Больше всего на свете Большой Луи хотел иметь садик. Ему представлялся аккуратный газон, окруженный клумбами и вечнозелеными кустами, и парочка плодовых деревьев, приносящих сочные кисловатые яблоки и сливы. Ему представлялись хризантемы, и фиалки, и ярко-желтый люпин, и клумбочка с дикими крокусами, что расцветают на одном и том же месте каждую весну. Но чаще всего воображение рисовало ему маленькую деревянную скамью, где так удобно посидеть, погреться на солнышке, выпить чаю со льдом. Скамейку, с которой так хорошо видно, какой славный у него сад.

Мечты о садике занимали у Большого Луи большую часть дня, да и ночью, в долгие часы бессонницы, он частенько размышлял, какой вид полива ему избрать для своих растений. Если он был настроен особенно оптимистически, то планировал установить разветвленную дождевальную систему со всеми необходимыми шлангами и дистанционным управлением. Он любил помечтать, какие звуки эта установка будет издавать — свист, сопение или хлюпанье. И вообще не исключено, что он купит дорогую систему, которая вся вертится, и ходит кругами, и брызжется, и с фырканьем расплескивает воду, словно обленившаяся паровая машина. Пожалуй, придется даже нанять садовника, одному не справиться. Хотя нет, садовник может понадобиться разве что осенью. Надо же кому-то убирать опавшую листву.

Большой Луи медленно раздевается и влезает во фланелевую пижаму. Трижды почистив зубы, он причесывается, извлекает свежие затычки для ушей из бумажного пакетика и в раздумье присаживается на краешек кровати. Добрых пять минут он потирает виски и хмурит брови, затем нагибается, лезет под тюфяк и вытаскивает потертый холщовый мешочек с застежками. В этом мешочке помещается все его состояние: позолоченные часы, доставшиеся от дедушки, и двадцать тысяч фунтов стерлингов наличными. Толстенькие пачки двадцаток перетянуты резинками, мятые десятки перевязаны шпагатом, потрепанные пятерки скреплены тонкими полосками пожелтевшей клейкой ленты, а на самом дне прячется пригоршня монет. Монетам тесновато, и они протерли небольшие дырочки в углах мешочка.

В жизни у Большого Луи бывали времена, когда у него водились мешочки куда как большего размера — заключавшие в себе суммы куда солиднее, — но сейчас приходится довольствоваться тем, что есть. Хотя при определенных обстоятельствах двадцать тысяч фунтов можно обратить в приличный капитал за один вечер. Надо только, чтобы за Луи сыграл другой человек. Мастер. Человек, которому Луи смог бы довериться.

Большой Луи тщательно укладывает свои оборотные средства и прячет мешочек обратно под тюфяк. Опустив тюфяк на место, Большой Луи поправляет постель и ищет подходящую опору, чтобы встать с кровати. С тех пор как он перестал выходить из квартиры, он набрал лишние семьдесят килограммов, и поднять его тушу с мягкой постели — задача не из легких. Утвердившись на ногах, Большой Луи наливает в чашку горячей воды и, как всегда перед сном, ковыляет к окну. Как всегда, он кладет руку на шпингалет, поднимает штифт из заржавевшего гнезда, приоткрывает окно и замирает в ожидании. Сейчас у него начнется сердцебиение.

Долго ждать не приходится. Не успевает свежее дуновение коснуться его щек, как пульс возрастает до 105 ударов в минуту. Чем шире он открывает окно, тем сильнее бьется в груди сердце. Голова у Большого Луи кружится, на ладонях выступает пот. Судорожно схватившись за ручку, он захлопывает окно и защелкивает шпингалет. Хотя еще только второе марта, чуткий нос Большого Луи уже различает первые ноты весенней зелени в воздухе. А ведь почки на деревьях появятся ой как не скоро, и немало времени пройдет, прежде чем ветки покроются листьями и вид из окна его панельной башни станет чуточку нежнее…

Довольный, что зима наконец закончилась, Большой Луи затыкает себе уши ватными тампонами и отходит ко сну, совсем забыв о лейках и поливальных агрегатах. Теперь его мысли заняты карточной игрой, что состоится следующим вечером, да еще блюдом салата с тунцом, дожидающимся его в холодильнике, да еще человеком, который в конце недели установит ему заоконный ящик для растений, да еще цветами, что высадит он в этом ящике. И как всегда, в его мыслях возникает игрок — мастер, который принесет ему победу. Гений. Чародей. Личность, у которой особый дар.

Помните ли вы такую карточную игру — «высшие козыри»? Я блестяще играла в «высшие козыри». Лучше всех в школе. Я играла в «высшие козыри» почти так же хорошо, как и в шарики. А я никогда не проигрывала своих шариков, даже мальчишкам.

В младших классах я сыграла в шарики, наверное, не меньше тысячи раз, но величайшую победу всех времен я одержала зимой 1979 года в игре с Гэри Мартином Вошбруком. У Гэри был взгляд босса и зловонное дыхание. И еще у него была ручная крыса по кличке Хулиган. Крыса жила за подстежкой его куртки. На перемене любимая выходка Гэри была такая: подкравшись сзади, он совал тебе в нос жирного Хулигана и требовал всю наличность и бутерброды. То же самое он проделывал, когда играл в шарики. Благодаря запугиванию слабых и активной помощи противного блохастого грызуна Гэри Вошбрук (игрок вполне бездарный) заимел вторую по размерам коллекцию шариков в школе.

Выиграть их у него было целью моей жизни.

Исторический день начался как любой другой. Утро я потратила на сооружение шаткой конструкции из металлических вешалок и мишуры, изображавшей снежинку. Большую перемену я рассчитывала провести куда приятнее: в мои планы входило пересчитать шарики, съесть свои бутерброды с рыбными палочками и перечитать «Детскую энциклопедию удивительных явлений». В детстве я ужасно интересовалась удивительными явлениями. Шоу «Семья Партриджей» или имена участников группы «Бей Сити Роллерс» как-то мало меня привлекали, зато если вам надо было узнать скорость чего-нибудь, или высоту чего-нибудь, или время, за которое дождевой червяк переползет пустыню Мохаве (шестнадцать лет, два месяца и двадцать семь дней), вы могли смело обращаться ко мне.

День выдался дико холодным. Как раз прозвенел звонок на большую перемену, и я уже собиралась приступить к главе одиннадцатой — «Таинственные события, вероятность которых представляется ничтожной», — когда заметила, что ко мне направляется Гэри Вошбрук. Из рукава его джемпера выглядывала крыса.

Сперва я подумала, что он хочет как следует наподдать мне и отнять бутерброды. Оказалось, нет. У Гэри на уме было совсем другое. Свысока глянув на мой пакет с завтраком, он объявил, что рыбные палочки — гадость, и запихал щетинистую морду Хулигана обратно в рукав. Затем, довольный, что завладел моим вниманием, Гэри порылся в своей спортивной сумке, выудил мешочек со всеми своими шариками и бросил к моим ногам. Шарики издали приятный стук. Я глаз не могла от них отвести. Если сосредоточиться, я и сейчас могу увидеть всю сцену: красный фетровый мешочек, до краев наполненный маленькими разноцветными сферами, переливающимися в лучах зимнего солнца, словно алмазы.

— Слышь, Четырехглазая, — просипел Гэри, распуская шнурок в горловине мешочка, чтобы я могла заглянуть поглубже, — я решил нарушить свой принцип «никаких девчонок». Только на один день. Все или ничего. Согласна или дрейфишь?

Все это было более чем странно. Я давно хотела сыграть с Гэри, но он вечно отнекивался: дескать, я рыжая и вообще у меня хроническая астма. Я сразу поняла, что его кто-то подговорил. А еще я поняла, что он, скорее всего, будет жульничать. И я не медлила ни секунды.

После долгого спора — в ходе которого на сцене опять возник Хулиган — мы договорились, что предстоящая игра расставит все по местам раз и навсегда. Мы сыграем у водостока за школьной столовой в течение ближайшего часа. Кто будет лидировать, когда услышим звонок на урок, тот и станет абсолютным чемпионом. Сенсационная новость облетела школу в мгновение ока. Пока мы, опустившись на колени, делали свои первые броски, вокруг нас уже собралась небольшая толпа, а когда игра достигла кульминации, зрителей было уже человек тридцать. Тощие дуры-девчонки дрожали от холода в своих перчатках без пальцев. Мальчишки, пахнущие льняным маслом и грязью, натягивали на головы капюшоны. И все смотрели на меня и на Гэри Вошбрука, сидевших на корточках у ржавого ливневого водостока. Ноги у нас были лиловые от холода.

К тому времени на кону лежало 147 шариков. Зеленых, голубых, «крученых», «карминовых» и китайских с золотыми прожилками и восточным орнаментом, которые я ни за что на свете не хотела бы проиграть. Но разумеется, я этого не показывала. Ни на секунду.

Я уже специально проиграла пару бросков, чтобы Гэри чувствовал себя увереннее. За пять минут до звонка я предложила Гэри сыграть «на все». Последний заход. Если я выбью, я забираю все шарики на кону и все шарики из красного фетрового мешочка. Если облажаюсь, он покинет поле с набором шариков, которые я копила три с половиной года.

Гэри не устоял перед соблазном. Жадность взяла его в оборот, будто лихорадка. Он без лишних слов высыпал на землю все шарики из мешочка и подтолкнул их к водостоку. Он даже не стал доставать Хулигана, чтобы выбить меня из колеи. Вероятность того, что я выиграю, представлялась ему ничтожной.

Даже по моим понятиям я блестяще завершила игру. Выудив заветный шарик из коробки для бутербродов, я немножко помедлила, нагнетая напряжение, затем покатала кругляш между большим и указательным пальцами. Это было мое секретное оружие. «Овечий глаз». Кусок стекла неправильной формы, весь будто в оспинах, выщербленный и поцарапанный. Подумать только, ведь когда-то он был гладенький, словно горошина.

Толпа притихла. Крыса у Гэри вдруг раскашлялась, и он похлопал себя по карману, чтобы она успокоилась. Я слегка привстала на растрескавшемся асфальте, чтобы кровообращение в замерзших коленках хоть как-то восстановилось, и кивнула в знак того, что готова. Закатав рукава спортивной куртки, я прыснула себе в рот из своего голубого антиастматического ингалятора и со всей силы запустила «овечий глаз» в самый центр водостока. Это был совершенный бросок. Прямой наводкой. «Овечий глаз» промчался, как увесистая галька над поверхностью воды, оставляя за собой синий след, и рикошетом отлетел к стене столовой, будто шальная пуля снайпера. И тут случилось чудо. «Овечий глаз» взорвался. На какое-то мгновение он завис в воздухе, а потом рассыпался в пыль, такую тонкую и тускло-золотую, что ты был готов поверить: стекло и вправду делают из песка.

Как это часто происходит с великими событиями, триумф мой был недолговечен. Когда немота, вызванная непревзойденной смелостью моего броска, прошла и Гэри вновь обрел дар речи, он весь сморщился и заревел как последняя девчонка. Из глаз его хлынули слезы, и ему удалось убедить одного из учителей, что я украла его шарики, а не выиграла в честной борьбе. Несправедливость восторжествовала, и — это преследует меня до сих пор — мои собственные шарики были конфискованы. Гэри был выдан носовой платок и пакет ирисок, а меня в наказание не допустили на новогоднюю дискотеку и отправили домой с грозной запиской родителям. Я и не подумала показать ее маме. Я порвала эту писульку на мелкие клочки, бросила в водосток и долго смотрела, как они плывут вниз по течению, пока не убедилась, что бумажки скрылись из глаз.

Сознавая, что столь раннее возвращение из школы покажется подозрительным, я уложила свою энциклопедию и таблицы логарифмов и направилась в центр города. Последние часы короткого дня я провела под навесом автобусной станции (пыталась определить скорость падения дождя со снегом) и на причале. Я выросла в Брайтоне, можно сказать, на берегу моря, и мне нравится подолгу смотреть на паруса и общаться с игорными автоматами в галерее на набережной. Я знаю, как надо раскручивать колесо на нескольких автоматах постарше, и, если надо, могу выдоить из автомата пару монет, которых хватит на жареную рыбу и пяток маринованных огурцов. Обожаю высасывать из огурцов уксус и смотреть на набегающие волны — особенно в непогоду. Папа сказал мне как-то, что девятый вал всегда самый большой, и мне нравится считать волны и делать заметки в блокноте, проверяя это правило.

В тот день я поглощала огурцы и считала волны, пока мои губы не затвердели от маринада, а щеки не заледенели от ветра. Я смотрела на дамбы, из павильона у пирса доносился лязг аттракционных автомобильчиков, и я решила не говорить никому, что произошло со мной в школе. Мама расстроится, что я вляпалась в неприятность, отчим только пробурчит что-то сквозь зубы и покачает головой, а мои сводные братья наверняка разведут бодягу про мои слишком длинные пальцы. С такими пальцами выиграть в шарики — раз плюнуть.

Папа — единственный, кто понял бы меня. Он бы почувствовал, как важен для меня этот выигрыш, оценил бы, как ловко я разделалась с противником, заставив его поверить, что неважно играю. Папа осознал бы всю несправедливость случившегося. Он бы легонько пихнул меня в подбородок, подергал себя за колючую бороду и изрек что-нибудь вроде: «Так уж устроена жизнь, Одри. Гений всегда остается непонятым».

— Ну давай же, Премудрая, поднимайся наконец. Чудесный день на дворе.

— Не буду я вставать. У меня кризис среднего возраста.

— Откуда это у тебя взялся кризис среднего возраста? Тебе ведь всего тридцать два.

— Знаю, но годам к шестидесяти я вполне могу помереть. Как видишь, черту я уже давно перешла.

— Это все из-за того, что в следующем месяце у тебя день рождения?

— Нет.

— Ну так в чем же дело?

— Не могу тебе сказать. Ты расстроишься.

— Ничего подобного.

— Расстроишься.

— Одри?

— Ладно уж, я тебе все расскажу. Но если тебя это огорчит, я ни при чем.

Мой парень Джо расстроился, но он сам виноват. Нечего было заставлять меня рассказывать о моем скрытом сексуальном влечении к Боно[1]. Я сама не знаю, когда это все началось. Накапливалось, концентрировалось да и проявилось. Одну только минутку смотрела я давний концерт «U2» по MTV и вот, когда Боно запел второй куплет «Прекрасного дня», меня вдруг охватило сексуальное возбуждение. В первый момент я сделалась противна самой себе, чувство вроде того, когда замечаешь, что возбудилась, просматривая порнографию по ночному кабельному каналу, но потом пришло что-то похожее на благожелательный интерес. Мне было все равно, когда Боно выхватил из зала какую-то соплячку лет восемнадцати и принялся ей что-то нашептывать и целовать в шею. По правде сказать, мне это скорее понравилось. Я представила себя на ее месте. К концу песни я стала подпевать и даже тесная шляпа Эйджа[2] вызывала у меня восторг. Совсем дурной знак. Но почему-то все это не очень меня беспокоит, хотя должно бы. Все дело в том, что восторги насчет шляпы Эйджа и фантазии насчет самого Боно находятся только на третьем месте в списке всякой бяки, которую принес с собой мой преждевременный кризис среднего возраста. Я склонна считать, что первые два места из этого списка куда важнее.

— Ты не понимаешь «нью-металл»?

— Нет.

— И из-за этого ты так огорчаешься?

— Да. Это сбивает меня с толку. Это моя отправная точка.

— Что такое «отправная точка»?

— Это момент в развитии культуры, который разделяет тебя и молодежь. Эта штука как клеймо, по которому следующие за тобой поколения распознают в тебе чужака.

Джо шарит глазами по комнате в поисках своих рабочих башмаков.

— Это происходит примерно так, — развиваю тему я. — Для твоих родителей такой точкой был панк. А для их родителей такой точкой были «Роллинг Стоунз». Для меня — это козел из группы «Слипнот», который вечно носится со своей банкой, в которой болтаются зародыши кролика, открывает ее на сцене, нюхает и блюет на головы публики[3].

— Хорошо. — Джо завязал шнурки и теперь натягивал теплый джемпер. — Давай начистоту. Тебя заводит лысеющий ирландский рок-идол и тебя бесит дебил в кожаной маске с банкой тухлых кроличьих зародышей?

— Точно.

— И именно из-за них ты целыми днями валяешься в постели, спрятав голову под подушку?

— Да. Впрочем, нет, — я отступаю на заранее подготовленные позиции, — не совсем.

— Слушай, я ведь только предложил.

— Я понимаю, но это же ужас. Да одна мысль о переезде в деревню меня пугает.

— Но почему?

— Послушай, — говорю я, — по-моему, это совершенно ясно. Ресторанов нет, кинотеатров нет, выставочных залов нет, лесбиянок нет, азиатов нет, красавцев-кинозвезд нет, обжорок нет, маринованных овощей в магазинах нет. Театров тоже нет.

— Когда ты в последний раз была в театре?

— В 1987-м, но это неважно. А вдруг мне захочется?

— Ни с одной лесбиянкой мы не знакомы.

— Зато мы знакомы с Питом.

— Он не лесбиянка.

— Я понимаю, но он полуеврей, и, если мы переберемся в деревню, он не сможет больше работать на тебя. И в гости он к нам приходить не сможет.

— С чего это?

— Потому что деревенские устроят погром. И только представь себе, что они сделают с Лорной. Мать-одиночка. Да они побьют ее до смерти камнями. Или учинят еще что-нибудь в том же духе. Типа той сцены из «Освобождения»[4], когда вахлаки выходят из леса с охотничьими ножами и насилуют Берта Рейнольдса.

— Не насилуют они Берта Рейнольдса.

— А кого тогда насилуют? Кого-то ведь они точно дрючат.

Джо поднимается и скрещивает на груди руки, давая понять, что разговор окончен.

— А как насчет танца «моррис»[5]? — пристаю я, пытаясь удержать его. — Только не говори, что он не наводит на тебя ужас. Мужики в коронах и блузах с оборками скачут вокруг «майского дерева» и бренчат погремушками. Это дико. Это ненормально. Прямо извращение какое-то.

— Ты так весь день и собираешься валяться с головой под подушкой?

— Нет.

— Тогда какого черта ты не вылезаешь?

— У меня прыщ на подбородке. Не хочу, чтобы ты видел мой подбородок.

— Слишком поздно, — говорит Джо, направляясь к двери. — Я на него вдоволь насмотрелся, пока ты спала.

— Черт! — Я отбрасываю одеяло с подушкой. — Ну и как я теперь затащу в постель Боно?

Джо выходит в сад, а я шлепаю на кухню, намереваясь сварить кофе для нас. Приведя кофеварку эспрессо в боеготовность, открываю гигантскую банку с маринованными огурцами и смотрю в окно. Мне видно, как работает Джо. Наш садик размером с пляжное полотенце, но с тех пор, как мы въехали, Джо умудрился превратить его в настоящий маленький оазис. От прочих жильцов садик отделяет бамбуковый занавес; крошечная деревянная беседка, которую Джо окончательно доделает к концу сегодняшнего дня, увита растениями; участок посыпан гравием и заставлен горшками с кленами и финиковыми пальмами. Довершает картину дюжина глянцевых вечнозеленых растений, названия которых я никогда не могла запомнить.

Уж кто-кто, а Джо знает все эти названия. Он садовник. Во всяком случае, последние шесть лет. Уж он-то во всем этом разбирается и даже ухитрился обучить кое-чему меня. Прежде домашние растения у меня не приживались. Пара недель — и до свидания. А теперь кактус в моей ванной живет уже больше года. Ежели он перенесет следующую зиму, я, пожалуй, расхрабрюсь и заведу золотых рыбок или кошку. За ними-то уход посложнее будет.

Я выхожу в сад с чашкой горячего кофе для Джо и присаживаюсь на ступеньку, наблюдая, как он отпиливает дощечки для беседки. Утро холодное, в ледяном мартовском воздухе еще чувствуются отголоски прошедшей зимы, и я кутаюсь в кофту. Как всегда, Джо работает без заранее составленных планов или инструкций. Насколько я могу судить, он даже ничего не измеряет. Когда-то это меня раздражало. Я ни одно дело не начинаю без тщательно разработанного плана, и сама мысль о том, что Джо способен смастерить стеллаж или забор без всяких предварительных проработок, меня бесила. А теперь мне это нравится. Меня восхищает, что из кучи кирпичей, досок и железяк Джо может соорудить что-нибудь реальное прямо у меня на глазах. Джо — он такой. У него дар приводить все в порядок.

Джо и я впервые встретились пять лет назад на вечеринке в духе семидесятых. С тех пор мы вместе — срок порядочный. На вечеринке, как и полагается, было полно халявщиков и торчков, не говоря уже о студентах в растянутых майках с надписью «Джефферсон Эйрплейн». Отчетливо помню, что чувствовала себя не в своей тарелке. Я тогда работала официанткой, притом в последнюю смену, и у меня не было времени заехать домой и переодеться. Подмышки у меня были пропотевшие, на левом лацкане красовалось пятно от кетчупа, а в кармане джинсов лежала мятая записка от одного бармена с приглашением на ужин. Выйдя из такси, я сразу же пожалела, что отпустила машину. Первые двадцать минут я пыталась отыскать кого-нибудь из знакомых, затем битый час трепалась о вегетарианских диетах и туфлях с восемнадцатилетней девчонкой, явно страдающей анорексией, потом с тоски прихватила бутылку винца и постаралась схорониться в уголке рядом с масляной лампой и кучей игр, модных в семидесятые годы.

Только я погрузилась в мрачные мысли о том, когда же состарюсь настолько, чтобы перестать ходить на дурацкие вечеринки, где в туалет непременно очередь, а из собственного бокала приходится вылавливать окурки, как кто-то тронул меня за плечо. Это был Джо — в черной рубашке и белом костюме в духе «Лихорадки субботнего вечера».

— Во что сыграем, в «высшие козыри» или в шарики? — Это его первые слова.

Я не могла поверить своей удаче.

— Выбирай. — Я бросила в рот пару орешков и предложила ему вина. — Я все равно выиграю.

— Ты так считаешь?

Его смущенная улыбка меня покорила.

— Разумеется. Сомнений здесь быть не может.

Джо потер руки:

— Играем. Скажем, ставка два фунта в шарики, четыре в карты?

— Может, не надо? — спросила я. — Не люблю азартных игр.

— Ничего страшного. Чисто по-дружески.

— Хорошо, — согласилась я. — Пусть будет так.

— Знаешь что, это было совсем не по-дружески.

— Наверное, я должна была тебя предупредить. В детстве я была грозой всей школы по части «козырей».

— Значит, разделала лоха, да?

— О чем ты? Оставь свои деньги при себе.

— Ага. Только лучше бы ты дала мне выиграть хоть разок. Ведь все сдачи до единой за тобой.

— Извини. — Я взяла со стола карты и сложила их обратно в пластиковую коробочку. — Ничего не могу с собой поделать. Перед началом игры я вспомнила все выигрышные алгоритмы.

— Прямо сейчас? Перед тем как мы сели играть?

— Ну и что тут такого? У меня хорошая память на цифры. Мне достаточно мельком посмотреть на них.

Глядя на меня, Джо недоуменно усмехнулся.

— И в каких еще предметах ты была сильна в школе? Конечно, кроме разделывания под орех ничего не подозревающих парней?

— Не знаю. В математике, наверное. Ты помнишь, в какой день недели родился?

— Да. По-моему, в…

— Подожди, не говори. Я сама назову день. Твоя дата рождения?

— Двадцать седьмое июля тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года.

— Четверг, — сказала я после короткого размышления. — Ты точно родился в четверг.

— Действительно. Круто. Как ты узнала?

— Это нетрудно. Просто надо применить формулу.

На обратной стороне какого-то старого чека я нацарапала формулу и показала Джо, как я по ней все рассчитала.

— И все это ты проделала за пару секунд? пробормотал Джо, уставившись на нагромождение цифр и алгебраических знаков. — Ты рассчитала все это в уме?

— Ну да. Это вопрос практики. Когда я была маленькая, меня научил папа. С годами я научилась считать еще быстрее.

— И кем был твой отец? Математиком или типа того?

— Типа того, — ответила я, теребя рукав. — Он преподавал естественные науки.

— Преподавал?

— Он бросил нас, когда я еще училась в школе. Даже не знаю толком, чем он сейчас занимается.

— Ты с ним не встречаешься?

— Нет, — сказала я. — Я его не видела давным-давно.

Весь вечер мы играли в карты, определяли дни недели, когда родились его друзья, и потихонечку надирались, спрятавшись в углу. Я узнала кое-что про Джо. Его любимый альбом — «Rain Dogs» Тома Уэйтса, сам он учился на юриста, но бросил и стал ландшафтным дизайнером и только что расстался с подругой, с которой прожил шесть с половиной лет. Джо быстро стало ясно, что у меня лучше получается задавать вопросы, чем отвечать на них, и что меня трудно заставить говорить о себе.

— В плане работы я сейчас на распутье.

— Безработная, значит.

— Не совсем. Я официантка. Это временно. Пока не встану на ноги.

К чести Джо будет сказано, он не стал ко мне приставать с уточняющими вопросами, только кивнул, наполнил вином бумажные стаканчики, и мы приступили к последней сдаче «высших козырей».

— Ну ладно. — Я достала из кармана пятифунтовую банкноту и положила поверх орехов, которые поставил Джо. — Сыграем напоследок «на все».

— Я-то думал, ты не азартная.

— Обычно азарт меня не увлекает, — улыбнулась я. Моя улыбка длилась несколько дольше, чем полагается. — И если заранее знаешь, что выиграешь, это ведь не настоящий азарт.

— Полегчало? — спрашивает Джо, отряхивая грязь с башмаков и садясь рядом со мной на ступеньку.

— Немного. Откуда ты знаешь?

— Ты ведь ешь уже третий огурец прямо из банки и одновременно ковыряешь в ухе заколкой для волос. Это многое говорит посвященному.

— Ни о чем это не говорит. — Я засовываю заколку поглубже в ухо, стараясь докопаться до порции серы поосновательнее. — Мне просто кое-что поднадоело, вот и все.

— Послушай, в чем причина? Неужели в этих рокерах и кроликах?

— Нет. — Я гляжу в сад. — Не в кроликах.

— Так в чем же? — интересуется Джо и обнимает меня. — Опять твой отчим звонил?

Я молча протягиваю Джо кусок маринованного огурца.

— Ну, колись. — Джо морщится и старается не вдыхать уксусных испарений. — Что он тебе сказал? Он не раздумал проводить съезд в память о твоей матери?

Я хмуро утыкаюсь в банку с огурцами.

— Посиди-ка здесь минутку. — Джо поднимается и направляется в кухню. — Я открою тебе еще баночку.

На следующей неделе исполняется семнадцать лет со дня смерти моей матери, и мой отчим Фрэнк почему-то решил устроить по этому случаю вечер памяти и созвать всех родственников. Мы должны прибыть с фотографиями, и памятными вещами, и смешными историями, и собраться в кружок, и за рюмочкой шерри (рюмочки используются не чаще раза в год, кусок хлеба с маслом прилагается) поделиться воспоминаниями о моей матери. В этом весь Фрэнк. Мысль насчет вечера памяти пришла ему в голову внезапно, когда он слушал один из своих любимых альбомов — «Десять лучших весенних гимнов всех времен». Вместо того чтобы мирно заснуть, он решил обзвонить всех и каждого. Через недельку в голове у него что-то щелкнуло и он вспомнил, что по правилам хорошего тона надо бы и мне позвонить.

Меня бесит не само предстоящее мероприятие, меня злит, что оно проводится именно сейчас. Первая годовщина смерти мамы прошла незамеченной. Пятая и десятая тоже. На двенадцатую годовщину я позвонила Фрэнку. Розовый куст, под которым покоится прах мамы, имеет довольно-таки жалкий вид, сказала я. Фрэнк признался, что забыл заплатить кладбищу за уход за местом погребения.

Тогда-то я и решила взять с собой Джо. Мы были вместе каких-то несколько недель, но стоило мне сказать ему про розовый куст, как Джо сразу же вызвался отвезти меня в Брайтон и лично посмотреть, что там с розой. Мы сидели на холодной металлической скамье, смотрели на заросшую могилу, и Джо сжал мне руку и поклялся, что доведет здесь все до ума. Слово он сдержал. Достаточно было двух месяцев (и трех поездок на кладбище), чтобы хилый, наполовину засохший кустик вымахал чуть не вдвое и расцвел восково-белыми цветами, пахнущими летом, и солнцем, и свежевыглаженным бельем. Маме бы понравилось. Она всегда предпочитала розы всем остальным цветам.

— Так когда состоится вечер? — Джо протягивает мне стакан воды, чтобы предотвратить обезвоживание, неизбежное после такого количества соленых огурцов.

— В следующую субботу. — Я стараюсь выловить огурец побольше. — Если ты со мной не поедешь, я не обижусь.

— Еще чего. Разумеется, я поеду с тобой. Уж пора бы мне познакомиться с ними со всеми.

— Чего ради? — интересуюсь я. — Мы вместе каких-то паршивых пять лет. Я не собиралась натравливать на тебя мою новую семейку еще годика четыре.

— Все совсем не так плохо. Давай устроим из всего этого небольшое путешествие. Заночуем в субботу где-нибудь в гостинице.

— Даже не знаю… Честно говоря, мне бы хотелось побыстрее выполнить свой долг и покончить со всем этим. Посетить крематорий, выпить чашку чаю с молоком, съесть печеньку «Вэгон Вил» — и прямо домой.

— Ты уверена?

— Да. — Я закручиваю крышку на банке с огурцами. — Терпеть не могу море зимой. Оно навевает на меня тоску.

Джо возвращается в сад, а я направляюсь в спальню. Среди фотографий мамы мне надо отыскать такую, что подошла бы для предстоящего вечера. На платяном шкафу лежит мой поношенный рюкзак, под ним — коробка с бумагами, старыми фото и невесть чем еще. Я вытаскиваю из-под рюкзака коробку и смахиваю с нее пыль. Коробка полна всякого хлама, в основном привезенного мною из поездок по миру. Тут и деревянный Будда со сколотым носом, и длинное шелковое платье, купленное на ночном рынке в Чанг-Май, и мешочек с фальшивыми драгоценностями, которые мне буквально всучил оборотистый погонщик слонов в Раджастане, и целая кипа путеводителей, гостиничных карточек и засаленных музейных билетов.

Фотоальбом лежит на самом дне коробки. Когда я достаю его, желудок у меня невольно сжимается. На некоторые мамины фотографии мне до сих пор тяжело смотреть, даже на ту, где она стоит в воде и смеется, а волны омывают ей колени. Глаза у мамы прикрыты, чтобы не слепило солнце. Так и кажется, что фотография издает запах морской соли и масла какао, которым смазаны ее загорелые плечи, и даже слышны крики с американских горок. Голова у мамы повернута в ту сторону, откуда кричат.

На следующей фотографии вода маме выше плеч. Мама машет кому-то рукой, ее длинные пальцы высоко в воздухе, но с той точки, откуда сделан снимок, невозможно определить, насколько далеко она от берега. Вряд ли мама зашла в море дальше, чем на несколько футов, но кажется, что она на краю света. Вокруг только вода и вода.

И на все это поляроидными призраками накладываются образы мамы в период болезни. Ее широкие скулы заострились от боли, кожа на руках истончилась, посерела и постарела, под ней нет ни клочка плоти, и кажется, что лишенные естественной защиты кости вот-вот треснут пополам.

Я гоню от себя эти картины, но выражение маминого лица в последние недели перед смертью так и стоит у меня перед глазами. В нем всепобеждающий хаос и неизбывный страх. В дни перед самой кончиной к этому выражению добавились какие-то странные оттенки, которые трудно было истолковать. Я поняла их как абсолютную безнадежность. Мне было всего пятнадцать лет, но я догадалась, что жизнь потеряла для нее всякий смысл. Немало лет прошло, прежде чем смысл ушел и из моей жизни.

С этими снимками связана еще одна странность — у многих из них обрезан край. Когда я осознала, что папа не приедет даже на похороны, я вырезала его изображение из каждой фотографии. Я действовала очень аккуратно: при помощи мягкого карандаша и линейки проводила пунктирную линию, отделяя папу от остальной части снимка. Оставалось только взмахнуть маникюрными ножницами. Теперь-то я сожалею о содеянном, но тогда мне казалось, что так ему и надо. Как еще могла я его наказать, как еще могла выразить ему свое презрение?

Так что в фотоальбоме нет фотографий двух человек: мамы перед болезнью и папы перед тем, как он ушел из дома.

Я закрываю альбом и роюсь в коробке: вдруг еще что найду. Под руку попадаются несколько фотографий мамы в халате и наколке медсестры (тогда она еще не оставила работу); снимки моих сводных братьев-близнецов во время представления; кипа моих старых школьных табелей, каждый в коричневом конверте, и тоненькая стопка газетных вырезок с обтрепанными и загнутыми, словно у лежалых бутербродов, краями.

Вырезки сделаны из нашей местной газеты «Аргус». Первый заголовок гласит: «В возрасте четырнадцати лет девочка из Брайтона получила наивысший балл по математике». Второй заголовок извещает: «Девочка — математический вундеркинд исключена из школы после неоднократных задержаний за воровство в магазинах». Статьи снабжены небольшими фотографиями и захватаны жирными пальцами. Я достаю обе вырезки из коробки и подношу к глазам. На первом снимке я в школьной форме — поправляю очки и демонстрирую фотографу официальный документ, подтверждающий мои успехи; на втором снимке я стою перед городским судом, на мне потертые джинсы и майка с надписью «МЯСО = СМЕРТЬ», а во рту — сигарета «Голуаз» без фильтра. На первый взгляд эти два снимка разделяет лет десять, хотя, если присмотреться, видно, что выражение лица у меня осталось неизменным. Я до сих пор помню свой тогдашний строй мыслей. Я думала: вдруг каким-то чудом папа увидит одну из этих фотографий и преисполнится такой гордости (или тревоги, или гнева), что передумает и вернется ко мне.

— Что скажешь? — спрашивает Джо, вытаскивая меня в сад. — Нравится?

— Еще бы. — Я пытаюсь пошатать беседку и радуюсь, какая она прочная. — Она такая… изящная.

— У нее не слишком дачный вид?

— Нет, — возражаю я, — ничего подобного. Особенно если посмотреть на эти зеленые скобы, понатыканные везде, где можно.

— Это чтобы клематисам было за что зацепиться. Я их еще не посадил.

— Понятно.

— Будет здорово. Летом эта штука даст массу тени.

— Теперь осталось только добиться, чтобы пьяницы не совали свои пенисы в зеленую изгородь, и можно будет смеяться от счастья.

— Пенисы?

— Ага. Я же тебе говорила. Прошлым летом какой-то бездомный просунул свой пенис через зеленую изгородь, когда я загорала, и напрудил целую лужу.

— Серьезно?

— Конечно. Рядом с бамбуком осталось мокрое пятно, и пришлось все засыпать песком и наводить лоск по новой.

У Джо расстроенный вид. Он уже готов сказать, что уж в деревне-то точно никто не будет совать свои пенисы в наш садик, но тут на ум ему приходит более актуальная тема.

— Нашла фотографию мамы? — спрашивает он, нагибаясь, чтобы поднять какой-то лоскут.

— Да. — Я показываю ему пляжный снимок. — По-моему, очень удачная карточка.

Джо берет у меня фотографию и долго рассматривает.

— Какая она тут счастливая, правда? — говорит он наконец и гладит меня по голове.

— Да, — подтверждаю я, — по-моему, она счастлива.

— А кому она машет рукой? Тебе?

— Не знаю. Может быть. Но скорее всего папе.

— Господи, у меня все лицо заледенело. Ты ведь сказала, что не любишь моря зимой.

— Я помню. Но ты только посмотри на волны. Они такие замечательные, правда? Все в пене и водоворотах.

— А дождь со снегом только добавляет им очарования. Давай лучше пойдем и съедим что-нибудь.

Мы прибыли в Брайтон часа за полтора до начала вечера памяти (это все из-за меня — мы выехали из дома в десять утра) и теперь вязнем в глубоком песке, перемешанном с галькой, и смотрим на волны. Джо считает, что у меня иррациональный страх перед опозданиями и потому я всегда срываюсь с места слишком рано, — но если по правде, я просто хотела лишний раз поглазеть на море.

— Ты чем занята?

— Считаю.

— Зачем?

— Хочу убедиться, что каждая девятая волна на самом деле больше других.

— А она больше?

— Конечно, нет.

— Идем отсюда, я проголодался. Найдем подходящее местечко и поедим рыбы с картошкой.

— А как насчет «даров моря»? — Из-за ветра я вынуждена кричать. — У пирса есть забегаловка. Они торгуют моллюсками и всем таким.

— Ни в коем случае, — содрогается Джо и кутается в пальто. — Ничего маринованного, ничего неумерщвленного и ничего в собственном соку.

Не понимаю я его нелюбви к морепродуктам. Из «даров моря» мне нравится почти все. Рядом с вокзалом была старомодная кафешка, и папа иногда водил меня туда в знак поощрения. Там подавалось все, что можно выловить в море. Жирные желтые мидии, посыпанные перцем, трубороги, которых надо было извлекать из раковин при помощи специальной вилочки, куски крупного угря, политые зеленым как травка соком, и, наконец, самое вкусное — устрицы, которые жались в своих раковинах и проскальзывали по пищеводу, как куски теплого солоноватого желе, оставляя песчинки на зубах.

Я облизываю губы и пробую обработать Джо.

— Как насчет устриц? — спрашиваю я в надежде, что присущие им свойства афродизиака перевесят чашу весов. — Устрицы — это очень полезно. Говорят, они усиливают половое влечение.

— И какую конкретную пользу они мне принесут в данный момент? — интересуется Джо, смахивая с лица ледяные капли. — Мы под открытым небом. На берегу моря. Сейчас середина марта.

— Правильная постановка вопроса. Но ведь заранее ничего не знаешь. Может, ты съешь их много и они еще будут оказывать свое действие, когда мы вернемся домой.

— Ни за что, — упирается Джо. — Никогда.

— Ну перестань. Польешь их своим соусом «Табаско» или чем-нибудь в этом духе.

— Ладно, — вздыхает Джо. Соус «Табаско» явно сослужил мне добрую службу. — Но только если потом мы зайдем в «Гранд-отель» и выпьем чаю с булочками.

— Что-то меня подташнивает.

— Зачем же ты их столько стрескала? Их надо смаковать. А ты как схватишь деревянную вилку, да как начнешь вскрывать раковины и метать моллюсков в рот. Я оглянуться не успел.

— Откуда ты знаешь, что их надо смаковать? Ты их до сегодняшнего дня даже не пробовал.

— Так точно. Но пожалуй, к ним можно привыкнуть. Не такая уж это гадость, как я думал.

— Я пошла в туалет, — говорю я, сдерживая тошноту. — Закажи все сам.

Я отправляюсь на поиски уборной, раздвигая на своем пути пенсионеров, а Джо заказывает чайник «Эрл Грея» за пять фунтов и полную тарелку теплой сдобы. Что-то нервишки меня подводят. Меня тошнит не из-за съеденных устриц, мне делается плохо при одной мысли о встрече с Фрэнком и сводными братьями. Время от времени мы звоним друг другу, но вживую не виделись уже многие годы. С моей последней поездки в Азию. С того момента, как мы с Джо стали жить вместе.

Чем ближе наша встреча, тем дальше я ухожу назад в прошлое. Я, со всеми моими способностями, опять превращаюсь в неуклюжую одышливую девчонку с пятнами от пролитого супа на майке; девчонку, которой стоит войти в комнату, как лампа со столика падает на пол, а в ресторане она ест все исключительно столовой ложкой. Эта девчонка вовсе не такая несуразная, на самом деле она на удивление ловкая и дошлая, но почему-то в присутствии своей семьи становится какой-то недоделанной.

Вообще-то Фрэнк совсем неплохой человек, просто после смерти мамы он не знал, как со мной обращаться. Да еще и я так себя вела, чтобы жизнь медом не казалась. Мне нравилось, например, разбрасывать упаковки из-под тампонов по всей ванной, я ведь знала, что ему это неприятно. Я брила ноги его лезвиями, и они всегда были тупые и в засохшей пене. Я таскала к себе домой юных байкеров, воняющих гормонами и «Пако Рабанном», и почти равнодушно трахалась с ними на двухъярусной кровати в своей «кладовке», только чтобы поутру за завтраком насладиться выражением лица Фрэнка, когда очередной кавалер попадется ему на глаза.

Я пила, бросила учебу, пыталась — безуспешно — выращивать марихуану рядом с бобами Фрэнка и три года питалась исключительно батончиками «Марс», соевой колбасой и рисом. Перед финальным матчем чемпионата мира по футболу 1982 года между Италией и Западной Германией я выломала плату из нашего телевизора — это была, наверное, самая большая гадость с моей стороны. Плату близнецы таки нашли (я ее бросила в пруд), но поиски отняли у них полдня, и все равно телевизор стал не тот, что раньше.

— Ты в кино разбираешься? — спрашиваю я, садясь за столик рядом с Джо.

— А что?

— Почему в момент наивысшей тревоги герои всегда брызжут себе холодной водой в лицо?

— Кто их знает. Может, им легче становится.

— Не становится. Проверенный факт. Я только размазала тушь и размыла грим, который камуфлирует прыщ на подбородке.

— Что ты так расстраиваешься из-за этого? Твой прыщ даже не разглядеть.

— Ты же разглядел. К тому же, когда я мыла руки, кран в туалете взбесился и залил мне жакет. Теперь я смахиваю на наркодилершу, и все будут пихать друг друга локтями и шептаться: «Вот видишь, а что я говорил?»

— Ты замечательно выглядишь, — старается меня приободрить Джо. — Морской воздух вернул тебе румянец.

— Это все тошнота. — Я тянусь за сдобной булочкой.

— У тебя прекрасный цвет лица. — Джо проводит рукой по моей щеке. — Ты круто смотришься.

— Вид у меня не печальный?

— Вовсе нет.

— Не как у наркодилерши?

— Ничего общего.

— А может, как у любительницы кошек, у которой их десяток, и она ест на обед «Вискас», когда ей лень сходить в магазин?

— Нет, нет и нет, — протестует Джо. — Ты сама похожа на кошечку.

— Ну, спасибо, — говорю я.

— Не за что.

— Так кто конкретно ожидается на вечере? — спрашивает Джо, впиваясь зубами во вторую булочку.

— Фрэнк и его сестра Марджи. Всякие кузены. Кое-кто из местных прихожан и мои умственно отсталые сводные братья-близнецы.

— Фокусники?

— Они самые.

— Под каким именем они сейчас выступают? — Джо не перестает удивляться, что в моей семье имеются члены «Магического круга»[6].

— «Ларри и Пол». — Я подливаю себе в чай молока. — Они же «Великие кудесники». Наверняка заявятся разряженные и весь вечер будут показывать нам свои номера.

— Что, и голубей из шляп доставать станут? — Джо борется со смехом.

— Разумеется. Никаких сомнений! И чего ты смеешься? Ничего смешного тут нет.

— Я знаю. Но согласись, компашка у тебя подобралась та еще.

— Это не просто компашка, — я низко склоняюсь над столом, — это моя приемная семья.

— Извини, я не то хотел сказать.

— Ага. Однако выбирай слова. Самого страшного я тебе еще не сказала.

— Ты это о чем? — нервно спрашивает Джо.

Я наклоняюсь поближе к нему и трагически понижаю голос:

— Они все живут в… бунгало.

Джо вздрагивает и отпивает глоток чая побольше.

— Ну и ну. В доме без крыши. Меня прямо в дрожь бросило.

— Вижу, — киваю я. — Я знала, что ты все поймешь.

— Конечно, я бы не прочь приобрести свое собственное бунгало. В моем возрасте не годится карабкаться по лестницам.

Джо сидит рядом с Марджи, сестрой Фрэнка, и у него уже утомленный вид. Джо смотрит на передвижной столик со спиртным глазами человека, который жалеет, что научился водить машину, и голова у него качается взад-вперед, будто кто-то вынул все ее содержимое и наполнил песком.

— Как мило было на кладбище, правда? На кладбище было так мило, согласитесь?

Джо соглашается и не отрывает глаз от стаканчика виски, который держит в руках Фрэнк.

— Когда солнце заходило, было так красиво. Будто она сама улыбалась нам всем с небес. Как вы считаете?

— Да, — Джо делает мощный кивок, — это было красиво.

Молчание.

— Как твоя жизнь сейчас, Одри? Я тебя так давно не видела. Все порхаешь с места на место?

— Нет. С путешествиями уже несколько лет как покончено. Я теперь веду оседлый образ жизни.

— Это здорово, правда? Правда, Фрэнк, это здорово? Наша Одри остепенилась. Мы ведь не хотим, чтобы она попала в очередную неприятность, согласись?

— Марджи, это было много лет назад. Давай не будем копаться во всем этом сейчас.

— Я ведь только сказала. Я только сказала, как приятно, что Одри выкинула дурь из головы.

Еще немного молчания.

Разговор переходит на пятно у меня на жакете («Она всегда была нескладная, правда?»), на прыщ у меня на подбородке («Похоже на карбункул, согласитесь») и быстренько сворачивает на то, какая жалость, что из меня не вырос второй Стивен Хокинг[7].

— Ты ведь была такая умная девочка, правда? Пойми меня правильно, я не хочу тебя сажать в инвалидную коляску, Одри, но согласись, так приятно сознавать, что знаешь чуть ли не все про Вселенную.

Каждый кивает в знак согласия.

— К тому же у него такой приятный голосок. Такой доброжелательный, правда? Как у инопланетянина И-Ти[8], если бы он мог говорить.

— И-Ти говорил.

— Правда?

— Да. Не помнишь? Он сказал: «И-Ти у телефона».

— Голос у него был похож на Стивена Хокинга?

— Нет, — отвечаю я. — Ничего общего.

Вечер тянется в том же духе еще примерно с час — особенно подавленный вид у Фрэнка, — и, когда я уже готова взорваться от напряжения, мои сводные братья объявляют, что сейчас покажут нам кое-какие свои номера. Никогда бы не подумала, что обрадуюсь этим словам. Их фокусы были проклятием моей жизни. Чуть ли не на каждый уик-энд они надевали мне на голову дуршлаг, напяливали на меня кухонный передник, представляли публике как «скромную ассистентку без всякого блеска» и принимались распиливать мне голову пополам сбивалкой для яиц. Времени это дело отнимало уйму.

— Вперед, Одри. — Ларри подтягивает свое трико и поправляет галстук-бабочку. — Поглядим, не забыла ли ты еще наши уроки.

— А стоит ли? — говорю я. — Сами все исполняйте.

— Ну нет, — произносят близнецы в унисон и вручают мне передник. — Будет так здорово, совсем как раньше. Принесите кто-нибудь дуршлаг из кухни.

— Это еще зачем?

— Это будет твоя шляпка.

Не успеваю я подать голос протеста, как Ларри нахлобучивает мне дуршлаг на голову и произносит:

— Дамы и господа, с гордостью представляем вам «Великих кудесников», а также Одри, нашу скромную ассистентку без всякого блеска. Это ее единственное выступление в сезоне.

Все хлопают в ладоши, а Марджи восклицает:

— Ассистентка без всякого блеска, вы только подумайте!

Следующие полчаса я верчусь как белка в колесе, подаю им волшебные палочки, выкрикиваю «Опля!» в нужный момент, а они в знак благодарности заставляют меня запихать голову в обитый бархатом ящик, воняющий потом, и гильотинируют меня при помощи терки для сыра.

Фокусы стандартные — приблизительно те же самые, что они делали всегда. Речи, как обычно, дурацкие, неудивительно, что они в основном зарабатывают на вечеринках — наряжаются клоунами и делают для детишек зверушек из воздушных шариков, — но кое-какие их номера вполне ничего, если смотреть с некоторого расстояния. Они умеют делать фокус с левитацией на одной ноге — тот, который Дэйвид Блейн показывает по телевизору, — да и номера с тремя металлическими кольцами и веревкой выходят у них совсем неплохо. Покончив с носовыми платками, шелковыми кашне и пластиковыми цветами, они вскрывают новенькую колоду карт.

Трюки с картами я люблю больше всего. Ловкость рук у меня всегда была лучше развита, чем у них, думаю, что и сейчас я в состоянии их посрамить. Я могу сама проделать все эти штуки: пальмирование[9], фальшивую подрезку[10], филирование[11], нужную тебе сдачу, а в удачный день, да потренировавшись, могу даже сварганить правильную фаро-тасовку[12]. Я целых четыре месяца осваивала карты. Четыре месяца я просидела в своей комнате с колодой карт, гибкой, словно лист свинца. Не счесть было порезов на моих больших пальцах, красных как раки. Кончики всех прочих пальцев покрывали волдыри.

Овладев основами мастерства, я отправилась к Ларри и Полу похвастаться достижениями. Когда я у них на глазах разделила колоду на две идентичные половины и сложила их вместе так, что карты из обеих половин симметрично чередовались, они обалдели. Всю следующую неделю они со мной не разговаривали. Мне уже стало казаться, что это у них — до конца дней. Только бы не рехнулись, пытаясь обучиться вольтам, которые я уже освоила.

— Значит, выполнять трюки ты не разучилась? — говорит Ларри, глядя, как я вытаскиваю очередного туза из-под низа только что перетасованной колоды.

— Не разучилась, — отвечаю я. — Это на всю жизнь — все равно что уметь ездить на велосипеде.

— Да уж, наверное, — раздраженно бурчит Пол, — либо пальцы у тебя по-прежнему слишком длинные по отношению к ладоням.

Его слова переполняют чашу терпения. Попросить их, что ли, рассказать о себе всю правду? Самое время. А может, настучать на них в Королевское общество защиты птиц, что они дурно обращаются с голубями? Или сорвать с головы дуршлаг и потихоньку выползти на улицу перекурить, пока никто не видит?

Прислонившись к сырой стене где-то у гаража, я смакую сигарету. От табака я уже успела отвыкнуть. У меня даже кружится голова, когда я вдыхаю очередную порцию никотина. Интересно, заметил ли кто-нибудь, кроме Джо, что я вышла? Просто невозможно поверить, как мало они все изменились. Ларри и Пол по-прежнему подхватывают друг за другом неоконченные фразы и одеваются так, будто один — зеркальное отражение другого. Фрэнк по-прежнему дважды стучит по стеклу барометра-ракеты всякий раз, когда проходит мимо. Он даже сидит в том же светлом кожаном кресле, что и всегда, и на спинке кресла все то же темное пятно от брильянтина. Никому, кроме него, не разрешается здесь сидеть. Порой мне кажется, что он ничего больше в жизни по-настоящему не любил. Ну разве что еще маму и церковь.

— Тебе плохо, Одри?

— Нет, со мной все в порядке. — Неожиданное появление Фрэнка в проеме кухонной двери меня даже испугало. — Со мной все хорошо, не беспокойся.

— Я и не знал, что ты еще куришь. — Фрэнк закрывает дверь и застегивает пуговицы на своей спортивной куртке.

— Я обычно не курю, Фрэнк. Купила сигареты по пути сюда, опасаясь, что все будет…

— Непросто?

— Да. Напряженно, это уж точно.

Фрэнк потирает затылок.

— Наверное, ты все еще скучаешь по ней.

— Ну да. Как и все мы.

Фрэнк желает поговорить со мной. Скрипя влажным гравием, мы направляемся к беседке у пруда и усаживаемся на пластиковые стулья.

— Что случилось? — спрашиваю я. Уж не болен ли он? — Надеюсь, ничего такого?

Некоторое время он молчит, а потом выдает:

— Одри, мне тяжело касаться этого, но я должен тебе сказать…

Я только крепче сжимаю сигарету. Что-то не похоже на Фрэнка — исповедоваться и каяться не в его стиле.

— Я рад, что ты приехала сегодня. — Фрэнк стряхивает пушинку с брюк. — Столько времени прошло.

Я молча пускаю дым.

— Я никогда не говорил тебе этого раньше, — произносит Фрэнк негромко, — но иногда мне кажется… кажется, что в юные годы мы тебе чего-то недодали.

В горле у меня набухает комок. Остается только зареветь.

— Все было нормально, — говорю я. — Вы сделали все, что могли. И мне, и вам это нелегко далось.

— Ну да. — Фрэнк явно не в своей тарелке. — Я рад, что у тебя все как будто уложилось. Джо, похоже, хороший парень.

— Хороший, — подтверждаю я, — просто замечательный.

Фрэнк отхлебывает виски.

— Он сказал мне, что ты теперь репетиторством занимаешься?

— Да, даю частные уроки. Уже несколько лет. Кроме того, я бухгалтер. Работаю на Джо и нескольких местных предпринимателей.

— Он говорил, что в этом году ты собираешься сдать экзамены и официально получить квалификацию преподавателя.

— Я подумываю об этом. — Я верчу браслет на руке. — Но я еще не решила. Понятия не имею, что там конкретно надо сдавать по математике, и не знаю, стоит ли себя…

— Связывать?

— Да. Пожалуй, это верное определение.

Какое-то время Фрэнк обдумывает мои слова.

— Ты очень похожа на своего отца, — произносит он, бренча кубиками льда в своем стакане. — Прямо два сапога пара.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я, плотнее закутываясь в свой кардиган.

— Я имею в виду, — Фрэнк выпячивает грудь, будто голубь, и осушает свой стакан, — что вы вечно ищете, где лучше. Скитальцы, романтики, вот вы кто.

Я не нахожу смысла в его словах. Остается только ощущение, что меня критикуют.

— Не знаю, о чем ты, — раздельно произношу я, — и не вижу ничего романтического в болезненном азарте. Потом, он же бросил всех и вся. И все потерял.

— Ты о своей маме?

— Да. — Глаза у меня опущены. — И обо всех нас.

Фрэнк сидит неподвижно и о чем-то думает. Он смущен и явно хочет оказаться подальше отсюда. Внезапно Фрэнк прокашливается, достает из кармана мятый конверт и протягивает мне:

— Возьми. Я должен был передать его давным-давно. Надеюсь, я не упаду в твоих глазах окончательно.

— Что это такое?

— Твой отец оставил для тебя. После того как мы запретили ему появляться на похоронах.

Последние слова он просто выдавливает из себя, будто что-то гадкое и неприятное.

Дыхание у меня перехватывает в буквальном смысле этого слова.

— Вы запретили ему приезжать? — сиплю я, как только вновь обретаю дар речи.

— Да. Так пожелала бы твоя мама. Чтобы ничто не выводило тебя из равновесия. Чтобы ты сама разобралась во всем. Безо всякого внешнего вмешательства.

— Не могу понять. Я-то думала, вы даже не знаете, где он.

— Он как-то связывался с нами. Незадолго до смерти твоей мамы. Видимо, хотел с ней повидаться.

— И вы ему не позволили?

— К тому времени она уже была слишком слаба. — Фрэнк глядит на свой пустой стакан. — Это свидание ее бы только расстроило.

— Это неправда. — Внезапно я все понимаю. — Она хотела его видеть. Я точно знаю.

Фрэнк прижимает к губам носовой платок и принимается отковыривать от стола прочно въевшийся клок мха. Наконец мох отодран.

— Да, — говорит Фрэнк, — все это время я часто думал об этом. Иногда мне казалось, что мы поступили неправильно.

Моя сигарета догорела почти до конца, от нее остался крохотный пылающий окурок, и я не понимаю, почему он не жжет мне пальцы.

— Почему ты только сейчас говоришь мне об этом? — Я отчаянно пытаюсь прочесть ответ у него на лице.

— Я ждал, пока у тебя в жизни все уложится, — быстро отвечает он. — Марджи и я считали, что лучше обождать.

Вот так: вся моя жизнь летит кувырком и все возвращается к истокам.

Уже два часа ночи, но, несмотря на полторы бутылки вина, выпитые по возвращении домой, я никак не могу заснуть. Джо лежит рядом со мной — и вздрагивает, и улыбается во сне, — а я разглядываю трещины на потолке и вслушиваюсь в тиканье будильника. Время от времени Джо переворачивается с боку на бок. Глаза у него при этом открываются.

— Тебе не спится?

— Нет. Спи сам.

— Ты все думаешь про отца?

— Да, — говорю я. — Про нашу последнюю встречу.

На зубах у меня тогда были металлические скобы для исправления прикуса. Есть хрустящий картофель мне было нельзя, а он, разумеется, принадлежал к числу моих любимых блюд. Было второе апреля — мой день рождения, мне исполнилось десять, — и начался этот день отвратительно. Фрэнк подарил мне набор для шитья вместо «Путеводителя по удивительным фактам в области астрономии», который я его просила купить, а близнецы потихоньку слопали весь крем с моего праздничного торта «Космический челнок». Ко всему прочему Фрэнк выпендрился и купил на всех нас (пять человек) билеты на представление иллюзионистов. Мои гадкие сводные братья все утро старались улучить момент и уколоть меня «волшебной палочкой». Я отбивалась.

Мы уже были в дверях, когда в холле зазвонил телефон. Прежде чем подойти к аппарату, мама тщательно застегнула все пуговицы на пальто — наверное, в глубине души надеялась, что телефон перестанет звонить, — и я уже знала: это папа. Это было ясно хотя бы по тому, как мама поправляла прическу и проверяла, ровная ли у нее челка. К тому же она тайком глянула в зеркало — не размазалась ли темно-фиолетовая помада?

Наверняка папа спросил, как можно повидаться со мной, ведь мама недовольно сказала, что наш день уже распланирован, и добавила, что это на него похоже: откладывать все на последнюю минуту, когда уже ничего нельзя переиграть. Тут ее голос смягчился, она запнулась, и внезапно вся кровь отлила у нее от лица. И мама передумала. Она отпустит меня повидаться с отцом.

Мама и Фрэнк обменялись репликами, и мы пятеро загрузились в машину и поехали к морю. Папу я заметила за сотню ярдов. Шести футов ростом, с угольно-черными волосами, в тоненькой кожаной куртке, в зубах самокрутка. Эту куртку он носил каждый день, даже зимой. Это чтобы походить на кинозвезду, думала я когда-то. Только теперь я понимаю, что ему просто нечего больше было надеть.

Фрэнк не стал глушить мотор. Я выкарабкиваюсь из машины и со всех ног мчусь к папе.

— Привет, Рыжик, — папа гладит меня по голове, — как зубки?

— Уже немного осталось, — усмехаюсь я, обнажая свои железки.

— А как чемпионат по шарикам? — Так себе… это долгая история.

— Ну ладно, — подмигивает мне папа. — После расскажешь.

И папа смотрит на маму. Она до конца опустила в машине стекло со своей стороны и глядит на папу так грустно, будто он любимая туфля, которая порвалась.

— Мы заберем ее в четыре часа, — произносит мама бесстрастно. — Не опаздывайте.

На какую-то секунду их взгляды встречаются, и, наверное, мама успела бы сказать еще что-нибудь, если бы Фрэнк не наклонился к ней и не поднял стекло. Машина срывается с места. Мы смотрим ей вслед, пока она не сворачивает за угол и ничего поделать уже нельзя.

— Ну что, Рыжик, — папа наклоняется и легонько пихает меня в подбородок, — чем для начала займемся?

— А какой у меня выбор? — спрашиваю я, наперед зная, что он скажет.

— Значит, так, — принимается загибать пальцы папа, — автодром, аквариум, мороженое, морепродукты или гигантское блюдо особых именинных устриц?

Я старательно изображаю, будто ничего из предложенного не представляет для меня особого интереса. Я знаю: у него нет денег на морепродукты или именинные устрицы, и, судя по тому, что сказал Фрэнк по пути сюда, вряд ли папа в состоянии оплатить даже автодром.

— Понимаешь, — я провожу языком по зубам, будто в моих скобах застряли крошки, — я уже до отвала наелась именинного торта и хрустящей картошки, а для мороженого сегодня как-то холодновато.

— Ладно. — Папа делает вид, будто в голову ему пришла замечательная мысль. — Давай тогда просто прошвырнемся по берегу моря и проветримся. Что скажешь?

И мы трогаемся в путь.

Весь следующий час мы шатаемся туда-сюда по берегу, голодные зеленые волны жадно глотают брошенные нами камешки, а мы сами жадно глотаем горячий чай в забегаловках, когда становится совсем уж холодно. Обычно на прогулках папа рассказывает мне про Луну и приливы или про интересные свойства элементарных частиц и физические величины, но в этот раз он на удивление молчалив и задумчив. В глубине души я надеюсь, что он расскажет мою любимую историю про арктическую крачку — как она каждый год пролетает по двадцать тысяч миль с полюса на полюс, но как я ни стараюсь подвигнуть папу на это — притом несколько раз, — он не очень-то реагирует. Мысли его явно заняты чем-то куда более важным.

— Ну и как тебе живется в доме у Фрэнка? — спрашивает он, когда мы пьем чай по второму разу.

— Замечательно, — отвечаю я, не желая, чтобы он знал, насколько ужасна жизнь у Фрэнка. — Такое впечатление, что я француженка.

— Француженка?

— Ага. По большей части я не понимаю, о чем они все говорят.

— Так ты хочешь сказать, что чувствуешь себя иностранкой? — улыбается папа, согревая руки о стаканчик с чаем.

— Точно. — Я болтаю ложечкой в своей пластмассовой чашке с горячим шоколадом, стараясь размешать гущу. — У близнецов башка забита марками или фокусами, а Фрэнк без ума от какого-то типа по имени Дух Святой. Я даже не знаю, кто это такой.

— И кто же это, как ты думаешь?

— Я не уверена… — говорю я и прокручиваю варианты у себя в голове. — Вряд ли это настоящий дух, ведь всем известно, что их не существует. Судя по всему, это какой-то его знакомый по работе.

Когда папа перестает смеяться, он отставляет стаканчик в сторону, скрещивает руки и очень серьезно смотрит на меня.

— Одри, ты должна осознать, что они все равно поженятся. Фрэнк собирается жениться на твоей маме.

— Да, — уныло отвечаю я, — знаю.

Некоторое время мы молчим.

— Послушай, — папа сдвигает капюшон у меня с головы и ерошит волосы, — я тебя должен спросить кое о чем. Как настроение у мамы? Она стала веселее, чем была?

— Не знаю. — Я не понимаю, куда он клонит.

— Бывает, что она плачет? Часто ли она грустит, как бывало, когда я не приходил домой?

— Нет, — честно отвечаю я. — Она никогда не плачет.

Я хочу прибавить, что мама почти никогда и не смеется и что, когда он позвонил, она целую вечность поправляла прическу, но замолкаю. Потом я часто думала, что случилось бы, если бы я сказала об этом.

Последние отведенные нам полчаса мы проводим в пустом кафе, поглощая из пакета песочное печенье и загадывая, чья дождевая капля упадет быстрее. Эту игру мы придумали давным-давно. Каждый выбирает свою каплю на козырьке над окном и ставит на нее. Папа только головой качает, когда я выигрываю четыре раза кряду. Я замечаю, что, когда он улыбается, кожа у него на щеках натягивается чересчур сильно. Как-то он исхудал. И поистаскался. Под глазами у него темные круги, и мне даже хочется спросить: может, ему нехорошо? Но на языке уже вертится другой вопрос: почему во время телефонного разговора у мамы вся кровь отлила от лица?

— Мама сказала тебе, что я собираюсь уехать на какое-то время? — спрашивает папа и вручает мне мой выигрыш — печеньку.

— Нет, — отвечаю я расстроенно. Ведь это печенье, наверное, весь его обед. — Она мне ничего не сказала.

— Ладно, — спокойно говорит он. — Кажется, для меня настало время начать все сызнова. Никакого смысла в моем дальнейшем пребывании в Брайтоне я не вижу. Что мне здесь торчать, когда твоя мама… снова выходит замуж.

— И куда ты поедешь? — Я всовываю свою ладошку в его большую ладонь и жду, когда он ободряюще пожмет мне руку.

— Думаю вернуться в Америку на некоторое время. — Папа глядит на причал. — Может быть, ты когда-нибудь навестишь меня.

— Хоть сейчас, — оживляюсь я.

— Вот, — папа сует руку в карман, — конечно, для настоящего подарка на день рождения этого мало. Но я вспомнил, что они тебе очень нравятся.

Папа раскрывает ладонь, и я вижу блестящую книжечку со спичками — из тех, что в ходу в казино. На обложке вытиснено серебряными буквами: «Тадж-Махал». Папа привозил мне такие книжечки всякий раз, когда наведывался в Лас-Вегас или Атлантик-Сити. Целая дюжина лежит у меня под кроватью в обувной коробке — мои сокровища, блестящие прямоугольнички с именем заведения на обложке — «Пески», или «Дюны», или «Казино сдвоенных подков». От них исходит запах пороха, и шарма, и незнакомого мира, который так далек от обыденной жизни. Папа привозил мне целые горы всякой кондитерской экзотики типа «Леденцов Херши», или «Булочек Орео», или «Корзиночек с арахисовым маслом Ризис» и упаковки розовейшей надувной жвачки в толстых сочных брикетах (а не в дурацких тоненьких пластинках, которые отдают нефтью и моментально теряют вкус, стоит им попасть в рот). Эти брикеты я резала на части и позволяла себе по маленькому кусочку в день, чтобы они подольше не кончались. Что касается оберток, то все они хранятся в герметичном пластиковом пакете, и я иногда достаю их и нюхаю, чтобы не забыть вкус той резинки.

Я долго-долго верчу книжечку в руках, прикидывая, как красиво она будет смотреться рядом с другими книжечками, затем пересиливаю себя и отдаю ее папе обратно.

— Держи, — стоически произношу я. — Отдашь ее мне в следующий раз.

Папа понимает. Кивнув, он прячет книжечку и похлопывает себя по карману, показывая мне, что уж там-то драгоценность будет в безопасности.

— Значит, так, Одри, — начинает папа. — Рассказывал ли я тебе про ежегодный перелет арктической крачки на расстояние в двадцать тысяч миль?

— Не помню. — Я улыбаюсь и делаю вид, что не понимаю, о чем речь.

— Так вот, — продолжает папа, — это очень необычная и интересная история. Незадолго до наступления зимы эта крошечная птичка, которая весит не больше пакетика с сахаром, каким-то образом замечает, что дни делаются все короче и короче…

Уже четыре часа утра, а я все не сплю. Голова трещит, ноги затекли (полночи я их поджимала под себя), и я сдаюсь — встаю, прокрадываюсь на кухню, выпиваю чашку холодного клюквенного морса и роюсь в сумке в поисках спичек с логотипом казино. Прихватив их в спальню, кладу рядом с будильником. В желтом свете, исходящем от светящихся римских цифр часов, я рассматриваю надпись, сделанную папиной рукой. Это та самая книжечка, которую я вернула ему тогда на берегу моря. Все это время я думала, что она по-прежнему у него и можно надеяться, что папа когда-нибудь вернется.

Оказывается, папа не принял книжечки и опять передал ее мне. Это все равно что сказать: «Я никогда не вернусь».

— Возьми еще варено-жареной свинины.

— Или рыбы с перцем и медом.

— Я даже свою вермишель не могу доесть.

— Хочешь еще вермишели? Возьми у меня.

— Еще осталось сакэ. Может, хочешь сакэ?

Воскресенье. Середина дня. Джо работает, а я со своими лучшими друзьями Лорной и Питом поглощаю китайскую пищу, доставленную на дом из ресторана. Пит работает у Джо — если только не переписывает в очередной раз свой эпический научно-фантастический киносценарий, — а с Лорной мы знакомы еще со школы. Все вокруг лезут из кожи вон, чтобы хоть немного развеселить меня.

— Со мной все нормально. Ей-богу. Я не так уж и расстроилась из-за всего этого.

Парочка смотрит друг на друга, а потом опять на меня.

— Не понимаю. — Пит проделывает дыру в паровом пирожке и щедро сдабривает его соевым соусом. — Кем надо быть, чтобы запретить человеку прийти на похороны собственной жены?

— Бывшей жены. — Лорна убеждена, что это совсем другое дело.

— Ну да, — соглашается Пит, — но тем не менее.

Лорна подливает мне сакэ, а я своими пластиковыми палочками скатываю из риса снежок.

— Странно, что он тебе ни разу не позвонил. Да хоть бы письмо написал. Ни слуху ни духу за все это время.

— Может, он умер.

— Пит.

— Извини. Я не хотел сказать ничего плохого.

Я ерзаю на стуле.

— Это не его вина. Если Фрэнк сказал ему, что так хотела мама, он мог просто подчиниться.

— Даже если ему запрещалось видеться с тобой?

— Не знаю, — говорю я спокойно. — Судя по всему, к тому времени он уже был в довольно-таки жалком положении. Может, он считал, что без него мне будет лучше.

— Все это и впрямь грустно, — говорит Лорна. — Интересно, где он сейчас? Чем занимается?

— Наверное, играет и проигрывает. — Я подливаю себе сакэ.

— Думаешь, он еще играет?

— Да, — отвечаю я. — Если он жив, то играет.

Пит и Лорна варят кофе и убирают грязную посуду, а я откидываюсь на спинку дивана и переключаю каналы кабельного телевидения. Программе «Собаки на службе» я уделяю некоторое внимание.

— Прости, — Лорна ставит на столик сладости и садится рядом со мной, — мы не хотели тебя расстроить.

— Все нормально, — возражаю я. — Вы хотели как лучше.

— И что ты собираешься делать? Постараешься его разыскать?

Я пожимаю плечами:

— Не знаю. Даже вообразить не могу, с чего начать.

— А что думает Джо?

— Он считает всю затею никчемной. Вряд ли мои розыски увенчаются успехом.

— Откуда пришла последняя весточка о твоем отце?

— Из Штатов вроде. Но это вилами по воде. Он может быть где угодно.

— Послушай, — Лорна обнимает меня за плечи и прижимает к себе, — давай предположим, что Джо прав. Если бы отец захотел тебя видеть, он бы объявился давным-давно. Похоже, он вовсе не самый лучший папочка на свете. И не самый замечательный муж. С твоей мамой он обошелся скверно.

— Наверное, ты права, — уныло говорю я. Лучше мне забыть обо всем этом.

Лорна подозрительно смотрит на меня, будто не сомневается, что я не забуду. Так оно и есть.

— Эй, — моя школьная подруга старается переменить тему, — как проведешь свой день рождения? Он ведь у тебя в следующем месяце.

— Понятия не имею. Как-то не хочется ничего такого.

— Давай придумаем что-нибудь особенное. Дадим бой твоему кризису среднего возраста.

— Чему-чему?

— Джо мне все рассказал. — Лорна пытается сдержать улыбку. — Он сказал, что ты зациклилась на Боно, и он хотел бы знать, чем это грозит.

— Ты серьезно? Повтори-ка его слова.

— Он сказал: «Лорна, ты знаешь, кто такой Боно?» Я ответила: личность эта мне известна, и что с того? А он сказал: «Как ты думаешь, он привлекателен как мужчина?» Я говорю: нет, он противный коротышка. Джо подумал и говорит: «Все верно. А вот Одри кажется, что Боно красивый».

Меня разбирает смех.

— Поверить не могу!

— Джо воспринял твои слова весьма серьезно. Он очень встревожен. — Насчет чего?

— Точно не скажу. Может, Джо кажется, что он тебе надоел, или что-нибудь в этом духе. Ты же знаешь, какие они, мужики. Им на каждом шагу нужно подтверждение.

— Правда? — Мне становится как-то неуютно.

— Точно, — кивает Лорна. — Это всем известно.

— Знаешь, чем меня больше всего бесит старость? — ни с того ни с сего говорит Лорна.

— Ну?

— Рекламой «Тина Леди».

— Что еще за «Тина Леди»?

— Гигиенические прокладки от недержания. Когда тебе будет за пятьдесят, ты их непременно станешь носить. Ведь ты будешь слегка писаться всякий раз, как засмеешься.

— Я буду писаться, стоит мне засмеяться?

— Ага. Эти сволочи крутят свою рекламу, когда в доме нет ни капли спиртного! Только я уложу Мэг и мне сделается грустно, как бац — по телику реклама прокладок для старух.

— Подожди, давай разберемся. Я буду писаться, как только засмеюсь?

— Только если ты рожала. — Лорна облизывает крем с пирожного.

— Да уж, — говорю я, — это придает остроты ощущениям. Такое чувство, будто вдруг бросила глотать противозачаточные.

— Дело все в том, — Лорна совершенно серьезна, — что пора бы начать выпускать так же и «Тина Джентльмен».

— «Тина Джентльмен»? — переспрашивает Пит, внося кофе. — Что еще за зверь?

— Гигиенические прокладки для мужиков. Подумай сам, Пит, когда твоя прострация подсядет и пойдут протечки, мне ведь будет спокойнее, если наряду с «Тина Леди» выпустят и «Тина Джентльмен».

— Простата, — Пит поправляет молнию на брюках. — Прострация — это вроде депресняка, только хуже.

— Тебе вроде получше.

— Да, — подтверждаю я. — Ребята меня немного расшевелили.

— Как у них дела?

— Как обычно. Пит весь день таскался за Лорной, как влюбленный щенок, а она только дразнила его.

Джо улыбается и протягивает мне бокал вина.

— Фрэнк звонил, — говорит он и обнимает меня за плечи.

— Да неужели? — Я выскальзываю из его объятий.

— Хотел узнать, как ты.

— Как деликатно с его стороны.

— Я сказал, что ты ему перезвонишь. Как-нибудь на недельке.

Я киваю и отпиваю вина. От одного упоминания имени Фрэнка у меня идут мурашки по коже, и я начинаю теребить шарики на бусах.

— Послушай. Если надумаешь искать отца, я всегда помогу тебе.

— Да, — говорю я. — Я могу на тебя положиться.

— Только задача-то не из легких. Ты даже не знаешь, в какой стране он живет.

— Не знаю, — бормочу я и еще сильнее вцепляюсь в бусы. — Наверное, ты прав. Лорна сказала мне в точности то же самое.

— Но ты уже все решила?

Я-то решила. С того момента, как увидела слова, написанные его почерком на крышке маленькой книжечки со спичками, я ни о чем другом не могу думать. Ведь все могло сложиться совсем по-другому, если бы Фрэнк позволил ему увидеться с мамой перед смертью. Если бы папа нашел в себе силы появиться на похоронах. Если бы я сказала ему, что где бы он ни находился, я все равно буду его любить…

Джо, похоже, в курсе моих мыслей.

— Ты ни при чем. — Он мягко высвобождает бусы из моих пальцев. — Ты была еще ребенком. Виноват только он.

Джо принимается готовить соус для макарон, а я просто торчу в кухне, потихоньку надираюсь и гляжу, как Джо стряпает. Он берет кастрюльку, давит туда чеснок, режет помидоры, вливает оливковое масло, не соблюдая никакой строгой последовательности, но, хотя я еще не проголодалась после китайских яств, я точно знаю: получится исключительно вкусно.

— Ах да, — Джо подливает в помидоры красного вина, — забыл тебе сказать. Тут мне на мобильник поступил странный звонок.

— От кого? — Меня снедает искушение попросить его отсчитать точное количество макарон и добавить в кастрюлю с соусом анчоусов.

— От одного мужика. Он сказал, что нашел мой номер в «Желтых страницах» и хотел узнать, устанавливаю ли я за окнами ящики для растений.

— Ящики для растений? Ты ведь вроде в разделе «ландшафтные дизайнеры»?

— Да, но ему нужен хороший специалист. Для решения особых задач.

— А ты что ответил?

— Что загляну к нему на неделе. Высказал свое сочувствие. Он живет в одном из этих уродских домов на задах вокзала Кинг-Кросс. А странность в том, что он не выходит из квартиры.

— Как, совсем не выходит?

— Совсем. У него агорафобия или что-то в этом духе.

— Ух ты. — Я жадно вдыхаю чесночный аромат. — Значит, ему нужен не просто ящик для цветов, а настоящий шедевр?

— Ну да. — Джо привлекает меня к себе и протягивает полную ложку соуса. — Похоже на то.

— Так кого он там убил?

— Одного из своих учеников.

— За что?

— Ну, это длинная история. Пифагор восхищался совершенными числами[13]. Он считал, что совершенные числа могут объяснить, почему все во Вселенной устроено так, а не иначе.

— Ну и что?

— А один из его учеников предложил нечто совсем другое. Он выдвинул теорию иррациональных чисел.

— А что такое «иррациональные»?

— Вот, скажем, на прошлой неделе ты с мамой отправился в супермаркет.

— Ну, отправился.

— А она забыла надеть туфли и не стала покупать целую коробку «Пепси Дэвида Бэкхема», хоть ты ее и просил.

— Ну.

— И тогда вы договорились, что она будет покупать тебе по баночке «Пепси» каждый день. Только это ведь обойдется ей гораздо дороже.

— Ну.

— Вот такие поступки и называются иррациональными. В них нет смысла. В них отсутствует логика.

— Круто. Обязательно скажу маме, что она иррациональная.

— Во всяком случае, — говорю я, возвращаясь к теме урока, — «пи» — иррациональное число, поскольку его десятичные разряды тянутся бесконечно безо всякой системы. Один профессор из Токийского университета просчитал «пи» до шестимиллиардного знака после запятой и не обнаружил никакой закономерности.

— Шесть миллиардов. Круто.

— Да уж.

— И это дурацкое «пи» так разозлило Пифагора, что он взял да и укокошил этого парня?

— Да.

— Здорово. А как он его убил?

— Он его утопил.

— Как паршивого щенка?

— Можно и так сказать.

— Он держал голову ученика под водой или запихал его в мешок с камнями?

— М-м-м. Точно не знаю. Какой способ тебе самому больше нравится?

— С камнями… нет, подожди. Держать голову под водой лучше.

— Наверное, так это и случилось.

— Круто. А ученик защищался?

— Защищался.

— А глаза у него вылезли из орбит?

— Вполне вероятно.

— Здорово. А как его звали?

— Гиппас. — Говенное имя.

— А ты бы какое имя предпочел?

— Не знаю. У нас в школе есть тип по имени Кейт, вот его бы я с удовольствием утопил.

— Чудненько. Значит, назовем ученика Кейт?

— Клево!

— Вот видишь, насколько важна была роль чисел для философов античной Греции. Из-за чисел они могли и убить. Ранние христиане даже сжигали первые библиотеки и уничтожали книги по математике. Боялись — вдруг числа предскажут что-то не то.

— Так они были не просто козлы в тогах, которые только и делали, что плели заговоры? До того доплелись, что теперь нам жизни нет. Сплошные домашние задания.

— Не-а, у них все гораздо веселее было. И убивали, и топили, и организовывали тайные секты, и устраивали войны, и резали друг друга.

— В общем, типа мафии?

— Получается, что-то вроде.

— Круто!

— Так что ты уж постарайся сделать домашнее задание по алгебре к моему следующему появлению. Я приду через неделю.

— Я подумаю об этом. Как насчет баночки «Пепси Дэвида Бэкхема»?

— А почему бы и нет?

3.30 дня. Четверг. Я пью колу и слушаю «металл» в компании Райана, одного из моих учеников, страдающих математическим кретинизмом. Райану я даю уроки уже около года. Хуже ученика у меня, наверное, еще не было. И что он мне дался, пусть бы прозябал себе в невежестве и идиотизме! Но совесть не позволяет мне покинуть поле сражения. Я добьюсь, чтобы он сдал на аттестат! Правда, пришлось заключить с ним сделку: он обещал получить хотя бы минимальный проходной балл, я обещала, что, как только он сдаст, я обучу его основам производства атомной бомбы. Учитывая трудности с приобретением оружейного урана, опасность небольшая.

— Одри?

— Да, Райан.

— А уран нельзя заменить на «Семтекс»[14]?

— Нет, нельзя.

— Это точно?

— Совершенно.

— Даже если очень-очень много взять?

— Нельзя, даже если очень-очень много взять. — Одри?

— Да, Райан.

— А до Афганистана далеко?

— А тебе зачем?

— Ну так просто.

В начале пятого я покидаю квартиру Райана и сажусь в машину. Мне предстоит пробиваться через пробки часа пик. Всю неделю я вкалывала как проклятая — приготовила полугодовые финансовые отчеты для трех разных предприятий и отзанималась с шестью новыми учениками из местной школы. С учениками как с ловлей блох. Стоит только пронестись слуху, что кто-то нанял своему чаду частного репетитора, как всем остальным родителям хочется того же. Впрочем, хорошо, что работы много. Работа отвлекает от навязчивых мыслей о папе.

Поездка к Фрэнку основательно выбила меня из колеи, но я потихонечку отхожу. Наверное, Джо прав и лучше оставить все как есть. Хотя бы на данный момент.

Поразмыслив, я решила запрятать подальше книжечку со спичками. Положив ее в коробку из-под обуви, обмотала коробку тройным слоем клейкой ленты и засунула в чулан под лестницей. Я стараюсь держаться: за все это время вытаскивала коробку только раз. Второй раз не считается: Джо застукал меня, пришлось притвориться, будто ищу антимоль.

Это все мелочи. А вообще я веду себя совершенно правильно. Я не очень-то кидаюсь на сайты о пропавших без вести и не выискиваю в «Желтых страницах» телефонные номера частных детективов. Мне почти не снятся сюрреалистические сны про Фрэнка, папу, гигантское колесо рулетки или про Джо в костюме из сверкающих покерных фишек, в котором он ужасно похож на Тома Селлека в сериале «Частный детектив Магнум». Я предельно разумно отношусь ко всему случившемуся. Спокойствие и невозмутимость — вот мой девиз. Дебаты закрыты — вот какой парламентский термин лучше всего подходит к моему теперешнему состоянию. Если только этот термин не пустая формальность.

Правда, на левом локте вылезла экзема — и ничего с ней поделать нельзя. Да еще Джо заметил, что за обедом я раскладываю горошины у себя по тарелке по принципу простых чисел.

— Ау. Это я. Ты где?

— Только что закончила урок.

— Что за рев? Говори громче, тебя плохо слышно.

— Это стереосистема в машине.

— Что это ты такое слушаешь?

— М-м-м. Это «Слипнот». Мне его Райан одолжил.

— Понятно. Слушай, окажи мне услугу. Много времени не займет. Ты где-нибудь у Кинг-Кросс?

— Неподалеку. А что?

— Сделай одолжение, загляни к тому типу, который говорил про ящик для цветов. Подмени меня.

— Я? С чего это?

— Мне не вырваться из садоводческого центра, а он уже четыре раза сегодня звонил, хотел убедиться, что я точно подъеду.

— Ну, не знаю…

— Слушай, тебе только надо зайти к нему, и выяснить, чего он хочет. Я тут застрял еще как минимум на пару часов.

— А Пит не может съездить?

— Его нет. Он заказ выполняет.

— Джо, ну о чем я с ним буду говорить? Вдруг он захочет обсудить все конкретно?

— Просто спроси, какие цветы его интересуют. На данный момент ничего больше и не требуется.

— А по телефону ты его спросить не можешь?

— Нет. У него всякие идеи. Ему хочется измерить окно, рассчитать освещенность, и только тогда ситуация прояснится.

— Не знаю, Джо. Все так сложно…

— Ну пожалуйста, выручай. Нехорошо, если опять придется его отфутболить.

— Ладно. — Я вынимаю диск «Слипнота» из проигрывателя и достаю блокнот. — Диктуй адрес.

Заоконный Цветовод живет в бетонной башне шестидесятых годов. Цвет дома представляет собой нечто среднее между оконной замазкой и дождевой тучей. Дом зажат между каким-то промышленным предприятием и заброшенными железнодорожными путями. Заросшие сорняками рельсы завалены хламом вроде магазинных тележек и велосипедных колес.

Не могу себе представить, чтобы нормальный человек рискнул поселиться здесь по собственной воле. Если по какой-то случайности вы свернете у вокзала не туда и окажетесь здесь, то немедленно дадите задний ход. Сюда не заглядывают любители достопримечательностей. Никто не ходит за покупками в местный продмаг, и никто не сидит за чаем в местной рыгаловке. И уж кто точно сюда носа не кажет, так это ландшафтные дизайнеры. Если они в здравом уме, конечно. Здесь никто не бывает, кроме людей, которым больше негде жить. Ну, еще бывал здесь когда-то и автор проекта. Видимо, у него имелись свои счеты с Господом Богом.

Всего башен три. Таблички с их названиями проржавели и слились с граффити, трещинами и щербинами, которыми испещрены стены. Как называется тот или иной дом, сказать невозможно. Я поднимаю до отказа стекла в дверях машины, закрываю двери на тройной запор и озираюсь — ищу, кому бы задать вопрос. Аборигены представлены женщиной с лицом цвета переспелого мандарина, бредущей в заброшенную парикмахерскую, и подростком, торгующим контрафактными сигаретами у поломанных качелей. Имеется также бар «распивочно и на вынос», окна которого забраны железными решетками. Я выбираю бар.

Бармен не в курсе.

— Значит, вы не знаете, который из этих домов называется «Виднес»?

— Нет.

— А если подумать?

— Нет.

— А кого вы ищете? Кто вам нужен? — сует нос в мои дела женщина средних лет, покупающая кисет табаку и трехлитровую бутылку сидра.

— Мне нужен дом, который именуется «Виднес-Тауэр», — говорю я.

— Кто вам нужен? — повторяет женщина.

— Мистер Блум. Вы его знаете?

— Кто?

— Блум. Луи Блум.

— Она имеет в виду Жирнягу, — слышится голос у меня за спиной.

Это мальчишка — продавец сигарет.

— Мистер Блум? — поворачиваюсь я к нему. — Вы знаете, в каком корпусе он живет?

Мальчишка указывает на то, что посередине.

— А зачем он вам понадобился? — заговорщицким тоном осведомляется любительница сидра. — Он что, угробил кого?

— Нет, насколько мне известно. У меня с ним деловая встреча.

— Социальная служба, да?

Не вдаваясь в подробности, я ограничиваюсь словами:

— Что-то в этом роде.

— Он не выходит, — сообщает любительница сидра. — Торчит безвылазно в своей конуре уже много лет.

— Да, — говорю я. — Агорафобия, как я слышала.

— Ой. — Женщина разочарована. — А я думала, он американец.

— А какой он толстый, ты в курсе? — спрашивает продавец сигарет, извлекая пачку «Рицлы» из своих запасов.

— Да откуда? — Любительница сидра почесывается. — С тех пор как он въехал, мы его почти и не видали.

В этот момент бармен, который не подавал голоса с тех пор, как я у него спросила дорогу, бросает на нас взгляд поверх своей «Дейли спорт».

— Жирный и вонючий, — произносит он торжественно. — Потому и вонючий, что жирный.

Лифт смердит: стойкий запах сивухи и застарелой мочи с основательной ноткой прокисшего молока. Я задерживаю дыхание, зажимаю нос и стараюсь дышать ртом. Металлические канаты и блоки, на которых подвешен лифт в своей узкой бетонной шахте, издают отвратительный скрежет. Юный торговец куревом сопровождает меня в поездке. Ему прямо-таки не терпится показать мне, где живет «психованный вонючий жирняга». Похоже, мальчишка шпионит за ним, когда нечего больше делать — а это, судя по всему, случается частенько.

На пятнадцатом этаже лифт бросает в дрожь, он подпрыгивает и останавливается. Процесс открывания дверей занимает вечность: они разъезжаются наполовину, опять закрываются, разъезжаются, закрываются — словно старикашка, пытающийся привстать со стула. Для юного торговца куревом это дело привычное — когда двери собираются сойтись по третьему разу, он просовывает в щель ногу и упирается в створки.

— Сюда, — он кивает влево, — Жирняга живет в самом конце.

Мы останавливаемся перед самой грязной дверью. Краска с нее местами облезла до голого дерева, а узкое окошко покрыто жирной пылью. Я ловлю себя на том, что недоуменно пялюсь в армированное стекло, вместо того чтобы искать звонок.

Моя нерешительность не ускользает от внимания мальчишки.

— Что-нибудь не так? Передумала, да? — спрашивает он.

В этот момент разумнее всего было бы просто развернуться и уйти. Я уже собираюсь попросить пацана задержать лифт, когда замечаю, что у этой квартиры имеется домофон. И я жму на кнопку — просто любопытно, какой у него голос. Проходит не меньше минуты — и мне отвечают.

— Кто там? Кто это?

У него громкий голос. Глубокий, хриплый и чуть одышливый, с легким американским акцентом. Южные штаты?

— Здравствуйте, меня зовут Одри. Я по поводу ящиков для растений.

— Вы что, сменили пол? — бурчит он, явно разочарованный.

— Извините. Он в данный момент занят. Я его… э-э… ассистентка.

— А вы понимаете чего-нибудь в ящиках для растений?

— Конечно. Надеюсь, мы с вами решим все вопросы.

Голос в домофоне тяжко вздыхает, словно сегодня и так все идет наперекосяк, а мое появление лишь очередное маленькое звено в цепи из тысячи и одной неприятности. Домофон пищит, и дверь открывается.

— Располагайтесь, — говорит голос. — Я обратно в туалет. У меня такой запор, вы и представить себе не можете.

Я стою в нерешительности, и голос подгоняет меня:

— Ну же, девушка, живее, холодно ведь. Когда войдете, не забудьте закрыть за собой дверь.

Больше всего я боялась, что в квартире будет плохо пахнуть. Ничего подобного. Такой чистой, вылизанной квартиры я еще не видела. Дешевая ламинированная мебель отполирована до блеска, журналы, книги, тарелки, безвкусные фарфоровые фигурки — все расставлено в идеальном порядке.

В квартире жарко, воздух несколько застоявшийся и затхлый, но все перекрывает смешанный запах комнатных растений, полироли для мебели и средства для мытья полов. Растения повсюду: парочка суккулентов-каучуконосов на книжной полке, «денежное деревце» на поцарапанном кофейном столике посередине комнаты; покрытое плодами апельсиновое дерево осеняет проход в крохотную кухню, а на серванте гордо возвышается фарфоровая ваза с тюльпанами и желтыми розами в белом облачке гипсофилы.

На ковре не меньше дюжины проплешин, сквозь которые рельефно проступают половые доски, но ковер явно только что пылесосили и чистили. В квартире темновато — прочие дома загораживают свет, к тому же окно всего одно. Я подхожу к окну и пытаюсь что-нибудь рассмотреть сквозь слой многолетней грязи. Вдоль стены тянется узенький балкон. Если совсем перегнуться вниз, балансируя на носках, — виден подъезд соседнего дома, а далеко внизу — тощие ветки бука, воздетые вверх. На горизонте открывается кусок Лондона в форме треугольника — этакая тупая стрела. В отдалении можно разглядеть заходящие на посадку самолеты. В общем, видно немного, но внешний мир себя как-то обозначает.

— Любуетесь пейзажем, да?

Я так увлеклась, что и не заметила появления Заоконного Цветовода. Он огромен. Наверное, такие гиганты виделись Гансу Христиану Андерсену в кошмарных снах, стоило великому сказочнику на ночь глядя злоупотребить сыром. В нем футов семь росту, у него глаза с мячики для гольфа и заплывшее жиром лицо шириной в фут. Весит он никак не меньше четырехсот фунтов.

Гигант делает несколько тяжких шагов в моем направлении, ухмыляется и с усилием сворачивает в кухню. Я иду вслед за разноцветной гавайкой размером со скатерть. Коричневые тренировочные штаны подпоясаны длиннющей резинкой, древние кроссовки будто вросли в отечные лодыжки. Бейсболка с надписью «Нью-Йорк Никс» венчает голову, а в блюдообразной руке зажат нож для масла. Я изо всех сил стараюсь не таращить на него глаза, но рот у меня сам собой открывается. Широко открывается.

— Не против, если я покушаю, прежде чем начать разговор? — спрашивает он весело.

— Нет. — Надеюсь, этот великан не из людоедов. — Валяйте.

— Хотите сэндвич? — Он вытаскивает из холодильника пакет с нарезанным мясом и горкой наваливает мясо на кусок хлеба. — Не стесняйтесь.

— Да нет, спасибо. Я уже пообедала.

— Может, мне есть побольше грубой и острой пищи, как считаете?

— Простите?

— Грубая пища помогает от запора. Надо будет заказать еще бутылочку «Кишкочистки». Самый острый чили-соус на земном шаре. Гарантированно прочищает кишки, сколько бы крутых яиц вы ни съели на завтрак. Рекомендован четырьмя из пяти проктологов. Как вы думаете?

Меня начинает подташнивать.

— Ну, не знаю. А вы не пробовали хлопья из отрубей или что-нибудь в этом роде?

— Дрянь. Крепят еще больше. Наверное, надо попробовать маринованных овощей. Как по-вашему, маринованные огурчики — это достаточно грубая пища?

Ответа великан не ждет — просто вынимает белый бумажный пакет из холодильника, достает из него два огурца и с блаженным выражением на лице вдыхает их аромат.

— Лучшие огурцы на свете. — Он поворачивается ко мне и чмокает губами. — Один мой приятель доставляет мне их прямо из своего магазина деликатесов в Голдерс-Грин. Хотите попробовать?

— Огурцы? — переспрашиваю я, стараясь не облизываться.

— Ну да. Выдержаны в рассоле с чесночком, сахаром и капелькой укропного уксуса. Попробуйте. Один огурчик вас не убьет.

— Ладно, — соглашаюсь я. — Малюсенький кусочек, пожалуйста.

Когда я сметаю вторую половину огурца, это явно производит впечатление на Цветовода. Он высказывается в том смысле, что ему нравятся девушки, понимающие толк в маринованных огурцах, и, напротив, он не стал бы связываться с дамочкой, слишком разборчивой в еде.

— Большой Луи, — произносит он, вытирает рот салфеткой и протягивает мне руку-окорок. — Рад знакомству.

— Одри, — говорю я, глядя на него снизу вверх. — Одри Унгар. Очень приятно.

Некоторое время Луи недоуменно смотрит на меня, будто хочет что-то сказать, но почему-то воздерживается.

— Что-то не так? — интересуюсь я и незаметно оглядываю себя — не закапала ли футболку маринадом.

Он потирает челюсть.

— Да нет. Просто Унгар — очень необычная фамилия, вот и все.

— Правда? — Я в раздумье, удобно ли будет попросить еще огурец.

— Конечно, — глубокомысленно изрекает Луи. — Особенная фамилия. В ней есть изюминка. Знак породы. Некоторый шик, знаете ли.

Мне не терпится перейти к обсуждению ящика для растений, но у Большого Луи явно другие планы. Он приканчивает сэндвич, перемещает свою гигантскую тушу на краешек дивана, с сопением поднимается на ноги, собирает с кофейного столика грязную посуду и салфетки и с величайшей осторожностью уносит на кухню. Начинается процесс мытья посуды. Большой Луи тщательно намыливает тарелки и добрых полторы минуты трет их губкой. Тарелки вытираются, высушиваются, начищаются и складываются стопкой, после чего Большой Луи приходит к выводу, что тарелки недостаточно чистые, и весь процесс начинается сызнова.

Лужица пахнущего чесноком уксуса, оставшаяся на столе в том месте, где Большой Луи вскрыл пакет с огурцами, ликвидируется при помощи тряпки, смоченной моющим средством. При этом Большой Луи сначала напевает «Мой путь» Фрэнка Синатры, а потом переходит на «Рапсодию в стиле блюз» Гершвина. По мере наведения чистоты мелодия звучит все громче, своего крещендо она достигает, когда Луи переходит к самому главному: мытью рук.

— У меня обсессивно-компульсивный синдром[15], — сообщает он и скребет пальцы щеточкой для ногтей. — Все должно быть идеально чисто.

— Верно. — Я ерзаю на своем месте. — Чистота — залог здоровья.

— Я болезненно брезглив. Еще одна моя мания. Ваш босс вас предупреждал? Он сказал вам, что я не выхожу за пределы квартиры?

— Он мне говорил. Хотя он мне не очень-то босс. Он мой друг.

— И он вам по душе?

— Прошу прощения?

— Ваш друг. Он вам по душе?

— Д-да, конечно. Очень даже.

— Это хорошо, — Большой Луи энергично кивает, — хорошо, что он вам нравится. Я был женат один раз. Это была моя самая большая ошибка. Мы прожили вместе почти восемь лет, и не было дня, чтобы она меня не бесила.

— Вот оно что. Чем же она вам так не угодила?

— Чем она мне не угодила? — Большой Луи гримасничает, обращая выпученные глаза к небесам. — Когда мы повстречались, она была вылитая Энджи Дикинсон[16]. Года через два после свадьбы она была толще, чем я сейчас.

Я пытаюсь изобразить сочувствие.

— Она так и напихивалась сладостями, — продолжает он. — Утром, днем и вечером. Даже когда мы с ней были в постели, она жрала сладости. Поверите ли, я запускаю руку ей под неглиже, чтоб потискать (извиняюсь за мой французский), а у нее полон рот каких-нибудь шоколадных кексов. Истинно говорю тебе, Одри Унгар, не выходи замуж. Как только ты купил кольцо, тебя хватают за яйца.

— Э-э, а что, если не покупать кольцо?

— В этом случае, — Луи размахивает передо мной отдраенным ножом, — пусть он подарит тебе приличного размера камушек. Его ты всегда сможешь продать, когда увидишь, как он треплется с девчонкой вполовину моложе тебя.

— Ясно. Может, теперь займемся вашим ящиком для растений?

— Конечно. Сейчас покажу, куда я хочу его установить.

— Какие мне нужны цветы?

— Ну да. Мне казалось, начать лучше всего именно с этого.

— Я-то думал, вы хоть что-то знаете насчет растений. А вы ведь в них ни хрена не разбираетесь.

— Вынуждена извиниться. Пожалуй, вы правы.

— Замечательно. Просто замечательно. Вы знаете, чего мне стоило притащить сюда хоть кого-то? Знаете, сколько я угрохал на это времени? Целых шесть месяцев. Половина садовников сразу посылала меня подальше, другая половина сбежала, увидев дом. Они даже брезговали зайти в лифт.

— Верю, я сама чуть было не сбежала.

— Те же, что добирались до моей квартиры, — продолжает Большой Луи, расхаживая по комнате, — едва завидев меня, бросались наутек, будто им в задницу впихнули кабачок с пылу с жару. Что такое стряслось с англичанами? Они что, никогда не видели людей с избыточным весом?

— Ну, все-таки вы такой… большой.

— Конечно, я большой. Ну и что? Я сижу взаперти в этой мерзкой квартире уже целых два года. И чем мне заняться? Только жрать, срать и спать. Извиняюсь за мой французский. У вас тут даже телевидение поганое, одни разговоры, что оно хорошее. Что происходит с англичанами? Даже ваши мыльные оперы нагоняют тоску.

На лице у Большого Луи печаль. Он тяжко опускается в кресло, и его контуры растекаются по лиловой обивке.

— Мне не так много надо, — сердится он. — Всего лишь дурацкий ящик для растений. Дурацкий ящик, который поможет мне пережить трудный период, пока я не заполучу свой сад.

— Сад?

— Конечно. — Луи слегка веселеет. — В один прекрасный день я стану владельцем самого замечательного, самого обширного, самого зеленого сада во всем штате Нью-Джерси.

— Мне казалось, вы никуда не выходите.

Он смотрит на меня как на бестолочь.

— Это все потому, что у меня нет сада, дура набитая. Если бы у меня был сад, я бы все время проводил на свежем воздухе.

— Мистер Блум?

— Да?

— Хотите чаю?

— Хочу. Почему бы и нет? Только с лимоном, пожалуйста. С холестерином надо бороться.

За чаем с лимоном и печеньем с корицей Большой Луи рассказывает мне про свою жизнь. Детство он провел в Сан-Антонио, штат Техас, а когда ему было двенадцать, его семья переехала с востока в Джерси. У его родителей был дощатый домик на берегу моря, и, хотя Луи скучал по походам по пустыне, он быстро полюбил океан.

В юности он выиграл грант на обучение в престижном Ратгерс-колледже. По его словам, это были самые счастливые дни в его жизни. О том, чем он занимался по окончании колледжа, он выразился неопределенно, сказав только, что много ездил. Со своей будущей женой он повстречался в холле гостиницы в Атлантик-Сити — она работала ночным портье. У нее были большие груди и очаровательный английский акцент — и она его сразу покорила. К тому времени, когда он выторговал себе двадцатипроцентную скидку в оплате за номер и договорился, чтобы его каждое утро будили по телефону, он уже видел ее своей женой.

Они взяли напрокат костюмы «под Элвиса» и поженились в Грейслендской Свадебной часовне[17] в Лас-Вегасе. Какое-то время молодожены были вполне счастливы. Жена оставила работу ночного портье, всюду ездила вместе с ним и была хорошим подспорьем в его успешной карьере.

Все это продолжалось недолго. Жена сделалась толстая и противная и надоела, а коммерческая деятельность Большого Луи затрещала по швам. Года два назад его бизнес пошел прахом в одну ночь. Большой Луи потерял все, что у него было, — дом, «кадиллак» 1959 года выпуска и любимую длинношерстную таксу — Маленького Луи.

— Как это вас угораздило лишиться собаки?

— Проклятый барбос не жрал дешевого собачьего корма. Ему подавай самый высший сорт. Сущее наказание, а не псина. Чистое разорение. Его бы в собачник, да усыпить.

— Вы его усыпили?

— Нет. Пока я вытряхивал камешек из ботинка, он увязался за французским пуделем. Только его и видели.

— Ясно. Печальная история.

— Да уж.

Вскоре после пропажи Маленького Луи Большому Луи пришлось пройти через душераздирающее прощание с женой. Она до смерти подавилась кексом на следующий день после того, как они переехали в передвижной дом, и хотя Большой Луи сделал все, чтобы спасти жену, ей уже, к величайшему сожалению, невозможно было помочь.

— Это было ужасно, — говорит он, и подбородок его подрагивает. — Я пытался применить прием Хаймлиха[18], но не смог ее обхватить. Я попытался ударить ее кулаком в живот, но мне было не пробить толстый слой жира. Истинно говорю тебе, Одри, у меня сердце кровью обливалось. Сердце обливалось кровью. Особенно когда губы у нее посинели и язык вывалился изо рта. И еще этот хрип. Господи, мне он и сейчас слышится. Даже и не хрип, а какое-то скрежетание… или скрип… или сипение. Одно хорошо, — Луи потирает руки, — она умерла счастливой, Господи, упокой ее душу, эти кексики она любила больше жизни.

В общем, Большой Луи оказался без гроша. Он вынужден был заложить дедушкины золотые часы, чтобы оплатить похороны, и все равно погребение обошлось значительно дороже, чем обычно. Гроб-то был нестандартных размеров. Пару недель спустя, когда он уже совсем было решил купить пистолет и покончить все счеты, произошло маленькое чудо во спасение. Оказалось, он упомянут в завещании жены. Ему достались акции «Нестле» на сумму в пятьсот долларов и документы на квартиру с одной ванной комнатой в Лондоне. Квартира когда-то принадлежала ее покойной матери.

Несколько дней Большому Луи казалось, что судьба смилостивилась над ним. Он перестал оплакивать собаку, оставил мысли насчет приобретения пистолета и совсем уже собрался слетать в Лондон и продать квартиру на месте. Он заплатил неотложные долги, приобрел себе новехонькие мокасины и даже начал подумывать о том, как бы вновь раскрутить свое коммерческое предприятие. И тут выяснилось, сколько может стоить лондонская квартира. На кожаные мокасины, пожалуй, хватило бы. Но больше ни на что.

Удар был силен. Но Большой Луи выдержал. Избыточный вес и обсессивно-компульсивный синдром не помешали Луи прийти к мысли, что, может быть, стоит перебраться в другую страну и попробовать начать все с нуля. Он упаковал чемоданы, купил билет на самолет и отправился прямиком в Англию.

В свое далекое путешествие Большой Луи двинулся холодным зимним утром. В самолете он перво-наперво съел три аэрообеда и выпил пять крошечных бутылочек бурбона. Все время полета над ледяной Атлантикой он продремал. Когда самолет пронесся над изрезанным побережьем Ирландии и начал снижаться, Большой Луи повернулся и уставился в заиндевевший иллюминатор. Его взору предстало что-то вроде лоскутного одеяла из заснеженных полей и потертых городов, и в голову невольно закралась мысль, что отправиться сюда было глупостью, но делать теперь нечего. Большой Луи затянул особо длинный привязной ремень, вытер руки антибактериальной гигиенической салфеткой и, когда самолет коснулся колесами посадочной полосы, вознес краткую молитву Господу. В аэропорту Хитроу он купил себе в знак утешения самый большой «Сникерс», втиснулся в переполненный вагон метро и потащился к Кингс-Кросс, где надо — под землей, а где надо — по земле.

Поездка отняла у него последние силы. К моменту прибытия в «Виднес-Тауэр» он до того замерз, измучился и преисполнился самых черных мыслей, что хватило одного взгляда на заброшенные пути, дома-башни и бетонные стены, чтобы внутри у него что-то надломилось.

Именно в этот момент он поклялся, что не выйдет из своей квартиры. Не выйдет до тех пор, пока ему не представится возможность кардинально улучшить свою жизнь. Он будет жить в этой нелепой коробке с тонюсенькими стенами, среди паршивой пластиковой мебели, пока у него не появятся деньги, чтобы осуществить мечту — приобрести домик с крылечком, просторной лужайкой и идеально ухоженными клумбами. Он будет стирать пыль с фарфоровых фигурок своей покойной тещи — бультерьеров и котят в ковбойских и индейских нарядах — и будет поддерживать в квартире идеальную чистоту и гигиену. И в один прекрасный день он выкупит себе освобождение.

Оно вот-вот придет. Луи не сообщил мне, как именно он намерен воплотить свою мечту в жизнь, но заверил, что у него имеется безупречный план.

— Не могу вам раскрыть секрет.

— Почему?

— Мы только что познакомились.

— Но мне хочется знать. Мне интересно.

— Может, я скажу вам в следующий раз.

— В следующий раз?

— Конечно. Вы ведь все-таки собираетесь поставить мне ящик для растений?

— Я?

— Кто же еще?

— Я хотела в следующий раз прислать к вам своего приятеля. Про растения он знает все.

— Нет.

— Нет?

— Нет. Мне надо познакомиться с вами поближе. Я хочу, чтобы клумбой занялись вы.

— Но мне показалось, вы обозвали меня набитой дурой.

— Ладно, ладно, не обижайтесь. Вы мне вроде как понравились. Наверное, это все ваши рыжие волосы. Они вам очень идут.

— Спасибо. Очень мило с вашей стороны.

— Ну-ну не зазнавайтесь. Вы же не кинозвезда. Не Рита Хейворт, в конце концов.

— Вы совершенно правы. Я не кинозвезда.

Аудиенция подходит к концу. Большой Луи объявляет, что ему еще надо кое-что сделать, — наверное, что-то связанное с антисептикой и надраиванием полов. Я беру куртку и собираюсь уходить.

— У вас есть электронная почта?

— Да.

— Воспользуемся ее услугами. Я отправлю вам список растений, которые я хочу, а вы привезете мне их в следующий раз.

— Так у вас есть компьютер?

— Конечно. Думаете, если я толстый, значит, дурак?

— Да нет, естественно, нет… Просто… Ведь компьютеры так дорого стоят…

— Вот оно что. Не волнуйтесь, у меня есть средства.

— Отлично. Пришлите мне список, и в следующий раз я привезу — как его? — сапропель, торф и все такое.

— Мне еще нужны качественные луковицы. И никакого дешевого дерьма, которое продают по Интернету.

— Дерьма не будет. Обещаю. Я попрошу Джо раздобыть все самое лучшее.

— Кто-то готовит тушеное мясо, — говорит Луи, когда я приоткрываю входную дверь.

— Не поняла?

— Внизу. Чувствуете запах? Кто-то тушит грудинку.

Я принюхиваюсь. Ничего. Я еще чуть-чуть приоткрываю дверь, только чтобы можно было проскользнуть в образовавшуюся щель. Большой Луи просит, чтобы я не открывала дверь настежь, а то у него ладони покроются потом. Я стараюсь изо всех сил.

— Так, значит, на следующей неделе?

— Да. На следующей.

— Точно?

— Точнее не бывает.

— Вы ведь не собираетесь залечь на дно и не давать знать о себе?

— Нет. Обещаю. Я позвоню.

— Ну хорошо.

— О'кей.

Я прохожу пятьдесят ярдов до лифта, трясусь в жестяной погремушке и только внизу замечаю, что к горечи застоявшейся мочи примешивается что-то сладкое. Это аромат тушеного мяса. Большой Луи прав. Кто-то в здании готовит грудинку.

— Ты это нарочно подстроил.

— Ничего подобного.

— Нет, нарочно. Ты специально отправил меня в самую гадкую, запущенную и ветхую трущобу в Лондоне, чтобы я прониклась отвращением к городу и переехала с тобой в деревню.

— Вот уж неправда. Не смеши людей. Если бы я знал, что все так плохо, я бы тебя туда в жизни не послал.

— У тебя был адрес.

— Да, но туда ездил Пит и все осмотрел. Он сказал, что все нормально. Ведь правда, Пит?

— Не вмешивай меня во все это.

— Ты говорил, что дом рядом с вокзалом.

— Он рядом.

— Да, только с тыльной стороны. Этакий мешок. Зона боевых действий. Там полно пергидрольных алкоголичек средних лет и уличных банд свирепого вида. С ножами.

— С ножами?

— Ну, с ворованными сигаретами.

— Извини. Обещаю: больше никогда не буду сваливать на тебя свои дела.

— Слишком поздно.

— А что такое?

— На следующей неделе я опять отправляюсь туда.

— Это еще зачем?

— Великан хочет, чтобы именно я завершила фронт работ.

Вечер. Мы с Джо и Питом пьем пиво, и никто не воспринимает мой рассказ про великана всерьез.

— Я просто уверен, что не может он весить под триста кило. Это физически невозможно.

— Но это так. Самое меньшее — триста.

— Сколько весил самый толстый человек всех времен и народов? Как там его звали?

— Роберт Уодлоу.

— Нет, — говорю я, — этот был самый высокий. Самый толстый был Роберт Эрл Хьюз.

— Откуда ты знаешь?

— В детстве я любила читать Книгу рекордов Гиннесса.

— Она и сейчас ее читает. — Джо хрустит орешком.

— Да. Я и сейчас в нее заглядываю. Иногда. Надо идти в ногу со временем. Сведения-то устаревают.

— А как он умудряется выживать? — У Пита скептический тон.

— Кто?

— Твой великан. Откуда он берет продовольствие и все прочее?

— Ему все доставляют на дом, я полагаю.

— А откуда у него деньги?

— Не знаю. Ему хватает, чтобы прилично питаться, у него есть компьютер, а всяких чистящих жидкостей столько, что можно заполнить полки приличного супермаркета. Но откуда он берет деньги, я не знаю. Он мне не сообщил.

— Наверное, он террорист.

— Не думаю, Пит.

— Может, он преступник, объявленный в международный розыск? По виду ведь не скажешь. Может, он подпольный торговец оружием?

— Не торговец он оружием.

— Откуда тебе знать?

— Он такой… обаятельный.

— Он помешан на маринованных огурцах, — ухмыляется Джо. — Вот на этом основании она и оценивает людей. Если любит все маринованное, значит, человек порядочный.

— Говорю вам, огурцы были замечательные. Не забыть спросить, где он их берет. В следующий раз, когда к нему поеду.

— Постой-ка. Ты серьезно собираешься наведаться туда еще раз?

— Почему бы и нет?

— Это небезопасно.

— В деревне безопаснее, правда? — Я подозрительно гляжу на Джо.

— Да уж конечно. Даже ты это признала.

Вот оно. Нужный момент настал.

— Джо?

— Да?

— Ты когда-нибудь видел «Плетеного Человека»[19]?

— Кажется, нет.

— Ясно. Во сколько закрывается видеомагазин?

— О господи!

— Вот именно.

— Какая гадость!

— Ага, не очень-то приятно на это смотреть, правда? Как здорово, когда свора по пояс голых язычников привязывает тебя к плетню и сжигает живьем на какой-то открытой всем ветрам возвышенности! Вот что может с нами случиться, если мы переберемся в деревню.

— Ты так думаешь?

— Если такое произошло с самим Эдвардом Вудвордом про прозвищу Волына, то, уж конечно, может случиться и с нами.

— Но это приключилось в шотландской глуши. На Гебридских островах.

— Вот так все и начинается. Сначала ты говоришь, что мы переедем не далее чем в Хэмел-Хэмпстед, а потом вдруг оказывается, что на нас одежда из рыбьей кожи, мы живем на берегу какого-нибудь Лох-Несса и за нами по лиловому вереску гоняется шайка полуголых сатанистов.

— Мужчин или женщин?

— Какая тебе разница.

— Вообще-то разница большая.

— Тогда мужчин.

— Уверена?

— Абсолютно.

— Не женщин?

— Нет.

— А по-моему, все будет замечательно.

— То есть как? — возмущаюсь я, не веря своим ушам.

— Ну, во-первых, мы сможем развести настоящий сад. Потом, мы будем в состоянии обеспечить себе приличный отпуск. Эту квартиру можно продать, положить денежки в банк и купить дом, где будет на спальню больше.

— И зачем нам еще одна спальня?

Джо делает умное лицо.

— Серьезно. Неужели с нами будет жить кто-то еще? Ведь чтобы приютить Пита, когда очередная подруга дает ему от ворот поворот, у нас имеется диван.

— Знаешь… может быть… однажды нам захочется иметь детей. И тогда лишняя спальня нам не помешает.

— Хм-м… Джо?

— Да?

— Ты когда-нибудь слышал о товаре, который называется «Тина Леди»?

Надувшийся Джо отмокает в ванне, прихватив для компании пиво и журнал про морозостойкие однолетники, а я звоню своему постоянному консультанту Лорне.

— Ты ему сказала, что не хочешь иметь детей?

— Нет. Не совсем. Я просто сказала, что еще не готова.

— Ну так объяви о готовности. По-моему, это хорошая мысль.

— Ты так считаешь?

— А почему нет? Мэг — лучшее, что у меня есть в жизни.

— Ясно. И это говорит женщина, которая внушает мне, что в случае рождения детей я к пятидесяти годам стану опустившейся замарашкой, а в магазине эта женщина всякий раз стонет: ах, у меня желудок в три фута длиной.

— Мы же не ходим по магазинам вместе.

— А то я не знаю. Просто я могу ходить по магазинам только в одиночестве, а то бы ты наверняка стонала.

— Не забывай про свое хозяйство.

— Про что не забывать?

— Про хозяйство. После родов оно изменится.

— Ясно.

— Ты понимаешь, о чем я? Впрочем, это неважно, потому что всегда можно сузить и подтянуть потом.

— Ты это серьезно?

— Конечно. Небольшая операция — и все в порядке. Тебе и губы могут укоротить.

— С чего это кому-то может понадобиться укорачивать губы?

— Знаешь… а вдруг они слишком свисают?

— Свисают?

— Да. Если они ниже лобка. Некоторые дамы не жалеют денег, только бы их укоротить.

— Какие дамы?

— Калифорнийки.

— Мать-перемать.

— Я того же мнения. Ты только представь себе. Вот ведь жизнь — с утра одна забота: а вдруг у тебя губы длинноваты?

— Нет, — говорю я. — Не могу себе такого представить.

— А если серьезно, ты подумай насчет этого.

— Насчет укорачивания губ?

— Насчет того, чтобы переехать в деревню и завести с Джо детей. Что такого уж замечательного в этом Лондоне? В городах хорошо жить, только если у тебя куча денег.

— Это неправда, — возражаю я. — Как раз наоборот. Бедняка в городе окружают такие же бедняки. Это успокаивает.

— Жизнь среди бедных людей тебя успокаивает?

— Да. Мне нравится, когда у меня за окном копошатся другие человеческие существа, далекие от процветания, которые волокут сумки на колесиках и ведут борьбу за жизнь. Если бы я жила в деревне, я бы ничего не видела, кроме деревьев. И травы. И овец. И язычников с мощной грудью, пляшущих с факелами на продуваемых всеми ветрами возвышенностях.

— Одри?

— А?

— Ты что, опять смотрела «Плетеного Человека»?

— Нет. Кино здесь ни при чем.

— Послушай. — Голос Лорны звучит серьезно. — Только бы вся эта катавасия с твоим отцом не испортила ваших отношений с Джо.

— О чем ты говоришь? Откуда ты это взяла? Что общего между моим отцом и «Плетеным Человеком»?

— Ничего. Но Джо сказал, ты всю неделю ведешь себя странно.

— Странно? Это как?

— Он видел, как ты с фонарем лезешь в ящик под лестницей.

— Я искала антимоль, вот и все.

— И еще он сказал, что за обедом ты опять пересчитываешь горошек в тарелке.

— Неправда.

— Пусть так. Просто мне не хочется, чтобы ты вдруг сорвалась с места, кинула за плечи рюкзак и сбежала в Юго-Восточную Азию, как в прошлый раз.

— В какой еще последний раз? — Я почесываю пятно экземы на локте.

— В последний раз, когда на тебя накатило. Когда ты бросила преподавательские курсы и шесть месяцев жила на пляже в Ко-Самуи.

— Не смеши меня. Я не сбегу в Ко-Самуи.

— И что тебя остановит?

— Гиблое место. Я скорее отправлюсь в Ко-Фи-Фи.

— С легким паром.

— Спасибо.

— Как журнальчик про однолетники?

— Чрезвычайно полезная вещь.

— А горячей воды хватило?

— Да.

— И ты завершил весь процесс полностью?

— Да.

— И шампунь пенился?

— Ой пенился.

— Джо?

— Что?

— Не длинноваты ли у меня губы по отношению к лобку?

Разговор о том, кому какие лобки и губы нравятся, почему-то возбудил нас обоих. Наши свежевымытые тела прошли через краткий сеанс секса, я пообещала, что перестану считать горошины за обедом, и мы с Джо нащупали консенсус. Я обязалась съездить в Хэмел-Хэмпстед (или в иное подобное место), а Джо сказал, что вечером, когда вернется домой, поможет мне продраться через дебри интернетовских сайтов о пропавших без вести. Оба мы пришли к выводу, что брать в прокате «Частного детектива Магнума» не имеет смысла — все равно там все придумано, да и дело происходит на Гавайях, — и Джо обещал переговорить со своим приятелем-юристом насчет поисков пропавших родственников.

Лорна считает, мне надо позвонить Фрэнку — может, он знает еще что-нибудь о тогдашнем местонахождении папы, но мне что-то не хочется прибегать к крайним мерам. Ну скажу я ему, что собираюсь искать папу, а он недовольно изречет: опять, мол, я собираюсь перевернуть свою жизнь вверх тормашками. Тем более что так оно и есть.

За долгие годы я выработала дурную привычку переворачивать свою жизнь вверх тормашками по малейшему поводу. Причем резкие перемены — как это ни удивительно — всегда происходят в установленном мною порядке по заранее составленному плану. Более того, перемены и план в моем сознании неразрывно связаны вместе — и обязательно кардинально меняют повседневную жизнь: ведь только так можно хоть как-то примириться с действительностью.

Речь идет не о чистке дымохода, смене прически или бритье ног — хотя все это не помешает, — речь идет о далеко идущей, глубокой перестройке. С тех пор как мне исполнилось восемнадцать, каждые пять лет я круто перекраиваю свою жизнь: перехожу на другую работу, меняю местожительство, переезжаю на другой континент, а также — если представится возможность — рву старые связи и начинаю новые. Для всего этого я разрабатываю целые методики. Я никогда не бросаю работу — даже низкооплачиваемую, — если у меня нет на примете другого рабочего места, и я никогда не бросаю парня, не разложив сперва свои компакт-диски в алфавитном порядке. Планируя путешествие, я должна убедиться, что денег у меня хватит на полгода относительно комфортной жизни (смета при этом расписана по дням и неделям, суммы на непредвиденные расходы предусмотрены), и в отличие от мечтательных хиппи, двигающих «куда глаза глядят», я не выйду за порог без подробной программы, где предусмотрен каждый мой шаг месяц за месяцем, и без аптечки, где обязательно лежат тигровый бальзам, противооспенная вакцина и десяток упаковок каламинового крема и имодиума.

Лорна (она смотрит программы Опры Уинфри, когда готовит еду для Мэг) говорит, что это классическое поведение для людей моего психологического типа: страх перед анархией и излишняя любовь к порядку. Не дать переменам произойти внезапно, опередить события и самой все разрушить — вот мой жизненный принцип. Но однажды я не просчитаюсь.

Я разрываю любовные связи, когда они в самом расцвете, бросаю работу, стоит мне дослужиться до ответственной должности, и обрываю учебу, пока во мне опять не проснулась жажда к воровству в магазинах и меня снова не выперли. Во всяком случае, все это было. Пока я не встретила Джо.

В этот раз я не срываюсь с места — моя реакция на обстоятельства куда спокойнее. Чтобы отвлечься, мне достаточно прокрутить в голове периодическую таблицу Менделеева в обратном порядке, а чтобы глубоко и безмятежно заснуть — произвести в уме какое-нибудь хитрое сложение и вычитание. Полугодовые бухгалтерские отчеты проливают мне на душу бальзам, а факты, цифры и алгебраические формулы придают жизни некоторый смысл. Если смысл все-таки пропадет, я могу опереться на Джо. Он — единственный человек, с которым я могу сидеть на попе ровно. Единственный, кто хоть как-то справляется с непредсказуемостью жизни.

— Ты же сказал, что будешь дома и посмотришь вместе со мной сайты о пропавших без вести.

— Я помню, — у Джо извиняющийся тон, — прости меня, пожалуйста. Скоро придет Пит. Он тебе поможет.

— У тебя что, неотложная работа сегодня? Темно уже. Как можно заниматься посадками во мраке?

— Никаких посадок не предвидится. Просто мне надо проработать кое-какие детали декоративного ландшафта для украшения озера. Работы куча.

— Ты вроде сказал, это декоративное озеро.

— Да. Но это большое декоративное озеро. Площадь сада почти семь акров. Прости меня. К девяти я вернусь.

— Ладно. Пусть только Пит хоть сегодня не притаскивает с собой свой сценарий.

— Он придет без сценария. Обещаю.

— Откуда ты знаешь?

— Я его попросил.

— Не понимаю. В чем дело-то? Ты что, не веришь в пришельцев?

— Теоретически я допускаю, что они существуют. Просто вряд ли они зеленые.

— Почему это?

— Зеленый цвет говорит о наличии хлорофилла. Ты намекаешь, что твои пришельцы наполовину растения?

— Может быть.

— Мне казалось, они прибыли с планеты, которая состоит изо льда.

— Гм-м… тогда мне лучше сделать их альбиносами.

— Альбиносами?

— В тон зимнему ландшафту их планеты.

Зараза Пит явился с семьдесят пятым вариантом своего эпического научно-фантастического сценария (смесь «Альфавилля», «Они живут среди нас», «Бегущего по лезвию бритвы» и «Планеты обезьян») и в данный момент вносит исправления, признав мою правоту насчет пришельцев.

— Как ты считаешь, с учетом размеров Вселенной, возможно ли существование жизни в других галактиках?

— Возможно. Но тот знаменитый случай, когда у твоего кузена Эдриана однажды утром засвербело в анусе во время турпохода по Аризоне, вовсе не доказывает, что в пустыне приземлились инопланетяне.

— Я же тебе рассказывал, что ему приснился какой-то мокрый хоботок, дико похожий на нос?

— Да.

— И что тем утром у него из гигиенического набора пропал тюбик геля «Кей-Вай»[20]?

— Да.

— И что свои палатки они разбили неподалеку от Зоны 51?

— Да.

— И ты по-прежнему не веришь, что их навестили пришельцы, которым не терпелось познать анатомию человека?

— Не верю. Твой кузен Эдриан ест слишком мало фруктов, у него наверняка просто геморрой. Ну так поможешь ты мне с этими сайтами о пропавших без вести или нет?

Пит удобно располагается в кресле, бормочет под нос куски из диалога пришельцев и черкает в своем сценарии, а я прокручиваю сайты под названиями вроде «Розыск людей», «Поиски пропавших без вести» или «Следопыт». У меня уже куча телефонных номеров, адресов электронной почты и списков избирателей, но все это, как и следовало ожидать, почти ничего не дает.

Я обращаюсь к американским поисковым машинам, ввожу имя «Гарри Унгар» и получаю распечатку тринадцати номеров телефонов из интернетовских «Белых страниц». После того как я выкидываю всяких Унгарманов, Унгарлихтов и Гарри Унгаров-младших, у меня остается всего три фамилии. Перекрестная проверка на другой поисковой машине помогает определить их возраст: Гарри Унгару, проживающему в Бруклине на Оушн-Парквей, целых семьдесят три года, Гарри Унгару из Рокэвея — двадцать четыре, Гарри Унгару из Саванны, штат Джорджия, под шестьдесят (вроде бы то, что надо), но его второе имя начинается на «М». А второе имя папы начинается на «Б».

Организаций, которые занимаются розысками людей за деньги, полно, и мне даже приходит в голову, не перевести ли 59.95 долларов со своей кредитной карты какой-нибудь из них, но я быстренько отказываюсь от этой мысли — вряд ли из затеи что-нибудь выйдет. Всем им надо сообщать номера карточек социального страхования и последний известный адрес. Если папа зарабатывает на жизнь — если можно так выразиться — игрой в карты, то у меня нет никакой уверенности, что он зарегистрирован где-нибудь — будь то налоговое управление, отдел кадров или социальные службы, — куда следует обратиться с запросом.

Насколько я знаю, он может обитать в бревенчатой хижине на Аляске. Или в пещере в австралийской пустыне. Во мне тлеет надежда, что папа живет где-то неподалеку от Лондона или Брайтона, и в то же время я не могу отделаться от мысли, что, возможно, он умер. В случае, когда из списков избирателей ничего выловить не удалось, сайт «Следопыт» предлагает проверить записи о регистрации смерти, завещания или брака, а если и это не принесет результатов, поместить объявление о пропавшем без вести в центральных газетах. Насчет газет — неплохая мысль. По крайней мере, это даст мне иллюзию, будто я что-то делаю.

Пит утомился и хочет поболтать. Неразделенная любовь к Лорне — тема неиссякаемая (и известная мне до мелочей). Тема более свежая — его безумная теория заговора. В Неваде, видите ли, зафиксировали какие-то черные вертолеты без опознавательных знаков, а в мире установился новый порядок, все подробности под грифом «совершенно секретно». Он уже готов прогнать меня от компьютера и погрузиться в конспирологические сайты, но тут поступает новое сообщение. От великана. Прислал список растений, и я прошу Пита быстренько просмотреть его.

— Лаванда, ледвянец, портулак, бальзамин и герань. Хороший подбор. Особенно для затененного места.

— Ну да, солнца у него маловато. Заслоняют другие дома.

— Тогда все в порядке. Большого ухода за этими растениями тоже не требуется. Как ты думаешь, что такое «холдем»[21]?

— Холдем?

— Да. Погляди на его электронный адрес. Biglouie@holdem.com.

Я нагибаюсь поближе.

— Не уверена, — говорю я, потирая экзему на локте, — но, по-моему, это какая-то разновидность покера.

— А у покера есть варианты?

— Целая куча.

— Правда?

— Ну как же… холдем, стад, омаха, хай-лоу парный[22]… всего уже не помню, но, в общем, их масса.

— Ясно, — как-то странно кивает мне Пит. — Твой отец много играл в покер, да?

— Да, — подтверждаю я. — Играл.

— Это то, что надо. — Ты о чем?

— Ну как же. — Пит яростно вымарывает что-то из сценария. — Ведь игорных сайтов в Интернете немерено. Особенно покерных. Поищи на них. Может, кто-то вспомнит, что играл с ним. Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

Вот так всегда. Ты думаешь, твой собеседник уже в облаках, а он — раз! — и выдает блестящую идею.

В кухне раздвинут складной стол, за ним сидят шесть мужчин и играют в карты. Никто не обращает на меня ни малейшего внимания. Я свернулась клубочком на полу и читаю книгу про ядовитых змей и скорпионов, мне тепло и уютно. В кухне пахнет сигарами, пивом и растопленным сыром, но мне на это плевать: главное, чтобы было тепло. Кухня — единственное помещение в доме, которое не выстужается за ночь зимой, и, значит, можно ходить босиком.

С моего удобного наблюдательного пункта у духовки мне все видно. Папа сидит во главе стола, травит анекдоты и оживленно жестикулирует. Руки у него изящные и ухоженные. Остальные мужчины часто смеются и одобрительно кивают. Четверо из них хорошо мне знакомы. Они регулярно собираются в первую пятницу каждого месяца (в конце недели мама работает в ночную смену) и сидят до глубокой ночи. Тот, что в проволочных очках, — это мистер Сантос, учитель химии из папиной школы, а тот, от кого пахнет брокколи, — наш доктор. Следующие двое — наши соседи, ничем особенным не выделяющиеся. Пятого я вижу впервые. Мистер Сантос сказал, что они познакомились в пабе, куда мистер Сантос заглянул по пути к нам. Новичка зовут Джимми.

У Джимми кривые зубы, они торчат в разные стороны, и мне кажется, что между ними наверняка застревают кусочки пищи. На нем клетчатая спортивная куртка и яркий галстук, и, когда Джимми задумывается, губы у него складываются в пухлый девчоночий бантик.

Остальные мужчины подсмеиваются над ним. А Джимми только качает головой. Он, дескать, никогда не играл в покер и вообще не знал, что они намерены играть на деньги. Краем уха я слышу, как они его уговаривают, и всем телом впитываю тепло бойлера, полного горячей воды, и читаю про самого ядовитого скорпиона в мире. Вдруг папа наклоняется ко мне и легонько треплет мои волосы.

— Рыжик, — у папы шутливый голос, — просвети Джимми, какие в покере есть комбинации карт.

Смотреть на зубы Джимми мне совершенно не хочется, и я бурчу, не поднимая глаз от книги:

— Стрит-флеш, каре, фулл-хаус, флеш, стрит, тройка, две пары, пара, старшая карта[23].

— Вот видишь, Джимми. — Папа горделиво улыбается. — Если девятилетнему ребенку известны все комбинации, это не так уж трудно, правда?

Джимми соглашается.

— Начнем. — Доктор Брокколи начинает тасовать карты. — Достоинство каждой спички пятьдесят центов. Кто торгуется?

Карты выкладываются на стол, сдача за сдачей, минута за минутой, в ровном, повторяющемся ритме. Постепенно голоса теряют первоначальный задор, игроки все реже хлопают друг друга по плечу и все реже слышатся подбадривающие возгласы. Кто-то говорит: «Джимми явно блефует», а потом оказывается, что ничего подобного. Кто-то говорит: «У Джимми полна рука тузов и дам», а потом оказывается, что у Джимми нет ничего, кроме «паршивой пары двоек». Кто-то говорит: «Ну, Джимми, ты уж точно не новичок», и Джимми хмурится и клянется мамой, что сел играть впервые в жизни.

Разговоры за столом стихают, мужчины смотрят в свои карты и попыхивают сигарами, а я внимательно изучаю ромбы на линолеуме. По полу ползет щетинохвостка, и я поднимаюсь и бью ее домашней туфлей. На полу остается мокрое пятно, и я уже собираюсь вытереть его тряпочкой, как вдруг Джимми одаривает меня своей кривозубой улыбкой.

Мне становится стыдно, ведь Джимми видел, как я прихлопнула насекомое, и я отворачиваюсь от него и все внимание переключаю на то, что происходит под столом. Передо мной двенадцать ботинок и двенадцать ног, и мне хорошо видны движения, которые они выделывают. Ноги доктора Брокколи тяжко и быстро топают по полу, будто жмут на педаль барабана, ботинки папы время от времени шаркают по линолеуму. Зато ноги Джимми совершенно неподвижны, словно вросли в землю корнями. Его грубые черные башмаки завязаны коричневыми шнурками, а тонкие носки телесного цвета похожи на короткие дамские чулки. Сначала я даже приняла их за обрезанные колготки, но после того как он несколько раз подтянул их, стало ясно, что они сделаны из какого-то блестящего материала вроде шелка.

Я долго смотрю на ноги и колочу туфлей по тому месту, где нашла свою смерть щетинохвостка, но где-то около десяти тепло и табачный дым усыпляют меня. Ближе к полуночи я просыпаюсь, прикрытая автомобильным клетчатым пледом и с диванной подушкой под головой. Наши соседи отправились домой к своим женам, и только три человека продолжают игру: папа, доктор Брокколи и Джимми. У мистера Сантоса такой вид, будто он уже давным-давно просадил все свои спички, но из чистого интереса продолжает следить за игрой.

Сдает Джимми. Он тасует колоду, как заправский крупье, и после каждой сдачи прихлебывает молоко из высокого стакана. У прочих в бокалах рядом с пепельницами виски и подогретое пиво. Вид у игроков усталый и помятый, один Джимми бодр и свеж как огурчик.

Мистер Сантос только головой качает, когда Джимми загребает очередной банк, а папа потирает лоб. Джимми разводит руками.

— Ну что тут скажешь, — говорит он, и слюна капает с его кривых зубов. — Новичкам везет.

Игра тянется еще примерно с полчаса. Наконец доктор Брокколи бросает карты, поднимается с места и сердечно пожимает всем руки. Глядя на мистера Сантоса, доктор показывает пальцем на Джимми и произносит:

— В следующий раз, Уильям, оставь этого типа в пабе. Не приводи его с собой.

Доктор старается говорить весело, но голос звучит фальшиво, и я вижу, что ему не до смеха.

— Не надо его больше приглашать, — повторяет он. — Мы друзья и играем, только чтобы поразвлечься. Джимми Шелковые Носки не место среди нас.

Когда доктор Брокколи уходит, папа и Джимми некоторое время играют вдвоем, «баш на баш», как выражается папа, — пока Джимми не говорит, что ему пора. Папа кусает губы — он всегда стремится отыграться, — но Джимми потягивается со словами, что на сегодня хватит. Папа поеживается, пересчитывает спички (а их целая куча), достает деньги и протягивает Джимми тоненькую пачку пятифунтовых банкнот. Ой даже не провожает Джимми Шелковые Носки до двери, так и остается сидеть на своем месте. Мистер Сантос со словами извинения уходит вместе с Джимми, а папа на прощанье только машет рукой у себя перед носом — неторопливо, точно отгоняя мух.

— Жалко, что новичкам везет, — говорю я, когда папа наклоняется над моим импровизированным ложем, поправляя плед.

— Ничего подобного. — Папа устал. — Этот злодей Джимми просто лучше играет, чем мы, вот и все.

— Но он же сказал, что сел играть первый раз в жизни!

— Да неужто?

— Он вам всем внушил, что не умеет играть. А оказалось, он мастер.

Папа сердито смотрит на меня — мол, знай свое место.

— И все равно он мне не понравился. — Я переворачиваюсь на живот и накрываюсь подушкой.

— Чего это вдруг? — интересуется папа.

— У него шнурки не подходят по цвету к ботинкам, и он носит женские носки.

— Женские носки?

— Да. Они из шелка или другого материала, похожего на шелк. А ноги у него даже не шевелились.

— Его ноги?

— Ну да. Ты, когда делаешь ставки, шаркаешь ногами по полу, а мистер Сантос топает, как конь.

— А Джимми?

— Говорю же тебе, он вообще не двигает ногами.

— Никогда?

Я напрягаю память.

— Только когда выигрывает, — вспоминаю я наконец. — Перед тем как сорвать банк, он подтягивал носки.

— Каждый раз?

— Нет, — зеваю я, — только когда мистер Сантос говорил, что у Джимми на руках тузы или фулл-хаус, а на самом деле у него была только пара двоек.

— То есть он подтягивает носки, только когда блефует?

— Да. Так он и делает.

— Молодец, Рыжик. — Папа внезапно веселеет. — Это мне пригодится. Давай скажем маме, что ты пошла спать в десять тридцать? Ну как?

— Я согласна.

Я вскакиваю с кровати, едва заслышав, как мама вставляет ключ в замочную скважину. Когда я спускаюсь вниз, яйца уже варятся. У мамы утомленный вид. Веки у нее полуопущены (точь-в-точь жалюзи!), напряжение ночной смены въелось ей в кожу (и без того бледную), точно грязь.

Я сажусь за стол. Меня что-то подташнивает, и я не уверена, смогу ли одолеть хотя бы одно яйцо. После ночной смены мама нередко вываливает за едой полный набор больничных ужасов и трагедий. Хорошенький ребеночек умер от приступа астмы (это чтобы я мотала себе на ус и не расставалась с ингалятором), молодая женщина подавилась куриной косточкой и скончалась (это чтобы я мотала себе на ус и тщательно пережевывала пищу). К тому же у мамы в запасе всегда имеется парочка историй про докторов-дебилов, которые так здорово лечили своих больных, что если уж и не залечили до смерти, то как минимум искалечили. Все это она рассказывает, понизив голос, и то и дело стучит по дереву, чтобы отогнать от нас троих силы зла, а если прольет хоть самую капельку, тут же бросает щепотку соли через плечо.

Я морально готова выслушивать жуткие истории, но сегодня утром маме не о чем особо рассказывать. Всего-то навсего какой-то подросток не привязался ремнями безопасности, врезался на автомобиле в кирпичную стену и размозжил на фиг голову. Да еще новый администратор под конец смены удостоил своим посещением их отделение.

— Как игра? — спрашивает мама без особого интереса, пережевывая яичный белок.

— Нормально. — Папа обнимает ее за плечи. — Все разошлись довольно рано.

— Много проиграл? — Голос у мамы равнодушный, будто ей все равно, выиграл папа или нет.

— Немного, — отвечает папа. — Совсем немного.

Завтрак мы доедаем в молчании, и я отмечаю, что даже звук намазываемого на тост масла или бульканье чая могут показаться очень громкими, если за столом никто не произносит ни слова. Когда папа наконец прерывает молчание, его слова так и ввинчиваются в мозг, словно свист закипевшего чайника.

— Сегодня днем мне надо бы кое с кем выпить по рюмочке. — Папа что-то уж слишком весел. — Если не возражаешь.

Мама зевает и принимается убирать со стола тарелки. Она говорит, что все равно проспит до обеда, а я, хоть меня никто и не спрашивает, сообщаю, что у меня дела на пирсе.

— С кем ты встречаешься?

— С Джимми, — небрежно произносит папа. — Это старый друг Уильяма. Он с нами играл вчера вечером, и я думаю, не сделать ли его нашим постоянным партнером.

— Угу, — сонно говорит мама, — здорово. А чем он занимается?

— Чем занимается? Э-э-э… импортом носков.

— Носков?

— Ага. Шелковых носков. Из Италии.

Папа подмигивает мне, чтобы я хранила тайну. Он всегда так делает, когда хочет что-то скрыть, но на этот раз мне как-то не по себе, даже щека чешется. Я не возьму в толк, зачем папе встречаться с этим Джимми. Мне не понравилось, как папа подсчитывал его выигрыш вчера вечером — слюнявил пальцы и отлистывал банкноты одну за другой, — и мне по-прежнему не по душе коричневые шнурки на черных кожаных ботинках Джимми.

— Ах да, — папа явно желает сменить тему, — как зовут вашего нового босса?

— Кого? — Мама смущенно теребит челку. — Администратора больницы? Разве я тебе не сказала? Его зовут Фрэнк.

У меня возникли подозрения насчет Большого Луи. Мне кажется, он — картежник вроде папы. Может, конечно, я придаю слишком большое значение тому, что в его электронном адресе фигурирует слово «холдем», но есть и другие тревожные факты. Со своей женой он повстречался в Атлантик-Сити. Разорился в одну ночь. Дом у него был в пригороде Лас-Вегаса. И кроме того, почему его поразила моя фамилия?

Впрочем, не исключено, что так звали его школьного учителя, или друга детства, или любимую тетушку. А то еще проще: где-то какая-то лавочка названа в честь своего владельца: «Унгар», о чем всех оповещает эмалированная табличка на дверях. А может, так зовут хорошо известного ему человека.

— Когда ты представилась?

— Да. Почему это произвело на тебя такое впечатление?

Большой Луи забирает у меня большой бумажный пакет и принюхивается, обдумывая ответ.

— Ты знаешь, — произносит он, — у тебя замечательное старомодное имя. Оно напоминает мне об Одри Хепберн. О далеких годах.

— Нет, — возражаю я. — Тебя поразила моя фамилия, а не имя.

— Неужели?

— Тебя зацепила фамилия Унгар.

— Фамилия Унгар?

— Именно она.

Я не собиралась навещать его так скоро — Джо еще даже не подобрал нужных растений, — но мне надо разобраться. Покерных сайтов в Интернете четыре с половиной миллиона — и я представления не имею, с чего лучше начать. Имеются дискуссионные площадки, форумы, десятки онлайновых казино и списков участников турниров, не говоря уже о статистических материалах и подсказках игрокам. Я попыталась прибегнуть к перекрестным ссылкам, но сеть выдала мне только одну фамилию — знаменитого игрока Стью Унгара, ныне покойного (трижды выигрывал Мировую серию покера[24], был мастером безлимитного холдема[25] и т. д.).

Этот Унгар, судя по всему, был изумительным игроком. За свободный, бесстрашный стиль игры его прозвали Малыш Камикадзе. Первый свой браслет победителя Мировой серии он выиграл в двадцать четыре года. У него была фотографическая память — он мог полностью восстановить в уме порядок карт в трех колодах подряд, — а о его прочих дарованиях большинство игроков могло только мечтать.

Изучая подробности жизни Стью Унгара — он блистал за карточным столом и употреблял наркотики, которые и свели его в могилу, — я припомнила, что папа упоминал его имя, еще когда жил с нами. Они ссорились с мамой, а я сидела в уголке, потирала щеки и смотрела на них. Скандалы начались сразу же после того, как Джимми побывал у нас впервые, и почти всегда их причиной были деньги или игра. Мама все недоумевала, как это взрослый мужик, у которого жена и ребенок, может просаживать деньги в дурацкой азартной игре.

По мнению папы, лучшие покеристы — легенды типа Стью Унгара, Дойла Брансона[26] или Джонни Мосса — по своему таланту были равны величайшим шахматистам. По его словам, покер — совершенно уникальная игра, у которой нет ничего общего со своенравными игорными автоматами, рулеткой или игрой в кости с их слепой удачей. Непосвященным покер может показаться простенькой детской забавой, но для людей понимающих покер — высокоинтеллектуальная игра, где нужен особый дар.

По мнению мамы, эти слова только доказывали, что папа живет в мире иллюзий и неумолимо катится вниз. Представляю себе, как Фрэнк накачивал ее примерно такими же мыслями, подкрепляя их букетами цветов из бакалейной лавки и воскресными походами в церковь. Думаю, он немало поспособствовал тому, что она приняла решение расстаться с папой. Что касается меня, то мне всегда нравилось сравнение покера и шахмат. Наверное, я бы не выдержала, если бы папа бросил нас из-за такой чепухи, как дурацкая азартная игра.

— Ну да, конечно, — лукаво говорит Большой Луи. — Стью Унгар. О нем-то я и подумал. Ты хоть знаешь, кто он?

— Да. — Я разворачиваю пакет с трюфелями с кремом. — Он был покерист. Наверное, самый выдающийся из всех.

— Никаких «наверное», — бурчит Большой Луи, уставив на меня свои буркалы. — Этот малыш был гений. Единственный в своем роде. Откуда ты о нем знаешь?

— У меня папа играл. Правда, это было давным-давно…

— Любитель?

— Поначалу. А потом… знаешь… он решил зарабатывать себе на жизнь таким образом.

— Много проигрывал, да? — Луи следит за выражением моего лица.

— Изрядно, — подтверждаю я.

— М-да… — Луи нюхает белую коробку с конфетами и потирает пористые щеки. — Это судьба. Женщина, которая в состоянии по достоинству оценить огурец высшего качества, да еще знает кое-что насчет покера… Почему ты появилась в моей жизни только сейчас?

— Значит, я права? — говорю я в надежде вытянуть из него еще что-нибудь. — В Штатах ты был игроком.

— Время от времени.

— Время от времени?

— От случая к случаю.

— От случая к случаю?

— Я же сказал. Время от времени. От случая к случаю. Здесь и там. Для девушки у тебя слишком хорошее чутье. Это не самая привлекательная черта. Тебе кто-нибудь это уже говорил?

Я захожу с другой стороны:

— Тебе понравились трюфели?

— Понравились, — говорит он, — отличные конфеты.

— А огурцы?

— Совсем неплохие.

— И ты не передумал, по-прежнему хочешь, чтобы я тебе ставила ящик для цветов и наполняла его достойным содержимым?

Большой Луи смотрит букой: нечего, мол, прикалываться.

— Тогда скажи мне, — меня понемногу охватывает волнение, — мне просто интересно. Я хочу знать.

— Что такое ты хочешь знать?

— Как в сети легче всего разыскать пропавшего картежника? Дискуссионные площадки, форумы, интернет-казино и так далее? Ты наверняка в курсе.

Поняв, что я не собираюсь копаться в его недавнем прошлом, Луи немножко успокаивается и откидывается в своем кресле, полный задумчивости.

— Это все твой отец, да? — говорит он печально. — Ты его ищешь?

— Да, — отвечаю я. — Вряд ли у меня что-то получится, но, как показывают недавние события, все-таки стоит попытаться.

— Какие события? — Луи любопытен до подробностей.

— Ничего особенного, семейные обстоятельства.

— Ясно. — Луи запихивает в рот конфету. — Если тебе не нужна моя помощь, можешь не говорить. Вдруг он не желает с тобой иметь ничего общего. Вдруг он из-за тебя ушел от вас. Вдруг он вовсе и не скучает по рыжей нахальной девице, всюду сующей свой нос.

— Луи?

— Чего?

— Ты такой гадкий.

— Ага, — улыбается он. — Знаю.

Я рассказываю ему немного о папе и о том, как он ушел от нас. Луи зевает и кивает, словно уже тысячу раз слышал эту историю.

— Если хочешь знать мое мнение, он не очень походил на настоящего игрока, — говорит он, жуя очередную конфету.

— Не знаю. Он выигрывал иногда. Вроде был игрок как игрок.

— Видишь ли, — Большой Луи склоняется ко мне, — любой дурак кажется на уровне, когда выигрывает. Проигрывать — вот что надо уметь.

— Не понимаю. Что такого хитрого в том, чтобы проиграть?

— Это целое искусство, — торжественно произносит Луи. — Надо уметь справляться с этим. Надо уметь с достоинством выйти из игры. Надо уметь подвести черту под проигрышем и переварить его, иначе он будет жрать тебя изнутри подобно паразиту и проест тебе все кишки. А потом примется за душу.

Похоже, Луи знает, о чем говорит.

— Во всяком случае, — он меняет тему разговора и беспокойно ерзает в кресле, — я могу порекомендовать тебе пару сайтов и журналов, но, если ты серьезно хочешь его найти, лучше просмотри большие турниры. Мировую серию, например.

— В Лас-Вегасе?

— Угу. Игроки собираются на нее со всего света. Тысячами. В мае каждого года. Любители, профессионалы, полусумасшедшие — все типы игроков, какие можно себе представить. Есть даже чисто женские турниры. Чтобы дамам было чем заняться, пока они ждут своих мужей. Если они, конечно, не умеют вязать.

— А как дело обстоит здесь? — Я не обращаю внимания на его комментарии и протягиваю ему еще конфетку.

— Понятия не имею. Я никогда не играл за пределами Штатов, и мне не за что зацепиться. У меня были друзья, которые полжизни провели за игрой по всей Европе и Азии, а я лично не видел необходимости лететь куда-то, чтобы найти партнеров. Они у меня и так были. Кроме того, мне не хотелось оставлять Маленького Луи одного надолго. Собачка приносила мне удачу.

— Она была с тобой, когда ты играл?

— Всегда. Рено, Атлантик-Сити, Туника, игорные дома на кораблях вдоль Миссисипи. Говорю тебе, эта такса ни разу меня не подвела. Никогда. Блеф она чуяла за версту.

— Ясно. И что собачка при этом делала?

— Ничего.

— Как это?

— Ничего. Просто вид у нее делался немного другой. Надо было ее хорошо знать, чтобы заметить. Тем не менее, — продолжает Луи, — я знаком с несколькими английскими игроками, может, они как-нибудь тебе помогут. Как игроки они почти все говно, но английская сцена им хорошо знакома.

— А в Англии имеется целая сцена?

— Разумеется, имеется. Не такая большая, как в Штатах, но это потому, что вы лохи.

— Кто лохи?

— Вы, англичане. За исключением одного-двух, все вы задницы, если речь идет об игре.

Я прячу лицо в ладонях.

— А как насчет тебя? — Луи не в силах понять, что это со мной. — Ты-то какую игру предпочитаешь? Наверное, что-нибудь тупое типа «сумасшедшего ананаса»[27] или карибского стад-покера. Женщины любят такие игрушки в духе Микки-Мауса.

— Нет, — говорю я. — В данный момент я не играю ни в какие игры.

— А почему нет, позволь спросить?

— Не знаю. После всего того, что случилось с моим папой, я подумала…

— Ну да, — Луи принимается за последнюю конфету, — понимаю. Ты боишься, что тебя тоже затянет.

Большой Луи искоса наблюдает, как я грызу ногти. Он будто оценивает меня. Белки налитых кровью глаз кремового цвета, он тяжело дышит, и что-то внутри него сипит и щелкает. Большой Луи впитывает мою беду, словно губка, и мне очень неуютно под его взглядом. Он молчит, барабанит пальцами по коробке из-под конфет, теребит пакет из-под огурцов и изредка вытирает рот краешком свежевыглаженного носового платка.

— Сколько же тебе было, когда он от вас ушел? — наконец спрашивает Луи.

Я вынимаю пальцы изо рта.

— Десять лет.

Некоторое время он переваривает мой ответ.

— И за все это время никаких известий?

— Нет, — отвечаю я. — Никаких.

— А как насчет его родственников? С ними он связывался?

— Его родители умерли. Где-то в Ирландии имеется какой-то странный кузен, но он с ним никогда не был близок. А так — ни братьев, ни сестер. Он был единственный ребенок.

— Как ты?

— Да. А ты откуда знаешь?

Большой Луи пожимает плечами. Смешной вопрос.

— Послушай, — он поудобнее устраивается в кресле, — а что, если он тебе не понравится, когда ты его разыщешь?

— Не знаю. Я как-то не думала об этом.

— Что, если он спился? Или сделался вором? Или стал таким же жиртрестом, как я?

— Для меня это неважно.

— Неважно?

— Да. Это не имеет значения.

— Ты, наверное, думаешь, это так романтично: папа бросил всех, чтобы сколотить состояние за карточным столом?

Меня выводит из себя, что он повторяет слова Фрэнка, и я отвечаю довольно резко:

— Нет. По-моему, это совсем не романтично. По-моему, это безумие.

— По-моему, ты все еще злишься на него, — невозмутимо произносит Луи.

— Да, — говорю я. — Конечно, злюсь.

— Так, может быть, он догадывается об этом. Может, он не хочет, чтобы ты видела, во что он превратился, не хочет, чтобы тебе было стыдно за него.

Я беру куртку и говорю, что мне, пожалуй, пора.

— Не уходи. — У Луи шелковый голос. — Гости заглядывают ко мне не каждый день. Побудь еще немного.

— Мне надо идти. У меня дела.

— Еще полчасика, — просит он. — Заодно поможешь мне прибраться. К тому же я хочу показать тебе кое-что. Тебя заинтересует, вот увидишь.

Минуту я стою в задумчивости, затем опускаюсь на стул. Не знаю, что заставляет меня торчать с этим страшилищем в его закупоренной клетке, парящей где-то на подступах к небесам, — но я остаюсь. Мне выдают запасную пару резиновых перчаток — целые стопки их лежат под раковиной, — и мы вместе отмываем с тарелок уксус и стряхиваем с дивана несуществующие шоколадные крошки. Когда с уборкой и мытьем посуды покончено и осталось только смыть с рук моющее средство, Большой Луи указывает на узкую дверь в прихожей.

— Это стенной шкаф, — изрекает он. — На первой полке лежит стопка фотоальбомов. Достань их мне, а я пока приготовлю чай с лимоном.

Шкаф битком. В каждый кубический дюйм пространства втиснуто максимальное количество бумаг, фотографий, игральных карт, фишек, пустых бутылок из-под отбеливателя и покерных журналов. Все покрыто толстым слоем пыли. Я смотрю на весь этот унылый хлам и прямо вижу, как ладони у Большого Луи покрываются потом. Сам факт существования шкафа с таким содержимым должен не давать Луи спать по ночам: грязь, микробы, споры плесени и хаос.

Заметив на верхней полке несколько фотоальбомов, я осторожно их вытаскиваю, стараясь не касаться прочих книжек и бумаг. Все-таки несколько старых номеров «Карточного игрока» падают на пол, из-под их пожелтевших страниц вылетают клубы пыли. Слышу, как Большой Луи бурчит что-то про себя. Я поднимаю журналы — поднять бы еще поменьше пыли — и впихиваю их между двух книг в твердых переплетах. Это биография Уилта Чемберлена[28] и захватанная жирными пальцами «Супер/Система» Дойла Брансона — настоящая сокровищница плодотворных идей по тактике покера. У папы была точно такая же и в такой же обложке. Только не такая замызганная.

— Нашла альбомы? — спрашивает Луи, стоя спиной ко мне.

— Да. Принести их тебе?

— Сперва протри. Влажной тряпкой. И моющей жидкостью. И пожалуй, полиролью для мебели.

Я протираю пластиковые обложки альбомов, наношу на них полироль и передаю Большому Луи. Альбомы толстые и тяжелые, но Луи подхватывает их, будто газеты, и страницы мелькают у него в руках с такой скоростью, словно это непереплетенные листы. Гримаса отвращения проступает у него на лице при виде пятен плесени на плотном картоне.

— Что скажешь? — спрашивает он у меня с гордостью. — Каков красавец-мужчина, а?

Я захожу за спинку дивана и заглядываю ему через плечо. С выгоревшей карточки мне улыбается жизнерадостный спортсмен, надежда колледжа, — высокий мускулистый юноша с тяжелой челюстью и проницательными глазами типа «орехи в меду». На нем белая спортивная форма с малиновой отделкой, в вытянутой руке баскетбольный мяч цвета пламени. Фотовспышка выхватила его рельефную мускулатуру и напряженные вены на руке — мяч он держит крепко.

Под этим портретом — еще один снимок того же спортсмена, прорывающегося с середины баскетбольной площадки к кольцу. Игроки команды противника растопыривают руки, и прыгают, и пытаются его задержать, но ясно, что мяч все равно будет в корзине. Рядом с этой фотографией — вырезка из газеты колледжа. Заголовок гласит: «На счету Блума уже третий победный мяч в сезоне. «Скарлет Найтс» выигрывают у «Принстона» 75:73».

Я изумленно таращусь на фотографии.

— Этот человек… это ты?

— Угу. Я. Глазам своим не веришь, правда?

— Когда… Сколько лет этим снимкам?

— Мне было девятнадцать. Я учился на первом курсе. Тренер был уверен, что я дойду до вершины.

— До какой еще вершины?

— До НБА. И может быть, даже в один прекрасный день буду играть за «Нью-Йорк Никс». Кто знает?

Я смотрю на фотографию, потом перевожу глаза на Большого Луи, не в силах осознать, что длинноногий красавец-атлет и гора дряблого мяса, возвышающаяся сейчас передо мной, — один человек.

— Что такое? — спрашивает он резко. — Ты сомневаешься, что это я?

— Да нет, нет… просто… на фотографии ты совсем другой.

Большой Луи медленно, с чувством переворачивает страницы фотоальбома, возвращаясь к дням своего триумфа и упиваясь ими.

— Ты знаешь, сколько парней в Штатах играют в баскетбол?

— Нет, — говорю я. — Представления не имею.

— Около полумиллиона. Из них в команды НБА в год попадает человек пятьдесят. Нехилый отсев, правда?

— Один из десяти тысяч, — немедленно вычисляю я.

— Точно так. У меня был один шанс на десять тысяч, но я четко знал: этот шанс мой. У меня и тени сомнения не было. Мои руки и ноги знали, что им делать в конкретный момент, лучше меня самого. Я знал позицию каждого игрока на площадке в каждую секунду игры даже повернувшись к ним спиной. Некоторые матчи я вообще мог бы сыграть с закрытыми глазами. Как будто у меня было шестое чувство или что-то в этом духе, понимаешь, о чем я?

Его лицо озаряется, глаза подергиваются дымкой воспоминаний, губы сами складываются в полуулыбку. Откинув голову на спинку старого дивана, он видит толпы в «Мэдисон-сквер-Гарден» и девушек, выкрикивающих его имя. Он видит баскетбольную майку «Нью-Йорк Никс» со своим именем и себя с кубком НБА в руках. И тут лицо его темнеет. Губы сжимаются и разжимаются вновь, и сквозь прокуренные зубы вырывается отчетливый стон, подобный вою раненого животного.

— Я ее даже не видел, — шелестят его слова, будто гонимые ветерком. — Я ее даже разглядеть не успел.

Луи набирает побольше воздуха и закрывает глаза. Руки шарят по подлокотникам, пока намертво не впиваются в ткань.

— Она раздавила меня. — Луи не открывает глаз. — Эта машина раздавила меня, как куклу. Я думал, что неуязвим. У тебя когда-нибудь было такое чувство, Одри? Чувство неуязвимости. Пока эта машина не сбила меня, оно меня не покидало.

У него утомленный вид, и он закрывает фотоальбом и кладет себе на колени. В альбоме остаются еще сотни фотографий — кусочки его жизни, застывшие, замороженные, — но он явно не хочет ничего мне больше показывать.

— Она врезалась в меня, как товарный состав, — бесстрастно произносит Луи. — Водитель умирал за рулем. У него был инфаркт, он знал, что вот-вот умрет, вот и нажал на газ до отказа. Умирать — так быстро. Да еще прихватить с собой кой-кого, понимаешь, о чем я? Эта машина возникла из небытия, впечаталась мне в таз и размозжила мне ноги. Все косточки до единой — лодыжки, большие берцовые, малые берцовые, бедренные, — и я валялся и истекал кровью, словно козел отпущения с перерезанным горлом. Три года я перемещался в инвалидной коляске. Даже умыться сам не мог… и пописать… не мог сам.

Большой Луи поднимается с места и направляется в прихожую к шкафу, желая сам демонстративно положить фотоальбомы на место. Я смотрю, как он пробирается по узкому коридору, и тут до меня доходит, что причина его странной походки — не только избыточный вес, но и перенесенные увечья. Он заталкивает альбомы обратно на полку, закрывает дверь и вздрагивает всем телом. К бутылке с чистящим средством он просто кидается и с такой яростью начинает оттирать себе пальцы, что, наверное, сдирает кожу.

— Вот тогда-то я и начал играть в карты. — Луи поглощен мытьем рук. — Не сразу, понятное дело, после аварии прошел год или что-то около того. Первый свой год в госпитале я только и делал, что хныкал, словно девчонка. Почему, почему несчастье случилось именно со мной? Сама знаешь, как бывает в молодости. Несмотря ни на что, тебе кажется, что в жизни есть какая-то справедливость.

Чай с лимоном на кофейном столике давно остыл, я предлагаю заварить еще и включаю чайник.

— Да, это ужасно. Как ты только все это пережил. Подавать такие надежды — и чтобы все пошло прахом. Это просто… — Я останавливаюсь на полуслове, не в силах подобрать точное определение.

— Просто сволочизм, — говорит он, нюхая пену у себя на руках. — Но что поделаешь? Только подумаешь, что добился чего-то, как жизнь изворачивается и находит новый способ трахнуть тебя в задницу.

— Что ты читаешь?

— «Сельскую жизнь».

— С чего это?

— Провожу исследование. В связи с нашей поездкой. Я купила высокие сапоги и вытащила из сундука куртку с капюшоном.

— Зеленую?

— Да. Она хоть немного смахивает на шикарные вощеные куртки, которые в деревне все носят. Правда, она не вощеная, но ничего, я ее пропитаю гелем для волос, и она заблестит.

— Одри?

— А?

— Мы с тобой всего-навсего собираемся поужинать в деревенском пабе. Мы не будем участвовать в охоте на лис или травле барсуков.

— Я в курсе. Только не хочу, чтобы на нас пялились как на «городских лохов». Не надо выделяться из массы.

Мы с Джо сидим в деревенском пабе, пьем эль цвета ржавчины, и все глазеют на меня как на дуру. На мне моя старая школьная куртка с капюшоном — я покрыла ее двумя слоями геля для волос — и ярко-зеленые сапоги, нарочно перемазанные грязью. Волосы я специально спутала и завязала в конский хвост. Вид у меня такой, будто я все утро только и делала, что чистила лошадей. А у всех окружающих вид такой, будто в их поместье чистят лошадей (пардон, моют «рейндж-роверы») исключительно слуги.

— Что это они все так хорошо одеты? — интересуюсь я, сдувая пену с пива.

— А ты чего ждала?

— Не знаю. Но ты только посмотри, ведь на них… джемперы.

— На дворе холодно. Что они, по-твоему, должны были надеть?

— Это понятно. Но я думала, они будут одеты похуже. И мне казалось, у них на одежде будет больше… пятен.

— Пятен?

— Ага. Поменьше, знаешь ли, стерильности. Близость к земле как-никак. Мне казалось, от каждого деревенского должно попахивать псиной. Одно хорошо, — я оглядываюсь, не подслушивает ли кто, — хоть исполнителей танца «моррис» не видно.

— «Салат-ракета» с вялеными помидорами и подсушенные морские гребешки для джентльмена. И… гхм… тушенный в пиве стейк и запеченный в тесте для вас, мадам.

— А сейчас что не так? — Джо глядит, как я заворачиваю углы у своей салфетки.

Я молчу, пока официант не покидает пределы слышимости.

— Чего это он так важничал со мной? Все из-за того, что я заказала этот дурацкий стейк? Слышал, как он кашлял, задрав нос? Он счел меня простолюдинкой. И все из-за стейка в слоеном тесте.

— Этого блюда не было в меню. Он у них наверняка лежит замороженный в холодильнике. Чего ты хотела?

— Чего я хотела? Уж во всяком случае не цесарку на вертеле под сыром пармезан.

— А почему бы и нет?

— Потому что мы в сельском пабе. Не их дело подавать «салаты-ракеты». Меня бы вполне устроил какой-нибудь кусок окорока или дюжина креветок под чесночным соусом. И ты только посмотри на цены. Горячее по двадцать фунтов. Обеды по двадцать фунтов. Беспредел какой-то.

Не обращая внимания на мои слова, Джо вгрызается в свои гребешки. У меня слюнки текут. Я без всякого энтузиазма принимаюсь за мясо в тесте. Мне не хочется, чтобы Джо понял, насколько это невкусно, и, вместо того чтобы выплевывать хрящи и мелкие косточки, я их глотаю.

— Как мясо?

— М-м-м… вкуснятина. — В зубах у меня застрял осколок черепной кости коровы, и я пытаюсь его выковырять. — Я правильно сделала, что его заказала. Как гребешки?

— Отличные. Хочешь гребешочка?

— Нет, нет. Ешь спокойно. Я сыта.

— Уверена?

— Ну разве что совсем маленький кусочек.

После того как полпорции гребешков Джо и шоколадное суфле с вишнями — в качестве утешения — съедены мною (а то ведь сопливый официант двадцати с небольшим лет от роду, титулующий вас «мадам», в состоянии отравить весь день), мы принимаем решение бросить вызов стихиям и отправиться на прогулку. Узкая дорожка между задней стеной паба и каналом (по этой стежке тянут лодки на бечеве) выводит нас к шлюзу, а потом к центру деревни.

Первоначально мы намеревались отправиться на машине в Хартфордшир и пообедать в местности, именуемой Тринг, но в итоге нас занесло совсем в другое графство (Беркшир), в игрушечную деревню под названием Кэссокс. Это все потому, что за рулем сидел Джо со своей жизненной установкой типа «просто направим машину в северо-западном направлении и посмотрим, куда она нас привезет». Вот она и привезла. По душе это место Джо или нет, понятия не имею.

Одно могу сказать: все вокруг нас такое совершенное, что дальше некуда. Окружающую среду словно постригли маникюрными ножницами, а контур мельничного пруда, похоже, вывели по транспортиру. Традиционное пожелание доброго пути покрывает живописный мох, мостик горбат в самую меру, а в крытых соломой лавках вдоль главной улицы продается мармелад со вкусом шампанского и плетеные из прутьев утки. Все прочее столь же приторно. Боковые улицы освещены поддельными викторианскими фонарями и вымощены не менее поддельным булыжником. В общем, настоящая деревня из детского конструктора.

За околицей мы попадаем на узкую дорогу, обсаженную дубами и опутанную живыми изгородями. Нашему взору открываются дали. Мерцают поля, недавно засеянные рапсом, зеленеют холмы, и над всем этим влажным покрывалом вздымается небо.

— Красиво, правда? — восхищается Джо.

— Да. — Я стараюсь быть объективной. — Очень… гм… холмисто.

— Как все-таки классно — вырваться из Лондона! Прочь от потоков людей и машин!

Честно говоря, ничего особенно классного я не вижу. Да, красиво. Но что-то во всем этом есть унылое. Глянцевая открытка с видом английской деревни — но при взгляде на нее меня охватывает чувство одиночества. На денек сюда съездить можно, почему бы и нет, особенно если не употреблять в пищу замороженное мясо в тесте, — но жить так далеко от города для меня было бы совсем невесело.

— Что случилось?

— М-м… нет, ничего. С чего ты взял?

— У тебя такой вид, будто ты сейчас расплачешься. С тобой все хорошо?

— Со мной все нормально, честное слово. Слушай, давай-ка вернемся в Кэссокс и выпьем чаю со сливками или что-нибудь в этом духе. Купим сувенирчик. Какую-нибудь плетеную утку или чатни[29] домашнего приготовления.

— А у тебя нет настроения проделать все это в следующей деревне?

— Ну, если ты так настаиваешь… а следующая деревня далеко?

— Что-то около мили. Хозяин паба сказал, по пути есть старинная церковь. Можно и туда заглянуть.

Я старательно подавляю стон.

— Там есть могилы времен Норманнского завоевания, — соблазняет меня Джо. — И еще огромное чумное кладбище. Это, наверное, интересно.

— Хм-м, — мычу я, делая вид, что обдумываю его предложение. — Чумные захоронения, говоришь? Почему бы и нет?

Джо бродит по кладбищу с ножом для чистки овощей в руке и пластиковой сумкой под мышкой. Глядя со стороны, можно подумать, он затеял что-то дурное. На самом деле он просто срезает черенки растений. Если Джо видит какую-то необычную траву, он бормочет что-то непонятное по-латыни и в дело идет нож. Потом Джо присыпает место среза специальным порошком и заворачивает черенки в мокрую вату. Дома он посадит их в горшки и вырастит полнокровные растения.

Когда Джо набил полную сумку, а я закончила подсчитывать среднюю продолжительность жизни норманна (надо же было как-то убить полчаса), мы огибаем кладбище и направляемся к следующей деревне. Еле приметная дорожка вьется по долине еще где-то с полмили, и перед нами возникает небольшое село под названием Лингс-Уолден. Тут нет затейливых чайных лавок и украшенных рекламой «Мишлена» гурман-пабов с сопливыми официантами, тут только почта, обычная пивнушка и лавочка с сельхозинвентарем.

Джо обнимает меня за плечи и прижимает к себе. Я знаю, о чем он думает. Вот именно в таком месте он хотел бы жить. Это по нему — жить бок о бок с курами и козой, и возделывать овощные грядки на натуральном навозе, и ездить в город не чаще нескольких раз в год. Зимой он бы грелся у камелька и поглощал лепешки, а летом в его саду цвели бы дикий жасмин и ночные цветы. Сады богатеньких жителей Кэссокса дали бы ему верный кусок хлеба — он заработал бы состояние на фигурной стрижке живых изгородей (в форме летящих диких уток, например, или пасущихся домашних гусей). Джо думает о будущем. О нашей совместной жизни. О том, как бы купить дом и основать семейную династию. О том, как он назовет своих детей.

Я вижу, как блестят его глаза от всех этих мыслей, и теснее прижимаюсь к нему. Волосы у Джо мокрые, под мышкой — кипа черенков, но все равно меня тянет к нему. Я знаю, он проживет и без меня. Но когда мне понадобится человек, на которого можно опереться, стоит лишь подать знак — и он явится. На какое-то мгновение мне даже кажется, что я примирилась с жизнью. На какую-то секунду все становится легко, просто и надежно.

Но сердце вдруг затрепетало, как птица, и мысли мои потекли совсем в другую сторону. Как же одиноко будет мне в одном из этих неприветливых коттеджей! Ни занавесок, ни личных вещей, ни фотографий, ни людей, только вид из холодного окна, подобного оку зеваки. Только деревья, и продуваемые ветром аллеи, и пустые нивы, прихваченные морозом, все чужое, и не за что зацепиться глазу.

И я позволяю мыслям направиться туда, где безопасно. На широкую авеню Манхэттена, заполненную людьми, на забитую лавчонками улицу Бангкока — там воняет бензином и кипит жизнь, — наконец, на заброшенные железнодорожные пути, заваленные велосипедными колесами и поросшие травой. И вот передо мной вонючий, весь в оспинах панельный дом — пристанище великана из детских сказок.

— Он маньяк.

— Ничего подобного.

— Все ухватки маньяка. По-моему, он опасен.

Не прошло и часа, как мы снова в Лондоне, и, хотя мы застряли в конце Холловей-роуд посреди огромной пробки, у меня на душе радостно. Мне стало легче, как только мы выехали на трассу и кусты, поля и скелеты деревьев без листьев уступили место асфальту, заправкам и мотелям.

Похоже, Джо не разделяет моих чувств. Стоило нам свернуть на Ml, он как-то сник, а когда мы уткнулись в длинные ряды оранжевых габаритных огней, двигающихся к центру Лондона, настроение у него совсем испортилось. Он стал отпускать проклятия в адрес водителей грузовиков, и автомобилистов, делающих закупки в выходные, и мойщиков лобовых стекол с их ведрами и грязными тряпками; к тому же, когда мы проезжали станцию метро «Арчвей», он услышал, как я напеваю, и решил устроить мне небольшую сцену.

— Он не опасный. Он ранимый.

— Ранимый?

— Да, типа Денни Де Вито. Знаешь, твердый снаружи, хрупкий внутри.

— Уж кто-кто, а Денни Де Вито не кажется мне хрупким. Он просто хам и грубиян. Да еще какой-то подлый.

— Ну да. Все это, конечно, правда. Он и такой, и сякой. Но это все потому, что он много страдал.

— Именно так говорят серийные убийцы, когда их поймают за приготовлением отвара из человеческих голов. Откуда ты знаешь, что ему вдруг не захочется шарахнуть тебя по шее стальной арматуриной и сварить твою голову?

— Он очень медленно перемещается и не способен на резкие движения. К тому же он не выносит беспорядка. И дурного запаха. Он прямо помешан на гигиене и чистоте.

— Помешан?

— Типа того. Разве это не бзик — мыть руки миллион раз на дню. Чуть не до крови. Он сам этому не рад. У него даже цыпки.

— Цыпки?

— Всего лишь парочка. На костяшках пальцев. Темно-красные, цвета вяленой говядины.

Джо передергивает от отвращения, но он старается держаться достойно.

— Ты знаешь, я подобрал всю требуху, которая ему нужна. На следующей неделе мы с Питом установим ему ящик.

Я вовремя прикусываю язык.

— К чему такая спешка?

— Послушай, я не хочу, чтобы ты одна к нему ездила. Мне все-таки кажется, это небезопасно.

— Да нет тут никакой опасности. Все нормально. Он мне доверяет и хочет, чтобы лично я все для него закончила.

— Тогда я вместе с тобой. Когда очередной визит?

— В четверг.

— Отлично. В четверг днем. Надо еще, чтобы Пит был на подхвате, и все будет в ажуре.

— Вечером.

— Что?

— На этот раз я иду к нему вечером. Не днем.

— Это еще зачем? Как можно высаживать растения в потемках?

— Знаешь, — бормочу я, — этот ящик мы можем установить в любой момент. Торопиться незачем. Он уже прождал больше полугода, и ему только надо, чтобы все было сделано на совесть, ничего больше.

— Не понимаю, — говорит Джо, сворачивая к дому. — Если ящик не столь важен, тогда на кой мы там ошиваемся?

— Я как раз собиралась тебе сказать.

— Про что сказать?

— Про уроки.

— Какие еще уроки?

— С Большим Луи.

— Ты что, собираешься преподавать ему математику?

— Нет. Не совсем.

Мы останавливаемся возле дома, и, хотя Джо выключает мотор, совершенно ясно, что мы останемся в машине, пока я все не объясню.

— На этот раз все наоборот, — я изо всех сил стараюсь не ерзать на сиденье, — это он будет давать мне уроки.

— Тебе?

— Да.

— Чему же он собирается тебя учить? Как быстро растолстеть и начать панически бояться микробов?

— Вовсе нет. — И чего ради я тянула полтора дня и не рассказала Джо сразу? — Он собирается научить меня играть в карты.

Уже сама мысль мне чрезвычайно понравилась. После второй чашки чая с лимоном и куска домашнего кекса с маслом Большой Луи любезно предложил мне свои услуги в качестве персонального инструктора по покеру. Оказалось, что с момента прибытия в Англию он так зарабатывает себе на жизнь. Дал рекламу в Интернете и потихонечку, на уровне устных договоренностей, ничего не подписывая, организовал свою собственную школу карточной игры. У него появилась группа человек из двадцати, каждый платит ему авансом по сорок фунтов за урок. По пятницам они собираются у него за складным карточным столом и играют в холдем на деньги друг против друга (ведь надо же проверить, чему он их там научил). Уж тут-то Большой Луи не упускает своего. То есть время от времени он дает выиграть ученикам, чтобы они были у него на крючке, но в основном стрижет с них капусту.

Стоило ему спросить, не хочу ли я научиться играть, как я сразу принялась тереть щеки обеими руками. Он сказал, что, наверное, страшно начинать с нуля, и я только откусила заусеницу, и засмеялась, и сказала: вот еще. А что будет, если среди его учеников попадется такой талант, который обыграет учителя? — спросила я. Вот возьмет и научится замечательно блефовать и начнет таскать денежки Луи прямо у него из-под носа. Мое предположение вызвало у Луи страшный приступ веселья.

Поначалу я колебалась, но та часть меня, которая всегда хотела научиться играть, победила. Мне было интересно, чем игра так захватила папу. Мне хотелось убедиться, действительно ли игра несет в себе хоть половину тех соблазнов, о которых он рассказывал. К тому же, если я буду уметь играть, может, мне легче будет его найти. Я уже знаю основные правила и приемы и, наверное, быстро освою все остальное. И тогда я смогу смело входить в казино, не чувствуя себя чужаком, спокойно садиться за покерный стол, тасовать фишки, как профи, и влиться в общую массу игроков.

Так что причина у меня есть. Никакого романтического восхищения игрой — я трезво оцениваю ситуацию. Надо тщательно изучить все шансы и возможности, чтобы не обделаться. Над нюансами придется корпеть днями и ночами. И вовсе я не хочу стать лучшим в мире игроком в покер среди женщин или кем-то вроде этого. Ну а шарики и «высшие козыри» тут совсем ни при чем. Мне просто интересно, вот и все. Любопытно, есть ли у меня хоть какие-нибудь способности к игре, — все-таки я дочь своего отца, и будет очень приятно, если я унаследовала и этот его талант, а не только хорошую память на факты и цифры. И еще инстинкт к бродяжничеству неутомимой арктической крачки.

— В карты?

— Да. В покер. За установку ящика с растениями он предложил мне бесплатные уроки покера. По бартеру.

— Ты шутишь, что ли? Издеваешься?

— Нет. Он… в общем, выяснилось, что таким образом он зарабатывает себе на жизнь. Организовал в своей квартире школу покера. Неплохая мысль, кстати сказать.

— И когда ты все это раскопала?

— Позавчера. Он написал мне о растениях, которые хочет заказать, и в его электронном адресе было слово, связанное с покером, и Пит сказал…

— А, так это Пит все затеял?

— Нет. Просто Питу пришло в голову, что я могу разыскать папу по покерной наводке, и тут оказалось, что Большой Луи кое-что знает насчет покера.

— Кое-что?

— Ну… вообще-то порядочно.

— И что же он знает?

— М-м… все.

Кажется, Джо сейчас лопнет.

— Я все понимаю, — говорю я, глядя, как у него играют желваки. — Это, наверное, нехорошо с его стороны — не заплатить нам за растения, но и мы не внакладе. Он же профессионал. У меня будет самый лучший учитель. Его опыт бесценен.

Джо отстегивает свой ремень безопасности, выходит из машины и, не произнеся ни слова, направляется к дому. Я семеню следом. В руках у меня три банки домашнего чатни, а под мышкой — плетеная утка. Мне хочется сказать Джо что-нибудь ободряющее — но вот что?

Представляю, как Джо ругает себя, что в свое время отправил меня с заданием на квартиру к Большому Луи. Представляю, какими словами он себя поносит. Вот ведь дьявольщина — именно сейчас напороться на профессионального покериста. Джо, наверное, кажется, что это судьба, карма или что-нибудь в этом духе. Надо его хоть немного утешить. Наверное, краткая лекция про шансы, совпадения и теорию вероятностей будет в самый раз.

— Знаешь, сколько американцев играет в покер? — спрашиваю я Джо, когда мы идем к дому.

— Нет. — У Джо такой голос, будто ему все до фени. — Представления не имею.

— Примерно шестьдесят миллионов.

— Да ну?

— Ей-богу. — Интересно, заметит Джо, если я выброшу утку в мусор? — Почти каждый четвертый. Да еще прими во внимание, что большинство из них — мужчины в возрасте от двадцати пяти до пятидесяти лет. Так что шансы повстречать покериста-североамериканца от двадцати пяти до пятидесяти довольно-таки велики. Статистическая вероятность столкнуться с американцем, у которого своя школа покера на Кингс-Кросс, конечно, поменьше. Но она вовсе не так мала, как может показаться.

Джо вытаскивает штабель коричневых пластиковых горшков для своих черенков, о чем-то задумывается и внезапно лезет за бутылкой вина.

— Дело в том, что те или иные совпадения, влияющие на твою жизнь, происходят значительно чаще, чем принято думать. С некоторыми из них сталкиваешься на каждом шагу. Например, на прошлой неделе ты как раз думал о Лорне, как вдруг зазвонил телефон и оказалось, что это она. Чаще всего люди говорят: вот удивительно, какое совпадение, это, наверное, телепатия, или психологическая связь, или что-нибудь такое. А на самом-то деле ничего подобного.

— Не думаю, чтобы между мной и Лорной была какая-то психологическая связь, — быстро возражает Джо.

— Нет, нет, конечно же. Но факты говорят: вероятность совпадения, когда родственник или друг звонит тебе в тот момент, когда ты о нем подумал, довольно высока. Во всяком случае, она куда больше нуля. Если хочешь, могу тебе показать расчеты.

Я ищу карандаш, дабы сделать мои рассуждения более наглядными, но тут Джо поворачивается ко мне с бокалом вина, знаком просит сесть и говорит, хмурясь и заглядывая мне в глаза:

— Обещай, что будешь вести себя осторожно. Я очень за тебя волнуюсь.

— Не бойся за меня, — отвечаю я твердо. — Я знаю, что делаю. Со мной ничего не случится.

— И он спалил твои деньги на бензин?

— Спалил.

— Зажигалкой?

— Да. Прямо у меня на глазах.

— И вы так и не сыграли ни одной партии? И ты его не побила и не выиграла ни одной фишки?

— Нет. Дело до карт даже не дошло. Мне так и не представилась возможность закурить мою сигару.

Джо начинает смеяться. Уж не знаю, что его больше рассмешило — попытка представить меня с окурком сигары в зубах или то, что я провела битых два часа в сырой квартире для бедных, наблюдая за тем, как толстый психопат-агорафоб сжигает мои деньги.

— Ну и как он воспринял твое покерное выражение лица? Как по его мнению, соответствует оно серьезности событий?

— Он подумал, что мне нехорошо. Что у меня запор. Что мне нужно есть побольше грубой пищи.

Это вызывает у Джо новый приступ смеха. Он готов отправиться на кухню и приготовить мне большую миску изюма с отрубями.

— Спасибочки, — говорю я, — сейчас у меня все в порядке. На дорожку он угостил меня своей «Кишкочисткой».

— «Кишкочисткой»?

— Да. Это самый острый соус чили на свете. Своего рода испытание.

— Ну и как? — Джо глядит на мои вспухшие губы.

— Ты знаешь, не так уж и плохо.

— Серьезно?

— Абсолютно. Очень острый, но мне доводилось пробовать вещи и похуже.

— И эта отрава не обожгла тебе рот? И губы у тебя не распухли, будто ты закачала в них три фунта коллагена?

— Нет. — Я провожу языком по пузырям во рту. — Вовсе нет. А губы у меня всегда такие.

— Давай смажем их вазелином.

— Не помешает.

Джо ухмыляется и скрывается в ванной.

Должна сказать, Джо воспринял мой первый урок искусства игры в покер значительно легче, чем я ожидала. Не сравнить с нашим разговором на эту тему в машине. Наверное, решил, что я уже сыта по горло. Особенно после того, как Большой Луи сжег мою наличность. Если это так, то Джо в корне ошибается. Сжигание денег только привлекло меня еще больше.

Как ни странно, на меня произвела большое впечатление особая методика преподавания, изобретенная Луи. Мы только начали, но я уже сейчас могу сказать, что он — страстный игрок. Взять хотя бы забытую грязную тарелку. И это чувствовалось по его размеренной речи, по четким, ясным и решительным словам, заставившим меня не замечать его физического состояния. Это был уже не толстый полукалека, из бочкообразной груди которого рвется сипящее дыхание, это был энтузиаст, знаток вопроса, мастер с тридцатилетним стажем, незаурядный оратор. Интересно, каков он как игрок? И сколько денег прошло через его руки за все эти годы?

Некоторое время я сопоставляю известные мне скудные факты из жизни Большого Луи с полузабытыми рассказами папы. Лежа на диване, я курю сигару и стараюсь представить мир, в котором жил некогда мой учитель. Вот он студент колледжа, распростертый на больничной койке. Мускулы ссохлись, словно не снятые по осени фрукты, молодость кончилась внезапно, будто по мановению волшебной палочки. Я вижу, как он стонет, и ругается, и швыряет в медсестру всем что под руку подвернется.

Проходят годы, и вот он за покерным столом, освещенным неоновым светом; в руках целая стопка фишек. Он давным-давно не грел свои косточки на солнышке, но разум в искалеченном теле заострился, как бритва. Он участвует в Мировой серии в Лас-Вегасе, самом престижном покерном турнире на свете, и пробивается в финал, укладывая своих противников одного за другим. У его ног дремлет такса — ее усы воинственно топорщатся, — и всякий раз, когда очередной противник вылетает, Большой Луи нагибается и гладит собаку по щетинистой спине.

Игра начинается рано, но к двум ночи остается только один противник. Персонал казино высыпает призовые деньги прямо на зеленое сукно — они всегда так делают, когда за столом остаются только двое игроков, — и выигрыш вдруг обретает реальные очертания. Это уже не фишки, это настоящие деньги. Прямо перед игроками лежит миллион во всей своей красе.

Большой Луи в игре. Если уж его тело способно выдержать удар взбесившегося «понтиака», то уж разум и подавно в состоянии вынести любые тяготы игры. Его партнер весь покрывается потом, а Большому Луи, напротив, холодно. Интересно, как он умудрился проиграться и все потерять? И забавно, отчего это губы у меня так болят от сигарного дыма?

— Одри?

— А?

— Не крепковата ли для тебя сигара?

— Кхе, кхе, кхе… а почему ты так считаешь?

— Какая-то ты зеленая.

— Кха-гркха… кха… кха… вот. Нет… кха… кха… все в порядке.

— Принести тебе воды?

Я киваю, выплевываю окурок, открываю рот и шарю рукой вокруг в поисках ингалятора.

— Ответ будем считать положительным.

Странное дело, но стоит мне провести какой-нибудь час в этой проклятой бетонной башне, как я почти забываю про внешний мир. Все словно подергивается дымкой, отчетливые очертания сохраняют только комната Луи, обшарпанные стены, липкие растения, трещины на потертом линолеуме. Я рада, что вырвалась. С прошлого раза атмосфера в квартире у Луи как-то сгустилась, нечем стало дышать. Когда лифт благополучно доставляет меня вниз, я с таким наслаждением глотаю воздух большого города, будто попала на горный курорт.

Вокруг никого, и я на какое-то время замираю, подставляю ветерку лицо и смотрю на разрывы в тучах. Когда я выходила из дома, все небо было плотно обложено, но сейчас мокрое мартовское солнышко вроде бы пробивается сквозь облака.

В нескольких милях к западу в воздухе виден самолет, весь в ледяных обрывках туч. Я провожаю взглядом белый след, повисший высоко-высоко над городом.

Сколько себя помню, я всегда любила самолеты. На мой седьмой день рождения папа свозил меня в аэропорт Хитроу полюбоваться, как взлетает «Конкорд» или, на худой конец, «Боинг-747». Мы провели на смотровой площадке целый день, стараясь угадать маршрут того или иного самолета и беседуя о принципах аэродинамики и сверхзвукового полета. «Восходящие и нисходящие потоки», «подъемная сила», «толкающий и тянущий момент» не сходили у нас с языка. После обеда из гамбургеров и ванильного коктейля папа продемонстрировал мне аэродинамический принцип Бернулли с помощью обертки от «Биг-мака». Он расправил засаленную бумажку, поднес к губам (параллельно земной поверхности) и изо всех сил дунул поверх нее, словно пытаясь задуть именинную свечу. Атмосферное давление на верхней поверхности плоскости упало, и кусок бумаги взмыл в воздух. Мне оставалось только кивнуть и с умным видом посмотреть лишний раз в бинокль.

«Конкорд» появился на горизонте, далеко-далеко. Его формы невозможно было спутать ни с каким другим самолетом. Я, улыбаясь, смотрела, как «Конкорд» снижается. Немного сгорбившись, залихватски пожимая плечами, он бритвой резал воздух. Ниже, еще ниже… И вот «Конкорд» приземлился. Я сама видела.

Как только вой двигателей сверхзвуковой машины перестал терзать наши барабанные перепонки, мы отправились домой. На обратном пути я быстро и сладко заснула, зажав в руке обертку от гамбургера. Во сне я летела с четырехкратной скоростью звука, очень довольная, что так много знаю про этот мир.

Еще через милю самолет закладывает резкий вираж, сверкает крыльями и направляется на восток, в сторону реки. Некоторое время его силуэт отчетливо виден, и я пытаюсь угадать по расположению двигателей, какая это модель. Когда он пролетает надо мной, я задираю голову, и в поле моего зрения попадает панельная башня. Я гляжу на окно Большого Луи. Оно приоткрыто — самую чуточку, — чтобы тоненькая струйка свежего воздуха хоть немного развеяла духоту. Интересно, виден ли самолет из квартиры Луи? Если только Луи стоит у окна и смотрит в небо, как я.

Когда я возвращаюсь домой, Джо ковыряется со своими растениями и укрепляет беседку. Джо всегда все делает, как надо.

Солнце все-таки победило тучи. Стало немного потеплее, и я чувствую — да простит меня Большой Луи, — что неплохо бы провести денек на воздухе. Меня прямо тянет вон из помещения. Тем более что такая возможность есть — сегодня мы даем Лорне урок бега.

— Куда отправляемся?

— В гости к Лорне. — Я вручаю Джо чистую рубашку и пару кроссовок.

— Это еще зачем?

— Я же тебе говорила. Мы будем учить Лорну бегать.

— Как это получилось, что она до сих пор не умеет?

— Бегать она может. Только со стороны ее бег смахивает на ослиную трусцу. Да и я бегаю не лучше.

— Не понимаю, — скалит зубы Джо, — ты хочешь сказать, что Лорна бегает, как девчонка?

— М-м… ну да.

— Мне кажется, что Лорна и есть девчонка. Впрочем, это и так всем видно. Так в чем проблема?

Я с трудом удерживаюсь, чтобы не напихать в кроссовки Джо земли вместе с червяками.

— У Мэг скоро день спорта. — Я корчу Джо рожу. — Все родители должны будут бежать стометровку. Лорна хочет всем показать, что хоть она и мать-одиночка, но забег выиграть способна. И сохранить при этом достойный вид.

— Все ясно. А когда именно состоится этот самый день спорта?

— В июле.

— Впереди еще почти четыре месяца.

— Марш, марш, — я толкаю Джо к двери, — тренировки могут занять больше времени, чем ты думаешь.

— Тогда звони Питу. Он не захочет пропустить такое зрелище.

— Не собираюсь, не буду.

— Пошевеливайся. Ноги в руки — и вперед.

Сама говорила, что тебе нужна моя помощь.

— Это точно. Твоя помощь. А эти двое тут при чем?

Джо и Пит неловко переминаются с ноги на ногу. Звучит робкое предложение, чтобы они посидели в пивной, пока мы не закончим.

— Нет, — твердо говорю я. — Что толку с нас двоих? Я бегаю не лучше тебя. Нам нужен Джо. Он очень хороший спринтер. Выступал за школьную команду.

— Правда? — Лорна выжидательно смотрит на Джо.

Джо делает вид, что стесняется (это Джото!), и выпячивает несуществующий пивной животик. Дескать, сейчас в это трудно поверить, но вот когда-то…

— Ладно. — Лорна вытаскивает из-под дивана старенький тренировочный костюм. — У нас в запасе два часа, пока Мэг не вернулась. Не будем терять время.

Начало урока бега не задалось. Лорна принимает позу, которая на языке спортсменов называется «низкий старт», и на счет «три» срывается с места. Спортивная форма висит на ней мешком. У финиша стоит Джо и помирает со смеху. Трясясь и колыхаясь, Лорна ест Джо глазами, чем только подливает масла в огонь. Согнувшись пополам, Джо кричит, чтобы она не обращала на него внимания.

Правда, когда приступ смеха проходит, Джо показывает себя терпеливым учителем. Он долго объясняет, что нельзя так сутулиться и что руки надо держать совсем иначе. Минут сорок пять напряженной тренерской работы — и тело Лорны обретает под руководством Джо какую-никакую симметрию. Следующие полчаса я издаю одобрительные выкрики и даже немного бегаю сама, чтобы согреться. Тем временем Пит становится у финишной черты с секундомером в руках и пялится то на меня, то на Лорну.

— Одри?

— А?

— Тебя бегать учили?

— Ага.

— Тогда подумай хорошенько, может, вам с Лорной стоит снять лифчики? В целях улучшения результатов.

У Джо и Лорны последний забег. На этот раз он бежит рядом с ней и на ходу выдает инструктаж: шире шаг, старайся использовать подушечки пальцев и так далее. На Лорну вполне можно смотреть. Она уже не так похожа на жирафа, страдающего плоскостопием. Может даже показаться, что в юности она и впрямь была капитаном школьной спортивной команды.

— Ну как? — Лорна пересекает финишную черту. — Я по-прежнему похожа на Большую Птицу из «Улицы Сезам»?

— Нет. На этот раз все нормально. — Джо подбегает поближе и пожимает Лорне руку. — Тебе следовало больше заниматься физкультурой в школе. Из тебя вышла бы неплохая волейболистка.

— Правда? — Лорна, задыхаясь, опирается на плечо Джо и сует руку в карман треников в поисках сигареты. — То есть я всегда думала, что волейбол — дурацкая игра. Даже не побегаешь с мячом как следует. Хотя… может, я и добилась бы чего. Если бы эти коровы взяли меня в команду.

— Может, они все были лесбиянки.

— Что-что-что?

— Эти девицы, которые не взяли тебя в команду. Может, ты им просто не нравилась. Была не в их лесбиянском вкусе.

Лорна улыбается и выпускает струйку дыма.

— Знаешь что, Пит? Если подумать, ты, наверное, прав. Две-три из них уж точно были лесбиянки.

— Как ты их распознала? — Пит с секундомером в руках подходит поближе.

Лорна мычит и вытирает мокрый лоб рукавом.

— Сама не знаю как. В душевой их было видно.

— Подробности давай…

— Намыливаешься, а они обязательно глазеют на тебя.

— Угу. А еще?

— Одеваешься, а они подходят поближе, и полотенце с них обязательно падает, и они остаются все голые и покрытые капельками воды.

— А еще?

— М-м-м. Волосатые ноги, усики, короткие стрижки и грубые рабочие башмаки. Этакие оторвы.

— Поздравляю, Лорна. Спасибо тебе. У меня теперь наверняка будут проблемы с эрекцией. В голову только и лезет, что «Виллидж Пипл»[31].

— Как там твои занятия по покеру?

— По-моему, нормально. Правда, мы еще ни одной партии не сыграли. Большой Луи знакомит меня с общими принципами.

— Это с какими же?

— Ну хотя бы с тем, что в покере необходима строжайшая дисциплина. Что в этой игре мастерство важнее удачи.

— На первом занятии он спалил ей двадцатифунтовую бумажку. — Джо настроен скептически.

— Правда? — поражается Лорна. — На кой ляд?

— Он просто… э-э… хотел втолковать мне кое-что насчет цены денег. Пожалуй, этот урок я до сих пор не вполне усвоила.

Лорна и Джо обмениваются быстрыми взглядами. Это меня немножко злит.

В разговор встревает Пит. Он воображает себя советником.

— Ты взяла себе покерный псевдоним?

— Что взяла?

— Покерный псевдоним. Ведь все мастера выступают под звучными прозвищами. Хочешь, я придумаю тебе что-нибудь крутое? Я силен в таких делах.

— Давай, — соглашаюсь я. — Почему бы и нет?

Пит скрипит мозгами (даже слышно, ей-богу), а я замечаю, что Джо и Лорна уже обсуждают что-то другое. Я не успеваю расслышать, про что они говорят, — Пит пихает меня под ребро и пристает с вопросами, какой имидж мне больше подойдет, — но, наверное, Джо продолжает просвещать Лорну, как надо правильно бегать.

— Помнишь женщину-крупье из «Малыша Цинциннати»[32]? У нее было прозвище Леди Ловкие Ручки. Пожалуй, тебе подойдет.

— Вряд ли, — не соглашаюсь я. — Отдает какой-то гинекологией.

— Угу, — скалит зубы Пит. — Я об этом не подумал.

Лорна и Джо перестают шушукаться и вносят свои предложения насчет псевдонима, но они мне тоже не нравятся. Я очень серьезно подхожу к вопросу.

— Джо прав. — Лорна потягивается. — Этот Луи какой-то извращенец. С чего это он приглашает дам к себе в трущобу и часами плетет душещипательные истории из своей жизни?

— Луи не извращенец. Он хороший учитель. И он любит компанию.

— Думаешь, ему хватит двух напольных весов? — возбуждается Пит. — То есть если весы будут одни, он их, наверное, раздавит?

— Понятия не имею. Думаю, он не взвешивался давным-давно.

— Надо бы позвонить в местную газету. Неплохой материальчик для них. Самый жирный и самый противный псих на Кингс-Кросс. История из реальной жизни. Это сейчас модно.

По коже у меня бегут мурашки. Мне не очень нравится выслушивать всякие гадости про Большого Луи. Он им не урод какой-нибудь.

— А кто еще к нему ходит? — Джо опять за свое. — Наверное, такие же придурки. Ты поосторожнее там.

— Точно. — Лорна стряхивает пепел с сигареты. — Игроки — они все такие.

В комнате становится тихо.

— Прости, я не имела в виду твоего отца… Я не хотела никого обидеть.

Лица у моих друзей обеспокоенные. Я достаю из кармана список, который составил для меня Большой Луи. Пусть убедятся, что он не замышляет ничего плохого.

— Посмотрите. — Я поднимаю список повыше. — Вот что он мне дал. Перечень лучших покерных сайтов и дискуссионных форумов в Интернете. Он убил на меня массу времени.

Пит так быстро выхватывает бумажку у меня из рук, что мне хочется треснуть ему по башке.

— Все правильно, — Пит утыкается носом в список, — тут целая куча игровых залов в реальном времени. Он точно на них работает. За каждого нового лоха ему приплачивают.

Я вырываю список у Пита. Лорна и Джо опять обмениваются взглядами. Джо вздыхает, подается вперед и уже хочет что-то сказать, но тут раздается звонок в дверь. Пришла Мэг.

Дочка Лорны врывается в квартиру как мини-торнадо. Джинсовая куртка летит в одну сторону, обувь, кусок торта в пакете и гроздь наполовину сдувшихся воздушных шариков в форме животных — в другую. Мэг была на чьем-то дне рождения — отец одной из девочек отвез ее домой — и на ней любимые джинсы и футболка с портретом Бритни Спирс, а на голове ведьмовская шляпа из бумаги.

— Весело было, зайка?

— Класс! — Мэг поднимает плечи высоко-высоко.

— А фокусник был?

— Угу.

— Хороший фокусник?

— Не-а. Ужасный. Фокусы были дурацкие, а звери из шариков — вылитые цыплята. И у него изо рта воняло.

— Ну хоть что-нибудь у него получилось? Вещи у него исчезали?

— Он понарошку отрубил Саре Уитакер голову, — с удовольствием вспоминает Мэг. — Это было здорово.

— Голову надо было засунуть в воняющий потом бархатный ящик?

— Да, — хмурится Мэг. — А ты откуда знаешь?

— Это просто. Бархатные ящики, воняющие потом, есть у всех фокусников.

Мэг недоверчиво кивает и сдвигает на затылок свою ведьмовскую шляпу.

— Хочу бутерброд с тунцом.

— Ты что, ничего не ела в гостях?

— У них были только яйца.

— Вот оно что.

— И еще мясные рулеты.

— И больше ничего?

Мэг вспоминает про именинный торт и поднимает изрядно запачканный пакет с пола.

— Они бухнули в торт смородины, — морщится она.

Лорна пробует торт.

— Не так уж и плохо, — заключает она. — Не возражаешь, если я его съем?

— А Джо дашь?

— Дам, конечно.

Лорна отламывает кусок, и Мэг церемонно вручает его Джо. Тот принимается поглощать торт с таким видом, будто в жизни не ел ничего вкуснее.

— Торт «Смерть мухам». — Джо выковыривает ягодки из общей массы. — Очень вкусно.

Мэг хихикает и предлагает Джо посмотреть ее рисунки. Джо в восторге.

С моего места мне не разобрать, что там намалевано, но Джо схватывает все на лету. Розовое пятно — это небо, желтое — лодка, а динозавр о трех ногах — Лорна.

— Тебе нравятся ее бусы? — Мэг тычет пальцем в красную полоску на одной из динозавровых ног.

— Нравятся, — с готовностью отвечает Джо. — Бусы ей очень к лицу.

И парочка с головой уходит в беседу. Щебетание насчет акварельных красок, шариков в форме собачек и огромной головы Сары Уитакер стихает, только когда Лорна возвращается из кухни с бутербродом для Мэг. Лорна садится рядом с ними, ерошит дочке волосы и бормочет слова благодарности за то, что Джо не дал девочке скучать.

— Эй, Мэг, — обращается к ребенку Пит, решивший составить конкуренцию Джо. — Сколько наклеек с покемонами ты уже собрала? Наверное, не меньше пары сотен?

Мэг смотрит на него как на идиота.

— Я больше не собираю наклейки с покемонами, — сухо говорит она. — И никто не собирает. Они скучные.

— А как насчет Гарри Поттера? — осведомляется Джо. — Вот уж кто тебе, наверное, нравится!

Глазки у Мэг загораются, и она заводит длинную речь насчет Хогвартса и Кровавого Барона, а Джо по ходу дела дает нам необходимые пояснения. И откуда он все это знает? А ведь как хорошо у него получается!

Пит места себе не находит. Глядя на эту троицу — Джо, Мэг с бутербродом во рту у него на коленях и раскрасневшуюся Лорну (она еще не пришла в себя после бега), — он вдруг объявляет, что помоет посуду. Собрав чашки и кружки, Пит направляется на кухню. Я решаю помочь ему и иду следом.

— Я мою, ты вытираешь, — предлагаю я.

— Ладно. — Пит становится у мойки бочком, чтобы хватило места нам двоим. — Поехали.

— Слушай, — он передает мне моющую жидкость, — получается, зря я за ней бегаю? Ведь я здесь ничего не добьюсь? Даже за миллион лет?

Я помалкиваю. Ведь ответ хорошо известен нам обоим.

— Ты только полюбуйся на них троих. Им так уютно на диване. Прямо семейка. Кого это он из себя корчит?

— Пит, угомонись. Это чисто дружеские отношения, вот и все. Да и Мэг его любит. Она ведь нечасто так тесно общается со взрослыми мужчинами. Это ей только на пользу.

— Значит, по-твоему, все идет нормально? Твой лучший друг нежится в компании твоей лучшей подруги и ее дочки — и ничего?

— Прекрати. Ты смешон. Тебе просто не удалось добиться своего.

— И тебе все равно, а?

— Все равно.

— И ты ни капельки не расстроена?

— Я же сказала. Ни капельки.

Пит смотрит на меня через стакан.

— Одри?

— А?

— Ты уже мыла эту кружку.

— Блин. Серьезно?

— Еще как, — бурчит Пит. — Ты ее моешь уже по третьему разу.

Мама оттирает посуду с таким скрипом, что у меня сводит челюсти и волосы на загривке встают дыбом. Не знаю, как это у нее получается. И все из-за папы. Уже поздно, а его еще нет. Вообще он стал приходить домой позже, чем обычно. С тех пор как связался с новыми друзьями и этим болваном, Джимми Шелковые Носки.

Джимми теперь частый гость в нашем доме. Его кривые зубы, его клетчатая куртка и его девушки (ни одна из них не носит колготок) так и мелькают перед глазами. У одной из его подружек на лодыжке татуировка — туз червей, а другая душится каким-то тошнотворным зельем, отдающим дешевым тальком и пармскими фиалками.

Когда Джимми напивается до положения риз, то ночует у нас на раскладном диване. Порой он ложится прямо в своей белой фетровой шляпе, порой шляется по всему дому без рубашки, хотя знает, что мама этого терпеть не может. А вот своих наручных часов Джимми не снимает никогда. Часы у него золотые, массивные и тяжеленные (видно, как они оттягивают ему руку), но время показывают неправильно. Папа говорит, что Джимми забывает их завести. Кстати сказать, личности вроде Джимми часов не наблюдают.

Прошло шесть месяцев с той пятницы, когда компания приятелей-картежников распалась — уж очень высоки оказались ставки, — и папа теперь пропадает по выходным в казино или играет в покер в игорном доме рядом с вокзалом. Мама говорит, что он шляется по притонам и борделям. Я бы с ней согласилась, только не очень себе представляю, что такое бордель.

Поначалу большая игра проходит раз в неделю, в субботу вечером, и папа весь предшествующий день сидит у себя в кабинете и готовится, не отрываясь от книги Дойла Брансона «Супер/Система» и делая иногда пометки на полях мягким карандашом. Папа штудирует эту книгу, как заядлый турист — путеводитель. Одну и ту же страницу он читает снова и снова, пока глаза не наполнятся слезами и не покраснеют, а губы не пересохнут. Перед ним мелькают алгоритмы и таблицы вероятности, и он не реагирует на раздражители вроде хлопанья дверью, звука разбитой тарелки или скрипа, с которым мама оттирает посуду.

Папа не разговаривает даже со мной. Раньше по субботам мы с ним частенько играли в карты — в вист, в криббидж или в «двадцать одно», — теперь, похоже, с забавой покончено. Порой я проскальзываю к нему в кабинет — подсмотреть, чем он занят, — но он меня и не замечает. Разок поднимет глаза и скажет: «Рыжик, я, кажется, раскусил секрет» — вот и все. А по большей части папа и вовсе молчит.

Мама сидит на одном месте у окна уже больше часа, держа перед собой раскрытую книгу. Притворяясь, будто читает, мама покачивает головой и сжимает губы, словно пытаясь сосредоточиться, но уже минут десять не переворачивает страницу. Время от времени мама поднимается, чтобы выпить чаю, но дело ограничивается кипячением воды. Про заварку и все остальное мама забывает. Когда она проделывает это в третий раз, я достаю из холодильника молоко и сама готовлю ей чай. С дымящейся чашкой в руках я подхожу к маме. Она хватает меня за запястье и больно стискивает.

— С нами все будет хорошо. — Мама отпускает мою руку. — Нам недолго осталось ждать, обещаю тебе.

Я не очень понимаю, про что она, но на всякий случай киваю. На глаза мне попадается хлеб, и я отрезаю себе пару кусочков и кладу в тостер. Когда хлеб темнеет и запах теплого мякиша наполняет кухню, мама почему-то улыбается. Теперь вид у нее уже не такой несчастный. Книга у мамы в руках — это Библия. Я слышу шелест переворачиваемых страниц и толстым слоем намазываю холодное масло на тост.

На следующее утро папа будит меня в несусветную рань. Пальто и выходной костюм еще на нем, щеки и подбородок заросли щетиной. Я чувствую запах виски, а от его пиджака пахнет потом и табачным дымом. Он хочет мне что-то сказать, только чтобы я не расстраивалась. Оказывается, теперь мне придется ходить в школу пешком, машины у нас больше нет. Ничего страшного, говорю я ему. Школа не очень далеко, и как я туда буду добираться, мне решительно все равно.

Месяцы идут, зима в самом разгаре, и мама больше не ждет его по вечерам. Она отправляется прямиком в спальню, прихватив с собой горячую грелку и стаканчик подогретого виски с молоком, и уходит по утрам на работу, даже не проверив, вернулся ли папа. Папы нет все чаще. Он в каком-то лондонском казино, а может быть, в чужом доме, а может быть, — обычно на выходные или праздники — прихватил с собой паспорт и синюю банковскую книжку и улетел с Джимми Шелковые Носки в Лас-Вегас. Или в Вену. Или в Амстердам. Или еще куда-то, в какое-нибудь гиблое место, о котором я и не слыхивала, и я стараюсь отыскать это место на глобусе.

Теперь я никогда не знаю, вернется ли папа ночью домой. Однажды он явился в порванном пиджаке и с пятнами крови на рубашке. Рука у него была перевязана носовым платком. До этого он три дня безвестно отсутствовал. Когда я наконец смогла задать ему вопрос, как это он так поранился, папа посмотрел на меня с недоумением. «Откровенно говоря, Рыжик, я и сам не знаю» — вот и все, что он сказал.

За два месяца до переезда папа выиграл целую кучу денег. Мятые банкноты торчали у него из всех карманов под разными углами, и папа вываливал их на диван, словно разбрасывал конфетти. Мама старалась принять равнодушный вид, но ей было меня не обмануть. Я видела, как просветлело у нее лицо и разгладились морщинки у глаз.

В тот день папа вытащил нас из дома. Перво-наперво мы взяли такси, отправились в «Магазин подержанных автомобилей Джимми», купили ярко-красную машину с откидным верхом и вдоволь накатались по набережной вдоль моря. Машина ревела, словно буря, и мчалась вперед, и лица у нас горели от ветра.

По дороге домой мы остановились у нашего любимого кафе, и папа заказал по блюду ледяных устриц каждому. Мы сдабривали их лимонным соком, посыпали молотым перцем и быстренько проглатывали. Мама ела устрицы, улыбка играла у нее на лице, глаза цвета речной воды сияли, и папа — впервые за многие месяцы — смотрел на нее, не отрываясь. Мама даже смутилась.

Они взялись за руки, и папа объявил, что хочет сделать важное заявление. Пора ему окончательно бросать работу. Сегодня наступил перелом, которого он столько времени добивался. Надо переходить в профессионалы.

Плечи у мамы поникли. Именно с этого момента она стала походить на собственную ксерокопию, силуэт ее как-то сразу утерял былую четкость. Дура я, дура, только и сказала мама, и устричная раковина хрустнула в ее сильной руке. Почему это папу до сих пор еще не поперли с работы, а? Почему нас всех еще не выкинули на улицу? Причина проста: мама целый год плакалась в жилетку миссис Сантос, чтобы школа проявила снисхождение и папу перевели хотя бы на почасовую оплату. У нас дома лежат счета за прошлый год и нераспечатанные письма из банка. Мама просто боится их открывать. И вообще, если принюхаться, то от него так и разит пармскими фиалками.

Они ругались еще некоторое время, их сердитые голоса звучали то громче, то тише, смущая других посетителей. Потом папа поднялся, повернулся к нам спиной и вышел из кафе.

Мы быстро доехали до дома. Верх у машины был поднят, и ветер бился в стекла. Я видела, что маме противно даже смотреть на наш новый автомобиль. Хлопнула дверь, мама сделала шаг по тротуару, замерла на мгновение, придерживая юбку, и взгляд ее наполнился отвращением. Как хрупко все хорошее, и как легко его разрушить!

Потом все покатилось очень быстро. Папу выгнали с работы, банковские счета опустели, дом, в котором прошло мое детство, пошел с молотка. Пока мы еще не выехали, папа порой прокрадывался по утрам в мою спальню и вытрясал пару монеток из моей копилки. По большей части я притворялась, что сплю. Если я «просыпалась», папа старался превратить все в игру. Когда светило солнце, мы загадывали, какого цвета будет следующая машина. Когда шел дождик, мы загадывали, чья капля упадет быстрее. Выигрывал папа.

За пару дней до переезда мама поймала его с поличным. Папа выходил из моей комнаты с монетами, зажатыми в кулаке, и медяки рассыпались у него по полу. Мне пришлось заткнуть уши, так громко кричали родители.

И вот миссис Сантос подгоняет свой автомобиль, мы грузим пожитки в багажник и перебираемся в меблирашки на набережной. При виде нас и нашего багажа хозяйка только головой качает. Мы поднимаемся по лестнице, пахнущей картошкой, жаренной на свином жире, и вселяемся в комнату. Здесь нам предстоит спать и есть еще целую неделю.

В следующий понедельник за нами приезжает человек в безукоризненном пальто. Мама знакомит меня с ним. Его зовут Фрэнк.

— Мы теперь будем жить у Фрэнка, — говорит мама, застегивая мне куртку. Наши чемоданы уже в багажнике его машины. — Тебе там понравится. У Фрэнка большой дом с садом и центральным отоплением. У тебя будет своя собственная новенькая спальня.

Я тупо смотрю на Фрэнка и не знаю, что сказать. Мне интересно, смогу ли я надуть свой глобус, когда мы приедем, но вопрос мой приходится как-то не ко двору. Фрэнк предлагает купить мне новый глобус или куклу Барби. Помню еще, что он пытается взять меня за руку, а я вырываюсь, и ему остается только похлопать меня по плечу.

— Поехали. — Мама сажает меня в машину. — Тебе у Фрэнка понравится. У него два сына-близнеца. Они ненамного старше тебя, так что тебе будет с кем играть.

Мы садимся в машину, мама целует Фрэнка в щеку, и он весь заливается краской. Мы трогаемся и едем по набережной, и мама поворачивается ко мне и повторяет уже сказанное. У Фрэнка мне будет тепло. У Фрэнка мне не будет одиноко. Я ее почти не слушаю. Я-то знаю: не меня она старается убедить.

У меня выдалась беспокойная ночь. Мне снилось, что я занимаюсь сексом с Боно и Эйджем. Замечательным, мерзким, потным, грязным перепихоном на кровати размером с небольшую страну третьего мира. Все началось здорово — Эйдж был очень ласков, — и я уже была близка к оргазму, как вдруг волосы у Боно стали выпадать пучками — горячие жирные пряди, пропитанные клеем для париков и пахнущие пармскими фиалками, так и липли к моим рукам. Интересно, что такой сон может значить? Надо бы спросить у Джо. М-да. Нет, не стоит вмешивать Джо. Отношения у нас в последнее время и так стали какие-то сухие — наши свежевымытые тела были близки не меньше двух недель назад, — и он только расстроится, когда представит себе, как 75 процентов «U2» терзали меня и катали по кровати (у меня осталось смутное подозрение, что Ларри Маллен-младший[33] тоже участвовал). Безнадежное дело. Хоть застрелись.

Я выскальзываю из спальни (Джо еще спит), пробираюсь на кухню и готовлю кофе. В никелированных боках кофейника отражается моя сонная физиономия. Я поворачиваю кофейник, чтобы было лучше видно, и всматриваюсь. Зрелище не вдохновляет. Возле глаз какие-то черточки — через пару месяцев они превратятся в полноценные морщинки, — на лбу коричневая полоса — надо поменьше бывать на солнце.

Я бросаю в чашку два куска сахара и шарю по полкам в поисках банки с огурцами. Если Джо рядом, я стараюсь не есть их на завтрак. А ведь так здорово начать день с огурцов — ранним утром у них особый вкус. Ничто так не пробуждает организм, как соленая острота маринованного огурца. Ничто так не приглушает горечь преждевременного кризиса среднего возраста, как хорошая маринованная луковица.

Я вгрызаюсь в хрустящую огуречную мякоть, слизываю уксус с пальцев и двигаю бровями, чтобы представить, какой у меня будет вид после подтяжки. Довольно-таки гадкий, скажу я вам. Что-то вроде покерного выражения лица — наглядного свидетельства запора. Может, стоит сделать инъекцию ботокса? Или стимулировать мускулы лица электрошоком? Лорна говорит, мне надо пить больше жидкости. Сомневаюсь. Просто чаще буду бегать в туалет, а лицо останется какое есть.

На следующей неделе мне исполнится тридцать три. Папа был немногим старше, когда ушел в профессионалы. До сих пор не могу понять, что толкнуло его на это. Он всегда был очень рациональным человеком, для которого мир представлялся четко организованной системой. И денег он никогда не просаживал зря, и всегда делал все как положено. У него было приличное образование, надежная работа и жена, в которой он души не чаял. Правда, люди они были разные — аналитик и хлопотунья, — но противоположности сошлись. Мамин страх перед жизнью уравновешивался папиным жизнелюбием, непонимание компенсировалось ясностью мыслей.

Я иногда думаю: может, папе просто надоела спокойная жизнь и захотелось разнообразия? Но ведь несмотря на жажду острых ощущений и перемен, в глубине души он всегда обожал маму. Надо будет спросить у Большого Луи, что испытываешь, когда рискуешь по-настоящему. Когда можешь потерять все. Когда твоя прежняя жизнь кончена — и что-то новое брезжит во мраке.

Я могу понять, чем его привлекал покер, я даже могу понять его страсть к повышению ставок. Я не понимаю другого: его стремления испытывать судьбу. Выиграв, он рисковал снова и снова. Даже сорвав большой куш, он все просаживал. Мама рассказывала, что, выиграв в покер, он тотчас кидался к рулетке, садился играть в «двадцать одно» или в кости, а то и мчался на собачьи бега. Его разум раздирали противоречия. Азарт захлестывал его и перерастал в самоуничтожение. Мне было страшно, когда я видела, как он теряет над собой контроль. Ведь все, чему он меня учил, рассыпалось в прах, и светлый папин образ трещал по всем швам и разваливался.

Еще до своих поездок в Лас-Вегас с Джонни Шелковые Носки папа всей душой принадлежал Новому Свету. Он обожал все, что в Америке было хорошего. Он любил американский размах, американские расстояния, американское кино, американскую еду, американский шик, стремительный и дорогостоящий. Он восхищался атмосферой придорожных закусочных, и джаз-клубов, и коктейль-баров, открытых всю ночь напролет. У него вызывали восторг и горы, и небеса, и занюханные игорные залы, и даже то, что никто не извиняется.

Да, простота нравов ему нравилась больше всего. Никто не важничает, никто не ставит тебя на место. В Вегасе все равны по рождению. Любой торговец подержанными машинами может нацепить белую шляпу, назваться Джимми Шелковые Носки, и никто и не поморщится. Вегас — это такое место, где самый непримечательный человек может оказаться за одним карточным столом с миллионером или чемпионом мира. В Вегасе у женщин на губах яркая помада, и в напитках засахаренные вишни, и учителю средней школы ничего не стоит заделаться королем. Пусть даже на минуту.

В ту последнюю зиму перед отъездом папа как-то зашел к Фрэнку (это случалось все реже и реже) и забрал меня на прогулку. В руке его была зажата сложенная двадцатифунтовая купюра, и папа торжественно расправил ее передо мной и спрятал в бумажник. На пути к набережной я задала ему вопрос, что испытываешь, когда выигрываешь. Папа надолго задумался. Мы уже подошли к морю, и волны вздымались перед нашими глазами, когда он ответил. Это самое чистое чувство в мире, сказал он. Тогда я спросила, что чувствуешь, когда проигрываешь.

Папа стиснул мне руку:

— Примерно то же самое.

Папин день рождения через несколько недель после моего. В этом году ему исполняется пятьдесят восемь. Интересно, какой он сейчас? Потолстел или похудел? А глаза у него как и раньше — карие? И он по-прежнему потирает большой палец об указательный, когда старается сосредоточиться? И что у него с голосом — не стал ли он ниже за эти годы?

Почему он ни разу не навестил меня? Ведь нет ничего проще. Фрэнк проживает все там же, даже номер телефона у него не изменился. Мне легче, когда я думаю, что папа просто забыл о моем существовании. Самое страшное, если все эти годы он то и дело вспоминал обо мне.

Следующие полчаса я сижу за компьютером, просматриваю сайты, которые рекомендовал Большой Луи, и размещаю объявления о пропавшем без вести на покерных дискуссионных площадках и форумах. Я втискиваю папино имя меж подсказок и бесконечных перечислений сильных рук (которые тем не менее проиграли) и леплю свой электронный адрес и телефон всюду, где только можно. Когда у меня начинает кружиться голова, я берусь за карандаш и набрасываю текст газетного объявления. Оказывается, нужные слова не так уж легко подобрать. Когда торчишь в Интернете, тебя не покидает чувство блаженной анонимности, но с печатным словом все по-другому. Если мое объявление каким-то чудом попадется папе на глаза, это будет первая весточка за двадцать с лишним лет. Хочется, чтобы слова соответствовали случаю. И почему-то совсем не хочется, чтобы Джо видел, как я сражаюсь с текстом.

— Привет.

— Привет.

— Хорошо спала?

— Нормально. А что… почему ты спрашиваешь?

— Да так. — Джо зевает и наливает себе кофе. — Просто ты пела во сне, вот и все.

— Серьезно? И какой у меня был репертуар?

— Трудно сказать. Только ты мычала и мычала.

— Я мычала?

— Слов было не разобрать. Мотив вроде напоминал «Там, где у улиц нет имен»[34]. Потом ты бросила петь и стала звать кого-то. Не то Барри, не то Реджа.

— А не… э-э… Ларри и Эйджа?

— Ну да. Блин. Точно, Ларри и Эйджа… А ну-ка постой. Куда это ты рванула?

— В ванную. Принять душ. Извини. Мне надо срочно принять душ.

Уже несколько дней Большой Луи не дает о себе знать. На мои электронные послания он не отвечает. После той странной вспышки гнева он словно лег на дно — и я решаю заявиться непрошеной гостьей и застать его врасплох. Все утро я вместе с Джо в центре садоводства — мы копаемся в растениях и луковицах, перебираем мешки с торфом, — и, похоже, у нас складывается оптимальное сочетание. Удивительно, сколько всего надо при этом знать. Есть легкая почва, есть почвы суглинистые, известковые, супесные и песчаные, и у каждой разный размер частиц и структура. Некоторые растения меняют цвет лепестков в зависимости от сочетания минералов в грунте, и очень важно подобрать правильную комбинацию. Не обойтись и без капсул с отравой для вредных личинок, без удерживающих влагу гранул, без набора удобрений и питательных веществ. Но самое важное — правильно выбрать лейку.

— Какой тип лейки ему нужен?

— Не знаю. А какая разница?

— Ну как же. Из металла или из пластика. С длинным носиком или с коротким. Большого объема, чтобы не бегать лишний раз к крану, или маленькую, которая поместится на балконе.

— Так. С длинным носом, объем побольше, зеленый пластик, несъемная насадка-ороситель. Нет… подожди. Нос длинный, объем небольшой, съемная насадка.

— Пластик или металл?

— Металл.

— Уверена?

— Абсолютно. Хотя, может, ему нравятся зеленые лейки.

— Значит, зеленую?

— Пусть будет зеленая.

Пит сегодня просто незаменим. К тому же он дал мне почитать книгу «Окна и цветы в домах людей богатых и знаменитых», и хотя картинки в книге — не более чем фантазия художников, думаю, Большому Луи будет интересно на них взглянуть. Мне почему-то кажется, что Луи может взять за образец окна виллы Греты Гарбо — ведь она тоже затворница, — но Пит считает, что Грета не подойдет.

— У нее ведь нет ни лобелии, ни лаванды. А твой великан особенно настаивал на лаванде.

— Я помню. Но ты только посмотри на эти белые розы! Очень красиво, согласись?

— Розам нужен хороший уход. Подрезка, удаление увядших цветов, рассадка и все в таком духе.

— Ну ладно, — неохотно соглашаюсь я. — Будем исходить из того, что заказано.

Джо грузит все в багажник и повторяет, что хотел бы поехать со мной. Но он знает, что на душе у меня кошки скребут — на мои газетные объявления и призывы на покерных сайтах так никто и не откликнулся, — и больше не пристает, когда я говорю, что все сделаю сама.

— А ты не переборщила? Зачем такие объемы?

— Луи очень скрупулезен.

— Ведь задачу-то можно упростить. На что тебе три вида почвы?

— Пусть все будет тип-топ.

Джо тихонько вздыхает — знает, что меня не переубедить.

— Размеры ящика соответствуют?

— Абсолютно. Я трижды измерила балкон.

— И ты четко представляешь, что делать?

— Разумеется. Не боги горшки обжигают.

— Помнишь, что землю необходимо сперва полить?

— Конечно, помню. И надо постараться не потревожить корневища. Пятнадцать раз прочла.

— Тогда ладно. Только не выходи из машины, если заметишь что-то подозрительное.

— Не выйду. Обещаю.

— Если понадобится помощь, звони.

— Да не бойся ты, я все замечательно сделаю сама. Это ведь не так сложно. Я справлюсь.

Вообще-то земля довольно тяжелая. А лейка норовит выскользнуть из-под мышки. А растения такие длинные и нежные, что меня прямо в дрожь бросает от страха повредить их. Слава богу, юный торговец куревом на посту, втюхивает левый «Ротманс» парочке беременных девчонок. Что бы я делала без него?

Хоть нас теперь и двое, мы трижды поднимаемся с грузом на лифте. Как это мило с его стороны — оказать безвозмездную помощь. Ну, не совсем безвозмездную. Когда мы в третий раз поднялись на пятнадцатый этаж, мальчишка таки потребовал двадцать фунтов (а не то вывалит торф из мешка прямо за окно), но милостиво согласился на семнадцать. И еще сунул мне пачку «Мальборо», хоть я не уставала повторять, что бросила курить. Это показывает его с лучшей стороны. Если подумать.

Дверь Большого Луи уже приоткрыта. Слегка. Я заглядываю в щель, но в плохо освещенной прихожей никого. Что и следовало доказать.

— Входи же, Унгар. Чего ты ждешь? Скорее же, бога ради.

Голос Луи доносится из спальни. Ну да, там же безопаснее. Хорошо, я потороплюсь. Постараюсь.

— Как ты узнал, что это я? — Я утираю пот с лица. — Как ты узнал, что я привезла твой заказ?

В дверном проеме показывается ухо и полщеки — ни дать ни взять картина Пикассо. Судя по всему, Луи пожимает плечами. Я спрашиваю: может, он слышал, как я торговалась с мальчишкой?

— Нет, — с нескрываемым самодовольством отвечает Луи. — Я знал, что ты на подходе, задолго до всех ваших препирательств.

— Каким образом?

— У меня хороший нюх на растения. Как только ты погрузила их в лифт, запах уже достиг моего носа.

Я смотрю на его ухо с подозрением. Вид у уха честный. Наверное, Луи говорит правду.

— У меня очень развито обоняние. — В дверях появляется все лицо целиком. — Ведь я столько лет безвылазно просидел в игорных залах и казино. Запах соленых орешков, «Будвайзера», пота и сигаретного дома — вот и все, что заставляло дрожать мои ноздри. Да, и еще аромат псины, исходящий от Маленького Луи и жены.

— От твоей жены пахло псиной?

— Я же сказал. Зачем переспрашивать?

— Незачем, ты прав.

— Надо сказать, — Луи с явным облегчением наблюдает, как я закрываю входную дверь, — когда-то у меня было очень плохое обоняние. Запах пота, пива и псины я еще чувствовал, а вот ароматы потоньше до меня не доходили. Жена говорила, это все из-за аварии, наверное, у меня в мозгу что-то сместилось. Ведь вкусовые ощущения у меня тоже почти отсутствовали. Тогда-то я и полюбил всякие маринады и острые соусы — я хотя бы чувствовал их вкус. Так продолжалось лет десять.

— И что произошло потом? Как к тебе вернулись вкус и обоняние?

Луи таинственно понижает голос:

— При довольно-таки странных обстоятельствах. Я играл в карты в Карсоне с водителями-дальнобойщиками. Мы сидели за столом часов шестнадцать кряду. Кое-кто уже был при последнем издыхании, и пришлось открыть окно, чтобы помещение хоть немного проветрилось. Мне-то было все равно. Я даже не помню, день это был или ночь. В общем, шторы раздвинули, окно распахнули настежь, и комната наполнилась желтым солнечным светом. У меня даже глаза заболели, на мгновение я ослеп, словно Дракула или кто-то ему подобный. А потом меня сразил запах — легкий, нежный и сложный аромат. Пахло цветущими кактусами, амброзией и желтой сосной. Но все перекрывал запах моря.

— Как моря?

— В этом-то и странность, — разводит руками Луи. — Только представь себе: запах океана посередке этой поганой пустыни.

— Запах был приятный?

— Очень приятный. Свежий, прохладный и соленый. Немного рыбьей чешуи, озон и лед. — Большой Луи улыбается. — Я ощущал этот запах недолго, каких-то несколько секунд, но это было восхитительно. В жизни не испытывал ничего подобного. Наверное, ветерок пронес его через всю пустыню Мохаве с самой вершины горы Чарльстон. Этот аромат заключал в себе весь мир. Вирджинские колокольчики, карибские пальмы, пшеничные поля, вишни в цвету, бамбук, лимон и ночная прохлада. И чуть-чуть горного снега. Вот так. — Луи почесывает голову и усаживается поудобнее. — И после этого все изменилось. Мое обоняние так обострилось (верно, моему носу не терпелось еще раз ощутить тот же аромат), что я мог унюхать зрелый сыр сквозь двухфутовую броню. Я ощущал запах жены, стоило ей появиться в самом начале улицы. Запах листвы доходил до меня через три наглухо запертые комнаты.

— Ух ты. — Я не знаю, верить ему или не верить. — С ума сойти. А как обстояло дело с чувством вкуса?

— Оно вернулось вместе с обонянием. Думаешь, почему я такой толстый? Как только пупырышки на моем языке опять заработали, приговор был произнесен. Я был готов очистить любой «шведский стол» за полчаса.

— Наверное, это здорово, — я сажусь рядом с ним, — когда твое обоняние восстанавливается через столько лет.

— Ничего подобного. — Большой Луи печален. — Это было начало конца. Прекрасное обоняние… и еще кое-что… в конце концов разорило меня.

— Как это? Не понимаю.

— Я уже не мог сосредоточиться, как раньше. Одна понюшка сосновой хвои — и я был готов. Внешний мир врывался в мое сознание. Мой нос только и делал, что принюхивался. Над грудой фишек, над бокалами с пивом вечно возносилась вонь дешевого одеколона какого-нибудь молодца из числа собравшихся за столом. Теперь одно из моих чувств только отвлекало меня.

— А разве это плохо?

— Конечно, плохо. Чтобы выиграть, тебе нужны все твои чувства до единого. Зачем тебе нужен нос? Чтобы почуять запах страха, исходящий от блефующего, дух смятения, распространяемый лохом, вонь отчаяния, которой разит от тех, кто и рад бы бросить играть, да не может. Отвлекаться каждые пять минут на какие-то водоросли непозволительно. И хуже всего было то, что обоняние взяло надо мной верх. Тот прохладный аромат был такой восхитительный. Я прямо жаждал ощутить его снова.

Большой Луи беззвучно шевелит губами. На глаза ему попадается зеленая лейка, и он берет ее в руки, вертит во все стороны и улыбается, будто лейка — живое существо.

— А почему бы тебе не съездить к морю? Или не выбраться на природу?

Луи отвечает, не глядя мне в глаза:

— Жена пыталась отправить меня в отпуск, но я не давался. Она утверждала, что я сам себя приговорил к бессрочному заключению и что только в игорном зале я как дома.

— И это правда?

— Может быть, — говорит Луи мрачно. — Дело в том, что в игорном зале я — свой человек. Я всегда знаю, как зовут каждого из игроков, знаю их характеристики, их слабости, их привязанности. О конкретном человеке я знаю все, что мне нужно. Я могу точно сказать, что за фрукт мой партнер, стоит ему сыграть первую сдачу. Точно так же я мог сказать, куда двинется тот или иной баскетболист, не успел он коснуться мяча.

Луи замолкает и опять принимается шевелить губами. Воспоминания складываются у него в слова, слова — в предложения, но я могу только догадываться в какие. Луи не издает ни звука. Он так и остается сидеть в своем кресле, когда я удаляюсь на кухню. Заварив свежего чаю, я возвращаюсь. Луи явно успел выговориться, вид у него уже не такой грустный, и я решаю прижать его посильнее.

— Мистер Блум?

— Я ведь тебе уже говорил, что для тебя я — всегда Луи.

— Хорошо. Луи?

— Чего?

— Ты никогда не думал, что тебе не помешает кое с кем повидаться?

— Кого ты имеешь в виду?

— Ну я не знаю. Проконсультироваться со специалистом, который помог бы тебе справиться со всеми твоими фобиями.

— То есть с психиатром?

— Можно и так сказать.

— Я общался с целой толпой психиатров, — небрежно отмахивается Луи. — Все они говорят одно и то же.

— И что же именно?

Луи презрительно усмехается:

— Они, Одри Унгар, твердят, что я псих. Толстый придурошный психопат. Безумнее не бывает.

— Понятно.

— С ними связываться — только время терять. Садится перед тобой такой козел бесполый и начинает умничать. Чтобы объявить меня психом, козлу нужен целый час. Сыграл бы такой аналитик со мной в покер, уж я бы его просветил, что почем. Мне достаточно часок поиграть с человеком в холдем, и я скажу о нем больше, чем такой специалист за тысячу сеансов психотерапии.

— Так ты никогда и не лечился? И никакие сеансы тебе не помогли?

— Толку ноль. Полсеанса не пройдет, как я начинаю протирать их кушетку антибактериальной салфеткой и меня просят покинуть помещение.

— Ясно.

— Это стоит двести долларов.

— Угу.

— Двести долларов за информацию о том, что я сумасшедший и в детстве тайком хотел трахнуть собственную мамашу. Говорю тебе, Одри, эти ребята — больные. Все они — трахнутые. Извиняюсь за мой французский. Сама-то ты чем намерена заняться? — Луи шумно прихлебывает чай и тянется за бисквитом. — Будешь тут сидеть весь день сложа руки и заниматься психоанализом? Или все-таки установишь этот гребаный ящик, который ты перла через полгорода?

— Сейчас займусь ящиком.

— Точно?

— Сто процентов.

— Хорошо. Тогда начнем. Отличная лейка, между прочим.

— Я рада, что она тебе понравилась.

Большой Луи опять устраивается за столом и с нежностью нюхает саженцы. За те несколько недель, что мы знакомы, я впервые вижу его в таком хорошем настроении. Под ногтями у него грязь, гавайка размером со скатерть вся в пыли от гравия, но его, похоже, это нимало не заботит. Большой Луи трудится: сначала посадит какое-нибудь растение, потом прикинет — и осторожненько пересадит.

Я доставила почти все, что он просил, да еще Джо добавил кое-что от себя. Перистый аспарагус заменил плющ, а парочка сочных суккулентов, которым не нужен обильный полив, дополнила картину. Большой Луи смотрит на них растроганно и сообщает мне, что его жена выращивала алоэ в их садике в Лас-Вегасе и что сок алоэ очень помогает, если обгоришь на солнце или обожжешься. Луи в превосходнейшем расположении духа. Еще бы. Ведь стоит ему прикоснуться к какой-нибудь луковице — и он уже с наслаждением вдыхает аромат цветов, донесшийся из будущего.

И вот дело сделано. Большой Луи переводит взгляд с ящика-клумбы на меня, с меня — на балкон, с балкона — опять на ящик. Ноздри его раздуваются — в затхлом воздухе комнаты он чувствует ноту, занесенную из внешнего мира.

— Ну как? — спрашивает он меня с тревогой. — Неплохо для любителя, а?

— Не то слово, — подтверждаю я. — Просто отлично.

Большой Луи даже зубами щелкает от удовольствия. Заметно, что «отлично» — его любимая оценка.

— Поставишь его на балкон для меня?

— А сам ты не хочешь его поставить? Это ведь всего лишь балкон. Тебе даже из квартиры выходить не придется.

Луи отрицательно качает головой. Застарелая боль возвращается, и лицо его мрачнеет. Я не настаиваю. Он берет ящик со стола (легко, словно пластмассовый), выносит из кухни, ставит на пол посередине комнаты и подталкивает поближе к окну. Теперь я должна выполнить свою часть задачи.

А задача не из легких. Теперь, когда ящик наполнен сырой землей с растениями, я еле могу его приподнять. Но я справляюсь.

Открыв окно, я приседаю, напрягаю мышцы, с усилием переношу ящик за окно и медленно и аккуратно устанавливаю его на место. Остается только позвать Большого Луи — пусть посмотрит.

Но Луи занят. Он уже на кухне — отскребает грязь с ладоней. Вместе с кожей.

Большой Луи отменил наши уроки. Так-то вот. Отменил без предупреждения, лишь прислал мне в субботу по электронной почте цидульку, что у него совершенно нет времени на ерунду. Надо сказать, я страшно обиделась. И было за что. Держал меня на крючке из-за этого дурацкого ящика-клумбы, а как только я все установила, сразу стала не нужна. Вот это отношение. Сидит себе, заедая трюфели маринованными огурцами и острым перцем, и ни в грош меня не ставит. Да чтоб отбеливатель сжег ему пальцы до костей! Чтоб он подавился шоколадным кексом, как его жена!

Целый час я изрыгаю проклятия и предаюсь мстительным фантазиям (типа неплохо бы разыскать Маленького Луи и усыпить), как вдруг выясняется, что я все поняла не так. Просто Большой Луи значительно более занятой человек, чем я себе представляла. Его время расписано. До Мировой серии осталось чуть больше месяца, и некоторые из учеников требуют, чтобы он позанимался с ними дополнительно. Как минимум пятеро из них собираются в начале мая отправиться в Вегас, так что у Луи совершенно нет времени на меня и на мои глупости. И на нашу «болтовню» тоже нет.

Зато у Большого Луи есть особо одаренный ученик, и Луи лелеет и пестует его талант вот уже полгода. Если как следует поработать над ним еще и в апреле, появится неплохой шанс срубить недурные деньги. В прошлом году двадцатитрехлетний британец занял второе место в основном турнире и унес в кармане миллион сто тысяч долларов. Почему бы ученику Луи не повторить достижение земляка?

Я хотела было напомнить Луи его собственные слова, что все британские игроки — задницы, но раздумала. Не время сейчас.

Слава богу, еще не все потеряно. Контратака за мной. Для начала я коварно предлагаю Большому Луи еще два горшка с комнатными растениями — они прекрасно дополнят то, что уже есть, — а также «Окна и цветы в домах людей богатых и знаменитых» — якобы в прошлый раз забыла передать ему книгу. Луи благосклонен. Он с интересом ознакомится с книжкой, а из комнатных растений он больше всего любит лаванду и кактусы. Если, конечно, я не против.

Теперь можно пускать в ход засадный полк. Тут дело более тонкое. Надо добиться, чтобы ему стало меня жалко. Я втолковываю Луи, что мои призывы на покер-сайтах остались без ответа (я получила только несколько матримониальных предложений и приглашение в Куинс, где у кого-то на дому будет проходить большая игра) и мне очень плохо. Я убеждаю Луи, что если он научит меня играть, то ход мыслей папы станет мне ближе и я пойму, почему игра поглотила его и он так и не вернулся.

Время идет, ответа нет. Я почти вижу, как Луи гримасничает за своим компьютером, и пробую достучаться до него еще и еще раз. С шестой попытки добиваюсь успеха: Луи обзывает меня унылой занудой, мотающей ему нервы, а я отвечаю, что он — настоящий грабитель. Он бухтит, что место дам у игорных автоматов (если только дамы в данный момент не заняты вязанием). Я парирую: Луи — просто убогий мужской шовинист. Это определение приходится ему по душе.

В конце концов мы заключаем джентльменское соглашение. Луи свяжется со своими старыми приятелями по покеру в Лас-Вегасе и расспросит их насчет папы, а я целую неделю не буду его беспокоить и займусь покером на дому. Если он решит, что я делаю успехи (и если ему понравятся мои кактусы, маринованные огурцы, трюфели и книги по садоводству), он даже, может быть, допустит меня до настоящей игры. На настоящие деньги. Против тех, кто обычно собирается у него в пятницу вечером. И против своего гениального ученика.

— Сколько же денег ты потратила?

— Не знаю. Не так много.

— Тут двадцать две книги. И все они про одно и то же.

— Тут ты ошибаешься. Это только на первый взгляд они все на одну тему. На самом деле между ними есть разница. Не всегда значительная, но существенная.

— Значит, есть разница между «Как играть в холдем» и «Как выиграть в холдем»?

— Конечно, есть.

— И какая разница между «Методикой пот-лимита[36] для начинающих» и «Методикой участия в турнирах для начинающих»?

— Очень большая.

— А как насчет «Грудей за сто тысяч долларов»? Это что, тоже про тактику и стратегию покера?

— Да. Хотя, знаешь, не совсем. Это что-то вроде сборника историй про игроков. Вот, смотри, — я открываю книгу на нужной странице и передаю Джо, — с одним игроком однажды заключили пари на сто тысяч долларов. Он должен был вшить себе силиконовые груди, десятый номер, и ходить в таком виде целый год. Игрок выиграл пари. Вот псих, а?

— Ну и ну… — Джо только руками разводит.

Джо не в восторге от моей подборки покерной литературы. Наверное, он прав. Что-то я размахнулась. Вчера в лавке для картежников на Грейт-Ормонд-стрит я скупила все самоучители. Теперь у меня есть учебники почти всех великих тактиков: Дэйвида Склянского, Лу Кригера, Майка Каро, Бобби Болдуина, Мейсона Малмута и Герберта О. Ярдли. В лавке не было только «Супер/Системы» Дойла Брансона. Говорят, на данный момент эту книгу очень трудно достать.

Правда, продавец сказал, что в выбранных мною книгах раскрыты все нужные мне темы. Психология, позиция[37], блеф, полублеф[38], овер-карты[39], чек-рэйзы[40] и шансы банка[41]. Есть статьи о старшинстве рук, вероятности и замедленной игре[42], а также пятисотстраничная энциклопедия о непроизвольных телодвижениях, по которым можно заключить, насколько сильна у противника карта.

Хорошенько подумав, я решила приобрести весь набор. Продавец, разумеется, меня поддержал. По его словам, хорошая подготовка еще никому не повредила. Представляю, как удивится Большой Луи, когда я заявлюсь к нему, подкованная на все четыре копыта. Уж я как следует проштудирую все эти книги, изучу все нюансы и тонкости. Пусть не важничает.

Помимо книг я еще потратилась на специальные покерные закуски. Когда отправлюсь к Луи, захвачу их с собой. Здесь и кленовый сироп, и вяленая говядина, и маисовые вафли, и густое мороженое, и овсяные хлопья с сыром «по-домашнему». Лучшая пища для зубрилы. Сохраняет свежесть и остроту ума.

— Ты невнимателен.

— Я весь внимание.

— Почему же до тебя никак не дойдет?

— Я стараюсь.

— Сосредоточься.

— Хорошо, хорошо. Значит, каждый из нас получил две закрытые карты.

— Верно. Все оценили полученные две карты и сделали свои ставки. Затем банкомет выкладывает на стол три открытые карты. Они называются «флоп». Потом каждый опять делает ставки.

— И все игроки могут использовать прикуп для пополнения руки?

— Точно. Затем банкомет выкладывает еще две карты, одну за другой. Происходит еще один круг торговли. Игроки составляют лучшие, на их взгляд, комбинации из пяти карт: двух, что у них на руках с самого начала, и прикупа на столе… Что такое? Почему ты стонешь? Что с тобой?

— Желудок.

— Болит?

— Это все хлопья. Ты уверена, что их надо было посыпать сахаром?

— Да.

— На упаковке написано, что их лучше всего употреблять с курицей.

— Да ты что?

— Ей-богу. По-моему, у них должен быть пряный пикантный вкус.

— А не сладкий?

— Ничего подобного.

— И поливать их кленовым сиропом не стоило?

— Ой, нет. Только не сырные хлопья.

Джо убегает в туалет, а я виновато смотрю на мешанину на моей тарелке. Не прочесть инструкцию на упаковке — это вообще на меня не похоже. Я всегда скрупулезно следую инструкциям. Наверное, я слишком увлеклась книгой «Покер: фарс и правда». А потом меня насмешили груди за сто тысяч долларов. А потом я была поражена, что будущий президент Никсон оплатил свою выборную кампанию в конгресс 1946 года почти исключительно из доходов от карточной игры. Цифры окончательно заставили меня забыть про хлопья. Знаете ли вы, например, что вероятность сыграть флеш-рояль в пятикарточном стад-покере равна одному к 649 739?

Я поджимаю ноги и поудобнее устраиваюсь на диване. Меня окружают открытые книги и куски вяленой говядины. Для начала я заглядываю то в одну книгу, то в другую, словно ребенок, по очереди открывающий банки с вареньем в кладовой. Чем больше я читаю, тем сложнее и богаче мне кажется игра.

В книгах полно странных фраз и слов, значение которых я не понимаю. Перед глазами мелькают какие-то «малые и большие блайнды»[43] и «кошмары»[44], игроки, оказывается, бывают «тайтовые»[45] и пассивные, «лузовые»[46] и агрессивные и еще какие-то, всех и не упомнишь. В книгах полно советов: как играть с богатыми, с нервными, с горлопанами, со стариками, есть даже рекомендации насчет татуированных. Ведь покер — это не карточная игра, в которую играют люди, — это игра между людьми, в которой используются карты.

Забавно: почти на пяти сотнях страниц ничегошеньки не говорится насчет сжигания чужих денег.

Больше всего мне нравятся книги, посвященные математике. Проценты и вероятности успокаивают меня. Я приветствую сведения, что за восемь часов игры со средней скоростью тридцать пять сдач в час вероятность получить пару тузов примерно равна 0,45 процента. Меня радует, что вероятность прикупить недостающую карту для флеша — примерно один к четырем. Способность оценивать людей представляется мне чем-то вспомогательным и расплывчатым, а вот цифры — критерий объективный и ясный. Цифры придают смысл всей затее и дают мне верное направление.

Я открываю первую страницу самой первой книги и начинаю делать пометки. Я не слышу, как Джо возвращается из туалета. Я не слышу, как он умывается и отправляется спать. Я не слышу, как он спрашивает меня, скоро ли я закончу. Я не двигаюсь с места, губы у меня сосредоточенно стиснуты, большой палец прижат к указательному. Я оставляю галочки на полях и подчеркиваю нужные строчки. Мягким карандашом.

— Ты сегодня не будешь пичкать меня алгеброй? Только честно.

— Нет.

— И мы не будем рассчитывать проценты или еще какую-нибудь фигню?

— Не будем.

— Вместо всего этого мы займемся игрой?

— Да.

— Это, наверное, какая-нибудь подстава. Мама любит такие штучки.

— Да что ты?

— Ага. Мама кричит снизу, что купила мне новый диск или футболку с портретом Дэвида Бэкхема. А когда я спускаюсь, оказывается, что новое приобретение станет моим, только если я приберусь в своей комнате.

— Понятно.

— Или приму ванну.

— Ну да.

— Или смажу прыщи новым особо эффективным средством.

— Ты с прыщами поосторожнее. Они могут… того… распространиться.

— Этого-то я и добиваюсь.

— Серьезно?

— Круто будет, если я весь покроюсь прыщами.

— М-да. Ну, я-то не буду просить тебя принять ванну или намазаться новым средством. Просто нам будет полезно сыграть в одну игру.

— В какую?

— В карты.

— В карты?

— Ну конечно.

— Не в компьютерную игру?

— Нет.

— Не в «Дум», и не в «Дум-2», и не в «Мятеж красношеих»?

— Нет.

— Никакого оружия?

— Никакого.

— Даже маленькой самодельной бомбы?

— Нет.

— Я так и знал, — говорит Райан угрюмо. — Это точно какая-нибудь подстава.

Завтра вечером моя первая игра у Большого Луи, и я тренируюсь изо всех сил. Я прочла все двадцать две книги (от корки до корки) и вдоволь наигралась с Лорной и Питом (без денежных ставок). Когда мы друг другу надоели, я переключилась на игру в реальном времени на сайте под названием «Покерный рай». Под конец урока я показала этот сайт Райану. Удивительно, но ему понравилось. Особое впечатление на него произвело то, что можно играть со всем миром, включая Россию и Ближний Восток. Наверное, непедагогично с моей стороны — учить ребенка азартным играм, но я совершенно уверена, что ему это не повредит. То есть я все это затеяла совсем не потому, что мне не с кем играть. И не потому, что мне доставляет извращенное наслаждение тренироваться на подростке. И не потому, что мне так уж хотелось выиграть у него все три альбома группы «Корн». Просто я считаю, что покер может оказаться неплохим подспорьем для занятий по математике, а то Райан на предпоследнем занятии даже не знал, что такое проценты. Сегодня он считал шансы банка почти так же быстро, как я.

Джо категорически отказывается помогать мне и даже не играет со мной — вероятно, все еще злится за сырные хлопья. Или за то, что я перечеркнула его планы насчет моего дня рождения.

Это уже совсем другая история. Сегодня мне исполнилось тридцать три. Утром я проснулась явно старше себя самой вчерашней. Пока я спала, лицо у меня съехало вниз на несколько сантиметров. Джо со мной не согласен, но это только потому, что он отказался посмотреть на меня снизу вверх. Я сказала ему, что оценить всю серьезность положения можно, только если я встану в кухне на стул, а Джо ляжет на пол и устремит свой взор вверх. Но Джо не внял.

Все дело в том, что мне претит помпа вокруг собственного тридцатитрехлетия. Я понимаю: сегодня неплохо бы сходить в ресторан или в кино или даже пригласить гостей. Не подумайте, что я не оценила по достоинству ожерелье или гибридную розу, которую Джо выращивает специально для меня. Просто сегодня мне не хочется забивать всем этим голову. Время дороже. Куда лучше будет, если к нам зайдут Лорна с Питом, и выпьют пива, и сыграют в карты, и проверят лишний раз, как я подготовилась.

— Не понимаю, чего ты так расстроилась. Это ведь не конец света.

— То-то и оно, что конец.

— Тебе просто не повезло, вот и все.

— Я же тебе сказала. Дело не в удаче. Дело в умении.

— Ты, наверное, перезанималась. Переутомилась.

— Ничего подобного. Это невозможно. Я занималась ровно столько, сколько требуется.

— Иди-ка лучше спать. Ты всего-навсего проиграла пару рук. Не думай больше об этом, ни к чему хорошему это не приведет.

— Я не смогу заснуть. Через минутку я приду — только перечитаю кое-что. Это не займет много времени.

— Одри?

— А?

— Да нет, ничего… с днем рождения тебя.

— Что? Ах да. Спасибо. Я скоро.

— Я не буду гасить свет.

— Да, конечно, не стоит. Я сейчас приду.

— Что-то ты рано.

— Терпеть не могу опаздывать.

— Ты приперлась на целый час раньше.

— Извини. Это моя беда. Вечно боюсь куда-нибудь опоздать.

— Чего тут бояться? Ты добираешься до моего дома за двадцать минут.

— Слушай, ты меня впустишь или нет? Если ты не готов, я могу подождать в машине.

— Входи, кто тебе не дает. Скушаю пару трюфелей до начала игры.

Домофон пищит, я вхожу и вручаю Большому Луи гостинцы, насчет которых мы договорились в прошлый раз, — двухфунтовый пакет шоколадных конфет с кремом и дюжину маринованных огурцов из его любимого магазина деликатесов.

— А где горшки с растениями?

— Доставлю на следующей неделе.

— А кто тебя приглашал на следующей неделе?

— Ты. Ты сказал, если я буду делать успехи и не стану тормозить игру, ты разрешишь мне прийти в следующую пятницу.

— Я сказал «может быть». — Луи открывает пакет с конфетами. — Может быть, я тебя и приглашу.

Луи таки расстарался. Квартира вылизана от и до. На Луи парадная гавайка кораллового оттенка, тщательно выглаженная и накрахмаленная. На столе в кухне пара подносов — с копченостями, сыром, лавашем и разными соусами, в сторонке — ящик пива и ящик лимонада. На плите — кофейник, в холодильнике — бутылки с газировкой. Луи тщательно выбрит и спрыснут лимонным одеколоном. Цыпки заклеены пластырем. Я впервые вижу его с непокрытой головой — никакой лысины нет и в помине. Над его седыми волнистыми волосами явно потрудился парикмахер.

— Хорошо выглядишь, — пытаюсь выдать комплимент я.

— У тебя усталый вид. — Луи угрюм.

— С этими картами я поздно легла вчера. Мы играли до часа ночи.

— Да неужто? Много проиграла?

— С чего ты взял, что я проиграла?

— Много, спрашиваю?

— Не очень, — нехотя отвечаю я.

Большой Луи издает хихиканье. Пол у него под ногами трясется.

— Вот, — Луи сует руку куда-то за диван, — надеюсь, это тебя немножко развеселит. Все-таки у тебя день рождения.

В руках у Луи небольшой предмет, завернутый во вчерашнюю газету и перевязанный ленточкой из какого-то зеленого ворсистого материала.

— Не то чтобы ты заслужила подарок, — смущенно бормочет Луи, размахивая свертком. — Я просто подумал, что тебе будет приятно. И потом, у меня все равно два экземпляра. Так что я не потратил ни гроша.

Развернув подарок, я не могу скрыть восторга.

— Ух ты! «Супер/Система». Я ее по всему городу искала.

— Знаю, ее нигде не достать. Но у меня, как я уже сказал, две одинаковые книги. Тебе исполнилось тридцать три, ведь так? Значит, надо тебя хоть чем-то порадовать. Ведь после тридцати жизнь женщины начинает клониться к закату. Хотя до заката еще ой как далеко. В данный момент ты еще вполне ничего, но помни, что твои лучшие годы уже позади. Говорю это со всем моим уважением.

Большой Луи воздевает руки, словно желая показать, что истина ему дороже всего. Пока он не успел наговорить еще гадостей, я решаю сменить тему.

— Кстати, — спрашиваю я, укладывая книгу в сумку, — как там ящик-клумба?

— Отлично. — Луи широко улыбается. — Хочешь посмотреть?

Я открываю окно, и в комнату врывается холодный апрельский воздух. Луи прячется на кухне.

— Да ты их недавно поливал! — Действительно, земля в ящике влажная. — Отлично. Ты открыл окно и полил растения.

— Полил, полил. Не пересыхать же корням. Глоток холодного воздуха меня не убьет.

Я поворачиваюсь к Луи.

— Замечательно. Это прогресс. А если подойти сюда и посмотреть на растения вместе со мной?

Луи барабанит пальцами по кухонной полке и велит мне закрыть окно.

— Извини, — я защелкиваю шпингалет, — это было глупо с моей стороны. Я не хотела тебя обидеть.

— Только не надо торопиться. Тише едешь — дальше будешь.

— Я тут поспрошал насчет твоего отца, — говорит Луи, дождавшись, пока я сяду на свое место.

— Серьезно? — Я гляжу на него во все глаза. — А почему ты мне не сообщил?

— Ничего конкретного у меня пока нет. Кое-кто вроде припомнил, что, возможно, когда-то играл с человеком, которого звали Унгар.

— Когда? Только что? В прошлом году? Он в Лас-Вегасе? Где они с ним играли? Может, он в Лондоне? Он здесь?

— Тихо-тихо-тихо. Не так быстро. Парни просили меня прислать им фото. Они бы его показали людям тут и там.

— Что за парни? — Я нашариваю в сумке ингалятор и прыскаю себе в рот. — Как он им показался? Он все играет в карты? Он здоров? Он не голодает? С ним все в порядке?

Большой Луи начинает злиться.

— Я тебе все сказал. Знакомый знакомого знакомого знакомого знакомого вроде когда-то с ним играл. Насколько я могу судить, таким сведениям грош цена. Эти гаврики, наверное, имели в виду Стью.

Кожа у меня начинает зудеть, словно от крапивы, но я стараюсь сохранять спокойствие.

— Ну и как же мне его найти? Ты можешь дать мне их координаты? Номера телефонов, адреса электронной почты? Как мне с ними связаться?

— Ребята не любят, когда о них кричат на каждом углу. Не надо на них давить. Дай мне фотографию отца, я ее отсканирую и пошлю им. Может, кто-то опознает его.

Я впиваюсь ногтями в щеки.

— У меня нет его фотографий. У меня нет ни одной его фотографии.

— Как это? У всех есть фотографии отца, даже у меня.

— У меня нет. — Внезапно меня охватывает дикое смущение. — Я их все уничтожила.

— С чего это ты учудила такое?

— Не знаю. То есть я была зла. Когда он не приехал.

— Откуда?

— Он не приехал, когда мама умерла. Он не появился даже на маминых похоронах.

— Она во второй раз вышла замуж, да?

— Да.

— И чего же ты ожидала?

При этих словах у меня перехватывает дыхание.

— Послушай, — говорит Луи, понимая, что сделал мне больно, — может, у кого-то остались его фотографии? У твоей мамы, например?

— Нет. Все снимки были в наших семейных фотоальбомах. Все наши фотоальбомы побывали у меня в руках.

— Ты их все прочесала?

— Да.

— Ты совершенно уверена?

— В общем, да. Разве что у Фрэнка остались какие-то фото.

— У Фрэнка?

— У моего отчима.

— Отправляйся к нему. Непременно. Расспросить лишний раз никогда не помешает.

У меня на языке еще тысяча вопросов, но тут раздается звонок в дверь.

— Впусти гостя. — Луи поднимается с места и ковыляет по комнате. — Должен же от тебя быть хоть какой-нибудь толк. И помни, что я тебе сказал. Не тормози игру. Не задавай лишних вопросов. И ради господа, всем своим видом показывай, будто знаешь, что делаешь.

— Я постараюсь. Не волнуйся.

— И вот еще что. — Луи понижает голос: — Не вскрывай с парнем в коричневом кожаном пиджаке. Ты меня слышала? Он тебя обдерет как липку.

Полночь. Я поставила пятьдесят фунтов, и мне предстоит впервые в жизни вскрыть карты. С парнем в коричневом кожаном пиджаке. Я не сразу почувствовала игру, но не помню, чтобы что-то еще доставило мне такое удовольствие. Игра с Джо и Лорной — совсем не то. На самом деле все значительно тоньше и сложнее. У меня такое чувство, будто я с Гэри Вошбруком опять бросаю шарики у водостока. Будто я вернулась в детство, и стою у игорных автоматов в галерее на набережной, и колесики у автоматов вертятся, и я четко знаю, где остановится каждое из них. Единственное, что меня удручает, — мой покерный псевдоним. С ним мне не повезло.

— А ты будешь кто? Луи сказал, какое у тебя будет прозвище?

Проныра-аптекарь по имени Сидни наливает мне в бокал лимонад.

— Ведь у всех у нас есть прозвища. За столом мы называем друг друга только вымышленными именами.

— Я не знала. (Лимонад уже переливается через край.) К следующему разу придумаю себе что-нибудь.

— Не пойдет. Не принято. Слышь, Луи, скажи ей, что игру надо начинать с готовой кличкой. Скажи ей, кто она будет.

У Большого Луи такой вид, будто Сидни у него в печенках сидит. Изображая отчаяние, Луи поднимает руки вверх.

— Имена кончились, Сид, — слышу я. — Все имена разобрали до нее.

— А как насчет Джои Бишопа[47]? Никто еще не был Бишопом.

— Повар-китаец был Джои Бишоп, — говорит мальчишка азиатского вида с наушниками от плеера в ушах.

Большой Луи кивает в знак согласия:

— Точно. Но что-то он давненько не показывается. С тех пор как месяц назад его выпотрошил Дин Мартин. Садись, Одри, ты будешь выступать под именем Джои Бишоп.

У каждого из участников игры у Большого Луи псевдоним в честь кого-нибудь из членов «Крысиной стаи»[48]. Большой Луи — Фрэнк Синатра, тип в коричневом кожаном пиджаке — Дин Мартин, мальчишка-азиат с наушниками — Питер Лоуфорд, а банкир на пенсии с черной повязкой на глазу — Сэмми Дэвис-младший. Я, значит, Джои Бишоп[49]. Вот радость-то.

За карточным столом, кроме меня, еще одна женщина (не чересчур ли для Большого Луи с его мужским шовинизмом?), которую все называют Лорен Бэколл[50]. Ну да, ведь именно Лорен придумала название для «Крысиной стаи». Сидни, разносчик лимонада, именуется Джон Фицджеральд Кеннеди (в честь президента), а у педика-мясника из Хайгейта, торгующего экологически чистой колбасой, псевдоним Мэрилин Монро. Последние два исторических персонажа хоть и не напрямую из «Стаи», но все-таки имеют к ней отношение.

— Это несправедливо, — шепчу я Большому Луи, садясь рядом с ним.

— Это еще почему?

— Ну кто сейчас помнит, кто такой был Джои Бишоп?

— И что?

— С таким дерьмовым именем я изначально оказываюсь в невыгодном положении. Конечно же, выиграет Сэмми, Дин или Мэрилин. Почему бы мне не назваться Багси Сигелом[51]? Из меня бы получился отличный Багси Сигел.

— Ну-ну.

— Ну или там Ава Гарднер, Джеки Кеннеди… нет, постой. Хамфри Богарт. Почему я не Хамфри Богарт?

— Я тебе уже сказал, ты — Джои Бишоп. Сиди смирно и пей свой лимонад.

Лорен Бэколл наклоняется ко мне и сообщает, что под именем Хамфри Богарт играет один кикбоксер из Лютона, но его сейчас нет, у него воспаление внутреннего уха. Масса гноя. Антибиотики не помогают.

Большой Луи велит ей замолчать.

— Девушки, вы закончили пререкаться насчет имен?

— Да.

— К игре готовы?

— Да.

— Точно?

— Абсолютно.

— Отлично. Начнем наш маленький саммит[52].

За игрой все болтают, пьют пиво и едят чипсы. Всем весело. Хамфри Богарт и его больное ухо опять у всех на устах. Кто-то вспоминает выигрышные руки прошлой игры — неправдоподобный флеш у Мэрилин на ривере[53] и большой банк, который сорвал Дин Мартин, ловко замедлив игру и вовремя разыграв своих тузов. Я киваю, и улыбаюсь, и тупо хлопаю глазами, будто не понимаю, о чем это они, а мои партнеры переглядываются и скалят зубы, словно сегодня день зарплаты.

Сэмми Дэвис-младший немногословен. Его мучает гадкий кашель, и лучше бы ему остаться дома. Но жена прямо-таки выгоняет его, говоря, что, когда он играет в карты, у нее появляется возможность хоть немного побыть в покое: посмотреть ящик, поговорить с подругами, сделать педикюр и нанести маску на лицо.

Дин Мартин убежден, что у жены Сэмми — роман, вот она и гонит его из дому. Дэвис-младший его мнение не разделяет. Скорее уж она выщипывает из родинок волоски или удаляет темный пушок с верхней губы. Судя по всему, усы у жены Сэмми пышнее его собственных.

Лорен Бэколл что-то не сидится. Она вынимает пудреницу, щурит глаза и смотрится в зеркальце. Дэвиса-младшего разбирает смех. Смех и кашель. Задыхаясь, он жалуется на ужасную погоду, хрипит и выхаркивает сгусток мокроты размером с кусок сахара. Сэмми спрашивает присутствующих, не хотят ли они взглянуть на мокроту, но все вежливо отказываются. Один Питер Лоуфорд соглашается, смотрит и приходит в странное возбуждение.

Партнеры задают мне массу вопросов — поначалу вполне невинных. Откуда я, да чем зарабатываю на жизнь, да что мне больше нравится — солонина или ветчина, или я вообще вегетарианка. Очень скоро вопросы делаются навязчивыми и неделикатными. А парень у меня есть? Чем он занимается? Какое казино в Лондоне у меня самое любимое? Довольно скоро я понимаю, что меня прощупывают. Насчет денег. Много их у меня или мало, и легко ли я с ними расстанусь.

Джон Кеннеди проверяет меня на стойкость: рассказывает пару тупейших историй о дамах, влюблявших в себя покеристов, и интересуется моими критическими днями. Лорен Бэколл, поигрывая своими «счастливыми» кольцами, сообщает мне, что Кеннеди — тот еще балбес. Я, однако, уверена, что про себя она тоже оценивает мою реакцию.

На провокации я не поддаюсь. Задать им, что ли, задачку? Я беру фишки, тасую их и ловко соединяю две стопки в одну. Только игрок с многолетним опытом, профессионал, тысячи часов проведший за столом, в состоянии проделать это столь легко и небрежно. Такая вот я крутая. Пусть теперь сомневаются. Они-то считали, что я новичок-лопушок, а я неизвестно кто. Конечно, они теперь будут со мной поосторожнее, но это ничего. Все равно они не знают, чего от меня ждать, и это мне на руку.

В течение первого часа я только присматриваюсь и пасую. Идет второй час игры, и терпение мое вроде бы вознаграждается. У меня начинает что-то получаться. Приходит хорошая карта, пару раз я более или менее верно оцениваю ситуацию, и кошелек мой пополняется на целых двадцать фунтов. Партнеры видят: я играю очень осторожно, разыгрываю только сильные руки. Тем не менее презрения в их глазах я не вижу. Третий час игры проходит непродуктивно. Мне прет одно дерьмо: семерки и двойки, десятки и тройки, и я не выдерживаю — неожиданно для самой себя ставлю пятьдесят фунтов сразу. Для такой игры это немало. Самая большая ставка за вечер.

Большой Луи сопит и пыхтит, и приподнимается на стуле (при этом стул ужасно скрипит), и посылает мне неодобрительный взгляд. Я с тревогой смотрю на партнеров. Все пасуют. Только Дин Мартин в своем коричневом кожаном пиджаке остается в игре.

— Что это с тобой?

— Я исполняю победный танец.

— Больше похоже на Паркинсонову болезнь. Усядься же, ради бога.

Игра окончена, все разошлись по домам, а я в телячьем восторге прыгаю по комнате, и адреналин капает у меня с ушей.

— Луи, прошу тебя, дай мне насладиться моментом. Ты видел, какой я молодец? Как ловко я взяла его на пушку! Это было здорово. Он и не догадывался. Я его сделала как мальчишку.

Луи явно недоволен мною.

— Единственное, что ты сделала хорошего за весь вечер, так это перетасовала фишки. Все пришли в смятение. Все подумали, ты — профессионал.

— Я знаю… — Дыхание у меня потихоньку восстанавливается. — Я это нарочно.

— Где это ты так насобачилась? Тебя что, отец научил?

— Нет. Просто у меня очень ловкие руки. Карты я тоже хорошо тасую.

— Ну-ка посмотрим. — Луи разглядывает мои ладони. — Какие у тебя длинные пальцы! Для девушки, я имею в виду.

Я не отвечаю. Мне не до перебранки.

— В общем, сегодня ты играла говенно. Я же тебе сказал: осторожность и внимание прежде всего. Смотри и учись.

— Я смотрела, просчитывала шансы банка, потенциальные шансы… Пока мне не…

— Надоело?

— Да, наверное. То есть мне просто захотелось рискнуть. Мне было почти все равно, выиграю я или проиграю. Это было что-то вроде…

— Раскрепощения?

— Да. Верно сказано.

Большой Луи начинает собирать со стола тарелки.

— Гони от себя подальше такие желания. Я ведь тебе уже говорил: имей терпение. Сегодня тебе просто-напросто повезло. Как всякому новичку. А в следующий раз он уравняет ставку и ты сядешь в лужу.

Лицо у меня вытягивается. Большой Луи замечает это.

— Тебе надо научиться сдерживаться. — Луи снимает с пальцев пластыри и скатывает в шарик. — Больше он тебе такого не позволит.

— Значит, в следующую пятницу я здесь? — До меня не сразу доходит смысл его слов.

— Ну да, — нехотя отвечает Луи. — Где же еще.

Всю ночь я ворочаюсь с боку на бок, злюсь и никак не могу успокоиться. Я вернулась домой очень поздно, и мы с Джо крупно поругались. Когда я наконец засыпаю, мне снятся кошмары. Разумеется, все они связаны с игрой.

Во сне я в Лас-Вегасе и играю ва-банк. На карту поставлено все: близкие мне люди, дом, деньги, даже одежда, которая сейчас на мне. Мой противник — Дин Мартин. Не прощелыга в коричневом кожаном пиджаке, а настоящий Дин Мартин — с миндалевидными глазами, и иссиня-черными волосами, и с бутылкой бурбона в кармане. Рядом с ним сидит Фрэнк Синатра в безукоризненном костюме, весь порочный и суровый. Багси Сигел тоже тут. Вся троица дразнит меня, перешептывается и хихикает. Терпение мое на исходе, в голове мутится. Я не могу сосчитать, сколько будет дважды два. Я знаю: мои шансы прикупить нужную карту всего лишь один к десяти, но мне очень хочется сделать настоящую ставку. В раздумье я поглаживаю подбородок, и под руками у меня скрипит щетина. Пока мы играли, у меня начала расти настоящая борода, как у папы. Я сгребаю все мои фишки — огромную кучу — и слышу свой голос: «Ва-банк. Ставлю все, что у меня есть».

— Что случилось? Проснись. Что с тобой?

Джо трясет меня как грушу. Оказывается, я кричала во сне. Первое, что приходит в голову, — опять меня навестили Боно и Эйдж. Хотя нет, не похоже. Лицо мокрое от пота, глаза полны слез. Джо говорит, что я вопила: «Ривер, ривер!» — и пыталась исполнить припев к «Моему пути».

Джо убегает в ванную за водой, а я постепенно прихожу в себя. Мало-помалу ко мне возвращается чувство реальности. Я поставила на кон пятьдесят фунтов и выиграла. В мгновение ока. Но я ведь могла проиграть все. И я даже не думала о конкретной сумме. Меня захватил сам процесс. Я трепетала от восторга и ужаса. Никогда не испытывала ничего подобного.

— Пришла в себя?

— Да. И прости меня.

— За что? — сухо спрашивает Джо.

— За вчерашний вечер. За то, что пришла так поздно. За то, что выключила мобильник, что разбудила тебя. Наконец, за то, что чуть не проиграла все наши деньги.

— Мне казалось, ты выиграла.

— Выиграть-то я выиграла. Но могла проиграть больше ста фунтов.

Джо как-то странно смотрит на меня. Будто видит впервые.

— Я-то думал, ты всегда знаешь, что делаешь. Ты же предпочитаешь действовать наверняка.

— Ты серьезно?

— Разумеется. Ты вроде адвоката. Никогда не задашь вопрос, ответ на который не знаешь заранее.

Не промолвив более ни слова, Джо отправляется в душ. Когда он опять появляется в спальне, мокрый и распаренный, мне ужасно хочется приласкаться к нему. Вот проскользну к нему под полотенце, прижмусь всем телом и всей кожей почувствую его тепло. Но ведь он меня отпихнет. Мне хочется еще и еще раз попросить прощения. Я виновата. Меня допоздна не было дома, я показала себя такой эгоисткой. Да еще и «Крысиная стая» — зачем было рассказывать Джо про нее?

Вместо всего этого я говорю:

— Ты сегодня днем занят?

— Не очень. Работы немного, если ты это имела в виду.

— Тогда отвези меня, пожалуйста, в Брайтон. Пора мне повидаться с Фрэнком.

Фрэнк ничем не может мне помочь. Он очень рад, что я заглянула на огонек и что не перестала с ним разговаривать. Но папиных фотографий у него, наверное, нет.

— Откуда им взяться? — Марджи выражает свои мысли лаконично. — У Фрэнка их нет.

— Нет так нет, — я поворачиваюсь к Фрэнку, — я все понимаю. Только… знаешь… я повстречалась с человеком, который может мне помочь найти его. Фото бы очень пригодились. Вдруг… у мамы остались какие-нибудь снимки. В ее вещах.

Фрэнк мрачен и удручен. Его радость улетучилась, словно воздух из проколотой шины.

— Не знаю, — говорит он уныло. — Что-то такое мне вроде попадалось…

— Фрэнк. Ты ведь не обязан. Не вороши опять прошлое.

— Попадалось? — Я гляжу то Фрэнка, то на Марджи. — Значит, что-то есть… Фрэнк, умоляю, покажи.

— Идем, — Фрэнк смотрит на перила лестницы, — надо посмотреть наверху.

Марджи открывает рот, желая возразить, но Фрэнк внезапно свирепеет и велит ей заткнуться. Впервые в жизни я слышу, чтобы он повысил голос на сестру. От удивления я чуть не падаю со стула.

Вслед за хозяином дома я направляюсь к лестнице.

— Ничего, если вам придется подождать? — извиняется Фрэнк перед Джо.

Джо говорит, что подождет.

Давненько здесь не ступала моя нога. На перилах так и осталась вмятина — здесь я острым концом линейки когда-то выцарапала свои инициалы. Моя комната почти не изменилась. Кровать, как и раньше, застлана одеялом с изображением Солнечной системы, а на шкафу стоит мой надувной глобус. Еще один старый знакомый.

— Ух ты, — я снимаю глобус со шкафа и надуваю его, — глазам своим не верю. Ты его сохранил. Слава тебе господи.

В ответ на мое богохульство Фрэнк недовольно морщится.

— С этой штукой ты просиживала часами, — говорит он печально, — все выискивала места, где сейчас твой папа и куда ты отправишься сама, и рассчитывала, сколько времени это у тебя займет.

— Если идти пешком. — Мне делается как-то неловко. — Я, помню, рассчитала, за сколько дней дойду до Невады.

— А результат ты помнишь?

Я ни секунды не раздумываю.

— Триста двадцать семь дней. Если шагать по восемь часов в день со средней скоростью 2,24 мили в час.

Фрэнк широко улыбается.

— На полпути тебя сразила бы усталость.

— Пожалуй. — Я улыбаюсь в ответ.

Фрэнк присаживается на краешек кровати и делает мне знак сесть рядом с ним. Я знаю: сейчас последует очередное поучение насчет бессмысленности поисков папы. И не надоест же человеку.

— Ты всегда была очень пытливым ребенком, — нежно говорит Фрэнк. — Всегда хотела найти ответы на все вопросы.

— Да неужто?

— Хотела, хотела. Нос вечно уткнут в книжку.

— Джо говорит: я никогда не задаю вопросов, на которые не знаю ответа. Словно адвокат какой.

— Не согласен. — Фрэнк разглаживает складку на брюках. — Просто мы делаемся старше и замыкаемся в себе. Пока мы молоды, мы принимаем как должное, что один вопрос влечет за собой другой. Стоит чуть постареть, как нам подавай окончательные ответы. Несомненные факты. А их не так уж много.

Я растерянно верчу глобус в руках. Интересно, куда он клонит?

— Похоже, Марджи обиделась на тебя, — говорю я. В ссоре они, что ли?

— Уж наверное, обиделась, — осторожно высказывается Фрэнк. — Она очень расстроена, что я больше не хожу в церковь.

— И давно?

— Да уж несколько недель, — выдает тайну Фрэнк и сам пугается. — С тех пор как ты была у нас в последний раз.

— И в чем причина? — Я внимательно смотрю на него. — Ты же за двадцать лет не пропустил ни одной воскресной службы.

Фрэнк только руками разводит:

— В том-то и дело. — Голос у него очень тихий. — Мне пришло в голову: может, я хожу в церковь просто по привычке? Одри, ведь вся моя жизнь сводится к привычкам. К прихотям, рутинным действиям и привычкам. Так считала твоя мама. Она хотела, чтобы я был смелее, предприимчивее, бесшабашнее… как твой отец.

— Вот уж неправда, — возмущаюсь я, хотя убеждена в обратном. — Ты слишком самокритичен.

Фрэнк лишь вздыхает в ответ. Внезапно он поднимается на ноги, лезет под кровать и вытаскивает потертую коробку из-под обуви.

— Вот что хранила твоя мама. Вряд ли она догадывалась, что я знаю об этом.

Я принимаю коробку из рук у Фрэнка. Крышка надета плотно и подается с трудом. Внутри газетный сверток. В нем вещи, которые когда-то принадлежали папе: пуговица от рубашки, залитая машинным маслом водительская перчатка, поздравление с днем рождения со словами любви и на самом дне — поношенное кожаное портмоне с порванной молнией.

— Загляни в кошелек, — ровным голосом произносит Фрэнк. — Фотографии там.

Я вынимаю портмоне и осторожно раскрываю его. Там два фото. На одном родители в день свадьбы. На другом — папа на берегу моря радостно машет кому-то рукой.

Этот снимок сложен пополам, линия сгиба проходит по левой руке папы. Со второй половины снимка скалится Джимми Шелковые Носки в своей спортивной куртке, сверкающих башмаках и белой шляпе.

— Она бы с удовольствием убрала этого типа с фотографии, но ей не хотелось портить снимок. — Фрэнк опять садится на кровать. — Она ненавидела этого человека, ведь он разрушил ее семью, но на снимке рядом с ним был твой отец. Я стоял на лестнице и все видел, хоть она и не знала. В руках у нее были ножницы, у ног стояла эта коробка, но она так и не смогла разрезать фото, так она его любила. Она только перегнула снимок пополам.

Фрэнк наклоняется вперед, и руки его вцепляются в колени. Он кажется таким маленьким. Этот высокий холеный мужчина в жилете и туго накрахмаленной рубашке вдруг весь сложился, будто раскладушка.

— Я всегда считал себя праведником, — продолжает Фрэнк все тем же ровным голосом. — Ведь я бывал в церкви каждую неделю. Но я плохой человек. Я не допускал его к тебе. Так я наказывал тебя, ведь ты напоминала мне о нем. Иными словами, обо всем, чего я так и не сумел дать твоей матери.

Я вижу, что Фрэнк обращается ко мне, но не понимаю слов. Я далеко, меня захлестывают образы, и воспоминания, и иные слова, они в каждой черточке загорелого папиного лица. Как давно я не видела папу, его карих глаз, складок на щеках и доброй, сдержанной улыбки! И вот папино лицо меняется, расплывается, отдаляется. Он уже купил себе кожаную куртку и стал по выходным ходить в казино. Именно в тот год они расстались.

— Я виноват перед тобой, Одри. С моей стороны это было подло — не сказать тебе и не передать подарок.

Это Фрэнк. Вдали от меня он что-то говорит и говорит. О чем это он?

— Только я не хотел тебя потерять. Ты была для меня живым воспоминанием о твоей маме — красивая, как она, добрая, как она. Я старался защитить тебя. Как мог. Близнецы тоже. Они всегда считали тебя своей сестрой.

Упоминание о близнецах почему-то возвращает меня к действительности.

— Они относились ко мне, как к сестре? Вот уж не сказала бы. По-моему, я не вызывала у них восторга.

— Нет, нет, не думай так. Они любили тебя. Только они немного завидовали тебе. Ты всегда была значительно умнее их. Ты помнишь их карточные фокусы? Их вольты, мастерское тасование, вытаскивание тузов из середины колоды?

— Помню. Этот фокус не из легких. Чтобы научиться, я ухлопала массу времени.

— Они никак не могли простить тебе, что у тебя получилось. Они этот фокус показывают до сих пор. Каждое Рождество. Перед тем как Марджи подаст пудинг. Приходи, увидишь.

Фрэнк смолкает, поднимает на меня глаза, и в каком-то порыве я бросаюсь ему на шею. Уж не знаю, кто из нас больше удивлен, но я не могу видеть, как он мучается. Мои руки чувствуют, как напряжено его тело. Но потихоньку оно расслабляется — плечи опускаются, руки свободно повисают, потом ложатся мне на плечи. Фрэнк прижимает меня к себе.

— Надеюсь, ты найдешь его. Хоть прошло столько лет, надеюсь, встреча с отцом не слишком разочарует тебя.

— Я тоже надеюсь, — бормочу я, прижимаясь к Фрэнку.

— Может, заглянете к нам как-нибудь? На Пасху или на Рождество?

— Попробуем. Надо бы мне позвонить близнецам.

— Правда? — Лицо Фрэнка светлеет. — Они будут рады.

— Я тоже буду рада, — улыбаюсь я.

Мы с Джо идем по берегу моря. Уже больше часа перед глазами у нас маячат паруса виндсерферов и в ушах стоит шум волн, разбивающихся о кучи грязного песка и гальки. Мы по большей части молчим, можно обойтись и без слов, когда солнышко пригревает и дует легкий бриз. Фотографии папы лежат у меня в сумке. Я всегда подозревала, что она не смогла его разлюбить, но я и не догадывалась, насколько тяжело пришлось при этом Фрэнку. Любить женщину, и жить с ней, и окружать ее заботой, и знать, что все равно ты будешь недостаточно хорош. Ведь душа ее отдана не тебе.

Мы доходим до начала сгоревшего Западного пирса и присаживаемся на гальку отдохнуть. Обугленные и изуродованные конструкции причала (кажется, толкнешь — и все рухнет) все еще противостоят напору волн. Я набираю пригоршню гальки и начинаю считать, сколько камушков у меня под ногами и сколько на всем берегу.

— Как узнать, что смертельно надоел близкому человеку? — неожиданно для самой себя спрашиваю я и обнимаю Джо за талию.

— Ты меня спрашиваешь?

— То есть как обрести уверенность, что человека, с которым живешь, не тошнит от тебя и он не собирается уйти к другому?

Джо высвобождается из моих объятий и ласково щекочет мне шею.

— Я не знаю. — Джо щурится на волны. — Да и ты не знаешь.

— Значит, наверняка не скажешь?

— Нет. Какое там.

С этими словами Джо поднимается с земли, берет небольшой окатанный голыш и кидает в воду. Камешек прыгает по волнам — раз, два, три, — пока хватает энергии. Потом он тонет.

Совсем не то я хотела услышать. Впрочем, так мне и надо. Нечего задавать вопросы, на которые сама не знаешь ответ.

По пути домой мы делаем еще одну, последнюю остановку — у казино рядом с вокзалом, где так часто играл папа. Подростком я, наверное, тысячи раз проходила мимо, но зайти… да ни за что на свете! Зато сейчас мне отчаянно захотелось посмотреть на вертеп изнутри.

Джо остается на улице, а я тщетно пытаюсь убедить швейцара, что, осмотрев помещение, может, тоже захочу во что-нибудь сыграть. Удивительное дело: он все-таки разрешает мне войти.

И вот я в казино. Совсем не так я его себе представляла. Ребенком я думала, что в любом казино полно высоких дам в длинных перчатках и эффектных щеголей в визитках и галстуках а-ля Дэвид Найвен[54]. В них дрожь предвкушения и аромат утонченного порока, они пьют шампанское и курят сигары. На самом деле помещение больше смахивает на контору букмекера. Тут серовато, грязновато, темновато и уныло; в атмосфере чувствуется напряжение; игроков немного, и от всех от них веет какой-то мертвечиной. Вот кучка изможденных пенсионеров просаживает свои сбережения в рулетку. Вот какие-то туристы режутся по маленькой в «двадцать одно». А вот толпа игральных автоматов гундит о чем-то в углу, и лампы их то вспыхивают, то гаснут, словно испорченные елочные гирлянды.

Интерьер не нов, безвкусен и перегружен. Не проходит и минуты, как у меня начинает рябить в глазах. Это все из-за ковров — оранжево-желтых, с зелеными пятнами, словно их соткали из рвоты.

Старушка с черными ногтями запустила руку в кошелек и нудно пересчитывает пятифунтовые банкноты. Вот она вынимает из кошелька несколько бумажек, и тип в галстуке на резинке меняет их на фишки, и она рассыпает фишки по полю рулетки. Чет-нечет, красное и черное, и не забыть даты рождения обоих внуков.

Ставки сделаны, и утомленный крупье вбрасывает шарик на крутящееся колесо. Рулетка вертится, и все смотрят на нее страшными глазами и бормочут тайные заклинания.

Колесо замедляет свой бег. Серебряный шарик дрожит, и звенит, и перепрыгивает с номера на номер. «Два черное». Никто не выиграл. Старушка с черными ногтями тоже проиграла. На лице ее постепенно проступает осознание проигрыша. Интересно, как она сейчас поступит?

Старушка недоуменно трясет головой, достает кошелек, и все начинается сызнова.

На задах казино на некотором возвышении находится помещение, которое именуется здесь «залом для игры в карты». Наверное, там папа и играл. Площадка, отгороженная низкими деревянными перилами и заставленная восьмиугольными столами и стульями с жесткими спинками. Образ папы никак не вяжется у меня с этим гадким местом. С этими жуткими пенсионерами, и туристами, и крупье, от которых разит застарелым потом, и официантками в узких черных юбках и с неопрятными подносами.

За карточными столами алкоголь запрещен, так что все пьют чай или кока-колу. Кто-то заказывает сэндвичи: кусочки белого хлеба, намазанные маргарином и прикрытые тоненькими ломтиками мяса. В любой придорожной забегаловке такие же бутерброды. Почти все курят, и кончики прилипших к губам сигарет так и ходят вверх-вниз. А игроки бормочут что-то, и ругаются, и стараются сосредоточиться, и скрещивают пальцы на счастье.

Я присаживаюсь за свободный стол и обвожу казино взглядом. У всех окружающих какой-то замороченный вид; никто не смеется и не улыбается, словно игра не доставляет ровно никакого удовольствия. Даже те немногие, кто выиграл, мрачны как могила. Может быть, это зависит от времени суток. Наверное, по ночам здесь веселее. А может, здесь всегда так: серенько, мрачненько и гадко.

Когда я прохожу мимо рулетки к выходу, Черные Ногти как раз выигрывают двадцать фунтов. Я приношу старушке свои поздравления. Она просит подсказать ей какое-нибудь счастливое число и огорчается, когда я говорю, что не знаю счастливых чисел. Зато мне известно много простых чисел. При этих словах старушка смотрит на меня как на сумасшедшую и покрепче прижимает к себе пластиковый пакет, где спрятан кошелек.

— Простые числа? Что еще за простые числа?

— Это очень интересно, — соловьем разливаюсь я. — Это числа, которые делятся только на один и на себя. Как два, три, пять, семь, одиннадцать или тринадцать. В самом большом простом числе больше четырех миллионов знаков. Ученые все время открывают новые простые числа.

— Вот оно что.

— Но я вовсе не предлагаю ставить на них. Я просто говорю…

— Семь подойдет. У меня внучка родилась седьмого числа. Может, мне еще раз поставить на семерку?

Я вежливо улыбаюсь, желаю ей удачи и ухожу из казино задолго до того, как колесо сделает свой первый оборот.

В машине я сплю чуть ли не до самого дома. Мне снятся папа, и Фрэнк, и толпа кровожадных исполнителей танца «моррис». Просыпаюсь я с пересохшим ртом и гудящей головой. Дома я почти весь вечер просиживаю в спальне: перебираю фотографии, составляю планы занятий и реву в три ручья.

На мою электронную почту не пришло ничего достойного. Несколько человек ответили на объявление о пропавшем без вести, но они и сами ничего толком не знают. Я нашла школу, где папа когда-то работал, и связалась с бывшими папиными сослуживцами, но и они пребывают в неведении. Ушел с работы, и привет. Я даже отправила послание бывшей девушке Джимми Шелковые Носки, но и у нее нет никаких сведений. Уже лет десять как нет. Ни про папу, ни про Джимми. Как и Фрэнк, девушка полагает, что оба они где-то в Америке. Как с ними связаться, она понятия не имеет.

Я уже готова сдаться, но тут на экране высвечивается новое сообщение — от Луи. Прописными буквами выделено: ХОРОШАЯ НОВОСТЬ. Этого-то мне и надо. А то настроение совсем никуда.

— Ничего себе хорошая новость! Как только у тебя язык повернулся!

— Я думал, ты обрадуешься. Теперь ты у нас будешь Сэмми Дэвис-младший. Вместо него.

— Луи, у человека был инфаркт, и он умер!

— А у его жены усы. И что с того? Ему там, пожалуй, лучше.

Я гляжу на Луи, широко открыв глаза. Он всем своим видом показывает, что я чересчур сентиментальна.

— Ко всему прочему, у него была эмфизема. — Луи открывает холодильник и принимается за сооружение традиционного бутерброда «перед игрой». — Он бы все равно загнулся. Ты видела, какие сгустки слизи он выплевывал? Все зеленые, комковатые, с кровавыми прожилками. Брр. Что за жизнь у такого человека?

— Некоторые могут сказать то же самое про тебя. Жирный псих, торчит в своей норе безвылазно, и поговорить-то ему толком не с кем. Уж лучше бы ему, тебе то есть, помереть.

— Как мило ты общаешься с друзьями! Как замечательно ты относишься к своему наставнику по покеру! Что это ты разошлась ни с того ни с сего? Ах, ну да, конечно. Это все твой парень. Он наконец протер мозги и стал трахать совсем другую девушку?

— Как славно, Луи! Ты сегодня такой милый! Только ты его с кем-то путаешь.

Я лезу в сумку, достаю фотографии и протягиваю своему «наставнику по покеру». Луи споласкивает руки (а как же!), берет снимки и долго рассматривает.

— Это и есть твоя мама?

— Да. Это день их свадьбы.

— Красивая. Немного похожа на тебя. Такие же рыжие волосы и грустные глаза.

— Грустные глаза?

— Ну да. Вроде как у Маленького Луи, когда я его накажу, чтобы не вонял в доме. У тебя все время такие глаза.

— Большое тебе спасибо.

— Не за что.

— Это папа, — я показываю на снимок на фоне моря, — а это один из его друзей. Тот, кто втянул его в азарт.

Большой Луи внимательно рассматривает Джимми Шелковые Носки и осторожно проводит кончиками пальцев по фотографии.

— Он всегда носил эту шляпу? Эту белую сутенерскую шляпу, которую он тут нахлобучил себе на башку?

— Да. А откуда ты знаешь?

— Просто у него такой вид, словно он жутко любит шляпы, вот и все. Твой отец носил головной убор?

— Нет.

— Когда ты его видела в последний раз, он не начал лысеть?

— Нет.

— А у него были какие-нибудь особые приметы? Следы от ожогов, родинки, протезы и прочее дерьмо?

— Нет. Ничего. Если не считать руки.

— Что у него было с рукой?

— Она у него не гнулась до конца. Папа когда-то подрался, ему сломали руку, и она у него неправильно срослась. Он может согнуть ее только наполовину.

— Долг, который не вернешь.

— Да, — говорю я грустно. — Наверное.

Большой Луи кивает и просит оставить ему на время фотографии. Он их отсканирует, разошлет старым приятелям и сразу же вернет.

— Ну и как тебе казино? — Луи прячет снимки в конверт. — Тебя хоть пустили внутрь? Позволили как следует осмотреться?

— Да. — Я наконец освобождаюсь от куртки. — Казино почти такое, как ты мне описал.

— И там полно жалких людей?

— Навалом. Все какие-то мрачные.

— Ты ведь в курсе, почему с вами, англичанами, так трудно?

Вот уж он мне сейчас расскажет…

— Вы не умеете веселиться. Вы, блин, слишком зажаты, чтобы радоваться жизни. Всего-то вы стесняетесь. Секс, еда, жалобы на жизнь, выигрыш — все это для вас лишь повод съежиться. А уж особенно деньги. Потому-то у вас и казино такие. Либо ветхие бараки, где полно старичья и гнусняков, либо выпендрежные притоны, куда без галстука не пустят, а крупье смотрят на тебя как на говно. Такое впечатление, что им и без клиентов хорошо. В Лас-Вегасе — совсем другое дело. Можешь садиться за стол хоть в замызганных шортах и с голым пузом, и никто тебе слова не скажет. Главное, чтобы денежка была в кармане.

— Серьезно? Полезные сведения.

— Вы, англичане, все пытаетесь отрицать очевидное. — Луи разворачивает огурцы. — Вы притворяетесь, что даже запах денег вам не по душе, а на самом деле отношение к деньгам у вас точно такое же, как и у всех прочих. Вы словно наркоманы, большинство, во всяком случае. Все скрыто, все спрятано, все пронизано хорошими манерами, хорошим произношением, хорошим тоном, этикетом и… чувством вины. Я вот что тебе скажу, — Луи вгрызается в свой трехэтажный клубный бутерброд, — все это чушь собачья. Хороший тон ничего не значит для покериста. Лично я чихать хотел на хороший тон.

— Чудненько. — Я смотрю, как на губах Луи выступают и лопаются пузыри кетчупа. — А я и не замечала.

— Ты должна четко осознать, что тебе надо от жизни, Унгар. — Луи поворачивается и тычет в меня огурцом: — Ни в коем случае не надо плясать под чужую дудку. Не надо извиняться, когда ни в чем не виновата, и позволять людям помыкать тобой. Надо сопротивляться системе, иначе она тебя проглотит и переварит. Надо брать от жизни все. Понимаешь, о чем я?

Большого Луи несет. И погода-то у нас паршивая, и законодательство об игорном бизнесе архаичное, и сервис дерьмовый, и зубы лошадиные. И вообще, англичане — нация говнюков и нытиков. Если бы не Америка, мы бы давно выступили заодно с нацистами.

Тут уж я не выдерживаю:

— Чего же ты не возвращаешься в свою Америку? Если в Штатах все так замечательно, что ты тут торчишь?

Большой Луи улыбается (широко-широко, даже страшно делается), сплетает пальцы, потягивается и испускает самодовольный вздох. Потом трубно сморкается.

— Яйца курицу не учат. Может, все быстро переменится. Кто знает? А может, я задержусь тут надолго.

Разговор окончен. Луи считает, что раскрыл тему, и не хочет к ней больше возвращаться. Потихоньку начинают прибывать гости. Дин, Мэрилин, Лорен и Кеннеди. Только Сэмми Дэвиса-младшего нет.

По моему настоянию Большой Луи произносит небольшой спич, посвященный памяти Сэмми. Мы выпиваем по бокалу джина с «Доктором Пеппером» (любимый напиток Сэмми), и Луи говорит о заслугах Сэмми в том, что касается игры. Он навсегда останется у нас в памяти как замечательный игрок. Хотя постоянно проигрывал. И никогда не знал, какая у кого карта. И всех достал своим «Ну, ребята, сейчас я вас потрогаю за вымя», как только к нему приходила мало-мальски приличная комбинация. Хорошо хоть про усы жены не упоминает никто. Ага, как же. Разбежалась. Без усов никак. Большой Луи как раз интересуется, кто из присутствующих знаком с женой Сэмми. Почтили память, называется.

Краткое обсуждение и голосование идут следующим номером программы, после чего Сэмми Дэвисом-младшим становлюсь я. Я предлагаю не торопиться с этим и подождать пару недель (хотя бы из приличия), но Кеннеди говорит, что покойный бы нас одобрил. Мы выпиваем еще по глоточку, и Большой Луи вскрывает новенькую колоду карт. В прошлый раз банк метал в основном Луи, но сегодня он хочет, чтобы обязанности крупье по очереди выполняли партнеры. У него болят руки — все пальцы и впрямь в пластырях. Первая сдача выпадает на мою долю.

Я беру колоду — чистенькие тугие карты — и ловко, играючи, перемешиваю. Большой Луи тоже мастер тасовать, но у меня получается аккуратнее, элегантнее и быстрее. Тасуя карты, я стараюсь сосредоточиться. Уж сегодня-то я не допущу ошибок и не дам раздражению одержать верх. Я буду играть тихо-скромно. Да руководят мною терпение, расчет и логика. Все мои знания да будут мне в помощь. Отныне, присно и во веки веков.

— Ну как?

— Что именно?

— Я была на высоте. Ведь правда? Я — достойный игрок.

— Ты играла неплохо. Для девушки.

— Прекрати. Ты просто не хочешь признать, что я справилась с задачей.

— Худо-бедно справилась, — говорит Луи хмуро. В руках у него тряпка. — Однако хороший анализ плюсов и минусов тебе не повредит. Возьми губку и ведро. Непочатая бутылка моющего средства под раковиной.

Мы вдвоем наводим порядок. Моется стол, моется пол, отскребаются пятна. Уборка доставляет нам удовольствие. Большой Луи даже принимается напевать «Нью-Йорк, Нью-Йорк» и предлагает мне присоединиться.

— Ты нормально сыграла. — Луи снимает резиновые перчатки и трет окровавленные ладони щеточкой для ногтей. — Когда ты подсадила Дина Мартина на тройке дам, он обалдел. Никогда не видел его в таком состоянии. Но у тебя была хорошая карта. Тебе шла полоса[55]. Только идиот может провалить игру с такими комбинациями на руках.

— Все так, но ты обратил внимание, как я старалась разнообразить игру? Первый час я играла осторожно, второй — свободно, третий…

— За кого ты меня держишь? Конечно, заметил. Ты верно играла. Внимательно. Сегодня ты была терпелива.

— И я следила за лицами. Ты видел, как я за ними следила?

— Угу. Я как раз собирался поговорить с тобой об этом. Подумай, как действовать потоньше. Не стоит склоняться над столом, подпирать рукой подбородок и есть каждого глазами.

— Но ведь в принципе я вела себя правильно? Ведь так и надо?

— Да, пожалуй. Дело в том, что дурни не умеют сосредотачиваться. Они болтают, и обмениваются сплетнями, и жуют, и злятся, и не понимают, что расслабляться нельзя. Ни на минуту. Даже когда пасуешь. Даже когда бросаешь карты. Смотри, слушай и запоминай.

Последняя тарелка уже в шкафу, антибактериальная обработка произведена. Большой Луи вздыхает и говорит, что устал. И тут я задаю ему вопрос, который весь вечер вертелся у меня на языке:

— Не могу понять. Мне кажется, ты нарочно не играешь в полную силу. Ведь ты бы выиграл все, если бы только захотел. Ты не хочешь никого обидеть, так?

— Нет, не так. — Большой Луи зевает. — Я просто играю на ноль, без прибыли и убытка. Порядочность тут ни при чем.

— Почему? Ведь выигрыш — суть игры. Ты же сам мне говорил: первое правило покера — не давать лоху передышки.

— Ну, у нас пока не игра, а что-то вроде лечебной физкультуры. Зачем потрошить салаг? Пусть сперва закончат курс и сядут за большую игру. Вот тогда-то их денежки и перекочуют ко мне.

— Ты это о чем? — Я надеваю куртку и застегиваюсь. — Я-то думала, это — твои лучшие игроки. Те самые, которые в следующем месяце собираются отправиться на Мировую серию. Мне казалось, Дин Мартин и есть твой лучший ученик.

Большой Луи издает довольное уханье.

— Смеешься, что ли? Вот это — мои лучшие ученики? А Дин Мартин — вундеркинд? Да его блефу не поверит его собственная бабушка! Ты имеешь дело с начинающими. Начинать всегда следует с того, что полегче.

Я так огорчаюсь — самой не верится. А ведь если подумать, я должна быть благодарна Луи. Но уж какая тут благодарность! Мне так хотелось помериться силами с настоящими бойцами. А мне подсунули эрзац.

— Но ты ведь сказал, что игра будет реальная! На живые деньги! С участием твоего крошки-гения!

— Думаешь, ты готова?

— Конечно.

— Две игры с приготовишками, немножко везения — и ты уже рвешься танцевать с большими мальчиками?

— А почему бы нет?

— Потому что ты все проиграешь, идиотка.

— Откуда ты знаешь?

— Тут знать нечего. Ты еще не готова. Ты что, вообще? Прочла «Супер/Систему», умеешь неплохо считать в уме, и тебе уже не терпится сразиться с субботними? Послушай, чего скажу. Они тебя с потрохами сожрут.

— Ты сказал — с субботними? То есть игра завтра?

— Предупреждаю тебя, Унгар. Не суйся.

— Дай мне попробовать.

— Ни в коем случае. Не связывайся. Пожалеешь.

Я засовываю руки в карманы и надуваю губы. В такой позе я стою довольно долго. Наконец Луи не выдерживает:

— Черт с вами, ваша светлость. У вас есть лишняя тысяча фунтов под матрасом?

— Тысяча… Ну что же. Поищем.

— Чтобы сесть играть с нами, меньшей суммой не обойтись. Ты готова к таким тратам?

— М-м… готова.

— Тогда приходи. Мне тебя не остановить. Не лучший способ самоубийства, между прочим. Только помни…

— Знаю, знаю. Вести себя тихо, не высовываться, иметь уверенный вид и никогда, ни при каких обстоятельствах не тормозить игру.

— Вот именно.

— Так, значит, я завтра прихожу?

— Похороны состоятся в назначенное время, Сэмми Дэвис. Твои похороны.

Большой Луи прав. Ни дать ни взять похороны. Все помалкивают, к закускам никто и пальцем не притронулся, а мужчина в черном габардиновом костюме на два размера больше, чем надо, и вовсе попросил задернуть шторы. Мужчину зовут Боб, он директор погребальной конторы. От него так и разит жидкостью для бальзамирования, зубной пастой и сигаретами, под ногтями — траурная кайма засохшей мыльной пены. Рядом с Бобом расположился толстый ливанец по имени Рабих, справа от Рабиха сидит Патрик — немытый байкер в джинсах, мощных кожаных башмаках и майке с надписью «Мать твою». Лицо у него рябое и красное (наверное, раздражение после бритья).

Рядом с Патриком восседает Хэмиш, актер «на покое». Вечер холодный, но на Хэмише вместо брюк пижамные штаны, едва прикрывающие сандалии паломника без задника, которые то и дело сваливаются с его тощих ступней. Справа от Патрика позиция отставного букмекера Кита Шарпа, а подле Большого Луи устроился сам. На юном даровании темные зеркальные очки и бейсболка.

Я, как всегда, являюсь самая первая. Джо я подкидываю Лорне — вообще-то мы оба были приглашены к ней в гости, — а сама мчусь сюда. Луи любезно соглашается проконсультировать меня перед игрой. Только что-то он не слишком торопится.

— Значит, так… — Луи, как и полагается, жует сэндвич. — Переходим к Патрику. Он — настоящий бейсболист. Он тебя поднимет ни на чем. Ты будешь уверена, что он блефует, а у него на руках окажется железная комбинация. Рабих — агрессор, прицепится — не отвяжешься. Кит в принципе такой же, но я заметил: если они уж очень сильно мутят воду, значит, им есть что скрывать. Только не позволяй им читать твои мысли. Как только они узнают, что у тебя в голове, — с тобой все ясно. Деревян-бушлат.

— Ага… Понятно.

— И помни: максимальная ставка — триста фунтов. Не больше.

— Хорошо.

— Ты готова?

— Надеюсь.

— Нервничаешь?

— Немного. Луи, и вот еще что…

— Что на этот раз?

— Кто он? Крошка-гений?

— Его зовут Карл. На нем темные очки и счастливая зеленая рубашка.

— Особые приметы?

— Имеются. Ему нравится у всех на глазах делать животных из воздушных шариков. Хороший трюк. Отвлекает других игроков. Они так балдеют, что теряют нить рассуждений.

Звонок. Я резко выпрямляюсь:

— Мне принять гостей?

— Решай сама. Можешь уйти прямо сейчас, если хочешь. Я тебе не нянька.

— Это возможно?

— Вообще-то, уже нет.

— Значит, я остаюсь.

Эти люди непробиваемы. Я залихватски тасую фишки, вкладывая все свое умение. Хоть бы глазом кто моргнул. Никто не произносит ни словечка, никто не предлагает мне сигарету, и уж тем более никто не задает никаких вопросов. Я-то надеялась, что заговорю им зубы насчет британской покерной сцены и вверну пару слов про папу. Только вряд ли это заинтересует хоть кого-то.

Молчать-то они молчат, но непрерывно наблюдают за мной. Я все время чувствую на себе их взгляды — ни карты, ни табачный дым, ни темные очки не в состоянии их скрыть. Даже Большой Луи следит за мной — следит в открытую. Ведь на этот раз он играет в полную силу.

Луи уже трижды обернул[56] по максимуму — в ответ все только пасовали. Он сегодня как-то увеличился в размерах, распрямился, стал строже. Своим низким, бархатным голосом Луи призывает других игроков не отсиживаться. И он совершенно спокоен. Укоряя Боба или Доктора Смерть, подначивая Кита, что тот «раньше времени обгадился», Луи не пытается ничего скрыть под своими словами. Он просто говорит что думает.

Первое время он обращается ко мне не иначе как «идиотка».

— Что там у тебя, идиотка? Что ты заначила, идиотка? Что это ты, идиотка, поднимаешь на пустышках?

Его слова задевают меня, хоть я и понимаю, что он нарочно. Это вроде закалки — Луи хочется посмотреть, как я отреагирую. Что он там мне вдалбливал? Настоящий игрок умеет читать в душах людей. Настоящий игрок знает противников лучше, чем свою собственную жену, видит их сильные и слабые стороны, страхи и печали. Я умею, знаю и вижу. Из своей засады я тихонько наблюдаю за ними и составляю психологический портрет всех и каждого.

Часа через полтора все становится на свои места. Я больше не боюсь ни одного из них. Я знаю, что Боб в своих фантазиях занимается сексом с покойниками, которые проходят через его контору, и что у Рабиха в банке целая тонна денег. Я знаю слабое место Хэмиша — он хочет, чтобы все на свете обожали его. Патрик считает себя бунтарем. Его девушке ужасно нравится, когда он в ресторане отправляет блюдо обратно на кухню, а ему самому ужасно нравится гонять на мотоцикле без шлема. Он считает, что своим поведением нарушает естественный ход событий. В игре он без конца уравнивает ставки. Просто ничего не может с собой поделать. Всю свою жизнь он будет пытаться побить тузов десятками.

Психоанализ успокаивает меня, и потихоньку я вхожу в игру. Часа через два неусыпного наблюдения, напряженного внимания и строгого самоконтроля я уже могу играть с ними на равных. Мысли мои заняты их картами, а не моими. Я думаю не о деньгах, а о том, как выиграть. Ведь я в состоянии побить их, в этом не может быть никаких сомнений. С тех пор как под столом на нашей кухне передо мной предстали двенадцать ног, я всегда знала, что выигрывать — моя стезя.

— Не береди рану, — сухо произносит Луи. — Выбрось из головы. А то будет только хуже.

— И это говоришь мне ты? Ты же все сам видел!

— Ну раздели тебя. Бывает. Шансы — штука зыбкая. Судьба может подложить тебе свинью. Перестань скулить. Ты приобрела опыт.

— Мне не надо было делать ставку? Не надо было идти ва-банк?

— В данной ситуации — нет.

Я шарю рукой в пустом кармане и стараюсь разобраться, что я сделала не так. Ведь все складывалось хорошо. Я взяла три небольших банка подряд и даже выиграла какие-то деньги у вундеркинда. Это его взбесило, я видела. Ведь я его полностью переиграла. Его две пары я перебила тройкой семерок, а он и не подозревал, какая у меня комбинация. И тут я углядела возможность разобраться с ним по полной, со всеми его воздушными шариками, старомодными зеркальными очками и недостроенным флешем, который никогда не будет полным.

— Но я же знаю, ему надо было прикупить карту до флеша. — Я обхватываю голову руками. — У меня была тройка королей, и я видела, что он блефует. Не понимаю. Почему он не вышел из игры? Как можно противостоять тройке королей, если у тебя неполная комбинация и вероятность прикупить нужную карту один к четырем?

— У него есть характер. — Большой Луи ерзает на стуле. — У него есть отвага и инстинкт. Их-то тебе и не хватает.

Я подхожу к окну и недоверчиво качаю головой:

— Не знаю, Луи. Все это глупость какая-то. Я уже раз сто прокрутила ситуацию, рассмотрела ее со всех сторон. Я разыграла свою руку совершенно правильно.

— Уверена?

— Абсолютно.

— А может, он тебя раскусил? Заранее просчитал все твои действия?

— Нет. На чем это он мог меня расшифровать? Уж скорее… он наверняка знал, что выиграет. Знал, что в прикупе — нужная ему карта.

Большой Луи не говорит ни слова в ответ. Сопение и пыхтение делаются все громче. Кажется, что в комнате паровоз. Когда сопение достигает крещендо, Луи поднимается со своего места и разражается:

— Это слова идиотки. Я же тебе говорил. Стоит упустить какую-нибудь мелочь, и тебя — раз! — и обошли. Иногда математика не срабатывает. Только с толку сбивает. Я же тебе говорил во вторую нашу встречу. Настоящего игрока видно по его отношению к проигрышу. Прими проигрыш спокойно, проанализируй его, сживись с ним, и тогда закон больших чисел будет на твоей стороне.

— Но, Луи… я все проиграла.

— Ну да, ну да.

— Все деньги.

— Дело житейское.

— Целую тысячу фунтов.

С руками в пустых карманах, я стою у окна и гляжу в темноту. Где-то высоко в небе летит самолет, слышен шум его двигателей. На пустыре за вокзалом горит костер. По стеклу стекает капля, и я провожаю ее глазами, пока взгляд мой не упирается в ящик-клумбу.

— Луи, подойди-ка на секундочку!

— Я занят. Мне надо посуду мыть.

— Я серьезно. Подойди ко мне, пожалуйста.

— Что там такое?

— Лаванда.

— Что с ней?

— Почки набухли. Она скоро расцветет.

Луи идет ко мне через всю квартиру. Медленно-медленно, словно пол усыпан битым стеклом, а на ногах у Луи — одни носки. По пути он трижды останавливается — почесывает бровь, вытирает руки, наливает в чашку теплой воды. Наконец он рядом. Собравшись с духом, Луи медленно открывает окно и вздрагивает, ощутив на лице дуновение ветерка. Ноздри его шевелятся — первые атомы лавандового аромата щекочут ему нервы. Луи довольно долго стоит у окна — вполне достаточно, чтобы рассмотреть на древовидном стволике пробивающиеся почки, потом быстро отворачивается и отступает в глубь квартиры, прикрываясь окном, словно щитом.

— Извини, — говорю я ему вслед. — Не надо было тебя звать.

— А вот и надо, — отвечает Луи. — Болезнь отступает. Мне теперь значительно легче.

Снова выдалась беспокойная ночь. Мне снилось, что я занимаюсь сексом со всемирно знаменитыми покеристами: Джонни Ченом и Амарильо Слимом. В эту компанию затесался и англичанин, некто Барни Боутмен. К счастью, большинство деталей моментально улетучилось из памяти, помню только, что дело происходило на огромном зеленом карточном столе. В каком-то казино. На глазах у толпы изможденных пенсионеров. У всех у них была эмфизема, а их черные ногти загибались кверху. Некоторые аплодировали нам. Некоторые подбадривали. Ну а кое-кто просто стоял и скручивал животных из воздушных шариков.

— У тебя усталый вид. Ты хорошо спала?

— Да… как тебе сказать… Снилась всякая фигня.

— Барри и Рег?

— А? Ой, нет. С чего ты взял?

— Кто же на этот раз? Брэд Питт? Рассел Кроу?

— Обидеть норовишь? Разве может Рассел Кроу понравиться человеку в здравом уме? Он смахивает на нашего толстого дядюшку.

— Нет у нас никаких толстых дядюшек.

— Ты понял, что я имею в виду. Такой дядюшка обязательно напивается на свадьбе на потеху всем гостям. У такого дядюшки непременно грибок стопы и испачканные кальсоны.

— А ты, оказывается, знаток.

— Конечно. Лорна в восторге от Рассела Кроу.

— Да ты что?

— Она от него просто без ума.

— А ты от кого без ума?

— Я давала тебе повод?

— Еще бы. Всю ночь ворочалась с боку на бок и бормотала: «Ва-банк! Ставь ва-банк!»

— Ого-го. Джо?

— А?

— Ты уже был в душе?

— Нет еще.

— Можно я пойду первой?

Не знаю, что со мной. Только игра не дает мне жить. Я думаю только о ней, говорю только о ней, читаю только о ней. Игра снится мне каждую ночь. Она преображает меня, только не по душе мне такое преображение. Я становлюсь лгуньей.

— Много выиграла? — Джо поглощает кукурузные хлопья.

— Я не выиграла, — отвечаю я, вытирая волосы. — Я… э-э… проиграла. Немного.

— Сколько?

— Не очень много. Каких-то… пару сотен.

— Ты проиграла двести фунтов? За один вечер? О чем ты только думала?

— Знаю, знаю. Ошибочка вышла. Я объявила ва-банк, а моему противнику, этому анималисту, недоставало одной карты до флеша, и вышло так, что…

— Какому еще анималисту?

— Он когда играет, делает из воздушных шариков зверей. Чтобы развлечь остальных. Он делает кроликов, похожих на пуделей, и пуделей, похожих на жирафов, и…

— Точно как фокусник Мэг?

— Кто?

— Фокусник, которого видела Мэг. Она сказала, что на дне рождения иллюзионист делал собачек, больше смахивавших на цыплят.

— Да, да, вполне возможно. В общем, мне просто не повезло.

— Не повезло?

— Самым свинским образом.

— Ты же говорила, все дело в умении?

— Да. На длинной дистанции. Но шансы — палка о двух концах. Не всегда можно держать под контролем каждый аспе… Блин.

— Что с тобой?

— Ты думаешь, он был трюкач?

— Кто?

— Шарик-кидала. Да он же меня просто обокрал! Этот придурок терзал меня весь вечер и унес мои тысячу фунтов! Удивляться нечему. От людей всего можно ожидать. Но чтобы мне попался фокусник! Это проклятие моей жизни. Куда ни сунься, везде сумасшедшие фокусники…

— Тысячу фунтов!

— Да нет.

— Ты только что сказала.

— Ничего подобного.

— Я сам слышал. Ты сказала: тысячу фунтов.

— Нет… тебе показалось.

— Слушай, Одри, сколько ты проиграла на самом деле?

Джо со мной больше не разговаривает. Я все понимаю. Ведь он хотел побеседовать со мной, обсудить мои планы насчет репетиторства. Только зачем было звонить моим друзьям и просить их немедленно приехать? И дело тут не в том, что мне надоели Лорна и Пит. Просто мы можем повидаться в любое другое время, стоит мне захотеть. И неважно, что я тайком выбралась из дома, забралась в машину и рванула с места за пару минут до их прихода. Просто у меня дела. Мне надо пройтись по магазинам, заглянуть в библиотеку и кое с кем встретиться. Это важная встреча. Мы редко виделись последнее время. Пришла пора нанести визит моим сводным братьям Ларри и Полу.

— Ух ты. Шикарная квартира.

— Нравится?

— Еще бы. Она такая… изящная. Слушайте, парни, на что вам столько журналов «Мэнс Хелс»?

— А они нам нравятся. Там столько фоток. Такие тела. Мы давно собираем их.

— Ладно. Я все поняла.

Близнецы переглядываются. Они немного удивлены моему приходу, но полагают, что знают причину. Я предупредила, что мне надо обсудить с ними важный вопрос. По мнению братьев, речь пойдет именно об этом.

— Одри?

— А?

— Ты ведь догадываешься, что мы оба геи?

— Конечно.

— Это для тебя не новость?

— Нет.

— И давно?

— Да уж давненько. Еще со школы, пожалуй.

— А как ты догадалась?

— По целому ряду признаков.

— Потому что Ларри купил саундтрек к «Звукам музыки»[57]?

— Нет.

— Потому что мы могли ждать телерекламу «Блю Стрейтос»[58] допоздна?

— Нет.

— Потому что мы семнадцать раз ходили на концерты «Take That»?

— Нет.

— Что тогда? Брюки с блестками? Голуби? Треп насчет усов?

— Ни фига. Все не то. Просто вы никогда не бегали за девчонками. Лорна мне рассказала, что Хэйли Фостер хотела подрочить вам обоим сразу, но вы с негодованием отвергли ее предложение. Вот тогда я и поняла, что вы, скорее всего, предпочитаете мальчиков.

— Хэйли Фостер?

— Девица из моего класса, такая, с сонными глазами. Она любила заниматься этим делом сразу с двумя мальчиками. У нее еще было прозвище Лыжница — палка в одной руке и палка в другой. О ее искусстве ходили легенды, и никто никогда не отказывался. Только вы.

Ларри и Пол смотрят на меня с открытыми ртами.

— Одри?

— А?

— А почему ты никому ничего не сказала?

Я пожимаю плечами и прихлебываю чай.

— Наверное, мне своих проблем хватало. Мама умерла, папа пропал. Извините, если что не так.

— Все нормально. — Ларри протягивает мне шоколадное печенье. — Только странно как-то. Мы ведь никогда не знали, как к тебе относиться.

— А что вы сами мне не сказали? Уж я бы не проболталась ни Фрэнку, ни Марджи.

— Уверена?

— Конечно. Сомнений быть не может.

— А отомстить нам за дуршлаг на голове?

— Ну разве что.

Теперь, когда тайна раскрыта, мы становимся ближе друг другу. Мы вспоминаем Фрэнка, и его кормовые бобы, и брильянтин, и кожаное кресло, на котором не разрешалось сидеть никому. Разговор переходит на сломанный мною телевизор и на то, какая я была зубрила и какой у меня был бзик насчет математики и чисел. Похоже, Фрэнк прав. Близнецов бесило, что все меня считают будущим гением. А ведь я, нахалка, еще пыталась повторить их трюки. Они же в фокусах самоутверждались и вместе с тем бежали от реальности. А я все испортила.

Весь вечер мы болтаем, пьем чай, вспоминаем маму. Близнецы даже показывают мне фотографии своих приятелей. Настает нужный момент — и я объясняю им, зачем пришла. Близнецы рады помочь. Им явно доставляет удовольствие, что теперь мне с ними не тягаться — в своем ремесле они разбираются куда лучше меня. Следующие пару часов меня фаршируют информацией и показывают нужные приемы. Мне даже становится жаль, что мы были не так уж близки в юности. Среди хаоса и одиночества неплохо осознать, что у тебя есть братья-союзники в борьбе за достойную жизнь.

— Может, пришла пора сказать ему? — Я гружу в машину книги, которыми меня снабдили близнецы.

— Он, наверное, в курсе, — отвечают они хором. — Просто ему удобнее закрыть глаза на все.

— Вы уверены? По-моему, он теперь стал не такой деревянный. На днях он меня даже обнял.

— Да ты что?

— Ну, правда… это я первая бросилась ему на шею. Но он отреагировал.

— Чудны дела твои, Господи. Но вряд ли он до конца созрел. Только представь себе: оба сына — гомосексуалисты.

Мы целуемся на прощанье.

— Теперь вы у меня в руках. Если только кому-нибудь из вас опять взбредет в голову надеть на меня дуршлаг…

— Не волнуйся, — отвечают близнецы, — не взбредет. У нас уже есть свеженькая ассистентка.

— Чудесно, — улыбаюсь я. — Только не говорите мне, что ей недостает блеска.

Когда я появляюсь дома, Джо крепко спит. Он явно ждал меня — свет в спальне включен, приемник у кровати тихо бормочет, — но его сморил сон. Я гашу свет, выключаю приемник и тихо-тихо спускаюсь вниз по лестнице. Прихватив из бельевого шкафа подушку и парочку одеял, я сворачиваюсь клубком на диване и с головой погружаюсь в книги, которые мне дали близнецы. Я читаю и перечитываю страницу за страницей и отмечаю нужные места карандашом, изучаю схемы и срисовываю вольты. Наконец, с треском распечатываю новенькую колоду.

Получается не сразу. Я тасую и перетасовываю карты, и глажу их, и сгибаю, и верчу туда-сюда, пока пальцы не вытягиваются и не обретают необыкновенную гибкость и свободу. И вдруг карты начинают порхать у меня в руках, словно смазанные маслом. Они в моей власти. Я могу сделать с ними все, что захочу. Если бы кто увидел, не поверил бы глазам: прямо колдовство какое-то.

Я засыпаю только через несколько часов. С манипуляциями на сегодня покончено, у меня слишком болят руки. На пальцах пузыри, ногти обломаны, запястья не гнутся, кулак не сжать. Зато я овладеваю новым ремеслом. Если все пойдет по плану, через неделю из меня может получиться вполне квалифицированный «механик»[59].

— Добрый день. Это Одри?

— Да.

— Говорит Линн Томас, мама Райана.

— О, здравствуйте, Линн. Как дела?

— Дела идут вполне иррационально, по вашему выражению. Но я звоню вам не за этим.

— Слушаю вас.

— Это вы научили моего сына новым штучкам?

— Штучкам?

— Азартным играм?

— Ах, вот в чем дело. Видите ли, я…

— Это вы преподали моему сыну основы покера? Или не вы?

— Я, но…

— Это вы рекомендовали ему сыграть в реальном времени на сайте «Покерный рай»? Или это не вы?

— Это я, но…

— Он проиграл двести фунтов.

— О господи.

— Двести фунтов моих денег. У меня на карточке осталось только полторы тысячи.

— Послушайте, Линн… то есть… миссис Томас, приношу вам свои извинения. Я сказала ему, что играть можно только на виртуальные деньги и ни в коем случае не на настоящие…

— Вы сознаете, что стоит мне пожаловаться — и вас арестуют? Стоит мне слово сказать — и у вас отберут лицензию?

— Может, не будем вмешивать полицию? А лицензии у меня и так нет…

— Суть не в этом. Что вы намерены делать, чтобы мне вернули деньги? Как мне их получить обратно?

— Не знаю. Если хорошенько объяснить, что произошло, вам могут возместить убытки…

— Не смешите меня. Мне не заплатят ни пенса. На что я теперь куплю «Пепси Дэвида Бэкхема»? На что я куплю Райану книгу про антиномии?

— Антиномии? Разве Райан интересуется философией?

— При чем тут философия? Антиномии — это радиоактивные материалы.

— Вы хотели сказать — плутоний?

— Я так и сказала.

— Да-да, конечно. Еще раз прошу меня извинить. Я верну вам всю сумму.

— Вы вернете деньги? Это точно?

— Да.

— Ох… тогда другое дело. Вы ведь сами понимаете… это все из-за вас.

— Я понимаю.

— Это из-за вас ребенок сбился с пути.

— Виновата.

— Значит, договорились?

— Обещаю.

— Кстати. Только между нами. Сайт оказался довольно-таки забавный.

— Миссис Томас, да вы что?

— Можно играть в карты со всем миром. Вчера вечером Райан играл с человеком, который живет в Кабуле.

— В Афганистане?

— Похоже на то.

— Миссис Томас?

— Слушаю вас.

— Он… то есть Райан… сейчас играет?

— Нет. Я ему запретила.

— И правильно.

Когда я кладу трубку, уже семь часов. В полвосьмого я должна быть у Большого Луи, но никак не могу найти ключи от машины. Я обыскала всю квартиру, заглянула под диван, в бельевую корзину и даже в духовку. От Джо никакого толку. Он вообще теперь со мной почти не разговаривает.

Неделя была долгая и трудная. Джо работал допоздна каждый день, Лорна регулярно присылала записки по электронной почте, и даже Пит периодически возникал из небытия с разными ценными советами. Все они опасаются, как бы я не натворила глупостей. Ведь я сделалась такая странная, замкнулась в себе и отгородилась от всего мира. У меня точно что-то с нервами или с психикой…

Ко всему прочему, у меня тренировочный процесс. После визита к близнецам я не выпускаю карт из рук и ложусь не раньше двенадцати. Снова и снова я повторяю трюки: прячу карту в ладони, подрезаю, передергиваю, сдаю в нужном мне порядке. Все получается даже лучше, чем я думала. Я и не подозревала, что так быстро восстановлю старые навыки. Новых трюков немного, и я быстро их осваиваю. Ну я им задам сегодня вечером. Только бы Анималист-Шаромыжник был при деле. Мне невыносима сама мысль, что Большого Луи регулярно обчищают, но никаких сомнений тут быть не может. Анималист — трюкач. Манипулятор. Катала. «Механик». Шулер.

Как только все трюки освоены, я отправляюсь в банк и снимаю энную сумму со счета. Узнав об этом, Джо впадает в бешенство и грозится позвонить Фрэнку и близнецам. Он даже собирается перекусить пополам мою банковскую карточку садовыми ножницами. Я умоляю Джо успокоиться, обещаю больше не проигрывать, говорю, что у меня есть надежный план.

— Я наверняка отыграюсь, — убеждаю я его.

Но Джо почему-то не верит.

— Ты их спрятал, признавайся?

— Не трогал я их.

— Джо, прошу тебя. Скажи, куда ты их дел?

Джо вздыхает, потирает лоб и покорно направляется на кухню.

— Они в холодильнике? Ты спрятал ключи от моей машины среди кубиков льда?

— Неплохо придумано, а? Ты бы их в жизни не нашла.

Джо старается обратить все в шутку, но я сегодня не в настроении. Взяв вилку, я разгребаю кусочки льда в пластиковой емкости.

Джо касается моей руки.

— Не ходи туда сегодня. Давай лучше… поговорим.

— Мне надо… — я стараюсь расколоть кусочек покрупнее, — мне надо отыграться.

— Это безумие. Мало ты проиграла?

— Только дай мне отыграть мои деньги. Я всю неделю тренировалась. Мне нужно просто сыграть еще один раз.

— Последний раз?

— Ну… скорее всего.

— Скорее всего?

— Возможно, придется сыграть еще пару раз. Надо возместить убытки маме Райана.

Джо поворачивается ко мне спиной. Промерзшие ключи перекочевывают в мой карман.

— Что ты хочешь доказать? — говорит Джо мне вслед. — Что способна на самоуничтожение? Как и твой отец?

— Ты несправедлив.

— А разве не так?

— Нет, Джо. Мне необходимо сыграть сегодня. Есть причина. Я должна кое в чем разобраться.

— В чем это?

— Ты не поймешь.

— Куда уж мне. — Джо опять отворачивается. — Не дорос.

— Опаздываешь.

— Знаю. Извини. Едва вырвалась. Джо меня не отпускал, да еще телефон зазвонил, когда я уже была в дверях, да еще…

— Я же велел тебе прийти пораньше.

— Да.

— Я же сказал: мне надо с тобой переговорить.

— Я помню. Ничего, переговорим после игры. Ведь время у нас будет?

— Наверное.

— Луи?

— Что такое?

— Кто сегодня на раздаче?

— На раздаче?

— Ну, кто мечет банк?

— А тебе-то что?

— Да ничего. Просто любопытно. Опять Анималист-Шаромыжник?

— Что это тебя вдруг так взволновало? Сама, что ли, хочешь сдавать?

— Нет. Хотя, мне кажется, лучше всем сдавать по очереди. Как в «Крысиной Стае».

— Тебе не нравится, как он сдает?

— Не в этом дело. Просто…

— Ладно, будем сдавать по очереди. Только чтобы ты увидела: мне без разницы.

— Ты не обижайся.

— А кто тут обижается? С чего это ты взяла, что можешь меня обидеть?

Первым метать банк вызывается Большой Луи. Десять-двенадцать сдач все идет нормально, но потом пальцы перестают его слушаться (видимо, докучают цыпки). Каждое прикосновение к картам с их острыми краями явно причиняет Луи боль. Две-три карты то и дело падают на стол, и Луи приходится собирать их и перетасовывать все заново. Когда это случается два раза подряд, Анималист забирает у Луи колоду.

— Никто не возражает? — Анималист бросает на нас взгляд поверх очков.

Возражений нет. Особенно с моей стороны.

Целых полчаса ничего такого не заметно. Анималист прекрасно тасует, безупречно сдает, и игра идет как положено. На прошлой неделе я уже приобрела некоторый опыт и сейчас включаюсь в игру быстрее. Я расчетлива и осторожна. Сотню я выигрываю у Хэмиша, две сотни — у Патрика, даже сам Анималист проигрывает мне какую-то мелочь. Рабих выигрывает у Доктора Смерти на монстре[60], все веселеют. Большой Луи тоже приходит в хорошее расположение духа и опять принимается за свои подначки.

Тут-то и начинается. Когда все расслабились.

Теперь Анималист держит колоду за верх, а не за низ. Традиционный прием шулера — колода прикрыта ладонью. Анималист начинает с мелочей — дает подснять в задуманном им месте, подсматривает нижнюю карту. Набравшись смелости, он переходит к приемам посложнее. Главное, чтобы карты легли в колоду в нужном тебе порядке.

Это не так просто. Сначала надо собрать отыгранные карты, затем при тасовке распределить их по колоде. На это есть свои приемы. Опытный катала может так подтасовать известные ему карты (даже если их много), что они четко лягут по местам. Суть в том, чтобы сдать хорошую руку одному или двум партнерам и еще лучшую — себе самому. Тогда торговля раскрутится и ставки будут большими. Партнеры не должны пасовать. Анималист хочет, чтобы они торговались до последней карты. А она ему известна — это трефа, которая достроит флеш, или король, который завершит стрит, или, положим, семерка, которая даст ему каре.

Поначалу я просто наблюдаю за ним, подавляя желание вскочить с места и завопить: «Нечестная игра!» Анималист сдает пару валетов Рабиху и пару дам — Доктору Смерти. Недостающие до тройки валет и дама летят в прикуп. Готово — у Рабиха и Доктора сильные комбинации, банк растет на глазах, но Анималист только уравнивает ставки, не поднимает. Ему важно, чтобы партнеры сами продолжали торговаться в полной уверенности, что им крупно повезло. Но удача здесь ни при чем. Последняя карта дает Анималисту фулл-хаус. Терпение и труд все перетрут.

Мой план готов. Я не могу одновременно следить за картами и прилично играть, приходится затормозить и затаиться. Пусть думают, что у меня сдали нервы. Большой Луи опять начинает титуловать меня «идиоткой». Я не обращаю на него внимания. Мне необходимо проверить, повторится ли ситуация. Вдруг это просто случайность.

За Анималистом я слежу исподтишка, и он ничего не замечает. Куда ему — он или поглощен своими картами, или прихлебывает из бокала, или надувает шарик. Животные у него выходят какие-то косопузые, и перед сдачей он принимается вертеть шарики в руках, словно стараясь поправить. Стандартный способ отвлечь внимание, давным-давно известный фокусникам. Партнеры только зубы скалят, когда из-под рук юного дарования выходит новый уродец. Никто не следит, что он проделывает с картами. Кроме меня.

На этот раз все еще очевиднее. Когда Анималист протягивает колоду для снятия, из нее предательски торчит карта-метка. Он начинает сдавать (из-под низа колоды) — карта-метка никуда не делась. Анималиста подводят руки — манипулировать надо быстрее, легче, небрежнее, как бы играючи. Шаромыжник явно слишком сосредоточен на своих трюках.

Вот вам, пожалуйста, — у него не получилось. Он собирался сдать заманчивую руку Патрику, еще одну — Киту Шарпу, а уж совсем хорошую — себе. У Патрика и Кейта оказываются по две пары, но себе-то Анималист нацелился сдать тройку. Ну и злится же он!

Я знаю, что за мысли у него в голове. Анималист недоумевает, откуда взялась четверка треф и куда делась третья восьмерка. Он поставил двести фунтов и проиграл только потому, что его пальцам не хватает ловкости и быстроты.

— Извините, мне надо на минутку в туалет. — Анималист бросает карты на стол. — По-большому.

Никто не возражает. Кит и Патрик торгуются. Две пары у каждого как-никак. Большой Луи тяжко вздыхает.

По-моему, Луи не в своей тарелке — он теребит пластыри, пересчитывает фишки и не отрывает глаз от стола. Беспорядок заставляет его морщиться. Странно, во время игры он обычно не обращает никакого внимания на неизбежный кавардак. Потом достает из кармана антибактериальную салфетку, вытирает руки, собирает в стопку пустые стаканы, переставляет их несколько раз и, наконец, уносит на кухню.

Я прошу прощения у партнеров и направляюсь вслед за Луи.

— Тебе помочь? Помыть чашки? Нарезать хлеб для сэндвичей?

Луи смотрит так, будто мечтает от меня отделаться.

— Не терпится заняться чем-то полезным?

— Просто хочу помочь.

— Мне не нужна помощь. От тебя мне ничего не требуется. Ты слышала? Что ты все навязываешься со своими услугами?

Я не настаиваю и возвращаюсь к столу. Все ждут Анималиста. Когда из туалета доносится шум спускаемой воды, я хватаю колоду:

— Возражений нет? Может, и мне улыбнется удача? — Я аккуратно перемешиваю карты.

Партнеры переглядываются — мол, ищите и обрящете, — но никто не спорит. Только Анималист недоволен. С кислой рожей он так стискивает одного из своих зверей, что шарик лопается.

Какое-то время я играю честно, дожидаясь нужного момента — чтобы ничто не бросалось в глаза. К тому же я не собираюсь никого обыгрывать за этим столом. Вернуть свои деньги — вот моя цель.

Анималист пару раз проигрывает и теряет хладнокровие. Этого-то мне и надо. Движения у меня такие быстрые, что и орлу ничего не разглядеть. Даже если орел вооружится биноклем. Мне не нужны никакие отвлекающие маневры. Пальцы у меня такие длинные, что я могу манипулировать колодой, не прикрывая ее. Черта с два Шаромыжник что-нибудь заметит. Все получается легко и изящно. И вот я снова в гостиной Фрэнка с дуршлагом на голове, и волшебные палочки близнецов со свистом разрезают воздух. Я улыбаюсь. И правильно: не хватало еще, чтобы у меня была тревога на лице.

Отыгранные карты уже сложены стопкой, остается только подтасовать. Порядок карт меня устраивает, надо постараться, чтобы он не изменился. Сгодится классическая фаро-тасовка, зря, что ли, я убила столько времени, чтобы научиться? Я тасую и перетасовываю колоду, и все карты, как по волшебству, остаются на своих местах. Наверное, не следует давать подснять Анималисту, но тут уж я ничего не могу с собой поделать. Я заметила, что он всегда снимает большую часть колоды. Примерно в этом месте я и размещаю карту-метку. Невинненькую-незаметненькую. Ее еще называют «клин». И Шаромыжник не изменяет своей привычке. Колода снята именно там, где я запланировала.

Я всем сдаю плохие руки, за исключением себя и вундеркинда. Все пасуют. Только Анималист остается в игре. Комбинация ему нравится: пара красненьких тузов так и пылает у него перед глазами.

Лично у меня на руках невинная пара троек, и я делаю осторожную ставку в соответствии с картой. Шаромыжник, недолго думая, уравнивает. Ведь его задача — поднять меня, а не спугнуть раньше времени. У него перспективная комбинация, и надо использовать ее сполна.

Я выкладываю на стол еще три карты рубашкой вниз. Это флоп — первые три «общественные» карты, которые каждый может прикупить, чтобы составить комбинацию из пяти карт. Вот эти карты: туз пик, двойка пик и двойка бубен. Они дают Анималисту фулл-хаус. Интересно наблюдать за ним — я же знаю, что у него на руках. Плохо скрываемая радость проступает у него на лице. Не успеваю я объявить чек, как Анималист спихивает на пол своих животных, привстает и тянется за фишками.

Он ведет себя точно так, как я и рассчитывала, — незначительно увеличивает ставку. Заманивает, мерзавец. Я вздыхаю и уравниваю. Как он радуется! Значит, я остаюсь в игре, какая-то комбинация у меня есть, вот на ней-то я и сгорю. Может, мне пришел четвертый туз или я прикупила до двух пар. Скорее всего, мне нужна пика до флеша. Именно так он обыграл меня на прошлой неделе.

Четвертой картой прикупа (покеристы называют ее «терн» или «четвертая улица») оказывается тройка червей. Восторг, да и только! Я снова объявляю чек — показываю, что толку с тройки никакого, — а он в ответ кладет в банк сразу триста фунтов — максимальную ставку. Я надолго задумываюсь, перебираю карты, приглаживаю волосы. Ведь мне предстоит принять важное решение.

— Поднимаю, — наконец говорю я и двигаю свои фишки к центру стола. — Поднимаю еще на сто пятьдесят.

«Вот дура-то», — наверняка думает каждый.

Большой Луи выпучивает на меня глаза, Доктор Смерть выковыривает из-под ногтей засохшую мыльную пену, а Хэмиш привстает. Один Патрик злорадствует. Ведь у меня явно «андердог»[61]. Наблюдать со стороны — одно удовольствие.

Когда я прикупаю последнюю карту — «ривер», или «пятую улицу», — руки у меня двигаются медленно и аккуратно. Это тройка пик. Она приносит мне каре — выигрышную комбинацию. Шаромыжник знать не знает об этом. По его расчетам, у меня либо флеш, либо, на худой конец, фулл-хаус — меньшего, чем у него, достоинства. В любом случае я попала.

— Чек, — спокойно объявляю я.

На лице у Анималиста расцветает улыбка. В мечтах он уже сгребает денежки и покупает новую зеленую рубашку. Зеленые рубашки приносят удачу.

— Еще триста, — холодно говорит он.

Улыбочка у Анималиста, словно у Чеширского кота, которого одолел геморрой. Все его существо предвкушает, что сейчас я спасую.

— Отлично, — говорю я и потягиваюсь. Моя роль банкомета окончена. — Поднимаю еще на триста. Иными словами, ва-банк.

Хэмиш открывает рот. Патрик и Кит давятся от смеха.

Анималист стучит себя по лбу. Колесики у него в голове так и крутятся. Что там все-таки у меня? Каре на тройках? Немыслимо. Невозможно. Не могла я сидеть всю игру и собирать тройки.

— Ты блефуешь, Одри. — Анималист успокаивается и тянет руку за своими фишками. — Ловко. Но со мной не пройдет. Не на того напала. Ну что, последние ставим? Сколько будет сто плюс сто плюс пятьдесят?

— Двести пятьдесят, — радостно говорю я. — Ведь я сегодня уже кое-что выиграла. У меня есть довесок к тысяче.

— Хорошо. Играем? Никто не возражает?

Я не раздумываю ни секунды.

Еще смешок, на этот раз со стороны Хэмиша. Доктор Смерть качает головой. Патрик свистит.

Шаромыжник вскрывается первый, и стол одобрительно гудит при виде двух тузов, которые он получил от меня. Фулл-хаус. Они так и думали. Как я-то не догадалась? Как не поняла, что попала? Патрик уже сочувственно нагибается ко мне, а Анималист вот-вот заграбастает банк. Его руки почти касаются фишек, когда я неторопливо, по штучке, открываю свои карты.

Патрик реагирует первый:

— Каре. Мать твою. Ты умница, Одри. Ты его обштопала. Вот это везение! Ты его разделала под орех.

Анималист не может поверить своим глазам. Он потрясен. Все математические законы и правила, все статистические выкладки, в которые он свято верил, рассыпались в прах. Потрясение быстренько переходит в злобу. Анималист поднимается с места и обзывает меня «сучкой».

Я не реагирую. Мои руки неторопливо сгребают фишки, и я говорю Патрику:

— Вот это да! Вот ведь повезло!

Шаромыжник уверен: везение тут ни при чем. Только он еще не понял, на чем я его переиграла. И тут он видит у меня в руках колоду, и его охватывает приступ удушья. На этот раз я держу карты как заправский шулер. Все смотрят на Анималиста, а он глядит на меня. И я вытаскиваю из-под низа туза и показываю ему.

Теперь Анималист знает.

Но поделать ничего не может. Ведь он выдаст себя. Остается только краснеть и сопеть. Я не могу сдержать улыбки, и перевожу глаза с одного игрока на другого, и утопаю в комплиментах и поздравлениях. И тут мой взгляд падает на Большого Луи.

И что я вижу?

На лице моего учителя нет радости. Глаза у него опущены. Луи не отрываясь смотрит на колоду карт. И на мои ладони и пальцы.

Закругляемся рано. Шаромыжник зеленый от злобы, Большой Луи изображает чистюлю и протирает стол после каждой сдачи, Патрик еще раз поздравляет меня и предлагает проводить до машины, а Рабих приглашает в казино на следующей неделе. Они с Хэмишем участвуют в покерном турнире, неплохо бы и мне присоединиться. Не скрою, я польщена.

Патрик удаляется один, без меня. Я еще должна переговорить с Большим Луи. Не знаю, как он воспримет, что единственный достойный игрок среди его учеников — мошенник. Шулер.

Дверь за последним из игроков закрывается, и я ковыляю обратно в комнату. Что-то ноги у меня еле двигаются. И вообще мне ужасно неловко, сама не понимаю почему. Большой Луи разглядывает меня: голова набок, руки за спиной, глаза отслеживают мои перемещения, точно «Стингеры». Луи лезет в карман за носовым платком и вытирает пот со лба, притопывая то одной ногой, то другой. Что-то безумное проглядывает в нем.

— Мне надо тебе кое-что сказать, — выдавливаю я, избегая смотреть ему в глаза.

— Не жук чихнул, — говорит Луи саркастически.

— Это важно. Насчет Анималиста.

— У него есть имя. Его зовут Карл.

— Хорошо. Насчет Карла.

— А стоит ли?

— Стоит.

— А может, лучше забыть обо всем и отправиться домой?

— Ну нет… Но почему… к чему ты клонишь?

Большой Луи тяжко вздыхает, словно я последняя дура, и дает мне еще один шанс.

— Послушай, — он делает шажок в моем направлении, — повторяю еще раз. Уходи. Кругом и шагом марш. Обсуждать тут нечего. Не будем больше об этом.

Доходит до меня не сразу.

— Так ты знал? — Я не могу прийти в себя. — Ты прекрасно знал, что он шулер.

Бац — и Большой Луи переходит к решительным действиям. Будто глыба летит на меня. Одна рука хватает меня за плечо, вторая — пониже спины. И вот я уже в прихожей, и дверь передо мной распахнута, и я вылетаю из квартиры вон, и грохаюсь на бетонный пол. Следом летит мой крысиный жакет.

Луи в таком бешенстве, что забывает про все свои мании. Стоя в дверном проеме, открытый всем опасностям, Луи орет:

— Он не жульничал! Понятно тебе?! Он играл честно!

— Я все видела. Он шулер… и даже не очень хороший.

Почему-то эти слова окончательно выводят Луи из себя. Он словно забывает человеческую речь и только рычит.

— Он ставит клин прежде, чем дает подснять, он держит колоду как больная артритом обезьяна, а иногда у него просто не выходит. Он в состоянии подменить карту, но он не умеет тасовать.

— Что ты несешь, подумай только, что ты несешь?!

Луи чуть не вываливается из квартиры наружу. Сквозняк треплет его волосы, по лицу пробегают судороги, и Луи никак не может перевести дыхание.

— Откуда ты набралась этой дряни? Метки, подмены, подтасовки, шулера? Где ты всему этому научилась?

— На это есть книги. — Я поднимаю с пола свой жакет. — Я догадалась еще в прошлый раз, когда он вылез со своим счастливым флешем. Но дело тут было вовсе не в удаче. Он просто смухлевал. Он обокрал меня.

— Ты догадалась еще в прошлый раз? — Луи уже заносит ногу, чтобы шагнуть через порог, но так и не двигается с места.

— Да. — Я изо всех сил стараюсь держать себя в руках. — Еще на прошлой неделе.

— Ты кому-нибудь сказала?

— Нет.

— Ты проболталась кому-нибудь?

Это уже не рычание, а рев. Ураган. Еще чуть-чуть — и меня просто сдует.

— Луи, я никому ничего не говорила, клянусь тебе. Я хотела убедиться и сообщить тебе. Я хотела как лучше… Чтобы он больше тебя не обжуливал.

— Убирайся, — Луи пытается толкнуть меня дверью, — пошла вон. И не возвращайся больше. Уловила? Чтобы я тебя больше не видел. Никаких писем, никаких внезапных посещений, никаких клумб, никаких растений. Меня для тебя нет. Только попробуй заявиться еще раз.

— Луи, прошу тебя…

— Все кончено, поняла? Ты моя головная боль. С первых минут от тебя одни неприятности. Ты всюду суешь свой нос, пристаешь со всякими глупостями, ученик из тебя — как из дерьма пуля, и главное, главное — ты приносишь несчастье. Слышала? С тобой только свяжись — не обрадуешься.

У меня на глазах слезы. Не понимаю, что это Луи так на меня взъелся. Но каждое его слово — точно удар под ложечку.

— Ты не от мира сего, — задыхается Луи, — ты словно подвешенная. Ты хотела понять своего отца? Обрадую тебя: ты уже почти его поняла. Ты совсем как он, Одри. Ты — вылитый отец.

Дверь широко распахивается и бьет-таки меня по ноге. Но я не ухожу. Не могу.

— Прошу тебя, подожди. Ты сказал, у тебя есть что-то новенькое для меня. Это про папу? Ты же обещал. Ты сказал, это важно.

— Какое теперь это имеет значение? Убирайся к черту, Одри. Ты мне по барабану.

Дверь с грохотом захлопывается. У меня подкашиваются ноги, и я опускаюсь на пол. Ледяной бетон холодит мне душу, по щекам бегут слезы. Ну же, не распускайся. Возьми себя в руки. Вставай.

Я встаю. Отряхиваюсь, набрасываю на плечи жакет и направляюсь к лифту. Надо поскорее убираться отсюда. Дура, какая же я дура. Джо был прав. Нечего было сегодня приходить. Это была самая большая глупость в моей жизни.

Лифта нет целую вечность. Ну и вонища же в нем. Я еду вниз. Ноги у меня в синяках, в глаза попала тушь, от резкой вони кружится голова. Выбравшись из лифта, я протираю глаза и моргаю. Все равно щиплет. Я отчаянно хватаюсь за сумочку и роюсь в ней в поисках салфетки и ключей от машины. Я не слышу шагов у меня за спиной.

К горлу подступает крик. Мне хочется закричать очень громко, как я никогда в жизни не кричала. Мне хочется вырваться и убежать. Но ничего не получается: уж очень крепко кто-то обхватил меня сзади и очень плотно зажимает мне рот чья-то воняющая резиной рука.

Зрение возвращается. Я даже могу чуть-чуть повернуть голову. Но того, кто напал на меня, все равно не вижу — только чувствую силу его рук и пальцев. Я не знаю, кто это, пока он не заговаривает со мной.

— Мы ведь не будем кричать, правда? Если я тебя отпущу, обещаешь вести себя тихо?

Я пытаюсь кивнуть. Анималист ослабляет объятия — осторожно, потихонечку — и делает шаг назад.

В крови у меня бушует адреналин, сердце колотится о ребра, но мне как-то удается взять себя в руки и сосредоточиться. Чего он хочет? Преподать мне урок? Вернуть проигранные деньги? Это первое, что приходит в голову. Но я инстинктивно чувствую: прежде всего он хочет разобраться. Как я его раскусила? — вот что его мучает.

— Хитрожопая, да? — В словах Анималиста злоба и горечь. — Самая умная, да?

— Вовсе нет. — Я не знаю, как мне его успокоить. — С чего ты взял?

— Унизить меня решила? Дураком выставить?

— Ничего подобного. Я просто хотела вернуть свои деньги.

Слово «деньги» злит его еще больше, и он делает резкое движение в мою сторону, будто для удара.

— Только попробуй! — Я выбрасываю вперед руку с растопыренными пальцами. — Ты слышал? Двинься только.

Анималист отшатывается — не ожидал. Пока он не опомнился, я выхватываю из сумочки баллончик и направляю в его сторону:

— Видишь? Это перцовый концентрат. Еще шаг в мою сторону — и ослепнешь. Понял, нет?

Анималист поводит плечами.

— Ты понял?

— Ну все, все. — Анималист поднимает руки вверх. — Я стою смирно.

Он не сразу приходит в себя — вздыхает, потирает лоб, закуривает. Я глаз с него не спускаю. Крепко зажав в руке баллончик, прикидываю, за какое время смогу добежать до машины.

— Ну так что? — цедит сквозь зубы Анималист. — Говори давай. Что это было? Что меня выдало?

Так я тебе и сказала. Недостаточно ловкие пальцы, неумение сохранять спокойный вид при сдаче — ни к чему тебе такие подробности.

— Просто повезло. Я угадала карту.

Анималист не верит. В руке у него темные очки, и он сжимает их с такой силой, что очки разлетаются на две половинки. Теперь Анималист желает знать, кто это меня научил трюкам, уж очень здорово у меня получается. Много будешь знать, скоро состаришься. Скажи-ка мне лучше вот что:

— Он был в курсе, да?

— Кто?

— Луи. Я ему сказала, что ты трюкач.

Анималист заходится от смеха. Ржет, как конь.

Это он надо мной потешается.

— Какой благородный поступок. Особенно если учесть, что это он обучил меня приемам.

У меня перехватывает дыхание.

— Он тебя обучил? Да ты что!

— Мы с ним занимаемся уже два года. Каждую неделю. У него ведь большой опыт, разве он тебе не говорил? Он бывший карточный шулер.

— Я тебе не верю.

— Не ври — Анималист топчет окурок. — Ведь все сходится, правда? Из-за своего ремесла Луи потерял все свои деньги, из-за своего ремесла он вынужден жить как последняя собака. Его поймали на шулерстве в частной игре с высокими ставками. Где-то там у них в пустыне. Ему ввалили как следует и отняли все денежки до цента. Он вынужден был бежать из Штатов, иначе его бы просто убили. Когда прошел слух, чуть ли не у каждого игрока в Неваде нашлось что ему предъявить.

Я закрываю глаза. Не может быть. Отказываюсь верить.

— А что, он тебе разве не рассказывал? Наверное, плел, какой он великий игрок? Как он играл в Мировой серии, в высшей лиге и обыграл Стью Унгара и Джонни Чена?

Я качаю головой и никак не могу остановиться.

— Ведь так? Ну и брехун. И ты всерьез думала, что он — крупный игрок? А про меня он тебе что сказал? Что готовит ученика к Мировой серии?

Я не отвечаю. Лицо у Анималиста светится радостью.

— Значит, Луи и тебе мозги запудрил. Он всем вешает лапшу на уши. А на самом деле он обыкновенный проходимец. Аферист, ворюга.

Взяв себя в руки, я делаю вид, будто принимаю все за чистую монету.

— А что там с аварией? Правда, что он был чемпионом по баскетболу и его сбила машина?.. И как насчет его жены, которая умерла? Или тоже сказки?

Анималист недоуменно пожимает плечами:

— Это он тебе сказал, что жена умерла? Господи ты боже мой! Жена Луи бросила его, сбежала с его лучшим другом. Этот друг долгие годы трахал ее прямо у Луи под носом. В его собственном доме. Как ты могла купиться? — Анималист ухмыляется. — Доверчивая крошка.

Да уж. Крошка и есть.

— А что со всем остальным? С баскетболом, с несчастным случаем?

— Не знаю. Мне про это ничего не известно. А как самой-то кажется? Он сильно похож на спортсмена? Пусть даже бывшего.

У меня начинает кружиться голова. Анималист видит это. Рывок — и он рядом.

— Ну что? — шипит Анималист, хватаясь за мою сумку. — Думаешь, я позволю тебе уйти с моими деньгами?

Я вырываю у него свой кошелек. Анималист вцепляется мне в руку. Бог с ними, с деньгами, но в кошельке — папина книжечка со спичками, и это придает мне силы. Чисто инстинктивно я прыскаю Анималисту в глаза из баллончика. Это всего лишь минеральная вода «Эвиан», но он-то не знает. В нашей борьбе возникает пауза — Анималист невольно подносит руку к глазам, — и я изо всех сил бью его ногой в пах. Анималист перегибается пополам, а я поворачиваюсь и бегу к машине, прыгая через лужи и кучи мусора.

Я уже открываю дверь, когда до моих ушей долетает чмокающий звук удара. Плоть ударяется о плоть. Плотно сжатый кулак врезается в челюсть.

— Господи, откуда ты взялся?

— Сверху. Услышал шум у квартиры Жирняги и пошел посмотреть.

Это торговец куревом. Костяшки пальцев у него разбиты в кровь. Его жертва неподвижно лежит на асфальте, словно лопнувший воздушный шарик.

— Он что… мертв?

— Еще чего. Просто прилег отдохнуть. Ты-то как? — интересуется мальчишка. — Помощь нужна?

— Спасибо. Со мной… ох… со мной все в порядке.

Он разжимает кулак. Кровь капает на землю. Я протягиваю ему салфетку.

— Отлично. — Он вытирает руки. — Жирняга-то наш, а? Всю глотку сорвал, пока меня докричался. Я уж испугался, его инфаркт хватил. А из-за двери слышно плохо.

— Что ему было нужно?

— Он дал мне десятку и велел спуститься и присмотреть за тобой. Обычно-то он мне пятерку дает.

— Обычно?

— Ну, всякий раз, когда ты от него выходишь. Он, понимаешь, не любит, когда ты идешь к машине одна-одинешенька, вот и дает мне пятерку. А я следую за тобой. Только сегодня он уж очень за тебя волновался. Целую десятку выписал. Он тебя учит играть в карты? Он и мне обещал. Говорит, из меня выйдет толк.

Я провожу рукой по лицу, глубоко вздыхаю и прошу сигаретку. Затянувшись и смахнув с лица волосы, лезу во внешний карман сумки.

— Хочу дать тебе кое-что, — говорю я. — Чтобы хватило на первоначальный взнос. Удар был что надо!

— Спасибо. — Продавец польщен. — Вот уж пальцы завтра разболятся! Только это все фуфло по сравнению с его челюстью! Из стекла она у него, что ли? Не удивлюсь, если она сломана.

Я вынимаю тугую пачку двадцаток и втискиваю парню в перемазанную ладонь.

— Блин. Сколько здесь?

— Пятьсот.

— Ух ты. Слушай, это все, конечно, замечательно, только здесь… многовато. Ты что, все свои деньги отдаешь?

— Не волнуйся. — Я бросаю окурок на лежащее на земле тело. — Это его деньги, а не мои.

Прошло уже около недели, а о Большом Луи ни слуху ни духу. Хоть бы воспользовался электронной почтой, позвонил, написал или передал весточку через кого-нибудь. А то ведь словно ничего и не случилось. Луи явно не испытывает никаких угрызений, что вышвырнул меня из своей квартиры. Ему на меня плевать, вот что.

Я стараюсь выбросить из головы подробности нападения, но оно мне снится чуть ли не каждую ночь. Крадущаяся по пятам фигура вдруг хватает меня сзади. Иногда я вырываюсь и убегаю, иногда — нет. Просыпаюсь вся в поту, и мне уже не заснуть, и я коротаю остаток ночи, повторяя про себя логарифмы и решая уравнения. Или разыгрываю в уме покерные комбинации. И проигрываю.

Я так и не знаю, что случилось с Анималистом, — наверное, отсюда все мои кошмары. Все местные больницы я уже обзвонила — дважды, — но больных с такими приметами к ним не поступало. Да и что путного могу я сообщить? К тому же я ведь стараюсь не выдать себя. Многого вы добьетесь, если обвяжете телефонную трубку носовым платком и будете с деланным немецким акцентом расспрашивать персонал, не поступал ли к ним высокий мужчина, у которого сломана челюсть, а в кармане — воздушные шарики? Может, они просто от меня скрывают, я же не знаю фамилии Карла, хоть и представляюсь его кузиной из Шварцвальда, которая давным-давно его не видела. В общем, полный облом.

Все игры отменены вплоть до дальнейшего уведомления. Об этом меня известили по телефону Патрик и Рабих. но лично с Большим Луи им пообщаться не удалось. К телефону он не подходит, на звонки в дверь не отвечает и, похоже, лег на дно. Ну хоть для Джо радость. Он ведь не знает ничего про шулеров и драку и считает, что я просто взяла и бросила покер. Я сказала Джо, что Большой Луи жутко разозлился, когда я отыграла свои деньги, и велел мне больше не приходить. Я, дескать, играю настолько лучше всех остальных в группе, что учить меня нечему.

Нелегко же мне дался тот злополучный вечерок. Вернувшись домой, я долго не могла успокоиться. Пока не выпила целую бутылку вина, меня всю так и трясло. Джо решил, это все из-за того, что меня исключили, и пытался проявить сочувствие. Во всяком случае, ни разу ни сказал: «Я же тебе говорил», что на него не похоже.

Еще раз, что ли, обзвонить больницы? Я присаживаюсь у телефона и морщусь от боли. Рука ноет, обе голени в синяках. Синяки приходится замазывать тональным кремом. Не хватало только, чтобы Джо заметил. Узнай он, что случилось на самом деле, точно вызвал бы полицию. А это конец всему. Я бы никогда не узнала, что собирался мне сказать Большой Луи.

— Одри?

— А?

— Это ты говоришь с немецким акцентом?

— Нет, не я. Ты это к чему?

— Ты только что говорила по телефону с немецким акцентом. Сам слышал.

— Ах, вот что. Ха-ха. Я просто тренируюсь.

— И что это за тренировка?

— А вдруг я когда-нибудь пойду в шпионы?

— Ну-ну. А что у тебя с ногами? Они какие-то бледные. И напудренные.

— Это… м-м… искусственный загар.

— А искусственный загар разве не коричневый?

— Не всегда. Если оборудование паршивое, кожа может побелеть.

— А остальное тело у тебя какого цвета? Или ты только голени подставляла под ультрафиолет?

— Ага. Только голени.

Джо прищуривается, и я спасаюсь бегством, пока ему в голову не пришел еще какой-нибудь каверзный вопрос. Компьютер — мое убежище. Эту неделю я часами сижу в Интернете. Джо я сказала, что у меня завал с бухгалтерской работой, но сама по-прежнему занимаюсь розысками папы. Да и по поводу Большого Луи надо кое-что выяснить. Похоже, не только ложь лилась из его уст. Попадалась и правда. Сайт его колледжа в Нью-Джерси сообщил мне, что Луи Блум в начале семидесятых действительно входил в состав баскетбольной команды и был одним из самых многообещающих игроков. Более того, за свои выдающиеся результаты он попал в Зал славы колледжа. Игрок он был добродушный, уравновешенный, но решительный — таким его запомнили. Не знаю, что меня больше удивило: Большой Луи, играющий в команде, или его добродушие.

Наведавшись на сайт колледжа, я несколько дней копалась в электронных подшивках нью-джерсийских газет. Авария тоже была на самом деле. Глазам моим предстала фотография перекрестка, где произошел несчастный случай. С одной стороны химчистка «Прочь пятна!», с другой — магазин деликатесов «Поставщики номер один». Наверное, Луи переходил улицу, чтобы купить сэндвич. По пути со стадиона домой. Ох и нескоро суждено ему было оказаться дома. Слишком уж много на мостовой крови и обломков, и остов своенравного «понтиака», паровозом налетевшего на Луи, приткнулся поодаль, и все внутренности у машины наружу.

В том же номере газеты помещена статья-некролог о виновнике происшествия — пятидесятипятилетнем Альберте Сейле. Журналист выбирал выражения, тем не менее ясно, что водитель находился под воздействием алкоголя, потому в два раза и превысил скорость. К тому же Альберт тогда крупно поругался с женой.

Вот так и встретились эти двое — в определенный день, в определенный час, в определенном месте. Пьянчуга, в груди которого тикала бомба замедленного действия, и замечательный спортсмен, у которого все было впереди.

Субботний вечер в китайском ресторане на Джерард-стрит. Мы с Джо поедаем бесплатные рисовые лепешки, а Лорны и Пита еще нет. Я гоню прочь все тревоги. А то вид у меня будет утомленный и скучный.

— Что с тобой?

— Со мной? Ничего.

— Ты такая утомленная. И скучная.

— Ничего подобного. Я просто… думаю.

— О чем, позволь спросить?

— Так, ни о чем. Ничего особенного.

Джо опять утыкается в меню, а я ковыряюсь в крошечных лепешках, борясь с искушением пересчитать их. Когда я прихожу к заключению, что в блюде их осталось нечетное число, я съедаю штучку. Не люблю нечетных чисел.

— Привет. Извините за опоздание. Проклятые пробки. Вы уже что-нибудь заказали?

Мы заказываем острые супы, и жареную утку, и еще какое-то блюдо, которое подается с лимонным соусом и чесноком. Мы говорим про день спорта и участие в нем Лорны и про сценарий Пита. По мнению Лорны, мне не помешал бы отпуск. Джо собирается еще потренировать Лорну (в следующем месяце у него выпадет пара свободных деньков), он заказывает вторую бутылку вина. Джо хочется, чтобы это был наш вечер. Только мы, и двое наших лучших друзей, и много смеха. Все как прежде.

— Ау! — Пит запускает руку в миску и перемешивает мои лепешки. — Знаешь ли ты, что брат Элтона Джона живет где-то в хижине в полной нищете? Вот уж удовольствие иметь родственника-миллиардера! Живешь в дерьме, и на здоровье. Хрена с два он тебе поможет.

— Правда, что ли?

— Серьезно. Сам вчера слышал по ящику.

— Он же ему брат только по одному из родителей.

— Ну и что?

— Может, Элтон его не любит. Ты-то вон недолюбливаешь своего брата.

— Ну да. Но в хижине он у меня не живет.

— Уитни Хьюстон на самом деле лысая.

— Чушь какая-то. Просто бред. Откуда ты это взял?

— Да нет у нее волос. Она просто лысуха.

— Что за лысуха?

— Животное такое. Что-то вроде енота. Или крысы.

— Это птица. Притом водоплавающая.

Все поворачиваются ко мне. Еще бы. За весь вечер я открываю рот всего лишь в третий раз.

— То есть что-то типа утки? — Пит вертит в руках лепешку.

— Ага, — говорю я. — Вроде утки.

Я не заслужила такого хорошего отношения. Своим поведением я только порчу всем настроение. Но они мои друзья и стараются принимать меня такой, какая я есть. Они знают: в этот месяц много чего произошло. Они знают: я утомилась и исстрадалась. Они знают: даже за разговором я все равно думаю о папе.

О папе — это еще полбеды. Я не перестаю думать о Большом Луи: как он там, что поделывает? А может, послать гордость к черту и заявиться к нему? Вдруг он уже собрал вокруг себя новую толпу покеристов — а как же я? Ведь я так люблю покер — риск и вызов, порядок и симметрию, и красивую игру, когда все сходится и становится на свои места и возможное становится осуществимым, а осуществимое воплощается в реальность. Наверное, поэтому папа прикипел к игре душой. Как ни удивительно, покер придавал ему оптимизма.

Я допиваю вино. Похоже, большая часть бутылки пришлась на мою долю — а то с чего бы все вдруг заговорили, что надо заказать еще одну? Лорна как-то встопорщилась, у Джо вид человека, который явно недопил, а Пит вытирает пот со лба. Все из-за того, что Лорне не нравится Хью Льюис и группа «Ньюс». В ответ Пит пускается в рассуждения, что они навевают на него ностальгические воспоминания о молодых годах, так что в этом отношении они вполне ничего. Но Лорна стоит на своем. Пит расстраивается. Он всякий раз расстраивается, когда Лорна отталкивает его.

Мы с Джо возвращаемся домой на такси и застреваем в пробке на Кингс-Кросс. Джо читает замызганный журнал, который кто-то забыл на заднем сиденье, а я грустно смотрю в окно.

— Он живет здесь?

Я вздрагиваю. Оказывается, Джо давно уже оторвал глаза от журнала и смотрит на меня.

— Да. Видишь, три бетонные башни? Он живет в средней.

Джо углубляется в журнал. Ему хотелось узнать, где это я пропадаю по вечерам. Теперь он в курсе.

Когда в нижней части экрана монитора начинает мигать иконка-конвертик, выясняется, что я не готова. Я как раз выписываю чек маме Райана, и надежды у меня уже почти никакой. Ладонь лежит на мыши. Открывать или нет? А вдруг там одни гадости? Вдруг он все восемь дней только и делал, что сидел в своем кресле, пожирая круто замаринованные огурцы и наливаясь злостью? Ведь догадывается, негодяй, каково мне, не случайно сообщение озаглавлено «Уж лучше открой, Унгар». Открываю, открываю.

Коротко и мило:

Мешочек под завязку набит деньгами. Тугие пачки банкнот перехвачены резинками, перетянуты шпагатом, скреплены клейкой лентой. Попадаются и монеты — под потертой холстиной отчетливо видны контуры кругляшей.

— Это еще что? — Я не в силах отвести глаз от мешочка. — Откуда у тебя такая куча денег? Сколько здесь, кстати?

— Двадцать тысяч с мелочью, — гордо произносит Луи. — Пришлось-таки поднапрячься. Мы вдвоем сколотили неплохой исходный капитальчик.

— Мы — это ты с Анималистом?

— В основном я один. Он работает на меня всего несколько месяцев. Он все схватывал на лету, но ставить ему технику пришлось почти два года.

— Так это, значит, правда? Ты грабил каждого, с кем играл? Ты обыкновенный шулер?

— Ничего подобного. — В голосе Луи слышится досада. — Тоже нашла грабителя. Хороший шулер — чертовски сложное ремесло. Каждодневные тренировки, безграничное терпение, закаливание характера — и что толку? Партнеры ведь не слепые. Всякое бывает. Кстати, Унгар, ты-то как догадалась? Он, конечно, не самый замечательный манипулятор, но у него вроде все получалось.

— Он деревянный. Негибкий. И движения у него слишком медленные.

Большой Луи уныло потирает шею. Похоже, ничего новенького я ему не сказала.

— А у тебя быстрые, да?

— А я все делаю в темпе.

— Что тут скажешь, — лицо у Луи светлеет, — у тебя редкий дар. Откуда только? Как ты научилась трюкам с колодой?

— Мои сводные братья с детства занимаются фокусами. Я все это умею с малых лет. Передергивание, пальмирование, подтасовки… Не знаю. Моя способность проявилась как-то… сама собой. Без больших усилий с моей стороны.

— Ну и ну. И в смелости тебе не откажешь. Ты и глазом не моргнула — даже когда дала ему подснять колоду. Это было стильно, Унгар. Наивно немного, но характер ты проявила.

— Как настоящий мужик?

— Почти.

Вот уж никогда не думала, что падка на лесть. Но мне так приятно. Он заметил, как круто я сыграла. Он хвалит меня. Прием классический — но я, как дура, покупаюсь. И тут же перевожу разговор на Луи:

— А ты как научился?

— Когда прикован к постели, это не так уж и трудно, — грустно отвечает он. — Надо же чем-то голову занять. Пока я был в госпитале, приятель купил мне книжку по покеру, и, знаешь, я подсел. Вскоре я прочел про покер все, что только попалось мне в руки. И вот уже чуть не вся ночная смена сползается к моей койке. И мы играем. Меня, наверное, потому и выписали. Им просто надоело без конца мне проигрывать.

В один прекрасный день я прочел в газете про карточного шулера, которого арестовали в Атлантик-Сити. И я подумал: вот это жизнь. Встану на ноги, приеду в Вегас и заделаюсь профессионалом. Только мне хотелось напрочь исключить элемент везения. Понимаешь, о чем я, Одри? Чтобы все было в моих руках. Чтобы все плясали под мою дудочку. Небольшая фора — все, что мне было надо. После аварии меня вообще заинтересовало, как ворочаются шестеренки. Ведь мир-то движется. Значит, есть правила движения.

— И ты научился подтасовывать?

— Эге. Когда вышел из госпиталя, только и делал, что тренировался. Утром, днем и вечером. Порой казалось, что мне вовек не развить ловкость рук. Но я был упрям. Я убеждал себя, что покер — тоже вид спорта. Если в баскетбол я играл на уровне, то и в карты смогу. Время от времени я обыгрывал папиных приятелей. Пробовал на них приемы, которые освоил.

— И они ничего не замечали?

— Ничего. — В голосе у Луи торжество. — Порой мне даже хотелось, чтобы они заметили.

Луи говорит еще битый час. Он таки встал с постели, и приехал в Атлантик-Сити, и стал играть по казино и частным домам. Он изучил все тонкости честной игры, но, когда выпадал шанс, не мог побороть искушения. По его словам, задача несложная. Ведь лохи и впрямь рождаются каждую минуту. Так он пересек Штаты от океана до океана, набивая карманы легкими деньгами. Контакт с семьей он потерял, спал где придется и с кем придется и всячески изображал из себя чемпиона. Теперь ему в помощь была собачка — Маленький Луи. Он научил таксу в нужный момент делать стойку, умоляюще махать хвостом и лаять. Это отвлекало внимание партнеров, и Луи мог спокойно манипулировать картами. Человеку с собачкой как-то больше доверия.

— А ты хоть раз пробовал сыграть честно? — прерываю я Луи. — Ты действительно участвовал в крупных турнирах, как говорил?

— Ну конечно. Всякий раз, когда у меня в кармане появлялись приличные деньги, я отправлялся в Вегас на какой-нибудь турнир. Мне хотелось выиграть по-настоящему. У меня были амбиции, я хотел оказаться наравне с великими.

— Но дело не пошло?

Луи откидывается на спинку стула, явно затрудняясь с ответом.

— Я старался, Одри, — говорит он наконец. — Изо всех сил. Целых шесть месяцев я играл честно. И какая бы карта мне ни шла, в итоге я всегда оказывался в проигрыше. Это было невыносимо. Ну а когда не перло, я тупел и играл не в полную силу. Таких же точно игроков я обыгрывал на раз, когда мошенничал. Мне казалось, что и по-честному все пойдет легко. Хрена с два. У меня уже были средства. Хватило и на дом, и на кое-что еще. И все пошло прахом по моей прихоти. Даже жена меня бросила. Единственная женщина, которая смогла меня полюбить. Все из-за честности.

— Ты же говорил, твоя жена умерла. Подавилась кексом.

— Ну говорил, говорил! — Луи нервно притопывает ногой. — Это было бы ей по заслугам: подавиться до смерти. Только это не она растолстела, а я. Это я стал противным угрюмым маньяком. Это я пытаюсь отскрести с рук свою вину, будто грязь. Я ненавижу себя в моем теперешнем обличье. Это началось именно тогда. С каждым проигрышем я ненавидел себя все больше и больше. И всякий раз, когда я мошенничал, моя ненависть только росла. Жена меня не выносила. Неудивительно, я сам себя не выносил.

Луи отворачивается к окну и щурит от солнца глаза.

— Порой она меня бесила. Но, несмотря ни на что, я любил ее. Красавицей ее нельзя было назвать, но она была добрая, и разумная, и кроткая, если уж столько лет прожила со мной. И она так хорошо пахла. Такой чистый аромат. Как у… свежесрезанной лаванды.

Луи жмурится и осторожно втягивает в себя воздух. Я теперь вся в его власти, и он знает это. Я сижу на самом краешке стула, жадно впитываю каждое его слово, и мне не терпится услышать конец истории. Луи рассказывает, что после ухода жены он целую неделю не выходил из дома. Только сидел и пялился в стену. Пока не узнал, что жена изменяла ему. Прямо у него под носом. С давних пор.

— Вот тогда-то я и совершил самую большую ошибку. С горя. Взял последние десять тысяч и все проиграл. Все равно что выстрелить себе в лоб прямо за столом. Проигрыш за проигрышем, пролет за пролетом, и карман пуст. Я нищий, у меня ничегошеньки нет. Не считая пачки трубочного табака.

Луи дергает за пластыри, глядя на свои руки с ненавистью.

— Положение было отчаянное. Надо было побыстрее отыграться, и я занял пять тысяч у одного моего хорошего друга. Он и игру организовал — так уж ему не терпелось мне помочь. Я-то, дурак, и не понял, что все подстроено. Он всех предупредил заранее. Вежливость, манеры — словом, высший свет. Партнеры спокойненько подождали, пока я подсажу одного из них на каре, а потом вломили мне по полной. Я чуть было опять не отправился на хорошо знакомую мне койку. Он им еще и приплатил, представляешь? Чтобы они мне по ногам вмазали как следует. Вот они и постарались.

Нога у Большого Луи дергается, и я живо представляю себе картину побоища.

— Это был он? — спрашиваю я тихо. — Который все подстроил? Это он спал с твоей женой?

— Кто же еще? — горько отвечает Луи. — Ему мало было моего унижения. Ему надо было стереть меня в порошок. Я опять оказался на костылях, жить мне было негде, нервы изодраны в клочья. И ни гроша в кармане.

— Как же ты выжил?

— Жена чувствовала себя виноватой и предложила мне перебраться сюда. После смерти матери она в этой трущобе и не была ни разу. Неликвидный товар. Отомстить она мне хотела, что ли? Все равно, мне некуда было деваться. Другой мой приятель, Эдди, одолжил денег на перелет. Эдди — единственный, кто остался со мной после того, как меня ославили на все Штаты. Он сам хорош гусь, так что понял все без лишних слов.

— И ты переехал.

— Вот именно. Я-то думал — пройдет пара месяцев, пыль осядет и я займусь привычным делом. Но чем дольше я здесь сидел, тем больше меня брала в оборот моя мания. Через неделю мне стало невыносимо трудно выходить из квартиры. Через месяц мне стало невыносимо трудно открыть дверь. Я боялся. Все на свете внушало мне страх. Я не могу жить в этом мире — он до смерти пугает меня. Хочешь знать почему?

Я киваю.

— Потому что мир вне моей власти. — Луи стискивает руки. — Моя судьба мне неведома. Вдруг меня собьет машина. Или бросит любимая женщина. Или предаст лучший друг. В свое время я садился за карты, ставил все свое состояние и спокойно играл. Я мог забросить трехочковый мяч в корзину с закрытыми глазами и знал траекторию еще до того, как мяч попадет ко мне в руки. А теперь? Только посмотри на меня. Я не могу выйти из комнаты. Я не могу открыть окно, чтобы глотнуть свежего воздуха. Даже мое тело живет само по себе и не очень-то подчиняется мне.

— Но ведь ты содержишь все в чистоте!

— Все верно, — в голосе Луи вызов, — содержу. Вокруг меня все в чистоте и порядке. В том крошечном мирке, с которым я еще справляюсь. И мирок этот с каждым днем все теснее. Ты только посмотри на меня, — повторяет Луи, яростно теребя рукав рубашки. — Посмотри как следует. Я не мылся и не прибирался целую неделю. Я сижу в своем дерьме, посреди круга, который сам очертил, в теплой компании — я и собственное мое убожество. И если ты не вытащишь меня отсюда… и поскорее… я просто умру.

Луи произносит эти слова холодно и четко. Будто смерть — всего лишь вопрос времени.

— Мне не много нужно, — мешочек опять у Луи в руках, — маленький кусочек земли на берегу океана. В Штатах. Причиной моя последняя игра. Помнишь, я тебе рассказывал, как ко мне вернулось обоняние? Только обстоятельства, как видишь, были несколько другие. Я валялся на земле, весь в синяках и крови. Свежий аромат вернул меня к жизни. Маленький фрагмент мира — но зато во всем богатстве. А потом я спрятался. Теперь садик — это все, что мне надо. Я буду ухаживать за растениями и дышать запахом океана, и мой мир будет потихоньку расширяться. Садик — мое окно во внешний мир, где я смогу смотреть на небо и чувствовать себя при этом в безопасности.

По щеке Луи стекает слезинка.

— Прошу тебя, Одри, — он касается моей руки, — умоляю тебя. Помоги мне выбраться. Сыграй вместо меня. Ставка за одну игру — двести тысяч. Мне хватит. Ты сможешь, я четко знаю. Ведь ты — единственная в своем роде.

— Какую еще игру? Ты что?

— Игру, в которой за меня собирался участвовать Анималист. Пока ты с ним не разделалась. Он теперь рта раскрыть не может, не то что подтасовать. Все будет шито-крыто. Мы с Эдди подадим тебе все на блюдечке. Полный стол лохов, у которых деньги давят на мозги. И среди них — мерзавец, который угробил меня во второй раз.

— Тип, который организовал расправу над тобой? И ты хочешь переиграть его?

— Не я, Одри, а ты. Я столько времени убил на Анималиста, хотя в глубине души всегда знал, что он не годится. Может, это и к лучшему, что он вышел из игры. Справимся без него.

Луи останавливается, сглатывает слюну и смотрит на меня, как полицейский на фоторобот.

— С тех пор как я все это задумал, мне каждую ночь снился подходящий игрок. Который пойдет и сыграет вместо меня и идеально подтасует. Дело все в том, — Луи пододвигается поближе ко мне, — что такой игрок мне больше не снится. Уже неделя, как этот образ улетучился. Неважно, сколько я спал и что делал, чтобы заснуть. Этот сон больше не возвращается. В тот вечер я видел, как ты обращалась с картами, и гнал от себя мысли про тебя и про игру. Только мысли эти меня никак не оставляли. Так что бери денежки, отправляйся в Вегас и играй. Ты должна выиграть уже потому, что ты — моя последняя надежда. Ведь ты гений, Унгар. Ты колдунья. У тебя особый дар.

— Нет. Это невозможно. Ты совсем спятил. Что ты не в себе, я знала всегда. Но чтобы до такой степени…

Молчание. Луи не произносит ни слова. Тишина делается невыносимой. Говорить, говорить, все равно что.

— Ты хоть соображаешь, на что меня толкаешь? Я ни разу не была в Лас-Вегасе. Я ни разу не играла с профессионалами. И я должна сесть за стол с головорезами и шулерами и подсадить их на деньги! Зато ты сможешь вернуться в Нью-Джерси и остаток своих дней безмятежно греться на солнышке!

Луи сосредоточенно молчит. Что-то зловещее, роковое проступает в его облике. Проходит еще несколько томительных секунд — и Луи отверзает уста:

— Ты сыграешь, Одри. Я знаю.

— Нет. Нет. Ни за что. Я сейчас просто встану и уйду. Спущусь по твоей мерзкой лестнице, сяду в машину, тронусь в путь и через двадцать минут буду дома. Посижу с моим парнем, спрошу его, как прошел день, приготовлю ужин, посмотрю телевизор и лягу спать. И постараюсь выбросить тебя из головы. Навсегда.

— Нет. Ты мне поможешь. Я же сказал. Ты сыграешь вместо меня, сомнений в этом быть не может.

— Перестань долдонить одно и то же. Чего ради я должна спасать тебя?

Большой Луи сопит и пыхтит. Борется с собой, что ли?

— Слушай, Одри, — Луи раздражен, — лучше скажи «да» сейчас. Сама. Ведь я…

— Ну?

— Я тебя все равно заставлю. Лучше соглашайся по собственной доброй воле. В этом случае на душе у меня будет гораздо легче. Ведь я тебе нравлюсь. Я весь в твоей власти. Мы друзья, и… ты мне небезразлична.

— Ты хочешь, чтобы я рисковала жизнью только потому, что небезразлична тебе?

— Ты не будешь рисковать жизнью, — мягко говорит Луи. — Не надо так драматизировать. Соглашайся, и все.

— Иначе ты меня заставишь?

— Все правильно.

— Как, интересно? Надо же вообразить себе такое! Полное безумие! Заставит он!

Луи опять замолкает. Голова у него трясется, руки словно стараются что-то отпихнуть. Как ни злись на себя, а делать нечего. Только во мне его спасение.

— Тебе же самой хочется! — Луи бьет кулаком по подлокотнику. — Ты не можешь иначе, ты мой ангел-хранитель. Я осознал это, как только увидел тебя в первый раз. Люди в большинстве своем даже говорят со мной, как с животным. Такое отвращение я всем внушаю. Но ты была не такая. Ты обращалась со мной как с нормальным. С самого начала.

— Как всякий… порядочный человек.

— Так-то оно так. Но это не все. В глубине души ты стремилась облегчить мои страдания. А то зачем же тебе было регулярно, из недели в неделю, появляться у меня? Зачем такой женщине, как ты, часами просиживать в этой жуткой квартире? Ведь шоу уродов — развлечение на любителя. А ты не такая.

— Я просто хотела научиться играть в покер. Что тут особенного?

— О покере существует масса книг. Уж твоих-то талантов хватило бы. Прекрасно могла бы изучить все сама. На самом деле ты пыталась мне помочь. Потому что ты ничем не смогла помочь ни матери, ни отцу. Отец ушел от вас, а мать умерла. И с этим ничего было не поделать. Ведь так, Унгар? Отца-то ты удержать не смогла. Ты старалась изо всех сил, ты добилась, чтобы ему было интересно с тобой, ты внимала его математическим россказням и выслушивала его исповеди. Ты достигла всего, что только может достичь ребенок в твоем возрасте. Но он все равно бросил вас.

— Хватит! — Я вскакиваю. — Прекрати! Какое у тебя право лезть в мои дела? Ты все равно в них ничего не понимаешь.

— И с тех пор папочка носа не кажет. Мотает свою жизнь — один Господь знает, по каким притонам он пропадает, — слишком гордый, слишком бедный или слишком глупый, чтобы вернуться к тебе. А ты живешь с чувством вины. Ведь если бы ты любила его чуточку больше, он бы не ушел. Если бы ты была поумнее, подобрее, поспособнее, покрасивее, он бы приехал и забрал тебя и не отдал незнакомым людям. Ты хочешь спасти всех, кто тебе попадается. В настоящий момент ты желаешь спасти меня.

Это ложь. Ужасная ложь. В настоящий момент я страстно желаю его убить.

— И ведь будет только хуже. — Луи пытается подняться на ноги. — Уже сейчас ты узнаешь во мне себя. Во мне, сумасшедшем, жизнь которого заключена в круг.

— В тебе? Я нахожу что-то общее между тобой и мной?

— Это просто бросается в глаза. Ты в каком-то шаге от меня. Все твои подсчеты в уме, и почесуха, и неотвязные мысли — все это от неприятия мира в его теперешнем виде. Ты хочешь, чтобы тебя окружал порядок, — я тоже. Ты ненавидишь опаздывать, ненавидишь ошибаться, ты мечтаешь привести к общему знаменателю все, чего ни коснешься. Мир враждебен тебе с детских лет, ты ведь не знаешь, кто следующий тебя покинет. Ты хочешь опять стать хозяйкой своей жизни, но у тебя не получается. И ты понятия не имеешь, когда твоя жизнь расколется пополам. А как насчет твоего парня? Сколько лет вы вместе — пять, шесть? Бьюсь об заклад, он хочет жениться на тебе. Завести детишек. Но ты боишься. Тебя мучает страх: вдруг он узнает, что ты не можешь без него жить. Ведь тогда он возьмет да и уйдет. Как твой отец.

Мне остается только заплакать. Иначе меня просто вырвет. Я поворачиваюсь спиной к окну, вцепляюсь в спинку стула и реву.

Большой Луи тут как тут.

— Ну что ты. Ну извини. Прости меня, пожалуйста. Я не хотел. О черт! — Луи опять грохает кулаком по креслу. — Не мое это дело — сюсюкать с дамочками. Как же это сказать… прошу тебя, Одри… ну перестань. Еще только секундочку. Я знаю, где он.

Ноги у меня намертво приклеиваются к полу. Я слышу за спиной шуршание бумаги и медленно поворачиваюсь к Луи:

— Кто?

— Твой отец, — мягко говорит Луи. — Я знаю, где он. Помнишь, ты дала мне фотографию, на ней еще был этот тип в белой шляпе? Его узнали. Твоего отца — нет, а его спутника — да. Его зовут Джимми Джойс. Это имя что-нибудь тебе говорит?

Я изо всех сил стараюсь удержаться на ногах. Если выпущу стул, то рухну и пролечу сквозь все пятнадцать этажей до самой земли. Я ушам своим не верю. Тот самый человек, который увел папу от нас, теперь может привести к нему.

— У меня есть фото. Хочешь взглянуть? Он никому не представляется как Унгар — видно, не желает, чтобы его путали с чемпионом мира. С ним все в порядке, он забросил «двадцать одно» и кости и известен сейчас как один из лучших игроков в омаху[62]. Так говорят. Хочешь знать его прозвище?

— А у него есть прозвище? — слышу я свой голос.

— Ну как же. Его называют Препод. Он вечно чертит на бумажке уравнения и графики и рассказывает забавные истории другим игрокам. Про Луну, приливы и всякое такое. Играет он как ты, Одри, плотно и чисто. Всегда дожидается хорошей комбинации и точно просчитывает проценты. Такие игроки нечасто становятся богачами, но он, похоже, не бедствует.

Я держу в руках фотографию и смотрю на папу. Черты лица на фото немного другие. Время размыло цвет глаз и сгладило резкие линии. Но это папа. Вне всяких сомнений.

— Где сделан этот снимок? Ты ведь мне скажешь, где он?

Большой Луи абсолютно неподвижен. Кажется, он даже не дышит. Только в молчании смотрит на меня.

— Ты мне поможешь? — осведомляется он наконец.

— Еще спрашиваешь? — Я отвожу глаза. — Ты же всегда знал, что на меня можно рассчитывать.

Путь домой долог. Машину я веду на автопилоте. Фотография папы вставлена в щель на приборной панели. Мне хорошо ее видно, и я никак не могу насмотреться. Я молю Бога, чтобы красный свет горел подольше, и ругаюсь, когда зажигается зеленый. В какой-то момент в моей голове словно что-то щелкает, мне начинает казаться, что папа чувствует мой взгляд, и я прячу фотографию. Секундой позже возвращаю ее на прежнее место.

Я возбуждена и расстроенна. Мне грустно смотреть на постаревшее лицо папы, ведь я не ведаю, что ему довелось пережить. Новая любовь, новые потери, страхи, ошибки — что именно наложило печать на его облик? В глубине души я надеялась, что папа совсем не изменится. Мог бы постараться, хотя бы из чистой вежливости. Снимок со всей наглядностью свидетельствует, как давно я его не видела. Большая часть моей жизни прошла без него.

Путь домой короток. Вот я уже и паркуюсь. Но я не выхожу из машины еще почти час. События — близкие и далекие — так и мельтешат у меня в голове. Какой трудной жизнью я живу, все-то у меня наперекосяк, все расползается. Вот и опять моя жизнь переворачивается вверх тормашками, только на этот раз я ни при чем. И что делать, я не знаю. Не соединить мне концов с концами.

Я долго смотрю на фото, стараясь запечатлеть в памяти каждую черточку. Обнаруживаю тень улыбки у папы на лице. Еще немного — и он улыбнется по-настоящему и морщины у глаз станут заметнее. Лицо у папы по-прежнему одухотворенное и красивое. Не такое, как раньше, но ведь он столько пережил. Для своих лет он держится молодцом.

Но на лице его лежит тень озабоченности. Может, фотограф сделал что-то не то, может, папа проигрался. А может, ему не так уж уютно на этом свете и его бодрость — напускная. Ведь рядом с ним нет близкой души, и смутные желания не дают ему покоя, и жизнь его так же неполна, как и моя.

Джо лежит на диване с журналом в руках. При моем появлении он вскакивает:

— Где ты была? Я так волновался. Знаешь, который час? Уже почти восемь!

— Прости меня. Я заблудилась…

— Где тебя носило? Ты хоть ела? Давай я тебя покормлю.

— Сегодня у меня была масса уроков. Два последних я еле выдержала. Извини, что не позвонила.

На лице у Джо радость. Ну как же: со мной ничего не случилось, я наконец дома, да еще и голодная. Он разогревает ужин, наливает мне в бокал вина и садится рядом. Я ем и изо всех сил стараюсь держаться. Мне так хочется показать Джо фотографию папы и рассказать обо всем. Но я не имею права. Если Джо хоть краешком уха прослышит о моих планах, он упечет меня в психушку. И будет прав. Это единственный разумный выход.

Я жду, пока Джо усядется у телевизора, откашливаюсь и приступаю к исполнению.

— Джо?

— Чего?

— Я тут подумала, что Лорна, наверное, права.

— Лорна? Насчет чего?

— Она тут как-то сказала, что мне не помешает легкий отдых. Я, похоже, и впрямь переутомилась. Ведь столько всего произошло… Пожалуй, мне лучше уехать. На пару дней.

— Куда? — Джо поворачивается ко мне. — Мысль неплохая, но куда ты намерена отправиться?

— Не знаю. Еще не решила.

— А до следующего месяца не хочешь подождать? Как раз потеплело бы. Мы бы слетали дешевым рейсом в Ниццу или еще куда.

— Я думала уехать пораньше… например, на будущей неделе.

— На будущей неделе?

— Ну да.

— Но я не смогу. Мне надо сперва закончить проект.

— Декоративное озеро. Помню.

До Джо доходит не сразу.

— Ты хочешь уехать одна?

— Очень ненадолго. На один уик-энд. Максимум на пять дней.

В молчании Джо отворачивается и начинает щелкать пультом, переключая каналы.

— Ладно. Если уж у тебя возникло такое желание, действуй. Может, ты и права и нам нужно отдохнуть друг от друга.

Конечно, Джо обиделся, хоть и старается этого не показывать. Только я знаю: он ненавидит эту программу по садоводству. Отдыхать от Джо… только этого мне еще не хватало. Как было бы хорошо: уютно устроиться на диване, и выпить вина, и рассказать Джо все-все. Про покер, и про шулеров, и про сломанную челюсть, и про хитроумные планы Большого Луи. Но я не имею права. Джо наверняка попытается меня остановить.

Хорошо хоть я напряглась и собралась с мыслями. Мне ведь много чего предстоит сделать — заказать билет на самолет, встретиться с незнакомым человеком. А главное, спасти великана. Доброго и честного.

Я отменяю все свои уроки по математике и целую неделю с утра до ночи пропадаю у Большого Луи. У нас идут тренировки. Снова и снова, тасовка за тасовкой, пока у Луи не начинают слезиться глаза, а у меня не подступает к горлу тошнота и не начинают зверски болеть пальцы. Мы отрабатываем разные виды фальштасовок: по одной карте, через руку, врезку, греческую сдачу, индусскую сдачу, разные виды подрезок и перебросов. Я сдаю Луи отличные руки и себе — руки еще лучше. Я собираю снесенные карты, и они оказываются у меня в колоде — сохраняя прежний порядок — в любом месте, где я только захочу. Луи таращится на меня, будто глазам своим не верит. Как бы он ни старался, у него никогда не получались тасовки из середины колоды, долгое время он вообще считал, что такие сдачи невозможны в принципе. Для меня такая сдача — раз плюнуть. Попивая холодное молоко, пощелкивая суставами пальцев, я играючи показываю ему, как работает профессионал.

Перерывов у нас почти не бывает. Ну разве что съедим по сэндвичу или по огурцу. Луи тяжко вздыхает, даже когда я иду пописать. Каллинг[63], верхняя съемка, нижняя съемка, съемка пробежкой[64], рифленка[65]… Когда я чувствую, что больше не выдержу, Луи заваривает кофе и рассказывает мне еще что-нибудь про себя. Как он крапил карты, как выигрывал гигантские суммы, как много существует способов «клеить бороду баклажанам» (то есть обыгрывать лохов). В начале карьеры любимым приемом Луи была подмена колоды. Заранее составленная фальшивая колода до поры до времени лежала у него в кармане.

— Главное тут — аккуратность, — поучает меня Луи. — Стоило мне сделать знак Маленькому Луи, как он подбегал к окну и принимался яростно лаять. Внимание партнеров переключалось — и готово дело. Но иногда я действовал по-другому. В начале игры незаметно клал фишку на пол и, когда мне надо было «сменку кинуть», показывал на фишку и спрашивал у партнеров, кто ее уронил. Все кидались считать свои фишки — и моя колода переселялась из кармана на стол.

Многие манипуляторы работают в паре. — Луи подливает мне кофе. — С сообщником куда легче. Один подтасовывает, второй разыгрывает. Один тасует, второй подрезает. Один поднимает, второй уравнивает. Меньше вероятность, что тебя поймают. Но я всегда работал один. Мне еще не попадался напарник моего уровня. Да чтобы я еще мог ему доверять.

— Вплоть до настоящего момента?

— Не понял.

— Ты ведь наконец нашел напарника. Меня.

Луи слегка вздыхает, будто не в силах предотвратить неизбежное, и наваливается брюхом на стол.

— Ты права, — слышу я. — Надо решить вопрос. Я уж устал ждать, когда ты заговоришь про свою долю.

— Мою долю? Да я совсем не про то…

— Анималист хотел половину. Для начала. Но я ему сказал и повторяю сейчас тебе: половина — это чересчур. Очень даже чересчур. Тем более это я обеспечиваю игру и высокие ставки. Твердая сумма тебя устроит?

— Сколько?

— Три тысячи.

— Долларов или фунтов?

— Долларов.

— Ясно. Деньги скромные.

— О чем ты говоришь? — деланно ужасается Луи. — Три тысячи — куча денег. Учти, ты ведь можешь облажаться. По-бабьи запаникуешь и расхнычешься. Не выдержишь давления, руки дрогнут. Это сейчас, передо мной, все приемы у тебя без сучка без задоринки, а что будет в реальной игре? А вдруг ты струсишь, Унгар? Вдруг у тебя не хватит духу? С моей точки зрения, я плачу щедро. Ведь связавшись с тобой, я иду на риск.

Луи откидывается назад и испытующе глядит на меня. Что я на это скажу?

— Ладно, — говорю я безразличным тоном. — Три так три.

— Устраивает? — подозрительно спрашивает Луи.

— Вполне. Только если оплатишь перелет в оба конца.

— Заметано.

— И гостиницу.

— Заметано.

— Хорошую гостиницу.

— Не волнуйся. Я же сказал, апартаменты тебе будут заказаны.

— Только не где попало.

— То есть как?

— Апартаменты в шикарном месте. Кровать размером с бильярдный стол, вид на горы, бассейн, лечебные процедуры и…

— Ты что, едешь в Вегас оттягиваться? У тебя четкая задача: срубить для меня денег. На что тебе такая кровать? Я ведь тебе уже сказал: твои лучшие годы позади.

Я корчу Луи рожу, и он машет рукой:

— Ладно, ладно. Как насчет отеля «Ривьера»?

— Предпочитаю «Мираж» или «Белладжио».

— «Белладжио»? Ты что, вообразила себя Джорджем Клуни[66]?

— И вот я еще что подумала: нам надо заключить пари. Между тобой и мной.

— Насчет чего?

— Получится у меня или нет? Обую я тебя или нет? Что помешало бы Анималисту смыться с выигрышем?

Луи со вздохом потирает подбородок:

— О чем тут спорить? Куда бы он делся, твой Анималист?

— Ты с такой уверенностью это говоришь…

— А как же, — подмигивает мне Луи. — Жизнь — самое ценное, что есть у человека. Понимаешь, о чем я?

— Ты его напугал?

— Сказал ему кое-что.

— Кое-что?

— То да се. Ты ж понимаешь. Связи у меня имеются, к чему напрашиваться на тяжкие телесные повреждения?

— Тяжкие телесные?

— Да уж, не легкие. С этим все ясно.

— А со мной ты что сделаешь? — Я притворяюсь, что ужасно волнуюсь. — Если я ударюсь в бега с деньгами? Тоже прикажешь замучить до смерти?

Ответ следует моментально:

— Разумеется. Сомнений быть не может.

Я ковыряю волдыри на пальцах. На губах у меня змеится улыбка.

— Знаешь, нет ничего удивительного, что ты пролетал, когда пытался играть честно. Я тебе вот что скажу: ты ни хрена не умеешь блефовать.

Луи недовольно поднимается со стула и распрямляется во весь рост. Во все свои семь футов.

— Отлично. Считаешь, я блефую, да?

— Блефуешь.

— А вот и нет. Возмездие будет неотвратимо. Ты думаешь, я пожалею рыжую задаваку?

Это уже чересчур, и Луи сам это знает. На его физиономии, доселе хмурой, появляется улыбка. Раздается смешок.

— Пожалуй, ты права. — Луи усаживается обратно. — Да и зачем мне тебя убивать? Ведь ты сможешь узнать, где твой отец, только если переведешь мне телеграфом деньги сразу после игры. Аванс тебе пригодится, только чтобы оттянуться и приодеться. А то у тебя вид, как у мартышки из цирка…

Выражение лица у меня такое, что Луи обрывает фразу. Только уже слишком поздно. Я встаю, отодвигаю стул и говорю, что мне надо в туалет. Такие сценки между нами повторяются довольно часто. Шутки шутками, прибаутки прибаутками, но все в итоге сводится к одному: Луи держит меня на крючке. Я бы никогда не пошла на такую авантюру, если бы знала, где папа. Его фото теперь всегда со мной, и мы не видели друг друга уже целый час. Оттачивая очередную фальштасовку, тренируя ловкость рук, я знаю: все это ради него.

Мы стараемся не говорить о папе, все и без слов понятно. Луи использует меня, манипулирует мною, дергает за веревочки. Какая уж тут дружба!

К тому моменту, когда я возвращаюсь из ванной, Луи перебирается в свое любимое кресло. Вылизанная квартира сверкает чистотой, но все равно время от времени Луи прячется в очерченный отбеливателем круг. В руках у него какой-то предмет в оберточной бумаге, по форме и размерам напоминающий большой кирпич. Луи держит его так бережно, так нежно гладит по швам, словно это слиток чистого золота.

— Вот, — Луи сует мне сверток под нос, — здесь все, что тебе нужно.

— Деньги?

— Угу. Я полночи разглаживал их утюгом. Чтобы меньше места занимали. Такой хорошенький чистенький сверточек получился.

Я верчу пачку в руках. Она плотная и тяжелая.

— Мне их забрать? — спрашиваю я.

— Пока нет. Просто посмотри на них и осознай, насколько все серьезно. Заберешь домой всю сумму в воскресенье вечером.

Воскресенье — наш последний день вместе. Я улетаю в Вегас в понедельник рано утром.

— И захвати с собой шмотки, в которых появишься в свете. Попытка не пытка. Красота это сила, ты уж постарайся. Может, декольте побольше? Ведь этим придуркам и в голову не придет, что хорошенькая женщина может взять их на карту. Приличная сбруя — меньше подозрений. Пусть перед глазами у них будут маячить не карты, а… совсем другое.

Наверное, у меня встревоженный вид. Луи принимается меня успокаивать:

— Это все часть игры, не более того. Ты талантливый манипулятор, Одри. Из самых лучших. Могла бы прославиться. Ты должна гордиться своим даром.

— Даром мошенника? Есть чем гордиться!

— Все мошенничают, Одри, — торжественно произносит Луи. — На том стоит мир. Никто не играет чисто, разве что простофили. Только у одних выходит похуже, у других — получше.

Все-таки Луи не по себе, что бы он там ни проповедовал. В глубине души ему за меня страшно, хоть он и помалкивает на этот счет. И он применяет свой обычный трюк — ждет до последнего и, когда я уже в дверях, выдает нечто ободряющее.

— Унгар, ты еще здесь?

— Что случилось?

— Мы не будем заключать пари. Я не буду на тебя ставить.

— Не хочешь — не надо. — Я поворачиваюсь спиной к выходу. — Значит, шансов у меня мало?

Луи задумывается. Ненадолго. И вот на лице у него улыбка.

— Честно? — Он не спускает с меня глаз.

— Я хочу знать правду.

— Если правду, то с тобой мне все ясно. У меня нет и тени сомнения.

— Так ты думаешь, я выиграю?

— Ну разумеется, — говорит Луи. — Иначе и быть не может.

— Касабланка?

— Да.

— В Марокко?

— Так точно.

— Так вот куда ты решила отправиться.

С чего я выбрала именно Касабланку? Название какое-то ненастоящее. Не внушающее доверия.

— А по какой причине?

— Ты о чем?

— Ну, почему именно туда?

— Сама не знаю. Просто звучит очень… романтично.

— Романтично?

Дернул же меня черт за язык. Уезжаю на целую неделю, одна, без любимого человека. И зачем? За романтикой.

— Да нет, в общем. Я не это имела в виду.

— Что «не это»?

— Не секс.

— По-твоему, Касабланка и секс тесно связаны?

— Да не об этом я… просто я никогда не была в Северной Африке. Я могу съездить в Марракеш или отправиться в поход в горы Атлас. Могу взять напрокат верблюда или купить осла и пожить немного в горах рядом с берберами.

— Ага. А также сбежать в Гибралтар. Как Ингрид Бергман с Хамфри Богартом.

— Она не добралась с ним до Гибралтара. Бросила его в аэропорту и вернулась домой вместе с каким-то занудой.

— Занудой?

— Ну, этим… как его звали-то? Никак не могу вспомнить его имя.

Джо встревожен. Ну что мне стоило выбрать место побанальнее? Какой-нибудь Неаполь или Триест. Или что-нибудь культурное вроде Праги. Могло же на меня напасть желание поглядеть на старинные здания, пошляться по музеям и прогуляться меж древних памятников? А теперь Джо будет думать, что я всю неделю проторчу в прокуренном ночном клубе где-нибудь на задах Сахары, воображая себя Ингрид Бергман.

— Ты билет заказала?

— Да. Вылет утром в понедельник. Марокканскими авиалиниями.

— «Эйр Марокко»?

— Я так и сказала.

— А номер в гостинице ты забронировала?

— Знаешь… лучше я определюсь с жильем, когда прилечу на место. Дешевле выйдет.

— Ты не забронировала номер? Не похоже на тебя. Если уж ты куда отправляешься, то только в полной боевой готовности. Чтобы ты не знала, где будешь жить…

— Ну в «Хилтоне», на худой конец. Кредитная карта у меня с собой, ничего со мной не случится.

— Так ты едешь на авось?

— Точно. — Вот оно, объяснение. — Хочу рискнуть.

Ой, дура. Уж ляпнула так ляпнула. Какой риск? Какое «на авось»? Я всегда все планировала заранее. Когда мы с Джо отправлялись в поездку, все ее детали мне были известны заранее, вплоть до того, какой запах будет в холле отеля. Выбирая гостиницу, я обязательно использовала целую кипу путеводителей, дюжины две буклетов и Интернет. Я сопоставляла и сравнивала все: рестораны, экскурсии, условия размещения, «удобства». Особое внимание я уделяла гостиничным бассейнам. Когда мы прибывали на место, я таскала с собой Джо по бассейнам других гостиниц: пусть убедится, что я сделала правильный выбор. У меня это настоящая мания: шляться по гостиницам, где мы никогда не будем жить, только чтобы доказать свою правоту. Но мне надо знать наверняка. Иначе все удовольствие от путешествия будет испорчено.

У Джо больше нет вопросов. Он бросает на меня странный взгляд, открывает бутылку пива и удаляется на кухню звонить Питу. Как только он скрывается, я мчусь в спальню. В ящике у меня спрятана новенькая колода карт, я плотно закрываю за собой дверь (обычно я оставляю ее приоткрытой) и приступаю к тренировке. Не хочу, чтобы Джо застал меня за этим занятием.

Прежде чем начать, я отрабатываю весь комплекс спасательных мероприятий. В моем распоряжении ровно четыре с половиной секунды — именно столько времени пройдет с того момента, как я услышу его шаги у двери, до моего разоблачения. Я уложусь в три секунды — успею спрятать карты, шлепнуться в постель и уткнуться в Книгу рекордов Гиннесса. Только надо потренироваться. Первые два раза я оказываюсь на полу мордой вниз, а книга раскрывается на картинке с самой большой повозкой в мире. На третий раз все получается. Честно говоря, трудности лишь помогают мне сосредоточиться.

Я протираю ладони медицинским спиртом (чтобы волдыри затвердели) и приступаю к самым сложным вольтам. Их лучше делать с закрытыми глазами — так вырабатывается интуитивное чутье, когда можешь определить на ощупь, где какая карта лежит в колоде. Чем больше я думаю о том, как правильно сдать, тем медленнее получается, все становится на свои места, только когда я расслабляюсь. Я сдаю на шесть игроков, собираю карты, сдаю на троих. Всякий раз у меня оказывается выигрышная комбинация. У всех остальных карты совсем слабые. Кроме того человека, который будет играть против меня. На следующей неделе живые люди займут место воображаемых игроков. И я обыграю их всех одного за другим, голову за головой.

— Зачем тебе шестерка треф в рукаве?

— Это… э-э… закладка.

— В рукаве?

— Чтобы не потерялась.

— Тебя так интересуют телеги?

— Они такие забавные. Длина вот этой, например, всего шесть дюймов.

— Ну-ну.

— Как там Пит?

— Я звонил не ему. Я говорил с Лорной.

— Вот как? А что ты меня не позвал?

— Так ты же закрыла дверь. Я подумал, ты хочешь побыть одна.

Джо собирается лечь спать и гасит свет, даже не спросив меня. Я лежу рядом, вслушиваюсь в его дыхание, и меня бесит, что он засыпает так скоро. У меня-то бессонница. В голове так шумит, что я боюсь, как бы Джо не услышал и не проснулся. Пытаясь заснуть, я расслабляю и напрягаю мышцы, но добиваюсь только того, что ногу сводит судорогой. Перехожу на проверенный метод: прокручиваю в уме периодическую таблицу Менделеева, но все равно сон идти не спешит. Отключаюсь я только на середине инертных газов.

Мне снятся Пит со своими пришельцами, и Луи с магическим кругом, и Джо, и Лорна, и папа. Состязание в шарики только что закончилось, и папа ждет меня у школьных ворот. Я пытаюсь объяснить ему, что у меня несправедливо конфисковали все мои шарики, и папа становится на колени и хочет меня о чем-то спросить. На нем тонкая кожаная куртка и шерстяной шарф. С неба сыплется не снег, а песок. Лицо у папы такое, как сейчас, обвислое и морщинистое, и я поражена, какой он вдруг стал старый.

— Ты выиграла, Рыжик?

— Выиграла.

— Открыто и честно?

— Да.

— Это хорошо. Неважно, что говорят остальные ребята. Главное, что мы с тобой знаем правду.

— Правду?

— Ты ведь не мошенничала. И не пыталась обмануть этого мальчишку.

Я задумчиво улыбаюсь папе. Ведь я и впрямь играла честно. И даже не пыталась мошенничать.

— Значит, теперь ты в форме?

— Да вроде.

— Тренироваться больше не будем?

— Не стоит. Думаю, я готова.

— Ты думаешь, что готова?

— Я уверена. Я знаю наверняка.

Большому Луи нравится мой ответ.

— Шмотки принесла?

— Да. Хочешь посмотреть?

— Само собой. Можешь переодеться в ванной.

Я стаскиваю с себя джемпер и джинсы и надеваю новое платье — красное, облегающее и с непривычно большим декольте. Туалет дополняют новые туфли и ажурные чулки. И накладные ресницы. И яркая губная помада. Не знаю, что еще нужно для перевоплощения. Наверное, что-то от-кутюр — вот вроде жакета из искусственного меха.

— Мамочки. Я ж тебе сказал: оденься немного посексуальнее. Я не имел в виду наряд дешевой проститутки. И опять крысиный жакет? Мне казалось, ты отнесла его обратно в магазин.

Лицо у меня вытягивается, но я держусь бодро и виду не подаю.

— Я собиралась, но не успела. Мне казалось, он подходит к платью. Черт, я правда смахиваю на шлюху?

— Прикид что надо, — бурчит Луи.

— Что надо?

— Ты понимаешь… если бы я играл против тебя… то не смог бы как следует сосредоточиться.

— Я такая хорошенькая?

— Еще чего. — Луи даже отворачивается от меня. — Просто ты похожа на трансвестита.

Я влезаю обратно в джинсы, и мы все-таки повторяем все трюки еще раз. Луи говорит, что сдают по очереди все игроки за столом. Начнут игру человек десять. Эдди встретит меня в аэропорту и сообщит окончательный расклад.

— Смотри не перестарайся.

— Слушаюсь.

— Все остальное время разыгрывай только сильные руки.

— Да. Мы это уже сто раз проходили. Буду играть сверхосторожно, но разок-другой обязательно проиграю, по мелочи. А то подумают, что я мастак.

— И не выигрывай всякий раз, когда сама сдаешь.

— Ты уже говорил. Пусть лучше вскроются сами. Пусть потолкаются. Чем меньше игроков остается в игре, тем больше мое математическое преимущество.

— А когда ты их как следует поднимешь?..

— То не надо явной форы. Не надо все время выигрывать на каре. Достаточно, чтобы мои карты были чуточку лучше, чем у противников. Чтобы они принесли мне неплохой доход и вместе с тем…

— …не возбуждали подозрений. Все правильно. Усвоила.

Мы разыгрываем еще несколько рук, но нам тяжело сосредоточиться. Похоже на конец вечеринки, когда гости ждут такси и знают, что разговор может прерваться в любой момент.

— Луи?

— Чего?

— Как ты думаешь, из меня может получиться приличный покерист?

— Честный игрок?

— Да. Без подтасовок, фальшивых колод и манипуляций.

Луи пожимает плечами:

— Кто знает? Ты уже показала себя с совершенно неожиданной стороны. Я бы никогда и не подумал. Когда ты объявилась здесь и попросила научить тебя играть, моя первая мысль была, что из тебя-то точно ни хрена не выйдет.

— Потому что я женщина?

— Да нет. Среди хороших игроков полно женщин. Того и гляди, кто-нибудь из них покажет мужикам что почем и завоюет браслет Мировой серии.

— Но ты же сказал…

— Я помню свои слова. Не в том дело. Игрок из тебя не получится не потому, что ты женщина. Из тебя ничего не выйдет потому, что ты боишься. Ты не доверяешь себе, ты страшишься применить свои знания и умения. Ты ненавидишь рисковать.

— И все это пришло тебе в голову, стоило тебе разок взглянуть на меня?

— Как только ты вошла в эту дверь. Разбираться в людях — моя профессия. У меня большой опыт, и я попадаю в точку в ста случаях из ста.

Получила?

— И… твоя оценка была верна?

— Разумеется. — Луи, как всегда, полон самонадеянности. — Почти верна.

— Все-таки «почти»?

Небольшая пауза. Луи подыскивает нужные слова.

— Дело в том, Одри, что в душе ты — страстный игрок. Мне очень редко попадались такие. Но ты не даешь страсти вырваться наружу. Ты слишком правильная — все обдумываешь заранее, все стараешься просчитать. Хочешь, чтобы все всегда получалось.

— Но ты же этому меня и учил. Ты говорил, что покер — игра дисциплины и что в покере все как в реальной жизни. Нечего рассчитывать на удачу и искушать судьбу. Только терпение, труд и расчет. Побеждает сильнейший.

— Все правильно. — Луи наклоняется поближе ко мне. — Любой аспект жизни следует рассматривать с точки зрения разума, стараться найти в нем логику. Знания у тебя есть. Значит, тебе понадобится от трех до пяти лет каждодневного тяжкого труда, чтобы сколотить приличный капитал. Игра по маленькой, время от времени — выигрыш покрупнее. Но на самую вершину тебе никогда не пробиться. Настоящие игроки готовы на любой риск. Легендарные звезды неизменно сохраняли присутствие духа. Они были храбры. Они находили в себе силы поставить на карту все, если чувствовали, что шансы — на их стороне.

— Ах вот оно что. По-твоему, я играю чересчур осторожно?

Луи возмущенно фыркает.

— Ты сама знаешь. К чему вопросы? Как только игра становится для тебя чересчур рискованной, ты сразу бросаешь карты и встаешь из-за стола. Самое смешное, что ты выходишь из игры помимо собственной воли. Уж кому знать, как не мне. Я прошел через все это. Неплохая школа жизни.

Какое-то время мы молчим.

— А что ты скажешь о себе самом? — спрашиваю я. — Какой игрок получился бы из тебя? Если бы ты играл честно, а не пошел в шулеры.

— Насчет этого не может быть никаких сомнений. — Луи на секундочку зажмуривается. — Мое место было бы среди великих. При виде меня Джонни Чен кидался бы наутек от ужаса, а Амарильо Слим забивался в угол и дрожал как осиновый лист. Если бы со мной не случилось несчастье. Если бы не чертова судьба со своими штучками.

И, как я уже сказал, путь твой не всегда будет усыпан розами. Надо уметь держать удар. Какая бы гадость ни случилась, старайся жить как жила. Умей владеть собой. Никаких крутых перемен, никакого бегства от жизни. Твой отец не выдержал испытания. Все эти годы ты боялась, что тоже не выдержишь. Это при твоем-то уме… Жизнь с постоянной оглядкой, вот что может уничтожить тебя. Обещай мне кое-что, Одри… Нет, не обещай — поклянись. Ты кончишь жизнь не так, как я.

Уже почти семь, мне пора. Только уходить что-то не хочется. Мне еще надо уложить вещи и поужинать вместе с Джо, но я боюсь оставлять Луи на произвол судьбы.

— Ну что ты переживаешь? Все со мной будет нормально.

— Обещаешь?

— О чем речь? Я уже договорился со старой «Крысиной стаей». Проведем парочку игр. Мэрилин принесет солонины, а Дин Мартин — огурчиков.

— Ты с ними плутовать не будешь?

— С какой радости? Я у них выиграю с закрытыми глазами.

Я улыбаюсь, застегиваю куртку и обещаю позвонить ему «как только, так сразу». Луи останавливает меня уже в дверях. Мне вручается маленькая коробочка, завернутая в салфетку и перевязанная синей ленточкой.

— Открыть прямо сейчас?

— Само собой, — Луи потирает руки, — открывай.

Я разворачиваю коробочку и сдвигаю крышку. Цветок. Живой цветок кремового оттенка.

— Откуда он у тебя?

— Расцвел вчера вечером, — Луи показывает на ящик-клумбу. — Это пустынная лилия. Гесперокаллис волнистолистный. Наверное, твой приятель подсунул. В общем, я понял, что надо его сорвать для тебя. Типа… в знак благодарности.

— И ты высовывался… на балкон?!

— Ну высовывался. На секундочку. Я подумал, не худо бы тебе засушить его в книге и взять с собой. На счастье.

— Наверное, не просто на счастье? — Я испытующе гляжу на Луи.

— Не просто. — И Луи смущенно отворачивается.

Я уже выхожу из квартиры, но Луи опять останавливает меня:

— Чуть не забыл. Красное платье тебе очень к лицу.

— Правда?

— Круто смотришься. Жакет жакетом, Унгар, но в тебе полно блеска.

Пять тридцать утра. На Лондон пал легкий туман. Мы едем по Юстон-роуд к Вествею. За вокзалом виднеется верхушка башни, в которой живет Большой Луи. Дом приветствует меня. Из-за тумана его пропорции искажаются — кажется, что дом накренился. Как бы не рухнул к моему возвращению. Интересно, Луи на ногах? Бессонница у него прошла? Я-то и часа ночью не спала. Какой там сон!

Приемник в машине работает — я вслушиваюсь в сообщения о ситуации на дорогах. Правда, в запасе еще часа три, но мне предстоит хитрая операция — переезд с терминала на терминал. «Ройал Эйр Марокко» вылетает с терминала два, а мой рейс на Вегас — с терминала четыре. Когда Джо скроется из глаз, придется перебираться. Ничего, электрички ходят часто.

В пути мы разговариваем мало. Джо интересуется, захватила ли я крем от загара и имодиум. Отвечаю, что куплю в аэропорту. Джо спрашивает, не забыла ли я страховку. Отвечаю, что застрахуюсь позже, когда буду приобретать валюту.

— Как? Ты еще не поменяла деньги?

— А? Нет, не поменяла. Куплю доллары, когда прилечу на место.

— Доллары?

— Ну да… Марокканские доллары.

— Там разве доллары?

— А что, нет?

— Не-а. По-моему, там дирхамы в обращении.

— Ну ладно. Значит, куплю дирхамы.

Меня охватывает страх. Я вспоминаю про сверток Большого Луи. Он лежит на самом дне чемодана, прикрытый трусиками. Во мне теплится надежда, что если таможенники и будут рыться в моем чемодане, то не полезут в нижнее белье. Постесняются. Я намеренно оделась поэлегантнее, рассудив, что у бизнес-леди больше шансов проскочить без досмотра. На мне серый фланелевый брючный костюм, который я надеваю на собеседования и похороны.

— Тебе удобно будет?

— Ты о чем?

— Все-таки четыре часа лететь, а ты в этом костюме.

— Знаешь, я его так редко надеваю. Пусть проветрится.

— Костюму для походов по работодателям тоже положен отдых?

— А чего впустую висеть в гардеробе? Не так уж часто я хожу по работодателям.

Джо смотрит на меня. «Совсем рехнулась», — читается во взгляде.

Семь тридцать пять. Я все еще на терминале два. Мой рейс вылетает меньше чем через час. Локти зудят, волдыри на пальцах полопались, и мне даже не почесаться. Джо решил побыть со мной, пока я благополучно не пройду регистрацию. А то еще окошки перепутаю. Мне ничего не остается, как притвориться, будто регистрацию еще не объявили, и затащить Джо в бистро на чашечку кофе. Мне кажется, Джо нарочно тянет время. На что ему завтрак на «шведском столе»? Сколько времени требуется, чтобы съесть сосиску? Зачем он положил себе такой длиннющий кусок бекона — таких и не бывает? Ей-богу, мы отсюда никогда не уйдем. Сколько можно? Я силой отрываю Джо от рагу и выталкиваю из здания аэропорта. Мол, не люблю долгих проводов. У Джо обиженный вид. Наверное, он воображал себе этакую кинематографическую сцену: выход на посадку, я долго машу ему рукой из толпы пассажиров, и по щекам у меня льются слезы.

Все остальное идет как по маслу. На регистрацию я приношусь за пятнадцать минут до окончания, никто не роется в моем чемодане, и на душе делается веселее. Какой у меня дорогой костюм, что же это я пришла последняя, вон, за мной уже никого нет, — и я совсем приободряюсь. Другие пассажиры бизнес-класса не пьют бесплатного шампанского и с презрением отвергают сувенирные тапочки, я же хватаю все, что мне предлагает авиакомпания. Когда я еду к взлетной полосе, во мне уже три порции шампанского, на мне пончо с начесом, в руках два приспособления для массажа, а на ногах две пары поддерживающих носков. В самолете я заказываю шесть DVD на просмотр, пару коктейлей, бифштекс и жду не дождусь, когда принесут восемнадцатилетний марочный портвейн. В руке зажата фотография папы. Ну, взлетим мы когда-нибудь или нет?!

Взлет проходит идеально, но стоит самолету набрать высоту, как мы попадаем в болтанку. Самолет трясет и бросает из стороны в сторону. Некоторые гримасничают и пристегивают ремни, а я в восторге. С каждой новой воздушной ямой я все больше расслабляюсь и где-то над Дублином засыпаю. Все десять часов полета я дрыхну, мне не достается ни старого портвейна, ни бифштекса, ни коктейлей. Вот и Атлантический океан остается позади, и Средний Запад тоже. Я продираю глаза, когда самолет уже нарезает круги над пустыней Мохаве.

Лас-Вегас соткан из солнечного света. Шампанское тому виной, долгий перелет или пустой желудок, но я все время жмурюсь. Полгода под британским свинцовым небом дают о себе знать: я сейчас как пони, который долго катал вагонетки в мрачной шахте и наконец вырвался на свет божий. Краски ослепляют. Пустыня начинается прямо у подножия рыжевато-коричневых гор. Жара залезает за воротник. Вся поездка похожа на путешествие во времени: вот я ем сосиски в безобразной аэропортовской обжорке и слушаю шум дождя — и вот я уже шагаю по бетонке, жую фахитас[67], и в тени, между прочим, сорок по Цельсию. Тень отбрасывает гигантский пластиковый кактус.

— Мисс? Прошу вас, отложите сэндвич в сторону.

— Это не сэндвич. Это фахитас.

— Мисс, уберите эту гадость с глаз долой.

— Мне это стюардесса дала, чтобы я хоть как-то перекусила. А то я проспала и обед, и ужин. Я даже не посмотрела «Миссис Даутфайр».

— «Миссис Даутфайр»?

— Там играет Робин Уильямс. Я бы этот фильм никогда не заказала, терпеть не могу Робина Уильямса, но я впервые летела бизнес-классом, у меня просто глаза разбежались.

— Вам разве не понравился «Король-Рыбак»?

— Нет.

— А «Общество мертвых поэтов»?

— Нет, нет и нет. Ужасный фильм.

Пока вроде все идет нормально. Мы очень мило перемываем косточки Робину Уильямсу, как вдруг чиновнику иммиграционной службы приходит в голову каверзный вопрос. А с какой целью я прибыла в Вегас: бизнес или развлечение? Я на секундочку задумываюсь и говорю — с двоякой. И бизнес, и развлечение. Мой ответ ему почему-то не нравится. По его мнению, цель у меня может быть только одна. И чего это я понаписала в анкете?

— Так вы утверждаете, что являетесь членом коммунистической партии?

— Нет, не являюсь. Я просто галочку не там поставила. С недосыпа. Наркотиков не принимаю, под арестом не находилась.

— Вы нацистка?

— А похожа?

— Вы кто, австралийка?

— Послушайте. У вас в руках мой паспорт. Я подданная Великобритании.

— Угу. Откуда у вас тогда австралийский акцент?

— Э-э… а я сказала, что Робин Уильямс мне понравился в «Морке и Минди»?

— Ну-ну… Я не смотрел.

Зараза. Чиновник ставит меня в конец очереди и велит по новой заполнить анкету. Пока я вожусь с бланком, прибывают еще два рейса. Проходит минут сорок, прежде чем я получаю наконец багаж и выхожу в зал прилета.

Люди уже играют. Коридоры уставлены игровыми автоматами, на каждом углу по кафешке, и если у охотников за удачей имеется мелочь, можно ее просадить. Я на секундочку останавливаюсь и бросаю пару пенсов в установку, именуемую «Колесо Фортуны». Колесики вертятся, слышится щелканье, бульканье и легкое завывание, и автомат выдает мне целых пять долларов. Добрый знак. Вообще-то я приехала в этот город играть с серьезными людьми. В первый и последний раз в жизни. Не к лицу мне размениваться на мелкий азарт.

Я кладу выигрыш в карман и пробиваюсь через толпу к выходу. Представители гостиниц подхватывают утомленных туристов, беспокойные мужья поджидают жен, усталые шоферы курят или читают газеты. У некоторых в руках листки бумаги с надписями типа «Не проходи мимо», или «Венецианец», или «Харрах желает удачи». На глаза мне попадается надпись «Унгар из Лондона». Бумажку держит над головой розовощекий коротышка в черной стетсоновской шляпе, надвинутой на глаза. На нем ковбойские сапоги и шорты, переделанные из тренировочных штанов. На кармане рубашки красуется имя «Эдди».

Я подхожу к коротышке и представляюсь.

Эдди пожимает мне руку и принимает мой чемодан. Ведет он себя вежливо — расспрашивает, как долетела, как там Большой Луи, — но говоруном его никак не назовешь. Когда я интересуюсь окончательным раскладом завтрашней игры, он уклоняется от ответа. Мол, детали обговорим в гостинице. Мы бодро направляемся к выходу, он впереди, я сзади. Площадь перед аэропортом залита солнцем. То, что я вижу, радует меня, как ребенка. Белый лимузин длиною в переулок, с зеркальными стеклами.

— Катались когда на такой машинке? — спрашивает Эдди, распахивая передо мной дверь.

— Нет, — отвечаю я. — Никогда в жизни.

— По мне, так слишком шикарно, — говорит Эдди через губу, — но Великанище сказал, вам понравится.

Через несколько минут лимузин останавливается у южного конца Лас-Вегас-Стрип[68] перед гигантской пирамидой из черного стекла.

— «Луксор», — Эдди кивком головы указывает на пирамиду. — Вам тут забронирован номер. Пойдете регистрироваться или показать вам сперва Стрип?

Сперва Стрип. Покажите мне Стрип.

Я усаживаюсь поудобнее на мягком как пух кожаном сиденье, засучиваю рукава и прижимаюсь носом к тонированному стеклу лимузина. Мы потихоньку трогаемся. Стрип из конца в конец — три с половиной мили. За окном плавно проплывают гигантские русские горки, извергающиеся вулканы, танцующие фонтаны и галеоны в натуральную величину, преследуемые пиратами. Нас приветствуют Париж, Нью-Йорк, Венеция и острова Южных морей. Здесь же и Музей рекордов Гиннесса, и я восхищенно показываю на него Эдди. Он не разделяет моего восторга. Он только опускает стекло, закуривает и кивает в сторону танцклуба «Хутерс». Это любимое место Эдди во всем Лас-Вегасе. Ну правда, неплохо еще и в «Читас», и в «Ли Дискаунт Ликер», и в тату-салоне под названием «Вечные чернила». У северного конца Стрипа мы едва успеваем кинуть взгляд на Фермонт-стрит, как Эдди велит шоферу развернуться, и мы едем в обратном направлении. Солнце садится, зажигаются фонари, неоновые огни всех цветов радуги пляшут на фоне темнеющего неба. Все здесь вычурно, пышно и нелепо, будто город проектировали порнозвезды, клоуны и цирковые лилипуты. Призрак Джанни Версаче тоже поучаствовал.

К моменту возвращения в «Луксор» я вымотана до предела. Меня уже тошнит от световой вакханалии, мне намозолили глаза десятки Элвисов и вообще кажется, что я скушала полкорзиночки волшебных грибов. С Эдди мы встречаемся через час. Конечно, я не успею привести себя в порядок. Но я помалкиваю — похоже, он и без того от меня не в восторге. Наверное, все из-за моего нездорового интереса к Музею рекордов Гиннесса. Или неброского серого костюма. А может, из-за моего пола, ведь планировалось, что прибудет мужик, а не пронырливая неумеха.

Пока я стою в очереди на регистрацию, пока получаю ключи от номера — час уже почти прошел. Ко всему прочему я минут сорок блуждаю в казино размером с самолетный ангар, и никто не может мне сказать, где лифт. Указателей не предусмотрено, стрелок никаких, объявления по радио тонут в пронзительном звяканье двухсот автоматов. Толпы людей припали к ним, жетоны льются потоками. Некоторые играют целыми группами — крестятся, нажимают кнопку и стоят, взявшись за руки, пока колесики вертятся. Одни замерли в молчании, будто загипнотизированные, другие, напротив, непрерывно трещат как сороки. Игроки вздыхают, и недовольно гудят, и ругаются, когда проигрывают, и визжат, словно сверхвозбудимые дети, при выигрыше.

Я вглядываюсь в их лица. Вдруг попадется высокий мужчина с негнущейся до конца рукой или придурок в белой шляпе. Я высматриваю в толпе куртки из тонкой кожи, карие глаза и… наверняка я забыла какие-то черты и вспомню, только когда увижу. Я еще в аэропорту начала разглядывать людей в надежде встретить папу. Смешно, но мне почему-то кажется, что папа ждет.

Когда я наконец добираюсь до своего номера, я уже опаздываю. Быстренько взбиваю волосы и намазываю губы. Папина фотография летит на столик. Новая юбка, ажурные чулки, шпильки — надо потренироваться. А то надену — и шага не ступлю.

Эдди ждет меня в «Гостиной Нефертити». Спиртное он для меня уже заказал.

— Что это?

— «Белый русский».

— А что входит в состав?

— Откуда мне знать? Это дамский напиток.

Я съедаю вишенку, складываю миниатюрный зонтик и отпиваю глоточек молочно-белой жидкости.

— Ну как? — осведомляется Эдди. — Достаточно сладкий для вас?

Я морщусь, отставляю бокал и заказываю у проходящей мимо Клеопатры пиво. Эдди, несомненно, обучался в той же школе хороших манер, что и Луи. Ко мне он явно не расположен.

— Как номер?

— Отличный.

— Джакузи есть?

— Нет.

— В лучших номерах тут джакузи. Мокнешь в ванне и смотришь на закат.

— Правда? — Я прихлебываю пиво. — Красиво, наверное.

— Красиво, если в ванне с тобой парочка девчонок из «Хутерс». А так… знаете… закат, и все. Ничего особенного.

Я киваю с видом знатока. Эдди ерзает на стуле. Он явно собирается сказать что-то важное, но вежливо ждет, пока я набью рот орешками.

— Послушайте… э-э… Одри. Могу я с вами говорить откровенно?

— Валяйте. Полный вперед.

— Дело в том… я, конечно, не хочу вас огорчать… но вы меня не вполне устраиваете. Я думал, приедет другой человек…

— Мужчина?

— Ну да. Видите ли, насчет игры мы договаривались чуть не полгода назад. Не люблю, когда что-то меняется в последний момент. Клиент делается какой-то суетливый…

— И заставляет вас нервничать?

— Точно. — Эдди поглаживает себя по животу. — У меня тогда желудок не на месте. А я этого не люблю.

— Ясно.

— Поймите меня правильно. Я очень уважаю Великана, мы старые знакомые. Но он уже давненько в ауте. Как бы он…

— Не потерял чутье?

— Точно. Вы схватываете на лету.

Эдди откидывается на спинку стула, довольный, что мне не надо ничего разжевывать. Мне предлагают отступного. Те же три тысячи долларов — только здесь и сейчас, — и я разворачиваюсь и отправляюсь домой. Может быть, как-нибудь в другой раз. У Эдди сейчас как раз имеется манипулятор, которому он доверяет. Покруче меня будет. Хотя до моего декольте ему, конечно, далеко. Зато на него можно полностью положиться. Сто десять процентов.

— Ста десяти процентов не бывает.

— Что говорите?

— Не бывает ста десяти процентов. Максимум сто.

Эдди чмокает губами. Я еще и умничаю.

— Эта сумма, — он теребит себя за шорты, — у меня с собой. Три тысячи наличными. Даже пачкаться не надо. Просто отдайте сверточек, и забудем обо всем. Можете отдыхать, загорать. Сходите в музей Гиннесса. Все, что хотите.

— Я не загораю.

— Что говорите?

— Я же рыжая. Я не загораю. Я обгораю.

Эдди сердито вздыхает. Я заказываю виски. Надо же как-то скрасить молчание. Жду, когда официантка принесет заказ. Воображаю Эдди — Хамфри Богартом, а себя — настоящей Лорен Бэколл. Я даже понижаю голос на несколько пунктов. Теперь он у меня низкий и сиплый.

— Послушайте, — я беру свой бокал и подаюсь к нему, — спасибо, что встретили меня и покатали по Стрипу. Очень вам за это признательна. Но давайте начистоту.

Эдди наклоняет голову. Я кладу ногу на ногу.

— Первое. Это я буду играть завтра вечером, и никто другой. Второе. Мне не нужны ваши вонючие деньги. Третье. Если есть желание, можете записывать. Мне не нравится «Белый русский».

— Ясно.

— Отлично. Вам также не помешает узнать, что самый лучший карточный манипулятор — это я. У меня сверхзвуковые пальцы, я могу считать в уме быстрее, чем вы — говорить, и я непрерывно тренировалась с тех пор, как мне исполнилось одиннадцать лет. Меня ничто не остановит. Понятно? Ни вы, ни ваши деньги, ни ваш пройдоха «сто десять процентов». И уж конечно не… не вы.

— Про меня вы уже говорили.

— Отлично. Я просто хотела проверить, насколько вы внимательны. В общем… Эдди, вы поняли, о чем я.

Эдди заливается смехом. Отсмеявшись, он допивает пиво, заказывает нам еще по виски и поднимает руку, чтобы я могла хлопнуть его по ладони.

Что я и делаю.

— Елки-палки, — говорит Эдди. — Великанище-то, а? Как всегда, на высоте. Я с ним поспорил на двести долларов, что вы схватите деньги и кинетесь наутек. У вас даже вид совсем не такой. Уж манипуляторов-то я повидал, будьте спокойны. Вы на них не похожи.

Я улыбаюсь в свой бокал. Приятно, что Эдди наконец меня оценил. А Луи настолько мне доверяет, что даже побился об заклад. Я достаю из вазы орешек, бросаю себе в рот и запиваю добрым глотком «Джека Дэниэлса».

— Виски для вас не крепковат?

— Нет… кхе-кхе… в самый раз.

— А что это вы так закашлялись?

— Виски ни при чем. Это я орешком подавилась. Не в то горло попал.

— Может, мне заказать вам что-нибудь с вишенкой?

— Вместо бурбона?

— Ага.

— М-м… да, пожалуйста. Сделайте одолжение.

— Выспалась?

Это Эдди. Звонит мне в номер. Побудка.

— Черт, который час?

— В Лас-Вегасе почти двенадцать. Не бери в голову. Ты в другом часовом поясе, красавица.

Поздненько же я вчера легла. Сперва мы с Эдди долго обсуждали детали предстоящей игры: где, когда, с кем и как. Потом, когда Эдди на сто пятнадцать процентов убедился, что я все усвоила, мы решили прошвырнуться. Парочка казино, несколько игорных залов на Стрипе. В «Мираже» мы сыграли в холдем и даже поставили по пятерке, и Эдди выиграл двести долларов на второй руке. Я играла осторожно и осталась при своих. Впрочем, все вышло неплохо. Эдди вроде бы остался доволен моей игрой, хотя это, конечно, была не высшая лига. Вид у меня был уверенный, я действовала разумно и, самое главное, не тормозила игру.

После покера Эдди решил, что мне надобно разрядиться. Чтобы завтра вечером быть в полной боеготовности, лучше заранее дать выход страстям. Я тщетно пыталась убедить его, что я не азартная и никаких особенных страстей во мне нет. Но Эдди проявил исключительную настойчивость, даже как-то странно стало. Весь остаток ночи мы только и делали, что просаживали его выигрыш: играли в «блэк джек», зачеркивали цифры на билетах «Кено»[69] (хоть бы ломаный грош в ответ), пригоршнями бросали жетоны в автоматы. Из «Венецианца» — во «Дворец Цезаря», через толпы молодоженов и просто туристов, из «Дворца Цезаря» по удушающей жаре — в «Бухту Мандалай». Там прохладно и аквариумы с акулами.

Поход наш завершился в «Эль-Кортесе»: запах табачного пепла и пота, проплешины на коврах и рулетка. С нами играли какие-то пожилые господа в спортивных костюмах и дамы с длиннющими ногтями. Мы пили кофе в круглых будках, обитых кожей. Мы заказывали текилу официанткам в жутких розовых платьях и с целыми ульями вместо причесок на голове. Мы ели мороженое, залитое сиропом и посыпанное карамельными крошками, а к четырем часам утра перешли на хот-доги. Мне было весело и легко. Когда Эдди сказал, что пора баиньки, я уже подбирала себе татуировку.

В «Луксор» мы вернулись уже на рассвете. Восходящее солнце заливало небо киноварью и согревало пустыню. Серьезные игроки возвращались в гостиницу — надо же и поспать. Я постояла у лифта, изучая их лица. Вот и папа, когда впервые попал в Лас-Вегас, наверное, так же жадно смотрел на завсегдатаев. И голова у него кружилась, и в глазах светилась решимость стать таким, как они. Пусть даже ради этого придется рискнуть всем.

Едва добравшись до номера (на этот раз я нашла его легко), я рухнула в кровать и погрузилась в глубокий сон. Перед глазами проплывали кучки фишек и рулетки с двойным «зеро», во сне я играла с папой в криббидж, как обычно по субботам, и с нами была мама. Перед тем как открыть карту, она всякий раз скрещивала пальцы на счастье, и папа улыбался ей и подмигивал. Перед ним на столе лежала бумажка с цифрами — записывать результат всегда было его обязанностью, — и, если мама играла плохо, папа, скосив глаза, потихоньку приписывал ей лишние баллы. Думаю, мама все хорошо видела, но молчала. Это был наш общий секрет.

Не вернуть уже наших игр втроем, не вернуть! А мне бы так хотелось сыграть еще хоть разок…

По совету Эдди я завтракаю на «шведском столе» (бекон с кленовым сиропом и целая гора омлета, все за $ 1.99) и выбираюсь на Стрип глотнуть свежего воздуха. Однако для прогулок жарковато. К тому же я никак не могу дозвониться до Джо. По идее, сейчас он как раз должен прийти с работы (учитывая разницу во времени).

Я звоню и звоню, но всякий раз натыкаюсь на автоответчик. В конце концов сдаюсь и оставляю краткое сообщение. Не волнуйся, Джо, со мной все хорошо, а Касабланка даже интереснее, чем я думала.

Следующие три часа я разминаю руки и вживаюсь в образ. Я — состоятельная бизнес-леди, у которой в Лондоне своя компания по производству косметики. Эдди считает, что у меня должно отлично получиться. Все остальные игроки из этой же среды — бизнесмены, нефтяники, биржевики, импортеры/экспортеры. Все приглашены лично Эдди. Коротышка окучивал участок целых полгода. Это не шутка — найти в игорном зале богатенького дурачка, возомнившего себя великим покеристом. Что такому нужно — это высокие ставки, закрытый клуб, запах табака и риска. А чемпион мира среди участников — совсем здорово.

Чемпиона зовут Рэй Кливер. Это он увел жену у Большого Луи. Это он чуть не отправил Луи обратно в инвалидную коляску. Рэй не прочь почистить бобрам карманы и даже не догадывается, что ему самому отводится роль лоха. Он не в курсе, что Большой Луи и Эдди все эти два года были на связи и хорошенько подготовились. Когда Эдди пришел к Рэю домой и предложил поучаствовать в крупной игре, тот и не заподозрил ничего. Когда Эдди сказал, что хочет десять процентов от выигрыша, Рэй согласился без звука. Похоже, с наличкой у Рэя туговато. Сами понимаете, красивая жена — большие расходы. Некоторые сочли бы такие расходы чрезмерными.

Эдди звонит ровно в семь. Я только что пробовала в очередной раз дозвониться до Джо. Дома по-прежнему никого, мобильник переключен на «голосовую почту», и я начинаю волноваться. Прежде чем приступить к выполнению боевого задания, мне просто необходимо связаться с базой. Я должна знать, что есть человек, который меня любит и ждет и к которому я вернусь, когда все кончится. Когда-нибудь я расскажу ему все, и он поймет.

Еще раз смотрюсь в зеркало и спускаюсь в холл к Эдди. Мой вид кажется, соответствует. На веках у меня накладные ресницы, на губах — толстый слой помады. Все во мне просто, элегантно и сексуально. Когда я прохожу мимо, мужчины отрываются от игры и пялятся на меня, а какие-то толстяки в шортах свистят вслед.

Эдди свистит громче всех.

— Ну ты даешь, — говорит он, оглядывая меня с головы до ног. — Постой, чего скажу. Если ты даже не заделаешься крутым игроком, считай, что местечко в «Хутерс» тебе обеспечено.

Наша машина останавливается у заплеванного топлес-бара в нескольких кварталах от Стрипа. Сердце колотится в груди как безумное. Я стараюсь не показывать виду, но Эдди все-таки чувствует, как я волнуюсь. Все будет хорошо, говорит он; неважно, если я даже проиграю, главное постараться сейчас показать все, на что способна. Я слабо киваю и вытираю руки об обивку сиденья.

Эдди лезет в карман и вручает мне бумажку.

— Вот. Это тебе.

— Что это такое?

— Посмотри сама.

Я разворачиваю бумажку и вижу нацарапанный карандашом телефонный номер.

— Не понимаю. Чей это телефон?

— Это номер человека, который знает, где твой отец. Большой Луи просил, чтобы я передал его тебе до игры.

Все равно не улавливаю. Хоть тресни.

— Видишь ли, — Эдди берет меня за руку, — он дает тебе шанс к отступлению. Он понимает, какая у тебя непростая задача. Естественно, что ты не своей тарелке. Так вот, ты можешь выйти из игры прямо сейчас. Вон телефонная будка: позвони и узнай, где отец. Большой Луи хотел, чтобы у тебя был выбор. Чтобы все произошло по твоей собственной воле. Он тебя уважает и по-другому поступить не может.

У меня нет слов. Я верчу в руках бумажку, пока не затверживаю номер наизусть.

— Ну что? — спрашивает Эдди немного погодя. — За дело или разбежимся?

— За дело, — спокойно говорю я.

— Отлично. Я рад. Он был уверен, что ты так и ответишь.

— А как насчет тебя, Эдди? Ты тоже был уверен?

— У Великана настоящее чутье, крошка. Если уж он тебе доверяет, то я и подавно.

Игорный зал помещается на задах стриптиз-клуба. Ну и гадкое же место, скажу я вам. Темные стены, низкие потолки, пол засыпан блестками и джи-стрингами: когда-то здесь явно была гримерка. Другим игрокам — загорелым мужчинам в итальянских шелковых рубашках, в дорогущих костюмах и с золотыми «Ролексами» на запястьях — обстановка вроде нравится. Грязь и беспорядок, сладкий запах греха и риска — все, как надо. Шоферы, джакузи и расфуфыренные жены остались по ту сторону. Ни коктейлей, ни коллекционного виски — только бочонок с пивом и полупустая емкость с картофельными чипсами. Да еще и баба среди участников. Красное платье, крутой английский акцент, знаток покера. В общем, свинья — эксперт по апельсинам.

Пока нас девять человек. Мы стоим вокруг стола и ведем светские разговоры. Меня расспрашивают про Лондон, отпускают шуточки насчет моего бизнеса — просто так, безо всякой задней мысли. Похоже, моим партнерам все равно, выиграют они или проиграют. Что для них для всех ставка в тридцать тысяч долларов — наплевать и забыть. На кону самолюбие, не деньги. Они прибыли сюда слегка пощекотать нервы и доказать всем, что способны сыграть на равных с чемпионом.

Я поддерживаю разговор, и киваю на все стороны, и улыбаюсь пошлым шуткам, и прошу напомнить мне правила игры. Игроки кружат по залу, словно стервятники, и подсмеиваются надо мной — смотри-ка, она пьет одно молоко. Мне бы испугаться, а я спокойна. Наверное, нечто подобное испытывал Джимми Шелковые Носки, когда пришел к нам зимой, прикидываясь дурачком, и всех обманул, и унес с собой частицу папиной души.

В комнату входит Эдди. Мы изображаем, что едва знакомы. Эдди тепло приветствует собравшихся и осведомляется, не будет ли каких дополнительных пожеланий. Следует взрыв хохота. В той жизни к услугам таких богатеев пятизвездочные проститутки, изысканнейшие рестораны и собственные реактивные самолеты. Но Эдди-то знает, что им нужно на самом деле. Чувства опасности — вот чего им не хватает. Смотреть кино — одно, а сниматься — совсем другое. Сейчас каждый из них — Настоящий Мужик, и вот-вот на сцене появится сам Малыш Цинциннати. Тем более его услуги будут оплачены. А уж за деньги он постарается.

— А вот и мой добрый приятель Рэй, — представляет звезду Эдди. — Один из лучших покеристов штата. Входит в десятку лучших игроков США. Предпочитает играть на наличные и редко появляется в турнирах. Шумихи вокруг своего имени не любит. Однако, какого хера? Вы, салаги, принимаете его или как?

Все кивают и улыбаются. Внешность Рэя производит впечатление даже на них, сколько ни отводи глаза в сторону. Рэй худощав, смугл, щеки у него впалые, левую бровь пересекает шрам. На чемпионе поношенный джинсовый пиджак и выцветшая футболка, в глазах — легкое презрение. Переспать с таким мужиком — вот о чем мечтают жены богачей. И мужья это знают. Какое удовольствие — навтыкать такому красавцу. Каждый из них был бы не прочь.

Мы занимаем свои места за карточным столом. Я помещаюсь прямо напротив Рэя. Время от времени он испытующе поглядывает на меня, но никаких опасений я ему, похоже, не внушаю. Какой из женщины игрок? Эдди располагается у импровизированного бара, готовит кофе и дает справки. Кто-то хочет уточнить правила торговли, кто-то интересуется, какой максимальный размер ставки. Эдди всякий раз терпеливо объясняет. Какой угодно. Никаких ограничений нет, поднимай на сколько хочешь.

Мозги у всех этих мужчин формировались в дорогих учебных заведениях, однако совершенно ясно, что покеристы из них никакие. Получают слабую руку — и сразу что-то бурчат про себя. Изучают свои карты — на лицах опасливая сосредоточенность. Играют агрессивно и безрассудно, рейзы большие, ререйзы — еще больше. Надо, не надо — торгуются за каждый банк. Похоже, пас считается у них символом слабости. На самом-то деле как раз наоборот.

Кое-кто из них имеет представление о математике и время от времени просчитывает шансы банка. Но нетерпение все равно берет верх. Мои партнеры вовсю блефуют и не умеют выжидать. Им прямо не терпится узнать, что в прикупе: если уж действовать, так наверняка. Рэй, в противоположность им, само воплощение самообладания. Играет он осторожно и жестко, лишних слов не говорит, выражение лица непроницаемое. Остальные всем своим поведением показывают, какая у них карта, — Рэй глазом не моргнет, ни единого непроизвольного движения. Прямо-таки интеллектуальный атлет, один из тех, о ком говорил Большой Луи.

Когда наступает моя очередь сдавать, все видят, как дрожат у меня руки. Сонни, импресарио из Голливуда, говорит, что может сдать за меня. Я улыбаюсь и вежливо отказываюсь. Из глубины комнаты за мной следит Эдди. Собой он вроде владеет, только переминается с ноги на ногу и теребит поля шляпы.

Я сосредотачиваюсь, собираю отыгранные карты и составляю из них колоду — аккуратно и быстро. Теперь я точно знаю, где какая карта. Двух дам сбросил Мистер Ролекс, прикупив из флопа, Сонни скинул туза и десятку. Вот десятка, дама, валет — недостроенный стрит, а двух королей я скинула сама, как только они мне пришли. Теперь пусть полежат до поры до времени. Вот она, моя колода, прелесть моя, все пятьдесят две карты на своих местах.

Прежде чем дать подснять, я в мгновение ока пробегаю в памяти все цифры телефона папы. Не забывать, ради чего я здесь, насторожиться и сосредоточиться! Маленький вольт — и я протягиваю колоду господину в голубой шелковой рубашке. Он снимает именно там, где мне нужно. Еще один вольт — и карты возвращаются на свои законные места. Легкий вздох — и я приступаю к сдаче. Двух королей — Сонни, двух дам — Голубой Рубашке, мне — начало качественного стрита.

Дамы и короли образуют две пары, я прикупаю десятку. Ее-то мне и надо. Эти двое все время поднимают, я уравниваю, пока ко мне не попадает последняя карта прикупа — пятая улица. У них руки остались как были (это я знаю точно), а я достроила стрит. Я подобрала все ингредиенты, словно искусный кулинар, надо еще чуть-чуть приправить для изысканности. Пытаюсь перемешать фишки одной рукой (как всегда) и рассыпаю. Умудряюсь даже покраснеть (откуда что берется — сама на себя удивляюсь). У противников полная уверенность, что у меня ничего нет. Короли выиграют или дамы, еще неизвестно. Зато дура в красном платье наверняка попала.

Фишек на столе на пять тысяч. Противники поднимают. Я отвечаю тем же. Блеф, уверены партнеры. Ну вот и все. Я вздыхаю, прошу прощения и вскрываюсь. Присутствующие обалдело таращатся на мой качественный стрит — от короля до девятки — и не верят своим глазам.

И колесо закрутилось.

Вскоре Ролекс и Голубая Рубашка выходят из игры. Проигрывать женщине — это чересчур. Если не везет, лучше удалиться. Я даю Рэю возможность добить их и сама проигрываю небольшую сумму — чтобы у него не возникло ненужных подозрений. Рэй должен оставаться в игре до самого конца — тем тяжелее ему будет проиграть.

Я быстренько осваиваюсь. Понемножку манипулирую — не больше трех-четырех раз за час. Хватает для солидной форы. Пару раз пробую выиграть, когда сдаю не я, но не хочу слишком рисковать. Зато мне удается стравить сильных игроков между собой. Пусть дерутся. Меньше народу — больше кислороду. То и дело слышны высказывания насчет того, как мне везет, но все слишком заняты собственной игрой, чтобы еще и отслеживать мою.

К полуночи все слегка утомляются. Ставки становятся больше и безрассуднее. Я вся — внимание и сосредоточенность. Мне достаточно прикоснуться к бумажке в кармане, чтобы встряхнуться. Пересчитывание карт тоже помогает. Еще я вспоминаю, как играла с «Крысиной стаей», придумываю истории из жизни моих противников и стараюсь выбросить из головы Джо. Уж лучше думать о цветке Большого Луи, который покоится меж страниц в моем экземпляре «Супер/Системы», или о папиной книжечке со спичками, лежащей у меня в кошельке.

К трем часам ночи я выбиваю из игры еще четверых. Передо мной гора фишек размером с именинный торт. Эдди влюбленными глазами смотрит на мои руки. Карты слушаются меня, и все идет как по маслу. Сдача из-под низа, сдача из середины, верхняя съемка. Клинья вижу только я, нужный порядок карт всегда сохраняется, все чисто. Я терпеливо жду нужного момента, когда можно обойтись трюком попроще и понезаметнее. Когда они считают, что у меня нет вообще ничего, у меня оказывается выигрышная комбинация — обычно слабенькая, но перебивающая их руки. Стоит тени сомнения закрасться в их души, как я проигрываю, и все тут же забывают про подозрения и с удовольствием разглядывают мои ноги.

И вот нас остается трое. Примерно три четверти фишек у меня и Рэя, четверть — у нефтяника из Небраски, преследующего нас на всех парах. Моя очередь сдавать. Легкая подтасовочка — с Нефтяником пора кончать. У меня три дамы и две десятки, у него три валета и две десятки. Уж на фулл-хаусе-то он меня побьет, нет сомнений. Нефтяник усмехается и двигает все свои фишки на середину.

— Ва-банк, — говорит он. — Попалась, голубушка.

Я уравниваю, и Нефтянику все сразу становится ясно. Не успеваю я вскрыться, как он уже поднимается из-за стола.

— Вы молодчина, — снисходительно произносит он и пожимает мне руку. — Вам повезло, конечно, но карта картой, а играть вы умеете. Поздравляю вас, мисс.

Я благодарю и подгребаю его фишки к моим, но впервые за весь вечер чувствую себя виноватой. Конечно, для Нефтяника этот проигрыш — расход небольшой, но как мерзко — принимать искренние поздравления от человека за то, что ты его обманул. Мне вдруг становится ужасно стыдно, словно я совершила какую-то непристойность. Наверное, это чувство было хорошо знакомо Большому Луи. Каково это — знать, что неплохо сыграешь при честной игре, и продолжать мошенничать просто потому, что ничего не можешь с собой поделать. Риск и красоту — долой, зато не проиграешь. Вот и мне суждено познать нечто подобное.

Я потягиваюсь всем телом. Надо взять себя в руки. Эдди не дремлет. Сняв шляпу, он вытирает лоб и заваривает нам свежего кофе. До берега уже недалеко.

— Значит, только я и вы, — спокойно говорит Рэй.

— Да, — отвечаю я. — Вы и я.

Эдди подает нам кофе. Вот тут-то Рэй и выдает свой сюрприз. Никто из вышедших в тираж партнеров комнату не покинул, все ждут, когда игра кончится, и Рэй обращается к ним с просьбой, чтобы кто-нибудь выступил в роли банкомета. Они честно играли, они оставили в банке массу денег, пусть и дальше участвуют, хоть и не напрямую. Сам он весь вечер напрягался, и, честно говоря, необходимость сдавать его только отвлекает. Уж не знаю, подозревает он меня или просто осторожничает, но протестовать поздно. Голубая Рубашка с энтузиазмом хватает колоду, ему не терпится кинуться в бой. Ну-ка, ребятки, кто кого? Кто попадет — хорошенькая англичаночка в красном платье или этот жлоб?

У меня душа уходит в пятки. Во рту полно слюны, в глазах, наверное, ужас. Эдди тяжело на меня смотреть, и он поворачивается спиной. Но не могу же я просто встать и уйти. Игру надо закончить. Надо играть, пока все фишки не перейдут к одному из нас.

Следующие двадцать минут я из кожи вон лезу, но ничего не получается. Спрятаться некуда, игра один на один. Рэй глаз с меня не спускает. Почувствовав мою слабину, он играет жестко и вызывающе и торжествует. Такое же торжество, наверное, было у него на лице, когда он смотрел на самолет, увозящий Большого Луи. Рэй и не подозревает, что возмездие за грехи когда-то настанет.

К рассвету мне крышка. Почти. У меня осталось меньше двадцати процентов фишек, а перед Рэем возвышается разноцветная гора. Голубую Рубашку на посту банкомета сменил Нефтяник. Может, с ним мне повезет? Я тереблю уголки карт — мне пришли две дамы красной масти. За последний час у меня на руках ничего лучше не было. Это шанс, которым надо воспользоваться.

Я делаю небольшую ставку — для затравки. У меня ведь так, дрянцо. В ответ Рэй забабахивает рейз сразу на двадцать тысяч. Немного подумав, я уравниваю. Если он еще поднимет, мне придется идти ва-банк.

В прикупе семерка пик, валет червей и трефовая дама. При виде третьей дамы у меня колотится сердце. Не может быть, чтобы Рэй не расслышал его ударов.

Пытаюсь определить, какая у него карта. Судя по тому, как здорово он поднял, наверняка туз. Только вряд ли он прикупил что-нибудь ценное из флопа. На своих трех дамах я объявляю чек, Рэй мгновенно отвечает тем же. Значит, я права.

Благоговейно ждем следующую карту. На этот раз король. Пиковый.

Глаза Рэя испускают некое таинственное мерцание, и он непроизвольно тянется к фишкам. Так я и поверила. Не было у тебя на руках двух королей, к которым ты прикупил третьего. Король у тебя мог быть только один, у меня комбинация выше. Только что-то глаза у тебя дюже жадные. У тебя может сложиться еще какая-то комбинация, вот что. И вдруг меня озаряет. Да ведь у тебя недостроенный флеш — и тебе зверски нужен пиковый ривер.

В этот момент Эдди открывает окно. В душную прокуренную комнату врывается поток свежего воздуха. Когда дуновение ветерка достигает меня, я чуть не грохаюсь со стула. В жизни не обоняла ничего столь восхитительного. Холод льда, и горные цветы, и розы, и пальмы. И поверх всего — запах океана. Весь мир был заключен в этом аромате: пустыни и пшеничные поля, вишни в цвету и клематис, и в нем затерялась заблудшая душа, не ведающая, как ей жить в этом мире.

Я жадно вдыхаю солоноватый воздух. Мой ход. Рэй уже нетерпеливо притопывает ногой.

Я поворачиваюсь и хватаю Нефтяника за руку:

— Сколько стоят ваши золотые часы? Сколько вы за них заплатили?

Нефтяник проводит рукой по крошечным бриллиантикам. Часы ими так и усыпаны.

— Эти часы стоят пятьдесят тысяч долларов.

— Отлично, — говорю я. — Снимайте их.

— Это еще зачем? Что вы с ними хотите сделать?

— Надо, — отвечаю я. — Я ставлю их в банк.

Нефтяник не может поверить своей удаче. В нетерпении он стаскивает часы с запястья прямо через ладонь, даже не расстегнув застежку, и кидает мне. Я ловким движением ловлю их.

— За дело, — говорит Нефтяник, — но если вы их проиграете, вы — мой должник.

— Это уже моя проблема, — отвечаю я, даже не взглянув на него. — Раз пошла такая пьянка, кольца снимайте тоже.

— Мои кольца?

— Вы меня слышали. Снимайте.

Нефтяник послушно следует моим указаниям, и еще двадцать тысяч долларов, воплощенных в золото, летят в банк. Атмосфера в комнате сгущается. Впервые за всю игру можно сказать, что Рэй нервничает. На Эдди я и не гляжу. И так знаю, что он вне себя. Как бы только не описался.

— Вы сознаете, что делаете?

— Разумеется, — говорю я. — Какие тут могут быть сомнения?

Рэй погружается в раздумья. Я тянусь к стакану с молоком, но на полпути отдергиваю руку. Рэй прикрывает глаза. Когда он снова поднимает веки, на лице у него улыбка. Ведь я выдала себя. Можно сказать, проболталась.

— Блефовать изволите? — роняет Рэй. — Побрякушки, колечки, помощь богатеньких друзей? Ловко. Только когда у вас выигрышная комбинация, вы всегда пьете молоко. Попали, красавица.

Я молчу.

— Сколько там? Сто восемьдесят?

— Двести. В банке двести тысяч долларов.

— Ну хорошо. Ва-банк. С вас еще пятьдесят. Что вы на это?

Одну-единственную секундочку я сомневаюсь. Вдруг все-таки он прикупил третьего короля? Вдруг я ошибаюсь и сейчас влипну по полной? Выйти из игры, вернуть кольца? И тут Рэй разрешает все мои сомнения. Что я вижу! Его рука ныряет под стол и подтягивает носки.

Все. Никаких трех королей у него нет. Ему бы выйти из игры, но гордость не позволяет пасовать. Я улыбаюсь и бросаю взгляд на запястье Ролекса. Его даже просить ни о чем не надо. Часы у него больше, ярче и дороже, чем у Нефтяника, и он их уже снимает.

К столу тихо подкрадывается Эдди и спрашивает, нельзя ли ему выступить в роли банкомета и сдать последнюю карту. Никто не возражает. Эдди сбрасывает верхнюю карту и протягивает руку за следующей. Если это пика или король, я пропала. Рэй нетерпеливо наклоняется вперед. Карта переворачивается будто в замедленной киносъемке, и меня охватывает ни с чем не сравнимая радость. Восторг и ликование наполняют душу — словно я съехала по склону горы на одной лыже, расставив руки для равновесия. Вот оно, мгновение, когда живешь настоящей жизнью, а не хоронишься где-то в углу в ожидании смерти.

— Туз треф, — тихо произносит Эдди. — Это туз.

Все столпились у стола и смотрят на нас. Губы Рэя искривляются в бледной улыбке, какую-то секунду он еще надеется. Я все определила верно. У него недостроенный с одной стороны пиковый флеш. Однако две пары у него в наличии.

Рэй швыряет двух тузов и двух королей на сукно и вскакивает с места.

— Я выиграл, — шипит он, глядя на меня в упор.

— Ничего подобного. — Я тоже встаю. — Маловато будет. Может, в следующий раз получится.

И переворачиваю рубашкой вниз свои три дамы. Неторопливо, по одной. Тройка перебивает две пары. Я выиграла.

Комната взрывается.

Откуда-то появляется шампанское, и кто-то втискивает в мою руку полный бокал. Нефтяник предлагает мне руку и сердце. Часы возвращаются к своим владельцам, но кольца Нефтяник дарит мне — ведь они принесли мне счастье. Эдди изо всех сил старается скрыть свою радость, но, кажется, сейчас расплачется. Ролекс стискивает меня в объятиях и все повторяет, что глазам своим не верит. Нефтяник меняет мои фишки на живые деньги. Целая куча денег высотой с дом-башню. Здесь хватит на самый замечательный, самый обширный сад.

Рэй смотрит на меня глазами жертвы автокатастрофы и, кажется, не совсем понимает, что произошло. Надо бы ему объяснить. Я снимаю пятьдесят долларов с самой вершины денежной горы, скатываю и кидаю через стол ему.

— Возьмите, — сладко говорю я, — пригодится. Как раз хватит на такси. Себя надо беречь.

Он делает рывок, будто хочет ударить меня, но на пути его оказывается Нефтяник.

Я подхожу вплотную, кладу банкноту Рэю в карман и шепчу на ухо:

— Держи. Это тебе подарочек от Великанища. Купи жене безделушку.

Палящее солнце уже давно болтается над горами, но меня знобит, и я кутаюсь в жакет. Шампанское, бессонная ночь и потрясение дают о себе знать. Ведь я поставила на карту все — деньги, которых у меня нет, чужие вещи — и выиграла. Вот-вот начнут чесаться локти, а мозг переключится в режим вычислений, но пока в душе одна опустошенность.

Сквозь тонированные стекла лимузина город кажется усталым и ненакрашенным, будто я явилась нежданно-негаданно и застигла его врасплох, без парадного наряда.

Эдди весь в радужных планах. Он станет моим менеджером и тренером, и, хотя его ставка — всего десять процентов, к концу года мы оба будем мультимиллионерами. Он вылепит из меня чемпиона, и я буду важная, гордая и в стетсоновской шляпе. Только не надо грустить.

— Эдди?

— Угу.

— Что-то мы не туда едем.

— Мы едем куда надо.

— Но мы ведь уже проехали гостиницу. Вон она, позади нас.

— Мы не в гостиницу. Сейчас нам нужно в аэропорт.

— Зачем?

— Надо кое-кого встретить. Одну очень важную персону.

На этом Эдди умолкает и не открывает рта, пока мы не входим в зал прибытия. Еще раннее утро, но народу уже полно. Эдди берет меня за руку и тащит через толпу. Я спрашиваю, кого мы ищем.

— Здесь, — говорит Эдди, — у автоматов. Похоже, он наигрался.

На чемодане сидит Джо. На лице у Джо усталая улыбка, в руке — полупустое ведерко с жетонами. Я не верю своим глазам. Изнуренный, и прекрасный, и переволновавшийся — мой Джо. Мне хочется броситься ему на шею. Я прижимаю пакет с выигрышем к груди и неторопливой походкой направляюсь к нему.

— Как успехи? — спрашиваю я и беру его под руку.

— Да ничего, — кротко отвечает Джо. — А у тебя как?

— Все отлично, — говорю я. — Удача мне улыбнулась.

Мы приземляемся в какой-то кофейне и все говорим, говорим и не можем остановиться. Джо утомился и измучился не хуже меня. Он никак не может свыкнуться с мыслью, что мы в Америке и что многое в нашей жизни изменилось. Он не спал с самого моего отъезда. Зато Джо разыскал Большого Луи.

— Так это он тебя сюда прислал?

— Ну да. Я поехал к нему прямо из аэропорта, когда увидел, как ты отправилась на другой терминал и зарегистрировалась на рейс в Вегас. Я подумал: вот единственный человек, который может мне объяснить, что с тобой происходит.

— А какие мысли были у тебя самого?

— Насчет твоего вранья?

— Ох…

— Насчет сломанной челюсти?

— Ну, это вообще-то не я…

— Насчет твоей вылазки в Лас-Вегас?

— Ну… насчет всего этого вместе взятого. Да, и как тебе Большой Луи?

— Луи-то? Он был на высоте. Сделал мне сэндвич, показал фотоальбомы и все пичкал огромными огурцами.

— А еще что?

— Масса всего. По его словам, ты — пройдоха покруче его самого, а я не сознаю, как нужен тебе. Когда ему удалось меня усадить, он обозвал меня идиотом.

— Правда? Так и сказал?

— Ага. Кто же я еще, если моя девушка так мною помыкает? Конечно, я идиот, коли позволил ей лететь на другой конец света за большими ставками.

Я улыбаюсь.

— А что ты ему на это?

— Правду, одну только правду. Сказал, что девушка идиота и близко его к себе не подпускает. Сказал, что идиот до того ей надоел, что она не хочет никакой помощи от него.

Я ерзаю на своем стуле. Глотаю кофе. Остыл, зараза.

— Прошу тебя… — выдавливаю я. — Вовсе ты мне не надоел. Все совсем, совсем не так.

Джо сдвигает брови, как будто еще не верит мне до конца.

— Тогда почему ты словом не обмолвилась о ваших планах? Я бы мог пригодиться.

— Сама не знаю. Я боялась… что ты попытаешься меня остановить.

Джо недоверчиво качает головой:

— Неправда. Ты бы все равно поступила по-своему. Сколько я тебя знаю, ты всегда все решала сама. Меня ты никогда не слушала.

Похоже, обратный рейс Джо уже пропустил. Он в замешательстве теребит билеты и смотрит на табло вылетов. Пропустил, а может, упустил. Уже не воротишь.

— Джо. Я пойму, если ты захочешь вернуться домой.

— И что меня ждет дома?

— Квартира, работа, друзья. Я пойму, если ты захочешь вернуться… к Лорне.

— К Лорне? Что это тебе в голову взбрело?

— Вы так смотрели друг на друга. У тебя с Мэг все так хорошо складывается. Есть над чем подумать, правда? И вы столько времени проводили вместе. Общались чуть не каждый день.

Джо утыкается носом в свою чашку, словно ему за меня стыдно.

— А все почему? Как ты думаешь, в связи с чем мы так часто встречались?

Нужен ли мне ответ?

— Мне надо было с кем-то поговорить. Уже несколько недель, как между нами будто стена какая выросла. Не пробиться. Я прямо не знал, что делать. Думал, может, Лорна что подскажет. А она и сама ничего не понимала, только беспокоилась за тебя. Друзей ты тоже отвергла, ты хоть понимаешь это? Полная самоизоляция.

Джо опускает голову еще ниже и барабанит пальцами по столу.

— Прости меня. Я не нарочно. Я просто не думала об этом.

Джо некоторое время молчит, потом вздыхает, бросает еще один взгляд на табло вылетов, наклоняется ко мне и целует.

— Одри, — Джо гладит меня по голове, — я очень тебя люблю, но ты мастер трепать нервы. Ну можно было раз в жизни раскрыться? Я ведь все-таки тебе не чужой. Если бы ты на секундочку раскрепостилась, Земля не перестала бы вертеться. Судьбы мира зависят не от тебя одной.

— Тебе легко говорить.

— Это мне-то?

— Тебе, тебе. Ты живешь в гармонии с миром и все принимаешь с благодарностью. Ты даже картой не пользуешься. Просто садишься в машину и едешь куда глаза глядят. Как тогда в деревне.

Джо улыбается.

— Откуда в тебе эта уверенность?

— Какая?

— Что мир не рухнет, стоит тебе отвернуться.

— Нет у меня такой уверенности, — смиренно отвечает Джо. — Просто я сказал себе: чему быть, того не миновать.

Я крепко сжимаю ему руку.

— Луи прав, — осторожно говорит Джо. — Ты живешь иллюзиями. Ты боишься будущего, но ведь ты не одна такая. Многие люди страшатся одиночества или крушения всего, что им дорого.

Я закрываю глаза и стискиваю руку Джо еще сильнее.

— Я все понимаю. Только события все равно происходят помимо моей воли. Я всегда ни при чем.

— На этот раз ничего плохого не случится. Я обещаю.

— И ты сдержишь обещание?

— Просто скажи себе: удача на нашей стороне.

Я улыбаюсь и разжимаю пальцы.

— Кроме того, — продолжает Джо, — уж теперь-то я тебя никуда не отпущу.

— Это почему же?

— Эдди говорит, ты быстренько разбогатеешь. И потом, ты такая сексапильная в этом платье.

— Ну что, голубки, в гостиницу?

Эдди все это время ждал где-то в сторонке.

— Едем, — говорю я. — Только сперва мне надо позвонить. По тому номеру, который ты мне дал.

Эдди снимает шляпу и проводит рукой по волосам.

— Я как раз хотел тебе сказать… в общем, лучше не звони.

— То есть как?

— Ты проголодалась?

— Эдди, что ты несешь? Кому какое дело до моего аппетита?

— Понимаешь, этот номер… ну, который я тебе дал… он не совсем соответствует. Это не номер твоего отца.

— А чей же?

— «Пончиков Данкина».

— «Пончиков»?!

— Угу.

— Не понимаю. Ты передал мне эту бумажку, чтобы у меня был еще один шанс выйти из игры. Ты сказал, Луи просил тебя передать мне номер еще до игры, чтобы я сама все окончательно решила.

— Верно, верно. Но ведь с номером в кармане ты играла лучше. У тебя был дополнительный положительный заряд. Тебе было легче манипулировать с картами. И, кроме того, малышка. Чего ты ждала? Игрок — он во всем игрок…

Я смотрю прямо перед собой и не знаю, что мне делать. Эдди кладет руку мне на плечо.

— Не расстраивайся, — весело говорит он. — Мы не обманем тебя два раза подряд. Ведь твой парень в курсе, где твой отец?

— Да, — отвечает Джо. — Луи передал со мной записку.

Он лезет в карман, разворачивает бумажку и вручает мне.

— Он просил сказать тебе кое-что на словах.

— Слушаю.

— Вроде бы он уже говорил тебе об этом. Адрес отца — твой, как бы ни закончилась игра.

— Клуб «Анаконда»?

— Угу. Большой Луи считает, что он либо там, либо в другом заведении, которое называется «Лос-Анджелесский велосипед». Каждый год в это время он появляется в одном из них — разминается перед Мировой серией.

— Но он может и не появиться? С равным успехом он может быть где-то еще?

— Если его там нет, поищем в других игорных залах и казино.

— В каких? Их тут…

— Не знаю. Луи выдал мне список. Если понадобится, мы весь перечень отработаем. Покатаемся. Время у нас есть.

— А как же декоративное озеро?

— А Пит на что?

— Он не напортачит?

— Вряд ли. Ему хватит квалификации. Если я на пару месяцев свалю на него все дела, может, Лорна начнет воспринимать его всерьез?

— Что тогда с переездом в деревню? С оседлым образом жизни и детьми?

— Да черт с ней, с деревней. Мне все равно, где жить. Я ведь только предложил. А насчет детей… надо будет, и заведем.

— Тогда я поступлю, как сказал Эдди. Поиграю. Иначе я рехнусь.

— Поиграешь?

— В покер. Женщина еще никогда не выигрывала Мировую серию. Года через два, через три… если я постараюсь… и научусь лучше разбираться в людях… и заработаю приличный исходный капитал. Кстати, я тут выиграла золотых колец на двадцать тысяч долларов.

— Мошенническим путем.

— С точки зрения техники — да. Но лучше я буду их считать подарком по случаю вступления в новую жизнь.

— Вот, значит, как. И ты бросишь свои шулерские штучки?

— На что они мне? Неинтересно. Слишком легко. Настоящая игра — совсем другое дело. Ты принимаешь вызов, бросаешь в бой все свои знания, доказываешь, что чего-то стоишь. Очень полезно время от времени.

— Полезно?

— Ну конечно, — говорю я и целую Джо. — Осознаешь, что еще жив.

— Вот и клуб. Приехали. Хочешь, чтобы я пошел и посмотрел?

Эдди входит в здание глянуть, есть ли кто живой за карточными столами, а мы с Джо располагаемся в тени.

— Который час?

— Почти двенадцать.

— А в Лондоне?

— Около семи.

— Мне надо позвонить. Рассказать ему, чем все закончилось.

К телефону никто не подходит. Я жду, жду и жду. Наконец мне надоедает и я вешаю трубку. Мне так хочется поговорить с ним, поблагодарить за все, что он для меня сделал. Луи учил меня и направлял. Луи разыскал папу. Луи рассказал все Джо. У меня бы язык не повернулся. Назови меня еще раз идиоткой, Луи, хотя у тебя и есть повод гордиться мной. Ведь я рискнула и выиграла честно, а у тебя самого никогда не получалось.

Но разговора не будет. Наверняка Эдди уже успел отзвониться. Меня охватывает радость. Я словно плыву по воздуху. На лице у меня широченная улыбка.

— Как он там? Что он сказал?

— Ничего он не говорил. Совсем ничего. Он не подходит к телефону.

— Может, спит?

— Нет, не спит.

— Откуда ты знаешь?

— Я чувствую. Я уверена. Его нет дома. Он вышел.

Эдди из дверей машет нам рукой. Мы направляемся к нему.

— Какой из себя твой папаша? Кожаную куртку он носил?

— Носил. Большой Луи сказал, у него есть покерная кличка. Его прозывают Препод.

— Насчет этого не в курсе. Есть тут в зале какой-то англичанин, который затрахал всем мозги своими дурацкими историями.

— Какими историями?

— Что-то про луну, про приливы и про какую-то полярную птичку.

— Птичку?

— Угу. Она все летает и летает и никак не сядет на землю. Каждую зиму пролетает по двадцать тысяч миль. Немало, если подумать.

Не понимаю, как он мог узнать меня, но, когда я вхожу, глаза его вспыхивают. Впрочем, пальцы у меня все такие же длинные, волосы такие же рыжие, и в руке я сжимаю книжечку со спичками.

Он прерывает свой рассказ на полуслове. Кто-то из партнеров думает, что он уже закончил. Но кому-то нужно продолжение.

— Что это за птичка-то? — осведомляется один тип. — Вот уж тупая тварь, с полюса на полюс каждую зиму мотается.

Папа качает головой. Такое впечатление, что он забыл.

— Это арктическая крачка, — тихо говорю я, глядя, как слеза ползет по его щеке. — Эта птичка называется арктическая крачка.

Вокалист и лидер ирландской рок-группы «U2». — Здесь и далее примеч. перев.

Дэйв «Эйдж» Ивенс — гитарист и клавишник той же группы.

Имеется в виду Мик Томсон, солист группы «Slipknot».

Культовый американский боевик 1972 года с Бертом Рейнольдсом и Джоном Войтом в главных ролях.

Народный театрализованный танец; исполняется во время майских празднеств вокруг «майского дерева» — столба, украшенного цветами и разноцветными флажками. Мужчины в средневековых костюмах с колокольчиками и трещотками изображают легендарных героев, чаще всего персонажей из легенды про Робина Гуда.

Основанная в 1905 году профессиональная организация иллюзионистов и фокусников; имеет библиотеку и музей.

Знаменитый британский физик-теоретик и специалист по космографии (р. 1942). Совершенно уникальная личность. В двадцать с небольшим лет Хокинг был практически полностью парализован вследствие неизлечимой формы атрофирующего склероза и остается в этом состоянии всю свою жизнь. У него двигаются только пальцы правой руки. Ими он управляет своим креслом и специальным компьютером, который за него говорит. При всем при том у него трое детей и один внук.

Герой фантастического фильма Стивена Спилберга.

Пальмирование — скрытое удерживание карты в ладони.

Подрезать — то же, что подснять.

Филирование — скрытая подмена карты.

Фаро-тасовка — фальштасовка, при которой порядок следования карт в колоде не меняется.

Совершенные числа — целые положительные числа, равные сумме всех своих правильных делителей (например, 6 = 1+2+3).

Название энергетического напитка и пластиковой взрывчатки.

Модный на Западе психологический недуг, в нашей психиатрии более известен как «невроз навязчивых состояний».

Американская королева красоты и киноактриса (р. 1931). Снялась во множестве фильмов, из которых современному зрителю лучше всего знаком «Одетый для убийства» Брайана Де Пальмы.

Часовня, в которой можно совершить бракосочетание по обрядам той или иной религии.

Прием первой помощи, применяется при попадании инородных тел в дыхательные пути; необходимо «встать сзади, обхватить двумя руками грудную клетку пострадавшего и резко сдавить нижний отдел грудной клетки в сочетании с толчком в подложечную область».

Британский фильм ужасов 1973 г., в силу разных обстоятельств практически неизвестный широкому зрителю, хотя это настоящий шедевр жанра. В главных ролях Эдвард Вудворд и Кристофер Ли.

Интимная увлажняющая смазка. Выпускается компанией «Джонсон и Джонсон».

Разновидность покера, в которой каждый игрок получает две закрытые карты, а пять общих карт сдаются на стол в открытую. Сила руки игрока определяется наилучшей пятикарточной комбинацией, которую можно составить из семи карт: пяти открытых и двух закрытых.

Стад — общее название для нескольких разновидностей покера, когда некоторые карты у каждого игрока открыты. Омаха — разновидность холдема. Хай-лоу — разновидность покера, в которой обладатели лучшей высшей и лучшей низшей комбинации при вскрытии делят банк. Парный покер — покер без стритов и флешей.

Стрит-флеш — последовательность из пяти карт одной масти, стрит-флеш от туза (флеш-рояль) — самая сильная комбинация в покере. Каре — четыре карты одного достоинства с пятой побочной. Фулл-хаус — комбинация из трех карт одного достоинства и двух карт другого достоинства — например, три туза и две семерки. Флеш — пять карт одной масти в произвольном порядке. Стрит — три карты одного достоинства с двумя побочными. Две пары — по две карты одного достоинства и одна побочная карта. Пара — две карты одного достоинства.

Ежегодная серия из пятнадцати покерных турниров с входным билетом от $10 000, проходящая каждой весной в казино «Подкова» в Лас-Вегасе. Для покеристов всего мира это главнейшее событие года, на него съезжаются лучшие игроки со всей Земли.

Вариант холдема, при котором игроки могут ставить любое количество денег, имеющихся на столе, на любой стадии торговли.

Чемпион по покеру.

Один из упрощенных вариантов холдема, в котором игроки получают вначале не по две, а по три карты.

Знаменитый американский баскетболист, пик карьеры которого пришелся на 1970-е.

Острая кисло-сладкая фруктово-овощная приправа к мясу; содержит манго или яблоки, чилийский перец, травы и т. п.

Комбинация карт — как на руках у игрока, так и в сочетании с прикупом на столе.

Американская диско-группа, очень популярная в начале восьмидесятых, одна из их песен стала гимном гей-сообщества, их стиль называли не иначе как «гей-диско».

Приключенческий фильм (1965 г.) режиссера Нормана Джуисона о мастерах покера, собравшихся на крупную игру в Новом Орлеане. Стив Маккуин играет молодого игрока, бросающего вызов именитым профессионалам.

Ударник из «U2».

Одна из самых знаменитых песен «U2», посвященная лагерю для голодающих в Африке, где Боно с женой работали добровольцами.

Заявка в торговле, позволяющая, ничего не поставив в банк, остаться в игре на один круг торговли. Допускается, если никто еще не сделал ставки в данном круге торговли.

Ограничение величины ставки размером банка. При подъеме ставки (рэйзе) уравнивающая ставка (колл) плюсуется к сумме денег в банке, например: если в банке $100 и игрок «А» сделал ставку $100, то игрок «Б» может поставить максимум $400.

Место игрока за столом. У игрока в первой позиции будет первое слово, игрок в последней позиции будет последним в торговле. Позиция — важный параметр игры: у игрока в дальней позиции всегда больше информации о картах соперников.

Технический прием в торговле: ставка на слабой, но подающей надежды на последующее усиление руке. Игрок, применяющий полублеф, надеется, что соперник бросит. А если не бросит, то есть надежда, что купится карта для сильной комбинации.

В играх с прикупом всякая карта старше любой карты в прикупе, если у вас AJ, а в прикупе J92, то у вас старшая пара с оверкартой.

Сделать чек, а потом поднять ставку, когда ход снова вернется к вам (для этого, естественно, нужно, чтобы после чека кто-то сделал ставку).

Отношение суммы денег в банке к величине ставки, которую вы должны уравнять, чтобы продолжать игру.

Технический прием розыгрыша, заключающийся в том, чтобы недоторговывать очень сильную руку. Игрок, имеющий на руках сильнейшую из возможных комбинаций, дает соперникам шанс прикупить сильную комбинацию и тем самым увеличить размер банка.

Малый и большой блайнд (последовательно) в холдеме с ограниченными ставками два игрока (первая и вторая рука) вынуждены делать ставки втемную; обычно размер малого блайнда составляет 10 % от максимальной ставки, а большой блайнд в два раза больше.

Когда вы проиграли руку, которая на первый взгляд казалась беспроигрышной.

Игрок, который обычно разыгрывает только сильные карты и участвует в игре меньше остальных.

Игрок, который играет много, на большом количестве комбинаций.

Американский киноактер.

Сверхпопулярная в пятидесятые годы американская эстрадная группа из пяти «массовиков-затейников», немало способствовавшая привлечению широкой публики в Лас-Вегас.

Синатра был главой «Стаи», Дин Мартин — комиком, Питер Лоуфорд (зять президента Кеннеди) — конферансье, чернокожий Сэмми Дэвис-младший пел и танцевал, а Джои Бишоп являлся автором всех юмористических текстов «Стаи».

Знаменитая американская кинозвезда (р. 1924), последняя жена Хамфри Богарта.

Знаменитый американский гангстер (1906–1947), один из отцов-основателей Лас-Вегаса как центра игорного бизнеса.

Почти буквальное повторение слов, произнесенных Синатрой при создании «Стаи».

В холдеме пятая и последняя карта прикупа, который сдается в открытую.

Британский киноактер (1910–1983), воплощение элегантности. Из наиболее заметных фильмов: «Грозовой перевал», «Розовая пантера», «Пушки острова Наварроне».

Или «пруха», когда игрок снимает банк за банком. Стоит суеверным игрокам почувствовать «свою полосу», как они начинают играть раскованно и агрессивно.

То есть пошел на повышение ставки после того, как её уже увеличил противник.

Культовый американский музыкальный фильм (1965) с Джулией Эндрюс и Кристофером Пламмером.

Британская мужская косметическая линия.

В среде покеристов так принято именовать мошенника, который может манипулировать картами ради своей выгоды или выгоды союзника.

Исключительно сильная рука, которая выиграет банк почти наверняка.

Рука, которая имеет явно худшие шансы на выигрыш по сравнению с другой рукой.

Разновидность покера, очень похожая на холдем, но с двумя ключевыми отличиями:

1) игроку раздается не 2, а 4 карты взакрытую;

2) комбинация должна быть построена с использованием ровно двух карт из закрытой руки и трех карт со стола.

Процесс отбора нужных карт. Может выполняться в ходе обычной сборки карт со стола для сдачи или иметь намного более утонченный и сложный вид, когда карты переносятся из середины колоды совершенно естественно и незаметно для наблюдателей.

Когда при тасовке снимается несколько пачек карт сверху колоды.

Современный метод тасования путем пружинящего вдвигания частей колоды одна в другую.

В фильме «Одиннадцать друзей Оушена» герой Джорджа Клуни планирует ограбление отеля-казино «Белладжио».

Заместитель нашей шаурмы в испанской и мексиканской кухне, только острее и вкуснее.

Главная улица города, целых шесть километров архитектурных, световых и лазерных чудес, своего рода «Диснейленд для взрослых».

Казино-лотерея, одна из древнейших лотерей на Земле. На каждом билете 80 номеров. Зачеркивается обычно не более 15, редко 20. Если из 10 зачеркнутых номеров все десять оказались счастливыми, ставка увеличивается в миллион раз. Такое совпадение крайне маловероятно, но именно астрономические суммы выигрышей, не сравнимые ни с рулеткой, ни с «блэк Джеком», привлекают к «Кено» широкие массы.