Денис Иванович Караваев встретился с Машей случайно. Хмурым февральским вечером он возвращался домой, когда неподалеку от трамвайной остановки его окликнула миловидная женщина:

— Денис! Привет, пропащая душа! Чего глаза таращишь, своих не узнаешь?

— Не узнаю, — честно признался Караваев, давно уже взявший за правило без крайней необходимости не лгать.

— Ну ты даешь! Да Маша я, Маша Скворникова! Хорош притворяться! Как был, так и остался букой. Давно здесь живешь? А я всего полгода как переехала. Когда с мужем разъезжались, все в центре хотела поселиться, а вышло вот… — Она развела руками.

— Угу, — буркнул Караваев. «То ли в школе вместе учились, то ли в институте», — подумал он и решил побыстрее отделаться от старинной знакомой.

Женщина, по-видимому, угадала его намерение, однако пропустила мимо ушей мрачное караваевское угуканье, — может, скучно ей было, одиноко смертельно, может, привыкла поступать по-своему, не слишком считаясь с желаниями окружающих, — и как ни в чем не бывало затараторила дальше:

— Разменивались, разменивались, и занесло меня за Поклонную гору, в эту вот тмутаракань. Ни одного знакомого поблизости, до работы час с лишним добираться. Зато квартира — двадцать четыре метра и в хорошем состоянии мне досталась. Во-он в том доме, седьмой этаж. А ты-то как живешь?

— Живу — хлеб жую, — лаконично отозвался Караваев.

— Жена, дети есть? Вот я гляжу, вид у тебя неухоженный.

Маша лихо закинула сумку за спину и, шагнув к Караваеву, начала поправлять ему шарф, не переставая при этом говорить:

— Ты из наших-то кого-нибудь встречаешь? Я вот тоже никого. Все куда-то разъехались, раскидала жизнь. Между прочим, знаешь, школу-то нашу закрыли. Загс из нее устроили. Представляешь?.. — Она говорила и говорила, нисколько не заботясь о том, слушает ее Караваев или нет. Тем временем первое его желание поскорее ретироваться постепенно улетучилось, уступив место другому — познакомиться с этой женщиной поближе. Ему понравилось ее лицо: правильный овал, широко расставленные серо-зеленые глаза, здоровый морозный румянец, но, пожалуй, самое выразительное — это густые широкие брови. Высокая, статная, она была полной противоположностью знакомым дамам из конструкторского бюро с их вульгарно размалеванной худосочной бледностью. От нее словно исходила какая-то живительная сила — обволакивала, очаровывала, согревала.

Так-то вот и получилось, что, и глазом не успев моргнуть, оказался Караваев в чистенькой уютной кухоньке, где словоохотливая хозяйка угощала его горьким колумбийским кофе и французским коньяком. Роскошью этой Маша была обязана своему хорошему знакомому, служившему в торговом флоте и, судя по всему, имевшему на нее серьезные виды. Отзывалась о своем приятеле Маша с большой симпатией, однако это не помешало ей пригласить Караваева заходить «на огонек», когда ему вздумается, что он и не преминул сделать.

В следующий раз Маша потчевала гостя не только коньяком и кофе, но и какой-то волшебной музыкой, яркими зарубежными журналами, рассказами о работе и приключениях во время отпуска, который она привыкла проводить в Крыму. Заметив, что воспоминания о лучезарном детстве и чудесных школьных годах не доставляют Караваеву особой радости, Маша старалась не упоминать имен общих знакомых и как можно реже спрашивать бывшего одноклассника: «А помнишь?..», за что тот был ей бесконечно признателен.

Они стали встречаться чуть не ежедневно, и ничего удивительного, что в одно прекрасное утро Караваев проснулся на широком низком диване, который Маша отсудила у бывшего мужа, чем весьма гордилась. Со времени их первой встречи прошло немногим больше месяца, однако месяц этот в корне изменил жизнь Караваева. Не на шутку влюбившись, он начинал тосковать, если не видел Машу хотя бы один день, и порой ему даже казалось, что знакомы они уже много-много лет, хотя это было решительно невозможно по целому ряду причин.

Одна из них состояла в том, что Денис Иванович Караваев, тридцати трех лет от роду, четыре года назад погиб в автомобильной катастрофе. Начальник отдела, с которым они ехали в Выборг на встречу с представителями зарубежной фирмы, не справился с управлением, его рыжие «Жигули» на скорости девяносто километров в час вынесло с шоссейной дороги, и они, несколько раз перевернувшись, замерли, навсегда изуродованные, в поле совхоза «Кировский». Начальника освидетельствовали и, как положено, со множеством славословий проводили в последний путь. Что касается Караваева, то его и в больницу помещать нужды не было — место покойного занял Иот-а-сой, который с помощью волнового преобразователя превратился в точную копию Дениса Ивановича. Иот-а-сой больше года работал в группе, изучавшей Северо-Восточный сектор планеты, и, по циньлянским стандартам, считался наиболее подготовленным к роли землянина.

Денис Иванович, холостяк, рано потерявший родителей, был счастливым обладателем однокомнатной квартиры, ленинградской прописки и диплома инженера, так что его социальное положение подходило агенту внеземной цивилизации как нельзя лучше. К тому же дорожная катастрофа и вызванное ею мнимое сотрясение мозга вкупе с частичной потерей памяти должны были хотя бы на первых порах объяснить некоторые странности в поведении лже-Караваева. А странностей этих, как легко себе представить, было великое множество, поскольку одно дело — наблюдать за жизнью землян издали, с борта летающего блюдца, смотреть теле- и слушать радиопередачи и совсем другое — окунуться в самую гущу их жизни. И хотя опыт нескольких предшественников Иот-а-соя послужил ему большим подспорьем, на адаптацию в непривычных условиях ушли многие месяцы.

Основной трудностью, разумеется, было не привыкание к новой форме тела — согласно инструкции, исследователи принимали облик землян заранее, еще на борту летающих блюдец, — а то, что, перевоплотившись в Дениса Караваева внешне, внутренне Иот-а-сой по-прежнему оставался циньлянином. Это было естественно, однако сильно затрудняло выполнение поставленной перед ним задачи. Целью его пребывания на Земле было максимально вписаться в человеческий образ, понять людей «изнутри», научиться испытывать человеческие чувства, чтобы по возвращении на Базу объединить свои знания и чувствования с данными других агентов, необходимыми для налаживания оптимальных отношений с человечеством при возможных контактах с государствами или отдельными людьми.

Перекроить, перестроить свой исключительно функциональный мозг циньлянина по образу и подобию мозга взбалмошных, неуравновешенных, абсолютно нелогичных землян оказалось для лже-Караваева задачей неимоверно сложной, несмотря на привлечение суперсовременных технологий и изначальную, по сравнению с основной массой циньлян, близость его к людям. Но, как бы то ни было, после четырех лет пребывания в человеческой оболочке и неустанной работы над собой Иот-а-сой чувствовал себя вполне землянином, русским Денисом Ивановичем Караваевым, проживающим в Ленинграде без малого тридцать восемь лет. На этом-то, тридцать восьмом, году жизни Караваев и познакомился с Машей.

— Подвинься-ка, — попросила Маша. — Ишь, развалился, весь диван захватил. А кстати, что это ты за перстень носишь? Всю ногу мне им расцарапал. Хоть бы перед сном снимал. И изображена на нем какая-то гадость. Ну-ка… — Она повернула его руку. — Так и есть: то ли осьминог, то ли медуза — фу!

— Медуза Горгона, — сказал Караваев. — Завтра сниму, сейчас даже шевелиться лень.

— Ах ты мой ле-ни-и-вый… — расслабленно протянула Маша и уткнулась теплым носом в его плечо. — Кот. Котище. Мя-у… Тебе бы только во постелях белых нежиться. Котяра. Котятина моя любимая… — Так она и заснула, бормоча что-то ласково-ворчливое, как засыпала всегда — стремительно проваливалась в сон, не успев закончить фразу.

Караваев осторожно высвободил левую руку и посмотрел на массивный серебряный перстень на безымянном пальце, тускло поблескивающий в свете ночника. Изображена была на нем вовсе не Медуза Горгона, как он объяснял любопытствующим, и вообще не медуза, и даже не осьминог, а обычный циньлянин. И был этот перстень не дешевой безделушкой, не семейной реликвией и не талисманом — хотя последнее было, пожалуй, ближе всего к истине.

Собственно, это был даже не перстень, а сложнейший прибор, изготовленный в форме перстня и работающий в двух режимах. В постоянном — как сверхчуткий приемопередатчик, позволяющий регистрировать психоэмоциональное состояние агента, без чего Иот-а-сою никогда бы не удалась перестройка и корректировка собственного мозга. Во втором, форсированном, режиме перстень принимал сигналы волнового преобразователя, если тот находился поблизости, благодаря чему осуществлялось превращение циньлянина в человека, и наоборот. Раньше, смертельно уставая от роли Караваева, Иот-а-сой, запершись в своей квартире, нет-нет да и возвращал себе прежнюю внешность, чтобы хоть немного отдохнуть и расслабиться. Впрочем, в последние два года потребность в этом не возникала. Честно говоря, в регистрировании психоэмоционального состояния нужды тоже давно не было, и Караваев не кривил душой, обещая Маше снять перстень.

Однако сейчас, разглядывая его, он не мог отогнать от себя другую, более важную мысль, которая давно уже зрела в нем и не давала покоя. Мысль была крамольная, если не сказать чудовищная, и, приди она Иот-а-сою — Караваеву год назад, он бы тут же признал себя опасно больным и потребовал срочной эвакуации с Земли. Теперь же, лежа в уютной Машиной постели, он спокойно думал о том, что вживание Иот-а-соя в образ человека прошло столь успешно, что его совсем не тянет выходить из этого образа. Более того, перспектива когда-либо покинуть Землю и вернуться на Базу представляется ему ужасной.

Поистине страшно прожить еще несколько лет в пропахшем пластиком, не знающем ни дня ни ночи орбитальном улье с искусственным воздухом и гулкими коридорами, снабженными специальными нишами, чтобы идущие навстречу циньляне могли разойтись. С расписанным по секундам рабочим днем, жестко регламентированным распорядком часов приема пищи, отдыха, сна; с ячейками-пеналами для ночлега, в каждой из которых посменно спят по три циньлянина в сутки. Да что говорить о Базе, если даже Планета-метрополия — место отдыха ветеранов, мечта каждого нормального циньлянина — выглядит отнюдь не заманчиво. Побывать в пансионатах, расположенных вблизи зеленых айсбергов Айсоры, клокочущих болот экватора и горных отрогов Чийи, с их ежедневным рационом из самых изысканных деликатесов — гастомурий и муглов, с подекадной сменой утонченнейших наслаждений еще совсем недавно казалось Иот-а-сою верхом желаний. Но Иот-а-сою-Караваеву они внушали лишь страх и отвращение. И не потому, что все там по-другому, — в конце концов для циньлянина это действительно нечто весьма приятное. Но какими бы совершенными ни были все эти агрегаты, ублажающие осязание, обоняние, тактильную чувствительность, вкусовые, слуховые и волновые ощущения, там не будет Земли и главное — не будет Маши.

Прежде Иот-а-сой с омерзением думал о работе среди землян с их странными, алогичными, непредсказуемыми симпатиями, называемыми дружбой, и патологическим разделением существ на женские и мужские особи. Ныне же мысль о том, чтобы вернуться к однополым, холодным, совершенно равнодушным друг к другу циньлянам, казалась Иот-а-сою — Караваеву просто убийственной. Вспомнился, кстати, и высокий процент циньлян-невозвращенцев, особенно с Земли. Ему и раньше доводилось работать на «разумных» планетах, и нигде количество невернувшихся агентов не было столь велико. Раньше он приписывал это сложностям работы на Земле, повышенной степени риска, теперь же у него появилось иное, более убедительное объяснение этому факту…

Караваев выбрался из-под одеяла, накинул на плечи Машин халат и подошел к окну. Аккуратно отворил балконную дверь и вышел на лоджию.

Разом надвинулась темнота. Словно в сумрачную глубину Наньги — планеты-океана, погрузился он в промозглую весеннюю сырость. Пахнуло тающим снегом, набухающими тополиными почками. Клочьями ваты белели под молоденькими, недавно посаженными на пустыре деревцами грязные остатки роскошных сугробов, среди которых тут и там поблескивали лужицы. Город, опьяненный ранней весной, спал, и только кое-где в темных коробках домов светились редкие окна.

«Бодрствуют. Дня им мало, неугомонным», — ласково подумал Караваев о засидевшихся глубоко за полночь людях и неожиданно с пронзительной ясностью понял, что срок его пребывания на этой планете близится к концу. Серия плановых тестов, которые ему предстоит пройти в конце второй декады июля, скорее всего, подтвердит адекватность его реакций и тождественность мышления среднестатистическим земным образцам. Уже в декабре расхождения между эталоном и результатами его опроса были в пределах нормы, а это значит, что не позднее августа-сентября он будет отозван на Базу.

— Времени в обрез, надо на что-то решаться, — пробормотал Караваев.

Для того чтобы покинуть Землю, ему достаточно явиться в установленное место за городом, и в назначенный час его примут на борт летающего блюдца. Если же он решит остаться на Земле… За время пребывания здесь он сменил три места работы, успел помотаться по командировкам и отыскать уголок в глуши, где его всегда примут с распростертыми объятиями. Из группы изучения Северо-Восточного сектора пришлют, конечно, кого-нибудь для выяснения причин его исчезновения, но поиски в таких случаях ведутся поверхностно — считается, что «засыпавшийся» агент не стоит затрачиваемой на розыски энергии. Что ж, тем лучше. Они с Машей уедут куда-нибудь, поженятся, поработают несколько лет в глубинке, а там видно будет. Могут потом и сюда вернуться.

Да, все должно быть хорошо. Все будет хорошо. Надо только найти в себе силы не отказаться от принятого решения.

Будь он прежним не знающим колебаний Иот-а-соем, все было бы просто. Но с тех пор как он стал землянином, сомнения сделались неотъемлемой частью его натуры. И хотя решение, которое подспудно в нем вызревало, представлялось ему единственно верным, как знать, не переменит ли он его завтра под влиянием минутного порыва. И тогда прощай, Земля, прощай, Маша…

Караваев заглянул в комнату, где, залитая мягким желто-розовым светом ночника, лежала, разметавшись среди белоснежного белья, его любимая. Его женщина. Его будущая жена и, кто знает, возможно, мать его детей… «Сними перстень», — сказала она. Не с этого ли надо начать? Не это ли должно стать первым подтверждением его решения, первым шажком в их совместную жизнь в будущем?

Поколебавшись, Караваев стянул с пальца массивный перстень, взвесил на ладони, испытывая удовольствие от его металлической тяжести. Потом, чувствуя одновременно облегчение и тревожный холодок в груди, размахнулся и метнул его в длинную лужу под окнами соседнего дома. Сверкнув серебристой рыбкой, перстень исчез в грязно-синем сумраке.

— «Я бросил в ночь заветное кольцо…» — с чувством продекламировал Денис Иванович, хихикнул и удовлетворенно потер ладони. — Ну, рубикон перейден, лиха беда начало.

Сказав это, он нахмурился. То ли стыдно ему стало за свою мальчишескую выходку, за то, что он вынужден «пришпоривать» себя такими вот мелодраматическими жестами, то ли ощутил мгновенный укол раскаяния, вину перед теми, кто послал его на эту планету.

Улицу заливало майское солнце. За неделю, проведенную Караваевым в унылой, только еще просыпающейся от зимнего сна Лабытнанги, куда он ездил в командировку, здесь как-то вдруг распустились тополя, солнце осушило и прогрело асфальт — в город вошло лето. Пыль не успела еще припорошить яркую траву и молодую зелень деревьев, дышалось после весенних дождей легко, и чувствовал себя Караваев превосходно: здоровым, сильным, молодым, влюбленным и любимым. Ему удалось вернуться раньше срока, и впереди у него два солнечных выходных дня. Два дня, которые он целиком посвятит общению с Машей.

Не торопясь, с толком, с чувством, с расстановкой Караваев принял душ, разобрал чемодан, достал чистое белье и, одеваясь, на мгновение бросил взгляд в зеркало. Высокий, широкоплечий, лицо мужественное, рот красиво очерчен, брови темные, прямые. Вот только глаза широковато расставлены, но в общем вполне… Хорошая внешность ему досталась. Караваев подмигнул своему отражению, критически осмотрел купленные у метро розы, оборвал несколько лишних листьев и взглянул на часы.

Без четверти семь — Маша уже должна вернуться с работы.

Желая сделать ей сюрприз, он нарочно не стал звонить и предупреждать о своем возвращении и сейчас, предвкушая Машину радость, незаметно для себя ускорил шаг. Он, что называется, «летел на крыльях любви», успевая при этом радоваться свежему ветерку, колеблющему липкие душистые листочки, задорному чириканью воробьев, вечернему солнцу, вызолотившему тротуары, стены домов, оживленно воркующих голубей и вылезших из подвалов отощавших за зиму кошек. Он улыбался прохожим, и лица их расцветали ответными улыбками. Какая-то смуглолицая девчонка тихо ахнула ему вслед: «Какие розы!», и Караваев подумал, что еще минута — и он без всякого лифта или антиграва воспарит к Машиным окнам.

Дверь ему открыл «шкаф» с мохнатыми усами, переходящими в пышные бакенбарды.

— Милости просим! — пробасил он, протягивая Караваеву руку: — Саша.

— Денис.

Караваев пожал твердую, будто каменную ладонь-лопату и почувствовал, как нехорошо дрогнуло сердце. Из комнаты доносился шум голосов, звуки музыки.

— Марья, к тебе! — зычно гаркнул Саша и с удивительной для его комплекции ловкостью совлек с Караваева плащ, чудом ничего не сокрушив в тесной прихожей. — Присоединяйся, застолье только началось.

— Я, собственно… — начал Караваев неожиданно севшим голосом, но тут из кухни появилась Маша.

В расшитом серебряными узорами черном платье, в блескучих каких-то бусах на белых обнаженных плечах, она возникла в дверном проеме, словно королева, только в руках у нее были не держава и скипетр, а селедочница и соусник. Одарив Сашу щедрой улыбкой, она приветствовала Караваева словами:

— Молодец, что пришел. Дела делами, а старых знакомых забывать негоже. Это Денис, бывший мой одноклассник.

— Мы уже познакомились, — величественно кивнул Саша и распахнул дверь в комнату. — Пошли, примем посильное участие в скромной трапезе и умеренном возлиянии.

«Вернулся муж из командировки…» — пронеслось в голове Караваева традиционное начало едва ли не каждого второго анекдота, рассказываемого в мужской компании. Он положил букет на заваленную одеждой гостей тумбочку для обуви и шагнул вслед за Сашей.

Грохот музыки, раскаты смеха, волны сизого табачного дыма обрушились на Караваева. Замелькали лица, протянутые руки, кто-то подал ему тяжелый стакан из переливчатого хрусталя, кто-то крикнул: «Опоздавшему кубок Большого Орла!»

— Не пьянства поганого ради, а дабы не отвыкнуть и здоровья для! — прогромыхал, перекрывая прочие шумовые эффекты, Саша.

Караваев под чей-то шепоток: «Пей до дна, пей до дна» — опустошил стакан. Его усадили, подсунули тарелку с какой-то снедью. «Вернулся муж из командировки…» — снова вспомнилось ему. «Моряк из морей вернулся домой…» — Роберт Льюис Стивенсон. Вот так-то. Вот и все.

Картавил, хрипел, визжал импортный магнитофон. Угасал и вновь вспыхивал разговор за столом, время от времени взрываясь раскатами смеха. Саша гремел тостами: «За тех, кто в море!», «За нас, любимых!»… Караваев что-то ел, с кем-то чокался, что-то пил, а в глазах его стояли мраморно-белые Машины плечи и ее щедрая улыбка, адресованная не ему. И неожиданно в памяти его всплыл разговор, тот самый, в ходе которого он как бы между прочим, но совершенно серьезно предложил Маше выйти за него замуж. Он говорил о том, что обстоятельства вынуждают его на три-четыре года уехать работать в Салехард, и если она согласится поехать с ним, то осчастливит его на всю жизнь. А Маша слушала и улыбалась. Одобрительно, обнадеживающе, согласно, радостно — так, во всяком случае, ему казалось. А на самом деле… На самом-то деле улыбка эта была маской человека, слушающего не собеседника, а самого себя. «Ах, обмануть меня не трудно, я сам обманываться рад…» Да и не хотела она меня обманывать, просто так уж получилось… Но почему? Ведь он любит ее, и она…

— Денис! Ты что нос повесил, Денис? Пошли лучше потанцуем!

Тощая наштукатуренная девица, давно уже не сводившая с Караваева налитых хмелем глаз, поднялась из-за стола и потащила его за собой. Места для танцев в комнате решительно не было, но это ее не смутило. Затолкав Караваева в единственный пустой угол за секретером, она прижалась к нему костлявым, нескладным телом и жарко зашептала в самое ухо:

— Ну на что тебе эта Манька? Ну, подумаешь, мяса у нее белые! Она ж без мужика не может, ей хоть кто, а ты ее всерьез принимаешь. Слышь?! Ты не тушуйся, главное! Ты ж орел! На тебя любая девка, как рыба на блесну. Ты только слово скажи, хоть куда с тобой пойду… — Девица совсем повисла на Караваеве, и тот со щемящей тоской подумал, что зря Маша подослала к нему эту утешительницу, не нуждается он в подобных «утешениях», а идти ему некуда, да и ехать куда-либо теперь незачем…

Музыка внезапно оборвалась — кто-то выключил магнитофон. Саша потребовал тишины и громогласно объявил:

— А теперь песня наших дедов! Игореша, ставь!

Зашуршала, зашелестела заезженная, допотопная пластинка, полилась дрожащая от старости мелодия, и Вадим Козин запел сладким тенором:

Караваев приподнял девицу за локти и осторожно поставил в сторонку, освобождая проход.

— Эй, дядя, ты чего здесь потерял?

— Так, кое-что. — Караваев недружелюбно взглянул на любопытного мальчугана.

— Дядя, а вдруг я нашел то, что ты потерял? — не унимался мальчишка.

— А что ты нашел?

— Нет, ты прежде скажи, что потерял.

Караваев на мгновение задумался, а потом честно признался:

— Перстень я потерял. Очень дорогую для меня вещь.

— Дорогую? А папа сказал, что он не серебряный, а из какого-то сплава.

— Ты… Ты правда его нашел? Слушай… Это действительно не серебро, но я очень дорожу этой вещицей. Ее мне подарил один человек… На память. И как талисман, понимаешь?..

— Понимаю. Сейчас я вам его принесу. Вы только стойте здесь и никуда не уходите. А на нем осьминог изображен, да?

— Медуза Горгона, — ответил Караваев по привычке.

— У-у-у… — уважительно протянул мальчишка и убежал, оставив Караваева стоять над высохшей лужей.

Он собирался обшарить здесь все еще вчера, но Маша с Сашей не выходили из дому, а копаться в грязи, зная, что они в любой момент могут застать его за этим занятием, Караваев решительно не мог. Однако сегодня утром они наконец укатили куда-то на стареньком «форде», и Караваев принялся за розыски. Он ковырялся здесь уже больше трех часов, и если бы не мальчишка…

— Вот ваше колечко. — В раскрытой ладони словно из-под земли выросшего мальчугана посверкивал перстень с изображением циньлянина.

— Спасибо, друг. Что за него хочешь? — Караваев вытащил бумажник, ловко извлек из него хрустящую сотенную бумажку. — На, попроси отца, чтобы велосипед тебе купил.

— Ну вот еще. — Малец покраснел и попятился. — Так берите, оно же ваше. Да больше не теряйте, не всякий ведь вернет…

— Больше не потеряю.

Караваев взял перстень, мальчишка вздохнул с облегчением и побежал куда-то по своим делам.

— Теперь-то уж не потеряю, — повторил Караваев, внимательно осмотрел перстень и надел на безымянный палец левой руки.

Перстень снова был с ним, однако радости Караваев не ощутил. Мгновенная вспышка ее после встречи со славным мальчишкой угасла, и на Караваева навалилась беспросветная тоска. Собственно, не так уж и нужен был ему этот перстень. Хотя подгонка и настройка каждого такого прибора с учетом индивидуальных особенностей владельца требовала определенного времени и могла производиться только на Базе, ничего трагического в потере его не было, и напрасно Караваев надеялся, что, найдя перстень, обретет спокойствие.

Легче не стало — стало, быть может, еще тяжелее, еще безнадежнее. Окружающий мир как-то вдруг, в одночасье, потерял свою многоцветность: тусклыми сделались лица, зелень и небеса, и даже солнце словно подернулось серой пленкой. И звуки сделались глуше. Будто накрыли весь многозвучный мир огромной пуховой подушкой, из-под которой изредка доносятся лишь хриплые гудки машин да скрежет трамваев. Словно кто-то разом взял и все светлое и радостное волшебным карандашом из жизни вычеркнул. «Ампутация души — вот как это называется», — уныло думал Караваев, сидя в кресле посреди своей заставленной всевозможными приборами комнаты и тупо глядя в стену перед собой.

С тех пор как нашелся перстень, прошла неделя. Сначала Караваев бодрился, звонил приятелям, которыми успел обрасти за годы пребывания на Земле; чтобы убить время, болтался после работы по Невскому, сходил в ЦПКиО, даже на какую-то дурацкую комедию себя загнал, но облегчения не испытал. Пусто, уныло и серо было вокруг, и Караваев махнул на все рукой. Не пошел на работу — вообще перестал выходить из дома. Для разнообразия напился и, отчаянно рыдая, жаловался старенькому телевизору на свою разбитую жизнь. Взялся налаживать пищевой синтезатор — приз за успешную адаптацию, — повозился немного во внутренностях чудо-агрегата, да так и оставил разобранным пылиться на столе, поскольку было ему абсолютно все равно, что есть и что пить. Начал заполнять пробелы в мнемоотчете для пересылки на Базу, но бросил и это. Ни о чем, кроме Маши, думать не мог, и, как ни старался отвлечься, все его мысли стремились к ней. Ее образ преследовал Караваева во сне и наяву, и в конце концов он начал подозревать, что в нем самом что-то разладилось. Ему то и дело вспоминались ее плечи, руки, глаза, они возникали как наваждение. Ее запах, ее голос слышались ему всюду, раздражали, сводили с ума, заставляя скрежетать зубами и плакать по ночам. Можно было, конечно, стереть всякую память о ней — не такая уж сложная штука частичная амнезия, но вся беда в том, что пойти на это Караваев не согласился бы даже ради спасения жизни. Любое воспоминание о Маше причиняло ему боль, однако боль эта была в то же время его единственной горькой радостью. Без нее просто не имело смысла существовать дальше.

Бездумное верчение перстня в руках натолкнуло Караваева на другую мысль: что, если попробовать на время вернуться в тело циньлянина — не взглянет ли он тогда на все случившееся с ним другими глазами? Одно дело, когда о покинувшей его женщине тоскует мужчина, и совсем другое — когда те же чувства испытывает осьминогообразное существо. Есть в этой ситуации что-то комичное, а некоторая доза здорового смеха, хотя бы даже над самим собой, — это как раз то, что ему сейчас нужно…

Караваев выбрался из кресла и, расчистив пространство посреди комнаты, включил волновой преобразователь. На пульте замигали индикаторы. На табло засветился сигнал готовности. Караваев расслабился, стараясь думать о чем-нибудь приятном. Перед его внутренним взором возник пологий песчаный берег моря, колышущиеся на ветру невысокие сосенки. Вдоль кромки воды навстречу ему идет молодая статная женщина в черном декольтированном платье. Маша. Машенька…

— О, черт, опять она! — Караваев дернулся, сильно потер лицо ладонями. Ладонями?! Да ведь он должен был превратиться в… В чем дело? Накопители энергии заряжены, преобразователь энергии работает на полную мощность. Перстень… Караваев поднес руку к пульту. Перстень дает сигнал форсированного режима работы. Этого не может быть!

Караваев посмотрел в зеркальную дверцу платяного шкафа и перевел взгляд на свои руки. Вот так дела! Он остался человеком, несмотря на то что преобразователь уже выдал порцию энергии, достаточную, чтобы превратить человека по меньшей мере в дюжину циньлян…

В отчаянии Караваев обхватил голову руками и тихо застонал. Этого не могло быть, и все же… Эти приборы не ломались, не разлаживались. Сигнал, подтверждающий выброс энергии, налицо… Значит, дело не в приборах, а в нем самом? Что-то изменилось в нем, что-то мешает перевоплощению? До сих пор ни о чем подобном слышать ему не доводилось, хотя… Быть может, это и есть воспетая поэтами так называемая «волшебная сила любви»?..

Караваев долго сидел неподвижно, и в голову ему лезли самые мрачные мысли. Жить как человек с такой нестерпимой болью, с такой тоской по Маше он не может, это совершенно ясно. Забыть о ней он тоже не может, да и не хочет. Кстати, еще неизвестно, сумеют ли приборы циньлян вытравить из его мозга память о ней… Вернуться на Базу, чтобы превратиться там в подопытного кролика? Зачем? Чтобы там, неся в себе все ту же боль и тоску, ждать, когда его превратят обратно в циньлянина? Да не хочет он этого! Ничего он не хочет…

И снова виделись ему мраморно-белые Машины плечи, улыбался ее медовый рот… Снова и снова слышал он ее запах, ее голос, кожей ощущал ее прикосновения. И не было этому кошмару конца, не было от него спасения… Не было выхода у Иот-а-соя — Караваева. Впрочем, нет, один-то выход всегда есть у любого существа во Вселенной…

— Осторожней, осторожней, не вывали. Правее, правее! — командовал маленький санитар своему крупногабаритному товарищу, который никак не мог развернуться в тесной прихожей. — А ты чего стоишь смотришь? Пособи!

Никита Степанович — слесарь из жилуправления, вызванный залитыми соседями Караваева, чтобы взломать дверь его квартиры, — неловко засуетился, подпихивая носилки.

— Да что с ним чикаться теперь-то? Всё уже… — пробормотал он, когда санитары наконец выбрались из полузатопленной квартиры.

— Это врачам лучше знать, может, и откачают, — отозвался плечистый санитар и задумчиво добавил: — И отчего это всякие происшествия обязательно на верхних этажах случаются, а? Да еще и лифтов понаделали — ни вдоль, ни поперек… Изобретатели! Походить бы им с наше, небось зареклись бы дурью маяться…

— Давай, Петя, шагай! — оборвал его маленький, и санитары затопали по лестнице.

— Как же, откачают его! Столько крови из себя выпустил, вода остыла… Нет, не очухается он, — подытожил Никита Степанович и покрутил перстень на пальце. Посмотрел на выпуклое изображение осьминога и подумал, что правильно сделал, прихватив эту вещичку. Во-первых, память о покойничке — не каждый день такое случается, а во-вторых, вроде как плата за работу, компенсация за переживания. Дверь-то он ломал? Ломал. Этого-то из ванны кровяной тащил? Тащил. А нервные клетки не восстанавливаются — это тоже принять в расчет надо…

— Послушай, ты в этой технике что-нибудь кумекаешь? — высунулся из комнаты молоденький милиционер. — Хочу, понимаешь, обесточить, а проводов нет. Что за система — ума не приложу. Может, так, ерунда какая, а может, ка-ак жахнет!

Предусмотрительно сунув руку с перстнем в карман спецовки, Никита Степанович заглянул в комнату:

— А ты пупочки-то понажимай, может, чемодан этот и выключится.

— Понажимай-понажимай, — сердито буркнул милиционер и осторожно тронул одну серебристую пупочку, потом другую. — Я вот нажму, а она вдруг ка-ак даст!

В похожем на чемодан приборе что-то загудело, и милиционер поспешно отдернул руку.

— Нет уж. Пусть в этом радиобарахле специалисты разбираются, а я… — Он обернулся, замер на полуслове и попятился. — Господи, что же это?

На месте, где минуту назад стоял слесарь в грязной, прожженной на локте спецовке, извивалось и корчилось что-то непотребное: то ли громадный змей, то ли осьминог.

— Да что же это такое?! — заорал милиционер дурным голосом, и крик его слышали, наверное, не только ближайшие соседи Караваева, но и жители окрестных домов.