В жаркий июльский полдень они стояли на берегу быстрой речушки Ай. Все им казалось чужим, необычным: и обступившие речную долину крутобокие горы, каких не было там, в Калининской области, и стройные сосны, и палатки из грубого серого брезента, в которых им предстояло теперь жить.

— Ну, как, Петька, нравится? — спросил тот, что был повыше.

— У нас лучше, — вздохнул маленький. — Здесь природа суровая. Ох, и холодно, наверное, зимой! А ты как думаешь, Петька?

— Чудак, — не сразу отозвался Петя большой и обнял за плечи Петю маленького. — Конечно, тут не у мамки. Только, сдается мне, жить будем неплохо.

— Зачем мы сюда! — воскликнул Петя маленький. — Я бы в партизаны пошел!

К этому разговору внимательно прислушивался быстроглазый, черный, как жук, невысокого роста паренек. Последняя фраза Пети маленького развеселила его. Оба Пети обернулись, смерили глазами паренька и насупились.

— Ты чего смеешься? — угрожающе спросил Петя большой.

— Да как же, — бойко ответил быстроглазый. — Приятель-то твой… дите еще, а туда же, в партизаны…

— Смеяться нечего! — обиженно зазвенел голос Пети маленького.

— Слово не скажи! — снова рассмеялся паренек. — Какой обидчивый.

— Вот я тебе сейчас покажу обидчивый, — двинулся к пареньку большой Петя и сжал кулаки.

Паренек с опаской покосился на них, отошел в сторону и сказал примирительно:

— Да я ж ничего… Вы эвакуированные?.. К нам в училище?

— Дай ему, Петька, — не унимался Петя маленький. — Ишь какой нашелся…

— Ну, ладно, — солидно сказал Петя большой, понявший, что паренек не питает к ним никаких враждебных намерений. — Давай лучше знакомиться. Чемоданов Петр… Это вот мой односельчанин, Петя Юрьев… У него отца немцы убили… А ты кто такой?

— Белов Михаил… Из детдома я…

Петя маленький, слыша дружелюбный тон своего друга, спросил:

— Ты скажи, на кого нас здесь учить будут? А форму дадут? А порядки здесь строгие? А кормят как?

— Раз приехали — нечего спрашивать! — оборвал его Петя большой.

— Почему же? Спросить можно, — заступился Белов. — Он правильно спрашивает… Паренек, видно, хозяйственный. Только я сам мало что знаю…

Они расселись рядком, опустили босые ноги в воду и удивились — до чего она холодная!

— Ключевая, — сказал Петя маленький.

— И ничего не ключевая, а течет с гор, потому и студеная, — возразил Петя большой.

Миша Белов начал рассказывать:

— Здесь, ребята, завод строится… Машиностроительный… Громадный, я сам видал… Основные цеха уже готовы… Заводу нужны токари, фрезеровщики, слесаря-лекальщики, формовщики. Вот из нас и будут готовить таких рабочих. Насчет формы не знаю, а дом для нас строят, скоро перейдем из палаток.

— А что такое слесарь-лекальщик? — перебил его Петя маленький.

— Это специальность сложная и точная. Да ты на заводе когда-нибудь был?

— Не-е-ет.

— Ну, тогда тебе трудно будет объяснить… Там у каждого рабочего есть такая штука — шаблоном называется. По ней он делает разные детали. Понимаешь? Ну, вот. А эти шаблоны изготовляет слесарь-лекальщик… Точность от него требуется бо-ольшая… Если на волосок от чертежа отступит — вся партия деталей пошла в брак. Ответственное дело. Да вот завтра сам пойдешь на завод, увидишь.

— А ты на кого учишься? — спросил Петя Чемоданов, чувствуя уважение к этому детдомовцу, знающему столько удивительных вещей.

— На токаря, — с гордостью ответил Белов.

— На токаря? — разочарованно переспросил Петя маленький. — Это как у нас в МТС дядя Миша? Так он же только поршневые цилиндры растачивает!

— Эх, ты, голова. Разве одни только цилиндры? Токарь все делает… Знаешь, как у нас мастер говорит? «Токарь — это художник, а токарное мастерство — художество».

Ребята умолкли. Они сидели и думали каждый о своем. Теперь уже берег студеной быстрой реки и крутобокие горы и палатки — все казалось им более близким.

Давно уже нет сосен, обступавших речку Ай. На их месте выросло величественное здание Дворца культуры. Давно уже нет палаток, в которых жили первые ремесленники, приехавшие из Калининской области. Сейчас огромное здание ремесленного училища представляет из себя настоящий учебный комбинат с классами, учебными кабинетами, залами, библиотекой, комнатами отдыха, общежитиями. Давно уже ушли отсюда на завод Петя Чемоданов и Петя Юрьев, Виктор Шапкин и Тоня Копытова, Асгар Шафиков и другие, получившие от училища путевку в жизнь.

На столе у меня лежат две толстые книги, переплетенные в красный и зеленый бархат. Одна — история училища, другая — Книга Почета. Как в той, так и в другой — знакомые фамилии. Вот запись о Петре Юрьеве и Петре Чемоданове. Советское правительство помогло им приобрести профессию. Здесь выписка из протокола комсомольского собрания: Петя Чемоданов принят в комсомол. Рядом приказы о награждении Чемоданова почетными грамотами. А вот приказ о выдаче Пете Юрьеву значка «Отличник трудовых резервов».

Старательные ребята быстро овладели профессиями. Петр Чемоданов стал фрезеровщиком-универсалом шестого разряда, а Петр Юрьев — знатным слесарем. Они уважаемые люди на заводе. Их имена с гордостью произносят в училище.

Несколько по-иному сложилась судьба у Белова.

…Выйдем из училища, спустимся по усыпанной опавшими листьями дороге к реке. У самой воды группа юношей внимательно слушает невысокого, худощавого человека с комсомольским значком на груди. Это и есть Михаил Васильевич Белов, мастер производственного обучения первой группы токарей. Прислушаемся, о чем он так увлеченно рассказывает.

— Вы спрашиваете, ребята, почему я решил стать токарем? Понравилось мне это дело. Был у меня мастер Павлов, Константин Семенович. Он всегда говорил: «Токарь — это художник, а токарное мастерство — художество». А почему, как ты думаешь, Плешивцев?

Толя Плешивцев, белокурый паренек, мучительно думает и, наконец, выпаливает:

— Узоры на железе делает… Вот…

— Нет, Толя, неправильно. Токарь ничего не рисует, он на своем станке точит, обрабатывает различные детали: подшипники и масленки, огромный вал генератора весом в пятнадцать тонн, всего не перечислить. Бывает, вся деталь на ладони помещается, а без нее машина — ни с места. Ну, например, гидрогенератор для Куйбышевской ГЭС — громадина! Так вот у этой громадины есть штифт подпятника — совсем крошечка, с палец величиной. Без этой крошечки генератор не может работать. На токарном станке можно и точить, и фрезеровать. Получаешь отливку или поковку грубую, почти бесформенную, а ты ее и обточишь, и расточишь, и резьбу положишь. Ну, разве токарь — не художник?

— Да-а, так это токарь седьмого разряда, — скептически произнес полный рыжеватый подросток, сидящий на корточках. — А как им стать? Трудно…

— Без труда не вытащить и рыбки из пруда, — улыбнулся Михаил Васильевич. — А я вот расскажу о себе. Думаешь, мне легко было? В сорок втором у нас здесь и мастерских настоящих не было, не то, что сейчас. Но желание учиться у нас было огромное, и мы настойчиво преодолевали все трудности, упорно овладевали мастерством. Знания-то, они ведь с бою берутся, вроде крепости, которую штурмом завоевывают.

— Токарю надо многое знать, — продолжает Михаил Васильевич, — и алгебру, и тригонометрию, и физику. Есть у нас некоторые токари, так те считают, что теория — ничто по сравнению с практикой. Неправильно! Если ты будешь хорошо знать теорию — и у станка никогда не растеряешься. Думаете, знаменитый Борткевич только своими практическими методами силен. Ого! Он и в теории прекрасно разбирается. Вы вот сейчас приступаете к изучению токарного дела. Давайте договоримся: вникать во все мелочи, никаких трудностей не бояться. Договорились?

Ребятам понравился разговор мастера.

— Договорились, Михаил Васильевич…

— Будьте уверены…

— Не подведем…

— Другого я от вас и не ожидал, — улыбнулся мастер. — Верю — из вас выйдут хорошие токари. Ну, пошли. Завтра — в мастерские.

Зимний рассвет. Еще не погасли фонари под окнами училища. Падает крупный мокрый снег.

Первая группа занимается в кабинете специальной технологии токарного дела.

Сегодня преподаватель специальной технологии Кирилл Иванович Черников рассказывает о методах работы известных всей стране токарей-стахановцев лауреатов Сталинской премии Г. Борткевича и П. Быкова. Он переходит от диаграммы к диаграмме, чертит на доске расчеты, приводит в движение учебный станок. Глаза ребят неотрывно следят за каждым его движением.

— За две с половиной минуты, вместо восьмидесяти! — слышится чей-то восхищенный возглас.

— Да, ребята, Павел Быков на одном из венгерских заводов в присутствии многих рабочих обработал деталь за две с половиной минуты, вместо 80 минут по норме. Неслыханно! Рекорд! Но дело не в рекорде. Надо понять, как Быков добился такой скорости резания и перенять его метод. И вы должны научиться работать так, как работает Быков! Помните: ремесленные училища воспитывают сознательных, активных строителей коммунистического общества, квалифицированных рабочих, способных управлять сложной техникой, непрерывно повышать производительность труда…

И Кирилл Иванович объясняет, как надо скоростным методом обтачивать цилиндрические поверхности и подрезку торцов. Он показывает, как применяются одновременно два резца, один из которых устанавливается режущей кромкой вниз. При этом деталь не прогибается, шпиндель станка работает в более благоприятных условиях. Увеличивается срок службы станка, повышается производительность труда. Он демонстрирует фотографии, схемы, читает статью Бориса Полевого, напечатанную в «Правде», которая называется «Школа П. Быкова». В заключение преподаватель говорит:

— Завтра вечером у нас кино. Будем смотреть венгерский кинофильм «Честь и слава». Там вы увидите Павла Быкова.

Восторгу ребят нет предела. В комнате поднимается шум, за которым никто не слышит звонка. Ребята, обступив преподавателя и забыв про перемену, задают ему один за другим вопросы.

Учащиеся покидают кабинет специальной технологии для других занятий: русского языка, физики, математики — тоже очень важных и нужных для токаря дисциплин. Но покидают они его ненадолго. Вечером все снова соберутся сюда. Ведь в кабинете так много интересного.

Чего стоит один только станок для показа приемов настройки и работы на нем! Он производит необыкновенное впечатление среди тонконогих учебных столиков. Кажется, огромный слон забрел сюда.

У токарного станка имеются трех и четырехкулачковые патроны, планшайбы, хомутики, центры, оправки, не известные раньше ребятам, а теперь привычные, знакомые и любимые. Здесь же модели и плакаты режущих инструментов, дополняющие натуральные образцы и дающие возможность лучше изучить устройство и работу инструмента. Есть таблицы по режимам резания, по химическому составу инструментальных сталей и твердых сплавов с указанием области применения каждой марки. Есть и плакаты: «Ремонт промышленного оборудования», «Основные законы резания металлов, при точении и сверлении», «Смазка станков» и т. д. Все это сделано самими учащимися с любовью, тщательно, со знанием дела.

Преподавание специальной технологии в училище ведется, в тесной, повседневной связи с производственным обучением. Поэтому учащиеся и любят так этот предмет, оттого они все свое свободное время проводят в этом кабинете. Сколько здесь происходит жарких споров, сколько ведется задушевных бесед! Каждый из будущих токарей жадно впитывает в себя знания, понимая, что они окажут ему неоценимую услугу на практике. И видя, с какой любовью относятся учащиеся к своему ремеслу, мы, воспитатели и мастера, часто говорим друг другу:

— Новая, достойная нашего героического рабочего класса смена растет… Настоящие токари будут…

183-561. Это номер детали — штифта для сельхозмашины. Как будто и нехитрая вещь, а возни с ней много. Надо обточить, придать ей вытянутую цилиндрическую форму, сделать резьбу для смазочной канавки. На все полагается затратить пять часов.

Толя Плешивцев чуть не плачет. Целый день провозился, а деталь еще не готова. Товарищи поглядывают с укором: плохо слушал на уроке, и вот сейчас это сказалось на практике.

— А ты, Анатолий, не торопись, — советует Витя Петров. — Посмотри, нет ли биения детали, проверь расчеты…

— «Не торопись», — передразнивает его Плешивцев. — Как же не торопиться, когда я норму не выполнил? Что я теперь мастеру скажу?

— В чем дело, Анатолий! — спрашивает незаметно подошедший Белов.

Щеки Толи покрываются румянцем смущения. Он молчит, Михаил Васильевич внимательно смотрит на него, потом переводит взгляд на работающий вхолостую станок и разочарованно вздыхает. Толя вздрагивает и готов провалиться сквозь землю.

— Та-ак… та-ак, — тихо говорит мастер, разглядывая вынутую из станка деталь. — Зажимал «трубкой»?

— «Тру-у-убкой», — чуть не плачет Толя.

— А я тебе что говорил? «Трубкой» ни в коем случае. Оттого и биение сильное. Ну-ка, смотри сюда…

Мастер вставляет деталь, нажимает рукоятку, и во все стороны брызжут сизые стружки. Толя восхищенно думает: вот бы ему так научиться! Михаил Васильевич поясняет каждое свое движение. Возле толиного станка собрались ребята.

— Вот запоминайте, — удовлетворенно говорит мастер, кладя готовую деталь в ящик и отходя от станка. Ребята поднимают штифт, рассматривают его. Отличная работа!

Принимаясь за новую деталь, Толя Плешивцев думает: «Все равно добьюсь своего. Выполню норму, а там посмотрим…»

Значение этого «посмотрим» он сейчас ни за что никому не стал бы объяснять. И только спустя пять дней, когда деталь за деталью стала во-время сходить с толиного станка, паренек решил, что настало время воплотить в жизнь это самое «посмотрим»…

— Михаил Васильевич, — обратился он к мастеру, — а можно мне взять наряд на несколько дней сразу?

— Конечно, можно. — Мастер, казалось, вовсе не удивился. — Пожалуйста. На сколько дней?

— Дайте на три, — сказал Плешивцев.

— Хорошо… Пишем… Ученику Плешивцеву… Пять деталей.

— Двадцать пять, — тихо сказал Толя.

— Отлично. Только, ты понимаешь, нужна серьезная подготовка. За последнее время ты стал лучше работать. Я тебе заготовил список книг. Возьми их из библиотеки и внимательно почитай. Вечером заходи ко мне.

Толя сиял. Он стремглав помчался в библиотеку. Здесь он с ходу попросил Екатерину Ивановну:

— Дайте мне, пожалуйста, «Справочник токаря» Долматовского, «Токарное дело» Бруштейна, да еще девятый номер журнала «Производственное обучение». Там статья Павла Быкова напечатана…

Получив желаемое, он долго сидел у себя в комнате и, попросив товарищей не мешать, что-то выписывал в толстую тетрадь в клеенчатом переплете. Пора. Он пошел к мастеру. Длительное время мастер снова объяснял ему принципы скоростного резания металлов.

А на утро… Об этом утре потом говорило все училище. К обеду Толя Плешивцев сделал три детали, потом еще четыре, на следующий день — восемь, на третий день — десять. В назначенный срок он сдал мастеру Белову 25 новеньких, сверкающих деталей, обработанных скоростным методом при высоком качестве. Так в училище появился свой скоростник-стахановец комсомолец Толя Плешивцев.

А разве один только Плешивцев хорошо овладел своей профессией? Нет, не только он. Слесарь Леонид Криза, фрезеровщица Тамара Курдакова, токарь Зоя Малахова, слесарь Виктор Иванов, Михаил Пьянкин — да мало ли их, способных ребят? С сознанием ответственности перед Родиной эти юноши и девушки своим трудом активно борются за дело мира, крепят мощь любимой страны. Все они комсомольцы, у каждого из них своя биография, своя судьба.

…Тоня Копытова жила в деревне Чазовке, Тюменской области. Однажды она встретилась с подругами — ремесленницами, приехавшими в отпуск. Подруги рассказали ей много интересного о ремесленном училище. И Тоня решила ехать в Златоуст.

На первых порах ей было трудно: сказывались пробелы в учебе из-за болезни. Девушки из группы фрезеровщиц решили ей помочь. Соседки по комнате Вера Плотникова и Рая Ершова стали каждый вечер заниматься с ней, повторять курс математики, геометрии, русского языка в объеме неполной средней школы. И в классе, и в мастерской этих девушек всегда видели вместе. Какой тревогой горели глаза Веры Плотниковой, когда Тоня отвечала урок! С каким волнением смотрела Рая Ершова на то, как Тоня работала у своего станка. Подруги помогали ей советом, объясняли непонятное. Понемногу Копытова стала выходить в число лучших учениц. Сейчас она фрезеровщик-универсал. Ее имя занесено на заводскую Доску почета за внедрение скоростных методов фрезерования.

…Геннадий Шалаев учился очень плохо, ленился. Преподаватели применяли к нему самые различные методы воздействия, но все было напрасно. Тогда на помощь им пришла комсомольская организация. Было устроено специальное комсомольское собрание с повесткой дня: «О чувстве ответственности перед Родиной». Товарищи резко критиковали Шалаева, горячо говорили о великой заботе партии, советского правительства об учащихся трудовых резервов, требовали от Геннадия, чтобы, он ответил на эту заботу хорошей учебой. Взволнованные выступления товарищей очень сильно подействовали на Шалаева. Когда ему предоставили слово, он встал и твердо сказал:

— Обещаю хороню учиться… Даю честное комсомольское…

И свое обещание Гена сдержал. Нелегко ему было наверстывать упущенное, но благодаря помощи мастера В. Г. Лазутина он в короткий срок преодолел все трудности. К государственной комиссии Шалаев пришел с хорошими результатами. В настоящее время он является лучшим слесарем-лекальщиком завода, бригадиром молодежной бригады отличного качества…

Это лишь отдельные детали из жизни наших воспитанников. Каждый приходил к поставленной перед ним цели своими путями, каждый по-своему овладевал знаниями. Одним мастерство давалось легко, другим — потруднее, но любой из них искренне, всем своим юношеским сердцем стремился принести пользу любимой Родине. И это стремление помогло им стать мастерами своего дела, стахановцами, передовыми людьми машиностроительной промышленности.

На доске объявлений появилась яркая, красочная афиша:

Василий Георгиевич Гольтяков — частый наш гость. Сорок лет он работает в машиностроении, награжден орденом Ленина, славится своим мастерством, считается лучшим рационализатором на заводе. Вот он поднимается по лестнице, смеется, любовно оглядывая спешащих навстречу ему ребят. Еще вчера многие из ремесленников были у него в цехе, слушали его строгие наставления и, стоя за станком, чувствовали на себе внимательный взгляд мастера. При Василии Георгиевиче каждый внутренне подтягивался, напрягал все свои способности, чтобы только не осрамиться перед ним. Гольтякова уважают все, начиная от ученика токаря и кончая директором завода. Многие известные стахановцы, мастера, даже начальники цехов прошли у него выучку.

— А ну-ка, подрастающее поколение, дай дорогу старикам, — шутит Василий Георгиевич. Ребята расступаются. За Гольтяковым в зал проходят стахановцы Астахов, Барабошкин, Никулин, Огнев, Петр Чемоданов, Петр Юрьев, Любовь Иванова, Александра Жукова — бывшие наши воспитанники, а теперь знатные люди, имена которых известны всему индустриальному Златоусту.

Первым выступает Василий Георгиевич. Он рассказывает о своем безрадостном детстве, об ученичестве у мастера-немца, единственным методом воспитания признающего только подзатыльники, о годах тяжелого, подневольного труда на старом заводе.

— По-другому живете вы, ребята. — Голос Василия Георгиевича теплеет, старый мастер обводит взглядом притихший зал. — Гляжу я на вас — и радуюсь. Если нам в детстве приходилось все свои силы класть на то, чтобы добыть кусок хлеба, — на большее мы не надеялись, — то перед вами — совсем другая дорога, прямая, светлая. Из вас вырастут хорошие токари, слесари, фрезеровщики — люди самых различных профессий. Вы — рабочие будущего, строители новой жизни. О вас заботится партия, правительство, товарищ Сталин. Цените эту заботу, высоко несите звание советского рабочего. Оно звучит гордо!

Долго в этот вечер не расходились ребята. Пели песни, танцовали, шутили, смеялись… А когда настала пора прекращать веселье, мы всей гурьбой вышли провожать дорогих гостей. Было морозно. Мы шли и пели «Марш трудовых резервов». А когда подошли к замерзшей речке Ай, остановились и замолчали. Отсюда, как на светящейся диаграмме, были видны огни родного завода. Они горели ровно, ярко. Огни мира! Десять лет назад на этом же самом месте мечтали Петя большой и Петя маленький, а вместе с ними Миша Белов. Вот и сейчас они стоят вместе — большие, уверенные в своей силе люди труда, люди доброй воли.

Это воспитанники сталинских трудовых резервов, получившие путевку в жизнь, строящие коммунизм.

Станислав Таскаев снова получил «двойку» по спецтехнологии.

После занятий состоялось общегрупповое собрание. Выяснилось, что Станиславу трудно дается этот предмет.

Мастер по производственному обучению нашей группы Николай Алексеевич Смехов обещал дать Станиславу учебник. А мне собрание поручило помочь Таскаеву усвоить изучаемый материал.

Не откладывая, мы с Юрием Мишиным — старостой нашей группы — в тот же день пошли домой к Николаю Алексеевичу, чтобы взять у него книгу для Станислава.

Как только мы вошли в комнату, я увидел на тумбочке патефон, накрытый расшитой белоснежной салфеткой и невольно вспомнил историю этого патефона, представил себе прошлогодний выпускной вечер…

Клуб ЧГРЭС по-праздничному убран. В центре сцены, среди алых, обрамленных золотыми кистями знамен, на высоком постаменте — бюст великого Сталина. На авансцене — длинный, накрытый красным сукном стол со множеством ярких душистых живых цветов.

…Официальная часть вечера близилась к концу. На трибуну поднялся выпускник Виталий Угренинов. Он с волнением говорил о том, что училище открыло перед ним широкие возможности в его начинающейся самостоятельной трудовой жизни.

— И не только мне училище помогло в совершенстве овладеть профессией слесаря по ремонту оборудования, — говорил Виталий. — Всем учащимся нашей группы присвоены пятый и четвертый разряды.

Повернувшись к столу президиума, Виталий от имени учащихся своей группы горячо поблагодарил дирекцию и преподавательский состав училища за заботу, которую они проявляли о воспитанниках.

— А больше всего, — сказал в заключение Виталий, — мы от всего сердца благодарим нашего дорогого мастера Николая Алексеевича Смехова, который, не жалея сил, помогал нам овладеть сложной профессией слесаря-ремонтника.

Вслед за Виталием на сцену поднялись Николай Диняев и Анатолий Сулима. Они от имени учащихся группы под бурные аплодисменты всего зала вручили Николаю Алексеевичу подарок — патефон и набор пластинок…

Вспоминая все это, я не удержался и спросил Николая Алексеевича:

— Этот самый?..

— Да, этот самый, — ответил мастер. — Хотите послушать? Пластинки в тумбочке.

Мы проиграли несколько пластинок. А затем Николай Алексеевич по нашей просьбе показал многочисленные фотографии своих бывших учеников и дал почитать их письма.

Я дважды перечел письма Геннадия Маслова и Владимира Прокопьева. Юноши писали, что, благодаря полученным в училище глубоким знаниям и практическому опыту, они успешно работают слесарями по ремонту оборудования на одном из крупнейших предприятий Южного Урала. На днях им должны присвоить 6-й разряд. Оба зарабатывают более 1000 рублей в месяц, приобрели себе хорошие костюмы, завели личные библиотечки, собираются купить велосипеды. Геннадий сообщил также, что учится в 9 классе вечерней школы, которую начал посещать, еще будучи в училище.

И Геннадий и Владимир, как и другие ученики Николая Алексеевича, писали ему, что очень часто с благодарностью вспоминают о родном училище, которое помогло им стать высококвалифицированными, технически грамотными и культурными рабочими.

По дороге домой я не переставал думать о Николае Алексеевиче. Многочисленные фотографии, теплые, полные благодарности письма и этот подарок — все говорило о том, что для многих своих воспитанников Николай Алексеевич был не только хорошим учителем, но и настоящим другом и наставником. Да только ли был? И для нас, его теперешних учеников, — он самый дорогой и близкий человек.

Многие из нас еще в первый день знакомства с мастером почувствовали к нему глубокое уважение и привязанность.

…Я был зачислен в группу № 10. И вот, наконец, настал долгожданный первый день занятий. Все учащиеся 10-й группы собрались в одном из классов. Не успели еще ребята как следует познакомиться друг с другом, как в комнату вошел директор училища Николай Иванович Михалев вместе с молодым человеком.

— Ребята, — сказал Николай Иванович, указывая на незнакомца, — это ваш мастер по производственному обучению Николай Алексеевич Смехов.

Директор ушел. Мы остались одни с нашим мастером. Все думали, что сейчас начнется первое занятие, и потянулись за тетрадями. Но каково же было наше удивление, когда Николай Алексеевич раскрыл классный журнал и сказал:

— Давайте сначала познакомимся, поговорим о предстоящей учебе.

Завязался задушевный разговор. Беседуя с нами, Николай Алексеевич интересовался решительно всем: кому сколько лет, где учился, какую вел общественную работу, с кем дружит, чем занимается в свободное время, посещает ли кино и библиотеку, какие кинофильмы и книги больше понравились и почему, где живут и работают родители, есть ли братья и сестры и чем они занимаются…

Обо всем этом он спрашивал не спеша, с таким интересом, как только могут расспрашивать друг друга хорошие друзья после разлуки. Внимательно вслушиваясь в наши ответы, он то и дело что-то записывал в свою тетрадь.

Беседуя с нами, мастер не только хорошо познакомился с каждым из нас, но и дал возможность нам в первый же день многое узнать друг о друге. А это, в свою очередь, помогло нам в короткое время сблизиться, сделать шаг к дальнейшему сплочению всей группы.

После небольшого перерыва Николай Алексеевич рассказал о ремесленном училище и подробно остановился на нашей предстоящей учебе.

— Все вы должны будете получить в училище специальность слесаря по ремонту промышленного оборудования.

Он рассказал о промышленных гигантах страны, выпускающих тракторы и автомобили, шагающие экскаваторы и бульдозеры, электровозы и комбайны, турбины и блюминги.

— Все эти механизмы, — говорил он, — состоят из множества деталей, которые рождаются на самых различных металлообрабатывающих станках.

Но станки со временем выходят из строя, требуют ремонта. И вот здесь-то нужна опытная рука слесаря-ремонтника. Он должен «выьлечит» станок, возродить его к жизни. Должен сделать все, чтобы на нем снова можно было бесперебойно обрабатывать детали для сложных машин и агрегатов, в которых так нуждается наше бурно развивающееся народное хозяйство.

Через два года, дорогие ребята, вы должны стать такими опытными «врачами» оборудования. Но чтобы стать хорошими мастерами своего дела, нужно с первых же дней хорошо учиться, настойчиво овладевать своей будущей профессией.

Рассказ Николая Алексеевича произвел на нас большое впечатление. Захотелось немедленно приступить к учебе, приложить все усилия к тому, чтобы стать высококвалифицированным слесарем-ремонтником.

Началась учеба. Николай Алексеевич с первых же дней терпеливо обучал нас основам слесарного дела. Он по несколько раз в день подходил к каждому из нас и показывал, как правильно держать напильник, как распределить усилие на него, как лучше зажать заготовку тисках. Особенно много времени посвятил мастер тому, чтобы выработать у каждого учащегося правильное положение тела при опиловке металла в тисках.

— Помните, — говорил он, — если вы будете чересчур низко склоняться над тисками или перегибаться в сторону, то быстро устанете.

Но не всем сразу хорошо давалось слесарное дело. У некоторых ребят первое время многое не получалось. Не считаясь со временем, мастер оставался с учащимися после занятий и помотал им усвоить ту или иную операцию по слесарной обработке металла.

Геннадий Чухарев плохо освоил во время занятий клепку. У него никак не получалось оформление полукруглой головки заклепки. Когда кончились занятия, Николай Алексеевич подозвал Чухарева.

— Гена, — сказал он, — останемся на часок. Поучимся клепать.

Геннадию очень не хотелось отставать от своих товарищей, и он с радостью принял предложение мастера. Николай Алексеевич до тех пор не ушел из мастерской, пока не научил юношу хорошо клепать.

Так Николай Алексеевич поступает с каждым учеником. Он постоянно говорит нам:

— Если кто из вас что не поймет на практических занятиях или по теории, сразу же говорите мне. Запомните — лучше лишний раз попросить объяснить то, что плохо понял, чем из-за ложного стыда умолчать об этом. Мастером избранного дела можно стать только тогда, когда хорошо научишься выполнять простое дело, из которого складывается любое сложное. Каждый из вас, например, понимает, что прежде чем научиться читать, нужно выучить раньше азбуку.

На одном из занятий Николай Алексеевич рассказал нам о резке металла на ножовочном станке. Анатолий Дронов плохо понял, почему именно разную сталь нужно резать ножовочными полотнами с различным количеством зубьев. И как только кончились занятия, он попросил мастера разъяснить ему еще раз.

Николай Алексеевич с несколькими ребятами, которые пожелали закрепить свои знания, остался в мастерской.

Обучая нас слесарному мастерству, Николай Алексеевич стремится воспитать в каждом чувство любви к своему делу, постоянную неудовлетворенность достигнутым, стремление с каждым днем работать все лучше и лучше.

В начале месяца каждый учащийся нашей группы берет конкретное социалистическое обязательство по выполнению производственных заданий. Выполнение обязательств ежедневно проверяется. Результаты проверки отмечаются в специальном графике, вывешенном в мастерской. Кроме того, у нас часто выпускаются «боевые листки», в которых популяризируются успехи передовиков и критикуются отстающие.

В конце каждого месяца проводятся общегрупповые собрания, на которых подводятся итоги соревнования за месяц.

На этих собраниях мы не только узнаем, кто и как выполнил свое обязательство. Они являются для нас своеобразной школой. На каждом таком собрании Николай Алексеевич, как правило, делает подробный анализ работы каждого учащегося. Он указывает нам на наши успехи и недостатки, объясняет их причины и подсказывает, что именно нужно сделать, чтобы в следующем месяце работать лучше.

Очень часто мастер проводит с нами беседы о прославленных новаторах производства, о стахановцах, намного опережающих время. Особенно запомнился нам рассказ Николая Алексеевича об Уральском автомобильном заводе, где все рабочие — стахановцы.

— На этом заводе, — говорил мастер, — каждый рабочий не только сам стремится значительно перевыполнять нормы, но и следит, чтобы его товарищ по станку работал высокопроизводительно. Здесь каждый рабочий, инженер и техник болеет за честь коллектива своего цеха и завода в целом. Такими же патриотами Родины, достойным пополнением нашего героического рабочего класса должны стать и вы, ребята.

Насколько всем нам захотелось быть похожими на автозаводцев, добиться того, чтобы и у нас каждый перевыполнял производственные задания, свидетельствует следующий факт.

На следующем производственном занятии каждый учащийся должен был сделать по молотку. Все мы дружно принялись за дело. Только Вадим Тюриков работал вяло. Наконец, он совсем бросил напильник и направился в противоположный конец мастерской. Если раньше этому никто из ребят и не придал бы особого значения, то на этот раз на него обрушилась вся группа.

— Куда пошел?.. Почему бросил работу?.. — почти одновременно со всех концов мастерской раздались возмущенные голоса.

— За штангелем, — протянул Вадим.

— А это что, не штангель? — подняв над головой мерительный инструмент, крикнул работающий рядом с Вадимом Рудольф Вишняков. — Бери и не шатайся по мастерской. Не позорь группу.

Вадим сконфузился, вернулся к верстаку и, чувствуя на себе укоризненные взгляды товарищей, принялся за работу…

Каждый из нас с помощью мастера стал упорно овладевать сложной профессией слесаря-ремонтника, добивался успехов на практических занятиях. В первую же четверть наша группа выполнила производственный план на 145 процентов. А такие учащиеся, как Юрий Мишин и Павел Бурлев, за день начали изготовлять по три-четыре молотка, вместо одного по норме.

Николай Алексеевич повседневно воспитывает в нас социалистическое отношение к общественной собственности. Он часто рассказывает нам о лауреате Сталинской премии Нине Назаровой и ее последователях, а также проводит беседы о том, какой ущерб нашему государству может принести бесхозяйственное отношение рабочих к станкам, машинам и механизмам, на которых они трудятся.

С первых же дней учебы все мы стали заботливо ухаживать за верстаками, тисками, инструментом и сверлильными станками. По окончании занятий дежурный проверяет, в каком состоянии находится оборудование и инструмент, кто как убрал свое рабочее место.

Результаты осмотра регулярно отмечаются в специальном графике, который вывешен в мастерской на видном месте. Каждый случай поломки инструмента или тисков, плохой уборки рабочего места становится предметом всеобщего горячего обсуждения на общегрупповых собраниях.

Решительно борется коллектив нашей группы и с нарушителями трудовой дисциплины. Они также обсуждаются у нас на групповых собраниях, критикуются в стенной печати. О плохом поведении учащихся мастер сообщает родителям.

Нужно сказать, что Николай Алексеевич вообще частый и желанный гость наших родителей. Он поддерживает с ними постоянную тесную связь. Но мастер не только приходит к нам домой за тем, чтобы сообщить родителям о плохом поведении или неуспеваемости. Он рассказывает родителям и о наших успехах в учебе: интересуется, чем мы занимаемся, как проводим свой отдых, не испытываем ли трудности, которые могут отрицательно повлиять на нашу учебу.

Строго следит мастер и за нашим внешним видом. Если случится, что заметит у кого из нас грязный подворотничок или плохо заправленную гимнастерку, обязательно остановит и пристыдит. Особенно неудобно становится тому, которого Николай Алексеевич пристыдит за неопрятность перед всей группой.

Однажды, во время утренней линейки, мастер заметил, что у Германа Царегородцева оторвана пуговица на гимнастерке.

— Сходи, Царегородцев, попроси у воспитателя иголку с ниткой и принеси ее.

— Зачем?.. — в замешательстве спросил Царегородцев.

— Я пришью тебе пуговицу к гимнастерке, — спокойно сказал Николай Алексеевич. — А то самому пришить у тебя, видно, нехватает времени.

Раздался громкий дружный смех ребят. Герман покраснел до ушей и не смел от стыда поднять глаза.

…И больше никто никогда не видел Германа с грязным подворотничком или оторванной пуговицей.

— Советский рабочий, — говорит Николай Алексеевич, — должен быть не только передовиком на производстве, но и всесторонне развитым, культурным человеком, активным общественником.

Николай Алексеевич помогает нам стать именно такими рабочими. В этом году по его настоянию многие из нас пойдут учиться в вечернюю школу. Часто Николай Алексеевич проводит с нами беседы о международном положении, на различные общественно-политические темы и по вопросам морали. С большим интересом, например, мы слушали его беседу о дружбе великих вождей трудящихся всего мира Ленина и Сталина, рассказы о великих стройках коммунизма и о том, каким должен быть стахановец.

Николай Алексеевич следит за тем, чтобы все мы посещали лекции и доклады, тематические вечера и литературные викторины, которые проводит комитет комсомола.

Сейчас большинство учащихся нашей группы готовится к вступлению в комсомол. И в этом большую помощь нам оказывает опять-таки Николай Алексеевич. Он помогает нам изучить Устав ВЛКСМ, много рассказывает об истории комсомола, о героях-комсомольцах. Мастер воспитывает у нас любовь к книге. Мы часто устраиваем громкие читки художественных произведений советских писателей, все мы являемся читателями библиотеки училища.

Большинство учащихся нашей группы имеет постоянные поручения, активно участвует в общественной работе.

Николай Алексеевич не только хороший наставник, но он для нас старший товарищ, друг. Кто бы из нас ни обратился к мастеру за помощью, всегда найдет у него добрый совет, искреннюю поддержку. Он разделяет с нами все наши радости и успехи, в нужную минуту поддержит, придет на выручку.

Однажды Виктор Вшивков получил письмо из дому. Сестренка писала, что заболела мать. С кем, как не с Николаем Алексеевичем было поделиться своим горем. Виктор, не колеблясь, в тот же день рассказал Николаю Алексеевичу о письме сестры.

Николай Алексеевич задумался. Он знал, что семья Виктора живет на одной из железнодорожных станций, неподалеку от Челябинска. Знал также, что у Виктора нет отца, а с матерью живут его младшие сестры.

Николай Алексеевич ласково обнял мальчика за плечи и сказал:

— Я сейчас схожу к директору. Посоветуемся… Может, отпустим тебя денька на три… Поедешь?

Чувство глубокой благодарности наполнило сердце Виктора. Он ничего не смог ответить, только утвердительно кивнул головой…

И его отпустили.

А когда Виктор вернулся в училище, то прежде всего отыскал мастера и рассказал ему, что матери стало лучше что он заготовил дома дров на всю зиму, что сестренки были очень рады его приезду…

— Ну вот и хорошо, — сказал Николай Алексеевич, — а теперь догоняй товарищей.

— Догоню, Николай Алексеевич, — ответил Виктор и побежал в класс. Былой тревоги и печали как не бывало…

Хороший у нас мастер Николай Алексеевич Смехов. Для нас большой он друг и в учебе, и в жизни.

Ремесленное училище № 19 к концу 1950/51 учебного года стало полностью комсомольским.

Комсомольское училище!

В этих словах заключена не только гордость коллектива своим учебным заведением. Это звание выражает еще и то, что в течение последних лет преподавателями, мастерами, комсомольцами-активистами проведена большая работа по коммунистическому воспитанию подрастающего поколения.

Разными путями шли юноши и девушки к тому дню, когда они могли с гордостью сказать:

«Теперь я член Ленинско-Сталинского комсомола…»

— Ну, до каких пор, Сашка, ты будешь позорить меня? Каждый день — новости. На прошлой неделе учебники у всего класса запрятал за шкаф, в субботу подрался с ребятами, сегодня кошку в класс принес и урок сорвал. Ведь я краснею из-за тебя не только перед школой, но и перед своими товарищами по работе… Отец — участник Отечественной войны, погиб, защищая Родину, чтобы жизнь твоя была лучше. Я работаю рук не покладая, а сын — шалопай какой-то.

Так говорила Мария Александровна Мозырева своему сыну Александру, смуглому мальчику. Сашка молчал. Ему нечего было возражать, мать была во всем права. Вел он себя действительно плохо…

Спустя неделю Сашка, придя из школы, бросил на стул вытащенные из-за пояса книги и сказал матери, стараясь придать своему голосу побольше солидности:

— Я, мама, хочу итти работать.

Мария Александровна всплеснула руками:

— Да ты с ума сошел, Сашка! Ведь ты еще сопляк, шесть классов не кончил.

Но сын упрямо стоял на своем.

Мать решила определить его в ремесленное училище: там он будет учиться, приобретет специальность.

Сашка был зачислен в ремесленное училище № 19. Мария Александровна предупредила директора:

— Тяжелый у него характер, совсем отбился от рук…

— Что ж, вместе с вами постараемся воспитать из него настоящего человека, — ответил твердо Василий Михайлович Волков.

Мозырев еще учился в школе, а имя его было известно в училище. Находились и здесь такие ребята, которые, познакомившись с Александром на улице, попадали под его дурное влияние. Сколько ни старались в школе воздействовать на Мозырева, характер ученика менялся с большим трудом.

Когда в училище узнали о том, что Александр Мозырев подал заявление, многие преподаватели покачали головой:

— Нелегко нам придется с этим молодым человеком.

А преподаватель спецтехнологии Виктор Викторович Кондюрин заявил директору:

— Василий Михайлович, я считаю, что мы поступим опрометчиво, приняв Мозырева в училище. Его весь район знает, как отъявленного безобразника. Он нам всю дисциплину разложит…

Василий Михайлович усмехнулся:

— Значит, не верите в свои силы? Не верите, что весь наш дружный коллектив учителей и ребят сумеет переделать 14-летнего мальчика?.. Я убежден, мы из него сделаем полезного для общества человека. Я хочу, чтобы, вы одним из первых взялись за переделку этого «тяжелого характера».

…Мозырев принес с собой в училище все свои дурные замашки. Придя в первый день в училище, он заложил руки в карманы и вызывающе прошелся перед учениками второго года обучения, стоявшими в зале. Подтянутые, чисто одетые юноши с негодованием рассматривали его. Сашка состроил презрительную гримасу, но все-таки руки из карманов вынул.

Желая подчеркнуть свое превосходство над этими «чистюлями», как мысленно называл ребят Сашка, он вытащил из кармана пачку «Горняка» и, взяв последнюю папиросу, скомкал коробку и бросил ее на пол.

В тот же миг к нему подошла женщина в белом халате и вежливо, но настойчиво сказала:

— Молодой человек, мусор вам придется поднять и бросить вон туда, в ящик… А курить учащимся вообще запрещено…

Сашка смутился, оглянулся на ребят в поисках поддержки, но встретив осуждающие взгляды, медленно поднял скомканную коробку, понес ее в урну. Папиросу он положил в карман.

Мозырева направили в группу Николая Александровича Черевянкина. Коммунист Черевянкин давно работал в ремесленном училище. Ученики его уважали и любили. Славу о нем они разнесли так далеко, что даже те, кто только еще собирался поступить в девятнадцатое училище, твердо решили попасть только в группу Черевянкина. Мастер обучал ребят токарному делу крепко, основательно. Он требовал от своих учеников прилежания и творческого отношения к труду. От его зоркого взгляда не ускользал ни один поступок, ни одно движение души воспитанника.

Сашка при первом же знакомстве с мастером попытался проявить свой характер. Он не захотел слушать вступительную беседу — рассказ о ремесленном училище, его выпускниках.

— Чего мне, мораль читать, — заявил авторитетно Саша своему дружку Володьке Антипову, с которым они подружились еще в школе, а потом вместе пошли в ремесленное училище. — Я пришел ремеслу учиться, а не лекции слушать…

Черевянкин зорко наблюдал, как Мозырев то со смехом рассказывал что-то Антипову, то пускал под столом бумажных голубей, то пытался привязать впереди сидящего Василия Колташовкина шпагатом к скамейке. Но вот до Саши донеслись слова мастера, и он прислушался к ним:

— Были, конечно, и у нас в училище такие ученики, — громко говорил мастер, — которые мешали другим овладевать знаниями, все больше бумажных голубей пускали во время занятий или соседа привязывали веревкой к скамейке. Они мало что вынесли из училища. Но таких было немного — единицы. Остальные учились серьезно и становились достойной сменой рабочего класса, его гордостью, мастерами своего дела!

Сашка понял, что высказывание мастера относится к нему. Он притих. Между тем Николай Александрович продолжал:

— Кто из вас читал в «Челябинском рабочем» про стахановцев завода «Калибр» Колосова и Перескопова?

Сашка сам не заметил, как выкрикнул:

— Я читал. Они лучшие инструментальщики на заводе, по две нормы выполняют…

— Правильно, Мозырев…

Сашка удивился, как быстро мастер запомнил его фамилию.

— Так вот знайте, — продолжал мастер, — что эти лучшие стахановцы завода «Калибр» учились в стенах нашего училища, и даже в группе номер один, в той самой, в которую зачислены вы.

«Вот здорово! — подумал Сашка. — Этак ведь и про меня могут потом в газетах напечатать». Но он вспомнил, что мастер не относит его к числу настоящих рабочих…

«Обойдусь без ваших газет», — подумал Сашка и стал нарочито громко разговаривать и смеяться с Антиповым…

По давно заведенной привычке Николай Александрович вечером разговаривал с преподавателями, которые ведут занятия в его группе. Встретив Виктора Викторовича Кондюрина, мастер спросил:

— Ну, как мои новички осваивают спецтехнологию?

— Пока еще трудно сказать…

— А как Мозырев?

Кондюрин нахмурился:

— Парень способный. Этого у него не отнимешь. Но безобразничает, мешает группе.

Черевянкин, помолчав, сказал:

— Придется немало поработать с этим своенравным пареньком.

Комитет комсомола так же, как преподаватели и мастер, не мог пройти мимо ученика с «трудным характером» Александра Мозырева. На первом же заседании комитета мы завели разговор о нем.

— Надо за этого Мозырева взяться по-настоящему, — горячо заявил комсорг первой группы Валентин Ружин. — Обсудить на собрании учащихся, а если не исправится, исключить из училища.

Некоторые члены комитета поддержали Ружина.

— Постановка вопроса не правильная, — возразил член комитета преподаватель физического воспитания коммунист Анатолий Михайлович Сабанцев. — Мы должны общими силами перевоспитать Мозырева и помочь ему подготовиться к тому, чтобы он стал комсомольцем.

Признаться, все мы тогда с трудом представили Александра Мозырева комсомольцем.

— По-моему, — продолжал Сабанцев, — у Мозырева есть организаторские способности. Я заходил вчера к директору школы, где он учился, и узнал, что в школе Мозырев верховодил над некоторыми ребятами. Да и в училище кое-кто тянется к нему. Почему, скажем, не назначить его физоргом своей группы. В школе он считался одним из лучших лыжников и пловцов…

Это предложение для многих прозвучало неожиданно, показалось слишком смелым. А что если Мозырев будет не в положительную сторону влиять на группу?

Присутствующий на комитете Василий Михайлович Волков сказал: — Что касается отрицательного влияния Мозырева на учащихся, я думаю, бояться нам нечего. Преподаватели, мастер и, наконец, комсомольская группа достаточно сильны и авторитетны.

Несмотря на возражения некоторых членов комитета, с предложением Сабанцева согласились. На другой день он беседовал с Мозыревым.

— Комитет комсомола решил, Александр, что ты способный организатор, а поэтому дает тебе ответственное поручение.

— Я же не комсомолец, — выпалил Сашка, польщенный, однако, доверием комитета и тем, что физрук назвал его полным именем.

— Не об этом сейчас речь. В вашей группе нет ни одного значкиста, каждый сам по себе занимается физкультурой. Тебе предстоит возглавить физкультурное движение, развернуть соревнование с другими группами…

Мозырев даже вспотел от волнения. С ним никто никогда не разговаривал вот так, как со взрослым, самостоятельным человеком.

Оказывается, он тоже может «возглавить», «развернуть» то, что делают боевые, самостоятельные ребята второго года обучения — комсомольцы.

Сабанцев и Сашка склонились над планом работы группы по развитию физкультуры.

Подошел комсорг Ружин. Он, как и Анатолий Михайлович, стал советоваться с Сашкой.

Договорились так. В ближайшее время организуют сдачу норм на значок ГТО и БГТО по зимним видам спорта. Мозырев вместе с физруком будет обучать ребят правильной ходьбе на лыжах. Одновременно Сашке предстояло поговорить с теми учениками, которые под различными предлогами увиливают от занятий по физкультуре.

Первый, с кем состоялся разговор, был Василий Колташовкин. Он всякими путями старался отлынивать от уроков по физкультуре, ссылаясь то на головную боль, то на мозоль, якобы натертую на пятке.

Мозырев не знал, как начать такой необычный для него разговор. И начал он с места в карьер:

— Ты чего, Васька, занятия пропускаешь?.. Лучше брось эти штучки…

— А ты кто такой? — удивился Колташовкин. — И какое, собственно, тебе до этого дело? Или холодно от того, что я не хожу на физкультуру?

Сашка грозно проговорил:

— А такое дело, что я сейчас физорг группы. Понял?

Но Васька не унимался:

— Ты?.. Физорг?.. Ну, уморил… Да ты сам-то давно бросил окурки на улице подбирать, на уроках «голубей» пускать?.. Вчера?.. А туда же лезет: «Я сейчас физорг»…

Сашка сжал кулаки. Ружин во-время подоспел и стал между ребятами.

— Слушай, Василий, Александр правильно тебе говорит. Комсомольская организация дала ему поручение — он сейчас физорг группы…

— Ну и пусть физорг, подумаешь, — и Колташовкин, насвистывая, пошел прочь.

Ружин положил руку на плечо Сашки и сказал:

— Колташовкина мы обсудим на групповом собрании. Ты будешь об этом докладывать… А на счет своего поведения тоже подумай, чтобы ни Колташовкин, ни кто другой ни в чем не смели тебя упрекнуть.

…Мария Александровна не узнавала сына. Он приходил из училища серьезным, помогал по дому. Вечерами, приготовив уроки, читал книжки. Правда, иногда он становился прежним озорником, и все же Сашка изменился.

Случилось это после того памятного собрания, когда он «докладывал» о неправильном поведении Колташовкина. Тогда на собрании выступил Валентин Тимофеев, осуждая поведение Колташовкина, и добавил, что Мозырев доложил правильно, но сам не всегда правильно поступает. Надо ему с комсомольцев брать пример.

Сашка, красный, поднялся со своего места.

— Хотите верьте, хотите нет, — а плохого больше вы обо мне не услышите.

И вот с тех пор Сашка стал крепиться, взял себя в руки. Он подружился с комсоргом Ружиным, который часто советовался с ним по делам группы, не только касающимся физкультуры, но и учебно-производственной работы. В группе начали называть его Александром.

Особенно большая дружба завязалась у Мозырева с мастером Николаем Александровичем Черевянкиным. Мастер помог Александру организовать ребят на регулярные лыжные тренировки, сам присутствовал при сдаче норм на значки ГТО и БГТО.

Заметив недюжинные способности Мозырева, его увлечение техникой, Черевянкин стал давать ему в мастерской более сложные задания, чем остальным ребятам.

Однажды мастер сказал Мозыреву:

— Александр, Анатолий Каргин не справляется заданием. Ты эту деталь хорошо освоил. Помоги-ка ему сегодня…

Александр объяснил Анатолию, как следует обрабатывать деталь, помог разобраться в чертежах и сам показал все на станке. Несколько дней он наблюдал за работой товарища, давал советы. Анатолий Каргин освоил обработку детали — стал выполнять норму.

Вот тогда у Мозырева возникла мысль, которую он робко высказал Николаю Александровичу:

— Почему у Каргина плохо дела шли? Правда, он сам немножко ленится… Но виноваты и ребята из второй группы. Когда мы приходим после них в мастерскую, станки всегда грязные, замусоренные… Они тоже пусть думают о своих сменщиках…

Мысль Мозырева, отражающая его заботу о группе, об училище, пришлась по душе мастеру.

— Ну, и что же ты предлагаешь, Мозырев?

— Надо, чтобы каждый отвечал за свой станок, — ответил Александр.

Мастер улыбнулся.

— Молодец! Дельное предложение — возьмем обязательство за продление межремонтного срока оборудования и будем станки передавать сменщикам под их личную ответственность… Собери-ка группу после работы, поговорим об этом…

Учащиеся, дирекция, комитет ВЛКСМ поддержали инициативу первой группы. На каждом станке были вывешены таблички с именами станочников, против которых комиссия ставила оценку состояния станка. Эти таблички назвали «графиком чистоты».

Станок Мозырева стал образцовым станком. И такого же отношения к оборудованию он потребовал от своих сменщиков.

Однажды Николай Александрович, дав задание группе в мастерской, подошел к Мозыреву и сказал:

— Я должен уйти на полчаса. Группу я оставляю на тебя (Старосты тогда в группе не было). Смотри, чтобы каждый был занят делом. Тебе сегодняшнее задание знакомо, можешь не делать: помогай ребятам. После моего возвращения доложишь.

Мастер ушел. Ребята почувствовали, что мастер, оставив за себя Мозырева, доверяет не только ему, но и всей группе, а поэтому старались не подвести ни Мозырева, ни группу. В конце работы Александр докладывал мастеру о том, что почти все норму выполнили. И только двое не справились с заданием — Колташовкин, который не знал, куда в прошлый раз положил кронциркуль и долго его искал, да еще Каргин испортил несколько деталей из-за невнимательности.

— Зайдем к директору, он поговорить с тобой хочет, — сказал Николай Александрович Мозыреву.

У директора сидело несколько членов комитета ВЛКСМ и преподавателей.

— Садись, — поздоровавшись с Александром, сказал Василий Михайлович Волков. — Мы вот тут посоветовались с товарищами и решили предложить тебе более ответственное поручение, чем ты раньше выполнял. Думаем назначить тебя старостой группы. Ты сумел показать себя с хорошей стороны, уже сейчас помогаешь мастеру, ребятам. Тебе и группой руководить. Только не зазнаваться, — улыбнулся директор. — Правда, ты пока не комсомолец, но это ничего. Ты достоин им быть. Ты живешь, работаешь по-комсомольски.

Ребята поздравили своего старосту. Все они восприняли его назначение как должное: Мозырев уже давно, по существу, был признанным вожаком группы.

Однажды Саша сказал Николаю Александровичу Черевянкину:

— Хочу подать заявление в комсомол. Все думаю, достоин ли.

Мастер посмотрел на него:

— Ты заслужил это высокое звание, рекомендацию я тебе дам — уверен, не подкачаешь. Скоро нашей группе предстоит серьезное испытание. Тут ты себя сможешь показать.

Какое предстоит группе и ему испытание, над этим Мозырев долго думал: может быть, готовится читательская конференция, в которой группа должна принять активное участие? Или спортивное соревнование, в котором группа должна добиться первенства по городу?

На следующий день Николай Александрович объявил в группе, что сейчас будет серьезный разговор. Александр понял: это и есть то самое испытание, о котором говорил с ним мастер.

— Ребята, — говорил мастер, — недавно у директора состоялось производственное совещание. На нем присутствовали представители завода имени Колющенко. Они просили наше ремесленное училище изготовить им несколько узлов деталей для бульдозеров и скреперов, которые должны итти на стройки коммунизма… Мы обещали колющенцам, что выполним задание в срок…

Ребята, удивленные и радостные, слушали мастера. Выполнять заказы для строек коммунизма! Что еще может быть почетнее!..

Поднялся Мозырев. Он очень волновался:

— Выполним заказ, обязательно выполним!

— Сделаем… Сделаем, — зашумели все.

— А чья группа будет делать? — спросил Ружин.

— Вот об этом-то я хочу с вами серьезно поговорить… На совещании спросили меня: справится ли моя группа с почетным заказом?

— Справимся! — снова все закричали.

— Большинство из вас, — продолжал рассказывать мастер, — перевыполняет норму. Но такие, как Колташовкин, Каргин, задание часто не выполняют из-за невнимательности, лени. А ведь норма будет взрослого рабочего. Могу ли я быть уверен в них?

Ребята на минуту притихли, но потом опять заговорили все сразу:

— Стыдно им будет плохо работать…

— Заставим их хорошо трудиться.

Мозырев, зная, что отвечает за группу наравне с мастером и комсоргом, оказал:

— Пусть сами скажут Колташовкин и Каргин.

Колташовкин и Каргин заверили мастера и ребят, что будут трудиться честно.

Испытание началось. Ребята работали напряженно, с увлечением. Прекратились лишние хождения, разговоры. Мастер ходил от станка к станку, давал советы, подбадривал. Мозырев, Ружин, Москвин в первый день работы раньше всех выполнили задание, и мастер послал их помогать отстающим товарищам.

На другой день Николай Александрович посоветовался с Мозыревым и Ружиным, как лучше организовать работу в ближайшие дни, чтобы досрочно выполнить заказы строек коммунизма. Решено было организовать производственные бригады.

— Так, по-моему, лучше работа пойдет, — высказал свое мнение Мозырев. — Каждая бригада будет соревноваться с другой и в то же время помогать друг другу, чтобы вся группа шла вперед.

Через несколько дней взволнованный Александр Мозырев, староста передовой в училище группы, стоял у стола президиума комсомольского собрания и отвечал на вопросы, которые ему задавали товарищи.

— Группа его хорошая, — сказал директор училища. — Сколько вы сделали деталей для строек коммунизма?

— На 70 тысяч рублей…

Когда было предложено проголосовать за прием Мозырева в члены ВЛКСМ, у Александра захватило дух: лес рук стоял перед его глазами.

К концу прошлого учебного года не одна первая группа — все наше училище стало комсомольским. И не только потому, что преподаватели, мастера, комитет ВЛКСМ, направляемые партийной организацией, упорно искали пути к сердцу молодежи, разнообразными методами влияли на своих воспитанников, но и потому, что нам удалось создать дружный коллектив в каждой группе, члены которого ревностно боролись за честь своего училища, своей группы.

Неуспевающий ученик, невыполненное задание, пренебрежительное отношение к своим товарищам, грубость по отношению к уборщице — все это волновало ребят, встречало единодушное осуждение учащихся, их здоровое возмущение. И тот, кто попадал в такой дружный коллектив, не мог не оказаться под его благотворным влиянием.

Третья группа девушек сначала была недружной, каждый жил разобщенно, сам по себе. Но вот комитет ВЛКСМ порекомендовал избрать комсомольским группоргом девушку Ванду Жигалову. Ванда с помощью мастера, преподавателей стала сколачивать вокруг себя коллектив. Прямо указывала ученицам на их недостатки.

Как-то она сделала замечание Наде Лапшиной, что та высокомерно ведет себя с подругами.

— Пусть мастер делает замечание, а тебе нечего совать нос не в свое дело, — отрезала Надя.

Такой ответ возмутил многих девушек. Было решено созвать открытое комсомольское собрание и обсудить поведение Лапшиной.

Частный случай послужил поводом для большого разговора о том, имеют ли право критиковать ученицы друг друга. Большинство учениц заняли правильную точку зрения, осудили поведение Нади. Тут же решили выпускать группой стенную газету «За учебу», в которой критиковать отстающих и показывать передовиков.

Уже для первого номера стенгазеты нашлась тема для критического выступления.

Аня Сидяева завела дурную привычку: опаздывать или на урок, или в мастерскую, или в столовую. Группа собирается, а Сидяевой нет. Ученицы ее ждут, мастер волнуется. Аня приходит как ни в чем не бывало и оправдывается, глазом не моргнув:

— Не выспалась я, девочки. Проспала…

И вот вышла стенгазета «За учебу». В ней была помещена карикатура на Аню Сидяеву, с высмеивающими стихами, сочиненными самими девушками.

Стенгазета висела в зале училища полмесяца, и за это время об анином поступке узнало все училище.

Аня чистосердечно признала свою вину перед всей группой и после этого стала дисциплинированной.

В этой же группе произошел такой случай. По инициативе комсомольцев в группе был создан коллектив художественной самодеятельности, который готовил к постановке пьесу «Золушка». Девушки выучили роли, сделали костюмы. Осталась неделя до вечера…

Валя Федотова, игравшая в пьесе основную роль, поссорилась в столовой со старостой группы Валей Зуевой из-за того, что та посоветовала Федотовой держаться поскромнее за столом. Когда Зуеву поддержали другие девочки, Федотова обиделась и вечером не пришла на репетицию.

— Не буду играть, — отказалась она. — Без меня обойдетесь.

Времени было мало для того, чтобы роль Вали могла выучить другая девушка. Уговаривать Федотову тоже никто не хотел: совсем зазна́ется.

Было созвано комсомольское собрание группы, на котором присутствовали мастер Иван Фомич Игнатьев и помощник директора Людмила Архиповна Злочевская.

Девушки говорили:

— Федотова должна сейчас играть свою роль, иначе мы не выступим на вечере со своей самодеятельностью и подведем всю группу… А после концерта пусть уходит из кружка, если ей не дорога честь группы…

Валя поняла свою ошибку.

Под руководством партийной организации комитет ВЛКСМ использовал разнообразные формы массово-политической и культурной работы для воспитания учащихся, для их подготовки к вступлению в комсомол.

Широко в училище распространены открытые комсомольские собрания, на которых ставятся волнующие юношей и девушек вопросы. Такие собрания, как «О культуре поведения», прошедшие во всех группах, «Как правильно готовиться к испытаниям», «За что я люблю свою Родину» и другие сыграли большую роль в воспитании молодежи и вовлечении ее в ряды ВЛКСМ.

Политическому воспитанию учащихся уделяется серьезное внимание. Интересно построили свою работу преподаватели кружков по изучению биографий В. И. Ленина и И. В. Сталина комсомолка Татьяна Ивановна Волколупова и коммунист Николай Ильич Киселев. Они умело использовали на занятиях художественную литературу, организовали коллективные просмотры фильмов: «Ленин в Октябре», «Ленин в 1918 году», «Сталинградская битва», «Человек с ружьем».

Пять предметных кружков, интересно построивших свою работу, помогают учащимся более глубоко овладевать наукой, культурой, приобщают их к активной общественной работе, к комсомольской организации.

Комитет комсомола, дирекция училища завязали тесную дружбу с родителями учащихся. Это помогает им лучше изучить характер, наклонности, способности каждого воспитанника.

Не раз на заседания комитета, на собрания приглашались родители, члены родительского комитета, созданного при учебной части. Постепенно мы приучили родителей к тому, что они сами стали приходить в комитет комсомола, стали интересоваться учебой и работой своих детей, посещали теоретические занятия, уроки производственного обучения, столовую, нередко давали полезные советы.

Комитет ВЛКСМ совместно с учебной частью организовал для родителей лекцию: «Воспитание детей по основам учения Макаренко».

Ежегодно в апреле в училище на традиционный вечер собираются сотни молодых людей — бывших воспитанников ремесленного училища № 19, ныне стахановцев предприятий индустриального Челябинска. Этих юношей и девушек влечет сюда единое желание: встретиться со своими любимыми преподавателями и мастерами, вместе с ними порадоваться успехам родного училища, еще раз выразить чувство благодарности за то, что в этих стенах их научили мастерству, дали путевку в жизнь, указали дорогу в будущее.

На минуту отрываюсь от письма. Микляев… Леонид Микляев…

В памяти встает образ невысокого паренька с чуть рыжеватыми волосами. Горячий, порывистый, способный выполнить любое поручение, он хорошо учился и, закончив училище, получил специальность кузнеца.

Так вот какой ты теперь, Леня Микляев, один из моих юных читателей… Я вспоминаю первый день в училище. На улице холодный ветер гонит поземку. Поднимаюсь по лестнице трехэтажного здания, вхожу в приемную и спрашиваю, можно ли видеть директора.

— Алексей Александрович у себя, — говорит девушка секретарь, внимательно разглядывая меня. — Вы Лидия Шадрова?

Получив утвердительный ответ, она показывает на дверь:

— Пройдите сюда.

Директор ремесленного училища № 24 Алексей Александрович Плохих отложил в сторону бумаги, которые до того рассматривал, и предложил сесть. Внимательно выслушав меня, он сказал:

— Вот и отлично. Библиотека уже несколько дней на замке, ребята скучают… Они не удовлетворяются тем, что преподают им на уроках. Хотят знать больше. И заметьте, книги читают не всякие, и не просто так, ряди развлечения, а с разбором. Стараются походить на таких героев, как Павел Корчагин или краснодонцы. Познакомьтесь с училищем, с преподавателями, посмотрите, как мы живем. А завтра приступайте к работе, — продолжал Алексей Александрович. — Возникнут затруднения — не стесняйтесь, приходите прямо ко мне. Да и я у вас частым гостем буду: тоже люблю хорошие книги.

Из кабинета директора я вышла в то время, когда на всех трех этажах училища прозвенел звонок. Коридор заполнили юноши и девушки. На первый взгляд все они походили друг на друга и чем-то напоминали школьников. «Вот это и есть твои будущие читатели, — сказала я себе, — познакомься с ними и подружись». Я чувствовала себя как-то неловко в этой непривычной среде. Перерыв кончился. После звонка коридор быстро опустел, снова стало тихо.

На другой день я приняла библиотеку. Она помещалась в небольшой комнате, часть которой занимал длинный стол, покрытый толстым синим сукном, и два ряда стульев. На второй половине, отделенной перегородкой, расположились полки с книгами. Они стояли ровными рядами, поблескивая золотым тиснением переплетов.

Я так увлеклась осмотром книг, что не заметила, как появились несколько воспитанников училища. Один из них, высокий, с упрямыми черными вихрами, подошел к перегородке:

— Можно выбрать книгу?

— Пока еще нет, — улыбнулась я, — приходите дня через два-три.

Другой паренек шопотом, но так, что было слышно, сказал:

— Это, наверное, наша новая библиотекарша. Она еще не приняла литературу, придется, Ваня, подождать.

Мальчики простились и ушли, а я задумалась. Каков круг их интересов, запросов, чем они увлекаются? Как сделать, чтобы библиотека была не только местом, где можно выбрать по вкусу книгу, посмотреть журналы и газеты, но чтобы она помогала учебе и воспитанию будущих рабочих, прививала интерес к правильному, систематическому чтению, к работе над книгой, способствовала воспитанию лучших черт, свойственных советским людям. Я понимала, что сделать это нелегко, и с такой работой одной мне не справиться.

Долго сидела я в библиотеке, раздумывая над этим, и пришла к выводу, что завтра же надо поговорить с воспитателями и мастерами, посоветоваться с секретарем комсомольской организации, с помощником директора по культурно-воспитательной работе. «А еще, — подумала я, — надо побеседовать с ребятами, создать библиотечный актив, и тогда дело пойдёт. Они сами подскажут мне многое».

Стояли крепкие морозы, приближался новый год. Все училище деятельно готовилось к празднику: вечерами учащиеся мастерили елочные игрушки, делали маскарадные костюмы, а в кружках художественной самодеятельности подготавливались праздничные выступления.

С того дня как я начала работать, прошло около месяца. Многих из юных читателей я уже знала не только по фамилиям, но и по именам, знала, кому какую книгу посоветовать прочитать. В перерывы и после занятий в библиотеке всегда было шумно.

— Лидия Павловна, дайте «Далеко от Москвы».

— Мне Горького «В людях».

— «По Уссурийскому краю» Арсеньева есть?

— А мне «Пособие для машинистов».

Ребята тут же обменивались впечатлениями о прочитанных книгах, советовали друг другу, что взять. Уходили с довольной улыбкой, бережно прижимая книги.

С помощью Николая Александровича Сенникова, помощника директора по культурно-воспитательной работе, и секретаря комсомольской организации Наташи Ширяевой мы создали при библиотеке актив. В него вошли лучшие учащиеся из каждой группы. На первом же собрании актива составили план. Всю работу решили разделить по секторам: пропаганды книги, чтецов, переплетчиков и художественного оформления.

Предположение, что ребят это заинтересует, оправдалось. Они приходили сами и просили записать их в тот или иной сектор, а потом с увлечением приступали к делу. Особенно активно работал сектор пропаганды книги. Его члены комсомольцы — Толя Несмеянов, Нина Бирюкова и Вася Левашов — подобрали несколько интересных книг, которые стали читать в свободное от учебы время в своих группах. Они пропагандировали новинки, составляли рекомендательные списки литературы, устанавливали очередность на те книги, которые пользовались особенно большим спросом.

Однажды я попросила Толю Несмеянова напомнить некоторым учащимся, что они слишком долго задерживают книги, почитать которые хотели бы другие. Толя взял у меня список и обещал завтра же переговорить с неаккуратными читателями.

Зайдя вечером в общежитие, я случайно стала свидетелем такого разговора. На табурете, болтая ногами, сидел Ваня Боканов, а возле него стоял Несмеянов и говорил:

— Я слышал, что ты взял «Город у моря». Интересная?

— Так себе, не особенно, — с независимым видом ответил Ваня.

— А о чем там рассказывается?

Ваня перестал болтать ногами и, глядя в пол, ответил:

— Давно читал, не помню.

— Как давно, да ведь книга-то еще у тебя. Ты взял не 15 дней назад и, видимо, даже не прочитал. А между тем эту книгу хотят получить многие.

— Ну и пусть читают.

Лицо Толи покраснело от возмущения.

— Как же они будут читать, если книга у тебя? Завтра же верни ее в библиотеку и больше так не делай.

Боканов встал, одернул гимнастерку и спросил:

— А ты кто такой, что приказывать вздумал? Когда захочу, тогда и принесу.

— Я… — Толя подошел ближе — …я член библиотечного актива. И не приказываю, а прошу, да ты и сам понимать должен, что поступаешь нехорошо.

Конца разговора между мальчиками я не слышала. На следующий день Боканов принес книгу и извинился за то, что долго ее держал.

Хорошо работали и другие секторы. Переплетчики в две недели привели в порядок все книги. Члены сектора художественного оформления помогали мне устраивать книжные выставки, готовили фотомонтажи и альбомы вырезок. Так, были сделаны фотомонтажи «Великие стройки коммунизма», «Героические подвиги Советской Армии», «Великое содружество Ленина и Сталина», «Мир победит войну» и другие. Кроме того, завели «Календарь науки и техники», альбомы вырезок из газет и журналов «Молодежь на трудовой вахте», «Новаторы производства».

Вся эта, на первый взгляд, казалось бы, незаметная и незначительная работа способствовала тому, что быстро увеличивалось число юных читателей, возрастал интерес к книге, крепла любовь к ней.

Нина Бирюкова и Вася Левашов развернули большой лист бумаги, примерили его на стене и укрепили кнопками. Отойдя на несколько шагов, они полюбовались делом своих рук и остались довольны. Возле объявления вскоре собралась группа учащихся. Кто-то читал вслух:

Вечером зрительный зал клуба был переполнен. Ребята шумно усаживались по местам. На сцене суетились члены библиотечного актива: устанавливали стулья, бегали за кулисы, перешептывались, поглядывая в зал. Но вот появилась Евгения Яковлевна Курышкина, и сразу наступила тишина. Преподавателя русского языка и литературы все уважали. Любили ее предмет, затаив дыхание слушали рассказы о великих русских писателях и поэтах.

— Имя Александра Сергеевича Пушкина дорого сердцу каждого советского человека… — начала свой доклад Евгения Яковлевна. Ее негромкий голос отчетливо звучал в зале. — Каждый из нас, едва научившись читать, уже знакомится с творчеством великого поэта. Вспомните его замечательные стихи и поэмы, его сказки и повести — и вы поймете, как горячо любил он свою Родину, свой народ, как ненавидел всей душою его угнетателей.

Евгения Яковлевна рассказывала о детстве поэта, о жизни в лицее, о его ссылках и путешествиях по России, о том, как он создавал свои великие творения. Учащиеся внимательно слушали преподавателя, а когда она кончила, посыпались вопросы. Потом выступали ребята. Рассказывали любимые стихотворения, читали отрывки из «Дубровского» и «Капитанской дочки», монологи из «Скупого рыцаря» и «Бориса Годунова». Вечер закончился пением любимых песен.

На другой день только и было разговоров о литературном вечере, а в библиотеке разобрали все книги Пушкина. Позднее мы устраивали еще несколько таких вечеров, посвященных творчеству русских и советских писателей.

В канун нового года занятия кончились раньше обычного. Учебный корпус опустел и притих, только возле парикмахерской еще долго стояла длинная очередь. Зато в обеих половинах общежития было необычно оживленно, как всегда перед большими праздниками. Девчата бегали с нагретыми утюгами, примеряли маскарадные костюмы, украшали свои комнаты разноцветными флажками и еловыми ветками. Иногда к ним забегали ребята, просили «на минутку» иголку с ниткой или утюг. В коридорах стоял резкий запах одеколона. До ослепительного блеска начищались пуговицы и ботинки, по несколько раз перешивались подворотнички. То и дело слышались отрывистые фразы:

— Петя, дай щетку.

— У кого есть белые нитки?

— Утюг, кто взял утюг?

…Большой зал клуба училища был ярко освещен. Гирлянды флажков переплетались зеленью еловых веток, а в центре стояла нарядная пышная елка, сверкая разноцветными огнями, распространяя смолистый аромат. Интересный концерт сменился играми и танцами. Потом устроили литературную викторину. Эта занимательная игра, как и многие другие, была подготовлена членами библиотечного актива. Победителям — Краеву, Сорокину, Каргину, Мартыновой и Кузнецовой — вручили призы — хорошие книги. Надо было видеть лица ребят с какой любовью они рассматривали узоры переплетов и иллюстрации, чтобы понять, как дорог для них этот подарок, как любят они книгу, как прочно она, вошла в их быт. Но не все учащиеся научились еще любить книгу, не все относились к ней бережно. Об одном случае мне хочется рассказать подробно.

Веру Мировых мало кто знал в училище. Эта худенькая девочка с русыми волосами, заплетенными в короткие косички, ничем особенно не выделялась. Она училась в группе токарей, имела средние оценки, немного увлекалась спортом.

— Что бы ты хотела почитать? — спросила я Веру, когда та впервые пришла в библиотеку.

— Н-не знаю, что-нибудь интересное, — нерешительно ответила девочка.

Я положила перед ней стопку книг:

— Выбирай.

Долго и внимательно Вера рассматривала книги, особенно картинки. Потом вздохнула и отодвинула всю стопку.

— Что же, так ничего и не выбрала?

— Мне бы про киноартистов.

— Ну, таких книг мы, пожалуй, сейчас и не найдем, а вот читала ты «Бригаду смышленых» Курочкина? Нет? Тогда возьми.

Вера опять вздохнула:

— Запишите.

Через неделю она пришла снова.

— Ну как, понравилась книга? — спросила я девочку.

— Понравилась.

— Вот видишь, а не хотела брать. Теперь почитай «Звездочку» Василенко. Э, постой-ка, это что же такое?..

Первая страница книги была начисто вырвана, а на второй — красовались разные варианты вериной росписи, номер группы, в которой она училась, и дата.

— Зачем ты испортила книгу? — строго спросила я.

— Это не я, — смутившись, ответила Вера.

— Как же не ты? Допустим, лист кто-то вырвал, а ты не видела, но ведь подпись-то твоя: Мировых… Мировых, ученица 12-ой группы. Вряд ли кому-нибудь интересно знать, в какой группе ты учишься.

Вера сильно покраснела и нервно теребила кончик косички.

— Дайте сотру.

Я подала ей книгу, укоризненно заметив:

— Не думала я, Вера, что ты такая аккуратная во всем, способна испортить книгу. Что же получится, если каждый так будет поступать? От нашей библиотеки скоро ничего не останется.

Мировых схватила со стола книгу, на глазах у нее сверкнули слезы. В следующую секунду русые косички мелькнули за дверью, которая захлопнулась с громким стуком. В коридоре послышался звук быстро удалявшихся шагов. Я стояла растерянная и тоже взволнованная происшедшим. «Неужели обиделась? Может быть, не следовало так говорить с ней, и я поступила неправильно?» Но нет, подобные случаи нельзя пропускать безнаказанно. Решила завтра же пойти к мастеру двенадцатой группы Константину Владимировичу Шипулину, рассказать ему о поступке Веры и посоветоваться. Выполнить свое намерение мне не удалось. Утром, едва я открыла библиотеку, вошел сам Константин Владимирович. Остановившись в дверях, он повернулся и кому-то сказал:

— Ну, ну, входи.

Следом за мастером робко вошла Вера Мировых. Потупив глаза, девочка остановилась посреди комнаты. Шипулин подтолкнул ее легонько вперед и громко сказал:

— Лидия Павловна, я уже знаю о случившемся. Вера сама рассказала. В своем поступке она раскаивается и обещает больше так не делать. Правда?

Мастер добродушно улыбнулся:

— Так я говорю или нет?

Девочка продолжала смотреть в сторону и срывающимся от волнения голосом заговорила:

— Лидия… Лидия Павловна… я… я… виновата, прошу извинить… И вот…

Она положила на стол новенькую книгу, на обложке которой я прочла: «Бригада смышленых».

— Сама в книжном магазине купила, — пояснил Константин Владимирович, — это взамен испорченной.

Я подошла к растерявшейся Вере:

— Книгу можно было бы и не покупать. Теперь я уверена, что ты будешь самой аккуратной нашей читательницей.

— Лидия Павловна…

— Что?

— Я ведь тогда принесла книгу, не прочитав, а вчера читала всю ночь… и еще больше поняла, что поступила плохо… Можно мне взять другую?

— Конечно. «Звездочку» только что сдал Несмеянов.

Сейчас найду.

Расстались мы друзьями. С тех пор Вера часто приходила в библиотеку, выбирала книги старательно. В короткий срок она прочитала «Звездочку», «Чайку», «Малышка», «Молодую гвардию», «Как закалялась сталь» и много других.

Вера стала одной из активных и аккуратных читателей, принимала горячее участие в работе сектора пропаганды книги, записалась в танцовальный кружок и стала много лучше учиться.

Отшумели вешние ручьи, земля успела подсохнуть, и кое-где уже пробивалась первая трава. Вечерами мало кто из учащихся сидел в комнате, большинство проводило свободное время во дворе: играли в волейбол, коллективно пели любимые песни, слушали игру знаменитого баяниста училища Королева. В эти дни в библиотеку учащиеся заходили реже, а взятые книги читали медленно.

Проходя как-то по городу, я остановилась перед только что вывешенной рекламой кинотеатра «Победа». Шел новый фильм «Далеко от Москвы». Внимательно прочитав афишу, я направилась прямо в общежитие ремесленного училища, где жило большинство наших воспитанников. По дороге встретила секретаря комитета ВЛКСМ Наташу Ширяеву и рассказала ей о своем намерении организовать коллективный просмотр фильма с последующим обсуждением.

— Правильно, — сказала Наташа, — это очень хорошее мероприятие, и мы поможем тебе его провести.

Во дворе общежития шла оживленная игра в волейбол. В перерыв я громко спросила:

— Ребята, кто из вас читал роман Ажаева «Далеко от Москвы»?

Человек тридцать подняли руки.

— В кинотеатре «Победа» идет фильм по этому роману. Предлагаю устроить коллективный поход. Есть желающие?

— Есть! — хором ответили учащиеся.

— А потом хорошо бы устроить обсуждение фильма и книги, — сказал Саша Коротовских.

— Правильно, Саша. Я думаю, твое предложение все поддержат. Значит, решено?

Здесь же составили список, кто может пойти завтра в кино. На другой день, согласовав культпоход с Николаем Александровичем, заказала билеты и после занятий пошла в общежитие. Учащиеся ждали меня. Пришли и некоторые преподаватели. В кино отправились строем. Встав у входа, я пропускала учащихся. Прошли уже все, только Аня Глинникова стояла в стороне и нервно покусывала стебелек сорванной где-то травки.

— Заходи скорее, Аня, сейчас будут звонки.

— Иду, Лидия Павловна, — ответила девочка, — вот только… Юра должен…

Договорить она не успела. К кинотеатру подошел запыхавшийся ученик 7-ой группы Соколов. Он был без ремня и шапки, ворот гимнастерки расстегнут. Я мало знала этого юношу. От преподавателей и учащихся слышала, что он плохо ведет себя на уроках, обижает товарищей.

— А вот и я, — сказал он, — не началось? Ну, да без меня разве начнется. Пошли, Анька.

Я загородила собою дверь и, глядя ему в лицо, тихо сказала:

— Ты куда пришел, Соколов?

— Как, то есть, куда? — удивился он и, не понимая, посмотрел на Аню. — В кино, конечно.

— Посмотри на себя. Разве в таком виде ходят в кино? Ты, молодой человек, будущий рабочий, должен быть культурным, ведь на тебя смотрят все.

Тут в разговор вмешалась Аня Глинникова. Красная от досады и возмущения, она вплотную подступила к Соколову и каким-то особенным голосом заговорила:

— Как тебе не стыдно, Юрий? Я думала ты исправляешься, а ты… ты все такой же… Ты позоришь не только себя, но и всех нас, твоих товарищей, все училище. И мне так обидно, стыдно за тебя. Ведь ты давал слово…

Понизив голос до шопота, Аня продолжала:

— Сейчас же уходи отсюда, слышишь? Уходи немедленно…

Юрий растерянно посмотрел на меня, как бы спрашивая, что ему делать. Пальцы суетливо искали пуговицы, пытаясь застегнуть воротничок. Видимо, в моем взгляде, он не встретил сочувствия, еще раз посмотрел на Аню, круто повернувшись, бросился бежать.

Прозвенел звонок.

— Пойдем, Аня, — сказала я. Девочка сильно волновалась. Чтобы успокоить Аню, я взяла ее за руку.

— Лидия Павловна, многие говорят, что Юрий плохой, а я не верю. Мне кажется, что он может стать совсем другим. Я думала помочь Юрию, а он вот как…

Погас свет, и началась демонстрация фильма, а у меня все еще не выходила из головы только что происшедшая сцена. Почему Соколова считают плохим? Когда сеанс кончился, я сказала Ане:

— Приходи завтра после занятий в библиотеку, поговорим о Юре Соколове, хорошо?

Девочка молча кивнула головой.

Аня Глинникова пришла в конце дня. В библиотеке в этот час почти никого не было. Мы сели за стол, и девочка рассказала то, что знала о Соколове. У него не было родителей, воспитывался он в детском доме и прямо оттуда, имея 5 классов образования, пришел в ремесленное училище. Был зачислен в группу электрослесарей, но к своей будущей профессии не чувствовал влечения, учился кое-как. Он отличался грубым характером, часто ходил одетый не по форме, втихомолку курил.

Беседы воспитателей, директора, мастеров, секретаря комсомольской организации влияли на него мало. Он признавал, что поступает неправильно, давал слово исправиться, но скоро забывал об этом, и все повторялось.

Поведение Соколова обсуждалось на педсовете.

…Рассказав все это, Аня задумалась.

— Я познакомилась с Юрой недавно, — снова заговорила она, — решила, что Юра не настолько плох, как старается себя показать. Я много говорила с ним, доказывала, что он неправ и должен исправиться. И Юра обещал, а вчера… Ну, что с ним делать?

— Подожди, Аня, давай подумаем вместе.

Дверь в библиотеку внезапно распахнулась, и на пороге появился сам Юра Соколов.

— Вот ты где, — сказал он, обращаясь к Глинниковой, — а я все училище обегал, девчат спрашивал, и никто не знает.

Заметив меня, он вдруг покраснел и повернулся, чтобы уйти, но я крикнула:

— Заходи, заходи, Юра!

Соколов нерешительно переминался с ноги на ногу. А я продолжала:

— Ну, иди же.

Юра вошел в комнату, сел рядом с Аней.

— Я виноват перед тобой, перед всеми, — заговорил он, обращаясь к ней. — Это в последний раз. Больше такого не будет.

— Ты и тогда уверял, — заметила Аня. — Как же тебе верить?

— На этот раз он сдержит свое слово, Аня, я в этом уверена. Почему ты, Юра, никогда не зайдешь в библиотеку? Или тебя не интересуют книги?

— Не привык читать, да как-то и не думал об этом. А есть у вас что-нибудь интересное?

— Конечно есть. Как раз сейчас имеется для тебя подходящая книга — «Стожары» называется. Хочешь почитать?

Он взял книгу, долго перелистывал, а потом сказал:

— Эту я возьму.

С того дня Юра Соколов часто заходил в библиотеку. Он прочитал «Стожары», «Счастливый день суворовца Криничного», «Звездочку», «Молодую гвардию», «Чайку», «Честь смолоду». Соколов стал приходить через каждые четыре-пять дней. У нас установились хорошие отношения. Со мной Юра держался просто, как со старшим товарищем, рассказывал о своих делах, об учебе, делился мыслями о прочитанных книгах.

— Здравствуйте, Лидия Павловна, — еще с порога говорил он, — есть что-нибудь интересное?

— Сейчас посмотрим. Что ты сдаешь?

— «Повесть о настоящем человеке».

— Понравилась?

— Очень хорошая книга! Мересьев — вот это герой!

Я давала Соколову несколько книг, а он долго рассматривал их и выбирал наиболее понравившуюся.

Однажды кто-то из ребят, придя в библиотеку, сказал:

— Дайте мне, пожалуйста, «Честь смолоду», Соколов ее недавно читал, говорит, хорошая.

— Ну, уж твой Соколов, — отозвался другой. — Читает-то он много, а вчера опять плохую оценку получил.

Я удивленно посмотрела на говорившего.

— Юра получил плохую оценку?

— Да, получил, и это не первый случай.

Такое сообщение меня сильно огорчило. Значит, увлекаясь книгами, Соколов не стал лучше учиться? Восторгаясь лучшими героями, он не следует их примеру, не делает для себя определенных выводов? Решила серьезно поговорить с юношей.

Юра пришел дня через два. В библиотеке никого не было. Я взяла от него принесенную книгу, а когда он попросил другую, сказала:

— Объясни, как получается, что ты много читаешь, стараешься разобраться в прочитанном, а с успеваемостью у тебя дела неважные — на днях тебе поставили плохую отметку.

Он удивленно посмотрел на меня и не сразу понял, куда я клоню. Потупив глаза, юноша тихо ответил:

— Правда, я получил плохую оценку, но ведь и другие получают. Исправлю как-нибудь.

— Да как ты можешь так спокойно говорить об этом? Я думала, что чтение книг пойдет тебе на пользу. Но, видимо, я ошиблась. А чтение ради одного удовольствия не многого стоит. Вот ты недавно брал «Как закалялась сталь». Скажи, разве Павел Корчагин мог бы плохо заниматься? Вспомни, в каких тяжелых условиях он рос, подростком зарабатывал хлеб. Потом он ушел сражаться за молодую советскую власть — и на фронте он находил время читать и старался походить на своих любимых героев, хотя и сам был настоящий герой.

Соколов слушал меня молча, опустив голову. Я продолжала:

— А вспомни краснодонцев. Ты ведь читал «Молодую гвардию»?

— Читал.

— Все они — Олег Кошевой, Люба Шевцова, Ульяна Громова — только начинали жить. Но когда для нашей Родины настал грозный час, они встали в первые ряды борцов с врагами. И многие отдали свою жизнь, чтобы нам жилось хорошо, чтобы ты и твои товарищи могли спокойно учиться и работать.

Долго беседовала я с юношей. Он ушел и не взял никакой книги.

— Времени свободного сейчас у меня нет. Исправлю оценку, тогда приду.

И быстрыми шагами вышел из библиотеки. Плохую оценку Юра вскоре исправил и вообще стал учиться много лучше. У него появились новые товарищи, особенно близко он сошелся с отличниками Геннадием Коньковым и Василием Левашовым. У них Соколов перенял много хорошего. Он выучился игре на аккордеоне. Стал увлекаться спортом, активно участвовать в общественной жизни училища.

Однажды, беседуя с секретарем комсомольской организации Наташей Ширяевой, я спросила, не собирается ли Юра Соколов вступить в комсомол. Наташа улыбнулась.

— Я за ним давно наблюдаю. Тянется он к комсомолу. На открытые собрания всегда приходит чуть ли ни первым, если дашь какое поручение — выполняет аккуратно и добросовестно. Комсомольцы — его товарищи по группе — не раз говорили, что Юра очень интересуется жизнью нашей организации, спрашивает, кого принимают в комсомол и что для этого требуется. А недавно попросил у меня Устав ВЛКСМ. Видимо, думает подать заявление.

…Весна незаметно перешла в лето. Июль выжигал траву, утомлял жарой, а потом поливал сильными, с грозами, дождями.

Как-то директор училища Алексей Александрович Плохих сообщил, что часть учащихся должна поехать в Кулуевский район, помочь колхозам в хлебоуборке. Желающих вызвалось много. Составили группу из 75 человек, которая была направлена в колхозы «Искра», «Заря» и «Урал». Отъезжающих провожали всем училищем.

Карабаш давно уже скрылся за горами, только заводские трубы еще виднелись на горизонте. Потянулись поля в перемежку с лесами, тучные хлеба радовали глаз. Тяжелые колосья клонились к земле, набегавший ветер волновал хлебное море. Трепеща крыльями на одном месте, висела пустельга, в траве звенели кузнечики, а нарядные бабочки перелетали с цветка на цветок. Показалась деревня. Голубой лентой извивалась река, на правом берегу которой стояли добротные дома, утопавшие в зелени садов. Это и был колхоз «Искра». Здесь высадилась бригада из 20 человек, которой руководил мастер Журавлев.

Вскоре подошел председатель сельхозартели. Он пожал руку Журавлеву и, окинув взглядом ребят, весело заметил:

— Ого, какие молодцы! Таким не страшна любая работа. Куда же вас определить?

Вместе с мастером он ушел в правление. Через несколько минут Журавлев, выйдя на улицу, объявил:

— Нам поручено подрабатывать зерно. К работе приступаем завтра. Не ударим лицом в грязь, а? Справимся?

— Справимся! — хором ответили ребята.

— А сегодня будем отдыхать.

В работе дни проходили незаметно. С утра бригада выходила на ток, в полдень делали обеденный перерыв и снова работали до заката. Вечерами, устав за день, засыпали быстро, а утром поднимались бодрые, бежали к реке купаться, завтракали и со свежими силами снова принимались за работу. В иные дни в часы обеденного перерыва ребята шли на полевые станы к другим бригадам и вместе с сельской молодежью устраивали небольшие концерты: читали стихи и отрывки из рассказов, пели песни, плясали. Уезжая из училища, ребята захватили с собой несколько книг. Теперь они пригодились. Иногда вместо концерта проводили беседы или громкие читки.

Наступило время отъезда. За 10 дней бригада заработала 256 трудодней, что явилось неплохим результатом. Колхозники тепло простились с учащимися, благодарили за помощь. Да и ребятам жаль было расставаться с широким привольем колхозных полей, со спокойной гладью реки, с веселой сельской молодежью. Но впереди ждала учеба, и выпускные экзамены были уже не за горами.

Посторонний человек, впервые зашедший в училище, может быть, ничего бы и не заметил особенного в эти дни. Но я, прожившая с ребятами около года, видела, как они изменились. В группах шла подготовка к выпускным экзаменам.

В библиотеку учащиеся заходили реже. Теперь требовали учебники, просили подобрать литературу по тому или иному вопросу и уносили с собою книги и альбомы наглядных пособий.

Многие из учащихся, которых я хорошо знала, в простых беседах, откровенно рассказывали о своих опасениях, спрашивали, как лучше подготовиться к экзамену по литературе и русскому языку или по другому предмету. Леня Микляев, Вера Мировых, Нина Бирюкова, Сережа Сорокин, Саша Коротовских, Вася Левашов, Аня Глинникова, Толя Несмеянов и Юра Соколов особенно часто навещали меня. Да и я не забывала ребят, приходила к ним в общежитие, беседовала, справлялась, как идут дела.

Как-то зайдя в комнату, где жил Юра Соколов, я застала юношу в тот момент, когда он старательно прикреплял к стене над своей койкой схему силовых трансформаторных линий.

— Здравствуйте, Лидия Павловна, — приветствовал он меня, — а я к вам собирался, книга одна потребовалась.

— Ты, что же, и к экзаменам готовишься, и читать успеваешь?

— Н-н-ет. Читаю только учебники, мне и сейчас-то нужно взять «Электротехнику» Кузнецова. Конечно, хочется почитать что-нибудь и другое, да времени нехватает. Если сдам экзамены, тогда… Я даже список себе составил, что буду читать в первую очередь. А пока довольствуюсь вот этим, — он указал на схему, — утром, как встану, и сразу к ней. На свежую голову хорошо запоминается.

— Боишься экзаменов, Юра?

— Не то чтобы боюсь, а так, немного волнуюсь.

— Не надо волноваться, если уверен в своих знаниях, значит сдашь все успешно. Трудно, конечно, да без трудностей ничего не дается. Вспомни нашего любимого героя Корчагина. Ему тоже часто приходилось трудно, а он не пугался и преодолевал.

Соколов вытащил из-под подушки книгу и любовно погладил обложку.

— Вот он, Павка Корчагин, — мой лучший друг. Мы с ним теперь неразлучны. К нему я часто обращаюсь, — юноша слегка покраснел. — Эту книгу мне подарила в день рождения Аня. Ни за что не расстанусь с ней. Вы ведь сами знаете, каким я был, а такие, как Аня и Павка, помогли мне стать человеком.

Юноша задумчиво посмотрел в окно. Словно думая вслух, он тихо говорил:

— Закончу училище — работать буду у нас, на Урале. Очень я его люблю, а потом дальше учиться пойду… в техникум… в институт… Может быть, рано еще говорить об этом, Лидия Павловна, — инженером мечтаю сделаться…

— Хорошая мечта, Юра. И, думается мне, у тебя хватит воли и силы осуществить ее. Главное — не отступай перед трудностями, учись у Павла Корчагина.

…Юрий Соколов сдал все экзамены с отличными оценками. Часть его мечты уже исполнилась: имея специальность шахтного электрослесаря, он уехал работать в Уфалей. Писем он не писал, но, кто знает, может быть, сейчас осуществляется вторая половина его мечты, и он готовится стать инженером. В Уфалее работает токарем и Аня Глинникова. Прочная, хорошая дружба попрежнему связывает молодых людей.

Прошли государственные экзамены. Серьезная, кропотливая работа дала свои результаты — почти все выпускники закончили училище с высокими оценками, показав прочные, глубокие знания. Позади остался выпускной вечер. И вот молодые кузнецы, токари, шахтные электрослесари и помощники машинистов готовились к отъезду на место работы, и только незначительная часть оставалась в городе.

В новеньком обмундировании, стройные и подтянутые, гордые от сознания, что отныне они вступают на самостоятельный трудовой путь, юноши и девушки прощались со своими воспитателями, с мастерами и преподавателями, с товарищами, которые еще год будут учиться.

Мне жаль было расставаться с ними. Как и многие другие, я успела полюбить этих молодых рабочих, привыкнуть к ним. А они то и дело заглядывали в библиотеку. Смущаясь и краснея, неловко протягивали руку, которая заметно дрожала при пожатии и, волнуясь, говорили простые слова, от которых почему-то делалось грустно.

— Я буду писать в училище, — говорил Леня Микляев, — а вы мне. Рассказывайте обо всем, и о хорошем и о плохом. Может быть, еще встретимся когда-нибудь.

…Училище опустело. Выпускники, как только что оперившиеся птенцы, разлетелись в разные стороны, а те, кто оставался, получили отпуск. Непривычная тишина установилась в громадном здании учебного корпуса и в общежитии, расположенном рядом.

Все чаще с севера налетали порывы холодного ветра, срывая с деревьев пожелтевшие листья и сметая их в кучи. Временами моросил холодный, по-осеннему мелкий и нудный дождь. Но вот пришел такой день, когда в обоих зданиях снова раздались звонкие голоса ребят и девчат. С каждым днем их становилось больше. Это прибывали новички, только что поступившие в училище. Они ходили по кабинетам, с любопытством рассматривали учебные приборы, оборудование, карты и схемы. Были среди них и такие, что в первые же дни непреминули зайти в библиотеку и деловым тоном осведомиться, какие здесь имеются книги и когда можно будет записаться. Потом брали новые журналы или газеты, садились за стол и читали.

Я смотрела на склоненные головы и думала:

«Да, такие, как вот эти ребята, всегда будут строить свою жизнь, учебу и работу в дружбе с коллективом, с книгой. Коллектив и книги научат их высоко ценить великое счастье — жить и трудиться в свободной стране социализма».

Этот день был началом всех павлушиных тревог и забот.

— Сегодня мы пойдем на наше базовое предприятие, — сказал мастер Иван Ильич Ногтев новичкам. — Многим из вас через два года придется там работать.

Павлик Дементьев с малых лет много слышал об этом заводе, о его замечательных мастерах, очень нужной продукции. Нередко с нескрываемым любопытством он наблюдал, как из заводских ворот, тяжело пыхтя, выезжал груженый поезд. На его платформах стояли гигантские ящики, скрывая своей деревянной обшивкой какие-то чудо-машины. С благоговением Павел подходил к заводским воротам. Воспитатель рассказывал, что этому заводу много лет и что на нем всегда работали люди необыкновенные, мастера, во всей России единственные. Только при царях им жилось очень плохо: не ценили раньше человека.

Вот и учебный корпус четвертого ремесленного училища — свидетель большой, интересной истории уральских мастеров. По этому длинному коридору полтораста лет назад ходил великий русский металлург Павел Петрович Аносов. В стенах этого здания, бывшего когда-то оружейной мастерской, златоустовские художники создавали замечательные граверные работы, наносили золотые узоры на ставшие известными всему миру булатные клинки. Но хозяева-немцы, которые здесь пустили корни, присваивали себе русскую славу, хвастались на мировых выставках превосходным оружием с узорной гравировкой, выдавая его за свое, не упоминая о подлинных авторах этих творений. Все это ушло в далекое прошлое.

Теперь в бывшей оружейной мастерской размещены учебные классы и лаборатории ремесленного училища. Здесь учащиеся овладевают опытом старых производственников, готовятся стать мастерами большого искусства…

И вот однажды Павлик Дементьев вместе со своей группой резчиков по кости и дереву вошел в один из цехов завода. Начальник цеха гостеприимно встретил их в своем кабинете. Кабинет его был необычным. Он напоминал музей, где были собраны редкие вещи. На сбитой сукном стене ровными рядами были расположены пластинки, на их холодном металле — художественная гравюра с изображением уральских пейзажей. Здесь же были узорные рамки, чудесные ручки.

Начальник цеха с улыбкой наблюдал за нескрываемым восхищением ребят.

— Все, что вы сейчас видите, создали своими руками люди, которые всю свою жизнь посвятили этому искусству.

С этими словами начальник цеха не спеша подошел к небольшому столу и достал из ящика шкатулку. На дне ее на зеленом бархате лежала тончайшей работы резная ручка, сделанная из цельного куска слоновой кости.

— Более сорока пяти лет хранится в нашем цехе эта ручка, — сказал начальник цеха. — Двадцать дней трудился над ее изготовлением старейший мастер Златоуста Гавриил Алексеевич Субботин. Ее ажурные лепестки, внутренняя выборка, весь замысел говорят о большом мастерстве нашего земляка… Попытки некоторых резчиков повторить эту замечательную работу пока не имеют успеха.

…Павлик долго не мог заснуть в тот вечер, забыть кабинет-музей: ажурные узоры на пластинках, орнаменты на шкатулках. Он был счастлив одной мыслью, что через два-три года научится творить подобное… Но самое замечательное — это ручка… И что за человек был этот Субботин, что сумел создать такое… Вот бы ему, Павлику, сделать такую ручку. Тогда он мог бы сказать себе: ты настоящий мастер!

Павлик с грустью вздохнул.

Много перепортил Павлик кусков пластмассы, прежде чем добился выполнения простейшей работы — настольной рамки. Мастер Иван Ильич любовно обучал его кропотливой работе и, бывало, по-отечески журил за поспешность:

— Экий ты, хлопец прыткий. Да разве такую вещь можно в один присест сделать! Терпение и воля, брат, — самое главное в нашем искусстве…

Дни проходили за днями. Павлик и сам замечал, как изменились его школьные товарищи, да и сам он. Повысилась требовательность к себе, вырабатывался определенный трудовой режим, а главное, здесь его научили наблюдать.

Мать Павлика часто замечала, как ее возмужавший за это время сын подолгу любовался узорами на замерзшем окне или мутно-белыми клочьями на небесной синеве.

— И что ты там, Павлуша, увидел? — с беспокойством спрашивала она молчаливого сына. — И раньше окно так замерзало. Эка невидаль.

Павлик отвечал с задумчивой мечтательностью:

— Запомнить надо, мама, этот узор… И знаешь — зачем? Вот вырезать бы такой из кости. Понимаешь?.. Красиво очень… А то ведь завтра солнышко выглянет — и растает все это. А надо, чтобы эта красота осталась у людей на всю жизнь…

Подходили к концу напряженные дни учебы. Однажды Павлика Дементьева вызвали к директору училища. Оправив свою сатиновую гимнастерку, он вошел в кабинет. На столе перед директором лежала последняя работа Дементьева — резная крышка для шкатулки. Это было произведением его творчества, куда он вложил все знания, умение, полученные в училище.

Директор обнял за плечи смутившегося Павлика и, подведя его к столу, сказал:

— Хорошие у тебя руки, Дементьев. Вижу, учеба впрок пошла. Только главное — не зазнавайся. Не думай никогда, что достиг самого высокого и больше итти некуда.

— Что вы, что вы, Николай Михайлович! — торопливо заговорил Павлик. — Да я эту работу и отдавать-то боялся: узор у меня немножко не такой получился, как я мечтал…

— Возможность вырезать лучший узор, — сказал директор, указывая на крышку, — тебе предоставляется на предстоящей экзаменационной работе… Да, скажи-ка, кстати, что ты думаешь представить на выпускной экзамен?

Внимательный взгляд директора заметил, как вздрогнули ресницы ученика, зарделись румянцем щеки.

«Ажурную ручку», — едва не выпалил Павлик. Но не сказал этого. Стало даже страшно при мысли, что он собирается повторить работу такого мастера, как Субботин. А если не выйдет — засмеют все и директор хвастунишкой назовет. Нет, лучше уж не обещать заранее.

И Павлик, опустив глаза, ответил:

— Не знаю еще…

Но трудно было носить в себе такой дерзкий замысел, который родился в голове Павлика Дементьева. Он поделился мечтой со своим товарищем Сергеем Моковым.

— Ты шутишь? — недоверчиво проговорил приятель. — Больно высоко замахнулся…

И потом таинственным шопотом добавил:

— Ведь это же Субботин, мастер, — да еще какой! Не нам с тобой ровня. Да и то он работал над своей ручкой двадцать дней. А у нас экзамен на носу…

После этого разговора Павлик еще больше загрустил. Не вышел, видать, из него мастер. Не сделать ему такой ручки, как Субботин…

Но нельзя было отогнать навязчивую мечту, которая запала глубоко в душу и корни там пустила. С корнем мечту не вырвешь…

До государственных экзаменов оставалось 10 дней. Ученики с волнением подходили к мастеру, и каждый показывал четкие рисунки давно продуманной работы. Одних он хвалил за удачный замысел, другим советовал переделать рисунок, выбросить лишнее или добавить необходимое. И когда проекты экзаменационных работ были утверждены, мастер заметил стоявшего подле него необычайно серьезного Павлика Дементьева.

— Иван Ильич, — начал взволнованно Павлик, — помните нашу первую экскурсию на завод?.. А помните ту ажурную ручку Субботина?..

Мастер проницательным взглядом посмотрел на своего воспитанника. Он догадался о причине необычайной взволнованности Дементьева. А Павлик все более крепнувшим голосом продолжал:

— Я долго думал об этой ручке… Да что говорить, все два года моей мечтой было повторить исполнение этого мастера… Эта ручка не давала покою мне, как только я брался за резец… Я знаю, вы поймете меня… Вот мои чертежи, набросок, — торопливо положил он на стол листы ватмана.

Иван Ильич с минуту молча смотрел на Павлика, как будто видел его впервые, а потом, точно обращаясь к самому себе, заговорил неторопливо:

— Субботин, искусный мастер, потратил целых 20 дней… До экзаменов осталось 10… Да… Трудновато, трудновато… Но ведь Субботин — самоучка. Если его и учили мастера, то, пожалуй, одному: как надуть лавочника, у которого он покупал водку для них… А ведь тебя учили два года настоящему мастерству, ты познал и теорию и практику своего дела…

И потом уже твердо, обращаясь к самому Павлику, добавил:

— Что ж, Паша, попытайся. Я думаю, что получится. Смелее берись. Обещаю тебе помочь. Но помни, дорогой: спокойствие, неторопливость, точный расчет и уверенность — вот твои друзья… Делай, Павел…

Павлик получил разрешение готовить экзаменационную работу дома. День за днем ловкие руки все больше и больше приближали его к заветной цели. Мать осторожными шагами подходила к его небольшому столику. И, боясь помешать ему, шопотом просила:

— Павлуша, отдохни…

Павлик работал.

До экзаменов оставалось три дня. Утром зашел Иван Ильич. На лице его появилось в эти дни какое-то новое, светлое выражение, которое словно молодило на несколько лет старого мастера. Он радовался успехам своего ученика.

Работа была окончена. Оставалась легкая полировка наружной поверхности, но это не пугало Павлика. Трудности позади. Дав себе заслуженный, хотя и короткий отдых, Павлик вечером принялся завершать работу. Он взял осторожно ручку, поднял ее высоко над головой и залюбовался нежной ажурной резьбой…

Что было потом, Павлик вспоминал с трудом. Ажурная ручка, сверкнув своей белизной, скользнула по руке, и тонкие ее лепестки рассыпались по полу… Павлик упал на колени и бессознательно дрожащими пальцами складывал разбившиеся части. Он не заметил, как рядом оказалась мать. Он не видел, как ее пальцы пытались делать то же самое, что и он.

Он понимал одно: работа пропала… Через три дня выпускной экзамен, и он, Павлик Дементьев, не сможет выполнить слова, данного своему старому учителю, — притти на экзамен с копией ручки Субботина.

…Павлик, не разбирая дороги, бежал к Ивану Ильичу. Была ночь. Ветер хлопал ставнями домов. Мальчик постучал в дом Ивана Ильича. Слезы выдали несчастье Павлика Дементьева…

Никто, даже мать его, не знал, о чем говорили мастер и его ученик в течение часа. Павлик пришел домой и, не сказав ни слова, уселся за свой рабочий столик…

У входа в училище большой плакат: «Привет новому поколению рабочего класса!» В здании тишина. Идут выпускные экзамены.

В просторном кабинете за длинным столом сидят члены экзаменационной комиссии. Справа от них на зеленом сукне аккуратно разложены выпускные работы учащихся, сделанные из кости и пластмассы.

Ученики один за другим подходят к кафедре, уверенно отвечают на заданные вопросы и, получив одобрительные отзывы членов комиссии, счастливые выходят из класса…

Беспокойство Ивана Ильича возрастало. Экзамены подходят к концу, а Павлика все нет и нет. По мере того, как список экзаменующихся уменьшался, он все чаще тихо покашливал и выходил в коридор, с тревогой посматривал на дверь — не появится ли Павлик.

Где-то в глубине коридора часы пробили семь. Члены комиссии слушали четкие ответы последнего экзаменующегося.

В этот момент дверь с шумом распахнулась, и на пороге появился Павлик Дементьев. Его широко открытые глаза на осунувшемся лице излучали нескрываемую радость.

— Павлуша! — навстречу ему встал Иван Ильич. — Пришел, сделал! — прижав к своей груди взъерошенную голову паренька, твердил мастер, а потом, взяв себя в руки, обратился к членам комиссии:

— Вот он, наш новый уральский умелец, мастер художественной резки.

И с этими словами Иван Ильич взял из рук Павлика коробочку и извлек оттуда ажурную ручку, изготовленную Дементьевым за три дня и три бессонных ночи…

— Ученик Бутенко, встаньте!

Никакого ответа. Вася сидит на кровати, возится с дверцей тумбочки, скребет по ней ногтем. На меня не обращает внимания.

Вот уже десять минут, как я с ним разговариваю. За все это время он не произнес и двух слов. Улыбается, прячет глаза — и только.

— Почему не вышли на поверку?

— Так, — односложно говорит он.

— Надо встать, когда разговаривает старший!

— Не хочу…

Вокруг нас сгрудились ребята. Они с любопытством смотрят на меня и ждут, как я поступлю. У одних в глазах сверкает восхищение васиной непокорностью, но большинство смотрит на него осуждающе. Слышится чей-то негодующий шопот:

— Встань, Васька, чего ты?..

— Если ты не встанешь и не объяснишь, почему не был на поверке, — получишь взыскание.

Вася вскидывает голову и смотрит на меня, словно проверяя, серьезно я говорю или нет. Впервые вижу его глаза: они синие-синие, смотрят испытующе, с тайной боязнью. На какую-то долю секунды в них мелькает растерянность, но она сразу же сменяется холодом. Густые ресницы прикрывают васины глаза, он снова улыбается и только едва заметный румянец на щеках выдает недавнее его волнение. Прежним безразличным тоном Вася говорит:

— Ну и ладно…

— Хорошо, — отступая, но решив дать понять Васе, что уверен в своей победе, произношу я. — Только советую тебе подумать…

Из комнаты выхожу медленно. Нет, не так равнодушен ко всему этот Бутенко. Когда я сказал о взыскании, он испугался. Но почему он не встал? Из ложного чувства мальчишеского удальства, из желания покрасоваться перед товарищами? Наверное. Но как это все случилось?

На поверке мне доложили, что учащийся Бутенко не вышел в строй. Я послал за ним дежурного, который вскоре возвратился и доложил, что Бутенко не подчиняется. Это было уже серьезным нарушением дисциплины, требующим моего вмешательства. Я поспешил в комнату четырнадцатой группы и увидел Бутенко, сидящего на кровати и читающего книгу… Я снова и снова перебираю в уме ход нашей беседы. Случай с Бутенко встревожил меня. В чем же все-таки дело? Раньше он был аккуратным, дисциплинированным, никогда никаких нарушений за ним не замечалось… Что-то, видимо, случилось. Но что?

В училище Бутенко появился неожиданно. Пришел, спросил директора и сказал:

— Хочу поступить к вам учиться…

На вопрос о родителях ответил, что он круглый сирота, что ни матери, ни отца не помнит. Когда спросили, чем занимался до этого, односложно бросил:

— Работал… В колхозе…

Всем нам понравился этот высокий, скупой на слова юноша, с мягкими, красивыми чертами лица. Зачислили его в группу электрослесарей, к мастеру Александру Николаевичу Сидорову. С первого же дня Александр Николаевич был от Васи в восторге. Послушный, ловкий, схватывающий все на лету, он обнаружил задатки хорошего слесаря. Да и преподаватели не могли нахвалиться успехами Васи. Ему поразительно легко давалось то, что другим казалось невозможно трудным. Его фамилия не сходила с Доски почета. Секретарь комсомольской организации училища Василий Гусаров начал готовить его для вступления в комсомол. И вдруг этот случай!

…Я сижу за столом, напротив меня — Бутенко. Я знаю, он приготовился выслушать длинную, скучную нотацию. Лицо у него хмурое, напряженное. Глаза устремлены на «Тройку» каслинского литья, но вряд ли видят ее. Я перехватываю его взгляд и спрашиваю:

— Нравится?

Бутенко не понимает вопроса, глядит на меня, молчит. Я повторяю:

— Нравится тебе, Вася, эта статуэтка? Хорошо сделана?

— Хорош-ш-шо, — выдавливает из себя Вася и снова хмурится.

Как бы не замечая его вызывающего вида, я продолжаю все тем же дружеским, спокойным тоном:

— Я знаю, Вася, что ты хорошо рисуешь. Не поработать ли тебе для нашего красного уголка? На первом плане можно изобразить лошадей, в гривах у них ленты, на дугах — колокольчики, а кругом — метель. Летит эта тройка, ничто ей не страшно… Чтобы чувствовалась в ней сила… Знаешь, у Гоголя в «Мертвых душах» есть лирическое отступление про птицу-тройку? «Летит мимо все, что ни есть на земле, и, косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства». Тройку эту Гоголь сравнивает с Россией. Превосходная картина получится. Попробуй… Краски и холст мы купим…

На лице у Васи — смятение. Он совершенно не ожидал такого оборота дела.

— Конечно, разрешить тебе работать над картиной можно только тогда, когда ты признаешь свою ошибку и исправишься. А то ведь что получается: ты совершил дисциплинарный проступок, а получаешь как бы поощрение. Так не годится…

Теперь уже Вася вовсе растерян. Куда делась его невозмутимость! Глаза блестят, щеки полыхают румянцем, руки беспокойно гладят статуэтку:

— А что я такое сделал? — вдруг выпаливает он и смотрит на меня широко открытыми глазами.

— Ты не выполнил приказа…

— Так я же — не солдат, — краснеет Вася.

— Знаю. И я не командир. И боевой обстановки у нас нет. Но, тем не менее, все мы находимся на фронте мирного труда. И дисциплина у нас должна быть железная… Ты понял меня?

— Понял…

— Ну и как же ты смотришь на свой поступок?

Вася молчит. Слышно только тиканье часов на столе. В коридоре осторожно, на цыпочках, проходит дежурный. Вася шмыгает носом, опускает голову и, почти топотом, говорит:

— Ничего я плохого не сделал…

Но я не верю ему. Я знаю, что упрямится он только для «порядка», что беседа наша оставит в душе юноши памятный след.

На прощанье я говорю Васе:

— Подумай как следует, Бутенко. Слышишь?

И он отвечает совершенно тем же тоном, так же неохотно, как и раньше, у себя в комнате:

— Слышу…

Поступок Васи Бутенко взволновал все училище. В комнатах, классах, мастерских судили да рядили: что-то теперь будет? Все ожидали, что Васе будет объявлен выговор, и мало находилось таких, которые бы защищали его поведение. Но прошел день-два, приказ не появлялся. Единственное, что изменилось, — фамилию Васи перестали называть в числе «передовых» на вечерней поверке. В остальном все, казалось, оставалось попрежнему. Словно и не было той из ряда вон выходящей сцены в комнате четырнадцатой группы.

Но отношение к Васе все-таки изменилось. Товарищи смотрели на него осуждающе, и он это чувствовал. Мастер Сидоров перестал хвалить его на практических занятиях и нанес тем самым жестокий удар васиному самолюбию.

Староста четырнадцатой группы, он же и ее комсорг, Вася Кирьянов рассказал мне, как во время обеда Бутенко сказал с обидой в голосе:

— Не хочет замечать и не надо…

— А ты, тезка, ему докажи, — посоветовал не без тайного умысла Кирьянов. — Будем проводить монтаж электрооборудования в цехе. Вот и вызовись: один, мол, оборудую пролет… Поневоле заметит…

— Верно, — обрадовался Бутенко. — Только поверит ли?..

После отбоя ко мне зашел Александр Николаевич Сидоров. Одного взгляда на его сияющее лицо было достаточно, чтобы понять — случилось что-то исключительно приятное для мастера.

— Нет, каков Бутенко, а? — с порога заговорил он. — Вот хитрый хлопец! Подходит и заявляет, да так важно: «Хочу, — говорит, — один на пролете электромонтаж производить. Разрешите только». — Это ты почему так решил, — спрашиваю. — «Да так, — говорит, — хочется силы попробовать». — Я ж его отмечать перестал, вот ему и обидно. И что ты думаешь, ведь доказал! Доказа-ал… Да еще как. Один за четверых работу сделал… Молодец!..

— А вы его похвалили? — насторожился я.

— А как же? — удивился Сидоров. — Перед всей группой так и сказал: молодец, мол, если бы, говорю, у тебя и с дисциплиной так дело обстояло, совсем было бы хорошо…

— Ну, а он что?

— Смутился. Он, наверное, и сам себя проклинает за тот случай…

Я протянул Сидорову рапорт ответственного дежурного. В нем говорилось, что ученик четырнадцатой группы Василий Бутенко сегодня, так же как неделю назад, отказался выйти на поверку…

Изумлению мастера не было предела. Ему-то казалось, что Бутенко окончательно осознал свою вину, а тут… Александр Николаевич даже покраснел от досады.

— Ничего не понимаю… — вырвалось у него.

— Я тоже, — признался я. — Одно только ясно, Александр Николаевич: Бутенко — парень не испорченный. Сами же говорите, что обрадовался он, когда получил похвалу? Вот и здесь, в кабинете, краснел. Способности у него большие. Но откуда у него вдруг появилось такое упрямство? Вы не думали над этим?

— Как не думать, — ответил мастер.

— Мне кажется, мы не сумели понять, что творится в его душе. Что мы знаем о нем, кроме того, что Вася родился в Сальском районе, учился в школе, работал в колхозе. Место рождения не поддается сомнению — оно указано в документах. А остальное? Тут в васиной биографии существенный пробел. Думаю, что не ошибемся, если объяснение будем искать в его прошлом.

— Пожалуй, правильно, — задумчиво произнес Александр Николаевич. — Но как об этом узнать? Сам Бутенко о себе никому не рассказывает…

— Это-то и внушает тревогу. Надо заставить его разговориться, завоевать его доверие. Добейтесь этого. Поговорите с ребятами, пусть они приглядятся к нему.

А вечером я отыскал секретаря комсомольской организации Василия Гусарова. Он тоже был озабочен. Только что закончилось заседание комитета комсомола, на котором разбирался вопрос об усилении влияния комсомольцев на несоюзную молодежь.

— Вот что, Вася, — сказал я ему, — неплохо было бы провести тематический вечер… Такие вечера укрепляют чувство дружбы, товарищества… Обсудите с активом план, посоветуйтесь с воспитателями… Мне кажется, польза будет большая…

Через неделю во всех классах, в коридорах, даже в столовой, появились объявления:

На вечер пришли пятьсот человек — все учащиеся. Наш зал едва вместил всех.

Открывая вечер, Василий Гусаров сказал:

— Советский человек! Что может быть красивее этих двух слов. Каждый из нас произносит их с гордостью. Мы счастливы тем, что живем в великой советской стране, которая является знаменосцем мира во всем мире.

Молодежь нашей страны — ее слава, ее гордость. За книгой на полях, на стройках коммунизма, у станка — всюду трудится молодой советский человек. Он посвящает всю свою жизнь, все свои стремления делу коммунизма.

Вася говорил горячо, вдохновенно. И когда он закончил словами из письма комсомольцев и молодежи Советского Союза товарищу Сталину, зал разразился аплодисментами, да такими, каких здесь никто никогда не слышал.

На сцену вышел Вася Кирьянов в аккуратно выглаженных гимнастерке и брюках, в ярко начищенных ботинках. Весь он был какой-то торжественный, праздничный. Даже постоянно стоящий торчком чуб его на этот раз был приглажен, что немало удивило ребят, хорошо знавших старосту четырнадцатой.

— Я прочту, — начал немного глуховатым голосом Кирьянов, — отрывок из романа Николая Островского «Как закалялась сталь». Отрывок называется «Первые комсомольцы».

— Тише, — пронеслось по рядам, и все замерли в чутком внимании.

— «Сегодня удары по городку все настойчивее, все чаще… — читал наизусть Вася. — С высоты заводской трубы видно, как, припадая к земле, спотыкаясь, неудержимо идут вперед цепи большевиков. Они почти заняли вокзал. Сичевики втянули в бой все свои резервы, но не могли заполнить образовавшийся на вокзале прорыв. Полные отчаянной решимости, большевистские цепи врывались в привокзальные улицы…»

И перед затихшими ребятами встала панорама маленького украинского городка, который бойцы Красной Армии освобождали от петлюровских банд. Вот Сережа Брузжак вместе с красноармейцами участвует в штыковой атаке. А вот Павка Корчагин мчится на лихом коне вместе с лавиной конников, ударивших по дрогнувшей белогвардейской цепи… Голос Васи Кирьянова уже не звучал глухо, как прежде, он звенел, бился о стены, будто тесно было ему в этом просторном зале… Но вот васин голос сник на секунду, помедлил, и из этой паузы родился торжественный суровый мотив…

— «Смело, товарищи, в ногу, духом окрепнем в борьбе», — не говорил, а пел Вася.

И я не увидел, а скорее почувствовал, как сидящий рядом со мной белокурый Леша Артамонов, зашевелил губами, повторяя вслед за чтецом: — «В царство свободы дорогу грудью проложим себе».

Вася кончил. И пока зал аплодировал, пока Вася шел на свое место, на сцене появился уже другой чтец — Миша Сладков, из десятой группы. Словно продолжая боевую, революционную песню, он прочел стихотворение Маяковского «Комсомольская»:

Один за другим выступали чтецы. Они читали отрывки из книг, декламировали стихи, зовущие на подвиг. Я отыскал глазами Васю Бутенко. Он весь подался вперед, сжал ручки кресла и смотрел неотрывно в лицо чтеца.

Много интересного было на этом вечере. Особенно взволновало всех выступление маленького Жени Аверченко из группы слесарей-лекальщиков. Он прочитал стихотворение Исаковского «Слово к товарищу Сталину»:

Женя читал проникновенно, с огромной внутренней силой.

закончил Женя под гром аплодисментов. Ребята хлопали в ладоши изо всех сил, а растерявшийся Женя стоял на сцене, счастливо улыбался и не знал, куда девать руки. Он то поправлял волосы, то одергивал новую, праздничную гимнастерку, то разглаживал пальцами край кумачовой скатерти. Наконец, он пришел в себя, поклонился и спрыгнул в зал. К нему сразу же потянулись десятки дружеских рук. Я видел, как одним из первых пожал Жене руку Вася Бутенко.

Вечер закончился спектаклем. Наш драматический кружок поставил инсценировку по роману А. Фадеева «Молодая гвардия».

В перерыв, когда часть ребят расставляла по бокам зала скамейки, а струнный оркестр готовился играть танцы, вокруг Василия Гусарова собрались ребята из четырнадцатой группы.

— Вы видите, друзья, — говорил комсорг, — какой большой, мужественный путь прошел комсомол. А ведь и вы похожи на этих замечательных ребят. У каждого из вас такие же стремления, такие же чувства. У каждого — чистая совесть. Я уверен: любой из вас смело может повторить слова Николая Островского о том, что самое дорогое у человека — это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое и чтобы, умирая, смог сказать: вся моя жизнь и все силы были отданы самому прекрасному в мире — борьбе за освобождение человечества.

Я стоял возле этой группы и с интересом прислушивался к беседе. И вдруг я увидел, что Вася Бутенко при последних словах комсорга залился румянцем, взглянул на него, словно проверяя что-то, и потихоньку выбрался из круга. Помедлив, он нерешительно сделал шаг в мою сторону, остановился, потом медленно вышел из зала. Вслед ему с недоумением смотрели товарищи.

Мастера, воспитатели, да и сами ребята стали замечать, что после этого вечера в училище улучшилась дисциплина и успеваемость. Меньше стало появляться плохих отметок в классных журналах, почти совершенно исчезли из рапортов дежурных сообщения о том, что такие-то и такие-то ученики грубили мастеру, уходили куда-то вечерами, не посещали уроков, были не по форме одеты. Изменился и Вася Бутенко. Он уже не повторял своих выходок, аккуратно появлялся на поверке, вежливо разговаривал с воспитателем. Но попрежнему он был малоразговорчив. Видно было, что юношу что-то гнетет.

В классе и в мастерских он вел себя безукоризненно. Учился только на «отлично», любое задание выполнял быстро и хорошо. С ребятами вел себя по-товарищески, не отказывался помочь другому, если нужно было. Стенгазета «Электрослесарь», выходящая в четырнадцатой группе, благодаря Васе считалась самой лучшей в училище. В эти дни Вася выполнил поручение комсомольской организации, выступив на семинаре редакторов стенных газет с докладом о художественном оформлении газеты. Вечерами он просиживал над альбомом, в который рисовал портреты друзей, сцены из жизни училища и завода. Казалось, все обстояло благополучно. Но, по совести говоря, я мало верил в это благополучие и ожидал беды. И беда пришла, но совсем не с той стороны, откуда она должна была появиться.

Как-то у меня в кабинете собрались ребята из старших, выпускных групп — члены комиссии по проведению первомайских праздников. Ждали секретаря комсомольской организации и завхоза, чтобы обсудить план мероприятий. Ожидая, ребята разбаловались. Один из них подкрался к Толе Иванову и, пока тот рассказывал о первомайской демонстрации в Москве, которую он видел в кино, ловко вытащил у него из кармана кронциркуль. Толя так бы и не заметил пропажи, но тот, кто это сделал, смеясь показал ему издали свое «приобретение». Толя прервал рассказ на полуслове, нахмурился, ощупал карман и покачал головой.

— Ты что же, у Бутенко научился, что ли? — осуждающе сказал он.

— При чем здесь Бутенко? — насторожился я.

— Да так, это к примеру сказал, — густо покраснел Толя. Видно, мой вопрос застал его врасплох.

Я отодвинул книгу, которую читал до этого.

— Рассказывай! Что ты знаешь о Бутенко?

— Да что, — толин взгляд просил у друзей помощи. — Не я один… Все вот знают…

— Что знают? — спросил я.

— Да что Бутенко… раньше… до прихода в училище… воровал…

Так вот оно что! И я тотчас же спросил:

— Кто знает? Перечисли…

— Ну, кто… — багровел Толя. — Я, Мишка Петров, да Колька Воронов из нашей группы, да еще Васька Кирьянов из четырнадцатой. Да вот они, — он обвел взглядом ребят, сидящих в кабинете. — А больше никто…

— Вы и Бутенко говорили об этом?

— Один раз Кирьянов в столовой сказал… Чуть до драки дело не дошло…

— Когда это было?

— Месяца два назад… Да вот когда вы с ним во время поверки разговаривали…

— Вот что, ребята, говорить об этом больше не следует. Ты, Толя, передай это Петрову и Воронову. С Кирьяновым я сам поговорю. А теперь идите в комитет комсомола. Заседание комиссии состоится там.

Передо мной снова и снова всплывала сцена моей беседы с Васей Бутенко в комнате четырнадцатой группы, его странное поведение на вечере. Теперь я понял, что жгло его. Он старался забыть о своем прошлом, жил, как живут все наши воспитанники, чувствовал себя полноправным членом коллектива и вдруг его упрекнули… Да, нехорошо получилось… Очень нехорошо…

Своими соображениями я поделился с зашедшим ко мне Васей Гусаровым. Он задумался и вдруг широко улыбнулся.

— А знаете, с кем наш Бутенко знаком? Даже письма от него получает?

— С кем? — спросил я.

И тут Гусаров назвал известного поэта, лауреата Сталинской премии. Я решил, что ослышался, и переспросил:

— Да, да, — уверил меня комсорг. — Сам своими глазами видел письмо от него на имя Бутенко. Да оно, наверно, и сейчас лежит на столе, где обычно письма раскладывают.

Это было уже совсем непонятно. Я не знал, что и думать.

— Вот что, Вася, — сказал я, стараясь быть спокойным. — Скажи, пожалуйста, дежурному — пусть вызовет ко мне Бутенко: по оформлению праздничной колонны…

И вот он опять сидит передо мной, Вася Бутенко. Ему скоро восемнадцать. Над верхней губой уже намечается нежный пушок. Стрельчатые брови, словно углем, нарисованы на гладком высоком лбу. На лице спокойствие и невозмутимость. Перед нами — все та же каслинская «Тройка», да еще томик стихов поэта, от которого Вася получает письма… Взгляд Васи падает на книжку и мгновенно загорается любопытством. Куда девалась вся его невозмутимость!

— Так вот, Вася, — произношу я, исподтишка наблюдая за ним, — на первом лозунге мы напишем следующее…

— Разрешите посмотреть, — прерывает Вася, а рука его сама тянется в сторону книги. — Это новое издание, такого я еще не видел…

— Пожалуйста, — равнодушно говорю я и тем же равнодушным тоном спрашиваю: — Знаком с поэтом?

— Встречались, — с гордостью говорит Вася.

— Вася, расскажи мне все о себе.

Вася сперва хмурится. Он испытующе смотрит на меня, потом решившись, плотнее садится в кресло и говорит:

— Хорошо, слушайте. Только интересного будет мало.

Вот что рассказал он мне в тот вечер.

…Вася рано потерял мать, и отец, по настоянию мачехи, отдал его на воспитание к тетке, в Томскую область. Там он начинает учиться. Перед началом войны отец забрал сына к себе, на Север, в Красноярский край. Для Васи наступает безрадостная жизнь. Мачеха заставляет его работать, часто бьет, отнимает книжки, к которым пристрастился восьмилетний мальчуган. Вася решает бежать, берет мешок, свое свидетельство о рождении, немного денег и еды. Пробирается в тайге пешком, 120 километров едет с охотниками в лодке. Проезжает на пароходе от Енисейска до Красноярска, оттуда поездом — в Томск, к тетке, которую любил.

Через некоторое время, заскучав по отцу, пробирается в тайгу. Холодный прием родителей, их равнодушие заставляют мальчика отправиться в обратный путь, к тетке. В дороге он встречается с двумя отставшими от поезда пассажирами. Позвали с собой в Москву. Поехал. На пути отстал, познакомился в Свердловске с воришками. Попал в милицию.

— Ну и что же? — задаю я вопрос. — В детский дом?

— Убежал, — говорит Вася и вздыхает. — Много еще скитался. Был в Кургане, в Шадринске, в Челябинске, во многих других городах. Состоял воспитанником Омской железной дороги.

Вася рассказывает об этом без всякого восторга. Видно, что ему тяжело досталось, даже вспоминать не хочется. Ну вот, наконец, эта история в Евпатории. Он умолк.

— Говори до конца!

— Хорошо! Украли мы с приятелем чемоданы. Утром узнал я, что они принадлежат знаменитому поэту. Я его стихи читал и люблю очень. Думал-думал и пошел на ту же самую дачу, где хозяйничал ночью. Прихожу, встречаю самого. «Что тебе, — спрашивает, — мальчик, надо?» Я, отвечаю, тот самый, что у вас чемоданы взял. «Зачем же ты это сделал?» — спокойно спрашивает. Раз не кричит — значит, не сердится, подумал я. И пообещал ему доставить его чемоданы в целости и сохранности.

— Доставил? — прерываю я Васю.

— А как же? Конечно, доставил. И договорились мы с ним, что я воровать больше не буду. Посоветовал он мне поступить в ремесленное училище. И вот я приехал сюда.

Теперь все было понятно. Одно только оставалось проверить:

— А скажи, Вася, почему все же ты на поверку не вышел и приказу не подчинился?

— Да что, Давид Борисович, — горячо говорит Вася, и глаза его гневно сверкают. — Разве я не такой, как все? Ну, было плохое, ну, воровал, так я… я, может… — тут голос его дрогнул, — может, я сам себе этого простить не могу… Но вы не думайте, больше ничего такого не повторится…

В тот вечер мы с Васей написали длинное письмо в Москву. В этом письме мы рассказывали поэту о васиной учебе, сообщали о том, что Вася вступает в комсомол, мечтает после окончания ремесленного училища поехать учиться на художника.

Почти каждый вечер Вася заходил ко мне и спрашивал, нет ли ответа из Москвы. Приближалось время выпускных экзаменов. Вася был всегда подтянутым, аккуратным, на груди он с гордостью носил комсомольский значок. В «передовых» на поверках первым называли его имя. Он считался лучшим учеником у нас в училище.

Однажды утром пришла долгожданная весточка от поэта. Он писал, что получил от Министерства трудовых резервов согласие и что Васю можно определить на учебу в Ленинградское художественное училище. В заключение он просил пока не обнадеживать Васю, так как вопрос еще полностью не разрешен…

Каюсь, я не удержался, чтобы не показать открытку Васе. Да и как было скрыть, если он с таким нетерпением ждал ее.

Я увидел в глазах Васи радость. Он даже сделал движение обнять меня, но смутился и переступил с ноги на ногу.

Через месяц пришла копия письма, полученного поэтом из министерства. Писал заместитель министра трудовых резервов П. Москатов.

…Многие ребята пришли провожать Васю. На прощанье он подарил мастеру Александру Николаевичу Сидорову превосходную копию картины Шишкина «Утро в сосновом лесу». Над ней Вася трудился несколько недель. Принимая картину, старый мастер растрогался и долго протирал очки клетчатым носовым платком. Ему было и радостно от подарка, и вместе с тем не хотелось расставаться с любимым учеником. Сожалел и я об отъезде Васи. Но зная, что его ожидают годы увлекательной учебы, а потом, быть может, и большое будущее (о его работах дал положительный отзыв народный художник РСФСР Яковлев), мы радовались за Васю.

Уже из окон вагона Вася протянул руку и сказал:

— До свидания, спасибо за все. До свидания, ребята. Обещаю хорошо учиться…

И мы знали, комсомолец Бутенко выполнит свое обещание, не пожалеет сил, чтобы стать полезным для Родины человеком.

На дворе — зима. Из окна комнаты видно, как в воздухе плавно кружатся снежные хлопья. Их так много, что даже не видно соседнего дома. А тогда была весна…

…Утренний туман поднимался все выше и выше и, наконец, совсем растворился в голубом пространстве безоблачного неба. На набухших почках березок и уже распустившихся листьях, покрытых росой, заиграли солнечные лучи. По аллее девочки нашей 13-ой группы прошли на стадион. Сегодня здесь училищные соревнования по легкой атлетике, посвященные открытию летнего спортивного сезона. Девочки волнуются: как-то они выступят? Но я почему-то не испытываю этого беспокойства.

Мы сели на скамейку. Моя подруга Зина начала мне рассказывать о таких же, как мы, учениках, которые пришли в училище неумелыми, неловкими, но упорной работой сумели добиться неплохих показателей и стать хорошими спортсменами. Я слушала ее рассеянно, так как особенно не тяготела к спорту.

— Тебе не интересно? — обиделась Зина. — Тогда я не буду рассказывать.

— Продолжай, не обижайся. Я буду слушать, — попросила я ее.

— Одна девушка, — рассказывала Зина, — не хотела заниматься легкой атлетикой. «Не буду, — говорит, — у меня времени нехватает на подготовку уроков». Учеба ей, действительно, с трудом давалась, особенно теория. Ребята к мастеру. Мастер выяснил, что девушка не умела правильно распределять свое время. Она очень много занималась, даже не делала перерыва между уроками в училище и выполнением домашних заданий. От этого очень уставала, появлялись головные боли, и она с трудом усваивала материал. Мастер помог ей составить распорядок дня и в свободное время посоветовал заниматься спортом.

Начала она посещать тренировки. Мастер поинтересовался, как она справляется с уроками. Оказалось, совет пошел на пользу. Она стала лучше учиться, чувствовала себя хорошо, полюбила спорт.

Рассказ Зины увлек меня.

Когда начались забеги, стадион ожил. Напряжение спортивной борьбы, которая происходила на беговой дорожке, передалось и на трибуны. Вместе со всеми я переживала горечь поражения одних, радовалась за успехи других. Мои подруги многих спортсменов знали по имени: с одними они занимались в секции, с другими участвовали в соревнованиях. Они подбадривали их. Я же «болела» за самых маленьких и незаметных. «Такой, наверное, и я буду выглядеть!» — думала я, и мне хотелось, чтобы они не были последними. Я так увлеклась соревнованием, что не расслышала, как меня вызвали на старт. На стадионе стоял гул: кончался один из забегов.

— Иди переодевайся, скоро твой забег! — крикнула мне Зина.

Объявили старт одиннадцатого забега.

…Медленно тянутся секунды. Я стою на старте первого в моей жизни бега. Ноги отяжелели, словно приросли к земле. Рядом в линию выстроились другие участники забега — рослые, здоровые. Сотни глаз смотрели на нас, и мне казалось, что они смотрели именно на меня. В голове мелькнула мысль: попроситься в другой забег? Там, как будто бегут такие же новички, как я. Но здесь же вспомнила слова мастера: «Первое место присуждается не за рост и сложение, а за скорость. Вот и старайтесь бежать, как можно быстрее. От того, как вы пробежите, будет зависеть успех всей нашей команды». «Значит, надо хорошо пробежать, — решила я, — нельзя подводить своих товарищей, комсомольцев». — Марш!!!

И я побежала изо всех сил, яростно работая руками и ногами. Только не быть последней! Прошли 100 метров…

— А-а-ня! — донесся чей-то голос. — Догоняй!

Прошли поворот. Впереди меня двое. На прямой я с ними почти поровнялась. Опять поворот. Снова я отстала. Последняя прямая. Вижу, как судьи натягивают ленточку. Дышать стало тяжелее. Казалось, не вперед бегу, а топчусь на месте.

— У-у-у! — гудели зрители.

— А-ня! — перекрыл его чей-то звонкий голос.

«Наверное, Зина», — пронеслось в голове. Прибавила скорость. Только бы не быть последней! Бегу вплотную за передними.

— Выходи вправо, — кричат мне, — обгоняй!

Я чуть отклонилась вправо и обогнала своих соперниц. Последние метры. Ноги устали. Слышу за спиной частое дыхание. «Обгоняют», — мелькнула мысль.

— Обгоняют! — крикнули с трибуны. — Не поддавайся!

Я собрала остатки сил. Рывок — и ленточка повисла на моей груди. Волнениям, радостям в этот день не было конца. Сколько впечатлений за один день: и первый старт, и первая победа, и первые поздравления товарищей по группе.

Пришла я на другой день после соревнований в инструкторскую, а там собрались преподаватели физкультуры, инструкторы.

— …Так вот товарищи, труды наши дают первые плоды, — говорил инструктор Василий Никифорович Тяпаев, — на первом же соревновании около двадцати человек выполнили разрядные нормы. Выявлено много способных юношей и девушек, которые при серьезной работе в будущем могут приумножить спортивную честь нашего училища и, как знать, может быть, города и республики. Например, Аня Бессонова, Анна Петровна говорит, что у нее хорошие природные данные для легкоатлета и она может добиться многого. Не так ли, Анна Петровна?

— Да, если будет регулярно работать над собой.

Здесь же Анна Петровна Бахтина спросила меня:

— Ты давно занимаешься легкой атлетикой?

— Никогда не занималась.

— А хочешь?

Мне же нравилась гимнастика, и я не знала, что ответить.

— Ну так как, Аня? — не дождавшись ответа, снова спросила она. — Заниматься спортом можно в любой секции. Спорт поможет тебе стать физически крепкой, закаленной. Все вы после окончания училища пойдете работать на заводы, к станкам. Чтобы трудиться по-стахановски, нужно сейчас себя к этому готовить. Занятия спортом и помогут вам в этом. Подумай, Аня, а на следующем уроке физической подготовки скажешь мне.

Слушая ее, я вспомнила о том, как, придя первый раз во фрезерное отделение, увидела такую массу металла, огромные станки, что, действительно, почувствовала себя неспособной справиться с ними. За одним из станков я увидела невысокого роста, крепко сложенную девушку. Она ловко и уверенно управляла станком. Я увидела у нее на груди три значка — комсомольский, ГТО и значок разрядника. А на щите, что был прикреплен у станка, было написано, что станочница выполняет дневное задание на 300 процентов.

«Вот бы быть такой, — мелькнуло у меня в голове, — но это невозможно, ведь я такая слабая». И теперь, слушая Анну Петровну и вспоминая об этой девушке, мне захотелось быть такой, как она. И я дала согласие записаться в секцию легкоатлетов.

Об этом я рассказала своим подругам по группе.

— Молодец, Аня, — поддержали они меня. — Будем вместе ходить на занятия секции и готовиться к соревнованиям на первенство училища.

Через несколько дней я первый раз в жизни пришла на большой стадион, с интересом рассматривала трибуны, зеленый ковер поля, обрамленный беговой дорожкой со строгими белыми линиями.

Занятия в секции проводились три раза в неделю. Мы занимались бегом, прыгали, метали диск, толкали ядро, проделывали различные гимнастические упражнения. Нагрузка была большая, и наутро болели мышцы.

На тренировках я старалась извлечь как можно больше пользы из того, что говорила и показывала Анна Петровна. Я запоминала как делается то или иное движение, и разучивала его. Правда, не всегда это удавалось. Тогда в свободное от занятий время мы с подругами тренировались, помогая одна другой исправлять недостатки.

Постепенно от общих упражнений, предназначенных для укрепления организма, мы перешли к специальным тренировкам. На каждом уроке Анна Петровна показывала нам новые приемы и упражнения. То мы разучивали низкие старты, то прыгали в высоту или длину, то отрабатывали элементы движений при толкании ядра. Анна Петровна в наших неловких, неумелых движениях определяла наклонности каждого и помогала их развивать. Некоторые из нас скоро проявили себя как метатели, другие стали бегунами, прыгунами. Неопределившихся же мы в шутку называли «людьми свободной профессии». Но таких оставалось все меньше и меньше. И вот… осталась одна я. За полтора месяца Анна Петровна не смогла решить, в какую группу меня определить. Наконец, она решила, что способности со временем сами появятся, и определила меня заниматься в группу бегунов.

На тренировках мы много бегали, и я почти всегда была последней. «Как же так? На соревновании я выиграла бег, а тут отстаю. Уж не бросить ли мне? Все равно не получается», — думала я. На помощь пришла Анна Петровна. Заметив, что я начала без особого старания заниматься, она спросила, чем это вызвано. Я ей откровенно рассказала.

— Разве так можно, Аня. Спорт — это не триумфальное шествие. Он требует большого труда, настойчивости и упорства. Много придется преодолеть препятствий. Только при этом условии можно добиться желаемого результата. Ты знаешь, почему выиграла бег на соревновании? Нет. Этой победой ты обязана природным данным. У тебя, Аня, хорошие задатки для легкоатлета, а бегаешь ты плохо, даже больше — совсем не умеешь. Руки держишь прижатыми, корпус прямой, а от этого сопротивление воздуха сильнее и скорость снижается. Дальше. Голову сильно отклоняешь назад, шаг очень короткий, потому что совсем не поднимаешь бедро. В дополнение ко всему, рот держишь закрытым, значит кислорода в легкие попадает мало, — отсюда замедленный обмен веществ в организме и, следовательно, преждевременная усталость мышц. Вот над устранением этих недостатков и будем работать. Ты уже кое-чего добилась.

Она достала свой блокнот, перелистала несколько страниц и сказала:

— Слушай. Твой первый результат на 400 метров был равен 74 секундам. Позавчера на прикидке ты пробежала эту же дистанцию за 68,3 секунды. Разница есть? Есть. Ты не удивляйся, что многие девочки тебя обгоняют, они ведь тоже не стоят на месте.

Это окончательно убедило меня, и я с новой силой продолжала тренироваться.

Наступила тренировка в повторном и переменном беге. На одной тренировке мы пробегали по 800 метров. Производилось это так: со старта первые 50 метров мы пробегали с максимальной скоростью, после — 150 метров в слабом темпе, затем — снова 50 метров быстро и 150 — слабо. Так повторялось раза три-четыре. Постепенно отрезки увеличивались, а количество их уменьшалось. Это помогало нам вырабатывать скорость и скоростную выносливость, так необходимые при беге на средние дистанции. На другом занятии построение урока было иное. Пробегали дистанцию 200 метров. Отдых 10 минут. Затем снова 200 метров. Длина дистанции все увеличивалась, но скорость при ее прохождении не снижалась. Постепенно длина бега достигла 400 метров. Их нужно было пробежать с той же скоростью, что на первых тренировках 200 метров.

Бег на 400 метров мне понравился: дистанция не длинная, всего один круг, но пробежать ее нужно с максимальной скоростью. Я рассказала об этом Анне Петровне и девушкам.

— Вот хорошо, — обрадовалась Зина Косых, — нам для команды нужно двух зачетных участников на эту дистанцию, а есть только одна.

— Значит, ей надо тренироваться на эту дистанцию, — добавила другая.

Анна Петровна в разговор не вступала, а когда услышала последнюю фразу, сказала:

— Ну что же, будем тренироваться на 400 метров.

Занятия продолжались. Ошибок в беге, как я уже говорила, у меня было немало. Поэтому приходилось много работать. Бывало, получу задание пробежать 300 метров с предельной скоростью. Бегу, стараюсь думать о том, как бы темп сохранить, а тренер мне: «Бедро выше, выше бедро» или «Руками работай».

Я сбивалась, теряла скорость, начинала неровно дышать. Было очень обидно и иной раз до того, что готова была расплакаться. Анна Петровна успокаивает.

— Не сразу, Аня, не сразу. Всему свое время. Помнишь, я рассказывала о Николае Каракулове, который выиграл звание чемпиона Европы на 200 метров. Сколько ему пришлось работать, тренироваться? Десять лет. Десять долгих лет, и не каждый год давал результаты. Иногда за сезон он сумеет сбросить со своего прежнего результата одну-две десятых секунды, а иной год сколько ни бьется — ничего не получалось. Но тренироваться он не бросал, знал, что это нужно. Ведь чем больше советские спортсмены одержат побед, тем выше поднимется знамя советского спорта, самого передового в мире. Вот с таких, как Каракулов, и надо брать пример.

Только мне казалось, что время это приближалось очень медленно. Анна Петровна, видела мое нетерпение и начала давать мне специальные задания. Например, для того, чтобы при беге был широкий, ровный шаг, нужно было выше поднимать бедро. Для этого она посоветовала мне больше бегать в очень медленном темпе, поднимая колени выше уровня пояса. Так я бегала в течение минуты и делала около 60—80 подъемов каждого бедра. После отдыха совершала «прыжковые шаги», т. е. передвигалась непрерывными высокими прыжками с одной ноги на другую до тех пор, пока не наступала большая усталость мышц.

Плохо я пробегала повороты. Происходило это от того, что правая рука и правая нога не привыкли еще производить законченного движения, а туловище принимало неправильное положение. Нужно было немного наклонить туловище вперед и влево, правую ступню при постановке на землю немного повернуть внутрь. Этого, несмотря на усиленную тренировку, я так и не смогла добиться. Не сумела я выработать и правильного положения корпуса при беге по прямой.

Но это меня не останавливало. Я продолжала занятия с прежним упорством, помня о том, что соревнования приближаются и мне нужно выступать в составе команды своей группы. Анна Петровна все чаще поглядывала на секундомер. На одной из прикидок я закончила бег второй. «Значит, права Анна Петровна, — думала я, — не все сразу». Но когда я попросила ее сказать, каков результат, она ответила:

— Не плохое время, Аня. Во всяком случае лучше, чем в первый раз. Завтра сходим на стадион «Динамо», там будет тренироваться Люба Белянинова, с которой тебе со временем придется состязаться. Она тоже начала заниматься спортом, когда училась в нашем училище.

На другой день мы всей секцией направились на стадион «Динамо». На беговой дорожке занималась группа спортсменов.

— Вон смотри, — показала мне Анна Петровна, — высокая, в голубой майке — это и есть Люба Белянинова.

Люба Белянинова; бежала легко, непринужденно. Все движения ее, от начала шага до его конца казались мне законченными и отшлифованными до предела, а шаг — широкий, ровный. Нет, состязаться с ней мне не под силу, рано еще.

Наступил перерыв в занятиях. Анна Петровна крикнула Любе:

— Иди познакомься со своей будущей соперницей.

Мы познакомились.

— Приходи к нам на тренировки, — сказала Люба, — вместе побегаем. Видела я, как ты бегаешь. С техникой не дружно живешь. Ну, да ничего, мирить вас будем.

И она убежала, услышав зов тренера. Я долго смотрела ей вслед. Анна Петровна спросила:

— Ну, как, понравилась она тебе?

— Да, но состязаться с ней мне рано.

— Смелей надо, Аня, дерзай! Мария Григорьевна Исакова — сейчас чемпион мира по конькам, а почему она выиграла это звание? Потому что всю жизнь дерзала. Она еще совсем девочкой вышла на лед состязаться с известными мастерами и не боялась. Победа пришла к ней не сразу, но зато в борьбе с сильнейшими она закалила свою волю.

Я ничего ей не ответила. Но где-то в уголке души зародилась дерзкая мысль — победить Любу! Да и Анна Петровна все чаще и чаще напоминала:

— Выиграть у Любы можно, только для этого нужно очень захотеть и, главное, стремиться к победе.

Три месяца прошло с тех пор, как я первый раз переступила порог стадиона. И вот я снова на нем. Теперь я уже не новичок, а член сборной команды областного совета ДСО «Трудовые резервы», которая участвует в областных соревнованиях.

Накануне представитель областного совета, вручая мне синюю майку с эмблемой общества, сказал:

— Синий цвет — это традиционный цвет спортсменов трудовых резервов. Спортсмен в синей майке не может быть в числе последних. Помните, Аня, об этом.

Я очень волновалась. Соревнования бегун начинает намного раньше, чем будет дан старт. Бег продолжается всего несколько секунд, а подготовка к нему занимает месяцы, годы. Так и я мысленно уже десятки раз пробегала дистанцию. Думы мои прервал директор училища Константин Афанасьевич Дьяченко.

— Ты что голову повесила? — тронул он меня за плечо.

— Страшно.

Он рассмеялся:

— Помнишь, Аня, когда тебе в первый раз предложили самостоятельно пустить станок и обработать на нем первую деталь? Ты тогда тоже говорила: «Страшно… А вдруг испорчу деталь или не так сделаю — срам на все училище». А что тебе тогда ребята сказали? «Смелей берись за дело и получится». И получилось. Шпиндель токарно-винторезного станка обработала за час, вместо двух по норме. Вот и здесь тоже надо также смело браться за дело.

Потом помолчал немного и показал на трибуну. Там среди сидящих выделялись воспитанники нашего ремесленного училища в синих форменных рубашках.

— Это они просили меня передать тебе, чтобы ты не очень волновалась и помнила о нашем втором ремесленном, о них.

Соревнования между тем начались.

— Аня! — услышала я голос Анны Петровны. — Сейчас эстафета.

Холодок прошел по телу. Эстафета! Самый ответственный номер. В ней бежит не один человек, а команда. Стоит мне отстать и тогда… Усилия подруг, многодневные упорные тренировки — все пропало. Эти мысли роились в голове. Но вместе с этим я понимала не менее ясно: придется бежать первый этап, 400 метров, вместе с Любой!

Я на старте. Люба от меня через два человека. «Ни на минуту не упускай ее из виду, — предупредила меня перед этим Анна Петровна, — держись вплотную, а если почувствуешь, что сможешь, — обгоняй». Крепко сжала в руке эстафетную палочку. На поле в самых разноцветных, майках разминались участницы второго этапа. Где же Римма Улиткина? Она должна быть здесь, рядом, ведь ей принимать от меня эстафету. Среди массы спортсменов нахожу синюю майку. Как дорога мне была в это время синяя майка! Римма подбежала.

— Аня, — шепнула она мне, — родная, не трусь, беги как умеешь, а мы на остальных этапах тебя поддержим.

Милая Римма, если бы ты знала, как подбодрили меня твои слова.

…Выстрел. Рванулись. Я начала бег, как всегда, широкими шагами, и поэтому мне трудно было сразу же набрать скорость. Пока я вошла в свой ритм — впереди было уже трое. На повороте я успела заметить, что Люба идет впереди.

— Держись за Любой, — доносится чей-то знакомый голос.

На прямой развила скорость, обошла двух девушек и побежала за Любой. К повороту шла за ней. Бежать трудно, у нее широкий шаг, а у меня мелкий. Я подстраиваюсь под ее шаг, но тут же чувствую, что не под силу — отстала. Догнала и бежала в двух шагах, но уже своим темпом. Последний поворот! Подтянулась вплотную к ней. Только бы не отстать на повороте, думала я, а то она оторвется и тогда вряд ли догоню. Нет, не отстала.

Любина спина прямо передо мной. Взяла чуть вправо и метрах в восьмидесяти до места передачи эстафеты начали финишировать. Силы еще есть. Резко поровнялась с Любой, но она не отстает. Немного мы бежали рядом. Выдержу ли? Почувствовала, что Любы слева нет. Заняла место у бровки. Слышу за спиной ее частое дыхание. Может, она отдохнет, потом сделает рывок и обгонит? Увеличила скорость. На трибунах шум, крики. Последние метры. Увидела, как Римма Улиткина уже сорвалась со старта. Я догнала ее и сунула эстафетную палочку в подставленную руку.

— Беги, Римма, — успела лишь крикнуть и свернула с дорожки.

Римма уже прошла половину поворота, как мимо меня пробежала участница, которой Люба передала эстафету.

Выиграла! Меня окружили девушки. Поздравляли. Улыбаясь, подошла Люба.

— Молодчина, Аня, — пожала она мне руку, — от всей души поздравляю! — И, уже смеясь, добавила: — Наделала ты мне хлопот, хороший урок, ну да поделом, а то я, признаться, засиделась на старом «багаже». Вперед перестала двигаться. Теперь придется поработать, чтобы в следующий раз не отстать от тебя.

— Ты победила самую сильную спортсменку Челябинска, — сказала Анна Петровна. — Это обязывает ко многому. Теперь надо готовиться к новым схваткам на беговой дорожке. Теперь твоим самым серьезным «противником» будет… — и она показала мне секундомер.

Мне хотелось сказать ей, что я готова к этой борьбе, готова хоть сейчас вступить в нее, но нас окружили ребята и девушки из училища и не дали договорить.

Снова потянулись напряженные дни упорных тренировок, повторялось и отшлифовывалось пройденное, изучались новые приемы и движения. Анна Петровна с неизменным секундомером в руке теперь все чаще и чаще заглядывала в блокнот, вносила туда все новые записи. Она стала требовательнее, не прощала даже самых мелких ошибок и неточностей.

— Каждое лишнее движение, — говорила она, — отнимает время. Нужно меньше делать их, как можно меньше.

На одном из занятий секции Анна Петровна объявила:

— Послезавтра соревнования на первенство города.

Она напомнила каждому из нас, кто в каком виде выступает и какого результата должен достичь. Мне же Анна Петровна сказала:

— За тобой, Аня, рекорд на 400 метров. Ты должна положить начало. До сих пор еще не было в таблице рекордов Челябинска результатов спортсменов из ремесленного училища № 2.

Снова на старте. Теперь уже у меня не было таких мыслей, как при первом выходе на беговую дорожку. Я думала не о том, чтобы не быть последней, а о том, как придти первой и не просто первой, а показать результат выше рекордного, принести победу коллективу родного мне училища, который растит и воспитывает меня. Кстати, рекорд в беге на 400 метров установила Люба Белянинова еще в 1949 году. Его-то я и вышла штурмовать. Вместе со мной в забеге участвовали еще две девушки.

Дается старт. Я первой заняла беговую дорожку у бровки и повела бег. Состязаться с соперником, которого видишь, легче, чем с бегущим сзади. От заднего можно ждать всего и предугадать, что он замышляет, трудно. Старалась изо всех сил держать тот темп, которым привыкла бегать на тренировках. За сто метров до финиша одна из девушек сделала попытку обогнать меня. Метров 30 мы бежали вместе. Темп очень высокий. Она начала сдавать, и я первой коснулась ленточки. Анна Петровна показала секундомер. Глаза ее светились. Неужели рекорд? Да, именно об этом говорил и ее взгляд. Но радоваться было рано: судьи еще сверяли показатели своих секундомеров. Могло случиться, что Анна Петровна остановила секундомер раньше, чем я коснулась ленточки.

На стадионе, как всегда в такие моменты, тишина: все ждали, когда объявят результат. Наконец, щелкнул микрофон.

— Результат Бессоновой из команды ремесленного училища № 2 шестьдесят две и три десятых секунды — это на одну и шесть десятых секунды превышает прежний городской рекорд.

Все правильно: Анна Петровна во-время остановила секундомер. Значит, начало сделано — в таблице рекордов, в графе, кому принадлежит рекорд, будет стоять: «Ремесленное училище № 2».

По результатам первого дня наша команда, целиком составленная из молодежи, занимала место в пятерке сильнейших коллективов. Перед тем, как во второй день отправиться на стадион, Анна Петровна собрала нас.

— Я подсчитала, — сказала она, — все зачетные виды мы закрываем. Решать судьбу команды будет эстафета девушек. Надо выиграть во что бы то ни стало.

— Выиграем, Анна Петровна, — заметил кто-то из девушек.

— Я тоже думаю, что должны выиграть, но есть одно «но», — и Анна Петровна обвела взглядом насторожившихся учеников. — Сегодня после соревнования желающим разрешено выступить на побитие рекордов.

— Ну и что же, разве это мешает нам хорошо выступать?

— Нет, почему? — ответила преподавательница. — Только вот городская легкоатлетическая секция настаивает на том, чтобы Аня Бессонова попыталась побить рекорд на 800 метров. Значит, ее нужно снимать с эстафеты.

Наступило молчание. Ребята считали, что быстрее меня вряд ли кто пробежит четыреста метров, первый этап в эстафете. А проигрыш на этом этапе — неминуемо поражение.

— Рекорд это, конечно, хорошо, — неопределенно промолвил белокурый метатель, — но эстафета решает место команды.

— Анна Петровна, — выступила я вперед, — я не могу не бежать в эстафете. Я побегу. Ребята одобрительно заговорили.

— А как же рекорд, Аня. Ведь имеешь возможность завоевать еще один? — спросила та и испытующе посмотрела на меня.

Казалось, она хотела увидеть, не колеблюсь ли я, не закрывает ли личная слава долга перед командой, коллективом, товарищами. Но разве я могла оставить своих друзей в такой трудный момент? Я твердо сказала:

— Я побегу в эстафете. Буду чувствовать себя хорошо, попытаюсь и рекорд побить.

Анна Петровна ласково улыбнулась и отвела глаза.

В разговор вступила Зина Косых.

— Аня, я побегу с тобой, только пусть разрешит Анна Петровна. На 800 метров у меня слабый результат, но зато на 400 я тебе темп задам. Ты этим темпом пройдешь первый круг, а на втором уже своим пойдешь.

Анна Петровна одобряюще посмотрела на Зину.

— Так и сделаем, — промолвила она, — один круг первой побежит Зина. Пройти его вы должны примерно за 70 секунд, тогда на второй у нас до рекорда останется 77,8 секунды. Если же второй круг вы побелейте быстрее, то рекорд будет побит.

— Только смотрите, девочки, — напутствовала Анна Петровна, — если почувствуете, что бежать тяжело, сбавляйте темп.

Как и рассчитали мы, в эстафете победа была за нашей командой, а коллектив в итоге занял место в пятерке сильнейших.

Объявили: — Заявившимся на побитие рекордов приготовиться. Сейчас начнутся забеги.

…Со старта бег повела Зина. Я за ней. Прошли первый круг. Слышим, по радио объявили: 400 метров пройдено за 67 секунд. Выдержим ли второй круг? Только бы выдержать, мелькнуло в голове. Зина ведет еще метров 100, потом пропускает меня вперед. Остро почувствовала, что очень устала. Зина тоже. Последний поворот. На трибунах шум. Зрители повскакивали с мест. Прямая. Собрала остаток сил и начала финишировать. Последние метры… Усилие — и бросилась на ленточку.

В голове шум. Сильно стучит сердце. Мы немного побегали по сектору стадиона.

— Дышите глубже, — то и дело напоминала Анна Петровна нам, — глубже дышите.

Не терпелось узнать результат. Судьи, казалось, слишком долго не объявляли. Наконец, над стадионом зазвучал взволнованный голос:

— Сегодняшние состязания легкоатлетов Челябинска ознаменовались еще одним городским рекордом. Его установила…

На трибунах поднялся шум. Из-за него мы не расслышали результатов и, обнявшись, ушли в раздевалку.

…Вспоминаются и другие события первого спортивного лета, но это только первое. Их будет впереди много. Будут и победы и поражения — все будет. Но знаю, что при неудачах меня всегда поддержат товарищи, а радость победы я буду делить с ними вместе.