В далеком 1927 году невеликое семейство из южной провинции Фоджи (регион Апулии) двинулось на север Италии в поисках нового места жительства. Предчувствие большого экономического кризиса, запах приближающейся войны не давали тогда покоя многим миллионам эмигрантов, которые с прокопченного, жаркого, спокойного юга перемещались в сторону туманного, суетного, многолюдного севера.

Леонтино Челентано и Джудитта Джува первоначально нашли пристанище в провинции Пьемонт, а затем по просьбе Джудитты решили идти дальше, в Ломбардию, и сняли маленький домик в деревушке Робекко, недалеко от Милана, в провинции Монца. Лео было 37 лет, Джудитте – 30. Оба они занялись текстильным делом. Он работал продавцом белья, а она принялась за единственно известное ей ремесло – шитье. Семья, как говорится, была уже укомплектована. Старшая дочь Роза родилась в 1917 году, за ней – единственный сын, Алессандро, 1920 года, потом Мария, 1922 года, и маленькая Адриана, родившаяся в 1925 году.

В 1934 году семью постигает несчастье. Умирает от лейкемии младшая дочь – Адриана. Девочке было девять лет, и она знала, что умрет. О ней вспоминали, что она была не по годам религиозна и успокаивала всех домашних, заранее оплакивающих ее, что в смерти нет ничего страшного и она просто уходит туда, где лучше.

Джудитта Джува была женщиной с сильным характером. Южанка с живыми глазами и массивной фигурой. В отличие от своего спокойного и молчаливого мужа Лео, она обладала завидным темпераментом и юмором. Джудитта стойко приняла удар судьбы. Дабы не показывать своего горя окружающим, она устроила маленький алтарь в своей комнате, где многие годы стояла фотография младшей дочери. В надежде как-то избавиться от печальных воспоминаний, семья сменила место жительства еще раз. Теперь Леонтино и Джудитта выбрали Милан и нашли дом на маленькой улочке, в двух шагах от Центрального вокзала. Улица носила имя немецкого композитора Христофора Глюка (via Cristoforo Gluck).

Практически сразу после переселения случилось такое, о чем ни Джудитта, ни ее вечно работающий муж и подумать не могли… Плохо почувствовав себя и поставив самой себе сомнительный диагноз, Джудитта долго не решалась пойти к врачу. Она думала, что тяжело больна, и в душе прощалась с семьей, не зная, как объявить домашним о своей болезни. Вконец замучив себя подозрениями, практически в слезах, она все же решается открыться местному доктору и узнать, что с ней происходит. Когда врач с довольной улыбкой объявил, что ее «болезнь» протекает нормально и синьора скоро в пятый раз станет мамой, она даже рассердилась:

– Да что за глупости вы говорите? В моем возрасте уже не рожают детей!

Новость настолько ее расстроила, что она долго не могла признаться самой себе в том, что беременна, не говоря уже о муже и взрослых детях. Старшая дочь Роза, недавно вышедшая замуж, сама заметила «интересное положение» матери и старалась ее ободрить:

– Будет вам с отцом радость, когда мы все уйдем из дома!

– Не будет никакой радости, – упорствовала Джудитта. – Дети старых родителей долго не живут. Вот увидите – родится либо мертвым, либо скончается вскорости. В моем-то возрасте такое недоразумение – стыдно людям в глаза смотреть!

Отец, Леонтино, узнав о случившемся, в общем-то обрадовался, но, заметив, как жена все оставшиеся месяцы утирает потихоньку слезы, тоже смирился с мыслью, что никакого ребенка не будет. Итак, особой радости не было ни у кого, и, выполняя наказ матери, никто и не думал готовиться к рождению дитя. Не позаботились ни о вещах, ни о кроватке, ни об имени будущего малыша. О том, что в семье появится младенец, не говорили вообще… Но неизбежное невозможно было остановить.

В рождении этого удивительного человека было что-то мистическое с самого начала… Мало того, что ему довелось родиться на улице, носившей имя композитора, что само по себе предначертало судьбу будущего музыканта, он еще и умудрился родиться в день шуток и розыгрышей. День этот отмечают через две недели после католического Рождества и называют в Италии днем ведьмы Бефаны, которая приходит к маленьким детям навести беспорядок и пошутить.

Будущий комик появился на свет, как по заказу, в день юмора. Он родился 6 января 1938 года, туманным, тихим утром наступившего дня Бефаны. Старший сын, Сандро, сбегал за старой бабкой, которая еле дошла до квартиры соседнего дома № 14 якобы помочь роженице. Семейство, немного встревоженное ранним пробуждением, собралось на кухне и мирно подремывало за общим столом. Через некоторое время повитуха вышла из комнаты и, не сказав ни слова, удалилась. Проводив ее взглядом, все встали и, особо не сговариваясь, решили помолиться об усопшем ребенке. Так как старуха ничего не сказала, а признаков жизни они и не ждали, то, уверенные в неизбежном, сложили руки в молитве.

В полнейшей тишине комнаты внезапно раздался оглушительный детский крик. Он был таким громким, таким нежданным, что все буквально подпрыгнули от испуга. Кричать мертвый ребенок не мог, и, глядя друг на друга с безрассудным видом, они стали понимать, что ребенок… РОДИЛСЯ и жив!

С того самого момента спокойствие в семье Челентано закончилось. Размеренность и однообразие, обнявшись, тихо ушли по улице Глюка. Ушли далеко, потому что больше ни в этом доме, ни в домах напротив, ни на всей улице и даже во всем привокзальном квартале им места не было.

Не выбрав имя заранее, они назвали мальчика Адриано в честь умершей за четыре года до его рождения сестры…

Закончилась война, и страна начала переживать времена подъема. 50-е ознаменовались для Италии необычайным контрастом.

В итальянскую жизнь ворвалась Америка. Как в одну сторону уезжали искатели американского счастья, заключавшие браки по контракту и уплывающие в никуда. Так и в другую сторону приходили технические новшества в виде пузатых холодильников, фантастических форм пылесосов, газированных и музыкальных автоматов, виниловых пластинок.

Брюки дудочкой и накрахмаленные юбки выше колен… Девицы делали короткие стрижки и решались обнажить бедра, а парни, нахальным образом суживая брюки до неприличия, обтягивали упругие ягодицы. Звуки рок-н-ролла, до того времени совершенно чуждые Италии, стали появляться в тратториях и ресторанчиках. Они будоражили, заводили и не оставляли равнодушными никого. Люди, старавшиеся забыть страхи войны и восстанавливающие свои искалеченные города, стали с удовольствием проводить время в вечерних кафе, танцевать на улицах… Назло всем экономическим кризисам молодость оставалась подчеркнуто бесшабашной. Носить джинсы тогда было сродни подвигу. В Италии это могло быть наказано штрафом или даже парой дней тюремного заключения. Девиц закрывали дома и «ссылали» в католические колледжи, что, конечно, было малоэффективно, так как новую жизнь невозможно было закрыть. Старые устои пытались бороться с новыми веяниями, новыми мыслями и взглядами.

Традиционная Италия, ее молодая и прогрессивная часть, сбрасывала оковы католических ограничений и становилась страной, диктующей моду всей Европе…

В кинотеатры шли на американские вестерны и музыкальные фильмы-новеллы. Стали появляться музыкальные автоматы, где незнакомые, но уже привлекшие публику голоса англоговорящих певцов и певиц пели рок-н-ролл. Новыми лицами засматривались на экранах в кино, им подражали и скупали те немногие пластинки, которые появлялись в продаже. Мир узнал имена Билла Хейли, Элвиса Пресли, Чака Берри, Литла Ричарда, Фэтса Домино, Карла Перкинс, Джерри Ли Льюис, Бадди Холли, Эдди Кокрана…

Танец буги-вуги (Boogie Woogie) родился в Америке еще в годы войны, а потом пришел вместе с рок-н-роллом в Европу. Стало модно сразу несколько направлений – джайв, свинг, твист. В них было столько задора и потрясающей импровизации, что молодежь танцевала, как безумная, всю ночь напролет до упада.

Своеобразным «ответом» Америке было изобретение в Италии Cinebox. Это был своего рода гибрид между телевизором и музыкальным автоматом. Так как тогда далеко не у всех был дома свой собственный телевизор, то придумали некий музыкальный «бокс» (по типу американского), где сверху был небольшой телеэкран, а внизу музыкальный автомат. Забросив туда монеты, можно было посмотреть и послушать любимого певца. Нам в наше время компьютерных технологий даже невозможно вообразить, какие звуки издавала подобная техника всего полвека тому назад. Кстати, позже приспособили функцию, благодаря которой тут же можно было купить маленькую пластиночку, забросив деньги с другой стороны. Первый такой «бокс» представили в 1959 году. Изобретателем сего «чуда» итальянской техники считается Пьетро Гранелли.

Третье мистическое обстоятельство можно назвать одним словом – Часы! Они сыграли в жизни Адриано определенно знаковую роль. Несмотря на то что все члены семьи были уверены, что из этого парня ничего не выйдет и он так и будет скитаться от одного места работы к другому, все-таки в часовой мастерской он задержался. Как ни странно, чинить часы ему понравилось. Единственное, чего он никак не мог добиться, – это долго находиться в одном положении, склонившись и рассматривая механизм в монокль. Так как мастер не разрешал ему двигать стол, то Адриано сам двигался, перемещаясь от одной стороны стола к другой, чем сводил своего учителя с ума. Эта необыкновенная профессия всегда была редкой. «Чинить время» тянет далеко не каждого. К неотъемлемым качествам часовых дел мастера относятся проницательность, творческий подход, усидчивость, владение инженерным искусством, микромеханикой, математикой. Тот факт, что Адриано овладел этим искусством в короткий срок и даже смог купить лицензию, говорит о том, что сам по себе он весьма неглупый человек, склонный к точности, внимательный и достаточно терпеливый, если того требует ситуация.

В апреле он познакомился в «Текле» с Бруно Доссена, самым классным тогда в Милане танцором буги-вуги. Его называли просто Бруно Буги! Дассена стал организатором первого итальянского фестиваля рок-н-ролла. По сути, это была заявка на фестиваль, а на самом деле – встреча первых импровизированных групп или отдельных певцов, которые пробовали подражать англо-американской музыке. Среди них были и те, кого назовут потом основателями итальянского рока – Тони Рентис, Бетти Куртис, Тони Даллара, Клем Сакко, Альберто Лангони.

Адриано познакомился там с колоритной тройкой. Они приехали в Милан из Турина и играли рок, но не имели солиста. Это были – Энцо Яначчи (фортепьяно и гитара), Луиджи Тенко (саксофон) и Джорджио Габер (гитара), а также братья Ратти.

Парни вели цыганский образ жизни и кочевали из города в город с теми же целями, что и Челентано: развлечься и слегка заработать на клубной музыке. Имея модное название «Rock Boys», они подражали всем подряд, кого могли увидеть в кино или услышать на пластинке: Чаку Берри, Фэтсу Домино, Джину Питни. Вспоминая те времена, Яначчи рассказывал, что никто из них не знал английского языка: «Я и Габер клали камешки в рот и, когда начинали говорить, казалось, что мы говорим по-английски. Просто слушали и повторяли английские слова и, конечно, большую часть неправильно».

Подружившись с Челентано, они предложили ему спеть песню «Я скажу тебе «чао»!» («Ciao ti dirò»). На общем фоне это выглядело необычно, так как все в основном брали себе псевдонимы с американскими именами и только подражали. Адриано же решил выйти под своим именем и исполнить песню на итальянском языке.

Судьба этой песни и ее авторов тоже интересна. Лидером «Rock Boys» считался гитарист Джоджио Габер – настоящее имя Джордж Гаребщик (Giordgio Garebshik). Он был из семьи со славянскими корнями. Начал играть на гитаре, чтобы вернуть былую подвижность своей руки, нарушенную после травмы.

Вместе с Луиджи Тенко он сочинил песню «Ciao ti dirò‘» ( англ.: ‘I’ll Say Hi to You) еще за несколько лет до фестиваля. Так как ни Тенко, ни Габер не были действующими членами Итальянского общества авторов и редакторов, они не могли зарегистрировать свою песню. Вместо них официальными авторами «Ciao ti dirò» были названы Джорджо Калабрезе и Джампьеро Ревербери.

В 1958 году в жизни Адриано произошли три важных встречи. Сначала он встретил девушку, в которую влюбился. На одном из танцевальных вечеров, куда они пришли вместе с племянником, Джино Сантерколе (гитаристом и участником многих фильмов Челентано. Джино – сын его сестры Розы. Он всего на два года моложе своего дяди), Адриано познакомился с Миленой, дочерью архитектора и художника Альберто Канту. Это был тот легкий флирт, какой бывает между молодыми людьми. Он попросил проводить ее домой – она не отказалась. Завязалась дружба. Девушка была привлекательной и к тому же, как и Челентано, увлекалась роком. Воспитанный в строгих католических традициях, Адриано сразу стал называть ее невестой, во избежание нежелательных слухов и сплетен вокруг симпатичной девушки.

Старший брат Милены, Еугенио, хорошо играл на гитаре, и она иногда подпевала ему. Один из друзей Еугенио, Канту, смешной парень с непослушной копной волос, торчавших в разные стороны, немного прихрамывал и к тому же заметно косил на один глаз. Его звали Мемо Диттонго. С Адриано у них сложится крепкая, длительная и очень трогательная дружба. С ним они будут неразлучны – даже будущие турне или концерты могли отложиться по причине отсутствия Мемо. В нем он нашел родственную душу, что касалось всего в жизни: розыгрышей и смеха, игры в покер и бильярд, увлечений кино и футболом.

Этот человек был незаметным организатором всех мероприятий, передвижений, концертов Челентано. Когда в 1973 году ему поставили серьезный диагноз, связанный с болезнью сердца, Челентано, не задумываясь, обратился за помощью к своей знаменитой коллеге, Софи Лорен. Он снимался с ней в фильме «Белое, красное и…» режиссера Альберто Латтуада, и Софи вспоминала, что Челентано звонил своему заболевшему другу даже чаще, чем домой жене. Подключив свои американские связи, Софи Лорен, которая к тому времени уже разрывалась между двумя странами – Италией и Америкой, удалось организовать и сделать Мемо дорогостоящую операцию в Нью-Йорке.

После этой операции он прожил еще двадцать лет и снялся практически во всех фильмах Челентано вместе с ним…

Но это все случится потом… А пока молодой Мемо занимался сбором лома. Он разбирал старые машины на детали, приторговывал перепродажей и работал на свалке старых автомобилей. У Мемо был далеко не новый, но все же свой автомобиль, что, конечно, по тем временам, считалось просто шикарным. Адриано тоже мечтал о машине самозабвенно. Для итальянского парня послевоенного времени, наверное, не было более заветной мечты, чем прокатить соседских мальчишек, а особенно девчонок в собственном авто. Мемо научил Адриано водить машину и давал ему свою покататься с Миленой и компанией по Милану. Челентано еще не зарабатывал столько, чтобы можно было полностью оставить работу часовщика и жить доходом от своих песен. За победу в Ледовом дворце, например, его и группу наградили лишь поездкой в Сан-Ремо.

Организатором этой поездки был один из бугистов группы Бруно Доссена – Мики Дель Прете (Miki Del Prete). Они сразу сдружились с Адриано, и, можете себе представить, этой дружбе уже 55 лет! Микки – один из бессменных друзей Адриано, который пережил с ним все катаклизмы, все скандалы, все приятные и не очень приятные события частной жизни, который стал ближе брата и многие годы остается верным помощником и советчиком Адриано. Мики был полноватым с юности. Он не занимался музыкой, как это делали остальные, но очень хорошо танцевал и писал стихи. Мики Дель Прете станет впоследствии автором многих шлягеров Челентано. Начиная с песни «Схожу с ума по тебе» («Impazzivo per te»), записанной в 1960 году фирмой звукозаписи «JOLLY».

В 1960 году Адриано создает свою собственную группу «Бунтари» («I Ribelli»). В нее вошли Джани Даль Альо (Gianni Dall‘Aglio), ударные, Натале Массара (Natale Massara), саксофон, Джино Сантерколе, племянник Адриано (Gino Santercole), гитара, Джорджио Бенаккио (Giorgio Benacchio), гитара, Джаннино, бас. Название группы родилось во время записи песни «Бунтарь» («Il Ribelle»). Затем в течение года они вместе работают на всех выступлениях и записях. В 1961 году, когда Адриано призовут в армию, группа вынуждена будет искать другого вокалиста, и им станет англичанин Колин Хикс (Colin Hicks). Позже в группу войдет и Детто Мариано (Detto Mariano), фортепьяно и композитор, который потом многие годы будет сотрудничать с Челентано в качестве аранжировщика.

Закончился тот период музыкальных новелл для Адриано тем, что его пригласил на съемки сам великий Феллини. Он снимал в Риме свою «Сладкую жизнь» («La Dolce Vita»), и ему нужен был в кадре молодой музыкант. Известно, что Федерико разглядел его в одной из газет, где описывалось выступление молодого рокера. На опубликованной фотографии Челентано стоял на коленях и что-то самозабвенно и неистово голосил в микрофон. Феллини и его агенты искали неординарного музыканта. Этот загорелый парень с белозубой улыбкой и необыкновенно пластичным телом очень удачно вписался в небольшой эпизод фильма. Участие Челентано в фильме Федерико Феллини можно смело назвать счастливым обстоятельством. Его пригласили, собственно, для того, чтобы устроить в кадре вихрь музыки нового поколения. Возможно, тогда никто и не предполагал, что Челентано «задержится» на экране и сделает такую успешную карьеру киноактера. Тогда на него смотрели исключительно как на певца.

Адриано появляется в кадре три с небольшим минуты – поет и танцует для Аниты Экберг. Дива сначала лишь наблюдает его, а потом поддается ритму его музыки, хлопает в ладоши и кружится вместе с ним. Говорят, что этот эпизод сняли с первого раза. Феллини, который вообще не любил делать много дублей, глядя на исполнение Адриано, сказал: «Отличный парень! Такой гармоничный в своей музыке. Все оставить как есть!»

В коллекции киноролей Челентано это, конечно, не самая большая роль, но для Адриано это была значительная встреча. Что-то произошло с ним на площадке у Федерико Феллини. Впервые он был околдован работой сценической группы. Именно тогда ему захотелось встать по другую сторону камеры и снять свой собственный фильм. Что он и сделает четырежды. Снимая свои фильмы, Челентано будет участвовать практически во всех процессах, происходящих на съемочной площадке, – от замысла до режиссерского рупора, от работы оператора до монтажной студии.

Его признание: « Самое огромное удовольствие я получаю в монтажной. Это настоящая сказка, когда из отдельных кадров рождается фильм. История, которая уже навсегда останется».

Но так просто закончить яркую карьеру на самом ее взлете ему, конечно, не удалось. Слишком многие люди были заинтересованы в его успехе, и очень многие использовали его в своих целях. Челентано понял это достаточно быстро и в отличие от остальных, выбирающих привычный путь в этом непростом бизнесе, принял неожиданное решение. На примере своего любимого певца Фрэнка Синатры, он задумал открыть свою фирму. И собрал вокруг себя преданных людей из числа друзей и родственников для того, чтобы самим контролировать производство и продажу своих шлягеров. По тем временам это был революционный шаг. Он был воспринят очень восторженно со стороны его поклонников и очень скептически – со стороны производителей пластинок. Парень с миланской окраины оказался не только удачливым, но и по-крестьянски предприимчивым. Он не стал тратить заработанные деньги на развлечения, а вложил первые 900 000 лир гонорара на покупку лицензии своей собственный студии. Она станет в Италии первой музыкальной студией такого масштаба. Тогда это был уникальный случай, никто не решался на самостоятельность такого рода. Ведь одно дело петь и писать музыку, другое дело – заниматься производством музыкальной продукции. Тем не менее он решается на этот рисковый шаг. Фирма, которая с немалым вызовом станет называться просто «Клан», в самом начале будет состоять всего из десяти человек.

Начать, наверное, эту историю надо с осени 1962 года, потому что именно тогда Челентано заявил своим поклонникам: «Друзья! Я влюбился!..»

Но не торопитесь думать, что это было сказано о Милене Канту (многолетней невесте) или о другой девушке. После победы в Кантагиро Адриано отправляется в первое свое путешествие в Париж. На трансальпийском поезде (всегда только на поезде) он приезжает во французскую столицу и выступает в престижном парижском зале «Олимпия» («Olympia Bruno Coquatrix»), отмеченном в разные годы присутствием Ива Монтана, Эдит Пиаф, Жильбера Беку.

«Бунтарь», как его там прозвали, вызвал много шума в газетах, и через несколько месяцев, весной 1963 года, он снова приезжает в Париж. Когда его спросят о причине столь частых посещений, он скажет:

Выступление его в Париже было настолько неожиданным для французов, что газета «Вечерняя Франция» («France Soir») написала:

«Если у Успеха может быть имя, то сегодня оно звучит как Челентано! Мы стали свидетелями необыкновенного триумфа итальянца во Франции. Нечто совершенно новое, зажигающее есть в его музыке и танце. У него весьма оригинальная манера движения и шарм, перед которым не устоять. Талант этого итальянца-бунтаря, настолько мощный, что чувствуется нечто революционное в том, что он делает. Челентано так убедителен в своей силе, что если бы он захотел быть президентом своей страны, то стал бы им без сомнения».

Это были отношения, полные переживаний и внутренних противоречий. Ведь оба были связаны обещаниями с другими. У нее в Риме жених, уверенный в ее вечной любви к нему, у него – невеста, с которой они уже вместе четыре года. Оба терзаются угрызениями совести, и оба сходят с ума от недосказанных взглядов, жестов друг друга. Адриано ревнует ее, не понимая, что с ним происходит. На съемочной площадке, естественно, она нравилась не только ему, но только ему улыбалась в ответ и только к нему подходила с какой-нибудь просьбой, стараясь коснуться его руки. Ему не хотелось ее отпускать ни на минуту.

Впервые он готов завалить девушку подарками и покупает ей сладости и всякую безделицу, лишь бы найти предлог к встрече. Те, кто его знал, понимают, что такого с ним еще не случалось. В конечном счете, обессилев от борьбы с собой, Челентано пытается бежать. Уезжает в Милан, к Милене, предварительно сказав об этом Клаудии. Она сдерживается, чтобы не разрыдаться на месте, но, имея гордость, тихо скажет, что тоже уедет в Рим на несколько дней. Адриано, полный решимости порвать этот сумасшедший, неначавшийся роман, везет свою девушку в Венецию, как это бывало раньше. Доехав до города и как-то выдержав два дня, он срывается снова. Врет, что едет по делам, а сам мчится в Рим, чтобы увидеть Ее.

Отец Клаудии утешает дочь, рыдающую все дни и уже расторгнувшую помолвку с Лоджаконе. Стук в дверь. Челентано на пороге. Смущенный и счастливый, вытирает ее слезы, целуя горячие щеки: «Все хорошо! Все закончилось, любимая! Больше мы не расстанемся!»

Период их помолвки продолжался почти два года, и летом 1964 года они решили пожениться. Так как за Челентано пристально следили, то, естественно, избежать огласки было трудно, но все же им это удалось. Собственно, их целью было сделать вечер для них двоих и самого узкого круга близких родственников. Поэтому они стали искать церковь, готовую пойти на самые строжайшие условия неразглашения. Они нашли такую церквушку Сан-Франческо в Гросетто, где служил отец Уголино (впоследствии наставник и исповедник Адриано). Получить разрешение на такое венчание было непросто. Подобным закрытым церемониям подвергались только неразрешенные, тайные браки королей либо браки, заключавшиеся в экстремальных условиях, например, войны или оккупации чужими народами, а также при некоторых других, но очень весомых причинах. Далеко не всякий может прийти в церковь и попросить священнослужителя обвенчать пару ночью или тайно. Церковь – институт традиционный, и не так-то легко ее склонить делать то, что хочется. Было так и с нашей парой. Приехав заранее, Адриано провел больше четырех часов в закрытой комнате с отцом Уголино и только тогда смог убедить его провести свадебную церемонию на тех условиях, которые он ставил. А именно: полная секретность до и после венчания. Отец Уголино вспоминал потом, что Челентано с первой встречи произвел на него впечатление глубоко верующего католика, серьезного, хорошо воспитанного, молодого человека. Была и названа «веская причина» такой поспешности – они ждали ребенка!

Молодым решили помочь монахи-францисканцы. 12 июля, в воскресенье, они пришли в магазин цветов и заказали букеты белых гладиолусов и розовых гвоздик. На вопрос хозяйки цветочного магазина Марселлы Николинни, для чего братьям так много цветов, они ответили: «Для праздника», однако утаили, что для свадьбы. Обычно такими вещами занимаются сами молодые, но этот случай был уникальным. Действительно – женился Король! Если его и не короновали официально, то негласно он был всегда самым настоящим королем итальянцев. Их поющей душой. Истинный символ нации. Не ошибусь, если скажу, что очень многие люди открывали для себя Италию через Адриано Челентано – его голос, его фильмы, его личность…

13 июля, в понедельник, в Гросетто приезжают родственники Клаудии – ее мама, Альбина Бови, сестра Мария с мужем и двумя детьми, сестра Анна, невеста Джино Сантерколе (племянника Челентано и гитариста группы «Il Ribelli»), а также Алессандро Челентано и Мики Дель Прете. Все они приехали в разное время и поселились в разных местах. Адриано и Клаудиа прибыли после обеда и остановились в отеле «Лорена» (hotel Lorena). Собственно, это не вызвало недоумения у местных газетчиков, так как период «мистического кризиса» сопровождался у Челентано тем, что он ездил по многим местам и посещал разные церкви. Он уже бывал в церкви Сан-Франческо, и поэтому этот его приезд также причислили к «исповедальным».

Ближе к вечеру Клаудиа идет к парикмахеру и красиво укладывает волосы, в то время как Адриано в номер гостиницы доставляют элегантный костюм темно-синего цвета. Он и она на расспросы персонала отвечают, что все эти приготовления для предстоящего вечера в ресторане. На ужин все собираются у большого друга Адриано, Беппо Бини, в ресторане «Омброне» (L`Ombrone). Отец Уголино тоже здесь. За столом очень оживленная атмосфера. Все шутят и много смеются. Кто-то из местной газеты фотографирует компанию, но ни у кого из посторонних не возникает даже мысли, что Челентано отмечает свою свадьбу. Одна или две фотографии с такой церемонии стоили бы тогда целого состояния…

Поужинав, вся компания разъезжается. Адриано, переодевшись в синий костюм, в сопровождении Клаудии в вечернем платье, уходят из отеля приблизительно около полуночи. Он предупреждает хозяина, что они едут в ночной клуб «Фоллоника» и там пробудут до глубокой ночи, а, может быть, до утра. Все остальные участники «тайной свадьбы» поступили подобным образом и организованно вернулись после пяти утра в свои номера.

В период между часом ночи и пятью часами утра в Гросетто состоялась церемония тайного венчания Адриано и Клаудии. Кроме четырнадцати человек собравшихся больше об этом никто не узнал. Священник, который соглашается на заключение тайного брака, облагается обетом молчания по этому поводу, и даже документально это событие отмечается как особенное. Когда-то так, в полном сокрытии от посторонних глаз, венчали рано овдовевших королей с их фаворитками или иудеев, принявших христианство, но по каким-то причинам не принятых в лоно церкви. Такие события были крайне редкими, и в истории Италии насчитывается всего несколько подобных случаев. Один из них, записанный под номером 1110 Кодекса Канонического права и подписанный монсеньором Астутило Пелегрини, секретарем Архиепископской Курии Гроссето, и есть венчание Адриано Челентано и Клаудии Мори.

Все это удалось до мельчайших подробностей разузнать журналистам позже. Так как они чисто по подозрению, суммируя события, пришли к выводу, что свадьба имела место быть. Никто из участников-свидетелей не обмолвился ни словом, и даже отец Уголино, к которому потом газетчики стали приезжать целыми группами, отвечал, что не знает, о какой такой свадьбе идет речь. Молодая же пара укатила на открытом автомобиле в свадебное путешествие в Париж. Там из газет они узнавали предположения журналистов о своей возможной свадьбе, посмеиваясь над тем, как ловко им удалось обойти газетчиков и поклонников. Только в ноябре в одном из журналов Адриано признался, что у него и его молодой жены Клаудии Мори будет ребенок. Все же подробности «тайной свадьбы» они раскрыли через много лет. Немногочисленные фотографии, которые удалось сделать в церкви тете Клаудии – Джулии, были опубликованы относительно недавно.

17 февраля 1965 года у четы Челентано родилась дочь Розита.

А что же стало с Миленой Канту? Девушка Адриано, которую все считали невестой многие годы, была, конечно, удивлена не меньше остальных известию о том, что Челентано женился. Долгое время, вплоть до непосредственных разговоров и потом признания самого Адриано, она ничего не знала о предстоящей женитьбе. Незадолго до событий 14 июля журналист Сандро Джиотти берет интервью у Адриано для журнала «Litizia aferma». Он спрашивает Челентано, есть ли какие-то более серьезные отношения между ним и римской красавицей Мори? Может ли его невеста, Милена Канту, спать спокойно? Челентано отвечает следующее:

«Мы вместе уже много лет, и Милена знает, что по своей работе я сталкиваюсь с большим количеством женщин и, в том числе, актрис. Клаудиа очень симпатичная девушка и хороший человек. Недавно она рассталась со своим женихом, и это заставило всех подумать, что это из-за меня. На самом деле Милена может спать более чем спокойно. Между мной и Мори крепкая дружба и глубокая симпатия, не более того».

Так как до этого газеты активно писали о «романе» между Миной и Челентано, что было лишь фантазией журналистов, то Милена действительно спала спокойно, но, как нам уже известно, на этот раз спокойствие это было обманным. Любовь между Челентано и Мори становилась все сильнее и уже не была выдумкой или пустым слухом. У Адриано не хватило духу признаться в этом Милене даже накануне своей свадьбы, и девушка узнала о его тайном венчании в Гросетто через много месяцев после случившегося из газет. Конечно, чувствуя себя немного виноватым в том, что у него не было мужества признаться во всем, Адриано предлагает в «Клане» новый проект, который помог бы выйти на большую сцену Милене Канту. Это была очень интересная и интригующая афера со зрителем. До этого голоса «Клана» были лишь мужскими. Через «Клан» прошло уже много молодых исполнителей, одним из которых, например, был юный Альбано Карризи, хорошо известный в России. Теперь должен был появиться и первый женский голос, исполняющий рок-н-ролл под маркой «Клан Челентано».

Субботним вечером, 25 апреля 1964 года, первый канал РАИ демонстрирует передачу «Adriano Clan», где Челентано предстает перед зрителями в виде настоящего босса мафиозного клана.

В этой передаче за матовым стеклом двери появлялся силуэт таинственной девушки, которая поет песню «Eh! gia…», а затем выходит пластинка под названием «Девушка «Клана» («La Ragazza del Clan»). В самом этом названии уже была интрига, так как никто не мог точно знать, кто скрывается за этим титулом. По силуэту и прическе она больше походила на Клаудию Мори, которая к тому времени уже почти два года так или иначе фигурировала рядом с Челентано. У Милены были длинные волосы, и поэтому зрители не ассоциировали «Девушку «Клана» с ней. Были и другие попытки объяснить, кто эта таинственная персона. Сам Челентано поддерживал интригу максимально долго, так как тиражи пластинок этого проекта были фантастически высокими.

Существовало два мнения относительно этой идеи Адриано. Одно из них заключалось в том, что проект был придуман именно для Милены и, тем самым, Челентано пытался сгладить горечь расставания для Милены, дав ей прекрасную возможность проявиться в «Клане» и стать первой женщиной в его составе. Другие считали проект «Девушка «Клана» предназначенным для Клаудии Мори, которая по каким-то причинам не стала участвовать в нем. Интригу долго поддерживали, возможно, просто выбирая кандидатку. Не показывая саму персону, могли в любой момент заменить ее другой. Факт, что карьера Милены действительно пошла в гору после значительного успеха пластинок «Девушка «Клана», нельзя оспорить.

Милена Канту не осталась одна и вскорости познакомилась с красавцем итальянской эстрады и большим любимцем публики того времени Фаусто Леали, за которого и вышла замуж. Правда, отношения с «Кланом» у Милены не сложились, как и у многих участников, стоявших у основания этой организации.

1966 год ознаменовался для Адриано двумя очень важными событиями. Во-первых, у него родился сын Джакомо (17 ноября) и, во-вторых, родилась Песня. Самая знаменитая из его репертуара. Именно из тех песен, которые принято называть «визитная карточка певца». С этой песней дело зашло так далеко, что ее название перешло на самого исполнителя. Называется эта песня – «Парень с улицы Глюка» («Il Ragazzo della via Gluck»).

Первоначально судьба песни не предвещала никаких вершин, но с годами (благодаря также усилиям самого Адриано) она стала очень популярной в народе. Была переведена на 18 языков мира и даже включена в учебники для итальянских школьников. То есть сейчас выросло уже два поколения итальянцев, которые знают эту песню наизусть еще со школы. Это автобиографическая песня, и о ней уже коротко упоминалось в этой книге. Она о судьбе парня, покинувшего свой дом на окраине города в поисках счастья. Через некоторое время, разбогатев, парень возвращается, но не находит ничего, что знал и видел прежде. Эта песня – своего рода крик души о быстротечности времени и уходящем детстве.

С годами она стала восприниматься и как вызов экологическим проблемам современного города. Человек переселился в огромные коробки, дома-скворечники с маленькими окнами, которые тысячами узких глаз наблюдают этот цементный мир. Люди не могут отказаться от строительства высотных домов и создания мегаполисов, но почему-то в них умирает стремление к гармонии. Наши предки тоже строили, но делали это, оглядываясь на красоту и природу. Вот о чем уже больше полувека говорит нам Челентано в своих песнях.

Образ этого парня закрепился, и с годами Челентано так и стали называть – Парень с улицы Глюка.

Слова этой песни написаны Лучано Беретта (Luciano Beretta) и Мики Дель Прете (Miki Del Prete). Музыка – Адриано Челентано.

Песня «Парень с улицы Глюка» была написана для Фестиваля в Сан-Ремо. По заведенным тогда правилам, одну и ту же песню должны исполнять двое певцов. В данном случае Челентано пошел дальше и представил своего рода первый в Италии Boy Band (опять первый!), в состав которого вошли три его друга из «Клана»: Ико Черутти, Пиладе (Лоренцо Пилат) и Джино Сантерколе.

Одноименный диск, выпущенный самим Челентано, стал одним из лучших в его коллекции и пользовался большой любовью слушателей. Многие песни стали хитами. Таким образом «Клан» постепенно становился звукозаписывающей фирмой одного исполнителя. Популярность Челентано набирала обороты. Всего через пять лет после его выступления в Сан-Ремо Италия уже не могла представить себе эстрады без Челентано – Парня с улицы Глюка.

Наступили очень интересные времена, и рок-н-ролльный задор сменился хипповой меланхолией и протестом. Собственно, протестовали не «против», как это обычно принято, а только «за». Главное – никакого насилия над личностью. Жизнь в свое удовольствие и философские поиски. Принципы тотального пацифизма завоевали сердца молодых того времени. Неприятие насилия ни в каком виде, невмешательство в дела других государств, прекращение любых войн на Земле. Они называли себя детьми цветов, а Любовь возводили в смысл своего существования. Призыв жить в свое удовольствие и не портить себе и другим кровь был многим понятен, а больших усилий это не требовало. В мире, где господствовал принцип конкуренции сверхдержав, в гонке вооружений, в борьбе за выживание, позиция хиппи привлекала беспечностью и возможностью жить для себя и ни для кого больше. Чтобы быть хиппи, необязательно ненавидеть капитализм или коммунизм, или любой другой строй, достаточно посылать их со всеми их требованиями подальше, живя лишь собственными интересами и потребностями.

Появляются свои герои – Дженис Джоплин, Джим Моррисон, Джимми Хендрикс. Голые на улицах, алкоголь и наркотики, которые открывали дверь в подсознание каждого, кто был способен сделать шаг в неизвестность. Колоссальные контрасты. Время перемен и скитаний, свободной любви и чистого отношения к ближнему, где ничего не «надо», зато почти все «можно», но там же рядом – бродяжничество, наркотики, беспорядочный, ни к чему не обязывающий секс – все это заполнило жизнь многих молодых конца 60-х годов. Если сейчас молодежь митингует за достойную работу, то тогда митинговала за свободу и новую культуру, за экологию и мир во всем мире. Тогда верили, что это возможно. Это было время повального увлечения религиями, медитацией, философией всех направлений. Хиппи были за то, чтобы ничего не делать или делать, но как можно меньше, получая от жизни максимум удовольствия. Они старались заполнить свой мир яркими цветами радуги. Люди стали отращивать длинные волосы и украшать себя «фенечками», цепочками, а порой просто живыми цветами, стараясь максимально слиться с природой. Хиппи – вечные романтики и странники, верившие в силу Любви, способной спасти этот мир…

Челентано – бесспорно, хиппи! Возможно, даже не осознавая до конца, а, может быть, именно направленно, но он всю жизнь пропагандировал идею бессмертной любви, способной удержать человека в этой жизни, справедливости по отношению ко всем, сохранения природы и свободы во всем, что касается личности. Даже уже став седым, он не утратил этих принципов и стремлений. Времена изменились, но хиппи, ставшие теперь историей, живут еще среди нас. Это поколение XX столетия, подарившее новый взгляд на мир, правосудие, справедливость, равенство. Течение хиппи создало новые ритмы в музыке, кино, театральном искусстве, танце. Поколение хиппующих стремилось все превратить в цветущую поляну. Они мечтали о домах, полных цветов, и занимались любовью на природе. Культивировалось тело и его красота. Измены, ревность, борьба как таковая просто не принимались и исключались из жизни.

Адриано был молод в те дни и, естественно, проникся всеми теми мечтаниями о справедливом мире, красоте, жизни в гармонии с природой. Неудивительно, что его творчество практически во всех песнях того периода так или иначе проникнуто идеями хиппи-движения. Вместе со своей женой они начинают петь дуэтом, и, конечно, главная тема – идея бессмертной любви!

Самая красивая пара в мире (как они себя назовут) будет прославлять красоту и любовь многие годы.

После удачи песни «Самая красивая пара» Паоло Конте приходит в «Клан» во второй раз и снова приносит настоящий маленький шедевр. Это песня «Синева» («Azzurro»), написанная специально для Адриано, под его манеру исполнения. С Вито Паллавичини они задумывают песню, которая бы передавала тепло Италии, ее темперамент и немного грусть. Все это может только Челентано. Впоследствии Паоло Конте скажет такие слова об исполнении Адриано:

«Именно Челентано своим голосом, таким не похожим на стандартные голоса, может красиво передать интонацию и мелодичность итальянского языка».

«Аццуууррооо!» – стали распевать в Италии и потом подхватили во всем мире. Мне приходилось наблюдать, как эту песню с удовольствием поют на народных праздниках немцы и французы. Если спросить многих, что вам первым приходит в голову, когда вы думаете об Италии, большинство ответов будет непременно таким: «Море, спагетти, пицца, Колизей, Челентано и «Аццурро», конечно!» Гениальность этой песни и заключается в ее простоте и доступности, когда, даже не зная языка, можно уловить дух страны, ее характер. Конечно, исполнение сыграло первостепенную роль. «Аццурро» много раз пели другие певцы (даже сам Паоло Конте исполняет ее неизменно на своих концертах), но никто не смог добиться того очарования, которое песня приобрела в несколько неровном, хрипловатом и по-детски наивном исполнении Челентано.

Альбом с двойным названием в 33 оборота в минуту вышел в 1968 году:

В 1971 году Челентано снимается одновременно в двух фильмах. Время эпизодических ролей закончилось. Теперь он – большая звезда эстрады, призер Фестиваля в Сан-Ремо, актер, на счету которого уже пятнадцать ролей в кино. Теперь режиссеры подстраиваются под него и начинают выпускать фильмы, где Челентано не только играет главные роли, но и заказывает музыку в прямом смысле слова. Так было с фильмом «История любви и кинжала» / Er più – Storia d‘amore e di coltello. Режиссер фильма Серджио Кобуччи вместе с Сантерколе написали песню, а затем вокруг нее создали историю о мести и любви.

В фильме герой Челентано – Нино Патрони, владелец небольшой рыбной лавки, местный защитник слабых, по прозвищу «Святой Дух», то есть самый сильный и справедливый. Он объединяет вокруг себя друзей и держит район в порядке своим авторитетом. С ним конкурирует за руку и сердце прекрасной Розы (Клаудиа Мори) некий Агустарелло – красивый, но слабый юноша, младший сын мясника. В фильме есть все, что соответствует времени 1900 года. Костюмы, музыка, атрибуты и даже традиции. Любовь – ревность – предательство – месть – все есть в этом фильме! Благородный Нино вынужден драться на дуэли (по традиции на ножах) за убийство Агусторелло. Чудом избежав смерти и все же решившись жениться на красавице Розе и «завязать» с прошлым, Нино будет предательски убит на собственной свадьбе.

В фильме есть прямые намеки на королевский титул. Нино, намечая день своей свадьбы, указывает на 29 июля 1900 года, как на важную дату, которую ему нагадала цыганка. На самом деле в истории Италии в этот день был убит итальянский король Умберто Первый (Савойский). А также в фильме есть сцена, когда во время проведения праздника все гости одевают маски. У Челентано – лицо короля. Только сам король остается без маски, так как узнаваем и так.

В фильме использовался старый римский диалект. На нем же поются песни в фильме. Самому Челентано приходилось тоже выговаривать текст с характерным акцентом. Он прекрасно справляется с этой задачей, благодаря хорошему музыкальному слуху быстро схватывает интонацию языка романеско.

Одновременно Челентано начинает сниматься у еще одного большого режиссера Альберто Латтуада (Alberto Lattuada) в весьма неоднозначном фильме «Белое, красное и зеленое» («Bianco, rosso e verde»). Позже слово «зеленое» убрали. Название фильма предполагало цвета итальянского флага, но в связи с его сюжетом цензура оставила лишь два цвета – белый и красный. Белый цвет – символ чистоты и красный цвет – символ протеста.

Улица Глюка была для меня сказочным местом, потому что я жил в крайнем доме, за которым начинались бесконечные луга. Вдалеке виднелись горы. И эту страстную, такую глубокую грусть по прошлым временам, по тому, как жили раньше, – эту травму я получил, когда должен был покинуть улицу Глюка и перебраться в центр. Это потрясло меня навсегда. Потому что именно на улице Глюка я понял какие-то вещи, ценности. Я, например, очень хорошо помню свое детство, и почти все мои воспоминания начинаются с послеобеденного сна. Это время для меня – лучшее время дня. В моей голове, и теперь тоже, эти вечные четыре часа пополудни… Итак, я помню, что там происходило, что случалось со мной. В глубине улицы Глюка находился рынок, рыбный, он сохранился до сих пор, неплохой рынок, хотя и построенный уже с учетом некоторых современных критериев. Однако он был невысоким, и мне нравился. Помню людей, останавливающихся вечером поговорить, прежде чем идти спать – на нашей улице все друг друга знали. Женщины-домохозяйки рассказывали о своих делах. И это меня очень занимало, заставляло чувствовать себя в круговороте жизни. Теперь этого не увидишь, разве только, если устроить хороший праздник, с репродукторами, но даже на таком празднике душа будет немного скучать…

Моя семья была с юга. Мама мне рассказывала, что первые два года в Милане она все время плакала и хотела вернуться на родину. И папа, видя, что она плачет, перевез всех обратно в Фоджу. Он рассказывал, что через три месяца мама принялась плакать снова: «Нет, нет, это больше не наша жизнь. Мы должны ехать в Милан, потому что именно там нам будет хорошо». Она вернулась довольная и сорок – пятьдесят лет прожила в Милане. Некоторым образом я чувствую свою принадлежность к югу, в смысле темперамента. Скажем, я бастард, полукровка, потому что, факт, конечно, что я говорю на миланском, пою на миланском, мыслю по-северному; но еще есть чувство, ностальгия по чему-то утраченному.

Без сомнения, похожее, что случилось у меня с улицей Глюка, произошло с теми южанами, которые были вынуждены уезжать в Германию на заработки. Аналогия именно такая, однако я не чувствую себя вырванным с корнем. То есть единственный раз, когда я так себя чувствовал, это когда меня лишили естественных условий, в которых я жил: дом на окраине, бесконечные луга и, в глубине, горы.

Действительно, мой взгляд обращен к северу и никогда не поворачивался к югу – всегда на север, всегда туда, где горы. То есть мне и в голову не приходит отправиться жить в Африку, к примеру, но в то же время я подумываю податься жить в сторону гор. Если я говорю: «Прогуляемся», я иду всегда к горам и никогда – в противоположную сторону. Когда я строил дом за городом, я тоже выбрал место в северном направлении, в то время как, например, Мики Дель Прете, мой друг, он тоже строил себе дом за городом, – в противоположном. Я спросил: «Чего ты строишь там? Здесь лучше». – «Почему? Лучше там». Но я знаю, что не лучше. Море тоже мне нравится, но для меня море – это море на севере. И мне известно, по какой причине. Дело не в том, что, если я сейчас поеду на море в Сицилию, это мне не понравится. То есть я еду на море в Сицилию, и мне нравится… Но если я должен выбирать себе жилище, я выбираю его около дороги, ведущей на север. Я думаю, это потому, что, когда я был маленький, я бегал играть в ту сторону, потому что южная сторона была застроена домами, а северная была стороной лугов и свободы.

В доме на улице Глюка я узнал, что такое счастье. Я впервые заметил, что счастлив. Это случилось так. Мне было четыре года, и мама постоянно заставляла меня ложиться спать после обеда, особенно летом. Но я редко засыпал. Она укладывала меня насильно, и я упрашивал: «Нет, мама». Каждый день одна и та же история: «Мама, но сегодня я не хочу спать, я хочу играть». – «Нет, сначала поспи, а потом поиграешь». В общем, в кровати я кувыркался, падал и тому подобное, пока, обессиленный, не засыпал. Засыпал я в последние полчаса. Но в тот раз я заснул сразу и проснулся раньше. Я заснул, проснулся и встал. Все мои друзья тоже отправлялись спать после обеда, и после отдыха мы встречались внизу, чтобы идти играть. Летом я всегда ходил босиком, и мои друзья тоже, мы выбегали на улицу босиком прямо с утра. И это было здорово – выйти из дома, не надевая обувь, как только слез с кровати… День был прекрасный. Небо такое голубое, что дома резко выделялись на фоне этой яркой лазури, и солнце делило двор надвое: на свет и тень. Я остановился, залюбовавшись этой картиной. Стоял посреди двора и смотрел на маму, штопавшую чулок. И на тетю. Они иногда перебрасывались словами. Я ждал, когда придут мои друзья, сидя на земле, а она была горячая. Я сказал себе: «Как же хорошо! Я просто счастлив, что родился! Смотри, как красиво, просто прекрасно – солнце, небо! И тетя тоже хорошая, и мама, которая шьет. И вообще, мне нравится все – земля, этот теплый пол». Я лег. Я был так счастлив, что поцеловал землю. Потом поднялся и задумался: «Однако, это странно, что я замечаю, что мне сейчас хорошо». Меня поразил тот факт, что я отмечаю, что счастлив. Потому что обычно об этом вспоминают по прошествии времени. Говорят: «Помнишь, как было хорошо…» Но в ту минуту я не говорил «помнишь…». Я был счастлив и знал об этом в тот самый момент.

Я рисовал, мне нравилось рисовать. Более того, эту дорогу я решил выбрать, когда был маленьким. Я хотел быть художником, но больше всего я хотел быть тем, кто придумывает рисунки, кто делает эскизы для любой продукции. Я был несколько кошмарным, когда был маленьким, потому что не слишком учился, к сожалению. Ну и помню, что однажды у нас было классное задание, это было перед экзаменами. Я сидел за спиной первого ученика класса и немножко подглядывал. Да, мне не удавалось решить задачу, и я подсматривал, и он это заметил. Он тут же поднял руку. И сказал: «Господин учитель, Челентано списывает». Тогда он, учитель, который очень мне симпатизировал, рассердился. Не столько за то, что я списывал, сколько за то, что тот, другой, ябедничал. Однако он не мог не наказать меня. И тогда он сказал: «Челентано, иди сюда». Я выхожу из-за парты, пересекаю весь класс, я всегда сидел в задних рядах, и иду к нему. Он спрашивает: «Что будешь делать сегодня? Будешь стоять здесь или сделаешь один из твоих рисунков на доске?» Я отвечаю: «Лучше буду рисовать». – «Вот, срисуй тогда эту открытку».

Тогда я сделал тот рисунок там, на доске. Это была гора с домиком, типа горной хижины. Там была тропинка. Открытка была красивая, и я точно срисовал ее на доску, белым мелком, накладывая тени, играя немного на контрасте между чернотой доски и белым мелом. Тогда учитель, время от времени прерывая урок, говорил: «Минутку, я хочу посмотреть, что делает Челентано». Он подходит и говорит: «Молодец, у тебя красиво получается. Продолжай, так ты отвлечешься от глупостей, которые иногда устраиваешь в классе». Ну, и я продолжал рисовать. Потом я сказал: «Господин учитель, я закончил рисунок, хотите его посмотреть?» Он перевернул доску, чтобы пойти посмотреть на рисунок с обратной стороны, и сказал: «Это мы должны показать и остальным». Он позвал двух ребят, они повернули доску, и он сказал: «Молодец Челентано! И горе тому, кто сотрет этот рисунок без моего разрешения. Поэтому, если хотите писать на доске, пишите на другой стороне». И, помню, этот рисунок оставался там весь год.

Больше, чем кто-либо другой, учитель Поцци внушал трепет не столько потому, что был грозен, сколько потому, что все знали, что он справедлив. Я навсегда запомнил, как однажды я ударил одного мальчика, и он пожаловался учителю. Это случилось во время перемены, и мы стояли в очереди в туалет. И вот тот мальчик говорит: «Синьор учитель, Челентано ударил меня по спине!» – «Да ну? – отвечает учитель. – Челентано, иди сюда. Это правда, что ты его ударил?» – «Да, но…» – «Нет, отвечай: правда или нет?» – «Да, но я его ударил…» – «Я не спрашиваю тебя, как ты его ударил. Скажи только, правда это или нет!» – «Да, правда». Тогда он говорит: «Ну ладно, ладно. Это мы выяснили». Потом спрашивает моего товарища: «Скажи-ка, а как он тебя ударил?» – «Ну, вот сюда, по спине». – «Покажи, как это было». И тот: «Он сделал так», – ударяя воздух. «Нет, попробуй ударить его. Покажи, как он тебя ударил». И тот мальчик ударил меня по спине. Он сделал так: бам! – и стукнул меня. Но ударил не очень сильно. И учитель говорит: «Ты уверен, что он ударил тебя так? Потому что тогда не стоило мне жаловаться. Или он ударил тебя сильнее? Итак, покажи, как же он тебя ударил». Тогда тот: бам! – стукает меня сильнее. Учитель говорит: «Но я не верю, что он ударил тебя так, потому что, знаешь ли, у него, у Челентано, сильная рука. Думаю, он ударил тебя еще сильнее». – «Да, действительно, он ударил меня больнее». И учитель: «Тогда покажи, как это было». – «Опять по нему?» – «Ну конечно!» И тогда тот: бам! – и ударил меня по-настоящему сильно. Тогда я сказал: «Ну, было не так сильно…» – «Не так сильно? Я тоже так думаю, потому что когда раздаешь тумаки ты, они еще сильнее. Потому что ты сильный, понимаешь? Ты таким не кажешься, но ты сильный, Челентано!» Потом он повернулся к моему товарищу: «Ты уверен, что он ударил тебя именно так? Покажи, как же на самом деле он тебя ударил». И тот: «Ну, более-менее так». – «Не верю, – отвечает, – не ври, а то я рассержусь и на тебя. Итак, показывай». Тогда тот: бам! – отвешивает мне еще сильнее. По нарастающей. Тогда учитель обернулся к моему товарищу и говорит: «Ну, мне кажется, что теперь ты можешь быть доволен: за один удар ты вернул ему четыре».

Мои друзья с улицы Глюка, я всех их помню. Однако особенно помню одного из них, которого звали Серджио Каваньера. На улице Глюка не было чудаков. Наверное, единственным чудаковатым типом был я. Да. И образцом для меня, однако, был Серджио Каваньера, потому что манера его взгляда мне нравилась чрезвычайно. Однако думаю, эта чудаковатость (немного с заскоком) на всей улице была только у меня. То есть на нашей улице я считался просто оторвой. В самом деле, все привратницы называли меня «землетрясением». И, следовательно, я был обречен быть кумиром для кого-то другого. Скажем, я был вице-кумиром. Когда я был маленьким, Серджио был для меня в некоторой степени образцом. То есть я всегда видел в нем своего кумира, также и потому, что видел его симпатию к себе. То есть он был моим другом, он считал себя моим другом. Итак, уже ясно, что я восхищался им и что я видел, что он хотел со мной дружить. Это придавало мне еще больше уверенности. В то же время он давал мне чувство защищенности, потому что к тому же был очень сильным, настоящим силачом. Говорю «к тому же», потому что у меня был друг, который был сильным не только в отношении дружбы, но и в смысле физической силы. У него были мускулы. Другие его тоже очень любили, и все знали, что он был храбрым, но, наверное, никто, кроме меня, не знал, насколько он был храбр. Может быть, оттого, что я им восхищался, я видел силу даже в его взгляде. Он не был красивым, красивым как парень, но у него был такой взгляд, что, очень возможно, это я почерпнул и у него. И, наверное, если теперь говорят, что я «крут», я должен поблагодарить за это и его. Мы были знакомы, так как родились в одном подъезде четырнадцатого дома по улице Глюка, он тремя годами раньше. Его отец работал почтальоном, а мать была домохозяйкой. Еще у него был брат, которого звали Пьерино, и все.

Часто на улице Глюка друзья вступали в борьбу. Были, к примеру, большие ребята, старше нас, которые, чтобы приятно провести летний вечерний часок в скверике, столько раз так развлекались, говорили: «А вот чемпион Адриано, он сейчас будет биться на кулаках с Романо Скуратти». Романо был еще одним моим другом. Я боялся драться. Однако они обставляли это с таким шумом, что волей-неволей и с некоторым страхом я с ним сражался. Я был достаточно сильным, но чаще получал, чем давал сам. В общем, хочу сказать, дела обстояли приблизительно так. Например, там были ребята с улицы Понте Севезо, из сорокового, с улицы рядом, и с улицы Браги, еще одной соседней улицы. И была своего рода борьба постоянная между этими улицами, и улица Глюка считалась, пожалуй, самой сильной. Те, из сорокового, например, устрашали достаточно. Были также и более взрослые и, наверное, более жестокие. Но, по большому счету, мы дружили даже с ними. Был период, когда мы водили знакомство, как будто война закончилась, и все пришли к согласию. Собственно, как это случается между народами. Потом, в один прекрасный день, из-за чьей-нибудь пусть даже ошибки, снова вспыхивало противостояние, и мы объединялись в две банды. Тогда мы прекращали даже смотреть друг на друга. Начиналось хождение по улице, в бары, где пили, что-нибудь заказывали повышенным тоном, чтобы досадить другим, до тех пор, пока это не заканчивалось дракой.

Помню один эпизод с этим моим другом, Серджио Каваньерой. Мы были одни у него дома, не было ни его мамы, ни отца. Был летний день. Мы, помню, обтачивали напильником «чижика» (для игры в «чижика», которым служит деревянная чурочка. Обе ее стороны, оба конца заостряются, потом битой бьют по кончику, она подлетает, и затем ты должен ее схватить и бросить как можно дальше). То есть мы обтачивали концы «чижика», чтобы потом поиграть. Но вот вдруг в дом входит еще один мальчик, еще один наш друг с улицы. Некто Паолино, и говорит: «Серджо, там тебя двое из сорокового ждут, возле угольщика. Они сказали, чтоб ты шел, что ты знаешь зачем». Я посмотрел на Серджио, потому что понял, что речь идет о драке. По моему мнению, в тот момент Кларк Гейбл был по сравнению с ним дилетантом – так он посмотрел на того мальчика и потом на меня. Он выдержал небольшую паузу, потом взял куртку и сказал: «Сейчас иду». И мне: «Пойдем, Адриано». И тогда я пошел за ним, как мышонок. Мне было, думаю, около десяти лет, а ему тринадцать. Так мы пересекли всю улицу Глюка и пришли к угольщику.

Мы пришли, и там уже были те двое, самые сильные из сорокового. Это были заводилы. Я остановился немного раньше, он же спокойно шел им навстречу. Они стояли, руки в боки, и ждали. Помню он им сказал: «Ну и?» – и они подошли ближе, вдвоем, и один из них зашел ему за спину, да? А другой хорошо ему врезал, и он, как только смог опомниться от этого удара, принялся колотить их таким же образом. Мое восхищение Серджио стало еще больше, поскольку я заметил, что он не дрался первым, и не только. Кроме того, что он не начал первым, первый удар, который он получил, был достаточно сильным, и потом, тех было двое, и, получается, он даже ждал, чтобы начали они. Поэтому он должен был быть по-настоящему храбрым. Прежде чем вернуться домой, он взглянул на меня, лицо у него было разбито. Он сказал: «Пойдем». И я по пути домой сказал: «Ты храбрый, Серджио. Ты это знаешь, что ты храбрый?» Он посмотрел на меня и засмеялся. А я ему: «Черт побери, я даже рад, что ты такой храбрый». И все. Потом, дома, мы продолжали обтачивать «чижика».

Я всегда старался походить на него. То есть я подражал ему во всем. Например, он бросил учиться, и это нежелание учиться передалось и мне, потому что, естественно, раз он был для меня кумиром, я подражал и его ошибкам. Из-за него, когда он бросил пятый класс школы, я горел желанием перейти в пятый и тоже бросить. Я его спрашивал: «А чем ты займешься?» – «Ну, я буду водопроводчиком». – «Но почему водопроводчиком? Водопроводчик, по-моему, звучит как-то не очень». И он отвечал: «Звучит не очень, но смотри, какая это хорошая профессия. Потому что ты должен заниматься водопроводом, решать, каким образом будут располагаться трубы, где будет разводка. Ты можешь повести трубы с одной стороны или с другой». – «Это правда, ладно, конечно, водопроводчик… Наверное, я должен привыкнуть к этому слову. Может, водопроводчик лучше, чем механик и электрик, но, однако, электрик звучит лучше». А он: «Да, звучит лучше, однако же работать лучше водопроводчиком». И он стал водопроводчиком. И оказался, должен сказать, большим молодцом, потому что начал он как подмастерье и за небольшое время стал специалистом, получил лицензию и стал работать на себя, открыл прямо-таки магазин с небольшим складом, и у него были даже свои рабочие. Серджио Каваньера был тем самым парнем из песни «Парень с улицы Глюка». Когда я узнал от мамы, что мы должны переехать, я, оставшись с ним наедине, заплакал. И он, чтобы меня утешить, сказал: «Разве ты не рад уехать отсюда? Потому что, вне сомнения, там, куда ты переедешь, уборная будет в доме. Ведь здесь, чтобы попасть в уборную, мы должны выходить из дома, проходить через двор, даже в холодное время, днем и ночью, а это так неудобно». И напрасно я говорил ему, что мне все равно, что нужно пересекать двор, что уборная в доме не принесет мне никакого счастья и что я не смогу играть с ней. Он смотрел на меня и ничего не отвечал. Мне же хотелось хоть немного облегчить ту тяжесть, которая на меня свалилась, да? И тогда я перевел разговор. Я сказал: «Ну а пока пойдем играть, ладно? Вот случилось бы чудо: мама не переезжала, и мы оба остались бы здесь навсегда».

Я всегда был привередливым в выборе девушек, да вот. Любя девушек, девушку, идеальную девушку, я с детства рисовал ее себе согласно своему вкусу, и, таким образом, для меня это был непрерывный выбор, потому что я думал: «Да, эта всем хороша, но, когда начинает говорить, мне не нравится. То один недостаток находил, то другой. Или походка… или есть фигура, но… лицо!» Я хотел, чтобы совпадало все, да? Согласно моему представлению, идеальная женщина, которую я искал, была похожа на Клаудию. И когда я познакомился с ней, я понял, что это Она, потому что она имела все нужные качества, то есть ее качества соответствовали моему представлению об идеале. Должен сказать, я был поражен, когда ее увидел… Она сразу мне понравилась, в ту же секунду. Внезапно я увидел в ней все, все.

Когда она приехала в Амалфи на съемки «Какого-то странного типа», я не был с ней знаком. Знал, что она должна прибыть на съемки, что у нее второстепенная роль, потому что мне так сказали, но сам я никогда ее не видел. Я был с друзьями Мики и Мемо, которые сопровождали меня на съемках. Они даже приняли участие в фильме. И был еще Дино Паскуа ди Бишелье, друг с улицы Глюка, который был там звукооператором. Помню, когда вошла Клаудиа, мы обедали в столовой. Я встал, как только ее увидел, не знаю, я понял, что это женщина, созданная для меня, и я сказал шутку, от которой все засмеялись. Режиссер тоже. Обедала все труппа, и друзья тоже. Тогда я сразу же встал и сказал: «Синьорина, садитесь с нами». А она: «Нет, – говорит, – мне дальше, – говорит, – мое место там, с труппой». И улыбнулась. Она была очень симпатичной.

Мемо и Мики поняли, что она мне понравилась. Должен сказать, их отношение к этому вопросу и раньше, и потом было не совсем здоровым. По мнению Мемо и Мики, мне нравились девушки, но они считали меня ненормальным, сумасшедшим, так как я отказывался от многих возможностей, отказывался постоянно, говорил «нет» красивым девушкам. Когда Мемо и Микки видели такую мою реакцию, они тут же объединялись: «Ага, вот подходящий случай, шеф на этот раз попался!» Может быть, они думали это бессознательно, потому что сами в то время немного грешили, в том смысле, что иногда предавали ту женщину, с которой были вместе. Думаю, они подсознательно желали, чтобы и другие присоединились к ним, особенно самые близкие друзья. То есть, скажем, на добрых семьдесят процентов они пеклись о моем благе, так как всегда меня любили, а на другие тридцать процентов они пытались облегчить свою совесть. Мики продолжал издеваться: «Знаешь, Мемо, на этот раз мы должны действовать наоборот, на этот раз мы должны его, шефа, сдерживать». И Мемо мне: «Ну, на этот раз ясно, что она тебе понравилась, потому что я видел странный свет в твоих глазах». Тогда я засмеялся, и говорю: «Я знаю, что на этот раз придется хорошенько побороться, чтобы удержать меня!» И тут они оба изумились, точнее мы все трое. Потом эта шутка ходила целый день, можно сказать. Иногда подходил Мемо и говорил: «Эй! Знаешь, что я видел?.. Эй! Она действительно супер, черт побери, эта девушка… Конечно, Адриано, на этот раз тебе попался крепкий орешек, потому что она – настоящая бомба». Затем Мики подхватывал: «Нет, смотри, Адриано, ты должен понимать: она на самом деле супер, в нее влюбился бы даже «полная задница»!» В общем, извращались.

Потом было необходимо сделать еще один шаг, трудный для меня и Клаудии. После взаимного признания нам не удавалось найти способ, чтобы поцеловаться. Прошло четыре-пять дней, и я волновался, она тоже. Я думал: «Черт, как мне теперь поступить? Если я поцелую ее сильно, она подумает, что я дерзкий. Если поцелую так, спокойно, решит, что я неженка. Эх! Нелегко найти способ». И, помню, тогда я ей сказал: «Послушай, я пойду наверх приму душ. Когда ты закончишь, поднимись на минутку, подождешь меня, я переоденусь, и потом мы пойдем ужинать вместе». Она отвечает: «Да». Наверху были мои друзья, которые жили вместе со мной. Я сказал: «Эй! Парни, валите все отсюда, потому что скоро придет Клаудиа, и, если вы будете здесь, я не смогу даже поцеловать ее. Быстро: Мемо, Мики, уходите, уходите все, освободите помещение, воздушная тревога!» И они ушли, я остался один. Вскоре пришла она. Она пришла, и я говорю: «Привет». Я уже подготовился, поставил на проигрыватель диск Рэя Чарльза, чтобы создать атмосферу. Тем временем я ломал себе голову, как найти способ, как найти предлог, как подъехать, и так далее, но… Но ничего у меня не получалось, и тогда она, присев, сказала: «Хороший диск». А я: «Потом я поставлю тебе другие». Я пытался заполнить паузы разговором, музыкой и тому подобным, а она тем временем сидела на кровати. Молчала. Она молчала. Тогда я надел пиджак, снял его, снова повесил его на вешалку, почистил, снова повесил. Потом достал брюки, опять принялся за пиджак, и думаю, что, наверное, она все это заметила. Но вот в один прекрасный момент я подумал: «Да что я делаю? Я до завтра буду возиться с пиджаком? Вперед! Давай, сейчас. Как выйдет, так и выйдет». И я сел рядом с ней и сказал: «Хороший диск». – «Да, хороший». Потом я взглянул на нее, взял ее за руку и сказал: «Черт возьми, да ты сильная!»

На самом деле это было ни к чему, потому что она сидела в такой позе, в которой никакой силы не могло быть, потому что ни один мускул у нее не был в напряжении. «Ты сильная». – «Нет, какая я сильная?!» – «Нет-нет, по-моему, ты сильная, – говорю. – Я даже думаю, что, если мы померяемся силой, я и ты, ты победишь». – «Нет, это невозможно, ты мужчина». – «Я мужчина, но у меня не слишком сильное запястье, увидишь, что оно гнется». Я показал ей, как рука разгибается, и говорю: «Давай попробуем интереса ради». – «Давай», – отвечает она. И мы попробовали, и армрестлинг нам немного помог, потому что я притворился, что проиграл. Проигрывая, автоматически я приблизился к ней настолько, что наши губы оказались рядом, и мы поцеловались. И после того, как это произошло, я сдался, и мы набросились друг на друга. С поцелуями, разумеется. И с тех пор все пошло хорошо.

Я зашел в гостиницу, и там была Милена. Она уже все узнала про меня и Клаудию. И тогда она, плача, мне сказала: «Ты – трус, ты…» В общем, она много чего мне сказала: «Еще ты лицемер, потому что ты всегда боялся быть со мной, ты даже не хотел заниматься со мной любовью». Я никогда не занимался любовью с Миленой, потому что, когда я этого хотел, не хотела она, а когда потом захотела она, я понял, что, может быть, позже у меня могут возникнуть некоторые сомнения. И потом, помимо всего прочего, я еще хотел понять себя. Я хотел быть уверенным, хотел я этого или нет. Я был очень влюблен в Милену, действительно очень, и когда любовь, скажем так, прошла, я всегда оставался к ней привязанным. И заняться с ней любовью, мне казалось, это как если бы я искал развлечения, а потом – раз, и исчез. И я пожертвовал собой, потому что Милена для меня всегда была привлекательной девушкой, даже когда любовь закончилась. Поэтому я охотно занялся бы с ней любовью. Но я сказал себе: «Но, черт возьми, если потом я на ней не женюсь, тогда это еще хуже». Она же именно в этом меня и упрекала: «Кроме того, я даже не занималась с тобой любовью, потому что я очень тебя любила, а ты только потому, что думал меня бросить. Тогда, – говорит, – ты дважды трус, потому что я потратила шесть лет жизни, потому что та любовь, которую дал мне ты, ты ее даже не всю отдал, ты мне только часть выделил». И, так как, по моему мнению, она была права, я чувствовал себя действительно виноватым и не сказал ни слова. Она продолжала говорить. Естественно, она была взбешена и плакала. Я не знал, что делать, не знал даже, куда деть глаза. Я стал настолько маленьким, что мне только и оставалось ее слушать, и она, выговорившись, взяла и ушла.

Ее смерть стала неожиданностью. Потому что я знал, как она меня любила, как желала мне добра, и это было, как если бы обрушились горы и не осталось ничего. Тогда и мне стало не хватать того большого якоря, каким, возможно подсознательно, она была для меня. Я всегда считал себя сильным. Должен признаться, я думал, что она сильная женщина, и себя считал также сильным, в том числе и потому, что об этом мне говорила она. Она говорила: «В тебе есть сила, которой нет даже у меня, а у меня всегда все ходили по струнке». Она всегда так говорила. Но, когда она умерла, я понял, что настоящей силой обладала именно она. Я не плакал, как плакали все вокруг. Клаудиа, например, очень переживала мамину смерть. Странно, но она переживала так, будто умерла ее собственная мать. Помню, что, пока гроб вносили в церковь, я пошел к священнику, предупредив Клаудиу: «Подожди меня, я сейчас вернусь». Я зашел в ризницу и сказал священнику: «Послушайте, я вас прошу, когда вы выйдете в церковь и станете говорить, расскажите о рае». Священник посмотрел на меня в замешательстве: «Хорошо, но почему вы просите меня об этом?» – «Расскажите, – говорю, – о рае. Скажите, что моя мама сейчас на пути туда. Вы никогда не говорите об этом важном моменте». Я почти разозлился: «Простите, но если вы находите золото, что вы делаете? Держите его в кармане и молчите? О чем вы рассказываете? Рассказываете и рассказываете о железе? Расскажите же о золоте, именно о нем, расскажите! Скажите всем, что мама теперь идет в рай». – «Ну конечно, я скажу об этом». – «Это важно для меня. Вы должны об этом сказать, потому что мне очень грустно. Мне нужно это услышать». – «Будьте спокойны». Он вышел и произнес прекрасную проповедь. Он сказал: «Наша сестра Джудитта, – назвав ее так, он вернул ее нам, и потом она как будто стала ребенком среди других, – наша сестра Джудитта внезапно оставила нас, но и сейчас она жива, находится между нами. И в то время, как все плачут, она, возможно, улыбается». В общем, он сказал настолько сильную речь, что после я опять зашел к нему и сказал: «Благодарю вас». Он был рад. Чувство крушения пришло потом. И я считаю, что меня сильно поддержала вера, не то, думаю, я бы тотчас впал в шок, как мой брат, который тоже верующий, но не так глубоко, как я.

Мужчина и женщина, черта с два они равны! Разве только если они живут по разным адресам. Вот ошибка, которую совершают пары. Я хочу сказать, что, выражаясь резко, наверное, правильно, что женщина должна быть рабой мужчины. Не в буквальном смысле, что мужчина должен ее бить кнутом, а она должна становиться на колени и говорить: «Люблю». Рабой потому, что она сама хочет быть рабой, и это будет правильно. Рабой любви, потому что ей это в радость. Ясно, однако, что она, если решит больше не быть рабой, может ею не быть. Между тем, ошибка многих мужчин в том, что они думают, что мужчина может делать все, что угодно: «Могу оставить ее дома, а сам пойти в бар. Она должна сидеть дома, а я – выходить, когда пожелаю». Э нет, он ошибся. То есть: «Ты моя раба? Тогда я сделаю все, чтобы тебе все больше нравилось быть моей рабой». И тогда ясно, кто больше раб? Женщина или мужчина, если есть любовь? Может, мужчина и больше.

Думаю, что и горести могут быть игрой, когда есть любовь. Возьмем появление детей, например. Это не горе в собственном смысле, но, однако, это горесть в смысле того, что появляются заботы, ответственность. Не могу подобрать другого слова… Когда рождаются дети, которые должны принести в семью радость, к сожалению, это неправильно истолковывается или женщиной, или мужчиной. Я считаю, что в этом случае чаще женщиной. Потому что, что происходит? Нет детей? Тогда оба свободны, свободны делать, говорить и придумывать что угодно. Все для любви. Появляются дети, и женщина настолько рада иметь ребенка, что желает показать мужу, какая она прекрасная мать, и теряет из вида одну очень важную вещь. Теряет из вида все основания, приводящие к появлению детей.

Дети – следствие любви, результат, который, по-моему, не должен превосходить любовь между мужчиной и женщиной. Отчего так происходит? До детей ты идешь на работу и, возвращаясь домой, думаешь: «Сейчас она дома и ждет меня у окна. «Привет, заходи», а потом она откроет дверь, мы обнимемся и все такое». С рождением ребенка, ясно, что ей теперь затруднительней ждать у окна, но она должна продолжать делать это, пусть даже ребенок вырывается у нее из рук. Она должна сказать кому-нибудь: «Возьми, подержи ребенка, а то сейчас придет мой муж, и мне надо встретить его у окна». Однако же, все происходит иначе. Ее нет у окна, и муж ничего не говорит, потому что подсознательно считает, что это правильно. Потому что он не анализирует проблему глубоко, что же происходит. И это, по-моему, первая пробоина, первая брешь в семейной лодке. Затем он звонит, а женщина в это время кормит ребенка – почему нет? – и она говорит, потому что и она тоже невежественна, говорит про себя: «Подождет он, подождет. Все равно он знает, что я сейчас кормлю ребенка. Ребенок в первую очередь. Потому что ребенок маленький, а он большой».

Однако же это не так. Когда рождается ребенок, муж меньше него. И намного меньше. Ребенок огромен, потому что он ни о чем не ведает. А муж, который к тому же не достаточно взрослый, оказывается перед необходимостью быть большим перед лицом жизненных проблем, перед тем, что происходит в мире, и тому подобное. И ему не хватает того, что его подруга больше не такая, как раньше. И тогда его начинает что-то мучить, что – он даже не может понять и не может определить. Так, чувствуется, что чего-то не хватает… Так что, когда она спустя некоторое время открывает дверь, он говорит: «Черт возьми, я уже полчаса звоню!» – «Полчаса? Но ведь ребенок должен есть. Не видишь: я его кормлю?» То есть изменяется тон, а отсюда и все. А всего лишь нужно открыть дверь так же, как и раньше. Зачем изменяться? Конечно, понятно, что женщина не должна заставлять ребенка ждать. Но можно делать и то, и другое. Это все равно что говорить: «Я не хожу к мессе, потому что у меня нет времени». Это ошибка. Месс много. Человек на них не ходит потому, что ленив.

Секс, по-моему, – важнейшая составляющая любви. Учитывая это, поневоле он приобретает первостепенное значение, особенно в жизни пары. То есть секс – непосредственно двигатель. Когда к сексу начинают охладевать или с одной стороны, или с другой, – вот отчего вспыхивают все кризисы мира. Часто говорят о сексе как о чем-то отталкивающем, возмутительном. Этого не должно быть. У нас он есть, и, по-моему, у секса та же функция, как и у глаз. Секс влечет за собой большую ответственность. Конечно, иногда его значение преувеличивают, в нем может быть также отрицательная сторона.

Я не считаю секс грехом, наоборот. Я считаю его замечательной вещью. Для меня он – один из самых больших подарков, которые Бог мог сделать человеку. Мужчина и женщина без секса – это была бы катастрофа. И потом, думаю, что мы принялись бы за оплеухи. Ведь секс служит тому, чтобы не было «войн». Служит тогда, когда накопилось напряжение от жизни. Я не говорю о тех, для кого это – цель: то есть у кого-то есть для разрядки женщина, и тогда она, в таком случае, используется как помойка. «Иди сюда, давай-ка разрядимся». Нет, это не так. Прекрасно пользоваться сексом как конечной целью любви, а не для того, чтобы чем-нибудь заняться. «Мне скучно, давай-ка займемся сексом». Какой в этом смысл?

Я думаю, что секс не только не является грехом, но считаю, что священники и Папа должны об этом отзываться положительно. Они полностью ошибаются, высказывая свое отрицательное отношение. Только они должны помочь людям распознать природу этого процесса в правильных критериях, в которых следует это понимать. Я, когда говорю о сексе, подразумеваю всегда двоих любящих… Если я вместе с девушкой и в нее влюблен, и она тоже, легко предположить, что мы можем заниматься любовью раз, два, три раза в день, как получится. Иногда это не происходит в течение недели, но больше это не вопрос – говорить о том, заняться любовью или нет. Двое смотрят друг на друга и все понимают. Потому что это витает в воздухе, для тех двоих, кто любит. Логично, что для невлюбленных все происходит несколько автоматически, так как, не любя, они ослабляют эту связь и осуществляют ее, только когда уже больше не могут сдерживаться. И тогда они, так сказать, похожи на кроликов.

Я не верю, что двое, которые не любят друг друга, при этом могут быть связаны сексом. Если они связаны, то они любят. Потому что, по-моему, это вершина любви… Если у меня есть сексуальная связь с женщиной, это потому, что я люблю ее, а она любит меня. И потом это понятие для меня не означает только обязательно заниматься любовью, это не обязательно постель. Бывает, например, когда я что-нибудь говорю, для меня это уже как будто заняться любовью. Или взгляд, или шутка… Я играю в прятки в лугах, в прятки с моей женщиной, и играть с ней для меня – продолжать заниматься любовью. В том смысле, что, если мне захочется, через три секунды все произойдет. Потому что знаю, что и она через три секунды этого захочет. Или через три дня, или через месяц. В этом и есть прелесть любви.

Допустим, мне случалось три месяца не заниматься любовью, и, допустим, я занялся этим с кем-нибудь совершенно меня не интересующим, даже так… Потому что вспыхивает фантазия после месяцев воздержания – фильмы, журналы, ты их видишь поневоле… И вот я иду с кем-нибудь и думаю: «Да ладно, представлю, что это Мерилин Монро». Но это уже физиологическая потребность. Ну а секс из ненависти, я не могу этого даже представить. Есть секс из-за одиночества, это мне понятно. Но не из-за злости и мести.

Пусть я одинок, чувствую себя одиноко. И пусть есть какая-нибудь девушка, но она должна быть хоть немного привлекательной, иначе как может что-то получиться? То есть у нее есть некоторые данные, чтобы провести с ней вечер, однако понятно, что, по большому счету, мне этого недостаточно. Но в тот вечер одиночества, после месяцев воздержания, меня это устроит. И в этот вечер будет даже немного любви. Всегда есть немного любви. Невозможно заниматься любовью без того, чтобы ее не было совсем. Хоть на одну ночь, хоть на час, хоть на три минуты. Мне, например, доводилось однажды пойти с девушкой, у которой было прекрасное тело, но я ее оглядел и подумал: «С ней я смогу быть только два дня, не больше». Однако в ней было что-то, что меня дразнило, может, ее манера говорить. В ту минуту, думаю, я относился к ней с любовью. Я был в этом убежден. Это не было показным, для ее утешения…

Я презираю людей, которые возмущаются всем этим. Но, естественно, если я вижу что-то типа порнографии по телевизору дома, тогда другое дело, это я осуждаю, потому что, спрашивается: «Что это значит?» В общем, я вот что хочу сказать: я против пошлости и сквернословия, но если в кино, в одном из моих фильмов иногда я должен бороться с собой, чтобы не выругаться, во многих других случаях я должен поступать наоборот, потому что именно это слово здесь, в данный момент, правильно и необходимо. Тогда это слово становится почти посылом.

Я ощущаю себя хрупким. Например, кроме страха смерти, это известно, я боюсь узнать, что нет той женщины, которая меня любит. Да, я знаю, что меня очень любят, но я боюсь нелюбви. Потому что чувствую, настолько это важно для меня (это, очевидно, моя самая главная опора). Я не представляю, что значит не быть любимым – наверное, это заставило бы меня сильно пошатнуться. Тогда мне стало бы грустно. Если я люблю женщину, и я с ней, и вдруг замечаю, что она уже не так сильно меня любит, это заставляет меня страдать. Очень. Только если в это время мне не попадается другая, которая может полюбить меня, влюбляется в меня безумно. Тогда это будет компенсацией. Но было бы по-другому, если бы моя жена разлюбила меня. Я считаю, что я люблю свою жену. Однако внутренне я сомневаюсь, думаю, что она больше не влюблена в меня, по крайней мере, так, как это было когда-то. И это причиняет мне большие страдания, потому что мне необходимо знать каждую минуту моей жизни, что есть женщина, не прекращающая меня любить. Тогда боль проходит. И именно потому, что она проходит, я немного боюсь. Почти как если бы ее уход вырвал меня из темноты, чтобы оставить в холодном свете, где больше нет ни исступления, ни мучения… Я однажды споткнулся, чуть было не упал, потом, мало-помалу поднялся, и сейчас я сильнее, чем раньше. Сильнее именно благодаря сомнению, что женщина, с которой я вместе, может, не любит так, как любила раньше.

Думаю, что моя манера чувствовать любовь настолько бурная, что моему браку довольно легко распасться. Потому что, несмотря на все семейные принципы, в которые я очень верю, так как думаю, что, кроме прочего, семья должна быть примером для общества, итак, несмотря на все эти прекрасные принципы, которые мне привили еще мама и папа, я чувствую себя большим метеоритом в этой области. Я ничего бы не смог, если бы не был постоянно влюблен, потому что моя работа, хотя и достаточно интересная, в то же время и изнурительная. Однако так как я женился на умной девушке, помимо того, что красивой, она прекрасно знает, что такой, как я, не сможет работать, зная, что нет женщины, которая его любит. Тогда мне невесело. И если влюблен только я, понятно, что я впадаю в депрессию.

Возьмем, к примеру, Мину. Ну, Мина – крупная, большая певица. Я говорю «крупная» не потому, что она сейчас поправилась. Крупная, именно с точки зрения силы того, что она делает. Мина обладает большой силой, и, возможно, даже ошибки, которые она совершает, не что иное, как проявление ее силы. Она, например, способна исчезать. Исчезать – и возвращаться вновь. У Мины то подъемы, то спады. Но не потому, что она женщина. Я не думаю, что женщина менее умна, чем мужчина, но я считаю, что это происходит только благодаря огромной вере Мины в свое ремесло.

Разница между мной и Миной такая. Думаю, что мы оба имеем равную силу, с тем лишь отличием, что я понял, что успехом можно управлять. Ведь даже привлекательный человек, один из самых привлекательных в Италии, должен всегда быть на виду, и даже если потом он сильно надоест, не будет больше самым привлекательным, останется пятым, шестым и так далее.

Я и Мина, мы оба спонтанны. Я, кроме непосредственности, обладаю, надеюсь, также некой административной жилкой, внутри у меня есть некий «измеритель», чего у Мины не было. Адриано Челентано – нас внутри двое: один, который хочет идти вперед, и другой, который хочет остановиться. Это он говорит: «Минутку, подожди, сделай это завтра, сегодня лучше сделать вот так». Мина же хочет двигаться только вперед. То есть у меня есть и кузов, у Мины – только мотор. Мотор работает, но недостает тормозов, не хватает остального… Вот почему Мина так часто бывала неуравновешенной. Например, она набрала сто кило (особое дело, что нужна сила, чтобы справляться с таким весом), потому что вместо того, чтобы бороться, позволила себе впасть в самое большое уныние, которое существует в жизни. Это не для меня. Я и Мина преследовали разные вещи. Но, возможно, Мине не хватает настоящей любви.

Миф о клане, наверное, это миф о молодости. Сегодня было бы просто взять пятерых талантливых и сказать: «Объединимся в клан». Это произошло бы тут же, и, пожалуй, они были бы даже довольны, что я главный, из-за извлекаемой для себя пользы. Но это не было бы хорошо, потому что следовало бы не из дружбы, а из выгоды. Тогда к чему клан? Лучше его не собирать.

«Клан» Челентано больше не существует. Однажды я сказал своим друзьям: «Лучше, чтобы я расторг с вами договор. Думаю, что этим окажу вам услугу, потому что вот вы со мной, и что? Вы не делаете ничего. Потому что каждый раз, когда я прошу на телевидении пригласить одного из вас, они меня шантажируют, говоря: «Мы возьмем его, если и ты придешь». И что мне делать? Тогда я должен ходить на телевидение каждый день. И, стараясь вам помочь, получается, что я вам не помогаю и сверх того разрушаю самого себя. Это тяжелая борьба, это сложно. Лучше, чтобы каждый из вас искал свою, другую, дорогу, чтобы каждый шел своими силами, и, без сомненья, думаю, вы что-то совершите, большее, чем оставаясь со мной». Итак, «Клан» еще существует, но только как этикетка. Он стал индустриальной вещью. «Клан» – это я.

Я немного об этом сожалею. Но если подумать о трудностях, с которыми столкнулся, со спорами, в которых каждый раз должен был выступать арбитром и которые рождались из зависти друг к другу, потому что каждый хотел продвинуться первым… Я собирал собрание за собранием и говорил: «Ребята, мы должны решить, кого мы должны продвигать. Решили продвигать этого? Тогда приложим все усилия, поможем ему, потому что, продвигая его, мы продвигаем «Клан». У меня были находки. Например, с Рики Джанко. Я записал песню, которая называлась «Preghero» и которая очень хорошо продавалась. Его я записал следующим. На моем конверте я написал: «Первая часть» и добавил: «Вторая часть записана не мной, а Рики Джанко на диске «Клана». Люди были почти обязаны купить вторую часть, потому что им было любопытно, чем все закончится. С такими находками и другим членам «Клана» удавалось достигать больших продаж. «I Ribelli», например, были первой в Италии группой, еще до «Beatles», продавшей пятьсот тысяч копий диска со знаменитой «Chi sara la ragazza del Clan?». Как девушку «Клана» затем продвигали Милену Канту. Однако, несмотря на мои усилия, внутри «Клана» шла постоянная война. Сейчас я чувствую себя намного легче. Однако, учитывая, что хотелось бы, чтобы такое сообщество было, ясно, что небольшое сожаление остается.

Настоящий клан у меня был всегда, с детства, и он тот же, что и сейчас, вне звукозаписывающего лэйбла. Это друзья, с которыми я и работаю наравне. Ну, если быть точным, не совсем наравне. Потому что они знают, что, даже когда речь идет о работе, я, парень с улицы Глюка, с ними. Но они должны быть начеку, потому что Адриано Челентано ни с ними, ни со мной. Это общественная вещь. И в этом аспекте наши отношения не равны. Это я несу ответственность за все, это я должен готовить ту вещь, которая называется Челентано, и все знают, что должны придерживаться некоторых правил, некоторых решений. Я могу сильно рассердиться, но и в ту минуту, когда я сержусь, дружба, которая есть между нами, всегда остается. Может быть, только на пятьдесят процентов мне нравится, что все зависит от меня. Часто мне этого не хочется, потому что игра идет по-крупному, и проблемы тоже большие. Иногда прямо-таки как горы.

Внешнее изменение Милана заставляет меня страдать, в том смысле, что раньше у Милана было свое лицо, и я считаю, что, возможно, это было одно из самых красивых в Европе лиц; в то время как теперь оно больше не существует, больше его нет. Стерто с земли. Его, Милан, лишили души. Даже туман был прекрасен. Теперь нет ни тумана, ничего. Потому что города нет. Человек в современных городах больше не имеет дома. Человеку кажется, что у него есть дом, но тот дом, который у нас есть сегодня, вовсе не дом. Дом есть дом тогда, когда у него есть свое лицо, и это лицо не должно отражаться только в интерьере, иначе это паллиатив. Кто-нибудь скажет: «При чем здесь это? Ты красиво обставляешь интерьер, и, когда ты внутри, тебе кажется, что вокруг хорошо». Это могло бы быть так, но всегда есть внутреннее беспокойство, если выглянуть наружу, то увидишь дом, построенный как коробка, похожий на могилу, а перед ним еще одну коробку. Еще одна могила. Тогда подсознательно начинается кариес, не только зубной, а внутренний, и это приводит к падению сочувствия, терпимости и к повышению агрессивности.

Милан стал одним большим кладбищем. Да, потому что дом, по-моему, не только то, какой он внутри, но и какой снаружи. Дом – это когда я выхожу, например, рассердившись на жену, хлопнув дверью. Выхожу из дома почему? Потому что хочу уйти от этой злости. Если я выходил из дома и видел Милан таким, каким он был раньше, когда каждый дом был украшен по-своему: красивое окно, цветы в горшочках, каннелюры, палисад… И если я кого-нибудь встречал, я говорил ему: «О, привет, пойдем выпьем, пойдем в кафе, послушаем, что говорят в баре». Тогда гнев проходил, я начинал думать, что, наверное, моя жена немного перегнула, но, может быть, перегнул и я. Я возвращался домой и мирился. Но в сегодняшнем доме человек хлопает дверью, выходит наружу и видит вокруг кладбище. Дома, люди… Он раздражается еще больше, возвращается домой и бьет ни в чем не виноватую жену.

Настоящий дом – это тот, которого, ты чувствуешь, тебе не хватает, когда ты уходишь или уезжаешь. Представьте, если кто-нибудь, к примеру, работает на сборочном конвейере и ему надоело, он думает: «Ладно, сейчас я тут, должен продолжать делать эту работу, которая мне не нравится, которая мне ничего не дает. Но, в конце концов, вечером, когда я приду домой…». А если в то время как он думает об этом, его мозг отмечает, что у него нет тогодома, а только коробка на кладбище, ему от этого не становится легче.

Сегодня в Милане я чувствую себя одиноко. В целом, говоря о городах, теперь я там чувствую себя одиноко, не только в Милане. Душа Милана, утраченная, настоящая, была душой девятнадцатого века. Восемьсот сорок шестого – восемьсот семьдесят пятого годов. Я родился сто лет спустя, но, когда родился, еще оставался этот дух, даже если уже начиналось его уничтожение. Прежде чем я это заметил, однако, прошло некоторое время. И точно так же, как мне не кажется домом мой дом здесь, в городе, мне не кажется домом и дом за его пределами, и я настолько одержим мыслью о том, что в моем понимании дома больше нет, что никак его не закончу, тот дом, загородный, который строю уже пятнадцать лет.

Музыки я слушаю мало. Когда удается, однако, слушаю ее с удовольствием. Но я слушаю ее мимоходом. Когда я в машине, есть кассета, я ее слушаю. Или же слышу песню по радио, или по телевизору. Или иду и слышу. Но я не имею определенных музыкальных предпочтений. Скажем, я замкнут в своем творчестве. А творчество других не знаю. Потому что у меня нет времени. А не потому, что я не хочу слушать. Однако все обстоит так, как если бы я слушал музыку постоянно. То есть я думаю, что я всегда осведомлен о том, что происходит вокруг, то есть я чувствую эти флюиды, и если мне нужно написать песню, сделать аранжировку, сочинить что-нибудь, мне достаточно послушать один диск, чтобы знать сегодняшнюю ситуацию. Чтобы не отстать.

За двадцать пять лет, только в Италии, моих дисков было продано пятьдесят пять миллионов. За границей я имел успех во Франции, Германии, России. Я этому не удивляюсь, и даже не удивился бы успеху и в других странах, – не знаю, в Китае или в Японии. Если кто-то имеет успех, значит, он делает то, что нравится людям. И тогда почему это должно нравиться только в Италии, где нас пятьдесят пять миллионов, а не во Франции, например? Возможно ли, что наши пятьдесят пять миллионов все кретины? Или все гении? По моему мнению, публика едина, одинакова во всем мире. Как только собираются трое, вот, по-моему, эти трое и представляют публику всего мира. Если кто-то добивается успеха в одном месте, должен обрести его повсюду. Но иногда, если продвижения в других странах нет, то это из-за некомпетентности тех двух-трех глупцов, управляющих за рубежом тем успехом, который держат в руках. Или они не умеют рекламировать продукцию, или не умеют приспособиться, или не верят, или повторяют эту глупость, огромную, как гора: «Да нет, здесь это не пойдет». Если дело пошло «там», оно должно пойти везде. Даже здесь.

Англия и Америка – рынки, которыми я не интересуюсь. Но есть один диск, «Prisencolinensinainciusol», который занял десятое место в Англии и семидесятое в Америке, безо всяких моих усилий. Вот. Это тот диск, где я вроде бы не говорю ни о чем. Там нет слов, то есть они есть, но они, на первый взгляд, не значат ничего. Так как мне всегда нравится меняться, удивлять, был период, когда мне захотелось сделать что-нибудь, ничего не означающее. Но «Prisencolinensinainciusol», уверены ли мы, что он ничего не означает? Может, он немного отражает сегодняшнюю ситуацию в мире, где так тяжело общаться?

В этот раз Челентано наносит сильный удар. Он работает с Софи Лорен в фильме Альберто Латтуада с рабочим названием «Белое и красное», намекающим нам о персонажах, которых будут играть эти две звезды: София под видом монахини, работающей в больнице, и Адриано «больной», который исповедует левые идеи.

В этом интервью певец говорит: «Я стал близким другом Софии, и в жизни она еще красивее».

Потрясение, и действительно большое. Софи Лорен и Челентано вместе в одном фильме. Контракт подписан семьдесят дней назад, но заинтересованные лица постарались хорошо скрыть распространение этой новости. Можно надеяться, что Софи приедет из Америки, где она занята в эпизодической роли у Моничелли.

– Но почему ты, Адриано, почему не другой попал сюда? – спрашиваю я певца-актера, который стоит в сабо (деревянных башмаках) и просторной рубашке в киностудии, где он снимается параллельно во втором римском фильме под названием «Er più – Storia d‘amore e di coltello».

– Меня трудно поймать. Это моя характеристика.

Довольный, смешной, веселый, загорелый. Он держится несколько таинственно, своего рода Джеймс Бонд с улицы Глюка. Эта одна из его любимых затей – окружить напряжением все, что он делает. Подумайте только! Каждый выход новой песни, что для другого певца является событием вполне нормальным и обычной административной работой, у него становится целой операцией, которая обставляется наподобие запуска с Cape Kennedy (Ракетный полигон в штате Флорида, США. – Примеч. перев.) с системой обратного отсчета.

После подвигов Серафино (бюджет три миллиарда лир) фильм с Софи Лорен является для него не только престижным, но также перспективным в отношении американского киносбыта. Карло Понти и его жена – теперь дуэт на международном уровне, распространение их «продукции» гарантированно на больших рынках. Адриано – партнер Софи в фильме производства умного и проницательного человека в кино.

«Теперь мы стали хорошими друзьями, я и София! – признается самый популярный голос Италии, – в тот раз я был приглашен к ним в дом на обед. Я всегда был ее фаном… действительно! И поэтому мне было любопытно с ней познакомиться. Она лучше даже, чем в фильмах. Прежде всего, очень красивая и потом еще веселая. Меня поразил тот факт, что женщина, красивая, как она, еще и обладает необыкновенным чувством юмора. Это поразило меня еще больше. Наш фильм я бы назвал «Адриано и Софи. Кто не говорит?»… Но название уже определено, в настоящее время это – «Белое и красное». Режиссер Альберто Латтуада, который также в хороших отношениях с Адриано.

Как все большие актеры, ярко выраженные личности (Марлон Брандо, Пол Ньюман, Элизабет Тэйлор и т. д.), он так же вытянул свой характер. Он как бы говорит публике: «Теперь вы видите меня на месте этого парня. Но я всегда я, не забывайте это!» Итак, его Нино – трастеверино становится близким родственником парню с улицы Глюка, Серафино…, а также будущим партнером Софи.

«Да! я признаю… меня не пугает перегрузить когда-либо роль. Знаете…, если бы я читал Гамлета, то не делал бы это как Лоуренс Оливье или Гассман, а не стеснялся бы декламировать в своей привычной мне интонации… Быть или не быть? Блин, вот в чем все дело, правда, ребята? Я поступаю инстинктивно. Не утруждаю себя думать о долгосрочном, и, если что-то приходит ко мне, делаю так, как я это делаю». Просто инстинкт. Однако, так как он всегда в центре, становится ясно, что это действительно помогает.

Его считают удачливым, даже суперудачливым.

Еще одно утверждение открывает нам грани его богатой персоны: Вера! Он верит в абсолютного Бога и признается полусерьезно: «Я являюсь фанатом Иисуса Христа так же, как фанатом Синатры».

Он говорит долго по этому поводу.

Это его любимая тема.

Он прочитал Евангелие двести раз, а также тщательно документировал конфликтные вопросы, которые ставил под сомнение, дискутируя об образе Христа. Он становится счастливым, как ребенок на море, когда я говорю ему, что в Америке сейчас бум Христа.

«Как вы знаете, у меня есть хобби – режиссура. В один прекрасный день со спокойной головой я сделаю фильм об Иисусе Христе!»

«И он будет из Назарета?»

«Нет! Я сделаю Иисуса другим. Возможно, настанут хорошие времена и Он (Иисус) даст мне указание. Было бы здорово, если бы Он принял участие. Но это стоит слишком дорого, как мне сказали!»

Адриано снимается с Софи Лорен в фильме Латтуада «Белое, красное, зеленое» (позже название фильма изменилось – ред.), где он играет крайне левого экстремиста, который после неизбежных столкновений влюбляется в красивую сестру Герману. Эти двое, бесконечно играя в карты, стали очень хорошими друзьями. «Я играю хитростью, – говорит София, – поэтому всегда «бью» Челентано». Адриано не протестует.

Адриано Челентано живет на первом этаже крыла больницы «Maggiore di Lodi», резервированного труппой «Белое, красное, зеленое» – фильма, который снимает Альберто Латтуада. Он впервые снимается вместе с «Ла Меджо» нашего кино – Софи Лорен. В апартаментах стало немного уютнее, благодаря зеленому столу для покера, который Адриано привез с собой из Милана, а также фишки, колоды карт и «неаполитанскую» машину, чтобы делать кофе. Вдохновением для этого кофе и стала София, которая умело подбирает ингредиенты «tazzulille», напиток получается энергичный и ароматный.

Но этот «студент» не многому научился. Во-первых, он пользуется кофе без кофеина (София качает головой неодобрительно) и перемалывает очень маленькую дозу. Одним словом, делает для него горячую смесь, мало похожую на кофе и имеющую только привкус сахара. Еще в комнате стоит кровать (кстати, больничная), протекающая раковина, повсюду разбросаны газеты, тут же сценарий фильма, переплетенный в черный цвет, который Адриано изучал во время перерывов. Немногочисленные встречи в компании с Софией. Последнее время не удается играть в покер. Партии проходят в большинстве случаев в «горячих» местах, например, в операционном зале госпиталя, который Латтуада зафрахтовал для съемок фильма.

Несмотря на различные области деятельности, которыми они занимаются, он – первейший в направлении песен, она – первая леди мирового кино. Несмотря на огромную популярность обоих, создалось ощущение гармонии и работы в «команде» между главным героем и главной героиней. «Нищий» Неаполь из детства Софи и периферийная улица Глюка в окрестностях Ломбардии могли иметь различные диалекты языка общения, но те же социальные условия. Поэтому Адриано и Софи смогли договориться так же, как в самом фильме герои фильма «Белое, красное, зеленое». Сценарий был написан Тонино Гуэрра при участии Латтуада.

Десять вопросов о Софи для Челентано

Вопрос: Адриано, что, по-твоему, является самым главным качеством Софи?

Ответ: То, что она – Софи Лорен.

В: А самый серьезный ее недостаток?

О: То что она остается всегда Софи Лорен.

В: Это правда, что вы регулярно играете в покер и она постоянно «бьет» тебя?

О: Абсолютная правда. Этому есть причина. Софи рискует в игре на один процент, что может обозначать десять тысяч лир, а такими трюками я не пользуюсь. Я нажимаю на игру, начинаю блефовать и проигрываю.

В: Есть ли в фильме сцены, за которые вам неловко? Если «да…», то какие?

О: Есть одна затруднительная сцена, но мы к ней еще не приступали. Это поцелуй сестры Германы и экстремиста Аннибале Пецци. В сценарии стоит, что это должен быть целомудренный «чистый» поцелуй, и я скажу тебе, что я более чем смущен и с нетерпением жду начала съемок этой сцены.

В: Расскажи о своей первой встрече с Софи, как и где это произошло?

О: Я помню очень хорошо. Это было 18 февраля этого года. Я был в Риме, и Карло Понти пригласил меня на завтрак на свою виллу в Марино поговорить о моем участии в фильме «Одна женщина в день», но я не стал бы там работать, потому что слишком много женщин предполагалось в актерском составе. «Адриано, – сказал мне Понти, – приходи… Софи хотела бы познакомиться с тобой и, возможно, поиграть в покер». Я пришел. На Софи была одета красная блузка и темная юбка с разрезом сбоку. Она встретила меня очень сердечно и сразу обратилась ко мне на «ты». Я был несколько возбужден, ведь Софи Лорен – моя любимая актриса, и все это произвело на меня определенный эффект. Мы играли в покер, и уже через два часа я проиграл три миллиона четыреста тысяч лир (что с процентом Софии, к счастью, было только 34 000 лир).

В: Вы слушали какие-нибудь диски с Софи? Как ты думаешь, ты смог бы с ней записать диск (пластинку), как это сделал со своей женой?

О: Да! Недавно я слушал диск с записью Софи с песней «Any way». Мне понравилось. С большим чувством в голосе. Возможно, я когда-нибудь соберусь и сделаю запись с ней вместе.

В: Если бы вас спросили… Какой совет вы бы дали Софи?

О: Мне было бы трудно дать ей совет, потому что она всегда была самая лучшая. Если бы я как ее партнер мог ей что-то дать, то я бы считал, что достиг совершенства.

В: Ваши дети тоже познакомились с Чипи? Они стали друзьями?

О: Да один раз Джакомо и Розита провели весь день в саду виллы в Марино с Чипи. Стали ли они друзьями? Да, конечно… как все дети, которые знакомятся и играют вместе.

В: Скажите! Что вы думаете о Карло Понти?

О: Карло Понти обладает особым шармом, и он очень проницательный бизнесмен. Обладает опытом и чутьем. Это подтверждается тем, что, ангажировав меня на эту роль, он сделал серьезный, рискованный шаг в своей жизни.

В: В этом фильме вы – противник, экстремист. А в жизни вы бы доверились такому персонажу?

О: Доверился бы, вплоть до мелочей. И потом, кто говорит, что я не протестующий? Я всегда шел против течения в целом, что бы ни делал.