Такой сказочный замок можно увидеть только во сне. На фоне ночного неба его шпили и башни с бойницами гордо возвышались над заросшими пышной зеленью долинами, залитыми лунным светом. Но в его подземельях томились многочисленные узники. Некоторые уже умерли, другие рыдали в темноте, не слышимые никем, кроме допрашивающих их офицеров гестапо. Скорее это был замок кошмаров.

Вечером 13 октября 1939 года замок принимал высокопоставленных гостей. Для дам главной задачей было одеться как можно элегантнее, поразить своей прической и ослепить блеском драгоценностей. Мужчины надеялись проявить себя с лучшей стороны в глазах гитлеровской элиты — может быть, поговорить с Геббельсом, поймать одобрительный взгляд Геринга или хотя бы кого-нибудь из их ближайшего окружения.

Замок преобразился до неузнаваемости. Прожекторы высвечивали небольшое озеро, где плавали лебеди, изящно изогнув длинные шеи и подхватывая подачки, которые им бросали из окон гости; разноцветные бумажные фонари свисали с опускной решетки, а ночной воздух наполняла музыка Моцарта.

В парадных залах замка, украшенных свежесрезанными цветами, звон дорогих хрустальных бокалов с лучшими винами заглушался радостным женским смехом. В воздухе, густо перемешиваясь, висел запах дорогого вирджинского табака и тонких французских духов. На стене над входом огромный красный флаг со свастикой посередине возвещал о торжестве Третьего рейха.

Вольфганг Хельмут Мюллер вышел из большого черного автомобиля, доставившего его с супругой из их берлинского особняка, бросил на замок довольный взгляд и повернулся, чтобы помочь жене, которая находилась на пятом месяце беременности, выйти из машины.

— Только Ольга может устроить прием в таком месте, — ехидно заметила Марлен Мюллер и, достав пудреницу, убедилась, что ее макияж как всегда безупречен.

— Геббельсы будут, — с усмешкой сообщил Вольфганг. — Она из кожи вон вылезет, чтобы ее прием затмил бал прессы.

— Разумеется. Но я буду самой красивой на этом балу.

На этот счет у Вольфганга не было никаких сомнений. Его жена отличалась идеальной арийской красотой — пепельные волосы и глаза настоящего василькового цвета. Несмотря на тридцать шесть лет, ее кожа оставалась гладкой, без малейших морщин. Сама она, правда, жалела, что беременность несколько испортила ее обычно идеальную фигуру.

Войдя за Вольфгангом в замок, она глубоко вздохнула. Фюрер требовал от немецких женщин увеличить число блондинистого и голубоглазого населения, и муж настоял на еще одном ребенке. Если бы только Вольфганг больше любил сына, с горечью подумала Марлен, возможно, ей не пришлось бы идти на такие неудобства во второй раз. Она на мгновение вспомнила оставшегося в Берлине четырехлетнего сына. Услышав, что они с Вольфгангом уезжают, он, как обычно, разревелся. Пожалуй, Вольфганг прав. Мальчишка — сплошное недоразумение…

Они уже входили в холл, куда приглушенно доносились звуки музыки из зала, и она подняла голову, приклеив на лицо привычную улыбку. Шедший рядом высокий и стройный Вольфганг был под стать своей жене. Около метра девяносто, с такими же светлыми, как у Марлен, волосами и голубыми глазами, Вольфганг отдавал себе отчет, что они с женой в расовом отношении считаются идеальной парой.

Истинный аристократ, Вольфганг, как и большинство ему подобных, в душе презирал маленького бесноватого фюрера, выходца из низов. Но он не мог не признать, что Гитлер удивительно быстро восстановил былое величие Германии и что у его отечества теперь есть реальный шанс показать всему миру, кто настоящий властелин Европы.

Провожаемые завистливыми взглядами, они медленно поднимались по лестнице из розового мрамора. Вольфганг в форме майора люфтваффе выглядел этаким героем-победителем, к тому же его репутации явно пошло на пользу, что ему посчастливилось летать вместе с фон Рихтхофеном, прославленным Красным бароном Великой войны, которого все боялись как огня.

— Вольфганг! Сюда.

Вольфганг отрывисто кивнул полковнику, который махал ему рукой, и, с улыбкой извинившись перед женой, отошел. Взяв предложенный официантом бокал шампанского, Марлен наметила среди жен присутствовавших гитлеровских бонз подходящую жертву, чтобы поточить коготки, и, предвкушая удовольствие, начала пробираться через толпу.

Йозеф Геббельс, министр пропаганды, быстро нашел в Вольфганге то, что искал. В отсутствие Красного барона Германия нуждалась в летчике-асе в качестве предмета обожания и поклонения, и Мюллер как нельзя лучше подходил для этой цели. К тому же он имел прелестную жену и голубоглазого блондина сына и вполне мог служить эталоном немецкого мужчины.

Вольфганг замер, заметив приближающегося Геббельса. Он прекрасно понимал, что Геббельс, сделавший из него идола, с той же легкостью в любую минуту может его уничтожить.

— Очень рад, что вы приехали, Вольфганг, — приветствовал его Геббельс, небрежно щелкая пальцами проходящему официанту и выбирая бокал с великолепным рейнским вином. — Я не был уверен, в состоянии ли ваша жена посетить нас сегодня.

— Она ни за что не пропустила бы этот бал, герр Геббельс. — Это было слишком слабо сказано. Марлен с большим одобрением относилась к растущей популярности и влиянию своего мужа, во имя чего была готова пойти на любые жертвы.

— На этот раз ждете девочку? — с улыбкой спросил Геббельс, кивком указывая на Марлен.

— Нет, мне хотелось бы второго сына, — коротко ответил Вольфганг.

— Да? — Геббельс прищурился. — Вы назвали вашего первенца?..

— Хельмутом, герр Геббельс, — неохотно помог ему Вольфганг.

— Он вас… разочаровал? — вкрадчиво продолжил Геббельс, и Вольфганг немедленно насторожился.

— Вовсе нет, герр Геббельс. Он — славный мальчик, очень высокий для своего возраста и уже умеет читать и писать. Дело в том, что я… несколько старомоден. Считаю, что сыновей не может быть слишком много.

Довольный ответом, Геббельс рассмеялся.

Вольфганг расслабился. Он не лгал, говоря о сыне, — учитель мальчика в восторге от его сообразительности. Честно говоря, Вольфганг и сам не сумел бы объяснить, почему он разочарован в сыне. Есть что-то такое в глазах ребенка, в выражении, с которым он смотрит на отца, что беспокоит и раздражает Вольфганга. И он безусловно будет рад, если Марлен подарит ему еще одного сына. Он и имя уже выбрал — Ганс, в честь отца.

— Похоже, Финляндия выступит против Москвы, — сказал Вольфганг, желая увести разговор подальше от своей семьи.

Геббельс серьезно кивнул.

— Да, верно… О, Вагнер. Признаюсь, у меня слабость к Вагнеру, — вздохнул он, прислушиваясь к увертюре из «Зигфрида» в исполнении оркестра. — Пойдемте, познакомлю вас с вашим новым главнокомандующим. — И, провожаемый одобрительным взглядом Марлен, подвел ее мужа к группе высокопоставленных военных, что-то оживленно обсуждавших.

Теперь Марлен должна выполнить свою задачу — стать королевой бала. С этой мыслью она направилась к столам с закусками. Несколько красивых офицеров СС наперебой принялись предлагать ей изысканные угощения на дорогом дрезденском фарфоре. Она приняла одну из наиболее привлекательных тарелок, но от десерта решительно отказалась.

Оставив разочарованных поклонников, она направилась через просторные комнаты к внутреннему балкону, нависающему над бальным залом. Кругом сверкали драгоценности и развевались широкие юбки. Марлен внимательно оглядела присутствующих и убедилась, что ее ожерелье из сапфиров и розовых бриллиантов здесь самое изысканное.

Прищурившись, она поискала глазами мужа и обнаружила его танцующим с Магдой Геббельс. Замечательно! Когда Вольфганг наконец-то утвердится в положении любимца люфтваффе, она сможет позволить себе немножко расслабиться. Марлен радостно рассмеялась.

Атмосфера в зале казалась накаленной. Германия стояла на пороге героической и на этот раз победоносной войны. Марлен увидела руководительницу Лиги германских девушек и направилась к ней, наслаждаясь восхищенным взглядом молодой женщины. Марлен по-своему становилась популярной, как и ее муж. Она снова радостно рассмеялась. Впереди был приятный вечер, можно вволю позлорадствовать и порадоваться комплиментам.

День выдался сухим и жарким — один из тех деньков, которые лишают тебя не только жидкости, но и силы воли. На небе, выбеленном яростным солнцем, ни облачка, и лишь спасительный слабый ветерок шуршал молодыми ростками кукурузы. Побитый и проржавевший грузовик, чихнув раз-другой, едва не заглох, когда сворачивал на грунтовую дорогу, ведущую к маленькому нищему фермерскому поселку под названием Барманвилл.

Хэнк Хакорт смачно выматерился — заело сцепление. Он с силой надавил на педаль и утопил ее, снова выругавшись. Он выглядел на все шестьдесят, хотя ему не было еще и сорока. Поля его шляпы неизвестного происхождения обвисли, и она вся пропиталась потом. Он снял ее и бросил на драное сиденье.

Проехав несколько миль по скверной дороге, он добрался наконец до крайнего строения города, если, конечно, можно назвать городом одну улицу с несколькими магазинами и разбросанными вокруг ранчо. Городок имел выжженный и пыльный вид, краска на домах облупилась, дерево покорежилось. Прямо на тротуаре лежал серовато-коричневый пес, задыхающийся от жары. Старательно объезжая выбоины, Хэнк помахал рукой своему старому другу Фреду Галауэю, владельцу единственного на много миль гаража.

На улице в это время дня практически не было никого. Скрипела подвешенная на ржавых цепях вывеска. Хэнк согнал с лица мух, сам того не заметив. За долгие годы жест стал механическим. Он слегка замедлил ход, заметив старый разбитый фургон, который, однако, в этих краях был новинкой. Как и все живущие среди бескрайних кукурузных полей Канзаса, где мало что происходило, Хэнк отличался любопытством. Он с интересом следил за маленьким незнакомым человечком в мятом запыленном синем костюме, который тащил огромный стол в магазин. Хэнк поставил рядом свой потрепанный «бьюик», но мотора не выключил.

— Приветик, — сказал он, выцветшими карими глазами разглядывая незнакомца. В его взгляде снисходительное дружелюбие соседствовало с легким презрением. Незнакомец показался ему мелким мошенником. Где-то под пятьдесят, на круглом, блестящем от пота лице выделялись аккуратно подстриженные черные усики.

— Приветик, — довольно охотно, но несколько неуверенно ответил незнакомец. Создавалось впечатление, что для нового владельца продовольственного магазина в Барманвилле это чисто американское приветствие весьма непривычно.

Ага, подумал Хэнк, точно, прощелыга. Он протянул руку — огромную, красную, мозолистую лапищу — и представился:

— Хэнк Хакорт. У меня ранчо в десяти милях отсюда.

— Оскар Смит. — Рука незнакомца была белой и мягкой.

Хэнк кивком показал на фургон.

— Перебираетесь?

— Да. Мистер Дженнингс был прав, когда говорил, что здесь много места.

Хэнк усмехнулся. Старик Клайд Дженнингс не моргнув глазом сказал бы, что под его магазином — золотоносная жила, если бы это помогло ему продать его подороже. Он уже многие годы собирался перебраться в Чикаго к старшей дочери, поэтому весь город страшно удивился, когда он и в самом деле уехал. Хэнк внимательно присмотрелся к новому жителю города. Он напоминал одного из тех, кто мог запросить с тебя за воздух, которым ты дышишь, только дай ему такую возможность.

— И когда вы открываетесь? — спросил Хэнк, прикидывая в уме свои запасы. Мука и соль уже были на исходе.

— Завтра, — пообещал ему Оскар Смит.

Коротко кивнув, Хэнк собрался было трогаться и уже перевел рычаг передачи, как в дверях показалась женщина, стряхивая с себя годами скопившуюся в доме пыль.

— Господи, Оскар, ты бы только посмотрел на… Простите, я сразу не заметила, что мы не одни.

Женщина наклонилась к окну машины, и Хэнк почувствовал на себе оценивающий взгляд ярко-зеленых глаз. Молоденькая, лет двадцати пяти, выбившиеся из-под пестрой косынки рыжие волосы прилипли к влажному лбу. Лицо в веснушках, ничуть его не портивших, крупный рот растянут в приветливой улыбке. Но пристойный внешний вид был явно обманчивым. Хэнк даже заерзал под ее откровенно сексуальным, призывным взглядом.

— Это моя жена, Магда. Магда, познакомься с мистером… гм… Хакортом.

— Как поживаете? — спросила Магда, еще больше наклоняясь и предоставляя Хэнку возможность увидеть ее полную грудь в глубоком вырезе блузки.

Хэнк взял протянутую руку, словно это был хвост гремучей змеи, быстро потряс ее и с такой же поспешностью убрал свою ручищу назад, в безопасность «бьюика». Да он ей в отцы годится! Эта дамочка наведет шороху в городе, и недели не пройдет, подумал Хэнк довольно равнодушно. Как только женщины раскусят ее, они немедленно введут для своих мужей, собутыльников Смита, комендантский час.

— Не зайдете ли выпить, мистер Хакорт? — предложила Магда, но Хэнк поспешил отказаться. Простой парень из простой фермерской семьи, он не изменял своей жене. Они с Джун вместе ходили в школу, а когда им исполнилось по семнадцать, поженились. Нарожали семерых детей, крепко любили друг друга, и у Хэнка никогда не возникало желания изведать чего-нибудь новенького.

— Мне пора двигать, — пробормотал он. — Но завтра, может, и заскочу кое за чем.

— Обязательно, мистер Хакорт, — поддержал его Оскар, и его круглое лицо просияло. — Мы будем открыты с шести утра до девяти вечера.

— Угу, — пробормотал Хэнк, с силой двинул рычагом передачи старенького «бьюика» и тронулся с места.

Снова оказавшись на дороге, он вздохнул с облегчением. Только этого Барманвиллу и не хватало — мошенника владельца магазина и его похотливой жены. Хэнк порадовался, что в городе есть мужчины помоложе, которые будут счастливы стать жертвами зеленоглазой Магды. Например, молодой Джимми Бэнкс… Внезапно Хэнк нахмурился. Нет. Тут он ошибается. Очень скоро все молодые отправятся во Францию и всякие другие места, чтобы сражаться с нацистами и япошками.

Для участия в первой мировой войне Хэнк был слишком молод, а поврежденное пять лет назад колено убережет его от второй. Ему было жалко несчастных лондонцев, чьи дома бомбили германские летчики. Но все это так далеко от Канзаса с его кукурузой. И Хэнку явно не по душе мысль, что его сыновья, как и сыновья его приятелей, будут вынуждены отправиться на край света и, возможно, никогда не вернутся.

Проезжая мимо маленькой деревянной церквушки с огороженным штакетником кладбищем, он как обычно замедлил ход и отыскал взглядом среднюю могилу в первом ряду с простым деревянным крестом в изголовье, уже выцветшим от солнца, но ничем не отличающимся от таких же крестов рядом. Во рту сразу пересохло, а в горле застрял комок. Он снял руку с руля и помахал ею в сторону кладбища.

— Привет, Пэмми, — прошептал он, и глаза его на мгновение увлажнились.

Через несколько миль он въехал на свой участок. Еще через милю он проехал мимо двух высоких столбов, на которых когда-то раскачивалась на скрипучих цепях вывеска с надписью красными буквами: «Ранчо Хай Блаф». Но вывески давно и след простыл. Подъезжая к дому, построенному из дерева и крупного саманного кирпича, он заметил Кира, младшего сына. Мальчишка сидел на нижней ступеньке крыльца и что-то рисовал прутиком на песке. Хэнк с трудом выбрался из кабины, хромая обошел грузовик и открыл капот, чтобы выпустить пар из радиатора. Потом направился к корыту с водой, подобрал старую жестяную банку, которую специально держал там, и дал измученному жаждой грузовику как следует напиться. Затем снова предусмотрительно опустил капот. На таком солнце его нельзя было оставлять открытым.

— Привет, пап, — сказал Кир. Его лицо было все еще сосредоточенно нахмурено. Мальчику скоро исполнится семь, но для своего возраста он был высоким. Волосы того же темного цвета, как когда-то у Хэнка, глаза глубокие и карие, но еще незамутненные заботой и тяжелым унылым трудом. Он унаследовал красоту матери — длинные густые ресницы, высокий, гордый лоб с широкими бровями. Уже сейчас Хэнк понимал, что через несколько лет мальчишка сможет выбрать себе любую девицу в округе. А может, он найдет себе девушку в Канзас-Сити.

— Что там у тебя, сынок?

— Рассказывательная картинка.

— Чего?

— Рассказывательная картинка. Ну, как в кино. Здесь вот мальчик прячется за сарай. А внутри собака, видишь? Собаку сперли и…

— Вот как? — быстро перебил Хэнк, которому было совершенно не интересно. Он с некоторой тревогой и частично с раздражением отметил, как парень с обидой выпятил подбородок. Кир отличался ослиным упрямством. Такую бы одержимость да на полезное дело, с тревогой подумал Хэнк. Но Кир мог говорить только о Голливуде, и эта бесконечная болтовня про кино начинала его беспокоить. Во всем виноват Джим Кливер, открывший в городке кинотеатр. После того как Кир увидел «Дилижанс» Джона Уэйна, мальчишку словно подменили. — Ты маме дрова нарубил?

— Да, папа.

— Хорошо. Наверное, тебе лучше заняться уроками, а то мисс Риттер снова будет на тебя жаловаться.

— Я уже все сделал. Она говорит, я здорово продвинулся в английском, и собирается поручить мне сочинить рассказ для школьной пьесы. Правда, здорово?

Хэнк с сомнением пожал плечами. Ему еще и семи нет. В возрасте Кира Хэнк мечтал водить поезда от Тихого океана до Атлантического. Но ему уже скоро сорок, а он даже за пределы штата ни разу не выезжал.

— Не надо тебе писать никаких пьес. Когда я ходил в школу, мы ни о каких пьесах не слыхивали. А когда это будет?

У Кира упало сердце. Он уставился на свой рисунок на песке, его нижняя губа задрожала.

— Не знаю, пап, — соврал он. Мисс Риттер предупредила, что даже если он напишет пьесу, это вовсе не будет означать, что ему дадут в ней главную роль. Она явно забавлялась, слушая, как он на полном серьезе объяснял ей, что не собирается стать актером, но лишь хочет, чтобы с пьесой все было в порядке. Когда она пошутила, что, похоже, среди них появился новый Сесил Б. Де Милль, он впервые услышал слово «режиссер».

— Ладно, твоей матери виднее, — заключил Хэнк и прохромал мимо мальчика в дом. Жену он нашел на заднем дворе, где та развешивала белье. Хэнк остановился в дверях. Как и он, она выглядела старше своих лет. Плечи согнулись, уже начавшие седеть волосы висели прямыми прядями. Живот, выпяченный как немой свидетель многочисленных беременностей, резко выделялся на фоне ее худобы — кожа да кости. И все же она что-то напевала, развешивая выстиранное белье, а когда повернулась к нему, ее лицо сразу же осветилось все еще очаровательной улыбкой. Хэнк вовсе не завидовал Оскару, женатому на молоденькой хорошенькой и неудовлетворенной женщине.

Но улыбка не скрыла боли в глазах. С того момента как доктор Джон сказал ему, что у нее рак — это ужасное слово избегали произносить вслух в приличном обществе, — Хэнк познал ужас и отчаяние. Доктор предупредил его, что Джун осталось жить несколько месяцев. Хэнк представления не имел, что будет без нее делать. Хоть он ничего не сказал ей и они эту тему никогда не обсуждали, он понимал, что она знает. Он понимал это по тому взгляду, который она останавливала на детях, казалось, стараясь запечатлеть их в своей памяти. Он чувствовал, что Джун знает, когда та ночью, видимо ища утешения, сжимала его руку.

— Ты хорошо выглядишь. — Джун знала, что Хэнк лжет, — он всегда был неуклюж по части комплиментов — но не обратила на это внимания. Он искренен, а это главное. Она снова улыбнулась.

— Ты привез проволочную сетку? — спросила она, поднимая пустую плетеную корзину, которую он тут же отнял у нее и внес в дом.

Она молча шла следом и улыбалась. Корзина ничего не весила, а она только что вручную перестирала груду белья в корыте, потом тщательно его отжимала. Нет, она не боится тяжелой работы. Она знала, что муж трудится от рассвета до заката, а теперь ему приходится еще труднее, раз Пит болеет… Она все надеялась, что он выздоровеет, но если этого не случится, тогда по крайней мере она, Пэмми и Пит будут вместе. И подождут Хэнка и остальных. Она не слишком ясно представляла, что такое рай, но ее воспитали убежденной баптисткой, и она твердо верила, что рай существует и ждет ее, Хэнка, а потом и детей.

— Сегодня утром приезжал пастор Шиммиди, — сказала она, ставя чайник на огонь и засыпая кофе в старый кофейник. — Он говорит, что у Эми прекрасный голос. Спросил, не хотим ли мы поучить ее пению… ну, знаешь, профессионально…

Хэнк что-то проворчал, но глаза его потеплели. Старше Кира на три года, Эми была его любимицей.

— Не можем себе позволить, — заметил он угрюмо, а Джун кивнула.

— Я так ему и ответила, — сказала она и быстро отвернулась. — Кир сообщил тебе про свои дела?

— Какие дела?

— Про школьную пьесу.

— А, вот ты о чем. Пустая трата времени. Я так ему и сказал.

Джун положила в кружки сахар и неожиданно вскрикнула от острой боли, пронзившей ее тело. Она крепко ухватилась за стол. Он положил ей руки на плечи, и она почувствовала, как ей на шею падают его слезы и стекают по спине. Она тяжело опустилась на стул, хватая ртом воздух. Хэнк молча выпрямился и разлил по кружкам кофе. На нее он не мог смотреть, ему казалось, что его большое сердце вот-вот разорвется на части. Когда боль немного отпустила, она взяла протянутую кружку обеими, продолжающими дрожать руками, и отпила глоток.

Собравшись с силами, она откинулась на спинку стула. То, что ей предстоит сейчас сделать, очень важно, и такой пустяк, как боль, ничего не значит.

— Кир не такой, как другие наши дети, Хэнк, — тихо произнесла она, понимая, что должна заручиться его обещанием пока еще не слишком поздно. Для нее и для Кира. — Я ведь читаю рассказы, которые он пишет, а ты нет.

Хэнк покраснел. Он вообще не слишком хорошо читал.

— Он не такой, как Мэри или Пит. И не привязан к земле так, как ты.

Хэнк вздохнул.

— Вот тут ты права.

— Мы не должны ему мешать, Хэнк. Пусть мечтает, пусть добьется своего, когда придет время. Он хорошо учится, и мисс Риттер собирается готовить его на стипендию. Может, даже в Оксфорде… ну там, в Англии. Обещаешь мне, Хэнк? — взмолилась Джун дрожащим от непрекращающейся боли голосом.

Хэнк, видя муку в ее глазах, быстро кивнул лохматой головой. Для Джун он был готов на все.

— Ладно, дорогая. Обещаю. — Он накрыл ладонями ее руки, ухватившиеся за край стола.

Сидящий на крыльце Кир Хакорт принялся рисовать новую сцену из своей пьесы. Он был еще слишком мал, чтобы понять, что такое трагедия. Это знание у него впереди.

Особняк вполне сгодился бы для съемок «Унесенных ветром». Четырнадцать спален, сверкающий элегантный фасад с белыми колоннами. Дом стоял на холме окнами на заросший ивами берег Чаттахучи, протекающей на севере штата. Тень ему обеспечивали заросшие мхом деревья, а на всех клумбах красовалась алая, пурпурная и розовая бугенвиллея.

Кларисса Сомервилл открыла балконную дверь в восточном крыле дома и вышла на террасу. Ее пепельные волосы были уложены в изящный пучок. Глаза темно-серые, кожа, несмотря на тридцать два года, оставалась нежно-розовой, как цветы магнолии, которая росла вдоль дорожки, ведущей к воротам.

— Я выпью чай на террасе, Билли, — сказала она чернокожей служанке со свойственной ей ленивой южной протяжностью.

Служанка ушла, а она вытащила садовый стул и села. Кларисса Сомервилл была баловнем судьбы. Богатая, красивая, душа светского общества в Атланте. Но последнее время она постоянно жила в тревоге. Дело в том, что Кларисса Сомервилл была влюблена. И вовсе не в мужа.

— Ваш чай, мэм, — объявила вернувшаяся служанка. — А хозяин скоро вернется, мэм? Кухарка все волнуется, как он там, в загранице-то.

— Нет, Билли, ему еще на некоторое время придется задержаться в Швейцарии, — терпеливо пояснила она, наверное уже в десятый раз.

— Да, мэм, — с несчастным видом пробормотала Билли и ушла.

Кларисса долго еще сидела в саду, глубоко задумавшись. Она думала о жалкой лачуге на окраине Берфорда, отлично понимая, что скоро она обязательно туда поедет. Она держалась сколько могла, но силы ее уже были на исходе. Она побрела в кабинет мужа в надежде найти что-нибудь отвлекающее.

На стене висели портреты ее свекрови и свекра, Сомервиллов девятого поколения. Сама Кларисса была из чарлстонских Гафов, и все в один голос утверждали, что семьи удачно породнились. Мать Дункана Сомервилла давно надоедала сыну с просьбами жениться и родить наследника, а Кларисса отдавала себе отчет, что ей никогда не найти такого покладистого мужа. Но больше всего ей понравился дом, она влюбилась в него с первого взгляда… Что же. Нельзя иметь все сразу. Она решила, что будет хорошей женой и хозяйкой в доме. Кларисса устраивала роскошные приемы и вечеринки, о которых всегда писали в прессе Атланты. Она даже родила столь нетерпеливо ожидаемого наследника, вернее наследницу, но ведь и женщина имеет такое же право наследовать. И все были довольны. Наследницы, пожалуй, сейчас даже больше в моде.

Мысль о дочери погнала Клариссу наверх, где ее встретил веселый детский смех.

Пятилетняя дочь Клариссы в белом платье из органди с кружевом сидела на деревянной лошадке, изображая брыкающегося жеребенка. Старая Дженни поддерживала ее с двух сторон, чтобы девочка не упала. Но Ориел падать не собиралась. Она была цепкой девчушкой. Малышка, хоть и унаследовала от Клариссы пепельные волосы, изящество и красоту, характером и силой воли далеко превосходила и мать, и своего мягкосердечного отца. Когда Ориел подняла на нее свои прелестные голубые глаза, Кларисса почувствовала, как теплеет на сердце. Она уже распланировала будущее Ориел с той тщательностью, с которой занималась приемами. Лучшая школа, женская академия в Чарлстоне, потом год в Швейцарии. Затем год дома для выхода в свет, и, наконец, замужество. Муж будет богатым и знатным.

— Здравствуй, мой ангел, — сказала Кларисса с волнением и поцеловала дочь.

— Смотри! — взвизгнула Ориел, продолжая скакать на лошади.

— Очень мило, дорогая, — пробормотала Кларисса. — Твой папа тобой гордился бы. — Ориел скучала по отцу и Кларисса послушно читала ей все его письма. Она не возражала, когда Дункан решил стать дипломатом. Ей хотелось, чтобы он был счастлив, к тому же в его отсутствие Ориел целиком принадлежала ей. — Отдохни, детка. Ты совсем загоняла беднягу Доббина, — мягко укорила она дочь, взъерошивая той волосы.

— Ну и пусть! — заявила Ориел, весело смеясь, а комната продолжала качаться перед ее глазами.

— Я не буду обедать дома, Дженни. Проследи, чтобы она съела зелень.

— Слушаюсь, миссис Кларри, — сказала Дженни. На жалобные протесты девочки обе женщины не обратили внимания.

Внизу Кларисса остановилась в холле, чтобы в большом зеркале проверить, как она выглядит. Щеки пылали, глаза блестели. Разумеется, она знала причину. Она всегда так выглядела, когда собиралась навестить Кайла. Просто смешно. Деревенский парень, старший сын механика гаража в Берфорде, к тому же почти всегда грязный. Иногда она заставляла его принять душ. Но чаще нет. Это зависело, насколько трудно ей было сдерживать свое нетерпение. Он был молод, яростно ненавидел ее богатство и порой вел себя грубо, неприлично и просто жестоко. Но никогда раньше она не видела таких сказочно красивых молодых людей. И совсем потеряла голову. Это обстоятельство ее ужасало. Если кто-нибудь узнает, с ней будет покончено. Семья устроит дикий скандал. Муж будет опозорен. Но она ничего не могла с собой поделать. Не могла жить без Кайла, бросить его — все равно что перестать дышать.

С бьющимся сердцем Кларисса села в свою спортивную «багатти». Вела она ее на автопилоте. Вскоре предместья Атланты сменились идиллическим сельским пейзажем. Она не обращала ни малейшего внимания на цветущие сады и ровные ряды неизбежной кукурузы. Ее бедра подрагивали в сладком предвкушении. Она знала, что это безумие, но все равно нетерпеливо давила на педаль газа. После часа быстрой езды она свернула на грунтовую дорогу и наконец увидела одинокую хибару. Оставила машину в тени огромного дуба. Мускулы живота сжимались. Любовником Дункан был неплохим, но Кайл… Трясущимися руками она открыла дверцу машины и опустила ноги в туфлях от Ноны Роше на грязную дорогу. Кайл не должен знать, какую имеет над ней власть. Не должен даже догадываться, что она одержима им. Если это случится… она будет бессильна. Именно поэтому Кларисса Сомервилл вела себя как богатая, крутая, требовательная стерва. Она доминировала в их отношениях. И так хорошо играла эту роль, что Кайл ненавидел ее не меньше, чем любил.

Она вошла без стука и прямиком направилась в спальню. У него был выходной, но он ее не ждал. Кайл никогда не знал, когда она объявится, чтобы практически изнасиловать его и снова исчезнуть, уйти в свой замкнутый роскошный мирок.

В темной комнате на кровати спал молодой мужчина. Он был без рубашки, кожа слегка загорелая, соски в темном зовущем ореоле. Джинсы пыльные и мятые, ноги босые и грязные. Кларисса медленно приблизилась к кровати, чувствуя, как громко стучит сердце. Она взглянула на мирное спящее лицо, такое прекрасное, что у нее перехватило дыхание. Жгучий брюнет, он имел на удивление светлую кожу. Его темно-синие глаза в моменты страсти казались почти черными. И Клариссе нравилось наблюдать, как они темнеют.

Ему было всего девятнадцать, на столько он и выглядел. Клариссу ужасала эта разница в возрасте. Ей скоро будет сорок, и он станет считать ее старой и безобразной. Она постаралась выбросить из головы эти пугающие мысли и предалась созерцанию его красоты. У него были высокие, красивые скулы и чувственный рот. И такой длинный язык…

Он что-то пробормотал, повернувшись на старой, огромной кровати. Кларисса сняла чулки и туфли. Немного поколебалась, потом сняла и трусики. Изогнувшись, она расстегнула бюстгальтер и вытащила его, не снимая платья. Тут же почувствовала, как разбухшие твердые соски уперлись в мягкий шелк, с нетерпением ожидая, когда их коснется его влажный, горячий язык. Она слегка пошевелилась. Этот тихий звук разбудил его. Он мгновенно приподнялся на локте, как бы предчувствуя опасность. Сразу же увидел ее, и на губах появилась почти безобразная, жадная улыбка.

Клариссе нравилась эта игра, хотя порой бывало страшновато.

— Привет, мальчик, — тихо произнесла она, вложив в последнее слово определенную долю презрения. Она делала это из чувства самосохранения. Он должен быть уверен, что ничего для нее не значит. От этого зависела — в прямом смысле — ее жизнь.

— Привет, сучка, — ответил Кайл и сел, свесив ноги на пол.

Кларисса сразу же встала перед ним, не дав ему подняться и глядя на него с насмешливой, вызывающей улыбкой. Ее торчащие соски находились прямо на уровне его глаз. Он медленно наклонился и прижался губами к покрытой щелком груди.

Кларисса вскрикнула, по телу пробежала дрожь. Обхватив за талию, он грубо бросил ее на кровать.

— Кайл, — простонала она, когда он запустил грязную руку в ее чистые, пахнущие лавандой волосы и растрепал элегантную прическу. Он захватил в кулак прядь волос и оттянул ее голову назад, одновременно подминая ее под себя. Серо-синие глаза открылись, разбуженные болью, а он не отрываясь смотрел на нее, пока между ними шла знакомая молчаливая битва. Она застонала. Он порвал лиф платья и, не сводя с нее глаз, принялся ласкать ее грудь, обводя большим пальцем вокруг сосков. Она содрогалась от грубой ласки. Он тоже негромко постанывал от возбуждения. Для них секс был чем-то вроде наркотика: каждому нужна была доза и каждый откладывал ее принятие до того момента, когда становилось совсем уж невмоготу.

— Ох, Кларри, — с отчаянием прошептал он, потом с бесконечной нежностью наклонил голову и припал губами к ее груди. Он сосал жадно, забирая сосок далеко в рот и прижимая к нему язык. Кларисса закрыла глаза, полностью отдавшись сладострастным ощущениям. — Ненавижу тебя, — прошептал Кайл, перейдя с груди на живот и медленно двигаясь вниз, к паху.

— Почему? — простонала она, с трудом дыша и вздрагивая, когда его язык проник в пупочную ямочку на животе.

— Потому что ты заставляешь меня хотеть тебя, — зло пробормотал он осевшим голосом. — Ты настоящая сука, богатая сука, видишь и берешь, что захочется.

Кларисса засмеялась и, заметив, как он побледнел, поняла, что обидела его. Она инстинктивно потянулась к нему, но тут же вскрикнула, потому что он грубо раздвинул ей ноги.

— Этого хочешь, сука? — прорычал он, быстро наклонил голову, пальцами раздвинул плоть, расчищая себе дорогу, и вонзил в нее свой язык. Кларисса прореагировала, выгнув спину, но он ждал этого и грубо удержал ее, ухватив за бедра.

— Ох, Кайл! — вскрикнула она, мотая головой из стороны в сторону и беспомощно извиваясь. Она чувствовала доводивший ее до умопомрачения язык Кайла на своем клиторе. Настало время расплаты.

Если они встречались на улице, она смотрела на него как на пустое место, а потом приезжала сюда, в его дом, подобно течной сучке, ненасытно требуя вот этого, зло подумал он, поднимая голову от ее душистых бедер и засовывая в нее два пальца. Он вытянулся рядом и, глядя ей в глаза, умело ласкал ее. Она выпрямилась, судорожно сжала ноги, но не могла с ним справиться. Они оба задыхались, лежа почти вплотную. Он снова нащупал ее клитор и начал гладить его круговыми движениями, доводя ее до безумия.

— Негодяй, — простонала она. Ноги беспомощно дергались, но он упорно подводил ее к оргазму. Кларисса вскрикнула, вскинулась и осталась лежать, судорожно хватая ртом воздух. Пока она пыталась отдышаться, Кайл стянул с себя джинсы.

— Твоя машина нуждается в регулировке. Пригони ее завтра к отцу в гараж.

— Хорошо. — Она следила, как он снимал джинсы, а потом повернулся к ней, демонстрируя выпуклость в белых плавках. — Иди сюда, — приказала она, протягивая руки.

— Мне нужна новая машина, — заявил Кайл. Не Бог весть какая месть, но лучше он ничего не мог придумать.

— Я куплю тебе машину, — поспешно пообещала она. — Только иди сюда! — Она села, когда он подошел к кровати. Ее руки нетерпеливо ухватились за плавки и стянули их вниз. Как обычно, она ахнула при виде его мужской мощи и жадно ухватилась рукой за член. Он показался ей раскаленным, твердым как сталь и мягким как бархат.

— Когда-нибудь я стану хозяином этого гаража, — сказал он. — И многих других по всему югу.

Кларисса улыбнулась.

— Ты жадный мальчишка, Кайл. Грязный, жадный, неотесанный… — Он заставил ее замолчать, с рычанием упав на нее. Грубо схватив за запястья, он закинул ее руки назад и удерживал в таком положении. Медленно покачивая телом и не овладевая ею, он терся пенисом о ее бедро. Она застонала. Он улыбнулся. — Кайл, ох, Кайл!

В этот момент он чувствовал себя сильнее ее, но не обманывался. Эта власть на короткий момент, ее же власть абсолютна. Если она перестанет покровительствовать гаражу, он останется без работы. Одно ее слово шерифу, и он окажется в тюрьме по какому ей вздумается обвинению. Она это знала. Как же он ее ненавидел. И хотел. Да, он ее хотел. Он начал медленно овладевать ею, останавливался, потом снова продолжал, так же мучительно медленно. Кларисса стонала и пыталась приподнять бедра ему навстречу, но он опережал ее и отстранялся. И начинал снова, мучая ее и себя. На лбу выступил пот, и, хотя она молила, ругалась, угрожала и снова умоляла, он не входил в нее полностью.

Только когда они оба находились уже почти на грани безумия, он сделал резкое движение и проник в нее глубоко и мощно. Ее гортанный вскрик эхом отозвался в хижине. Она впилась ногтями ему в спину, царапая его до крови, но он не обращал на это ни малейшего внимания. Приятели в гараже давно привыкли к царапинам на его спине. Он добродушно посмеивался, когда они пытались грубовато подшучивать над ним. Скажи он, кто оставил на его спине эти следы, они бы сдохли от зависти. Но у Кайла хватало ума молчать.

Он двигался мощными толчками, погружаясь в нее до отказа. Южная принцесса распласталась на грязном комковатом матрасе в убогой жалкой лачуге и получала наслаждение от каждого мгновения. Она стонала, колотила его пятками по ягодицам, сжимала мускулами влагалища. Но он не спешил, медленно наращивая темп, заставляя ее испытывать один оргазм за другим, пока они не слились в один долгий, мучительный момент экстаза.

— Кайл! — вскрикнула она. Ее прекрасное, идеально подкрашенное лицо исказилось от наслаждения, помада с губ стерлась, холеное, породистое тело было залито его потом и местами измазано машинным маслом. — Кайл! — простонала она и выгнулась так резко, что они едва не свалились на пол.

Он ощущал приближение оргазма и содрогнулся, предупреждая ее. Она быстро взяла его лицо в ладони.

— Смотри на меня, — приказала она резко. Куда только подевалась южная певучесть. — Смотри на меня, негодяй! — взвизгнула она, совсем потеряв над собой контроль. — Я хочу видеть. Хочу прочитать в твоих глазах, когда это произойдет.

Кайл зарычал и попытался вырваться, но было уже поздно. Тело его взрывалось, оргазм рвал на части. Он вскрикнул, глаза внезапно стали обсидианового цвета, раскрасневшееся лицо совсем невинным, но искаженным наслаждением.

— Кларисса, — беспомощно прошептал он. Она засмеялась, все еще держа его лицо в ладонях. Господи, как же она его любит.

— Бедный мой Кайл, — сказала она нежно, когда он бессильно свалился на нее, истратив всю свою недюжинную силу.

Положив голову ей на плечо, Кайл судорожно дышал. Он едва не заплакал, когда она принялась ласково гладить его по влажным от пота волосам. Через несколько минут она столкнула его с себя.

— Проверь масло в машине до моего отъезда, — распорядилась она.

Кайл на мгновение закрыл глаза, потом снова открыл.

— Когда-нибудь, — бесстрастно заметил он, — я убью тебя, Кларисса.

Кларисса взглянула на него и улыбнулась.

— Если только я не убью тебя первой, — сказала она и провела рукой по его бедру. Он нахмурился, в глазах появилось беспомощное выражение, потому что тело немедленно прореагировало на ее прикосновение. Вскоре он уже мог лишь стонать от наслаждения и отчаяния.

Кларисса следила за ним, внешне торжествующая, но внутренне угнетенная. Ведь она точно так же не могла не коснуться его, как он не мог не отреагировать на ее прикосновение.

— Бедненький Кайл, — прошептала она, наклоняясь к нему и легко касаясь его губ своими губами. Рука ее трудилась вовсю, но она ястребиным взглядом следила, как темнеют его глаза. Он снова застонал и вздрогнул всем телом. — Бедняжка Кайл.

И бедняжка Кларисса.

Вольфганг Мюллер на мгновение притормозил машину у ворот концлагеря в Кобленце, дожидаясь пока два солдата поднимут шлагбаум. Он уезжал из этого Богом проклятого места в последний раз, хотя, разумеется, никто еще об этом не знает. Крысы бегут с тонущего корабля со скоростью, от которой в глазах рябит. Сегодня даже Геббельс с его искусным манипулированием прессой не мог скрыть горькой правды. Война почти окончена. И Вольфганг Мюллер собрался исчезнуть. Он давно позаботился о своем будущем, необходима лишь последняя страховка. Именно поэтому он направлялся в Берлин, а не на юг, в тихий прелестный Меерсбург, где его ждали жена и сыновья.

Вольфганг признавался себе, что напуган. Он послал своего адъютанта лейтенанта Хейнлиха вперед, дав ему задание забрать из архива СС все папки с документами, касающимися его, Вольфганга.

Этот последний страшный год Вольфганг никогда не забудет. Германия проиграла войну. Первого апреля немецкий флот ушел с полуострова Хел, а тринадцатого союзные войска взяли Вену.

Вольфганг перевел все свои деньги в драгоценности и через своих связных уже переправил большую часть на нейтральный латиноамериканский теплоход, который находится сейчас в Средиземном море на пути к Монако. Скоро Вольфганг будет очень богат, но пока нужно подстраховаться. Выжившие евреи устроят настоящую облаву, и Вольфганг как комендант концлагеря окажется в самом начале списка. Если бы только он не был так тяжело ранен и не был вынужден бросить летать! Он ненавидел тоскливое прозябание в лагере и очень тяжело переживал потерю славы и почета.

Вольфганг свернул на Кантштрассе и прибавил скорость. На улицах было пугающе пусто. Он на минутку заехал на Перлбергерштрассе, чтобы попрощаться с рыдающей любовницей, затем вернулся в машину и направился к Лейпцигерштрассе, где под землей находились секретные архивы СС. Вольфганг уверенно вошел в здание. Кольца на его руках, поддельный пропуск и естественная начальническая осанка позволили ему легко пройти мимо фанатичных часовых СС.

Подземный бункер напоминал плохо освещенную кроличью нору, битком набитую суетливыми, бледными, но весьма наблюдательными женщинами. Вольфганг направился прямиком в офис своего друга Карла Циммельманна.

— Вольф, дружище. Я и не знал, что ты в городе.

— А меня тут и нет, — заявил Вольфганг и сразу взял быка за рога: — Мне нужны документы по Кобленцу.

Карл несколько секунд молча не мигая смотрел прямо в глаза своему другу.

— Хочешь их уничтожить? — тихо спросил он. Вольфганг помедлил, потом кивнул. Если Карл ему не поможет, придется его убить. Так или иначе, он планировал возложить вину за пропавшие документы на Хейнлиха. Вряд ли убийство может что-либо прибавить к предательству.

— Разумеется, — сказал Карл без всякого осуждения в голосе. — Иди за мной.

Следуя за Циммельманном в глубь лабиринта, Вольфганг невольно задумался, а не обеспечил ли себе Карл такой же безопасный отход, как и он.

— Здесь. У тебя десять минут. — Карл открыл тяжелую стальную дверь, за которой находился ряд ящиков с папками.

Вольфганг кивнул.

— Спасибо. Ты как, с финансовой точки зрения… в порядке?

— Конечно. Это во имя старой дружбы.

Вольфганг хлопнул его по спине.

— Спасибо, старина.

Как только дверь закрылась, он принялся за работу, вываливая папки по концлагерю в большой железный бак для мусора. С мрачным удовольствием проследил, как с дымом улетучиваются улики против него, и улыбнулся. За спиной открылась дверь, и послышался предупреждающий кашель Карла.

— Еще несколько минут, — попросил Вольфганг не оборачиваясь. — Мой человек — Хейнлих сейчас в бункере на Тауентцинштрассе. Не можешь дать мне пару твоих полицейских?

— Хочешь сделать из него козла отпущения?

Вольфганг кивнул.

— Как только заберу у него документы, — подтвердил он. У работников СС хватало сообразительности не хранить все документы в одном месте. В том бункере их было меньше, но все равно они доказывали его причастность к нацистам.

— Я могу позвонить охраннику секции и попросить задержать его.

— Прекрасно. — Вольфганг помедлил, потом протянул руку. — Удачи тебе, Карл.

— И тебе тоже, дружище.

Машина все еще стояла перед зданием. День выдался мерзким, моросил унылый дождь. На Тауентцинштрассе его встретил Отто фон Штром, охранник секции, который сообщил ему дурные вести.

— Этот предатель Хейнлих сбежал, герр комендант. Его впустили в секцию лагерей по вашему письменному приказу, но, когда после звонка герра Циммельманна мы пошли взглянуть, его уже не было.

Вольфганг пришел в ярость, но с большим трудом сумел спокойно спросить:

— Что пропало?

Охранник явно ждал этого вопроса, сверился со списком и быстро сообщил требуемые сведения, для Вольфганга весьма неутешительные. Негодяй унес убийственные свидетельства не только против него, но и против других высокопоставленных офицеров.

— Понятно, — мрачно заметил он, садясь в машину. — Вы послали людей на поиски?

— Разумеется, герр комендант.

Вольфганг кивнул, но знал, что нет ни малейшей надежды. Отсалютовав охраннику, он повернулся к водителю.

— На вокзал, быстро.

Водитель кивнул и с понимающей улыбкой направил машину к центральному вокзалу. Сидящий на заднем сиденье Вольфганг кипел от ярости. Он недооценил Хейнлиха, а такое случалось с ним нечасто.

Вольфганг вышел у вокзала и сел в товарняк, перевозящий уголь. Они ехали через разгромленную сельскую местность. Он нервничал, вскакивая каждый раз, как поезд останавливался. Но постепенно местность стала более гористой. Они приближались к швейцарской границе, и Вольфганг начал успокаиваться. Вот только бы знать, где сейчас его подлый адъютант…

Из белого деревянного здания вырвалась радостно галдящая толпа юношей и девушек. Занятия кончились, летние каникулы! Кир Хакорт медленно шел по пыльной дорожке, размахивая связанными ремнем книгами, и старался припомнить, как проходил экзамен. Сдал он или нет? Он пожал плечами. Или да, или нет. Какой смысл зря волноваться?

— Эй, Хакорт, ты сегодня репетируешь? — Кир поднял глаза и увидел веснушчатую физиономию догнавшего его Билли Джонсона.

— Естественно, — сказал Кир. — И чтобы вы, уроды, мне пьесу не портили. Это должна быть современная трагедия, а вы готовы превратить ее в фарс!

Билли усмехнулся.

— Да будет тебе, Сесил, — Билл поднял руки, сдаваясь.

Это имя прилипло к Киру еще со времен его первой пьесы в школе, когда учительница назвала его Сесилом Б. Де Миллем… Но за прошедшие годы пьесы Кира стали главным мероприятием при сборе средств на церковь, принося денег больше, чем все лотки по продаже испеченных горожанами тортов и печенья и благотворительные распродажи вместе взятые. Однако клуб, созданный Киром, оставлял себе небольшую часть денег, чтобы его члены могли сходить в кино. Клубу ведь тоже надо жить.

Киру исполнилось семнадцать, и он вскружил уже не одну девичью головку. Он был чуть выше среднего роста с копной темных волос, с широко поставленными, обрамленными густыми ресницами глазами того самого цвета, какой бывает у волков. Он и двигался по-волчьи, свободно, слегка разболтанно, без малейших усилий. Одна из девиц назвала его «поэзией в движении», так что теперь девушки звали его просто Поэтом. Кир считал, что этим прозвищем он обязан его писательским и режиссерским попыткам, а не чисто физическим качествам.

Он подобрал прислоненный к дереву старый велосипед и поехал прочь, все время думая об экзаменах. Последние два года он чертовски много занимался, так что если сейчас провалится, это будет конец всем надеждам. Из предложенных мисс Риттер вариантов дальнейшего обучения он выбрал самый престижный, самый недоступный — Оксфордский университет. Там не учился еще ни один человек из Барманвилла.

Велосипед еще не остановился, а он уже, перекинув одну ногу через руль как циркач, спрыгнул у магазина, где работал часть дня.

— Привет, юноша. — Оскар Смит поднял голову от бухгалтерских книг, потом снова опустил, старательно сверяя колонки цифр, так как всегда безумно боялся, что кто-нибудь его надует.

— Мистер Смит, что мне делать?

— Надо принести несколько мешков муки из погреба и уложить на полки в задней части дома.

— Да, сэр. — Кир открыл дверь и спустился по шатким ступенькам.

В погребе было очень душно и влажно, и Кир одним раздраженным движением стянул через голову рубашку. Взвалив на спину тяжеленный мешок, он начал осторожно подниматься по ступенькам. Через полчаса, весь покрытый потом, он уже складывал мешки на полку.

Сидящая у окна и наблюдающая за ним Магда Смит облизала губы. Самое время. Все эти годы она смотрела, как юный помощник мужа превращается из двенадцатилетнего мальчика в мужчину. Подобно осторожному пауку, она ждала, внимательно следя за его развитием, — могла с точностью до миллиметра назвать ширину его груди и выпуклых бицепсов. С жадным торжеством она обнаружила, что на мускулистой груди начали расти волосы. Магда считала праздником тот день, когда пять долгих лет назад Кир Хакорт пришел в магазин в поисках работы. Ждать пришлось долго, но дело того стоило.

Магду начала бить дрожь. Он весь был засыпан мукой. Самое время ей себя побаловать чем-то особенным. Особенный — как раз то слово, которое больше всего подходит Киру. И не только из-за его внешности. Есть в нем что-то такое, аура что ли, сразу и не скажешь, отчего у нее по телу ползли мурашки. Женская интуиция подсказывала ей, что этот парнишка далеко пойдет. В отличие от Кира она не сомневалась, что он отлично сдал все экзамены и теперь отправится в Оксфорд или куда он там собирается.

С бьющимся сердцем она спустилась вниз.

— Оскар, отвлекись на несколько минут, — попросила она.

Дверь открылась, и в магазин вошел Джейк Гордон и принялся рыться в большой коробке, наполненной разномастными болтами и гвоздями.

— Зачем? — Оскар не сводил орлиного взгляда с Джейка.

— Мне нужно передвинуть мебель, милый.

— Чем могу тебе служить, Джейк? — спросил Оскар. Как раз в этот момент на пороге возник Кир. Он был весь мокрый и устало тер ладонью лоб.

— Дорогой, — снова вмешалась Магда, точно рассчитав время, — мне нужен помощник, чтобы передвинуть мебель.

— Ты ведь знаешь, я не могу уйти из магазина, — нетерпеливо прошипел Оскар, оглянулся и заметил Кира. — Уже закончил с мукой, сынок?

— Да, сэр.

— Тогда помоги миссис Смит передвинуть мебель.

Кир кивнул и пошел за торжествующей Магдой как невинный агнец на заклание. Магда зашла на кухню, повернулась и взглянула на парня, который неловко переминался с ноги на ногу.

— Ты, верно, после такой тяжелой работы пить хочешь, Кир? — мягко спросила она, подходя к холодильнику и доставая кувшин с ледяным лимонадом.

Кир с благодарностью взял стакан и сделал несколько хороших глотков, сразу избавившись от привкуса муки во рту. Магда проследила, как движется его кадык, и перевела дыхание. Она ждала слишком долго, так что получит удовольствие по полной программе.

— Значит, ты теперь один дома остался? — спросила она, медленно обмахивая рукой лицо. — Господи, как же жарко! — Она расстегнула две верхние пуговки на платье.

— Да, мэм.

— Я позавчера видела твоего отца. Не больно-то он хорошо выглядит.

Кир покачал головой.

— Эми была его любимицей. Когда она уехала в Висконсин, он почти перестал разговаривать. Без мамы стало совсем плохо. И он все еще тоскует по Пэмми. Она умерла во время Депрессии. Заболела, а денег на больницу у нас не оказалось. — Кир тогда еще и не родился, но он хорошо знал все эти грустные факты.

— Какой ужас, — заметила Магда с искренним сочувствием. — Жизнь — такая мерзость. Хорошо тебе или плохо, все в конечном счете сводится к деньгам. — Она посмотрела на Кира и улыбнулась. — Когда-нибудь у тебя будут деньги, Кир. Я знаю.

— Да? — неожиданно оживился он. — Вы вправду так думаете?

— Конечно, — совершенно серьезно подтвердила она, и Кир даже покраснел от удовольствия. — И что ты будешь делать с деньгами, когда они у тебя появятся?

Глаза юноши загорелись.

— Первым делом выкуплю закладную на ферму и найму работников в помощь отцу.

Магда протянула руку и дотронулась ладонью до щеки Кира.

— Ты милый мальчик, Кир Хакорт.

Кир покраснел, испытывая неловкость от прикосновения ее ладони, и переступил с ноги на ногу. Он затруднился бы сказать, огорчился он или обрадовался, когда Магда отошла и направилась к лестнице. Его глаза задержались на круглой попке, соблазнительно раскачивающейся при ходьбе. Он просто не мог оторвать от нее глаз. Магда кивнула в сторону свободной спальни.

— Мебель там.

Он кивнул.

— Да, мэм.

— Не хочешь сначала немного помыться? — Она вошла в маленькую ванную комнату и налила в раковину воды. — Ты, верно, совсем взмок. — Повернувшись, она направилась к двери, где протиснулась мимо него, коснувшись его при этом всем телом. Кир прошел к раковине, с удивлением обнаружив, что дрожит. Он намочил фланелевую тряпку и протер грудь. Соски показались ему больше и куда тверже, чем обычно.

Магда наблюдала за ним сквозь приоткрытую дверь и тяжело дышала. Она успела отскочить, когда он вышел. Быстренько провела его в крошечную, заставленную сломанной мебелью свободную спальню.

— Я здесь быстро все уберу, мэм, — пообещал Кир.

Он направился к ящику у окна и вытащил его на середину комнаты.

— Поставь его во дворе, где мусор, — приказала Магда, решив дать ему возможность сначала поработать: вдруг Оскар станет проверять, чем они все это время занимались. Когда Кир вернулся, Магда уже сняла платье. Он сразу же залился краской смущения. — Не обращай на меня внимания, — сказала она. — Так жарко, а я не хочу, чтобы платье все пропотело. — Она улыбнулась. — Да и эта старая комбинация закрывает не меньше платья, так ведь?

— Да, мэм, — сказал Кир с сомнением. Тонкая белая комбинация была столь прозрачной, что позволяла разглядеть контуры ее грудей, не стесненных лифчиком. У него зачесались ладони.

— И если ты никому не расскажешь, никто не узнает.

— Да, мэм.

— В этом городе сплетничают, потому что нечем заняться.

— Да, мэм, — послушно согласился Кир.

Магда быстро провела тряпкой по пыльному окну. Огляделась в поисках вдохновения, заметила кое-что и улыбнулась про себя. Встав на цыпочки, она постаралась дотянуться до кожаных уздечек, висящих на стене на гвоздях под самым потолком.

— Давайте я, — предложил Кир, подходя к ней. Он поднял руки, схватил уздечки и, прижавшись грудью к прохладной штукатурке, замер. Пальцы Магды коснулись его спины, одним пальцем она провела по углублению вдоль позвоночника.

— Знаешь, Кир, — тихо заметила она, — а ты здорово вырос, с тех пор как впервые пришел сюда.

— Да, мэм, — выдохнул он, уставившись в стену.

Она решительно повернула его лицом к себе.

— Дай мне хорошенько взглянуть на тебя. Гм…

С отсутствующим видом, будто не сознавая, что делает, она пробежала ладонями по его груди, медленно и лениво обвела пальцем один сосок. Глаза Кира расширились, когда он поймал взгляд зеленых кошачьих глаз. Возбуждение гнало в кровь адреналин.

— Ты станешь настоящим покорителем сердец, верно, Кир Хакорт? — приговаривала Магда, поднимая руки к кожаным ремням, за которые Кир все еще держался. Медные кольца были прочно закреплены на гвоздях.

— Никаких сердец я покорять не хочу, — пробормотал он. Причем его собственное сердце стучало так громко, что ему казалось, она услышит. Он немного испугался, но горел нетерпением. Это случится. Он не слишком хорошо знал, что значит это, но слышал, как мужчины в кабаке, смеясь и хлопая друг друга по спинам, делились впечатлениями от посещения борделя Мейзи, находившегося в Буффало. Теперь это произойдет с ним.

— И все равно будешь покорять, — сказала Магда, подходя к нему вплотную. Она прижалась к его груди, и соски ее показались ему сквозь тонкую ткань твердыми камушками. Кир с трудом проглотил слюну.

— Миссис Смит, — прохрипел он, словно прося о пощаде, но в то же время умоляя о продолжении.

— Гм? — проворковала Магда, наклоняясь и целуя его в губы.

Кир почувствовал, как ее язык пробежал по его зубам и как тесно ему стало в джинсах. Он застонал, глаза сначала расширились, потом закрылись, а поцелуй становился все более страстным. Магда медленно отстранилась, взглянула на его джинсы, и глаза ее радостно заблестели.

— Кир Хакорт! — сказала она с наигранным возмущением. Кир стал пунцовым и попробовал сбежать, но она опередила его. — Нет уж, этот номер не пройдет. — Она положила ладонь на его грудь. — Если бы мой муж узнал, что ты здесь делаешь, он бы тебя выпорол.

— Да, мэм, — смиренно согласился Кир. Она встала на цыпочки и начала привязывать его запястья к уздечкам с помощью сложных узлов. Это его так ошарашило, что он молча подчинился.

— Значит, не надо ему говорить. Правильно? — прошептала она, глядя в испуганные карие глаза и улыбаясь.

Окончательно запутавшись, он покачал головой.

— Да, мэм.

Привязав его руки над головой, Магда внезапно наклонила голову и поцеловала его под мышкой. От неожиданности Кир дернулся.

— Нравится, маленький поэт? — прошептала Магда, удивив его знанием прозвища.

Он молча кивнул.

— Следует говорить «да, мэм», Кир.

— Да, мэм.

Магда поцеловала его шею, потом двинулась по ключице, дальше вниз к соску прямо над бешено колотящимся сердцем. Кир вскинулся, попытался опустить руки, но они были крепко привязаны. Он вцепился пальцами в уздечки, ладони вспотели, пальцы скользили по влажной коже.

— Нравится, Кир?

— Да, мэм, — хрипло ответил он, облизывая пересохшие губы. Она снова встала на цыпочки, и их глаза оказались на одном уровне. Она медленно скользнула рукой вниз, к твердой выпуклости в его джинсах, и принялась растирать ее, причем с большой силой.

Кир закрыл глаза и застонал, ноги готовы были вот-вот подкоситься. Магда уже тяжело дышала. Она обожала девственников. Их реакция была всегда такой сильной и чистой. И Кир будет лучшим из всех, это она нутром чувствовала. Глядя, как искажается его красивое лицо, она радовалась его стонам, ликовала, когда его юное тело начало раскачиваться у стены в такт ее движениям.

— Тебе и это нравится, да, Кир?

— Да, мэм, — простонал он.

Быстро, не отводя взгляда от его лица, она стянула с него джинсы. Он замер. Магда улыбнулась.

— Не бойся, я не сделаю тебе больно, мой маленький поэт, — пообещала она. — Я научу тебя всему, что тебе понадобится в Оксфорде, где ты встретишься с этими английскими воображалами.

Она медленно поцеловала его грудь и опустилась на колени, чтобы поцеловать живот.

— Нравится, Кир? — спросила она, спускаясь ниже.

— О да, мэм, — простонал Кир. Его юное потное тело беспомощно дергалось, пока она со знанием дела ласкала его член, превратив свой рот в жаркое и влажное орудие пытки. Что-то ярко вспыхнуло у него перед глазами, и он задергался, пытаясь освободиться. Застонав, он выгнул спину и прислонился головой к стене.

Хоть рот ее был полон, Магда все же умудрилась улыбнуться. Она знала, что до конца еще далеко. Она его развяжет и начнет все сначала. Только на этот раз его эрекция не пропадет даром. Если он полагает, что она ему уже кое-что показала, а, судя по его стонам, он именно так и думает, то он жестоко ошибается.

Интересно, что с ним будет, когда она познакомит его со своим влагалищем. Ее внутренние мускулы сожмут его, доводя до полного безумия. Она будет держать его в себе своими длинными, сильными ногами и заставит поработать так, как он никогда не работал. Она уже сейчас слышит его стоны и видит, как искажается юное лицо в муках сильнейшего оргазма, после которого он будет рыдать как ребенок.

Кир, не ведающий, что его ждет, начал резко дергаться.

Когда приблизился поезд, Ориел Сомервилл вышла из-под навеса вокзала на яркое солнце. Одинокий канюк парил в лазурном небе. Станция сияла безукоризненной чистотой, с корзин свешивались цветы — алая герань, барвинок и белые колокольчики. Деревянное строение отлично смотрелось на фоне покрытых густой зеленью гор, увенчанных снежными шапками.

— Мы жутко опаздываем, — проговорил мрачный голос ей прямо в ухо. Ориел улыбнулась и повернулась к своей лучшей подруге Бетти Вустер, девушке из семьи английских аристократов.

— Подумаешь событие! Старая Ворона подаст тебя за это на обед? С подходящим соусом, разумеется.

Бетти усмехнулась.

— И со всеми положенными пр-р-риборами и… — начали девушки хором, подражая высокому голосу немки, — пр-р-равильно сложенными салфетками.

Обе расхохотались, закончив подражать учительнице по этикету, чем заставили начальника станции снисходительно улыбнуться. Каждый год молодые девушки приезжали в школу св. Иоанна для молодых леди, и ему казалось, что все они одинаковые. Попадались англичанки, гнусавыми голосами сокрушавшиеся по поводу отсутствия в Швейцарии лошадей, француженки с короткой стрижкой, идеальным макияжем, безукоризненным французским и высокомерием, обижавшим жителей городка, американки, всегда дружелюбные, откровенные и наивно хвастливые.

Хорошенькая американка, попросившая билет до Интерлейкена, была лучшей в помете этого года. При виде этой миниатюрной красотки с роскошными длинными пепельными волосами, широко расставленными голубыми глазами, подбородком эльфа и личиком в форме сердечка его внук впадал в прострацию и переставал работать.

Девушки сели в поезд и разместились на удобных деревянных сиденьях.

— Черт возьми, — проворчала Бетти, — почему мы все время опаздываем?

— Понятия не имею, — сказала Ориел, покачав головой. Ее протяжный южный выговор напомнил Бетти Скарлетт О'Хару.

Бетти вздохнула. Сама Бетти, мягко говоря, была полной. Ее короткие неуправляемые волосы торчали вокруг головы на манер колючей проволоки. Отличаясь прекрасными математическими способностями, она плохо воспринимала языки и была школьной жертвой. Все удивлялись, почему общая любимица Ориел Сомервилл выбрала Бетти себе в подруги. Бетти сначала решила, что Ориел просто издевается. Но через месяц их уже было не разлить водой, и смелые выходки Ориел принесли осчастливленной Бетти в течение года больше неприятностей, чем она имела за всю жизнь.

— Слушай, — сказала Бетти. — Ты поедешь со мной к нам на летние каникулы, ладно? Папа будет в Лондоне, он практически живет в Палате лордов, а мамочка наверняка опять подастся на Багамы. Так что хибара в нашем полном распоряжении. — Под хибарой подразумевался старинный особняк в семьдесят три комнаты в самом центре Бедфордшира.

— Хорошо, — согласилась Ориел. — Но сначала мне нужно съездить на пару недель домой. — Поезд тронулся, и Ориел весело помахала рукой сутулому начальнику станции.

Они проезжали мимо водопадов самой разной величины — от шириной в фут до тоненьких струек кристально чистой воды. Вдоль железной дороги стояли виллы с темными крышами и яркими стенами. Когда они поднялись еще выше, в горы, за окнами до самого горизонта потянулись луга. Повсюду росли пурпурные дикие орхидеи, незабудки, лютики и голубая горечавка.

— Нравится мне здесь, — сказала Ориел, разглядывая маленькое стадо коров с огромными колокольчиками на шеях.

— Который час, Ор? — нервно спросила Бетти. Ориел, не взглянув на часы, безразлично пожала плечами.

— Слишком поздно.

— Замечательно, — пробормотала Бетти. — Жаль, что у меня не такие стальные нервы, как у тебя.

— Секрет в том, что я кладу на это с прибором, — сообщила Ориел своей подруге, причем грубое выражение так изящно соскользнуло с ее прелестных розовых губ, что Бетти расхохоталась. Когда она смеялась, то напоминала икающую лошадь, но Ориел это не смущало. Бетти была такой простодушной. Мысли Ориел перекинулись на мать, ждущую ее дома, в Атланте, и она нахмурилась. Домой ей возвращаться не хотелось.

После крутого подъема поезд остановился у станции.

— Сейчас нам всыплют, — мрачно предсказала Бетти.

— Наверняка, — беспечно подтвердила Ориел и взяла Бетти за руку. — Ужасная парочка снова отличилась.

— Яволь, — заключила Бетти. — Это нам обойдется в пятьсот строчек. Нельзя исчезать во время прогулок.

— Причем по-французски.

— Нет, только не по-французски! — заныла Бетти.

Подходя к белому трехэтажному зданию, служащему им домом, школой и местом развлечений, девушки едва волочили ноги. Но директриса заметила их сразу же и величественно поманила пальцем. Девушки переглянулись, дружно вздохнули и неохотно приблизились. Фрау Рейнхарт наблюдала за их приближением с куда большей теплотой, чем они догадывались.

— Мисс Сомервилл. Мисс Вустер. Мы вас ждали.

— Мы изо всех сил старались, — храбро заявила Ориел. И Бетти с трудом удержалась от своего лошадиного ржания.

— Полагаю, мисс Сомервилл, в данных обстоятельствах вам стоит покинуть школу на несколько недель раньше.

Ориел слегка побледнела, но ничем иным не проявила своего удивления.

— Не думаю, мисс Рейнхарт, что здесь могут возникнуть трудности, — очень похоже передразнила она сухую манеру директрисы говорить.

— Макс отвезет вас и ваши вещи на станцию. Я говорила с вашей матерью, она вас ждет. — Мисс Рейнхарт отпустила их и долго глядела вслед. Потребуется сильный мужчина, чтобы покорить эту красотку. Мисс Рейнхарт даже ей немного завидовала.

— Ну и зануда, — заметила Бетти, подхватившая это американское словечко у подруги и несколько им злоупотребляющая.

— Да ладно. Девушку должны ведь хоть разок исключить из школы, как ты думаешь? — весело спросила Ориел, когда они вошли в свою комнату, и начала собирать вещи.

— Боюсь, мне такое не удастся. Разве что дадут пинка в Святой Катьке, — с несчастным видом призналась Бетти.

— Где?

— В колледже Святой Екатерины, в Оксфорде. Я собираюсь заняться там математикой. Я ведь тебе говорила, забыла?

— Мне бы тоже хотелось поехать в Оксфорд, — задумчиво проговорила Ориел. — Папа вполне может меня туда послать в качестве иностранной студентки. Господи, до чего же домой не хочется, — жалобно призналась она, прижимая к груди шерстяной свитер пастельного розового цвета.

Бетти взглянула на нее с любопытством.

— Что плохого дома?

Ориел передернула плечами.

— Да вообще-то ничего. Просто… душно как-то. Если не был в Джорджии, понять трудно. А хуже всего то, что отца все лето не будет.

— Каким бизнесом он занимается? — спросила Бетти, и Ориел хмыкнула.

— Сомервиллы из Атланты до бизнеса не опускаются. — Потом вздохнула. — Да нет, я не права. Во время войны папа работал здесь в качестве дипломата. Теперь создана международная комиссия по розыску бывших нацистов, так отец в ней работает. Он не может оставаться в стороне, предоставляя другим возможность бороться со злом. Считает своим долгом преследовать военных преступников. Денег и времени у него навалом, а больше делать нечего. Вот и…

Бетти вздохнула. Ее собственный отец проводит время, похрапывая в Палате лордов.

— Значит, мы будем вдвоем с мамочкой, мрачно подвела итог Ориел. — И каждый раз, когда я приезжаю домой, мне кажется, что там нечем дышать. Утренние сборища за кофе, коктейли вечером, вечеринки и обеды в ресторанах. Все те же люди, те же разговоры. Фу, — она театрально вздохнула, — при одной мысли дурно становится.

Бетти поежилась. Уж эти семьи!

— Дело в том, что я совсем не похожа на свою мать, — продолжила Ориел. — Она ведет двойную жизнь, вроде как мы с тобой надеваем разные блузки. Ей это почему-то идет. Могу поспорить, она ждет не дождется, когда папа опять уедет в Европу и тем самым даст ей возможность без помех встречаться со своим любовником.

Она закончила укладывать вещи, даже не заметив изумления Бетти.

— Любовником? — с трудом выговорила Бетти. — Ты хочешь сказать… настоящим… любовником? У нее есть мужчина на стороне? Не могу себе представить, чтобы моя мать вообще могла этим заниматься… с мужчиной. С любым мужчиной!

— Ну, я хорошо представляю, как моя мамочка занимается этим с Кайлом О'Салливаном, или О'Коннором, или как там его.

— Ты знаешь, с кем именно? — удивилась Бетти.

— Ага, — спокойно подтвердила Ориел. — У него гараж в Берфорде.

— И какой он? — с любопытством спросила Бетти. — Низенький и весь маслом перемазанный?

Ориел закрыла замки чемоданов и задумалась.

— Мне, конечно, неприятно это признавать, — вздохнув, сказала она, — но он просто потрясающий. — Лицо на мгновение исказилось. Бедный папа. — Ну, тут уж ничего не поделаешь, к сожалению. По крайней мере, она не пыталась соблазнить нашего дворецкого, — грубо прибавила она.

Глаза Бетти стали похожи на круглые блюдца, и Ориел не выдержала, закатилась хохотом, ловко уклонившись от брошенной в нее подушки. Битва на подушках закончилась при стуке в дверь. Макс пришел сказать, что пора ехать на станцию. Девушки печально переглянулись и пообещали друг другу встретиться сразу же, как Бетти сможет организовать поездку Ориел в Англию.

В Монако на легких волнах Средиземного моря покачивалась флотилия белоснежных яхт, над которыми летали чайки. Мачты с аккуратно свернутыми парусами вздымались в небо, на бортах золотом сверкали медные украшения. Высоко на холме стоял княжеский дворец. Ходили слухи о возможной женитьбе князя Ренье на американской кинозвезде Грейс Келли. Женщины уже осаждали бутики и парикмахерские в поисках краски для волос того же оттенка, что и у знаменитой актрисы. Входили в моду элегантные, холодные блондинки.

Уэйн Д'Арвилль медленно шел по набережной с брезгливым выражением на лице. Он ненавидел Монте-Карло летом. На дорогах сплошные пробки, на улицах толпы. Мостовые замусорены обертками от мороженого, в кафе под открытым небом столики постоянно заняты. Но, с другой стороны, это означало, что казино работают на полную мощность. Он хорошо себе представлял, сколько миллионов оседает сейчас в карманах его отца, владельца казино «Друа де Сеньор».

Вольфганг безмерно гордился своим казино. Там подавали прекрасные вина и самые изысканные блюда французской и итальянской кухни. Это было лучшее казино в городе, не считая, разумеется, знаменитого «Монте-Карло».

Уэйн легко пробирался сквозь толпу. Ему недавно исполнилось двадцать. Красивый, высокий, около двух метров, с волосами цвета осенних листьев, большими голубыми глазами и твердым подбородком, характерным для его расы, он имел вид человека, который знает, чего хочет, и непременно добьется своего. И он действительно это знал. Он хотел унаследовать все, что было у отца. Учился с таким остервенением, что получил место в Сорбонне. Ему было мало лишь интеллектуального превосходства, он работал над своим телом, пока не превратил его с помощью упражнений в отлаженную, мускулистую машину. Тем не менее, приближаясь сейчас к казино, чей готический фасад нисколько ему не нравился, он почувствовал знакомую внутреннюю слабость. Его это раздражало, ибо он знал ее причину, — ему все еще хотелось угодить отцу.

Он до сих пор помнил удовлетворение и гордость на лице отца, когда он получил степень бакалавра. Даже его мать, постаревшая, но все еще элегантная, ущипнула его за щеку рукой в белой перчатке и с гордостью улыбнулась ему. Ему тогда казалось, что он может летать. До следующего дня, когда Ганс победил в любительском соревновании водных лыжников. Гансу устроили по этому поводу вечеринку в лучшем зале гостиницы «Эрмитаж» и пригласили репортера из местной газеты, который взял у Ганса интервью и потом опубликовал его портрет на развороте. Мальчишке покупалось шампанское, хотя в его возрасте Уэйну пить не разрешалось. Гансу, думал Уэйн, толкая вертящуюся дверь, ведущую в роскошные помещения казино, нет ни в чем отказа.

Уэйн помедлил и огляделся, давая возможность раздражению улечься, спрятаться в привычное потайное место и сидеть там, подобно крысе в темном уголке.

В интерьере казино преобладал красный цвет. Люстры освещали зеленые площадки игорных столов, мебель красного дерева тускло поблескивала в искусственном освещении. В залах не было ни окон, ни часов. На большинстве игр, разумеется, казино шельмовало. Но время от времени Вольфганг позволял кому-нибудь очень крупно выиграть. Это было великолепной рекламой, после которой толпы идиотов ломились в казино. С легкостью, дающейся долгой практикой, Уэйн начал оглядывать лица. Он замечал домашних хозяек, проматывающих деньги, припасенные на мясо к воскресенью, в надежде выиграть и купить себе наряд от Шанель. Были там и профессиональные игроки, мужчины в помятых костюмах, чьи лица ничего не выражали. И, разумеется, туристы.

Уэйн медленно прошелся по залу, избегая официантов во фраках. Постоянный гул автоматов, изгнанных к дальней стене, звук крутящейся рулетки, клацанье костей, постукивание фишек — все сливалось в постоянный знакомый шум.

На него умышленно наткнулась официантка.

— Ох, простите, месье, — извинилась девушка, и ее загорелые щеки зарделись, когда она торчащими грудями коснулась его руки. Ей нравилось все в сыне владельца казино, начиная с его манеры носить костюм от Кардена до волос цвета осенней листвы. Она игриво надула губки. Уэйн улыбнулся, почувствовал реакцию в паху, но тут же велел себе выбросить похоть из головы. В данный момент у него имелись более важные дела. Он снова улыбнулся ей и вышел из зала.

Пройдя по узкому коридору, он вошел в офис менеджера. Эдуар де Лепи настороженно поднял голову. Завидев сына хозяина, он заметно расслабился, и Уэйн ощутил знакомую беспомощную ярость. Эдуар де Лепи, правая рука отца, быстро разобрался в расстановке сил в семье. Не Уэйн, а Ганс будет наследником Вольфганга, хотя вслух об этом никто не говорил. Перед Вольфгангом Эдуар пресмыкался, с Гансом вел себя осторожно и подобострастно. Старшего же сына хозяина он практически не замечал. Уэйн почувствовал, как пальцы сжимаются в кулаки от гнева, не имеющего выхода, а Эдуар тем временем просматривал какие-то бумаги.

— Уэйн, — сказал он вежливо, — чем могу быть полезен?

— Я ищу брата, — пояснил Уэйн. Его лицо оставалось бесстрастным, хотя он был готов убить подонка. Когда-нибудь, подумал он, я с превеликим наслаждением уволю это жалкое ничтожество и…

— Ганс на пляже. Тренируется. Готовится к школьным состязаниям по прыжкам с высоты.

Уэйн коротко кивнул и вышел. В один прекрасный день он станет тут хозяином. Ганс и все остальные будут делать то, что он скажет. Выйдя на улицу, Уэйн несколько раз глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. Он ненавидел шумных туристов. Ненавидел палящее солнце. Ненавидел брата, отца и эту собаку Лепи. Он ненавидел весь мир.

Уэйн подошел к двухместному «мазерати» бутылочного цвета, открыл дверцу и опустил верх. Когда он выехал на улицу Терразани, ведущую за город, дышать стало легче. Он знал, что найдет Ганса на берегу, — тот прыгает с утеса Святого Михаила. Прыжки в воду с высоты относились к последним достижениям его младшего брата. Уэйн ехал быстро, умело ведя машину по серпантину, шедшему вдоль берега. Отношение Уэйна к Гансу нельзя было назвать однозначным. Мальчишка его боготворил, что сильно огорчало Вольфганга, и Уэйн отдавал себе отчет, что в отношении брата, его соперника и врага, в нем борются самые противоречивые чувства. Как ни странно, он почти полюбил маленького Ганса, и это его порой беспокоило. Он не должен позволять себе такую слабость.

Завидев утес, Уэйн изо всех сил надавил на педаль газа. Скала была добрых сорок футов высотой, и, когда он остановил машину у поросших травой серебристых дюн, он заметил красное пятно на середине утеса, в котором узнал плавки брата. Не успев подумать, Уэйн нажал на клаксон, салютуя мальчику. Он разглядел, как поднялась в приветствии бледная рука. Он не стал махать в ответ. Но Ганс продолжал размахивать рукой со щенячьим упрямством, и Уэйн медленно, неохотно поднял руку и тоже помахал. Разозлившись на себя, он снял рубашку и туфли и пошел по пляжу в тень под скалой, на которую продолжал взбираться Ганс. Сюда доносились возбужденные голоса приятелей Ганса, стоящих на вершине утеса и готовых аплодировать новой попытке своего героя.

Уэйн никогда не пользовался популярностью в школе. Он лишь хотел быть первым и добивался этого, за что его обожали учителя и презирали сверстники. Парни, которых по глупости угораздило ввязаться с ним в драку, ходили потом с переломанными носами, а одному он даже сломал ребра. Он заработал себе репутацию громилы, хотя это было и не совсем справедливо. Если его никто не трогал, он ни с кем не связывался.

Уэйн отбросил неприятные воспоминания, заслышав высоко над собой голос брата. В сотне метров от берега покачивалась на волнах единственная рыбацкая лодка, и Уэйн, занятый своими мыслями, без особого интереса следил за одиноким рыбаком.

Ганс всегда хочет нравиться всем. Он любит бегать с приятелями по улицам, целовать девчонок и играть в шахматы с отцом. Короче, Ганс просто любит жизнь. Ганс стоял на краю утеса, смотрел вниз на спокойное море и не испытывал страха. Он думал об Уэйне, высоком, красивом, замечательном Уэйне, ждущем на берегу его прыжка, и улыбнулся, обнаружив отсутствие одного зуба. Помедлив, он вытянул руки и решил сделать сальто назад. Уэйн наверняка будет им гордиться. Если в субботу все пройдет хорошо, он завоюет еще один кубок, который подарит отцу, а тот поставит его в шкафчик со стеклянной дверцей, заказанный специально для этой цели.

Ганс прыгнул, уверенный в себе и своем месте в мире. Внизу Уэйн краем глаза заметил падающее тело и отвлекся от созерцания рыбачьей лодки. Через долю секунды он сообразил, что случилось что-то ужасное: тело падало под странным углом и вошло в воду не легко и беззвучно, а с громким всплеском. Через несколько томительных секунд стало очевидно, что Ганс не всплывет как обычно со смехом и радостными восклицаниями. Сердце Уэйна дернулось, во рту пересохло. Он сделал два шага вперед, готовясь броситься в море… и остановился. Он стоял так некоторое время, наблюдая за поверхностью, потом увидел бледные руки брата в волнах. Уэйн почувствовал, как сжалось все внутри, но остался стоять, не сводя глаз с колыхающихся на волнах бледных рук. Они напоминали белые крылья бабочки, такие беспомощные на лазурной поверхности моря. Уэйну казалось, что его ноги ушли в песок и он не может сделать ни шага.

Клод Риссо встал во весь рост в своей лодке и нахмурился.

— Черт, — пробормотал он, стаскивая через голову выцветшую голубую футболку и скидывая сандалии.

Клоду было всего семнадцать, но плавать он научился раньше, чем говорить. Через несколько секунд его стройное тело уже стрелой разрезало волны. Уэйн услышал далекий всплеск и с трудом отвел взгляд от рук брата. Теперь он видел в воде пловца, быстро удаляющегося от рыбачьей лодки в направлении берега.

За несколько минут Клод доплыл до безжизненного тела Ганса Мюллера, которого также звали Генри Д'Арвилль. По лицу Ганса стекала вода, и, когда Клод взял мальчика за подбородок, он показался ему холодным и липким. Клод потащил Ганса к берегу, где заметил мужчину с волосами медного цвета, который спокойно наблюдал, как тонет мальчик. В груди Клода клокотала ярость, когда он достиг берега и вытащил тело на песок. Упав на колени, он всмотрелся в лицо мальчика. Его глаза были открыты, но он не дышал. Клод стал делать ему искусственное дыхание, вспомнив прочитанную в приемной у дантиста брошюру.

Никакого результата. Он отчаянно давил на грудь мальчика, но не добился никакой реакции. Клода начало трясти. Он никогда еще так близко не сталкивался со смертью. Эти открытые голубые глаза, маленькое безжизненное тело… Слезы заливали ему глаза, он тяжело вздохнул и утер тыльной стороной ладони нос.

Кир сидел в лекционном зале св. Варфоломея, который еще любовно называли Ямой, уставившись на маленькую, но вполне приличную сцену. Он сразу решил, что понадобится дополнительное освещение.

— Ну как, сойдет? — раздался ленивый, скучающий голос.

Сосед Кира по комнате, Вивиан Майлз Крейн, старший сын графа Дорминстерского, сидел, забросив длинные ноги на спинку сиденья спереди. В свои двадцать лет он производил впечатление мечтательного, безнадежного романтика. Бессовестно богатый, очень талантливый, он жил бесцельно и бессмысленно, Кир даже втайне жалел его. Они подружились сразу, как только Кир вошел в комнату и обнаружил уже поселившегося там Вивиана, который мучился похмельем и умолял дать ему таблетку аспирина.

— А что поделать? Не Олд-Вик, разумеется, — ответил Кир, думая об Оливье и целой плеяде молодых английских талантов: Кортни, Финли и О'Туле.

Он мечтал посмотреть «Оглянись во гневе», пьесу модного теперь драматурга Осборна. Уже наступила эпоха «сердитых молодых людей», а Оксфорд все еще находился в довоенном времени.

— Проклятый янки, — нежно сказал Вив. — Мне почему-то кажется, что это, черт побери, будет лучший спектакль, какой старик-университет только видел.

— Потому что так оно и будет, — заявил Кир, откидываясь в неудобном кресле с насмешливо-хвастливой усмешкой на лице.

— Проклятый янки, — повторил Вив, потом лениво ухмыльнулся и сменил тактику. — Решил, кто будет играть главную роль? Кстати, напомни-ка, как ты собираешься назвать это гениальное творение?

— «Кейт против Пита», — сказал Кир, точно зная, что Вив не забыл, а просто хочет его подзавести. После двух лет пребывания в Англии он начал постигать качественно новую идею юмора. Он даже стал проникать в тонкости иронии. Может быть, в следующей пьесе…

— А, модернизируешь Шекспира. Не много ли на себя берешь? — насмешливо спросил Вив.

— Я же варвар, забыл? Завоеватель, захватчик этих священных залов.

— Проклятый янки.

— Вот именно. Почему, как ты думаешь, вы все, ушибленные драмой придурки, проголосовали и выбрали меня в режиссеры? Никому не известного первокурсника, у которого за спиной только одна постановка в Барманвилле?

— Потому что у нас поехала крыша, — ответил Вив, жалобно сморщив красивое лицо. — Мы все были здорово под газом, когда ты вылез со своей идейкой изуродовать «Укрощение строптивой», и решили, что это просто блеск. Тем более что тогда старина Флейки оставался не у дел.

— Малколм Флейкстоун, — совершенно серьезно объявил Кир, — настоящий идиот. Меня тут не было в прошлом году, когда он поставил своего «Фауста», но мне все еще приходится слышать о рецензиях, большинство из которых были написаны на стенах сортиров.

Вив начал хохотать.

— О Господи, жаль, что ты не видел. Массовое участие зрителей. Их всех вырвало одновременно, как по заказу.

— Здорово.

— Еще как. Но, мне кажется, ты сможешь его переплюнуть. Ты ведь на самом деле не собираешься назвать пьесу «Кейт против Пита»?

— Собираюсь.

— Проклятый янки.

— Во-первых, мне нужен художник по декорациям, осветители — их можно найти на инженерном факультете — промоутеры, костюмеры… Что же еще?

— Может, актеры? — обиженно спросил Вив, растягивая слова на манер английской аристократии, причем так искусно, что сам Оливье ему бы позавидовал. — Так как же насчет старушки Кейт? Здесь-то какие дела? Она-то хоть будет?

— Не совсем. Но не расстраивайся. — Кир задумчиво почесал ухо. — Я что-нибудь придумаю.

Секунду Вив оторопело смотрел на него, потом заметил смешинку в глазах американца. Он медленно расслабился и откинулся на спинку стула.

— Проклятый янки.

Шел уже шестой час, репетиция закончилась, и вся труппа вывалилась из здания. Их ждали свидания, встречи с друзьями, обсуждения животрепещущих событий и покуривание травки с передачей косячка из одних рук в другие до самого утра под бормотание радио. Таков был Оксфорд — либеральный, вечно молодой Оксфорд. Кир как всегда уходил последним, делая пометки в сценарии и получая удовольствие от того, что смог наконец смутные и неопределенные мысли воплотить в нечто реальное на сцене.

— Хороший получится спектакль.

При этих словах он резко поднял голову и с удовольствием остановил взгляд на прелестной девушке, стоящей на сцене. Без зрителей и роли Кейт, за которой можно спрятаться, она выглядела потерянной и уязвимой. Кир почувствовал, как кольнуло сердце.

— Спасибо, — коротко ответил он, складывая заметки и засовывая их в потрепанный кейс, купленный из вторых рук на блошином рынке.

— Слушай, я… я хочу извиниться за то, что ударила тебя. Мне не следовало распускать руки.

Кир поднял голову от кейса, куда засовывал бумаги, и посмотрел на нее сквозь упавшие на лоб волосы. Потом пожал плечами.

— Проехали, — коротко сказал он.

Ориел мрачно кивнула и пошла через сцену. Он не пытался облегчить ей задачу, да и с какой стати? На мгновение она почувствовала острое сожаление, что они такие непримиримые враги. Кир, взглянув на ее понурые плечи и опущенную голову, ощутил себя первоклассным негодяем.

— Послушай, почему бы нам не пойти к Брауну и что-нибудь пожевать? После этих каторжных трудов я умираю с голоду.

Ориел с надеждой обернулась на внезапно мягкий и ласковый голос и помимо воли расплылась в улыбке. Неужели она так изголодалась по доброму слову с его стороны? Похоже, так оно и есть, удрученно решила она.

— Ладно, пойдем. К тому же сегодня я раздавала удары, так что хочу есть еще больше, чем ты, — добавила она, не удержавшись.

Кир рассмеялся.

— Надо признать, ты предерзкая девчонка.

— А ты — сексуальная свинья, — быстро ответила Ориел. Нельзя сказать, чтобы она шутила, и Кир усмехнулся.

— Это все постановка виновата, — объяснил он. — Она тоже на меня действует. Я всегда перевоплощаюсь в героя любой пьесы, которую ставлю. Однажды ставил в Канзасе «Повесть о двух городах», так тем летом постоянно думал о самоубийстве.

— В Канзасе? Ты оттуда? — с интересом спросила Ориел, желая узнать о нем хоть что-нибудь.

— Ага.

Кир ненадолго оставил ее на улице, чтобы забежать к себе в комнату за деньгами. Вскоре он снова присоединился к ней. Было по-ноябрьски холодно, они быстро миновали военный мемориал и перешли на ту сторону, где коринфские колонны Музея Ашмола всегда напоминали Ориел о собственном доме. Пройдя вдоль колледжа Святого Креста, они медленно двинулись по Вудсток-роуд.

— Бетти говорит, что весной эта улица прекрасна, — нервно заговорила Ориел, чтобы прервать молчание, — потому что цветут все вишневые деревья.

— Вот как? — Кир как-то странно взглянул на нее.

— Ты здесь когда-нибудь был? — Она кивком показала на другую сторону улицы. — Там есть огромный магазин, где продают всякую ерунду.

— Ерунду?

— Слушай, прекрати. — Она расстроенно передернула плечами. — Я стараюсь быть вежливой.

— Знаю, — совершенно серьезно заявил Кир. — И это меня дико нервирует.

Они одновременно расхохотались, и это сразу сняло напряжение.

Они вошли в ресторан, все еще смеясь. Выбрали место у окна, заказали чай и занялись изучением меню.

— Мне бифштекс и пирог с почками, — попросила Ориел.

Кир с облегчением вздохнул, он с ужасом ждал, что она закажет омара. Ему не улыбалось остаток ночи мыть на кухне посуду, если не хватит денег заплатить по счету.

— Мне тоже. Так расскажи о себе, Скарлетт, — попросил он, когда официант отошел. — Этот акцент настоящий?

Ориел рассмеялась и кивнула.

— Боюсь, что да. Я родилась и выросла в Джорджии.

— А, атлантская красотка. Я так и подумал.

— А ты деревенщина из Канзаса?

— Точно.

Постепенно они разговорились, подробно поведав друг другу о том, где жили, учились, о родителях и друзьях. Казалось, что теперь, когда все барьеры исчезли, они не могут наговориться. Несколько недель они томились, не желая понять настоящей причины их антагонизма. Теперь шлюзы открылись, и они с энтузиазмом, свойственным молодости, старались наверстать упущенное. Она рассказывала, а он представлял себе ее жизнь в виде фильма на экране — лицемерие любящей матери, безволие отца. Он понимал, почему она решила сбежать от такой жизни и почему так привязалась к Бетти. Кир и сам полюбил Бетти и безмерно уважал ее.

В свою очередь, Ориел со слезами на глазах слушала его рассказ о тяжелой жизни отца и мучительной смерти матери. Она пришла в ужас, узнав, как умерла его старшая сестра. Сама она всегда была богатой и представления не имела, что такое может случиться и случается с людьми, у которых нет денег.

Они выпили бутылку красного вина. Когда они уходили, ресторан был почти полон. По дороге в колледж им встретились два мальчика в шортах до колен и серых пуловерах, кативших тачку с чучелом.

— Пенни для Гая, сэр? — попросил старший мальчик лет одиннадцати, протягивая кружку.

— Приятеля?

Кир взглянул на Ориел, но она пожала плечами.

— Да они янки, — сказал младший презрительно, когда Ориел спросила, о каком приятеле речь.

— Мы о Гае Фоксе, — объяснил он, показывая на соломенное чучело на тачке. — Пятое — ночь Гая Фокса.

— И на что вы собираете деньги? — поинтересовалась Ориел, доставая шиллинг из кармана джинсов.

— На фейерверк, конечно, — так же презрительно сообщил мальчишка.

— Конечно, — послушно повторил Кир, тоже доставая монетку. — И что сделал этот Гай Фокс? — спросил он, ожидая длинного повествования о подвигах легендарного героя.

— Он попытался подорвать парламент, — сказал тот, что поменьше, с явным удовольствием. — И короля Якова Первого… а может, Второго. Ну, какого-то из них.

— Мой папа очень жалеет, что ему это не удалось, — серьезно добавил старший, и Ориел закусила губу. Сдержать смех, однако, ей не удалось. — Спасибо, — сказал он, ухмыляясь как Чеширский кот, когда Кир бросил еще одну монетку в кружку.

— Уж эти мне британцы, — заметил Кир. — Ну как их не любить?

Они уже почти подошли к колледжу, довольно плохо освещенному в это время суток.

— Не зайдешь на чашку чая или еще чего-нибудь? — неловко спросил Кир, радуясь, что темнота скрывает его покрасневшие щеки, но еще больше радуясь тому, что Вив наверняка не явится до утра.

Разумеется, правила внутреннего распорядка не разрешали девушкам заходить в комнаты к парням и наоборот, но по ночам движение по корпусу было всегда довольно интенсивным, а любого студента, у которого хватило бы глупости доложить о нарушителях, очень скоро бы выжили из общежития. Оксфорд, вечно молодой и либеральный Оксфорд, предпочитал не замечать подобные вещи, если только, конечно, студентов не ловили на месте преступления.

Ориел жутко нервничала. Виновато огляделась вокруг, но, не заметив ничего подозрительного, быстро кивнула.

— Хорошо.

Уэйн больше всего в Париже любил Люксембургский парк. За спиной сквозь деревья виднелись готический фронтон Пантеона и Сорбонна, где он учился, но Уэйн уже давно не обращал внимания на архитектурные красоты Парижа. Шагая по траве, он стянул рубашку, сделал из шелкового шедевра Армани подушку и улегся на свежескошенную траву. Ветерок доносил до него запах цветущей липы, а издалека, со знаменитых Елисейских полей, слышался приглушенный рокот автомобильного движения.

Семестр вот-вот закончится, и он вернется в Монте-Карло. После гибели Ганса он с радостью покидал виллу, погруженную в мрачное отчаяние, и сбегал в Париж, где по иронии судьбы пользовался определенным почетом и уважением как человек, потерявший младшего брата. Сокурсники относились к нему с трогательным сочувствием, что Уэйну нравилось, хоть и вызывало некоторое болезненное отвращение. Вина грызла его, наполняя ночи кошмарами. Он наслаждался этой болью, как мазохист наслаждается, надавливая на больной зуб, а жалость профессоров, дающих ему по его просьбе дополнительные задания и при этом печально покачивающих головами, наполняла его извращенной гордостью.

Шел первый час, и несколько минут отдыха, непривычного для этого времени дня, внушали ему смутное беспокойство. Пробивающееся сквозь листву солнце грело кожу, жужжание пчел в липовых кронах навевало сон. Но он не мог позволить себе заснуть. Одно дело просыпаться в поту от собственного крика посредине ночи, когда никто не может тебя видеть, и совсем другое — в центре Парижа среди белого дня.

Две совсем молоденькие девушки, не больше шестнадцати, сидящие на скамейке, вытаращили глаза, когда он встал, пораженные его ростом. Они уже некоторое время следили за ним, хихикали и обменивались замечаниями, прикрыв рты ладошками. Когда он проходил мимо, они замолчали и благоговейно уставились на него. Уэйн улыбнулся им и с удовольствием заметил, что девчушки покраснели. Он вышел из парка через южные ворота, не обращая внимания на маленькие лодки, плавающие по озеру, пересек бульвар Сен-Мишель и направился к Сорбонне.

В первый год своей учебы в прославленном университете, где он занимался английским и экономикой, Уэйн проделал все положенные студенту вещи: посетил Версаль в грозу, прошелся по Лувру, гадая при этом, что из его сокровищ умудрились спереть коллеги его папаши. Он попробовал настоящий луковый суп в ресторанчике на улице со смешным названием — улица Кота-рыболова. Ел трюфели и форель, и видел знаменитых исполнительниц канкана в злачных местечках, когда-то любимых Тулуз-Лотреком. Иногда он ходил со спутницей, но никогда не приглашал одну и ту же женщину дважды. Он не ограничивал себя в сексе и уже завоевал репутацию пользователя. Он никогда не забывал тот случай с Ирмой, и, хотя теперь уже прекрасно понимал — отец был лишь смущен тем, что его застали во время полового акта, ему так и не удалось избавиться от ощущения, что секс в лучшем случае нечто совсем несущественное, а в худшем — постыдное. Поэтому все его сексуальные встречи были страстными и очень короткими. И он не всегда умел тактично избавиться от любовницы, в чем некоторые его сокурсницы вскоре убедились. Но, разумеется, это не останавливало женщин, пытающихся изменить его, — каждая надеялась, что ей удастся укротить сидящего в нем монстра.

Уэйн поднялся по древним ступенькам Сорбонны и вошел в зал с высоким потолком, на мгновение задержавшись у доски с объявлениями музыкального отделения. Жан-Поль Монтаж следил за ним, сузив глубоко посаженные зеленые глаза. Жан-Поль, сын посла в Турции, в детстве много ездил с родителями по разным странам, где кое-чему научился. Так, от арабов он узнал, что мужчина, не способный содержать женщину, не мужчина. А позволить, чтобы твою женщину соблазнил другой, и вовсе означает потерю лица. А если об этом узнают…

— Говорят, концерт Рахманинова будет великолепен, — сказал он тихо с хищной улыбкой на губах, принимая готовую к нападению стойку. Уэйн резко повернулся. Хватило секунды, чтобы прочесть ярость в глазах Жан-Поля и напряженность, с какой тот двигался. — Жаль, что ты его пропустишь.

Уэйн отступил на шаг, почуяв опасность. Но вроде он не сделал Жан-Полю ничего плохого, он его и не замечал-то никогда. Внезапно в мозгу что-то щелкнуло, и Уэйн вспомнил, что тот был бойфрендом его последней партнерши Жаклин де Поли. Она сказала Уэйну, что у них с Жан-Полем все кончено, но, вероятно, эта сучка соврала. Уэйн оценивающе посмотрел на Жан-Поля, и его губы изогнулись в издевательской ухмылке.

— И почему же я его пропущу? — холодно спросил он, впрочем уже зная ответ. Заведенного человека следует остерегаться. И кому это знать, как не ему, ведь он постоянно на взводе?

— Потому что ты загремишь в больницу, подонок. — Жан-Поль, тяжело дыша, выплевывал ругательства.

Лицо покраснело, ярость захлестывала его. С быстротой молнии Уэйн со страшной силой ударил его кулаком в живот. Француз согнулся пополам, завопил от боли и упал на колени. Уэйн посмотрел на опущенную черную голову, подумал, не заехать ли ему как следует в челюсть, но отказался от этой соблазнительной мысли. Меньше всего ему хотелось, чтобы его выгнали из университета.

— Убирайся из Парижа, жалкий ублюдок, — тихо произнес он, приподнимая голову Жан-Поля за волосы. Лицо несчастного было белым и потным, глаза потемнели от боли. — Потому что если ты не смоешься, — прошептал Уэйн почти с восторгом, — я тебя прикончу. — Он оттолкнул Жан-Поля с легкостью, с какой собака стряхивает крысу, и ушел, насвистывая отрывок из Рахманинова.

Ранним утром следующего дня он уже выехал из Парижа.

Из отеля «Конкордия» — трехэтажного каменного строения с арочными окнами и столетним флагом, развевающимся на парижском ветру, открывался великолепный вид на Эйфелеву башню. В отеле обычно останавливались люди, которых зачастую можно было найти в европейском справочнике «Кто есть кто».

Уэйн направлялся к «Конкордии», неся в кармане пиджака документ об окончании Сорбонны. Он сдал все экзамены, попав в два процента лучших студентов. Теперь оставалась только церемония окончания, на которой родители будут пить шампанское, разговаривать с лекторами и заезжими знаменитостями и с удовлетворением поглядывать на своих смущенных отпрысков.

Однако Уэйн знал, что ни Вольфганг, ни Марлен на официальную церемонию не явятся. Поэтому на душе у него было не так легко и беззаботно, как у большинства других выпускников, которые сейчас собирались в кафе «Чат» на шумную вечеринку. Это кафе с темными прокуренными залами, плохим красным вином, хриплой певичкой и сырыми стенами никогда не нравилось Уэйну. Но, следуя своему решению не портить ни с кем отношения, он частенько захаживал туда с группой из пяти-шести студентов, чтобы обсудить современную французскую политику, последнего художника, произведшего фурор, и, разумеется, подвиги Алена Делона и Роми Шнайдер.

Но сегодня у него была другая, очень важная цель.

Швейцар в красной с золотом ливрее распахнул перед ним двойную арочную дверь, одновременно уважительно поднеся руку к фуражке. Гостиницу часто навещали члены королевских семей, и никогда нельзя быть уверенным, что молодой человек в обычной одежде, входящий в отель, на самом деле не заморский принц. К тому же Уэйн, одетый в синий костюм, держался по-королевски. Его появление в холле с высоким, разрисованным потолком, где за конторкой красного дерева сидело несколько служащих, заставило по меньшей мере шестерых женщин повернуть головы в его сторону.

Хрустальные люстры освещали круглый холл, на полу лежал восточный ковер XVIII века. По углам разместились юкки, а в подвешенных корзинах — орхидеи и другие цветы, наполнявшие воздух своим ароматом. Пробили старинные часы. Он быстро направился к конторке, где хорошенькая блондинка поспешно выпрямила спину и выпятила грудь, обтянутую бледно-голубой формой. Но за несколько футов до конторки Уэйн помедлил, заметив что-то золотистое в телефонной будке, находящейся в углу холла. То была старинная будка из тика, закрытая, с единственным окном на уровне лица, чтобы видеть, занята она или нет. Уэйн изменил направление и остановил взгляд на женщине в будке. Ее длинные волосы отливали золотом, она держала трубку и смеялась. У нее был высокий лоб, аристократический нос и манеры представительницы высшего класса, чему способствовал костюм от Балмена. Ни секунды не колеблясь, он открыл дверь будки и зашел. Она не успела обернуться, как он уже закрыл дверь, забрал у нее телефонную трубку и положил на рычаг, оборвав звучавший в трубке молодой женский голос. Блондинка сделала попытку повернуться. Но будка была слишком маленькой и тесной для двоих, к тому же руки Уэйна держали ее, заставляя смотреть в стену. Затем они скользнули ей на плечи, потом коснулись пышной груди и остановились на плоском животе.

Блондинка ахнула, ее голова откинулась назад ему на грудь, волосы рассыпались по его плечам, обтянутым пиджаком от Кардена. Он медленно наклонился и поцеловал ее за ухом.

— Туанетта, откуда ты знаешь, что я не какой-нибудь похотливый коридорный? — прошептал он, опуская руку и подтягивая юбку вверх, на бедра. В жаркую погоду она не носила колготок. Его пальцы начали медленно, круговыми движениями ласкать мягкую кожу.

Антуанетта Монтиньи, старшая дочь графа де Монтиньи, главы одной из старейших семей Нормандии, самодовольно улыбнулась.

— А я и не знаю, — промурлыкала она, задыхаясь, потому что его пальцы уже заползли под трусики персикового цвета и начали ласкать пушистый кустик. — И вообще, здесь все коридорные очень даже ничего.

Уэйн улыбнулся, но глаза оставались мрачными, и он больно укусил ее за ухо. Он встретил Туанетту на вечеринке в доме одной из самых богатых пар Франции. Он быстро проконсультировался с приятелем и узнал, кто такая та прелестная блондинка, которая безбожно флиртует с официантом, разносящим вино. Туанетта Монтиньи, наследница миллионов, имеющая титул и безупречное происхождение, как нельзя лучше подходила ему в жены.

Выбранная им тактика заключалась в том, что он наблюдал за ней, не сводил с нее глаз, а когда они встречались взглядами, иронично улыбался и отворачивался. Он так и не подошел к ней почти до самого конца вечеринки, хотя она явно ждала этого, насмешливо наблюдая, как он танцует со второй по красоте девушкой в комнате — парижской моделью, дочерью итальянского графа. Но Уэйн удивил ее, поразил до глубины души тем, что и ушел с итальянкой, даже не взглянув в ее сторону. Во второй раз они встретились на открытии галереи, и Туанетта взяла дело в свои руки. Она затащила его в свою машину и заехала в узенькую, пустынную улочку, где они предались бурной любви, которой не помешала даже теснота. Уэйн давно понял, что французы далеко не такие романтики, какими кажутся остальному миру. В постели у Туанетты перебывало несчетное число мужчин, но, если речь шла о замужестве, в расчет принимались совсем другие соображения. Когда во время охоты в долине Нуар он познакомился с ее отцом, тот отнесся к нему так пренебрежительно, что у Уэйна даже голова заболела. Ему ясно дали понять, что, хоть он и вполне презентабелен, а его семья достаточно богата, в смысле родословной он оставляет желать много лучшего. Семейная история Д'Арвиллей была довольно туманной, если не сказать больше, а американские иммигранты, вернувшиеся в Монте-Карло после войны, в родственники не годились. Именно поэтому Уэйн так старался угождать ненасытной Туанетте. Он нашел самое чувствительное ее место и начал с силой его поглаживать. Мужчина, ожидающий, когда освободится телефон, взглянул на них, заговорщически улыбнулся и отошел к другой будке.

Закрыв глаза, Туанетта самозабвенно предавалась наслаждению. Ее голова едва доставала ему до плеча, хотя на ней были туфли на огромных каблуках. Ей нравились высокие мужчины, ей нравились красивые мужчины, а больше всего ей нравились мужчины, умеющие доставить удовольствие.

Будучи от природы неглупой и отнюдь не романтической складки, что мешало некоторым ее приятельницам поумнее, Туанетта сразу сообразила, что нужно Уэйну. Ее титул, ее положение в обществе и все преимущества, которые может дать женитьба на Монтиньи. Она была на четыре года его старше и хорошо понимала, что для получения ежемесячных чеков от отца ей придется скоро выйти замуж и родить наследника. И в этом смысле Уэйн, прекрасно развитый физически, с непонятным происхождением и несложной сексуальной техникой вполне годился. Ей нравилась перспектива стать владелицей казино и заиметь мужа, которого каждая баба желает затащить в койку. И скорее всего ей это удастся. У нее хватало ума не ждать от него верности, но было в нем что-то холодное и опасное, что настораживало Туанетту, выделяя его из толпы обычных плейбоев, с которыми она привыкла делить постель.

Когда ее тело судорожно забилось в оргазме, она улыбнулась, вздохнула и поправила одежду. Через минуту ее дыхание восстановилось и температура тела пришла в норму.

— Очень даже ничего, — пробормотала она, наконец повернувшись, чтобы взглянуть на него насмешливыми серыми глазами. Привстав на цыпочки, она поцеловала его, и он почувствовал отвращение при мысли о том, скольким мужчинам она говорила эти слова.

Они пошли в ресторан «Шевалье» и заказали цыпленка, язык, рулет из говядины и ромовую бабу. Уэйн пил и ел без всякого удовольствия, но радовался, что все идет по плану.

Старушка прожила в Сан-Франциско всю жизнь, но за те семьдесят два года, которые она ходила по этим холмам, они не стали менее крутыми. Все те же девяносто градусов, да еще эта корзина с жестянками кошачьей еды до невозможности оттянула ей руки.

— Здравствуйте, миссис Добсон. Тепло сегодня, не находите? — Голос, заставивший ее остановиться, был мягким и добрым.

Она повернулась лицом к солнцу и увидела нимб над головой молодого человека, который светящее сзади солнце сотворило из его рыжих волос. Она моргнула, молодой человек повернулся, и она разглядела его лицо.

— Ба, да это же молодой Себастьян. Боюсь, я немножко запыхалась.

— Давайте вашу корзину. Нам по пути.

Он шел совсем в другую сторону, но ее старое морщинистое лицо было потным, а легкие пряди седых волос прилипли к покрасневшему лбу. Он удивленно посмотрел на корзинку, оказавшуюся на редкость тяжелой, потом заметил все эти банки с кошачьей едой, и его охватило такое глубокое сочувствие, что он отбросил прочь сожаление. Он собирался посетить центр реабилитации.

— Как сегодня дела в школе? — спросила Инид Добсон, опираясь о стену, чтобы лучше держаться на ногах, когда они свернули на Питман-стрит с ее старыми, но сохранившими былую элегантность жилыми домами. Когда она была девушкой, жить в этом районе считалось престижным. Да, то были славные денечки, подумала Инид, глядя на высокие, трехэтажные дома канареечного цвета с кружевными занавесками на окнах.

— Я только что закончил колледж, — прервал ее мысли Себастьян, перекладывая корзину в другую руку и беря ее под руку галантным старомодным жестом, что заставило почтенную миссис Добсон покраснеть как школьницу и игриво взглянуть на него выцветшими голубыми глазками.

Ах, уж эти теперешние молодые люди! Себастьян был среднего роста, но все равно возвышался над маленькой старушкой, которая на мгновение в мыслях перенеслась в довоенные дни, когда они танцевали вальс, а не раскачивались на месте, как нынешняя молодежь, и когда большинство молодых людей были такими, как этот парнишка. В те годы было проще простого отличить девушку от парня.

— Закончил, да? — повторила она, качая головой. — Жаль, что мне не пришлось учиться в колледже. Но… в мое время девушки не учились в колледжах. А потом началась война, и мы все пошли работать на заводы… — Ее голос немного дрожал от старости, но в нем чувствовался характер.

Себастьян покачал головой, искренне сочувствуя ей. Чтобы отвлечь от печальных мыслей, он решил ее мягко поддразнить.

— И что бы вы хотели изучать, миссис Добсон? Готов поспорить, поэзию. Например, все эти замечательные подвиги сумасшедшего, порочного и опасного лорда Байрона?

Инид засмеялась, и смех ее неожиданно прозвучал так молодо и беззаботно, что несколько прохожих с любопытством повернули головы в сторону странной пары — маленькой, сгорбленной старушки и молодого красивого парня с волосами цвета английских каштанов и влажными карими глазами.

— Ах, это было бы замечательно. Бедная леди Каролина Лэм. Знаешь, ведь она умерла от разбитого сердца. Мне кажется, сегодня никто на это не способен. И еще Теннисона, разумеется, — я всегда обожала «Королеву Марию». Ты английским занимался?

Себастьян по-мальчишески усмехнулся, продемонстрировав ровный ряд белых зубов, и покачал головой.

— Нет. Психологией. Осенью начну работать в психиатрической интернатуре при больнице.

— А, — произнесла Инид. Она не доверяла этой новомодной науке. Ей казалось, что люди должны держать свои проблемы при себе, так было всегда. Ей становилось жутко при мысли, что можно пойти и поведать свои самые сокровенные тайны совершенно незнакомому человеку. — Ну… — Она попыталась сказать что-нибудь приятное, потому что Себастьян Тил, когда-то добрый, вежливый маленький мальчик, вырос на ее глазах, а ей не хотелось быть неприветливой с человеком, который однажды спас ее Пушка из-под колес молочного фургона. — Уверена, ты прекрасно учился. Значит, мне следует теперь говорить тебе «доктор»?

Себастьян, который ясно читал ее мысли, засмеялся.

— Пока еще рановато. Мне еще пять лет учиться. И одновременно я должен три года подвергаться психоанализу.

— В самом деле? А зачем?

— Медицинская комиссия должна убедиться, что я подхожу по всем статьям. Ведь не могу же я помогать людям, если сам слегка не в себе?

— Да брось ты! — Старушка игриво шлепнула его по руке и вздохнула. — Ну вот, наконец-то. Я совсем вымоталась.

Ее дом стоял в конце улицы. Ей пришлось разочек передохнуть, прежде чем она осилила пять ступенек, ведущих к двери. Огромных размеров черно-белый кот скатился по ступенькам и стал тереться об его ноги.

— Привет, Пушок! Все еще гоняешься за молочными фургонами? — Он легонько погладил кота, отчего тот немедленно пришел в экстаз. Он издал громкое мурлыканье, напомнившее Себастьяну звук работающей газонокосилки, и сузил зеленые глаза в щелочки. Сообразив, что от него требуется, Себастьян начал чесать коту живот, и газонокосилка прибавила оборотов.

— Ох уж этот кот! — сказала Инид с наигранным возмущением. — Он меня до могилы доведет.

Умение Себастьяна находить общий язык с животными удивляло многих. Злые собаки, даже тренированные для охраны, подчинялись ему сразу же. Еще мальчишкой он каждую неделю притаскивал домой какое-нибудь животное из тех, что во множестве водились в его родной Калифорнии, включая большую жабу, которой машиной раздробило заднюю ногу. Он назвал ее Гарри и, к большому неудовольствию матери, нянчился с ней шесть лет, пока та не умерла от старости. Он был единственным в классе, кто научился ловить мух голыми руками, но после кончины Гарри эти его способности оказались невостребованными.

Но лучше всего Себастьян умел ладить с людьми. Он всегда больше слушал, чем говорил, и с детства хорошо умел разбираться в человеческих характерах. Его собственная врожденная чувствительность со временем развилась в умение разглядеть, что скрывается под маской, которую люди привычно носят. Еще мальчиком Себастьян приносил домой не синяки и ссадины после драки, а записку от учителя с похвалой за то, что он уладил ссору, помог избежать драки, а порой и превратил заклятых врагов в неразлучных друзей.

Хоть он и ровно учился по всем предметам, его с раннего возраста больше интересовали гуманитарные науки, что сильно огорчало отца. В четырнадцать лет он начал изучать социологию и увлекся ею, к удивлению многих своих приятелей, которым этот предмет казался скучным. С разрешения польщенного учителя он год назад взялся за психологию и в шестнадцать лет блестяще сдал экзамен по этому предмету. Но не его успехи в учебе, не его привлекательная внешность и чувство юмора привлекали к нему людей десятками. Он вряд ли мог пересчитать всех своих друзей. Было в нем что-то такое, на что люди реагировали сознательно и неосознанно. Всех раненых душ влекло к нему как магнитом. Его тихий голос, мягкий взгляд, умение слушать, острый ум и полное отсутствие чувства превосходства делали его не по возрасту идеальным отцом-исповедником.

Когда ему было пятнадцать, Артур Уайт признался, что пристрастился к бутылке, прекрасно зная, что Себастьян не предаст его и не будет презирать. Его ожидания полностью оправдались. Себастьян не стал советоваться с учителями или родителями, а обложился литературой по борьбе с алкоголизмом и разработал для приятеля схему освобождения от пагубного пристрастия. Он все время находился рядом, проводил в его доме выходные под предлогом совместных занятий, чтобы Артур не сорвался. Через два года, когда Артур уже обрел способность более реально смотреть на вещи, он убедил его признаться родителям и вступить в группу анонимных алкоголиков. Были и другие случаи. Мальчишки и девчонки обращались к нему с проблемами, которые мучают подростков во всем мире.

Забеременев, Сью Энн Хайнес обратилась к нему, хотя и была на год старше и почти его не знала. Он пошел вместе с ней в больницу, держал ее руку, пока она говорила с доктором, обсудил с ней все возможные варианты и вместе с ней пошел к ее родителям.

Иногда его мать задумывалась, был ли он на самом деле когда-нибудь ребенком. Его необычные умственные способности проявились с самого раннего детства. В двенадцать лет он прошел тест на интеллект, получив высочайшие оценки, после чего двери всех университетов были для него открыты. Но он остался дома, учился в местном колледже, успев за два года пройти то, на что другим требовалось четыре. При этом он начисто был лишен тщеславия.

Теперь он выпрямился, взял кота, с обожанием лизавшего его руку, и вместе с корзинкой внес его в дом.

— Ты ведь выпьешь стакан лимонада, правда? — спросила Инид, надеясь что ее голос не выдает желания задержать его подольше.

С тех пор как погиб на фронте муж, Инид чувствовала себя такой одинокой, что иногда разговаривала с котом. При этом она сама себе казалась старой дурочкой, но Пушок никогда не возражал.

Он сразу расслышал мольбу в ее голосе и кивнул.

— С удовольствием, — сказал он и, понимая, что старой женщине не придется по душе жалость, мудро добавил: — От этого солнца у меня дикая жажда.

Дом был заполнен безделушками, дешевой керамикой, картинками с осенними английскими пейзажами, купленными в ближайшем магазине, и диванами, покрытыми выцветшими ситцевыми чехлами. Она жила только на первом этаже, выше ей взбираться было трудно. Весело болтая, она провела его на кухню, где он помог ей разгрузить корзинку. Она налила ему стакан ледяного лимонада, и он сел, оглядывая кухню и высматривая, не требует ли что починки. Он полагал, что просидеть ему придется не менее трех часов. Краска на стенах облупилась, окна покрылись грязью, отчего в кухне было темно и мрачно. Он приготовит ей что-нибудь легкое на обед. Большинство одиноких стариков ленятся себе готовить, он знал это по опыту работы в доме для престарелых.

— Почему бы вам не сдать два верхних этажа, миссис Добсон? — спросил он.

Она сначала удивилась, потом встревожилась.

— Ох, нет. Я не могу. Я что хочу сказать… там, наверху, такой беспорядок.

Себастьян отпил глоток, понимая, что должен действовать крайне осторожно. Она ведь представляет себе жильцов, которые будут устраивать полуночные вечеринки, и уже дрожит при мысли о возможных жалобах соседей, собаках, которые разорвут ее Пушка, шумных ребятишках. Она так давно живет одна, что самая мысль о постоянном пребывании в доме людей пугает ее.

— Я подумал, что вы могли бы сдать верх каким-нибудь пенсионерам, мужу и жене. Вот, например, миссис и мистер Петтит. Он проработал сорок шесть лет в садоводческой компании и жил в одном из домов, принадлежавших ей. Платил всего пять долларов в месяц, но они вырастили шестерых детей, которые все разлетелись кто куда, так что денег на покупку собственного дома у них не осталось. Теперь он ушел на пенсию, и им с женой приходится жить в однокомнатной квартирке при приюте просто потому, что домовладельцы не желают сдавать жилье старикам.

По мере того как он рассказывал, лицо Инид становилось все сердитее, и в конце концов она раздраженно стукнула кулаком по столу.

— Это ужасно. Кошмар какой-то! Не знаю, куда движется эта страна. Вот испанцы… они не бросают своих стариков. Бедняжки. Ты говоришь, одна комната?

Себастьян кивнул.

— Им хочется иметь свое жилье. Они могли бы платить двадцать долларов в месяц…

— Это слишком много! — перебила его раскрасневшаяся от возмущения Инид, глаза ее метали искры. — Я ведь не пользуюсь этими комнатами.

— К тому же миссис Петтит чувствует себя очень одинокой, когда ее муж уходит работать в приют. Он человек гордый, а святому отцу нужна помощь. А у вас же тут так много места, вполне можно бы поселить еще бедного мистера Крокета. Знаете, он вдовец…

— Из Оксфорда в Голливуд, — задумчиво заметила Ориел, обращаясь к мужу, сидящему за рулем подержанного олдсмобиля, направляющегося в Беверли-Хиллз, местечко, которое в последнее время становилось все более популярным среди самых знаменитых звезд Голливуда. — Разве можно себе представить более резкую смену культур? — спросила она, оглядывая пустыню, которая все еще окружала строящийся город.

— Угу, — признал Кир, включая третью скорость.

Всего два месяца назад они оставили Оксфорд и оказались под палящим солнцем Голливуда. За это время они успели наслушаться сплетен Хедды Хоппер и привыкнуть к постоянно упоминаемым в разговорах именах таких знаменитостей, как Богарт, Тони Кертис, Ким Новак и, разумеется, Грейс Келли.

— Как во сне, — прошептала Ориел, все еще восторженно реагирующая на этот город, и вытянула шею, заметив проезжающий мимо «кадиллак». — Слушай, там не Одри Хэпберн на заднем сиденье? Ты видел?

Ее возбужденный голос заставил его с улыбкой взглянуть в зеркало заднего вида. Однако он успел увидеть лишь хвостовые огни удаляющегося роскошного лимузина.

— Вполне вероятно.

Ориел игриво толкнула его локтем в бок.

— Не дури мне голову, Кир Хакорт, — заметила она. — Ты так же очумел, как и я.

— Очумел? Ну и жаргон у тебя, Скарлетт, — сквозь зубы процедил Кир, делая вид, что стряхивает пепел с воображаемой сигары.

Ориел весело рассмеялась.

Последние два года в Оксфорде были настоящей идиллией. Они нашли маленькую квартирку на Мэгпай-роуд, прямо в центре города. По сути, это был перестроенный чердак в высоком, узком доме, с шумным водопроводом и ненадежной канализацией. Кир по вечерам работал официантом в кафе, а Ориел играла небольшие роли в оксфордском театре, что позволяло оплачивать часть квартплаты. Ей это нравилось, но актрисой она становиться не собиралась. Они упорно учились, а Кир одновременно пытался наладить контакты с английским кинобизнесом. Во время каникул они путешествовали по Англии, ездили в гости к своим друзьям по колледжу, где бесстыдно жили за их счет, поскольку еле сводили концы с концами.

Единственно, что мучило Ориел все это время, был ее разрыв с семьей. Она ужасно скучала по отцу и несколько раз разговаривала с ним по телефону. Она знала, отец звонил из офиса, чтобы не сердить Клариссу. Сначала Ориел боялась, что он станет ее осуждать, но Дункан первым делом спросил, любит ли она своего мужа.

Поскольку в тот самый момент Кир стоял рядом, обняв ее за талию, она ответила так убедительно, что вполне удовлетворила Дункана, находящегося за тысячи миль от нее. Теперь он звонил регулярно, и Ориел постепенно смирилась с ситуацией. О матери она ничего не знала. Та сразу же перестала посылать деньги, но они, разумеется, этого ожидали, и в первые несколько месяцев Кир беспокоился, сумеет ли его молодая жена, привыкшая к роскошной жизни, приспособиться к относительной нищете. Он беспокоился напрасно. Ссорились они крайне редко и после каждой ссоры занимались любовью с повышенным энтузиазмом на своей скрипучей кровати, где они мерзли зимой и жарились летом. Но, несмотря ни на что, они были счастливы. Им даже не хотелось уезжать. Но Голливуд был мечтой Кира, а Ориел быстро поняла, что пустая болтовня насчет того, что жена должна быть рядом с мужем и в горе и в радости, оказалась вовсе не болтовней.

— Как ты думаешь, мы сегодня чего-нибудь добились? — спросил Кир, прервав ее мысли, и она нахмурилась, вспоминая интервью с Говардом Шусмитом, директором студии «Пума».

— Не уверена, — призналась она. — Мне показалось, что он заинтересовался, но…

— Но? — Он оторвал взгляд от дороги и посмотрел на нее.

— Не знаю. В этом проклятом городе тысячи парней рвутся в режиссеры. И у всех столько же, а может, и больше опыта, чем у тебя, милый. Мне показалось, ты ему понравился, но сомневаюсь, что можно быть таким сердечным и дружелюбным и в то же время успешно руководить студией. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

Кир понимал. Говард Шусмит был местечковым евреем, добившимся относительного успеха. Студия была маленькой, но независимой, и приносила небольшой, но постоянный доход. Говард Шусмит не смог бы достичь всего этого к сорока годам, если на самом деле был таким, каким хотел казаться. Им потребовалось две недели, чтобы добраться до него, пробиваясь сквозь заслон из секретарш, помощников и различных посредников. Кир пытался продать написанный им сценарий. Наконец вчера позвонила секретарша и назначила встречу. Трубку сняла Ориел, и, хорошо зная своего босса, секретарша предупредила, что на встречу они должны явиться вместе. Ориел оторопела, но быстро согласилась. Какая разница, в конце концов? У человека, добившегося успеха в Голливуде, могут быть свои причуды.

Кир надел свой единственный приличный костюм, а Ориел — лучшее платье, которое в свое время привезла в Оксфорд. Хоть оно несколько устарело, но было из настоящего шелка красивого синего цвета. Она сделала высокую прическу, к которой как нельзя лучше подходили длинные жемчужные серьги, и сама выглядела как кинозвезда.

Они решили произвести хорошее впечатление и приехали заранее. Им пришлось прождать полчаса, прежде чем их провели в большой офис. В комнате пахло дешевым табаком, а стены украшали афиши фильмов, выпущенных студией, как правило второй категории и с второстепенными актерами. Правда, большинство этих второстепенных актеров далеко пошли и теперь обеспечивали хорошие кассовые сборы, так что репутация студии была отменной.

В Говарде Шусмите, как и в его офисе, смешался класс с признаками человека из низов. Костюм дорогой, но помятый и засыпан пеплом от сигары. Маленький жгучий брюнет с пронзительными темными глазами, он походил на итальянца, но стоило ему заговорить, как сразу чувствовался Вайоминг. Он пожал Киру руку, не сводя глаз с Ориел. Его первые слова задали тон всему разговору.

— Я думал, мы тут будем обсуждать, как тебе стать режиссером, сынок, а у тебя уже имеется готовая кинозвезда.

Казалось бы, Ориел должно было польстить, что человек, создавший немало звезд, считает ее подходящей кандидатурой для кинозвезды, но она почувствовала себя оскорбленной. И дело было не в его откровенном взгляде, Ориел уже привыкла к таким мужским взглядам. Что-то в нем настораживало, внушая недоверие.

— Моя жена Ориел, — несколько холодно представил ее Кир.

— Боюсь, я не актриса. И не хочу ею быть, — быстро добавила она, улыбаясь, чтобы не показаться грубой.

Говард удивился и не пытался этого скрыть. Он привык, что прекрасные женщины, ушибленные Голливудом, обивают его порог. Он мог похвастаться многими победами в процессе отбора актрис на роли, и ему нравилось ощущение власти. В любом другом месте человек с такой внешностью был бы никем и ничем. Здесь же у него была реальная власть и постоянный приток самых красивых женщин страны. Ему редко приходилось сталкиваться с отказом, и это его заинтриговало.

— Ну, присаживайтесь, в ногах правды нет. Сигару хотите?

Кир отказался, не доверяя его показному дружелюбию. Говард говорил как ковбой, но напоминал акулу, и следующие полчаса Киру казалось, что он идет по минному полю. Они говорили о пьесах, которые Кир поставил в Оксфорде. Шусмит с явным интересом читал вырезки с хвалебными отзывами. Он слушал, как Кир излагает свои идеи, улыбаясь и согласно кивая головой, а сам то и дело поглядывал на Ориел. Потом он рассказывал о студии, о снятых им фильмах и, наконец, о своем последнем замысле.

— Видишь ли, сынок, — сказал он нарочито покровительственным тоном, — я слышал от одного знающего парня, что большие студии начали снимать эти научно-фантастические фильмы. Они дешевые, заводят зрителей, а потому идеальны для такой студии, как наша.

Их можно снимать не в цвете, да и звезд не требуется.

Кир сразу оценил бюджетные преимущества подобных фильмов.

— И если «Клякса» соберет хорошую кассу, у вашего фильма будет уже подготовленная аудитория.

Говард кивнул, явно довольный ответом. Вообще-то он не слишком обольщался. Такие ребятишки, как этот Кир, приходили в его офис каждый день. Он не разглядел в Кире искры Божьей. Он казался ему середнячком, возможно умным, не без способностей, но ничуть не лучше других.

Именно это ощущение неопределенности и пыталась сейчас выразить Ориел.

Кир понимал, что она хочет сказать. У него самого создалось такое же впечатление. Он прекрасно понимал, что это замкнутый круг. Ни одна студия не захочет довериться режиссеру, не снявшему ни одного фильма. Пока не найдется человек, способный рискнуть, наняв новичка, он ничего не добьется. Кир и Ориел не говорили этого вслух, но оба понимали, что Говард Шусмит не тот человек, который может дать Киру шанс. Они уже успели наслушаться ужасных историй о людях, приехавших в этот фантастический город давным-давно и до сих пор перебивающихся случайными заработками. Он был здесь уже два месяца, не продал ни одного сценария и не получил никакого предложения, а деньги тем временем кончались. Иногда он терял надежду.

Кир подогнал машину к их пансиону и выключил шумный двигатель. Дом был щитовым, окруженный белым забором, нуждавшимся в покраске, со сломанными качелями во дворе. Он казался вышедшим из фильмов тридцатых годов, когда весной цвели вишни, идеальные дети играли в идеальных садиках под присмотром идеальных родителей. Хозяйка, мисс Тиллсон, пожилая сухопарая дама, помешалась на Голливуде. Ее идолом был Гари Грант, и комнаты она сдавала только людям, связанным с кинобизнесом. Внешность Ориел и рассказы Кира о пьесах в Оксфорде помогли уговорить ее сдать им две комнаты на втором этаже — большего они не могли себе позволить.

Они старались вести себя как можно тише, но вездесущая мисс Тиллсон ждала их.

— Привет. Как дела? Расскажите мне про студию! — Ее скуластое личико так и светилось любопытством.

Ориел и Кир обменялись взглядами, уселись на старомодные качели перед домом и принялись сочинять необыкновенную историю о том, как они неожиданно натолкнулись на Гари Гранта, которого снимали в сцене ограбления.

В свою очередь мисс Тиллсон рассказала им последние сплетни. Ее не волновало, что Хуан Перон скрывается в Парагвае, что страну охватила антикоммунистическая истерия и каждый американец ищет красных у себя под кроватью, она никогда не слышала о дезодорантах с шариком или сигаретах с фильтром. Ее волновали более важные вещи.

— Вы, конечно, слышали, что Янки Клиппер и Белобрысая Бомбочка решили разойтись? Это, наверное, слышали даже в Англии. — Для мисс Тиллсон Англия была все равно что другая планета.

Ориел удивилась устойчивой манере пожилой дамы употреблять голливудский жаргон. Немного подумав, она сообразила, что старушка говорит о Мерилин Монро и Джо ди Маджьо, собирающихся разводиться, и пожала плечами, уверенная в прочности своего брака. Особенно сейчас.

— С нами такого никогда не случится, — прошептала она, а Кир взял ее за руку к вящему удовольствию мисс Тиллсон, обожавшей романтику в любом ее проявлении.

— Ну, мне пора готовить ужин, — объявила она и удалилась, напевая мелодию из «Отсюда в вечность».

— Я всюду слышу этот мотив, — лениво заметила Ориел, откидываясь на спинку качелей и продолжив напевать мелодию с того места, где закончила хозяйка дома.

— Ничего удивительного. Эта пляжная сцена между Ланкастером и Деборой Керр настоящая классика. Можешь мне поверить, о ней еще многие годы будут вспоминать.

— Ты бы мог поставить эту картину, — серьезно сказала она. Она не сомневалась, что Кир обязательно станет знаменитостью в Голливуде — таким, как Хьюстон или Хьюз. У него даже фамилия начинается с той же буквы.

Кир резко поднялся. Он явно был разочарован и угнетен.

— Мне надо завести здесь друзей. Какой смысл, черт побери, быть самым лучшим режиссером в мире, если ты не знаешь нужных людей. Мне это противно, но такова жизнь.

— Я знаю, милый. — Она встала рядом с ним у нагретых солнцем перил и обняла за талию. Возможно, сейчас не время сообщать ему ее собственные новости. С другой стороны, это может помочь ему взбодриться, поднимет настроение.

Уже два дня она носит эту новость в себе, и ей не терпится поделиться ею. И сделать это надо сейчас, пока он еще не занялся работой и целиком принадлежит ей.

— Кир…

— Эта картина, о которой он говорил, как раз по мне, — перебил он ее. — Что ждут зрители от подобных фильмов? — Он повернулся к ней со знакомым выражением оживления на лице. Она прикусила язык, заставив себя думать, как он, почувствовать его настроение, подыграть ему.

— Захватывающих ощущений, — задумчиво ответила она. — Им хочется, чтобы монстры их напугали.

— Верно, и это тоже. Но они обычно примеривают события фильма на себя. Большинство зрителей таких фильмов — жители маленьких городков, официанты, клерки. Им хочется верить, что и с ними может произойти нечто необыкновенное. Шусмит собирается снимать фильм в Лос-Анджелесе, но это неправильно. Конечно, у него есть свое величие, да и ехать никуда не надо и, следовательно, тратить деньги, но природа там абсолютно не годится.

Ориел слушала и чувствовала, как ее охватывает знакомое возбуждение. Она знала, что, когда он так говорит, все получится.

— У него завоеватели появляются в первой же сцене, — продолжал рассуждать вслух Кир. — Зрители получают все, за чем пришли, с самого начала. Надо постепенно нагнетать обстановку, намекать на что-то необычное. Мы можем через эту девушку, Салли, показать, как меняются люди в городе, пусть все медленно начнут соображать, что происходит что-то страшное. Зрители все время будут в напряжении, стараясь догадаться, что же, черт возьми, происходит. Понимаешь? Зрители должны догадываться, что произошло вторжение, понять это по главным героям, не надо навязывать им жутких монстров с самого начала.

Ориел настроилась на его волну, у нее это всегда получалось и, подобно Киру, уже могла представить себе готовый фильм.

— Тогда к моменту появления чудовищ аудитория будет достаточно взвинчена, — закончила она за него, а он обнял ее и поцеловал в награду за сообразительность.

— Верно. Черт, надо все записать.

— Потом пошли записи с посыльным Шусмиту. Знаю, это дорого, но тогда он получит их сегодня, пока еще не забыл о встрече с тобой.

Кир снова поцеловал ее.

— Что бы я делал без тебя? — хрипло прошептал он и помчался в дом.

Через минуту она услышала стук старой машинки. Она снова села на качели. Теперь, когда Кира рядом не было, ее эйфория сразу же испарилась.

Неожиданно она почувствовала себя одинокой. Будто ей чего-то не хватало. У Кира есть мечта, у него пожар в крови и видения в голове, а что есть у нее? Она положила руку на живот и улыбнулась. У нее есть тайна. И она еще ничего ему не сказала.

Она почувствовала, как щиплет щеки, коснулась пальцами кожи и удивилась, ощутив влагу.

Внезапно ей безумно захотелось поговорить с матерью. Она и сама не понимала, в чем дело. Ведь она все еще злилась на нее за попытку откупиться от Кира. Он только на прошлой неделе проговорился, и Ориел никак не могла с этим смириться.

И все же… она ведь никогда еще не была беременной. Когда врач сообщил ей об этом, она страшно обрадовалась, но в то же время немного испугалась. А теперь она чувствовала себя такой уязвимой, что самое время услышать голос матери, вспомнить о давно умершей няне, о старом Доббине, на котором она так любила качаться в детстве, о жареных курах, приготовленных кухаркой по особому рецепту, о сладком лимонаде, о деревьях, поросших мхом…

Она прошла мимо мисс Тиллсон, склонившейся над журналом, и направилась к платному телефону в холле, роясь в сумке в поисках мелочи. Конечно, лучше, чтобы за разговор заплатила мать, но ей не хотелось, чтобы Кларисса догадалась, насколько тяжело у них с финансами. Она набрала номер дрожащим пальцем и услышала, как на другом конце континента раздался звонок.

На пятом звонке трубку сняла Вилли, служанка матери.

— Привет, Вилли. Это я, Ориел.

— Ох, мисс Ориел! — услышала она вскрик и живо представила себе, как Вилли широко улыбнулась белозубой улыбкой. — Ох, мисс Ориел, целую вечность не слышала ваш голос.

— Мне тоже приятно слышать тебя, Вилли. Мама дома?

Последовала короткая, но многозначительная пауза, после чего снова послышался голос Вилли.

— Понимаете, я не знаю, мисс Ориел. Миссис Сомервилл… она очень на вас сердилась за то, что вы сбежали, а потом и замуж вышли. Она не велела мне звать ее, если вы позвоните.

— Пожалуйста, Вилли, ты только скажи, что я звоню. Скажи, что это очень важно. Даже срочно.

— Ладно, мисс Ориел, сделаю. Подождите минутку.

Минута превратилась в две, и Ориел пришлось опустить еще монету. Она чувствовала, что нервы у нее на пределе, и уже собралась положить трубку, как услышала четкий, несколько взволнованный голос матери.

— Ориел? Это Кларисса. Что случилось? — Голос звучал резко, но Ориел знала, что эта резкость вызвана тревогой, и на глаза набежали слезы. Глубоко в душе она скучала по матери. И, поняв, что мать все еще о ней беспокоится, она шмыгнула носом и вытерла текущие по щекам слезы. — Ориел? Ориел? Ты плачешь? Что стряслось, детка? Что он с тобой сделал? — Ярость в голосе матери заставила Ориел улыбнуться.

— Нет, мама, я не плачу. То есть плачу, но от счастья. Мамочка, я хочу, чтобы ты знала. У меня будет ребенок!

Молчание длилось целую вечность. Ориел нервно сжала пальцами провод, потом облегченно вздохнула, услышав прерываемый слезами голос Клариссы.

— Ох, Ориел… девочка моя… я так… я так… — Ориел затаила дыхание, надеясь услышать желанные слова, потом снова расплакалась, когда Кларисса сказала: — Так счастлива. Я реву, как школьница. Подожду минутку, только платок возьму.

Ориел прислонилась к стене, смеясь и плача одновременно. Хорошо, что Кир печатает там наверху, а мисс Тиллсон поглощена последними журнальными сплетнями. Ей не хотелось, чтобы кто-нибудь ее сейчас видел.

— Милая, ты меня слышишь?

— Да, мама. Ты ведь рада, правда? — спросила она, и Кларисса узнала в ней ту маленькую девочку, о которой так тосковала. В этот момент вся ее злость и ощущение предательства исчезли, она ухватилась за стул и с дрожащей улыбкой повернулась к стоящей рядом Вилли, улыбающейся от уха до уха от таких замечательных новостей.

— Да, детка, конечно, я… но я слишком молода для бабушки! — Произнеся эти слова, она машинально взглянула в зеркало и успокоилась — она увидела там женщину в расцвете красоты. У нее все еще регулярно приходят месячные, так что она и родить может, если захочет. И у нее все еще есть Кайл. Но сейчас не время думать о Кайле. Или том постоянном страхе, который она испытывает с того дня на озере. — Дорогая, я просто в восторге, — откровенно призналась она. — А как обрадуется отец!

— А где папа?

— В Германии. Его комитет собирает данные по поводу концентрационного лагеря Вольфганга Мюллера. Я же говорила тебе, он стал просто одержимым, все ищет бывших нацистов, — сообщила Кларисса без особого энтузиазма. Вообще-то она гордилась крестовым походом Дункана, тем более что он сам в войне не участвовал. Но он мог распознать зло и решительно с ним боролся.

Ориел проглотила комок в горле.

— Мам, а ты не могла бы к нам приехать ненадолго? Я… мне хочется, чтобы ты была рядом, когда родится ребенок. Мне немного страшно, мама, — призналась она дрожащим голосом.

— Ну, разумеется, я приеду, родная. Ничто меня не удержит… — Она помолчала, выпрямилась на стуле, но только Вилли увидела возникшую в ее глазах тревогу. — А что думает об этом Кир? Он не возражает?

Ориел закусила губу, потом пожала плечами.

— Я еще… — Она уже собралась сказать, что Кир пока ничего не знает про ребенка, но что то ее остановило. — Я не сомневаюсь, что он будет рад, если ты приедешь. Он совсем не хотел, чтобы мы поссорились. Тут уж ты виновата. Кир меня любит, он ради меня готов на все, уверенно закончила она.

Кларисса повертела в руке кулон из яшмы, борясь с гордостью.

— Я приеду, как только смогу. Может быть, в следующий понедельник. Годится?

— Да, конечно. Только, боюсь, тебе придется заказать номер в гостинице.

Последовала короткая пауза, после чего Кларисса заметила:

— Понятно.

Они попрощались со слезами, и Кларисса в раздумье положила трубку. Разумеется, все теперь изменилось. Она не может допустить, чтобы ее внуки росли без нее. Значит, придется принять Кира в качестве зятя. О разводе уже не приходится думать. И что если… что если Ориел и в самом деле счастлива? Что если Кир Хакорт действительно тот, кто ей нужен? Такая дикая мысль до сих пор не приходила Клариссе в голову.

Пока она звонила мужу и сообщала ему приятные новости, причем Дункан согласился выбрать время и слетать с ней вместе, она торопливо соображала. Кларисса отличалась практической смекалкой, удивлявшей многих.

Интересно, в какой трущобе живет Ориел, если стесняется пригласить туда мать? Вероятно, в какой-нибудь дыре с тараканами. Что ж, если девочка выбрала Кира, пусть это будет Кир. Она должна принять меры, чтобы сделать все более пристойным. Не может же она, черт возьми, позволить, чтобы ее дочь и внуки жили в трущобе.

Кларисса прошла через прохладный холл своего особняка и велела Вилли принести чай. Потом взяла записную книжку и принялась ее просматривать, пока не нашла то, что искала. Сняв трубку, она набрала код Калифорнии и номер.

— Привет, Глория. Это Кларисса. Да, целую вечность не виделись. Как ты там? — Кларисса, как и большинство людей ее поколения, продолжала поддерживать тесную связь со всеми своими школьными подругами, к которым принадлежала и Глория Финчели-Галлертон, в свое время вышедшая замуж за голливудского киномагната.

После обмена любезностями женщины перешли к делу.

— Глория, я звоню, чтобы сообщить тебе замечательную новость. Я скоро стану бабушкой. Поверить невозможно, правда? — весело рассмеялась она. — Да, я, представь себе. Мой зять живет в Голливуде, так что ты его можешь знать. Кир Хакорт. Ты должна как-нибудь пригласить его с Ориел на ужин. Кир — режиссер, я так думаю. Наверное, твой Фрэнк о нем слышал. Ведь он член правления «Парамаунт», не так ли?

Глория пообещала пригласить Ориел с мужем на ужин и договориться с Фрэнком. Обе женщины знали, в какую игру играют. Возможно, наступит день, и Глория тоже попросит Клариссу об одолжении.

Прошло три дня, надо было платить за квартиру, и мисс Тиллсон с восторгом слушала, как Ориел рассказывает ей об идеях Кира насчет «Завоевателей», не упоминая, однако, что мистер Шусмит так и не позвонил.

Она наконец сказала Киру про ребенка. Он пришел в неописуемый восторг и начал относиться к ней с предельной осторожностью, словно она сделана из драгоценного фарфора. Теперь они говорили о детях, причем мисс Тиллсон быстро перевела разговор на те голливудские пары, у которых в этом году родились дети.

Неожиданно послышался шум остановившейся у дома машины, и Ориел встала, увидев, как Кир перепрыгнул через калитку, даже не попытавшись ее открыть. Его акробатический подвиг привел в восторг мисс Тиллсон. Он вел себя точно так же, как мог вести себя Эррол Флинн.

Лицо Кира сияло. Он подхватил Ориел на руки и закружил по террасе, не обращая внимания на просьбы мисс Тиллсон быть поосторожнее с женой в таком состоянии.

— Я получил фильм! — закричал он, продолжая кружиться. — Я получил «Завоевателей»!

Ориел взвизгнула в восторге и начала осыпать его лицо поцелуями.

— Я случайно столкнулся на студии с директором, и он велел мне зайти с Шусмиту. Оказалось, ему понравились мои идеи насчет фильма. Он решил рискнуть и взять меня. Ох, детка, наконец-то.

— И значительно быстрее, чем мы надеялись, — прибавила она, обхватив его красивое лицо ладонями. — Ура! — завопила она, не обращая внимания на соседей, проезжающие машины и играющих на улице детей.

Мисс Тиллсон, воодушевленная ее криком, отбросила пристойные манеры и завопила еще громче. В награду они посадили ее в машину и отвезли в аптеку на бульваре Сансет, где все выпили содовой, а мисс Тиллсон непрерывно вертела головой, считая кинозвезд, зашедших купить зубную пасту или губную помаду.

Внезапно весь мир оказался у их ног. Пришли, увидели, победили. Блестящие идеи Кира, его талант, сильный характер и непохожесть на других наконец взяли верх. Скоро у них будет ребенок, и Кир сделает блестящую карьеру.

— За нас, — поднял Кир стакан с содовой с клубничным сиропом, и они торжественно чокнулись.

Кир пообещал мисс Тиллсон однажды взять ее на студию и показать, как снимается кино. Они говорили об актерах, которых стоит взять в фильм, о костюмах, обо всем. Они открыто целовались, смеялись без всякого повода. Кир даже посадил смущенную мисс Тиллсон на колени и пообещал познакомить ее с Бадом Уэстмором, знаменитым гримером, который сделает ей такой макияж, что она будет выглядеть на тридцать лет моложе и завоюет сердце Гари Гранта. Это был их самый счастливый день. И уже тогда они знали, что «Завоеватели» — только начало, только первый шаг к выдающейся карьере…

Говард Шусмит тепло поблагодарил Клариссу Сомервилл за то, что она с такой щедростью вложила деньги в постановку фильма «Ночь завоевателей».

Кларисса наклонила голову и улыбнулась.

— Вы должны благодарить мистера Финчели-Галлертона за подсказку. — Она намеренно упомянула имя могущественного человека и насмешливо наблюдала, как расцвел этот забавный мистер Шусмит. — Он такой верный друг, — добавила она для пущего эффекта.

Говард Шусмит галантно проводил ее. Кто мог подумать, что у этого мальчишки Хакорта такие связи? А уж он, Говард Шусмит, использует эту восходящую звезду на всю катушку.

Выйдя из студии, Кларисса во взятом внаем автомобиле вернулась в гостиницу. Пришла пора дать знать Ориел, что она в городе.

Оказавшись в номере, она устало подошла к кровати и сбросила туфли. Взглянула на пустую постель и едва не разрыдалась.

Кайл отказался сопровождать ее. И впервые за все время ей не удалось его заставить.

Отель «Виндзор» — четырехэтажное здание из светлого песчаника с великолепной террасой, украшенной коваными железными решетками, и прекрасной английской кухней — пользовался большим успехом. Он славился английскими завтраками, английскими горничными, английским консерватизмом и клиентами-англичанами. Именно по этой причине Уэйн и предпочел его другим знаменитым соперникам — «Ритцу» и «Савою». На данном этапе ему не требовалось интернациональное окружение, тем более что остальная Европа была для него закрыта.

Он продал «мазерати» во Франции одному коллекционеру за очень хорошие деньги. Популярность этой марки была настолько высока и очереди желающих ее приобрести так длинны, что за подержанную машину в идеальном состоянии иногда можно было получить больше, чем за новую, потому что покупателям порой приходилось ждать доставки новой машины по нескольку месяцев. Ему также удалось напроситься на яхту к знакомому, тем самым сэкономив на авиабилете, и он приехал в Англию, имея достаточно денег, чтобы произвести впечатление.

Он остановился в «Виндзоре». Цены там были заоблачные, но Уэйн посчитал это хорошим капиталовложением. Он усиленно тренировался, стараясь избавиться от французского акцента, и вполне преуспел, давая себе поблажку только в дамском обществе. Ведь французский всегда считался языком любви, а ему срочно требовалась либо богатая жена, либо спонсор.

Он жил в «Виндзоре» уже неделю. Его прибытие привлекло внимание работников гостиницы и ее постояльцев по разным причинам. Среди женщин появление высокого, красивого француза, разумеется, не прошло незамеченным, и горничные даже ссорились из-за привилегии убирать его номер. Одна из них призналась, что видела его голым до пояса, когда он брился в ванной комнате, и уверяла, что такой мускулатуры не видела никогда в жизни. Дамы с незамужними дочерьми сразу настораживались, когда он спускался в обеденный зал — темноватую комнату с высоким потолком, но у Уэйна хватало ума не флиртовать с кем попало. Более того, за неделю его хорошие манеры, ненавязчивость и вежливость усыпили бдительность английских матрон. Не лишними в этом смысле оказались и его костюмы, рубашки и туфли от лучших английских модельеров. Француз, одевающийся как англичанин, все-таки приемлемее, нежели иностранец, выглядящий иностранцем. Уэйн, к счастью, имел светлую кожу, а загар быстро исчезал. Это тоже помогало.

Появление Уэйна не осталось незамеченным и среди мужчин. Мужчина таких размеров автоматически становился конкурентом. Стоило ему войти в бар, как разговор немедленно переходил на занятия боксом в Итоне или греблей в Кембридже и спортивных достижениях участвующих в беседе мужчин. Естественно, Уэйн слушал, делал комплименты и рассказывал, что в Сорбонне он уделял основное внимание учебе, а не спорту. Утверждая, что умеет лишь стрелять (искусство, владеть которым считается необходимым в английском обществе) и не имеет никаких других спортивных достижений, он умудрился успокоить большинство хорохорящихся мужчин.

Его с радостью и некоторой снисходительностью приняли в маленькую группу, которая собиралась в баре, чтобы выпить перед ужином. Все-таки он был иностранцем. Сегодня Уэйн подошел в баре к Стэнли Уэтерингтону, выходцу из одной из лучших английских семей.

— Добрый вечер, Уэтерингтон, — поздоровался он, зная, что англичане предпочитают обращение по фамилии. Он заказал выпивку, попросив записать ее на его счет.

— Очень мило с вашей стороны. Мне виски, — пробормотал Уэтерингтон.

Уэйн развернул «Таймс» и углубился в деловую страницу. Уэтерингтон, начинающий пьяница, потягивал шотландский виски с одобрением настоящего знатока.

Ужин в «Виндзоре» подавали ровно в семь, ни минутой раньше, ни минутой позже. Это был не ресторан, так что опоздавшие оставались голодными. Уэйн находил англичан очаровательными, но довольно странными. Нация, похоже, делилась на две части — аристократию и всех остальных, причем эти части никак не смешивались. Повернувшись к Уэтерингтону, Уэйн спросил:

— В Бордо бывали?

— Бордо? Нет, но выпил я его предостаточно. — Покрасневшие от пьянства глаза Стэнли смеялись, и Уэйн послушно рассмеялся.

— У моей семьи там виноградник, вернее несколько.

— И вы уехали? Вы что, рехнулись?

Уэйн пожал плечами — чисто по-английски — и покачал головой.

— У меня нет нюха виноторговца, да и в винограде я не разбираюсь. Кроме того, у меня несколько младших братьев, у которых есть этот талант, так что мне удалось отделаться от своего старика.

— Повезло, значит. И поэтому вы перебрались в старую добрую Англию?

Претенциозность этого человека не переставала изумлять Уэйна, но он улыбнулся и кивнул.

— Именно. Все дело в том… — Он наклонился вперед, как будто собирался открыть какую-то тайну, сразу возбудив любопытство Стэнли. — Я все еще не знаю, чем мне стоит заняться. Вы меня понимаете? — Уэйн был уверен, что собеседник поймет. Несмотря на свое происхождение, Стэнли просто плыл по течению. Он не обманул ожиданий Уэйна — на его лошадином лице появилось выражение глубокого сочувствия.

— Знаю, что ты имеешь в виду, старик.

Уэйн терпеливо ждал. Если кто-то сообщает тебе что-то по секрету, ты делаешь все, чтобы помочь, особенно если этот человек платит за выпивку. Стэнли заказал еще виски и задумался. Не вызывало сомнений, что это занятие было для него непривычным.

— Ну, старина… Дарвилл, — он умышленно произнес фамилию Уэйна на английский лад и сразу почувствовал себя увереннее, — а что ты, собственно, можешь делать?

Уэйн пожал плечами.

— Говорить по-французски и по-английски. В Сорбонне изучал экономику. Неплохо разбираюсь в биржевых делах. Вожу спортивную машину, могу управлять яхтой и прекрасно чувствую себя в казино. Вот, пожалуй, и все.

Это было не так, но Уэйн тщательно продумал перечень и добился своего.

— Гм… как и все мы, старина. — Стэнли рассмеялся собственной шутке, потом снова задумался. — Подожди… а что если? — Он повернулся на стуле и остановил взгляд на пожилом мужчине, сидящем в углу и читающем толстую книгу в кожаном переплете. — Ага, вот он. Пошли. Следуй за мной и предоставь говорить мне.

Без особой надежды, чисто из любопытства, Уэйн прошел за Стэнли в угол, где сидел старик. Уэйн видел его и раньше, он был здесь завсегдатаем.

— Здравствуйте, сэр Мортимер. Как обычно, интересуетесь котировкой акций? — Такое развязное приветствие заставило Уэйна поморщиться, но старик ничуть не удивился, поднял глаза, быстро и недовольно оглядел Стэнли и перевел взгляд на Уэйна.

Водянистые глаза старика светились умом, и Уэйн невольно замер. Надо быть осторожным, очень осторожным.

— Сэр Мортимер, это мой друг, Уэйн Дарвилл. Боюсь, он отчасти француз, но все равно добрый малый.

Уэйн невольно улыбнулся и увидел, что сэр Мортимер сделал то же самое.

— Значит, ты тот парень, который вскружил голову моей горничной? Она так торопится поскорее уйти из моего номера и очутиться в твоем, что проносится по комнате как торнадо. — Он говорил хрипловато, но четко и ясно, и Уэйн пожал плечами, на этот раз в чисто французской манере.

— Les femmes[1], — пробормотал он и заметил, что Стэнли быстро взглянул на него, предупреждая не переусердствовать с французским.

Уэйн извинился на идеальном английском, и сэр Мортимер пригласил их за свой столик. Уэйн сразу увидел, что тот пил чай, и догадался, что он, скорее всего, ярый противник спиртного. На нем был твидовый костюм примерно пятнадцатилетней давности, но из дорогого материала и прекрасно сшитый. Свои седые вьющиеся волосы он, скорее всего, стриг одинаково всю жизнь.

— Дарвилл приехал из Франции, сбежал от семейного бизнеса.

— Да?

— Виноделие, — вставил Уэйн, сразу различив в тоне старика неодобрение. — В этом бизнесе надо иметь особый нюх. Тут не поможет почетный диплом Сорбонны в экономике и умение обращаться с деньгами, здесь надо иметь этот самый инстинкт. У меня его нет. Тут уж ничего не поделаешь, приходится пробовать себя в совсем другой области.

Уэйн обратил внимание на странную, резкую манеру постояльцев гостиницы говорить и постарался взять ее на вооружение. Как он и ожидал, неодобрение на лице сэра Мортимера сменилось одобрением.

— Разумеется, что уж тут поделаешь, — согласился он, понимая, что человек не может бесконечно биться лбом о кирпичную стену. Ему нравились люди, способные оценить ситуацию, принять решение и его придерживаться. Да и чтобы оставить свою страну, нужно мужество. Разумеется, этот мальчик проявил хороший вкус и здравый смысл, перебравшись в Англию. Вот если бы Тоби был так же скроен…

— Тут вот какое дело, сэр Мортимер, — вмешался Стэнли. — Его надо подтолкнуть в нужном направлении. И когда он мне сказал, что изучал экономику и хорошо разбирается в акциях и прочем, я подумал… Ну, я сразу же подумал о компании «Платтс''.

В мозгу Уэйна что-то щелкнуло.

— «Платтс»? Та самая инвестиционная компания? — спросил он с растущим интересом.

Сэр Мортимер кивнул, польщенный тем, что иностранец слышал о его компании. Разумеется, в Англии она олицетворяет традиции и многовековую деятельность и имеет репутацию, не запятнанную ни единым скандалом. Самое ее название является синонимом класса и стиля. «Платтс'' давал финансовые советы членам королевской семьи, магнатам и владельцам алмазных копей.

— Наши люди связаны с лучшими домами Англии. Даже старый король однажды советовался с нами по поводу… покупки недвижимости, — похвастался сэр Мортимер.

Уэйн кивнул с искренним уважением; притворяться на этот раз не пришлось.

— В библиотеке в Сорбонне практически в каждой книге по экономике есть глава, посвященная «Платтсу». Ведь среди ваших основателей был бывший канцлер казначейства, верно?

— Дамы и господа, ужин подан, — возвестил с порога Джордж, старший официант, проработавший в гостинице больше тридцати лет.

— Я должен сегодня увидеться с Клинкером Хейкрофтом, — быстро извинился Стэнли. — Сэр Мортимер, вы не могли бы на этот вечер освободить меня от Дарвилла?

— Ну что ж? — Он произнес это, вопросительно подняв одну густую бровь, и Уэйн с готовностью согласился.

Джордж приказал своему помощнику поставить еще один прибор на стол сэра Мортимера. Сначала подали суп из дичи, доставленной поездом из Шотландии, где у «Виндзора» было дочернее предприятие — гостиница «Хай-ланд». Темный густой суп оказался на редкость вкусным, что приятно удивило Уэйна. Он наслушался жутких рассказов об английской кухне и даже разочаровался, что слухи не подтвердились.

— Значит, ты учился в Сорбонне. Кто читал у вас экономику?

Сэр Мортимер сделал первый ход в игре, и Уэйн принялся рассказывать об университете, старался вспомнить забавные эпизоды или придумать их по необходимости, ненавязчиво упоминая о своих достижениях. Закончил он весьма скромно.

— Вот так я и оказался в Англии с хорошей квалификацией, которой нет применения.

— Гм. Положим, это не совсем так. «Платтс», к примеру, сейчас расширяется. Выходим на континент. Так может, и стоит взять на работу парня, который знает, что творится на французском рынке. У вас есть свой портфель?

Уэйн кивнул.

— Конечно. Отец ссудил меня деньгами, когда я наконец убедил его, что мне нечего делать в виноградниках. С той поры я осторожно покупал, следил за котировкой…

Следующие полчаса Уэйн без остановки говорил о своем несуществующем портфеле.

— Похоже, вы осторожный делец. В «Платтсе» мы в основном занимаемся тем же самым, только в значительно большем масштабе. Мы не беремся за суммы меньше пятидесяти тысяч. Большинство наших клиентов вкладывают миллионы. Если ты согласен начать с малого, мы могли бы тебя использовать.

Предложение было сделано как бы между прочим, но Уэйн не попался на крючок, не захватил наживку.

— В качестве советника? Что же, это очень мило с вашей стороны. Я уверен, что это было бы интересно… для начала. Но я не заинтересован в работе как таковой. Мне нужно… Да я и сам не знаю. Разумеется, я хочу сделать карьеру, но мне еще важно… как бы это сказать, призвание, что ли. Мне очень понравились ваши планы расширения. К тому же хотелось бы получше изучить европейское законодательство.

Сэр Мортимер кивнул и внимательней присмотрелся к красивому молодому человеку. Он безусловно имел в виду, что не хочет быть клерком на зарплате, как бы красиво ни называлась должность. Сэру Мортимеру этот человек нравился. Если забыть о его росте и национальности, что, конечно, следует отнести к недостаткам, можно сказать, что он умен, остроумен, тактичен и обладает шармом. И весьма осторожен. Не слишком ли осторожен? С удовольствием отдавая должное утке под апельсиновым соусом, сэр Мортимер внезапно осознал, что говорит с человеком битый час и все еще ничего о нем не знает. Да, он знает, где тот учился, видит, что он умеет дорого и скромно одеваться, что замечательно. Он терпеть не мог разодетых выскочек, выставляющих напоказ свое богатство. Но что он знает о характере этого человека?

Уэйн мгновенно прочитал его мысли и решил исправить упущение. Он нутром чувствовал, что попал в точку, нашел спонсора, в котором так нуждался. Нужно закрепить свои позиции.

— Разумеется, виноградники перейдут моему младшему брату, — заметил он, отпивая глоток вина, ничего не говоря, однако, о его вкусе и происхождении, хотя вполне мог бы это сделать. Сегодня явно не время хвастаться. Он печально улыбнулся. — Я не завидую Жан-Жаку. Во Франции вино становится хозяином человека, а не наоборот.

Сэр Мортимер кивнул.

— Гм. Человек, позволивший себе стать рабом, просто идиот.

Уэйн прикусил щеку, зная, что он всегда в таких случаях бледнеет. Опустил глаза и положил в рот кусок утки. Потом взглянул на старика и смущенно улыбнулся.

— Это так. Человек не должен быть рабом. Особенно рабом женщины.

— А-а-а, — протянул сэр Мортимер с облегчением. Есть вещи похуже, чем бегать за юбками. Уж он-то знает. Если бы Тоби… Он решительно выбросил мысли о сыне из головы и взглянул на француза. Пережил трагическую любовь? Что ж, мужчине с такой внешностью рано или поздно суждено обжечься. Лучше перегореть в молодости. С точки зрения сэра Мортимера, мужчине не повредят несколько хороших ударов в жизни.

Он сам когда-то был без ума от Мод Фитцсиммонс, маленькой блондинки, обещавшей дождаться его с войны. Но она не дождалась. Он вернулся домой, вся грудь в орденах, и узнал, что она вышла замуж за фермера, который избежал призыва по болезни. Теперь он хмыкнул и произнес:

— Уж эти женщины!

— Вы, конечно, женаты, сэр? — поинтересовался Уэйн, глядя на него ясными глазами, и на этот раз способность сэра Мортимера правильно оценить человека подвела его.

— Да, вторично.

А вот это уже интересно, подумал Уэйн, но расспрашивать не стал. После утки им предложили пудинги на выбор. Сэр Мортимер предпочел яблочный, а Уэйн взял смородиновый.

— Итак, на данный момент ты не у дел? — Сэр Мортимер вернулся к старой теме, довольный, что Уэйн не сделал этого сам. Он ненавидел, когда его торопят. И ему все больше нравился этот молодой человек.

— На данный момент, — вежливо ответил Уэйн.

Сэр Мортимер встретился взглядом с французом и решился.

— Само собой. Конечно, должность младшего советника — лишь первая ступенька лестницы. В компании несколько отделов — страхования, брокерский, недвижимости и так далее, и заведуют ими люди, которые, как и я, уже состарились. Но это не означает, что я скоро собираюсь уйти на покой, — добавил сэр Мортимер с такой яростью, что Уэйн сначала моргнул от неожиданности, потом улыбнулся.

— Я вас понимаю, — просто сказал он, и это прозвучало приятнее и искреннее, чем любые заверения.

— Мм, — проворчал сэр Мортимер. — Ты завтра утром свободен?

— Да.

— Прекрасно. Мне это в тебе нравится. Без всяких обиняков. Можешь явиться ко мне в офис, скажем, в половине одиннадцатого?

— С удовольствием.

— Чудно. Значит, договорились. А, сыр и печенье. Должен признаться, у меня слабость к печенью.

Уэйн наклонился и, не сводя с сэра Мортимера честных, ясных глаз, потянулся за куском чеддера.

Но внутренняя улыбка, скрытая вежливым фасадом, была улыбкой хищника. Хищника, вышедшего на охоту…

В аэропорту Хитроу Себастьяна встретила секретарша сэра Джулиуса, которая отвезла его на снятую ему квартиру. Она находилась в трехэтажном здании времен королевы Виктории на окраине города, в тихом жилом районе. Хозяйка дома была когда-то пациенткой сэра Джулиуса и приняла Себастьяна с распростертыми объятиями. Она показала ему большую, светлую комнату, окна которой выходили в сад. К тому же квартплата была сравнительно невысокой.

На следующее утро он бесстыдно изображал из себя туриста, осмотрев все, что можно осмотреть за один день, — от собора святого Павла до Букингемского дворца. Себастьян много фотографировал — темные казематы лондонского Тауэра, Биг Бен, Тауэрский мост, яхты с высокими мачтами на Темзе. Фотографирование было его единственным хобби, и он весьма в этом преуспел.

И все же, как себя ни уговаривал, он сильно нервничал, когда ехал на такси к своему будущему наставнику в Мейфэр. Его приветливо встретила жизнерадостная, худенькая экономка Вивьен и немедленно провела к своему знаменитому хозяину.

Англичанин до мозга костей, шести футов ростом, с копной седых волос, сэр Джулиус имел такой внушительный вид, что Себастьян в первую минуту растерялся, чувствуя себя не в своей тарелке. Потом хозяин пожал ему руку, и он встретился взглядом с проницательными, всезнающими, ярко-синими глазами. Странное это было ощущение: ему казалось, что его проверяют, ищут слабые места, пытаются докопаться до самых сокровенных секретов.

— Себастьян, а ты не очень-то похож на отца, — заметил великий психиатр.

— Спасибо, — машинально ответил Себастьян и смутился.

Сэр Джулиус громко расхохотался, сразу разбив лед, который мог образоваться из-за разницы в возрасте и менталитетов.

— Я хочу поблагодарить вас за то, что вы помогли мне попасть в больницу, сэр Джулиус, — сказал Себастьян при первой возможности, сознавая, что ему вовсе не по душе такие привилегии.

Сэр Джулиус попросил Себастьяна обходиться без обращения «сэр» и уверил, что, учитывая его успехи на экзаменах, рекомендации и опыт работы в приюте, администрация больницы сама заинтересована иметь его в своем штате.

За ужином по просьбе сэра Джулиуса Себастьян дал ему точный отчет о своем психическом состоянии. Джулиус внимательно слушал. Ему безумно нравился этот юноша, и он хорошо себе представлял, что и другие относятся к нему с симпатией. Опыт подсказывал ему, что в Себастьяне есть нечто такое, что будет притягивать к нему людей, заставлять их исповедоваться, доверять ему и верить в него. Как психиатр он знал, что это уже половина дела.

Это был вечер звезд. Роскошные лимузины один за другим подъезжали к зданию премьерного кинотеатра, и собравшаяся толпа радостными криками приветствовала их знаменитых пассажиров.

Джина Лоллобриджида, чья знаменитая талия была уже шеи ее мужа, была одета в черный шелк, такой блестящий, что напоминал металл. В ушах и вокруг шеи сверкали бриллианты. Среди гостей находился иранский шах, проделавший путь на яхте в половину окружности земного шара, чтобы посетить западное побережье Америки.

Все сколько-нибудь известные люди в Голливуде собрались на премьеру «Ночи завоевателей», так как молва о режиссере фильма и главных актерах распространилась практически с первого дня съемок. Приехал Кирк Дуглас, пожелавший посмотреть, действительно ли стоит верить слухам, что студия «Пума», обычно производящая фильмы второй категории, может выпустить хит сезона и побить все кассовые рекорды. Разумеется, бюджет фильма просто астрономический, что еще больше повысило к нему интерес. Говард Шусмит особой щедростью не славился, так что его поведение на этот раз всех поразило. Луэлла Парсонс всячески поддевала его в своей колонке, прозрачно намекая на климакс. Сначала он берет никому неизвестного режиссера из Канзаса, в активе у которого всего-то пара пьес в Оксфорде. Затем он раскошеливается на бюджет, который бы не заставил покраснеть таких гигантов, как «Парамаунт» и «Юниверсал». И как, недоумевала Луэлла, умудрились Говард Шусмит и Кир Хакорт, о котором сейчас все говорят, уговорить Бада Уэстмора сделать себе такой грим? Как им удалось заполучить на главную женскую роль Бетт Дэниелс, у которой контракт с «Юниверсал»? Или уговорить Уоррена Уэйнрайта, восходящую звезду и секс-символа, на главную мужскую роль? Не говоря уж о вывезенных из Англии техниках для специальных эффектов… Луэлла веселилась вовсю. Где-то у этого Кира Хакорта есть большая мохнатая лапа.

Шум вокруг фильма был поднят грандиозный. Репортеров поили и кормили так, как никогда раньше, даже телевизионные ведущие ток-шоу были задействованы на полную катушку, объявив временное перемирие со своими вечными конкурентами — киностудиями. Да, «Ночь завоевателей» нарушала все правила. Толпа взревела, заметив Ким Новак в желтом, в тон волосам, платье с глубоким вырезом. Мужчины пришли в еще большее неистовство при виде Авы Гарднер, а женская часть толпы с обожанием смотрела на красавчика Джеймса Мейсона.

В миле от кинотеатра Кир сидел на заднем сиденье лимузина, чувствуя себя крайне неловко в смокинге. Воротник, казалось, вот-вот его задушит, он отчаянно потел и его мутило от страха.

— Милый, оставь в покое воротник. — Ориел наклонилась, чтобы поправить ему галстук-бабочку.

Кир усмехнулся.

— Ладно, признаюсь. Я нервничаю.

— Нервничаешь?

— Боюсь до смерти. Теперь довольна?

— Конечно нет, дорогой. Просто приятно сознавать, что ты не супермен и ничто человеческое тебе не чуждо.

Кир внимательно посмотрел на нее, не пропуская ни одной детали — от элегантной прически, украшенной фамильными жемчугами, до платья персикового цвета с треугольным вырезом, в котором красовался крупный топаз на тонкой золотой цепочке. По ее виду никак нельзя было сказать, что всего восемь месяцев назад она родила дочь.

— Я тебе говорил, что ты выглядишь потрясающе?

— Нет. Ты говорил, что надеешься, что проектор не сломается, что красную ковровую дорожку привезут вовремя и что форма у билетерш будет той, что ты выбрал, а не такой крикливой, как хотел Говард, и еще ты мне говорил…

— Хватит, — простонал он. — Я — чудовище. Знаю. Но как только все будет позади, я возмещу все и тебе и Бетани.

— Бетани нет еще и года, — улыбнулась Ориел, проводя ладонью по его гладко выбритой щеке. — Она у нас умница и любит своего папочку в любое время суток — и ночью и днем, как уж ей повезет его увидеть.

— Я так поздно никогда не возвращаюсь!

Ориел только приподняла бровь, но ничего не сказала.

Кир смущенно взглянул на нее и пожал плечами.

— Ладно. Но все равно, ты выглядишь потрясающе, — довольно нелогично закончил он и внезапно обнял ее. Ориел взвизгнула. — С моей стороны будет настоящим оскорблением, если я не докажу это на деле, — проворчал Кир и, наклонившись принялся покусывать ей мочку уха, рука же одновременно скользнула за вырез платья.

Ориел застонала, забыв обо всем.

— Ох, милый, всегда ты выбираешь самое неподходящее время!

Ориел вздохнула, вспомнив, сколько она провела одиноких ночей, тоскуя по его прикосновению. Иногда она даже проклинала фильм, ругала Кира за дотошность, за стремление довести каждую сцену до идеала, чертыхалась при постоянных изменениях, которые он вносил в сценарий, чтобы сделать фильм современным и отличным от других. «Я хочу сделать совсем другой фильм, — непрерывно повторял он. — Новый, необычный. Я хочу изменить взгляд этого проклятого города на кино. Оно застряло где-то в тридцатых годах, времени Бетт Дэвис и Роналда Колмана. Америка же изменилась с тех пор и продолжает меняться…» Тогда ей удалось заставить его замолчать поцелуем и ладонью, стратегически удачно положенной на бедро.

Теперь же она застонала, как всегда реагируя на его умелые ласки.

— Кир, ради Бога, — взмолилась она, когда он наклонился, пытаясь добраться губами до ее соска.

После рождения Бетани грудь ее стала полнее и иногда, как сейчас, он чувствовал вкус молока на губах. Он обнял ее за талию и притянул к себе. Весь этот год он почти не обращал на нее внимания, он это понимал. Но, когда начались съемки, она была на девятом месяце беременности. Звонок из больницы застал его в разгар съемок сцены с приземлением космического корабля. И с того чудесного мгновения, когда он взял в руки свою только что родившуюся дочь, такую крохотную, красную и сморщенную и все же такую прекрасную, его жизнь превратилась в хаос.

Он был не только режиссером, но и сценаристом, а после окончания съемок провел десять недель в монтажной, где очень многому научился. Теперь в титрах его имя появится трижды — как режиссера, как сценариста и как помощника редактора. Время шло так быстро, что иногда ему казалось, что его дочь научилась стоять буквально за неделю, и тогда он сомневался, стоит ли овчинка выделки.

Ориел попыталась оттолкнуть его.

— Кир, черт возьми, мы приехали.

Она поправила верх платья. Щеки разгорелись от желания, глаза сверкали. Кир несколько раз глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться и избавиться от несколько неудобной в такой ситуации эрекции. Он посмотрел сквозь тонированное стекло на украшенный фонариками фасад кинотеатра и едва не ослеп от вспышек блицев. Репортеры сновали повсюду. Разглядев огромную, жадную до впечатлений толпу у дверей, Кир снова почувствовал, что его мутит от страха.

— Смотри-ка, сегодня весь зверинец собрался, — сказал он, заставив Ориел улыбнуться.

Часть фильма он снимал на натуре в маленьком городке в Огайо, где вышел с камерами на улицы. Это было смелым новшеством, так до него никто не снимал, поэтому весь город собрался поглазеть, что, разумеется, было совсем некстати. В маленьких городках обычно не собираются большие толпы народа, так что ему пришлось установить барьер, чтобы сдержать толпу и дать актерам возможность работать. Но в сцене приземления космического корабля он велел оператору снимать и толпу, и все эти кадры с обычными людьми, следившими за приземлением с открытыми ртами, стоили вагона массовки.

— А тебе бы больше понравилось, если бы здесь было пусто, милый? — поинтересовалась Ориел.

Кир быстро взглянул на нее и улыбнулся.

— Я когда-нибудь говорил тебе, как я рад, что ты вышла за меня замуж?

— Нет.

— Ну не дрянь ли я?

— Ага.

Когда лимузин подъехал к кинотеатру и они вышли, толпа подалась вперед, но потом по ней пронесся вздох разочарования. Лица совсем незнакомые. Потом люди начали перешептываться — это же тот самый режиссер, о котором столько разговоров. И такой молодой и красивый. А это кто, его жена или любовница? Какая, право, красотка. Кир чувствовал на себе сотни глаз, пока шел по красной дорожке и пожимал руку директору кинотеатра под яркими вспышками блицев фотоаппаратов. Им показалось, что прошла вечность, прежде чем они наконец вошли в холл, где их встретил Говард Шусмит с толстой сигарой в зубах.

— Все поднакатили, сынок, — заметил он. С его лица не сходила самодовольная ухмылка.

— Подумать только, моим звездам это нравится, — засмеялся Кир, кивком показав на толпу у дверей, окружившую белый лимузин, доставивший ведущих актеров фильма.

Это тоже была идея Кира. Обычно актеры, играющие главных героев, приезжали отдельно со своими сопровождающими. Кир решил дать толпе повод посудачить. А в жизни они тоже любовники? Он мог представить себе завтрашние колонки Хедды или Луэллы почти строчка в строчку, все их намеки и стервозные остроты.

— Ну, пора двигать, — сказал Говард, с любопытством глядя на Кира. — Посмотрим, стоит ли фильм всей этой шумихи.

Кир холодно улыбнулся, заподозрив Говарда в желании провала фильма хотя бы ради того, чтобы лицезреть, как Кир приложится мордой об стол? Потом пожал плечами, отмахнувшись от этой мысли. Пусть Говард его не любит, но он дал ему работу и на редкость много денег. Он выполнял все требования Кира, начиная от экспериментального освещения и кончая английской бригадой специалистов по спецэффектам.

Кир слишком много брал на себя и понимал это. В зале наверняка уже сидят критики и все знаменитости. Если фильм провалится…

Он почувствовал, как маленькая рука сжала его руку. Взглянув в голубые глаза, все еще горящие недавней страстью, он почувствовал, что напряжение спадает. Он смог даже улыбнуться.

— Пошли, — тихо сказала Ориел, и они вместе вошли в тускло освещенный зал.

За завтраком он едва взглянул на Веронику, но она не обиделась. За столом собралось слишком много народу, и ей хотелось избежать понимающих, многозначительных взглядов. Хотя сэр Мортимер любил в выходные развлекать своих сотрудников и гостей, у Вероники не было ни малейшего желания послужить поводом для дополнительных развлечений.

Во время завтрака она обнаружила, что леди Беатрис почему-то невзлюбила Уэйна, и только один сэр Мортимер не замечал напряженной обстановки за столом.

— Надеюсь, вам пришелся по душе наш дом, мистер Д'Арвилль, — сквозь зубы процедила Беатрис, — тем более что теперь вы уже работаете в компании.

Уэйн вежливо улыбнулся.

— Даже очень. С удовольствием приеду еще.

Глаза Беатрис сверкнули, и она замешкалась с ответом, но муж опередил ее.

— Ну, разумеется, мой мальчик, — заявил он, разбивая ложкой скорлупу вареного яйца. — Полагаю, кому-то придется подвезти тебя до Лондона. Я прикажу Хиггинсу.

— В этом нет никакой необходимости, сэр Мортимер, — быстро вмешалась Вероника со спокойной улыбкой. Она надеялась, что ничем себя не выдала. — Мне тоже пора возвращаться. Я могу подвезти мистера Д'Арвилля.

Сэр Мортимер перевел взгляд с Вероники на Уэйна и хитро прищурился.

— Конечно. Но обедать останетесь?

— С удовольствием, — согласился Уэйн, злясь на нее за то, что она загнала его в угол. Он перевел взгляд с откровенно счастливого лица Вероники на ехидную физиономию Беатрис, и его рука угрожающе сжала вилку.

Вероника ела мало. Она все еще пребывала в эйфории, отбившей всякий аппетит. Она никогда и не догадывалась, насколько чудесными могут быть интимные отношения. И дело не только в физической стороне. Когда она смотрела на Уэйна, он казался ей таким близким человеком, что хотелось плакать. Она знала, что под белой рубашкой у него родинка на левом плече, и ей мучительно хотелось поцеловать ее. Она все еще помнила ощущение его внутри себя и еле сдерживалась, чтобы не дотронуться до него. Она и не представляла себе, сколь чудесной может быть любовь.

После завтрака Беатрис попросила Веронику показать Уэйну сад, поскольку у него не было возможности увидеть его в свой первый приезд. Она открыто веселилась, когда Уэйн неохотно последовал за Вероникой.

Когда они остались одни, Уэйн так странно притих, что Вероника почувствовала себя неуверенно. Она молча привела его в розарий и с тревогой взглянула ему в лицо.

— Я как-то странно себя чувствую, — наконец произнесла она и неестественно рассмеялась. — У меня такое ощущение, что я все про тебя знаю. У тебя такое же чувство?

Уэйн взглянул в ее невинные глаза, полные тревоги, и нахмурился. До сих пор он делил всех людей на две категории — врагов, как Ганс и Вольфганг, или тех, кого можно использовать, как сэр Мортимер. Он на мгновение вспомнил добрые карие глаза Себастьяна Тила, но тут же выбросил их из головы. Он старался держаться от него подальше. Даже сейчас, хотя прошло уже несколько недель с тех пор, как он видел его в последний раз, Себастьян Тил наводил на него ужас.

Не получив ответа от незнакомца, который утром стал ее любовником, Вероника начала торопливо рассказывать о себе — своем доме, отце, работе. Потом она заговорила о своей книге, и он сосредоточился.

— Какая книга?

Вероника смущенно пожала плечами.

— Ну, это на самом деле теория. Экономический прогноз на ближайшие несколько лет. Я предвижу, что на первый план выйдут компьютеры… — И, обрадованная хоть каким-то откликом с его стороны, Вероника подробно рассказала ему о своей работе.

По мере того как она говорила, интерес Уэйна возрастал. Он изучал экономику и мог разглядеть талант, если с ним сталкивался. Некоторые ее соображения были наивными, над ними еще следует поработать, придать им наукообразие, но он увидел, что Вероника разработала практически блестящую теорию.

— А что думает об этом сэр Мортимер? — с любопытством спросил он. Видимо, старик нанял ее не случайно.

— Да он не знает. Я ни одной душе не говорила. Большинство сотрудников компании что-нибудь да пишут. Мы все уверены, что владеем секретом в экономике, ведущим к славе и к богатству.

— Значит, никто не знает? — спросил он несколько странным тоном. — А родители? Какой-нибудь приятель? Кому-нибудь ты все же рассказала?

Вероника покачала головой.

— Нет. Только тебе, — сказала она, глядя на него влюбленными глазами. — Мне хотелось, чтобы ты знал.

Уэйн посмотрел в теплые, доверчивые глаза, улыбнулся и поцеловал ее.

Оказывается, он зря беспокоился. Вероника сама определила свою категорию — жертва. Разумеется, если эта ее книга так хороша, как ему кажется.

Он ласково взял ее за руку и все время держал, пока они гуляли по саду, время от времени останавливаясь, чтобы поцеловаться или понюхать розы.

В Андалузию, расположенную на крайнем юге Испании, редко попадают туристы. Ведь такие блага цивилизации, как электричество, газ, радио и автомобили, там почти не известны. Маленькие, выжженные солнцем долины окружены высокими горами, на склонах которых ютятся крошечные деревушки. Все здесь друг другу родственники. И все одинаково бедны.

Высоко в небе парят канюки, их визгливые голоса — единственное птичье пение, которое терпят суровые горы. Случайному человеку здесь все кажется унылым и скорбным. На скудной почве растут лишь отдельные деревья, да и эти перекручены резкими горными ветрами. Скучный пейзаж оживляют только запущенные оливковые рощи и редкие апельсиновые сады, особенно в пору цветения.

Деревня Гуахар Фронтера, жалкое собрание каменных и глинобитных строений, с убогой площадью, недействующим фонтаном и одним-единственным великолепным особняком располагалась высоко в горах и не изменилась с начала столетия.

Кроме машины дона Луиса здесь не появлялось никаких автомобилей, и даже для этой машины крутые дороги, которые тесно обступили скалы, представляли опасность.

Сейчас как раз эта машина петляла по деревне, сверкая стеклами на солнце. На заднем сиденье сидел сам дон Луис Сильва де Кортес.

Дон Кортес чрезвычайно гордился своим именем и при каждом удобном случае напоминал собеседникам, что в числе его предков был прославленный мексиканский Кортес. У него даже имелось генеалогическое древо, вывешенное на самом почетном месте в его просторной вилле, по которому можно было проследить извилистый путь от знаменитого предка к дону Луису. Работа была выполнена прекрасно, почерк каллиграфический, заглавные буквы украшены настоящим золотом и серебром, самому пергаменту несколько сот лет, и он уже потрескался и пожелтел от старости.

Только сам дон Луис знал, что это фальшивка. Но какая разница? Ни один пеон в деревне спорить не станет, а его редкие гости, все люди богатые или знаменитые, слишком вежливы, чтобы об этом упоминать.

Подъехав к площади, машина замедлила ход — по единственной улице деревни неспешно двигались два осла, запряженные в тележки, нагруженные мешками с картофелем и репой.

— Фредерико, убери их с дороги, — величественно распорядился дон Луис. Его всегда раздражали местные жители, жившие в его деревне круглый год.

Кортесы владели деревней уже несколько веков, крестьяне платили им жалкую ренту за дома, а он, в свою очередь, платил им жалкие гроши за работу в его оливковых рощах, садах, на фермах и в каменоломнях. Образование он получил в Мадриде и был женат на испанской графине. Его дом в горах ему не нравился, но дом есть дом.

Жена подарила ему двух сыновей и затем, очень кстати, скончалась, дав ему возможность ни в чем себе не отказывать по части удовольствий. Он возвращался после визита к старшему сыну, жившему в Барселоне, но воспоминания о внуке, которого он качал на колене, не исправили его настроения и не прибавили терпения. Водитель резко нажал на клаксон, громкий звук напугал ослов, они взбрыкнули, опрокинув тележки, из которых на дорогу посыпались овощи.

Мальчуган, ведущий ослов, начал всхлипывать, зная, что отец побьет его за испорченные овощи. К тому же со всех сторон сбегались дети и хватали картошку и репу, а он бессильно выкрикивал угрозы, подняв вверх палку, но ведь не мог же он бежать в четырех направлениях одновременно.

Мальчик с ненавистью взглянул на проехавшую мимо машину. Разглядев за стеклом седовласого дона Луиса с аккуратными усиками, козлиной бородкой и злобными маленькими глазками, он поежился и перекрестился.

Когда машина скрылась из виду, мальчик принялся отбиваться от воришек, успокаивать ослов и снова грузить тележки. Может, если он скажет отцу, что это была машина дона Луиса, тот не станет его пороть. Потому что все жители деревни единодушно ненавидели дона Луиса Сильву де Кортеса.

О нем ходили слухи и легенды, от которых кровь стыла в жилах даже у сельского священника. Прошло уже пятнадцать лет, но крестьяне все еще не забыли про странное исчезновение одной из горничных дона. А Карлос Монтойя божился, что слышал в ту ночь дикие вопли, доносившиеся из виллы.

Роскошная вилла Кортеса стояла на самом краю деревни, вдали от жалких деревенских домишек, чему дон Луис был несказанно рад. Она выходила окнами на долину, справа — фруктовый сад, к северу — цветник, а с востока и запада — ограда. Здесь все фонтаны работали исправно, разбрызгиватели обеспечивали влагой зеленые лужайки вокруг виллы и экзотические цветы. Генератор снабжал виллу электроэнергией, достаточной для подогрева бассейна, сауны, собственного кинозала и кухни с многочисленными печками.

Дон Луис в слегка помятом белом костюме вылез из машины и по мощеной дорожке направился к дому. Маленького роста, не выше метра шестидесяти пяти, и страшно худой, он шел, опираясь на трость эбенового дерева с серебряным набалдашником, и ее стук был хорошо слышен в доме, где двери держали постоянно открытыми, чтобы впустить в помещение свежий горный ветерок.

Росита Альварес, когда-то служившая горничной в доме Д'Арвиллей в Монте-Карло, услышала стук и похолодела. Она была в кухне, готовила обед для хозяина. Несмотря на худобу, он ел за троих и всегда требовал самого лучшего. Она быстро вытерла руки о белый фартук и с тревогой взглянула на маленькую дочку, которой уже исполнилось шесть лет. Она играла с соломенной куклой, подаренной сыном садовника. К счастью, она ничем не напоминала своего отца, дьявола по имени Уэйн.

— Мария, рог favor, поиграй в саду, — быстро сказала Росита.

Иногда Росита вспоминала, что надо говорить с девочкой по-английски, но чаще забывала. Она лелеяла мечту, что когда-нибудь дочь покинет деревню, где родилась и где как незаконнорожденный ребенок проклятого француза презиралась всеми. Когда-нибудь Росита с дочерью вернутся в цивилизованный мир.

Об Уэйне Д'Арвилле она старалась совсем не думать. Прошедшие тяжелые годы не пощадили Роситу. Теперь, когда Мария Альварес подняла глаза от своей соломенной куклы, она увидела не прекрасную Роситу, а свою маму с ранней сединой на висках, тревожными глазами в окружении морщинок и усталым лицом.

— Ма, я не хотеть играть в саду, — пролепетала она на ломаном английском, протестующе надув губы.

Стук трости все приближался. Росита испуганно оглянулась через плечо.

— Мария, пожалуйста. Если ты пойдешь, я завтра возьму тебя с собой в магазин во Фронтеро. Si? — взмолилась она, чувствуя, что вот-вот расплачется.

Мария просияла, услышав обещание взять ее в ближайший город, где только что открыли новый супермаркет.

— Ты обещать? И мы там купить новую pasta de dientes?

— Да, да, купим зубную пасту, — пообещала Росита.

Хотя Мария была еще совсем маленькой, она все же сознавала, что обладает особой, хрупкой красотой, выделяющей ее из толпы грубоватых деревенских детей.

Стук раздавался уже у самой кухонной двери.

— Но только если ты пойдешь сейчас же, — прошипела Росита в отчаянии. — Немедленно.

Мария быстро вскочила. Ее длинные ножки успели вынести ее за дверь и в огород как раз в тот момент, когда дон Луис вошел в кухню, сразу заполнив ее запахом дорогих сигар и страха.

Мария даже услышала его мурлыкающий голос, произнесший по-испански:

— А вот ты где, моя маленькая шлюшка. Думаю, я слишком надолго бросил дом и связанные с ним удовольствия…

Мария сообразила, что забыла взять куклу, но на кухню не вернулась. Ей не нравился дон Луис, хотя она всегда уважительно приседала, как велела ей мать, когда тот обращался к ней. Иногда он даже давал ей конфетку.

Но странное дело, она никогда не чувствовала себя с ним в безопасности. Все другие слуги щипали ее, толкали и всячески обзывали. Дон Луис так не поступал, и все же она предпочитала находиться среди озлобленных деревенских женщин, дергавших ее за волосы, чем сидеть на коленях у дона, как он иногда настаивал.

Она так глубоко и печально вздохнула, что Хуан, сын садовника, пропалывавший редиску, поднял голову и усмехнулся.

— Эй, чего грустишь? — спросил он.

— Да так, Хуан, — ответила она, подходя поближе, чтобы посмотреть, как он орудует тяпкой.

Хуану было всего четырнадцать, но он наблюдал за ее приближением оценивающим мужским взглядом. Хоть она еще совсем малышка, но уже сейчас видно, что этот кухаркин ублюдок превратится в потрясающую красотку. Волосы цвета воронова крыла, но кожа не смуглая, оливковая, как у остальных жителей деревни, а светлая, гладкая, наверняка унаследованная от папаши. Даже жаркие лучи солнца не могли скрыть этого свидетельства позора ее матери. Глаза темно-карие, но не черные и не круглые, как у других девчонок, а необычно приподнятые в уголках и широко расставленные.

Хуан с удовольствием думал о том времени, когда она подрастет и он сможет обладать ею. Конечно, он на ней не женится, подумал он и даже содрогнулся от отвращения, что не прошло мимо внимания Марии, хотя она и не догадывалась о причине. С матерью случится припадок, если он приведет в дом такую жену, да и вся деревня объявит ему бойкот.

Но в любовницы она подойдет идеально. И, разумеется, с радостью согласится. В этой деревне, по которой бродят вечно голодные собаки, все двери перед ней закрыты. Их с матерью даже не пускают в церковь. И когда Росита Альварес умрет, ее не похоронят в освященной земле.

Разумеется, маленькая Мария будет рада пустить Хуана Родригеса в свою постель, ведь он будет ее кормить и защищать.

— Хуан, а почему мама так боится дона Луиса? — спросила Мария. Ее детский голосок отвлек его от приятных мыслей, и Мария заметила, как он сразу же занервничал и отвел глаза.

Мария многое замечала. Она была умнее других детей, хотя те и ходили в школу, где padre учил их читать и писать. Никто не знал, что Росита сама учила девочку по вечерам, таская книги из библиотеки дона Луиса. Занимались они и английским. С упорством, граничившим с одержимостью, Росита учила дочь не только самым элементарным вещам, но и многому другому.

По мере своих возможностей Росита рассказывала дочери о современном мире, машинах, огромных городах, людях, разительно отличавшихся от подозрительных и жестоких крестьян. Мария с расширенными глазами слушала рассказы о Монте-Карло, представляя себе пальмы и роскошные зеленые сады у гостиниц, таких больших, что в них поместилась бы вся их деревня.

Мария ненавидела слуг, работающих на вилле, потому что те называли ее ублюдком и не разрешали играть с их драгоценными дочками и сыночками. Она часто засыпала в слезах, но на следующий день гордо задирала головку при встрече с деревенскими жителями, швыряющими в нее на улице камнями.

Но больше всего Мария ненавидела дона Луиса, который обижал ее мать и так странно смотрел на нее, Марию.

— Никто не любит хозяина, — прошептал Хуан, тревожно оглядываясь. — Но никогда об этом не говори. Без него мы все бы умерли с голоду, — повторил он слова, с детства вбитые ему в голову родителями. Земля принадлежит дону, значит, ему принадлежит все. Включая жителей деревни.

Мария надулась, ответ противоречил ее простой, детской логике. Если люди могут жить в городах, больших, как горы, следовательно они могут обходиться без дона Луиса, разве не так? Мария вздохнула, пожала плечами и посмотрела на виллу. Наверное, хозяин уже ушел с кухни.

Попрощавшись со своим единственным приятелем на вилле, она на цыпочках вернулась к двери и заглянула в кухню. Там никого не оказалось. Прекрасно. Она проскользнула внутрь, взяла свою куклу и внезапно вздрогнула, услышав приглушенный вскрик матери.

Он донесся из их комнаты — совсем маленькой, с единственным матрасом на полу, где они обе спали, распятием на стене, шатким стулом и разбитым умывальником.

Мария нервно облизала губы, но любопытство взяло верх. С недетской сообразительностью она сняла туфли и оставила их у двери, потом тихонько прошла по прохладному коридору и остановилась у двери в их похожую на келью комнату.

Медленно, осторожно, с бьющимся сердцем она начала приоткрывать дверь. Оттуда доносились приглушенные звуки — мать о чем-то умоляла, а дон Луис смеялся.

Но она не, могла понять, о чем просит мать, потому что та так рыдала, что глаза Марии тоже наполнились слезами, а сердце — страхом.

Она заглянула в образовавшуюся щель, и глаза ее расширились. Мать лежала плашмя на матрасе совершенно голая, а рядом на коленях стоял тоже голый и весь потный дон Луис. Его рот был оскален в жестокой усмешке. Но Мария едва взглянула на его лицо, ее глаза были прикованы к странной штуке у него между ног. Она была длинной, тонкой и красной, и он все время ее трогал. Потом он руками раздвинул Росите ягодицы и засунул эту штуку в нее.

Тело Роситы содрогнулось, она застонала от боли. Марии захотелось вбежать в комнату, броситься на него, укусить и исцарапать, как кухаркиных дочерей, которые постоянно к ней пристают. И хотя ее всегда за это наказывали, она почувствовала, как руки сжимаются в кулаки.

Эта свинья делает маме больно. Ей хотелось его убить. Если бы у нее был нож Хуана, она наверняка бы его убила.

Она уже сделала шаг вперед, но внезапно ощутила жгучий стыд, почти почувствовала то отвращение, которое скорее всего испытывала мать. Сама не понимая как, но Мария догадалась, что мать возненавидит ее, если узнает, что девочка все видела.

Поэтому она не набросилась на хозяина, а тихонько притворила дверь и выбежала в сад, где изумленный Хуан с интересом взглянул на нее, а потом посмотрел на залитую солнцем виллу. Конечно, все слуги знали, как пользуется дон Луис Роситой Альварес. Но чего еще она могла ожидать? Вернулась в деревню с позором, с незаконнорожденным ребенком, тогда как ее отец трудился всю жизнь не покладая рук, чтобы заработать ей на дорогу во Францию? Разве у кого-нибудь из них был такой шанс?

Хуан пожал плечами и вернулся к работе.

Мария спряталась в саду, обняла руками ствол апельсинового дерева и прижалась лицом к грубой коре. Она так безудержно рыдала, сотрясаясь всем хрупким телом, что заболело горло и из носа потекло.

Несмотря на юный возраст, она понимала, что подсмотрела недозволенную сцену, о которой никому и никогда нельзя рассказывать. Так или иначе, но они во всем обвинят маму. Никто не посмеет обвинить дона Луиса.

Но она возненавидела его еще сильнее. С его красной штукой, обзывающего маму шлюшкой. Она никогда не забудет и никогда не простит.

Никогда!

В Лондоне Вероника ужинала с Себастьяном и сэром Джулиусом.

— Уф, невероятно вкусно, — пробормотала она, пережевывая сочный кусок говядины по-веллингтонски.

— Я знал, что ты приедешь, и велел приготовить на шестерых, — пошутил сэр Джулиус.

— Вы — поросенок. Себастьян, ведь он поросенок, верно? — обратилась она к Себастьяну за поддержкой.

— Он похрюкивает, когда ходит, — согласился Себастьян с совершенно серьезным лицом, отпивая глоток красного бордо.

Сидящая напротив Вероника начала давиться от смеха.

Сэр Джулиус добродушно хлопнул ее по спине, потом повернулся к Себастьяну.

— Видишь? Ну куда с ней можно пойти? — пожаловался он. — Она, еще когда совсем маленькой была, ела как баклан. Расскажи ей что-нибудь интересное, это единственный способ обуздать ее прожорливость.

Вероника швырнула в сэра Джулиуса салфеткой, но он удачно отбил ее вилкой. Себастьян улыбнулся.

— Но нельзя же допустить, чтобы бедная девочка подавилась? Это не галантно. Что же мне рассказать? Ну, например, мы недавно проводили интересный психологический эксперимент…

— Надо же, — восхитилась Вероника, наигранно захлопав ресницами. — Скорее рассказывай!

Себастьян немного смутился.

— В прошлом году в Америке проводили эксперимент по измерению соответствия. — Вероника тупо смотрела на него. — В этих случаях добровольца помещают в одну комнату с тремя или четырьмя подставными лицами, — пояснил Себастьян.

— Подставными лицами? — удивленно переспросила Вероника.

— Как правило, помощниками врачей, не настоящими подопытными свинками. Тестер выдает подставным и испытуемому простую задачу на сложение, скажем 15+34+58. Что-то в этом роде.

— Сто семь, — быстро ответил сэр Джулиус.

— Верю вам на слово, — усмехнулся Себастьян. — Все подставные лица дают одинаковый ответ, например сто шесть. Подопытный, возможно, все несколько раз пересчитал и получил правильный ответ, но в большинстве случаев он тоже скажет — сто шесть.

— Чтобы не выделяться из толпы, — заметила Вероника, хорошо понимавшая, почему большинство людей именно так и поступает.

— Да ну, — фыркнул сэр Джулиус, — я бы все равно назвал правильный ответ.

— Вы — да, — согласился Себастьян и откинулся на стуле, потому что экономка принесла десерт — мандариновый торт с орехами.

— Я вас ненавижу, — заявила Вероника, уставившись на роскошный десерт. — Вы хотите, чтобы я растолстела, признавайтесь.

— Значит, ты не хочешь? — спросил сэр Джулиус, отрезая небольшой кусок и протягивая его Себастьяну.

— Нечестно! — простонала Вероника. — Я хочу кусок побольше.

— Говорил тебе, настоящий баклан. — Сэр Джулиус разрезал торт пополам и плюхнул огромный кусок на тарелку перед изумленной гостьей.

Вероника бросила на сэра Джулиуса убийственный взгляд и потянулась за ложкой.

— Как сейчас дела в компании? — спросил Себастьян Веронику немного позже, когда они сидели на диванчике и потягивали кофе, переваривая обильный ужин.

— Неплохо. Тоби почти и не работал, а теперь, когда Уэйн… ну, у них с сэром Мортимером все налаживается. Уэйн организовал европейский отдел, который просто здорово работает. Все ходят и улыбаются. Особенно работники бухгалтерии. Первоначальные вложения сэра Мортимера уже окупаются.

— Значит, все пришло в норму, — тихо заметил Себастьян и как бы между прочим поинтересовался: — Вы с Уэйном все еще встречаетесь?

Вероника покраснела и улыбнулась. Выражение такого счастья появилось на ее лице, что Себастьян встревожился и почувствовал, как по спине побежали мурашки. Сидящий рядом сэр Джулиус замер.

— Гм, — пробормотала Вероника, вспоминая ночи, когда они с Уэйном занимались любовью. Ничего не могло быть прекраснее. И все же… — Он — замечательный, — тихо произнесла она, и сэр Джулиус бросил взгляд на Себа.

Уже в течение нескольких месяцев, прошедших с того дня, как Себастьян предложил Уэйну помощь, он время от времени встречался с ним.

После каждой такой встречи Себастьян тщательно записывал свои наблюдения. Хотя сэр Джулиус знал, что Себастьян видит в Уэйне пациента, он беспокоился. Разумеется, Себ никогда не обсуждал с ним проблемы Уэйна, но старик считал, что Уэйн куда более серьезно болен, чем кажется Себастьяну. Конечно, он талантлив, но все-таки еще очень молод и неопытен.

Теперь Себастьян осторожно обратился к Веронике.

— Все между вами происходит слишком быстро. Понимаешь, это не всегда хорошо для мужчины.

— О, но Уэйн совсем другой, — быстро сказала Вероника. Слишком быстро. Она защищала его без особой уверенности. Сэр Джулиус чувствовал это по напряженности в ее голосе. — Он — замечательный человек, правда. Я… — Она встретилась взглядом с добрыми, все понимающими глазами Себастьяна, в которых не было осуждения, и запнулась. — Иногда, — призналась она с некоторым страхом, — у меня возникает чувство…

— Да?

— Не знаю, как объяснить. Мне кажется, что он не всегда… ну… осознает, что происходит. Как будто жизнь — это нечто, через что надо пройти… Он все видит в черном и белом цвете, никаких других оттенков… О, черт, не нахожу слов.

— Все в порядке, — утешил ее Себастьян. — Я понимаю. И мне думается, что он видит куда больше черного, чем белого.

Он вообще сомневался, видит ли что-нибудь Уэйн в белом цвете. Тот мало рассказывал о детстве, но Себастьян понял, что ему не хватало материнской любви. Давным-давно С. Левин вырастил крыс, половину которых он каждый день гладил и ласкал, к другой же половине не подходил. Обласканные крысы раньше открыли глаза, меньше терялись в необычной обстановке и были менее эмоциональны. С этих опытов началась теория, утверждающая, что отсутствие материнской любви ведет к особой форме психопатии. Чем ближе он знакомился с французом, тем больше убеждался, что тот не испытывает никаких чувств к людям, а делит их на определенные категории — врагов, жертв или союзников. Себастьян внимательно присматривался к нему, видел, как глубоко он переживает оскорбления, как старается прореагировать «нормально» на любую эмоциональную ситуацию. Но как можно все это объяснить бесконечно влюбленной в Уэйна Веронике? И тем не менее он считал своим долгом предупредить ее. Но не успел он заговорить, как она повернулась к нему и сказала:

— Знаешь, Уэйн постоянно о тебе упоминает. Мне кажется, у него больше нет друзей. Во всяком случае, я не видела ни одного. Даже когда он переехал из «Виндзора» в свою новую квартиру, он никого не пригласил на новоселье.

Себастьян кивнул, прекрасно сознавая, за кого его держит Уэйн, — гибрид между духовником и потенциальной жертвой. После того визита в «Виндзор» Себастьян постоянно ощущал, какую опасную игру он затеял с французом. Уэйну было бы куда проще сразу зачислить его в категорию врагов, и тот факт, что он до сих пор этого не сделал, говорил об уровне мастерства Себастьяна.

Конечно, Уэйн ему лгал. Он твердо знал, что рассказ о семейных виноградниках во Франции сплошная ложь, но это само по себе не слишком существенно. Уэйн, завороженный их крепнущей дружбой, говорил больше, чем сознавал. Себастьян уже знал, что мать редко ласкала его, что с раннего возраста родители были в нем разочарованы, и еще он ощущал наличие психопатической ревности к другим детям. Особенно ужасало Себастьяна отношение Уэйна к своему отцу.

Себастьяну очень хотелось защитить Веронику, его трогала ее открытость и теплота. Поэтому он сказал довольно резко, отбросив привычный такт:

— Мне думается, что Уэйн ненормален психически, Вероника. Я считаю, что он способен практически на все…

Вероника моргнула, пораженная тем, что обычно добрый и мягкий Себастьян мог сказать такую жестокую вещь. Она прореагировала инстинктивно, заглушив в себе тоненький голосок, подсказывающий ей, что он прав.

— Это неправда, — горячо возразила она. — Ты просто не любишь Уэйна, верно? Вы оба не любите. Я не слепая, я вижу.

Себастьян попытался ее успокоить.

— Нет, ты ошибаешься. Ты не понимаешь…

Вероника встала.

— Я понимаю, что ты нужен Уэйну. Я считаю, что ему нужен друг, и полагала, что ты как раз подходишь. Но если ты поносишь Уэйна за его спиной…

Она выбежала из комнаты, слезы душили ее. Себастьян пошел было следом, но сэр Джулиус удержал его.

— Пусть идет, — тихо произнес он. — Сейчас ей бесполезно что-либо говорить. Завтра я ей позвоню и попытаюсь все объяснить. Скажу, что согласен с твоим диагнозом, может, это поможет.

Выйдя на улицу, Вероника устыдилась устроенной сцены. Шмыгнула носом и подозвала такси. Она хорошо знала, чем на самом деле была вызвана ее несдержанность.

Она была беременна.

Ориел осторожно вышла из лимузина, поддерживаемая шофером. Она была на седьмом месяце беременности, ждала близнецов и выглядела, даже в собственных глазах, просто огромной.

Она выбрала ресторан «У Чейзена», чтобы пообедать с Терезой Шварц, которую считала своей единственной настоящей подругой в этом сумасшедшем городе. После того как «Завоеватели» побили все рекорды кассовых сборов, их жизнь превратилась в сплошной хаос. Кира она почти не видела и иногда жалела, что они не в Оксфорде, где он был в полном ее распоряжении. Прелестный Оксфорд, без надоедливых агентов, студийных прилипал и вездесущих фанатов, ждущих их повсюду. И без рвущихся к славе начинающих актрис!

Солнце палило вовсю, она успела вспотеть и запыхаться, пока дошла до дверей ресторана и его освежающей прохлады, в сотый раз желая поскорее родить, чтобы не таскать этот жуткий вес.

— А, мадам Хакорт. Мы счастливы вас видеть. — Метрдотель Андре славился тем, что всегда употреблял королевское «мы» и считался самым большим снобом в Беверли-Хиллз. — Ваш обычный столик, мадам?

Ориел отрицательно покачала головой, сняла очки и огляделась.

— Нет, я встречаюсь с миссис Шварц… а, вот и она. — Ориел кивнула очень высокой женщине с короткими вьющимися волосами, которая, привстав со своего места, с энтузиазмом махала рукой.

Глаза Андре остановились на столике в определенно второсортной части ресторана, около кухни. Он огорченно вздохнул. Если бы он только знал, что эта ужасная женщина обедает с Ориел Хакорт, он бы дал ей столик получше. Но ничего не поделаешь.

— Прекрасно, мадам, — пробормотал он, провожая ее к этому убогому месту.

Ориел в платье для беременных от Кристин Мэннинг из чистого хлопка такого бледно-голубого цвета, что он казался почти белым, спрятала улыбку, позабавившись ситуацией, и кивнула нескольким посетителям, обернувшимся в ее сторону.

— Привет, Тиз, — приветствовала она Терезу и упала на подставленный Андре стул скорее с облегчением, чем с грацией. — Боже мой, — простонала Ориел, — у меня такое впечатление, что я постоянно таскаю мешок с углем! — Она налила в длинный бокал ледяной минеральной воды, которая стояла на каждом столе, и с жадностью выпила.

— Лучше думай о том, как развиваются мускулы твоей спины и ног, — посоветовала Тереза, глядя на нее сочувственными глазами.

Ориел радовалась, что отыскала Тиз. Англичанка, жена американского продюсера, Тиз недавно приехала в Голливуд и еще не успела заразиться тем, что Ориел называла «синдромом пробивания».

— Что будешь есть? — спросила Тиз, подозрительно разглядывая меню. Она еще не поняла, нравится ей американская кухня или нет.

— Только салат, — быстро сказала Ориел. — Я последнее время совсем не могу есть.

Тереза тоже взяла салат, свежие фрукты и еще заказала бутылку сухого белого вина, но Ориел пила только воду.

— Ну как дела с новым фильмом? Ходят слухи, что он уже почти готов и что Уайзман как на иголках. — В своей обычной манере Тереза не стала ходить вокруг да около, сразу взяла быка за рога, хотя ее любопытство и не принимало те безобразные формы, к которым успела привыкнуть Ориел.

Она пожала плечами, положила в рот ломтик ананаса, прожевала и задумчиво сказала:

— Мне кажется, Кир только начал монтаж. Ты же его знаешь, ему мало режиссерской работы, он должен все делать сам.

Тереза сочувственно хмыкнула.

— Уж эти мужчины, — коротко прокомментировала она. — Полагаю, к тебе пристают насчет «Священных сердец» больше, чем к кому-то другому?

Ориел мрачно улыбнулась.

— Тут ты права. Все ждут, что получится у Кира с его собственным фильмом. У него здесь куда больше творческой свободы, чем при работе над «Завоевателями». Он сам написал сценарий, убедил Уайзмана дать деньги и снял часть студии «Файнгал» для съемок. Клянусь тебе, это вызвало такой ажиотаж, будто по радио только что передали предупреждение о предстоящем землетрясении.

Тереза громогласно и весело расхохоталась, запрокинув голову. Несколько человек обернулись, не узнали Тиз, задержали взгляды на Ориел и вернулись к своим бифштексам и французскому шабли.

— Да уж наверное, — заявила Тереза. — Начинающий режиссер настолько обнаглел, что снял студию. Готова поспорить, воротилы «Парамаунта» зашлись от возмущения.

— Точно. Они пытались отговорить Джейсона Файнгала. Кир считает, что кто-то из «Коламбии» даже сделал попытку подать на него в суд. Но Джейсон знал, на что идет. Когда фильм выйдет, на нем будет его марка.

— Ты думаешь, фильм станет хитом? — спросила Тереза.

Ориел нравились в ней открытость и прямота, которых ей так не хватало в этом придуманном городе сплетников.

— Думаю, все будут на него ломиться, чтобы хотя бы взглянуть, о чем было так много шума, — сказала Ориел и криво улыбнулась. — Слухи часто заставляют людей раскошеливаться.

— Гм. Старушка Хедда уж точно старается изо всех сил. Как эта история с Грейс Келли повлияла на Кира?

— Никак. Он спросил Грейс, хочет ли она сыграть роль Морин, но та отказалась. Вот и все. Она сейчас слишком занята своим принцем из Монако.

— А в самом деле фильм такой смелый, как говорят? Давай, выкладывай все подробности.

— Смелый? — повторила Ориел и усмехнулась. — Меня не спрашивай. Кир у нас гений. Теперь с цензурой стало проще, и он этим пользуется. Вот и все. Впрочем, по-моему, ни одному фильму еще не помешали сексуальные сцены.

— Он действительно снимал часть фильма в Ирландии?

— Ага.

— Это наверняка влетело Уайзману в копеечку.

— Еще бы! Правда, он здорово упирался, но Кира остановить невозможно. Честно, Тиз, ты бы на него посмотрела. Он как… как…

— Паровой каток? — подсказала Тереза, и Ориел кивнула, пытаясь поддеть ложкой черешню.

— С той поры как мама впуталась в дела с «Завоевателями», у него появился пунктик — хочет быть сам себе хозяином. И это только начало. Он уже начал прощупывать почву насчет следующего фильма, а ведь этот еще не закончен.

Тереза хрюкнула, длинный тонкий нос задрожал от возмущения.

— Все этот чертов город. Говорю тебе, ничего подобного я не ожидала. Возьми хоть лос-анджелесский аэропорт, сплошное безобразие, похож на обожравшуюся свинью.

Ориел обожала манеру Терезы говорить. Будучи младшей дочерью баронета, она обладала голосом настоящей леди, но ее словарь скорее принадлежал тем странным эксцентричным существам, которых время от времени рождает английская нация.

Они встретились пять месяцев назад на простенькой вечеринке у Хермана Шварца, где собрались близкие друзья. Они жарили мясо на углях, купались в бассейне, а хозяйка открыто говорила, что ей вздумается. Как только Ориел заглянула в янтарные глаза этой женщины шести футов ростом, она сразу почувствовала себя лучше. Ей было так одиноко в своем особняке высоко на холме в Беверли-Хиллз, потому что Кир работал двадцать пять часов в сутки. Мать, занятая разводом с отцом, приезжала редко, а парикмахера, маникюршу, массажистку, шофера или чистильщика бассейна при всем желании она не могла считать своими закадычными друзьями. Иногда ее навещала похудевшая Бетти со своим возлюбленным, владельцем ипподрома, но когда ее старая подруга по Оксфорду и верная дуэнья уезжала, ей становилось еще тоскливее.

Разумеется, новость о ее беременности была встречена с восторгом, даже маленькая Бетани заразилась общим возбуждением. Ориел настояла, чтобы Бетани с двух лет взяли учителя, и оказалась права. Дочка уже читала все, что попадалось под руку, и освоила азы математики. «У нас тут маленький вундеркинд произрастает», — говорил Кир, беря свою светловолосую дочурку на колени или наблюдая, как она строит из кубиков дома — идеально квадратные, с окнами и дверями. Но беременности и игр с дочерью было недостаточно, чтобы чувствовать себя занятой, хотя Ориел обожала возиться с Бетани.

Так что, вне сомнения, Терезу послал ей Бог. Первое, что та ей сказала, было: «Тебе, похоже, все так же обрыдло, как и мне. Скажи, этот безумный город — настоящий?» С этого момента стало ясно, что они подружатся, и теперь они встречались по крайней мере через день. «Нет смысла переться на Родео-драйв», — как-то заявила Тереза, презрительно отмахиваясь от улицы, где находились самые знаменитые бутики, — на меня там ничего не налезет. У вас тут нет барахолок?

Ориел не удалось отыскать барахолки, но они таки посетили несколько блошиных рынков в той части Лос-Анджелеса, которую еще не так затронул голливудский синдром и где, по мнению Терезы, еще можно было встретить «настоящих» людей.

— И что можно ожидать от Голливуда? — спросила теперь Ориел, рассматривая подругу.

Тереза не пользовалась макияжем, причем не видела в этом ничего особенного. Она как-то призналась Ориел, что ненавидит мазюкаться.

— Откуда я знаю. Наверное, он представлялся мне Бетт Дэвис из кирпича и камня. Ну, понимаешь — элегантный, блестящий, веселый. Я полагала, что Кэтрин Хэпберн придаст этому месту хоть какое-то очарование.

— Бедный, наивный ребенок, — заметила Ориел, хлопая ресницами и переходя на свой южный, протяжный выговор Скарлетт О'Хары. — И что же ты увидела?

Тереза состроила забавную гримасу.

— Уф. С чего начать? Во-первых, все здесь по-быстрому. Быстрая еда, быстрый секс. Я тебе говорила, что, когда я вызвала работника почистить бассейн, явился великолепный малый под метр девяносто, явно рассчитывающий, что я приглашу его в койку?

Ориел поперхнулась минеральной водой.

— О Господи.

— Именно. Потом здесь ведь у всех отсутствует воспитание. Мне плевать, что меня игнорируют как скромную жену скромного продюсера, но ведь все прежде всего хотят знать, сколько у нас денег! Я что хочу сказать, черт побери, в Англии мы лезем из кожи вон, чтобы не выставляться. А здесь, если у тебя нет денег, тогда… — Она махнула крупной рукой с короткими ногтями и презрительно фыркнула.

— Ну разве не прелесть этот Голливуд? — сладким голосом протянула Ориел, и снова громкий лошадиный смех приятельницы наполнил ресторан.

— Слава Богу, что я нашла тебя. В противном случае, думаю, я собрала бы вещички и отбыла назад в Кент, предоставив Херману возможность потонуть или выплыть самостоятельно.

— Да уж, как бы не так, — сказала Ориел, прекрасно зная, что никакой силой не оторвать Терезу от ее низенького, добродушного мужа.

— Знаешь, я когда замуж выходила, понятия не имела, что он такой богатый. Он сказал, что унаследовал семейное дело после отца. Откуда мне было знать, что это огромные заводы в Люцерне? Или что он тронется умом и рванет в Голливуд? Мужчины! — Она снова фыркнула, размазывая ни в чем не повинную виноградину по тарелке.

— Не бери в голову, — на полном серьезе заявила Ориел. — У Херма всего-то какой-то миллион. Если ты здесь скажешь, что от тебя отвернулась удача, все решат, что у тебя остался последний миллион.

Тереза что-то проворчала и заказала еще один фруктовый салат шокированному Андре, который неохотно повиновался, мрачно размышляя о женщинах с лошадиным аппетитом.

— Мне кажется, если меня еще разок спросят, не слышала ли я последние сплетни, я не выдержу, дико закричу и буду орать до посинения. Честно, я не преувеличиваю, — предупредила Тиз, набрасываясь на салат.

— Тогда звякни мне, я подъеду и присоединюсь к тебе, — пообещала Ориел, отодвигая тарелку и заказывая кофе. — У меня постепенно создается впечатление, что все вокруг только и ждут, чтобы мой брак развалился.

Тереза внимательно посмотрела на нее и покачала головой.

— Здесь вам с Киром не о чем беспокоиться. Кир — классный мужик. Чтобы его увести, потребуется роковая женщина вроде Гарбо. Сегодня, когда полно молодых свистушек, которые готовы лечь под кого угодно, секс вообще стал делом скучным. К тому же твой муж тебя любит. Хоть ты его и не часто видишь последнее время.

— Я знаю, — удовлетворенно призналась Ориел. — И я не против, чтобы он так надрывался. Понимаешь, сейчас ему надо кое-что доказать. Как только он это сделает, все устаканится.

— И ты будешь веселиться и задирать нос, — энергично кивнула Тереза, сердито оглядывая ресторан.

Ориел усмехнулась и посмотрела на часы.

— Слушай, мне уже пора. Сегодня у Бетани первый урок музыки, я хочу поприсутствовать.

— Не обращай на меня внимания, — заявила Тереза, пережевывая малину. — Отваливай в любой момент.

Проходящий мимо официант, сама элегантность, услышал последнее замечание и замер, затем с бесстрастным лицом двинулся дальше. Ориел рассмеялась, наблюдая эту сцену, потом с трудом поднялась.

— Ты не надрывайся. И не лезь на рожон, — предупредила Тереза, заметив, с каким трудом передвигается подруга.

— Ха, лучше скажи это Киру, — предложила Ориел. — Он уже снял кинотеатр для допремьерного просмотра, так что к пятнице, кровь из носа, фильм должен быть закончен.

— Все едино, поберегись, — с чувством произнесла Тереза, провожая подругу теплым, задумчивым взглядом.

Она так надеялась, что фильм получится. Если он провалится, с Киром Хакортом в этом городе будет покончено. Старая гвардия не позволит молодому выскочке, пошедшему всем наперекор, выжить, если картина окажется неудачной. И еще Тереза подумала, так ли на самом деле плохо быть изгнанным из этого чудовищного города, где каждый норовит пырнуть тебя ножом в спину.

Уэйн о Веронике не вспоминал. У сэра Мортимера случился небольшой инсульт, вогнавший всех в панику, особенно Беатрис, из-за которой все и произошло. Сэр Мортимер застал свою жену с конюхом, что его отнюдь не позабавило. Он не сделал ничего особенного, не свалился без чувств, а вышел на негнущихся ногах из комнаты, где красный как свекла Джон натягивал штаны, и направился в кабинет. Он почувствовал боль в груди и некоторое онемение левой руки. Изображавший беспокойство Уэйн послал за врачом, который и поставил диагноз — инсульт.

Сэр Мортимер, бледный и выглядевший столетним стариком, встретился с заботливым взглядом голубых глаз француза поверх головы выслушивавшего его впалую грудь доктора и мрачно попросил:

— Ты займись этой проклятой бабой, слышишь, дорогой мой мальчик? — Он говорил с трудом, нечетко и казался больше расстроенным, чем рассерженным.

Уэйн занялся Беатрис с превеликим удовольствием. Слуги упаковали ее вещи, и она была вынуждена просить своего бывшего шофера отвезти ее на станцию в его побитой машине, потому что Уэйн распорядился запереть гараж.

Врач сказал, что инсульт был не очень серьезным, но его следует рассматривать как первый звонок.

— Вам придется придержать лошадей, сэр Мортимер. Никакой работы, никаких заседаний правления. И никаких сигар. От коньяка тоже лучше отказаться.

Сэр Мортимер недовольно ворчал и мрачно смотрел, как врач прописывает таблетки и умеренные физические нагрузки. Уэйн проводил врача и вернулся в кабинет. Первыми словами сэра Мортимера были:

— Передай-ка мне ящик с сигарами, сынок.

Уэйн улыбнулся и передал ему коробку из красного дерева. Руки сэра Мортимера тряслись, когда он доставал сигару, и скрюченные пальцы не смогли ее удержать. Уэйн мягко взял сигару у старика, обрезал, поджег и вернул сэру Мортимеру.

— Спасибо, — сказал он, глубоко затягиваясь и внимательно глядя на Уэйна. — Ты ведь знал про Беатрис, верно? — спросил он, удивив Уэйна своей проницательностью. — Ты не удивляйся, — проворчал старик почти ласково. — Не думаю, что ты вообще что-то пропускаешь. Как и я.

— Простите, — сказал Уэйн. — Наверное, надо было рассказать.

Сэр Мортимер пожал болезненно худыми плечами, глубоко затянулся, закашлялся и облизал губы. Уэйн молча налил ему коньяку.

— Пожалуй, я долго не протяну, — задумчиво проговорил сэр Мортимер. — Знаешь, люди быстро отдают концы, когда сердчишко начинает пошаливать.

Уэйн открыл было рот, потом снова закрыл его. Надо быть осторожным. Очень осторожным. Одно неверное слово, одна неиспользованная возможность, и все потеряно.

— По-разному бывает, — заметил он, тоже наливая себе коньяк. Ему необходимо выпить. Он не ожидал, что ему будет так… жалко старика. Внезапно в мозгу промелькнула странная мысль: если бы он в самом деле был моим отцом. Тут он увидел, как смотрит на него старик, и побледнел, сообразив, что произнес эти слова вслух. — Забудьте, что я сказал, — скороговоркой попросил он и отпил глоток коньяка. — Похоже, ваш проклятый инсульт повредил мой мозг.

Сэр Мортимер рассмеялся и уставился на огонь в камине.

— Что мне делать с компанией, Уэйн? — скорее риторически спросил он, но Уэйну только того и требовалось.

— Оставите ее внукам, разумеется, — сказал он, как бы удивившись, что могут быть какие-то сомнения.

Мортимер фыркнул.

— Как я могу это сделать, черт побери? Им еще далеко до совершеннолетия. И контроль окажется в руках Тоби, тут ничего не поделаешь. А он доведет компанию до ручки.

— Назначьте опекуна.

— Тебя?

— Меня? Почему меня? — Уэйн посмотрел на старика округлившимися глазами. — Наверняка в правлении есть люди, которым вы доверяете? Мне прежде всего бросилась в глаза семейная атмосфера в компании. Я все время сталкиваюсь с людьми, которые утверждают, что компания не изменилась со времен войны. Я имею в виду, первой мировой.

Сэр Мортимер криво улыбнулся.

— А я о чем? Они все такие же старые, как и я. Мне нужен человек помоложе, кто бы смог взять вожжи в руки. Мир меняется… меняется, чего уж тут, — заторопился сэр Мортимер, заметив, что Уэйн собирается возразить. — Я рад, что до этого не доживу, но компании, чтобы выстоять, нужен человек, не только с чувством традиции, но и способностью конкурировать на современном рынке. Такой, как ты. Ты знаешь, что книга выйдет через четыре месяца?

Уэйн отрицательно покачал головой.

— Так скоро?

— Да. И она будет хорошо продаваться. Именно это нам и нужно в компании. Человек, понимающий, как работают деньги.

— Тоби опротестует завещание, если вы назначите меня опекуном. Не забывайте, я — иностранец и в компании недавно. И английский суд наверняка возьмет его сторону. — Уэйн внимательно наблюдал за стариком, пока говорил, и расслабился только тогда, когда заметил растущий гнев в глазах сэра Мортимера. Больше всего тот терпеть не мог, когда ему идут наперекор. Он привык жить по-своему, и мысль, что его последнюю волю не исполнят, привела его в ярость. На что и рассчитывал Уэйн.

— Я не допущу, чтобы мое завещание оспаривали, — заявил сэр Мортимер, стуча кулаком по подлокотнику кресла как недовольный, испорченный ребенок. — Не допущу!

— Есть один способ… — начал было Уэйн, потом покачал головой. — Нет, нет, не пойдет…

— Что? — сердито спросил сэр Мортимер. — Давай, выкладывай.

— Ну… я подумал… вы можете написать новое завещание и назначить меня единственным наследником. Я тогда поеду к Тоби, все ему расскажу и попрошу приехать к вам и попробовать вас переубедить. Я ведь сам достаточно богат, мне ваши деньги не нужны. Естественно, Тоби тут же примчится.

Сэр Мортимер хмыкнул.

— Это уж как пить дать. Этот парень всегда был приживалкой…

— Да, но если он решит, что может потерять все, вам легче будет с ним торговаться. Вы пообещаете переписать завещание на внуков при условии, что я буду опекуном. Ваши адвокаты наверняка могут составить соглашение, по которому он обязуется не оспаривать завещание. Тогда я смогу управлять компанией и одновременно учить ваших внуков.

Он задержал дыхание и расслабился только тогда, когда старик начал хитро улыбаться. Он даже хихикнул, представив себе выражение лица своего сына, когда тот узнает эти потрясающие новости.

— Я так и сделаю! А заодно позабочусь, чтобы Беатрис не досталось ни гроша. — Он снова начал хихикать.

Уэйн откинулся в кресле, смеясь с ним вместе и потягивая коньяк. Глаза его блестели как голубые алмазы.

В нескольких милях от церкви Дункан Сомервилл читал поразительный документ о Вольфганге Мюллере, ненавистном коменданте концентрационного лагеря.

Если эти сведения соответствуют действительности, Вольфганг Мюллер жив и живет в Монте-Карло.

И Дункан Сомервилл его достанет.

Жизнь была интересной.