Во времена Восемнадцатой династии был период, когда Египтом правила семья царицы Нефертити. Царица и муж ее, фараон Эхнатон, отвергли древних египетских богов и стали поклоняться таинственному богу солнца Атону[2]. Нефертити посмертно осудили как еретичку, однако Египтом продолжала править ее дочь Анхесенамон вместе со своим сводным братом Тутанхамоном. В возрасте приблизительно девятнадцати лет Тутанхамон умер от болезни, и престол захватил отец Нефертити — визирь[3] Эйе, который властвовал всего год. После его смерти из царской семьи осталась в живых только младшая сестра Нефертити — Мутноджмет.

Полководец Хоремхеб, понимая, что Мутноджмет сама не сможет заполучить египетский престол, желал узаконить собственные на него притязания и принудил ее выйти за него замуж. Мутноджмет скончалась в родах; так завершилась эта эпоха в истории страны. Хоремхеб положил начало Девятнадцатой династии, передав трон военачальнику Рамсесу. Но Рамсес Первый был уже немолод; вскоре он умер, и корона перешла к его сыну, фараону Сети.

И в 1283 году до нашей эры род Нефертити представляла только дочь Мутноджмет — Нефертари, сирота, живущая при дворе фараона Сети Первого.

Мне кажется, что если посидеть в тишине, подальше от дворца, от придворной суеты, то я смогу припомнить себя в самом раннем детстве. Смутно видятся гладкие плиты пола, приземистые столики с ножками в виде львиных лап. Помню запахи кедра и акации от ларцов, в которых няня хранила мои любимые игрушки. Если посидеть денек под сикоморами, где ничто, кроме ветра, не отвлекает моих мыслей, то вспоминаются звуки систров[4], звеневших во внутреннем дворе, где курились благовония. Но картины эти выглядят очень туманно, словно смотришь сквозь толстое полотно, а первое мое явственное воспоминание — Рамсес, рыдающий в темном храме Амона[5].

То ли я упросила, чтобы мне позволили пойти с ним, то ли няня, которая хлопотала у ложа больной царевны Пили, не заметила моего ухода. Мы шли по темным залам храма, и лицо Рамсеса сделалось в точности как у нарисованной на фреске женщины, молившей о милости богиню Исиду. Мне было шесть лет, и болтать я могла непрерывно, но понимала уже достаточно многое, а потому в тот вечер рта не раскрыла.

В дрожащем свете нашего факела мимо проплывали изображения богов. Мы достигли внутреннего святилища, и Рамсес произнес:

— Жди здесь.

Я подчинилась и спряталась подальше в тень, а он подошел к огромной статуе Амона, освещенной расположенными по кругу светильниками. Рамсес опустился на колени перед творцом всего живого. У меня в висках стучала кровь, заглушая и без того еле слышный шепот, но последние слова Рамсес выкрикнул:

— Помоги ей, Амон! Ей только шесть лет. Прошу, не позволяй Анубису[6] забрать ее. Она совсем дитя!

У противоположной двери святилища что-то шевельнулось; шорох сандалий по каменному полу дал Рамсесу понять, что он не один. Рамсес поднялся, вытирая слезы, а я затаила дыхание. Словно леопард, из тьмы возник человек. На плечах у него, как у всех жрецов, лежала пятнистая шкура, левый глаз зловеще багровел, словно озеро крови.

— Где фараон? — сурово спросил верховный жрец Рахотеп.

Девятилетний Рамсес, собрав всю свою храбрость, вышел в освещенный круг и сказал:

— Фараон во дворце, господин. Он не может оставить мою сестру.

— Тогда где твоя мать?

— Она… тоже там. Лекари говорят, моя сестра умрет!

— И твой отец послал детей, чтобы обратиться к богам?

Только теперь я поняла, для чего мы сюда пришли.

— Я поклялся отдать Амону все, что он только захочет! — воскликнул Рамсес. — Все, что у меня когда-нибудь будет!

— Твой отец даже не захотел позвать меня?

— Он хотел! Он просил тебя прийти во дворец. — У Рамсеса дрогнул голос. — Как ты думаешь, Амон ее исцелит?

Верховный жрец двинулся по каменным плитам.

— Кто знает?

— Я встал на колени и пообещал ему все, что он захочет. Я все сделал, как полагается.

— Ты-то, может, и сделал, — бросил верховный жрец. — А вот сам фараон в мой храм не пришел.

Рамсес взял меня за руку, и мы пошли во внутренний двор, глядя на колышущийся впереди подол верховного жреца. Тишину ночи пронзил голос трубы. Во дворе появились жрецы в белых одеяниях, с неразличимыми в темноте лицами, и я вспомнила про мумию бога Осириса[7]. Верховный жрец скомандовал:

— Во дворец, в Малькату!

Предшествуемые факелами, мы двинулись во тьму. Наши колесницы летели сквозь прохладную ночь к Нилу. Вскоре мы переправились через реку и приблизились к дворцу. Стража сопроводила нас в зал.

— Где семья фараона? — спросил верховный жрец.

— В спальне царевны, господин.

Верховный жрец стал подниматься по ступеням.

— Она жива?

Стражники не отвечали; Рамсес пустился бегом, а я поспешила следом, боясь оставаться в темном зале.

— Пили! — крикнул он. — Пили, подожди!

Рамсес перескакивал через две ступеньки; перед ним расступились вооруженные стражи у входа в покои Пили. Рамсес толкнул тяжелые деревянные двери и замер. Я вгляделась в полумрак. Воздух был тяжел от благовоний, царица в скорбной позе склонилась над ложем. Фараон стоял в тени, вдалеке от единственной горевшей в комнате лампы.

— Пили… — прошептал Рамсес и закричал: — Пили!

Его не заботило, что царевичу плакать не пристало. Он подбежал к кровати и схватил руку сестры. Глаза у нее были закрыты, худенькая грудь больше не сотрясалась от холода. Царица Египта зарыдала.

— Рамсес, прикажи, чтобы звонили в колокола.

Рамсес посмотрел на отца так, словно царь Египта мог победить саму смерть.

Фараон Сети кивнул сыну:

— Иди.

— Я так старался! — воскликнул Рамсес. — Я умолял Амона.

Сети прошел через комнату и обнял сына за плечи.

— Знаю. А теперь прикажи звонить в колокола. Пили забрал Анубис.

Я видела, что Рамсес не в силах уйти от сестры. Она всегда боялась темноты, как и я, и ей будет страшно оттого, что все вокруг плачут. Рамсес медлил, но голос отца звучал твердо:

— Иди.

Рамсес посмотрел на меня, и я поняла: нужно пойти с ним.

Во дворе под корявыми ветками акации сидела старая жрица, держа в морщинистых руках бронзовый колокол.

— Рано или поздно Анубис всех забирает, — сказала она.

От ее дыхания в холодном воздухе заклубился пар.

— Но не в шесть лет! — воскликнул Рамсес. — И ведь я молил Амона оставить ее в живых.

Старая жрица хрипло засмеялась.

— Боги детей не слушают! Что такого великого ты совершил, чтобы Амон выполнял твои просьбы? Выиграл войну? Воздвиг памятники?

Я спряталась за Рамсеса, и оба мы замерли.

— Как же Амону узнать твое имя, как отличить тебя среди многих тысяч, возносящих к нему мольбы?

— Никак, — прошептал Рамсес.

Жрица уверенно кивнула.

— А если боги не могут распознать твое имя среди прочих, они и молитвы твоей не услышат.

Фивы, 1283 год до н. э.

Последние семь лет я каждое утро отправлялась из своих покоев в маленький храм Амона неподалеку от царского дворца. Там, под известняковыми колоннами, мы, ученики эддубы, сидели и хихикали, дожидаясь, пока к нам, шаркая, приблизится наставник Оба. На ходу он, словно мечом, разил посохом каждого, кто не уступал дороги. В храме жрецы окуривали наши одежды священным благовонием кифи, и от нас пахло благословением Амона. Мы с Рамсесом и Ашой обычно наперегонки неслись к белому зданию эддубы, но после вчерашней коронации все стало иначе. Рамсес больше не придет, а Аша без него бегать постесняется. Будет говорить, что он уже взрослый. А потом тоже меня покинет.

Мерит вошла в спальню, и я хмуро последовала за ней в туалетную комнату. Я подняла руки, и она застегнула на мне полотняный пояс.

— Чем тебя сегодня умастить — миртом или шамбалой?

Я пожала плечами.

— Какая разница?

Мерит нахмурилась, откупорила фиал и стала натирать мне щеки густой миртовой мазью.

— Не делай такое лицо! — потребовала она.

— Какое?

— Как у Беса[15].

Я спрятала улыбку. Бес — бог-карлик, покровитель деторождения; своими гримасами он отпугивает от новорожденных Анубиса, чтобы тот не забрал младенцев в царство мертвых.

— Не пойму, чего ты дуешься, — сказала Мерит. — Одна ты не останешься — в эддубе полно учеников.

— Они хорошо со мной обращались только из-за Рамсеса. По-настоящему со мной дружат только Аша и Рамсес. Никто из девочек не охотится и не плавает.

— Тогда тебе повезло, что Аша еще ходит в эддубу.

— Скоро перестанет.

Я нехотя взяла мешочек с принадлежностями для письма. Мерит проводила меня до дверей и крикнула вслед:

— Будешь корчиться, как Бес, Аша еще скорее от тебя убежит!

Мне было не до шуток. Я пошла к эддубе самой длинной дорогой: через восточный выход, что вел в тенистый двор позади дворца, потом мимо выстроившихся дугой храмов и казарм, отделявших Малькату от холмов. Дворец этот часто сравнивают с жемчужиной, спрятанной в крепкой раковине. С одной стороны — холмы из песчаника, с другой — озеро, выкопанное по приказу моего акху[16], чтобы лодки могли причаливать прямо к ступеням тронного зала. Малькату выстроил Аменхотеп Третий для своей супруги царицы Тии. Когда его зодчие сказали, что построить такое невозможно, он создал проект сам. И вот, глядя на его творение, я медленно обошла вокруг арены, мимо казарм, окруженных пыльными площадками, потом прошла мимо домов для прислуги и повернула на запад. Подойдя к озеру, я решила посмотреть на свое отражение в воде.

Вовсе я не похожа на Беса. Прежде всего, у него нос куда больше. Я скорчила лицо, какое обычно бывает у статуй Беса, и позади меня кто-то рассмеялся.

— Любуешься своими зубами? — спросил Аша. — А что это за гримасы?

Я уставилась на него.

— Няня говорит, я похожа на Беса.

Аша отступил на шаг и стал меня разглядывать.

— Да, некоторое сходство имеется: щеки толстые… и ростом ты не вышла.

— Хватит!

— Я, что ли, тут кривлялся?

Мы пошли к храму.

— Значит, твоя няня сообщила тебе новости? — спросил Аша. — Рамсес, наверное, женится на Исет.

Я молчала, глядя в сторону. Стоял жаркий месяц тот; солнце рассыпало над озером лучи, и вода казалась покрытой золотой сетью.

— Если Рамсес собрался жениться, — заговорила я наконец, — почему он нам даже не сказал?

— Наверное, сам точно не знал. В конце концов, решает фараон Сети.

— Но она же совсем не подходит Рамсесу! Она ни плавать не умеет, ни охотиться, ни в сенет[17] играть. Она даже языка хеттов не знает!

Наставник Оба смотрел, как мы приближаемся, и Аша, затаив дыхание, прошептал:

— Сейчас начнется.

— Вот спасибо, что изволили явиться! — воскликнул Оба.

Двести учеников повернули к нам лица; наставник замахнулся на Ашу посохом.

— Встать в ряд! — Он вытянул Ашу палкой по икрам, и мы метнулись на свои места — По-вашему, Ра[18] выплывает в лодке, когда ему заблагорассудится? Нет! Он всегда появляется вовремя. Всегда успевает к восходу!

Вслед за наставником мы отправились в святилище. Аша оглянулся на меня.

На полу для нас были расстелены циновки. Мы уселись по местам и стали ждать жрецов. Я шепнула:

— Спорим, Рамсес сидит в тронном зале и мечтает попасть к нам.

— Не знаю. Так ему хоть не приходится иметь дело с наставником Оба.

Я подавила смешок: в комнату, распространяя запах ладана, вошли жрецы и начали исполнять гимн Амону.

«Слава тебе, Амон-Ра, повелитель царей земных, ты старше всего сущего, ты древнее небес, ты опора всего сущего. Повелитель богов, царь истины, создатель всего, что наверху и внизу, слава тебе!»

Комнату наполнял запах благовоний; один из учеников закашлялся. Наставник Оба свирепо обернулся к нему, и я, толкнув Ашу локтем, сжала губы в тонкую злобную линию и изобразила, как ворчит Оба. Кто-то рассмеялся, и Оба быстро обернулся.

— Аша и царевна Нефертари!

Аша вытаращился на меня. Я не выдержала и хихикнула.

Когда мы все вышли из храма, я не стала предлагать Аше добежать до эддубы наперегонки.

— Не пойму, отчего жрецы нас не выставили, — сказал он.

Я ухмыльнулась.

— Потому что мы из царской семьи.

— Ты-то из царской семьи, — возразил Аша. — А мой отец — воин.

— Военачальник.

— Все равно, я — это не ты. У меня нет покоев во дворце, нет своих слуг. Мне нужно быть осторожнее.

— Было так смешно!

— Чуть-чуть, — признал он.

Мы подошли к белым стенам эддубы. Здание приютилось на склоне холма, словно жирный гусь. Приблизившись к открытым дверям, Аша замедлил шаги.

— Как думаешь, чем будем заниматься сегодня? — спросил он.

— Наверное, клинописью.

Аша тяжело вздохнул.

— Нельзя, чтобы моему отцу опять послали скверный отзыв.

— Садись рядом со мной, я буду писать покрупнее, ты сможешь свериться.

В здании эддубы собирались ученики. В ожидании сигнала к началу занятий все перекликались, смеялись, что-то друг другу рассказывали. Пасер стоял перед учениками, глядя на этот хаос, но вот вошла Исет, и в комнате стало тихо. Исет прошла к своему месту, и все перед ней расступались, словно какой-то великан расталкивал их в стороны. Она уселась на циновку напротив меня, изящно поджала стройные ноги, завораживающими движениями тонких пальцев поправила темные волосы. При дворе одна лишь Хенуттауи превосходила Исет в игре на арфе. Неужели именно поэтому фараон Сети решил, что из Исет выйдет хорошая жена?

— Хватит глядеть, — сказал Пасер. — Достаньте чернила. Сегодня мы переведем два письма хеттского царя к фараону Сети. Как вы знаете, хетты пользуются клинописью, а вам придется передать каждое слово с помощью иероглифов.

Я вынула из мешка баночку чернил и несколько тростниковых перьев для письма, выбрала из корзины с чистыми папирусами[19] лист поровнее. Снаружи затрубила труба, и шум вокруг стих. Пасер раздал нам копии письма Муваталли, и в комнате заскрипели перья. Стояла духота. Я сидела, согнув ноги, и под коленками у меня взмокло. Двое дворцовых прислужников размахивали длинными опахалами; движение воздуха доносило до меня с другого конца комнаты аромат благовоний Исет, от которого щипало в носу. Если верить Исет, она так сильно душится, чтобы перебить невыносимый запах чернил, которые изготовляются из золы и ослиного жира. Но я-то знала, что это вранье. Дворцовые писцы избавляются от скверного запаха, добавляя в чернила мускусное масло. Исет просто хочется привлечь к себе внимание. Я поморщилась и решила не отвлекаться.

Самые важные сведения из письма вычистили, а перевести остальное было легко. Я написала на своем куске папируса несколько строк крупных иероглифов, и, когда закончила, Пасер прокашлялся и строго сказал:

— Нам осталось перевести еще одно письмо царя Муваталли. Я вернусь, и продолжим.

Ученики дождались, пока стихнет шорох его сандалий, и повернулись ко мне.

— Ты вот это понимаешь? — Аша ткнул в шестую строку.

— А тут про что?

Баки, сын визиря Анемро, не мог разобраться в третьей. Он протянул мне свиток, а все остальные ждали.

Я пожала плечами.

— «Фараону Египта, богатому властителю земель и обладателю великой мощи» — все, как и в других его письмах. Начинается с лести, заканчивается угрозами.

— А вот здесь? — спросил кто-то еще.

Все столпились вокруг меня, и я быстро перевела. Посмотрев на Исет, я увидела, что она не осилила даже первой строки.

— Тебе помочь?

— Чего ради? — Она оттолкнула от себя свиток. — Ты разве не знаешь?

— Ты выходишь замуж за Рамсеса? — прямо спросила я.

Исет поднялась.

— А ты думала, раз я не царевна, то всю жизнь буду сидеть и ткать в гареме?

Исет говорила не про гарем Ми-Вер в Файюме, где жили менее любимые жены фараона. Речь шла о гареме, что стоял позади эддубы, в котором содержались жены предыдущих царей и те жены фараона, которых он не захотел поселить во дворце.

Бабка Исет была одной из жен фараона Хоремхеба. Говорили, что он увидел ее на берегу реки, где она собирала ракушки для погребения супруга. Она уже носила своего единственного ребенка, но это не помешало фараону взять ее в жены, как не помешало некогда жениться на моей матери. Значит, Исет вовсе не состояла в родстве с фараоном, она происходила от людей, которые жили, трудились и ловили рыбу на берегах Нила.

— Пусть я просто сирота из гарема, — продолжала она, — но, думаю, быть племянницей Отступницы куда хуже, что бы там ни говорила твоя нянька-толстуха. И в эддубе никто с тобой не дружит. Тебе все улыбались только из-за Рамсеса, а теперь, когда его здесь нет, продолжают улыбаться, чтобы ты им помогала.

— Неправда! — Аша возмущенно вскочил. — Никто так не думает!

Я огляделась, но другие мне на помощь не спешили, и у меня запылали щеки.

Исет приторно улыбнулась.

— Вы с Рамсесом, конечно, приятели, вместе охотитесь, плаваете, но женится он на мне. Я уже говорила со жрецами. Они дали мне заклинание на все случаи жизни.

Аша воскликнул:

— Думаешь, Нефертари захочет тебя сглазить?

Другие ученики засмеялись, а Исет выпрямилась в полный рост.

— Пусть только попытается! Все вы попытайтесь! — сказала она со злостью. — Какая разница — кто. Я здесь только зря время теряю.

— Конечно зря. — В дверях возникла тень, затем появилась Хенуттауи в красном одеянии жрицы Исиды. Она посмотрела на нас, как, наверное, лев глядит на мышь, а то и еще равнодушнее. — Где ваш наставник?

Исет быстро подошла к жрице, и я заметила, что она стала так же красить веки — проведенные сурьмой[20] длинные линии тянулись к самым вискам.

— Отправился к писцам, — поспешно ответила она.

Хенуттауи помедлила. Потом подошла к моей циновке и глянула на меня сверху вниз.

— Царевна Нефертари все еще изучает иероглифы?

— Нет, я изучаю клинопись.

Аша засмеялся, и Хенуттауи метнула на него сердитый взгляд. Он был выше других мальчиков, лицо у него было умное, и она отступила. Жрица повернулась ко мне.

— Не знаю, для чего тебе-то тратить здесь время, — в лучшем случае ты станешь жрицей в каком-нибудь захудалом храме вроде храма богини Хатор.

— Как всегда, рад тебя видеть, госпожа.

Пасер вернулся с охапкой свитков, которые и разложил на низеньком столике.

Хенуттауи повернулась к нему.

— Я тут посоветовала царевне Нефертари учиться прилежнее. К сожалению, Исет больше некогда заниматься учебой.

— Нехорошо, — сказал Пасер, глядя на папирус, который бросила Исет. — Я-то думал, хотя бы три строки ты осилишь.

Ученики захихикали, а Хенуттауи поспешила вон из эддубы; за ней по пятам следовала Исет.

— Смеяться не над чем, — сурово заметил Пасер, и в комнате стало тихо. — Вернемся к нашему переводу. Кто закончил — отдавайте папирусы. И можете приступать ко второму письму царя Муваталли.

Я пыталась сосредоточиться, но глаза у меня затуманились от слез. Мне не хотелось показывать, как ранили меня слова Исет, и я не подняла голову, даже когда Баки что-то мне зашептал. «Ждет от меня помощи, — подумала я, — а за стенами эддубы в мою сторону, наверное, даже и не посмотрит».

Закончив переводить, я подошла к Пасеру и протянула ему папирус.

Наставник одобрительно улыбнулся.

— Прекрасно, как и всегда.

Я посмотрела на других учеников — их задела похвала Пасера, или мне это показалось?

— Должен тебя предупредить: во втором письме есть нелестные отзывы о твоей тетке.

— А мне что за дело? У меня с ней ничего общего, — с вызовом сказала я.

— Просто хотел предупредить. Видно, писцы позабыли вычистить.

— Она же и в самом деле вероотступница, и, что бы царь ни писал, он, наверное, был прав.

Я вернулась к своей циновке, пробежала глазами письмо в поисках знакомых имен. Нефертити упоминалась в самом конце, вместе с моей матерью. Затаив дыхание, читала я письмо царя Муваталли.

«Ты грозишь нам войной, но бог Тешуб тысячи лет охраняет наш народ, а фараон Эхнатон запретил вам поклоняться вашим богам. Отчего решил ты, что боги простят вам отступничество? Сехмет[21], ваша богиня войны, наверное, отвернулась от вас навсегда. А ваша царица Мутноджмет, сестра Нефертити? Твой народ позволил ей взойти на престол, хотя весь Египет знает, что она служила фараону-еретику — и в его храме, и в спальне. Так неужто ты и впрямь думаешь, что боги все забыли? Ты затеешь войну с нами, с народом, который всегда чтил своих богов?»

Я подняла глаза на Пасера. В его взгляде читалось некоторое сочувствие. Но мне не нужна была жалость. Сжимая пальцами тростниковую палочку, я писала твердо и быстро, как могла, а когда на папирус капнула слеза, засыпала мокрое пятно песком.

Верховный жрец возвестил, что Рамсесу должно жениться в двенадцатый день месяца тота. Его выбрали как самый благоприятный день сезона Ахет. Когда я шла из дворца к храму Амона, на озере уже теснились лодки с припасами и подарками для празднества.

Наконец жрецы закончили обычную церемонию. В храме я держалась тихо, и даже наставник Оба не нашел к чему придраться.

— Что с тобой, царевна? Фараон Рамсес и Аша ушли и тебе не с кем порезвиться?

Я посмотрела на него. Кожа наставника походила на измятый лист папируса, даже вокруг носа были складки. Ему было лет пятьдесят, но Оба казался таким же древним, как потрескавшаяся краска на стенах моей комнаты.

— Да, все меня бросили, — пожаловалась я.

Наставник Оба рассмеялся каким-то неприятным смехом.

— Все тебя бросили. Все! — Он оглянулся: двести учеников шагали вслед за ним к эддубе. — Наставник Пасер сказал, что ты очень способная ученица, и вот теперь я думаю: в чем же ты отличилась — в постижении языков или в лицедействе? Быть может, через несколько лет мы увидим тебя в каком-нибудь представлении при дворе?

Остаток пути до эддубы я не произнесла ни слова. Позади раздавался скрипучий смех наставника. Мы вошли в класс, но я была так сердита, что даже не обратила внимания на слова Пасера:

— Сегодня мы начинаем изучать новый язык.

Я не помню ни чем мы в тот день занимались, ни как Пасер начал обучать нас новому языку — языку шазу. Вместо того чтобы слушать, я разглядывала сидевшую впереди девочку. Ей было не больше девяти лет; она заняла циновку, где раньше сидел Аша. Когда настало обеденное время, она убежала вместе с какой-то своей ровесницей, и я сообразила, что теперь мне даже не с кем пообедать.

— Кто хочет в кости поиграть? — спросил, едва прожевав, Баки.

— Я могу, — сказала я.

Баки оглянулся на кучку мальчишек — они явно не желали моего участия.

— Мы… с девчонками не играем.

— Всегда же играли, — заметила я.

— А сегодня не играем.

Остальные закивали, и у меня вспыхнули щеки. Я вышла во двор — посидеть в одиночестве — и вдруг увидела Ашу на каменной скамье, где мы всегда с ним обедали.

— Аша! — воскликнула я. — Что ты здесь делаешь?

Аша положил тисовый лук на скамью.

— Воинам тоже нужно есть, — ответил он, пристально глядя на меня. — Что случилось?

Я пожала плечами.

— Мальчики не берут меня играть в кости.

— Кто не берет? — возмутился он.

— Какая разница.

— Как это — какая? — Голос его посуровел. — Кто?

— Баки, — сказала я.

Аша с угрожающим видом поднялся, но я потянула его назад.

— Не только он, другие тоже не хотят. Исет права: они дружили со мной только из-за тебя и Рамсеса, а когда вы ушли, я стала никому не нужной царевной из семьи вероотступников. — Я справилась с волнением и подняла голову повыше. — Нравится быть колесничим?

Аша уселся и уставился мне в глаза, но мне не хотелось, чтобы он меня жалел.

— Здорово, — признался он и открыл свой мешок. — Никакой тебе клинописи, никаких иероглифов… не нужно переводить бесконечные угрозы Муваталли — Аша смотрел на небо, улыбаясь с неподдельной радостью. — Мое место — в войске фараона, я всегда это знал. А тут… — Он ткнул большим пальцем в сторону эддубы. — Тут мне мало что удавалось.

— Но ведь твой отец хочет, чтобы ты стал начальником колесничих. Тебе без образования нельзя!

— К счастью, все уже позади. — Аша достал медовую лепешку и отломил мне половинку. — Видела, сколько понаехало купцов? Полный дворец. Мы даже не смогли повести коней на озеро — оно все забито чужеземными кораблями.

— Пойдем к причалу, посмотрим!

Аша огляделся. Ученики играли в бабки и в сенет.

— Неферт, мы же не успеем.

— Почему? Пасер вечно опаздывает, а воинам нужно собираться только по сигналу трубы. Пасер начнет гораздо раньше. Когда мы еще увидим столько кораблей? Подумай только, каких там зверей, наверное, понавезли. И лошадей! — искушала я товарища. — Может быть, хеттских.

Я нашла верные слова.

Подойдя к озеру, мы увидели с дюжину стоящих на якоре кораблей. Флаги всех цветов реяли на ветру, яркие ткани переливались на солнце, словно драгоценные каменья. С кораблей выгружали тяжелые сундуки, и, как я и думала, из страны хеттов привезли в подарок коней.

— Ты была права! — воскликнул Аша. — Откуда ты узнала?

— Ведь каждая страна присылает свои дары. Что еще такое есть у хеттов, что нам нужно?

В воздухе висели крики торговцев, топот изнуренных морским путешествием коней, которые, скользя копытами, спускались по мосткам. Мы пробирались в сутолоке между тюками — к коням. Аша погладил иссиня-черную кобылу, но служитель сердито одернул его на языке хеттов.

— Ты говоришь с лучшим другом фараона Рамсеса, — резко сказала я на том же языке. — Он пришел проверить подарки.

— Ты знаешь наш язык? — удивился торговец.

Я кивнула.

— Да. А это Аша, будущий начальник царских колесничих.

Хетт прищурился, пытаясь понять, можно ли мне верить. Наконец с важным видом кивнул.

— Хорошо. Попроси его отвести коней в конюшни фараона.

Я во весь рот улыбнулась Аше.

— Что такое? Что он сказал?

— Просит отвести коней в конюшни фараона.

— Я? — воскликнул Аша. — Нет! Скажи…

Я улыбнулась купцу.

— Он будет счастлив доставить подарок хеттов фараону.

Аша уставился на меня.

— Ты сказала, что я не поведу?

— Нет, конечно! Великое дело — отвести несколько лошадей.

— А как я объясню, почему я этим занят? — закричал Аша.

Я посмотрела на него.

— Ты шел во дворец. Тебя попросили заняться конями, потому что ты в них разбираешься. — Я повернулась к хетту. — Прежде чем отводить коней, мы должны взглянуть на другие подарки.

— О чем ты с ним говоришь?

— Аша, положись на меня. Иногда ты слишком осторожен.

Хетт нахмурился, Аша затаил дыхание, а я послала хетту самый нетерпеливый взгляд. Он тяжело вздохнул и повел нас через весь причал, мимо покрытых удивительнейшей резьбой ларцов слоновой кости, в которых привезли корицу и мирру, стоившие целое состояние. Сильный аромат пряностей смешивался с запахом речного ила. Аша указал вперед, на длинный обитый кожей сундук.

— Спроси его, что там.

Переводить не потребовалось: старик тут же склонился над сундуком. Три длинные седые косы упали на плечо, и хетт, тряхнув головой, перебросил их за спину. Из сундука он извлек сверкающий меч.

— Железо! — шепнула я.

Аша взялся за рукоять и повернул длинный клинок, на котором сверкнуло летнее солнце, как на мече Рамсеса, когда он показывал нам его на балконе.

— И сколько тут мечей? — Аша сопроводил слова жестом.

Торговец, видно, понял, потому что ответил:

— Два — по одному для старшего и младшего фараона.

Я перевела ответ, и Аша вернул меч на место. Мне же на глаза попалась пара эбеновых весел.

— А это для чего?

Старик впервые улыбнулся.

— Это самому фараону Рамсесу — для свадебной церемонии.

Узкие весла были вырезаны в виде утиных головок, и старик погладил дерево, словно птичьи перья.

— Фараон будет ими грести, когда поплывет за лодкой невесты, и все придворные поплывут за ним в своих лодках.

Я представила себе, как Рамсес гребет, догоняя лодку Исет. Темные волосы невесты убраны сверкающими на солнце лазуритовыми бусинками. Мне и Аше придется плыть позади, и нельзя будет ни окликнуть Рамсеса, ни дернуть за волосы. Быть может, если бы во время коронации я не вела себя, как дитя, то на свадебной церемонии оказалась бы в самой первой лодке. И это ко мне он повернулся бы позже, ночью, и со мной говорил бы о событиях минувшего дня, и смеялся бы заразительным смехом…

В молчании я проводила Ашу до конюшен; вечером, когда Мерит велела мне сменить короткую тунику на праздничное одеяние, я не ворчала. Я покорно дала ей надеть мне на шею серебряное ожерелье и неподвижно сидела, пока она натирала мне щеки миртовым маслом.

— Отчего это ты вдруг такая послушная? — подозрительно спросила Мерит.

Я покраснела.

— Разве я не всегда такая?

Мерит вздернула подборок, и ее пеликаний мешок вытянулся.

— Собака делает, что велит хозяин. А ты всегда слушаешь меня, точно кошка.

Мы обе посмотрели на Тефера, который развалился на постели, — своевольный зверек дернул ушами, словно понял, что Мерит упомянула его.

— Фараон Рамсес теперь взрослый, и ты тоже решила повзрослеть? — не унималась Мерит.

— Возможно.

В четырнадцатую годовщину того дня, когда мне дали имя, я, как обычно, пришла в эддубу. Стряхнула у дверей сандалии. Почему-то в комнате для занятий Пасера не было. Впервые за то время, что Пасер учил нас в эддубе, он не явился к уроку. Ученики вовсю пользовались его отсутствием, болтали и судачили, сидя на циновках.

— Нефертари! — крикнул Баки. — Ты уже слышала?

Я неспешно достала из мешка тростниковую палочку и бутылочку с чернилами.

— О чем?

— Пасер больше не будет нас учить. Он теперь визирь фараона Рамсеса.

Я так и подскочила.

— Когда это случилось?

— Вчера. Мне отец сказал сегодня утром. — Баки улыбнулся во весь рот, открывая неровные зубы. — А у нас будет новый наставник.

В дверях возникла женская фигура. Ученики вскочили и низко поклонились Уосерит, как никогда не кланялись Хенуттауи. На Уосерит было длинное голубое одеяние жрицы Хатор, лазуритовые серьги, браслеты и пояс, а головной убор венчали небольшие рога.

— Нефертари, — позвала она, — нам пора.

Ученики смотрели на меня и ждали объяснений, но слова застряли у меня во рту, и тогда жрица сообщила:

— Ваш новый наставник сейчас придет, но царевна Нефертари больше не будет здесь учиться. Она пойдет со мной, чтобы узнать все обряды, совершаемые в нашем храме. Нефертари станет жрицей богини Хатор.

По комнате пронесся удивленный вздох. Уосерит кивнула мне, и я поняла: нужно улыбнуться и уйти. Видя озадаченные лица товарищей, я вдруг подумала, что подошла к концу очень важная часть моей жизни. Наставники меня больше не ждут. Казалось, нужно радоваться окончанию учебы — меня выпустили на свободу, словно зверя из клетки, однако я чувствовала себя птичкой, которую согнали с насиженного места и велели: лети!

Вслед за Уосерит я прошла по тропинке вдоль озера. У меня колотилось сердце, а жрица, как и всегда, сохраняла спокойствие — оно порой наводило меня на мысль о некоей великой цели. Немного погодя она сказала:

— Я сегодня заходила к Мерит. Твои самые необходимые вещи уже уложили, и, как только их погрузят на корабль храма Хатор, мы отплывем.

Вода делит Фивы на две части. На западном берегу Нила стоит дворец Мальката, а на восточном — самые важные храмы. У каждого храма есть собственный корабль; Уосерит плавала на нем каждый день — по утрам приходила в тронный зал или навещала вечерами своего брата-фараона в Большом зале. «Взрослая жизнь, — подумалось мне, — означает передвижения». Четырнадцать лет я прожила в одних и тех же комнатах дворца, а теперь, за последние пятнадцать дней, переезжаю второй раз. Видимо, Уосерит понимала больше, чем хотела показать, потому что ее голос вдруг потеплел.

— Уезжать и прощаться — вовсе не так страшно, как кажется, — заметила она.

У моих покоев собралась небольшая толпа — все смотрели, как слуги собирают вещи. Я увидела Рамсеса и Ашу, и сердце у меня чуть не выскочило.

— Нефер! — окликнул Аша, и Уосерит сдвинула брови.

— Нефертари, — поправила она. — В храме Хатор царевну будут называть только полным именем. Здравствуй, Рамсес! — Она поклонилась своему племяннику и повернулась ко мне: — Я ненадолго уйду, можешь пока попрощаться.

Жрица скрылась в моей комнате. Аша и Рамсес заговорили разом:

— Что это значит?

Я пожала плечами.

— Уезжаю.

— Куда? — выпалил Рамсес.

— В храм Хатор.

— Зачем? Станешь жрицей? Будешь прибираться в храме и воскурять благовония? — спросил Аша.

Думаю, он так удивился оттого, что знал: обучение жрицы занимает двенадцать месяцев. И хотя они могут выходить замуж, мало кто это делает.

Я подавила страстное желание остаться.

— Да. Или стану выполнять обязанности писца.

Рамсес смотрел на Ашу, словно проверяя — верит ли тот.

— Но почему вдруг?

— А что мне еще делать? — рассудительно спросила я. — Во дворце для меня нет места. Ты женат и все время сидишь в тронном зале. Скоро вы с Ашой отправитесь на войну.

— Так мы же не на год уезжаем! — сказал Рамсес.

Появилась Исет и, увидев, что Рамсес беседует со мной, застыла на месте.

— Исет! — позвал он. — Иди попрощайся с Нефертари.

— Зачем? — спросила она. — Разве царевна нас покидает?

— Уезжает в храм Хатор, — сообщил Рамсес так, словно сам не верил. — Хочет стать жрицей.

Исет подошла, напустив на себя сочувственный вид.

— Рамсес будет скучать. Он всегда мне говорил, что ты ему как младшая сестрица.

Исет улыбнулась, и я прикусила язык, чтобы не съязвить.

— Какая жалость, что мы так поздно узнали. Устроили бы прощальный пир. — Исет посмотрела на Рамсеса сквозь длиннющие ресницы. — Ведь она может и не вернуться.

— Нефертари обязательно вернется, — резко возразил Рамсес. — Обучение занимает только год.

— Но потом она будет служить богине Хатор. За рекой.

Рамсес быстро моргнул; в тот миг, несмотря на присутствие Исет, он готов был обнять меня. Аша тоже хотел что-то спросить. Тут появилась Уосерит, а за ней — моя няня во главе целой процессии слуг с корзинами.

— Вы сможете навестить ее, когда захотите, — пообещала Уосерит. — Пойдем, Нефертари. Ладья ждет.

Я протянула руку к затылку и сняла с шеи ожерелье, сплетенное из буйволовых волос, которое Мерит всегда терпеть не могла.

— Что это? — презрительно усмехнулась Исет.

— Это я ей сделал, — объяснил Рамсес и посмотрел мне в глаза.

— Да. Мне было семь лет. — Я улыбнулась. — Возьми его на память.

Я вложила ожерелье Рамсесу в руки и направилась к пристани, стараясь не оглядываться на его унылое лицо.

С палубы корабля я все же оглянулась — попрощаться с привычной мне жизнью. С берега мне махали Рамсес и Аша, а потом к ним присоединились несколько учеников из эддубы.

— Ты хорошо сделала, что отдала ему ожерелье. Умно.

Я вяло кивнула, думая, что ум тут ни при чем, просто я люблю Рамсеса. Мерит обняла меня за плечи.

— Это же не навечно, госпожа моя.

Я сжала губы.

На удаляющемся берегу виднелась только одна фигура. В красном.

— Хенуттауи, — кивнула Уосерит, проследив за моим взглядом. — Думает, что ты сдалась и теперь все только дело времени: Рамсес тебя забудет и обратит свой взгляд на Исет.

Я молилась, чтобы чаяния Хенуттауи не сбылись, но держала язык за зубами — все мои надежды были теперь в руках Уосерит.

Фивы, 1283–1282 годы до н. э.

В храме Хатор потекли однообразные дни. В предрассветной темноте меня будила Мерит, и я, полусонная, надевала чистую тунику и жгла благовония перед наосом матери. Когда от приношений оставался только пепел, я отправлялась темными залами в комнату верховной жрицы. Как и предупреждала Уосерит, мы с ней виделись редко.

Советник фараона Пасер оказался совсем не похож на наставника Пасера. Он учил меня, как правильно здороваться с шумерами, как определить, доводилось ли хеттскому воину убивать в бою:

— Если воин бреет лицо, значит, он проявил героизм в истреблении врагов.

Пасер требовал, чтобы я запоминала обычаи чужеземных народов: шумеры хоронят покойников на тростниковых циновках, ассирийцы ценят перья превыше драгоценных камней. Иногда мы целое утро говорили о политике.

— Хетты — единственная сила в мире, которая способна восстать против Египта, — объяснял Пасер. — Держава хеттов для нас важнее всего.

Я узнала все, что только можно, о царе Муваталли и о его сыне — царевиче Урхи. Они оба носят разноцветные одежды и мечи, сделанные из железа. Я рисовала карты земель, покоренных царем Муваталли, включая Угарит и Сирию.

— И еще — Кадеш, — серьезно говорил Пасер. — Он когда-то тоже принадлежал Египту. Потом фараон-еретик позволил хеттам завладеть Кадешем, и теперь в распоряжении хеттов — богатые порты, куда везут товары Северным морем[39]. Понимаешь, что это означает?

— Нам приходится искать обходные дороги для перевозки слоновой кости, меди и дерева, а хетты получают от этого большую выгоду. Но скоро все изменится, потому что фараон Сети и Рамсес вернут Кадеш!

Пасер улыбнулся.

— Верно.

— А есть какие-нибудь известия?..

— Никаких.

Каждый вечер я ждала новостей.

На двадцать седьмой день месяца хойака войско фараона возвратилось из Кадеша. Впереди бежали глашатаи с вестью о победе и списками погибших. Мерит, разбудившая меня до рассвета, сообщила, что и Рамсес, и Аша живы. Из окна восточного святилища я увидела, как на пристани собираются жрицы. Сверкали на солнце украшенные драгоценными камнями пояса, распахнутые накидки открывали груди, разрисованные хной. Ко мне подошла Алоли.

— Ты пойдешь на празднество? — спросила я.

— Верховная жрица велела остаться с тобой.

— Почему? Боится, что я убегу?

Жрица лукаво улыбнулась.

— А ты не собираешься?

— Нет, — спокойно сказала я. — Не собираюсь.

Жрицы уже плыли по реке; бирюзовые паруса ладьи Хатор почти скрылись за сикоморами. Я повернулась к Алоли.

— Помнишь, как я впервые появилась в храме?

— Конечно. Глазищи зеленые и огромные — словно у перепуганной кошки. Я даже не поверила, что ты царевна.

— Почему? — удивилась я.

— Потому что царевне Нефертари исполнилось четырнадцать, а тебе на вид было лет восемь или девять.

— Ты же сказала, что много обо мне слышала!

— Разумеется. — Алоли отошла от окна и уселась за арфу. — Я слышала, что вы с фараоном Рамсесом друзья. И когда заговорили о его скорой свадьбе, при дворе думали, что невеста — ты.

— Мне же было только тринадцать! К тому же я племянница Отступницы.

Алоли пожала плечами.

— Все думали, что Рамсес смотрит на это сквозь пальцы. Никто и представить не мог, что он посадит на трон девушку из гарема. Когда ты появилась в храме, все подумали, что ты сама не хочешь замуж.

— Нет, мне и не предлагали. Как только Рамсес стал соправителем, Хенуттауи отправилась к фараону Сети и говорила с ним про Исет. По мнению Уосерит, именно Хенуттауи протолкнула Исет на трон — в обмен на какие-то услуги. Но какие именно? — недоумевала я.

— Власть, — сразу ответила Алоли. — Золото. Имея власть и золото, Хенуттауи сможет построить самый большой в Фивах храм, больше, чем храм богини Хатор. Паломники туда пойдут хотя бы для того, чтобы полюбоваться его величием.

— Оставляя там деньги и приношения, — подхватила я. При мысли о Рамсесе у меня загорелись щеки. — Не представляю даже, что выйду замуж не за Рамсеса, а за кого-то другого.

— Тогда одной арфы недостаточно, — заметила Алоли. — Если ты намерена стать главной женой, нужно научиться угождать мужчине. — Она встала, и наручные серебряные браслеты, позвякивая, опустились ей на запястья. — У Хенуттауи в храме полно мужчин. Богатых она всегда привечает. Хеттов, ассирийцев… В храме я научилась не только служить Исиде. И ты должна знать все премудрости, которым Хенуттауи учит Исет.

— Какие? — смутилась я.

— Как ублажить мужчину… ниже пояса. Как доставить ему удовольствие. Где и как целовать.

Видно, взглядом я выдала свои мысли, потому что Алоли добавила:

— От тебя зависит, станет ли Хенуттауи править в Фивах.

1282 год до н. э.

В восемнадцатый день тота, в конце урока, Пасер положил тростниковое перо и спросил:

— Ты готова к сегодняшнему празднеству?

— Да. — Я старалась скрыть волнение. — Моя няня приготовила подношение для заупокойного храма Сети и еще одно — для…

— Я не про еду, — остановил меня Пасер. — Не сомневаюсь, что и акху фараона, и твои собственные, — сказал он с иронией, — останутся вполне довольны вашим угощением. Меня интересует, объяснили ли тебе, что посещение царского двора будет для тебя потрясением, особенно учитывая, что ты там не останешься?

— Да, — спокойно сказала я. — Уосерит предупредила, что с Рамсесом можно говорить совсем недолго.

Пасер кивнул.

— Ты не будешь пьянствовать там три ночи, как другие. — Поднявшись, он вполголоса добавил: — Разве что захочется полюбоваться на пьяную Хенуттауи.

Я хихикнула: до меня дошли слухи о старшей сестрице Уосерит.

— Нефертари, — посерьезнел Пасер, заниматься мы теперь будем реже. Фараон Рамсес станет чаще бывать в тронном зале, и я должен быть при нем. Кроме того, я уже мало что могу тебе дать. Ты превосходно знаешь все восемь языков, которые мы изучали.

Он проводил меня до дверей.

— Надеюсь, ты запомнишь совет Уосерит. Она женщина мудрая, и если кто-то и может проложить тебе путь к трону, так только она.

— А Хенуттауи? — с любопытством спросила я.

— Хенуттауи умеет хитрить и плести интриги. Она может научить Исет, как очаровать фараона, но рано или поздно эти чары сойдут на нет.

— Разве я не то же самое делаю — хитрю и хочу его очаровать?

— Держась подальше от Рамсеса? — спросил Пасер. — Нет. Ты просто напоминаешь ему о вашей дружбе, которой он сейчас лишен.

У себя в комнате я, к своему удивлению, увидела Уосерит и Алоли, которые вместе с Мерит разглядывали две пары сандалий.

— Вот эти — с толстым каблучком и золотым плетением, — решила Уосерит. — Нефертари сегодня придется долго быть на ногах… но не стоит, чтобы она напоминала пастушку, привыкшую бродить по холмам.

Алоли заговорила со мной первая:

— Ты готова?

Я кивнула, хотя понимала, что моя теплая накидка к этим сандалиям совсем не подходит. Празднество Уаг всегда начинается с паломничества к заупокойному храму фараона Сети в Фивах. После того как придворные выкажут почтение предкам фараона, им позволено отнести пищу в храмы собственных акху. У моей семьи нет храма. Каждый год я хожу посмотреть на Хоремхеба, который присвоил заупокойный храм моего деда в Джамете и приказал стесать со стен портреты моих родных — осталось только одно изображение моей матери. Мы выйдем сразу после захода солнца, и, хотя ночи сейчас теплые, в храмах холодно и сыро — без накидки не обойтись. Я посмотрела на Мерит.

— А что мне надеть?

— Верховная жрица так добра, что дает тебе свой плащ, — ответила няня.

На кровати лежало удивительное одеяние: накидка с просторными, замысловато расшитыми рукавами и капюшоном, украшенным меховой опушкой. В этом наряде, да еще и в сандалиях, выбранных Уосерит, во мраке гробниц я покажусь бело-золотым видением.

— Сегодняшнее празднество, возможно, изменит всю твою жизнь, — заметила Уосерит. — Кстати, Мерит переделала для тебя одно из моих платьев. — Жрица подняла с кровати плащ, под которым оказался ажурный наряд, сплошь из фаянсовых бусин. — Бусины как раз под цвет твоих глаз. К моему возвращению будь готова.

Уосерит удалилась, а я подошла к кровати, изумленная столь изысканным и откровенным нарядом.

— Редкостная вещь, — сказала Алоли. — Верховная жрица никому это платье не дает, даже чинить не доверяет. Подними руки.

Я скинула тунику и подняла руки. Алоли надела на меня платье, а Мерит осторожно расправила его на бедрах. Потом я набросила плащ и села перед зеркалом.

— Веки ни к чему подводить синим, — решила Мерит. — В полумраке этого будет не видно. — Она открыла баночку с золотым порошком и стала смешивать его с маслом. — Пусть не увидят твоих волос, но глаза-то заметят точно.

До самого заката Мерит покрывала мне ногти хной, приводила в порядок ступни. Из зеркала на меня глядело что-то золотисто-белое, мерцающее. Белый капюшон красиво оттенял кожу, меховая опушка обрамляла лицо.

Дверь комнаты отворилась, и послышался медленный вздох.

— Великолепно!

На гладкой меди зеркала возникло отражение Уосерит. Жрица надела длинную белую облегающую тунику с поясом из полированного лазурита и накидку, шитую нитью бирюзового цвета, схваченную у горла пряжкой в виде золотой коровы с лазуритовыми глазами. Уосерит зачесала волосы набок, и сзади виднелся острый наконечник ожерелья менат — такое носят все жрицы Хатор. Спереди на ожерелье, сделанном из фаянсовых бусин, висел золотой амулет, оберегающий от зла. Все в жрице было прекрасно — от золотых браслетов на ногах до прозрачной туники.

— До чего же ты красива! — прошептала я, вставая, и, к своему удивлению, поняла, что она столь же яркая женщина, как и ее сестра, Хенуттауи.

Уосерит сделала мне знак повернуться и придирчиво меня оглядела. Она приподняла мне подол, взглянула на мои ступни и одобрительно пробормотала:

— Постарайся не запылить. Не шаркай, ходи поаккуратнее.

Уосерит накрыла мне голову капюшоном, а Мерит расправила косы у меня на плечах.

Я смотрела на себя в зеркало и не узнавала глядевшей из него девушки. Она напоминала тех женщин, что проводят время в роскоши, сплетничают в банях и покупают украшения у дворцовых торговцев.

— Алоли, пора и тебе собираться, — сказала Уосерит. — Вы с Мерит постарались на славу.

Алоли и Мерит отправились по своим комнатам, а Уосерит села. Она явно нервничала. Гораздо позже я поняла, что ей этот год дался намного труднее, чем мне. От меня требовалось только учиться, впитывать знания, а ей приходилось все устраивать, продумывать, планировать. Она предвидела последствия возможной неудачи, а я только воображала, что понимаю. Уосерит уступила мне покои во дворце, взяла меня в храм, договорилась с Пасером, дала мне свои наряды — но взамен за свою доброту жрица ничего не требовала.

Мерит возилась с одеждой у себя в комнатушке.

— Чем же я с тобой расплачусь? — тихо спросила я жрицу.

Губы Уосерит тронула легкая улыбка.

— Я не такая, как Хенуттауи. Платить не нужно.

— Но ты потратила столько сил и времени. Почему? Чего ради?

— Ты стала взрослой и умной женщиной, — ответила жрица; мой вопрос ей, по-видимому, понравился. — Я хочу, чтобы ты заняла место Исет и чтобы Хенуттауи никогда не получила ту власть, которой домогается. Вот чего я жду, — твердо сказала она. — Мне нужно, чтобы Фивы не плясали под дудку Хенуттауи, и больше ничего.

Я чувствовала, что сказано не все, но Уосерит умолкла. «Не придет ли в один прекрасный день настоящая расплата?» — подумала я.

В храме Алоли пустилась выспрашивать у меня подробности ночных событий. Несколько дней я уходила от разговора, но в конце концов сдалась.

— Она уже беременна!

Алоли перестала играть на арфе и нахмурилась.

— Кто?

— Исет. — Я сморгнула слезу. — Носит первенца Рамсеса.

Алоли сочувственно глядела на меня.

— Может, это будет девочка, — утешила она. — Или Исет не доносит. Важнее, что сказал сам Рамсес. Он по тебе соскучился?

Я вспомнила, как Рамсес покраснел, разглядывая мой наряд из бусин, и кивнула.

— Да. Уосерит думает, что когда он вернется с войны, то решит, кого объявить главной женой. И если войско одержит победу, я должна участвовать в праздничном шествии.

Алоли захлопала в ладоши.

— Отличная новость! — Она заглянула мне в лицо. — Почему же ты не радуешься? Ведь вы с ним с детства близкие друзья. А теперь ты стала женщиной. Красивой женщиной. Чего еще он может пожелать от царицы?

— Ребенка.

— А кто сказан, что ты не родишь ему ребенка?

— Алоли, — начала я несчастным голосом, — моя мать умерла, когда меня рожала.

Жрица откинулась назад, и на ее украшениях заиграл свет масляной лампы.

— Разве боги не позаботятся о египетской царевне?

— Моя мать была царица, и боги о ней не позаботились! И потом… что, если я не хочу иметь детей?

Алоли шумно вздохнула.

— Этого хочет каждая женщина.

— И ты?

Алоли махнула рукой, словно отводя непослушную прядь.

— Кому я нужна! Мне-то царицей не стать.

— Но ты бы рискнула родить ребенка? — не унималась я.

— Думаю, да, если найдется человек, которому по карману покупать мне драгоценности, — легкомысленно сказала жрица, но, перехватив мой взгляд, серьезно добавила: — Я не шучу! В своих мечтах я никогда не представляю себя просто вдвоем с мужчиной. Я всегда мечтаю о семье. — Алоли сдвинула брови. — А ты? О чем ты мечтаешь?

Я вспыхнула.

— Ты мечтаешь о фараоне! — воскликнула она.

— Я думаю только о нас с ним… никаких детей.

— И вы с ним… в постели?

У меня горели щеки, но я кивнула.

— И ты делаешь так, как я тебя учила? — быстро уточнила жрица.

— Алоли!

— Это важно!

— Да. С тех пор как Рамсес отправился воевать, я только о нем и думаю. И в банях, и перед наосом, даже в святилище.

— Если ты мечтаешь о нем по ночам, — серьезно заметила Алоли, — то и он тоже.

Я уставилась на нее.

— Откуда ты знаешь?

— Он с тебя глаз не сводил. — Алоли широко улыбнулась. — Поверь мне, царевна. А когда он вернется, то уж постарается, чтобы мечты стали явью.

Я думала о Рамсесе — вспоминает ли он запах моих волос, подобно тому как я, закрыв глаза, вспоминаю запах его кожи? Представляет ли он себе, как мы лежим рядом, и ничто не разделяет наши тела, кроме теплого летнего ветерка? Как мы падаем на кровать, на мягкие льняные простыни, пахнущие лавандой? Я вспоминала все, чему учила меня Алоли — где целовать нежно, а где крепко, как поцелуями довести мужчину до слез. Мечты мои становились все ярче. Ночью я представляла себя в объятиях Рамсеса, а днем переживала из-за того, что происходит на юге, думала, вернется ли он в Фивы.

Если фараон возвращается с войны с победой, это означает, что боги не только смотрят на него, но и протянули ему руку помощи. Улицы Фив заполнили ликующие толпы. Горожане покупали у разносчиков медовые лепешки и гранатовое вино. Из-за холода люди носили длинные набедренные повязки, а я закуталась в подаренный Уосерит плащ. Мы с Уосерит стояли на Аллее сфинксов у храма Амона, и жрица взволнованно шепнула:

— Помни, что я тебе говорила.

— Рамсес должен прийти ко мне сам.

— Не бросайся на него, словно голодная кошка. Но если он захочет встретиться с тобой наедине, можешь согласиться.

Я удивленно посмотрела на Уосерит: раньше она такого не говорила.

— Мужчина — все равно что ивив, — сказала жрица, и мне вспомнился изнеженный песик царицы Туйи. — Корми его хорошенько, и он будет вокруг тебя крутиться. Только нужно, чтобы он понимал: даром его кормить не станут. — Жрица говорила мрачно, а я не понимала, почему она нервничает еще больше меня. — Дай ему понять: если он не примет решение, ты вернешься в храм. — Уосерит сверкнула глазами на мою золотую диадему и плащ, открывавший прозрачную тунику. — И я сильно удивлюсь, если он…

Слова ее потонули в грохоте труб и криках толпы, встречающей приближающееся войско.

На ступенях храма стояли в горделивом ожидании фараон Сети и царица Туйя, окруженные самыми важными сановниками. Из всех присутствующих, одетых в тяжелые парики и обвешанных золотыми браслетами, самый торжествующий вид имела Исет. Животик ее красиво округлялся под накидкой, грудь была напудрена перламутровой пыльцой.

Вместе со всеми я встала на цыпочки и вытянула шею — мимо катили боевые колесницы с блестящими колесами и золочеными боками. Запах лошадиного пота смешивался с ароматом роз и ладана. Толпа пришла в исступление. Кто-то вытолкнул меня вперед. Я оглянулась; Алоли, стоявшая вместе с другими жрицами, вызывающе улыбалась.

— Тебе ведь нужно, чтобы он тебя заметил?

— Ей еще нужно не попасть под колесницу, — пробурчала Мерит, вцепившись мне в плечо.

В конце аллеи появилась корона хепреш. Фараон ехал с Ашой, и оба наслаждались ликованием народа. Аша правил парой черных коней, а Рамсес вглядывался в толпу, и, когда он меня увидел, я, несмотря на холодный ветер, ощутила странный жар. Фараон Сети простер руки в приветственном жесте, и Рамсес нехотя отвел от меня взгляд. У ступеней храма он сошел с колесницы и поклонился родителям, потом медленно вытащил из ножен меч. Толпа неистово шумела: сейчас Рамсес отдаст меч победителя своей супруге Исет.

Исет ждет величайшая честь. Я изобразила улыбку и тут увидела, что Аша неотрывно смотрит в нашу сторону.

— Кто это? — прошептала Алоли.

— Аша? Главный колесничий фараона.

— Почему он так смотрит?

— Наверное, никогда не видел таких рыжих.

Волосы Алоли пылали ярче, чем у Рамсеса. Сегодня жрица нарядилась в накидку цвета бирюзы, оттенявшую ее голубые глаза, а под накидку надела тунику из тонкого, почти прозрачного полотна. Исет приняла меч, и церемония окончилась. Алоли шагнула вперед, чтобы Аша не потерял ее из виду.

— Напрасно стараешься, — заметила я. — Фараон Сети прозвал его Аша Осторожный.

— Тогда, наверное, ему нужна женщина с характером.

Я рассмеялась, но Алоли и не думала шутить.

— Это мой первый праздник во дворце, и спать я сегодня не собираюсь.

Стоял месяц хойак — слишком холодно пировать под открытым небом. Праздничное пиршество назначили в Большом зале, где всю ночь в жаровнях будут жечь корицу, а тяжелые двери закроют, чтобы не было сквозняков. В тот вечер в зале собралось много воинов; туда привели даже коней Рамсеса, украшенных цветами, но мне в глаза прежде всего бросилось, что на помосте рядом с длинным полированным столом стояли четыре трона и десятка два кресел.

Уосерит проследила за моим взглядом и кивнула.

— Ты давно здесь не была. Рамсес изменил старый обычай: самые высокопоставленные люди теперь тоже сидят на помосте.

— Наверху, на помосте? А почему?

— Не понимаешь? Исет оказалась не такой уж интересной собеседницей. О чем ему с ней изо дня в день говорить? Рамсес посадил за свой стол советников и чужеземных посланников. Придворные сидят внизу, рядом с помостом, а ближайшие друзья, советники и самые важные гости Рамсеса — вместе с ним.

Рамсеса за столом еще не было. Я представила, как он одевается у себя в покоях, снимает доспехи, надевает длинную набедренную повязку, теплую накидку. Он, наверное, снимет высокую и неудобную корону хепреш и наденет голубую с золотом корону немес. А что потом? Заговорит ли он со мной во время обеда? Или он теперь никого не замечает, кроме своей беременной жены?

— Никогда такого не видела, — пробормотала Алоли.

Я и забыла, что она впервые в Большом зале. В каждом углу играли арфы, в теплом воздухе витали ароматы жареного мяса и вина. Женщины надели лучшие украшения, и, когда стемнеет и зажгут светильники, на тяжелых золотых ожерельях засверкают блики огня. В натертых до блеска полах отражались тысячи обутых в сандалии ног — люди ходили, танцевали, незаметно касались друг друга под столами.

Мы пробирались к помосту через переполненный зал, и тут кто-то дотронулся до моего плеча. Я обернулась и увидела Рамсеса: повязка-схенти, вышитая золотыми нитями и расписанная изображениями боевых колесниц, доходила до щиколоток, талию перехватывал широкий ремень, а ниже золотого нагрудного украшения розовел свежий боевой шрам. При виде шрама я чуть не вскрикнула, но Рамсес прижал палец к губам. Я посмотрела на Уосерит, и она немедля взяла Алоли за руку и повела вперед.

Рамсес не мог отвести от меня взгляда.

— Это правда, — шепнул он.

Мы стояли очень близко друг к другу; я могла дотронуться до его скульптурно очерченного лица с мощными челюстями.

— Что — «правда»?

— Ты такая же красивая, какой я тебя запомнил. — У него участилось дыхание. — Быть может, я для тебя просто друг, но в разлуке я только о тебе и думал. Нам нужно было подавлять мятеж, отыскивать в пустыне воду, а я не мог отделаться от мысли о том, что ты решила запереться в храме Хатор. Неферт, — страстно добавил он, — нельзя тебе жить в храме!

Мне хотелось закрыть глаза и укрыться в его объятиях, но за нами наблюдал весь двор.

— Где же мое место, если не в храме?

Я затаила дыхание, ожидая желанного ответа. Рамсес обнял меня и прижался губами к моим губам.

— Твое место — рядом со мной. Будешь моей царицей.

Позабыв обо всех — придворные уже начали пировать, — мы устремились в покои Рамсеса. В его комнате было прибрано, пол, выложенный белыми и голубыми плитами, натерт до блеска. На низеньком столике стопкой лежали клинописные таблички, а на доске для игры в сенет, которой не пользовались, наверное, несколько месяцев, стояли фигурки.

Рамсес запер дверь, взял меня за руку и повел к своему ложу. На миг он остановился и прошептал:

— Желаешь ли ты меня так же, как я тебя?

В ответ я коснулась губами его рта, а потом поцеловала так, как мечтала поцеловать все эти ночи, что он провел в Нубии. Мы упали на расстеленную постель, и празднество в честь победы нас больше не интересовало.

— Неферт… — Рамсес оперся руками на ложе и оказался надо мной.

Я потянулась к нему и провела рукой по его телу — как учила меня Алоли. Рамсес прикрыл глаза, а я легко коснулась пальцем его паха.

— Хочу знать, какой у тебя вкус, — прошептала я.

Он перевернулся на спину, и я стала водить языком по его телу, сначала по бедрам, потом по груди, вокруг незажившего шрама. Рамсес прижал ладони к моей груди, и у меня затвердели соски. Я опустилась ниже, и он застонал.

— Разденься, Неферт, прошу тебя.

Я встала на колени, медленно сняла накидку, потом тунику, парик — и теперь наготу мою прикрывали только волосы.

— Ты еще красивее, чем я думал, — выдохнул Рамсес, и я залилась краской.

Хенуттауи — вот кого я всегда считала красавицей. И Исет. Теперь же, стараясь принять позу, наиболее благоприятную, по словам Алоли, для зачатия, я подумала: «А вдруг я и вправду красива?» Рамсес дышал часто-часто, и, когда я оказалась над ним, он, стремясь проникнуть в меня, рванулся мне навстречу.

Я сотни раз мечтала о том, как буду с Рамсесом, но теперь позабыла все, чему учила меня Алоли. Единственное, что я понимала и чувствовала, — это его тело, прижавшееся к моему, вкус его кожи, и нечто, ранее не испытанное — боль, переходящая в наслаждение. И когда Рамсес полностью излился в меня, я взглянула на простыни. Отныне я не девственница.

В янтарных лучах заката Рамсес гладил мое лицо. Наше полузабытье прервал тяжелый стук в дверь. Мы вскочили и бросились к одеяниям, разбросанным вокруг ложа.

— Государь! — позвал кто-то. — Пир давно начался, фараон желает знать, где ты.

— Долго он уже стучит? — воскликнула я.

— Какое-то время стучит, — рассмеялся Рамсес и обнял меня. — Возвращайся в свои покои во дворце. В храме тебе делать нечего.

— Нужно спросить у Уосерит, — сказала я с напускным смирением.

— Забудь ты про нее. Если я сделаю тебя своей женой, она не сможет тебя забрать. Я без тебя не могу. — Он приложил ладонь к моей груди. — Ты нужна мне здесь.

— А ты нужен в Большом зале, — поддразнила я.

На озере в Малькате теснились высокие корабли фараона. Под реющими на ветру бело-голубыми флагами толпа слуг готовилась к отплытию: на борт корабля погрузили изваяние фараона, заботливо завернутое в полотно, и огромные сундуки, каждый из которых с трудом поднимали на шесты четверо носильщиков. Слуги, писцы, носители опахал, носители сандалий, даже посланники — все устремились в Аварис, откуда Сети будет править Нижним Египтом; Рамсес же останется в Фивах, чтобы править Верхним Египтом.

— А я думала, фараон объявит об отъезде только сегодня.

— Официально — да, — ответила Уосерит.

— Но придворные уже знают?

— Разумеется. Только ведь нужно еще сообщить народу. Мой брат сегодня в тронном зале сделает объявление, а писцы развесят новость на дверях каждого храма.

Уосерит приказала гребцам доставить мои вещи во дворец, а няня передала корзину с Тефером молоденькой служанке, которая обещала отнести его в покои, отданные мне верховной жрицей. Проходя через высокие врата Малькаты, Мерит шепнула:

— Перестань трястись.

Я крутила в руках завязки своего пояса.

— От тебя уже ничего не зависит, — добавила она. — Отныне все в руках богов.

Во дворце царило напряжение — словно все знали, о чем собирается говорить Рамсес и как отнесутся к этому сановники и верховная жрица Исиды. Придворные потихоньку поглядывали в мою сторону, а какая-то служанка даже опустила на пол тяжелую корзину с бельем и проводила нас взглядом. В приемной комнате рядом с тронным залом Уосерит распорядилась:

— Жди здесь, пока о тебе не объявит глашатай.

Мы уселись на скамью из черного дерева с ножками в виде лебединых голов.

— Сегодня есть просители?

— Нет, всех выпроводили. Мой брат займется своими делами.

— А Исет? — быстро спросила я.

Жрица презрительно фыркнула.

— Раз просителей нет, ей там делать нечего. Наверное, красит ногти или принимает ванну.

Уосерит потянула на себя тяжелую бронзовую дверь и оставила ее открытой. Я посмотрела на Мерит.

— Вот почему мы приехали так поздно, — прошептала она.

Уосерит удалось оказаться в приемной последней. Жрица оставила двери открытыми, чтобы мы слышали, что происходит в тронном зале. Лица стражников ничего не выражали. «Интересно, за бесстрастие страже тоже платят?» — подумала я и, не поднимаясь со скамьи, заглянула в дверной проем. Огромный тронный зал, именно такой, как описывали Пасер и Уосерит, поражал своим величием. Своды поддерживал целый лес колонн, за высокими окнами виднелись вершины холмов к западу от Фив.

Рамсес сидел между родителями. Ниже, за столом вместе с сановниками и почетными гостями, виднелось красное платье Хенуттауи. Жрица сидела к нам спиной. Вход в зал был виден только сидящим на возвышении, и только они могли заметить, что двери не закрыты. Однако сегодня никого не интересовало происходящее за пределами зала.

Сначала разговаривали все, и мы ничего толком не слышали. Наконец фараон стукнул об пол жезлом[45], и наступила тишина. Всем сообщили, что фараон Сети и царица Туйя через два дня, в тринадцатый день месяца хойак, отбывают в Аварис. Затем фараон объявил придворному скульптору, какие изображения следует высечь на стеле у Карнака, чтобы люди знали о переезде двора Сети в Аварис. Сначала — флот фараона, причем сам фараон и царица стоят на носу корабля в золотых коронах. Следующая сцена — фараон стоит на причале Авариса.

Скульптор записывал пожелания фараона, и на минуту наступило молчание. Потом к Сети обратился Пасер:

— Государь, твой сын хочет высказать тебе просьбу.

Придворные заерзали, в наступившей неловкой тишине зазвенели золотые браслеты. Все знали, о чем намерен просить Рамсес, и Хенуттауи постаралась не пропустить приема в тронном зале. Рядом с ней я заметила леопардовую шкуру верховного жреца. Рахотеп сидел ко мне спиной, но я вполне представляла, как он ворочает своим красным глазом, как растягивает губы в улыбке гиены.

Рамсес поднялся с трона.

— Отец, — торжественно начал он, — через два дня ты отбудешь из Малькаты в дом своего отца — Пер-Рамсес. Пока ты здесь, хочу попросить твоего разрешения жениться на царевне Нефертари.

По залу стал растекаться шепоток. Я представила себе прекрасное лицо Хенуттауи, неподвижное, словно погребальная маска. Наверное, Рамсес смотрел на нее, когда произносил следующие слова:

— Я уже сделал своей женой Исет. И хотя я люблю ее, я также люблю и Нефертари. Царевна Нефертари прекрасно образованна, она знает восемь языков, и ее знания весьма пригодятся для управления страной. Она…

— Племянница Отступницы! — продолжила Хенуттауи.

Рамсес с жаром возразил:

— Это было много лет назад!

— Не так уж много, чтобы народ все позабыл. — Советник фараона Небамон вышел вперед. — Государь, для выбора достойной супруги одной любви мало.

— К счастью, Нефертари еще и умна — достаточно умна, чтобы сидеть на троне, — ответил Рамсес.

Придворные начали переговариваться, и фараон Сети поднял жезл и дважды ударил в пол.

— Небамон и Хенуттауи, вас мы услышали. Что скажет мой советник Анемро?

Анемро поднялся и почтительно сказал фараону:

— Я согласен с верховной жрицей Исиды. Если смотреть в будущее, то провозглашение царевны Нефертари главной супругой может поставить под угрозу само царствование фараона Рамсеса.

Верховный жрец Амона между тем хранил молчание.

Рамсес решительно продолжил:

— Что думает советник Пасер?

Пасер встал и был первым, кто высказался в мою защиту.

— Я не вижу никакой угрозы в том, что царевна Нефертари станет супругой фараона.

— И я тоже, — веско сказала Уосерит.

Наконец заговорил Рахотеп:

— Несмотря на то, что ее семья погубила моего отца и отвернулась от египетских богов? Неужели все забыто? В ее жилах течет кровь безбожников!

Фараон Сети снова ударил жезлом и произнес:

— Я считаю царевну Нефертари своей дочерью. Мне безразлично, какая кровь течет в ее жилах…

— Зато народу это не безразлично, — перебила брата Хенуттауи. Она уже поняла, что Сети разрешит Рамсесу жениться, и быстро сказала: — Пусть Рамсес хотя бы не торопится с выбором главной жены. — Хенуттауи повернулась к Рамсесу, и теперь я видела ее лицо. — Посмотри сначала, как примет твою женитьбу народ. Подожди до окончания свадебной церемонии — ради своего мирного и долгого правления.

— Я опасаюсь мятежа, — добавил Рахотеп.

— Подожди, — повторила Хенуттауи, — и тогда, если ты пожелаешь объявить ее главной супругой вместо Исет…

— Почему «вместо Исет»? — быстро спросил Рамсес.

— Если ты пожелаешь объявить главной супругой ее, а не Исет, — поправилась Хенуттауи, — отпразднуем сразу два события.

Фараон Сети вздохнул.

— Выбор главной жены можно отложить. Но что думает обо всем этом сама Нефертари? Надеюсь, ты не намерен жениться на ней против ее воли?

— Позови ее, — предложил Рамсес, — и она скажет сама.

Я посмотрела на Мерит, и няня стала поспешно поправлять мой парик. Увидев, что дверь открыта, глашатай взглянул на стражников, потом на нас. Мы быстро встали.

— Тебя ожидают в тронном зале, — сказал он.

Мы миновали огромные бронзовые двери и вошли в зал, размеры которого повергали в трепет. Даже искусный макет, что показывал мне Пасер, не передавал истинного величия этого помещения. Здесь, вместе с Нефертити, сидела моя мать, когда ей было столько лет, сколько мне сейчас, и позже — когда правила вместе с фараоном Хоремхебом. Я разглядывала блестящие плиты, высокие сводчатые потолки, рисунки на колоннах, изображающие победы предыдущих фараонов. Вокруг досок для игры в сенет стояли кресла из черного дерева, инкрустированные слоновой костью. Я представила себе, как здесь рассаживаются придворные, разговаривают, смеются, всегда готовые развеселить фараона, если он заскучает.

Мы вошли в зал под пристальными взглядами Хенуттауи и Уосерит. Как только мы приблизились к трону, возбужденный шепот среди придворных стал громче. Придворные облепили возвышение так, что оно стало похоже на виноградную гроздь. Мы почтительно простерли к фараону руки и поклонились. Выпрямившись, я встретилась взглядом с Рамсесом.

— Приветствую царевну Нефертари, — улыбнулся фараон Сети. — Итак, ты вернулась в Малькату, чтобы выйти замуж за Рамсеса. — Сети подался вперед. — Скажи мне, ты сама-то этого желаешь?

Я закрыла глаза и, кивнув, прошептала:

— Больше всего на свете.

— Ты уверена? Мой сын умеет убеждать. Если ты боишься задеть его чувства, признайся честно — он стерпит.

— Ему ничего не придется терпеть, кроме моей сильной любви.

— Как славно! — Хенуттауи захлопала в ладоши. — Если мы не найдем исполнительницы для представления в честь бога Осириса, будем знать, к кому обратиться.

— Это не представление, — твердо сказала я.

Что-то в моем голосе заставило фараона Сети выпрямиться и пристально взглянуть на меня. Я надеялась, что по моим глазам он поймет: я говорю серьезно.

— Пусть они поженятся, — махнул рукой Сети, и я с облегчением выдохнула.

Рамсес шагнул с помоста вниз и крепко взял меня за руку. Это не сон! Мы поженимся!

— Подумай, брат мой, что скажет народ! — пронзительно крикнула Хенуттауи. — Подумай, что ты делаешь!

— Коронации не будет, — уступил Сети. — До поры. Только свадьба.

Уосерит спросила:

— Чем тебе не угодила царевна, Хенуттауи?

Хенуттауи ответила с пугающей лаской в голосе:

— Наверное, она слишком честолюбива и хитра. Умница Нефертари, которая была гусеницей, а теперь вдруг превратилась в бабочку.

— Довольно! — не выдержал фараон и посмотрел на верховного жреца. — Я желаю, чтобы они сочетались браком до моего отъезда в Аварис. Приготовьте все, как полагается.

Рахотеп шагнул вперед, отразив лысиной полуденное солнце, и спросил:

— За два дня? Быть может, государю лучше дождаться благоприятного месяца фармути?

«Когда Исет родит ребенка», — подумала я.

— Свадьба будет завтра, — сказал Рамсес. — Если в храме Амона подготовиться не успеют, то успеют в храме Хатор или Исиды.

Верховный жрец слегка побледнел.

— В храме Амона все будет готово, государь.

Придворные загомонили, но Сети поднялся и стукнул жезлом.

— Я объявляю следующее: завтра состоится свадьба фараона Рамсеса и царевны Нефертари.

Тут впервые подала голос царица Туйя:

— Я не понимаю, к чему нам так спешить!

— Потому что если не завтра, то когда же? — спросил Сети. — Когда богам будет угодно вновь увидеть нас в Фивах? Или ты предлагаешь пропустить свадьбу нашего сына?

Пальцы Туйи сжали ошейник Аджо.

— Думаю, это будет не единственная его свадьба, которую мы пропустим.

— Наверное, так. Но мы не можем пропустить его свадьбу с египетской царевной.

Туйя с несчастным видом откинулась на спинку трона, опустила руку на голову Аджо, и песик радостно завилял хвостом.

— И она покажется народу? — спросила Хенуттауи. — Если Нефертари станет царицей, ей придется пройти по городу, чтобы показаться своим подданным.

Уосерит посмотрела на брата.

— Нефертари можно с этим не спешить.

— Почему же? — Сети нахмурился. — Пусть привыкают видеть ее рядом с Рамсесом.

Меня переполняло счастье, и я не сразу поняла, какую западню устроила мне Хенуттауи.

Обсуждение закончилось; мы вышли из зала, и Рамсес обнял меня.

— Завтра в тронном зале ты будешь сидеть рядом со мной, и никто не посмеет сказать против тебя ни единого слова.

Я была наивна, полна надежд и верила ему, хотя и знала, что думают придворные: раз в моих жилах течет кровь моей тетки, то на троне окажется еще одна вероотступница.

К нам подошла Мерит. Лицо у нее так и сияло.

— Поздравляю тебя, государь. Амон обязательно благословит ваш союз.

— Спасибо, няня. Я хотел бы взять Нефертари с собой — смотреть состязания на арене. Как ты думаешь?

— Да когда же мы все успеем?! — закричала Мерит.

Рамсес засмеялся; он, ясное дело, и не ждал, что моя няня согласится.

— Нужно заняться и нарядом, и париком, нужно краску малахитовую…

— Похоже, меня не отпустят.

Рамсес обнял меня за талию и тихонько спросил:

— Можно, ночью я приду к тебе?

На нас смотрели придворные, но я заставила себя не оглядываться. «На нас всегда будут смотреть, — сказала я себе. — Мне не придется наслаждаться его поцелуями, когда я захочу. На нас будут смотреть тысячи глаз, и к этому нужно привыкнуть. Такова цена любви фараона».

— Конечно, приходи.

Я шла по залам вместе с няней и Уосерит, и нас провожали сотни глаз, в том числе и глаза Хенуттауи. Я широко улыбалась. Будь я простолюдинкой, что выходит замуж за сына какого-нибудь земледельца, мои родные никогда бы не позволили будущему мужу забраться ко мне в постель, покуда он не перенесет меня на руках через порог своего дома. Но Рамсес — фараон. Он поступает, как хочет. Приходя в мои покои до свадьбы, он показывает всему двору, что не следует упускать ни единой возможности поскорее зачать со мной наследника.

В тот вечер в Большом зале собрался весь двор, чтобы посмотреть на гусеницу, ставшую бабочкой. Всем хотелось увидеть племянницу царицы-еретички, девушку, которую Рамсес решил взять в жены.

Слуга провел меня вдоль большого натертого до блеска стола на помосте и усадил между Рамсесом и Уосерит. Исет расположилась рядом с царицей Туйей. Исет не хватило разума притвориться веселой, и мне стало ее жаль. Ей бы торжествовать, ведь она носит первенца Рамсеса, а она сидела с кислым, как лимон, видом. Может, Рамсес оказался не таким мужем, как ей хотелось? Исет любит изысканные драгоценности, отороченные мехом наряды… что у нее общего с Рамсесом? В отличие от Исет, которая сидела мрачнее тучи, Хенуттауи была на высоте. Над ее остротами все смеялись, а как только жрица заметила меня, то весело объявила:

— Вот и наша бабочка!

Рамсес, однако, уловил в ее голосе насмешку.

— Нефертари и впрямь словно бабочка, — заметил он. — Целый год пряталась, а потом выпорхнула — и оказалась еще прекраснее и мудрее.

— Когда Нефертари сообщила мне о своем решении стать жрицей Хатор, я огорчилась, что в Фивах ей не нашлось места. — Уосерит повернулась к сестре. — А теперь место для нее все-таки нашлось, да еще и самое высокое.

Улыбка Хенуттауи угасла Рахотеп тоже был сильно уязвлен.

— Давайте поднимем чаши, — сказала Уосерит. Она подняла свою, и все за столом последовали ее примеру. — За царевну Нефертари!

— За супругу фараона! — подхватил Анемро, а я подумала: «За которую?»

— Будем надеяться, что текущая в ее жилах кровь безбожников не даст себя знать.

На этот раз Хенуттауи зашла слишком далеко. Сети крепко сжал чашу.

— Из Нефертари такая же безбожница, как из тебя. Не сомневаюсь, что в тронном зале она будет принимать верные решения. Пусть народ ее не слишком любит, зато она уж точно не глупа!

Все присутствующие понимали, на кого намекает фараон, но взглянуть в сторону Исет никто не посмел.

Царица Туйя покачала головой, а Рамсес с негодованием произнес:

— И еще: Нефертари — моя супруга!

Фараон Сети больше ничего не сказал.

Вскоре принесли блюда с дымящейся жареной утятиной.

Рамсес повернулся ко мне:

— Прости, что так вышло.

Я улыбнулась так, как Уосерит учила меня улыбаться, когда нужно скрыть разочарование, и сказала:

— Наверное, все ждут твоего слова.

Рамсес взглянул на отца, тот кивнул, и Рамсес поднялся. В зале воцарилась тишина.

— Это празднество посвящается фараону Сети Великому, возлюбленному сыну Амона и завоевателю многих земель.

Присутствующие разразились приветственными криками. Рамсес произнес:

— Да хранят вас боги на пути в Аварис, как сохранят они радостный союз, который мы заключим перед вашим путешествием.

Среди колонн возобновились радостные возгласы, ибо со стороны придворных было бы глупо вести себя иначе. «Многие ли, — думала я, — столь же "искренни", как верховный жрец Амона? У скольких из них отцы и деды убиты по приказу Эхнатона и Нефертити?»

Крики еще не смолкли, когда Сети склонился ко мне и прошептал:

— Я подвергаю тебя опасности, но в целом Египте я никого больше не желал бы видеть на троне рядом с моим сыном. Знаешь, будь Пили жива, у нее тоже сейчас пришла бы пора замужества. Вы плыли бы в свадебных ладьях, как две сестры.

Сети погладил мою руку, и я поняла, почему он всегда был со мною так ласков.

— Спасибо. Я постараюсь тебя не разочаровать.

Я положила ладонь поверх его руки.

Фараон улыбался, но не мне. Его взгляд устремился вдаль; гораздо позже я поняла, что свадьба сына была для него событием не только радостным, но и печальным. Любой отец в таких случаях думает о счастливом будущем и одновременно вспоминает о тех родных, которые не могут в этот день радоваться вместе с ним. Когда сын готов дать жизнь своим наследникам, заставляя гончарный круг Хнума вертеться все быстрее, старый отец начинает понимать, что его собственный круг отныне замедляет ход. Но тогда я была слишком юной и не думала о таких вещах.

Вместо торжественного отплытия фараона получилась скромная церемония прощания на пристани. Быть может, неприязнь придворных ко мне перешла и на Сети — ведь он позволил сыну взять меня в жены, хотя и знал, что, продлись в Фивах засуха или случись мор, обвинят, скорее всего, меня. Царица Туйя, обнимая сына, едва сдерживала слезы, Рамсес хранил торжественное выражение лица. Кто знает, что случится, когда уйдет флотилия Сети; за криками чаек я расслышала, как он сказал Рамсесу:

— Половина войска остается у тебя. Если пройдет только слух о мятеже…

— Мятежа не будет.

— Пусть твои люди все время ходят по городу, — не успокаивался Сети. — Здесь остаются четыре советника. Пошли одного походить по улицам, послушать, что болтают в народе. Теперь Фивы — твоя столица.

Позади него в темнеющем небе светился, словно жемчужина, дворец Мальката.

— Пусть твое царствование прославит этот город. Нужно восстановить храм в Луксоре, дабы народ видел: для тебя нет ничего важнее почитания богов. — Сети поманил меня пальцем с драгоценным перстнем. — Малышка Нефертари!

Я крепко обняла фараона.

— Будь осторожна на восточном берегу. Будь терпелива с людьми.

— Постараюсь, — пообещала я.

Сети взял меня за руку и отвел в сторонку. «Он, конечно, хочет поговорить о том, что случилось вчера в городе», — подумала я. Но фараон заговорщицки прошептал:

— Заботься о моем сыне. Рамсес такой безрассудный, и рядом должен быть кто-то благоразумный.

Я вспыхнула.

— Наверное, тут больше подойдет Аша…

— Аша будет оберегать моего сына в сражении. А я опасаюсь дворцовых интриг. Не все живут по законам богини Маат[48]. Я знаю, за этими зелеными глазищами кроется разум, который все отлично понимает.

Сети отступил; я шагнула к Туйе, чтобы обнять ее на прощание, и Аджо дернулся на поводке и злобно клацнул зубами.

— Ну все, все, — отстранила меня Туйя. Послав мне из-под своего нубийского парика долгий взгляд, она добавила: — Он больше ни на кого не лает.

Загремели трубы, воздух наполнился звоном систров. Сети и Туйя поднялись на ладью и махали нам.

Рамсес и я помахали в ответ.

— И что чувствует полновластный повелитель Фив? — раздался позади голос Исет.

Рамсес посмотрел на нее, словно хотел спросить, как она додумалась задать такой вопрос.

— Одиночество, — сказал он.

До приема в тронном зале оставался еще час. Мы вернулись во дворец; Рамсес взял меня за руку, и все сразу поняли, куда мы пойдем. В конце концов, мы только вчера поженились!

Когда Мерит постучала в нашу дверь и сообщила, что просители собираются, Рамсес уже не чувствовал себя таким одиноким. Держась за руки, мы отправились в тронный зал, где глашатаи возвестили наше появление.

В зале собрался весь двор. Придворные у курильниц играли в бабки, вокруг возвышения музыканты исполняли мелодию на лирах и двойных флейтах. В дальнем углу смеялись женщины; несколько стариков в отороченных мехом одеждах играли в сенет. Все это больше походило на какое-то празднество, чем на прием, где решаются государственные дела. Я опешила.

— Здесь всегда так весело?

— Пока не начнется прием, — рассмеялся Рамсес.

— А куда все денутся?

— Большинство останется здесь. Музыканты уйдут, все замолчат.

За столами посреди зала сидели советники. При нашем появлении они встали; я кивнула Пасеру.

— Приветствую тебя, государь, приветствую тебя, царевна Нефертари, — бормотали сановники.

Увидев красный глаз Рахотепа, я подумала: «Верховный жрец пошлет мне самые запутанные дела. Он непременно постарается поставить меня в глупое положение».

Исет в новом широком оплечье восседала на троне. Теплую накидку она распахнула, выставляя напоказ растущий живот. «Пять месяцев, — подумала я. — Осталось только четыре. Если она родит до того, как будет названа главная жена, ее сын будет считаться наследником трона — если Рамсес не объявит свою волю». Я знала, что все смотрят на меня, и поднималась на возвышение очень осторожно. Троны стояли близко друг к другу, и Рамсес мог при желании протянуть руки и коснуться обеих жен. Никогда в истории Египта рядом с троном фараона не стояло сразу двух тронов для жен-соперниц.

— Вы готовы? — обратился Рамсес к нам обеим, и я кивнула. Он ударил жезлом об пол и объявил: — Пригласите посетителей.

Придворные ринулись выполнять приказ. Широкие двери, что вели во внутренний двор, открыли настежь и ввели первых просителей.

Трое вошедших подошли к столу визирей и протянули свитки. Пасер, Рахотеп и Анемро прочли прошения и сделали внизу пометки. Просители приблизились, и самый старший с поклоном протянул мне свой свиток.

— Госпоже Нефертари, — объявил он. На свитке был нарисован знак моей семьи, но сделал это не Пасер. Старик смотрел на меня с явным недоверием. — Я просил, чтобы мое дело разбирала госпожа Исет, однако верховный жрец послал меня к тебе. Я так просил, а…

— Просил или не просил, все равно рассматривать твою жалобу буду я.

Уосерит наставляла меня, что если я позволю хоть одному просителю обращаться со мной так, словно я по положению ниже Исет, то, выйдя из дворца, он немедля разболтает об этом тем, кто дожидается своей очереди. Я посмотрела в развернутый свиток. Старик просил позволения войти в храм Амона в Карнаке. Простолюдинов туда не допускали, а он добивался особого разрешения, хотел поговорить с верховным жрецом.

— Зачем тебе нужно в храм? — спокойно спросила я.

— Дочка у меня хворает. Сделал я приношения, да, видно, мало.

Прищурившись, старик смотрел, как я беру тростниковое перо и пишу на свитке.

— Можешь войти в храм, — сказала я.

Старик отступил назад, словно хотел меня рассмотреть.

— Я жил тогда в Амарне, — заявил он. — Видел, как Еретик разбивал статуи Амона и убивал жрецов.

Я крепко сжала перо.

— А при чем здесь я?

Старик пристально смотрел мне в глаза.

— Уж больно ты похожа на свою тетку.

Я подавила желание спросить, чем именно. Что у нас общего: нос, губы, скулы, телосложение? Впрочем, я понимала, к чему он клонит, и потому просто протянула ему свиток и хмуро сказала:

— Ступай. Ступай, пока я не передумала.

Рамсес смотрел не на своего посетителя, а на меня, и во взгляде его было лишь сочувствие, а не гордость за меня. Внутри у меня все пылало.

— Следующий!

«Что бы ни случилось — улыбайся!» — говорила Уосерит.

Ко мне приблизился крестьянин, и я ласково улыбнулась. Он протянул свой папирус. Я прочитала и взглянула на пришедшего. На нем была повязка в аккуратную складку, сандалии не соломенные, а кожаные.

— Ты пришел из Фив требовать, чтобы тебе позволили брать воду из колодца твоего соседа? С какой стати сосед должен давать тебе воду?

— А его коровы пасутся на моих полях. Должен же я что-то за это иметь. У меня-то колодца нет.

— Если он не дает тебе воды, не пускай его коров пастись.

— Да мой сынок согласен и скотину уморить. Лишь бы мне назло сделать!

Я откинулась на спинку трона.

— Так сосед — твой сын?

— Дал я ему кусок земли, когда он женился, а он теперь меня туда не пускает, хотя там колодец. А все из-за жены своей!

— Почему из-за жены?

— Да невзлюбила она меня! Я сыну говорил, что такую потаскуху не приму, а он все одно женился. Вот она теперь меня и изводит!

Советники прислушивались к нашему разговору, но я поборола искушение посмотреть, кто направил ко мне этого жалобщика.

— В чем провинилась твоя сноха? Отчего ты считаешь ее развратницей?

— Да она с половиной Фив переспала, всякому ясно! Нарожала моему сыну наследников неведомо от кого, а теперь не пускает меня на мою же землю.

— А ты уже переписал землю на сына? — спросила я.

— Отдал я ему.

— Но не письменно?

Крестьянин явно не понимал, о чем речь.

— Твоего обещания недостаточно. Это должно быть записано.

Жалобщик радостно осклабился.

— Ничего я такого не писал!

— Тогда колодец твой, — твердо сказала я. — А снохе придется потерпеть — пока ты не перепишешь участок на сына или он не наживет себе собственную землю.

Лицо старика выражало настоящее изумление. Я взяла тростниковое перо, записала внизу свитка свое решение и протянула крестьянину папирус. Проситель настороженно посмотрел на меня.

— А ты… Ты не такая, как болтают.

«Так будет каждый день, — сказала я себе. — Всю оставшуюся жизнь со мной будут разговаривать как с племянницей Отступницы. И если я не заставлю их относиться ко мне по-другому, ничего не изменится».

Ко мне подошел третий проситель, а у меня уже заболела от напряжения спина. Он протянул мне свиток, и я пробежала его глазами.

— Расскажи мне все полностью, — велела я.

Юноша затряс головой и с сильнейшим акцентом пробубнил:

— Я просил дозволения обратиться к фараону, потому что он знает мой язык, а советник Пасер послал меня к тебе.

— Чем же я тебе не угодила? — поинтересовалась я на хурритском языке.

Чужеземец отступил назад.

— Ты знаешь наш язык! — прошептал он.

— Так зачем ты пришел?

На каждого просителя, взиравшего на меня с недоверием, приходился другой — из Вавилона, Ассирии, Нубии — чужеземец, язык которого я знала. К концу дня я уже ловила на себе заинтересованные взгляды визирей. Я старалась сидеть прямо. Даже без подписи на свитках я догадывалась, кто из советников направил мне каждого просителя. Чужеземцев посылал ко мне Пасер, а самых вздорных и сварливых просителей — Рахотеп.

Где-то заиграла труба, и в зале началось какое-то оживление. Слуги внесли стол и расставили вокруг него кресла с подушками на сиденьях.

Я повернулась к Рамсесу.

— К чему они готовятся?

— Не видишь разве? С просителями на сегодня кончено, — ответила Исет.

Рамсес, не обращая на нее внимания, тихо объяснил:

— В полдень прием заканчивается, и мы обсуждаем государственные дела.

Оставшихся посетителей выпроводили, а в небольшую боковую дверь вошли несколько женщин. Среди них были Хенуттауи и Уосерит, но друг на друга они не смотрели. «Словно пара коней в шорах», — подумалось мне. Все уселись вокруг стола, и Рамсес ударил жезлом об пол.

— Приступаем к обсуждению, — объявил он. — Пригласите зодчего Пенра.

Вошел Пенра — крепкий человек с узкой выдающейся нижней челюстью и прямым носом, который на всяком другом лице казался бы слишком большим. На нем была перетянутая желтой лентой длинная набедренная повязка, на груди — золотое украшение, подарок фараона Сети. Пенра походил скорее на воина, чем на зодчего. Он с достоинством поклонился и, не теряя времени, развернул свиток.

— Государь, ты затеял дело, которого не выполнял еще ни один зодчий: внутренний двор храма в Луксоре со столь высокими обелисками, чтобы сами боги могли их коснуться. Я изобразил для тебя, как я это вижу.

Пенра передал свиток Рамсесу и тут же достал из висевшей на плече сумки еще два и вручил их мне и Исет.

Я развернула папирус. Рисунок зодчего был прекрасен: из розового песка вздымались известняковые колонны, покрытые рельефами и письменами.

— Что это? — надменно спросила Исет. Она посмотрела на Рамсеса. — Я думала, что сначала нужно сделать пристройки во дворце.

Рамсес покачал головой, и на его широких плечах шелохнулись концы немеса.

— Ты же слышала — мой отец велел восстановить луксорский храм.

— Но живем-то мы во дворце, а не в храме, — не унималась Исет. — А как же родильный покой для нашего наследника?

Рамсес вздохнул:

— Во дворце есть родильный покой. Народ должен видеть, что для меня превыше всего — почтить Амона.

— Все еще помнят, чем кончилось, когда некий фараон строил все только для себя, — вставил Рахотеп.

Исет взглянула в сторону Хенуттауи.

— Тогда, быть может, перестроить храм Исиды?

Рамсес не понимал ее упрямства.

— Но ведь мой дед его уже перестроил!

— Это было много лет назад. Храм Хатор с тех пор перестраивали. Народу важно знать, что фараон чтит Исиду не меньше, чем Хатор!

Рахотеп кивнул и выразительно посмотрел на Исет.

Такая настойчивость только озадачила Рамсеса.

— Понадобится много времени и денег, — коротко ответил он. — Если смогу, я восстановлю все храмы — отсюда до Мемфиса, но первым будет храм Амона.

Исет поняла, что проиграла.

— Хорошо, значит, луксорский храм… — Исет погладила пальцами руку Рамсеса, и жест у нее получился какой-то похотливый. — Подумай, если храм восстановят к месяцу тоту, твой отец увидит его, когда прибудет на празднество Уаг.

Это Рамсесу и хотелось услышать. Он выпрямился, держа в руках папирус.

— А здесь вы хотите что-нибудь изменить? — спросил он, обращаясь к нам обеим.

Исет быстро сказала:

— Я бы не стала ничего менять.

— А мне хотелось бы.

Окружающие выжидательно смотрели на меня. Проект Пенра был очень хорош: рядом с воротами два обелиска во славу правления Рамсеса пронзали небо. Но мне хотелось добавить что-то, что напоминало бы о деяниях фараона. Если они нигде не будут записаны, то откуда людям, которые будут жить через сто лет, узнать о том, как правил Рамсес? Время может уничтожить ворота дворца, но каменный храм Амона простоит вечность.

— Думаю, здесь неплохо бы построить пилоны, — сказала я. — Есть ведь рядом с карнакским храмом стела для записи важнейших событий. Так почему же не поставить такую и в Луксоре?

Рамсес посмотрел на Пенра.

— Ты сумеешь воздвигнуть пилон?

— Конечно, государь. И на нем можно будет высекать сообщения о важнейших событиях.

Рамсес одобрительно посмотрел на меня, но Исет сдаваться не хотела.

— А если построить галерею? Галерею с колоннами перед храмом?

— Для чего она нужна? — спросила я.

— Да ни для чего! Просто будет галерея — и все! Да, Рамсес?

Рамсес перевел взгляд с меня на нее, потом устало спросил у Пенра:

— Можно построить галерею?

— Конечно. Все, что пожелает государь.

Начиная с этого вечера — уже на следующий день после нашей свадьбы! — Рамсес должен был провести десять ночей с Исет. И хотя все цари Египта всегда делили свои ночи между женами, я уселась перед зеркалом и стала гадать: а не ушел ли он к Исет, потому что любит ее сильнее?

— Глупости! — убежденно заявила Мерит. — Ведь в тронном зале она только капризничала — ты сама говорила!

— Но в постели-то она не такая! — Я представила, как Исет, обнаженная, сидит перед Рамсесом и умащает груди маслом лотоса. — Наверное, Хенуттауи обучила ее всему, что сама знает. Вдобавок Исет красива, это всякий скажет.

Мешок на шее у Мерит раздулся.

— Сколько можно любоваться красотой? Час? Два? Прекрати жаловаться, а то будешь, как она.

— Если не пожаловаться тебе, тогда кому?

Няня перевела взгляд на наос с маленькой статуэткой богини Мут.

— Попробуй расскажи ей. Быть может, она услышит…

Я сложила руки на груди. Мне очень хотелось посидеть у себя в туалетной комнате, поплакаться няне, но я пообещала Уосерит, что каждую ночь, когда у меня не будет Рамсеса, я буду разговаривать с Пасером. По тускло освещенным коридорам, через внутренний двор, я отправилась к советнику. Слуга Пасера отворил передо мной дверь; мой бывший учитель сидел у жаровни рядом с Уосерит. Они сразу отпрянули друг от друга, но вид имели такой влюбленный, что я невольно отступила. Распущенные волосы Пасера в полумраке казались черными, как вороново крыло. «А ведь он красив», — поняла вдруг я. То же самое я подумала о Уосерит, лицо которой неожиданно помолодело. Ей всего двадцать пять, просто заботы наложили ей морщинки у глаз. Ночь стояла прохладная, и Уосерит надела самую теплую накидку.

— Здравствуй, царевна!

Пасер встал, приветствуя меня. Покои у него были большие, расписанные фресками и завешанные дорогими тканями из Митанни. Над ложем стояли фигурки сфинксов, чьи мелко завитые бороды выдавали их ассирийское происхождение. От дверей в туалетную комнату на нас смотрели деревянные изваяния вавилонских богов. Неужели Пасер бывал во всех этих странах?

Я села на свободный стул.

— Ты сегодня отлично справилась, — сказала жрица. — Особенно удачно получился выход: всем сразу стало ясно, что ты — настоящая царевна и по рождению, и по воспитанию.

— И дела ты разбирала мудро, — добавил Пасер.

— Это тебе я обязана самыми простыми тяжбами.

Пасер поднял брови.

— А вот Исет было бы не просто разбирать дела чужеземцев. Когда весь двор узнает о твоих способностях к языкам, тогда и попробуем направлять таких просителей к ней. — Пасер улыбнулся жрице. — Если Рахотеп думает, что он один умеет играть в эти игры, то очень быстро поймет свою ошибку.

— Тебе самой-то понравилось? — спросила Уосерит.

Я переводила взгляд с одного собеседника на другого, пытаясь понять, о чем речь.

— Там много интересных людей, — осторожно заметила я.

— Тебе не скучно было? — спросил Пасер.

— Какое там! Столько посетителей!

Пасер посмотрел на жрицу.

— Это тебе не Исет, — заметил он и обратился ко мне: — Дай время, люди тебя оценят, и их безумной любви к Исет поубавится.

— Особенно если забеременеешь, — добавила Уосерит.

Мы обе посмотрели на мой живот, однако усыпанный янтарем пояс лишь подчеркивал стройность моей талии. И Пасер, и Уосерит знали ставшую при дворе легендой историю моей матери — историю о том, как ее отравили по приказу Еретика и она потеряла своего первенца. Она была высокая, с широкими бедрами — только бы и рожать, но прошел целый год, прежде чем богиня Таурт[49] вновь благословила ее чрево и моя мать понесла моего брата. Ей хотелось много детей, и можно только догадываться, что она испытала, когда ее третье дитя явилось в мир бездыханным. А когда она носила меня, во дворце случился пожар. С содроганием я думаю о том, как ее нежное сердце приняло известие о гибели всех, кого она любила: ее матери, отца, сына, супруга и двух последних дочерей Нефертити. Неудивительно, что после моего рождения у нее уже не оставалось сил жить.

— Мы не всегда повторяем судьбу матерей. — Уосерит догадалась, о чем я думаю. — Сестра твоей матери родила фараону шесть здоровых дочерей.

— Выходит, лучше, если я похожа на тетку? — прошептала я.

— В этом отношении — да.

Помолчав, я спросила:

— А если я вообще не забеременею?

Уосерит метнула взгляд на Пасера.

— К чему говорить такие вещи?

— Нефертари, дать фараону сына — первейшая обязанность главной супруги, — заметил советник.

— А у моей тетки сыновей не было.

— Все равно у нее были дети, — настаивала Уосерит. — Шесть царевен, которых можно выдать замуж за царевичей. Рамсес женился на тебе ради детей, которых ты родишь.

— Он женился, потому что любит меня!

— И ради сына тоже, — сказал Пасер. — Не забывай об этом.

Я поднялась.

— Значит, для него важнее сын, чем жена?

Все молчали; потрескивание углей казалось неестественно громким. Пасер тяжело вздохнул. Уосерит коснулась моей руки.

— Ни один мужчина не выбирает между детьми и женой. Всем нужно и то и другое. — Жрица встала и обняла меня. — Ты вовсе не обречена умереть во время родов.

Я отступила и заглянула ей в глаза.

— Откуда тебе знать?

— Чувствую. — Уосерит пожала плечами. — Ты создана для долгого царствования. Если родишь Рамсесу наследника. И если он выберет тебя главной женой.

— А он это сделает, только если я рожу сына.

— Иначе нельзя.

Я вернулась к себе, вышла на балкон и стала смотреть на луну, плывущую среди тонких перистых облаков. Несмотря на холодный ветер, в воздухе не чувствовалось запаха пыли, предвещающего ливень. Значит, не будет нам спасения от засухи, от надвигающегося голода. Кое-где люди, чтобы накормить своих детей, воровали приношения из заупокойных храмов. Однажды таких воров изловили, но старейшины их оправдали, решив, что важнее накормить живых, чем мертвых. Впрочем, так недолго и прогневать богов; кроме того, скоро начнут голодать богатые, и народ взбунтуется. Какая тогда разница — забеременею я или нет? Будь у меня хоть семеро сыновей, народ обвинит в голоде меня.

В дверном проеме появилась приземистая фигурка.

— Госпожа, у тебя был тяжелый день. Тебе нужно поесть, — проворчала Мерит.

Няня принесла жареного окуня. Я вернулась в комнату, и она протянула мне тарелку, а потом захлопнула деревянную дверь.

— Стоишь в потемках, на холодном ветру, — бурчала она. — Где только у тебя голова!

— Там так красиво, — сказала я. — Наверное, так же чувствовал себя всемогущий Амон, когда в начале бытия возник из темных вод.

— Вот интересно, может ли всемогущий заболеть? Потому что ты-то именно этого, видимо, и дождешься. Садись-ка поближе к огню.

Няня вынула из деревянного ларца покрывало и набросила мне на плечи.

— Знаешь, — сказала она, — во дворце о тебе уже ходят разговоры.

Я отодвинула тарелку.

— Какие разговоры?

Мерит скрестила руки на груди.

— Прежде всего поешь!

Чтобы ее успокоить, я проглотила кусочек рыбы. Мерит улыбнулась.

— Такие, как нам и нужно. О приеме в тронном зале. Ты, наверное, отлично справилась. Во дворце удивляются — такая молодая, а знаешь столько языков, да еще судишь по справедливости. Так говорят и в банях, и на кухне.

Я поставила тарелку.

— Это только слуги болтают.

Няня смерила меня долгим взглядом.

— А каким толкам, по-твоему, поверит народ? Болтовне придворных или тому, что слуги будут рассказывать?

— Думаешь, я смогу завоевать любовь народа?

— Это было бы нетрудно, — тихо отозвалась она, — если бы разлился Нил.

Я подошла к наосу и посмотрела на статую богини Мут. При таком освещении полоска на шее не различалась.

— Мут тебя охраняет, — прошептала Мерит. — Но если у тебя не будет телесных сил, она тебе не поможет. — Няня пододвинула ко мне тарелку. — Ешь!

Я посмотрела через ее плечо и чуть не задохнулась от удивления.

— Что ты тут делаешь?

В дверях стоял Рамсес. При виде фараона Мерит втянула носом воздух и замерла — даже пеликаний мешок на шее куда-то делся.

— Государь!

Она бросилась подавать ему лучшее кресло.

Фараон был в короткой набедренной повязке и простых сандалиях.

— Что ты здесь делаешь? — повторила я.

— Да вот, решил зайти, — как-то неуверенно сказал он. — Ты не возражаешь? Исет укладывается спать, а мне захотелось побыть с тобой.

Изумленная Мерит тут же извинилась и исчезла. Я села напротив Рамсеса у жаровни.

— Сегодня ты впервые принимала просителей, и о тебе говорят все Фивы. У тебя удивительные способности. Я тут подумал… ты, конечно, не обязана… я просто подумал, что ты можешь просмотреть донесения наших лазутчиков.

Я скрыла разочарование. Так вот зачем он пришел!

— Ты не доверяешь своим визирям?

Рамсес смущенно задвигался в кресле.

— Взятка — сильное искушение. Откуда мне знать, что они переводят все точно? Что они ничего не пропускают, ничего не утаивают? При дворе полно предателей.

— Среди твоих советников? Обманывая фараона, они подвергают опасности свое ка.

— Ка никому не видно. А вот ларец, полный вавилонских золотых монет, видно отлично. Даже за целый день работы я не успеваю прочитать все письма, вот и приходится доверять визирям и писцам. Но самые важные донесения — из страны хеттов и из Кадеша… лучше, чтобы их читала ты.

Вот она — возможность стать для него нужной.

— Конечно, — улыбнулась я. — Хоть каждую ночь приноси.

Весь царский двор знал, что в эти дни фараон должен ночевать у Исет, поэтому, когда он появился в тронном зале под руку со мной, советники замерли. Исет досадливо поморщилась, но меня смутила не ее презрительная усмешка, а отсутствие в зале просителей.

— Где люди? — спросил Рамсес.

При нашем приближении Пасер поднялся.

— Сегодня я отослал просителей, государь. Есть дела более важные.

Анемро встал и простер руки перед фараоном.

— Как тебе известно, государь, Нил не разливается уже четыре года. Житницы Асуана пусты. — Анемро неуверенно посмотрел на Пасера. — Как сообщают писцы, фиванских запасов хватит только до месяца пахона. В лучшем случае — на полгода.

— Так мало? — удивился Рамсес. — Быть не может. Отец говорил, что запасов хватит на год.

Пасер покачал головой.

— Это было до того, как прошло празднество по случаю победы над хеттами, твоя свадьба и прочие праздники. Ведь по случаю праздников в Фивах происходила дополнительная раздача зерна.

У Рамсеса от лица отлила кровь.

— Неужели писцы каждый раз раздавали народу зерно?

Анемро сглотнул.

— Таков обычай, государь.

— И никто не догадался отступить от обычая, несмотря на то что Нил уже четыре года не разливается? — вскричал Рамсес. — Время паводка почти прошло. Если до конца месяца река не поднимется, урожая не будет. Летом начнется голод. Никто не знает, сколько он продлится и какие будут последствия!

Нильский ил дал Египту не только имя[50], он дает ему саму жизнь. Я сжала руку Рамсеса и тихо спросила:

— Что же делать?

Пасер поднял ладони.

— Предлагаю сейчас заняться решением этого вопроса.

— Принесите еще несколько столов, — велел Рамсес. — Пусть каждый придумает, что может. Нефертари, Исет, я имею в виду и вас.

Слуги установили у возвышения несколько столов. Первым заговорил Рахотеп:

— Пусть государь сам посетит все хранилища и убедится, что ему сказали правду.

Рамсес повернулся к Анемро.

— Вы уже проверяли хранилища?

— Да, государь. Писцы не обманывают. За пределами Фив, в городе Нехебе, некоторые житницы пустуют уже с тота, и многие семьи голодают. Люди скоро выйдут на улицы. Начнутся убийства, грабежи, — мрачно сказал он.

— Необходимо найти решение, пока не окончился сезон паводка, — поддержал Пасер.

— Что вы предлагаете? — спросил Рахотеп.

Наступила тишина, все ждали. Пасер медленно продолжил:

— Нужно раздать в Нехебе зерно — придется опустошить храмовые хранилища, а затем примемся за войсковые запасы.

— Опустошить храмовые кладовые? — возмутился Рахотеп. — Чтобы жрецы голодали?

Предложение Пасера озадачило даже Анемро. Придворные возбужденно зашептались.

— В каждом храме есть почти полугодовой запас зерна, — объяснил Пасер. — А у войска, которое в Фивах, — по меньшей мере, трехмесячный.

— Решение глупца, — заявил Рахотеп. — А как быть, когда войску станет нечем кормиться? Кто опаснее — голодающая чернь или голодающие войска?

Рамсес повернулся к Пасеру.

— Нам нужна уверенность, что, когда хранилища опустеют, следующий урожай будет на подходе. Ошибиться нельзя. Либо Нил успеет подняться и оросить поля, либо, — медленно продолжил Рамсес, — нужно поднимать из реки воду для полива.

— И чего же хочет государь? — спросил Рахотеп. — Чтобы люди носили воду на свои поля?

— Даже если бы в каждом хозяйстве работала сотня людей, такое дело им не осилить, — заметил Анемро.

— А если построить еще несколько каналов от Нила к полям? — предложил фараон.

— Их и так сотни, — сказал Рахотеп. — Но они наполняются, только когда Нил выходит из берегов. Поставь мы даже там людей с ведрами, проку не будет.

— Должен же быть какой-то способ! — настаивал Рамсес.

Все растерянно молчали. Он повернулся ко мне:

— Говори. Как бы ты поступила?

— Пока не придумают способ доставить воду на поля, нужно сделать то, что предлагает Пасер.

— А если так и не придумают? — разъярился Рахотеп. Как только Хенуттауи не страшно смотреть по ночам в его налитый кровью глаз? — Скольким фараонам доводилось пережить столь долгую засуху?

Рамсес крепко сжимал в руке жезл.

— А кто из них, чтобы найти решение, собирал в Египте лучшие умы?

— Наверное, земледельцы уже пытались что-то придумать, — слабо промолвил Анемро. — Прости, государь, но можно ли надеяться придумать выход за два месяца? Ведь потом сеять будет поздно.

Рамсес повернулся к Пасеру.

— К наступлению месяца мехира нужно найти решение. Вызовите военачальника Анхури и Ашу. Сегодня начнем раздавать зерно из храмовых запасов Нехеба.

— Государь! — Рахотеп в отчаянии поднялся. — Мудро ли так поступать? Ты идешь на это из боязни, что народ обвинит в голоде царевну Нефертари…

По залу пронесся общий вздох, и придворные замерли.

— Я ничего не боюсь! — заявил Рамсес. — Нам необходимо накормить людей! Неужели они должны голодать, если в житницах есть отличное зерно?

— Почему бы не спросить у госпожи Исет? — предложил Рахотеп. — Ведь ты спросил совета у царевны Нефертари, а что скажет твоя супруга Исет?

Исет испуганно дернулась.

— Ты хочешь что-нибудь предложить? — поинтересовался Рамсес.

Та взглянула на Рахотепа и повторила его довод:

— За три тысячи лет никто не придумал, как поднять воду из реки.

— Верно, — кивнул Рамсес. — А теперь нам нужно придумать — за два месяца.

— А если мы не придумаем? — спросил Анемро.

— Тогда будем голодать все! — гневно сказал фараон. — Не только народ, но и жрецы, и военачальники!

Двери распахнулись, и в зал вошли Аша и его отец.

Рамсес обратился к Анхури:

— Мы начинаем раздачу зерна в Нехебе. Вместе с Ашой извести всех полководцев, и пусть сообщения об этом висят на дверях каждого храма, чтобы все люди знали. — Фараон повернулся ко мне и Исет. — Самое большое в Нехебе хранилище принадлежит храму Амона; раздача потребует тщательного присмотра. Согласны ли вы следить за раздачей зерна?

Он посмотрел мне в глаза, и я поняла, чего он хочет.

— Я согласна.

— В этой грязи?! — отпрянула Исет. — Среди простолюдинов?

— Ты права, — сказал Рамсес. — Оставайся здесь, так безопаснее. Не хочу, чтобы ты рисковала ребенком. Аша, отвезешь царевну Нефертари в храм Амона. Пасер, приведи зодчего Пенра и вообще всех зодчих, какие есть в Фивах. Мы не будем принимать просителей, пока не придумаем, как поднять воду на поля.

— Госпожа! — раздался за дверью голос Мерит. — Госпожа, началось!

Я посмотрела на Уосерит, а Пасер открыл дверь, и перед нами предстала моя няня с пылающим лицом.

— Господин советник… госпожа… — Мерит поклонилась Пасеру и жрице и шагнула в комнату. — У госпожи Исет начались роды.

Я вскочила, но Уосерит предостерегающе подняла руку.

— Ступай оденься как подобает. Пусть Рамсес видит Исет вспотевшей, а тебя — юной и свежей.

Сердце у меня забилось быстрее. Ведь Исет может и умереть во время родов. Нет, нельзя, чтобы Таурт услышала такие мысли. Богиня накажет меня за злобу и недоброжелательство.

— Никто не может предсказать приход Анубиса, — решительно заявила Уосерит, — но если Исет переживет роды, не жди, что Рамсес так и будет ходить к тебе каждую ночь, как последние месяцы. Он должен чтить обычаи и проведет с ней положенные десять дней.

— Рядом с кричащим младенцем?

— Нет, конечно, — ответила Мерит. — Дитя будет спать с кормилицей.

Я отправилась к себе и надела самый лучший наряд и самый красивый парик. Когда Мерит красила мне глаза, во дворце зазвонили колокола.

— Если три раза, значит сын, — прошептала няня.

Мы слушали, затаив дыхание. Колокола отсчитали три удара, потом был перерыв, потом жрицы зазвонили снова. Я бросилась вон из покоев.

— А плащ? — крикнула Мерит вслед. — Холодно же!

Но я не чувствовала утренней прохлады. Как повлияет на Рамсеса рождение сына? Не станет ли он приходить ко мне реже, не начнет ли проводить больше времени с Исет? Я спешила по залам дворца к родильному покою, выстроенному еще моим дедом. Завидев толпящихся у дверей придворных, я остановилась. Внутрь никого не пускали.

Хенуттауи при виде меня улыбнулась.

— А, царевна Нефертари. — Жрица окинула оценивающим взглядом мой наряд. — Моя сестра сделала из тебя маленькую царицу и рассчитывала усадить на трон рядом с Рамсесом, как главную супругу фараона. Только теперь ничего не выйдет.

Я встретилась с ней взглядом.

— Откуда тебе знать? Никто не верит, что твоими устами говорит Исида.

Жрица вся подобралась, но тут увидела приближающуюся Уосерит и торжествующе прошептала:

— Исет только что родила Рамсесу сына, здорового царевича. Рамсес должен объявить ее главной женой.

— Да, Хенуттауи, — заметила Уосерит. — Ты, верно, рада. Ведь если бы не твои старания, ее дитя могло быть сыном Ашаи.

Красные губы Хенуттауи сжались в тонкую полоску. Я поняла, почему после того случая, когда Исет в гневе назвала это имя, Уосерит ни разу его не упомянула. Она ждала, собирала сведения.

Уосерит повернулась ко мне, и глаза ее сияли.

— Видишь ли, Нефертари, до того как выйти замуж за Рамсеса, Исет любила молодого хабиру по имени Ашаи. К сожалению, он был простой живописец. Однажды бабка Исет застала их в комнате вдвоем и пригрозила, что лишит внучку наследства, но влюбленная Исет не испугалась. Об этом стало известно Хенуттауи, которая усмотрела интересную возможность: красивая девушка из гарема, одного возраста с Рамсесом, имеющая тайное увлечение. Вот бы чем воспользоваться! Зная мою сестрицу, могу предположить, что она даже наняла кого-нибудь — припугнуть Ашаи.

Хенуттауи злобно произнесла:

— Ты позоришь богиню Хатор своей ложью.

Уосерит продолжила заговорщицким тоном:

— И вот к молодому хабиру, простому живописцу, является какой-нибудь слуга — нет, кто-то более могущественный: например, верховный жрец с леопардовой шкурой на плечах — и сообщает, что девушка, в которую тот влюблен, предназначена в жены самому царевичу. У любого хватит разума отступиться. Ашаи оставил Исет, взял себе девушку из своего племени; больше он не стоял на пути Исет к престолу. Взамен моя сестра собиралась просить покровительства своему храму. Исет, разумеется, думает, что Ашаи ее просто-напросто разлюбил. А если она услышит о поступке моей сестры?

Не знаю, откуда Уосерит все это узнала; столь важные сведения она поднесла мне словно на блюдечке.

— У Нефертари хватит ума молчать, — пригрозила Хенуттауи. — Пусть только заговорит, я подниму против нее всех жрецов в Фивах.

Уосерит пожала плечами.

— Они и так все против нее. Думаешь, мы не понимаем — имей ты возможность погубить Нефертари, давно бы погубила.

Двери родильного покоя распахнулись. Появился счастливый Рамсес, и я почувствовала укол ревности: это счастье ему подарила Исет.

— Улыбайся! — шепнула Уосерит.

— Нефертари! — крикнул Рамсес на весь зал, и у меня мелькнула эгоистичная мысль, что, быть может, его услышит Исет в родильном покое.

Он устремился к нам, пробираясь среди кланяющихся придворных.

— Ты уже знаешь? — радостно спросил он.

— Да, — улыбнулась я. Правда, моя улыбка напоминала, наверное, гримасу Беса. — У тебя сын.

— Исет здорова. Она даже попросила принести ей арфу. Ты когда-нибудь слышала, чтобы так быстро оправлялись после родов?

— Нет, — ответила я, стараясь не показать, как мне тяжело. — Наверное, боги хранят наш дом.

Рамсесу было приятно это слышать. Легкий сквозняк задел его немес, голубые и белые полосы затрепетали; Рамсес буквально сиял, несмотря на серый утренний свет. Никогда я не видела его таким гордым и снова пожалела, что не я тому причиной.

— Пусть готовятся к пиршеству, — сказал фараон. — Скажи моим советникам, что сегодня в Фивах праздник. Отдыхать будут все, до последнего ремесленника.

Следующие две ночи Рамсес не приходил, но в окружавшей меня тьме забрезжил свет. На второй день месяца пахона мое тело подтвердило надежды, которые Мерит питала уже целый месяц. Я сообщила об этом Уосерит и Пасеру, а няня, услышав новость, на радостях издала такой вопль, что Тефер в ужасе скатился с кровати.

— Беременна? — кричала она. — Нужно сказать фараону Рамсесу! Как только он узнает…

— Вспомнит царевича Акори и подумает, что Исет была права.

Мерит отшатнулась.

— Никогда так не говори!

— Она обвинила меня в том, что я похитила ка ее ребенка, а теперь я жду собственного.

— Фараону такое и в голову не придет! Исет — глупая и суеверная. Нужно сообщить ему новость.

— Если он придет.

— Придет, госпожа, дай только срок.

Прошло еще четыре дня, а на пятую ночь, когда стало ясно, что он не придет, я разрыдалась в подушку, изливая свои горести белому полотну. Мерит гладила меня по голове.

Я плакала не просто от одиночества. Над Малькатой темной пеленой висела скорбь. Рамсес каждое утро бывал в тронном зале, но никогда не смеялся, и, даже когда ему сообщили, что устройство, созданное Пенра, отлично работает, лицо его не потеряло угрюмого выражения. Придворные в Большом зале смотрели на меня косо, и сама Уосерит со мной почти не разговаривала. Мне очень хотелось рассказать Рамсесу о своей беременности, но жрица взяла с меня слово, что я ничего ему не скажу, пока он не придет ко мне сам.

Он пришел на седьмой день месяца пахона, на рассвете. Рамсес присел на краешек моей постели; я обняла его и увидела у него на лице слезы. Казалось, кто-то отнял у него всю жизнерадостность, весь задор.

— Жрецы говорят, что такова воля богов, — прошептал Рамсес. — Неужели боги хотели, чтобы Анубис забрал дитя фараона, его первенца?

Он снял немес, и я гладила его по голове.

— Я этого тоже не понимаю, — сказала я. — Но, быть может, когда боги увидели, как ты скорбишь, они решили дать тебе взамен другое дитя?

Я положила его руку себе на живот, и у Рамсеса перехватило дыхание.

— Ребенок?

Я тихонько улыбнулась.

— Да.

Рамсес сжал мои руки в своих.

— Амон нас не оставил! — вскричал он. — У нас ребенок, Неферт! Другое дитя! — Не переставая повторять эти слова, Рамсес притянул меня к себе и посмотрел мне в глаза. — В тот день, на балконе…

— Какие пустяки! — быстро перебила я.

— По-настоящему я все равно не думал…

Я прижала палец к его губам.

— Знаю, — солгала я. — Это все крестьянские суеверия.

— Да. Родители у Исет были люди суеверные. А потеряв Акори, она совсем обезумела, — признал Рамсес. — Я обещал построить в Фивах усыпальницу для царевича — для всех нас, но ей все мало. Даже цветы у ворот ее не утешают.

— Что? Какие цветы?

Рамсес отвел взгляд. Я отодвинула длинную льняную занавеску и увидела, сколько цветов нанесли женщины к дворцу: тяжелые бронзовые ворота были увиты цветами, а за ними, сколько хватало глаз, лежали лилии — символ возрождения.

— Как же они ее любят, — прошептала я, надеясь, что Рамсес не заметит, как меня это расстроило.

— Тебя тоже полюбят, — пообещал Рамсес. — Ты станешь матерью старшего царевича.

Рамсес шагнул к двери в комнату няни, позвал ее и приказал сообщить всем радостную весть.

В тот день мы принимали просителей. В тронный зал я вошла вместе с Рамсесом; сановники смотрели на нас, но обрадовался мне только Пасер. Все уже знали, что я жду ребенка. Исет сидела на своем троне. «Видно, — подумала я, — Хенуттауи велела ей прийти». Лицо у Исет вытянулось, глаза ввалились; она, не отрываясь, смотрела в одну точку у себя под ногами.

— Исет! — Рамсес ласково взял ее за руку. — Зачем ты пришла? Ты хорошо отдохнула?

— Как я могу отдыхать, — вяло произнесла она, — когда кто-то украл жизнь у нашего сына. Повитухи сказали, что он был такой здоровенький, закричал сразу, как только появился на свет.

Рамсес взглянул на меня.

— Но родильный покой защищают Таурт и Бес…

— Разве они могут защитить от черного глаза? — вскричала Исет, и игравшие в сенет старики испуганно завертели головами. — Разве могут они помешать злым чарам, похитившим ка царевича? Есть только одна женщина, которой захотелось бы забрать душу нашего ребенка!

От стола, где сидели советники, к нам метнулся Рахотеп.

— Госпожа Исет нездорова. Я отведу ее к ней в покои.

— Я совершенно здорова! — взвизгнула Исет. — Я здорова!

Платье у нее на груди промокло, и она заметалась взглядом по залу.

Рамсес положил руку ей на плечо.

— Иди отдохни. Пенра будет показывать нам план храма. Как только мы закончим, я приду к тебе.

Исет глубоко дышала, колыхались ее тяжелые от молока груди. Она не двинулась с места.

— Придешь, хотя теперь очередь Нефертари? — с вызовом спросила она.

Прежде чем ответить, Рамсес помедлил.

— Да.

Исет метнула взгляд на меня, и я увидела в ее глазах боязнь. Она и вправду думает, что я похитила ка ее ребенка, что я убийца! Потом она успокоилась, изящно поднялась и вышла. Кто-то из придворных пробормотал:

— Это ведь только первый ребенок, у нее будут и другие.

Двери захлопнулись. Придворные смотрели на меня и шептались.

— Давай позовем Пенра, — сказала я, стараясь, чтобы не дрожал голос.

Мы ждали в полной тишине, пока наконец глашатай не объявил:

— Зодчий Пенра, сын Ирсу, начальник строительных работ.

Пенра вошел в зал с торжествующим видом. Он загадочно улыбался. За один месяц устройство, созданное им по рисункам из гробницы Мерира, распространилось по всей реке. К концу сезона шему будет первый за четыре года урожай, и в житницы достроенного луксорского храма засыплют зерно. Теперь зодчий приступал к возведению величайшего в Египте заупокойного храма.

За Пенра следовали два писца, неся на широкой доске глиняный макет, накрытый полотном. Пенра почтительно воздел руки.

— Государь! — провозгласил он. — Вот Рамессеум!

Зодчий сдернул покрывало, и придворные восхищенно забормотали.

— Вот самый большой заупокойный храм в Фивах, — начал объяснять Пенра. — Он будет стоять рядом с храмом Сети. Здесь, — показал он, — два пилона, высоких, как пилоны луксорского храма.

По каменному полу заскрипели ножки кресел: придворные подались вперед, чтобы лучше видеть.

— За вторым двором будет крытая галерея с сорока восемью колоннами, примыкающая к внутреннему святилищу.

У стола визирей раздался изумленный шепот.

Пенра снял крышу, показав расписной потолок: синее небо с рассеянными по нему золотыми звездами.

— В храме три зала: гробница Рамсеса Великого, которая простоит миллион лет.

Все присутствующие онемели. Никто не смеет давать фараону прозвище, фараон избирает его сам. Все смотрели на Рамсеса, ждали его ответа.

— Рамсес Великий, — повторил он, — и его Рамессеум, который простоит миллион лет…

Пенра гордо расправил плечи.

— К северу от галереи будет заупокойный храм самых прекрасных цариц Египта.

Я увидела две статуи — свою и Исет, причем одного роста. Наверное, это должно было мне польстить, но я забеспокоилась. Ведь строительство заупокойного храма длится много лет и требует много средств.

В ту ночь, перед тем как идти к Исет, Рамсес зашел ко мне.

— Откуда же возьмутся деньги на строительство? — спросила я.

— Мой отец получает дань от десятков стран. Я видел подсчеты. Денег хватит на три Рамессеума. Пусть наши потомки о нас помнят. — Рамсес посмотрел на мой живот и притянул меня к себе. — Наш маленький фараон, — с любовью сказал он.

Вот уже два месяца, как к воротам Малькаты беспрестанно приносили цветы; каждый раз, когда мы выезжали посмотреть на строительство Рамессеума, стражникам приходилось расчищать дорогу. Исет всякий раз сходила с колесницы, и все ждали, пока она выберет самые лучшие цветы и украсит ими волосы — в знак того, что она родила и потеряла первенца фараона.

Расхаживая по комнате Пасера, Уосерит возмущалась:

— Когда это кончится? Ворота завалены цветами, в храме Хатор рыдают женщины. Можно подумать, умер не младенец, а двое восемнадцатилетних царевичей-близнецов.

— Говорят, Исет опять понесла, — заметила я. — Мерит слышала в бане.

Уосерит повернулась к Пасеру.

— До того как она родит, нужно убедить всех, что из Нефертари получится лучшая царица. О чем только люди думают? Нефертари знает восемь языков, все посланники ею очарованы — от ассирийских до родосских.

— Никак не забудут фараона-еретика, — объяснил Пасер. — Их деды твердят о тех днях, когда из Египта изгнали всех богов, Амон от нас отвернулся и наслал мор. Я недавно перехватил донесение из Нубии, в котором говорится, что грядет новый мятеж. Если фараон встанет во главе войска, править вместо него будет Нефертари.

— У тебя появится возможность показать людям, как ты будешь править, если станешь главной женой.

— Нет!

Мои собеседники уставились на меня.

— Рамсес обещал взять меня с собой! На кого ему лучше положиться — на нубийского переводчика или на меня?

— Ты носишь его ребенка, — напомнила Уосерит. — К чему рисковать наследником? Носилок там нет. Придется все время ехать в колеснице, воды будет мало. Этот мятеж — твоя единственная возможность доказать всем, что ты не такая, как Отступница.

Я посмотрела на свой едва наметившийся живот. Если Рамсес оставит меня в Фивах, смогу ли я завоевать сердца людей, или же народ возненавидит не только меня, но и мое дитя?

Пасер, сидевший в резном деревянном кресле, подался вперед.

— Не проси его взять тебя на войну. Нет ничего важнее ребенка.

— А как же Исет? Если Рамсес не выберет главную жену, нам придется сидеть в тронном зале вдвоем!

Уосерит подняла четко очерченные брови.

— Именно! И это будет интереснейшее зрелище.

В самый лютый зной месяца месоре прибыл гонец и принес весть: Рамсес возвращается с победой.

«Мятеж предотвращен, бунтовщики разбиты! — кричали глашатаи. — Войско фараона приближается к Фивам!»

В тронном зале царило ликование. Стараясь перекричать шум, я спросила:

— А погибшие? Много погибших?

— Никого! — Посланец так и сиял, понимая, что за эту новость ему перепадет десяток-другой дебенов. — Фараон Рамсес одержал полную победу!

Я пробиралась через толпу придворных, спешивших наружу, и в галерее столкнулась с Мерит.

— Торопись, госпожа, а то опоздаешь! Корабль уже ждет!

— Ты слышала? У нас нет потерь!

— Фараону хватило одного месяца! Ему помогали боги.

Мерит коснулась анка, висевшего у нее на шее, и пробормотала благодарственную молитву. Потом взяла меня за руку, и мы стали пробираться вперед.

— Дорогу царевне Нефертари! — кричала няня. — Разойдитесь!

Придворные расступались, и мы наконец вышли на пристань; Исет уже ждала на корабле «Благословение Амона», спрятавшись от солнца под льняным пологом.

Я села в кресло рядом с Мерит и в волнении прижала ладонь к губам.

— Ты уже не ребенок, — одернула меня няня.

— А чувствую себя, как малое дитя, — засмеялась я. — Так же как тогда, когда я впервые увидела Рамсеса после года, проведенного в храме Хатор.

Корабль причалил у восточного берега, и стражники проводили нас по Аллее сфинксов — мы собирались встретить фараона у недавно возведенных колонн луксорского храма. Фиванцы толпились на улицах и на радостях приветствовали даже меня. Потом все начали выкрикивать имя Рамсеса и ломать пальмовые ветви, чтобы махать ими победителям. На подернутых маревом пыльных улицах колыхалась жара; на рыночной площади терпко пахло тмином. Мы дошли до ворот храма, и я в очередной раз поразилась высоте статуи Рамсеса. Уосерит подвела меня к ступеням храма, где уже стояла Исет, в короне и лучшей тунике. Моя соперница ослепляла своей красотой — беременность только округлила ее бедра и груди. Вдруг Рамсес отдаст меч ей?

В конце аллеи появилось войско во главе с Рамсесом — об этом нам возвестили трубы. Из-под боевой короны фараона выбивались волосы цвета пламени. Он был выше всех и сильно загорел. В набедренной повязке, в золотом ожерелье богини Сехмет, Рамсес казался самым красивым мужчиной в Египте. Встретившись со мной взглядом, фараон медленно потянул меч из ножен. Кровь застучала у меня в висках. Тут Исет выступила вперед, и Рамсес задвинул клинок в ножны. С криком «Рамсес!» она поспешила вниз по ступеням храма и изящно бросилась в его объятия. Толпа разразилась оглушительными радостными воплями, а Исет положила руку Рамсеса себе на живот, чтобы все видели, как фараон благословит свое будущее дитя.

Мерит больно толкнула меня локтем в бок.

— Вперед! Не дай ей тебя обойти!

Я осторожно спустилась по ступенькам, и Рамсес выпустил Исет из объятий. Приветственные крики тут же умолкли.

— Нефертари! — выдохнул он и, прижав меня к себе, наслаждался запахом моих волос и нагретой солнцем кожи. — Вот это да! Нефертари!

Я походила на тростинку, к которой приделан тяжелый шар.

— Пять месяцев.

Я не стала говорить, что последний месяц меня тошнит каждую ночь.

— О боги, как я скучал по тебе в Нубии!

Рамсес потянулся за мечом, и Исет немедленно шагнула к нам.

— Тебя ждал весь двор, — сказала она. — Сегодня в Большом зале будет роскошное празднество.

Рамсес улыбнулся.

— Мне уже не терпится!

— А в мою спальню тебе тоже не терпится попасть?

Рамсес посмотрел на меня, и Исет, поняв, с кем он намерен провести ночь, заговорила настойчивее:

— Я приготовила для тебя подарок — в честь твоей победы.

Рамсес наконец оставил меч, и я поняла: сегодня он никому его не отдаст. Фараон сказал Исет:

— Я зайду к тебе перед празднеством, — и я залилась краской гнева.

По ступеням храма спустился верховный жрец Амона. У меня внутри словно все перевернулось. Дойдя до нижней ступеньки, Рахотеп улыбнулся Исет и объявил:

— Ночь за ночью мы стояли у ног Амона, молили его уберечь здоровье фараона и даровать ему победу.

От такой лжи у меня перехватило дыхание. Ночь за ночью Рахотеп сидел в Большом зале, ел, пил и строил козни вместе с Хенуттауи.

— Наступил месяц месоре, — продолжал жрец, вытянув руки, словно стебли тростника. — И в последний месяц сезона урожая Амон даровал фараону еще один урожай — победу над мятежной Нубией!

Придворные вторили ему радостными криками, жрицы зазвенели бронзовыми систрами. Войско отправилось рекой к дворцу — под голубыми с золотом знаменами фараона. Рамсес плыл вместе со своими воинами, а я сидела рядом с Мерит на «Благословении Амона» и так злилась, что даже не хотела разговаривать.

— Он бы отдал тебе меч, — уверенно сказала Мерит. — Я видела, как он его вынул.

— Исет, как всегда, времени не теряла. Перед пиршеством он пойдет в ее покои, потому что она приготовила ему подарок.

Мерит откинулась назад. Она уже кипела негодованием.

— Будет теперь ему рассказывать, как каждую ночь молилась о его благополучии, хотя это ты все время жгла благовония у ног Амона. Вот я расскажу фараону правду!

Я подалась вперед.

— Нет! А то он еще подумает, что я тебя подговорила из ревности. Он тебе не поверит.

— Да это каждый может подтвердить!

— Кто? Кто посмеет сказать ему правду?

Праздник в Большом зале длился всю ночь. Когда подали угощение и музыканты начали исполнять победную песнь, Рамсес разыскал меня на балконе.

— Нефертари!

Он сильно загорел в походе. Белая набедренная повязка так и светилась на темной коже, голубые глаза казались бирюзовыми.

— Я ждал, пока ты наконец окажешься одна.

Рамсес обнял меня; на запястье у него блестел новый золотой браслет.

Я чуть не рассердилась на фараона: ведь только глупец может не понимать, что Исет — притворщица! Но поцелуи моего супруга были горячи, и под его набедренной повязкой я почувствовала шевеление.

Рамсес прижал ладонь к моему животу и прошептал:

— Я думал о тебе каждый день. Тысячи раз хотел послать тебе письмо, но боялся, что его перехватят. Я хочу знать, как ты жила. Расскажи мне все. Все!

Мы удалились ко мне в покои, забыв и про праздник, и про музыкантов. Только поговорить нам довелось не сразу. Мы упали на постель, и Рамсес обнял меня и спустил с моих плеч тунику. Мы старались вести себя осторожно, чтобы не причинить вреда ребенку, но страсть все больше охватывала нас, и наконец Рамсес сказал:

— Не желаю покидать твою постель. Неферт. Я больше не поеду на войну без тебя!

Под доносившуюся из внутреннего двора музыку мы стали делиться своими тайнами. Каждую ночь я жгла благовония у ног Амона, молилась за благополучие супруга, а теперь удивлялась — чего я страшилась? Он высокий, сильный, ему все по плечу.

— Пока тебя не было, я сильно боялась.

Рамсес рассмеялся, но, увидев, что у меня дрожат губы, замолчал.

— Ах, моя Неферт! — Он прижал меня к себе. — Мы с тобой как бронза и золото — никогда не умрем!

— Душой — да. Но не телом. Ведь так будет не всегда.

— Так будет всегда.

Наверное, победа сделала Рамсеса еще более безрассудным. Разве можно так говорить?

— В загробной жизни мы будем вместе, — добавил Рамсес. — Будем пировать среди богов. Они услышали все наши молитвы. Амон помогал мне в Нубии. Окружить дворец и взять зачинщиков оказалось совсем легко. Мы разделались с ними, как с баранами.

Я вздрогнула, и Рамсес добавил:

— Ведь они предали Египет. Предали нас, после того, как мы всего у них понастроили! Прекрасный город, крепость, равной которой в Нубии не сыскать, надежная защита от ассирийцев.

В глазах Рамсеса горело негодование, и я невольно подумала: «Что будет, если он узнает, как вела себя в его отсутствие Исет?»

— Нам помогал Амон, — серьезно сказал Рамсес. — Иначе нам бы не удалось победить так быстро. В следующий раз, Неферт, я возьму тебя с собой. Когда родится наш сын…

— А если родится дочь?

— Это будет сын, — уверенно ответил он. — Амон услышал мои молитвы и даст нам наследника.

Сердце у меня застучало сильнее, ко мне вновь вернулся страх перед родами. А если я не смогу родить сына или — еще того хуже — не увижу, как он растет?

— Расскажи мне про Фивы, — попросил Рамсес. — Что тут было без меня? Пасер говорит, к тебе приходил проситель-хабиру?

— Да, Ахмос Халдейский. — Рамсес явно уловил в моем голосе колебание, и я добавила: — Он принес мне прошение.

Рамсес нахмурился.

— Именно тебе? Чего он хотел?

— Просил отпустить хабиру из войска.

Фараон рывком сел.

— Всех хабиру? И что ты ему сказала?

— Что решать должен ты, разумеется!

— Их нельзя отпускать! Каждый год мы ждем вторжения хеттов, и рано или поздно они нападут. Почему он надеялся на такую милость?

— Потому что его народ привел в Египет мой дед. При фараоне-еретике они жили как рабы…

— Все воины живут как рабы!

— Но их обещал отпустить еще Эхнатон. И обманул.

— Значит, Ахмос Халдейский пришел к тебе в надежде, что ты выполнишь обещание своего акху?

Я невольно посмотрела туда, где рядом с привезенным из гробницы Мерира портретом лежал обломок плитки. По краям он почернел от огня, но в середине был ярко-голубой. Я подумала о пламени, уничтожившем моих родных, и о причудах судьбы, приведшей ко мне человека, первым подтолкнувшего их к гибели. Для чего я рассказываю об этом Рамсесу? Что мне за дело до желаний Ахмоса, который поставил под удар мое доброе имя, придя ко мне со своей просьбой? Но, посмотрев Рамсесу в глаза, я ответила:

— Да, надеялся.

Рамсес засмеялся.

— Куда же отправится такая толпа народу?

— На север. Чтобы завладеть Ханааном.

— Ханаан принадлежит Египту! — Любопытство Рамсеса сменилось гневом. — Кто он вообще такой?

Я мяла в руках край простыни.

— Тот, кто внушил Эхнатону, что существует только один бог. Ахмос — вождь хабиру.

Рамсес, потрясенный, поднялся.

— Наставник Эхнатона?!

— Он не просто надеялся, что я захочу выполнить обещание своего акху, — медленно продолжала я. — По его мнению, у нас с ним обоюдная выгода. Если я отпущу из войска всех хабиру, то смогу сказать, что изгнала из Фив безбожников, и тем самым привлеку народ на свою сторону.

— Он умен.

— Я бы никогда не согласилась. В ущерб интересам Египта.

Рамсес взял меня за руку и притянул к себе.

— Хватит про этого халдейского хабиру. Пусть им Пасер занимается.

— Значит, мы ничего не можем сделать?

— Для них? — Рамсес искренне удивился. — Нет, ведь хабиру — шестая часть моего войска! И чего ради? По-твоему, нужно рискнуть…

— Нет, — быстро сказала я. — Когда он придет, ты тоже ему откажешь.

Фивы, 1281 год до н. э.

Наступил новый год, и в Фивы прибыл из Авариса фараон Сети со своим двором. В день Уаг — день поминовения предков — Исет устроила веселый праздник в честь приезда Сети. Горожане собрались у пристани Малькаты — посмотреть, как царский флот входит в озеро. На мачтах развевались бело-голубые флаги; под звуки труб фараон Сети и царица Туйя ступили на берег. Перед дворцом толпились придворные; двери были украшены полосами золотой и голубой ткани.

— Исет, наверное, решила, что сегодня свадьба, а не день поминовения, — проворчала Мерит, стоявшая рядом со мной на берегу. — А если снова война? Где взять дебены для платы войскам — ведь все потрачено на вино, акробатов и музыкантов! — Няня повернулась ко мне. — А что думает об этом фараон?

Рамсес приветствовал своего отца. Оба были в голубых с золотом коронах немес, но едва ли можно отыскать столь непохожих людей. Один — молодой и бронзовый от загара, другой — старый, худой, уставший. Однако, похоже, оба они не возражали, что торжественный день Уаг превратился в беззаботный праздник.

— Рамсес все ей прощает, — сказала я. — Лишь бы угодить.

— Малышка Нефертари! — позвал фараон Сети.

Он пошел по набережной, и придворные расступились, давая ему дорогу. Царица демонстративно осталась рядом с Исет. Аджо, увидев меня, оскалился и угрожающе зарычал.

— Тихо! — велел Сети. Подойдя ко мне, он с радостью меня обнял. — Даже теперь ты стройная, словно тростинка. Скажи мне — когда появится маленький царевич?

— Осталось два месяца.

Он оглянулся на Исет и Хенуттауи, которые смотрели на нас.

— А другой?

— Вскоре после моего.

— У тебя должен быть мальчик!

— Да. Я каждую ночь молюсь Бесу, а няня приготовила для моих акху особые приношения.

— А как народ?

— Я стараюсь понравиться людям.

— Нам постоянно угрожает опасность с севера. Если Рамсес поведет войско сражаться с царем Муваталли, нельзя оставлять в Фивах безмозглую царицу. На троне должен быть надежный человек. Народ смирится…

— Тогда дела придется вести Пасеру. Если Рамсес отправится на войну, я поеду с ним. Хочу помогать ему во всем, даже в войне.

Фараон уставился на меня, и уголки его губ медленно поднялись.

— Сегодня, когда будешь навещать своих акху, поблагодари их за то, что они дали моему сыну такую жену.

В тот вечер я вошла в заупокойный храм Хоремхеба и встала на колени перед изображением матери. Зажгла благовонную свечу кифи, которую Мерит раздобыла где-то на рынке за баснословную цену, и, как только дымок стал подниматься вверх, отыскала взглядом царапину на лице матери, оставленную ногтями Хенуттауи.

— Мауат, — сказала я, и глаза у меня защипало от слез, — если бы ты знала, как мне тяжко переносить беременность. Мерит дает мне мяту, но она не помогает. Няня говорит — это знак, что я ношу сына. А если нет? И если я так и буду все время болеть?

Я погладила ее щеку. Интересно, какая у матушки была кожа? Наверное, тонкая и нежная.

— Если бы ты была со мной, я бы знала, как мне быть.

В свете лампы казалось, что изображение слегка подрагивает. Я услышала шорох чьих-то шагов и замерла.

— Ты грустишь по ней? — ласково спросил голос Уосерит.

Я кивнула, и жрица встала рядышком со мной.

— Когда мертвые воскреснут, вы пойдете вместе, держась за руки.

Я посмотрела на Уосерит и напомнила себе о том, о чем она недоговаривала. Если меня не объявят главной женой, имя моей матери останется забытым. А если объявят, мою родословную высекут на стенах каждого храма — от Мемфиса до Фив, и боги всегда будут помнить моих акху. Не получи я этого титула — и мои предки останутся вычеркнуты из истории. Не только ради себя я хочу стать царицей, но и ради моей матери. Ради ее матери. И еще — ради моего ребенка. Я посмотрела на свой живот.

— А вдруг родится девочка?

— Я каждый вечер приношу богине Хатор пожертвования от твоего имени.

А если у Исет тоже родится мальчик? Не получи я титула, мой сын будет просто младшим царевичем; его отправят в Мемфис, чтобы он стал жрецом, как отправили однажды Эхнатона. Я стояла, глядя на поцарапанное лицо матери, и внутри меня зрел гнев. Ведь весь Египет знает, что она никогда не поклонялась Атону. Это не она, а Эхнатон отступился от египетских богов. Почему нужно осуждать и ее?

— Люди легковерны, — вздохнула Уосерит. — Хоремхеб убедил их, что вся твоя семья — еретики.

— Как же он тогда женился на моей матери?

— Он знал, что на самом деле она не поклонялась Атону. Думай он иначе, не женился бы, пусть в ее жилах и текла царская кровь. Сама она, наверное, не желала этого брака, но он спас твою мать от участи ее сестры. Ведь Нефертити полностью вычеркнули из прошлого страны, стесали ее имя со всех памятников, словно ее никогда и не было. А свою мать ты хотя бы можешь увидеть вот здесь.

— На портрете? На одном-единственном портрете?

Благовонная свеча превратилась в пепел.

— Мне так не хватает матушки.

Глаза у меня затуманились от слез, и тлеющие угольки превратились в красные полосы.

— Я знаю, — глухо отозвалась Уосерит. — Всем нам кого-то не хватает.

Прозвучало это печально, и я посмотрела на жрицу. Ее глаза казались прозрачными, а длинное голубое одеяние — почти черным.

— А кого не хватает тебе?

— Я тоже лишилась матери. И отца, который меня очень любил. Но мне повезло — они видели, как я расту. Они знали, что я стану верховной жрицей богини Хатор.

Я почувствовала в себе решимость и сморгнула слезинку.

— Моя мать еще станет мной гордиться. Я буду сопровождать Рамсеса на войну. Никто не скажет, что я живу, как жила Отступница, что меня интересует только золото и роскошь. И я стану главной женой, Уосерит. Кто бы у меня ни родился — мальчик или девочка, — я стану главной женой!

Я послушалась совета Уосерит и отдыхала, наслаждалась днями, что остались до возвращения в тронный зал, проводила время со своими детьми. После пиршества по случаю их рождения я четырнадцать дней провела в родильном покое, пела Аменхе и Немефу гимны Амону, которые пела бы мне в детстве моя мать, если бы не умерла. И не было на свете ничего лучше, чем смотреть, как они спят, видеть, как поднимаются и опускаются маленькие грудки, слушать, как малыши попискивают, когда хотят есть, или устали, или просятся к матери. Кормить их мне, разумеется, не позволили — Мерит перетянула мою грудь полотном, и я только смотрела, как моих детей прикладывают к груди кормилиц — молодых веселых женщин, тоже недавно родивших.

Каждый вечер ко мне приходил Рамсес — рассказывал новости из тронного зала, приносил мне медовые финики, гранатовое вино. Ночью няньки укутывали наших сыновей в одеяла и укладывали спать в маленькой комнатке, а Рамсес зажигал масляные светильники и забирался ко мне в кровать, где, в окружении чужеземных даров, мы вместе изучали поданные за день прошения.

Некоторое время я была совершенно счастлива. Мне не требовалось сидеть в тронном зале, слушать пересуды придворных и любоваться жутким оскалом Рахотепа. Но жизнь не удержишь за порогом: ко мне в покои доходили разные вести, и я волновалась — не столько за себя, сколько за будущее Египта.

— Я должен это прекратить! — гневно твердил Рамсес в последнюю мою ночь в родильном покое. Он показал мне большую груду папирусов — жалоб из Мемфиса. — Пираты-шардана нападают на египетские корабли по всему Нилу. Они нападают на египетские корабли в Кадеше!

— Они захватили корабль микенского царя с подарками для наших сыновей, — напомнила я, и Рамсес залился краской гнева.

— Так продолжаться не может. Подождем только до месяца тиби, — решительно сказал фараон. Ему не хотелось оставлять Исет до родов, ведь он не будет знать, выжила она или умерла. — А если шардана нападут хотя бы на один египетский корабль или любой корабль, идущий в Египет, их постигнет жесточайшая кара!

На следующий день в тронном зале собравшиеся у возвышения сановники приветствовали меня необычайно низкими поклонами. Рахотеп мне даже улыбнулся, и мне захотелось покрепче обнять своих детей. Я знала, что они в безопасности, но все же, когда Рамсес ударил жезлом в пол и сановники стали занимать места, мне пришлось снова напомнить себе, что нет в Египте лучшей няни, чем Мерит.

— Приведите просителей, — повелел Рамсес.

Двери распахнулись, и в проеме появился Ахмос со своим пастушеским посохом. Хабиру не остановился у стола советников, а прямиком зашагал ко мне. Стражники двинулись вперед, собираясь его остановить, но я подняла руку в знак того, что проситель может приблизиться.

— Приветствую тебя, царевна!

В отличие от прошлого раза Ахмос слегка поклонился, наверное, из-за присутствия фараона. Никто в Египте не осмелится подойти к фараону, не поклонившись. Я не стала медлить.

— Откуда ты знал, что я рожу двух сыновей?

— Царица Нефертити родила фараону Эхнатону двойню, — ответил он, встретившись со мной взглядом. — Про сыновей я не говорил.

Мы говорили на ханаанейском языке, но я взглянула на Рамсеса. Он смотрел на нас со странным выражением.

— Никогда не упоминай в Фивах имена этих вероотступников, — сурово велела я.

— Вероотступников?.. — Ахмос насупился. — Эхнатон — да, но твоя тетка…

Он покачал головой.

— Ты хочешь сказать, что она не поклонялась Атону?

— Она поклонялась Атону, только пока жив был ее муж. А потом она позволила возводить святыни в честь других богов, которых ее муж не признавал.

Теперь уже и Рамсес, и Исет позабыли о посетителях. Оба смотрели на меня.

— О чем ты? — разволновалась я.

— Царица Нефертити никогда не переставала чтить Амона. Вовсе она не была вероотступницей, какой ее называл Хоремхеб.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что видел сам ковчеги Амона, видел, как твоя мать сопровождала царицу в тайный храм богини Таурт. Твоя тетка подвергала себя большой опасности. Если бы ее муж про это узнал, он бы ее выгнал и сделал бы главной женой царицу Кийю.

Хотя мы говорили на чужом языке, нас наверняка слушали все, кто находился в зале.

— Ты приходишь уже в третий раз, — сердито сказала я. — Зачем?

— Хочу тебе напомнить, что твоя тетка пострадала из-за веры. Она не могла поклоняться тем богам, которым хотела. Нет, ей приходилось молиться Атону, а твоей матери…

— Моя мать никогда не молилась Атону!

— Хотя порой думала, что надо бы, — слишком уж тяжело ей приходилось, и она могла пойти на многое, только бы облегчить свою участь. Твоя семья страдала, как страдают сейчас хабиру…

— Фараон не отпустит хабиру! — вскричала я. — Они — часть войска!

Ахмос посмотрел мне в глаза, словно надеялся, что я передумаю, а убедившись в обратном, покачал головой и отправился прочь. Он уже поравнялся со стражниками, но тут я неожиданно окликнула его:

— Подожди!

Он медленно повернулся, и я встала с трона.

— Что ты делаешь? — удивился Рамсес.

Я прошла мимо сановников и приблизилась к стоявшему у дверей Ахмосу.

Старики перестали играть в сенет и слушали, но даже если они и знали ханаанейский язык, расслышать меня мог только Ахмос.

— Приходи, когда наступит месяц тот, — велела я.

— И хабиру освободят?

Я замялась. Рамсес мне доверяет, и, возможно, я смогу его уговорить. Но стану ли я рисковать безопасностью Египта только потому, что какой-то хабиру рассказал мне правду о моих предках?

— Не знаю. За восемь месяцев многое может измениться.

— Ты надеешься к тому времени стать главной женой?

Чувствуя, что все придворные смотрят на меня, я прошептала:

— Ты слышал, что говорят люди о моих детях?

Ахмос не отвел взгляда. И не солгал, как солгал бы придворный.

— Твоя мать славилась при дворе своей честностью, — произнес он. — И я думаю, дочь уродилась в нее. Я сказал хабиру: царевичи Аменхе и Немеф — сыновья фараона.

Я на миг закрыла глаза.

— Мой муж думает, что может прекратить эти толки. Каждый, кто будет распускать лживые слухи, отправится прямиком на каменоломни, но ты сам понимаешь… Ты расскажешь правду остальным? — Вот до чего я отчаялась — просить безбожника об одолжении! — Расскажешь жителям Фив?

Ахмос пристально посмотрел на меня, и, вместо того чтобы назначить свою цену, как я того ожидала, согласно кивнул.

В последующие дни я много думала о своей семье, мечтала о несбыточном. Я жалела, что не отправилась в Амарну вместе с Ашой, не видела обвалившиеся стены и руины города, выстроенного Нефертити. Мне хотелось разбить все статуи Хоремхеба, как он разбил статуи Эйе и Тутанхамона, стереть его имя со всех свитков, как он стер их имена. Чтобы мысли о мщении не одолели меня полностью, я старалась больше думать о детях. Я пыталась не привязаться к ним всей душой — ведь половина детей не доживает и до трех лет. И все же каждый день, проведенный с нашими сыновьями, был настоящим событием. Ни я, ни Рамсес не могли удержаться и, едва заканчивался прием в тронном зале, спешили к ним, чтобы взять их на руки; смеялись над гримасками малышей — когда они хотели есть или, наоборот, наедались и хотели спать. К месяцу тиби я уже различала младенцев, и, если ночью слышался крик из комнаты няни, я могла определить, кто из них кричит. После долгого приема в тронном зале я не спешила лечь спать, и Рамсес тоже шел в комнату Мерит.

— Отдохни, — уговаривала я фараона, но ему нравилось сидеть со мной.

Он брал на руки одного царевича, а я — другого, и ясными осенними ночами мы укачивали их при лунном свете и улыбались друг другу.

— Неужели когда-нибудь они вырастут и мы сможем брать их на охоту? — спросил как-то раз Рамсес.

Я рассмеялась.

— На охоту? Да Мерит им даже плавать не позволит!

Рамсес улыбнулся.

— Она — хорошая няня, правда?

Я кивнула, глядя на довольное личико Немефа, спавшего у меня на руках. Наши дети, скорее всего, даже не замечали, что каждый день мы их покидаем. Малыши спали и ели под надзором Мерит, а она была прекрасной мауат и охраняла их, как львица.

— Через месяц Исет отправится в родильный покой, — сказал Рамсес. — А я хочу еще до родов отправиться с войском на север.

— Сражаться с пиратами?

— Да. Я тут подумал… Может, тебе поехать со мной, Неферт?

Сердце у меня затрепетало.

— Если ты будешь со мной, пока я сражаюсь с шардана, — добавил Рамсес, — это убедительнее всего покажет народу, что Амон тебя любит. Ты будешь на корабле под надежной охраной. Опасности для тебя…

— Я согласна!

В полумраке на меня смотрели глаза Рамсеса.

— Согласна?

— Я поеду с тобой. На север, на юг, в самую далекую пустыню…

Золотистая предрассветная дымка окутала десять кораблей, стоявших на якоре у ступеней дворца. Самым большим из них был корабль «Благословение Амона». Пятьдесят воинов, переодетых торговцами, грузили на него бочонки с песком. Корабль не отличался от своих собратьев, вот только на мачтах у него развевались под легким ветерком царские знамена. Чтобы разгуливать по палубе и изображать царевну, отыскали какого-то мальчика. Он стоял сейчас рядом с Аша, разглядывая украшенный самоцветами нож. Как только начнется бой, мальчика спрячут в каюте. Придворные дожидались нашего отплытия, чтобы вернуться в теплые покои дворца и приступить к завтраку. Когда погрузили последний бочонок, Исет прижалась к Рамсесу.

— Нарочно тянет время, — сердито сказала я.

Уосерит улыбнулась.

— Пусть все придворные видят, как она строит из себя дурочку, а ты спокойно стоишь, готовая отправиться на войну.

Исет разрыдалась на плече у Рамсеса, и по ее щекам черными полосами сползала краска. Впервые за все годы, что я ее знала, она не была ни красивой, ни привлекательной и, судя по скованной походке, еще не оправилась после родов.

— Вдруг что-то случится с Рамсесом, — рыдала она. — Как я дам тебе знать?

— Мы увидимся в Аварисе, — мягко пообещал Рамсес.

Он отнял Исет от своего плеча и с тревогой посмотрел на Ашу.

— А если беда случится с тобой? — возвысила голос Исет.

Рамсес попытался ласково улыбнуться, но тут она совершила ошибку.

— Займет ли царевич твое… — Исет тут же поняла, какую допустила оплошность. — Я имела в виду, как он займет в жизни достойное место, если будет расти без отца?

Однако было уже поздно. Исет себя выдала, и Рамсес отвечал холодно:

— К счастью, фараонов охраняют боги. Нашему сыну не придется расти без отца.

Я двинулась вперед и присоединилась к Рамсесу у края причала. Он спросил — и его слышали все визири:

— Царица-воительница готова к отплытию?

Тяжесть диадемы не помешала мне гордо вздернуть голову.

— Царица готова показать пиратам-шардана, что Египет не позволит разбойникам грабить народ.

По небу тянулись длинные облака, поднималось солнце, вокруг перекликались ибисы — прекрасный день для отплытия. Мы поднялись на борт «Благословения Амона»; Хенуттауи зашептала что-то на ухо Исет. Впрочем, какие бы планы ни вынашивала жрица Исиды, мои друзья смогут ей помешать. Я махала Уосерит рукой, пока мы не вышли из лагуны, — вдали еще долго виднелись бирюзовое одеяние и темноволосая голова, прильнувшая к плечу Пасера.

Рамсес стоял рядом со мной. Корабль быстро скользил по реке, на мачтах, словно женские кудри, развевались голубые с золотом флажки.

— Сколько я помню, Уосерит и Пасер всегда друг друга любили, — заметил Рамсес. — Ты никогда не интересовалась, почему они не поженятся?

Я поплотнее закуталась в плащ и ответила, тщательно подбирая слова:

— Видимо, боятся навлечь на себя гнев Хенуттауи.

— Хенуттауи может выбрать себе в мужья кого угодно, — убежденно сказал Рамсес. — Она, конечно, не станет возражать.

— Станет, если Уосерит выйдет за человека, который интересует Хенуттауи.

Рамсес уставился на меня.

— Пасер?

Я кивнула.

— И откуда ты об этом знаешь?

— Уосерит рассказала.

Мы спустились в каюту. Под изображением богини Сехмет, разящей своих врагов, стояла кровать.

— О чем она еще рассказывала?

Я посмотрела ему в глаза и решила рискнуть.

— Пасер нужен Хенуттауи только потому, что сама она его не интересует. Так считает Уосерит.

Мы уселись в кресла перед столиком для игры в сенет.

— Хенуттауи меня иногда настораживает, — признался Рамсес. — Она красива, но из-за ее красоты проглядывает что-то темное. Ты не замечала?

Я сдержалась и не стала рассказывать все, что знала о Хенуттауи, хотя мне и хотелось встряхнуть Рамсеса, чтобы он очнулся и понял, какова его тетка. Но вместо этого я произнесла:

— Я бы отнеслась к ее советам с большой осторожностью.

Аварис

Весть о победе над пиратами-шардана быстро разнеслась по Нилу.

К Аварису мы подплывали под радостные восклицания с берегов: «Фараон! Фараон!» Воины на кораблях выкрикивали: «Царица-воительница!» — и люди, еще не понимая, в чем дело, подхватывали их крики. Мне стало не по себе: кто знает, что придумает Хенуттауи, когда услышит эти приветствия.

Прошло три дня после победы над пиратами. Мы стояли на палубе «Благословения Амона», и корабль наш подходил к берегу. В последние годы из-за войны и бунта — со времени коронации Рамсеса — царский двор не переезжал на лето в Аварис. Город сильно изменился за прошедшие годы: словно кто-то взял картину и выставил на солнце, чтобы краски выгорели, потрескались и отвалились. Я повернулась к Аше.

— Что здесь случилось? — выдохнул он.

Рамсес, который наслаждался ликованием собравшегося на берегах народа, тоже был потрясен.

— Посмотрите на пристань! Она же просто разваливается!

Деревянные мостки на причале прохудились, а грязь, похоже, никто не убирал, и она пачкала ноги и подолы. Торговцы бросали рыбьи головы прямо на пристани — даже в реку их не трудились скидывать.

— А носилки какие!

Рамсес показал на выгоревшие пологи над облезлыми шестами.

— Можно подумать, что фараон Сети несколько лет не покидал дворец, — пробормотал Аша.

— Ведь он приезжал в Фивы на празднество Уаг! Он должен знать. Неужели он не видел…

Мы высадились на берег и в сопровождении двадцати воинов направились во дворец. Ликующие толпы не замечали, как расстроен фараон; люди бежали перед нашими носилками, рассыпая на дорогу лепестки роз; воинам протягивали чаши с ячменным пивом. Мы приветственно махали руками, но я знала, о чем думает Рамсес. На дороге попадались большие выбоины, а ведь, чтобы их заделать, всего-то и нужно немного глины и камней. На улицах было полно мусора, отходов, обрывков папируса. Явные признаки запустения, словно городом никто не управлял и никого не заботило, что в нем делается.

Мы приблизились к дворцу, и вооруженные стражники открыли нам ворота. Сойдя с носилок, Рамсес испуганно покачал головой.

— Что-то не так. Случилось что-то скверное.

В запущенном парке на ковре из сорняков стояли треснувшие и запылившиеся статуи Амона. В любом египетском доме внутренний двор вымощен плитами, чтобы там не могли прятаться змеи, — а здесь у самого порога царского дворца растет сорная трава!

Тяжелые деревянные двери облезли и растрескались, плиты под ногами раскололись.

— Это дворец моего отца или развалины Амарны? — гневно бросил Рамсес и повернулся ко мне: — Ничего не понимаю, ведь нет ничего важнее этого дворца! Пер-Рамсес начал строить мой дед. А теперь дворец разрушается — что же будет с ним через сто лет? Что останется в память о моей семье?

Двери распахнулись. Не увидев в зале встречающих, наши воины занервничали, раздался лязг вынимаемых из ножен мечей. Из полумрака появилась какая-то фигура. Свет упал на лицо — это оказалась рыдающая Уосерит.

— Рамсес, твоему отцу стало плохо. Он лежит в своих покоях и ждет тебя.

Фараон побледнел.

— Когда? — воскликнул он. — Когда он заболел?

— После нашего приезда. Вчера.

Рамсес махнул рукой, отпуская воинов. Аша понял, что их нужно отвести в Большой зал — накормить и напоить. Я испуганно направилась вслед за Рамсесом и Уосерит, которую никогда прежде не видела плачущей. Передо мной колыхалась бирюзовая накидка жрицы; я старалась сосредоточиться на вышитом бусинами узоре и не думать о страшном, что ждало впереди. Фараон Сети болен, но это не объясняет, почему город в таком небрежении, почему дворец пуст, словно скорлупа, — только редкие слуги пугливо выглядывают из-за колонн.

Мы подошли к покоям Сети, и стражники у дверей раздвинули перед нами копья. Фараон лежал в постели, накрытый простынями, и совершенно не походил на того, с кем я разговаривала во время празднества Уаг, — он сильно исхудал и побледнел с тех пор, как мы виделись в последний раз.

— Отец! — воскликнул Рамсес.

У ложа стояли царица Туйя, Исет и Хенуттауи. Неподалеку сидел на деревянной скамье Пасер, и Уосерит присела рядом с ним.

Фараон Сети открыл глаза, но сына как будто не увидел, а узнал только по голосу.

— Рамсес… — прошептал он и закашлялся.

— Исет принесет тебе соку, — сказала Хенуттауи. — Хочешь?

Сети с трудом кивнул. Хенуттауи взяла Исет за руку и быстро вывела из комнаты.

Рамсес опустился у ложа на колени.

— Что с тобой, аби[54]? — ласково и печально обратился он к отцу.

Раньше Рамсес так его не называл.

Фараон Сети тяжко вздохнул, и царица Туйя разрыдалась. Ее песик лежал тут же, положив мордочку на лапки; казалось, он страдает так же, как и его хозяйка. Он даже не поднял головы, чтобы приветствовать меня своим обычным рычанием.

— Я болею уже много месяцев, Рамсес. Анубис идет за мной по пятам.

— Нет, аби, не говори так.

Сети снова раскашлялся и сделал Рамсесу знак нагнуться к нему.

— Я хочу, чтобы ты восстановил Пер-Рамсес. Он разваливается. — Сети комкал в руке теплое льняное покрывало. — Уже сто лет мы живем под угрозой хеттского нашествия. Они надеются захватить Египет, когда я умру. Вся моя казна пошла на войско, на коней и колесницы. Отныне хетты — твоя забота…

— Мы только что одержали победу над шардана! Мы привезли сюда пленников, и они будут служить в твоем войске.

Старый фараон попытался сесть. Не верилось, что передо мной тот самый человек, который брал меня в детстве на руки и сажал на колени. Все у него как-то съежилось — и тело, и голос, и глаза. Он словно превратился в мумию Осириса.

— Мне уже ничто не поможет. Лекари говорят, что это сердце. Оно у меня слабое, — прохрипел Сети.

Рамсес собрался было возразить, но Сети протестующе поднял руку.

— У меня мало времени. Принесите мне карты. — Выцветшие глаза фараона остановились на низеньком столике. — Мои планы, — тяжело выдохнул он. — Ты должен завершить мои дела.

«С утра мы праздновали победу, — подумала я, — а вечером будем скорбеть о Сети. Наша жизнь лежит на весах богини Маат, и большая радость уравновешивается большим горем».

— В Долине царей выстроена для меня гробница. Стены уже расписаны. Осталось только внести мой саркофаг[55].

У Туйи вырвалось громкое рыдание, а я, чтобы тоже не расплакаться, сжала губы.

— Дворец… — продолжил фараон, тяжело дыша. — Непременно восстанови дворец. Сделай Аварис столицей, чтобы она была как можно ближе к Хеттскому царству. Если сумеешь отстоять Аварис, Египет никогда не падет.

— Пока я фараон, Египет не падет.

— Не позволяй хеттам отвоевать Кадеш. Без него наши земли будут беззащитны. — Фараон вздохнул. — И еще — Неферт.

Рамсес посмотрел на меня.

— Ты хочешь с ней поговорить?

— Нет! — с силой ответил больной, и я прижалась спиной к дверям. — Пусть помнит меня таким, каким я был раньше. Неферт… — Голос фараона ослабел. — Нефертари — мать твоих старших сыновей. Мудрая царевна… Но народ ее пока не любит.

— Кто тебе сказал? — спросил Рамсес.

Уосерит взглянула на меня, и мы поняли кто — Хенуттауи.

— Неважно. Я слышал. Мнение народа нельзя не учитывать, Рамсес. Ты знаешь, что случилось с Нефертити. Ее убили…

— Жрецы, — напомнил Рамсес.

— А жрецы выражают мнение народа. Эхнатон… — Сети мял пальцами покрывало. Казалось, слышно, как стучит сердце в его впалой груди. — Подожди хотя бы год, прежде чем объявить ее главной женой.

— Аби, год уже прошел, — возразил Рамсес.

— Не рискуй тем, что нам удалось создать! Подожди еще хотя бы год. Обещай.

Затаив дыхание, я ждала ответа Рамсеса. Он молчал.

— Обещай! — воскликнул Сети.

— Обещаю, — прошептал Рамсес.

Я выскользнула за дверь и притворила ее за собой. В груди жгло огнем, и я, чтобы побыть одной, побежала в тронный зал. Дверь была слегка приоткрыта. Входя, я едва не плакала, но звук голосов из-за колонны заставил меня сдержаться. Прислушиваясь, я тихонько пошла вдоль стены.

— Я подарила тебе целый год! Убери с лица хмурую мину и посмотри на меня, — сказала Хенуттауи.

— Боги знают, что ты натворила, — ответила Исет.

— Что мы натворили, — спокойно заметила Хенуттауи. — Все тебя вчера видели с чашей.

— Чашей, которую дала мне ты!

— А кто это видел? Так или иначе, мы только ускорили неизбежное. Чем дольше мы ждем, тем сильнее становится Нефертари, тут и сомневаться нечего. Если мне придется напоминать… — Хенуттауи перешла на свистящий шепот: — Ты должна найти способ отблагодарить меня, или же я лишу тебя всего, что дала. Как только он сделает эту девчонку главной женой, она сошлет нас в Ми-Вер. Не сомневайся, я, не задумываясь, пожертвую тобой…

В коридоре послышался шум, и они замолчали. Я осторожно вышла и глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. Ко мне приблизились Уосерит и Пасер, а за ними Рамсес и царица Туйя.

Рамсес был белее мела.

— Его больше нет, Нефертари. — Он плакал и не стыдился своих слез. — Отец ушел к Осирису.

Я обняла его, и тут появились Хенуттауи и Исет с чашами шедеха в руках.

Увидев наши слезы, Хенуттауи вскрикнула, а Исет зажала ладонью рот. Я прижалась к Рамсесу, чтобы никто не разглядел, как исказилось мое лицо при появлении этих двоих. Он отстранился от меня.

— Нужно написать письма…

— Государь, с твоего позволения, письмами займусь я, — предложил Пасер.

Слово «государь» обрушились на Рамсеса, словно удар. Теперь у Египта только один правитель.

— А мне что делать? — спросила Хенуттауи.

Мне хотелось крикнуть, что хватит с нее убийства фараона, но слова застряли у меня в горле, и жжение в груди усилилось.

— Ступай с Исет и Уосерит, — сказал Рамсес. — Они отведут мою мать в храм Амона, и пусть она скажет богам… — Он не решался произнести страшные слова. — Она скажет богам, что мой отец уже в пути.

Все собрались уходить, но я замерла у дверей в тронный зал и сделала знак Пасеру.

— В чем дело, Нефертари?

— Он бы ни за что не умер! — яростно прошептала я.

Пасер огляделся — вокруг уже никого не было.

— Я вышла из покоев Сети и случайно услышала разговор Хенуттауи и Исет. Речь велась о какой-то чаше, — исступленно прошептала я. — Хенуттауи сказала, что подарила Исет еще год. Еще один год.

— Все видели, как Исет поднесла фараону чашу с питьем.

— Чашу дала ей Хенуттауи! И эту тайну она использует, чтобы погубить Исет — если та не выполнит ее желания. Хенуттауи желает изгнать свою сестру в файюмский храм и перестроить храм Исиды, чтобы сделать его самой богатой сокровищницей в Египте.

— Так будет, только если Исет станет главной женой.

— Но у нее теперь есть целый год! Ты ведь слышал обещание Рамсеса. А захоти он его нарушить… Если уж Хенуттауи убила собственного брата…

Я впервые видела Пасера испуганным.

— Лекари говорят, что у Сети было больное сердце. Отравления даже не заподозрили. Кто еще слышал их разговор?

— Никто.

— Тогда держи это при себе. Я расскажу Уосерит…

— А Рамсесу? Ведь Сети — его отец!

Пасер покачал головой.

— У нас нет доказательств.

— Лекарь может проверить, был ли яд.

— Или установить, что фараон умер из-за больного сердца, а значит, ты ложно обвинила верховную жрицу Исиды. Лучше молчать. Рамсес тебе поверит и вызовет лекаря, но откуда нам знать, не подкупила ли этого лекаря Хенуттауи? Все очень непросто, Нефертари.

— Значит, убийство Сети останется безнаказанным?

Я сжала кулаки, чтобы не дрожать от ярости.

— Ни одно злое дело безнаказанным не останется.

Пасер поднял глаза к изображению богини Маат, взвешивающей чье-то сердце на весах истины. При жизни сердце человека, изображенного на фреске, было правдивым и потому весило меньше перышка. Умерший улыбался: его ка не пожрет бог-крокодил, и душа будет жить вечно.

— Сердце Хенуттауи весит побольше, чем перышко, — заметила я.

— Ешь только ту еду, что готовит Мерит, — печально напутствовал меня Пасер и удалился.

Меня одолевали недостойные мысли: я родила двух сыновей, ездила с Рамсесом сражаться с шардана, а теперь, из-за смерти фараона Сети, все это забыто. Слова приветствия, что выкрикивали утром воины, сменятся завтра горестными причитаниями. Хенуттауи и Исет вместе с царицей Туйей рыдают в храме Амона, оплакивают лживыми слезами моего единственного заступника. Кажется, все, к чему я прикасаюсь, обращается в пепел.

Ужин в тот вечер прошел в печали. Трон Сети на помосте пустовал. Исет предложила Рамсесу сесть на трон, но он резко спросил:

— Зачем?

После этого никто из придворных не произнес ни слова.

Ночью, в своих покоях, я кусала губы, борясь с искушением рассказать мужу о подслушанном разговоре. Рамсес сидел на ложе черного дерева, инкрустированном золотом, на котором я спала еще ребенком, приезжая с двором на лето в Аварис. Оно стояло посреди комнаты на возвышении; за окном виднелся пришедший в запустение парк. Пруды полностью затянула ряска, и рыбки, наверное, погибли.

— Ты видела его конюшни? — тихо спросил Рамсес.

Ему не хотелось говорить о смерти отца. «Он так и будет носить горе в себе, — подумала я, — словно узник — тяжкие оковы».

— Конюшни — огромные. — Голос его звучал словно издалека. — Пять тысяч боевых коней.

Я прижала к груди одеяло. Даже жар от тлеющих в жаровнях углей меня не согревал.

— Во всех Фивах столько не наберется, — сказала я.

— И содержат их как следует. — В глазах Рамсеса блеснул наконец огонек. — Оружия у отца — больше чем на десять тысяч воинов, и всегда наготове четыре тысячи колесниц. Он очень серьезно относился к угрозе со стороны хеттов.

— Хетты много поколений пугают нас войной.

— Но не до такой степени. Оглядись — видишь, какая разруха? Вся царская казна ушла на подготовку к войне! С тех пор как хетты завоевали Митанни, между нами не осталось никаких препятствий. Отец понимал, насколько это опасно. Он знал: война — вопрос времени. Пасер говорит, что Муваталли нападет, едва узнает о смерти Сети.

— Еще одно сражение?

Мы только что одержали победу над шардана. Впереди — погребение фараона. Слишком много всего на нас свалилось.

Рамсес уныло смотрел на угли.

— Нет, Неферт, не сражение. Война.

Фивы

Когда миновало семьдесят дней, тело фараона Сети уложили в золотую ладью, и двадцать жрецов понесли его на плечах в Западную долину. Ладья понадобится Сети, чтобы совершать ежедневный путь вместе с солнцем; ему дозволено будет подняться в поля иару, потому что сердце у него легче перышка Маат.

Тысячи жителей Фив пересекли Нил и присоединились к длиннейшей погребальной процессии. Солнце уже опускалось за холмы, прохладный ветер принес запах нагретой солнцем полыни. Аджо поднял мордочку и нюхал воздух. В числе прочих родных Сети я прошла мимо Аджо, но песик сохранял какое-то странное спокойствие. Быть может, ивив почувствовал, что жизнь его хозяйки отныне изменилась — теперь она не царица, а царская вдова. Туйя останется жить в Пер-Рамсесе: наверное, поселится в каких-нибудь дальних покоях и предоставит Рамсесу заниматься и делами, и устройством праздников. Никогда я не видела, чтобы Туйя улыбалась, глядя на детей, или смеялась над их шалостями. Многие вдовы утешаются воспитанием внуков, но она, скорее всего, будет довольствоваться обществом Аджо и пронянчится с песиком все оставшиеся ей годы.

Царица шла, тяжело опираясь на руку Рамсеса, следом за деловито шагавшим верховным жрецом Амона, которому Пенра и несколько визирей указывали дорогу к месту упокоения Сети.

Я оглянулась на жриц Исиды и издалека заметила красное одеяние Хенуттауи. Она предпочла идти не с членами семьи, а со своими жрицами и отнюдь не старалась хранить скорбное молчание.

— И тут красуется, — сердито буркнула я.

— Амон ее покарает, — пообещала Мерит. — Ее сердце скажет само за себя.

— Только будет уже поздно. Она разделается со всеми, кто нам дорог.

Я подумала про Аменхе и Немефа, спавших во дворце. Я велела кормилицам не спускать с них глаз.

Мерит словно прочла мои мысли.

— Я им доверяю. Они шагу из покоев не сделают, а то бы я сама оттуда не ушла. — Няня посмотрела вперед, туда, где виднелись в меркнущем свете зубцы холмов. — Как ты думаешь, госпожа, до гробницы еще далеко?

— Да, она высоко в скалах. Впрочем, бояться нечего.

— Только шакалов, — шепнула Мерит.

— И верховного жреца Амона.

Я посмотрела на Рахотепа, который двигался рядом с ладьей фараона, точно зверь, преследующий жертву. Сгорбленные плечи, кривой оскал — ни дать ни взять гиена, ждущая, когда ей перепадет кусок добычи льва. Эта ночь принадлежала Рахотепу: именно он вел царскую семью в Долину царей, и он же запечатает комнату, в которой упокоится фараон — вместе со всем, что потребуется в загробной жизни.

В последний раз я приходила в гробницу с погребальной процессией царевны Пили. Мне было шесть лет, но я до сих пор помню рисунки на стенах, помогающие умершему найти путь в царство мертвых. Боги задают умершему вопросы, и, когда ка Сети пройдет последний в этой жизни коридор, он запомнит ответы и сможет перейти в мир иной. Если Сети пройдет испытания, ему понадобится все, чем он пользовался в нашем мире. Сети нужна маска — чтобы в полях иару у его души было лицо. Вокруг саркофага поставят сотни маленьких ушебти[56] — фигурки слуг, которые в ином мире оживут и будут служить своему хозяину. А чтобы ничего из драгоценных вещей Сети не испачкалось, слуги насыплют в светильники по щепотке соли, и светильники не будут чадить.

Исет и верховный жрец напоминали двух гиен, вынюхивающих, чем поживиться. В закатном полумраке страшный оскал Рахотепа не бросался в глаза, и меня вдруг поразило их сходство. Рахотеп и Исет шли рядом, и я удивилась, что до сих пор не замечала, до чего они похожи — и не только звериной повадкой: прямые носы, узкие лица с высокими скулами, одинаковый прищур в последних лучах заходящего солнца. Мать Исет могла бы выбрать себе любого мужа… и все же никто не знал, от кого родилась Исет. А вдруг желание Рахотепа сделать ее царицей происходит не только из ненависти к моим акху? Если Исет станет главной женой, то жрец, быть может, станет дедом будущего фараона? Рахотеп посмотрел в мою сторону, а Исет, заметив мой взгляд, быстро от него отошла.

Я никому не сказала о своей догадке — мы как раз вошли в Долину. Дорога сузилась, и тысячи плакальщиков остались позади: только самым знатным придворным дозволено знать, где находится гробница Сети. Остальные дождутся нашего возвращения и зажгут светильники, чтобы осветить нам обратный путь.

Солнце уже опустилось за горизонт, и на фоне розовеющего неба выступали темные очертания скал. Каждую ночь бог солнца[57] спускается с небес и проходит через Подземный мир[58], чтобы поразить бога тьмы — змея Апопи[59]. Сокрушив змея, Ра, создатель всего живого, поднимается в своей солнечной ладье на востоке, дабы вновь осветить землю. Фараон Сети больше никогда этого не увидит.

Мне вдруг подумалось: «А если в Египте попран закон, то, быть может, он нарушен и в загробном мире? Неужели сегодня ночью Ра потерпит поражение и завтра солнце не поднимется?» Я прогнала тяжелые мысли и напомнила себе, что солнце всегда всходило, Ра всегда побеждал. И я тоже одержу победу.

Мы стали подниматься по известняковым утесам. Сквозь кряхтение тащивших ладью жрецов слышалось тяжелое дыхание Исет. Она боялась темноты, а один раз, когда вдалеке завыл шакал, она испуганно вскрикнула.

— Это воет Анубис, — сказала я. — Бог смерти. Наверное, ищет виновного.

— Не слушай ее, — велел Рахотеп.

Я решила бросить ему вызов.

— Откуда тебе знать, что это не он? Где же еще быть Анубису, если не в этой долине?

— Молчи! — оборвала меня Хенуттауи.

Голос ее отразили утесы, и шедший впереди Рамсес обернулся посмотреть, что происходит. Жрица понизила голос и угрожающе повторила:

— Молчи.

— Неужели тебя пугает мысль, что по холмам бродит Анубис? А я смерти не боюсь. Когда он придет за мной, мне нечего будет скрывать.

Мерит затаила дыхание.

— Имей уважение к покойному! — прошипела Хенуттауи.

— Мне болтать и приплясывать, как ты?

Мы подошли к входу в гробницу. Рамсес приотстал и оказался рядом со мной.

— О чем вы шептались?

— Хенуттауи пожелала сама провести нас в гробницу, — нашлась я. — Хочет первой увидеть саркофаг своего брата в его усыпальнице.

Рамсес посмотрел на тетку. Даже при слабом дрожащем свете факелов было заметно, как она побледнела.

— Я уважаю твою преданность, — сказал Рамсес. — Следуй за Пенра. Он покажет дорогу.

Хенуттауи обратила на меня свои темные глаза, но спорить не стала — с гордо поднятой головой она шагнула вслед за Пенра в кромешную тьму. Уосерит вцепилась мне в руку ногтями, напоминая об осторожности. Но чего мне здесь бояться? Следом идут придворные, и вооруженные стражи стоят у входа. Мы спускались по ступеням в самое чрево земли, стараясь не прикасаться к стенам, разрисованным сценами из жизни Сети. Пенра говорил, что это самая глубокая гробница в Египте. Воздух стал влажным, и я поплотнее закуталась в плащ. При свете факела мы миновали первый коридор, затем второй и остановились в зале с четырьмя колоннами. Я залюбовалась ковчегом Осириса и сценами из Книги Врат[60].

— Как красиво, — прошептала я, и Рамсес опустил руку мне на плечо. — Твой отец бы гордился.

— А тебе не страшно? — спросила его Исет.

Рамсес взял ее за руку.

— Я еще ребенком видел, как строят эту гробницу.

Мы вошли в другой проход, более глубокий. Верховный жрец снял с шеи тесло, чтобы, согласно обычаю, открыть им рот фараона, и Исет задрожала. Обряд отверзания уст даст возможность Сети дышать в загробной жизни. Рахотеп вставил тесло в рот фараона, и Хенуттауи замерла, словно каменная статуя. И вправду, что сказал бы сейчас Сети, обрети он вновь земное дыхание?

— Восстань!

Голос верховного жреца повторило эхо. Царица Туйя подавила рыдание. Рамсес поддерживал мать, а я стояла рядом с Мерит.

— Да оживет твое дыхание, и пусть будешь ты моложе и здоровее день ото дня. Пусть же боги хранят тебя в твоем новом обиталище, дают тебе пищу и воду для питья. И если ты желаешь что-то сказать, говори теперь, дабы слышал весь Египет.

Державшие факелы придворные застыли; все слушали, затаив дыхание. Наступила тишина. Хенуттауи, глядя на Исет, слегка улыбнулась — или мне померещилось? Из узкого коридора в зал внесли саркофаг. Все повернулись к Хенуттауи; ей предстояло первой поцеловать канопы[61] и увидеть, как саркофаг опускается в зияющую темноту. Она слегка отступила назад. Потом опустилась на колени и быстро поцеловала канопы, в которых отравленные внутренности Сети отправятся в загробный мир.

Рахотеп, подняв тесло, произнес слова из Книги Мертвых[62]:

— «Боги вернули мне дыхание. Узы, что держали закрытым мой рот, развязаны, и я отныне свободен. Я прощаю тех, кто причинил мне зло, ибо карать их — дело богов, а не мое».

Хенуттауи встала и отряхнула подол.

Золотое украшение на груди Рамсеса ярко блестело на солнце, а из-за голубых фаянсовых плиток на помосте казалось, что он идет к трону по воде. Прошло семь дней после похорон Сети. Храм Амона в Карнаке наполняли тысячи знатных людей, прибывших даже из далеких городов вроде Мемфиса. «Как же они собираются короновать фараона без царицы?» — думала я. Со своего места рядом с Исет — на третьей ступеньке — я смотрела на сыновей, сидевших на руках у кормилиц. Такие счастливые, веселые малыши! Хотелось думать, что, если я умру и царицей станет Исет, они не пострадают от ее дурного нрава.

В холодном воздухе месяца фармути гремели трубы, призывая к тишине придворных, одетых в теплые плащи и сандалии на меху. Меня еще не объявили главной женой, однако, когда Рахотеп возложил на голову Рамсеса корону пшент[63], фараон смотрел на меня. На меня поглядывали и некоторые сановники, а из тех, кто был на возвышении, моего взгляда избегали только царица Туйя и ее капризный ивив.

— Ра — наш владыка, — объявил Рахотеп. — Он создатель всего сущего, начало всех начал. Он — богиня Бастет[64], хранительница Верхнего и Нижнего Египтов, и восхваляющие его пребудут под его защитой. Он — богиня Сехмет для тех, кто не повинуется его воле. Он — бог Птах[65]. И отныне он — повелитель Верхнего и Нижнего Египта, Рамсес Второй и Рамсес Великий.

Храм взорвался приветственными криками. Рамсес спустился с возвышения; жрецы пели так громко, что никто не услышал, как фараон прошептал мне:

— Если бы не мое обещание…

На глазах у всех фараон поцеловал Аменхе и взял нашего сына на руки, словно говоря: «Аменхе — будущий царь Египта». Царица Туйя взглядом пыталась остановить сына, но Рамсес высоко поднял мальчика, показывая придворным.

Молодые танцовщицы захлопали трещотками из слоновой кости. Рахотеп многозначительно посмотрел на Хенуттауи.

Я схватила Мерит за руку. Она тоже заметила взгляд жреца. Мерит не спускала глаз с моих сыновей. Любую еду, которую подавали кормилицам, сначала непременно пробовали.

Рамсес протянул мне руку, но я не двинулась с места.

— Иди с фараоном, — шепнула мне в ухо Мерит. — Ничего не случится.

— Но Рахотеп…

Мерит подтолкнула меня.

— Я буду начеку!

Во дворе храма ждал народ — посмотреть, кого посадит Рамсес в свою колесницу. В храме он поднял перед всем двором Аменхе, а теперь, перед ликующей толпой, протянул руку мне. Я затаила дыхание в страхе, что народ сейчас замолчит, но приветственные крики стали еще громче. С целой процессией золотых колесниц мы ехали по городу, и Рамсес, улыбаясь, повернулся ко мне.

— Ты смогла завоевать их сердца, Нефертари. Ты и вправду царица-воительница.

В тронном зале фараон по-прежнему сидел в короне немес. За последние три месяца он ничуть не изменился, хотя правил теперь всем Египтом. А вот дворец в Малькате со дня коронации изменился сильно. Со стен поснимали красные коврики, изо всех ниш убрали статуи и уложили в деревянные сундуки — для перевозки в Пер-Рамсес. По дворцу сновали слуги с тяжелыми тростниковыми корзинами, наполненными всевозможными предметами роскоши, которых, наверное, нет в Аварисе. Поскольку во дворце царила суета, в этот день мало кто осмелился прийти с прошением в тронный зал. Когда появился Ахмос, Пасер, заранее зная, каков будет мой ответ на просьбу хабиру, просто махнул ему, чтобы уходил.

— Ты неудачно выбрал время, Ахмос, — сказала я. — Двор завтра уезжает.

— Вот и хабиру хорошо бы уйти, — заявил он. — Зачем мучить их переездом в Аварис?

— Воинам мучиться не придется, — смеясь, ответила я. — Они поплывут по реке с флотом фараона.

— Так не все хабиру служат в войске. Некоторым придется продать свои запасы зерна и нанять лодки.

— Но и берегов Ханаана хабиру без лодок не достигнут.

— Они могут и пешком дойти.

— Хабиру не уйдут! — вскричала я громче, чем хотела. — С севера приходят донесения о приближении хеттских войск. Если они опять возьмут Кадеш, начнется война. Понадобится каждый воин. Подожди, пока наступит месяц тот.

— Я хочу знать, когда фараон освободит хабиру!

У Ахмоса сверкнули глаза. Он стукнул посохом об пол, и стражники двинулись к нему. Я жестом велела им остановиться.

Рамсес отвлекся от разговора с Пасером.

— Моя супруга сказала верно. Войско полностью отправится в Аварис. — Своим тоном он дал понять, что разговор окончен, и тихо спросил у меня: — К чему ты тратишь на него время?

Вечером мы с Мерит отправились в бани, и няня задала мне тот же вопрос.

— Моя мать страдала так же, как эти хабиру, — ответила я. — Но если царь Муваталли двинется на Кадеш, Египту может не хватить воинов, чтобы его остановить. А если Кадеш падет, настанет очередь Авариса. Потом Мемфиса, потом Фив…

Мерит покачала головой. Мы шли по выложенной плитами дорожке, ведущей к баням.

— Если фараон узнает, что ты обдумывала такую возможность… — начала она, но я жестом остановила ее.

— Тихо!

Неподалеку кто-то плакал. Я вопросительно посмотрела на Мерит.

— Это там, — прошептала она.

Мы тихонько подошли к входу во внутренний двор. За толстым стволом сикомора я разглядела знакомые очертания фигуры Исет, а рядом с ней — молодого мужчину. Они стояли так, что больше никто не мог их увидеть. Исет была к нам спиной.

— Ты можешь приходить каждое утро, — жалобно говорила она. — Ты ведь живописец и скульптор, Ашаи. Скажем всем, что ты делаешь мое изваяние. Никто и не узнает…

— Не нужно было мне приходить. — Хабиру отступил назад. — Раньше я тебя любил, но теперь люблю свою жену. Она родила мне двоих детей. И вообще — звать меня сюда… Ты подвергаешь опасности мою жизнь.

Тут, наверное, Ашаи заметил в нашей стороне движение, потому что через миг исчез.

Исет повернулась и, увидев меня и Мерит, в ужасе закрыла руками рот. Она опустилась на колени — прямо на цветы, которые окаймляли ведущую к ее покоям дорожку.

— Ты расскажешь Рамсесу? — прошептала она, опуская голову.

— Нет. Он не узнает твоей тайны, — тихо сказала я.

Мерит в удивлении уставилась на меня.

— Госпожа!

Исет глядела на меня снизу вверх, прищурившись.

— А чего ты потребуешь за молчание?

— Только люди вроде Хенуттауи требуют за все платы.

Аварис

— Ты собираешься в Кадеш?! — Мерит стояла рядом с Аменхе и Немефом, которые поглядывали на меня сквозь золотистые прядки волос и просились на руки. — Хватит того, что ты плавала на север сражаться с пиратами — ты, египетская царевна!

— Ты же сама видела, как воспринял это народ! — возразила я. — Дело того стоит.

— Пиратов была сотня! — воскликнула няня. — А там — десять тысяч вооруженных хеттских воинов! Неужели фараон не понимает опасности…

На сборы оставался только день, однако Мерит загородила собой сундук.

— Конечно, понимает! Он и так ночами не спал, все не мог решиться. Да оба мы не спали. Сегодня ночью он дал наконец согласие…

— Ты представляешь, что такое война?! — с отчаянием в голосе упрашивала Мерит. — Фараон уйдет сражаться, а ты что будешь делать? Ты ведь останешься совсем одна!

Я глубоко вздохнула.

— Нет. Со мной будут Аменхе и Немеф.

Увидев лицо няни, я поспешно добавила:

— Рамсес впервые отправился на войну, когда ему было одиннадцать месяцев. Исет тоже едет, вместе с маленьким Рамсесом.

Мерит убрала руки с боков. Ее гнев сменился изумлением.

— В Кадеш?

— Это Хенуттауи придумала. Чтобы Рамсес проводил с Исет столько же времени, сколько со мной. Мы будем наблюдать за битвой издалека, из лагеря в горах.

Мерит в ужасе простерла ко мне руки.

— Если ты можешь жить в лагере, я тоже могу!

Няня широко расставила толстые ноги и опять подбоченилась. Спорить с ней было бесполезно.

— Что приготовить? — спросила она.

— Белье, сандалии, — быстро сказала я.

— А для царевичей?

Я поцеловала мальчиков в мягкие щечки — такие умненькие малыши, все им нужно потрогать, схватить, рассмотреть.

— Им ничего и не нужно, кроме друг друга.

Детей недавно отняли от груди, они пили молоко из глиняных бутылочек и ели мелко порубленное куриное мясо. Они вместе ели, вместе играли, а теперь они вместе впервые увидят сражение. Я уложила их в колыбельки; при мысли о том, что в месяце эпифи боги о них узнают, меня охватил трепет. Наверное, их имена еще не достигли ушей Амона, но участие в войне — хорошее начало.

В тронном зале в то утро приема не было. Визири и полководцы обсуждали, какой стратегии следует придерживаться, чтобы отвоевать Кадеш. Аша и его отец рассказывали о хеттском войске.

— У них восемнадцать союзных держав, — сказал Анхури, — почти две тысячи колесниц и тридцать тысяч войска. Многие страны прислали им своих воинов — Алеппо, Угарит, Кеда, Маса…

— А еще у них воюют дарданцы, арцава, кешкеш, шазу и многие другие, — подхватил Аша. — Нам понадобится все наше двадцатитысячное войско.

— Мы разделим его на пять частей, — решил Рамсес.

Несколько ночей мы с ним изучали карты и переводили клинописные донесения, перехваченные лазутчиками.

— Отряд Амона поведу я, отряд Ра возглавит Кофу. Анхури поведет отряд Птаха и назначит командующего для отряда Сета. Каждый отряд выступит днем позже предыдущего. Когда хеттские лазутчики увидят отряд Амона, они подумают, что у нас всего пять тысяч. Последний отряд, поменьше, отправится по реке — поведет его Аша. Если мы окружим хеттов и отрежем их тыл, в хеттском войске начнется голод, и через месяц они сдадутся.

Советники хмуро переглядывались.

— Ты хочешь разделить войско, государь? — осторожно спросил Пасер. — На моей памяти ни один фараон так не поступал.

Все нервно задвигались в креслах. Блестящий план или безумие?

— Думаю, может и получиться, — подал голос Кофу.

— Может получиться или получится? — не отступал Пасер.

— Получится, — решительно сказал Рамсес.

Рахотеп молчал, не сводя налитого кровью глаза с трона.

Пасер же был настроен решительно.

— Даже если и есть вероятность успеха при такой тактике, понадобится еще наладить между отрядами безупречную связь.

— У меня есть серьезные сомнения, — вступил в разговор Анхури.

Рамсес не ожидал услышать возражения от отца своего друга.

— Какие именно?

— Четыре отряда пойдут через Ханаан, через леса Лабауи. Поход займет целый месяц. Если хеттам предстоит встретить отряд Амона, то сколько времени потребуется гонцу, чтобы достичь отрядов Ра, Птаха или Сета? Так никогда не делалось…

— Вот потому и нужно попытаться, — убежденно сказал Рамсес. — Эхнатон потерял Кадеш и долину реки Элевтеры. С тех пор фараоны безуспешно пытались их отвоевать. Ведь это земли Египта! Сколько времени их удерживал мой отец? Без этой долины нам не возвратить и своих земель в Сирии. Если мы оставим хеттам Кадеш, нам никогда не видать наших земель по реке Оронт. Из-за Эхнатона египетская держава ослабла, но мы восстановим ее мощь, отвоюем свои земли — для этого нужно сокрушить хеттов, а не просто выставить мощные оборонительные силы, как раньше. Недостаточно отбросить врагов назад — их требуется окружить и голодом вынудить к полному подчинению!

Речь Рамсеса воодушевила полководцев. Они поняли, что если не принять каких-то новых мер, то придется сражаться с хеттами без конца — давать одно сражение за другим. Врагов нужно победить, уничтожить раз и навсегда.

Дамаск

Правитель Дамаска получил распоряжение поместить меня в самых лучших покоях. Исет, вне себя от страха, даже не жаловалась. Два дня она бродила по комнатам и заламывала руки, думая о том, какая ее ждет участь, если Рамсес погибнет. На третий день за ужином я села рядом с Исет. Она шарахнулась от меня, словно крыса от ястреба, но я успокаивающе, накрыла ее руку своей ладонью.

— Даже если хетты сюда придут, кого они, по-твоему, пощадят? Оглядись — здесь нет никого краше тебя.

Исет трусливо забегала взглядом по комнате.

— Рамсес не умрет. Хетты его не разобьют, — решительно заявила я.

— Откуда тебе знать?

Свет, падавший сквозь окна, хорошо освещал лицо Исет: даже опухшие и покрасневшие глаза ее не портили. Я говорила правду: она была красивее всех.

— Фараона берегут боги, — напомнила я. — Амон, и Ра, и Осирис, и Сехмет.

Я делала вид, что не сомневаюсь в нашем успехе и победа — только вопрос времени. И все же каждый день, не приносящий новостей, тянулся невыносимо медленно. Ночью над дворцом повисал пыльный жар пустыни, и мне казалось, что это тяжелые покрывала бога Птаха, супруга богини Сехмет, накрывают и душат город погребальной пеленой. Неизвестность томила, не давала спать, есть, даже дышать. Что происходит с Рамсесом под стенами Кадеша?

Пять дней мы жаждали хоть каких-нибудь известий, словно голодные кошки — корма. Ибенра в нетерпении встречал каждого приближающегося к городу всадника. В конце концов прибыл гонец с посланием от сражающихся. Правитель немедленно дал нам знать.

— Госпожа! — кричала Мерит. — Гонец!

Я и позабыла, что женщине бегать неприлично и что на мне нет парика. Ведь Рамсес со своим двадцатитысячным войском попал в окружение! Если его разобьют, он потеряет не только Кадеш, но и весь Египет. Рамсес рискнул, поставил на кон все.

Я вошла в тронный зал, и правитель, подав мне руку, подвел меня к одному из четырех стоявших на возвышении тронов, три из которых предназначались для фараона и двух его самых любимых жен. Я села рядом с Исет. Мы старались выглядеть уверенно, но вряд ли могли обмануть других.

Гонец переводил взгляд с Исет на меня и обратно.

— Объявлено перемирие! — возвестил он. — Перемирие между хеттами и Египтом.

— Перемирие? — спросил Ибенра, стоявший у возвышения. — Что ты такое говоришь?

— Хетты отступили к холмам, — ответил юноша. — А войско фараона с победой идет к Дамаску!

Исет обмякла на троне.

— Мы победили, — прошептала она. — Египет спасен.

— Египет, быть может, и спасен, — сказала я, — но фараон еще не победил. Перемирие — это не победа!

Как только Рамсес мог поверить лазутчикам! Он рискнул всем, желая выполнить завет отца, — повел двадцать тысяч воинов на север, к Кадешу, и даже не усомнился в рассказе нарочно сдавшихся в плен хеттов. Поверил выдумкам о том, что Муваталли, опытный воин, испугался молодого фараона и отступил.

— За кем остался Кадеш? — спросила я.

— За хеттами, царевна. Военачальники говорят, что могло быть куда хуже. Ходят слухи, что фараон уцелел благодаря тебе.

Правитель Дамаска и его сановники повернулись ко мне.

— Я же ничего не сделала.

— Сделала, госпожа. Три отряда, которые ты отправила вслед за отрядом Амона, дали фараону возможность подготовиться и перейти в наступление.

— Они и так должны были выйти…

Юноша покачал головой, словно отметая мои возражения.

— Тебя называют царицей-воительницей, госпожа. Даже хетты знают твое имя!

Вслед за гонцом мы приблизились к окну, из которого правитель всегда обращался к народу. За стенами города уже раздавался боевой клич: «Рамсес!» Затем прозвучал другой: «Царица-воительница!»

— Сколько же их? — прошептала я.

— Двенадцать тысяч, — сказал гонец.

Я повернулась к нему.

— Полегла треть войска?

Он опустил глаза.

— Да, госпожа. Зато погляди на этих!

Молодость не позволяла гонцу полностью осознать случившееся.

Войско приблизилось к воротам дворца, на солнце золотом сверкало оружие. Мы втиснулись в узкий проем окна. От Исет веяло ароматами лаванды и жасмина.

— Он вернулся! — крикнула я. — Вернулся!

Въезжая во двор, Рамсес торжествующе поднял меч. Его кожаные доспехи были в крови, корону немес он снял, и волосы свободно струились по спине. Фараон поднялся к нам по лестнице. Исет держалась позади; передо мной расступились стражники, и я бросилась к мужу.

— Нефертари! — воскликнул он. — Моя Нефертари!

Потом Рамсес крепко обнял Исет, и она зарыдала у него на груди, как рыдала каждый день после выступления из Авариса.

— Как же ты уцелел? — прошептала я, разглядывая мужа, не ранен ли.

— Только милостью Амона, — признал Рамсес. Он повернулся к народу, победным жестом вскинул руку и объявил: — Мы вернулись!

Толпа перед дворцом разразилась оглушительными ликующими криками, которые подхватили на улицах. Потом Рамсес пообещал людям мир, пообещал, что они смогут торговать в Эгейском море на территориях хеттов, и поклялся, что, несмотря на потерю Кадеша, Египет выстоит.

— Мы дали хеттам отличный урок! — прогремел над тысячами собравшихся голос Аши. — Они никогда больше не посмеют вторгаться в царство столь отважного фараона, как Рамсес Великий!

Пока город ликовал, Рамсес пришел в мои покои.

— Расскажи мне все, — попросила я. — Каким образом Египет победил, если объявлено перемирие, а Кадеш навсегда потерян?

Рамсес сел на край постели и обхватил руками голову.

— Мы победили, потому что погибло не все войско. Мы победили, потому что хоть я и потерял Кадеш, но не потерял Египта. — Глаза фараона блестели от слез. — И не потерял тебя. — Он обнял меня и прошептал: — Нефертари, моя гордыня едва тебя не погубила! Она погубила замечательных воинов, которые шли за мной и верили в меня.

— Откуда ты мог знать, что те двое подосланы? — сказала я.

Впрочем, Рамсес говорил правду: его самоуверенность стоила жизни тысячам человек. Мы вернемся в Аварис, и матери будут встречать своих сыновей у ворот, вглядываться в лица проходящих воинов… А когда пройдет все войско, женщины поймут, что их дети уже не вернутся. В этом виновата гордыня Рамсеса, его безрассудство, уверенность, что боги на его стороне, что Сехмет вопреки очевидности поможет ему победить, что разделенное на части войско сумеет противостоять мощи хеттов. Фараону следовало дождаться подхода всех своих сил и только потом брать Кадеш. Но я не могла ему это сказать.

Рамсес в своей белой повязке, золотом ожерелье и в короне немес казался сейчас испуганным мальчишкой — тем, который некогда молил Амона сохранить жизнь царевне Пили.

— Ты же не знал, — повторила я.

— А если бы ты не знала языка шазу? А если бы — после того, как полегло шесть тысяч египтян, — к нам на помощь не пришли неарин[68]?

«Неарин» означает «молодые люди», но я не поняла, что имеет в виду Рамсес.

— Какие неарин?

Он в упор взглянул на меня.

— Наемники-хабиру из Ханаана.

— Люди Ахмоса? — удивилась я.

— А кто еще мог их прислать? Они появились непонятно откуда вслед за отрядом Птаха. Сражались так, словно их вел сам бог Монту. Откуда Ахмос узнал?

— Видимо, хабиру ждали возможности сразиться за собственные интересы.

Рамсес молчал, размышляя, несомненно, о хабиру.

— Они поднимут мятеж, — уверенно сказал он, — если поселятся со своими собратьями в Ханаане. Войско неарин прекрасно обучено.

— Однако они пришли сражаться на твоей стороне.

— Потому что под хеттами им уж точно не видать свободы. Помогая мне, они помогают себе. Если я их не отпущу, они тоже поднимут мятеж. Мятеж можно подавить, их не так много…

— Хватило, чтобы спасти твое войско.

Рамсес кивнул.

— Под стенами Кадеша я видел больше крови, чем мой отец за всю жизнь. Я обещал Египту победу, хотя и не следовало. Да и много чего не следовало обещать. Я хотел заставить богов услышать меня. Думал, победа в Кадеше впишет мое имя в историю. Старая жрица ошиблась: боги и так меня слышали. Они всегда слышат.

«Доказательство тому — приход неарин», — подумала я.

Аварис

Когда мы вернулись в Аварис и царица Туйя увидела, что Рамсес цел, она долго не выпускала его из объятий и даже взяла на руки Аменхе, удивляясь, как сильно они с братом выросли.

— За два месяца стали совсем другими! — восклицала она.

«Уж не вызван ли ее неожиданный интерес восхвалениями царицы-воительницы, что раздаются на улицах?» — подумала я.

— Расскажи мне о битве, — попросила Туйя, — и о том, как ты помогла сокрушить хеттов.

Я начала свой рассказ.

В тот вечер в обеденном зале состоялось празднество, превосходившее все, что было во времена Сети. Повсюду порхали танцовщицы в золотых украшениях, смеялись, кокетничали с веселящимися гостями. Аша сидел во главе группы придворных и рассказывал о том, как он подоспел в тот самый миг, когда хетты выломали ворота Кадеша. Все подались вперед, внимательно слушая, но он будто обращался только к одной рыжеволосой женщине. Я вздрогнула от неожиданности: за столом сидела жрица Алоли!

Празднику предстояло длиться семь дней. Каждый вечер зажигали светильники, и в Большом зале появлялись нарядные женщины с подведенными сурьмой глазами и нарумяненными щеками. Каждый вечер повара Пер-Рамсеса готовили множество яств. Столы ломились от угощения: оливки, финики, гуси с медовым лотосом, тушенные в крепком гранатовом вине. По утрам я просыпалась от запаха жарящегося мяса. На пятый вечер в Большом зале Рамсес пошутил:

— Думаю, Аменхе и Немеф со времени нашего возвращения в Аварис выросли в два раза.

Придворные вокруг засмеялись звонким, словно колокольчики, смехом. Исет ревниво добавила:

— Царевич Рамсес стал такой большой, что может обхватить рукой копье. Ему еще и двух не исполнится, как он будет охотиться на гиппопотамов.

Она улыбнулась Рамсесу, но тут к фараону подошел Пасер с каким-то свитком.

— Послание из Кадеша, — объявил Пасер.

Хенуттауи вздохнула.

— Вечно ты о делах.

— Да, не всем же развлекаться.

Придворные расхохотались, а Рамсес, беря протянутый свиток, нахмурился.

— Печать не царя Муваталли?

— Нет, его сына, царевича Урхи.

Рамсес огляделся вокруг: все веселились и радовались. Женщины в драгоценных ожерельях и нарядных туниках смеялись, слушая рассказы молодых воинов о том, как бежали хетты от войска Птаха и отряда неарин. Никто не спрашивал, почему египтяне, не вернув Кадеша, считают, что победили; по мнению военачальников, эта битва заставит царя хеттов воспринимать Египет как серьезного противника. Победа состояла в том, что мы заслужили уважение со стороны Муваталли. Но почему нам пишет не сам царь, а его сын?

— Возможно, новости скверные, — тихо сказал Рамсес советнику. — Не хочу читать здесь. Пойдем в пер-меджат.

Фараон посмотрел на меня, и я поняла что меня тоже приглашают.

В пер-меджат Сети я была только раз. Удивительно, но здешняя библиотека была намного больше фиванской. Заполненные свитками деревянные полированные полки доходили до самого верха зала, расписанного изображениями Тота[69] — бога-ибиса, покровителя писцов. На каждой стене были рисунки или рельефы длинноклювой головки, а вокруг воспроизведены сцены из его священной книги. Читать священную Книгу Тота[70] запрещено, ибо в ней множество мощных заклятий. Мне пришло в голову, что где-нибудь в огромной библиотеке Сети есть эта опасная книга.

Мы сели за самый дальний стол, Рамсес сломал печать, и я спросила:

— Почему Муваталли сам не пишет?

Рамсес посмотрел на меня поверх свитка.

— Царь Муваталли умер.

Он протянул письмо, и мы с Пасером, который смотрел мне через плечо, щурясь, стали читать при свете свечи.

— Тут не сказано, как он умер!

— Царевич Урхи пишет о другом, — ответил Пасер. — Он сообщает южным державам о вступлении на престол, дабы предупредить претензии своего дяди.

— Хаттусили, брат царя Муваталли, — мрачно отозвался Рамсес. — Тот самый полководец, который устроил засаду на отряд Амона.

Выходит, теперь Хаттусили понадобился трон. Молодой царевич просил Рамсеса о поддержке. Никогда раньше хетты не просили Египет о помощи.

— А как же перемирие? — испуганно спросила я.

— Царевичу нужен мир, — уверенно сказал Пасер. — Ему хватит забот со своим дядей.

— Царевичу, быть может, и нужен мир, — заметила я. — Но если на трон сядет Хаттусили, откуда нам знать, что он не двинется на Египет?

— Он уже попробовал воевать с фараоном, — ответил Пасер, — и ему не особенно понравилось. Если бы хетты могли завоевать Египет, Хаттусили уговорил бы брата продолжать войну.

— Тогда как поступить Египту? — спросила я. — На хеттский трон есть два претендента. Если мы поддержим Урхи, а трон достанется Хаттусили…

— Подождем, — сказал Рамсес, возвращая свиток Пасеру. — Подождем, пока кто-то победит, и примем его сторону.

Пасеру явно понравилось, что Рамсес выбрал самый безопасный путь.

— Написать ответ? — спросил он.

Дверь громко скрипнула, послышался шорох сандалий по каменному полу. Мы повернулись, и на освещенное место вышла Хенуттауи. Судя по запаху, она выпила немало вина.

— Рамсес! Чем ты здесь занимаешься?

— У меня дела, — сурово ответил он.

— С Нефертари? — Жрица засмеялась. Из-за спины жрицы выглянула Исет в наряде из бусин. — Все тебя ждут, пойдем!

Хенуттауи протянула увешанную браслетами руку, но Рамсес, к моему удивлению, ее не взял.

— В Кадеше новая беда. Мне не до пиршества.

В пер-меджат вбежал гонец, напугав Исет. Юноша расправил плечи, стараясь казаться повыше.

— Какие новости? — спросил Рамсес.

— Царь хеттов! — доложил гонец. — Государь, он в тронном зале!

Мы поднялись из-за стола и пошли за юношей по коридорам Пер-Рамсеса. Придворные все еще веселились в Большом зале, пели и смеялись. Рамсес обратился к проходившему мимо слуге:

— Позови ко мне всех визирей, полководцев и начальника колесничих.

Гонец отворил дверь в тронный зал, где царила тишина.

У возвышения стояла одинокая фигура, закутанная с ног до головы в плащ. Рамсес весь подобрался. Гонец приблизился к незваному гостю.

— Государь?

Человек обернулся и снял капюшон. Я поразилась его внешности. У него не было мощной челюсти или красиво очерченных скул Пасера, не было суровой бронзовой красоты Рамсеса — сапфировых глаз или ярко-рыжих волос. Он обладал нежной красотой юности, и я никак не могла представить его в роли царя хеттов.

— Я — Урхи-Тешуб, — произнес человек в плаще на безупречном языке Египта.

— Для чего ты прибыл в Аварис? — сухо спросил Рамсес. — Твое войско с тобой?

— Если бы у меня было войско, — горько ответил царевич, — я бы защитил свой трон. Ты получил мое послание?

Пасер поднял свиток.

— Его доставили сегодня вечером.

— Слишком поздно, — сказал хетт. — Мой отец умер во сне, и престол захватил дядя. Царство, оставленное мне отцом, украл его брат. Я прибыл в Египет просить помощи у фараона, которого называют Рамсес Отважный. Я слышал о тебе удивительные вещи — что ты, как никто другой, умеешь поднять на битву воинов. Ты неистов в бою, ты раскидал сотню наших колесниц, когда твое войско в страхе бежало. Если ты поможешь отвоевать мой престол, я верну тебе города, отнятые у твоего предшественника Эхнатона, — все города, которые он отдал. Они навсегда станут твоими.

Рамсес ничего не рассказывал мне о своих воинских подвигах, но на улицах народ прославлял его как героя. Хеттский царевич протянул руку. Примет ли ее Рамсес?

— Я подумаю, — ответил фараон. — Я соберу военачальников и советников. Ты можешь остаться у нас, пока я решаю, что делать.

Пасер облегченно вздохнул.

— А если Хаттусили потребует моей выдачи? — спросил Урхи-Тешуб.

— Здесь ты в безопасности.

— Он узнает, что я здесь, и попросит выслать меня обратно, дабы принять с распростертыми объятиями, — с горькой усмешкой сказал царевич.

— Ему придется довольствоваться твоими письмами. — Рамсес повернулся к Пасеру. — Царевичу нужно отвести лучшие гостевые покои. И пусть кто-нибудь проводит его к пиршественному столу.

— Я провожу, — быстро предложила Хенуттауи. — Покажу хеттскому царю, как веселятся египтяне.

Она протянула ему руку, и царевич с горящими глазами последовал за ней.

— Теперь он, быть может, и не захочет уезжать из Египта, — заговорщицки произнес Рамсес.

Мне подумалось: «Знай царевич, какова Хенуттауи на самом деле, он бы так не сиял».

Мы перешли к длинному столу. Начали подходить визири и полководцы. Аша посмотрел на Исет.

— Не хочешь ли ты пойти в Большой зал, госпожа?

— А не хочет ли Нефертари пойти в Большой зал? — огрызнулась она.

— Хочу, — ответила я. — Но дела Египта важнее моих желаний.

Рамсес, видя, что Исет не собирается уходить, терпеливо сказал:

— Ты иди развлекись.

— А Нефертари?

— Нефертари побудет здесь, — спокойно ответил фараон. — Она нам пригодится. А ты чем поможешь?

Исет оглянулась на визирей, словно ища поддержки, но те смотрели враждебно.

— Думаю, ты гораздо лучше справишься там, в Большом зале.

Рамсес вовсе не собирался ее обидеть.

Исет резко развернулась и вылетела вон, с таким грохотом захлопнув дверь, что по залу пронеслось эхо.

Полководцы старались не смотреть Рамсесу в глаза. Он повернулся ко мне, но и я избегала его взгляда — пусть видит, как я возмущена поведением Исет.

Пасер тактично прокашлялся.

— Царевич Урхи, — начал он, — сын хеттского царя, пришел к нам с известием, что царь Муваталли умер во сне.

Слушатели испуганно зашептались. Пасер ждал, пока они обсудят возможные причины. По мнению Рахотепа, тут не обошлось без яда. Полководец Кофу предположил, что царь ослаб от многочисленных войн.

— Как бы то ни было, — продолжил Пасер, — трон перешел к его сыну, царевичу Урхи. Но Урхи только семнадцать лет, он никогда не командовал войсками. Он не фараон Рамсес, народ ему не доверяет. Народ принял в качестве царя его дядю, полководца Хаттусили.

— И чего этот царевич хочет от Египта? — подозрительно спросил Анхури.

— Он хочет, чтобы мы посадили его на трон, — ответил Рамсес. — Царевич явился в Аварис с весьма заманчивым предложением.

Снова заговорил Пасер:

— Царевич Урхи предложил вернуть нам земли, которые хетты отняли у фараона-еретика.

— Все земли? — не удержался Аша.

— Все, — подтвердил Рамсес.

Аша покачал головой.

— Откуда нам знать, что он не передумает? Вспомните Кадеш. Хеттам нельзя доверять!

— Мы можем прийти на земли хеттов и попасть в западню, — согласился Рамсес. — Окажется, что царевича никто не лишал трона. Нас разобьют, и Египту придет конец.

— Вряд ли Урхи настолько коварен, — сказала я. — Он никогда не водил войско в сражение. Стоит послушать, что говорят о нем во дворце слуги-хетты. Они повторяют толки, принесенные путешественниками, и называют его славным и хорошим, но только царевичем, а царем — никогда. Кто из египтян осмелился бы назвать Рамсеса царевичем?

Все молчали.

— Если Рамсес отправится с ним в Хеттское царство, Египет получит большую выгоду; Урхи не посмеет нарушить обещание. И он не воин. Однако если царевич недостаточно умен, то корону он сохранить не сможет.

Визири согласно кивали. Египет поможет Урхи вернуть трон, но если он снова его потеряет — к чему тогда все наши усилия?

— А как же перемирие? — спросил Аша. — Если царевич останется здесь, как поступит Хаттусили?

— Он вполне может нарушить перемирие, заключенное его братом, — заявил визирь Небамон.

— Хетты уже не так сильны, — возразил Пасер. — После смерти Еретика — пока они захватывали наши земли на севере — ассирийцы захватили Митанни.

— А теперь ассирийцам и этого мало, — задумчиво сказал Рамсес.

— Теперь они двинутся на запад, — согласился Пасер, — на города, принадлежащие хеттам. Имея у себя за спиной Ассирию, Хаттусили не может позволить себе враждовать с Египтом.

Рамсес откинулся назад и закрыл глаза. Полководцы ждали, пока он примет решение.

— Мы пошлем Хаттусили договор, — медленно начал фараон. — Подписанный мирный договор между Египтом и Хеттским царством. И обязательство предоставить военную помощь в случае ассирийского вторжения. Хетты — наши враги, но сейчас Ассирия — более серьезная угроза.

— Если Хаттусили подпишет договор, — добавил Пасер, — мы пообещаем ему помощь в случае голода.

— А в обмен на это, — воодушевился Рамсес, — они откроют нам путь к своим портам. И в Кадеш.

Визирь Небамон недоверчиво заметил:

— Ни одна держава не заключала с врагом подобного соглашения.

Рамсес выпрямился.

— Значит, мы будем первыми.

До самого рассвета советники сидели в тронном зале, обсуждая условия договора, но к утру нас осталось трое — Рамсес, Пасер и я. В храме завершилась утренняя служба, и Уосерит принесла нам свежих плодов.

— Расскажите мне про договор, — попросила она, но Рамсес так устал, что и разговаривать не хотел.

— Договор даст Хаттусили возможность сохранить мир и укрепить свой трон, — сказала я. — Если он не захочет подписать, то ему грозит война и с Египтом, и с Ассирией. У нас же еще остается царевич…

Пасер устало улыбнулся.

— Фараон Рамсес ищет новые политические пути. Если Хаттусили не подпишет, мы предложим такой же договор Ассирии.

— Речь идет не только о военной помощи, — добавила я. — Если какой-нибудь преступник решится бежать и спрятаться в стране хеттов, они должны будут выслать его в Египет. А если хеттский преступник перебежит к нам, мы тоже вышлем его обратно.

Уосерит увидела на папирусе мое имя и посмотрела на меня. Моя подпись стоит на официальном документе! Получается, что я — царица, хоть меня еще не объявили главной женой. Мне хотелось танцевать, кричать об этой новости из каждого окна, но нужно было хранить молчание. Пока Хаттусили не подписал договор, все следует держать в тайне. Зато если он подпишет, весь двор узнает, что на договоре есть моя подпись.

— Вам не помешает поспать, — сказала Уосерит с неподдельной радостью в голосе. — Ночь у вас была трудная… Хотя и очень плодотворная.

— Да, если хетты согласятся, — вздохнул Рамсес, щурясь от рассветных лучей.

Мы последовали совету Уосерит и отправились в мои покои.

Утреннее солнце уже припекало, и льняные простыни показались восхитительно прохладными. Я спросила Рамсеса, не следует ли нам пойти в тронный зал, но он ответил:

— Никого не желаю сейчас видеть… разве что гонца с новостями от хеттов. И тебя.

Рамсес нежно погладил меня по щеке, но тут в двери постучали, и он убрал руку.

— Нефертари! — позвали из-за дверей. Стук не прекращался. — Нефертари, открой! — кричали за дверьми.

Я узнала голос Исет и взглянула на Рамсеса.

— Что же она делает?! — воскликнул он.

— Не знаю. — Я распахнула дверь.

От ярости Исет даже не заметила Рамсеса.

— Это правда? — набросилась она на меня, и я сразу поняла: Рахотеп ей все рассказал. — Рамсес и вправду поставил твое имя на письме, которое послали хеттам?

Я не успела ответить, как Рамсес выступил вперед и ответил:

— Да.

Исет отпрянула.

— Ты же обещал! — прошептала она.

— Исет…

Рамсес протянул руку, пытаясь ее успокоить, но она злобно затрясла головой.

— Нет! Ты обещал… Мне следовало знать, что ты нарушишь обещание — ради нее!

— Я никогда не нарушал обещаний!

На крики Исет у моих покоев собралась небольшая толпа: останавливались проходившие мимо придворные, у стен замерли слуги.

— Нарушил! — не унималась Исет, не двигаясь с места. — В нашу первую ночь ты обещал любить меня больше, чем других. Ты обещал! — вопила она, и глаза у нее сделались безумные. — Ты меня обнимал и…

— Исет!

— И уверял, что нет другой такой прекрасной и соблазнительной женщины. Говорил, что народ меня любит! Но на письме не мое имя, а имя Нефертари!

Рамсес посмотрел на меня — как я отреагирую? Ведь теперь о письме узнают все придворные.

— Иди к себе, — велел он Исет. — Иди к царевичу и успокойся.

— Я не могу успокоиться! — взвизгнула она. — Ты оскорбил меня в присутствии всего двора!

Исет огляделась и вдруг сообразила, что здесь и вправду собрался весь двор. На шум явился и Рахотеп. Он шагнул к Исет, собираясь увести ее.

— Не трогай меня! — крикнула она. — Ты тоже уговаривал его так сделать! Ты притворялся, что на моей стороне, а сам старался возвысить Нефертари!

— Никто ее не старался возвысить, — веско сказал Рамсес. — Нефертари сама себя возвысила. И потому, когда кончатся празднества, она станет царицей.

Рахотеп замер на месте; Исет вдруг успокоилась.

— Ты говорил, что не нарушаешь своих обещаний, — прошептала она. — А как же обещание, данное отцу, — подождать год, прежде чем объявить ее главной женой?

Я затаила дыхание.

Рамсес спокойно ответил:

— Это будет первое и последнее обещание, которое я нарушу.

Исет нечего было возразить, и Рахотеп увел ее прочь.

Рамсес закрыл дверь.

— Совсем не та женщина, на которой я женился… — прошептал он.

Мне хотелось сказать, что Исет все та же и ничуть не изменилась — просто она в отчаянии потому, что ей нечем расплатиться с Хенуттауи.

— Иногда мы ошибаемся в людях, — уклончиво заметила я.

— Как, например, я ошибся с лазутчиками? — Вид у Рамсеса был несчастный. — Лучше предоставлю тебе судить. — Он взял меня за руку и повел к постели. — Это правда, ты ведь знаешь.

— Что — правда?

— Я никогда не нарушал слова. Это первое обещание, которое я нарушу. Через несколько дней в Египте будет новый праздник — на престол взойдет великая царица.

На следующее утро при дворе царило подавленное настроение. Люди отдавали в тронном зале свои просьбы, не желая нарушать тревожной тишины. Наконец появилась Уосерит в голубом одеянии жрицы, и среди придворных пробежал шепоток.

— Уосерит!

Рамсес обнял ее.

Визири поднялись, выражая сочувствие. Я искала в лице Уосерит признаки печали, но когда жрица повернулась ко мне, я увидела в ее глазах лишь неимоверное облегчение.

— Нефертари! — Она протянула ко мне руки и шепнула мне на ухо: — Все позади!

Прозвучало это так, словно Уосерит никогда по-настоящему не верила, что ее сестра может умереть.

Жрицу окружили придворные, желавшие высказать ей соболезнования.

Вечером, одеваясь к обеду, я тихонько спросила Мерит:

— Как ты думаешь, что теперь будет с Хенуттауи?

— Да не все ли равно! — Мерит усадила малышей на постель и вернулась ко мне — застегнуть ожерелье. — Похоронят в какой-нибудь безымянной могиле, зароют и даже амулета не положат; боги и не будут знать, кто это.

Я подумала о последних минутах Хенуттауи и содрогнулась, представив себе, каково ей было понять, что клинок Рахотепа предназначен для нее. Подойдя к постели, я нежно поцеловала щечку Аменхе.

— Теперь сомнений нет, — прошептала я. — Когда ты научишься ходить и говорить, все взоры в Пер-Рамсесе будут устремлены на тебя; отныне ты — наследник трона своего отца.

Сын потянулся к моим серьгам и залился смехом, словно понимая, о чем я говорю. Но больше во дворце никто не веселился.

Десять дней мы ждали известий от хеттов, и, хотя на возвышении тронного зала стояли только два трона из слоновой кости и золота, я чувствовала себя так, словно мою победу украли. В месяце тот я стану царицей, но, пока не пришли вести из Хеттского царства, радость моя оставалась неполной.

Рамсес взял послание и, прочитав его, медленно поднял на меня глаза.

— Что там? — спросила я.

— Мир! Мир с державой хеттов!

Зал разразился приветственными криками, нарушив тишину, которая висела над дворцом, словно тяжкая пелена. Фараон протянул послание мне. Согласно договору хетты оставляют за собой Кадеш, но в случае войны с Ассирией и мы, и хетты обязуемся не пользоваться своим преимуществом и не нападать друг на друга. Я во второй раз перечитала документ, составленный Пасером на языке хеттов — без единой ошибки! — и подумала: «Это договор на века. Пройдет тысяча лет, а он останется как свидетельство нашего царствования».

— Ты хочешь что-нибудь здесь изменить? — спросил Рамсес.

— Нет. — Я радостно улыбнулась. — Я поставлю печать и отошлю до заката.

— Подайте воск, — приказал Рамсес.

Ему поднесли плошку с расплавленным воском, и после Рамсеса я прижала к воску перстень со своей печатью. На воске появились два сфинкса и анк — символ, который принадлежал моим акху с незапамятных времен. Моя семья будет жить, даже когда Амарна окажется похоронена под песками, а лицо моей матери исчезнет со стены заупокойного храма в Фивах, — ведь останется символ моей семьи.

— Отныне между нашими державами — мир! — провозгласил Рамсес.

— Нужно благословить этот договор! — напомнил Пасер. — Не выбрать ли нам сейчас новую верховную жрицу?

Тут подал голос Аша:

— Предлагаю назначить жрицу Алоли из Фив.

Рамсес посмотрел на меня.

— Думаю, из нее получится хорошая верховная жрица, но Уосерит должна сама решить, отпустит ли она Алоли.

Призвали Уосерит, и я вновь тщетно искала в ее лице признаки скорби. Ее сестра приговорена к вечному забвению, а она улыбается Пасеру. Фараон спросил про Алоли, и Уосерит повернулась к Аше.

— Алоли отлично справится, — произнесла она. — И если хочет, может начать уже с утренней службы.

Аша откинулся на спинку кресла, покраснев до самых бровей.

— А верховный жрец Амона? — спросил Рамсес. — К началу следующего месяца в храме должен быть верховный жрец. Я и так ждал два года, чтобы короновать свою царицу, и больше ждать не стану.

Нубия, 1278 год до н. э.

Шел третий месяц сезона ахет. Еще до рассвета весь двор целой флотилией отплыл по Нилу. На мачте «Благословения Амона» трепетали золотые флаги. Рамсес стоял на палубе и смотрел на запад. Он ждал два года, чтобы показать нам то, что хотел.

— Ты видишь? — спросил он.

На востоке, где за холмами алело небо, лучи солнца обрисовали два храма, вырезанные в скалах. Придворные прильнули к бортам, изумленные видом грандиозного сооружения, ради которого мы отправились так далеко на юг.

— Это ты придумал? — спросил Аша у зодчего Пенра.

Пенра покачал головой.

— Все придумал фараон — от начала до конца.

Корабли причалили. Рамсес повел меня к меньшему храму, а потрясенная свита шла следом. В тот миг я поняла, что чувствует муравей рядом с человеком. Все вокруг было такое огромное, что я показалась себе совсем маленькой. На Нил смотрели две гигантские статуи Рамсеса и две — моих. Наверное, даже боги не создавали ничего столь колоссального.

Рамсес показал мне высеченные на камне слова:

«Моей царице Нефертари, ради которой в Нубии каждый день восходит солнце».

— Тебе.

Впервые за девятнадцать лет жизни я могла возложить пожертвования своим акху в собственном заупокойном храме. Такой храм простоит вечность. Мы вошли под прохладные своды, и от избытка чувств я утратила дар речи. Живописцы изобразили меня на каждой стене — я улыбаюсь, воздеваю руки, приветствуя богиню Хатор, воскуряю благовония в честь богини Мут. Были здесь и гранитные статуи моих предков. Рамсес рассказал, как долго пришлось мастерам трудиться в пустыне, — и я разрыдалась, смывая слезами краску вокруг глаз. Я прикасалась к статуям матери, царицы Мутноджмет, и отца, полководца Нахтмина, и впервые чувствовала, что я — у себя. Из всех цариц только у Нефертити был свой храм. Увидев на противоположной стене ее лицо, ее глаза, смотревшие прямо в мои, я поняла, как сильно мы похожи.

— Рамсес, — прошептала я, — а где ты нашел…

— Я посылал Пенра в Амарну — поискать там изображения.

В горле у меня встал болезненный комок.

— А что скажут люди?

— Храм принадлежит тебе, а не придворным Авариса или визирям из Пер-Рамсеса. Пока стоит Египет, твои акху будут рядом с моими.

Рамсес повел Аменхе и Немефа во внутреннее помещение храма, а Пенра сделал придворным знак оставаться на месте.

Рамсес улыбнулся.

— Это происходит только два раза в году. Ты готова?

Я не знала, к чему нужно быть готовой. В прохладных сумерках утра по полу внутреннего святилища медленно поползли солнечные лучи, и статуи Рамсеса, Ра и Амона вдруг оказались полностью освещены; только статуя Птаха, бога подземного мира, оставалась в темноте. В храме раздались восторженные крики.

— Волшебство… — пробормотала Мерит.

Рамсес смотрел на меня и ждал, что я скажу. Наши с ним заупокойные храмы будут стоять бок о бок целую вечность. В храме Рамсеса на каждой стене были и мои изображения такие же большие, как и его. Были тут и сцены охоты на болотах вместе с Ашой, ловли водяных птиц на Ниле, а на самой большой стене живописцы изобразили битву при Кадеше.

— Боги никогда о нас не забудут, — сказала я фараону.

— Тебе-то самой нравится?

Я улыбнулась сквозь слезы.

— Ты даже представить не можешь! Когда наши дети подрастут, мы приведем их сюда — они увидят своих акху и поймут, что никогда не были одиноки на земле.

— И ты тоже не одинока.

Рамсес обнял меня.

Глядя на свою няню, на Уосерит, на наших прекрасных сыновей, я поняла: это действительно так.

Рамсес Второй — один из самых известных царей Древнего Египта, и написано о нем больше, чем о других фараонах. Клинописная копия найденного у города Хаттусы[71] первого известного в истории международного мирного соглашения — Кадешского договора — встречает посетителей при входе в нью-йоркскую штаб-квартиру ООН. Кроме того, Рамсесу приписывается возведение наиболее известных достопримечательностей Египта: гробницы Нефертари, Рамессеума, большей части дворца Пер-Рамсес, Луксорского комплекса, гипостильного зала в Карнаке и огромных заупокойных храмов в Нубии (современный Абу-Симбел).

Рамсес пережил почти всех своих детей и умер на десятом десятке; целые поколения египтян жили при одном и том же фараоне — Рамсес, должно быть, казался им бессмертным. Когда в 1881 году обнаружили его мумию, ученые установили, что фараон имел рост около ста семидесяти пяти сантиметров, ярко-рыжие волосы и крупный нос, который унаследовали многие его сыновья.

В истории египетской Девятнадцатой династии остается немало белых пятен. Стараясь придерживаться известных генеалогических таблиц, событий и фактов, я заполняла эти белые пятна с помощью собственной фантазии; моя книга в первую очередь — произведение художественное.

К сожалению, в романе выведены не все важные исторические личности эпохи Рамсеса, но такие персонажи, как Сети, Туйя, Рахотеп, Пасер и многие другие, имеют в основе реальных людей, и, описывая их, я придерживалась исторической правды.

Рамсеса принято считать великим полководцем и выдающимся строителем, хотя его величайшее сражение — битва при Кадеше — кончилось не победой, а всего лишь перемирием. На стенах храма в Абу-Симбеле Рамсес изображен летящим на своей колеснице в гущу врагов; он разит и со славой побеждает хеттов. Рамсес прекрасно владел приемами пропаганды. На его стелах изображались только победы, независимо от действительного исхода сражения. Считается, что Нефертари сопровождала его в исторической битве при Кадеше и в шестнадцать лет стала главной женой фараона.

У нас нет сведений, что Нефертити или Нефертари произвели на свет близнецов. Я использовала этот сюжетный ход, чтобы подчеркнуть сходство между своей героиней и имевшей в народе дурную славу царицей-еретичкой. В точности неизвестно, в каком родстве состояли Нефертити и Нефертари. Если Нефертари — дочь царицы Мутноджмет, то правление Хоремхеба было недолгим, хотя, по его собственным утверждениям, он занимал престол в течение пятидесяти девяти лет. Уничтожив город Нефертити — Амарну — и присвоив заупокойный храм Эйе, Хоремхеб стер со стен имена Нефертити и ее родных и прибавил годы их правления к собственным. Согласно древнеегипетскому историку Манефону, Хоремхеб правил всего несколько лет, а значит, Нефертари вполне могла быть дочерью царицы Мутноджмет. Однако все это только предположения. О Нефертари известно лишь, что их с Рамсесом связывала глубокая любовь. О ней свидетельствуют многочисленные архитектурные и литературные памятники. В одном из наиболее известных стихотворений Рамсес называет Нефертари «той, ради которой восходит солнце». Стихи, посвященные Рамсесом Нефертари, можно встретить от Луксора до Абу-Симбела. В письме Рамсеса хеттской царице Пудухепе есть и подпись Нефертари; ясно, что она играла важную роль во внешней политике Египта.

Нефертари родила супругу не меньше шести детей, но ни один из них не пережил отца и не стал фараоном. Престол Рамсеса унаследовал сын Исет — Мернептах. В романе Исет описывается как вероломная супруга, но какой она была в жизни, никому не известно. Я также допустила вольность, приписав отравлению смерть фараона Сети, умершего в возрасте около сорока лет. Мумии многих царей Восемнадцатой династии, включая фараона Эйе и царицу Анхесенамон, до сих пор не обнаружены, и потому я решила объяснить их отсутствие пожаром.

Читатели, знакомые с историей Древнего Египта, заметят также, что в книге изменены некоторые имена и названия. Например, Фивы и Луксор — названия современные, но они более привычны, чем древние названия Ипет-Ресит и Уасет. Ради простоты я использовала имя Исет вместо Исетнофрет, так же как Аменхе вместо длинного и неудобопроизносимого Аменхерхепешеф. Самая очевидная замена имен — это, конечно, замена Моисея на Ахмоса. Читателей, желающих видеть на страницах романа библейского Моисея, ждет разочарование. Помимо Ветхого Завета, нет никаких достоверных подтверждений его пребывания в Египте. Как известно, в Египте той эпохи проживали люди племени хабиру, но доказательств того, что они имеют отношение к библейским евреям, не найдено. И поскольку исторического материала у меня было немного и я пыталась изобразить события такими, какими они могли быть, то решила ввести в повествование персонажа по имени Ахмос.

В романе упоминается миф о Саргоне, согласно которому некая жрица помещает свое незаконнорожденное дитя в корзину и пускает по реке, где его потом находит царский водонос. Этот миф старше мифа о Моисее на тысячу лет, подобно тому как свод законов вавилонского царя Хаммурапи[72], якобы полученный им на вершине горы от бога солнца, на полтысячелетия старше законов Моисея. Мне хотелось ввести этот миф в книгу, поскольку его знали египтяне, так же как вавилоняне знали наиболее значительные египетские мифы.

Помимо восполненных мною пробелов в романе есть эпизоды, которые могут показаться вымышленными. Таково, например, сражение Рамсеса с пиратами-шардана. Кроме того, Троянская война была, как полагают, в эпоху Девятнадцатой династии. Во время битвы при Кадеше египтяне схватили двух лазутчиков, которые позже сообщили о засаде, устроенной хеттами. После смерти царя Муваталли его сыну и вправду пришлось искать помощи у Рамсеса.

Неудивительно, что быт древних египтян иногда кажется слишком современным. Это потому, что они пользовались множеством вещей, которые можно счесть более поздними изобретениями: колыбели, кровати, постельное белье, духи, притирания для кожи и даже складные скамьи. И хотя устройство, обнаруженное Пенра в гробнице Мерира, кажется совсем невероятным, тем не менее это первое в Египте изображение колодезного журавля.

Что касается царицы Нефертари, то она царствовала вместе с супругом не меньше двадцати пяти лет. Рамсес построил ей в Абу-Симбеле заупокойный храм рядом со своим, и дважды в году восходящее солнце освещает статуи так, как описано в романе. Когда Нефертари умерла, ее похоронили в Долине цариц. Ее гробница — под номером QV66 — самая большая и красивая во всем некрополе. На стене погребальной камеры Рамсес так написал о своей любви к Нефертари:

«Моя любовь не имеет равных, и с ней никто не может соперничать… Просто пройдя мимо, она похитила мое сердце».

Аби — ласковое обращение к отцу.

Акху — предки человека; бессмертная душа.

Алебастр — твердый белый минерал, добываемый близ города Алабастрон на территории Древнего Египта.

Аммит — божество, изображаемое с телом льва и головой крокодила. Если сердце умершего человека весит больше, чем перышко богини Маат, Аммит пожирает его душу и обрекает на забвение.

Амон — царь богов и создатель всего сущего.

Анубис — бог-покровитель мертвых. Он взвешивает сердца на весах истины и решает, будут ли их обладатели продолжать путь по загробному миру. Часто изображался с головой шакала, потому что шакалов можно было встретить в Долине царей, где покоились мертвые.

Анх — символ жизни; по форме напоминает крест с петлей.

Апопи — злой демон, изображался в виде змея.

Атон — солнечный диск, которому поклонялись при правлении Эхнатона.

Бастет (Баст) — богиня солнца и луны. Кроме того, считалась богиней войны. Изображалась с головой львицы или кошки.

Бес — бог-карлик, покровитель плодородия и материнства. Визирь — советник царя.

Дебен — кольцо определенного веса из золота, серебра или меди, применяемое в качестве денежной единицы.

Дес — древнеегипетская мера объема, приблизительно равная 0,5 литра.

Дешрет — красная корона, символ власти над Нижним Египтом. Власть над Верхним Египтом символизировала высокая белая корона хеджет.

Дуат — подземный мир, куда каждую ночь опускается бог солнца Ра, чтобы поразить змея Апопи. Победив змея, Ра каждое утро возвращается на небо и несет земле солнечный свет.

Жезл и цеп — символы власти фараона, которые он держал в руках, напоминая, что он для своего народа — пастух (жезл или посох) и кормилец (цеп для обмолота зерна).

Заупокойный храм — храм, который возводился ради сохранения памяти об умершем; часто строился отдельно от усыпальницы.

Пару — считалось, что после смерти душа человека приходит в загробный мир — Дуат, и его сердце взвешивается на весах богини Маат, весах истины. Если сердце весит не больше перышка, душе человека позволяют идти в поля иару — небесные поля где-то на востоке.

Ибис — болотная птица с длинным изогнутым клювом.

Исида — богиня красоты и колдовства; почиталась также как супруга и мать.

Ка — дух, или душа человека, которая создается одновременно с его рождением.

Канопы — сосуды, в которые при бальзамировании помещали важнейшие органы человека — печень, легкие, желудок, кишечник — для хранения в загробной жизни. На каждой канопе изображали голову одного из четырех сыновей Хора.

Картуш — рамка с горизонтальной полосой внизу; в ней писалось тронное имя фараона.

Клинопись — идеографическое письмо; клинописные знаки выдавливались на глиняных табличках. Изобретено шумерами, позднее принято хеттами.

Корона немес — корона в виде платка с золотыми и голубыми полосами. Немес изображен на саркофаге Тутанхамона.

Корона хепреш — голубая корона, надеваемая на войне.

Маат — богиня правды и правосудия; часто изображалась в виде женщины с крыльями (или в короне с одним пером). Перо Маат клалось на весы при взвешивании сердца умершего, чтобы определить, достоин ли он перейти в Царство мертвых. Имя Маат было символом справедливости, честности и порядочности — свойств, которыми предписывалось обладать каждому египтянину.

Мауат — мать.

Менат — ожерелье — символ богини Хатор. Состояло из множества нитей с бусинами, к которым спереди прикреплялась небольшая пектораль, а сзади у ожерелья был декоративный наконечник, спускающийся на спину.

Миу — кот.

Монту — бог войны с головой ястреба.

Мут — богиня материнства и супруга Амона. Часто изображалась с головой кошки.

Наос — термин греческого происхождения, используемый египтологами для обозначения ковчега, содержащего статуэтку бога или богини.

Неарин — племя, упоминаемое в египетских источниках; считается, что неарин помогали Рамсесу в битве при Кадеше.

Осирис — супруг богини Исиды; судья мертвых. Осириса убил его брат — бог Сет, который разбросал части его тела по всему Египту. Исида, собрав все части, оживила супруга, и Осирис стал символом вечной жизни. Осириса часто изображали как человека с бородой, одетого в погребальные пелены.

Папирус — тростниковое растение, высушенные листья которого можно использовать для письма.

Пер-меджат — библиотека.

Пилон — колонна, столб, обычно со скульптурными украшениями, стоящий в воротах здания.

Празднество Уаг — египтяне верили, что в восемнадцатый день месяца тота души мертвых посещают заупокойные храмы. В этот день принято было почитать своих предков, принося им еду и воскуряя благовония.

Праздник Опет — самый значительный праздник в Фивах. В этот день статую Амона перевозили в лодке из карнакского храма в луксорский храм.

Птах — бог, покровитель зодчих и живописцев.

Пшент — двойная корона, символ власти над Верхним и Нижним Египтом.

Ра — бог солнца, часто изображавшийся в виде сокола.

Саркофаг — каменная гробница, часто покрытая золотом.

Свод законов Хаммурапи — один из древнейших сводов законов, относящийся к 1750 году до нашей эры. Законы записаны клинописью на стеле с изображением вавилонского бога солнца Шамаша. Стела была обнаружена в 1901 году и находится в Лувре. Вавилонский царь Хаммурапи считал, что боги выбрали его, чтобы он донес эти законы до своего народа.

Сенет — считается первой в мире настольной игрой. Позднее приобрела религиозное значение и часто изображалась на гробницах.

Сет — злой бог пустыни и бурь, брат и убийца Осириса. Изображался с головой неизвестного животного, с рыжими волосами.

Сехмет — богиня войны и разрушения, изображаемая с львиной головой.

Сешед — диадема с уреем.

Систр — небольшой медный или бронзовый музыкальный инструмент типа погремушки; состоит из рукояти и рамки с тарелочками или колокольчиками.

Сурьма — вид краски для ресниц и век, изготовлялась из сажи и растительного масла.

Таурт — богиня, покровительница деторождения; часто изображалась в виде самки гиппопотама.

Тот — бог писцов, автор известной Книги Мертвых. Считался изобретателем речи и письменности и часто изображался с головой ибиса.

Урей — кобра на короне, символ власти; изображалась с раздутым капюшоном.

Ушебти — маленькие статуэтки, помещаемые в гробницы в качестве слуг. Считалось, что в загробном царстве они будут выполнять за умершего все работы.

Фаянс — голубая или зеленая глазированная керамика, из которой изготавливались небольшие бусины и амулеты.

Хабиру — малоизвестное племя, проживавшее на Аравийском полуострове между Средиземным морем и Персидским заливом. Упоминается древними египтянами, хеттами и шумерами.

Хатор — богиня радости, материнства и любви. Часто изображалась в виде коровы.

Хнум — бог; изображался как человек с головой барана, сидящий за гончарным кругом. Считалось, что Хнум лепит из глины живых существ и помещает их в материнскую утробу и, таким образом, является создателем жизни.

Хор — бог солнца и неба, изображался с головой сокола.

Шазу — кочевые племена, появившиеся в Египте около 1400 года до нашей эры.

Шамаш — вавилонский бог солнца.

Шедех — египетский напиток из сока гранатов или винограда.

Шен — символ вечности; знак, имеющий форму петли. Картуш — это вариант знака шен.

Когда вышел мой первый роман, я поблагодарила всех, начиная с учителя седьмого класса и заканчивая соседями по дому; здесь мне хочется сказать спасибо именно тем, кто внес вклад в создание романа «Нефертари. Царица египетская».

Как и всегда, я многим обязана моей маме, Кэрол Моран, которая во всех смыслах этого слова поддерживала меня своим благородством и невероятной силой духа.

Мой муж тоже всегда был со мной — редактировал мой труд от начала до конца, и так как у него рыжие волосы, то мне нравится думать, что у меня есть свой собственный Рамсес (разумеется, за вычетом безрассудства и гарема).

И конечно, без стараний лучшего в Нью-Йорке редактора Эллисон Маккейб (это она настояла на том, чтобы на страницах книги непременно был ивив) роман «Нефертари. Царица египетская» — в том виде, в каком он существует, — не появился бы на свет.

Благодарю Дэнни Бэрора, Дайану Мессина, Донну Пасананте, Хизер Пру, моего редактора Лори Макги и Синди Берман — спасибо, что вы принимали участие в подготовке книги к публикации.

И огромное спасибо моему замечательному агенту, Энн Гош, которая пристроила в издательство «Корона» мой третий роман, «Дочь Клеопатры».

Хатор — богиня радости, материнства и любви. Часто изображалась в виде коровы.

Атон — солнечный диск, которому поклонялись при правлении Эхнатона.

Визирь — советник царя.

Систр — небольшой медный или бронзовый музыкальный инструмент типа погремушки; состоит из рукояти и рамки с тарелочками или колокольчиками.

Амон — царь богов и создатель всего сущего.

Анубис — бог-покровитель мертвых. Он взвешивает сердца на весах истины и решает, будут ли их обладатели продолжать путь по загробному миру. Часто изображался с головой шакала, потому что шакалов можно было встретить в Долине царей, где покоились мертвые.

Осирис — супруг богини Исиды; судья мертвых. Осириса убил его брат — бог Сет, который разбросал части его тела по всему Египту. Исида, собрав все части, оживила супруга, и Осирис стал символом вечной жизни. Осириса часто изображали как человека с бородой, одетого в погребальные пелены.

Дешрет — красная корона, символ власти над Нижним Египтом. Власть над Верхним Египтом символизировала высокая белая корона хеджет.

Шазу — кочевые племена, появившиеся в Египте около 1400 года до нашей эры.

Мауат — мать.

Фаянс — голубая или зеленая глазированная керамика, из которой изготавливались небольшие бусины и амулеты.

Миу — кот.

Исида — богиня красоты и колдовства; почиталась также как супруга и мать.

Клинопись — идеографическое письмо; клинописные знаки выдавливались на глиняных табличках. Изобретено шумерами, позднее принято хеттами.

Бес — бог-карлик, покровитель плодородия и материнства.

Акху — предки человека; бессмертная душа.

Сенет — считается первой в мире настольной игрой. Позднее приобрела религиозное значение и часто изображалась на гробницах.

Ра — бог солнца, часто изображавшийся в виде сокола.

Папирус — тростниковое растение, высушенные листья которого можно использовать для письма.

Сурьма — вид краски для ресниц и век, изготовлялась из сажи и растительного масла.

Сехмет — богиня войны и разрушения, изображаемая с львиной головой.

Наос — термин греческого происхождения, используемый египтологами для обозначения ковчега, содержащего статуэтку бога или богини.

Мут — богиня материнства и супруга Амона. Часто изображалась с головой кошки.

Хнум — бог; изображался как человек с головой барана, сидящий за гончарным кругом. Считалось, что Хнум лепит из глины живых существ и помещает их в материнскую утробу и, таким образом, является создателем жизни.

Ка — дух, или душа человека, которая создается одновременно с его рождением.

Празднество Уаг — египтяне верили, что в восемнадцатый день месяца тота души мертвых посещают заупокойные храмы. В этот день принято было почитать своих предков, принося им еду и воскуряя благовония.

Корона немес — корона в виде платка с золотыми и голубыми полосами. Немес изображен на саркофаге Тутанхамона.

Хабиру — малоизвестное племя, проживавшее на Аравийском полуострове между Средиземным морем и Персидским заливом. Упоминается древними египтянами, хеттами и шумерами.

Пару — считалось, что после смерти душа человека приходит в загробный мир — Дуат, и его сердце взвешивается на весах богини Маат, весах истины. Если сердце весит не больше перышка, душе человека позволяют идти в поля иару — небесные поля где-то на востоке.

Анх — символ жизни; по форме напоминает крест с петлей.

Алебастр — твердый белый минерал, добываемый близ города Алабастрон на территории Древнего Египта.

Менат — ожерелье — символ богини Хатор. Состояло из множества нитей с бусинами, к которым спереди прикреплялась небольшая пектораль, а сзади у ожерелья был декоративный наконечник, спускающийся на спину.

Дебен — кольцо определенного веса из золота, серебра или меди, применяемое в качестве денежной единицы.

Картуш — рамка с горизонтальной полосой внизу; в ней писалось тронное имя фараона.

Хор — бог солнца и неба, изображался с головой сокола.

Ибис — болотная птица с длинным изогнутым клювом.

Пер-меджат — библиотека.

Праздник Опет — самый значительный праздник в Фивах. В этот день статую Амона перевозили в лодке из карнакского храма в луксорский храм.

Северным морем египтяне называли Средиземное море. (Здесь и далее примечания переводчика.)

Заупокойный храм — храм, который возводился ради сохранения памяти об умершем; часто строился отдельно от усыпальницы.

Пилон — колонна, столб, обычно со скульптурными украшениями, стоящий в воротах здания.

Сет — злой бог пустыни и бурь, брат и убийца Осириса. Изображался с головой неизвестного животного, с рыжими волосами.

Сешед — диадема с уреем.

Корона хепреш — голубая корона, надеваемая на войне.

Жезл и цеп — символы власти фараона, которые он держал в руках, напоминая, что он для своего народа — пастух (жезл или посох) и кормилец (цеп для обмолота зерна).

Нун — в египетской мифологии изначальное космическое божество, первозданный водный хаос.

Шен — символ вечности; знак, имеющий форму петли. Картуш — это вариант знака шен.

Маат — богиня правды и правосудия; часто изображалась в виде женщины с крыльями (или в короне с одним пером). Перо Маат клалось на весы при взвешивании сердца умершего, чтобы определить, достоин ли он перейти в Царство мертвых. Имя Маат было символом справедливости, честности и порядочности — свойств, которыми предписывалось обладать каждому египтянину.

Таурт — богиня, покровительница деторождения; часто изображалась в виде самки гиппопотама.

Египтяне называли свою страну «Кемет» — «Черная», по цвету почвы нильской долины.

Дес — древнеегипетская мера объема, приблизительно равная 0,5 литра.

Шедех — египетский напиток из сока гранатов или винограда.

Аммит — божество, изображаемое с телом льва и головой крокодила. Если сердце умершего человека весит больше, чем перышко богини Маат, Аммит пожирает его душу и обрекает на забвение.

Аби — ласковое обращение к отцу.

Саркофаг — каменная гробница, часто покрытая золотом.

Ушебти — маленькие статуэтки, помещаемые в гробницы в качестве слуг. Считалось, что в загробном царстве они будут выполнять за умершего все работы.

Шамаш — вавилонский бог солнца.

Дуат — подземный мир, куда каждую ночь опускается бог солнца Ра, чтобы поразить змея Апопи. Победив змея, Ра каждое утро возвращается на небо и несет земле солнечный свет.

Апопи — злой демон, изображался в виде змея.

Книга Врат — условное название древнеегипетского свода заупокойных текстов.

Канопы — сосуды, в которые при бальзамировании помещали важнейшие органы человека — печень, легкие, желудок, кишечник — для хранения в загробной жизни. На каждой канопе изображали голову одного из четырех сыновей Хора.

Книга Мертвых — условное название сборника египетских гимнов и религиозных текстов, который помещали в гробницу, чтобы помочь умершему преодолеть путь в царство мертвых.

Пшент — двойная корона, символ власти над Верхним и Нижним Египтом.

Бастет (Баст) — богиня солнца и луны. Кроме того, считалась богиней войны. Изображалась с головой львицы или кошки.

Птах — бог, покровитель зодчих и живописцев.

Урей — кобра на короне, символ власти; изображалась с раздутым капюшоном.

Монту — бог войны с головой ястреба.

Неарин — племя, упоминаемое в египетских источниках; считается, что неарин помогали Рамсесу в битве при Кадеше.

Тот — бог писцов, автор известной Книги Мертвых. Считался изобретателем речи и письменности и часто изображался с головой ибиса.

Книга Тота — легендарная книга, в которой, согласно преданию, содержатся тайные магические знания и заклятия.

Хаттуса — древняя столица Хеттского царства; ныне — турецкий город Богазкёй.

Свод законов Хаммурапи — один из древнейших сводов законов, относящийся к 1750 году до нашей эры. Законы записаны клинописью на стеле с изображением вавилонского бога солнца Шамаша. Стела была обнаружена в 1901 году и находится в Лувре. Вавилонский царь Хаммурапи считал, что боги выбрали его, чтобы он донес эти законы до своего народа.