Она всегда на виду. Ее любят и ей восхищаются. Ей завидуют и ее осуждают. Она путешествует, меняет автомобили и проводит праздную жизнь в ресторанах и клубах. Беспечная бабочка и вечный праздник… что прячется за глянцевой обложкой?
Случайное знакомство и странные отношения с известным спортсменом, изменившие ход ее судьбы. Что ей дороже — праздная жизнь или любящее сердце? Спасет ли свою душу, отказавшись от своей жизни и веры? Как сделать правильный выбор? И был ли он у нее …
Обычная жизнь, кому-то казавшаяся яркой картинкой. Боль и трагедии, прикрытые яркой мишурой. Без громких разоблачений, описания низменных страстей и пристрастий.
Санкт-Петербург. 2004–2009 гг.
Все события подлинные. Герои повести — братья Гасан и Гусейн Жараховы, неоднократные чемпионы России по греко-римской борьбе, и в составе команды Санкт-Петербурга по регболу «Атланты Невы». 29 сентября 2010 года уничтожены федеральными войсками в ходе контр-террористической операции в Дагестане.
Автор не ставит себе целью кого-то оправдать или обвинить.
Автор приносит свои извинения верующим любых конфессий, если своими высказываниями допустил бестактность.
1.1
Хорошо, что она взяла время с запасом, ужасные пробки, как обычно, дают время проснуться и отрепетировать разговор: «Я понимаю ваши сложности и политику нового руководства, но договор подписан месяц назад, и деньги вы получили и, так понимаю, уже потратили, поэтому изменение условий невозможно».
Нет, не пойдет, упрутся, сошлются на форс-мажор и даже юбка не спасет ситуацию… «Интересно, почему он сказал — не меняй юбку?»
Нет смысла ехать на деловую встречу с престарелым ловеласом в длинной, до пят, юбке. Она хоть и удобная — шансы на решение проблемы существенно понижаются. Поэтому, «прости, дорогой, ты мне, конечно, дорог…». В голове замелькали детали утра… Вот кофе с новостями и сигаретой, так, вечная проблема — что надеть, выбор туфель, легкий макияж и элегантный бардак в прическе, алле, последний взгляд на комнату…
Сзади возмущенно загудели, еще бы — она резко нажала на тормоз и выкрутила руль на разворот, место поворотника в голове прочно занял не выключенный утюг. Хорошо все-таки иметь в друзьях всяких важных персон — все тротуары, красные светофоры и встречки преодолеваются на раз-два… «И как он узнал, что я забуду выключить утюг? Вот ведь характер — мог бы и просто прямо сказать: не забудь выключить. Так, без паники, главное не сжечь квартиру».
Не сожгла, но проветрить не мешало бы. Понятно, что она уже опоздала и гладилку придется выбросить. «Что ж, будем считать это опытом — включенный утюг подошвой вниз не опасен в течение пары часов». Так, в следующий раз надо к нему тщательнее прислушиваться, а с этими его туманными намеками…. Вот уж странность: там, где не помешал бы такт и некоторая туманность, он словно ножом резал, а там, где можно было сказать прямо, — он огород городил.
Он снился ей постоянно. Сначала она пугалась этих снов, просыпаясь и слыша, как колотится ее сердце. Она даже сходила в церковь и поставила за него и его брата свечки. Она практически не спала ночами, до того ее пугали эти сны, но потом смирилась и уже сама ждала разговоров с ним. Все было опять, как раньше: они болтали, она рассказывала ему новости и планы, иногда он ворчал на нее или вот так странно намекал, как прошлой ночью. Все как раньше, как будто и не случилось всего этого… Будто и не бросал ее. Будто и не умирал никогда …
— Дорогая… — капризный голосок звонившей подруги намекал на скорую встречу, — я такие сапоги нашла, приезжай скорее сюда, заодно кофе попьем.
Обувь и кофе были их третьим увлечением после путешествий и работы. Мысли обгоняли одна другую: «Не хочется появляться в приличном месте по дороге с дачи, в джинсах, майке и с хвостиком на голове… ладно, поеду… лень… опять куплю что-нибудь ненужное… а потом же она улетает… нет, не идут мои ноги… и опять же не припарковаться… да ладно, я всегда парковку найду…».
«Итак, идти или не идти? — она уже стояла на парковке, размышляя о надобности. — Ладно, зайду на полчасика… Карту надо в машине оставить, опять обнулю… и сразу домой…». Вот не зря сомневалась — на ровном месте она рухнула, запнувшись о трещину в мостовой. «Черт бы побрал эту историческую часть с ее булыжниками вместо асфальта…».
— Спасибо… — это привратнику-охраннику, поднявшему ее. «Все-таки до входа ближе, чем до парковки… Значит, судьба идти и пить кофе».
Через секунду стало понятно, что избежать лифта не удастся. Лифты она ненавидела. Они ограничивали ее пространство и напоминали об ужасных минутах, проведенных в снежном завале, когда на нее обрушилась снежная крепость, построенная неумелыми детскими руками ее и друзей. Она боялась кричать под этим завалом, лишь дышала изредка. Взрослые, привлеченные детским криками, быстро вытащили ее. Заработать себе фобию боязни тесных пространств она успела. Потом это почему-то трансформировалось в ненависть к подъемникам. Они, в общем-то, платили ей тем же: редко работали в ее присутствии и норовили остановиться между этажами. Оставив взаимную неприязнь без подпитки, она с удовольствием взбиралась даже на 15 этаж без одышки. Вранье, конечно: тяжело было после 9 этажа, но она убеждала себя, что так полезнее, тем более не так уж и часто приходилось подниматься выше пятого.
Шестой этаж нового модного шоппинг-центра ей никак сейчас не осилить, да и лифт просто сказка — огромный, весь из стекла, в общем, совсем не из тех, с кем она враждовала.
Рано радовалась. Мощный стеклянный красавец вышел из-под контроля между третьим и четвертым этажом. «Таааак… даже не удивительно, и радует что он такой большой, есть чем дышать». Паника все равно нарастала, и она нажимала на все кнопки подряд. Она знала, что ее вытащат самое позднее через 5 минут, но ее колени просто подгибались, и резко почему-то стало не хватать воздуха. «Спокойствие, никто от этого еще не умирал», — она уговаривала себя, попутно кляня все лифты на свете.
Словно услышав ее внутренние вопли, лифт дернулся и поплыл вверх. «Никогда, никогда на свете…» — на этой фразе двери гордо распахнулись, и она уткнулась носом в группу каких-то молодых людей.
— Испугалась? Не бойся, просто электричество вырубилось на минуту, — они потеснили ее и зашли в лифт, человек шесть.
Молча, доехали до последнего этажа, и она ринулась, если можно ринуться с ушибленной лодыжкой, к столику. Так и знала: подругой здесь не пахнет — точно сметает прилавки. «Абонент недоступен», — она безрезультатно пыталась дозвониться. «И почему здесь всегда такая ужасная связь?»
— Как тебя зовут? — копаясь в телефоне, она не заметила, как он подошел, и от неожиданности даже кофе поперхнулась.
— Зачем тебе? — «…очень даже ничего. Интересно, он из этой толпы, которые меня спасли от лифта?»
— Скажи мне свое имя.
«Надо же, какой требовательный, — она улыбалась и изучала его попутно. — Так, глаза добрые, уши сломанные — ага, борец, подбородок не выпячивает, значит не упертый…»
— Я, если честно, не испытываю желания знакомиться…
— Меня Хасан зовут, скажи мне имя, — слишком настойчиво…
«…Ничего, охрана в трех метрах, отобьемся…» Она рассматривала его, улыбаясь.
— Вот мой телефон, — кусочек бумаги спланировал на ее столик. — Я на тебе женюсь.
Вот так сразу и без тени улыбки на лице.
Она вздохнула. Мужчины в этом городе проявляли активность не только весной. У нее не было никакого желания даже отвечать улыбкой, и порой она открыто хамила, устав от назойливых приставал.
«Знаешь, я так одинока, мне так хочется познакомиться и переспать с кем-нибудь», — именно так она ответила утром в кафе, куда заехала купить сигарет, какому-то типу, который с первой же минуты разговора позвал ее к себе в гости на дачу, недвусмысленно намекая на «райское наслаждение». «Я даже тачку себе такую специально купила, чтоб на меня мужики внимание обратили». У бедолаги в кафе даже не нашлось слов ответить. Про машину, кстати, она не зря упомянула. Это был ее личный опыт, совмещенный с экспериментом.
Пару месяцев ранее она сдала машину в сервис и взяла у знакомых гаишников неприметную «девятку», которая стояла у последних без дела на стоянке. И вот удивительно, еще утром, не заплатив за бензин, потому что какой-то хлыщ на заправке вызвался ей помочь, в надежде на знакомство, в этой самой «девятке» она целый день проездила по городу, как человек-невидимка. Ей никто не улыбался, не просил телефон и не предлагал попить кофе. На следующий день она забрала свой автомобиль из ремонта и сдала в журнал статью под скромным названием — «Купить мужика».
Теперь вот еще один, сразу жениться собрался. Она рассматривала наглеца в упор, а он не смущался. Интересно, он видел, как она парковалась?
— Привет, дорогая… — Сапоги были выше всяких похвал, и она, не успев ответить, просто кивнула ему и переключилась на болтовню с подругой. Ничего нового или необычного — туфли, тряпки, сумки. Еще немного поболтав, заглянули перед уходом в дамскую комнату.
— И как он тебе? На минуту одну нельзя оставить…
— Да не знаю, обычный, — она посмотрела на свое отражение в зеркало. Волосы в хвостик, макияжа ноль, футболка дачная. — Все равно хороша, больше 25 не дать, правда? Ладно, захочет — найдет и без телефона, а там посмотрим. Ну что, до вечера?
Уже подъезжая к дому, увидев незнакомый номер на дисплее, не удивилась: при ее-то работе ее телефон неведомо откуда знали все.
— Алло?
— Привет, это Хасан, я тебе звоню, чтобы ты мой телефон записала, а то ты на столике оставила. Звони, мало ли что понадобится…
Часом ранее она оглянулась на выходе — уши сломаны, подбородок не выпячивает, а глаза другие — нахальные и насмешливые.
— Быстро ты, хорошо, запишу, спасибо…
— Если захочешь просто поговорить — тоже звони, есть же…
Она что-то пробормотала в ответ и наконец-то вошла в квартиру.
После развода она, пожалуй, скучала только по бассейну и своим псам. «Бросила чудесного человека со всеми удобствами», «… как начались небольшие проблемы, так ты и сбежала», «…ты неблагодарная, он тебя так любил, тебя Бог накажет» — малая часть того, что она услышала в свой адрес тогда. Ее, ушедшую в «никуда», даже без вещей, называли «бесчувственной сукой». Бывшего мужа, который остался в особняке и на машине, — «несчастным и брошенным». Если бы их энергия могла убивать, она давно бы превратилась в прах… К слову сказать, те, кто ее не осуждал, тоже недоумевали: все же было хорошо и благополучно, да и не девочка она уже свою жизнь заново строить.
Не оправдываясь, она старалась забыть все это быстрее. Бог наказывать ее не спешил, и, слегка спотыкаясь, ее дела шли все лучше и лучше. Через год она уже и забыла, что когда-то была беспомощной и зависящей от кого-то, и научилась справляться со всем сама. Легкий характер и работа расширяли ее круг общения, а вместе с этим и ее возможности в геометрической прогрессии, и очень скоро она совсем оправилась от всяких терзаний и угрызений.
Она дружила со всеми, и, чтобы решить какой-то вопрос, ей достаточно было набрать номер. «Кто владеет информацией — тот владеет миром». Она взяла это за девиз и умело этим пользовалась. Нет, конечно, она не продавала секреты, она просто знала нужных людей во всех сферах и плоскостях, начиная от стрижки домашних животных и заканчивая самыми-самыми, о которых вслух было говорить не принято. Она дружила со всеми, работа приносила ей удовольствие, неплохой заработок и не ограничивала во времени. Свободное время она проводила в ресторанах и клубах, путешествовала по миру и опустошала модные магазины. Была довольна собой и своей жизнью.
Лучшая подруга ругала ее: «Ты, как бабочка, летаешь и живешь на радуге. Хватит деньгами швыряться, купи себе пару квартир. Что ты в старости будешь делать?».
Подруга была права, но копить и быть серьезной она не умела, она жила здесь и сейчас, и если видела что-то, от чего у нее сердце замирало, она без колебаний это покупала. А сердце у нее замирало, в основном, от дорогих кабриолетов и туфель, и порой она, опустошив свой кошелек, занимала у друзей или банков, чтобы купить то, что хочется. Отдавала она так же легко, как занимала. Вообще это была какая то приятная для нее закономерность: как только она занимала деньги на новый автомобиль, на нее как с неба падал новый заказ на очередной проект, и деньги приходили. Но подруге она, тем не менее, озвучивала лишь половину стоимости своих покупок, чтобы та совсем уж не «душила» ее нотациями.
Ее называли сумасшедшей, когда она выкидывала сумму, эквивалентную стоимости авто, на сапоги или сумку. Ей снисходительно усмехались вслед — «…бездушная сучка, прожигающая жизнь», «…и везет же некоторым, не иначе себе „папика“ нашла…». Ну и, конечно, ее постоянное присутствие во всех модных ресторанах и клубах, дружба и постоянные посиделки в разных, порой совсем уж сомнительных компаниях, ее циничность и наплевательское отношение к мнению окружающих — для большинства это давало уверенность в ее окончательной испорченности. Она лишь смеялась, а порой и хамила в ответ, и Божьего наказания не боялась.
Самое страшное, чем ее можно было наказать, уже произошло в ее жизни, поэтому все остальные невзгоды она воспринимала не более чем как досаду, как поползшую некстати стрелку на чулке.
«…Надо новые чулки прикупить, осень скоро…», — последняя мысль, и она наконец-то уснула…
— Привет, это Хасан. Как дела?
Она привыкла к его постоянным звонкам. Он не обижался, когда она была занята сутками и, собственно, и не просил о встрече. Он постепенно становился для нее собеседником, вытесняя ее разговоры с самой собой. Теперь она все рассказывала ему: все ее недовольство, все ее победы, все покупки и планы — она не кокетничала с ним, не советовалась, не жаловалась. Он спрашивал, она отвечала. Если уж быть честной, она даже не помнила его лица — ежедневно встречаясь с полусотней разных персонажей, не мудрено забыть, кого ты видела всего пять минут пару месяцев назад. Но странным образом она нуждалась в нем, и, если он не звонил, она психовала, не из врожденного, а из приобретенного, но все же эгоизма. Привыкнув к разговорам с ним, она злилась, что что-то есть важнее ее..
«Глупость какая, он и не обещал ничего, и не надо, обойдусь». Но ждала его звонков и радовалась им, и опять говорила, говорила, вываливая на него все свои эмоции. Его немногословность радовала ее, он не давал советов, но его определенно интересовала любая мелочь прошедшего дня. За эти месяцы она ни разу не позвонила сама, при всей ее болтливости и легкости в общении, она как будто смущалась его, что вообще было ей несвойственно….
«Так и что мне теперь делать?» — она оглядела свою махину с двумя вспоротыми колесами. Если уж она терпела катастрофы, то они, как правило, были глобальными.
Она пролистала записную. Все ее многочисленные знакомые и друзья, конечно, понесутся спасать ее. Но в два часа ночи как-то неудобно поднимать людей с постели. Несмотря на ее бесцеремонность, она после полуночи никогда никому не звонила, только совсем близкому ограниченному кругу.
«Катя меня точно не спасет, вторая Катя с мужем на даче, муж другой подруги в отъезде, в кармане сто рублей — спасовцам[1] платить нечем…». О том чтобы оставить здесь машину, не было и речи: если в этом захолустье от автомобиля что-нибудь и останется, то двадцать километров до шоссе ей точно не осилить. Остается вариант дождаться проезжающих, но рисковать в глуши в два часа ночи как-то не хотелось.
Хасан снял трубку, как будто сидел и ждал:
— Ты в порядке?
— Я отлично, извини, что так поздно, но у меня машина не может ехать, а я одна, вокруг лес, в общем, «Спас» не могу вызвать…
— Ок, я понял, где ты? — Еще бы он понял ее сбивчивые объяснения. — «Где-то, километров 70 по Мурманке[2], потом направо километров 15 и, наверное, налево еще метров 700». Одной из ее отличительных особенностей был топографический кретинизм: годами наезженный путь порой казался ей незнакомым, и она периодически проскакивала поворот.
— Я сейчас перезвоню тебе…. — и гудки в трубке.
«Дорогая, ты сейчас побила все рекорды идиотизма: ты даже лица его не помнишь, все, что тебе известно, — имя и номер телефона. Вокруг ни души, часовая стрелка подбирается к двум, причем ночи, а ты вот подробно рассказала, где ты одиноко замерзаешь на пару с автомобилем. С таким же успехом ты могла подарить три миллиона первому встречному… Так, не будем думать гадости, все нормально. Что там у меня есть в багажнике… Ага, а еще говорят, я непрактичная: не каждый возит в машине в августе угги и дубленку — уже легче. Еще бы элегантный парабеллум[3] — и можно быть спокойной…»
— Алло… — эти минуты до его звонка показались ей часами, — слушай, я сейчас не могу приехать… — В этот момент ее трубка пискнула и сдохла.
«Черт… и что теперь?..» — она была готова ударится в панику. «…Ладно, то, что он не может приехать….», ну, собственно, она и не ждала. Нет, ждала, конечно, было как-то противно на душе. «Потом об этом подумаю… Теперь-то что? Два колеса в хлам, телефон разряжен, в кошельке максимум рублей сто двадцать, надо бы заначку сделать в машине, бутылка воды, полпачки сигарет…». И в теплой одежде она не замерзнет. Больше ничего в голову не приходило. Звенящая тишина вокруг, и до ближайшего населенного пункта километров десять, до основной магистрали — двадцать. «Да, дорогая, ты мастер…»
Она проснулась от стука по стеклу, и сразу как будто ледяной водой окатили: снаружи стояла толпа. Фары, направленные на их спину, не давали ей рассмотреть лица, но их была именно толпа. Они стояли вокруг машины и заглядывали в окна.
Сердце заколотилось, ее всю трясло… Плакать и кричать, конечно, было бесполезно. Она завела мотор: «Не уеду, так хоть перееду парочку, испугаются, убегут…» Они начали тарабанить по стеклу и дергать дверную ручку. Через секунду один из них прижал к стеклу листок, на котором было написано «Хасан», и знаками показал, чтобы она открыла окно. Она опустила стекло на сантиметр.
— Извините, мы вас не хотели напугать. Мы от Хасана, он не смог приехать, нас попросил.
Понимая, что даже если она не верит и не выйдет из машины, при желании они легко ее вытащат, как из раковины, «будь что будет», она разблокировала двери….
— Идите в нашу машину, грейтесь. — Ее все еще трясло как в лихорадке, она даже говорить не могла.
Молча рухнула на переднее сиденье ближайшей машины, наблюдая, как сноровисто они откручивают передние колеса. Она заметила, что они разглядывали ее, не в лоб, а как бы невзначай. Молодые, не больше 20. Она думала, что Хасану как минимум 25–27. «И где он только среди ночи нашел этих детей, — она посмотрела на время, — и собрал за пару часов?»
— Давайте кто-нибудь из нас за ваш руль сядет.
Она, молча, пересела на пассажирское сиденье в свой автомобиль.
Так же молча доехали до города — четыре машины по четыре или даже пять человек в каждой. Водитель ее машины, несмотря на почти детское лицо, вел машину профессионально, мягко и без рывков.
— Скажите адрес, — единственное, что он произнес за все время в пути.
Потом, опираясь на его руку, она дошла до квартиры и, пробормотав слова благодарности, рухнула в кровать, не снимая даже угги.
Проспав почти сутки, она вспомнила, что мобильный где-то валяется, поставила на зарядку и обнаружила кроме кучи эсэмэс одно от Хасана: «Позвони, как проснешься».
В мягкой, теплой пене происшедшее уже не казалось таким ужасным. «И везет же тебе, дорогая, на хороших людей, определенно тебя ангелы хранят. Однако ты недобрая, не зная человека, успела надумать гадостей…»
— Привет, спасибо тебе большое.
— Выспалась? Да не за что, все в порядке.
— Как же не за что, я теперь всю жизнь экономить на салоне буду, волосы красить не надо, буду натуральной седой блондинкой.
— В следующий раз позвони и скажи, куда едешь, и телефон заряжай, — рассудительный и серьезный. Понял ли он шутку, осталось загадкой.
— Ты уже завтракала?
— Я не завтракаю…
Собственно говоря, это обстоятельство и спасло однажды ее жизнь.
— Мы же договаривались на год! — ее возмущению не было предела, ведь знала же, что нельзя без договора отдавать деньги. Хотя, что уж там, в этой стране можно подписать кучу бумаг, а потом они в лучшем случае могут украсить туалет.
— Детка, цены растут, моя квартира новая, у меня ее с руками в один день оторвут. — Хитрая цыганка понимала, что жиличке придется вывозить мебель, которую она только купила, да и деньги она отдала этой пройде за три месяца, но с условием, что потом будет платить ежемесячно и цена в течение года не поднимется.
— Я вам ключи утром привезу! — она психанула и решила съехать.
Не такая и волшебная эта квартира, правда, дом новый и очень даже приличный двор, но ежедневные пробки с Пионерки[4] в центр и непрекращающийся соседский ремонт ее уже достали, так что, скорее всего, она ничего не потеряет при переезде.
Так, пару звонков тем, кто поможет с вещами и мебелью, осталось еще найти, куда это отвезти. «Что там у нас на повестке дня… Купчино[5] — точно нет, центр — дорого, вот неплохая…»
— Спасибо, я поняла, — посмотреть можно на следующей неделе.
«Боже, помоги мне…» Через два часа и пять чашек кофе желаемое найдено. Васька[6], парковка есть, ванна, балкон и без мебели — идеальный вариант. И заехать можно хоть сейчас. «Так, время… время уже только для сна, перееду утром».
Загрузив фургон любезно спасших ее заказчиков, которые даже не спросили, почему именно в шесть утра надо перевозить мебель, прижав кота, она отправилась на новое место.
«Для жильцов дома по адресу Ильюшина, дом 4, сегодняшний завтрак оказался трагическим. Стрела башенного крана рухнула на жилой дом и прорезала его до шестого этажа. Жильцы дома в данный момент эвакуированы. Четыре человек погибло, жертв может быть больше, это возможно будет выяснить после разбора обломков. Следите за новостями на нашем канале», — все питерские телеканалы говорили только о трагедии.
Она обожглась горячим кофе — утром в 6 утра она покинула квартиру на 8 этаже, которая через час-полтора, судя по новостям, превратилась в руины.
— Ну что, договорились? — Голос Хасана в трубке вернул ее в действительность.
— Договорились… — «О чем, интересно?»
— Тогда я тебя жду.
— В смысле?
— Эй, алле! Я сказал: не завтракать — плохая привычка, будем исправлять. Спускайся, я тебя внизу жду.
— Сейчас? Но у меня еще волосы мокрые, и я не одета, и вообще…
Так и случилось, и во вторую встречу она предстала перед ним опять растрепанная, без макияжа, в джинсах, футболке и шлепках.
Он оказался ниже, чем она его помнила, и как-то мощнее. Обросший, тоже в джинсах и шлепках на босую ногу. И теперь, при утреннем свете, она поняла, что он определенно моложе двадцати пяти. И очень хорош собой.
— Ну что, пойдешь за меня замуж? — между омлетом и кофе…
— Справишься со мной?
— Зачем с тобой справляться, ты ж не лошадь….
Прямой, простой, без изысков, с ямочками на щеках и добрыми глазами.
— Я тебе только жизнь испорчу, я капризная и вздорная.
— Как-нибудь решим эту проблему.
«Ах, вот как, значит, я уже и проблемой стала».
Их завтраки стали почти ежедневными, он приезжал и ждал ее внизу. Она, не особо заботясь о нарядах и макияже, спускалась, и они ехали куда-нибудь в центр.
Ей было просто и спокойно, она по-прежнему рассказывала ему о своих планах, о работе, о всяких смешных и не очень казусах своих будней. Когда у них было свободное время, после завтрака они бродили по городу, где, буквально на каждом шагу, он рассказывал ей исторические факты: он оказался просто ходячей энциклопедией и помнил что, где и когда построили и где кому памятник установили. Несколько раз он ждал ее возле дома или звонил, и просил спуститься, и отдавал ей разные фрукты и шоколадки.
Как-то мягко, постепенно, без громких потрясений, без бурного романа и признаний он стал частью ее жизни, и они теперь завтракали вместе уже на кухне. Это скорее было похоже на жизнь двух друзей, проживающих под одной крышей: у каждого из них были свои интересы, каждый проводил время со своими друзьями. Он порой, уходя утром, коротко кидал, что пару дней его не будет, и она желала счастливого пути, не спрашивая, куда он едет. Она, правда, уезжая из города, предупреждала его, куда она едет и когда вернется.
— Я иду в ресторан с друзьями, не хочешь со мной?
Он отказывался, и она уходила, недоумевая.
Иногда она не видела его несколько дней или недель, но его телефонные звонки никогда не прекращались. Она не интересовалась, где он, а он ничего не рассказывал. Она не скрывала, что ходит в рестораны или ночные клубы, когда он уезжает, и он не выражал никакого недовольства, как-будто ему было все равно. Это были совершенно непонятные, но в то же время не душившие ее отношения. Она была абсолютно свободна в выборе своих поступков, и в то же время они жили вместе.
Однажды, во время его очередного отъезда, когда она была на какой-то вечеринке, ей показалось, что она видит его лицо. А потом она потеряла его из вида. «Быть того не может, зачем бы ему врать?»
Она ничего не сказала ему позже. И даже увидев его в кафе однажды днем, где он увлеченно болтал с блондинкой, наматывая ее «естественно крашеные» пряди себе на палец, не спросила, что происходит. За два дня до этого он сказал, что уедет ненадолго.
Она решила не портить себе нервы и не выяснять отношения. Просто взяла билет на первый чартер, кота отправила в ссылку и улетела отдыхать. Телефон она, естественно, отключила.
Больше, чем обувь и дорогие машины, она любила только путешествия. Ее сердце останавливалось, когда лайнер разгонялся для взлета, и каждый раз она клялась, что никогда больше не сядет в самолет. Но буквально через три месяца ее ноги помимо ее воли двигались в сторону авиакасс. Путешествия не только забирали ее деньги, они давали ей силы, она забывала в них обо всем на свете и всегда возвращалась как будто обновленная. Как будто она не улетала, а умирала на несколько дней и потом с новыми силами возвращалась в земную жизнь.
Он ждал ее у подъезда. Осунулся. «Надеюсь, он не все пять дней провел под окнами».
— Почему ты не заходишь? У тебя же есть ключи. — Она решила не вспоминать ему крашеную блондинку, тем более что неделя дайвинга убила в ней весь негатив.
— Хорошо отдохнула? — он взял ее чемодан.
Ей это понравилось — ни выяснений, ни вопросов, ни упреков, ни скандалов — прошло и прошло.
— Пойдешь со мной в ресторан? Я тебя с братом познакомлю.
Вообще-то у нее были другие планы. Каждый раз, возвращаясь из поездок, она неслась к подруге, ребенка которой она обожала, а вечером к друзьям. Но, наверное, для него это важно, раз он даже в ресторан ее зовет. А может, объясниться хочет. Да еще и с родственником собирается знакомить.
— Хорошо, пойдем.
Она любила ночной Питер. Днем она тоже его любила, но с наступлением темноты он становился совсем другим — более роскошным, каким-то душевным и стопроцентно своим. Не было ни одного приличного ресторана или клуба, где бы ее машина не засвечивалась в течение ночи. Плавно перетекая из одного заведения в другое, выслушивая новости, из которых больше половины были сплетнями, ловя на себе взгляды знакомых и не очень и отдавая взамен свои, она чувствовала себя как рыба в воде.
Это определенно был ее мир, который те, кому был этот мир недоступен, называли пустой фальшивкой. Как бы это ни называлось, она любила дорогие авто на паркинге, любила тусовщиков, она любила фейсконтроль, зная, что внутрь пропустят только самых-самых, даже не смущаясь, она любила эту атмосферу. Ночная жизнь была ее привычкой, она не задумывалась, пойдет или нет. Она не выбирала наряды, для нее это не было каким-то особым событием. Она не раздавала всем знакомым журналы, где освещалась ночная жизнь и мелькали ее фотографии. Это было само собой разумеющееся, что она там, и это определенно ей нравилось. Не было никаких громких скандалов или разборок — ничего общего с ночной жизнью девяностых.
Тусовка в нулевых — это респектабельный закрытый клуб. Ночная жизнь в начале двухтысячных была самая интересная. Потом уже в хороших ресторанах замелькали поддельные бренды, на парковках китайские авто с претензией на «люкс» и красные лаковые сапоги, а посетители литрами пили пиво и выясняли отношения. Нет, это уже был не Питер, это были не рестораны, а столовки, как она их называла, это уже наступала какая-то серая усредненность.
Обо всем этом она думала, сидя с ним в недавно жутко модном месте и разглядывая чью-то сумку с огромными буквами DG, выложенными пластмассовыми камнями, небрежно кинутую на столик.
«Интересно, какой ты на самом деле…», — она посмотрела на Хасана, пытаясь понять, что же дальше. Это понятно, что у него присутствует какая-то другая жизнь, но спрашивать не хотелось, а он ничего не рассказывал. Блондинку она ему не напоминала, но сама из головы картинку выбросить не могла. Это была не обида, не ревность, просто голый прагматизм — все и так понятно, зачем ей распыляться, если он и без нее хорошо проводит время.
— Это мой брат. — Ее выдернули из раздумий.
Возле их столика стоял… Хасан… Нет, конечно, Хасан сидел напротив нее, а рядом стоял еще один Хасан. В голове замелькали картинки: …вот она оглядывается, когда они впервые встретились — другие глаза… вот мелькнуло его лицо в ночном клубе… вот он наматывает на палец крашеные лохмы хихикающей дурочки… «Черт, да их двое».
— Это Хусейн, мы двойняшки, — как-то сразу, по смеющимся глазам Хасана, она поняла, что он знает о ее сомнениях. — Ты знаешь, что иногда рождаются двойняшки и иногда даже тройняшки.
Она знала. Но изо всех сил хотела бы это когда-нибудь забыть.
— Я могу взять их на руки? Я хочу их увидеть!
— Мммм… Понимаете… — доктор запинался и заикался, — думаю, что это невозможно…
— Почему? Я знаю, что они… — она не могла произнести это вслух. — Не бойтесь, я в сознании, я в порядке, я просто хочу посмотреть на них.
— Я не знаю, как вам сказать, это неприятно. Вы не можете их взять на руки… Мы доставали их практически по частям… Нет тел, только фрагменты…
— В смысле?
— Они умерли месяц назад и… — врач топтался и что-то мямлил.
— Как такое могло произойти? Я их чувствовала!!! Они же шевелились! Все же было нормально… — она задыхалась от боли и ярости, но держала себя в руках из последних сил. Боль в животе и слабость не давали ей говорить, и она почти шептала. — Немедленно объясните мне! Слышите? Вы не имеете права, я хочу увидеть своих детей… — только бы не заплакать, только бы не броситься и не разодрать его виноватое лицо. «…Дыши… дыши глубже…»
— Это перистальтика, они уже замерли, так бывает, это невозможно объяснить, все было в порядке, никаких отклонений. Я вас прекрасно сейчас понимаю, это сильный стресс для любой женщины.
«Ты не понимаешь, придурок, это не стресс»… Ее мир в одночасье рухнул днем ранее, в десять пятнадцать, когда молодая кореянка, только что окончившая институт, позвала ее на УЗИ и спросила, как давно ее осматривал лечащий врач и когда делали последний забор крови.
— Что-то не так? — она, замерев, ждала ответа…
Кореянка вызвала доктора и медсестер, и она даже не успела опомниться, как оказалась в операционной. И теперь этот эскулап пытается утешить ее.
— Так бывает, редко, но случается… все в руках Божьих.
Она собрала остатки сознания и вздернула подбородок: — Я вас правильно сейчас поняла? Я провела под вашим личным наблюдением восемь месяцев. Вы ежедневно слушали и осматривали меня. Я сдавала все анализы и принимала все прописанные вами медикаменты. Вы ежедневно принимали от меня мзду за отдельную палату и персональное наблюдение. И мои дети умерли внутри меня месяц назад, а теперь, перенеся две операции, потому что при первой вы забыли фрагмент одного ребенка, и я чуть не отправилась на тот свет, — ЭТО все по воле Божьей? Я правильно все услышала? — она уже кричала, сжимая его руку. Она бы хотела убить его сейчас.
Вбежавшая медсестра сделала ей укол…
Она не помнила, как она оказалась дома. Доктор платной клиники, приехавший на дом снять швы, посетовал, что правды она все равно не найдет. Ей уже было все равно, она не испытывала никаких эмоций. Ей не нужна была правда. Дни, недели и месяцы менялись за ее окном, она оставалась безучастной ко всему. Она не разговаривала ни с мужем, ни со свекровью, ни с родными или друзьями, которые приезжали ее навещать. Она не выходила из дома, не смотрела телевизор и не читала. Ей было все равно, что происходит вокруг. Они все говорили с ней, муж пытался как-то привести ее в чувство и даже однажды запустил собак в дом — они вились и поскуливали вокруг нее, лизали ей руки и пытались достать до лица. Она не притворялась безучастной, у нее просто не было ни сил, ни желания, ни цели… Она ничего не чувствовала и была как в ватном коконе.
Через восемь месяцев она, как ни в чем не бывало, спустилась к завтраку.
Каждый раз она пресекала все разговоры о случившемся и пыталась убить в себе воспоминания. Но эта боль не проходила и не притуплялась ни через год, ни через пять…
Каждый раз, увидев в жизни или в фильмах двойняшек, не важно — детей или взрослых, она жадно хватала воздух и старалась не думать о прошлом…
— Эй, ты в порядке? — братья склонились над ней. — Ты белая, как бумага, тебе плохо?
— Извините меня, приятно было познакомиться, извините… — если сейчас она не убежит отсюда, то разрыдается. Пусть лучше они считают ее слегка не в себе, чем объяснять что-то. Она чувствовала, как слезы душат ее, и в груди как будто опять стянуло стальным обручем. Определенно, кто-то или что-то издевалось над ней самым изощренным способом…
Вместе братья были единым целым и, дополняя друг друга, сливались в одну личность. Но поодиночке были полярно разными.
Серьезный и рассудительный Хасан, несмотря на свои домостроевские замашки и внешнюю суровость, смотрел на мир бесконечно добрым и каким-то очень взрослым взглядом. Он как будто был более беспомощен в мире, не приспособлен к этому огромному мегаполису. Он напоминал ей персонаж какого-то фильма, доброго и очень умного, который вырос на необитаемом острове в дикой природе и не знал теперь, как устроить жизнь среди людей. Он не любил рестораны и ночные клубы, с ее друзьями он был угрюм и немногословен. Ему было без разницы, где покупать джинсы или обувь, ему было наплевать на автомобили, все, кроме спорта и истории, ему было неинтересно. И у него было просто гипертрофическое чувство вселенской справедливости — он всегда подходил к старикам на улице, заговаривал с ними о жизни, а они охотно отвечали ему, увидев в нем благодарного слушателя. В магазинах он порой накупал продукты какой-нибудь старушке, увидев, что в корзине у нее лишь каша и хлеб, и потом они отвозили ее домой. Он успокаивал плачущих женщин, если они встречались им на пути, и мог остановиться на детской площадке, чтоб поиграть с детьми, которые с визгом на нем висли. Ему до всего было дело.
Хусейн был другим — открытый, свободно себя чувствовал в любой компании и легко заводил новые знакомства. Позже, если она ходила по клубам, он всегда соглашался ее сопровождать и, не навязывая свое общество, был всегда неподалеку, пока она упивалась ночными встречами с друзьями. Он разбирался в новинках модных домов, автомобилях и новых фильмах. Он был как бы более подвижен, более гибок в суждениях, больше говорил и улыбался, чаще шутил и вообще казался душкой. И именно казался, потому что глаза его, улыбаясь, были все же колючими и жесткими. И ей он казался циником, как и она сама.
Теперь уже, когда все встало на свои места в ее голове, она попыталась глубоко запрятать свои эмоции. «Что поделать, если когда-то мне не повезло, может таким образом Бог ошибку исправил? И опять послал мне двойняшек. Правда, каким-то странным образом. Неисповедимы пути…».
Она скинула туфли и вытянулась в кресле. Спать хотелось нестерпимо, ночь была совсем короткой. Вернувшись с одного мероприятия часа в три, в семь утра она уже была на Крестовском[7]. Свадьбы, корпораты[8] и презентации шли день за днем, она только и успевала заскочить домой и переодеться.
«Хорошо тебе, ты вообще ничего не делаешь, только деньги гребешь», — так ей обычно говорили. Так именно все и выглядело. Она литрами пила кофе в ресторанах, каталась на яхтах и теплоходах и позировала фотографам многочисленных пати[9]. То, что у нее не оставалось времени поспать, а порой поесть, оставалось за кадром.
Вот и сейчас есть только пара часов, чтобы привести себя в порядок, попутно отвечая на четыре входящих линии по двум телефонам.
Да еще Комитет по культуре запросил развернутый сценарий городской ярмарки. Ей отчаянно хотелось их банально послать, потому что в те деньги, которые ей выделили на эту ярмарку, не то чтобы все не уложить, а даже из подземки артистов не найти. Загвоздка в том, чтобы послать, была в том, что Комитет ей не платил, ее наняли подрядчики. Она зашла на сайт мэрии и удивилась, что бюджет-то выделили приличный, около шести миллионов. А вот тендер выиграла какая-то компания, которая этот бюджет и получила.
Как это принято, компания нашла субподрядчиков, а те других. Непонятно, сколь длинная была цепочка, но до нее дошло только пятьсот тысяч. Ее заказчики заламывали руки и умоляли взяться за заказ, обещая через полгода заказать Рождественскую ярмарку, а уж там-то будет больше денег. И как только она согласилась, видимо, разум в тот момент выключился, тут-то и началось. Заказчики на все вопросы вышестоящих по цепочке ссылались на нее, ее задергали отделы культуры всех районов и Комитет из мэрии. Ее телефон разрывался круглосуточно, и начальники всех мастей требовали немедленно развернутые сценарии. Площадок городских было около 20, да еще в некоторые дни две — три ярмарки умудрились поставить одновременно в разных местах. Никакие разумные объяснения на заказчиков не действовали, и трудность объяснить что-то мэрии состояла в том, что деньги-то выделили, но тут же их и украли. А она теперь, получается, крайняя, сделать нужно хорошо, а сделать не на что. И не пойдешь же в мэрию рассказывать, что денег нет. Ее непосредственные заказчики, немного поплакав, надеясь напрасно на ее доброе сердце, все же удвоили бюджет, но и это было каплей в море. И теперь уже ей пришлось умолять артистов и звуковиков работать в прямом смысле почти бесплатно.
И вроде бы все уже складывалось, и она чудом вписалась в мизерный бюджет. Так нет же, теперь начальники всех районов и мастей хотели лично ее видеть, и слышать, как все пройдет. И встречи требовали, все как один, ранним утром. А если учесть, что с мероприятий она возвращалась часа в три ночи, встречи с чиновниками в девять утра ее просто убивали. Через три дня она, обозлившись до крайности, позвонила своим заказчикам и рявкнула в трубку: «Можете приехать и забрать свои деньги, мне этот заказ не нужен». И заказчики, опять поплакав, все же согласились ездить на эти встречи вместо нее, только теперь со встреч звонили, не переставая, так что поспать ей все равно не удавалось. Что уж говорить, не работа, а просто сахар…
Она ополоснула лицо после маски — спасибо подруге, только ими и спасалась. «Ну что, дорогая, — она посмотрела в зеркало. — Любишь дорогие игрушки, люби и зарабатывать».
И вышла на парковку, счастливая и сияющая.
Волейбольный мяч упорно летел только в их сторону, и девушки, томно перебирая ногами, как бы невзначай принимая многообещающие позы, поднимали и прижимали его к груди, как будто это и не грязный мяч вовсе, а что-то очень важное для них.
Она привыкла к тому, что их столики в ресторане постоянно толкали, случайно проливали напитки, и в супермаркете кроме братьев просто некого было спросить о чем-либо. Эти двойняшки как магниты притягивали женщин. Она не ревновала, лишь наблюдала за всем этим, как смотрела кино.
Ей вообще было непонятно, что Хасан в ней нашел. Нет, это понятно, что не заметить ее было невозможно. Но такие, как он, как правило, выбирают скромных и послушных. Он был такой весь правильный и рассудительный не по годам, что у нее порой зубы сводило от его идеальности.
— Пойдешь купаться?
— Нет, не хочу, почитаю книжку, — купаться как раз-таки хотелось. Но утром ей не удалось переспорить братьев, и она пообещала не раздеваться на пляже. «В конце концов, не девочка уже, кожу сберегу». А в длинной тунике лезть в воду не хотелось.
— Что читаешь? Посмотришь за ключами? — связка с брелком «Мерседес» упала на плед.
Она оторвалась от книги. Ну, конечно, она единственная на этом пляже, к кому можно было обратиться этой парочке пижонов, и, естественно, брелок определенно должен был произвести магическое действие. — Машина дорогая… можем поехать в другое место искупаться. — Один подмигнул. — Если хочешь…
Она уткнулась в книгу, не имея ни малейшего желания отвечать, и даже послать их ей было лень.
Почти ежедневные мероприятия не оставили ей ни малейшего шанса улететь из города в такую жару. А сидеть дома тоже невыносимо. Братья отказались с ней ехать на пляжи какого-нибудь модного ресторана с шезлонгами и барами, и большинством проголосовали за Разлив[10]. Ни шезлонгов, ни баров, ни даже элементарных урн. Она злилась на себя за то, что согласилась: «Идиотка, надо было одной ехать. Не хотят — и не надо».
— Вы с ума сошли! — она подскочила. Братья принесли воды в бутылке и теперь поливали ее, дурачась, как дети. — Хватит, вы мне книжку забрызгали! — «Ни покупаться, ни почитать…»
— Это чьи ключи? — Хасан вопросительно посмотрел на нее и поднял «мерседесовский» брелок.
— Хорошо поплавали? — ей было лень объяснять братьям, к тому же интересно, что будет дальше.
— Не ругайте ее, они сами к ней пристали, — сердобольная бабушка, нянчившая внука в тенечке, решила ей «помочь». Что уж там творилось в ее голове, осталось непонятно.
— Кто к тебе пристал? — Хасан злился, когда она не отвечала. — Отвечай, я тебя спрашиваю.
— Уффф…. Ну и жара… Может, за мороженым сходим? — Хусейн явно пытался купировать ситуацию.
Было заметно, что народ вокруг ждет спектакля. Она так и молчала, глядя на происходящее через темные очки. Наглые и самоуверенные хозяева ключей не спешили к ним, увидев возле нее двоих братьев, выжидали чуть на расстоянии. Бабушка вся превратилась в слух, и, когда братья ушли, прихватив связку ключей, дала волю любопытству: — Они что же, братья?
Она кивнула, заметив, что вокруг стало тише: всем было интересно, и даже волейболистки подвинулись ближе.
— Спортсмены, наверное? — Бабуля была определенно провидицей, узреть в накачанных двойняшках братьев-спортсменов не каждому под силу. — И какой же твой?
Она мысленно зааплодировала стоя: бабуля была решительна, до этого она только слышала сплетни об их странной троице, но вот так в лоб спросить никто и не решился. Пляж замер, она даже слышала плеск воды.
— Оба… — она уткнулась в книгу, пытаясь не расхохотаться в голос. Она любила эпатировать окружающих, пусть теперь чешут языками.
Ей приписывали почти всех ее заказчиков, а также артистов и режиссеров, владельцев и арт-директоров ночных клубов и даже ее собственного брата. И даже услышав однажды от кого-то, что она лесбиянка, лишь расхохоталась и бросила: «Почему бы и нет?» Судя по слухам, у нее была бурная личная жизнь. Она никогда не опровергала этих сплетен — зачем? «На чужой роток не накинешь платок» — так обычно говорила ее бабушка. Разумеется, к ней пытались приставать, но она умела отбить охоту к приставаниям легко и безболезненно.
Здесь все говорили обо всех, причем абсолютно беззлобно и без какого-то особого интереса. Просто так люди заполняли свое время между цезарем[11] и мохито. Теперь, когда она везде появлялась с двумя братьями, так же беззлобно людская молва приписала ей обоих.
Полоска света из-под двери гостиной и шепот.
«…Пять утра… С кем он разговаривает…?» Она открыла двери и бросилась к нему. Наверное, ему плохо: он стоял на четвереньках, глаза закрыты, что-то шепчет.
— Что с тобой? Давай я вызову скорую!
В следующий момент он выпрямился, встал во весь рост. Глаза так же закрыты и руки обращены ладонями вверх. Он молился.
Она никогда не ходила в церковь, но по привычке осеняла себя крестом и когда-то в детстве видела, как молилась ее бабушка. И вот теперь, в ее калейдоскопе жизни, сплошь состоящем из ресторанов, модных показов и презентаций, туфель и путешествий, — он молится в соседней комнате.
Нет, она, конечно, знала, что он мусульманин, он сразу ей сказал. Каждую пятницу он ездил в мечеть. И даже каждый раз, рисуя ей их будущее, считал само собой разумеющееся, что она примет ислам, но вот так вот открыто его религиозность она увидела впервые. И это ее шокировало. Она ни о чем не спросила его потом, а он ничего не объяснял. Просто сказал, что она может сидеть рядом и смотреть. Предложением она не воспользовалась. Но как-то вдруг осознала, что все его разговоры — не пустые слова и он действительно ждет, что она примет ислам. Но чем больше он рассказывал про свою религию, тем больше она понимала, что это невозможно…
— Я не поняла, ты забыл про мой день рождения??? — она негодовала.
— Нет, не забыл. А что?
С утра он уехал на тренировку, пока она спала, потом весь день она ездила по встречам. Он звонил ей, но с днем рождения не поздравлял. «Наверное, сюрприз на вечер готовит», — думала она. Вернувшись домой, она застала его сидящим у телевизора, но цветов в квартире не обнаружила.
Она протянула к нему сложенные ладоши и вопросительно подняла брови. Хасан, в свою очередь, не менее удивленно посмотрел на нее и спросил: «В смысле?»
— Ты даже мне цветов не принес!!! — Ей не нужно было от него ничего, но это же ее день рождения.
Пару месяцев назад она удивилась, что в новогоднюю ночь он просто лег спать, пробурчав, что это для него не праздник. Но отсутствие хоть маленького букетика для нее — это ее сильно возмутило.
— У нас не принято поздравлять. — Он действительно не притворялся, для него было странно, что она возмущается.
— Как это не принято? У тебя в семье не принято?
«Ну, не может же такого быть, дикость какая!»
— Не только в моей семье, мусульмане не справляют праздники. Только окончание Рамадана[12] и Курбан-байрам[13]. А день рождения — нет, никто не справляет, и не поздравляют. Извини, я не думал, что для тебя это важно, — он был обескуражен и смотрел на нее таким виноватым взглядом, что она остановила слова, которые у нее пытались вырваться. — Пойдем в ресторан? И цветы тебе купим.
Жизнь ее теперь разделилась на две параллельные. В одной была ее прежняя — работа, друзья, рестораны, путешествия, ее уверенность и постоянная улыбка. В другой — она была беспомощная и растрепанная, могла плакать без оглядки и наконец-то признаться, что она устала со всем справляться сама. Она пропадала из ее прежней жизни, набиралась сил и снова вливалась в нее. Часть своей жизни она проводила в модных ресторанах и в тусовках, а вторую часть — с Хасаном.
Она, нисколько не ощущая себя ущемленной, ставила машину на стоянку и ездила с ним на метро. А иногда даже бывала в каких-то непривычных для нее заведениях и, морщась слегка в душе, ела с картонных тарелок и пластиковыми приборами, стояла с подносом, как когда-то в школьной столовой у раздачи блюд. К слову сказать, это были нормальные кафешки, которые посещали 90 процентов населения, но она любила другие места. Да и не так уж часто были эти пластиковые тарелки, по ресторанам они ходили — тем, где было много спортсменов или по каким-то с национальной кавказской кухней. Где женщин, а уж тем более блондинок, было совсем мало и она чувствовала себя там белой вороной.
Спроси ее, она бы даже не смогла ответить, зачем ей все это нужно. Она не задумываясь просто была рядом с ним.
Друзья ее поначалу пытались вразумить: «…ты с ума сошла? Да ты себе можешь любого мужика зацепить, посмотри на себя!» Она прекрасно понимала негодование друзей и действительно могла себе позволить большее, по их меркам. Респектабельные и состоявшиеся всех мастей предлагали ей неоднократно «вечную любовь», все мыслимые материальные блага и покровительство. Она с искренней благодарностью отказывалась и обещания в «вечной любви» со смехом переводила в дружбу, и последние, кстати, потом неоднократно благодарили ее за эту самую дружбу.
И даже бывший муж, с которым у них в принципе наладились дружеские отношения, пытался ей открыть глаза. Переживал — не чужие ж все же люди после пятнадцатилетнего брака.
— Я еще понимаю, если бы ты себе кого приличного после меня нашла. Но молодого дага[14] — надеюсь, он не в ларьке торгует… Ты все ниже и ниже падаешь…
Она со смехом отвечала ему, что это он ее в свое время дагам отдал, и это было правдой…
— Ну что, красавица, давай говорить, раз пришла. — Дверь захлопнулась.
Их было человек десять, черноволосые, угрюмо смотрят на нее из-под бровей. «Даги, наверное, или чечены, черт их разберет». Ей казалось, что ее тело стало деревянным, она даже не могла разжать кулаки. Главное, не показывать им, что она боится. «Надо выровнять ситуацию, дернется — растерзают. Так, спокойно, они же горцы, они не будут с женщиной воевать… надеюсь».
— Ваша правота вне всяких сомнений, но что толку, вы меня порвете сейчас. Вы же мужчины, мусульмане, вам это чести не прибавит… Разве настоящие мужчины будут с женщиной разбираться?
— Я смотрю, ты грамотная очень, что тогда приехала сюда? — Один ухмыльнулся. Наверное, главный, сидевший по центру стола, напротив нее.
— Не грамотнее вас, раз сюда попала. — Призвав себе на помощь все «силы небесные» и вспомнив уроки актерского мастерства, она тогда с успехом выиграла эту в прямом смысле битву, расставшись с ними если не друзьями, но на хорошей ноте. Но эти полтора часа, пока она говорила, не останавливаясь, перевернули всю ее жизнь…
— Ты же знал, что там будут проблемы! Я же предупреждала тебя! А если бы со мной что-то случилось? Куча отморозков и я — ты вообще в своем уме был, когда послал меня «просто документы забрать»? — дома она накинулась на мужа.
— Да что с тобой могло случиться? Они бы тебя не тронули… Ну, или получила бы удовольствие, в крайнем случае… — он даже от футбольного репортажа не стал отвлекаться.
— Мы с тобой, на минуточку, не чужие люди, не в подворотне перепихнулись! Я твоих детей носила! — она задохнулась от негодования. — Мы пятнадцать лет прожили, а ты меня, как разменную монету, кинул!
— Ну не выносила же, — он усмехнулся. — Все нормально, разрулила с дагами?
И в этот момент все ее чувства к нему умерли. Как будто кто-то нажал выключатель в душе.
Позже она никогда не распространялась об этом. Свекрови, проклинавшей ее. Родителям, не понимавшим ее бессеребренности, когда она ушла практически на улицу из особняка, не затевая раздела имущества. Друзьям, отвернувшимся от нее. Она никому не стала объяснять подробности. Она была благодарна ему за пятнадцать лет жизни и желала только счастья.
Теперь, рядом с Хасаном, она опять была как за высокой каменной стеной. Он бы убил за нее, она не сомневалась в этом ни минуты. Если бы ей удалось совместить две стороны своей жизни, она, наверное, чувствовала бы себя абсолютно счастливой. Но взгляды на жизнь у них были абсолютно разные.
— Не ешь левой рукой, ты так шайтана кормишь…
Возможно, в детстве она бы и восприняла это как-то по-иному, но теперь это лишь вызывало у нее усмешку. Но левой рукой есть перестала, опять-таки чтобы не спорить по пустякам. Также, не теряя времени на споры с ними, в которых она, кстати, никогда не выигрывала, она сменила шорты на длинные юбки. Просто выбрала из вороха пакетов, которые он принес однажды, то, что ей понравилось. В пакетах были только длинные юбки и куча платков-шалей.
Когда ей хотелось надеть что-то уж совсем короткое, она натыкалась на его изумленный взгляд, и он коротко кидал: — Ты в этом на улицу пойдешь? — и она шла переодеваться.
И бесконечные разговоры о будущем, которое она ну никак не могла принять.
— Я не могу жениться не на мусульманке, — он заводил эти разговоры постоянно. Нет, он не давил на нее — просто как бы между прочим заговаривая о будущем.
— Посмотри на меня, я тусовщица, я не религиозна, я даже в церкви не была ни разу. Я пью, курю, хожу по ресторанам. Мне нравится моя жизнь, моя работа. И потом, я читала, мусульманин может жениться на христианке.
— Может, кто-то и может, а я хочу, чтобы моя жена была мусульманкой.
— Ну… может быть, пока не поздно, тебе другую кандидатуру на роль жены присмотреть? — она вздохнула. — Послушай, это, в самом деле, не шутки. Я хочу, чтоб ты знал, я не хочу менять религию. Не потому, что мне что-то в религии не нравится. Просто я другого склада человек. Я выросла в другой среде, — она не знала, как еще объяснить.
— При чем здесь, где ты выросла, я тоже в Питере вырос. И потом, тебе ничего не надо менять в себе. Ты же веришь, что Бог один? — Она кивнула. — Вот видишь, ты и сама все знаешь.
— Ты пойми, верить-то я верю, но я же не молюсь, живу себе, как хочу, и не собираюсь это менять. Давай представим, что я приняла ислам и мы женаты, что дальше? Нарисуй мне картинку. — Свою жизнь она могла описать в будущем, она знала, что хотела и как ей это получить. А будущая совместная жизнь с ним была для нее какой-то абстрактно-туманной.
— Ничего не изменится, поверь. Просто ты не будешь курить, тусоваться по клубам, это для тебя же лучше. Хочешь — продолжай работать, не хочешь — сиди дома. Молитвы — тоже твое дело, это ты для себя делаешь. Ты что, думаешь, ислам — это тюрьма? Наоборот, это для души свобода.
«Ему бы проповедником быть»… — улыбалась она в душе.
— Ты уже сейчас заставляешь меня длинные юбки носить, а еще и платок, а что дальше будет? Ты же вообще меня не слушаешь, тебе все не нравится.
Он был слишком серьезным и правильным для нее.
— Русские женщины всегда длинные юбки носили, ты же историю преподавала. Это не я придумал, нормальные женщины напоказ ничего не выставляют. Конечно, ты должна голову прикрывать, это, кстати, и в христианстве есть.
— Все, спасибо, я поняла. А теперь ты представь — у меня в день минимум пять встреч, и заказчики все сплошь чиновники и бизнесмены. Я на встречу пойду в платке и юбке до пят? Я что, книжки про Бога продаю или пиаром и праздниками занимаюсь? Кто со мной дело будет иметь, если я замотанная буду ходить?
— Значит, не нужны тебе такие заказчики. Зачем тебе работа, где с тобой дело имеют, потому что у тебя все напоказ.
Вот так, все просто…
— У меня не напоказ, я хожу в костюмах, и это нормально. Мы живем в Питере, а не в где-то в арабской стране. И я не понимаю, чего ради я буду менять работу, жизнь и свой гардероб.
— Это все ради тебя. Мы в мир голыми приходим и уходим так же, надо о душе заботиться.
Они, определенно, говорили на разных языках.
— Моей душе очень комфортно в костюмах и на хорошей работе! Давай мы или перестанем друг другу мозг парить и разбежимся, или найдем какое-то разумное, цивилизованное решение, и ты прекратишь меня прессовать, — она решила поставить точку, хотя это был уже не первый подобный разговор. Хасан как будто не слышал всех предыдущих, и каждый раз все начиналось заново. Одни и те же слова, доводы, убеждения.
— Дорогая, плохо тебе?
Друг ее был самый что ни на есть настоящий.
Они с К. всю ночь протусовались по клубам, периодически встречая его в разных местах. И вот теперь он участливо ей звонил — мы с друзьями едем в «Бастион»[15], давай заберу тебя, супчика покушаешь.
Предложение было заманчивым — осень стояла сухая, солнечная, за городом была просто сказка. И чувствовала она себя и вправду не ахти. Но принять предложение не могла, так как еще ночью пообещала К. поехать с ней в Jet Set пляж[16]: та познакомилась ночью с каким-то тусовщиком и они договорились о встрече. К. ехать одна не хотела, и поэтому решили поехать большой компанией.
Старого друга своего мешать с другой толпой не хотелось. Поэтому она, придав голосу вселенскую усталость, ответила: «Спасибо тебе большое, но я, правда, просто никакая, наверное, спать буду весь день. Давай в другой раз?»
Через час она забрала К. из дома, и они отправились в Jet Set. И, конечно же, по закону подлости, там, где две дороги из города сливались в одну, они уткнулись в машину участливого друга.
— Я смотрю, тебе лучше стало?
Вряд ли бы он поверил, что она очень страдает. Открытый кабриолет, они с подругой, хохочущие над какой-то очередной шуткой, музыка и сигарета — очевидно, что чувствовали они себя неплохо.
Естественно, зная его обидчивый характер, — не один же год дружат, а уже целых десять, — они всячески «мели хвостом», «прижимали уши» и извинялись. Делать было нечего, и они поехали в «Бастион» восстанавливать силы супчиком.
— Что не отвечаешь? Сними трубку. — Их телефоны просто разрывались от звонков, и друзья смеялись, глядя на их с подругой виноватые лица.
Встать и уйти было как-то невежливо, нельзя старых друзей, которые к тому же по первому звонку несутся помогать, ставить на одну доску с новыми знакомыми. Поэтому, посидев для приличия часа три, возможность продолжить знакомство с тусовщиками сама собой отпала. Но на то она и тусовка — естественно, не раз они потом все встречались в разных клубах и ресторанах. И потом со смехом вспоминали эту историю, сидя за одним столом со старыми и новыми друзьями.
— Брат, надень футболку, есть же, — Хусейн с заднего сиденья.
Это лето определенно побило все рекорды по жаре. Да еще, к тому же, опять проходил какой-то форум, пробки на дорогах были просто адскими. Именно поэтому город был просто нашпигован ОМОНом и солдатами всех мастей. «Просто к войне готовимся», — думала она, разглядывая совсем еще юнцов в бронежилетах, касках и с автоматами наперевес буквально на каждом углу.
— Нормально все, мы же за городом, — Хасан сидел на пассажирском сиденье и подсказывал ей дорогу.
Строительство нового участка объездной не прибавляло шансов быстро добраться до озера, и они стояли в пробке уже около трех часов. Свой мобильник она оставила дома — теперь жалела: могла бы поработать немного, презентацию написать.
Впереди замаячили бронежилеты.
— Может, правда оденешься? Зачем их провоцировать, ты с бородой и без футболки, точно мимо не пропустят… — ей не хотелось терять время на объяснения, это понятно, что бородатый дагестанец с обнаженным торсом привлечет внимание.
— Не бойся, все нормально будет, есть же…
Бронежилеты не пропустили, она съехала на обочину. «Молодые совсем, бедолаги, парятся в форме в такую жару», — думала она, жалея молодых парней в форме. Вежливо попросили всех выйти из машины. Вежливо проверили документы, спросили, все ли в порядке, куда они едут. На братьев с бородами покосились, но не агрессивно, с любопытством.
— Вы добровольно с ними едете?
Нормальный вопрос, блондинка с двумя дагестанцами в машине.
— Да, спасибо все в порядке, добровольно, — она улыбнулась.
— Что вам, сукам, русских не хватает? — молодой юнец сплюнул ей под ноги.
Она толком и понять ничего не успела. Краем глаза увидела выкинутую вперед руку Хасана, услышала автоматную очередь, и оба брата оказались на земле. Юнцы в бронежилетах навалились, заломили братьям руки и потащили к ближайшему столбу.
«Санкт-Петербург, 21 век… Сейчас их пристрелят, и никто потом правды не найдет…» В голове закрутились страшные картинки.
Братья в наручниках, руки над головой, прикрученные к столбу. Плюс 35. Проезжающие мимо машины замедляют ход, рассматривая. Наверное, думают, опасных преступников ОМОН задержал.
Она вбежала в вагончик: «Кто старший? Вы что, вообще, творите? Мы купаться едем, ваши ребята сами спровоцировали!»
— Иди отсюда, а то сейчас с ними встанешь!
Она растерялась и поняла, что не знает, что делать. В любой ситуации она могла найти выход и нужных людей, но с таким произволом она столкнулась впервые в жизни.
Жара просто невыносимая, братья даже не могут пошевелиться, так крепко прикручены наручники к столбу. Она понеслась к машине, вытащила полотенца и бутылку воды. «Надо хоть головы им мокрым закрыть, а то солнечный удар хватит». Вспомнив, что мобильник остался дома, опять чертыхнулась.
— Что делать, они же сумасшедшие, они же власть, что угодно случиться может, — ей было страшно за братьев. Она стояла и поливала их водой из бутылки.
— Эй, шалава, отойди от них, сказано тебе. Вообще вали отсюда, здесь парковка запрещена, — власть была настроена агрессивно.
— Найди в моем мобильнике Н, позвони, объясни ситуацию. — Она опять пошла к машине за телефоном Хасана.
— Здравствуйте, мне Хасан сказал вам позвонить, нас задержали, их сейчас к столбу привязали… — она пыталась внятно рассказать происходящее…
— Спасибо… — и гудки в трубке.
Через сорок минут, показавшиеся вечностью, отчаянно крякая спецсигналом, по встречке, поднимая столб пыли, тонированный, с номерами какого-то высокого милицейского начальства, подъезжает «ленд крузер».
Бронежилеты явно раздосадованы: «Ах, чемпионы? Ах, чемпионы России?.. Ну, они же сами…» Высокое начальство кричит с покрасневшим лицом. Братьев отвязывают.
Юнцы в бронежилетах тянут руки для рукопожатий. Хасан сплевывает им под ноги.
Вот так, совершенно случайно, она узнала род его занятий. До этого он упоминал, что ходит на тренировки, «так, для себя, чтобы в форме быть». Заглянув дома вечером в интернет, она была впечатлена списком его побед и завоеванных медалей. Все золотые медали он делил только с братом. Ее тщеславие было удовлетворено.
Но теперь еще больше переживала за них, особенно когда они уезжали к родителям, в Дагестан. Каждый год, за неделю до начала Рамадана, она провожала их на вокзале и мысленно молилась, лишь бы не случилось чего…
— Все равно переживаю, когда они домой уезжают. Там же реально война идет. Каждый раз жду звонков и боюсь. Тем более, помнишь, кто-то рассказывал, что там и мирные под замес попадают, пойди потом разберись. Если уж в Питере к ним менты цепляются… Я за этот месяц поседею…
— Не бредь, они же к родителям ездят, и вообще, живут же там люди. Просто телевизор смотри поменьше, а тебе вечно все мерещится. Он же звонит тебе каждый день? — Она кивнула в ответ. — Ну, вот видишь, ничего страшного. Главное, сама туда не езди.
— Почему? Думаешь, опасно мне?
— Нет, дорогая, тебе не опасно, опасно окружающим, — подруга засмеялась. — Доведешь опять людей до стресса, помнишь Самару?
В недалеком прошлом они ездили в Самару. Она по делам, а подруга за компанию с ней. Дел было немного, на пару часов, остальные три дня они осматривали местные достопримечательности.
Она уж и не помнила, зачем им понадобилось сесть в городской автобус — маленький пазик, народу битком, видимо, была причина не брать такси. Они стояли спиной к окну и лицом к входной двери. На остановке влилась еще толпа, хотя и так было тесно. И один из пассажиров — чернявый, с бородой, в темных очках и кепке. В общем, хоть портрет пиши.
Учитывая, что почти каждый день в новостях рассказывали о терактах и страну сотрясали подробности, любой нормальный человек — а уж она действительно была паникершей — насторожится. Она разглядывала в упор подозрительного пассажира, а остальным, похоже, было вообще наплевать.
Подозрительный тип стоял, прислонившись спиной к входной двери, а в руке держал сверток размером с обувную коробку.
«Ладно, наверное, просто я мнительная», — совсем было уже выдохнув, она увидела, как парень положил газетный сверток за сиденье. Двери автобуса в этот момент открылись, и парень вышел. А сверток остался лежать между сиденьем и окном.
— Бомба!!! — она заорала как сумасшедшая. — Выходите, мы сейчас взорвемся, он бомбу оставил!! — Она схватила подругу за руку и, толкая всех, начала пробираться к выходу.
Пробираться было недолго, пару метров, но у народа началась паника, возникла давка, водитель почему-то открыл только одну дверь… В общем, страху она тогда натерпелась.
Удивительный все-таки народ. Люди не разбежались, они кучкой стояли метрах в пятидесяти, взбудораженные, кто-то позвонил в милицию, и теперь все ждали развязки. Добавились прохожие, другой подошедший автобус тоже зачем-то высадил всех пассажиров, в общем, толпа все увеличивалась, и никто не спешил убежать подальше. Они с подругой стояли в толпе, и она уже жутко гордилась собой.
«Слава богу, что я паникерша, сколько народу спасла…» — она разглядывала толпу. И тут ее глаза наткнулись на чернявого пассажира. С бородой, в кепке и в темных очках. Сверток свой он держал в руке. И тоже ждал милицию.
— Пойдем отсюда скорей! — она дернула подругу за рукав и зашептала на ухо. — Я тебе потом все объясню, давай уйдем прямо сейчас.
Чернявый парень, видимо, просто вышел из автобуса, чтобы выпустить выходивших пассажиров. Ну а сверток оставил, потому что через минуту планировал зайти обратно. Ей, естественно, везде чудилась опасность, да и как тут не почудится, если не где-то далеко, а уже под Питером практически поезд под откос пустили.
Подруга разнесла эту историю, как сорока на хвосте, и теперь над ней подтрунивали все кому не лень.
— Ты почему в спортзал не ходишь?
— Я и так шикарно выгляжу, зачем мне время терять?
Это было правдой. Она на дух не переносила все эти мячи и железки, и с генетикой ей повезло, надобности убиваться в спортзале не было никакой.
Но Хасан был упертым и однажды, не спрашивая ее согласия или желания, принес домой спортивную форму и золотую карту модного спортивного клуба. Подруга ее, просто фанатка спорта, очень рада была этому обстоятельству и подарила ей кроссовки.
Теперь братья сопровождали ее к клубу и ждали снаружи. Когда ей было лень заниматься, чтобы избежать ненужных споров, вместо тренировок она наслаждалась коктейлями в баре спортклуба. Правда выяснилась совершенно случайно. Один из многочисленных знакомых братьев оказался тренером этого самого клуба. Он ее сдал с потрохами, она выслушала их гневные нотации и пообещала никогда не пропускать занятий.
Слово она свое сдержала, но ходила в зал совсем без какой-либо радости. И, наверное, продолжила бы тренировки, если бы не один день, наполненный трагически-комическими обстоятельствами. Как она потом любила повторять — если уж она что-то не хочет делать, все силы придут ей на помощь…
Позанимавшись, она вышла на улицу. Несмотря на ее надежды, машины на привычном месте не оказалось. Напротив клуба была запрещена парковка, и гаишники с эвакуатором здесь неплохо зарабатывали. Она, конечно, знала об этом, но подумала, что пронесет. Ей, кстати, почти всегда везло, вот она и расслабилась.
Гаишники сидели в машине неподалеку, и она не особо вежливо поинтересовалась, где ее авто. Они дали адрес штрафной стоянки, куда ей предстояло ехать. Хасан был на спортивных сборах, а звонить Хусейну она не стала — опять будет нотации читать.
Поймав частника, она, вопреки своим правилам и, наверное, впервые в жизни, села в такси на пассажирское сиденье вперед и кинула спортивную сумку назад. Доехав из центра до «Старой деревни»[17], собрав все немыслимые пробки, нажаловавшись водителю на гаишников, она уже при входе в маленький вагончик на штрафстоянке обнаружила, что сумку она оставила на заднем сиденье. «Ладно, потом с этим разберемся, телефон и связка с ключами в кармане — это главное».
С гаишниками на стоянке она была более вежлива и даже шутила. Они, уже не в шутку, объяснили, что ее машина совсем на другой стоянке, в центре. Бесполезно было на кого-то злиться: вся структура эвакуации и штрафных стоянок была настолько запутана и несуразна, что порой даже сотрудники ГАИ не знали, что и как.
Опять поймав тачку, понимая, что деньги остались в сумке на заднем сиденье («вот скотина, наверное же увидел сумку, мог бы и вернуться…»), она неловко открыла дверь машины и сломала сразу три ногтя. Чувствуя, как закипает, чтобы не сорваться на попавшего под руку водителя, она захлопнула дверь и выдохнула.
Подруга примчалась за ней минут через 20. Опять собирая пробки, они добрались до центра и уткнулись в огромные железные ворота. На звонок высунулась голова и, ухмыляясь, сообщила, что теперь им надо поехать на Тореза[18], чтобы поставить печать.
Ехать опять в другой конец города было бессмысленно, потому что, во-первых, штрафстоянка уже через полчаса закрывалась и они бы все равно не успели, а во вторых, в этой стране все решали бумажки, но не со штампом, и это не было ни для кого секретом.
Немного поторговавшись с гаишниками, она наконец-то вызволила свой автомобиль.
По дороге домой, стоя на перекрестке, она подумала, что все эти неприятности, в общем-то, только потому, что она сходила на тренировку. Да, так она Хасану и скажет, когда он вернется со сборов.
Загорелся зеленый, и первая машина плавно тронулась, а она, увидав, как справа несется потрепанный Иж-каблук, резко затормозила. Иж пролетел, не останавливаясь, унеся с собой передний бампер ее машины. А резко стартовавший сзади жигуленок, естественно, существенно видоизменил задний. Дедуля из жигуленка топтался и вздыхал.
«Боже, сколько ж ему лет», — подумала она и о деде, и о его железном коне одновременно, — и что толку сейчас вызывать гаишников, и так все понятно.
Она нащупала под ковриком под пассажирским сиденьем конверт: «На, дедуль, на ремонт тебе хватит», — и поехала дальше. Осколки того, что когда-то было бампером, одиноко остались на перекрестке, объясняться она ни с кем не собиралась. Хотелось добраться до дома и зарыться в подушки.
Припарковав машину, она подошла к подъезду и уже почти без удивления обнаружила, что на ключе домофона отсутствовала магнитная таблетка.
«Итак, подводим итоги: сумка плюс документы, два бампера, пять тысяч на штраф стоянке, двести баксов утешить дедулю, три ногтя и ключ от домофона. Сходила на тренировку…»
Она позвонила Хусейну, у которого были запасные ключи. Он подождал, пока она переоденется, и они отправились по клубам, где она, под его неодобрительные взгляды, в первый раз в жизни напилась. Уже под утро, вытащив ее с десятого по счету клуба, Хусейн запихал ее в такси и привез домой.
Она горланила Лепса, а он мыл ей голову, как ребенку, засунув ее в ванну. И было бы все это ужасно неприлично — что Хусейн моет ее, пока его брат на спортивных сборах, если бы не ледяная вода, льющаяся ей за шиворот, и не вконец испорченная одежда, в которой он ее в эту ванну и посадил. Так он приводил ее в чувство, и через три часа, когда Хасан вернулся домой, она пила чай на кухне и в сотый раз жаловалась Хусейну на прошедший день.
Он ничего не сказал Хасану — ясно, что не хотел расстраивать брата, но тем самым доверие ее заслужил безоговорочно. В спортзал она больше не ходила, отстояв право на свободу парой истерик.
— Это монстр??! — трехлетний сын ее подруги вцепился ей в ногу.
— Нет, — она засмеялась. — Это два дяди, это люди. — Она погладила его по щеке. — Не бойся, это два брата. У тебя же есть братик, вот и они тоже братья.
— Нет, нет, у него одна голова! А он летать может? А он настоящий? — он просто засыпал ее вопросами. — А потрогать можно? — не унимался он. — Ой, смотри, он шевелится.
— Конечно, можно, — Хасан протянул малышу руку.
— А ты летать умеешь? А тебя как зовут? А ты хороший или плохой монстр? А у меня папа в милиции работает, он тебя победит! — Мелкий уже прятался за ее спину и оттуда вел переговоры с братьями, в которых упорно видел двуглавого монстра.
«Ох, уж эти современные мультфильмы!» — подумала она. — Да никакие они не монстры, они двойняшки. «М-да… трехлетнему это объяснять все равно, что мне про квантовую физику, наверное». — Их двое, но лица одинаковые, они просто очень похожи.
— Похожиии… — протянул малыш. — Двоеее… а летать умеют?
— Конечно, мы всё умеем. Дружить будем? — Один из братьев присел на корточки перед ребенком и протянул руку. — Тебя как зовут?
— Жук, — гордо ответил малыш.
Братья посмотрели на нее. Она пожала плечами: ну, да, так и зовут, что такого? — Его так называли и родители, и все родственники, ее подруга так его обозвала, когда он был совсем крохой в пеленках, все время елозил и, пытаясь, что-то сказать, выдавал лишь «жжжжжжж». Так все его и называли, и даже в садике.
— А вы меня летать научите? — Объяснять мелкому, что они не монстры и волшебными свойствами не наделены, они не стали: подрастет и успеет разувериться в сказках.
Ребенка подруги она считала почти что своим, нянчась с ним с самого его рождения, потом забирая из садика, и даже пару раз отправлялась с ним в не очень далекие путешествия. Ужасно деловитый, уже в три года считавший себя «рыцарем», пытался всегда отобрать у ней пакеты в супермаркете. Проблем с ним не было вообще никаких, он не закатывал истерики, и с аппетитом было все в порядке. Она любила с ним гулять где-нибудь или засыпать рядом, чувствуя его ровное сопение.
— Ну, они эти… Ну, которые всех побеждают… как Бэтмэн…
Теперь частенько они с братьями забирали Жука из садика и отправлялись на детскую площадку, где он представлял детям своих новых друзей.
— Как Бэтмен? — дети недоверчиво обступали братьев. — И летать умеют?
— Как хотите, но детей разочаровывать нельзя, — она смеялась, наблюдая, как здоровые лбы носятся с детьми по парку.
Чтобы Жук смог их различать, братья надевали разного цвета футболки и носки, и он с видом знатока разъяснял своим друзьям, как отличить двойняшек. Он всегда посещал все соревнования и чемпионаты, если они проходили в Питере. С детской непосредственностью всем сидящим с ним рядом на трибуне он объявлял: «А я знаю, кто всех победит, они мои друзья, они даже летать умеют». Правда, засыпал уже на середине, уж слишком длинными были состязания.
Дома Жук с Хасаном резвились и переворачивали все вверх дном. Непременными в режиме дня, когда она забирала ребенка на пару дней к себе, были «чемпионские» тренировки, как их называл мелкий. Хасан показывал ему несложные приемы борьбы, и, воодушевившись, не знавший усталости Жук нападал на него и злился…
— Поддайся ребенку, видишь же, старается. — Жук, между прочим, мог и разрыдаться от обиды.
И тогда Хасан, изображая поверженного, «сдавался», и они, запив чаем с пирожками «победу», засыпали прямо на полу. Она смотрела на них с грустью. Чужой ребенок и мужчина, с которым у них нет будущего — счастье в долг.
— А что я буду делать в этом Качалае[19]? — В ближайшем будущем Хасан хотел вернуться в родное село. В голове у нее крутились картинки, как она встает и идет кормить скотину… Дальше ее воображение отказывалось работать. Да еще его слова, что она должна носить платок постоянно, и даже дома, радостных прогнозов не прибавляли. По ее мнению, у нее было больше шансов в космос слетать, чем жить в платке в горах.
— Ты о родителях подумай! Они ждут невестку из ваших: молодую, чтобы внуков нарожала, а ты меня привезешь. Я тебя старше на 13 лет, что тебе мама скажет? — Она пыталась донести до него эту ее истину, а он упорно твердил, что родители будут счастливы.
— У нас не так, как у вас, устроено. Это мое дело, на ком жениться, ты мою мать не знаешь. А про возраст — так у Пророка, мир ему, жена на двадцать с лишним лет была старше.
— А если я никогда родить не смогу? Ты вторую жену заведешь? Ты же меня возненавидишь потом, я тебе только жизнь испорчу, я не смогу жить в горах, без всего привычного для меня…
— Будут дети или нет — на все воля Аллаха, это он только решает. Без чего ты не сможешь прожить? Без ночных клубов, без модных тряпок, без кабриолетов? Так через какое-то время тебе этого всего и не надо будет, это все временно, лет 10–15 — и тебе захочется дома сидеть.
— Да, но эти 10–15 я хочу провести в моем городе, не в горах, не в платке, не чувствуя себя виноватой, что из-за меня ты пошел против воли родителей и не женился на молодой девчонке.
— Ты откуда знаешь, чего мои родители хотят?
— Твоя мать собой пожертвовала ради вас! Не каждая сможет детей одних отпустить так далеко. — В десятилетнем возрасте братья уехали из Дагестана, жили и учились в спортивном интернате, а потом переехали в общагу Лесгафта[20]. К родителям они ездили только раз в году, в месяц Рамадан. — И что? Ты думаешь, она мне обрадуется?
— Ты за мою мать не думай, ты за себя решай!
С Хасаном всегда было бесполезно спорить.
— Ты права во всем, так и будет. Родственники точно тебе не обрадуются. Он года через два одумается, найдет себе молодую, послушную, из своих. И что ты тогда будешь делать? Порви с ним, не порти парню жизнь. Я тебя знаю, ты не сможешь там жить, это не твое, или он тебя сломает, и уже не ты будешь. Я мусульманин, я Хасана знаю, он хороший, но ты не для него. Отпусти его, не морочь ему голову! — Ее лучший друг с женой всегда ее поддерживали, но теперь они как будто осуждали ее за нерешительность.
Друг ее спасал постоянно. Не однажды она, выйдя из машины за сигаретами, оставляла заведенную машину и двери блокировались изнутри. Приезжали какие-то хмурые люди с какими-то приспособлениями и открывали двери за минуту.
Все ее друзья и друзья друзей звонили ей, когда не обнаруживали свое авто на прежнем месте, и друг ее всегда возвращал машину. Правда, однажды сказал ей: «Знаешь, дорогая, если у тебя угонят, я тебе помогу, но для своих знакомых не звони больше. Все будут думать, что ты с ворами автомобильными в доле работаешь, зачем тебе?» И с доводами его она согласилась, потому что действительно ей уже даже незнакомые звонили и просили машину разыскать — ни к чему ей такая репутация.
Это именно друг отвез ее однажды в психушку, он отвозил ее в ГАИ после аварии, да и вообще самый первый приезжал после первых ее многочисленных аварий.
И он же, после ночных тусовок, забирал ее и ее подруг из дома и вез куда-нибудь «восстановить силы супчиком».
В общем, друг ее нянчился с ней постоянно, разгребая ее непрекращающиеся головняки. И только один раз они поругались «насмерть», вернее, он на нее обиделся не на шутку.
— Слушай, ты можешь в аптеку съездить, у меня температура под сорок, не хочу «скорую» вызывать, — он позвонил ей уже в полночь.
Конечно, она не спала, сидела на маникюре.
— А у тебя поближе никого нет? У меня еще ногти не высохли. — Услышав его мат из трубки, она добавила: — Давай я минут через сорок освобожусь, наберу тебя. Если никого не найдешь, я приеду.
Трубку он больше не снимал — ни через сорок минут, ни через день, ни через неделю. И каждый раз, увидев ее в ресторане или клубе, демонстративно уходил, хотя она и пыталась с ним поговорить. Она звонила ему и на домашний, но жена все время говорила, что его нет дома.
— Ты не знаешь, почему он со мной не разговаривает? — Жена не знала.
Питер, а уж тем более питерская тусовка — это большая деревня, и понятно, что они постоянно где-нибудь пересекались. Она пыталась с ним заговорить — он был «как скала под ветром», ни слова в ответ, даже в глаза ей не смотрел.
В итоге, не понимая толком, в чем, собственно, проблема, она купила огромного белого плюшевого медведя и перекрыла своей машиной выезд с его парковки.
— Ты хочешь, чтобы я твою машину переехал? — он злился, уперев бампер своего «Хаммера» в дверь ее почти игрушечного кабриолета.
— Переезжай, только вместе со мной придется. — Конечно, она его не боялась, а машина застрахована, царапины легко закрасить. — Может, ты мне объяснишь, в чем дело?
Он вышел из своей машины и сел в кабриолет: «Дорогая, мы сколько лет с тобой дружим?»
— Не помню, восемь или девять, а что?
— Я хоть раз на твои просьбы сказал тебе «позвони кому-нибудь другому»?
— Да ты из-за этого обиделся? У меня ногти сушились!
— Ты мой друг! Мне насрать на твои ногти! Ты думаешь, у меня дел не было, когда тебе в три часа ночи надо было срочно в Москву ехать? Или мне заняться нечем — только тебя по больницам таскать и сопли твои выслушивать? Я тебя один раз в жизни попросил что-то для меня сделать! И у меня жена только тебя в дом пускает! А у тебя ногти, п.…, как это важно!!!! — он хлопнул дверцей.
— Прости меня, пожалуйста, я такая дура, эгоистка, прости… — Нельзя сказать, что она чувствовала себя совсем уж виноватой, но терять друга она не могла из-за этого.
Еще немного подувшись, через пару месяцев он ее простил.
— Ты как наркотик. Сам не понимаю, вроде злюсь на тебя, косячишь постоянно, а неделю не созваниваемся — и плохо мне.
Она встречалась с другом нечасто, пару раз в месяц, но они постоянно звонили друг другу.
— Я понимаю Хасана, ему тяжело. Но ты же взрослая, порви с ним раз и навсегда, порви! Я уже тоже с ним говорил, он меня не слушает. Молодой, наивный…
— Я его не веревками привязала, сто раз говорила, что ничего не получится… — И это было правдой, но ее попытки расстаться с Хасаном заканчивались одинаково.…
Изо всех сил сохраняя безразличное выражение на лице, она объявляла о расставании. Хасан кивал в ответ, прятал улыбку, целовал ее в лоб и уходил. Ненадолго…
— Давай поговорим.
Вещи его так и были повсюду в ее квартире, но телефон она не снимала уже два дня. И вот теперь он стоял за дверью, которую она не хотела открывать.
— Я не хочу говорить, мы уже тысячу раз говорили. У нас ничего не получится, мы разные, я не могу… — У нее стоял ком в горле и щипало глаза. «Господи, ну почему я так размякла … соберись…» — Пожалуйста, уходи.
— Мне надо вещи забрать, открой дверь. — Это было абсолютной неправдой, вещи он мог забрать и без нее, у него и у брата были ключи от квартиры. Нет, так он не мог поступить, ему нужно было, чтобы она открыла ему дверь.
— Я не могу, у меня нет сил… Пожалуйста, не мучай меня, уходи… — она плакала. — Ты не понимаешь, у нас нет будущего, никакого.
— Успокойся, сделай сабур[21]. Давай поговорим нормально, сейчас уже соседи увидят. Или скажи мне, что я тебе не нужен. Открой дверь и посмотри мне в глаза, скажи, и я уйду, обещаю, ты меня не увидишь никогда.
Она не могла. Он был ей нужен. Он, как хирург, взмахнув невидимым скальпелем, вытащил наружу ее сущность, которая была упакована в блестящую упаковку, а внутри оказалась жалким, бездомным котенком. И разговаривая с ней часами, доводя ее до слез от жалости к себе, разбивая ее стереотипы и принципы, он любил не ее успешность и вечную улыбку, нет, он любил ее сломанную, как у столетней старухи, душу. И ничего не просил взамен.
Он был как тихая бухта, куда ее яхта, раскрашенная всеми цветами радуги, слепя иллюминацией и оглушая музыкой, заходила и становилась обычной лодкой, не новой и сверкающей, а избитой и истерзанной штормами и ураганами. Устав от работы, тусовок, болтовни и каких-то вечно важных, срочных дел, где она не притворялась, а действительно была счастливой в этой кутерьме, с ним она была другая. И уткнувшись в плечо, могла плакать, жаловаться и вообще быть слабой и совсем-совсем простой. И тоже была счастлива. Он был частью ее жизни. Но ей хотелось эти две свои жизни соединить в одно, и она не могла отказаться от одной из них.
И зная, что будущего нет, тем не менее открывала ему дверь снова и снова. Он никогда не укорял ее и, входя в дом, делал вид, как будто ничего и не произошло.
— Чайник поставь, — коротко кидал он, и жизнь продолжалась по-прежнему. Она надеялась, что все образуется, и они найдут какое-нибудь решение.
— Может, курить бросим?
Они с подругой сидели в ресторане яхт-клуба.
— Мы что, так плохо выглядим? — подруга выпустила дым. — Спортсмен твой на тебя хорошо влияет, но я пока курить бросать не собираюсь. Ты была, кстати, на показе в «Venity»[22]? Я уже в конце приехала и тебя не увидела.
— Нет, не была, мы с Хасаном за город ездили гулять.
— Неужели? — подруга фыркнула. — Что-то новенькое, ты раньше не увлекалась пейзажами. И что дальше? Дома осядешь?
— Да, мне просто не хотелось… А что плохого дома осесть, уже бы и пора, — она улыбнулась. — Тебе просто не хочется без меня везде ходить.
— Да нет, неплохо, только тебя ненадолго хватит. Хватит уже семейную из себя строить. — Подруга ее не была злой, просто знала ее очень хорошо.
— А если я соглашусь и уеду с ним… — и, перехватив насмешливый взгляд, она поправилась: — Не завтра, конечно, и не в ближайшее время. А вдруг? Как ты думаешь, ведь я в Бога верю, какая разница, христианка я или мусульманка?
— Ты на себя посмотри! В одной руке сигарета, в другой мохито, о Боге она рассуждает! Да ты в церковь-то не ходишь, и что изменится, если ты религию поменяешь? Набожная станешь? Ты же понимаешь, что религию из-за мужика менять, по меньшей мере, глупо. И потом, сама представь: ни тебе твоей работы, ни шоппинга, ни путешествий, ни кабриолетов, ни даже мест, куда ты свои туфли наденешь. Коровы в горах их не оценят…. — ее подруга была прямолинейно справедлива. Все было абсолютной правдой, и она это все и сама понимала.
— Но меня Бог любит. Может, это судьба моя. И даже, может, молиться начну.
— Да, что правда, то правда, Бог тебя любит. Хотя, может быть, просто к себе забирать не хочет — зачем ему такие потрясения? Вот и спасает тебя каждый раз…
Лет пять назад, с покупкой первого кабриолета, в нее как будто бес вселился. Она входила в поворот на ста двадцати или, поспорив с гаишниками, мчалась под двести километров по кольцевой[23], как будто испытывала судьбу. «Мне терять нечего, уже все в жизни я пережила…» — так она говорила.
Кабриолет был ее гордостью — единственный в России, ярко переливающийся всеми цветами радуги, да еще и купила она его на первые заработанные деньги. Дети просто облепляли машину, а однажды какой-то малыш с визгом «Ой, карамелька» бросился целовать ее машину. Каждый раз, подходя к своей «игрушке», она видела, как люди фотографируются рядом, и они даже просили ее разрешить им сделать фото за рулем.
Свой первый кабриолет она любила как безумная и на мойке требовала, чтобы его мыли теплой водой. «Удивительно, что ты не спишь в нем», — смеялись друзья. Владела она своей игрушкой недолго, месяцев семь…
История была обычная, очередной проект за городом. Сдуру, а может, ведомая судьбой, она решила сократить путь и поехать по лесной старой дороге. Асфальт там, конечно, был, но, видимо, пережил пару бомбардировок — состояние дороги было отвратительным. Зачем она там поехала — одному богу известно.
— Вам нужно пристегнуться и закрыть крышу, — неизвестно откуда взявшийся в лесу гаишник держал ее документы в руках.
— Да ладно вам! Я вообще никогда не пристегиваюсь, и у меня костюм белый, а ремень черный, я как с траурной лентой поеду, — она рассмеялась. — И зачем крышу закрывать, смотрите, какая погода сегодня. Как на заказ.
— Вы не понимаете: если не хотите пристегиваться, и вправду с траурной лентой окажетесь. И впереди лес чистят, если крышу не закроете, дерево может упасть на вас, а на скорости не сориентируетесь. Зачем вам рисковать?
Гаишник попался занудный, и она, уже опаздывая, не стала спорить, пристегнулась и закрыла крышу. Он вернул ей документы, и она помчалась дальше, подпевая радио и попутно отвечая на звонки.
— Да, да, еду, минут через 20 буду, гаишник вредный попался, — она уже действительно по времени была на пределе. — Да я не знаю, где это лежит. Слушай, ты можешь у кого-нибудь спросить, у нас вообще-то офис-менеджер есть, она все знает. И вообще, перестаньте мне все звонить, у меня мероприятие и скорость под сотку. — Она нажала «отбой» и, переключая радио, на минуту опустила глаза.
Она даже не поняла, что произошло в следующий момент. Машину крутило, как на карусели, деревья мелькали, как в калейдоскопе, а она, помня наставления мужа — «не отрывай рук от руля и не закрывай глаза», — пыталась выровнять кабриолет, который уже летел в воздухе. Она видела, что ее несет в самую гущу деревьев.
«Господи, меня сейчас на щепки разнесет… Так, без паники, надо мордой в деревья уйти и попытаться пройти между ними… Вот, блин, только туфли новые купила… Не убить бы никого… Господи, мне нельзя сейчас умирать, у меня планов куча… Блин, руль вообще не слушается…» И это было последнее, что она помнила перед ударом. Потом какой-то звук, как сильный хлопок, и она отключилась…
В голове гудело, все лицо было чем-то залеплено. «Наверное, жвачка по лицу размазалась», — подумала она и снова провалилась куда-то…
Кровь текла по лицу, но никакой боли она не чувствовала, только голова немного болела. Она огляделась. Поляна, вся в ромашках. «Откуда ромашки в октябре?..» Машину свою не увидела.
— Дайте мне воды, я пить хочу. — Было странно, но голоса своего она не слышала, как будто это только ее мысли были. Она протянула руки к какой-женщине. Та стояла через дорогу с ведром, но не шла к ней на помощь. — Помогите мне… — и опять темнота вокруг.
— Осторожней, осторожней, вот сюда клади… — Голоса доносились, как из колодца. — Дышит, звони в скорую.
— Пока они сюда из города доедут, она кони двинет. Видишь, башка разбита вся… — На этих словах она пришла в себя и разлепила веки.
Какой-то мужчина держал ее голову у себя на коленях. Конечно, она его знала, это был ее заказчик. Он с охранниками ехал на свое же мероприятие, которое она организовала.
Увидев, что она открыла глаза, они заговорили наперебой: «Ты как так умудрилась? Ты помнишь что-нибудь? Как тебя зовут, ты помнишь? Говори!» Она совсем пришла в сознание, голова просто трещала, жвачка на лице пропала.
— Что случилось? Я в аварию попала? Ой, кровь. Это моя кровь? А это желтое — что, мозг вытекает? Я жива? Я вам рубашку испачкала… Мне надо мужу позвонить.
Это было месяца за три до развода.
— Алле, привет. Я в аварию попала… Нет, не видела еще… Да, в порядке, страшно немного. Руль не отпускала.
У нее забрали телефон: «Здравствуйте. Майор Н. Мы ее сейчас в больницу отвезем. Нет, машина сгорела. Да, думаю, довезем, непонятно, какие травмы, но крови много».
«Видимо, выучка военная сказывается», — подумала она. Пару месяцев назад этот мужик ее бесил. Занудно, в тысячный раз пытался ее впечатлить: «Вы не понимаете, сам президент будет! Это вам не свадьбу устроить, это государственный заказ. Вы должны быть максимально серьезны и сделать все по высшему разряду!» Она в тысячный раз вежливо пыталась его успокоить, но в итоге разозлилась и резко ответила: «То есть вы считаете, мы хорошо работу выполняем, если только президент присутствует?» Ей даже показалось, что этот майор ее недолюбливает, хотя, наверное, просто не доверял…
Он повернулся к остальным: «Давайте, грузите ее в машину, здесь ближайшее — фельдшерский пункт в деревне, пусть рентген сделают и голову зашьют».
— Вы не переживайте, — она ухватила майора за руку, — на площадке все готово, все на местах, наши все там, все отлично пройдет….
Майор потрепал ее по щеке: «Знаю, я уже все узнал про вашу компанию, лечись, мы тебе потом все расскажем».
Так было всегда, и она своих заказчиков понимала. На месте серьезных чиновников, позвонив по рекомендации таких же серьезных людей, она бы сильно удивилась. Все ждали, по всей видимости, кого угодно, но только не двух девиц модельной внешности с вечными улыбами и шутками. Чего-чего, а серьезности в их облике не было. Спасала лишь репутация и длинный список заказчиков, будто скопированных из справочника «Самые значимые Компании России».
Ее аккуратно подняли и перенесли в джип. Она все понимала, но все было как в тумане, и голоса неслись издалека.
— Где моя машина?
— Нет у тебя больше машины. Слава богу, жива осталась.
Фельдшерский пункт был каким-то деревянным бараком. Она такое только на старых картинках видела. Там толпились местные: тетка с синяком в пол-лица, парень с рукой в гипсе, цыганка с младенцем и еще человек пять. Они расступились, пропуская охранников, которые несли ее на руках. В голове у нее окончательно все прояснилось, только было очень страшно, когда она чувствовала, как течет кровь по лицу…
Врач оказался совсем молодым и теперь готовился зашить ей рассеченную голову.
— Вы с ума сошли, я блондинка, а вы черные нитки взяли! И сделайте мне общий наркоз, не надо у меня в голове ковыряться, пока я в сознании.
— Вам сейчас нельзя общий наркоз, к тому же у нас его нет. Я вам помажу кремом специальным, вы ничего не почувствуете.
— Вы сейчас пошутили так?! Какой крем, дайте мне наркоз, не надо меня трогать, я серьезно. Дайте мне спирта хотя бы! — она брыкалась и отталкивала врача. Конечно, страшно, что ее сейчас живую зашивать будут. Никакие доводы про героев и отважных женщин на нее не действовали.
— Женщина, наверное, в шоке, — вздохнул врач.
— Да нет, она всегда так трещит, шейте-шейте, доктор, — один из охранников заказчика остался с ней в больнице.
— Нет, нет, пожалуйста, я честно очень боюсь… — она даже заплакала, — дайте мне хотя бы сигарету, у меня ноги от страха не чувствуются.
— Здесь нельзя курить, здесь больница, не придумывайте, вы даже не почувствуете ничего, — у доктора явно кончалось терпение.
Она уже в голос зарыдала. Охранник прикурил сигарету и вложил ей в дрожащие пальцы. Она сделала затяжку и отключилась….
— Эй, я надеюсь, ты не собралась умереть здесь, — врач хлопал ее по щекам.
— Нет, нет, — она попыталась сесть на кушетке, — я в порядке, я же не курю просто, так противно было, что я глаза закрыла. Все, вы меня зашили? Жить буду? — Она опять смеялась.
Рентген показал, что все кости у нее целы, и даже ушибов не было. Сотрясения мозга тоже не обнаружили. Но все тело, от макушки до пяток, было черного цвета.
Хуже всего пришлось ее любимой игрушке. На третий день после аварии, хоть врач предупреждал, а все друзья настаивали, валяться в постели ей надоело. Надев бандану, чтобы скрыть обритую наполовину голову, и темные очки, она поехала в страховую.
То, что осталось от ее кабриолета, даже не поддавалось описанию. Она плакала и целовала останки своей любимицы, просила прощения и благодарила за то, что машина спасла ей жизнь. Маленький двухместный спорткар сложился по диагонали, а мотор и вовсе вылетел на несколько метров. Ее спрашивали в ГАИ и страховой, как она выбралась из горящей машины, в которой обе двери были заблокированы от перекоса.
Она была уверена, что подоспевшие заказчик с охранниками ее вытащили, но оказалось, что они подъехали, когда она лежала метрах в тридцати от горящей кучи металла. Она вспомнила про женщину с ведром, но ближайший населенный пункт был в пятнадцати километрах, а ее нашли на обочине, где, кстати, ромашки не росли, совершенно одну.
Купив дорогой коньяк, она поехала в ГАИ, чтобы поблагодарить занудного гаишника, который заставил ее пристегнуть ремень и закрыть крышу.
— Дамочка, у нас на трассе людей не хватает, на кой черт нам гаишника в лесу, где пять машин в час проезжает, ставить? — дежурный засмеялся. — Это у вас от удара, наверное, глюки. Не было там никаких сотрудников, это факт.
«Тебя Бог бережет. Иди в церковь», — так ей все вокруг говорили. И повторяли, сначала через три месяца, а потом через шесть, и через год. Когда все ее последующие кабриолеты просто невероятным образом «скидывали» ее из-за руля. Один упал с моста в реку. Второй мирно стоял на обочине, и она из окна ресторана увидела, как грузовик буквально раскатал его, как катком. Третий у нее угнали. Следующие у нее просто ломались.
В церковь она так и не зашла. Но всегда повторяла: «Меня Бог любит». Правда, гонять перестала, и больше «сотни» не ездила, просто не хотелось. И начала курить.
— Заедем за Хусейном?
Она понятия не имела, где жил раньше Хасан и где он иногда оставался ночевать. Он, конечно, говорил, что они с братом живут в общежитии Лесгафта, но где это конкретно, она этим не интересовалась.
Пионерская[24]. Точечные многоэтажки. Седьмой этаж. Это было не общежитие — это был в буквальном смысле муравейник. К тому же оказалось, что жили братья там на полулегальном основании — давно закончившие тренерскую кафедру Лесгафта, они, по идее, должны были съехать. Но съехать было некуда, и они остались там, вчетвером с друзьями, на 12 метрах.
Две двухъярусные кровати, шкаф для одежды, две колченогие табуретки, обеденный стол. Больше ничего не помещалось, и если один человек стоял у стола или между кроватями, пройти другому уже было невозможно.
Она не удивилась ни тесноте, ни неустроенности, ни разбитому окну с картонкой, защищавшей от снега и ветра, ни даже тому, что полы были сгнившие, и ступать надо было очень осторожно: за свою жизнь она повидала и общежитие, и коммуналки, этим ее было не напугать. Нет, ее поразило совсем другое.
— Подожди-ка… вы же спортсмены профессиональные, у тебя медали, кубки и прочее. Вы же на соревнования ездите, два раза в день на тренировке убиваетесь… Вы же чемпионы России. Почему вы в этом клоповнике живете? Ты же говорил, что в школе[25] есть квартиры, где можно жить.
Она ничего не понимала в спортивных регалиях и иерархии, но то, что они чемпионы России, она неоднократно слышала на соревнованиях, где их представляли, и видела кучу дипломов, где это было написано.
— Мы же не в сборной России, мы чемпионы только города, области, армии, студентов ну и всяких региональных соревнований.
— Если вы чемпионы во всех этих списках, почему вы еще не в сборной России?
— Ну, это же от тренера зависит. Только он решает, кого отправить.
— Наверное, кто-то есть лучше вас в команде?
— Нет, лучше никого нет. Просто он жадный. Комитет выделяет деньги на сборы, он половину в карман кладет, хочешь ехать — плати. Так же с чемпионатами. И мы ему холодильник не отдали, откаты с призов не отдаем. В спорте, как оказалось, в общем-то, такие же правила игры, как везде.
Холодильник был их выигрышем, однажды на сабантуе[26], где они с братом каждый год делили первое место. Тренер мягко намекнул, что холодильник удачно впишется в его кухню, братья ему резко отказали. На ее взгляд, не надо было упираться и отдать этот чертов холодильник, и вообще тренер был в чем-то по-своему прав: он вкладывал в них все свои знания в течение нескольких лет, могли бы и не жадничать. Так думала она, пока они не рассказали, как строили ему дачу, естественно, бесплатно. Не они одни, а вся их спортивная команда. В то же время она понимала, что у каждого своя правда и наверняка тренеру тоже было что сказать. Ну не может же такого быть, что все платят откаты.
— Поменяйте тренера! И вообще, пойдите к директору школы, объясните ситуацию, съездите в Москву к тренеру сборной России. — Если ее что-то тормозило в жизни, она не задумываясь через это переступала.
— Это не так просто.
По ее меркам, в жизни никогда ничего не сложно, но, наверняка, у братьев были свои причины продолжать тренироваться на прежнем месте, и она махнула рукой и не лезла не в свое дело. Одну из причин она знала: тренера они, несмотря ни на что, любили и считали его лучшим. Злополучный холодильник они отдали в какой-то детский дом.
Подруга была ее «ангелом». По-другому и не назвать ее было. Бесконечно добрая и мудрая, с вечно насмешливыми зелеными глазами, копной рыжих вьющихся «мелким бесом» волос, с осанкой, как у балерины, и с вежливостью, достойной королей… Даже в плохом настроении подруга улыбалась, но при этом сыпала таким юмором, граничащим с цинизмом, что даже она завидовала ее выдержке и хладнокровию. «Не терять лицо ни при каких ситуациях» — так это называется. Мужчины оборачивались вслед ее подруге, но было в ней что-то, что не давало им подойти ближе. Ее подруга возвела стену между собой и окружающим миром и, внешне казавшаяся открытой, на самом деле была досягаема не более, чем мираж. И даже официанты в ресторане разговаривали с ней, как будто она какая-то невероятно популярная персона.
— Вы что, 10 лет живете и еще не женаты? — удивлению и профессиональному возмущению ее не было предела. — Давайте я вам свадьбу организую, это же моя работа! — Вообще ей хотелось хоть что-нибудь приятное сделать своей подруге.
— Тебе работы что ли мало? Хорошо. Может, пойдем, для начала, платье мне поищем, не свадебное, конечно, но что-нибудь кремовое? — И они отправились по магазинам.
Это только кажется, что купить платье — пара пустяков. Бутиков приличных в Питере на самом деле раз-два — и закончились, а уж «ангел» в этом разбиралась. Поэтому на поиски подходящего платья ушла не одна неделя, и география их поисков перенеслась сначала в Финляндию, а потом в Италию. Попутно, естественно, покупалось все, что на душу ложилось.
— Вот посмотри, какой костюм, просто на тебя сшит, померяй.
— Ты забыла, мы тебе платье ищем, а не мой кошелек опустошаем. — Но руки уже схватили Galliano[27], а ноги сами собой понеслись в примерочную.
— Мама мия, ты цену видела? Я могу в Монте-Карло пару месяцев безбедно жить. — Она вышла из примерочной. Конечно, костюм был специально на нее и сшит, и понятно, что не купить было просто бессмысленно, а это значит, что большинство друзей заживо ее сожрут за расточительность.
— Вот и хорошо, носи на здоровье, — «ангел» протянула банковскую карту продавцу, — мы берем.
— Ты с ума сошла?
— Да ладно, не парься, купишь мне потом кофе.
— Ох, чувствую, надо было идти в ювелирный или в автосалон… — она засмеялась. — Продешевила я с Galliano.
И уже вечером, на каком-то очередном модном показе, «ангел», рассматривая новые коллекции, попутно бередила ее душевные волнения.
— Тебе надо мужика найти, взрослого, но сумасшедшего, как ты. Чтоб заботился о тебе, тормозил тебя иногда, тебе вообще ребенка надо родить.
— Да меня сейчас все устраивает. Не взрослый, правда, и не сумасшедший. Был бы еще немного не такой религиозный и упертый, цены б ему не было.
— Послушай, пока вы друг друга переделать пытаетесь, время идет, и не тебе на пользу. Это понятно, что ты яркая, звезда, добрая и, по сути своей, идеальная. Конечно, он же спортсмен, чемпион, ему все лучшее надо. А ты рядом с ним, потому что он молодой и известный, свое самолюбие тешишь.
— И вообще все неправда, посмотри-ка, разложила по полочкам. Ты на мне свои психологические приемчики не отрабатывай! — она сопротивлялась, но понимала, что подруга все-таки права во многом.
— А при чем здесь психология? Посмотри правде в глаза. Конечно, ты изменилась рядом с ним, это тебе на пользу, спокойнее стала. Но ты же нечестно с ним поступаешь.
— Это еще почему? Я ему ничего не обещаю, я сказала, что ни ислам не приму, ни замуж не собираюсь.
— Ты сама прекрасно себя знаешь, захотела бы — объяснила бы так, чтобы понял. Или заведи себе кого-нибудь, найди себе мужика, он увидит и сам уйдет.
— Ты сейчас пошутила так? — она засмеялась. — А потом я одному в тюрьму передачки носить буду, а второму цветочки на могилку? Он же дагестанец, убьет еще кого-нибудь ненароком. Да и как я с ним так поступлю?!
— Хорошо, скажи мне, что тебя держит рядом с ним? — подруга вечно пыталась залезть глубоко в ее душу.
— Не знаю… — она задумалась, — он так смотрит на меня… и я знаю, что он никогда меня не предаст, я с ним чувствую себя спокойно и как маленький ребенок. Не знаю, не могу объяснить. Знаешь, была бы я двадцатилетней девчонкой, да еще его религии, я бы ни на минуту не задумалась, а сейчас… я, наверное, слишком взрослая, слишком много умею и видела в жизни, чтоб молодого пацана слушаться. Так сказать, оказалась не в том месте и не во время. Да и вообще, у меня же своя интересная жизнь, я бы хотела, чтобы он ее дополнил, а не менял — зачем мне это?
— Ну, вот видишь, как я тебе и сказала, ты только свое самолюбие тешишь. Но ты ни разу не упомянула о том, что ты его любишь, — подруга пытливо смотрела ей в глаза.
— Если бы я его не любила, я бы вышла за него замуж. И испортила бы ему жизнь.
— Почему ты не хочешь ислам принять?
Уж от подруги она никак не ожидала услышать этот вопрос.
На самом деле она не противилась исламу… В детстве, убегая от криков и вечных скандалов, она пережидала у соседей, когда дома все успокоятся. У соседей скандалов никогда не бывало, там всегда стояла какая-то умиротворяющая тишина, а дом был наполнен вкуснейшими запахами печенья и каких-то лепешек. Она завидовала соседским девчонкам, хотя они и не могли до ночи бегать с ней по улицам и им не разрешали одним, без взрослых, убегать со двора. Но зато они были какими-то спокойными, уверенными, что ли… И она проникалась этим спокойствием, когда садилась за стол с их семьей, когда она говорила вполголоса и ее всегда внимательно расспрашивали и советовали, для нее это было удивительно, но ей это нравилось. Мать девочек не ходила в платке, и одевалась даже ярко, а бабушка, наоборот, выходила на улицу закрыв все, кроме лица. Не понимая, почему она так одевается, она спросила своих подружек, и они рассказали, что они все мусульмане.
Видимо оттуда, из детства, сложился этот стереотип. У нее дома повсюду висели иконы, мать крестилась через слово, но было шумно и совсем не комфортно. У соседей икон не было, но было комфортно и спокойно. Позже она поняла, что все зависит от человека, но все же думала, что в исламе жить комфортнее. Да и первый муж, будучи атеистом, именно ислам считал правильной философией.
И вот теперь, когда она могла принять давно зреющее решение, она не решалась сделать последний шаг. Среди ее друзей и подруг было много мусульман, но большинство из них не ограничивали себя в стиле одежды, спокойно сидели в ресторанах и ночных клубах, вели бизнес… Она не раз говорила Хасану, что примет ислам, если он не будет таким жестким в суждениях. Она рассказывала ему о своих друзьях, чьи жены не ходили в платке, красили ногти и делали еще миллион вещей, которые он ей пытался запретить. У него всегда был один ответ: «Они могут делать, все, что хотят. Моя жена будет делать то, что я сочту нужным».
Она надеялась, что в нем говорит лишь юношеский максимализм, но ситуация лишь заходила в тупик, и ей было горько от мысли, что если завтра она примет ислам, то все равно не сможет остаться рядом с ним.
Но, конечно, больше всего ее останавливали мысли о его матери. Они никогда не видели друг друга, но она пыталась представить себя на месте матери. Она бы не смогла принять для своего сына взрослую, избалованную жизнью, с туманным будущим в отношении детей… Она видела все на несколько лет вперед и в этом будущем не находила себе места.
— Ладно, давай закончим, — она не любила эти копания в себе. — Смотри, может, это платье тебе купим? — и они переключились на более понятное — просмотр новой коллекции Fendi[28].
Вереница из автомобилей, обочина, сплошь заставленная машинами. Не много, а просто очень много людей, все нарядные, радостные. Птицы поют, музыка вдалеке играет, воздух лесной и прозрачный, атмосфера праздника. Сразу вспомнился Первомай из детства — лесополоса была рядом с домом, и все после демонстрации устремлялись на пикник.
«Хорошо, что шлепки прихватила — как чувствовала», — она переобулась и наконец-то выбралась из машины.
— Ну что, идем на Сабантуй? — по такому случаю она даже голову покрыла, вняв просьбам братьев: «…вдруг наши родственники будут, и вообще, это же мусульманский праздник».
Подруга, которой она по телефону описывала свой наряд, усмехалась: «Вырядилась, в чалме, еще и брошку нацепила, Шамаханская царица[29], блин».
На самом деле практически все женщины были в закрытых платьях и в платках. Нет, встречались и в шортах, и джинсах, но очень мало, в основном все прикрывались.
Сабантуй был шумный и яркий. Все было очень организованно, уж она-то в этом разбиралась. Это был как мини-город, в каждом квартале которого что-то происходило. Сувенирные лавки сменялись мини-площадками, где мерились силами и боролись все желающие, поодаль за декоративным забором на зеленой лужайке топтались барашки. Тут было и огромное бревно, на котором надо было удержаться и отбиться подушкой от противника, который, в свою очередь, сидел напротив на бревне, тоже удерживаясь лишь при помощи ног. По канату ходили канатоходцы, тут и там танцевали национальные танцы, вокальные группы пели в разных концах, чтобы не мешать друг другу. И сладости, много всяких вкусных сладостей. Все сувениры, кулинарию, плов и еще много вкусностей продавали веселые продавцы в разных национальных костюмах. Люди везде расстилали покрывала и отдыхали, кушали, а некоторые даже спали посреди гудящей праздничной толпы в окружении вековых сосен, на огромной лужайке, наверное, правильно сказать — на огромном поле, заросшем ромашками и синими колокольчиками.
Она так объелась, что даже уже дышать не могла. Но и остановиться было невозможно, до того все было вкусно. Сабантуй, как оказалось, проводился в Питере не первый год, и казалось, весь город был здесь, и не только мусульмане: она даже встретила немало своих знакомых. Даже губернатор была здесь и ходила в толпе чиновников по рядам, пробовала угощения и подбадривала смельчаков на канате и на спортивных площадках.
В отличие от других городских праздников, атмосфера была душевная, как в детстве. «Может быть, потому, что алкоголь на сабантуе не продают ни в каком виде?», — подумала она.
— Салам алейкум, — приветствовали братьев их знакомые, которых оказалось здесь очень много. Они так же здоровались и с нею, и она отвечала под пытливым взглядом Хасана: «Алейкум салам».
Хусейн смеялся: «Вот видишь, ты одета и здороваешься, как мусульманка, ты же нормально себя чувствуешь».
Утром она, правда, выдержала почти битву за свою чалму с изумрудной брошкой.
— Повяжи нормально платок, у тебя все волосы открыты, — кипятился Хасан.
— Я и так закрыта вся с головы до ног! И я видела в кино, как женщины носят чалму в мусульманских странах! — Чалма была хороша, тем более она ее специально для сабантуя заказывала у шляпницы.
— Мне неинтересно, кто как ходит, а ты должна полностью под платок волосы убрать! — Опять за свое. В этих бесконечных спорах Хасан просто бесил ее.
— Хватит спорить, мы уже полдня пропустили, пусть идет, как хочет. — Не то чтобы Хусейн был на ее стороне, просто с утра братья ждали, пока она вернется со срочной встречи, потом она час одевалась, потом вспомнила, что забыла отправить электронку. В общем, действительно, уже было далеко за полдень.
— Ладно, идите без меня, что-то у меня голова разболелась, — она уселась в кресло. Иногда, в крайних случаях, она прибегала вот к такому шантажу, прекрасно понимая, что, прождав ее полдня, братья без нее теперь уже не пойдут. Они немного поспорили на своем языке. Видимо, Хусейн уговорил брата.
— Хорошо, иди в своей чалме. — Хасан был недоволен, показывая это всем видом.
Но потом уже не вспоминал ей, тем более что женщины, жены знакомых, все чалмой восхищались и спрашивали, где она ее достала. «Вот видишь, я новую моду для мусульманок в Питере придумала, — смеялась она, — надо будет еще парочку заказать, так мне нравится ходить».
В завершение сабантуя, после речи губернатора, началось награждение победителей. Выбрали «батыра» — самого сильного, кто всех на борцовском ковре победил, и торжественно вручили барана, которого «батыр» гордо пронес на плечах под аплодисменты.
— А вы почему не боролись? — Баран ей, естественно, был не нужен.
— Нам не разрешают, мы все прошлые годы первое место друг с другом делили, людям же неинтересно, поэтому теперь только непрофессионалы будут бороться здесь, — пояснил Хасан.
Справедливое решение. Они еще немного погуляли и отправились домой.
— Что, дорогая, решила контрабандой заняться и «живой товар» в Финку[30] поставлять? — голос ее брата в телефонной трубке был подозрительно ласковым.
— Ну нет, почему? — она, в общем-то, понимала, что сейчас начнется. И не ошиблась.
— Ты зачем проститутками яхту нагрузила? Они капитана споили, это ты во всем виновата!!!!! — брат орал так, что у нее в ухе зазвенело, и она отодвинула трубку подальше.
Вообще-то это были не проститутки, а стриптизерши. Она целую неделю провела в стриптиз-клубах города, чтобы выбрать лучших.
— Да, хорошо, что ты не мужик, — они с подругой сидели в «Максимусе»[31], разглядывая каждую танцовщицу с пристрастием.
— Почему это?
— Да на тебя же не угодить, то педикюр несвежий, то задница толстая, то глаза маленькие… Тебе какая разница, они тебе всего на три часа нужны!
Разница была большая. Нефтяники в ее сценарий «Дня Нептуна» внесли коррективы и потребовали в качестве «сирен-амазонок» нанять профессиональных стриптизерш. И на пару с подругой она ночи напролет смотрела на голых баб. И хоть выбирали стриптизерш они только в заведениях приличных, все равно экстра-класс найти было сложно.
В итоге она выбрала пятерых. Ценник они запросили такой, как будто к этим самым нефтяникам на десятилетний контракт на буровые идут. Согласовав все финансовые и организационные вопросами со стриптизершами, она попросила у брата яхту.
Яхта была его гордостью, это и понятно — единственная такого плана в России, полностью сделанная копия яхты викингов, вся из дерева, покрытого лаком.
По сценарию, стриптизерши, исполнявшие роли «сирен-амазонок», должны были на этой яхте встретиться в Финском заливе с кораблем, на котором плыли нефтяники.
Но капитан яхты оказался слаб к женским чарам и к спиртному и посадил яхту на мель посередине залива. Как уж капитан не заметил огромную скалу посреди водной глади, осталось непонятным. Спасатели на вертолете эвакуировали стриптизерш и капитана, а яхту отбуксировали в доки на ремонт. Ремонт, мягко говоря, был внушительным: яхту практически разорвало пополам.
И вот теперь брат орет в трубку, а она попутно пополняет свой лексикон непечатными выражениями. Спорить и в чем-то убеждать его сейчас — все равно что кинуться наперерез боевому слону — опасно для здоровья и совершенно бессмысленно.
— Ну, давай я ремонт оплачу… — она попыталась хоть слово вставить.
— Не надо мне ничего оплачивать!
«Слава богу, мне придется машину продать, чтобы ее отремонтировать…»
— Я же не нарочно… Что мне сделать, чтобы ты меня простил? — Конечно, простит, куда денется, брат же все-таки.
— Не звони мне больше и на глаза мне не попадайся! — прорычал он и бросил трубку.
Она перевела дух: «Ладно, я думала, все страшнее закончится». Вообще-то, брат ее был еще тем психом и орал всегда. Точнее, это была его манера разговаривать. Она, наверное, была единственной в городе, кто его не боялся и осмеливался с ним спорить. А после перестрелки, которую он устроил в элитном ресторане, в городе стали считать его «безбашенным» и старались лишний раз не связываться.
Он был, кстати, абсолютно прав тогда, не с перестрелкой, а с требованиями. Что уж греха таить — многие рестораны и клубы содержали целый штат «мадам» для привлечения клиентов. Он попросил администратора посадить его за первый же освободившийся столик и ожидал в баре. Через десять минут столик освободился, и администратор туда посадила парочку гламурных девиц, которые скромно с бокалом шампанского обсуждали насущные новости… Брат, кстати, в этом ресторане счета оставлял еженедельно очень даже не скромные. Он рассвирепел. Охрана тогда безуспешно пыталась его утихомирить, но брата, если уж несло, остановить было невозможно. Ресторан тогда закрылся на ремонт.
Она же знала, что он добрый, как ребенок, по сути, и не прошло и дня, как они уже сидели в клубе и распевали вместе в караоке.
— Да ладно, забей на эту яхту… все равно она мне не нравилась, другую куплю.
— Он все-таки хороший. Посмотри, какая ты с ним стала спокойная. И не пьет, не курит, по клубам и бабам не шляется, — офис-менеджер к Хасану благоволила. — Он вежливый, (это правда: приходя в офис, он разговаривал с ее коллегами на «вы»), — слова ни разу от него плохого не слышала. Подумай хорошо, он — то, что тебе нужно в жизни.
— Да, он такой. С ним моя крыша точно останется на месте, не переживай.
— Тебе уже пора успокоиться: сколько всего пережила, здоровье же не железное. А за ним как за стеной будешь. Ну и что, что моложе, главное, что он тебя на руках носить будет, — офис-менеджер всегда переживала за нее. И молилась, и свечки ставила. И первая забила тревогу, когда она начала себя странно вести.
После развода и всех аварий что-то происходило с ней непонятное, неуловимое для нее. Сначала ее всё какие-то страхи посещали, как будто под каждым деревом кто-то за ней охотился. Потом пару раз она смотрела на кружку с чаем и не понимала, как этим пользоваться. Потом перестала узнавать людей, и офис-менеджер всполошилась.
— Иди к врачу, это что-то с нервами.
— Да нет, это, наверное, просто усталость, заработалась, — она не часто ходила к врачам, если только что-то совсем уж заболит. — Слетаю, отдохну, и все пройдет.
К тому же, поначалу это было редко, пару раз в неделю. Но потом вдруг все чаще и чаще.
А потом, однажды в январе…
Она стояла на улице в спортивном костюме и в домашних тапочках, с пакетом апельсинов. Она не помнила, кто она и куда идет. Она даже не понимала, в какой реальности она находится. Номер друга набрал какой-то прохожий, просто нажав кнопку последнего вызова. Укрыв ее своей курткой, он же дождался, пока за ней приедут.
Ее мозг, по словам врача, не выдержал эмоциональных нагрузок, сломался. «Психика человека, а уж тем более женская, очень слабая. И все, что с вами случалось, нельзя переносить с улыбкой. Нужно иногда пожалеть себя, поплакать, сорваться на ком-нибудь, накричать», — так ей сказал доктор, к которому привез ее друг.
— Я никогда не кричу и не плачу — зачем? — удивилась она тогда. — У меня же все хорошо, жива-здорова, слава богу.
— Поймите… — вздохнул врач, — вы, глубоко задвинув свои проблемы, лишь разрушаете свою психику, вам нужно, как бы выразиться, выпускать пар. Не умеете плакать — научитесь, пейте водку, курите марихуану, найдите жилетку и плачьтесь. Нельзя все переживать в одиночку и делать вид, что все в порядке, — вы себя угробите.
— То есть теперь я могу легально марихуану курить? Может, вы мне рецепт или какую-нибудь справку выпишете? — пошутила она. — Да и не переживаю я особо. У людей проблемы в сто раз хуже случаются. — Однажды в детстве она увидела детей в интернате для инвалидов: это был шок для ее пятилетнего сознания, но с тех пор она всегда помнила, что она здорова, а значит, жизнь у нее сложилась благополучно.
— Вам, милочка, надо поспокойнее быть и не изображать из себя терминатора. И у вас нарушение кровотока в сосудах головного мозга, возможно, из-за аварий. Вам необходима операция.
— О, нет, копаться у себя в голове не дам!
— Это серьезно, вы можете умереть в любой момент.
— На все воля Божья, — и, перехватив взгляд врача, добавила: — Но я учту, спасибо, доктор.
Месяц она пила таблетки и ездила к доктору на «душещипательные» беседы, как она их называла. И мозг ее опять стал послушным. На операцию она так и не согласилась…
Теперь, видя, как она меняется и становится более уравновешенной рядом с Хасаном, офис-менеджер очень даже радовалась и была двумя руками «за» их отношения.
— Он меня постоянно строит и командует, я себя как провинившийся ребенок чувствую!
— С тобой так и надо. Иначе ты на шею сядешь, — офис-менеджер засмеялась. — Уж я-то тебя не первый год знаю.
Будучи натурой бесцеремонной, а иногда даже чересчур, она попадала порой в нелепые ситуации, куда нормальные люди обычно редко встревают. Конечно, Хасан всегда ее спасал, зато уж потом просто выедал мозг…
Она буквально летела в крайнем левом, когда какой-то шумахер подрезал ее. Она не злилась в таких случаях, дураков полно, да и она порой, не посмотрев в зеркало, могла вильнуть — в принципе, принадлежала к таким же дуракам.
Но новоявленный шумахер резко затормозил на зеленый мигающий, когда еще ехать и ехать. «Вот идиот!» — она заморгала, вознегодовав, дальним светом, а он опустил стекло и выставил средний палец.
На дороге она вела себя абсолютно одинаково и с владельцами лохматых динозавров автопрома, и дорогих навороченных тачек — машины не были для нее каким-то показателем, она со всеми старалась быть вежливой. Но средний палец ее взбесил. Взгромоздившись на газон, она объехала его слева и встала перед новенькой сверкающей ауди, где самодовольно сидел какой-то молодой совсем парень. Не торопясь, открыла дверь и подошла к нему.
— Здравствуйте, у меня доктор очень хороший есть, могу порекомендовать.
Шумахер явно недоумевал:
— Зачем мне доктор?
— Палец тебе, на хрен, отрезать, явно он у тебя лишний, — улыбаясь, пропела она.
В ответ лихач произнес длинную речь, суть которой сводилась к описанию ее внешности и сексуальной жизни — по его мнению, разумеется. Она только вздохнула и пошла к своей машине. Сев за руль, подала немного вперед, переключила на заднюю передачу, а затем изо всех сил ударила ни в чем не повинную иномарку. Хромированные дуги ее джипа смяли морду легковушки за секунду. И набрала телефон Хасана.
Ее бесили эти нувориши, и она порой скучала по девяностым. Все-таки вежливее на дороге люди себя вели. И уж пальцами не разбрасывались. Теперь, понабрав в кредит немецких автомобилей, владение которыми лет десять назад указывало не только на принадлежность к определенному кругу, но и показывало крутой нрав, нынешние почувствовали себя «крутышками», которым все позволительно. Купил в кредит «BMW» или ауди — ты круче тучи. О том, что за выставленный средний палец на дороге могли сломать руку, они как-то не подумали, а обязательное страхование и вовсе развязало руки идиотам, и ездят теперь намного хуже.
Братья приехали минут через пятнадцать — в метро пробок не бывает — и были очень убедительны. Шумахер долго и пространно извинялся и обещал оплатить ремонт.
Уже дома она буквально попала под перекрестный допрос.
— Ты зачем свою машину изуродовала?
Хасан не любил, когда она попадала во всякие «блудняки», по его выражению.
— Это вообще он в меня въехал, незаметно было? Вы же видели. И всего-то дуги немного поцарапались…
Хусейн расхохотался: «А про тормозной путь ты не подумала?»
— Ты мне сейчас зачем врешь? У тебя коробка на задней передаче была, надо было сначала на нейтралку поставить, а потом тачку глушить. Или ты думала, что этот мужик глухонемой и ничего рассказать не сможет? А если бы менты раньше нас приехали? Тебе проблем в жизни мало? — Хасан, хоть и не водил машину, и даже прав у него не было, как все мужчины, наверное, не мог не заметить нестыковок. — Женщина должна дома сидеть и еду готовить, а не ездить, проблемы собирать на свою голову!
— Тебе надо было просто номер записать, зачем себе проблемы лишние создавать. Теперь будешь пешком ходить, пока не заберешь из сервиса. А потом Хасан у тебя права заберет, чтоб ты головняки не ловила. — Хусейн опять захохотал.
Вообще-то она всегда могла убедить и переспорить кого угодно, но с братьями ей спорить было трудно. Поэтому она не всегда рассказывала им о каких-то подобных случаях. Она предпочитала заплатить знакомым гаишникам, но избежать головомойки. И водительские права Хасан действительно у нее забирал пару раз. Тогда ей ничего не оставалось делать, как спускаться в метро.
— Моя жена голая не будет купаться и по пляжу разгуливать!
— Во-первых, я тебе не жена, а во-вторых — я не голая, а в купальнике! И не собираюсь замотанная в этой жаре ходить, а уж тем более на пляже!! Я всю жизнь так живу, и так загораю, и не собираюсь с ног до головы закрываться по твоей прихоти!
Питерские регболисты[32], седьмой год подряд выигрывавшие чемпионат России, отправились на берега Красного моря. Братья играли за команду последние три года и, естественно, тоже полетели. Хасан купил ей путевку в тот же отель, а теперь, оказывается, она должна купаться в длинной тунике. Если длинные юбки она уже почти полюбила, то туника до пят на пляже пятизвездочного отеля — это уж слишком.
— Не жена, так будешь. Ты же купалась в Питере в длинном, почему здесь не хочешь?
— В Питере грязная вода, а здесь чистое море.
— Не нравится так ходить, вообще не пойдешь.
— Ты мне не указ, вообще никто. Я как хочу, так и буду ходить. Понятно? — она уже начала злиться.
— Ну, давай, попробуй… — Хасан никогда не повышал голоса и уж тем более, никогда не поднимал на нее руку. Тем не менее, экспериментировать ей не хотелось.
Она уселась на террасе, демонстративно уткнувшись в журнал, а он ушел к бассейну. Она не была из числа истеричек, которые с воплями кидались на своего мужчину и доказывали свою правоту. Она решила устроить забастовку. «Никуда не денется, все равно буду ходить, как хочу».
Просидев весь день в номере и устав «бастовать», она решила было отправиться по магазинам, но услышала, как в замке повернулся ключ. Она кинулась на кровать и сделала вид, что спит.
— У тебя ресницы дрожат, не притворяйся, — Хасан принес ей фрукты. — Давай переодевайся, пойдем ужинать.
Она решила продолжать отстаивать свое право и, всем видом демонстрируя свое недовольство, опять ушла на террасу. Через пять минут Хусейн присоединился к брату.
— Что такого, что ты в тунике будешь загорать? Неужели тебе приятно, что на тебя голую все мужики пялиться будут?
— Все ходят в купальнике, это нормально!! Двадцать первый век на дворе, а у вас замашки средневековые! И я, если вы забыли, не мусульманка! — она отчаянно сопротивлялась.
— И что, что не мусульманка? Ты почитай историю — женщины в христианстве никогда голые не ходили. Ты где-нибудь видела на картинках, как в России купались раньше? Ты историю почитай и Библию.
— Это было сто лет назад, а сейчас цивилизация! И никто на меня не пялится, всем все равно, кто как ходит.
— В том-то и дело, что цивилизация: солнце сейчас из-за всяких выбросов опасное, надо тело прикрывать.
Разговаривать, а уж тем более спорить, с братьями было бесполезно.
Поэтому все семь дней она загорала на террасе своего номера и на пляже так ни разу и не появилась.
Больше они вместе не отдыхали.
— Ты в следующий раз аккуратнее что-нибудь для себя выдумывай, а то знаешь же себя. — Она сидела в ресторане рядом с офисом с коллегами. Уж они-то ее знали не первый год. И то, что сказанное ею пусть не всегда, но очень часто сбывается. — Помнишь шубу свою?
С шубой вышло занятно…
— Я такие перчатки себе купила, просто влюбилась в них! — выпалила она, в очередной раз приехав в офис с обновкой. Голубые, почти до локтя, лайковые, мягкие как шелк. По дороге в офис, в пробке разглядывая витрину, она увидела просто не перчатки, а мечту. И, естественно, тут же их купила.
— Ну и с чем ты их носить будешь? У тебя все вещи либо оранжевые, либо малиновые. Голубых перчаток в твой гардероб как раз и не хватало… — Девочки в офисе были ее первыми критиками.
— Да, об этом я как-то не подумала. — Она никогда не была практичной. Главное — взять то, что хочется, а остальные мелочи не важны. — Мне теперь нужна белая шубка из норки, длинная, в пол. Точно, надо по магазинам прошвырнуться. Вы только представьте: белоснежная норка и голубые перчатки. Да, да, да!
— Тебе больше деньги некуда деть — пятую по счету шубу купить!
Ценники на белую норку начинались где-то от трех тысяч в том году, естественно, не родных деревянных.
Через пару дней они удивленно разглядывали и щупали роскошный белоснежный мех. Шуба была норковая, в пол, полусолнцем, в общем, на вид тянула тысяч на пять.
— Ты где деньги взяла?
В офисе все проекты были общие, а заработанные деньги они хранили в сейфе. И, в общем-то, все знали, у кого сколько лежит в конвертах. — Ты опять занимала?
В этот раз она не занимала. Они с подругой прогуливались по меховым магазинам, и она только вздыхала — конечно, могла себе купить все, что понравилось, но друзья ее затопчут за разбазаривание средств, да и просто жаба душила. Ценники действительно были высокими.
Когда они болтали в очередном магазине с приятной девушкой-продавцом, к последней обратилась женщина: «Извините, вы на комиссию шубы не принимаете? У меня новая, могу показать».
— Нет, нет, мы не принимаем.
Женщина еще покрутилась по магазину и пошла к выходу. Они с подругой окликнули ее уже на улице.
— Что у вас?
В большой сумке оказалась длинная роскошная белоснежная норковая шуба. Недолго поторговавшись, она рассталась с 500 долларами.
— Да ты ведьма, — девчонки в офисе смеялись. — Ну скажи нам что-нибудь, чтоб сбылось.
Ничего она специально не могла напророчить, просто ляпала что-нибудь, и это почему-то сбывалось. Или, может быть, она так будущее видела.
Так же однажды, где-то через год после ее развода, они курили после обеда, в ресторане, рядом с офисом, и ни с того ни с сего, не подумав, она брякнула: «Найду себе спортсмена какого-нибудь именитого, лет двадцати пяти, и выйду за него замуж».
В общем-то, так и получилось, с Хасаном она познакомилась через месяц после этого, только с замужеством как-то все сложнее было.
— Ты посмотри на них: они же с бородами, как террористы, ходят. Что люди про тебя подумают?
Мнения об ее отношениях с Хасаном были у друзей противоположные. И хотя на чужое мнение ей всегда было наплевать, она и сама уже устала от постоянных проверок документов на каждом углу. Да еще в ресторане Хасан хамовато ответил какому-то посетителю, она даже не поняла, из-за чего, а посетитель оказался ее партнером. При этом Хасан был с бородой и в спортивном костюме. Ее партнер выразительно ей намекнул, что он удивлен ее окружению. Наплевать, конечно, если бы это был единичный случай.
— Да отстань ты уже от него, ну, ходит с бородой и пусть ходит. Может, старше казаться хочет, он же дите еще совсем. — Они с подругой уже подбирались к той невидимой черте, когда двадцатилетние для них были «дитями». — Я понимаю, если б мы где-нибудь на Кавказе жили, а здесь-то чего придумывать?
— Уже менты достали, на каждом углу нас тормозят. Мало того, что даги, да еще с бородой. — Она и сама была не очень рада и постоянно просила Хасана сбрить бороду.
— Не сходи с ума, люди вечно что-нибудь болтают! — Хасан не любил эти ее разговоры. — Попы и профессора в университетах тоже бороды носят — и что, они тоже террористы? Мы спортсмены, нас все знают, какая разница, как мы выглядим, главное же — что внутри. — Это было правдой, когда мелькали новости о терактах, братья ужасно злились. — Из-за каких-то сектантов люди плохое про ислам думают! Во всех религиях идиотов полно, люди просто не читают книг и ведутся на всякие уговоры. Этим ваххабитам заняться в жизни нечем, дешевой славы хотят. Это не ислам, они лишь прикрываются религией.
— Ты подумай сама! Мы же спортсмены, и потом у нас все родственники федералы, неужели ты думаешь, мы вот так возьмем и против родни пойдем? Как мы матери в глаза смотреть будем? — На пару с Хусейном они ее каждый раз успокаивали, да и сама она прекрасно понимала, что кроме спорта, братьев вообще ничего не интересует, а уж политика тем более.
— Мы даже с Путиным знакомы!
Она не стала напоминать, что это не знакомство, а лишь единичное рукопожатие. Президент не раз посещал спортивную школу, где они тренировались, и однажды на каком-то чемпионате они его увидели. И даже поздоровались за руку, чем ужасно гордились.
— Мне просто уже даже самой… — она запнулась. — Но согласитесь, люди косятся, всем же не будешь объяснять, что вы спортсмены, и вообще…
— Серьезно? — Хасан прищурился. — То есть то, что мы с бородами, тебе неудобно? А с педиками по городу и клубам ходить тебе удобно?
Крыть было нечем.
— Может, ты мне посоветуешь?.. — Она, услышав бас за спиной, обернулась. Огромный детина, с трехдневной щетиной и с волосами до плеч, повторил: — Вот не знаю, какое лучше взять: розовое или золотое?
Она перевела взгляд на продавцов: те были вышколены и никак своих эмоций не проявляли.
Между встречами убивая время, она заехала в «Балтийский»[33] попить кофе и прошвырнуться по бутикам. И в одном из них, рассматривая новую коллекцию китайских подделок, услышала просьбу. И ничего в этом, конечно, странного не было, если бы детина перед ней не был одет в коротюсенькое розовое платье, отороченное перьями. Золотой наряд он держал в руках. «Ну так что, какое?» — повторил он свой вопрос.
— Нуууу… — протянула она, — розовое неплохое, померяй золотое, давай посмотрим. — Детина поковылял в примерочную на огромных каблуках. Она опять посмотрела на продавцов: те были как изящные куклы, лишь вежливая дежурная улыбка. Она посмотрела на ценники в магазине и подумала: «Мда, и почему все педики богатые?»
Двери примерочной распахнулись: золотое платье было уже более приличное, почти до колена.
— А тебе для чего? — поинтересовалась она. «Может, он на карнавал собрался?» Хотя манера изъясняться выдавала детину с головой.
— У меня концерт сегодня, новую программу запускаем. Хочешь — приходи, но сначала скажи, какое платье.
— Бери золотое, оно приличнее… — если конечно так можно выразиться в этой ситуации, — и опять таки, наденешь его куда-нибудь. А в розовом напрашивается «чудо в перьях», — она засмеялась.
— Ой, да на себя посмотри, у тебя туфли остроносые, они еще в прошлом году из моды вышли! — Детина оказался обидчив.
Она спустилась в ресторан и заказала кофе. Детина присоединился к ней минут через пять.
— Я два платья купил, пусть будут. Тебе взять пирожное?
— Нет, я сладкое не люблю. Так что за новая программа? — Это была часть ее работы — находить таланты. Она открывала их постоянно, как бы невзначай, и почти всегда очень удачно.
— Новое шоу травести. В «Грешниках»[34]. В основном пародии. Тебе приглашения дать?
— Нет, я и так зайду. Давай тогда, до вечера…
«Вот ведь парадокс судьбы… — Они с подругой уже посмотрели новую программу, которая ей, кстати, очень понравилась, и теперь рассматривали отдыхающих в клубе. — Кто бы знал лет десять назад, что здесь геи резвиться будут?»
Раньше, в девяностых, в этом клубе собирались бандиты всех мастей. Практически все посетители мелькали в сводках криминальных новостей, а милиция без особой надобности сюда не заглядывала, избегая ненужных проблем. В девяностых это было опасное место, здесь постоянно были разборки со стрельбой, посетители были в основном коротко стриженные братки, и здесь назначались стрелки. По праздникам, надо признать, было очень прилично, тихо — все приезжали в костюмах, переливались меха и драгоценности, все было по-семейному уютно. Однажды, еще с бывшим мужем, она была здесь в новогоднюю ночь, и даже телевизор в какой-то лотерее выиграла. Здесь же застрелили одного из криминальных авторитетов, и вскоре клуб закрыли.
И вот теперь, в бывшей бандитской «малине», жеманно кривляясь, представители сексменьшинств искали себе утеху. Она заглянула на третий этаж. «Женщинам вход запрещен», — гласила табличка, а недвусмысленная картинка на двери отбивала охоту интересоваться почему.
Ей было наплевать на ориентацию, и она дружила со всеми. И работала. Тем более травести-шоу были в моде и деньги приносили неплохие. С детиной она теперь периодически пила кофе или ходила по магазинам. Надо признать, что он не всегда был эпатажным и одевался, как простой парень: джинсы, куртка и ботинки. Ну, разве что глаза подкрашивал. И был ужасно обидчивым, действительно, как ребенок. Причем каждый раз, обижаясь на ее колкие высказывания («…не понимаю, педики детей завести не могут, а плодятся, как кролики»), детина бросался на защиту своих интересов со своей козырной фразой: «А ты… ты вообще с бородатыми хачиками везде ходишь!»
«Они, вообще-то, чемпионы России», — напоминала она со смехом детине.
«Ну и что? А я — звезда!» — И это тоже было правдой: детина был трудолюбив и, давая по десять концертов в день, разъезжал по разным городам и даже заслужил себе звание «Мисс травести России».
Но «чемпионы России по борьбе» «Мисс травести России» не полюбили, поэтому иногда, если они все вместе сталкивались в городе, она пыталась со смехом их развести.
— Мы сами все организуем, ты только приезжай… — уговаривали ее друзья, — ну зачем тебе дома в свой день рождения сидеть?
Праздники она не любила, хоть и занималась их организацией. А уж в свой день рождения вообще не хотелось из дома выходить. Да и что здесь отмечать — что уже самый дальний рубеж переступила?
В детстве она корила родителей, что те, имея двух детей, ходили в рестораны. Она даже помнила, как однажды им сказала: «Да вы уже старые, что вы все по ресторанам ходите?» Родителям было по 27 лет. А ей теперь почти сорок, и она в ресторанах и клубах практически живет.
И вот теперь хотелось забраться под одеяло, чтобы незаметно прошел этот день. Этот рубеж, за которым она выходит на финишную прямую к старости. И даже, ловя на себе восхищенные взгляды мужчин и завистливые — женщин и зная, что больше 25 ей никто никогда не даст — спасибо матушке-природе, — даже будучи уверенной в своей неотразимости, она слышала внутренний голос, который постоянно напоминал ей о возрасте.
Что уж говорить, за модными тряпками, машинами, молодым мужчиной и тусовками, за сияющими глазами и ослепительной улыбкой все равно ей было не спрятаться от этого голоса. И в каждый день рождения этот голос становился все настойчивее, все пытался воззвать к какой-то несуществующей в ней серьезности, все пугал ее цифрами. С каждым годом голос становился громче и почти кричал, что жизнь не просто идет — она летит, как мгновение.
— Не хочу я никаких праздников. Буду дома сидеть, смотреть кино.
— С ума сошла! Дома она будет сидеть, в восемь вечера чтобы в «Парке»[35] была!
Спорить с друзьями бесполезно.
К вечеру настроение совсем упало. Какой-то невеселый день выдался, вернее, внешне было все отлично, но голос внутри заглушил все телефонные поздравления и постоянно нашептывал: «…представь, у некоторых в твоем возрасте внуки уже…»
Она ехала по Суворовскому, размышляя, как быстро пронеслись эти года. «Ну и что, я все равно звезда. А учесть, сколько пережила, так мне не почти сорок, а все сто сейчас. И жизнь у меня отличная, фигня это все — про возраст». — Она тряхнула головой и посмотрела в зеркало. Внутреннему голосу ничего не осталось, как замолчать. В зеркале отражалась счастливая и удачная жизнь.
Она погладила кожу пассажирского сиденья. Опять не удержалась и купила себе на день рождения новенький спортивный автомобиль. «Неважно, сколько мне лет, важно как я себя чувствую. Главное, что живу, и каждый день по максимуму». — Она почти всегда была довольна собой.
Что-то темное мелькнуло, и она вдавила тормоз. В следующий момент почувствовала, как на машину что-то упало, и сработала подушка безопасности.
«Черт, что это было?» — Она высвободилась от ремня и подушки и вышла из машины. Снег валил хлопьями, фонарей на этом отрезке не было, она пыталась разглядеть что-нибудь при слабом свете из окон домов. Фары освещали пустую улицу. Лобовое стекло как будто вмялось внутрь, и все было в чем-то темном, бампер и капот машины напоминали гармошку. Сзади в нее врезался какой-то «японец». «Твою мать! Что это было?» — Она озиралась по сторонам.
Из «японца» выбежал мужчина, у него тоже сработала подушка. «Ты че так тормозишь! Охренела совсем!» Она не ответила, только показала рукой на тротуар. Мужик прервал поток ругательств. У кованого забора лежала скрючившаяся фигура. «Блин… это что… откуда…?» Она сама не поняла, откуда эта фигура взялась.
Начали останавливаться машины, с остановки бежали люди. Она как окаменела. «…с ума сойти… день рождения… меня же посадят».
— Напокупали дорогих тачек, а ездить не умеют! Убила мужика! — зашлась в крике какая-то баба.
Стряхнув оцепенение, она начала звонить друзьям в ресторан. Через двадцать минут народу уже было не протолкнуться. Она так и стояла возле своей машины, не двигаясь. В легких туфлях и пальто, на февральском ветру, она как примерзла и ничего не чувствовала.
— Аааа, старый знакомый, — гаишники склонились над потерпевшим. — Ну что, назарабатывался денег?
Несмотря на стресс, мозг ее работал как часы. «В смысле?». Она подошла к гаишникам, стараясь не смотреть на неподвижное тело.
— Он жив? — еле проговорила она.
— Да жив, не волнуйся, он привычный, — гаишники засмеялись, а она вообще перестала понимать, что происходит.
Все оказалось прозаично. Потерпевший занимался «новым русским бизнесом» — бросался под дорогие иномарки, владельцы которых предпочитали не связываться с гаишниками и легко расставались с пачками денег. С ней «бизнесмену» не повезло, хоть со светофора она и не успела разогнаться, но спортивный бампер оказался мощным и на маленькой скорости.
Быстро приехали друзья, среди которых и замначальника городского ГАИ, и директор ее страховой. Тюрьма и так ей не грозила, — это она просто перепугалась, — а при новых открывшихся обстоятельствах неизвестно еще, кто потерпевший. Тут же, в подъехавшей скорой, у нее взяли кровь на алкоголь и наркотики и дали выпить какую-то мерзкую жидкость. Она все не могла прийти в себя.
— Ты мне кормильца покалечила! — Ее вывел из оцепенения голос. Рядом с ней стояла какая-то тетка, с фигурным синяком под глазом и с ярко-красными накрашенными губами. — Я все в окно видела! Ты нам должна оплачивать теперь больницу и моральный ущерб.
— В какое окно? — У нее зуб на зуб не попадал — непонятно, то ли от холода, то ли от случившегося.
— А вот наши окна, у нас две комнаты здесь в коммуналке. — Она подняла взгляд, куда указывала рука.
— Готовьте документы на продажу комнат, будете оплачивать мне ремонт. На лекарство я вам денег оставлю…
— Это ненормально, что ты постоянно по ресторанам ходишь и опять накурилась? — Хасан рассматривал ее фото в каком-то глянцевом журнале. — Тебе самой не надоело?
— Я не курила, не придумывай, просто так получилось… — Она заглянула в журнал. — Это вообще не ресторан, а открытие выставки.
— У тебя каждый день то выставка, то показ, то еще что-то, ты дома под утро появляешься.
— Я туда не просто хожу, если ты забыл — это моя работа. И ты знал об этом, когда мы начинали жить… — Их споры становились все чаще и все злее. Они никак не могли найти какую-то «золотую середину». — Я не понимаю, я что, напиваюсь, накуриваюсь, веду себя как-то неприлично?
— Ты можешь и днем встречаться по работе.
Ему бесполезно что-либо было объяснять.
— Ты можешь со мной ходить — в чем проблема?
Проблема была в том, что клубы и рестораны он на дух не переносил. Да и Хусейн как-то постепенно перестал ходить с ней тусоваться, и она, в очередной раз хлопнув дверью, уезжала одна.
— Давай мы договоримся: я не спрашиваю, куда ты ездишь. Я не достаю тебя, и ты ходишь с бородой, хотя мне это, между прочим, тоже не нравится. Я ношу длинные юбки. Это все. Больше я ничего в своей жизни менять не хочу!
Она ненавидела этот его взгляд. Беспомощный, разочарованный, удивленный. Она себя чувствовала мерзкой дрянью, обманувшей ребенка, когда он так смотрел на нее. Ему было больно от ее слов, но она ничего не могла поделать с собой. И вместе с тем она злилась на него. Она кричала, а он был спокоен, как каменное изваяние.
— Я же для тебя лучше хочу. Ты же можешь и поменять работу.
Этого она вынести не могла.
— Да с чего вдруг я буду менять свою работу? Потому что она тебе не нравится? Найди себе девочку двадцатилетнюю, воспитай ее под себя — и всё. Она будут сидеть дома, варить тебе суп, спорить не будет, никаких проблем! Если тебе все не нравится — в чем дело?
— Это шайтан в тебе говорит. Я с имамом[36] в мечети договорился. Мы пойдем, он проведет специальный обряд, чтобы шайтана изгнать.
— Ты не понял. Шайтан — это я!.. — Она замолчала под его взглядом и опустила глаза. — Боже, ну почему все опять! — она жалела, что опять сорвалась и наговорила кучу всего. — Прости меня, пожалуйста, я не хотела… — она уткнулась ему в плечо, — прости.
— Не придумывай, все нормально будет. Ты меня тоже прости, погорячился.
— Я придумала! Ты должен поехать в Дагестан, найти себе жену, а я буду твоей любовницей.
Это естественно, что мысли ее были под стать времени, но Хасан злился и резко ее обрывал всякий раз, когда в ее голову приходили подобные идеи.
И так постоянно. Поговорили, прощения друг у друга попросили — и до следующего раза.
— Ну что твой? Появляется? Что у вас происходит?
— Я в последний раз его на прошлой неделе видела, говорит, дел много. Еще братья у него в город, говорит, приехали. Все время с ними где-то пропадает…
— Все также, все спорите?
— Да что уж спорить, и так все понятно. Я не поменяюсь, моя жизнь мне нравится. А он теперь только про Аллаха и говорит. Каждую секунду, на каждый мой шаг. Даже про спорт мне не рассказывает. Только все про религию. Просто мозг мне вскрывает.
— Да, тяжело. Вряд ли ты от такой жизни откажешься… — Подруга огляделась.
Они лежали на шезлонгах возле бассейна. Это был ее любимый ресторан. Кроме того, что охрана отсеивала самых-самых, здесь еще были приватные беседки с бассейнами. И так как она в этот ресторан привела не одну сотню заказчиков, тем самым пополняя бюджет ресторана на шестизначные суммы, беседка с бассейном всегда ждала ее, причем абсолютно бесплатно. Управляющий ресторана любезно принес фрукты и шампанское «за счет заведения», и они валялись, нежась на первом майском солнышке.
— Я думаю, что это конец. Просто он мне сказать не может. У меня тоже сил нет… Я скучаю по нему, очень. А когда он рядом, он на меня психологически давит.
— Странно: молодой парень, а такой религиозный. Он же в Питере прожил почти всю жизнь?
— Ну да. Но он какой-то другой теперь стал. Совсем все жестко. Теперь ему не нравится, что я машину вожу. Каждый раз: то юбка короткая, то волосы нужно убрать под платок, то работа слишком не для меня. И ногти нельзя красить. И телевизор запрещает включать, злится. Что с ним происходит, не понимаю… Блин, знала бы, что так все будет, в жизни бы не стала… — она запнулась. — Мне тяжело без него… он как символ теплого дома для меня. Как что-то надежное и спокойное. Но с ним еще тяжелее…
— Пройдет. Ты всегда была одна, даже когда с ним или с первым мужем. Тебе никто не нужен. Вернее, вряд ли ты когда-нибудь встретишь того, кто тебе нужен. Таких не бывает. И теплый дом, и твоя сумасшедшая жизнь — это несовместимо.
— Твоя правда…
Он уходил все дальше и дальше от нее. Его постоянные звонки в течение дня, свежие фрукты, явно принесенные им, и его вещи в квартире давали ей ощущение, что они все еще вместе. Но виделись они редко, раз в неделю или в две, не чаще. Она не спрашивала, где он пропадает, он ничего не объяснял. В принципе, это было как в самом начале, когда они только познакомились. Без постоянных разговоров о религии, без его нотаций о ее «неправильной» жизни ей стало легче и как-то спокойнее. Но в то же время она отчаянно в нем нуждалась, она чувствовала себя одинокой и брошенной, несмотря на то, что он так же говорил об их будущей совместной жизни…
— Послушай, я хочу сказать тебе кое-что.
В последний раз она видела его около месяца назад. В основном он ей звонил. И она даже удивилась, увидев его на кухне.
— Давай, наверное, уже надо поговорить. — Она понимала, что все закончилось. Теперь им остается только пожелать друг другу счастья. «Ну и хорошо, что он понял. Так будет лучше для обоих». Но внутри все оборвалось.
— Я уезжаю в Дагестан. Я решил стать имамом. — Хасан не улыбался.
— В смысле? А как же спорт? — она была ошарашена.
— Я еще потренируюсь. Меня в Германию зовут, по боям без правил выступать, может, поеду. Но хочу стать имамом. Не вечно же я бороться буду.
— Ну да, тебе решать. Я рада, что у тебя все хорошо. — Она хотела сказать, что будет скучать по нему, что ей не хватает его, что она задыхается без него. Но сдержалась: не хотелось, чтобы он запомнил ее слабой и плачущей. Она улыбалась и делала вид, что все отлично.
— Ты можешь приехать ко мне, когда захочешь. Мы поженимся, если ты примешь ислам. Это твоя жизнь, тебе решать.
— Наверное, не судьба. Сам видишь, ничего не получается у нас. Прости меня, я не смогу. Может быть, когда-нибудь. Может быть, если мы останемся в Питере и если ты не будешь настаивать, чтобы я ходила в платке. Пожалуйста, постарайся, пойми меня. Здесь моя жизнь, я не смогу жить где-то.
— Я тебя не тороплю, подумай. Жизнь не вечна, не думай о машинах и тряпках, о душе подумай. — Он был непреклонен.
— Не уезжай! Ты не можешь меня вот так бросить! Ты не можешь отказаться от меня из-за религии, это нечестно! Мы же можем найти какой-то выход, ведь живут же вместе разные люди. — Она не сдержалась и не могла остановить слезы.
— Не торгуйся, как на базаре. Я не отказываюсь от тебя. Я люблю тебя. Ты для меня все, я хочу жениться на тебе. Я даю тебе выбор. Ты можешь приехать ко мне завтра, через год, через десять лет.
Она улыбнулась сквозь слезы:
— Через десять лет у тебя уже дети бегать будут. Ты достоин лучшей жизни и лучшей женщины.
— Мне никто не нужен кроме тебя, ты моя женщина. Я всегда буду с тобой. Перестань, не плачь, все нормально будет, есть же….
— Я не могу отказаться от своей жизни, я люблю тебя, но я не могу это сделать ради тебя.
— Не из-за меня. Ты это поймешь когда-нибудь. Сделай это для себя.
— Я не смогу без тебя… — Она не знала, что еще сказать, но понимала, что остановить его и изменить что-либо не сможет. Все было бесполезно: ее слезы, уговоры, просьбы.
— Я никогда тебя не оставлю, ты всегда будешь со мной. Что бы ни случилось… — Он закрыл за собой дверь.
Она последовала совету психиатра и месяц заливала эмоции мартини и курила марихуану.
Больше она не видела его, но его звонки никогда не прекращались. Они были не частыми, раза три в месяц, а потом еще реже. Она опять рассказывала истории своих будней, он рассказывал, что съездил в Германию на очередные соревнования. Они не говорили о религии, он лишь спрашивал, когда она приедет нему. А она, все-таки надеясь (раз он звонит, значит, скучает и никуда не денется), отвечала, что будет ждать его в Питере.
— Ты скучаешь по мне? — Его голос был теплым и родным.
— Нет, у меня много работы, мне некогда. Надеюсь, у тебя все хорошо? — нарочито весело и холодно отвечала она ему и, положив трубку, бросалась в подушки, кусая губы до крови.
Новыми тряпками, туфлями, бесконечными путешествиями и тусовками она пыталась заполнить пустоту, но ничего не спасало. «Ты никогда не будешь счастлива, и тряпками это не исправишь. Потому что у тебя в душе ад», — так теперь говорил ее лучший друг. И она соглашалась. Но изменить ничего не могла.
Ей не хватало Хасана. Его серьезности и нотаций, разговоров с ним, даже тех минут, когда он ее злил. Как будто он забрал ее душу с собой. Как будто у нее отрезали часть тела. Она не спала ночами, прислушиваясь и надеясь, что откроется входная дверь. Однажды она приехала к мечети, но зайти так и не решилась.
Она встречала его друзей, иногда звонила им, когда что-то случалось, и они всегда помогали ей.
Она звонила ему раз или два, но он скидывал ее номер и перезванивал с закрытого номера. А потом попросил, чтобы она не звонила. Но сам не переставал ей звонить.
Она решила, что он внял ее рассуждениям и женился, но никогда его об этом не спрашивала, в глубине души боясь услышать утвердительный ответ. А потом он и вовсе пропал. И она решила, что догадалась правильно. «Главное, чтобы счастлив был. Он это заслужил».
Так прошло около пяти месяцев, и жизнь стала входить в привычную колею. С улыбкой она вспоминала прошедшие пять лет, как чуть было не уехала в горный Дагестан, и поняла, что все-таки в Питере было ее место. «Все, что ни делается, все к лучшему», — успокаивала она свою легкую грусть и воспоминания о нем. Ей ничего и не осталось кроме воспоминаний: она с удивлением обнаружила, что все совместные фотографии с ее компьютера он удалил.
— Твоих мальчишек убили… Они террористы! Ты смотрела новости? — Жена ее друга дозвонилась к ней из Баку. — У нас в новостях утром передали, Хасан и Хусейн опознаны, они ваххабиты, даже сказали что они российские спортсмены. Неужели у вас новости не передают?!!! У нас весь город говорит об этом!
— С ума сошла, что за бред?! Такого быть не может! — Она нисколько не сомневалась, что это бред. До того абсурдным был звонок, что она разозлилась на подругу.
Тем не менее, она на полной скорости, игнорируя красные светофоры, уже неслась в офис.
В офисе уже, видимо, тоже слышали новости, встретили ее переполошенные: «Ты слышала?»
— Хватит нести чушь! Это все неправда, это не могут быть они, я не верю.
Набрав в «гугле» их имена, уставилась в мерцающий экран. Это было совершенно что-то неправдоподобное…
Все интернет-новости наперебой кричали: «27-летние Хусейн и Хасан Джараховы были так называемыми близкими связями доктора Мухаммада, эмиссара „Аль-Каиды“ на Северном Кавказе». Информация о том, что Хасан и Хусейн — российские спортсмены, а также все спортивные новости с их упоминанием куда-то исчезли. Как будто и не существовали никогда.
«Так, спокойно, фамилию переврали, наверное, это какая-то ошибка. Они с бородами все на одно лицо, может, у них паспорта украли… Да мало ли что может еще случиться! И вообще новости порой абсурдны и не всегда правдивы». Судорожно ища в интернете оправдание этой нелепости, она набирала номер.
— Привет. Ты когда последний раз Хасана и Хусейна видел? Ты видел новости? В интернете какие-то ужасы про них пишут, ты мне можешь объяснить, что происходит?
— Не говори по телефону. Давай через полчаса в «Двух палочках»[37].
Ее трясло, и все казалось дурным сном. А он все говорил и говорил. Он был их другом и определенно не мог сейчас что-то выдумывать.
— Это правда. Он тебе не сказал, чтобы ты не испугалась. И не хотел тебя опасности подвергать, поэтому не встречался, когда приезжал в Питер. Это не шутка. Это они убиты, их родственники опознали.
Она с ужасом слушала его и все равно не могла поверить.
— Они же спортсмены! Они всю жизнь в Питере прожили! Он же ненавидел радикалов, он сам мне говорил. Они бы никогда не пошли в ваххабиты, я их знаю! Он же был рядом со мной последние пять лет, я бы заметила…
— Они стали в другую мечеть ходить, там ваххабиты собирались. Знаешь, какие у них вербовщики, они же психологи. Они так по ушам ездят, а пацаны же спортсмены известные, они же авторитеты для молодежи… Знаешь, ваххабиты же имена известных людей потом говорят, чтобы новых вербовать.
— Ваххабиты в мечети? В Питере? Это невозможно! У нас менты на каждом шагу!! Почему ты не позвонил мне? Почему ты их не остановил? Он бы послушал меня! — Она не верила. В это просто невозможно было поверить.
— Я их не видел, они мне один раз позвонили. Я слышал, что они были в городе пару раз. Ты пойми, их уже не остановить было. У тех, кто от ваххабитов уходит, всю семью могут вырезать. Даже если бы они и хотели уйти, они бы не стали близкими рисковать.
— Это я… — Ей даже страшно спросить было. — Это потому что я…?
— Нет, ты тут ни при чем. Они сами сделали свой выбор. Ты бы ничего не смогла изменить — знаешь же, какой Хасан упертый. А еще, не дай бог, ты бы там оказалась.
— Когда?! Как я не заметила, как все друзья и родственники не заметили?? Почему это с ними именно случилось? Они же дети совсем!
Как в тумане до нее доносились слова, она как будто окаменела. Как она, будучи рядом с ним, не заметила этого? Это какой-то дурной сон, все не с ней, не с братьями, этого просто не могло быть… «Господи, родители, наверное, с ума сошли. Мать их медали собирала, гордилось ими. А теперь что?»
Город гудел как улей, обсуждая и переживая эту новость. Кто-то их ругал, кто жалел, но поверить в это было трудно всем без исключения. Она тоже не верила после того разговора в «Двух палочках».
Наткнувшись на видеозапись на «YouTube», она поняла, что все это страшная, нелепая и абсурдная, но правда. Братья смотрели на нее с экрана, спокойные и счастливые. С автоматами в руках, среди разбросанных пистолетов, они призывали к борьбе с неверными.
Их родственник нашел ее через общих знакомых, и они встретились в баре отеля «Европа». Она плакала и просила прощения, что не разглядела беды и не остановила их. Что бы ни говорили друзья, она все равно чувствовала себя отчасти виноватой. Она понимала, что братья были непреклонны в своих стремлениях всегда, и даже при ее сильном желании ничего было не изменить. Но все равно порой думала, что могла изменить конец этой истории.
— Мальчишки мне снятся постоянно. Хасан, как живой, все время говорит со мной. Бред, конечно, но я его присутствие ощущаю, мне порой кажется, у меня опять крыша едет. Я даже в церкви была.
— Ты — в церкви? Хотела бы я на это посмотреть! И что, как сходила?
— Я за них свечку поставила.
— Они же мусульмане, что им проку от свечек в церкви? — подруга осеклась. — Ну, хотя… может, тебе легче, да?
— Как мне теперь с этим жить, скажи? Я хотела лишь не ломать его жизнь, а получилось ….
— Ты тут ни при чем, ты невиновата. Он мужчина, он сделал свой выбор.
— Да я понимаю все. Их дядька тоже так сказал.
— Ты встречалась с ним? Что он говорит?
— Говорит, что он слово дал Хасану обо мне заботиться, что бы я ни делала, всю жизнь будет мне помогать, что бы я ни попросила, что ни в чем меня не винят. — Она заплакала. — Господи, я чуть с ума не сошла, когда он мне это сказал.
— Сильно.
— Почему это случилось? Как в Питере оказались какие-то вербовщики-психологи этих выродков-ваххабитов? Они же не невидимки: как они в город попали? Уж наверняка от нормальных людей отличались? Мы живем и не думаем о таких вещах. Ужас, как страшно… И страшно, что это с такими детьми случилось, они такие добрые были… Я представить не могу, что их мать переживает сейчас, их же все ненавидят…
— Мне самой страшно. Больше в метро не спущусь, если уж в нашем городе есть такое…
— Где я так нагрешила… Почему со мной постоянно что-то происходит?
— Говорят, Бог посылает нам испытания, чтобы мы стали сильными и мудрыми. Непонятно, конечно, какой мудрости тебе это придаст, но что ж теперь поделаешь.
— Меня, если честно, уже достало все время быть и сильной, и мудрой. Уже хочется побыть слабой дурой. Наверное, я все в жизни увидела, правда?.. — И здесь, на террасе дорогого ресторана, где в когда-то далекой, другой жизни она была счастливая и улыбающаяся, она плакала навзрыд. — У меня больше нет сил быть сильной. Я больше не хочу ничего. Ничего, совсем.
— Понятно, что тебе в очередной раз досталось. Все пройдет. — Подруга и сама уже плакала вместе с ней, а обескураженная официантка уже несла салфетки. — Ты же сама говорила, что все проходит…
— Да не я говорила, а Соломон, балда… — Она пыталась улыбаться. — Проходит-то проходит, только вранье, что с годами легче. Я иногда мечтаю о лоботомии: уснула минут на сорок — и все, память стерта. Почему таких клиник еще не придумали?
— Даааа… — протянула подруга и засмеялась. — Ты бы, наверное, в этой клинике постоянным пациентом была, это точно. Давай, вытри слезы, нам морщины не нужны, у нас еще вся жизнь впереди.
— Знаешь, я хочу уехать. Устала… от всего. Я смотрела дома на Фиджи, мне хватит и на дом с бассейном, и на безбедную старость Змей, наверное, только много…
— Ты и Фиджи? Оригинально… Да ты же через месяц завоешь, ты же не сможешь без всего этого. Жить на каком-то огрызке Земли у черта на куличках.
— Буду сидеть на берегу океана… Ты только представь — никуда не торопишься, ни о чем не беспокоишься, даже сапоги и шубы не нужны.
— Ну, не знаю… — протянула подруга. — И что, до старости будешь сидеть на берегу? Скучно же будет.
— Неисповедимы пути….
Через два года она уехала из страны и приняла ислам…
Спасовцы — сотрудники моментальной сервисной службы «Спас 001».
Мурманка — Мурманское шоссе, соединяющее Санкт-Петербург и Мурманск.
Парабеллум — пистолет.
Пионерка — новый район Санкт-Петербурга.
Купчино — спальный район Санкт-Петербурга.
Васька — Васильевский остров, исторический центр Санкт-Петербурга.
Крестовский — район-остров в Санкт-Петербурге.
Корпораты — праздничные корпоративные мероприятия.
Пати — от англ. party — вечеринка.
Разлив — пляж пригороде Санкт-Петербурга.
Цезарь — салат.
Рамадан — священный пост в мусульманстве.
Курбан-байрам — праздник жертвоприношения в мусульманстве.
Даг — сокращенно от «дагестанец», употр. в разговорной речи.
«Бастион» — ресторан в Курортном районе Санкт-Петербурга.
Jet Set пляж — пляжный филиал модного ночного клуба в Санкт-Петербурге.
Старая деревня — район Санкт-Петербурга.
Тореза — проспект Тореза в Выборгском районе Санкт-Петербурга.
Качалай — горное селение в Дагестане.
Лесгафта — спортивный университет в Санкт-Петербурге.
Сабур — букв. «будь терпеливым», от араб. «терпение».
Кольцевая — окружная автомагистраль вокруг Санкт-Петербурга.
Venity — элитный бутик и центр модной жизни Санкт-Петербурга.
Пионерка — район возле метро Пионерская, Санкт-Петербург.
Школа — школа высшего спортивного мастерства в Санкт-Петербурге.
Сабантуй — фестиваль.
Galliano — модельер и марка Модного дома.
Fendi — итальянский Модный дом.
Шамаханская царица — героиня «Сказки о золотом петушке» А. Пушкина.
Финка — разговорн. — Финляндия.
Максимус — элитный стриптиз-клуб в Санкт-Петербурге.
Команда по регболу «Атланты Невы».
Балтийский — модный шоппинг-центр, Васильевский остров, Санкт-Петербург.
Грешники — гей-клуб в Санкт-Петербурге.
Парк — модный ресторан в центре города.
Имам — духовное лицо в мусульманстве.
«Две-палочки» — японский ресторан на Невском проспекте.