1.0 — Scan — Alex1979; OCR & ReadCheck, создание fb2 — nightmare:
1.1 — проставлены авторы, исправлены ошибки;
1.2 — вычитка, разбивка слов, выделение произведения — Isais.
На краю кладбища была похоронена ведьма. Это все знали. Миссис Оуэнс неизменно велела Нику держаться подальше от этого участка.
— Почему? — интересовался он.
— В той стороне очень сыро, практически болото, — отвечала миссис Оуэнс. — Живому человеку вредно бывать там. Ты можешь простудиться и умереть.
У мистера Оуэнса с фантазией было похуже, да и уклончивостью он не отличался.
— Дурное это место, — только и говорил он.
Кладбище заканчивалось у подножия холма, под старой яблоней. Каждый прут бурой от ржавчины изгороди венчал маленький ржавый наконечник вроде копейного. За оградой лежал пустырь, где переплелись крапива и сорняки, ежевика и всякая увядающая растительность. Ник спустился к ограде, но, будучи в целом хорошим и скорее послушным ребенком, не стал пролезать между прутьями, а просто посмотрел сквозь них. Он понимал, что ему не рассказывают историю целиком, и его это раздражало.
Ник поднялся обратно на холм, к заброшенной церкви, стоящей посреди кладбища, и стал ждать наступления темноты. Когда небо из серого сделалось фиолетовым, на шпиле послышался звук, напоминающий шорох тяжелого бархата: то Сайлас, опекун Ника, покинул колокольню — свое место отдыха. Головой вперед он спустился со шпиля.
— Что там, в дальнем углу кладбища? — обратился к нему мальчик. — За пекарем Харрисоном Вествудом и его женами, Марион и Джоан?
— А почему ты спрашиваешь? — осведомился Сайлас, матово-белой рукой стряхивая пыль с черного костюма.
Ник пожал плечами.
— Просто интересно.
— Это неосвященная земля, — произнес Сайлас. — Ты знаешь, что это значит?
— Не совсем, — признался Ник.
Сайлас прошел по тропе, не потревожив опавшей листвы, и уселся рядом с Ником на каменную скамью.
— Некоторые, — начал он мягко, — верят, что вся земля священна. Что она была священна до того, как мы пришли на нее, и останется таковой, когда нас уже не будет. Но здесь, в этой стране, принято освящать церкви и участки, отведенные для похорон, чтобы придать им святости. Рядом с освященной землей остается неосвященная, так называемая земля горшечника. В ней хоронят преступников, самоубийц или иноверцев.
— Так значит, те, кто похоронен по ту сторону ограды, были плохими людьми?
Сайлас хмыкнул и приподнял безупречно очерченную бровь.
— Да нет, собственно. Дай подумать… я там давненько не был. Не припомню никого особенно дурного. Не забывай, в былые дни человека могли повесить за украденный шиллинг. К тому же всегда находились люди, которым жизнь казалась настолько нестерпимой, что, по их мнению, лучше было ускорить свой переход в иную форму существования.
— В смысле — они убивали себя? — уточнил Ник. Ему было почти восемь лет, он был наивен, но любознателен и отнюдь не глуп.
— Именно.
— И как, помогало? Им после смерти становилось лучше?
Сайлас улыбнулся быстро, но так широко, что стали видны клыки.
— Иногда. В основном — нет. Подобно тому, как некоторые верят, что если бы они переселились куда-нибудь в другое место, то были бы счастливы, но в результате обнаруживают, что это не помогает. Куда бы ты ни шел, ты забираешь с собой себя. Если понимаешь, о чем я.
— Примерно, — отозвался Ник.
Сайлас взъерошил мальчику волосы.
— А как насчет ведьмы? — спросил Ник.
— Да, именно, — кивнул головой Сайлас. — Самоубийцы, преступники и ведьмы. Те, кто умер без покаяния и отпущения грехов. — Сайлас полуночной тенью поднялся со скамьи. — Разговоры, разговоры, а я даже не завтракал. К тому же ты опаздываешь на урок.
Кладбищенский мрак беззвучно сомкнулся, по бархату тьмы пробежала дрожь, Сайлас исчез.
Пока Ник добирался до мавзолея мистера Пенниуорта, появилась луна. Томас Пенниуорт («Здесь он покоится, уверенный в чудесном воскрешении») уже ожидал ученика и был не в духе.
— Ты опоздал, — заметил он.
— Извините, мистер Пенниуорт.
Учитель недовольно буркнул. Всю предыдущую неделю мистер Пенниуорт рассказывал Нику о стихиях и темпераментах, но Ник напрочь забыл, что есть что. Он ожидал контрольной работы, но вместо этого мистер Пенниуорт произнес:
— Думаю, пора потратить несколько дней на практические занятия. В конце концов, время уходит.
— Правда? — удивился Ник.
— Боюсь, что да, молодой мастер Оуэнс. Как у тебя с истаиванием?
Ник надеялся, что учитель об этом не вспомнит.
— Все в порядке, — промямлил он. — Серьезно. Вы же знаете.
— Нет, мастер Оуэнс. Не знаю. Почему бы тебе не продемонстрировать мне, как это у тебя получается?
Ник совсем пал духом. Он глубоко вздохнул, поднял глаза к небу и попытался постепенно раствориться в воздухе.
На мистера Пенниуорта его старания впечатления не произвели. Учитель лишь презрительно фыркнул.
— Не то! Абсолютно не то! Ускользание и истаивание, мальчик, — вот путь мертвых. Скользить сквозь тени. Постепенно исчезать из поля зрения. Попробуй еще раз.
Ник напрягся сильнее.
— Ты абсолютно нагляден, — недовольно изрек учитель, — Как твой нос, который прямо-таки бросается в глаза, как твое лицо, как весь ты. Ради всего святого, освободи свой разум. Немедленно. Ты — пустой переулок. Проем открытой двери. Ничто. Взгляд скользнет мимо тебя. Сознание не отметит твоего присутствия. Ты — ничто и никто.
Ник предпринял еще одну попытку. Он зажмурился, представил, как постепенно сливается с каменной кладкой мавзолея, становится тенью в ночи и ничем более, и чихнул.
— Ужасно, — вздохнул мистер Пенниуорт. — Просто ужасно. Думаю, мне следует обсудить это с твоим опекуном, — Учитель покачал головой. — Итак, темпераменты. Перечисли их.
— Э-э… Сангвиник, холерик, флегматик и еще один, кажется, меланхолик.
Обучение шло своим чередом, и вот настала очередь грамматики и композиции. Их преподавала мисс Летиция Борроу, старая дева из местного прихода. (За всю свою жизнь она не причинила вреда ни единой живой душе. Читатель, можешь ли ты сказать о себе то же самое?) Нику нравилась мисс Борроу, ее уютный маленький склеп, а также то, что она легче легкого отвлекалась от темы урока.
— Говорят там, в неовся… неосвященной земле, лежит ведьма.
— Да, милый. Но тебе не следует заходить за ограду.
— А почему?
Мисс Борроу широко улыбнулась улыбкой мертвеца.
— Там люди не нашего круга.
— Но тоже кладбище, верно? В смысле — мне не запрещено там появляться, если я захочу?
— И все же не рекомендуется, — настаивала мисс Борроу.
Ник был послушным, но любопытным, и потому, когда на эту ночь все уроки закончились, прошел мимо пекаря Харрисона Вествуда и его семейного памятника — ангела с отбитой головой, — но не стал спускаться с холма. Вместо этого мальчик отправился вдоль склона, туда, где росла большая яблоня — в память о каком-то пикнике тридцатилетней давности.
Ник уже успел усвоить кое-какие уроки. Года четыре назад он наелся до отвала неспелых яблок с этой яблони, кислых, с еще белыми зернышками, и потом несколько дней очень об этом сожалел, мучаясь коликами и выслушивая наставления миссис Оуэнс о том, чего есть не следует. После того случая он стал дожидаться, пока яблоки поспеют, и не съедал больше двух-трех штук за ночь. Последние яблоки он сорвал с дерева на прошлой неделе, но яблоня нравилась ему и сама по себе, как место, где хорошо думается.
Ник вскарабкался к своему любимому месту в развилке двух ветвей, окинул взглядом землю горшечника — залитый лунным светом пятачок, заросший сорняками, низкорослым кустарником и некошеной травой — и принялся размышлять, что за ведьма там похоронена. Старая, с железными зубами, из тех, что путешествуют в избушке на курьих ножках, или худая и летавшая на помеле?
Через какое-то время Ник почувствовал, что голоден. И зачем только он съел все яблоки с яблони? Если б он оставил хоть одно…
Мальчик оглядел дерево, и ему показалось, будто в листьях что-то есть. Он внимательно присмотрелся. Да, действительно яблоко, красное и спелое.
Ник гордился своим умением лазить по деревьям. Раскачиваясь, он перемахивал с ветки на ветку, воображая себя Сайласом, плавно взбирающимся на отвесную кирпичную стену. Яблоко — в лунном свете его красный бок казался почти черным — висело ровнехонько на границе досягаемости. Ник, медленно продвигаясь вперед, в конце концов оказался точно под яблоком. Он протянул руку вверх и коснулся безупречного плода.
Но мальчику так и не суждено было полакомиться.
Раздался треск, громкий, словно выстрел из охотничьего ружья — сук под ним надломился.
Ник пришел в себя от боли, острой, как лед, яркой, как вспышка молнии, и обнаружил, что лежит в зарослях травы.
Земля под ним была довольно мягкой и странно теплой. Ник пошарил под собой. Рука наткнулась на что-то вроде меха. Оказалось, он приземлился в кучу накошенной травы, на то место, куда ее выбрасывает кладбищенский садовник, и это смягчило падение. Однако в груди что-то болело, и нога ныла так, будто он ее подвернул.
Ник застонал.
— Тсс! Тише! — раздался сзади чей-то голос, — Откуда ты взялся? Свалился как гром среди ясного неба. Что за манера — так себя вести?
— Я сидел на яблоне, — попытался оправдаться Ник.
— А! Дай-ка взглянуть на твою ногу. Готова поручиться, она у тебя хрустнула, словно ветка.
Холодные пальцы пробежались по ноге Ника.
— Нет, не сломана. Вывихнута — да. Возможно, и растяжение есть. Тебе чертовски повезло, мальчик, что ты упал в эту кучу. До свадьбы заживет.
— Вот хорошо! — обрадовался Ник, — Только больно.
Он откинул голову и посмотрел вверх, стараясь разглядеть незнакомку. Она была старше его, но не взрослая, вид у нее был и недружелюбный, и не враждебный. Скорее, настороженный. Лицо было умным и даже, пожалуй, красивым.
— Меня зовут Ник, — представился он.
— Тот самый живой мальчик?! — воскликнула незнакомка.
Ник кивнул.
— Я так и думала, что это ты, — сказала она. — Даже тут, на земле горшечника, мы о тебе слышали. Как твое полное имя?
— Оуэнс, — ответил Ник, — Оуэнс Никто. Сокращенно Ник.
— Как поживаешь, молодой мастер Ник?
Он осмотрел девочку с головы до ног. На ней была белая сорочка до пят. В лице, окаймленном блеклыми длинными волосами, угадывалось что-то гоблинское — какой-то намек на усмешку, таящийся в уголках губ.
— Ты самоубийца? — поинтересовался Ник. — Или ты украла шиллинг?
— В жизни ничего не крала, — дерзко произнесла девочка, — даже носовой платок. И вообще, самоубийцы лежат вон там, за боярышником, а оба висельника — у ежевики. Один из них был фальшивомонетчиком, а другой — разбойником с большой дороги. Во всяком случае, он утверждал именно это. Хотя лично я думаю, что в лучшем случае он был обычным грабителем.
— А! — отозвался Ник. Затем в душе его зародилось сомнение, и он нерешительно добавил: — Говорят, будто здесь покоится ведьма…
Девочка кивнула.
— Утоплена, сожжена и похоронена даже без могильного камня.
— Это ты?! Это тебя утопили и сожгли сразу?
Девочка уселась на груду скошенной травы рядом с Ником и взялась холодными руками за его пульсирующую ногу.
— Они пришли ко мне в хижину на рассвете, когда я еще не проснулась толком, и вытащили меня на луг. Они орали: «Ведьма!» Они были жирные и свежевымытые, аж розовые — розовые, словно стадо свиней, отмытых к базарному дню. Они выходили вперед один за другим и твердили про скисшее молоко и захромавших лошадей. Последней вышла госпожа Джемайма, самая жирная, розовая и отмытая из всех, и поведала, что Соломон Поррит больше ее не замечает, а вместо этого ошивается вокруг моей хижины, как оса вокруг горшочка с медом, и все из-за моей магии — так она заявила. Дескать, это магия сделала его таким, и надо снять чары с несчастного. Потом они привязали меня к позорному стулу и опустили с головой в пруд для уток, сказав, что если я ведьма, то не утону, а если не ведьма, то должно подействовать. Отец госпожи Джемаймы дал каждому по серебряному четырехпенсовику и велел подольше держать стул под этой мерзкой зеленой водой — чтоб наверняка.
— И ты захлебнулась?
— О да. Воды в меня влилось под завязку. На меня подействовало.
— Так значит, ты не ведьма… — охнув, протянул Ник.
Девочка посмотрела на него своими круглыми и блестящими, словно бусинки, глазами, и криво улыбнулась. Она по-прежнему походила на гоблина, но теперь это был хорошенький гоблин, и Ник подумал, что ей вовсе не нужна была магия для привлечения внимания Соломона Поррита — с такой-то улыбкой!
— Чушь какая! Конечно, я была ведьмой. Они в этом убедились, когда отвязали меня от позорного стула и растянули на траве, мертвую на девять десятых, всю с головы до ног в ряске и какой-то вонючей дряни из пруда. Я закатила глаза и прокляла всех и каждого, кто тем утром был на деревенском лугу, чтобы никто из них не обрел покоя в могиле. Я сама удивилась, как, оказывается, легко проклинать. Это как в танце, когда ты и музыки такой слыхом не слыхивал, а ноги сами пускаются в пляс, и в итоге ты веселишься до утра.
Девочка встала, закружилась, вскинула ногу, голая ступня мелькнула в лунном свете.
— Вот так я прокляла их своим последним хрипом, в котором клокотала вода из пруда. А потом умерла. Эти люди жгли мое тело прямо там, на лугу, пока оно не стало черным, как угли, а потом бросили его в яму в земле горшечника, даже не поставив камня с моим именем.
После этих слов девочка умолкла, и на мгновение вид у нее сделался тоскливым.
— И что, кого-нибудь из них похоронили на этом кладбище? — осведомился Ник.
— Никого, — подмигнула девочка, — В следующую субботу, после того как они утопили и сожгли меня, господину Поррингеру доставили ковер — отлично вытканный, из самого Лондона! Но оказалось, что ковер состоял не только из прочной и качественной шерсти — он нес с собой чуму. В воскресенье пятеро из них уже кашляли кровью, и кожа их сделалась черной, как у меня после костра. Неделю спустя чумой заразилась почти вся деревня, трупы беспорядочно побросали в чумную яму, которую вырыли за городом.
— И что, все жители деревни умерли?
Девочка пожала плечами.
— Все, кто смотрел, как меня топили и жгли. Как твоя нога?
— Лучше, — сказал Ник, — Спасибо.
Он медленно поднялся, спустился, прихрамывая, с кучи травы и прислонился к железной ограде.
— Так ты с самого начала была ведьмой? — поинтересовался он. — В смысле — до того, как прокляла их всех?
— Можно подумать, — фыркнув, отозвалась девочка, — нужна была магия для того, чтобы Соломон Поррит стал ошиваться вокруг моей хижины.
Ник решил, что это вовсе не ответ на его вопрос, и предпочел перейти на другую тему.
— Как твое имя? — спросил он.
— У меня нет надгробия, — напомнила девочка, поджав губы. — И имя может быть любым. Верно?
— Но ведь тебя как-то звали.
— Лиза Хэмпсток, если тебе так интересно, — резко ответила она и добавила: — Я ведь прошу совсем немного! Хоть что-нибудь себе на могилу. А то я лежу там, внизу, и место это не отмечено ничем, кроме крапивы.
На миг она сделалась такой печальной, что Нику захотелось обнять ее. А потом, когда он уже протискивался между прутьями ограды, его вдруг осенило. Он добудет для Лизы Хэмпсток могильный камень с ее именем. Он сделает это, чтобы она чаще улыбалась.
Перед тем как взобраться на холм, Ник повернулся, намереваясь помахать на прощание, но Лиза уже исчезла.
На кладбище имелись обломки надгробий и статуй с разных могил, но Ник знал, что они совершенно не подходят для сероглазой ведьмы с земли горшечника. Нужно что-то другое. Ник решил не делиться ни с кем своим замыслом, поскольку вполне обоснованно предполагал, что ему велят оставить эту затею.
Следующие несколько дней в его голове роились планы, один сложнее и сумасброднее другого. Мистер Пенниуорт впал в отчаяние.
— Я думаю, — объявил он, почесывая серовато-коричневые усы, — что если у тебя и наблюдаются перемены, то только к худшему. Ты не истаиваешь. Ты бросаешься в глаза, парень. Тебя трудно не заметить. Полагаю, если б ты явился ко мне в компании фиолетового льва, зеленого слона и короля Англии в парадном облачении, верхом на алом единороге, люди все равно обратили бы внимание на тебя и только на тебя, а от остальных отмахивались бы, как от мелкой помехи.
Ник смотрел на учителя и молчал. Он размышлял, существуют ли в тех местах, где обитают живые, специальные магазины по продаже надгробий, и если да, то как бы ему добраться до них и подыскать подходящее. Истаивание его мало волновало.
Ник воспользовался способностью мисс Борроу отвлекаться от грамматики и композиции и болтать о чем угодно и расспросил ее о деньгах: как именно они работают, и как ими воспользоваться, чтобы получить желаемую вещь. У Ника было несколько монет, найденных на протяжении последних лет. (Мальчик выяснил, что лучше всего искать деньги там, где влюбленные парочки целуются, обнимаются и валяются на кладбищенской травке, и часто находил монетки именно в таких местах.) И вот наконец-то они могли Нику пригодиться.
— А сколько стоит надгробие? — спросил он у мисс Борроу.
— В мое время, — ответила она, — надгробие стоило пятнадцать гиней. Сколько стоит сейчас — даже не представляю. Полагаю, что больше. Намного больше.
Богатство Ника составляло пятьдесят три пенса — явно недостаточная сумма.
С того дня, как Ник побывал в могиле Синего Человека, прошло четыре года — половина его жизни. Но он до сих пор помнил дорогу. Мальчик поднялся на вершину холма, к склепу Фробишеров, похожему на гнилой зуб, и оказался над всем городом — даже выше верхушки яблони и шпиля разрушенной церкви. Ник забрался в склеп и начал спускаться, вниз, вниз и вниз, по маленьким каменным ступеням, высеченным в центре холма, и до самого его основания, в каменный зал. Было темно, словно в глубокой шахте, но Ник видел не хуже мертвых, и могила открыла перед ним свои тайны.
Вдоль стены, выложенной внутри могильного холма, вытянулась Стража. Все оставалось таким же, как запомнилось Нику: струйки дыма, ненависть и алчность. Однако на этот раз Ник не испытывал страха.
«Бойся меня, — прошипела Стража. — Я охраняю вещи драгоценные и никогда не теряющиеся».
— Я тебя не боюсь, — сказал Ник. — Помнишь меня? Мне нужно кое-что взять.
«Ничто никогда не уйдет, — донесся из тьмы голос свернувшейся кольцами твари. — Нож, брошь, кубок. Я храню их во тьме. Я жду».
В центре зала лежала каменная плита, а на ней — нож, украшенный камнями, брошь и кубок.
«Господин поместил нас сюда, на равнину, зарыл наши черепа под этим камнем, оставил нас здесь, научив, что мы должны делать. Мы стережем сокровища до тех пор, пока господин не вернется».
— Думаю, он про вас забыл, — заметил Ник. — Уверен, что он уже давным-давно умер.
«Мы — Стража. Мы охраняем».
Ник попытался прикинуть, когда на месте холма была равнина, на которой и располагалась самая глубокая могила. В конечном итоге он решил, что это было очень-очень давно. Ник чувствовал, как Стража обвивает вокруг него свои волны страха, словно усики какого-то плотоядного растения. Мальчик ощутил холод и скованность, как будто полярная гадюка укусила его в сердце, и ледяной яд медленно растекается по телу.
Ник шагнул вперед, к каменной плите, наклонился, пальцы его сомкнулись на холодной броши.
«Это принадлежит господину! — зашипела Стража. — Мы храним это для господина!»
— Он не будет возражать, — попытался успокоить Ник.
Мальчик отступил на шаг и двинулся к каменным ступеням, обходя иссохшие останки людей и животных.
Стража в гневе забилась, извиваясь в крохотной камере, словно призрачный дым. Потом движения ее замедлились. «Вернется, — наконец произнесла Стража своим троящимся голосом. — Они всегда возвращаются».
Ник постарался как можно быстрее пробежать по каменным ступеням и выбраться наверх. В какой-то момент ему показалось, будто его преследуют, но когда он выскочил в склеп Фробишеров, позади не чувствовалось никакого движения.
Ник уселся на вершине холма, под открытым небом, с брошью в руках. Сначала ему показалось, будто она полностью черная, но когда встало солнце, мальчик увидел, что камень, окруженный черным металлом, был размером с яйцо малиновки и искрился красным. Внутри него словно что-то бурлило и вращалось. Ник погрузился взглядом и мыслями в темно-красный мир, раздумывая, не движется ли кто внутри драгоценности. Будь Ник помладше, ему захотелось бы сунуть эту штуку в рот.
Камень находился в тисках черного металла, сделанного в виде когтей, и был опоясан изображением какого-то существа, похожего на змею, только с множеством голов. Интересно, не так ли выглядит Стража при дневном свете?
Ник спустился с холма, срезая путь, где только можно — через спутанный плющ, через склеп рода Бартлеби (слышно было, как внутри ворчат укладывающиеся спать члены семьи), вниз и вниз, через прутья ограды. Наконец он оказался на земле горшечника.
— Лиза! Лиза! — позвал Ник и огляделся по сторонам.
— Доброе утро, увалень, — раздался знакомый голос.
В свете раннего утра мальчик увидел тень под боярышником. Когда он подошел ближе, эта тень собралась в нечто прозрачно-жемчужное. Нечто похожее на девочку. Нечто с серыми глазами.
— Мне спать полагается, — пробурчала она. — Что тебя сюда принесло?
— Твое надгробие, — ответил Ник, — Как считаешь, что должно быть на нем написано?
— Мое имя, — сказала Лиза, — На нем должно быть мое имя, с большой буквой «Е» — Елизавета, как у старой королевы, которая умерла, когда я родилась, — и с большой «X» — Хэмпсток. Этого хватит, я все равно так и не выучила остальные буквы.
— А даты? — спросил Ник.
— Год Вильгельма Завоевателя, тысяча шестьдесят шестой, — пропела девочка вместе с шепотом утреннего ветерка в кроне боярышника, — Большое «Е», пожалуйста. И большое «X».
— А чем ты при жизни занималась? — поинтересовался Ник. — В смысле, кроме колдовства.
— Я была прачкой, — только и успела произнести мертвая девочка.
Тут пустошь залили лучи рассветного солнца, и Ник остался один.
Было девять утра — время, когда мир спит. Но Ник твердо решил бодрствовать. В конце концов, у него важное дело. Ему уже восемь лет, и мир за пределами кладбища его не страшит.
Одежда. Ему потребуется одежда. Ник понимал, что обычный его наряд — серый саван — никак не подойдет. Он хорош для кладбища, с его цветом теней и камня. Но если Ник собирается выйти в мир, расположенный за кладбищенскими стенами, ему нужно будет влиться в ту обстановку.
В подземной часовне под разрушенной церковью имелась кое-какая одежда, но туда Ник идти не хотел. Хоть он и готов был оправдываться перед мистером и миссис Оуэнс, но совершенно не готов был объясняться с Сайласом. При одной лишь мысли о гневном — или, хуже того, разочарованном — взгляде опекуна Нику делалось стыдно.
В дальнем конце кладбища находилась хижина садовника — маленький зеленый домишко, от которого пахло моторным маслом. Там, наряду с множеством отслуживших свое садовых инструментов, стояла и ржавела без дела старая сенокосилка. Хижина оставалась заброшенной с тех самых пор, как последний садовник уволился — было это еще до рождения Ника, — и теперь уход за кладбищем делили между собой совет (раз в месяц, с апреля по сентябрь, он отправлял кого-нибудь подстричь траву) и местные добровольцы.
Содержимое домика оберегал большущий амбарный замок, но Ник давным-давно обнаружил в задней стене отстающую доску. Иногда, когда ему хотелось побыть одному, он забирался в хижину посидеть и подумать.
Сколько он себя помнил, на двери висели джинсы в пятнах травы и коричневая рабочая куртка, не то позабытая, не то оставленная много лет назад. Джинсы были чересчур велики, но Ник подвернул штанины так, чтобы не наступать на них, соорудил ремень из коричневой бечевки и подпоясался. В углу стояли ботинки, и Ник попытался надеть их, но они оказались настолько большими и были покрыты таким слоем грязи и бетона, что мальчик едва волочил ноги, да и то ботинки не сразу отрывались от пола. Ник через щель выпихнул наружу куртку, вылез сам, а потом уж надел ее. И решил, что если закатать рукава, то получится очень даже ничего. У куртки имелись большие карманы; Ник засунул в них руки и почувствовал себя настоящим денди.
Он подошел к главным воротам кладбища и выглянул наружу. Мимо с дребезжанием проехал автобус; улица, на которой уже открылось множество магазинов, была заполнена машинами и шумом. За спиной у Ника раскинулся прохладный зеленый полумрак, заросший деревьями и плющом, — его дом.
С колотящимся сердцем мальчик вышел в большой мир.
За все время работы Эбенейзеру Болджеру довелось повидать немало странных типов. Если бы вы держали такую лавочку, как у Эбенейзера, вы бы тоже не избежали этой участи. Затерянная в лабиринте улочек Старого города, лавчонка, напичканная всяким старьем, являла собой в то же время и антикварный магазинчик, и ломбард (даже сам Эбенейзер не сказал бы с уверенностью, что где располагается) и притягивала странных типов и чудной народ. Одни хотели что-то купить, другим нужно было что-то продать. Эбенейзер Болджер стоял за прилавком, выполняя эти операции, но куда более выгодная торговля шла в задней комнатке: там в его руки попадали вещи, которые нельзя было приобрести законным путем, затем они тихонько уплывали на сторону. Бизнес Эбенейзера был настоящим айсбергом, и маленькая пыльная лавчонка — лишь видимой его частью. Все прочее было скрыто под водой, и такое положение дел вполне устраивало Эбенейзера Болджера.
На носу лавочника красовались очки с толстыми стеклами. С лица не сходило выражение легкого отвращения, будто он совсем недавно понял, что молоко, добавленное в чай, скисло, и теперь не может избавиться от неприятного привкуса во рту. Эта гримаса была очень полезной в те моменты, когда ему пытались продать что-либо. «Честно говоря, — изрекал Болджер с мрачным видом, — эта вещь ничего не стоит. Но я вам заплачу, сколько смогу, из сентиментальных соображений». В общем, если кому-то удалось получить от Эбенейзера Болджера хотя бы часть желаемого — считайте, ему повезло.
Бизнес лавочника притягивал необычных людей, но мальчишка, явившийся тем утром, был самым странным на памяти Эбенейзера — самым странным за все то время, что он обманывал чудаков, покупая их вещи. На вид мальчишке было лет семь, но он напялил на себя одежду своего деда. От него воняло садовым сараем. Волосы у него были длинные и нечесаные, а вид — чрезвычайно серьезный. Руки он держал в карманах пыльной коричневой куртки, но, несмотря на это, Эбенейзер заметил, что в правой руке мальчишка крепко сжимает какой-то предмет.
— Прощу прощения, — начал маленький посетитель.
— Здравствуй, сынок, — осторожно отозвался Эбенейзер Болджер.
«Ох уж эти дети! — подумал он. — Вечно они то сопрут что-нибудь, то попытаются продать свои игрушки!» Обычно он в обоих случаях говорил «нет». Стоит купить у мелюзги краденую вещь, и на тебя тут же свалится разъяренный взрослый, обвиняющий в том, что ты дал крошке Джонни или Матильде десятку за его обручальное кольцо. С этими детьми хлопот не оберешься, а толку мало.
— Мне нужно кое-что приобрести для моего друга, — продолжил мальчишка, — И я подумал — может, вы купите у меня одну вещь.
— Я ничего не покупаю у детей, — категорично заметил Эбенейзер Болджер.
Ник вытащил руку из кармана и положил брошь на грязный прилавок. Болджер бросил на нее мимолетный взгляд, затем присмотрелся внимательней. Он снял очки, взял с прилавка лупу и стал внимательно изучать брошь.
— Змеиный камень? — пробурчал он себе под нос.
Затем отложил лупу, снова надел очки и уставился на мальчишку мрачно и с подозрением.
— Где ты ее взял? — поинтересовался Эбенейзер Болджер.
— Вы ее купите? — вместо ответа спросил Ник.
— Ты украл эту брошь. Стащил из музея или еще откуда-то. Верно?
— Нет! — отрезал Ник, — Так вы ее берете, или я иду искать другого покупателя?
Кислая мина исчезла с лица Эбенейзера Болджера. Внезапно он сделался сама любезность и широко улыбнулся.
— Извини, — смягчился он, — Просто нечасто можно увидеть подобные вещи. Во всяком случае, в магазинчике вроде моего. Вообще за пределами музея. Но она мне определенно нравится. Давай-ка выпьем чаю с шоколадным печеньем — у меня в подсобке есть пакетик — и обсудим, сколько она может стоить. Идет?
Когда продавец повел себя дружелюбно, Ник наконец смог перевести дух.
— Мне нужно столько денег, чтобы хватило на надгробие, — сказал он, — Для одного моего друга. На самом деле она не мой друг. Просто знакомая. Понимаете, она помогла мне подлечить ногу.
Эбенейзер Болджер, не обращая внимания на лепет мальчишки, повел его за прилавок и отворил дверь в подсобку — маленькую комнатушку без окон, сплошь заставленную картонными коробками со всяким хламом. Также там были ящик со скрипками, множество чучел животных, стулья без сидений, книги и гравюры. В углу находился большой старый сейф.
Рядом с дверью был втиснут маленький стол. Эбенейзер Болджер отодвинул единственное кресло и уселся, оставив Ника стоять. Торговец пошарил в ящике стола, в котором Ник успел заметить наполовину выпитую бутылку виски, вытащил почти пустой пакет с печеньем и предложил его мальчику. Затем Болджер включил настольную лампу и снова стал рассматривать брошь — красно-оранжевые переливы в камне и кайму из черного металла. Когда Эбенейзер увидел морды змееподобных тварей, его слегка передернуло.
— Это старая вещь, — наконец произнес он и подумал про себя: «И бесценная», — Возможно, она не особо много стоит, хотя всякое бывает.
У Ника вытянулось лицо. Торговец попытался напустить на себя доброжелательный вид.
— Впрочем, мне нужно быть уверенным, что она не украдена, прежде чем я смогу дать тебе хоть пенни. Где ты ее взял — в мамочкином туалетном столике? Или стащил из музея? Не стесняйся, говори. Я тебе ничего не сделаю. Мне просто нужно знать.
Ник покачал головой. Он с трудом грыз печенье.
— Тогда где?
Ник молчал.
Эбенейзеру Болджеру не хотелось выпускать брошь из рук, но он подтолкнул ее через стол к мальчишке.
— Если ты не можешь быть откровенным, лучше забирай ее, — заявил торговец. — В конце концов, друг другу нужно доверять. Приятно было иметь с тобой дело. Жаль, что не удалось довести сделку до конца.
В глазах Ника появилась тревога.
— Я нашел ее в старой могиле, — наконец выдавил он. — Но точно не могу сказать, где именно.
Мальчик осекся, потому что благодушное выражение на лице Эбенейзера Болджера сменилось неприкрытой алчностью и возбуждением.
— И много там осталось подобных вещиц?
— Если вы не хотите ее покупать, я найду кого-нибудь другого, — отрезал Ник. — Спасибо за печенье.
— Ты, никак, торопишься? — поинтересовался Болджер. — Что, папочка с мамочкой ждут?
Мальчишка отрицательно помотал головой и тут же пожалел об этом.
— Значит, никто не ждет. Отлично. — Эбенейзер снова взял брошь. — А теперь отвечай, где именно ты ее нашел. Ну?
— Не помню, — отозвался Ник.
— Поздно! — повысил голос торговец. — Пожалуй, тебе стоит немного поразмышлять о том, откуда она взялась. А когда надумаешь, мы с тобой поговорим, и ты мне все расскажешь.
Эбенейзер встал, вышел из комнаты, закрыл за собою дверь и запер ее большим металлическим ключом.
Потом он разжал кулак, посмотрел на брошь и жадно улыбнулся.
Тут звякнул колокольчик над входной дверью, сообщая о приходе посетителя. Болджер с виноватым видом поднял голову, но никого не увидел, однако в оставленную щель врывался воздух с улицы. Болджер захлопнул дверь. Заодно лавочник перевернул табличку, которая теперь гласила: «Закрыто». В довершение Эбенейзер задвинул засов. На сегодня ему непрошеные и любопытные гости ни к чему.
Осенний день из солнечного превратился в пасмурный, и в грязное окно лавочки негромко постукивал дождик.
Эбенейзер Болджер снял трубку с телефона, стоящего на прилавке, и чуть дрожащей рукой набрал несколько цифр.
— Том, кажется, нам подфартило, — произнес он. — Мчи сюда как можно быстрее.
Ник услышал щелчок запираемого замка и понял, что очутился в западне. Он подергал дверь, но та не поддалась. Мальчик почувствовал себя дураком: так глупо попался! Нужно было следовать своему первому порыву и убираться из этой лавочки как можно дальше и как можно скорее. Ник нарушил основные правила кладбища, и в итоге все пошло не так. Что скажет Сайлас? Или Оуэнсы? Ник ощутил, как его охватывает паника, и постарался заглушить беспокойство. Все будет хорошо, он уверен в этом. Конечно, сначала нужно выбраться отсюда…
Ник осмотрел комнату, ставшую для него ловушкой. Это был обычный чуланчик, в который поставили стол. Выбраться из него можно было только через дверь.
Ник выдвинул ящик стола. Там не было ничего интересного, помимо баночек с красками (чтобы подновлять старые вещи) и кисточки. А если бросить краску этому типу в лицо? Тогда он ослепнет на какое-то время, и можно будет сбежать. Ник открыл баночку и сунул палец в краску.
— Что ты делаешь? — раздался голос у него над ухом.
— Ничего, — ответил Ник, быстро закрыв баночку и сунув ее в один из огромных карманов куртки.
Лиза Хэмпсток скептически посмотрела на мальчика.
— Ты почему тут сидишь? — спросила она. — И что за старый жирный мешок торчит под дверью?
— Хозяин магазина. Я пытался кое-что продать.
— Зачем?
— Не твое дело!
Лиза фыркнула.
— Возвращался бы ты лучше на кладбище!
— Не могу. Он меня запер.
— Еще как можешь! Просто пройди сквозь стену…
Ник покачал головой.
— Нет. Когда я был совсем маленьким, мне предоставили полную кладбищенскую свободу, но только дома я имею право проделывать подобные штуки.
Он поднял голову и взглянул на Лизу при электрическом свете. Ее трудно было разглядеть как следует, к тому же Ник всю жизнь общался с мертвыми в полумраке.
— И вообще, что ты сама тут делаешь? Чего вдруг ты вышла за пределы кладбища? Сейчас же день. И ты не Сайлас. Тебе полагается там оставаться.
— Это правило для тех, кто лежит на кладбище, а не для тех, кто похоронен в неосвященной земле, — сообщила Лиза, — Никто не может указывать мне, что делать и куда ходить.
Она сердито взглянула на дверь.
— Не нравится мне этот человек! Пойду посмотрю, что он делает.
Легкое колебание воздуха — и Ник снова остался один в комнатушке. До него донесся отдаленный раскат грома.
Эбенейзер, владелец «Древностей Болджера», сидел в темноте посреди своего многочисленного хлама. Ему показалось, что на него кто-то смотрит, и он с подозрением поднял голову, но сразу отмел эти мысли.
«Мальчишка закрыт в подсобке, — рассудил он. — Входная дверь заперта».
Торговец полировал металл, оплетающий змеиный камень, осторожно и бережно, словно археолог в раскопе, удаляя черноту и открывая блеск серебра.
Он уже начал сожалеть, что вызвал сюда Тома Хастингса, хотя Хастингс был здоровяком и отлично умел наводить страх на людей. Еще Болджер сожалел, что драгоценность придется продать. Украшение было необыкновенным. Чем сильнее брошь начинала блестеть под светом маленькой настольной лампы, тем больше Эбенейзеру хотелось, чтобы она принадлежала ему и только ему.
Но, впрочем, там, где мальчишка нашел ее, есть еще. Маленький негодник все ему расскажет и отведет его к…
Во входную дверь постучали.
Болджер подошел, пытаясь сквозь дождь разглядеть фигуру посетителя.
— Эй, пошевеливайся! — крикнул ему Том Хастингс. — Тут паршиво! Жуть просто. Я весь вымок!
Болджер отпер засов, и Том Хастингс протиснулся в проем. С его плаща и волос стекала вода.
— Чего у тебя тут такого важного, что ты не мог сказать об этом по телефону?
— Наше состояние, — с кислой миной ответил Эбенейзер Болджер. — Вот чего.
Хастингс снял плащ и повесил на вешалку у входа.
— И что же это? Проезжал грузовик, и с него свалилось золото?
— Сокровище, — заговорщицки подмигнул Эбенейзер Болджер.
Он подвел приятеля к прилавку и показал ему на брошь, лежащую в пятне света.
— Она старая, да?
— Еще с языческих времен, — кивнул головой торговец. — Нет, древнее. Со времен друидов. Она сделана до прихода римлян. Это — змеиный камень. В музеях мне приходилось встречать подобные камушки. Но настолько искусной работы по металлу я не видел никогда. Должно быть, украшение принадлежало королю. Малый, который принес эту брошь, говорит, что нашел ее в могиле. Думаю, там курган, набитый сокровищами.
— Может, стоит законно этим заняться? — с сомнением протянул Хастингс. — Сказать, что нашли клад. Нам за него заплатят по рыночной стоимости. Можно будет присвоить ему наше имя. Клад Хастингса-Болджера.
— Болджера-Хастингса, — машинально поправил его Эбенейзер, потом продолжил: — Я знаю кое-каких людей с серьезными деньгами, они заплатят больше рыночной стоимости за возможность держать такую вещь в руках, вот как ты сейчас. И при этом не будут задавать лишних вопросов.
Том Хастингс погладил брошь, нежно, словно котенка. Торговец протянул руку, и Том неохотно передал брошь ему.
Двое мужчин принялись спорить, обсуждая преимущества и недостатки обоих вариантов: объявить брошь кладом или заставить мальчишку показать им, где лежат сокровища. Им уже рисовалась огромная пещера, заполненная драгоценностями. В ходе дебатов Эбенейзер вытащил из-под прилавка бутылку терновки и щедро наполнил два стакана — «чтоб голова лучше соображала».
Лизе вскоре надоело слушать их спор, двигавшийся по кругу, подобно юле, и ни к чему не приводящий. Она вернулась в чулан и обнаружила, что Ник стоит посреди комнатушки, крепко зажмурившись и стиснув кулаки, лицо его исказилось, словно от зубной боли, и побагровело от задержки дыхания.
— А теперь ты чего делаешь? — все так же скептически поинтересовалась она.
Ник открыл глаза и расслабился.
— Пытаюсь истаять, — отозвался он.
Лиза фыркнула.
— Попробуй еще раз.
Ник повторил попытку, на этот раз еще дольше стараясь не дышать.
— Прекрати! — велела Лиза. — Не то лопнешь!
Ник выпустил воздух.
— Ничего не выходит, — признался он. — Может, мне удастся стукнуть его камнем и просто удрать…
Камней поблизости не было, поэтому Ник взял пресс-папье из цветного стекла и взвесил в руке, прикидывая, получится ли бросить его с такой силой, которая остановит Эбенейзера Болджера.
— Их там уже двое, — сообщила Лиза. — Если один тебя не сцапает, то сцапает второй. Они хотят, чтобы ты показал им, где взял брошь, и тогда они разроют могилу и заберут сокровища, — Лиза покачала головой. — Как тебя угораздило сотворить такую глупость? Ты же знаешь правила насчет выхода за пределы кладбища. Ты сам нарвался на неприятности.
Ник почувствовал себя глупцом и ничтожеством.
— Я хотел раздобыть надгробие для тебя, — тихо произнес он, — И думал, что оно дорого стоит. Вот я и решил продать ему брошь и купить надгробие.
Лиза промолчала.
— Ты сердишься?
Девочка покачала головой.
— Ты первый за последние пять сотен лет, кто старается ради меня, — сказала она с тенью гоблинской улыбки. — С чего мне сердиться? Кстати, а что ты делаешь, когда пытаешься истаять?
— То, что мне говорил мистер Пенниуорт. «Я — пустой переулок. Проем открытой двери. Ничто. Взгляд скользнет мимо меня. Сознание не отметит моего присутствия. Я — ничто и никто». Только у меня не выходит.
— Это потому, что ты живой, — фыркнула Лиза. — У живого человека это никогда не получится. У нас, мертвых, это срабатывает, ведь нам приходится бороться за лучшие времена, когда нас наконец станут замечать.
Девочка обхватила себя за плечи и начала раскачиваться взад-вперед, словно спорила с кем-то. Затем она произнесла:
— Ты влез в это из-за меня… Иди сюда, Никто Оуэнс.
Ник подошел — в крохотной комнатушке для этого хватило шага, — и Лиза положила ему на лоб холодную руку. Прикосновение напоминало влажный шелк.
— Ну-ка, — продолжила она. — Возможно, я смогу оказать тебе услугу.
И с этими словами Лиза забормотала что-то себе под нос, так, что Ник не мог разобрать ни слова. Потом она громко и отчетливо произнесла:
Что-то огромное коснулось Ника, прошлось, словно щеткой, с головы до ног. Мальчик задрожал и покрылся гусиной кожей, по телу побежали мурашки.
— Что ты делаешь? — спросил он.
— Протягиваю тебе руку помощи, — отозвалась Лиза. — Я, может, и мертвая, но ведьма, помнишь об этом? И мы ничего не забываем.
— Но…
— Тсс! — шикнула на него Лиза. — Они возвращаются.
Заскрежетал замок чулана.
— Эй, дружок, — раздался голос, которого Ник прежде не слышал, — я уверен, мы с тобой поладим.
С этими словами Том Хастингс отворил дверь, но тут же застыл в дверном проеме, с озадаченным видом озираясь по сторонам. Это был редкий здоровяк, рыжий, словно лиса, и с красным носом выпивохи.
— Эбенейзер! Ты ж вроде говорил, что он в каморке!
— Да, именно, — донесся сзади голос Болджера.
— А по-моему, от него тут ни слуху ни духу.
Из-за рыжего здоровяка высунулся Болджер и оглядел комнатку.
— Спрятался, — удрученно заметил он, глядя в точности на то место, где стоял Ник. — Зря скрываешься! — громко предупредил Эбенейзер. — Я тебя вижу! Вылезай-ка!
Двое мужчин вошли в чулан; Ник неподвижно стоял между ними, подобно столбу, и думал об уроках мистера Пенниуорта. Мальчик не реагировал и не шевелился. Взгляды мужчин скользили мимо него.
— Ты пожалеешь, что не вышел, когда тебя звали! — пригрозил Болджер. Он закрыл дверь и обратился к своему приятелю: — Давай-ка, перекрой выход, чтобы мальчишка не удрал.
И Эбенейзер двинулся в обход; он заглянул за коробки, неловко наклонившись, посмотрел под стол, прошел совсем рядом с Ником и открыл шкаф.
— Я тебя вижу! — крикнул он, — Вылезай!
Лиза хихикнула.
— Что это было?! — удивился Том Хастингс, резко развернувшись.
— Я ничего не заметил, — возразил Эбенейзер.
Лиза хихикнула снова. Потом она сложила губы трубочкой и подула — раздался свист, перешедший в звук наподобие отдаленного шума ветра. Электрические лампочки в комнатушке зажужжали, замигали и наконец погасли.
— Чертовы пробки! — выругался торговец. — Пойдем отсюда. Это пустая трата времени.
Снова щелкнул ключ в замке, и Лиза с Ником остались одни.
— Он ушел, — сказал Эбенейзер Болджер.
Ник хорошо слышал эти слова через дверь.
— В этой комнате ему попросту негде спрятаться. Был бы он там, мы бы его увидели.
Молчание.
— Эй, Том Хастингс! Куда делась брошь?
— А? Что? Она у меня. Я храню ее.
— Хранишь? У себя в кармане? Странное место для хранения, как мне кажется. Сдается мне, ты намереваешься удрать с ней. Ты хочешь присвоить мою брошь!
— Твою брошь, Эбенейзер? Какую твою брошь? Ты хотел сказать — нашу?
— О чем ты? Нашу? Не припомню, чтобы ты был тут, когда я забирал ее у того мальчишки.
Снова надолго воцарилось молчание, потом Эбенейзер Болджер продолжил:
— Похоже, терновку мы допили. Что скажешь насчет доброго шотландского виски? У меня есть бутылочка в подсобке. Сейчас принесу.
Торговец отпер дверь в подсобку и вошел внутрь; в руках он держал трость и электрический фонарик, выражение его лица было даже более кислым, чем обычно.
— Если ты еще здесь, — со злостью буркнул он, — не вздумай удирать. Я позвонил в полицию, понял?
Эбенейзер пошарил в ящике стола, вытащил полупустую бутылку виски, а следом за ней — крохотную черную бутылочку.
— Брошь моя и только моя, — пробормотал он и тут же гаркнул: — Уже иду, Том!
Лавочник сердито осмотрел темное помещение, глядя мимо Ника, вышел, держа бутылку перед собой, и снова запер дверь.
— Давай, Том, снимай пробу, — донесся из-за двери голос Эбенейзера Болджера. — Подставляй стакан. Хороший глоток спиртного — и у тебя волосы на груди дыбом встанут. Скажешь, когда хватит.
Тишина.
— Дрянь виски, дешевка. А ты чего не пьешь?
— Да у меня от терновки живот прихватило. Минутку подожду, чтоб внутри успокоилось… — Последовала короткая пауза. — Слушай, Том, так куда ты подевал мою брошь?
— Твою? Это теперь твоя брошь? Ах ты… Что ты… Ах ты ж гад, ты мне что-то подмешал в виски!
— Если и так? Да на твоем лице написано все, что ты задумал, Том Хастингс! Вор!
Последовали крики, грохот, треск, несколько сильных ударов — казалось, что переворачивают мебель…
…потом все смолкло.
— А теперь быстро, — велела Лиза. — Надо вытащить тебя отсюда.
— Но ведь дверь заперта. — Ник посмотрел на девочку. — Ты можешь что-нибудь с этим сделать?
— Я? Нет, парень, не знаю никаких волшебных фокусов, которые бы вытащили тебя из запертой комнаты.
Ник присел и посмотрел в замочную скважину. Но ничего не было видно: в замке торчал ключ. Ник задумался, и через какое-то время лицо его на миг озарила улыбка, словно вспышка электрической лампочки. Он вытащил из коробки с вещами смятую газету, старательно расправил ее и подсунул под дверь так, чтобы с его стороны остался только небольшой уголок.
— Это что еще за игра? — нетерпеливо спросила Лиза.
— Мне нужно что-нибудь вроде карандаша, только потоньше, — отозвался Ник. — Ага, вот!
Он взял со стола кисточку, сунул острый кончик в замок, повертел немного и протолкнул чуть дальше.
Послышалось приглушенное звяканье — ключ выскочил из замка и приземлился на газету. Ник втянул ее обратно в комнату, уже вместе с ключом.
Лиза восторженно рассмеялась.
— Вот это умно, молодой человек! — восхитилась она. — Вы очень находчивы.
Ник вставил ключ в замок, повернул и отворил дверь подсобки.
Посреди тесной антикварной лавочки лежали двое мужчин. Мебель и вправду падала: повсюду были разбросаны осколки разбитых часов и остатки сломанных стульев. Посреди пола распростерлась здоровенная туша Тома Хастингса, грохнувшегося поверх менее внушительного Эбенейзера Болджера. Оба не шевелились.
— Они умерли? — поинтересовался Ник.
— Зря надеешься, — ответила Лиза.
На полу рядом с мужчинами лежала сверкающая серебряная брошь: оранжево-алый камень в оправе когтей и змеиных голов, на мордах которых читались триумф, алчность и удовлетворение.
Ник сунул брошь в карман, в компанию к тяжелому стеклянному пресс-папье, кисточке и небольшой баночке с краской.
Мощенная булыжником улица была ярко освещена.
Лил дождь, и Ник быстро шел по Старому городу по направлению к кладбищенскому холму. Пока он сидел в подсобке, на смену пасмурному дню пришел вечер, и потому мальчик даже не удивился, когда воздух под фонарем сгустился, превращаясь в знакомую тень. Взметнувшийся полуночно-черный бархат обрисовал мужскую фигуру. Ник остановился.
Сайлас, скрестив руки на груди, нетерпеливо шагнул к нему.
— Ну? — произнес он.
— Извини, Сайлас, — начал Ник.
— Я в тебе разочаровался, — перебил Сайлас, покачав головой. — Я ищу тебя с того момента, как проснулся. От тебя так и веет неприятностями. И ведь знаешь, что тебе не дозволено выходить в мир живых!
— Да, знаю. Извини.
Капли дождя текли по лицу мальчика, словно слезы.
— Прежде всего нам нужно позаботиться о твоей безопасности.
Сайлас укрыл живое дитя полами своего плаща, и Ник почувствовал, что земля уходит у него из-под ног.
— Сайлас! — позвал он.
Опекун не ответил.
— Я немного испугался, — продолжал Ник. — Но я знал, что, если станет совсем плохо, ты придешь за мной. И еще там была Лиза. Она мне помогла.
— Лиза? — недовольно повторил Сайлас.
— Ведьма. С земли горшечника.
— Ты говоришь, она тебе помогла?
— Да. Особенно с истаиванием. Кажется, теперь я могу это делать.
— Ладно, расскажешь обо всем, когда вернемся домой, — проворчал Сайлас.
Ник затих и помалкивал до тех пор, пока они не приземлились рядом с церковью. Они зашли внутрь, в пустой вестибюль; дождь усилился и с удвоенной скоростью принялся стучать по лужам, поднимая легкие брызги.
— Теперь выкладывай, — велел Сайлас.
Ник во всех подробностях описал ему прошедший день. Когда мальчик закончил, учитель медленно и задумчиво покачал головой.
— Я влип в неприятности? — спросил Ник.
— Никто Оуэнс, у тебя действительно неприятности, — подтвердил Сайлас. — Однако я полагаю, твои приемные родители сами решат, какой выговор тебе сделать и какому наказанию подвергнуть.
С этими словами Сайлас исчез, что вообще было свойственно его племени.
Ник натянул куртку на голову, взобрался по скользким дорожкам на вершину холма, к склепу Фробишеров, и снова спустился вниз, вниз и вниз.
Оказавшись в зале, он положил брошь рядом с кубком и ножом.
— Вот, держите, — сказал Ник. — Теперь она отполирована. Очень красиво.
«Она вернулась, — в дымном голосе Стражи звучало удовлетворение. — Они всегда возвращаются».
Ночь выдалась долгая.
Светало. Ник шел мимо последнего пристанища Харрисона Вествуда, пекаря этого прихода, и его жен, Марион и Джоан. Мальчик выглядел сонным и немного растерянным. Мистер и миссис Оуэнс скончались за несколько столетий до того, как общественное мнение решило, что бить детей нехорошо, и в эту ночь мистер Оуэнс с сожалением исполнил то, что считал своим долгом. В итоге мягкое место мальчика ощутимо болело. Однако встревоженное лицо миссис Оуэнс расстраивало Ника больше, чем любая порка.
Он добрался до железной ограды между кладбищем и землей горшечника и проскользнул между прутьями.
— Эй! — выкрикнул Ник. — Надеюсь, я не втянул тебя в неприятности.
Ему никто не ответил. Даже в кустах боярышника не шевельнулось ни единой тени.
Тишина.
Ник вернул джинсы в хижину садовника — ему было удобнее в привычном сером саване, — но оставил себе куртку, поскольку на ней были очень удобные карманы.
Когда Ник заходил в сарайчик, то снял со стены небольшую косу и, вооружившись ею, атаковал заросший крапивой пятачок на земле горшечника, рубя и кромсая противника так, что части травы разлетались во все стороны, и в конце концов на этом участке осталась лишь обжигающая стерня.
Ник извлек из кармана баночку с краской, кисточку и большое стеклянное пресс-папье, в глубине которого переплетались яркие полосы.
Он окунул кисточку в коричневую краску и старательно вывел на поверхности пресс-папье буквы «Е» и «X», а под ними написал: «Мы не забудем».
Уже разгоралась заря — близилось время сна. Ник подумал, что в ближайшее время ему, пожалуй, не стоит опаздывать в свою постель.
Он положил пресс-папье на землю, туда, где прежде царила крапива, на то место, где, по его представлениям, должна находиться голова Лизы. Задержавшись на миг, чтобы взглянуть на дело своих рук, он пробрался сквозь ограду и уже куда более смело зашагал вверх по склону холма.
— Неплохо! — раздался дерзкий голос у него за спиной, со стороны земли горшечника. — Очень даже неплохо!
Ник оглянулся, но там никого не было.