нежданно. Удивительный человек, в совершенстве владеющий искусством изменения внешности. Иногда его можно узнать только по неуловимой ауре. Созданная же им система катится по накатанной, производя события и смыслы.

Интересно, что Седьмой Апостол до сих пор ничего конкретно не знает о нем. Ангел вышел откуда-то из тьмы. И не спешил раскрывать свои истоки. Наверняка у него есть все — паспорт, прописка, биография скорее всего заурядны. А банальность губит образы великих. Люди отягощены знанием, что Гитлер всего лишь несостоявшийся художник. Разрушена аура тайны. Наполеон был подкаблучником. Потому, может, они плохо кончили. А вот Ангел Заката всегда знал цену тайне и любил туман. И не терпел яркого света.

Тщеславие тлело в груди Седьмого Апостола. Он почему-то считал, что у него все получится. Ему удастся стать правой десницей Ангела. А потом, когда План будет реализован, в Непорочном может отпасть необходимость. Гении уходят, а на их место приходят умные и рачительные последователи. Надо только вовремя убрать титана. И встать на его место.

У Седьмого Апостола это получится. У него всегда все получалось. Надо только остаться живым. Когда рядом Ангел Заката — это выходит далеко не у всех.

Седьмой Апостол открыл глаза и кинул водителю:

— Ну чего ты плетешься, как на похоронах? Прибавь скорости! 

В очередной раз подскочили тарифы на жилищно-коммунальное хозяйство. В рамках ВТО в адрес России пришла новая кляуза о нарушении правил свободной торговли, в результате чего был отменен ряд протекционистских мер в экономике, и цены устремились вверх.

Демонстрация работников обанкротившегося завода в Смоленской области привела к кровавым стычкам с ОМОНом, что вылилось в протесты по всей стране.

Кавказ опять запылал. Сразу в трех республиках были осуществлены теракты. Силовикам пришлось разнести аул, где скрывались террористы, преумножив тем самым число кровников в регионе. В результате волна насилия только нарастала. Из Грузии на территорию России было переброшено несколько ваххабитских боевых групп, обученных американскими инструкторами на территории Катара и Афганистана и теперь умело разжигающих пожар гражданской войны.

Активизировались финансируемые из-за рубежа общественно-политические структуры, оппозиционные ячейки, крайне левые и крайне правые движения. Власть в очередной раз зашаталась. Замерцал впереди маяк оранжевой революции.

По большому счету, все было привычно, и такие кризисы преодолевались властью не один десяток раз. И дефолты были, и бомбежка парламента, и попытки олигархических переворотов, и террористические организации, спонсируемые лучшими американскими друзьями, для раскачивания ситуации и провоцирования применения силы органами охраны правопорядка. Все было. И все преодолено.

Но сейчас ситуация стала развиваться по самому жесткому сценарию. Потому что в привычных политических уравнениях появилась новая неизвестная величина — Ангел Заката.

В Санкт-Петербурге на митинге националистов, посвященном незаконной миграции, с ближайшего дома по протестующим выпустили автоматную очередь. Стрелявший покончил жизнь самоубийством. Почерк «правдолюбов».

Это было только начало. Через день самодельное взрывное устройство сработало на шествии, посвященном жертвам политических репрессий, погибло шестеро человек. Еще через два дня в штаб, организованный КПРФ в Кемеровской области для поддержки шахтерской забастовки, заявился смертник. Еще три трупа.

Потом взрывное устройство сработало в церкви в Смоленске в самый разгар вечернего богослужения.

В Пензенской области около монастыря зарезаны трое монахов.

В Свердловской области террорист долбанул из ружья по цепочке омоновцев, перегородивших улицу против толпы демонстрантов. При попытке задержания подорвался гранатой.

И за всем этим торчали уши «правдолюбов». Они брали на себя эти акции насилия и сопровождали проповедями.

Господи, сколько же «правдолюбы» обработали людей? Бросали своих боевиков на смерть, не жалея, десятками. Такое не могла позволить себе ни Хезболла, ни Аль-Каида. Ангел Заката мог позволить себе все.

Он целенаправленно вел страну в пропасть. Его черное безумие могло затянуть в свою воронку судьбы миллионов людей.

Системное насилие и бессистемные репрессии росли, как снежный ком. И когда ситуация полностью выйдет из-под контроля, никто не знал.

Слабая государственная машина, заточенная под охрану благоденствия олигархических структур и нового класса собственников, рыхлое законодательство, отсутствие прочной основы в государственном устройстве — все это приводило к тому, что страна оказалась не в состоянии противостоять такому уровню угроз. Нужно было что-то кардинально менять в государстве Российском. А пока вся надежда была на несколько глубоко законспирированных и эффективных силовых структур типа «перевертышей».

Мы работали день и ночь. Сняли еще пятерых торпед, готовившихся к терактам. Накрыли еще один монастырь; там, правда, почти не осталось народу. Но на общую картину это уже не влияло.

Ранним утром в Подольске мы проводили захват очередной ячейки «правдолюбов», и сектант попытался подорваться вместе со мной. Спас меня Робин, вкативший негодяю свинцовую пилюлю из снайперской винтовки. Наклонившись над трупом, я увидел готовый к подрыву пояс шахида. Парень собрался порадовать сограждан фейерверком. Учитывая, что в столице в этот день проходил Марш свободы, к чему это могло привести, нетрудно догадаться.

Я доложил Куратору о результате.

— Бросай их всех, — прикрикнул шеф. — И двигай на площадку в Медведково.

— Что у нас плохого?

— Узнаешь.

Я отправился в путь, оставив разбираться с опергруппой Робина и Шатуна. Руки еще дрожали, перед глазами стоял пояс шахида с килограммом тротила. Робин вытащил меня с того света в последний миг. Сколько было тех решающих секунд, в которых нам хватило времени, а нашим врагам — нет.

Москва, прожженная безжалостным летним солнцем, купалась в духоте. Транспортные артерии, как обычно, были закупорены пробками. В воздухе висел зашкаливающий градус нервозности. Народ был на взводе. Гаишники сбивались с ног. Водители нарушали правила — подрезали друг друга, перли по встречке. Все это сопровождалось матюгами и криками. Пока я пробирался на своей машине сквозь пробки, имел возможность полюбоваться несколькими потасовками — то две девки таскали друг друга за волосы, то озверевший бабуин долбил бейсбольной битой по лобовому стеклу «Мазды». Москву косил вирус всеобщего помешательства. В воздухе будто висело предчувствие большой беды.

Не оставляло оно и меня. Потому-то не ждал я от будущего ничего хорошего. Пессимист — это информированный оптимист. А я был информирован хорошо.

Вот и нужные ворота, вполне обычные с виду. Охранник знал мою машину и меня, но все равно провел считывателем по карточке. Бдительность и еще раз бдительность. Чип сработал — въезд разрешен.

Куратор, вальяжно развалившись в кресле, пил из высокого бокала свежевыжатый апельсиновый сок со льдом.

— Разрешите, товарищ генерал?

— Заходи, робокоп, — угрюмо произнес шеф. — Чего навоевал?

— Заглушили одного и взяли другого. С поясом шахида.

— Одного. — Куратор с усмешкой взял пульт, нажал на кнопку, и на полутораметровом экране появилась запись допроса. — Это херувим боевой группы. Взяли его сегодня.

— Что говорит?

— Полезной информации ноль. Но некоторые откровения настораживают…

Широкоплечий атлет лет тридцати с совершенно безумными глазами, сидя на привинченной к полу табуретке, раскачивался из стороны в сторону и, подвывая волком, изрекал:

— Везувий скоро взорвется, и магма сметет наш мир.

— Какая магма? — спрашивал дознаватель.

— Очистительный огонь. Гончие пройдут и порвут глотку каждому.

— Гончие?

— Провозвестники пути.

— Кто взрывает церкви и демонстрации? И зачем?

— Это первая волна очищения. Но имя нам легион.

— И когда ждать основной волны?

— Скоро. Недели. Дни. А может, часы.

— От кого зависит выбор часа?

— От Ангела Заката.

— Ты его видел?

— Видел. Давно.

— А другие когда его видели?

— Он не появлялся давно. Он говорит с нами устами Апостолов.

— А может, Ангел погиб?

— Он не может погибнуть. — Задержанный нервно захохотал, потом твердо закончил: — Он может только вознестись в пламени.

— Где он может скрываться?

— Пути рока неисповедимы. Пути Непорочного неизвестны. Следы его не видны.

Клиника была полная.

— Я правильно понял, вы готовы нанести удар человечеству? — напрямую спросил дознаватель, склонившись над херувимом.

— В ближайшее время.

Куратор выключил запись.

— А ты принес скальп какого-то мелкого таракана с поясом шахида и считаешь, что выполнил свою работу. Где Ангел Заката? Где его скальп? Он же готовится дать отмашку своим ордам. Где результаты твоего блестящего плана?

— Результаты пока ничтожны, — развел я — руками.

— Артефакт у объекта?

— По свидетельским показаниям — да.

— Тогда почему, черт возьми… Я тебе предлагал сделать радиофицированную закладку.

— Мы бы засыпались.

— То ли да, то ли нет. А что сейчас?

— Остается только ждать…

Блестящие операции, входящие в учебники по оперативной работе, — это когда все получилось, и достигнут результат. А сколько не менее блестящих планов кануло в Лету, и о них никто не помнит, потому что фортуна не дала им осуществиться.

Помимо хитрости и расчета, нужно хоть немножко удачи.

И я молился о ней.

Потому что всадники Апокалипсиса готовы были разорвать на части мою многострадальную страну. 

— Час приблизился, — объявил Ангел Заката.

Седьмой Апостол чуть не подпрыгнул, когда заработал номер телефона, рассчитанный на связь с богочеловеком.

Апостол ждал долго. Он не знал, что думать. И вот теперь этот звонок.

— Встретимся, — произнес безликий голос Ангела. — В тихой обители…

Тихая обитель — это дом на окраине Домодедовского района Московской области. Передал его во владение «правдолюбам» один из послушников. Об этом убежище знали только Ангел и четыре апостола.

Бывший хозяин этого дома мертв. Сколько последователей Учения переселилось на небеса! Не жаль было никого. Наоборот, когда очередной послушник жертвовал своей жизнью, Седьмой Апостол испытывал сладостное томление в груди. Он давно сжился со смертью и научился находить в ее присутствии рядом с собой неописуемое удовольствие. Потому что очередная смерть подпитывает энергию его тщеславия.

Седьмой Апостол гордился тем, что лучше кого бы то ни было научился принуждать последователей Учения добровольно расставаться с жизнью. Конечно, в этом искусстве он всего лишь шел по стопам Ангела, но достиг очень многого.

Часто он задавался вопросом — а смог бы Непорочный подбить его на самоубийство во имя торжества общего дела и получения билета в вечную жизнь?

И ответ был однозначен — никогда!

Потому что Седьмой Апостол избран для другого. И он обязан досмотреть эту драму до конца.

Апостол посмотрел на часы — ну что ж, пора собираться на встречу. Внутри у него все подводило от радости ожидания, смешанной со страхом неизвестности. Каждая встреча с Непорочным означала какой-то новый этап.

Встреча с Ангелом Заката должна быть обставлена всеми мерами предосторожности. У Братства судного дня было много друзей, в том числе и из спецслужб различных государств, и из силовых структур России. В результате их консультаций вопросы конспирации, которым на начальном этапе деятельности общества не уделялось должного внимания, вошли в разряд приоритетных. Были выделены огромные ресурсы на приобретение явочных и конспиративных квартир, на маскировку, на изготовление соответствующих документов. И если в начале это воспринималось как перестраховка, после того как дьяволовы слуги в человеческом обличье начали громить монастыри, оставалось лишь возблагодарить Господа за то, что вразумил любимых детей своих на предосторожности.

Выйдя из квартиры, Седьмой Апостол помотался по городу и добрался до секретной квартиры в Измайлово, где переоделся и нацепил парик, так что узнать его теперь было невозможно. Сел в стоящий перед домом скромный белый «Москвич». И отправился в Домодедовский район, предвкушая встречу с Ангелом.

Его, как всегда перед такими рандеву, обуревала сложная гамма разнообразных чувств — восхищения, почтения, страха, ненависти.

Он тщательно продумал их грядущий разговор. Он, наконец, решился. Окончательно. Сегодня он потребует большего. Пока он выполнял послушно все повеления. Но теперь хочет стать — нет, конечно, не равным Непорочному, но хотя бы тем, к кому тот прислушивается. Его правой десницей.

Припоминая уроки, которые ему давали тихие ребята — представители какой-то хитрой международной организации по развитию межконфессионального сотрудничества, от которых за версту веяло разведкой и спецоперациями, Седьмой Апостол покрутился на машине по городу. Он обладал абсолютной зрительной памятью. Если бы кто за ним следил, он бы это заметил.

По Каширке выехал в Подмосковье, долго пробирался через городки и дачные поселки и, наконец, оказался на окраине заброшенного совхоза, где стоял покосившийся домик. Совхозные поля уже были расчерчены под будущее коттеджное строительство, так что скоро здесь станет шумно и надо будет искать новую тихую обитель.

Остановив машину рядом с участком, Седьмой Апостол вышел из салона, резко захлопнул дверцу и прошел в калитку. Поднялся по скрипучим ступенькам, вошел в бревенчатый дом, где было прохладно и пахло хвоей. В нем пусто, но кто-то недавно здесь побывал. Наверное, Ангел Заката или кто-то из допущенных Апостолов.

Непорочный как всегда на час-полтора опоздает на встречу — это у него такое правило.

Апостол сел на старенький диван, уставился в одну точку, максимально расслабившись, и стал ждать. Рука сжимала амулет. Дух уносился в чужие пространства, витал в безбрежной и страшной пустоте, пытаясь нащупать мелко вибрирующие струны, от которых идет тонкая рябь, на деле и являющаяся нашей Вселенной.

Медитация всегда помогала не только беречь нервы и хранить несокрушимое самообладание, о котором ходили легенды. Вход в измененное состояние сознания давал возможность здраво оценивать обстановку, находить необходимые ходы и нужные слова. В пустоте скрывается истина.

Апостол выпал из движения времени. Минуты летели за минутами. Из этого состояния его вывел звук автомобильного двигателя.

По звуку мотора можно было определить, что он принадлежит «уазику». На нем приехал Ангел, который любил такой затрапезный транспорт и не переносил роскошь ни в каком виде.

Седьмой Апостол считал такое отношение властелина к вещам признаком ограниченности. Неправильно, когда люди недооценивают красоту и роскошь материального мира. Но вслух он никогда этого не скажет. Потому что еще хочет жить.

Послышались шаги. Заскрипели половицы.

Апостол окончательно вышел из транса. Поднялся на ноги.

В проеме возникла высокая нескладная — фигура.

Он! Ангел Заката!

И тут Седьмой Апостол ощутил — уверенность покидает его. Он заробел, смутился, припал на колено и произнес положенное приветствие:

— Я отдал свою душу в твою власть, Непорочный.

— Я принял твою душу, — произнес Ангел — Заката.

И мир раскололся… 

Продолжали бушевать социальные бури. Гремели взрывы. Полиция боролась с народом, интеллигенция обличала полицию, народ бурлил, задавая резонные вопросы — кому на Руси жить хорошо и почему остальным в связи с этим живется плохо.

В это время в тихих кабинетах продолжалась незаметная, тайная битва за то, чтобы Россия не раскололась в результате очередного социального катаклизма и ее окровавленные обломки не пожрали хищные западные стервятники.

В одном из таких кабинетов специально обученные люди мониторили информационные сети, официальные документы, справки и сводки происшествий.

Задача перед оперативниками стояла ясная — анализировать взрывы, происходящие на территории России или ближнего зарубежья. При получении информации проводился экспресс-анализ ситуации, запрашивались дополнительные сведения. И в случае, если факт представлял интерес, на место происшествия направлялась специальная группа Управления «Н».

— В Московской области один факт, — уведомил молоденький капитан, кладя на стол начальника отдела справку.

— Что там? — поинтересовался полковник.

— Две неустановленные жертвы. Сильно изуродованы.

— Опознаны?

— Нет. Дом записан на левых лиц.

— Понятно. — Полковник снял трубку внутреннего телефона. — Вариант Сигма. Группа на выезд.

После этого он созвонился с областным управлением полиции и с УФСБ и обеспечил должное взаимодействие с возможным подчинением представителям Управления «Н» всех силовиков, работающих по данной теме, — директивное указание на случай таких ситуаций было отдано давно.

Через полтора часа спецугруппа из экспертов и оперативников была на месте. Эти люди давно привыкли к крови. Поэтому разорванные тела не произвели на них особого впечатления, хотя приятного мало.

— Вы забираете дело себе? — ехидно поинтересовался заместитель начальника местного УМВД.

— Вы же знаете, что нет.

— Тогда что вы здесь делаете? У нас есть свои эксперты.

— Меня не интересует ваше мнение. Все возражения можете высказать начальнику московского Главка. Могу позвонить ему хоть сейчас. — Эксперт вытащил мобильник и начал настукивать номер.

Замначальника УМВД сплюнул и отошел со словами:

— Не стоит. Делайте, что хотите.

Хотели эксперты немногого. Они взяли необходимые образцы и удалились.

Ближе к вечеру мне позвонил Куратор и сообщил:

— Сережа, у нас хорошие новости.

— Странно слышать такое.

— Хорошие… Ангел Заката приземлился… 

— Орден дадите? — спросил я.

— А может, сразу Героя России? — едко осведомился Куратор, разливая коньяк в хрустальные рюмочки.

— А что, не заработал?

— Тогда сразу Орден Победы.

— До Победы нам далековато.

— Мыслишь верно, — кивнул Куратор. — А насчет орденов твоей группе… Подумаем.

— Да ладно, я же пошутил.

— А я серьезно.

— Главная награда — это обугленная тушка Ангела Заката.

— Сережа, чего я тебя держу? Всегда говорил — ты патологически везуч. Это талант.

— Как Суворов говорил — раз повезло, другой, а где же умение?

— Подчиненный нагло вымогает комплимент?

— Не, я скромный, товарищ генерал. Я очень скромный. Я самый скромный человек на Земле.

— Погнали.

Мы опрокинули еще по стопочке коньяка. На парадной конспиративной квартире номер два, что на Тверском бульваре, в тяжеловесных старых интерьерах мы потягивали коньячок и подбивали итоги спецоперации.

От писанины, так ненавидимой мной, Куратор меня избавил. Сейчас люди, владеющие пером профессионально, красочно излагают наши подвиги в документе под грифом «особой важности», и все равно оставляя за кадром ряд наиболее острых моментов.

— Три недели отдыха. Слетай, погрейся на Мальдивы, майор. Премии соответствующие выпишем, — расщедрился Куратор.

— Правильно. Зачем нам орден, дайте бабки… А кто будет дочищать ячейки «правдолюбов»?

— Это уже не твоя забота. Основное ты сделал, Сергей.

Мы хлопнули еще коньячка, и Куратор счастливо улыбнулся:

— Нет, ну как мы его сделали. Это песня.

— Я же говорил, что коллекционер не упустит свое счастье…

Во время допросов задержанных марионеток-«правдолюбов» стало понятно, что просто так ни одного из лидеров секты мы не найдем — видимо, у них были хорошие консультанты, во всяком случае, искусство конспирации террористами было освоено в совершенстве. И били мы только по хвостам.

Тогда и выдал один из «правдолюбов» рассказ о слабости Седьмого Апостола — он коллекционировал артефакты канувшего давно в вечность алхимика Гербера. Уцепились за это и выяснили, что Апостол возникал на антикварном рынке, искал артефакты Магистра. Наверняка среди антикварщиков у него есть знакомые, которых мы установить не могли. С учетом этого мы и задумали оперативную комбинацию.

На наше счастье, отыскали несколько артефактов алхимика Гербера в особом отделе ГМИИ имени Пушкина, где хранились перемещенные во время Второй мировой войны культурные ценности. Там был амулет стихии воды. Тот самый, что упорно и безнадежно искал Седьмой Апостол.

Привлекли к разработке агента ФСБ, сотрудника Государственного исторического музея Хватова, несколько лет назад попавшегося на крючок за кражу из родного учреждения культуры. Ему создали легенду о похищении медальона из спецфонда. И через владельца антикварного магазина «Елена» запустили предмет в оборот.

Надежда была на то, что амулет Гербера попадется Седьмому Апостолу. Вещь специфическая, желающих заплатить за нее крупную сумму не так много. И наверняка иерарх «правдолюбов» через своих людей в антикварном мире Москвы искал их.

— Майор, ты вредный фантазер, разбазаривающий музейный фонд России, — тогда объявил мне Куратор. — Ты правда веришь в эту комбинацию?

— Не особенно.

— Так за каким чертом!

— Даже если пять процентов надежды на успех… Когда не за что хвататься, хватаются и за соломинку.

А потом задержанный мной в троллейбусном парке «правдолюб» объявил, что видел Апостола с амулетом стихии воды на пузе.

И мы поняли, что первый этап прошел успешно.

Нам оставалось только ждать. И надеяться.

Когда прорабатывали операцию, Куратор предложил радиофицировать артефакт, чтобы там был маячок и при необходимости можно было включить микрофон. Технологии НИИ-8 позволяли это сделать.

Но в этой идее был ряд изъянов. Заряд энергии не вечен — какие бы супертехнологии ни использовались, радиоимпульс жрет много электричества, поэтому долго не проработает. Расстояние ограничено. Кроме того, со слов задержанных «правдолюбов», Седьмой Апостол помешан на конспирации, и его помощники проверяли все вещи на предмет закладок.

Вся эта операция была рассчитана на то, чтобы подсунуть «правдолюбам» хорошую закладку. Но сделать надо такую, какую не обнаружит ни один детектор.

Двадцать первый век. Технологии постепенно переходят на уровень магии. А ученые, колдующие в закрытых лабораториях, все больше напоминают кудесников, творящих чудеса. Вот и соорудили во ВНИ-8 такое нанотехнологическое чудо.

Свободное пространство медальона заняло металлизированное вещество, не вызывающее на вид никаких подозрений, а на деле являющееся мощнейшей взрывчаткой. Там же был микроскопический чип, активизирующийся от звуковых волн определенной модуляции и определенной силы, чтобы было понятно — объект рядом.

Помогла запись голоса Ангела Заката, которую мы обнаружили в банковской ячейке Третьего Апостола. Голос так же индивидуален, как и папиллярный узор. По нему настроили чип. И через несколько секунд после совпадения частотных характеристик голоса должна была активизироваться взрывчатка.

А дальше все прошло как по маслу. Как мы и рассчитывали, Седьмой Апостол не расставался с обретенным амулетом, который, как он считал, придает ему силу. И на встречу с хозяином поперся с ним, дабы ощущать себя увереннее. Когда произошла встреча, рвануло так, что крышу у домика снесло. И идентифицировать погибших пришлось по имеющемуся генетическому материалу и дактоотпечаткам.

— И что теперь? Система «Братства судного дня» развалится? — спросил я.

— Мы еще не раз услышим о «правдолюбах», — уверенно произнес Куратор. — Остались гончие.

— И они будут выполнять поручения, данные им Ангелом Заката, до самой смерти.

— Некоторые из них придут в себя, лишившись постоянного давления на психику.

— Думаете, будет протрезвление?

— Страшное протрезвление. Вплоть до суицидов. Но часть так и будет наведена на когда-то показанную цель… Одна из целей ты, Сергей.

— А, не в первый раз. Буду ходить оглядываясь. 

И вот он, долгожданный отпуск. Дико дорогой отель на Сейшелах — можно «Тойоту» купить взамен такого отдыха. Основной контингент отдыхающих — англичане и французы.

Робин улетел на Тибет, Шатун — к себе в деревню, остальные члены группы кто куда. В общем, разлетелись орлы, чтобы вскоре собраться опять в стаю.

Три недели я лежал на пляже, смотрел через солнцезащитные очки на тропическое солнце, купался, летал на параплане, рассекал гладь Индийского океана на водном мотоцикле, стрелял в мишень из лука и плавал на рыбалку с доброжелательными мулатами.

Первое время практически ни с кем не общался — два-три слова персоналу, вежливые улыбки постояльцам. Иногда ловил на себе заинтересованные взгляды импортных холеных куриц, дальше этого дело не заходило. Пока мне не нужен был никто. Мне было хорошо одному.

Сперва душа рвалась в Москву, где разделывали сейчас под орех остатки секты. Где шла охота на птенцов Ангела Заката.

Потом я начал просыпаться по ночам — на меня наваливались воспоминания, и пробивал холодный пот. Сковывал страх, когда я вспоминал о произошедшем. Но не за свою жизнь, которая давно не стоила ни гроша. Мне становилось жутко от мыслей, что было бы, если бы наша комбинация не удалась, и Ангел Заката выжил бы. Воображение подкидывало жуткие картины несостоявшегося будущего. И накатывала волна первобытного, иррационального ужаса.

И только на третью неделю мне удалось расслабиться и по-настоящему начать наслаждаться жизнью.

В номере работал огромный плазменный телевизор, спутниковая антенна принимала пару российских каналов. Так что я был в курсе того, что творится в родных краях.

Если верить СМИ, в России социальная буря постепенно сходила «на нет». Перепуганное правительство отменило наиболее драконовские меры. На десерт отправили на отсидку одного олигарха, прочно доставшего русский народ, после чего рейтинг власти сразу попер вверх. Огонь чуть притушили, но страна все равно катилась в неизвестном направлении, без цели и назначения, и рано или поздно вспыхнет очередной пожар. И снова нам придется биться за выживание, чтобы выторговать у истории еще несколько лет.

— Вечно так продолжаться не может, — как-то изрек Робин, обожавший трепаться на общеполитические темы и живший глобальными материями. — Россия может жить только свершениями, чтобы надрывать жилы, захватывать пространства, рваться в космос. Или будет создан большой проект. Или нам каюк. Власть имущие, выросшие на рыночной экономике и попилах, начисто лишены этого глубинного осознания, которое присутствует в каждом русском человеке.

Последнюю неделю в отеле я провел изумительно. Познакомился с молоденькой француженкой, оказавшейся большой затейницей. Проездил ей по ушам, что являюсь кинопродюсером. Она поверила. Мы брали моторную лодку и уходили к островам. Катались на водных велосипедах и мотоциклах. В общем, пошла расслабуха.

А потом мне вручили уведомление, что у меня завтра самолет. И это было хорошо, потому что еще неделя — и мне вообще не захочется никуда лететь. Останусь тут тренером в фитнес-клубе и проживу остаток жизни тихо и счастливо, под боком у той же самой француженки или еще у кого-нибудь.

Ну что ж, до свиданья, атоллы и кораллы. Привет, родная страна, которую со вкусом обгладывают со всех сторон дикие орды. Здравствуй, Куратор. Что ты мне еще приготовил? Явно не орден.

По прилете я отправился на «кукушку», где меня ждал любимый шеф. Он был какой-то расслабленный и с живым огоньком в глазах. Из чего я сделал вывод, что не так все и плохо.

— Как дела наши грешные? — спросил я, присаживаясь напротив него в кресло.

— Бывало и лучше. Но не так и плохо.

— Страна успокаивается.

— Не совсем. Еще три теракта хлопнули — у религиозных учреждений и в местах массового скопления. Пять предотвратили. Но кривая террористической активности идет потихоньку вниз.

— Мы победили?

— Получили передышку.

— Остатки «правдолюбов» давите?

— За три недели выявлено и задержано пятнадцать человек. Еще трое ликвидированы.

— Уже хлеб.

— Самое главное, в Братстве утеряно единоначалие, террористы просто выполняют заложенную программу.

— Как вы и говорили — некоторые начинают трезветь, — кивнул я.

— Еще три самоубийства среди них.

— Что и следовало ожидать… И что теперь делать моей группе?

— Ничего, — спокойно произнес Куратор. — Не отсвечивать. Режим ожидания.

— Понял.

— Учти, можешь понадобиться в любую минуту. Так что ребята твои пускай не расслабляются.

— Как можно.

— А на ордена я все-таки ваши документы направил.

— Спасибо, товарищ генерал.

— Не за что, товарищ майор…

Три дня я бесцельно отлеживался дома. Моя деятельная натура жаждала движухи, а ее не было.

Что меня торкнуло отправиться в ночной клуб «Серебряный саксофон» — сам не знаю. Привык на Сейшелах к гламурному времяпровождению. Решил, может, зацепить невинную и чистую девушку для грязного разврата.

В этот клуб в былые времена я нырял пару раз со своей знакомой — большим знатоком подобных заведений. Там всегда было терпимое количество наркоманов и почти не наблюдалось гопников — за это и стоил культпоход туда немало.

Перешагнув порог и оценив обстановку, я сделал вывод, что с последнего моего визита цены здесь остались прежними, но публика сильно сдала — куда больше тупых морд и наркоманских слюней. И больше стало грохота, принимаемого некоторыми наивными созданиями за музыку.

Я приземлился на мягкий диванчик недалеко от бара в самом углу, поцеживал коктейль и пытался понять, чего я тут делаю? Вообще-то отдыхаю, но почему мне как-то не по себе. Во мне росло ощущение неуютности. И, наконец, сигнал тревоги замигал красным огоньком.

Осторожно оглядевшись, я не обнаружил явного источника беспокойства. Кто-то из посетителей дергался в танце под диковатую музыку, кто-то целовался взасос, кто-то устроился на диванчике и клевал носом над бокалом пива.

Ко мне попытались зарулить на посадку две едва достигшие совершеннолетия девицы, но я сделал такую каменную морду, что они отправились дальше, фыркнув что-то презрительное в мой адрес. Не ругайтесь, девочки, я вас всех люблю.

Между тем тревога нарастала.

Я отодвинул бокал, встал и направился через зал, выразительно покачиваясь, хотя алкоголя у меня не было ни в одном глазу. Вид пьяного человека притупляет бдительность. Пьяные не кажутся опасными.

Так, парадный подъезд. Мне туда не надо. А вот если забрать левее и проскользнуть через коридорчик, упрешься в служебный выход. От персонала полицейской ксивой отмахаемся.

Пробился сквозь толпу. До служебного коридорчика оставалось метров пять… И вот оно, началось движение…

В последний момент я, задев девушку, которая возмущенно выругалась, резко ушел влево.

Лезвие пропороло рубашку. Но не причинило особого вреда.

Нападавший отскочил.

Послышался женский визг. Толпа вокруг нас раздалась в стороны.

Напротив меня поджарый, жилистый, очень быстрый мужчина. С характерно пустым — взглядом.

Гончая Ангела Заката!

Блин, как он пронес сюда нож? На входе стоят бугаи-охранники с металлодетекторами. Хотя какой металлодетектор — нож пластиковый, но это ничего не меняет. Пропороть им можно еще лучше.

Гончие все же нашли меня. Интересно, как?

Только бы он был один. А если нет?

Надо решать быстрее.

Я попытался ударить его ногой в живот, но противник, ощерившись как-то по-волчьи, отскочил. Взмахнул перед собой ножом.

Двигался он быстро и резко. Особой подготовки рукопашника не заметно, но, похоже, от природы силен и стремителен. И, судя по взгляду, готов на месте разменять мою жизнь на свою. Повинуясь последнему завету своего властелина.

В нашу сторону не слишком торопливо пробирались охранники.

Фанатик бросился на меня…

Внутри будто адреналиновая бомба взорвалась. В виски ударила кровь, благородная ярость обуяла все мое существо. И я шагнул навстречу судьбе…

А дальше было как в учебном фильме по боевому самбо. Я ушел с линии атаки, захлестнул умелым хватом руку с ножом, сделал резкое круговое движение — послышался хруст. А потом — локтем в челюсть, коленом в голову.

Готов. Лишь бы не убил.

Тут, наконец, к нам пробрались охранники.

— Стоять! Полиция! — протрубил я как африканский слон и продемонстрировал удостоверение.

— Что за война? — осведомился охранник.

— Патруль вызывай, — прикрикнул я. — Тут преступник в розыске.

Я связал гончую его же ремнем. Охранники оттащили его в служебное помещение, и опять загремела музыка. Веселье не должно прерываться. О конфликте моментально забыли.

Вскоре возникла патрульная машина. Ознакомившийся с моим муровским удостоверением патрульный кивнул на приходящего в себя фанатика:

— Куда его? В больницу или контору?

— В какую больницу?! Это особо опасный. В контору.

— Группу будем вызывать? Осмотр по нападению на сотрудника при исполнении.

— Забудь, лейтенант. Ни к чему лишняя писанина.

Патрульный понимающе кивнул.

Не успели полицейские кинуть гончую в «обезьянник» и вызвать доктора, как приехал фургон с операми ФСБ.

— Наш человечек, — объявил подтянутый образцовый майор в длинном черном плаще.

— Он задержан за хулиганство, — начал ерепениться дежурный по отделу полиции.

— Даже так, — удивился майор и сделал один звонок.

Через минуту дежурному позвонил заместитель начальника окружного управления внутренних дел и выдал ему что-то крайне неприятное.

— Забирайте, — произнес дежурный с кислым видом.

— Поверь, капитан, не нужен он тебе, — усмехнулся майор.

Очередная гончая отправилась к нашим потрошителям. Не думаю, что те выдавят из него много информации, но каждая ниточка ложилась в общее полотно.

Через день я приехал на вторую площадку — базу под Москвой, где меня уже ждал в своем кабинете Куратор.

— Поработали с этим паскудником, — проинформировал он.

— И как они на меня вышли?

— Случайность, от которой никто не застрахован, — отмахнулся Куратор. — Столкнулся с тобой нос к носу в ночном клубе, и сработала вложенная программа на уничтожение… Кстати, чего ты там делал?

— От тоски подался.

— О, по работе соскучился.

Я пожал плечами. А потом спросил:

— Как он меня узнал?

— Вот. — Куратор вытащил из ящика стола бумажку в половину стандартного листа.

На цветном принтере была распечатана моя морда.

Я внимательно посмотрел на изображение. И откуда оно у них, интересно?

Фон не просматривается — где меня снимали — непонятно. Но снимали на улице. Скорее всего, изображение с наружной камеры, но очень качественной, такие на подъезды не цепляют… Я в темной куртке. Надевал ее не так много раз. Когда и где?

Я попытался вспомнить. И поймать ускользающую мысль.

И вспомнил!

— У меня есть еще один объект для отработки, — объявил я Куратору.

— Излагай, майор. 

Шуршала дорогая и сложная система кондиционирования, поддерживавшая в помещении комфортную температуру и влажность. Атмосфера в комнате для допроса соответствовала седьмому уровню конфронтации — то есть почти доброжелательному разговору.

Человек, сидящий напротив меня и Куратора, давно уже прекратил сопротивление. Сперва с ним поработали методами психологического взлома, но он и в самом начале не слишком упирался.

Психологи, как только увидели объект, отметили, что в его личности присутствует внутренний разлом. А разломы фатальнее всего проходят по камням — твердость духа и убеждений при определенном нажиме дает такие трещины, что мировоззрение и устои раскалываются и рассыпаются в труху.

Этот человек подошел к такому разлому. А мы ему еще и помогли. И теперь он отвечал на вопросы.

— Они перешли на сторону зла, — сказал он. — И я больше не хочу в этом участвовать.

Черты его лица обострились, лоб прорезала морщина. Но в голосе звенела стальная убежденность.

— Еще раз изложите суть проблемы, — потребовал Куратор.

— Думаю, вы знаете, что Россия была в свое время объявлена главным препятствием к трансформации существующего мироустройства. Некие особенности русской цивилизационной матрицы входят в непримиримое противоречие с основами Нового порядка. Россию было решено списать, что и было блестяще проделано в девяностых годах, но по ряду причин не доведено до конца.

— Кто это решает? — спросил я.

— Трудно сказать. Знаменитые финансовые фамилии, группировки в Ватикане, потомственные аристократы, тайные ордена — они лишь стороны одного явления. Кто стоит за трансформацией цивилизации, я не знаю. Хотя теперь начинаю подозревать.

— Кто?

— Сам сатана. Или нечто, вполне заменяющее его.

— Обычно в материальном мире имеется конкретное воплощение темных сил, — снова подал я голос.

— Имя ему Легион.

Я понял, что развивать богословскую тему бесперспективно. Ладно, с религиозными воззрениями допрашиваемого разберемся потом.

— С середины восьмидесятых ведется массированная психологическая и духовная экспансия в отношении России, — продолжил пленник. — Секты, псевдодуховные практики. Культурная агрессия, направленная на уничтожение базовых культурных кодов. Целенаправленное оскотинивание людей при помощи подконтрольных СМИ путем внедрения новых стереотипов мышления и морали. Все это сработало. Вы должны видеть, как опустился ваш народ, некогда сломавший хребет всем оккупантам… Но этого мало. Это программа на десятилетия, она пассивная, она как вода, точащая постепенно камень. Для активного взрывного воздействия на социум был разработан проект «Невод».

— Откуда такое название?

— Помните, что Господь сказал Апостолам? Ловили рыбу, а будете ловцами человеков. Этот невод на людей… Выявлялись представители социума, подверженные психокодированию. С ними проводилась определенная работа по трансформации психики. Например, телевизионные сеансы гипнологов в начале девяностых были посвящены одному — усилить чувствительность людей к внушению. Такие эксперименты еще не проводились в подобных масштабах, когда большинство населения подвергалось гипновоздействию.

— И как результат? — полюбопытствовал я.

— Превзошел все ожидания. Внушаемость у большинства населения Российской Федерации повысилась, а у некоторых категорий достигла патологических величин. Все эти методики прорабатывались не одно столетие. Они не могли не сработать.

— Что дальше предусматривала программа «Невод»? — спросил Куратор.

— Это уже индивидуальная работа. Те люди, которые выявлялись — с ними посредством различных сект, семинаров, школ проводилась работа по активному психокодированию с использованием вербальных методик и соответствующих психотропных веществ. Закладывались долговременные коды, которые можно активизировать в любой момент, приобрести десятки тысяч готовых на все боевиков и агентов. Это опора на будущее. С их помощью можно взорвать страну изнутри.

— Почему «Невод» не использовали до сих пор?

— Это как ядерная бомба — используется только тогда, когда последние аргументы исчерпаны.

— Час еще не пришел?

— Нет.

— Вы откуда знаете о «Неводе»?

— Я был у его истоков в России. А потом некоторое время выполнял контрольные функции.

— Вы могли бы задействовать эту программу?

— Я — нет. Для того нужны совершенно другие люди и другие способности. Я выполнял для Святого Престола некоторые разведывательные функции. Разведка Ватикана, несмотря на то что государство карликовое, весьма могущественная.

— И по заданию Ватикана вы контролировали «Невод»?

— По заданию определенной группировки в Ватикане, которая близка к тем, кто руководит миром.

— Ваша миссия что-то затянулась.

— С Россией опять все пошло не так. С одной стороны, тотальное предательство и моральная деградация элиты и населения. С другой — опять включились компенсационные механизмы, не позволившие пройти культурную и идеологическую трансформацию.

— Не так пошло и с Китаем. И с Латинской Америкой, — улыбнулся Куратор. — Система опять дает сбои.

— Она всегда давала сбои, — грустно произнес пленный. — Потому что каким быть миру, решают не люди, а Господь.

— Вы считаете, что система «Невод» во власти сатаны?

— После Ангела Заката — считаю… Не может божье творение быть таким.

— Откуда возник Ангел? — спросил я.

— В рамках программы «Невод» было вычислено несколько модераторов — людей, способных подчинять других. С ними была проведена определенная работа по трансформации психики и раскрытию способностей. Двое из них погибли. Ангел остался жив. И был использован для достижения локальных целей.

— И ему захотелось большего.

— Да. Ему надоело ждать. Он сам поверил в свою миссию.

— И дальше?

— Бросил хозяев. И запустил механизм «Невода».

— Почему его не убрали?

— Он слишком хорошо учился, в том числе противодействию нам. Когда «Невод» заработал, то мы решили не дезактивировать систему. Все равно по России должен быть нанесен удар. Почему бы не сейчас?

— А заодно хотелось проверить эффективность созданной системы.

— Да.

— То есть ему никто не мешал резвиться, — хмыкнул я.

— Никто.

— Вы пытались воздействовать на него? Убедить в том, что он несет хаос?

— Он искренне верил в то, что говорил, — вздохнул пленник. — Он стал одержим. Он отдался во власть бесов.

— Он предлагал вам что-то?

— Да, он предлагал идти с ним.

— Угрожал?

— Нет. Но я ощущал опасность, исходящую от него.

— А вы в курсе, что он контролировал вас? Обложил видеозаписывающей аппаратурой. Да еще его бойцы следили за вами.

— Я знаю. Но что я мог поделать?

— И разгром вашей церкви был предупреждением.

— Ему хотелось показать свою силу. Власть над нами. А заодно аргумент, чтобы привлечь меня и моих хозяев на свою сторону.

— Аргумент не сработал?

— Сработал. Я до сих пор каюсь в том, что стал причиной гибели невинных. Но изменить я уже ничего не мог…

Я смотрел на Марка Загурского и думал над тем, насколько он искренен. И пытался понять, что с ним делать дальше.

На фото, изъятом у боевика, я стоял возле разгромленной церкви Святой Марии. Церковь стерли, но одежду и эмоции на лице не сотрешь, по ним я и вспомнил этот момент. Значит, напрашивался вывод, что люди Ангела Заката установили аппаратуру именно там. Зачем?

Вывод напрашивался — Ангела Заката и представителя Ватикана связывало что-то общее.

Мы не стали мудрствовать лукаво, а просто захватили настоятеля храма Марка Загурского и привезли на площадку для доброй беседы.

Мы были готовы ко всему — к сопротивлению, лжи. Но святой отец тут же поплыл. И выдал все, что знал.

— Я не предатель, — под конец разговора произнес он. — Просто однажды меня осенило — цель ложная.

Наши дознаватели работали с ним еще несколько дней. Не обошлось и без препаратов — нужно было подтверждение, что имели место не игра и обман, а искреннее раскаянье.

Из него вытащили все, что он знал о деятельности против России различных организаций. Все, что знал о «Неводе».

Закончив работать, начали думать, что делать с ним.

— Ну что, доктор, пациент жить будет? — спросил я у Куратора.

— Придется оставить его в живых. Мы его знаем. А грохнуть — пришлют нового резидента.

— Если они уже не переполошились, что он несколько дней не выходит на связь.

— Не переполошились. Официально лежит в реанимационном отделении Подольской районной клинической больницы после анафилактического шока. Посетители не допускаются.

— А были посетители?

— Звонили много, в том числе из паствы. Но мы закрыли больницу на карантин.

— Значит, отпускаем мерзавца?

— Значит, отпускаем…

Католический священник выглядел осунувшимся. В его глазах горела вечная тоска по несовершенству мира.

— Настала пора решать по вам, — сказал Куратор.

— И как это будет выглядеть? Выстрел? Стопка яда?

— Это будет выглядеть так — вы вернетесь сегодня в свою церковь. И сообщите, что у вас был анафилактический шок от укуса дикой пчелы в подмосковных лесах. Но вас спасли люди добрые, доставили в больницу.

— Вы считаете, что я буду работать на вас?

— Мы считаем, что в вас проснется разум. А как вы им распорядитесь — это уже ваша проблема.

— Я понял, — кивнул он.

— Напоследок скажите, что дальше? — спросил Куратор. — Сеть «Невода» разрушена. Цели не достигнуты.

— А вы думаете, эта сеть была единственная? — усмехнулся падре. — Вас не оставят в покое. Никогда.

— Не додавят. Подавятся.

— Почему?

— Вы же сами сказали, все в руках Бога. А Бог с нами, падре. С нами, и ни с кем другим…