Друзья мои!

Предлагая Вашему вниманию сию книгу, не могу не заметить, что мною использовано изрядное количество исторического материала, до которого иным раньше не было дела, другим просто некогда за личными проблемами. Но всё разрешилось очень даже хорошо. Во всяком случае — для меня. Почему?

Да потому что окунулся в ту часть мировой истории, которую ещё не трогали, или почти не трогали литературные «археологи». Многие, без сомнения, исследовали, рылись в попавшемся материале, пытались понять историческую сущность, только люди, к сожалению, не всегда замечают валяющиеся под ногами гениальные истины. И я в том числе. Однако, — «и на старуху бывает проруха». Она рухнула на меня, как таблица, приснившаяся Менделееву. А ведь в то время его изобретение не было каким-то новшеством или сногсшибательной гениальностью, как, скажем, тот же Жюль-верновский Наутилус.

Всё очень просто: в романе множество героев, судьбы которых тесно переплетены Творцом. Собственно, каждый из нас должен быть благодарен Ему за всё, что нам дано. А герои романа тесно связаны с основоположником христианства, поскольку каждый из них признавал только Единого Бога и символ Единобожия — крест, впервые явленный миру Гермесом Трисмегистом.

Однако, некоторые живут, совсем не задумываясь, — кто ты? что ты? зачем ты? Судьба и всевозможные подвиги моих героев достойны отдельных романов для каждого из них, но то, что объединяет всех нас в этом мире, то, что объединяет их — я попытался донести Вам, мои друзья.

В заповедных исторических источниках, натыкаясь на один и тот же материал, я понимал, что разные писцы и в разных странах не могут освещать события одинаково. Но если такое всё-таки происходит, конечно, не без исключений, значит, факт имел место в истории и присутствие его зарегистрировано.

Допустим, те же писцы в Древнем Египте были довольно уважаемыми людьми, даже особенной чуть ли не жреческой кастой, но все до одного ходили под страхом смертной казни, если в фараоновские архивы попадёт какая-нибудь неправда о всевозможных египетских событиях. Этого не было ни в одной стране, тем более на обманутом и обманывающем себя Востоке.

Поэтому Египетские жрецы развили тройственную антологию письменности, где записывалась происходящая жизненная правда, но тут же её сопровождали различные образы, которые заканчивались сакральным смыслом, известным далеко не каждому. Такой эта история дошла и до нас, но чтобы понять её, необходимо потратить множество жизненных сил. А если вдруг оказывается, что время потрачено зря, то редко кто не поддастся бешенству. К находкам мы иногда относимся довольно равнодушно, а вот к потерям!..

Поэтому я решил поделиться с Вами, дорогие мои, откопанными на «свалке истории» материалами, на которые каждый из Вас сумеет взглянуть под углом собственного зрения. Я часто задаю себе вопрос: сколько женщине нужно времени, чтобы понять, её ли это мужчина; и сколько читателю надо времени, чтобы понять, перед ним не мираж, а что-то иное, требующее осмысления?

Ведь ещё за девять тысяч лет до Рождества Христова оставил для потомков (для нас, может быть) Гермес Трисмегист несколько слов, применимых к любому времени и к любому человеку: «Ни одна из наших мыслей не в состоянии понять Бога, и ни какой язык не в состоянии определить Его. То, что бестелесно, невидимо и не имеет формы, не может быть воспринято нашими чувствами; то, что вечно, не может иметь временных границ; следовательно, Бог невыразим».

В общем-то, Бог может сообщить нескольким избранным способность подниматься и летать над естественными, либо обыденными вещами только лишь для того, чтобы прикоснуться к Его мудрости, но эти избранные никогда не находят слов, которыми смогли бы поделиться с остальными. Каждый из нас может объяснить причину творчества, образов, метафизических чувств… но Первопричина всего этого остаётся неизвестной. Если к тому же обратить внимание на то, что во всех странах почти без исключения к писателю по наследству переходит от собратьев тип жреца, кузнеца человеческих душ, то никого не удивит, что писатель этот выдаёт написанное им за чистую правду, как фальшивомонетчик свой товар. И ежели «фальшивомонетчик» подаёт себя к столу с правом совершенствовать, искуплять, спасать других, — это вовсе не значит, что единственный человек во всём мире сможет определить и указать «истину» и «неистину».

Но вернёмся к нашим… героям. Судьба каждого из них предопределена Свыше, только каждый волен выбирать собственный путь. Часто очень известные личности среди насельников этой планеты приобретают свою известность с возрастом, а как он жил до этого? Многих отмечает Господь в мире этом, только все человеки добираются до отпущенного ему места своею неразгаданной дорогой. А сможет дойти, нет ли, — ему самому решать: дойдёт — хорошо! Даже очень. Все рады, все смеются. А если не дойдёт?

Сразу отовсюду слышится: невезуха! непруха! И ещё множество всяких «не». Всё же, оглянувшись назад, каждый из нас может удивиться и сказать: «Жизнь моя, как сказка, как былина!». Но известно, что человек начинает стареть только тогда, когда теряет возможность чему-нибудь удивляться. Это, к счастью, не относится к Вам, друзья мои. В общем, человек начинает проявлять пристальное внимание к идущим рядом: кто они? куда они? зачем? Человек уже не замыкается в себе и только для себя. Воспитывается душа, растёт и личность. Вот к решению этих вопросов я Вас и приглашаю, друзья мои.

P.S. Все имена, используемые в романе, не поддельные, а также и артефакты, раздобытые иногда в очень удивительных местах, куда простому смертному путь заказан. Всякие случайные совпадения приветствуются, и извинения никакого не требуют. Если же какие-либо персонажи выразят неудовольствие при прямом описании событий, то очень прошу подавать на меня жалобу в Государственный Литературный суд. Я всегда пытаюсь ответить за опубликованные материалы. Тем более, что мой роман — произведение художественной прозы и никаких сопоставлений с публицистическими или же журналистскими расследованиями быть не может и не должно.

С уважением Александр Холин 

В каждой стране есть своя удивительная природа, свои животные и люди, а так же каждая запаслась всеми четырьмя сторонами света. Не то, что б очень надо, но так положено от природы, от Творца. Только в любой стране люди относились и относятся с наибольшим интересом к прилегающим государствам с северной, а также южной стороны. Гораздо меньше внимания уделяется западу и востоку, хотя не всегда.

Европа, например, с очень большим аппетитом заглядывалась и заглядывается до сих пор на восточного соседа, а вот одна только русская Евразия чуть ли не на цыпочки становится перед забугорным общечеловеческим мнением, несмотря на то, что забугорье идеями не очень-то было богато во все времена. Наоборот, именно оттуда черпали, что в Восточной Европе плохо лежит. В общем, идеи идеями, но что-де люди скажут?! Как посмотрит и отзовётся знаменитая многоуважаемая Заграница на всяческие «народные» решения?

Только время — такая любопытная штука, расставляющая всё и везде на свои отведённые Создателем места для каждой страны в определённых витках временного цикла. И развивалась цивилизация в разных государствах по-разному, в основном от близости уничтожающего жизнь полюсного холода. А ещё от агрессивных соседей, которые плевать хотели на самую главную Заповедь Вседержителя: «Не убий!», и душили всех соседей не хуже любого холода.

Если, скажем, в том же древнем Аркаиме, столице царства Десяти городов, что находится далеко-далеко за Понтом Эвксинским, реки текут в Студёное Северное море, и каждый год с неба сыплется вода, превращающаяся там в белый песок, который местные жители радостно величают снегом, то долину Нила, и весь Египет ежегодно с апреля до середины июля, не покидала страшная испепеляющая душу жара, а соседствующие гунны и ассирийцы готовы были при любом удобном случае ворваться в благоденствующий Египет, разрушить всё построенное и превратить ныне могущественных египтян в многочисленное рабское племя.

На севере Африканского континента плескалось тёплое море, в которое животворный Нил катил свои полнокровные воды. Правда, на речную долину тоже наступали пески и с запада и с востока от Великого Зелёного моря, [1] но эти пески были настоящими жаркими и жгучими. В октябре Нил разливался и тем самым приносил жизнь пахотным землям долины. Местные жители могли с помощью полноводной реки собирать до трёх урожаев в год.

Египет, в общем-то, не боялся никаких природных напастей за исключением дыхания коварного ветра пустыни Самума, приносящего удушающую смерть. Это было настоящим бедствием, гневом Египетских богов, способных за несколько минут стереть с земли всё человечество без остатка. Во всяком случае, египтяне искренне верили в божественную мощь, так что Вышних надземных правителей обижать не полагалось. Более того, неоднократно чревовещатели-жрецы оповещали народ о воле святых богов, и этому не мог сопротивляться даже фараон, поскольку слова святых — неписанный закон для благополучной могущественной страны.

В сторону юга, в пятидесяти милях от Снута, дикие скалы почти подступали к самой воде, а Ливийские горы отодвигались от Нила так далеко, что раскинувшаяся там долина была, несомненно, самая широкая во всём Египте. И там расположились два высокочтимых в Египетском царстве города: Абидос и Тин, [2] где родился Менас — первый фараон страны; там же в начале исторических времён было опущено в землю святое тело Осириса, которого злодейски прикончил его брат Тифон.

Более того, в этих местах великий фараон Сети воздвиг храм в память незабываемых событий погребения великого Осириса. Сюда постоянно стекались паломники, из которых многие были даже чужестранцами. Но среди египтян существовало поверье, что каждый человек, а тем более египтянин, должен хотя бы раз побывать в этой земле, поклониться богам и получить благословение на жизнь и дела человеческие. Именно отсюда, из древнего Египта, по всей земле и во всех религиях укоренился подвиг паломничества к святым представителям потустороннего мира, ибо только получив помощь от богов Египта или же от Единого Вседержителя, известного уже тогда, человек мог что-то сделать на земле, ничуть не прозябая в безделии.

С этим нельзя было не считаться, поскольку ни один египтянин, не получивший благословения богов, то есть, не совершивший паломничество, непроизвольно соглашался с тем, что не способен в этой жизни ни к чему, кроме поедания пищи и послеобеденного отдохновения в блаженной тени сикомор. Но никчёмный человек никогда не сможет сделать ничего даже для своего номарха, [3] не говоря уже и о несчастной семье этого бездельника.

Храм Сети не принадлежал ни к каким из величественных или древних святилищ в стране, но он был копией храма Амона-Ра в Мемфисе, хотя занимал огромную площадь около ста пятидесяти моргов, [4] на которых уютно покоились сады с пальмами, тамариндами и сикоморами.

Среди живописной зелени, тёмных рощ акаций, окружённых прекраснейшими цветами, то тут, то там виднелись дворцы жрецов, истинных хозяев этих мест.

Водоносы постоянно занимались поливкой садов и пахотных угодий. Для этого вода из реки закачивалась в каналы, а иной раз орошение случалось и просто вручную.

Такие же дворцы, но ещё великолепнее прижились ниже, в южной части Мемфиса, на правом берегу Нила. Город с храмом Амона-Ра со стороны севера соединяла единственная, можно сказать, дорога, уставленная двумя рядами каменных сфинксов, у которых огромные бычьи тела с львиными лапами и орлиными крыльями были увенчаны человеческими или же бараньими головами. Сфинксы вольготно разлеглись по обе стороны дороги, уставившись, друг на друга, беззвучно споря о чём-то своём сокровенном, или же просто беседуя о прошлом, грядущем и настоящем. А, может быть, опять обсуждали болезненную тему охранения живущих на земле людей, находящихся у богов в неисправимой опале. Но от кого же охранять опальных? В этом вопросе сфинксы до сих пор не могли разобраться.

Но город не интересовался их каменными разговорами. И, если дворцовый квартал Луксор отвоевал для себя южную часть города, то Карнак был строгим северным кварталом. Более того, Карнак считался признанным кварталом богов, имеющим в центре своё бессмертное сердце — храм Амона-Ра, возле которого красовалось несколько прудов, окружённых смоковницами, апельсинами и тополями. Живописная природа северной части города выглядела как самый обширный парк с ухоженными аллеями, проложенными на четыре стороны света. Стоит ли сомневаться, что южная часть города оставляла в египтянах и приезжих гостях только общепринятое поклонение. А южная часть радовала глаз любому пришедшему сюда своей кипучей жизнью.

В огромном парке Мемфиса все деревья были правильно рассажены и одной высоты. Даже растения тут не кучковались смешанным кустарником, а рассажены были определёнными семьями, постриженные определёнными геометрическими причёсками — везде чувствовалось заботливое человеческое внимание. Радовали глаз также пальмы с тамариндами и мирты с кипарисами, между шеренгами которых можно было увидеть какой-нибудь таинственный иероглиф, изображенный рядами послушно выросших цветов. Видать садовники специально высаживали цветы на клумбы в виде символов, нёсших с собой всё те же заповеди жителей потустороннего Зазеркалья.

Надо сказать, что зеркал, кроме изумительно начищенных бронзовых, Египет пока ещё не познал, но уже существующие зеркальные предметы служили каббалистам окнами в запредельные миры. Тем более, что кабалистическими мистериями давно уже тайно увлекался сам сын фараона Менефта, хотя на природу и жизнь города мистические увлечения будущего властелина Египта никак пока не влияли.

Центральную часть благовоспитанной городской лесостепи занимал прямоугольник длиной более восьмисот пятидесяти шагов и шириной около трёхсот восьмидесяти, за которой и находился священный храм Амона-Ра. В окружающей его не очень высокой стене были видны только одни ворота. Но сколько потайных калиток скрывала густая зелень кустов, не знал, вероятно, никто, потому что жрецы, слуги и рабы пользовались только своими привычными, а для посетителей открывались во время службы главные тяжёлые ворота. Через них богомольцы входили во двор, выложенный тёсаным камнем.

Посредине двора находился сам храм, ста пятидесяти шагов в ширину и больше четырёхсот в длину, украшенный снаружи фресками и молитвенными иероглифами. От ворот к храму также вела аллея, окружённая двойными рядами сфинксов, но по ней ходили только высшие сановники. Остальным прихожанам, даже паломникам из Ирана и Месопотамии, приходилось проходить по боковым тропинкам.

В конце аллеи возвышались два тонких четырёхугольных обелиска из красного гранита. На плоских гранях обелисков была начертана вся история земной жизни Осириса, Исиды и их сына Гора. Позади этих колонн высились две мощные усечённые пирамиды, называемые пилонами.

Эти две широкие башни служили надёжными стражниками тяжёлым воротам храма, ибо одним видом своим внушали пришедшим сюда непроизвольную боязнь. Ворота открывали путь в перистиль, который тоже был двором, только окружённым галереей, поддерживаемой множеством толстых мощных колонн. Из этого двора люди ещё имели право входить в первый зал, носящий имя гипостиль, потолок которого тоже поддерживался огромными колоннами, но этот зал был последним для мирян.

Даже самые богатые сановники, не имеющие посвящения в мистерию Осириса, могли возносить молитвы только отсюда и смотреть на занавесь, покрывающую статую бога в следующем зале «божественного откровения». Туда проходить разрешалось только избранным, и перед входом молящиеся замирали, как перед заветной чертой прошлого и будущего. Все пришедшие знали, что где-то там, перед ними, несомненное жилище самого бога Осириса.

За запретным залом находился ещё один, называемый «залом божественного отдохновения». Где-то там, в глубинах этого не менее обширного «зала отдохновения», разместилась часовня, выдолбленная в каменной глыбе, где и почивал бог после трудового общения с народом. Туда не имел право входить никто из живых, кроме верховного жреца и фараона.

На стенах и колоннах каждого зала красовались исторические рисунки фараонов, с иероглифическими надписями начиная от Менеса, первого повелителя Египта и до Рамсеса Великого, который был ещё жив, но заслужил поминовение хотя бы одними только победами над девятью чужестранными государствами, пытавшимися поработить Египет.

Вообще-то и в других приделах, прилегающих к гипостилю, повсюду можно было увидеть рисунки, даже прочесть таинственные письмена. Знаменательно, что прочесть мистические наставления разрешалось любому посетителю, владеющему грамотой. Именно тут содержались исторические записи о завоёванных странах, о географии Египта, об проникновении в другие миры. Можно было полюбоваться на астрономические карты или религиозно-обрядовые картины, которым именно в храме следовало быть для всех путеводной звездой. Мистические мистерии и кабалистические ритуалы за пределами храмов запрещались. А отважившиеся на это жрецы, навсегда исчезали в подземельях храма, как непослушные нашкодившие еретики.

И всё же были здесь ещё выставлены на всеобщее обозрение красочные путеводные наставления, как управлять силами природы, как вызвать загробные тени. Эти письмена служили явным искушением для увлекающихся кабалистикой. К счастью, воспользоваться ими не всегда могли даже владеющие грамотой, потому как со времён возникновения Египта во всех жреческих храмах прижилось понятие тайной тройственности существующего мира, поэтому понять учение мог не каждый.

Понятие триединства пришло из более древнего государства русичей, находящегося далеко на севере за Эвксинским Понтом. Царство Десяти городов со столицей Аркаимом было известно во многих концах света. Там родился Заратуштра, ставший в Иране пророком. Но жреческие тайны не оглашались ни в одной стране, потому как жреческую мудрость мог понять и принять не всякий смертный. В Египте тоже умели хранить священную мудрость, но жрецы всегда скрывали от людей понятие триединства. Это считалось одной из божественных наивысших тайн, приобщения к которой достойны лишь немногие.

Занесённые в Египет халдеями и шумерами тайные знания нашли отклик в сердцах многих египтян, поэтому жреческая каста приняла единственный жизненно-верный закон о триединстве всего видимого: всё сущее берёт начало от того, что существует, а вещам несуществующим невозможно стать сущими. Но далеко не все жрецы, а только истинный посвящённый мог правильно прочесть таинственные иероглифические наставления, выведенные на стенах и колоннах храма. Ведь недаром только посвящённые допускались разделять управление существующим миром.

В то время, когда солнце уже серьёзно задумывалось над погружением в Ливийский песчаник вплоть до завтрашнего дня, к Величественному храму Амона-Ра шагали двое одиноких юношей. Хотя таких приметных путешественников обычно сопровождали слуги, так как тот, что повыше, одет был в короткую юбочку, украшенную передником в синюю и белую полоску, а его малорослый спутник шествовал в тонкой полотняной тунике, перепоясанной широким кожаным ремнём. Но на груди у обоих виднелись золотые цепи, которые имели право носить только знатные.

У того, что повыше ростом, юбочку скреплял на животе пояс с золотыми пластинками, который издалека можно было принять за эфуд. [5] Причём, человека, носящего пояс посвящения, обязательно должны были сопровождать негры с носилками и несколько невольников. Вероятно, отрокам захотелось просто прогуляться в благодатном одиночестве или побеседовать без соглядатаев, поэтому ни слуг, ни сопровождающих девиц, ни носилок не было, Они шли довольные своим одиночеством, поскольку времени побыть вдвоём, поговорить без посторонних, им явно не хватало.

Низкорослый, бросив взгляд искоса, заметил, что его долговязый спутник вышагивает походкой важного господина и обеими руками держится за пояс, очень похожий на эфуд. Долговязый явно разучивал величавую походку сильных мира сего, что у него выходило довольно-таки неумело и вызвало усмешку тонких губ низкорослого юноши.

— Разве ты не знаешь, Менефта, — чуть заикаясь, произнёс коротышка, — что эфуд разрешено носить только посвящённым? За подлог священного пояса сам фараон тебя не помилует, несмотря на то, что он твой отец.

Услышав такое обличение, спутник недорослика оторвал руки от пояса, будто золото пряжки вспыхнуло ярким пламенем на его животе, потом снова схватился за злополучную пряжку, прикрывая её ладонями, потому как не знал, куда деть руки. Долговязый Менефта споткнулся на ровном месте, и его величавую походку можно было назвать уже мистическим миражом налетевшего из Ливийской пустыни злого ветра.

— Но ведь ты же знаешь, Хозарсиф, что это не эфуд?! Мой пояс только похож на святыню! Я вовсе не посягаю на жреческие законы! — начал защищаться долговязый и, непроизвольно копируя друга, принялся так же заикаться. — Но ведь ты не донесёшь на меня отцу?

Коротышка не обратил на новоявленного заику никакого внимания, только машинально правой рукой принялся накручивать на палец косичку, [6] что привык делать в минуты раздумья. Потом обратился к спутнику уже серьёзно:

— Прости, друг, — серьёзно проговорил Хозарсиф. — Я совсем не хотел обидеть тебя. Но в отличие от тебя я помню, что от рождения считаюсь твоим двоюродным братом, а где ты видел, чтобы брат предавал брата или доносил на него? Тем более жрецы уже отдают тебе таинства своих знаний, как и положено наследнику фараона.

— Зря завидуешь, Хозарсиф, — удовлетворённо наклонил голову собеседник. — Я хоть и старше тебя, но до сих пор не могу постигнуть тайных знаний нашей страны. Знаешь, жрецы постоянно предлагают обращаться только к собственному разуму. А что я могу выискать в разуме, если не знаю, зачем и как сотворён человек? Тебя я всегда слушаю со вниманием, ибо ты наделён даром словотворчества, хоть и заикаешься. Я уже привык понимать тебя, и за наши беседы боги вознаградят тебя.

— Но ведь любому, кого ни спроси, известно, что Египет — это образ неба, то есть отражение неба, как в воде, или бронзовом щите воина, — для наглядности Хозарсиф даже показал указательным пальцем на небо и землю. — Всё, что происходит здесь, то обязательно отражается на небе. Ведь наши боги не гуляют по Египту и не плавают в барках по Нилу, но всегда знают, что здесь происходит, кому оказать помощь и кого стоит наказать. Недаром нашу землю считают небесным храмом, и жрецы это прекрасно знают. Но они не знают, что напрасно соблюдается в Египте культ богов. Наша страна — совсем не отражение небесного мира.

— Ты в своём уме, Хозарсиф? — искренне ужаснулся Менефта. — Ты, верно, наслушался наставлений Отоя, духовника твоей матери. А она хоть и сестра моего отца, но, как настоящая принцесса, не должна слушать наставника из Месопотамии. Да и чему может научить простой шумер, хоть он и жрец?

— Представь себе, именно шумерский жрец может рассказать правду о сотворении мира, — улыбнулся низкорослый. — Может научить, как управлять этим миром. Ведь человек за свою короткую жизнь никогда не сможет даже придумать управления. Но всё равно скоро наши божества покинут землю и оставят Египет без своего покровительства. Финикийцы и ассирийские чужестранцы будут, как и раньше проникать в страну и превратят её в большой базар: продадут всё, что можно и что нельзя. Видимо, так устроен этот мир. Но он никогда не будет отражением небесного. Единственно, кому удастся спастись — это евреям, потому что эти люди молятся одному Богу, и они могут не выжить, не спастись от человеческой ненависти, но донесут Слово Божие всему миру.

— Неужели о тебе говорят правду, Хозарсиф? — глаза Менефты округлились. — Неужели моему отцу доносят о тебе правду?

— Что именно ты узнал от доносчиков? — вскинул голову коротышка, и глаза его подозрительно сузились.

— Часто в номах ходит из уст в уста легенда о твоём рождении, — царевич даже понизил голос, как будто сообщал другу страшную и великую тайну. — Говорят, будто ты не настоящий сын сестры моего отца, фараона Рамсеса II, да будет прославлено имя его! Говорят, что ты вовсе не брат мой! Будто одна из еврейских рабынь положила своего младенца в тростниковую корзину и пустила вниз по реке, чтобы младенца не убили стражники или не сделали его рабом. Но корзинка не попала в пасть крокодилу, не утонула. Её обнаружила в зарослях тростника молодая принцесса, сестра фараона, и повелела служанкам, гуляющим с ней, никому не говорить о находке. Более того, она приказала пустить слух, что тайно родила мальчика. И этот мальчик — ты, Хозарсиф.

Спутник Менефты даже остановился у одной из статуй, слушая и недовольно хмурясь, но виду не подал, что слышал уже эту историю. Неизвестно было ли что-нибудь в этом повествовании хоть сколько похоже на правду, только, кто же распускает такие дурацкие сплетни по Верхнему и Нижнему Египту? А сейчас обвинение было высказано в лицо.

Юный Хозарсиф с детства терпел выходки своего двоюродного брата, а «секретное» обвинение подкидышем, выдавало с корнем прямого наследника в боязни за свой будущий трон. Поэтому Хозарсиф совершенно спокойно ответил на этот неуместный выпад близкого родственничка:

— Злым языкам, мой друг, пристало царствовать в этом мире на все отпущенные богами годы и века. Никто из нас не защищён от человеческих словоблудий. Я знаю, что принцессе, то есть моей матери, приписывают связь с евреями из Гесема. Поскольку она бывала там, сопровождая своего духовника жреца Отоя, о котором ты только что вспоминал. Я не раз сопровождал мать в этих поездках и уже познакомился с евреями из долины Гошена, племя которых известно под именем Бен-Иакова. И скажу тебе, они ничем не плохи. Более того, я вижу будущее еврейского народа именно в том, что эта нация кочевников должна стать связующим звеном меж Северной Гипербореей и Ближней Азией. Ныне ассирийские цари объявили себя, если не властителями мира, то всех четырёх частей света. Но, поклоняясь Ваалу и многим другим идолам, они мало чем отличаются от нас, египтян. Резвее что, свирепости у них намного больше.

Хозарсиф на минуту замолчал, поскольку старался никогда не проявлять своих ораторских способностей из-за природного заикания. Впрочем, их-то у юноши как раз не хватало. Он позволял себе вслух поразмышлять только в беседах с матерью, двоюродным братом, да ещё с другом детства Аароном, который зачастую говорил вместо Хозарсифа, когда тот начинал заикаться. Но сейчас Аарона рядом не было и пришлось просто передохнуть.

— Я скажу тебе, мой брат, — продолжил юноша. — Идея многобожия не влечёт за собой объединения человечества и создания одного закона доброты и справедливости. Религия всегда разъединяет людей, а вера объединяет. Нашим египтянам, ассирийцам и даже шумерам далеко до веры, какой владеют евреи. Если же еврейскому народу надлежит быть избранным, неважно как отнесутся к этому верные, неверные, даже сам народ, но если кто-то из избранных возвеличится в гордыне, то будет проклят Богом на все времена. А если кто-то станет поклоняться идолу и не признает Бога, будет отвергнут раз и навсегда от путешествия в Абидос. [7]

— Ты говоришь страшные вещи, Хозарсиф, — непритворно поёжился Менефта. — Не будет ли на тебя самого послано проклятие от богов за произносимые речи? Ведь высказанное слово, есть истина. Хотя ни мой отец, ни жрецы истину не любят, таковы их законы.

— Ты делаешь успехи в умственном развитии, брат мой, — печально усмехнулся Хозарсиф. — Я лишь песчинка в нынешнем мире. Но по молитвам жреца Отоя мне стали часто приходить во сне откровения. Я даже предвижу будущее не только своё, но и всего Египта.

— Так расскажи, что тебе приснилось? — воскликнул Менефта. — Может быть, в твоих откровениях боги посылают нам истину!

— Истина по моим видениям бесславна, — печально улыбнулся Хозарсиф. — Гораздо неприютнее будет выглядеть эта страна, освящённая столькими храмами и святилищами. Здесь когда-то будет пустыня. Весь Египет превратится в страну мертвецов, где тьму предпочтут свету, где саму смерть будут считать божественной благодатью. Верующего в Единого Бога посчитают сумасшедшим, каждого проходимца возвеличат, как мудреца, а каждому тирану и человекоубийце припишут добродетель. Даже писцы будут возносить им хвалу и поклонение за всё зло, посеянное в мире.

Хозарсиф снова замолк. С двоюродным братом они хоть и не часто, но с раннего детства подолгу общались, благо, что заикание не мешало старшему слушать и понимать младшего. Помассировав рукой шею в районе кадыка, Хозарсиф продолжил:

— Предки египтян с глубокой древности превозносили души демонов и признавали их способными творить добрые или злые дела, совершать чудеса и владеть этим миром. Поэтому у множества наших богов разные виды и способности, разное отношение к живому человеку и к человеческому миру.

Но пока человек не познает, что Бог Един, что Он и всё, и ничто, что Он в каждом из нас и в Себе Самом, что Он где угодно создаст что-то из Собственного небытия и превратит существующее уже в, казалось бы, невозможное целое, то этот человек не сможет понять своё Божественное начало, откуда он и для чего пришёл в этот мир.

Ты знаешь, что ежегодно во время летнего солнцестояния Нил принимает кровавый оттенок, который не могут смыть никакие проливные дожди, а их из Абиссинии налетает множество. Ветра каждый год обрушиваются на Египет, Нил разливается, но не меняет своего цвета до самого осеннего равноденствия. Все считают, что так и надо, потому что так случается каждый год, но жрецы знают о Божественном откровении, о стремлении Творца вернуть своих сыновей на путь истины. Ведь окрашенная цветом крови вода, говорит о том, что наши боги приведут Египет к погибели. Вся страна просто захлебнётся кровью.

Иерофант Мембра, вышедший встретить Хозарсифа, не двигался с места, ожидая, пока сам неофит приблизится к нему. Несмотря на то, что мать подтолкнула его сзади, сознание юноши вдруг поразил удивительный сон, который приснился ему сегодня. Почему сон вспомнился именно сейчас, Хозарсиф не мог понять: либо видение стоявшего перед ним жреца, либо предстоящая дорога с обучением тайных знаний и мистерией посвящения в жреческий сан, либо какая-то связь с запредельным миром, но сон снова промелькнул перед ним, словно комета по ночному небу.

Когда-то жрец Отой, узнав о том, что мальчика иногда посещают осязаемые сны, наказал Хозарсифу записывать всё случившееся на папирусе или же на глиняных дощечках, но не оставлять виденное во сне, как простое приснившееся приключение. Ведь реальные ощутимые сны человеку снятся не каждый день. А если такой сон приходит, то необходимо обязательно записать его, ибо через сны Высшие силы часто стараются сообщить человеку то, что он должен знать в настоящее время.

Однажды юноше приснилось, что он поднимается по узкой каменистой тропинке высоко в гору, но поскользнулся, упал и ушиб руку о камень, а, проснувшись, обнаружил большой синяк на том самом месте, которым ударился о камень во сне. Более того, ушиб болел и заживал очень долго. Жрец объяснил, что такое иногда происходит с избранными, и в Месопотамии эти раны называют стигматами. Поэтому всё, что Хозарсиф отныне видел во сне, сразу же заносилось на папирус. Писать юноша уже умел, только сегодняшний сон записать ещё не успел. Может быть, именно поэтому увиденное решило напомнить о себе и взбудоражило память? пространство перед ним вздыбилось, превратилось совсем в иной мир. То есть, юноше приснилось какое-то другое государство, караван верблюдов, коней и осликов, приближающийся к оазису, находящемуся в пустынной скалистой местности. Снова привиделись те же люди, тот же мальчик, с которым, видимо, его свяжет судьба.

День клонился уже к вечеру, за которым должна была обрушиться на землю густая звёздная ночь, укутав природу своим тёплым непроницаемым покровом. Небольшой караван путешествующих остановился на ночь в оазисе, приютившимся у подножия Ливийских гор. Самым бесценным среди пальм, кипарисов и тамарисков был источник, небольшое озеро. Вода на Ближнем Востоке ценилась больше всех мировых богатств. Земля полупустыни не везде и не очень была богата растительностью и плодородием почвы, но всё же давала жизнь народам, облюбовавшим эти места.

Может быть, в этом присутствовала какая-то своя прелесть, но никакой кочевник не получит доступ к мудрости. Так говорили жрецы, так и было на самом деле. Племена кочевников постоянно бывали в городах, но к осёдлости привыкали не все и далеко не сразу. Но каждый житель этой страны получал что-то своё и успокаивался.

Значит, не совсем ещё Бог осерчал на непослушных кочевников. Значит, даёт ещё один шанс понять, прославить и донести всему миру Божественную Истину. А Истина, какая она? Если честно, то везде разная, то есть, у каждого человека — своя. Вот здесь, например, в оазисе, Истина — это то, что в этих местах была и есть животворная влага, приносящая радость не только животным, но и людям, паломникам в Иерусалим.

Пока мужчины поили верблюдов и ослов, жёсткими щётками расчёсывали им шкуры с короткой, но свалявшейся во время пути шерстью от поклажи, женщины готовили трапезу, а многочисленные детки, предоставленные на время самим себе, занялись играми. Те, что постарше, деловито помогали либо матерям, либо отцам. А совсем маленькие мастерили из глины и песка крохотную дамбу в спокойной заводи пресноводного источника.

В караване дети путешествовали отдельно от отцов и даже от матерей. Под присмотром нескольких женщин все они находились в обозе, но в различных местах. Мальчики обычно шли за повозками, или увязывались за верховыми впереди каравана. Подражая воинам, мальчишки с детства обучались выносливости, военным играм и привыкали к дисциплине. А девочки, особенно младшенькие, находили себе место в огромных повозках среди тюков с барахлом, овсом, ячменём и крупой.

Одна из путешественниц решила проведать своего сына на «детской половине», но, сколько ни искала, среди больших и не очень подростков, мальчика не было. Не оказалось его среди строителей глиняной дамбы на берегу водоёма, ни среди детей, присматривающих за жертвенными овцами. Паломники готовились принести овец в жертву Богу, ведь в Иерусалиме был праздник Пасхи, и в Красную неделю месяца Адар [9] каждый день полагалось приносить жертву. Но мальчика не было и здесь. Женщина, не на шутку встревоженная, подошла к детской половине, высматривая сына. Может, она просто его проглядела?

— Сестра моя, — обратилась она к одной из караванных воспитательниц. — Не знаешь, куда запропастился мой сын?

— Да что ты, Мицриам, — отвечала та, округлив глаза. — Я думала, он с тобой. Иисус такой удивительный и чуткий ребёнок, что вытворить какое-нибудь хулиганство просто не может. Не в его это характере. Ведь ты же знаешь, как я слежу за детьми, и твоего-то я бы никогда не упустила из виду. Пойди, спроси у мужчин. Может, он затесался среди них? А здесь твоего мальчика со времени выезда из Иерусалима вообще не было.

Мицриам поспешила по совету подруги к мужчинам, которые занимались своими важными делами, а в основном вовсю уплетали приготовленную женщинами еду, так что мешать мужской трапезе нельзя было, и мамочка, потерявшая своего мальчика, остановилась немного поодаль, высматривая: нет ли сорванца среди взрослых. Здесь не могли находиться только девочки, а мальчики, беря пример с отцов и копируя их, играли друг перед другом роль совсем взрослых, участвовавших в караванных заботах мужчин.

Мицриам вскоре заметили и тут же сообщили мужу, так как ни одна из жён не осмелилась бы самовольно нарушать вечернюю трапезу мужчин. Если пришла, значит, действительно что-то случилось. Её муж не заставил себя долго ждать, понимая: жена просто так не придёт.

— Что случилось, женщина? — голос у него был усталый, но ласковый. — Или что-то надо сделать?

Она поклонилась мужу, как положено, скрестив руки на груди, и, не скрывая тревоги, ответила:

— Я нигде не могу найти сына!

— То есть как? — поднял брови Иосиф. — О чём ты говоришь, женщина? Мальчик должно быть, где-нибудь со сверстниками. Ты везде посмотрела?

— Его нигде нет. Никто его не видел, — голос женщины готов был сорваться в истерический вопль. — Многие думают, что он со мной и не волнуются. Но мой сын никогда не исчезает, не сообщив о делах своих.

— А среди погонщиков смотрела? — опять нахмурился Иосиф. — Мало ли, может, и искать ребёнка вовсе не надо, никуда не денется.

— Ещё нет, у погонщиков не спрашивала, — потупилась Мицриам. — Но что ему там делать? Мальчик никогда не интересовался верблюдами или же ослами, хотя от ухода за животными никогда не отказывался.

— Мало ли! Наш сын как раз где-нибудь там, значит, волноваться не стоит, — пожал плечами мужчина и зашагал к источнику, где прямо на берегу расположились погонщики.

Жена семенила за ним. Но ни среди погонщиков, ни среди вновь проверенных детей, ни среди женщин мальчика не было.

— Яхве! — воскликнул мужчина, подняв обе руки к уже потемневшему небу, на которое неспешно высыпались крупные разноцветные, как драгоценные камни, звёзды. — Яхве! Помилуй нас!

Он так постоял некоторое время молча в позе оранты, воздев руки к небесам, потом повернулся к стоявшей неподалёку жене.

— Наш сын остался в городе, — спокойно сказал Иосиф. — Но с ним ничего не случилось.

— Как! Не может быть! — воскликнула женщина.

— Я сейчас как бы услышал голос, — начал объяснять её муж. — Голос ангела сказал мне, что он там, и вспомнил: наш мальчик всё время не выходил из святилища. А когда караван тронулся в путь, ни ты, ни я не посмотрели, присоединился ли он к нам. Ведь так?

— Что же делать? — задрожал от волнения голос женщины.

— Как что, Мицриам? — воскликнул Иосиф. — Мы должны вернуться. Мы снова поедем в Иерусалим. И это добрый знак, потому что Яхве не хочет отпускать нас просто так. Но животным хоть немного надо отдохнуть. Да и нам тоже. Иди, я разбужу тебя рано.

Но сколько женщина ни старалась хоть немного забыться, уговаривая себя, что всё будет в порядке, что обязательно надо отдохнуть — всё было тщетно. И когда с первыми лучами солнца вместе с погонщиками к Мицриам явился муж, она уже была готова.

Её посадили на одного из взятых в караване ослов, и группа из шести человек отправилась в ту сторону, откуда скоро должно было в полный рост выползти на небосвод древнее дневное светило, в той стороне находился священный город, где оставили потерянного мальчика.

Маленький караван продвигался довольно резво. Ослики, почувствовав возвращение, шагали весело. Причём, им сейчас не мешали ни верблюды всегда степенные и величавые, поплёвывающие на осликов свысока, ни тягомотные упряжные быки, не шибко величавые, но такие же неспешные, как и верблюды. Без этаких попутчиков дорога складывалась гораздо веселее. Тем более, возвращение в город обещало хоть небольшое, но всё-таки угощение в конюшнях постоялого двора, поэтому ослики старались вышагивать во всю.

Ещё солнце не задумывалось спрятаться на ночь в потустороннюю обитель покоя, а справа уже показалась живописная, богатая тамариском и пальмами долина Енном, выходящая прямо к заветному Змеиному пруду. Этот водоём получил такое название из-за окунающихся туда после удушливой засухи змей, не нападающих в это время ни на кого. Более того, прокажённый, отваживавшийся в это время искупаться вместе со змеями, мог выздороветь даже от своей тяжкой неизлечимой болезни. Оттуда рукой подать было до Яффских ворот, которые открывали путь прямо к священному пруду Езекии и к лежащему за ним храму Иеговы.

Казалось, город радуется возвращению паломников, несмотря на то, что издалека выглядел не очень радостно. Всё равно как распластавшаяся на горе величественная мрачная крепость, где прямо у входных ворот был выстроен богомерзкий амфитеатр Ирода, а на вершине господствовала над окружающим миром башня Антония. На стенах, как всегда, виднелись закованные в латы легионеры, соблюдающие и наводящие в городе давно заведённый римский порядок.

Путешественники по-своему радовались скорому разрешению проблем, хотя радоваться ещё было рано, поскольку, где искать мальчика, не знал никто. Предположение, что Иисус находится в храме Соломона, оставалось пока только предположением, не опирающимся ни на какую основу, кроме голоса ангела, услышанного Иосифом.

Вскоре дорога вывела возвращающихся людей в предместье, и узкими улочками путешественники поднялись к храму. Оставив на безлюдной в этот час площади осликов, все шестеро поспешили в святилище, а, войдя, ко всеобщей радости обнаружили потерявшегося Иисуса, стоящего в центре храма между двух групп взрослых мужчин, которым мальчик что-то увлечённо рассказывал. Но поскольку взрослые очень внимательно слушали молодого проповедника, значит, говорил он вещи весьма серьёзные. Хотя, если подумать, что может сказать мальчик? Какими речами он может заинтересовать степенных и уважаемых жителей этого города?

А он говорил и говорил непростые вещи:

— … так исполняется то, что говорил пророк Исаия: «Вот Господь грядёт на облаке, и все творения руки египтян затрепещут при виде Его».

— Не хочешь ли ты сказать, дитя, — раздался голос одного из фарисеев. — Не хочешь ли ты убедить нас, что пророк говорил именно про тебя? Да, обе статуи богов в нашем храме упали, — говорящий показал на восточную стену храма, где на полу распростёрлись две свалившиеся с постаментов статуи богов. — Да, эти статуи упали. Но у одной подгнил постамент, а другую нечаянно задели служки. Ведь не может такая нелепая случайность свидетельствовать о пришествии Машиаха! Мальчик либо смеётся над нами, либо сознательно идёт на преступление!

— Не обвиняйте меня в том, что вы никогда не сможете доказать, — пожал плечами Иисус.

Вдруг при входе в храм раздались испуганные голоса, по толпе людей прокатилась волна ропота. В храм вошёл в сопровождении центурионов начальник этого города Афродиций. Видимо всаднику римских легионеров вовремя доложили о происшествии, поэтому он решил полюбопытствовать лично и убедиться в могуществе иудейского бога, о котором ему постоянно приходилось слышать от окружающих.

Всадник Афродиций твёрдым шагом прошёл прямо к валявшимся на полу божественным статуям, потрогал носком сандалии осколки, потом повернулся к Иисусу, сделал шаг в его сторону и отвесил мальчику глубокий поклон. По залу опять прокатилась волна ропота, но на этот раз подкрашенная пеной изумления.

— Я, Афродиций, говорю тебе Каиафа, — обратился он к иудейскому первосвященнику. — Говорю тебе и твоему народу. Если бы младенец сей не был Богом, ваши боги не пали бы на лица свои при виде обыкновенного мальчика и не простёрлись бы перед ним; таким образом, они признали отрока за собственного Владыку. И если мы не сделаем того, что видели, как сделали эти боги, — он указал на разбитые статуи, — мы подвергаемся опасности заслужить Божие негодование и гнев. И все мы погибнем смертию, как случилось с царём фараоном, который презрел предостережения Господа. [10]

В храме на сей раз, прокатился явный ропот саддукеев и фарисеев, не соглашающихся превратиться так вот запросто в поклоняющихся пророку и верных слуг его. Машиах, думали все, не приходит к народу запросто, и пророки никогда не приходят из Галилеи. Но откуда должны или обязаны прийти пророки — не знал никто.

— Мне доложили, что мальчик знает закон, — продолжил военачальник. — А не вы ли, служители бога, должны как зеницу ока оберегать закон? Послушаем, что скажет младенец.

Иисус стоял некоторое время молча посреди храма, потом всё же решил продолжить беседу с мудрыми мужами земли сей, тем более, что совсем неожиданно получил заступничество и поддержку от человека, рождённого в чужих землях, но считающего ответственным себя за славу и процветание страны обетованной.

— Пророчество Отца моего исполнилось на Адаме, — начал снова говорить мальчик. — Исполнилось по причине непослушания его, и всё свершившееся — по воле Отца моего.

Вам ли не знать, законникам, если человек преступает предписания Бога и исполняет дела Диавола, совершая непростительный грех, — его дни исполнились; ему сохраняется жизнь, чтобы он мог ещё покаяться и укрыться от обязательной смерти.

Если же он упражняется в добрых делах, время жизни его продлится, дабы слухи о его преклонном возрасте возросли и люди праведные, а тем более грешники, подражали бы ему. Ведь только через добрые дела даётся человеку сила радости и постижения истины.

Когда вы видите перед собой человека, чей дух скор на гнев, душа раскрыта для ярости и ум согласен совершать не только пакости, но и убийства, — дни его сочтены, ибо такие погибают во цвете лет.

Иногда злобные, свирепые и похотливые люди выживают. Иногда даже получают власть. Но всякое пророчество, которое изрёк когда-либо Отец мой о сынах человеческих, должно исполниться во всякой вещи.

Житие Еноха и Илии написаны неправильно, — они живы и по сей день, сохранив те же тела, с которыми они родились…

Мальчик на несколько минут замолчал, поскольку по залу опять прокатилась бесперебойная штормовая волна ропота. Ворчание больше всех исходило со стороны, где собрались саддукеи. В их среде очень чувствительно относились к родовым признакам человека, тем более пророка Иерусалима. Но ни Енох, ни Илия к знатным родам не относились, хотя и были живыми взяты на небо в царствие Божие.

— А что касается отчима моего Иосифа, — снова продолжил Иисус, — то ему не дано будет, как пророкам остаться в теле; если бы человек прожил много тысяч лет на этой земле, всё-таки он должен когда-нибудь расстаться с бессмертием, то есть сменить жизнь на смерть, ибо человек только тогда получает жизнь и рождается в этот мир, когда соглашается заранее на принятие смерти, ибо она есть ступень завершения дел. А что с человеком случается в потустороннем мире, могу знать только я. Но что случается за потустороньем, за тем, что способен видеть глаз твой — ответить может только Отец мой.

И я говорю вам, о братья мои, что нужно было, чтобы Илия и Енох снова пришли в этот мир при конце времён и чтобы они утратили жизнь в день ужаса, тревоги, печали и великого смятения. Ибо никто в конце времён не будет иметь этой жизни, она не пригодится уже никому.

Ибо антихрист умертвит четыре тела и прольёт кровь, как воду, из-за позора, которому эти четверо его подвергнут, и бесчестия, которым поразят его при жизни, когда откроется нечестие его. [11]

— Воистину! — вскричал Афродиций. — Воистину, этот мальчик — наби [12] Израиля! Кто скажет, что это не так?

Но желающих возразить военачальнику не было ни среди фарисеев, ни среди саддукеев. Очередной раз воодушевлённый такой сильной поддержкой, Иисус продолжил свою речь. На этот раз он обратился непосредственно к собравшимся здесь фарисеям:

— Чему учите вы в своём храме? Кому вы поёте божественные гимны и совершаете жертвоприношения, если не можете облегчить хотя бы часть, хотя бы малую толику страданий вашего народа? Вот вы, — показал он на группу фарисеев, стоящих в правом приделе храма, — все одеты в пурпурные богатые одежды, все в золотых украшениях, все с сытыми и довольными лицами. Вы никогда не познавали невзгод и лишений, не знаете ни болезней, ни страданий своего народа, как же вы можете судить и осуждать ближнего своего? Как же не хватает у вас смелости задать вопрос себе самому: а прав ли я?

Иерофант, [18] встретивший Хозарсифа, шагал молча. Юноша пристроился чуть сзади, стараясь не отставать. Пройдя меж колонн в гипостиле, они вошли в зал «Божественного откровения». На пороге Хозарсиф на секунду замешкался, поскольку простым смертным сюда входить не разрешалось. Стоило ли ему переступать установленную черту запрета?

Однако иерофант шёл, не оглядываясь, поэтому юноша снова догнал жреца, стараясь уже не разглядывать невиданные доселе внутренние стены монастыря и вообще не глазеть по сторонам, хотя зал отличался от гипостиля не только красочными изображениями богов. Так же здесь возле мозаичных стен примостились гипсовые статуи множества богов, очень смахивающие на живых существ, но, скорее всего чем-то напоминающие земных мутантов, чем небожителей.

Впереди виднелась часовня Осириса, куда вход был запрещён даже жрецам, но справа от часовни была дверь в подземные пещеры, перед которой стояла статуя Исиды. Левой рукой она прижимала к груди младенца, а правой держала крест в виде символа Анх. [19] Собственно, здесь были заключены два символа: крест как символ жизни и круг как символ вечности, а вместе они обозначали бессмертие. Этот крест являлся также символом объединения женского и мужского божеств, Осириса и Исиды, то есть, союз земного и небесного. С детства, учась письму, Хозарсиф запомнил, что этот знак всегда означал «жизнь» и всегда являлся частью слов «благосостояние» и «счастье». Именно с помощью этого ключа можно было открыть ворота смерти.

Неужели сама Исида принесёт юноше с этим знаком продление существования на земле и обретение жизни в зазеркальном потустороннем мире? Статую богини Хозарсиф тоже никогда раньше не видел, даже не слышал, что она есть в храме. Причём, изображение богини было настолько живым и образным, что мальчик даже открыл рот от удивления.

Мембра несколько минут стоял перед статуей, читая молитву, потом обернулся к юноше:

— Мы поговорим с тобой потом, о Хозарсиф. Ты племянник фараона и я должен почтительно относиться к тебе. Только здесь ты уже никто, в святилище ты становишься обыкновенным неофитом, [20] то есть, человеком, ищущим путь познания истины. Сейчас важно решить, нужно ли тебе посвящение священным тайнам богов или достаточно одного приблизительного знакомства, как хотела твоя мать?

— Наоборот, о великий Мембра, — тут же возразил мальчик. — Моя мама желает моего посвящения великим тайнам, а воля родителей — священна. Если я достоин, то с открытой душой отдаю себя в твои руки и готов выполнять все требования, какие от меня будут необходимы.

Слушая искреннюю речь Хозарсифа, жрец чуть наклонил голову, однако лицо его оставалось бесстрастным, как цветное изображение на камне.

— Ты видишь позади статуи богини бронзовая дверь между двумя колоннами? — спросил жрец. — Одна из колонн красная, потому что представляет восхождение к Осирису. Другая чёрная, означающая пленение бога в материи и может принести полное уничтожение на том и на этом свете. От такой смерти не спасётся никто, а тем более грозит каждому посвящённому необратимым вычёркиванием из существующего, поэтому у тебя есть ещё возможность вернуться. Отступление не будет осуждением. Просто перед входом неофита боги тоже решают: допустить ли просящего, или же тот стремится занять не своё место?

Некоторых отвергает даже сам Осирис, потому что слабого духом ожидает непременная смерть, а в лучшем случае — безумие. Если ты уже познал порок и гнев, грязь и падение, то не стоит рисковать собственной жизнью, ибо исправить ничего нельзя будет. Мыслимое всегда отвергает безумие. Многие легкомысленные пытались войти сюда и просто расстались с жизнью. Лишь только добрые, уверенные и отважные могут отыскать здесь путь к бессмертию. За этой дверью бездна, которую трудно себе представить, которая возвращает назад, в наш мир, только сильных духом и волей.

Подумай, куда ты направляешься, и может ли это послужить тебе в мирской жизни. Добровольно подчиняясь опасностям, ты можешь погубить жизнь, бесславно погибнуть. Во имя чего? Кому это нужно? И нужно ли тебе? Вопросов много, но ни на один из них пока ещё нет правильного ответа.

Ты пока ещё молод, о Хозарсиф. Если твоими чувствами и разумом владеет юношеское упрямство, или слепое подчинение воле матери, то не стоит под ноги человеческим страстям бросать самое ценное, что ты имеешь — жизнь. Любой человек в нашем мире живёт, всегда обдумывая дорогу к возможному отступлению, возвращению на круги своя. У тебя есть ещё время подумать, но если дверь за тобой закроется, отступление невозможно. Стоит ли принимать неисправимое?

Сказав это, жрец подошёл к одной из статуй, стоящих чуть в стороне, и растворился в ней, будто гипсовая статуя бога Тота служила дверью. Хозарсиф не мог поверить своим глазам, потому что исчезновение жреца не умещалось в сознании. В храме было не очень светло, но исчезнувшая на глазах человеческая фигура заставляла кое о чём задуматься. Мальчик не удержался и подошёл к статуе бога, где исчез жрец, но ни дверей в стенах, ни каких-то других неприметных входов обнаружено не было. Ведь не растворился же Мембра в воздухе?! Не вошёл же он в тело статуи бога Тота? Хотя он недаром был Верховным жрецом, а таким боги даруют иную силу.

Юноша вернулся на место, постоял некоторое время неподвижно перед Исидой, пытаясь взять себя в руки. Множество мыслей роилось в его голове в эти минуты, но ничего даже хоть немного похожего на желание отступиться не просочилось. Наоборот, душу терзали мысли о том, что его ожидает за дверью? И, если что-то окажется не так, то вступивший на путь посвящения готов был пожертвовать собой ради богини, ради знаний тайны божественной истины. Ведь Исида являлась покровительницей матери, дала ей настоящую веру. А, может, вера была пожалована именно для сына сестры Рамсеса Великого, то есть для самого Хозарсифа? Ведь недаром же и мать, и жрец Отой с детства твердили мальчику об избранности, о том, что он вовсе не такой как все. Но стоит ли отказываться от уже полученного?

Что, значит, принести душу свою в жертву? Принести ради познания ступени к Свету, к Истине? Ради постижения таинств самой богини? От такого выбора никогда никто не откажется, тем более, что каждому выбор приходится сделать только один раз. Но ошибку никогда нельзя будет исправить! Здесь никогда и ничего не исправляется! И тут вдруг, ни с того, ни с сего, в голове, как посланец богов, пронеслась мысль:

«Когда душа опустошается, религия становится идолопоклоннической. Когда мысль склоняется к материальному, духовный рост прекращается».

Подгоняемый этим божественным откровением, как плетью, Хозарсиф поклонился богине, обошёл её с левой стороны и подступил к спрятанной за спиной статуи бронзовой двери. Тут же из-за чёрной и красной колонн появились неокары, [21] будто поджидавшие неофита, и тоже появившиеся ниоткуда.

Один вручил ему маленькую зажжённую лампу, второй — полотняный сударит. [22] Затем оба открыли пред неофитом бронзовые створки, с нанесёнными на них красной краской иероглифами, и застыли, словно копируя стоящие позади в зале каменные статуи.

Хозарсиф без колебания вступил в открывшийся пред ним коридор, только чуть-чуть непроизвольно содрогнулся, когда сзади захлопнулась пропустившая его дверь. Холодок, пробежавший по спине, являлся прощанием с прошлым, как будто сзади рухнул мостик, по которому только что можно было вернуться в благополучное прошлое. Путь назад уже сгорает, превращается в пепел! Именно в этот момент жуткое желание возвратиться назад захлестнуло, как петля, начало даже душить, как что-то совсем недостижимое. Поэтому продолжить выбранный путь Хозарсифу удалось не сразу.

Все сомнения, даже если они существовали, остались там, за дверью, в далёком прошлом. Как человек не может вернуть прожитые годы, чтобы что-то исправить, начать жизнь сначала, или как-то по-другому поступить, так не может вернуть то самое промелькнувшее мгновенье, когда отступление ещё было так возможно, так близко! Мальчик чувствовал, что превращается сейчас в сфинкса, потерявшего в полёте над Каиром крылья, хотя до недавнего времени всё казалось разрешимым. Он ощущал себя безраздельным владельцем этого мгновения, вечным хозяином прошлого и будущего, но всё невозвратно исчезло, испарилось. И юноша почувствовал, что он сейчас не владеет никакой властью даже над собой. Ощущение выглядело жутким, но расслабляться не стоило.

Вдруг под стенами прорубленного в скале коридора раздался то ли чей-то шёпот, то ли пещерный сквозняк пропел свою песню, казавшуюся гимном славы неофиту, напоминавшим одновременно печаль похоронного прощания, которое познаёт каждый человек только один раз в жизни. Слова неожиданно начинали звучать громче, накатываясь невидимыми волнами, ударяясь в стены, раскатываясь полновесным эхом подземелья, становясь всеблагим воплем, то вдруг опять звучали, как слабый предыдущий отзвук давно ушедшего в небытиё прошлого:

«Здесь погибают безумные, которые жадно восхотели знания и власти». [23]

Эхо, продолжая неустанно отскакивать от стен, поражало неофита своей силой и невозможностью звучания в узком проходе, прорубленном в девственной базальтовой скале. Откуда же эхо доносится? Ведь сквозь скалу не может проникнуть ни свет, ни звук, разве что только свободная мысль? Но всё же необходимо было идти.

Слабый огонёк плошки в руке Хозарсифа не мог ничего высветить или выхватить из лап пещерной темноты. Единственное, что мальчик понял — коридор с каждым шагом сужался со всех сторон. Вскоре даже пришлось просто согнуться. В этой свалившейся на голову чёрной непроходимости был только один путь, потому что назад развернуться уже стало невозможно. Даже здешний пещерный воздух намного уменьшился, и с каждым шагом дышать становилось всё трудней.

Коридор настолько сузился, что приходилось продвигаться уже на четвереньках, а чуть дальше вообще только ползком. Протискиваясь в каменное горло, Хозарсиф ясно понимал, что назад не вылезти даже физически. А, если попытаться, то скальный потолок, который казался в этой непроходимости чуть ли не пластиной горного пресса, может без проблем сдавить, расплющить испугавшегося.

Наконец, когда гибель отчаявшемуся неофиту представлялась уже совсем неизбежной, впереди почувствовалось расширение коридора, а вместе с этим возвращение живительного воздуха и запаха подземного холода. По пути протискиванья ползком по пещерной щели, юноша напрягался всеми частями ещё живого тела. Его старания всё же увенчались успехом. Оставляя на скальной породе куски туники и даже кожи, Хозарсиф оказался всё же в наиболее широком гроте. Наконец-то, заключение в скалах кончилось.

Но даже чувство это пришло не сразу: ещё долгое время чудилось, что потолок опускается и вот-вот всё тело превратится в кровавую пузырящуюся лепёшку, годную, разве что, для завтрака старым беззубым крокодилам. Осмотревшись в гроте, действительно оказавшимся немного просторнее змеиного лаза, которым только что пришлось проползти юноше, он обнаружил совсем недалеко в полу, который имел крутой наклон в эту сторону, колодец, вертикально уходящий вниз, будто по этому колодцу можно спуститься в потустороннее царство мёртвых.

Поскольку иного выхода отсюда не было, Хозарсиф осторожно прополз по полу грота, напоминающему воронку, чтобы заглянуть в колодец, ведь должен же быть отсюда какой-то выход! Но ползти приходилось осторожно, поскольку с гладко отполированного каменного пола соскользнуть в колодезное отверстие не составляло труда. Подобравшись к краю колодца, юноша обнаружил прикреплённую к его крутому круглому обрыву металлическую лестницу, уходящую отвесно вниз. Похожий на огромную каменную воронку колодец приглашал спуститься в неизвестность, услужливо предлагая путешественнику крепкую железную лестницу.

Юноша успел всё оглядеть и даже попробовать крепость лестницы. Крохотный огонёк светильника пока ещё не погас под пещерным сквозняком и помогал юноше разглядеть предлагаемый путь. Но сколько придётся спускаться, оставалось неизвестным. Во всяком случае, Хозарсиф решил сохранить навсегда маленький светильник, как талисман, если останется жив. Лампа, казалось, услышала его, потому что, чем глубже опускался неофит по вбитой в скулу лестнице, тем ровнее становилось пламя, хотя колодец был воистину бездонным и сквозняк в нём не прекращался.

Вдруг спасительная лестница внезапно кончилась. Дальше идти было некуда, хотя… хотя оставалось только одно: выпустить из рук последнюю ступеньку и во время полёта читать молитву Осирису или Исиде, пока не приземлился. А есть ли здесь дно?

Но этот вопрос сразу исчез, как только Хозарсиф заметил совсем недалеко выдолбленную в скале площадку, на которую, раскачавшись, можно было запрыгнуть. Только прыжок вполне мог оказаться последним, поскольку ни особой силой, ни ростом юноша не обладал. Но с самого раннего детства он владел действительной волей и упрямством взрослого человека, с помощью которых можно было достичь невозможного, если только это невозможное могла преодолеть хоть для какой-нибудь земная тварь.

Раскачиваться Хозарсиф не решился: меньше шансов на удачу, да и силы будет потрачено много больше. Упёршись ногами в стену и очередной раз проверив надёжную прикованность лестницы к скале, юноша сделал несколько глубоких предварительных вдохов и выдохов. Так собирать волю в кулак приучил его жрец Отой. Он всегда, приехав в Египет, уделял много больше времени воспитанию мальчика, чем тот заслуживал это. Прямо как отец, воспитывающий сына. Отец?..

Шальная мысль об отце однажды уже посетила Хозарсифа, потому что мать скрывала тайну его рождения. Может быть, это делалось по особым женским соображениям, может быть, боялась признаться даже сыну, ведь шумерский жрец не имел права создавать семью, тем более с египтянкой, хотя та и была принцессой, дочерью фараона. А, узнав от кого родился племянник, ныне царствующий фараон Рамсес II не помиловал бы сестру.

Но эти мысли не вовремя попытались замутить сознание, и Хозарсиф встряхнул головой, как собака встряхивается, выбравшись из воды. После этого, сжавшись, подобно пружине, он оттолкнулся от последней ступеньки лестницы, куда удобно установил ногу, и взлетел над пропастью, словно властный грифон, зорко осматривающий свои владенья. Полёт оказался кратким, хотя и захватывающим. Мальчик приземлился вполне благополучно на гостеприимную площадку, хотя немножечко пришлось прокатиться кубарем по тёсанному каменному полу.

Сознание удачного прыжка пересилило всё остальное. Оглянувшись на мерцающую лампу, которая будто сроднилась с оставленной навсегда лестницей, в душу прокралось глупое сожаление о том, что никакая из живых женщин не наблюдала этого прыжка. А понаблюдать стоило! Хозарсиф безразлично относился к женщинам. Но когда те бурно восхищались подвигами мужчин, этого не мог не заметить даже самый не откровенный или никчёмный для женского сословия мужчина. Юноша стеснялся близости женщин, в то же время искренне радуясь женскому восхищению.

Ощупав площадку, неофит обнаружил в глубине колодезного грота лаз и уходящие вверх по нему ступени, вырубленные прямо в скале, значит, прыжок был верным. Но подниматься — не спускаться. Можно обойтись пока и без света, тем более что глаза стали привыкать к темноте. Ступенчатый коридорчик, уходящий ввысь оказался не очень широк и не очень узок. В самый раз. Так было даже лучше, потому что ни с боков, ни сверху скала уже не сдавливала до удушения, и отсутствовало чёрное бездумное необъятное пространство, которое может раздавить не хуже скалы.

Поднимаясь по ступеням навстречу веющему сверху покрывалу воздуха, разносящему вокруг ароматы острых смоляных курений, ладана и даже запах свежезажаренной птицы, у юноши появилась уверенность, что путь верен, что запахи живых ароматов попадают в подземелье из храма. Вероятнее всего, из трапезной залы. Только туда надо было ещё добраться. Никогда не мешает быть настороже, так как мистерия посвящения в послушники не может окончиться только одним бездонным колодезем. Вероятно, на выбранном пути неофита постоянно будут ожидать пещерные тёмные пропасти, откуда нет возврата, и всегда надо опасаться какой-нибудь каверзы. Ведь духи зла устраивают жрецам на жизненном пути свои мистерии посвящения. Пройти их приходится каждому, ибо человек выбирает свой путь и должен быть готов к самым удивительным мистическим происшествиям.

Лестница, упрямой спиралью поднималась вверх и вывела, наконец, в помещение, которое нельзя было назвать обширным. Это был очередной пещерный грот, навроде прихожей. Маленькую пещеру отгораживала от обширного зала сплошная бронзовая решётка, не имеющая отдельной двери. Наверное, вся решётка поднималась вверх, освобождая проход в нужное время.

Хозарсиф подошёл к ней, взялся за толстые прутья, попробовал приподнять, но его усилия оказались тщетными. За массивной решёткой проглядывался обширный зал, потолок которого терялся где-то высоте. На стенах огромного зала в разных местах висело множество религиозных символов и символичных знаков, между которыми к стенам были прикреплены бронзовые чаши, наполненные постоянно горевшим воловьим жиром.

Хозарсиф, оказавшись запертым на площадке, стал со своего места оглядывать храмовую залу, ибо она также находилась в святилище Амона-Ра и была вырублена в базальтовой скале. Присмотреться и оценить по силе возможности окружающее пространство тоже не мешало, поскольку в этой пещере неофита, скорее всего, ожидало новое испытание.

Зал за массивной бронзовой решёткой выглядел настоящим трапезным. Столы пиршественного зала соблазняли уставленными на них блюдами с печёной в яблоках рыбой, воловьими окороками, обложенными инжиром и артишоками, жареными перепёлками, гусиным паштетом и ещё какими-то блюдами со снедью, которой Хозарсифу раньше вкушать не приходилось. Во дворце матери он с детства распробовал множество яств, но никогда бы не подумал, что жрецы храма питаются лучше, чем сестра фараона.

Кроме этого на столах было полно всяческих фруктов, что Хозарсиф предпочитал более всего. Ему никогда не нравилось возлежать на ковре возле трапезного стола и всё свободное время убивать на поглощение пищи. Здешнее разнообразие приглашало именно к этому и запахи, которые встретили юношу далеко под землёй, доносились отсюда. Причём, каждый из столов ютился в благолепном гроте растений и цветов.

Одного только не хватало — в пиршественном зале не было ни одного человека. Неужели всё это приготовлено для угощения богов? Неужели в храме Амона-Ра совершаются такие жертвоприношения? Но никакие боги не станут попусту тратить время на поглощение пищи, на то они и боги. Нет, здесь было что-то другое. Просто выяснить сейчас было не у кого. Пришлось покориться ожиданию. Ведь обязательно должен кто-то прийти.

Юноша бегло осмотрел зал, потом внимательно принялся разглядывать прикованные к стенам украшения. Его внимание привлекло, что на обеих стенах длинного зала, отлитые из бронзы, красовались кариатиды, [24] а вокруг них виднелось два ряда совершенно хаотичных символичных фресок по одиннадцать на каждой стене. Вероятно, неофиту предстояло сделать выбор настенной символики, потому как каждый из посвящённых должен иметь свой тотем!

В самом центре солидной бронзовой решётки, отделяющей зал от пещерного грота и единственным её олицетворением был барельеф, отлитый из такой же бронзы с изображением обнажённой фигуры фараона.

Владыкой Египта изображение можно было посчитать только из-за того, что на голове его красовался клафф [25] с уреем, [26] свившимся в центре короны клубком. Эту корону не мог одеть на голову никто из живущих, впрочем, из не живущих тоже. Клафф мог одеть только фараон, потомок богов, правящий Верхним и Нижним Египтом, о чём свидетельствовала сам головной убор фараона, имеющий красную и белую окраску — символ власти.

— Ты обратил внимание, прежде всего на то, на что должен был. Иначе, зачем ты здесь, — неожиданно раздался чей-то голос..

Сзади юноши оказался жрец, возникший неизвестно откуда, потому что входов, кроме подземного, в грот не было.

— Я пастофор — хранитель священных символов Птаха, [27] И тебя, неофит, необходимо сразу познакомить с некоторыми из символов, которые ты только что рассматривал. Прежде всего, поздравляю тебя, как прошедшего первое испытание. Только тебе пока со мной оставаться надолго не придётся, годы науки у нас ещё впереди.

А сейчас ты узнаешь кое-что начальное из значения символов. Выберешь для себя один из них, который будет охранять тебя всю жизнь. Символ есть у каждого неофита, а после мистерии посвящения в жрецы некоторые получают даже два символа и больше, потому что каждому жрецу символ даётся с определением способностей.

Пастофор открыл решетчатые двери, и они вступили в коридор. Под каждым изображением, обычно отлитым из металла, виднелась буква и число. Двадцать два символа изображали начало оккультных тайн и науки, отмечающей абсолютные принципы человеческого существования.

Знаки можно было с полной уверенностью посчитать ключами мудрости и силы, только необходимо было уметь открыть этими ключами любую даже самую завалящую дверцу. Хозарсиф уже знал, что любой живущий должен открыть хотя бы одну дверь. И сейчас необходимо было выбрать ключ от этой двери — в этом и заключался выбор жизненного символа.

— Каждая буква и каждый символ здесь изображают троичный закон, — голос жреца эхом отдавался в полутёмных пространствах трапезной. — Троичный закон всегда имеет отражение в человеческом мире. Известен тебе такой закон?

— Я знаю, что миром управляет Судьба, Единство и Порядок, — ответил Хозарсиф. — Только при этом должен быть смысл — знать Бога, рассудок — искать Его, ум — иметь счастье постигнуть Бога.

Ответ мальчика прозвучал, как вызубренное когда-то правило Вечности, и пастофор удивлённо посмотрев на юношу, всё же удовлетворённо кивнул. Первые успехи обрадовали неофита, и щёки его покрыл едва заметный, но счастливый румянец.

— Я доволен, — кивнул жрец. — Ты ещё в младенческом возрасте имеешь представление о том, что отражается в мире разума. Но заметь, то же самое отражается и в мире физическом. Таким образом, каждая цифра, отражённая под любым рисунком, объясняет абсолютную сущность, из которой происходит всё видимое. Она так же является источником и синтезом разума. И третье: каждая цифра и каждый символ являет собой суть каждого человека, могущего подниматься в сферы Бесконечного. Там можно постигнуть силу Божественного разума и понять смысл существования.

Эта мысль была близка Хозарсифу, но окончательное понимание он отложил на потом не столько от лени, сколько из-за пережитого напряжения во время первого испытания. Первые похвалы Мембры и успокоительная атмосфера трапезной немного заворожили мальчика, хотя ему слишком рано было расслабляться.

— Объясни мне, — промолвил пастофор, — как ты мыслишь изображение обнажённого фараона? Ведь изображать таким избранника богов — это просто кощунственно. Разве не так?

Бронзовая чеканка на входной решётке одной из первых обратила на себя внимание и давно уже дала ход вольготным мыслям, среди которых молодому ученику удалось выбрать наиболее правильное, не хулящее владыку, как ему казалось, решение.

— Для меня также существует троичность мира, — принялся подробно объяснять Хозарсиф. — Первое: несмотря на то, что фараон без одежды, ему нечего скрывать, а именно человеческая чистота, а тем более чистота владыки, не может послужить ничему плохому. Второе: скипетр в руке означает власть, которая поддерживает настоящую человеческую чистоту. Без этого наше государство давно рассыпалось бы. И третье: золотой клафф отражает свет Вселенной, но в то же время доносит свой свет во Вселенную, чтобы не потерять выделенного в ней места. А изображенный на короне урей стережёт от покушения человеческий разум.

Жрец очередной раз поглядел на юношу с удовольствием. Но тот, кого подвергли испытаниям, считал себя пока ещё далёким от знаний, которых так не хватало ему сейчас, в первой беседе с Мемброй. Правда, достойные ответы мальчика порадовали жреца и для себя, видимо, он решил, что из Хозарсифа может получиться настоящий служитель Осириса, умеющий давать верные советы фараону в управлении государством.

Из-за каждого отдельного изображения бронзовых символов, висевших на стенах, начали разбегаться разноцветные лучи идей и образов, как бы сообщая внутреннюю суть и состояние окружающего мира. Именно так мальчик представлял существующий мир реальности и потусторонний мир всесильного разума и духа.

Общую картину этого учитель постарался объяснить ученику прямо здесь, тем более что ответы ему понравились.

Уроки во все дальнейшие годы должны были продолжаться так же, как и сейчас: от буквы к букве, от числа к числу, обнажая таинственные связи всех вещей и живых существ от пронзённой молнией башни к пылающей звезде, которая воистину была сверкающим клаффом.

— Запомни, — назидательно произнёс пастофор, — корона фараона — есть венец того круга, с которым всякая воля, стремящаяся соединиться с божественной волей ради понятия правды и справедливости, вступает во взаимодействие ещё при этой жизни. Таков круг власти над всем сущим и над всеми вещами, это вечная награда богов для каждого освобождённого от страстей послушнического духа.

Разговор между ними был явно чуть-чуть приподнятой завесой тех таинственных знаний, на пороге которых Хозарсиф всё-таки оказался и мог считать себя не отринутым, но которые надо было ещё заслужить. Сможет ли мальчик справиться со всеми ожидающими его рогатками? Ведь только избранные моги пройти до конца мистерию жреческого посвящения. Ясно, что это зависело не только от Хозарсифа.

А как достичь желаемого? — тоже оставалось тайной. Ещё много, много лет назад, когда только впервые в жизни, будучи ещё совсем ребёнком, начав получать первичные знания, он не раз задумывался над пользой искусственного сокрытия божественных истин, но очень скоро понял, что иначе нельзя, потому как если знания сделать общедоступными, то землю непременно опутает хаос и поклонение демонам.

Вскоре неофит убедился в своей правоте, ибо его ожидали неоконченные испытания. Но ведь он согласился на это! Значит, мистерия посвящения будет продолжаться до окончания школы. Может быть, сам мальчик предполагал это, но стремление постичь истину не должно угасать ни на секунду, иначе не для чего было соглашаться на увлекательную, но крайне опасную учёбу.

После первого знакомства пастофор провёл юношу по трапезному залу. Хозарсиф шёл за ним, не обращая внимания на уставленные яствами столы средь живописных растений. Подойдя к такой же бронзовой двери меж двух разноцветных колонн, копией той, перед которой стояла статуя Исиды, жрец распахнул её, и отступил в сторону, пропуская в открывшийся коридор своего спутника.

— Поздравляю с победой в очередном искушении, — снова поздравил жрец мальчика и даже чуть склонил голову.

Хозарсиф вопросительно взглянул на пастофора, но спрашивать ничего не стал. Тот очередной раз удовлетворённо кивнул, и сам ответил на не сорвавшийся с губ юноши вопрос:

— Когда мы проходили по залу, ты даже не обратил внимания на столы, уставленные разнообразной пищей, хотя на это мало какой человек не обратит внимания. Ты же оказался равнодушен к пище, значит, страсть обжорства тебе уже не помешает. А дальше, сын мой, тебя ждёт пламя онгона, [28] горящее в конце этого коридора. Чтобы не обжечь лицо, накинь на голову вручённый тебе неокорами сударит.

Вскоре, как и в первом коридоре, сзади лязгнула запираемая дверь. Коридор был довольно узким, но всё же свободным для прохода. Тем более что впереди виднелся крутой поворот, за которым где-то полыхало пламя. Жар его чувствовался уже здесь, и очередная ступень испытаний могла оказаться действительно гибельной. Гибельной даже не от исключительного пламени, а от обыкновенной чёрной краски, которая в большинстве случаев бывает настоящим продуктом огня. Среди людей, выживших, но испытавших живое воздействие пламени онгона, всегда остаётся нечто едкое, жгучее. После исчезновения пламени, его реальной гибели, онгон остаётся даже в извести, золе, угле, не говоря уже о дыме, где продолжают существовать свирепой жизнью маленькие частицы, как продолжение пламени.

Хозарсиф перед поворотом набросил на голову плат и, чуть наклонясь вперёд, шагнул навстречу бушевавшему в подземелье огню. Всё же пламя оказалось не слишком уж сумасшедшим, хотя несколько ожогов на обнажённое тело неофит нечаянно заработал.

Идти ему пришлось под горящими деревянными арками. И хотя те были, скорее всего, сплетением тонких прутьев, но жар от огня исходил довольно внушительный. Проскочив кое-как под семью арками, юноша опять оказался на площадке, в конце которой виднелась каменная лестница, опускающаяся в чёрную спокойную воду.

Неофит сдёрнул с головы сударит и на мгновенье остановился. В это время семь пламенных арок загорелись ещё сильнее под налетевшим сзади сквозняком, поэтому огненные языки потянулись вслед убежавшему юноше, желая, хоть и с опозданием, скушать смельчака. Тому ничего не оставалось, как опуститься в глубинное чрево поджидавшей его холодной воды. Вода подземного озера казалась маслянисто-чёрной в пещерной темноте, лишь усердно отражала бушующее в коридоре пламя.

Огонь, преследуя беглеца, долетел почти до самой воды, но вдруг распластался на границе водоёма, будто расплющился о возникшую на пути стеклянную стену. Жгучие языки яростно взметнулись к потолку, облизывая покрытые каплями стены.

Уже не обращая внимания на пляшущий сзади пламень, Хозарсиф спускался по каменной лестнице в ледяную спокойную воду, способную поделиться своим неспешным вековым житиём и пещерным тёмным спокойствием, с готовым принять его неофитом. Эта другая беда почти сразу же помогла забыть охваченный огнём коридор.

Несмотря на то, что судороги объятий ледяной воды почти сразу же стали одолевать тело, так ещё дно подземного озера оказалось слишком на большой глубине, но назад пути не существовало. Поэтому неофиту пришлось отталкиваться ногами от подводной тропы, чтобы глотнуть воздуха и чтобы не утонуть, поскольку он не умел плавать.

К счастью, такие прыжки продолжались недолго. Вскоре дно начало повышаться, постепенно выводя путешественника на пустынный берег. Хотя из-за пронизавшей пространство темноты нельзя было с точностью сказать, правда ли это место необитаемо, или предстоит схватка с каким-нибудь пещерным драконом, поджидающим здесь долгожданный завтрак.

Свет от пламени с той стороны подземного озера не мог помочь ничем, поскольку находился довольно далеко. Кроме того, все арки над проходом уже прогорели. Драконографию Хозарсиф тоже пока ещё не изучал, так что приходилось надеяться на благодатный исход. Дракон, если таковой имелся, мог в это время просто ещё не проснуться, скажем, после очередного обеда, или вообще никакого дракона нет, а есть только безумная безудержная фантазия. Но в таких случаях человека всегда спасала надежда.

Оставалось только ждать. Ждать и надеяться, потому что после испытания огнём и пещерным холодом воды Хозарсиф не слишком мог передвигаться. Ожиданье, к счастью, не затянулось, и провожавшие юношу в путь неокоры появились из бокового входа с факелами в руках.

Водрузив горящие факелы во вбитые в стену кольца, оба принялись растирать неофита мускусным маслом, от которого у того сначала закружилась голова, но потом приятные запахи даже немного успокоили. Хозарсиф сообразил, что испытание холодом и онгоном уже позади, и сейчас сопровождающие его неокоры, возможно, даже угостят какой-нибудь не то чтобы пышной трапезой, но хотя бы горстью фиников и кувшинчиком чистой воды.

Интуиция не подвела юношу, так и случилось: все трое пришли в пещерный грот, где с потолка свешивалась на длинном шнуре бронзовая лампа. В углу неофита ожидало мягкое ложе, а на стоящем перед ним низком резном столике красовались вазы с различными фруктами и кувшин с вином, в котором плавали лепестки роз. Увидев это, Хозарсиф чуть было не присвистнул, но вовремя сдержался, ибо свист — не есть верный спутник при мерцании неверного огня факелов.

Неокоры снова принялись умащать тело юноши душистыми маслами, среди которых преобладали душица, тмин, розмарин и олеандра. Такое смешение запахов Хозарсиф испытал впервые, но с превеликим удовольствием. С малых лет распознаванию запахов его обучала мать, и он, на сей раз, был благодарен матери за своевременное обучение.

Потом неокоры, укутав юношу свежими льняными одеждами, оставили его отдыхать и неслышно удалились. Хозарсиф устало опустился на лежанку возле стола, но съел и выпил совсем немного, хотя ему самому совсем недавно казалось, что готов в одиночку уничтожить обед, приготовленный на сорок солдат. Почему солдат, и какой обед может быть в армии фараона, юноша не знал, знал только, что он очень устал сегодня и хоть немного, но нужно отдохнуть от многотрудных испытаний мистерии посвящения.

В голове снова возник образ, обнажённого фараона, вычеканенный на бронзе. За всю свою, ещё не большую, но уже отмеченную приключениями жизнь, ему не приходилось видеть такое ни в одном из египетских храмов. Откровение в святилище Амона-Ра говорило о многом.

Тут же вспомнился ещё один божественный символ, выбранный им в трапезной, как жизненный ключ: колесо времени, где на самом верху заветного колеса развалился сфинкс, зажимающий в лапах меч. Слева к нему поднимался по спицам Германубис, [29] а с другой стороны падал вниз головой Тифон. [30]

Колесо замаячило на противоположной стенке грота, а из-за него, как в зале символов, заструились несколько разноцветных лучей. Откуда-то послышалась нежная музыка. Казалось, струны арфы слушаются касания ласковых женских рук. Эти руки были действительно женские, ибо только женщины владеют таким волшебным прикосновением. И такие поцелуи дарить в силе тоже только женщины. Юноша ещё не знал, что это, но интуитивно догадывался о восхитительной женской ласке, разлившейся по всему телу. Ласка… Ласка?!

Хозарсиф открыл глаза. Незаметно для себя он задремал, откушав всего-то пару спелых апельсин и выпив вина из небольшой глиняной кружки. Потом, так же незаметно рядом с ним на ложе появилась обнажённая женщина. Очнувшись, неофит с ужасом уставился на женское тело, ни разу в жизни им ещё не виданное в полном своём соблазне и желании. Первым порывом неофита было вскочить с проклятого ложа, но оказавшаяся рядом нубийка, удержала юношу горячими ласковыми руками.

— Прекрасный мой, погоди, куда ты? — горячо шептала женщина. — Ведь я — благодарность богини за все пережитые днём страдания. Неужели не нравлюсь? Неужели ты откажешься от благодарности богини за все страдания, перенесённые тобой?

Она изогнулась на ложе, взяла руку неофита в свои ладони, и пальцами его руки принялась водить по своему телу, лаская этим то ли его, то ли себя. Перецеловав на руке юноши каждый пальчик, она прижала его ладонь к груди, как бы уча гладить и ублажать женщину. Ведь именно так мужчина начинает испытывать ту самую страсть, против которой почти никто не в силах устоять.

Потом девушка опустила его руку ниже, к округлому животу, заставляя понять, что ничто человеческое не способно противостоять женскому восхитительному началу, ведь женщина, если она действительно женщина, всегда права и только человеку свойственно ошибаться.

— Прекрасный мой, бесподобный мой, я научу тебя забывать со мной все мирские страдания, я умею приносить радость, — страстно шептала она, стараясь всем телом прильнуть к лежавшему рядом мужчине.

Она снова прижала его ладонь к своему напряжённому телу чуть ниже живота, заставив почувствовать шёлковую шёрстку, но Хозарсиф, придя, наконец, в себя, с непритворным ужасом выдернул руку, вскочил с ложа, по пути опрокинув столик с кушаньями.

— Же-же-женщина! — начал он опять заикаться от волнения. — У-у-уйди, е-е-если тебе до-до-дорога жизнь!

Та, увидев, что довела мужчину любовным заигрыванием до откровенного бешенства, подхватила свою одежду с ложа и, жалобно пискнув, скрылась в одном из боковых коридоров. Хозарсиф, обхватив голову руками, снова повалился на лежанку, надсадно скуля, будто обиженный плохим обхождением хозяина маленький щенок.

Голос девушки ещё не успел затихнуть, как в грот с другой стороны вошли двумя рядами двенадцать неокоров, держащих факелы в вытянутых руках. В междурядье показалась фигура иерофанта всё в той же наброшенной сверху барсовой шкуре. Мембра подошёл прямо к Хозарсифу, поднял его с лежанки и поставил перед собой. Затем положил свою правую руку ему на правое плечо, а левую на левое.

— Ты остался победителем в первых несложных жизненных испытаниях, — пафосно произнёс жрец. — Ты должен всегда торжествовать над смертью; над воздухом, землёй, водой и огнём; должен уметь побеждать самого себя, чтобы не упасть в бездну материальных страданий. Запомни это.

Жрец повернулся, сделал знак рукой, и юноша опять последовал за ним.

Факельное шествие закончилось в святилище Исиды, огромная бронзовая фигура которой встретила их с приветственной улыбкой на устах, и Хозарсифу это показалось добрым предзнаменованием.

Причём, богиня держала на руках своего сына Горуса, а над диадемой, украшавшей голову, восхитительно играли семь разноцветных лучей, которые неофит уже запомнил, только не знал пока ещё, что они означают. Во всяком случае, именно сейчас стало ясным, что восхождение на первую ступень всё-таки окончено. Но окончено ли? И что ожидает в будущем? 

Геминий шёл за патрицием, проклиная его постоянство. Дело в том, что маленький Понтий любил гулять по Везувию. Такие прогулки длились довольно-таки долго, только за хозяином следовать было необходимо. Геминий, давно уже получивший вольную, продолжал всё-таки оставаться с малышом. Мало ли куда ребёнка потянет?

Тем более хождение в горных районах по окаменевшим сгусткам лавы не обещало ничего хорошего. А мальчику нравились такие прогулки. Мать с младенчества наделила его страстью к путешествиям, и с этим приходилось соглашаться. За мальчиком с детства присматривали многочисленные рабы и няньки, но он редко обращал внимание на их заботы.

Изодранная в тамариске туника выглядела на нём не очень-то, но попрекать одеждой было вроде бы не с руки. Вдруг малыш схватил с земли попавшуюся по ноги палку и повернулся к слуге.

— Защищайся, смерд! — свирепо закричал мальчик.

— Что ты, Понтий? Что ты? — миролюбиво осадил его Геминий. — Понтию Аквиле не след бросаться ни на кого, даже на слугу. Переступив через это искушение, ты начнёшь взрослеть. А ведь именно этого ты хочешь, разве не так?

Мальчик ещё некоторое время нерешительно подержал в вытянутой руке палку, потом, всё-таки швырнув уже не нужное оружие в сторону, остался стоять лицом к лицу с выдуманным противником, вероятно, желая вставить шпильку в воспитательское лекторство слуги..

— Геминий, ты не успел ещё получить разрешение на свободу, а уже я слышу твои поучения, — брюзгливо напомнил мальчик. — Ты пока в своём уме, или мне подыскать другого слугу?

— Прости, хозяин, я хотел как лучше, — потупился слуга.

— Да ладно тебе, — малыш отвернулся и последовал своим заветным, известным только ему, путём по крутому каменистому склону Везувия.

Ближе к вершине каменистый склон ничем не был привлекателен на взгляд стороннего обывателя, но Понтий Пилат любил эти дикие места не из-за природной сглаженности, а из-за такой вот неразберихи, дикости и неповторимого природного безмолвия.

Ему с малых лет нравилось бродить по окаменевшей лаве, не обращая внимания на попадавшиеся под ноги увесистые камни, которые иногда даже приходилось обходить стороной. Много ниже по склону цвели розмарины, олеандры, мирты и горная дорога спускалась к Помпеям. Но там нигде нельзя было отыскать такой первозданной дикости и хаоса, какая являлась украшением вершины неприручённого вулкана.

А древние Помпеи не представляли собой ничего интересного. Этот город разлёгся у подножия великой горы, как манящая, ленивая, притягательная женщина. Но ребёнка мучило равнодушие к зелёным зарослям и заодно к городу. А вот здесь, возле самой вершины, мальчику становилось благодатно, и после таких прогулок он на долгое время утихал и даже не капризничал. Тем более, что никого из людей на вершине Везувия нельзя было встретить, никто не мог помешать уединённым прогулкам.

Слуга не спешил отстать от хозяина, только в походке его прыти явно не прибавилось. Взрослому ничуть не нравилось бить ноги о попадающиеся на пути камни и путешествовать за мальчонкой по горам, тем более что Везувий постоянно ворчал. Кто может сказать определённо: имеются ли во внутренностях горы какие-либо намеренья. А если сонное жерло вулкана выплюнет густой кусок раскалённой лавы, кто тогда сможет прибежать из города на помощь одиноким путешественникам?

Понтий Аквила обожал приезжать в Помпеи и часто обращался с этой просьбой к матери, хотя Геминий больше любил Рим и с удовольствием никуда не уезжал бы оттуда. Тем более что он с недавнего времени был полноправным гражданином Рима, то есть, настоящим римлянином.

Всё случилось по вине мальчика. Надо сказать, с детства Понтий Аквила всегда стремился к самостоятельности, иногда даже в ущерб своему благополучию, а слуга прилепился к нему по воле случая. Мальчик довольно рано и трезво оценил доброе к себе отношение, поэтому упросил мать подарить рабу вольную. Это жизненное приключение не оставило Геминия неблагодарным, и, будучи уже вольным римлянином, он остался верным слугой при мальчике. А как же иначе?

Мать Понтия, Эмилия Тальпа, не оставляла слугу вниманием ни на секунду. Он тоже ей нравился, как и её сыну. Хотя в некотором отношении даже больше, чем нравился. А отец? Родитель малыша, Публий Понтий Аквила действительно был настоящим отцом ребёнка, но в их семье не выглядел никем. Вернее выглядел нескладным, всегда неуместным и надоедающим даже ребёнку. Вероятно, Публий Аквила привык всегда получать пинки от окружающих за путанье под ногами, и он в какой-то момент безропотно с этим смирился. Случается в жизни и такое.

Геминий, заменяя отца, старался научить и привить мальчику настоящее мужское воспитание, а Понтию это нравилось. Тем более что ребёнок с малолетства приучался и приучился к оружейному и кулачному бою. Мальчик виртуозно овладел мечом, к тому же пользовался своим умением одинаково обеими руками.

Единственно кто его в этом опережал — друг детства Кассий Херея… Этот мальчик был не только другом детства, а постоянным конкурентом. Кассий тоже относился к патрицианскому, но слишком бедному роду. И всё же он старался перещеголять друга хотя бы в гимнастических упражнениях. Именно на это Херея делал ставку и верил в удачу.

Но Понтий Аквила никогда не мнил для себя другой карьеры, кроме военной. И Геминий постоянно приучал будущего воина к схватке, заставляя мальчика нередко мечи держать сразу в обеих руках. Слуга с давних лет прекрасно владел оружием и кулачным боем. Но судьба распорядилась, — так уж случается, — стал римским рабом. И хотя он до недавнего времени фактически был рабом, но рядом с Понтием Пилатом таковым себя никогда не чувствовал.

Случается так с той же судьбой, которой вдруг надоедает плеваться ядом и она уже старается вовсю и перед всеми смертными показать, что она не только недобра, скучна и выглядит заплесневелым сухарём, но способна на другие съедобные судьбоносные вольности. Так однажды и случилось: Геминий по просьбе Аквилы получил вольную. Тем более что матери вдруг очень понравилось предложение сына.

Она всегда, будучи настоящим полководцем семьи, принимала быстрые решения, и, являясь к тому же женщиной слишком римского поведения, привадила бывшего раба к себе. То ли ей надоедливо было общаться с сыном, то ли что-то другое. Но вследствие этого материнского хотения Понтий Аквила получил нового отца, то есть воспитателя.

Признаться, мамашка не давала им спуску и постоянно шокировала своими недомоганьями. Вот и сегодня, притворяясь очень больной, она с утра позвала в свою комнату малыша и чуть ли не целый час выспрашивала, — любит ли он её. А, если любит, то насколько сильно? И во имя любви сможет ли дитятко подарить возлюбленной мамочке сыновний поцелуй? После того, как мальчику удалось отделаться от неврастенической мамочки, она оседлала Геминия. Хотя приезд её мужа был не за горами, тому пришлось несколько часов провести на дамской половине. Тем не менее, мужчинам вскорости удалось благополучно удрать из дому, их ждал Везувий.

Камни не жаловали путников прохождением, а выбирать, кстати, пока не приходилось. И всё-таки слуге во время вспомнилась важная причина, из-за которой можно было почти беспредметно покинуть путешествия по неизвестным ещё прогулочным тропам. К тому же, Понтию Пилату не следует забывать о своих обязанностях, а заодно отложить на другой раз долгие вулканические похождения.

— Хозяин, — так Геминий привык обращаться к мальчику. — Хозяин, ты совершенно забыл, что нам сегодня обязательно надо посетить Клавдию Прокулу. Мужское слово значит многое.

Мальчик остановился, обдумывая услышанное предупреждение. Надо сказать, что в Помпеи он возвращался не только по разрешениям желанных родителей, просто среди местных девиц ему вдруг удалось познакомиться с Клавдией Прокулой, и после этого малец, не смотря на возраст, потерял голову. Воспоминания о первой Даме Сердца никогда не оставляли мальчика даже в столичном далеке, и приносили с собой на берега Тибра запах дикого пахучего миндаля, растущего по склонам Везувия. Любовь, в каком бы возрасте она не пожаловала, всегда питается горечью. Не обязательно миндаля, но горечью. Иного запаха у первой любви никогда не бывает.

— Что ты хочешь сказать? — поднял глаза Понтий Аквила.

Вопрос мальчика был слишком прямолинеен, Геминий даже не сообразил что ответить, хотя отвечать надо было. И лучше напомнить хозяину о той, может быть, уже забытой девочке, чем допустить не выполнение обещания.

— Я полагаю, все твои заботы довольно разрешимы, — осторожно начал Геминий. — Не стоит им уделять мало внимания. Хотя также не стоит забывать своих обещаний. Я прав?

— Возможно, — кивнул Понтий Пилат.

Потом постоял немного в нерешительном раздумье, будто оказавшись перед неразрешимой дилеммой, и в упор взглянул на спутника:

— Мне очень кажется, Геминий, что в имение Клавдии ты зовёшь меня только из-за своих личных интересов.

— То есть как? — изобразил слуга искреннее удивление. — Какой интерес может вызвать у меня предмет твоей любви? Скорее, я забочусь о том, чтобы патриций никогда не забывал своих обещаний.

— Не только я, — ядовито хмыкнул мальчик. — Даже мои безобразные родители заметили твоё космическое внимание к Дориде — служанке Клавдии. В особенности моя мать. Ведь так? Кому же из нас необходимо посещение таких гостей? Или ты совершенно забыл о странном внимании, которое оказывает тебе прекрасная хозяйка нашего дома, моя мать?

Геминий, обличённый как мелкий воришка на месте преступления стоял, не зная, что и сказать. На воре, говорят, шапка горит, а у него что? Слуга машинально потрогал свою причёску — не загорелось ли? — чем вызвал улыбку Понтия Пилата.

— Прости, хозяин, — виновато и на сей раз, действительно искренне стал отпираться слуга. — Прости я не достоин оказывать никому космического внимания и обращать внимание Космоса на себя, поскольку это достояние богов или полубогов, но никак не обычного воина.

— Что ты знаешь о Космосе? — в глазах мальчика загорелись огоньки любопытства. — Много раз я слышал уже, что наша жизнь и умение жить приходят оттуда. Это правда? Что действительно известно тебе?

— Не много, — мотнул головой Геминий. — Я с детства познавал науку о Вселенной, поскольку мои родители были пифагорейцами, это единственная, хотя и неугасимая память о них. И ещё я усвоил важную вещь, что Космос представляет собой извечную борьбу богов за власть внутри себя. А весь окружающий мир — нескончаемое соперничанье характеров. Но та же борьба проходит и в сознании человека. Значит, чтобы понять этот мир, чтобы научится разбираться в людях, не достаточно овладеть мастерством боя. Гораздо значительнее будет, если, ещё не сражаясь, будешь определять силу противника и умение побеждать. Тогда никакой бой будет не страшен.

— А скажи, любезный, только не лги. Чем тебя обольстила служанка? — мальчик постарался свести разговор на более понятную для него тему. — И успокойся, матери я ничего не расскажу. Никогда нельзя доверять и доверяться женщине. Если будешь разбираться не только в мужском разуме, то любая битва тебе покажется пустяком. Помни это. Но тебя, видимо, чем-то прельстила обаятельная Дорида? Мне важно узнать, какие способы применяют женщины, чтобы пленить мужчину?

Бывшему рабу, прямо скажем, нечего было ответить на прямой вопрос, а, тем более, на вполне мудрые и совсем не детские наставления мальчика, которые тот преподнёс в пику о советах познавания внутренней Вселенной. Геминий постарался все набегающие беспощадными волнами жизненные проблемы оставить без внимания. Хотя бы на время. Но всё-таки не оставил вопрос, заданный мальчиком, без ответа.

— Видишь ли, хозяин, — осторожно начал слуга. — Ты довольно наблюдательный, чего воистину не хватает многим другим, но толком понять жизнь нельзя, даже наблюдая её со стороны. Чем тебе не понравилась Дорида? Или женщина в твоём понимании — вещь применимая и значимая только ради твоей собственной амбиции, ради её беспрекословного послушания, ради опять твоих же зачастую глупых прихотей? А ведь только женщины могут понять на земле, что такое любовь, тем более любовь Свыше.

— Надо же! Но откуда Свыше? — усмехнулся Понтий Аквила. — Свыше Божьего разума ничего нет, и не было. А именно Божий разум дарован человеку от рождения. Никто из людей не достоин себя называть Сыном Божьим, если он сам в этом не уверен и не верует в свой разум, данный ему Отцом Небесным. И теперь, скажи мне, что же такое Свыше?

Вопрос остался без ответа, потому что землю потрясло содрогание вулканических внутренностей, и обоих мужчин природа бросила на землю. Вулкан готовился ожить, и напоминал о себе. Этого и боялся Геминий, когда приходилось сопровождать Понтия Пилата в прогулках по Везувию.

— Хозяин, не пора ли уходить? — голос слуги явно дрожал и не похож был на уверенные догмы, высказываемые только что уверенным в себе человеком. — Не гневи богов, хозяин, а то нам никогда не простят таких прогулок. Человек, даже если он и Сын Божий, должен, просто обязан не гневить создавшего его и давшего ему увидеть свет.

— Думаешь, нам необходимо непременно уйти? — весело рассмеялся мальчик. — Ну, что ж, пойдём, если не шутишь. А все-таки, неужели для тебя женщины нелишни?

Ответом послужил очередной подземный толчок, поэтому нашим путешественникам пришлось поневоле повернуть назад и более поспешно, чем хотелось бы. Но по дороге слуга, не утерпев, высказал застрявшее в глотке, не дававшее покоя соображение:

— Без женщин боги ничего бы не значили!

— Так уж? — опять рассмеялся Понтий.

Казалось, подземные толчки Везувия не оказывают на него никакого давления и привлекают разве что, как постороннее, неизведанное, нездешнее. Пусть что-то должно случиться, но только не здесь, не рядом. А если вдруг из-под земли выплеснет где-нибудь фонтан неприхотливой лавы, то всё равно не здесь. И бояться, вообще-то нечего, но переполошившегося слугу до конца расстраивать не стоит.

Тот особо не паниковал, но считал нужным и необходимым убраться от жерла вулкана как можно дальше.

— Право слово, — Геминий попытался вернуться к перемыванию женских косточек. — Достаточно внимательно обратиться к истории, сразу всё станет ясно. Хозяин, вспомни хотя бы Клеопатру или Елену, ставшую единой причиной разрушения Трои! Таких всеобъемлющих примеров забывать никак не стоит. Иначе все твои достижения в оружейном искусстве будут никчёмными. Даже Александр Великий больше внимания уделял пополнению знания у того же Аристотеля, чем воинским упражнениям.

— Да с ним-то всё ясно, — усмехнулся малыш. — Хоть он и завоевал полмира, но, к сожалению, был под башмаком у Таис Афинской. Мудрецы говорят, что огнём пробуют золото, золотом — женщину, а женщиной — только мужчину. Или я что-то путаю?

— Вроде бы ничего не путаешь, — слуге явно понравилось воспоминание мудрецов. — Но ты сам же только что сделал вывод о роли женщины в нашем грешном мире. В основном, везде играет роль женское начало. Из ничего не может появиться нечто. Душа приходит в мир из воздуха, воды и огня, но человек появляется через тело женщины, а, значит, от влияния земли. Величайшее соприкосновение очень тонких богами данных вещей, которые когда-то вернутся туда же, но именно в этом проглядывается неумолимость природы. Исторические законы нужны, чтобы познать их и покориться им. Неужели мы пойдём против течения истории?

— Согласен, — кивнул Понтий. — Только никакая женщина не сможет отвлечь меня от воинского искусства! Бросать под ноги женщине свою судьбу — будет просто безумством. И человек никогда не станет человеком, если постоянно будет оглядываться на мнение женщин. Покажи, что ты умеешь, что знаешь, и любая почтит за честь даже просто поговорить, не говоря уж о каком-то определённом внимании.

— Хозяин, мне нравятся твои мысли, — ехидно ухмыльнулся Геминий. — Но посещение Клавдии, мне кажется, не окажется лишним ни для твоих воинских успехов, ни для грандиозных побед на полях великих сражений. Я могу даже оставить тебя одного, если ревнуешь.

— Геминий, не пользуйся словоблудием, — нахмурился юноша. — Ты же знаешь, мы пойдём в гости. И смею уверить, как я тебе уже сообщил, моя мать Эмилия, ничего не узнает о наших приключениях, если, конечно, сам не проболтаешься. Между прочим, ты на это способен, но я не буду мстить за твоё притворное ораторство.

Геминий при этих словах благодарно склонился перед хозяином, но тот не обратил на это внимания. Его отвлекли начинающие попадаться на пути колючие кустарники. Ближе к вершине Везувий был довольно-таки скальным, непроходимым. Поэтому там практически никто не бывал. Да и незачем: Полюбоваться на ещё не оживший кратер охотников не находилось, вот разве что молодой патриций со своим слугой.

Чуть ниже, больше половины горы опоясывал дикий рододендрон и тамариск, в зарослях которого благодатно паслись дикие кролики. Кустарники были довольно-таки колючими зарослями, а среди колючек ни лисе, тем более волку или шакалу, не пробраться. И кролики безопасно жили под покровительством природы, ничуть не опасаясь за свою шкуру.

Именно такая животина привлекла внимание юного путешественника, но его слуге не хотелось бы заниматься охотой в сей секунд, потому как совсем ещё недавно вулкан ворчал на гуляющих по склону, как будто делал одно из последних предупреждений, прежде, чем разразиться свирепыми огнедышащими потоками лавы.

В это время новый вулканический толчок достиг того места, где пробирались путешественники. И толчок оказался намного сильнее, чем предыдущие. Это было так неожиданно, что Геминий не удержался на ногах, споткнулся, проехал на животе по каменистой тропке и угодил в такую же каменистую канаву, где плескалась и пузырилась вулканическая грязь.

Видимо, в этом месте потоки клокочущей под землёй лавы довольно близко пробились к поверхности. Мальчик удержался на ногах, но, сделав несколько шагов, наткнулся вдруг на невидимую стенку, неизвестно откуда возникшую прямо поперёк тропинки. Понтий Аквила непроизвольно вытянул руки вперёд, чтобы не удариться лицом и ощутил под ладонями упругую твёрдую воздушную стену, остававшуюся такой же прозрачной, светлой и чистой, как весь остальной горный воздух.

Из придорожных кустов в нескольких шагах от невидимой стены показалась женская фигура, опирающаяся правой рукой на длинный дорожный посох, увенчанным на конце маленьким чёрным, но впечатляющим крестом. Это было так неожиданно, что Понтий Пилат открыл рот от удивления, не в силах ни пошевелиться, ни крикнуть о помощи.

Только какая могла быть оказана помощь и кем? Слуга, скатившийся в канаву и до сих пор ещё барахтающийся где-то там, не услышал бы ничего. Мальчик попытался взять себя в руки и проанализировать случившееся. Это у него иногда получалось.

Одета женщина была в длинный мафорий [31] с головным покрывалом из тонкой материи голубого цвета, а в левой руке удивительная странница держала большой лоскут материи, похожей на ослепительно белый шёлк. Она остановилась посреди тропки в нескольких шагах от отгороженного прозрачной стеной мальчика. Потом взглянула на него долгим неподвижным взглядом ярких серых глаз.

У Понтия Пилата по спине пробежали неприятные мурашки, потому что никогда ранее он не видел такого выразительного взгляда, и ни одна из женщин не позволяла себе так бесцеремонно разглядывать патриция. Может, эта странница просто пользовалась тем, что слуга мальчика свалился в канаву?

Вдруг женщина вытянула вперёд левую руку с зажатым в ней лоскутком белого шёлка.

— Вот сударит [32] с Его головы, — глухо произнесла странница. — Зачем ты принял на себя Его кровь, Понтий Аквила? Этот грех известен и в прошлом, и в будущем мире. Он равен Иудиному. Зачем тебе нужна кровь Его, ведь Он не сделал тебе ничего плохого?

Мальчик явственно увидел, что на белой материи, зажатой в руке женщины, видны тёмные пятна крови. Даже не тёмные, а ещё только недавно успевшие засохнуть. Лоскут развернулся, как вымпел кентурии, в руке женщины, качнулся под невидимым выдохом горного воздуха, и пятна крови ещё раз полыхнули будоражащим цветом, словно символ, венчающий принесённую жертву.

— Геминий! — испуганно закричал Понтий. — Геминий! Немедленно ко мне! Где ты пропал, собака!

Тот уже выбрался из канавы и был почти рядом. Мальчик обеими руками схватил слугу за рукав, даже попытался почему-то спрятаться за спину мужчины, хотя, сколько Геминий ни оглядывался, а вокруг никого так и не заметил. Может быть, подземный толчок так повлиял на мальчика?

— Ты видел?! Ты видел?! — мальчик смог только указать рукой, где только что была женщина.

— Хозяин, да тебе никак привиделось что? — пожал плечами слуга. — На Везувии такое случается. Велика ли напасть? Я давно говорил, нечего нам бродить, где не ступала нога человека. Вот что может получиться, когда идти в поводу у своеволия.

Дорога дальше оказалась свободной и никаких очередных приключений не обещала. Поэтому пережитое приключение Понтию Пилату очень скоро показалось просто нелепым видением, прилетевшим откуда-нибудь из прошлого. Из прошлого?

Понтий обратил внимание на откровенное равнодушие слуги к окружающей природе, к привидевшейся ему женщине и просто вздохнул, но возражать не стал. Оба они скоро выбрались к довольно ровной дороге, где никакая дичина старалась просто не показываться, не говоря уже о кроликах. Между прочим, даже возмущённые вулканические толчки здесь были больше не слышны, хотя путешественники отошли ещё совсем недалеко от странного места. Разговор между спутниками пока прекратился, вернее, тишина просто отвоевала себе законное уважение и почитание. Свалившееся молчание можно было понять: оказалось, им обоим есть над чем подумать. Тем более, обоих впереди ожидало любопытное свидание. Вернее, два свидания.

— Надо же, к нам вернулся Понтий Аквила Пилат! — наигранно воскликнул Кассий Херея. — Я думал, ты навсегда покинул Рим, после того, как я победил тебя в честном бою.

— Я же не первый раз езжу в Помпеи, мой друг, — удивился Пилат. — Тем более что у меня там давно уже живёт невеста. — Родители её захотели породниться с нашим семейством, и жрецы высчитали благоприятные для свадьбы календы и ноны. Девять свидетелей уже есть, а наперсником я хотел взять тебя. Или ты не согласен Кассий?

Тот от свалившихся на него новостей открыл рот, но быстро справился.

— Ты решил жениться, Понтий? — решил уточнить Кассий. — А как же воинская повинность? Ведь у воина не должно быть семьи. Да и сам-то ты все уши мне прожужжал о важном изучении воинской науки, дисциплины и тактики. Где же всё это? Неужели я вижу совсем другого человека? И как же теперь быть с карьерой воина?

— Меня это не очень интересует, — делано пожал плечами Понтий. — Лучше заниматься государственными делами, чем воевать. Согласись, что махать мечом может научиться каждый, а вот чтобы к твоим речам прислушались в сенате — это дано далеко не каждому.

— В сенате?! — откровенно удивился Херея. — Ты здесь не прав, Понтий Аквила Пилат. Существует закон, который гласит, что занять государственную должность никто не может прежде, чем не совершит десять годичных переходов. Или ты не знал этого?

— Но ведь законы существуют только для черни. Или ты не знал этого? — передразнил друга Понтий Пилат. — Моего деда тоже звали Понтий Аквила, и он один раз выкинул такое, что удивил весь Рим. Дед просто не встал, когда Цезарь вошёл в сенат.

— Я об этом не слышал, — признался Кассий. — И что же тогда произошло? Вероятно, твоему деду отрубили голову?

— Ты не угадал, — улыбнулся Понтий. — Конечно же, Цезарь подошёл к моему деду и спросил:

— Не вернуться ли тебе восвояси, Аквила?

— Рад бы, но не знаю, где они, эти свояси, — парировал дед.

Тут же Цезарю как водится начали нашёптывать, что неплохо бы казнить дерзновенного, мол, другим неповадно будет.

— Не советуйте мне делать глупости! — ответил владыка. — Цезарь не карает храбрецов!

Кассий Херея немного помолчал, потом задумчиво произнёс:

— Не всегда следует потакать своим желаниям. Если боги спасли твоего деда, то могут наказать тебя. Поэтому не стоит предавать воинское искусство забвению, ведь не для этого ты посвятил ему все свои юношеские годы?

— Ты, мой друг, — мягко парировал юноша. — Ты не знаешь одной простой вещи. Как-то раз в Помпеях мне на берегу попалась чайка. Я осторожно подошёл к ней, протянул руку, чтобы погладить, а она в это время пробила насквозь клювом мою ладонь.

Понтий Пилат протянул правую руку ладонью вверх и Кассий увидел крупный рубец. Друзья часто занимались воинскими науками и кулачным боем, но раньше на ладони никаких шрамов не было.

— Так вот, — продолжил Пилат. — Образ чайки принимает только богиня Левкотея. Она не столь могущественна, как Минерва, но быть под крылом богини — это, согласись, подарок судьбы. И этот подарок ожидает нас сегодня вечером. В моём доме ночью состоится праздник. Я должен участвовать в жертвоприношениях. Согласишься ли ты помочь мне?

— Я никогда не могу не помочь другу, — воскликнул с пафосом Кассий. — До сих пор я никогда не предавал тебя. Не предам и на этот раз.

— Тогда я вечером жду тебя у праздничного портала, — удовлетворённо кивнул Пилат.

Перед наступление полночи ко дворцу, где должно состояться жертвоприношение богам, стекались патриции, жрецы и приглашённые вольнонаёмные. Возле одной из колонн тивалейского [33] мрамора стоял Понтий Пилат в белой мужской тоге. Хотя юноша еще не прошёл школу мужества и мистерию посвящения, но по праву патриция носил мужскую тогу для взрослых.

Он стоял сейчас, ни о чём не думая, просто ожидал прихода друга. Тот не заставил себя долго ждать: ведь жертвоприношения для грядущей свадьбы бывают не каждый день, тем более на них приглашают немногих.

— Вот и я. Надеюсь, не поздно? — вынырнул из темноты Кассий. — Скажи, как я выгляжу?

Пилат окинул с головы до ног внимательным взглядом своего друга, заметил и прикоснулся к массивной золотой брошке на правом плече Хереи и поощрительно кивнул.

— Нет, ты не опоздал. Выглядишь прилично. Нам пора, — Понтий Аквила приглашающею рукой показал на вход.

Во дворце их ждало живописное общество, разложившееся на коврах за трапезными столами, уставленными виноградом, грушами и кувшинами с Фалернским вином. Слуги уже разносили по столам тушёных в ореховом масле индеек, запечённых с имбирем куропаток, прожаренных целиком белуг с подливкой из каперсов и другие солидные кушанья.

Пиршество должно было пройти на высоком уровне, тем более, что у Пилата, впрочем, как и у Хереи, это был первый выход в свет. Понтий Аквила получил разрешение заключить обручальный союз со своей избранницей, что ему сейчас было наруку, а Кассий Херея ещё ни разу не был приглашён на пиршества взрослых, поскольку родители его по роду причислялись к более низшему сословию. Это мальчика болезненно обижало, но против принятых правил и законов, вынесенных Советом Сената, возражать было бесполезно. В каждой стране люди живут только по законам, придуманных власть имущими. Оба мальчика, обычно гуляя по берегам Тибра после занятий в гимасиях, не раз фантазировали изобрести и узаконить что-то более жизненное, как им казалось. Но детские фантазии всегда умирают еще, не родившись, а всё общество живёт по навязанным ему законам.

Кассий с Понтием Аквилой, не задерживаясь среди остальных римлян, прошли в один из боковых портиков, где среди подруг их ожидала Клавдия Прокула, наречённая невеста несложившегося военачальника. Девушка сидела в окружении подруг и выглядела испуганной птахой, которую скоро должны отправить на вертел.

Понтий Пилат подошёл к девушке и взял её за руки.

— Ты боишься, Клавдия? — на всякий случай спросил Пилат свою избранницу. — Поверь, я тоже впервые на такой церемонии, но следует ли всё из-за этого отменять?

— Нет, я не против, — подняла на него глаза Клавдия. — Любая женщина посчитает за счастье, когда возле неё окажется такой мужчина и настоящий воин!

Клавдия Прокула хотела сделать комплимент своему наречённому, однако наступила на самую больную рану юноши. Ведь женившись или даже обручившись, никакой юноша не мог надеяться на воинское продвижение. Клавдия, конечно же, знала существующий закон, но ведь какими-то путями его обходили почти все римские военачальники, не говоря уже о всадниках.

Пока Понтий Пилат заглядывал Клавдии в глаза, и что-то щебетал девушке на ушко. Друг его, Кассий Херея, взял в руки лежащие на низком столике два миртовых венка и под ободряющие возгласы гостей украсил ими головы влюблённых. Пора было приступать к церемонии обручения. Собственно, обручение не обязывало обоих поклявшихся следовать только к исполнению своей клятвы, но накладывало на обоих обязательства взрослых. Херея взял влюблённых за руки и повёл к установленному в центре пиршественного зала жертвеннику.

Жертвоприношения и поклонение богам исполнялись только в храмах, но в таких случаях, как обручение, жертву можно было сделать и во дворцовом зале, предназначенном для пиршества.

Такой жертвенник пятиугольной формы, обложенный мрамором молочного цвета, высился посреди залы. С южной и северной стороны жертвенника сооружены были из такого же мрамора две низкие скамеечки, на которые влюблённые должны стать ногами — каждый на свою.

Кассий постарался выполнить всё в точности, хотя ещё ни разу не видел церемонии обручения: поставив парочку по разные стороны от жертвенника, лицом друг к другу, он, как это требовал ритуал, сделал знак приглашенным по случаю жрецам, и встал чуть-чуть в стороне.

Священники, служители Юпитера, подошли к молодым, держа каждый в руках по белой голубке. Такие жертвоприношения исполнялись и в Египте, и в Малой Азии, и во многих других странах, но жертву по возможности должен был совершить служитель богов под их неусыпным покровительством. Только тогда будущий брак между влюблёнными обещал обоим светлую и радостную жизнь.

Жрецы, взмахнув одновременно короткими мечами, разрубили у влюблённых над головами двух голубей. Хлынувшая кровь из птиц пролилась на лбы юноши и девушки.

Понтий Пилат, почувствовал, как тёплые струйки стекают по его лицу и тяжёлый запах солёной крови наполнил собой не только всё окружающее пространство, а и гаснущее сознание. Понтий Аквила постарался тут же встрепенуться и открыл глаза. Сознание, подчиняясь усилию воли, не погасло. Но юноша увидел по ту сторону алтаря не Клавдию Прокулу, а ту самую женщину, явившуюся ему когда-то на пустынной дороге Везувия. По лицу женщины стекала яркая кровь. Казалось, она плачет кровавыми слезами.

Парфениса следила за сыном, вышагивающим по залу из угла в угол, и почти не слушала его. Она просто любовалась им, потому что боги надолго их разлучили, хотя в то, что сын вернётся, мать верила всегда. Он действительно вернулся, несмотря на продолжительное отсутствие. Годы возвратили его совсем взрослым. Ну, если, по материнским меркам, не совсем взрослым, то до бескрайности повзрослевшим: поскольку мужчина, как и в детстве, был красив лицом, статен фигурой, в общем, выглядел так, как подлежит настоящему греку. Хотя красная лента на лбу и белая жреческая одежда говорили о многом, то есть к жреческой мистерии посвящения юнцы никогда не допускались. Египтяне считали, что жрецом человек может стать только в зрелом возрасте, ибо за отпущенное ему время должен пройти и усвоить великую школу практической магии, психоучения, теургии, пантоморфного огня, естествоиспытания и астрологического света, а на это требовалось много времени. Любой адепт, допущенный к изучению мистических наук, должен стать настоящим жрецом, а не довеском к священнослужителям храма Амона-Ра или же Нейф-Исиды.

Во всяком случае, Парфениса понимала, что её сын прошёл посвящение, а утраченные годы восполнятся. К тому же мальчика долго не принимали египетские жрецы для учёбы и посвящения, только откуда им было знать, что Пифагор с детства владел божественными знаниями, которым редко какому жрецу удавалось овладеть за всю свою сознательную жизнь. Эти знания были дарованы Свыше, поэтому мальчик и настоял на поездке в Мемфис, а уж как удалось ему уломать жрецов и какие пришлось пережить испытания — не может сказать никто. Разве что он сам когда-либо расскажет.

— Да ты совсем не слушаешь меня? — Пифагор с упрёком взглянул на мать. — Когда я вернулся, мне показалось, что тебе интересно будет услышать про годы моих странствий. Может быть, ты давно похоронила меня?

— Прости, сын, — встрепенулась Парфениса. — Я чуть-чуть отвлеклась. Ведь я не видела тебя целых тридцать четыре года. Но готова послушать. Я знала, ты вернёшься и сотворишь свой мир, наш настоящий мир. Такой, какой должен быть у людей.

Юноша с подозрением взглянул на мать, хотя какой он был юноша? На родину — остров Самос в Ионии — вернулся совсем взрослый мужчина, просто за тридцать с лишним лет скитаний по чужбинам, он умудрился даже не постареть. И всё же любая мать в любой стране до скончания века станет считать своего ребёнка малышом. Уж такие у женщин привычки от природы.

Пифагор ещё немного помолчал, но всё же продолжил начатую ранее беседу.

Мать на этот раз попыталась вслушаться в воспоминания сына о своих иноземных приключениях.

— Вавилонский тиран Камбиз с хорошо вымуштрованным войском напал на Египет, — продолжал исповедоваться Пифагор. — И хотя к этому времени я уже прошёл одну мистерию посвящения, но видеть разъярённых убийц не у каждого хватит силы. Персы осмелились разгромить, разграбить египетские храмы, Фараона Псамменита казнили прямо во дворце и надругались над его дочерьми, наследником и слугами. А меня с остальными рабами погнали в Вавилон.

— Да, нас боги пока ещё не тронули, — Дополнила мать рассказ сына, — но встреча с изуверами, кажется не за горами.

— Ты как в чистую воду глядишь, — кивнул Пифагор. — Только несколько лет, проведённых в поганом вавилонском логове, тоже не прошли для меня даром. Видимо надо было пройти такую школу, надо было получить ещё три посвящения, чтобы постичь магические науки. А это вместе с благословением Осириса и Исиды, великая сила. В Вавилоне мне помог выжить пророк Даниил, удержавшийся у власти при трёх, сменивших друг друга правителях: Навуходоносоре, его сыне Валтасаре и покорившем город персидском царе Кире.

Я узнал тайну магий. Знаю, что для нас существуют три мира: естественный, человеческий и божественный. Все три действуют в движении восходящем. Но есть ещё и нисходящее — это мир инфернальный, наполненный демонами. Он переплетается с потусторонним, но это немного другое.

Я могу избавить человека от внутренней грязи души и могу очистить любого ещё в этом мире путём тройного посвящения. Угадывая сферы невидимого мира, надо не пропустить непоколебимую уверенность духа, а она приходит, мгновенная как вспышка спокойного пространства.

— Ты в божественную истину посвящен и не избегаешь демонической науки? — ужаснулась мать. — Для того ли я тебя родила, сын мой? Для того ли я тебя растила? Для того ли я просила иерофанта Адонаи посвятить тебя с малых лет Осирису?

— Да нет же, нет, — принялся тут же отговариваться Пифагор. — Просто я стал чувствовать этот мир совсем по-другому. Ничего тут страшного или же дьявольского нет. Просто воспринимаю окружающее не совсем так, как остальные люди. Ведь ты сама знаешь, что совершенно другое постижение мира мне дано с раннего детства.

— Это как же? — насторожилась Парфениса. — Неужели после мистерии посвящения что-то меняется в физическом теле человека? Или же, наоборот, в духовной сфере?

Пифагор подошёл к столику, наполнил два бокала красным испанским вином и вручил один из них матери. Потом, отхлёбывая маленькими глотками шипучее зелье испанских виноделов, снова повернулся лицом к матери и постарался спокойно, без какого-либо ненужного пафоса произнести простую на первый взгляд фразу:

— Я научился видеть прошлое и будущее.

— ??

— Понимаешь, мама, — так же спокойно попытался говорить Пифагор. — Понимаешь, всё в этом мире взаимосвязано. Ничего не исчезает бесследно и не появляется ниоткуда. Помнишь, ещё в раннем детстве ты меня учила, что Бог только один и не разделяет власть ни с какими демонами, тем более с духами. Что Он невидим человеку, а если бы было как-то по-другому, то Бога просто не было бы, ведь всё видимое просто сотворено. А, будучи невидимым, Господь в сотворении Себя пред человеками нисколько не нуждается.

В Мемфисе я тоже столкнулся с этой тайной. Там родился и воспитывался более пятисот лет назад пророк Моисей. Ты, конечно, слышала о нём? Так вот. Именно он обучался в том же храме, что и я, именно тому же учили жрецы меня, как его преемника, и вопрос о времени исчез сам собой, ибо у настоящей мудрости нет никаких временных рамок. Повторяю, я обучался тому же, чему в храме обучали пророка Моисея, хотя он ещё не был пророком.

Пройдя такую же мистерию посвящения, я получил власть присоединяться к энергетическому полю космоса, то есть к истинной Божественной сути. Тому же обучили и Моисея. Вот почему мы принадлежим одному источнику, даровавшему жизнь всему человечеству. А избранные умеют немного ещё и сверх того, что Бог дарит остальным. Нас немного и живём мы в разных витках времени, но мы объединены одной силой и каждому из нас дано право изменить мир по своему усмотрению и силам. Но всех нас связывает в одно целое пророк Моисей, ибо ему дано Божественное откровение на скрижалях.

Постижение связи с Великой Вселенной — это воистину прекрасная и чудесная вещь. Ведь только тогда человек понимает смысл рождения и воспринимает эту жизнь не как стремление «отнять и разделить», а как благородное чувство «принести радость и поделиться». Одним из первых моих египетских высказываний было:

Там, в египетском храме Нейф-Исиды жрецы знают истинное Божественное откровение, однако, весь Египет наводнён десятками других богов в человеко-зверском обличии. Возможно, из-за этого страна и погибла. Бог есть только один, пусть в разных странах Ему дают какое-то своё имя, но Бог был, есть и будет в единственном числе, как этого не хотелось бы многим, получившим власть и ломающим народ по своему усмотрению. Не знаю, поймёшь ли ты меня…

— Всё нам посылается Свыше. Я это чувствую не хуже, чем ты. — Парфениса поставила на стол недопитый бокал и машинально поправила на себе синий пеплос. — Никогда ты не узнаешь, что найдёшь, что потеряешь. Но всё-таки…

— Но всё-таки это возможно, — подхватил Пифагор.

— По Божественному благословению? — хитровато улыбнулась Парфениса. — Вспомни снова, какие знания ты мне с детства давала, начал вспоминать её сын. — Каждое из них было благословением. А, будучи в Египте, мне удалось узнать одну из особенностей человеческого мира. Известно ли тебе, что вход в каждую из пирамид создавался только с одной стороны?

— Что ж в том удивительного? — пожала плечами женщина.

— А то: если стать к любому из них спиной, то на небе в час ночной можно увидеть одну и ту же звезду в созвездии Льва. И ещё. Мы живём на земле, созданной Богом, но она всегда вращается, а если её остановить, то всё живое попросту исчезнет.

Парфениса посмотрела на сына недоверчивым взглядом. Она и её муж всегда гордились разумным сыном, но откуда у мальчика возникли такие знания? Хотя, он же проговорился, что пришлось изучать магию. Что это за знание? А с другой стороны магическим ощущением запредельности владела и сама Парфениса, не по наследству ли это всё передалось мальчику?

Пока ещё предсказательниц Пифий [35] в Греции не убавилось: многие из них рассказывают о прошлом и будущем удивительные вещи, которые будто бы возникли ниоткуда, но которые почти всегда сбываются. Эти женщины тоже как-то связаны с энергиями космоса, но может ли обычный человек быть допущен к познанию энергий?

Пифагор украдкой наблюдал за матерью.

— Ты и забыла, что сама была и остаёшься Пифией, — ответил он на промелькнувшие в её голове случайные размышления. — Я никогда не забуду твоего наставления в ранних летах моих. Однажды об окружающей нас природе ты сказала святые слова:

«Всё исходит от неё. Из ничего не может исходить нечто. Душа происходит из воды или огня, или же из обоих элементов. Тончайшая Эманация элементов, она исходит из них только для того, чтобы возвратиться к ним. Вечная Природа слепа и неумолима. Покорись роковому закону. Единственное твоё достоинство состоит в том, чтобы познать закон и покориться ему». [36]

— Здорово! Я тоже помню, чему учила тебя в детские годы. Хороша семейка: я — Пифия, ты — Оракул, — хохотнула Парфениса. — Может быть, подаришь мне когда-нибудь маленьких внуков-сатиров. Или на это твоей египетской мудрости уже не хватит? Может, в Египте никогда не слыхали про нашего Дельфийского оракула?

— А что, не съездить ли нам в Дельфы? — подхватил мысль Пифагор. — Говорят, в храме Аполлона до сих пор чудеса случаются.

— Надо же, ты вернулся домой, что б творить чудеса? — поддела сына Парфениса. — Или колесить по всей Греции в поисках чудес? А не пора ли самому переходить к сотворению мира по своему образу и подобию. Впрочем, для твоего мира понадобится ничуть не меньше чудес.

— Я чувствую, что рождён для этого, мама, — серьёзно ответил Пифагор. — Кто знает, что принесёт нам судьба в скором времени. Вавилонские варвары только и ждут, чтобы кого-нибудь отправить на тот свет. Ведь человеку, желающему быть и жить варваром, никогда не объяснить, что ни в одной войне не будет победителя, равно как и побеждённого.

Вопрос в том, что людей насильственно будут переселять из этого мира в другой. А каждый из нас рождён не для благополучного перехода из одной страны в другую, из одного состояния в запредельное, а для умения подарить хотя бы частицу радости окружающим здесь и сейчас. Не станет ли такой уход преждевременным?

Парфениса потёрла виски.

— Если ты научился соединять прошлое с будущим, — твёрдо произнесла мать. — Так пора уже угадать, какая судьба нас ожидает. А путешествовать просто так, пусть даже из прошлого в будущее, — невыгодное занятие.

— Кто знает, мама, кто знает, — Пифагор задумчиво почесал макушку.

Это детское движение сохранилось у него до сих пор, и Парфениса искренне обрадовалась, что её ребёнок, в сущности, остался и остаётся таким же, как и родился. Стареть человек начинает только тогда, когда не умеет уже больше удивляться и радоваться окружающему, а её сын до сих пор дарил всем живительную и жизненную энергию. Значит, он действительно не просто так пришёл в этот мир.

С равнинных земель, богатеющих кипарисами и оливами, едва заметная тропа поднималась круто в горы, держась неподалёку от горного речного потока Плистикоса, стекающего с кручи. Ключевые струи водяного потока как бы приглашали путников отведать хрустальной горной водички. Но тропа очень скоро кончалась, и только по вытоптанной скальной породе угадывалось её стремление к вершине.

Дорога, неожиданно свернувшая в ущелье, скоро выкатилась на обширное горное плато, на котором приютились Дельфы. Чуть в стороне, над обрывом виднелся роскошный храм Аполлона, выстроенный похоже на пожертвования паломников, а их побывало здесь несметное количество. То ли паломники верили в предсказания местных Оракулов, то ли место было слишком модным, но народ сползался сюда чуть ли не со всего мира.

Два маленьких пони, прикупленные по дороге, вывезли Пифагора с его матерью прямо к храму. Надо сказать, что, паломничая, сын с матерью и так бы не заблудились, поскольку горная дорога здесь была только одна. К тому же, попадались встречные прохожие.

— Вот это место, о котором я говорил, — указал Пифагор на пропасть рядом с храмом. — Здесь, именно здесь происходят общения с инфернальным и потусторонним миром. Это знание привёз в Грецию Аполлон со своей родины.

— Вот как? — удивилась Парфениса. — Значит, это правда, что Аполлон — не уроженец Олимпа, а, скорее всего, гипербореец?

— Это действительно так, мама, — утвердительно кивнул Пифагор. — Аполлон стал богом и обрёл божественную силу по делам своим. А родился он в Аркаиме, на юге Рипейских гор. [37] Из этого же царства вышел Заратустра. Ему тоже предписано было стать оракулом.

— Предписано или же предписывалось? — уколола мать разболтавшегося мальчика.

— Ах, не надо придираться к моим словам, мама, — укоризненно покачал головой Пифагор. — Ты ведь знаешь, я иногда могу сделать неточное определение, хотя всегда стараюсь исправиться. Лучше попробуем здесь и твои возможности, ведь ты же готова стать Пифией. Вернее, это у тебя от рождения. Но такие явления среди женщин нисколько не удивительны. Что поделаешь, мужчины зачастую доверяют больше всего своему разуму, чем интуитивному разговору сердца с другими мирами, а это никому не покажет связь времён, событий, тем более не научит понимать сотворённый мир.

— Но ведь среди женщин тоже не каждая умеет связываться с потусторонней жизнью, — мать посвящённого была в этом уверена ничуть не меньше, чем он в своей правоте. — Не каждой из женщин дано постичь влияние космоса на человека, иначе мужчины давно были бы не нужны.

Пифагор сконфуженно пожал плечами, но возражать не стал. Меж тем они подошли к храму Аполлона и столкнулись на пороге с выходившей оттуда девушкой. Та отступила в сторону, пропуская вновь прибывших, но нечаянно взглянула открыто в лицо приехавшему мужчине. То ли предсказания Пифагора начинали сбываться, то ли ещё что, только сам он почувствовал встречу на пороге храма не случайной, а в глубине глаз выходившей девушки разглядел что-то такое, отчего сам отступил в сторону, пропуская её.

Парфениса заметила перекрещение взглядов, но ничего не сказала. Спросила только:

— Красавица, ты тоже приехала поклониться Аполлону?

— Нет, госпожа, — бесхитростно ответила девушка. — От отца мне даровано было стать потомственной жрицей этого храма.

— Жрица?! — поперхнулся Пифагор, и в этот раз уже сам в упор взглянул на девушку. — Значит, ты владеешь Эвлезинскими мистериями?

— Ещё нет, — смутилась девушка. — Но очень мечтаю научиться.

— Так и будет, — величаво кивнул Пифагор. — Как имя твоё?

— Феоклея. А вы, судя по одежде, жрец? — полюбопытствовала девушка.

— Да. Он недавно прибыл из Египта, — ответила за него мать. — Школа Нейф-Исиды и Осириса много дают, но и многое спрашивается за это.

— Верно, на долю египетских жрецов выпадает множество испытаний, — Утвердительно сказала девушка. — Как бы мне хотелось тоже попробовать пройти мистерию посвящения.

— Испытаешь, — успокоил её Пифагор. — Я по глазам заметил, что тебе известна связь Божественного, естественного и человеческого миров. Ведь так? Или ты только признаешь борьбу с инфернальными силами за разрешение предстать пред Божьим судом?

— Наверное… я не знаю…, — растерялась Феоклея. — Просто очень часто бывает, я ухожу куда-то. То есть улетаю. Улетаю совсем и надолго. Наверное, это бывает только во сне. Но это правда.

— Правда. — Пифагор утвердительно кивнул. — Ты видела эфир?

— Что это? — поинтересовалась Парфениса.

Она не случайно попыталась вставить словцо в беседу сына с первой встречной девушкой, пусть даже та испытала посвящение в жрицы Аполлона. Матери всегда ревниво относятся к знакомствам детей, хотя иногда детьми их назвать уже никак нельзя. А Пифагор пусть выглядел молодо, к тому же был красивым, но отнюдь не ребёнком. И всё же никакой матери этого простого правила не докажешь.

— Эфир — это радужный Божественный Свет, который видят многие, но не верят в него, — принялся объяснять Пифагор. — А он бывает лучистый, волнистый, мягкий — очень разный. Ведь сказано, что Бог пред сотворением земли существовал в Свете, то есть летал. А как можно летать, когда полёт ни с чем не сравнить? Ведь самый невидимый ветер летит над землёй и уже чувствуется полёт. А там, где нет ещё ничего, как можно летать? Но даже Бог сам является этим Светом, ведь Ему незачем сотворять Себя. Он всё и ничто, хотя может сотворить по одной лишь воле Своей то, что есть, что было, что будет.

— Я вижу, сын мой, ты не зря провёл время в Египте и Вавилоне, — улыбнулась Парфениса. — Во всяком случае, ты можешь говорить на языке, понятном каждому смертному.

— Но ведь это же истинная правда! — вступилась за лектора Феоклея. — Я сама такое не раз видела и чувствовала. А радуга во время грозы? Это же отражение того мира, о котором говорит ваш сын.

Парфениса не стала возражать девушке, хотя с её поверхностным взглядом на отражение потустороннего мира можно было бы и поспорить, но истина никогда не рождается в спорах. На сей раз, лучше было не возражать уверенности девушки в увиденную ей истину.

— Вероятно, ты очень скоро ещё узнаешь многое. Хочешь ли стать моей ученицей? — спросил Пифагор.

— Да. Конечно! — обрадовалась Феоклея. — Совсем недавно во сне я увидела нашу встречу, только сначала никак не могла объяснить её значения. А теперь знаю.

— Вот и хорошо, — кивнул Пифагор. — Ну, а сейчас мы с моей матерью должны поклониться Аполлону. Ведь не зря же мы проделали такой путь!

Девушка кивнула, пропуская приезжих в храм.

— Ты действительно берёшь её в ученицы? — с заметным волнением в голосе произнесла Парфениса, когда девушка осталась позади.

— Но ведь это мне было предназначено, — уверенно ответил сын. — Недаром же я сюда стремился. Мистические связи неизвестны никому, если оставить явленное тебе Богом без внимания.

Троичность всего сущего давно известна, только до сих пор была тайной посвящённых, ведь не каждому человеку знание может принести радость. А попадись это знание в руки варваров, погибнет не только человечество, но и всё Божественное создание опять превратится в небытие.

Недаром истоки знания хранились в секрете многие века. Когда-нибудь Бог посетит землю, хотя Он и сейчас здесь, но надо же приучить человека к любви, а не к насилию и страстям. Именно я попробую донести тайну посвящения каждой Божьей твари, рождённой зачем-то на свет. И в этом мне сможет помочь встреченная на пороге храма девушка. Ничего случайного не бывает в этом мире, мама, а тем более — встреч.

— Ты действительно на глазах превращаешься в Оракула, — одобрительно хмыкнула Парфениса. — Всё было так заманчиво и страшно, только мне трудно пока поверить, хотя не верить увиденному — глупость.

Произнеся эту многомудрую фразу, Парфениса склонилась пред статуей Феба-Аполлона в почтительном поклоне. Пифагор решил, не отставая от матери, побеседовать с небожителями и спросить у них совета.

Они с Пифагором давно уже были в храме. Её сын пока делился с запредельным миром о познанных им откровениях в многолетних странствиях, держал руку ладонью вниз над чашей открытого огня, стоявшей у подножия статуи Аполлона. Но пламя боялось повредить руку Оракула. Он даже не почувствовал ни ожога, ни боли, что ещё раз убедило Парфенису в правильности решения посвятить ребёнка с раннего детства в руки Единого.

Только, как всякая мать, женщина решила вернуться к недавно произошедшей встрече. Именно сейчас и непременно в храме надобно обсудить эту встречу — была уверена Парфениса. Тогда её сына можно будет избавить от многих и многих рогаток, которые ожидают каждого человека в этом мире на пути к познанию Господа.

— Ты никогда не оказывал внимания женщинам, — немного ревниво обратилась она к сыну. — Или я что-то путаю? Ведь первая женщина, встреченная нами только что прямо на пороге храма, произвела на тебя впечатление довольно значительное. Или это потому, что она получила наследственное право жрицы священного храма? Ты предложил ей сразу стать твоей ученицей. А достойна ли она этого?

— Ты — моя мать — единственная любимая мною женщина, — попытался вразумить её Пифагор. — Любому мужчине я бы на такой вопрос ответил довольно веско: если тебе надоел покой, заводи знакомство с женщиной! Повторяю, ты единственное существо, о ком я помнил и в Египте, и в моменты вавилонского пленения. Но что значит для мужчины память, когда он не понимает Божественного соединения времён, стран и нравов? Такой, прямо скажу, редко сможет вернуться к цели, для которой ему была жалована Богом вечная жизнь. Что такое радость бытия на безоблачном фоне вечных войн. Именно любой тиран, варвар, даже простой убийца всегда побеждает мир, всегда диктует ему собственную волю.

Для чего он живёт — не знает. Неужели каждый приходит на землю только ради вчерашнего прожигания жизни, будущего насилия, впадая в промежутках обладанием женщиной или же подчинением ей? Эта смутная жизнь покоряет великое множество стран: прежде, чем человек не поймёт вкуса крови, он не поймёт жизнь.

Что же значит, Богом всё было создано зря? Такого просто не может быть! Потому, как реки не текут вспять. Всё в мире имеет свои законы существования, и бредовые человеческие мысли не смогут вернуть прошлое и перестроить будущее. Но ты, мать моя, увидишь в самое ближайшее время любовь свыше, жаждущую жизни с нами в этом мире. А проявленная тобой ревность к женщине была искусом Пафоса.

Всё это время Пифагор неустанно держал обе руки над очагом, в котором продолжал играть обыкновенный огонь. Тем не менее, языки пламени, взвивающие ввысь, не причиняли ему никакого вреда. Созерцание такого действа больше всего поражало женщину, и она, благодаря богов за возвращение сына, снова поклонилась Аполлону, скрестив руки на груди.

Тем более что за всю жизнь не встречала такого понимания людей ни у кого из смертных. С самых незапятнанных лет только что снова ожившего сына, она была уверена в его незаменимом для истории земли будущем.

Поэтому мальчик и оказался, став чуть постарше, в жреческой школе Египетского храма Нейф-Исиды. Но женщина даже образно не могла себе представить проявления такого ума и нездешних мыслей в её отпрыске. Что делать, на всё воля Божья.

Годы учёбы в монастыре Амона-Ра проходили незаметно. Египет — славное монолитное государство — был всё-таки непостоянен, потому как постоянным в этом мире может быть только светило. Да ещё монастыри. Даже среди жрецов не было постоянства, а, значит, не было настоящей истины. Ведь в любом человеке есть божественное, интуитивное и разумное начало.

Если божественная суть человека неизменна, то интуитивное и разумное начала менялись с возрастом, с полученными знаниями, с божественными промыслами, а, значит, истина в человеке должна постоянно изменяться. А может ли истина быть изменима под влиянием чего-то внешнего? Такого нет и быть не может, поэтому истиной могло быть только неустанное сиянье Ра.

Сам Хозарсиф чувствовал в себе перемены. Начало положило ещё учение на первых годах посвящения:

«О, слепая душа! Вооружись факелом мистерий и в земной ночи ты откроешь твоего сияющего Двойника, твою небесную Душу. Следуй за этим божественным Рукоделием, и да будет он твоим Гением. Ибо он держит ключ к твоим существованиям, прошедшим и будущим». [39]

Со своим двойником Хозарсиф давно уже познакомился, поскольку научился проникать в недоступные тайны посвящённых. Поскольку он считал себя уже наполовину посвящённым, то мог разрешить себе прогулки со своим двойником в небесных сферах. Он попадал чаще всего туда, где, казалось, не ступала нога человека, но где жили такие же люди — прародители египтян.

Двойник Хозарсифа был в том царстве Семиречья [40] одним из сынов Единого Бога — Велеса. Звали близняшку Мосей. Почему близняшку? Да потому что Хозарсиф чувствовал, что они с двойником — одно целое, то есть, может быть, Мося жил на много раньше или же родится несколько позже Хозарсифа, но родственность натуры была во всём, вплоть до самых мелких физиологических привычек. Жрецы умело срывали связь людей с другими мирами, но это было законом всего мироздания, потому как тайну жизни мог осилить не каждый. Адепт уже понял это за годы ученья.

Признаться, юноша с удовольствием отправлялся на свидание с двойняшкой, пользуясь приёмами жреческой магии. Он знал уже, что в том царстве у него была совсем другая семья, другое положение, хотя и в Египте он тоже был царевичем. Двойник в Семиречье имел братьев Арию Оседня и Порыша, рвущихся к завоеванию всего мира в целом. Братья не знали, что ничего из войн хорошего не получится, что, если ты хочешь дать имя народу, научи его жить с этим именем. Но при помощи Моси он не мог объяснить братьям учения семи Плеяд [41] и превращения мира в податливый пластилин. Для этого необходимо было то время и то место, где ему дарована жизнь.

Недаром, постоянно перед ним возникал одиннадцатый символ посвящённых, где на колесе, подвешенном в пространстве, возлегал сфинкс, держащий в лапах карающий меч. А с левой стороны на него взбирался Германубис. Он был, естественно, чашей добра, спешащей к богу. Но с другой стороны колеса виднелся вовсе не прекрасный эфеб, спешащий подарить добро всему миру, а злобный Тифон, олицетворение зла, бросающееся с колеса прямо вниз, в пропасть ада.

Что и говорить: колесо — является мостом к запредельному миру, но куда этот мост приведёт, Хозарсиф ещё не мог понять до конца: то ли в заповедное Семиречье, где он сумеет заложить своё царство и свою веру подарит людям, последующим за ним; то ли всю жизнь придётся провести здесь, в Египте, не удаляясь от матери, слушаясь прихотей будущего фараона — двоюродного брата Манефты.

Адские развалины душ или беспечные гуляния меж глупых цветников были для Хозарсифа одним и тем же. Он знал, что не может человек достигнуть какого-нибудь ада или рая. Каждого ожидало смешение одного с другим. Ведь не может обычный человек дать себе отчёт во грехах, совершённых либо по умыслу, либо предначертанию. Что же тут важнее? Он не раз приходил ко всяким решениям, и жрецам это нравилось. Не говорил лишь о встречах с двойников в запредельности и овладевания той грамотой жизни, какой в жреческой школе ещё не было. Но не может же человек одновременно подниматься на колесо и падать с него! Иначе он не будет человеком.

Хозарсиф пытался овладеть одолевающими его мыслями, гуляя под портиками храма то один, а то с кем-нибудь из посвящённых, но никому не возглашал своих сомнений. Если Богу угодно будет — он пошлёт мне знание, ведь послано уже познание непознанного! А пока… пока надобно зарабатывать ум здесь, в школе, какую необходимо было закончить. Ведь ничего с человеком не случается просто так.

Слабые звуки какой-то незнакомой музыки пролились меж колонн храма, но не восстановили ход нужных и правильных мыслей. Скорее, наоборот: какая-то возникшая вдруг арфа наполнила пространство звуком цимбал и бесполезных флейт, но всё это не вносило в душу понимания и праведности происходящего. Напротив, с посторонней музыкой в душе появлялась какая-то тоска по недостигнутым краям, где цель жизни и само существование совсем другие, не известные ни одному живущему.

Он слышал когда-то, что любой человек может овладеть истиной настоящей. Но лишь в то время, когда она проникнет в его естественное проявление. А ведь истина не может быть изменяема! И, если она неизменяема для любых миров и для любого народа, то почему доступ к ней так труден? Ведь истина никогда не родится из недоступности!

За все годы учения никто его не принуждал к решениям и не решал его религиозные вопросы. Но ведь это самым главным было во всём мире! Тогда Хозарсиф понял, что мир слишком мал для поднятия души. Надо непременно ожидать веры в решение всех вопросов. А сколько же их было!!!

Прежде, чем подняться до Исиды Урании, надо пройти тысячи и тысячи стадий по кольцам науки, измерений и мистерий. Ведь чтобы понять законы писания папирусов, живописи и музыкальную грамоту надо было всё это пропустить через себя, иначе невозможно было понять ничего, и любые старания становились эфемерными.

С глубоких древних времён известно, что человек только тогда достигает истины, когда понимает её жизненное назначение и суть. А мастер своего дела всегда виден. И, если человек занимается только измышлениями на тему: «хорошо бы» или «будет», всё становится очень быстро заметно даже непосвящённым, поэтому таких настигает казнь.

Только всегда будущие казнимые верили в своё совершенство. Верно, это свойственно каждому человеку. Что же делать, именно обстоятельные случаи предъявляются человеку для воспитания его прошлого и будущего. Ведь этакая истина давно существует. Известно же: когда-то Бог изрёк своим святым словом: «Растите в рост и размножайтесь во множество. Вы все мои создания и творения; и пусть тот, в ком есть разум, знает, что он бессмертен, и что причина смерти есть последняя любовь, и пусть он знает всё сущее». Когда Единый Бог произнёс это Гермесу Трисмегисту, всё в мире изменилось, и каждый получил судьбу свою, ибо строение кругов — законов природы — установлено не человеком, а призывает человека к пониманию и исполнению.

Как было дадено Богом, каждый человек плодил, согласно своему подобию, не понимая, — зачем он так поступает. А ведь не многие могут ответить на примитивный вопрос: зачем ты живёшь? Ну, для продолжения рода, ну, для продолжения себя. А зачем? Кому ты нужен?

Но, всё-таки, нужен Богу. И тот, кто познал себя самого, достиг совершенного Блага, потому как стал избранным среди живых. Многие из нас упиваются запахами и вожделениями тела. Это особенно сильное искушение для каждого. Спаси Бог нас от этого — и прошлых, и будущих. Потому что такой путь пролегает только во мраке и только со страданиями смерти.

Но почему люди достойны этого, достойны смерти? Что они сделали в мире плохого? А всё просто потому, что наше тело рождено и происходит из мрачной мглы, из которой возникла сама природа, наше живущее тело. И мрачная мгла, и лёгкий свет живёт в мире, который есть не что иное, как причина смерти каждого живущего тут. Душа получает право на жизнь в живом теле только тогда, когда изначально согласится на будущую смерть. Но и смерть в свою очередь существует только, где есть что-то живое, шевелящееся. Без жизни физической не будет этой богини, этой ступени в будущее.

А что касается рыскающих завистников, безбожников и лихоимцев — каждый должен быть далёк от них, то есть стараться не поклоняться демону-мечтателю, который готов в каждого, попавшего под его длань, всадить кривую иглу, толкающую на злобное дело.

Тогда в человеке разжигаются всеразличные страсти, ненасытные желания, и он, питаемый врагом, несомненно, погибает. Именно это испытание страстями не может преступить никто из живущих. Но вся сила жизни и состоит в том, что внимания заслуживает совсем не тот человек, поддавшийся искушению, а тот, кто смог победить его и уцелеть!

Эту истину Хозарсиф усвоил практически сразу. Но ведь каждому человеку дано познать принцип вознесения, а такое возможно только через строение многих кругов, оставляя в них способности роста и уменьшения души. Именно здесь человек перемалывается, лишаясь коварства и силы, наваждения похоти, тщеславия безбожия и дерзости. И только потом его оставляют привязанность к богатству, ложь, лукавство.

Когда человек мог понять истину, и когда он обращался к идеалу, он понимал смысл гимна «Уси» — во славу Отца, Сына и Святого Духа. [42]

Хозарсиф думал многое, но ни с кем не делился мыслями. Может быть, поэтому он и уцелел в жреческом обществе, не признающем никаких нововведений или же инородных изысканий. Это его устраивало, и во многом нравилось жрецам. Единственный раз за долгие годы его учения было разрешено посещение матери, но даже она его не узнала.

Принцесса прибыла в этот раз не одна. Её сопровождала изумительной красоты девица. По сути, девица была обыкновенной служанкой, да только расшитая золотом красная туника индийского батиста подходила, скорее всего, самой принцессе, но никак не служанке. Её хозяйка была одета гораздо скромнее, поэтому Хозарсиф сразу отметил это несоответствие. Гостьи прогуливались в гипостиле, ожидая вышедшего, наконец, к ним будущего жреца.

Увидев юношу, шедшего к ним навстречу величавой, внушающей уважение, походкой, принцесса от волнения даже приложила руки к груди.

— Ты ли это, сын мой? — начала причитать женщина. — Ты ли это, нежный, любящий и послушный мальчик?

— А кто я есть, знаешь ли? — ответил юноша вопросом на вопрос. — Кто есть я по предположениям чужих, по рождению и по твоему слову?

— Всегда подозревала, что сын мой — от Бога, не иначе, — уверенно отвечала принцесса. — Теперь убеждаюсь в догадках своих. Но ты мой сын, в этом никогда можешь не сомневаться, ибо не взяли бы тебя в храм Амона-Ра. И не гордились бы тобой жрецы, поскольку уже сейчас ты многому научил их. Это ли не Знамение Божье?

— Не надо меня хвалить, мать, — поморщился Хозарсиф. — То, что дано мне, то и будет со мной. Я ощущаю в себе совсем другую жизнь: ещё не исполненную, не проснувшуюся, другую энергию солнца, и не знаю, останется ли она, вот что меня волнует.

— Ощущение твоё, — отметила мать, — должно присутствовать только в теле, ибо оно не может существовать иначе. Ты с этим согласен? А если мысль твоя, ощущения, да и душа являются частью тела, то они, конечно, не бесплотны.

— Что вы говорите, мать моя?! — удивился адепт. — Ощущения присутствуют не только во мне и в окружающем мире, а даже в запредельных сущностях. Я так чувствую, так понимаю. Что же вы пытаетесь мне объяснить?

— Только то, что есть. И никак иначе, — отрезала принцесса.

Вдруг во дворе какой-то из вольнонаёмных работников запел, что для храма было явлением редкостным: А, может быть, сама Нейф-Исида заставила кого-то запеть, чтобы между матерью и сыном не возникало пустых ненужных споров.

— Ты глянь, какие песни слагают! — развеселился Хозарсиф. — Это не для вас ли, мать моя? Не ради вашего приезда? Или для рабов, чтобы они не колотили ослов или коней, катающих сестру фараона?

— Перестань словоблудить. Ибо поплатишься, — заворчала на веселящегося сына женщина. — Лучше признайся, ты умеешь петь такие прекрасные гимны? Тебя обучали этому?

— Вовсе нет, мать моя, — ничуть не огорчаясь произнёс сын. — Скорее всего, я этого совсем не умею. Я не Бог в этом миру, мать моя и петь божественных гимнов не умею. Но я всё же знаю божественную песню, которую не мешало бы исполнить каждому. Всё, что даётся нам — благословение Божие. Вам ли, сестре фараона, не знать этого.

— Но владыка Египта — это ведь и твой родственник. Тем более что ты когда-то очень дружил с его сыном. Менефта давно окончил жреческую школу и также как ты получил посвящение Осириса.

— Фараон — это солнце, а наследник — луна. Когда луна следует за лучезарным богом поодаль, бывает светло днём и даже ночью. Когда же луна слишком близко подходит к солнцу, тогда она теряет своё сияние и наступает темнота. А когда луна оказывается впереди солнца, тогда непременно наступает затмение, что приносит в мир хаос.

— Вот как? — улыбнулась мать. — А не хочешь ли занять место луны? Ведь стоит только пожелать.

— Нет, я хочу только этого, — Хозарсиф показал на ковчег, стоящий у ног статуи Исиды, которой в этом месте храма было выделено особое место. — Вот это — есть власть, данная Богом. Все человеческие дела могут быть наделены настоящей Божественной силой, потому что в этом ковчеге хранится много тайных знаний, занесённых на глиняные таблички и свитки папируса. Только овладев всеми тайнами ковчега, человек сможет покорить мир и направить его с Божьей помощью по нужному пути.

— Ты, сын, сможешь принести в Египет множество пользы и спасения для подчинённых, — величественно произнесла принцесса. — Я знала это и всё у тебя впереди. Эсхмун [44] сохранит тебя.

— Отец небесный очистит душу мою, — склонил голову юноша. — И я, недостойный раб, постараюсь заслужить его благословение. Вот знак, к которому непременно надо стремиться. Тогда возникнет на земле все, и я — могучий — смогу многое. Это будет, мать моя. Я чувствую и знаю, что это будет. Когда человек не обижал ни женщины, ни ребёнка, ни мужчины, рук своих не запятнал кровью, не ел нечистой пищи, не присваивал чужого имущества, не лгал и не выдавал божественной тайны, обязательно ему будет помощь Свыше и немалая.

— Я согласна с тобой, сын мой. Да поможет тебе Бог.

И опять под сводами храма раздалась хвалебная песнь Осирису.

— Ныне удивительный день, — улыбнулся Хозарсиф. — Снова возносят хвалебный гимн Всевышнему. Но поют в честь вашего приезда, мать моя.

Если желаешь услышать для кого поют, то, несомненно, для Ребекки, — кивнула она на свою служанку, стоящую чуть поодаль.

— Я уже обратил внимание, мама, на вашу прекрасную спутницу, — кивнул юноша. — Не удивлюсь, если песня исполнялась именно для неё. Кстати, среди ваших слуг её раньше не было. Или я ошибаюсь?

— О нет, сын мой, — наклонила голову принцесса. — Это моя новая рабыня. Её родители — кочевники Шумера и Передней Азии. Семью давно разлучили персы. Но девушка совсем случайно нашла своего отца здесь, в Египте. Представляешь, как она была рада?!

— Никогда и ничего случайного в этом мире не случается, — безапелляционно ответил юноша. — Где она обнаружила отца своего?

— Он мастер в рудокопных мастерских, — пояснила принцесса. — Камнерезчик. Я была там недавно вместе с братом. Фараон там осматривал работу еврейских каменотёсов, и девушка увидела отца. Он также был рад встретиться с утраченной дочерью.

— Представляю, — улыбнулся Хозарсиф. — Совсем, как драматическая притча. Я и сам хотел бы там побывать.

— Вот и хорошо, — поспешила обрадоваться мать адепта. — Ты уже прошёл важное жреческое посвящение Осириса, и фараон посылает тебя на службу в рудокопные мастерские. Будешь там верховодить, да ублажать евреев, к которым ты почему-то очень благословенно относишься.

— Это решение фараона или моей матери? — тут же нахмурился Хозарсиф.

— Конечно фараона, — пожала плечами женщина. — Просто он посчитал, что мой сын в своё время может отнять трон у Менефты. А ты, считаешь ли ты это возможным?

Хозарсиф ничего не ответил, лишь опустил голову, но мать заметила, эти мысли приходили в голову юноше. А эти ли? Ведь возле этого храма юноша когда-то произносил такую ересь, что сам сейчас удивился бы — как такое в голову могло прийти?! Ну, ничего, поработает, остепенится, а там найдётся для молчуна какое-нибудь настоящее дело.

На руднике Хозарсиф пробыл около полугода, но когда наступил месяц фрамути, [45] он решил навестить мать, тем более в это время Нил величаво шествовал к морю, раздавая по пути египтянам частицы своего тела для ухода за окружающими садами.

В Мемфисе все верили плодородию египетской земли и ценили благотворное влияние священной реки. В этой стране поклонялись даже священным животным, населявшим не менее священные воды. Но сейчас, когда в реке не усыхала, не мутнела вода и охота давалась легко, крокодилы относились довольно снисходительно к живущим на берегу людям.

Даже на барку, плывущую в Мемфис, никто из священных людоедов не обратил внимания, а ведь там, на корме сидел настоящий царевич, двоюродный брат наследника фараона! Не окажется ли этот послаще остальных, попадающих иногда на обед?

Барка всё же спокойно подплыла к причалу в Мемфисе, и прибывший сюда Хозарсиф задумчиво сошёл на берег. Одет он был в белой шерсти тонкую тунику, подпоясанную золотым эфудом. Без этого пояса он не мог появляться на людях, поскольку такой пояс обязательно должен носить каждый посвящённый, а тем более жрец.

В храме Амона-Ра Хозарсиф прошёл мистерию посвящения в жрецы Осириса. И, хотя по приказу Рамсеса II уехал на рудники, жреческого сана его никто не лишал. Причём, такую судьбоносную отметину, как сан жреца, в Египте мог получить только человек очень знатного рода, и только египтянин.

Предаваясь своим тяжким думам и несмотря по сторонам, Хозарсиф прошёл ко дворцу матери, где его радостно встретили слуги, и побежали докладывать хозяйке, что её изволил навестить сын. Хозарсиф рассеянно бродил по гостевому обеденному залу дворца, с удивлением разглядывая новые персидские ковры и тонкой работы напольные вазы китайского фарфора, поскольку раньше доподлинных излишеств в доме матери не наблюдалось. Что поделаешь, меняются времена — меняются люди.

— Я могу чем-нибудь занять вас, пока ваша матушка готовится к встрече? — прозвучал грудной девичий голос.

Хозарсиф обернулся. Прямо перед ним стояла та самая девушка, приезжавшая в храм вместе с матерью. Хотя юноша не был склонен к общению с женщинами, но вот эта девушка чем-то поразила его ещё тогда, в храме Амона-Ра. Только в то время он ни за что не стал бы разговаривать с ней, тем более в присутствии матери, а сейчас… Сейчас можно было бы и поговорить.

— Твоё имя, кажется Ребекка? — как бы вспоминая, спросил юноша.

— Да, хозяин, — поклонилась та.

Кротость девушки явно понравилась Хозарсифу, однако он всё же решил не отступать от положенных правил поведения.

— Так что же ты, любезная, заговорила первой, когда тебя ни о чём ещё не просили? — строгость в голосе явно не подходила юноше и он опять начал заикаться.

— Я прошу прощения, хозяин, — снова поклонилась девушка. — Не извольте меня наказывать. Просто я действительно рада вас видеть.

— Так уж и рада? — засмущался в свою очередь юноша.

— Конечно, рада, — раздался голос матери, вошедшей в залу. — И я, и Ребекка часто просто разговаривали о тебе прямо здесь, — принцесса прочертила рукой в воздухе полукруг. — Мне приятно, что мой сын нравится в этом мире ещё кому-то, а не только матери. Тем более, девушка уверена, что с её отцом ничего плохого не случится, поскольку в начальниках ходит мой сын и защищает своих работников. Или я что-то путаю?

Надо сказать, что юноша, заступив на должность начальника рудокопов и камнерезов, сам отыскал отца Ребекки по имени Исаак. Он был одним из вожаков ибримов, [46] но к тому же прекрасный камнерезчик. Хозарсиф нередко разговаривал с ним о семье и о нашедшейся дочери, чему мастер был несказанно рад. Он верил, что Элоим не оставил его одного на погибель в египетском плену, а, значит, дела Господни неисповедимы.

Причём, совсем недавно Хозарсифу пришлось самому сыграть роль Божьего наказания. Дело в том, что один из охранников то ли срывая бешеную злобу, то ли просто для вящей острастки, принялся нещадно избивать Исаака плетью на глазах у всех.

Хозарсиф, увидев побоище, попытался криками остановить разгулявшегося аспида. Но тот только мотнул головой, не расслышав начальственных окриков или же не захотев услышать. Тогда юноша налетел на охранника и, несмотря на то, что тот был немалого росту, нанёс прямой короткий удар в челюсть недюжинной силы.

Египтянин отлетел на несколько шагов, и упал навзничь, пребольно ударившись головой о подвернувшийся камень, да так, что даже шлём на голове лопнул. Во всяком случае, охранник сам уже не смог подняться на ноги и его унесли подоспевшие к месту побоища ещё несколько таких же отборных бойцов. Но удар начальника впечатлил всех без исключения, несмотря на то, что юноша был совсем небольшого роста.

Меж тем мать начальника каменотёсов распорядилась подать угощение в честь возвращения сына, чтобы мальчик мог подкрепиться с дороги. Она снова скрылась ненадолго в дамский будуар и вышла к нему в тунике изумрудного цвета с диадемой на голове, где было отлито изображение урея. Этот змей сверкнул в знак приветствия юноше изумрудными глазами, и тому ничего не осталось, как в тысячный раз признать превосходство матери в жизненной красоте над всеми женщинами мира. В данный момент она выглядела как истинная царица Египта.

— Я рада видеть тебя, сын, — снова кивнула она. — Надеюсь, не заставила тебя долго ждать?

Хозарсиф склонился перед матерью, скрестив на груди руки, но не промолвил ни слова.

— Перед трапезой необходимо совершить омовение, — тоном, не терпящим возражения, произнесла принцесса. — Служанки подадут тебе хекену, иуденеб и хесаит. [47] Потом выйдешь, и мы устроим небольшой пир за твоё возвращение. Но никаких гостей не будет. Нам надо поговорить наедине.

Хозарсиф снова молча поклонился и отправился в указанные ему покои. Приведя себя в порядок, он вышел к матери. Та уже сидела подле столика, уставленного различной снедью и фруктами. Центр стола занимало большое блюдо с лебедем, зажаренным в банановом отваре с каперсами и дольками чеснока. Рядом с птицей стояли блюда с отваренной и печёной рыбой, окруженной тонкими дольками тыквы с подливой из проращенной пшеницы и фасоли, но её сын оказал царским кушаньям только мимолётное внимание, к тому же визуальное. Он взял только кубок греческого вина и дольки вяленых абрикосов, что в соответствии с вином было с детства его любимым кушаньем.

— Я давно уже хотел навестить вас, мать моя, — первым начал Хозарсиф, — но повеление фараона властвовать над рудокопами, над их рабским трудом, выше моего желания. Поэтому я смог приехать только сейчас. Тем более, несколько дней назад от вас прибыл гонец с просьбой вернуться в Мемфис. Я рад, что город мало изменился, потому что в этом мире изменения приносят всегда и всем неудобства. Но те, кто их приносит, часто не умеют делать и дарить добро окружающим, поэтому миром правит жестокосердие.

— Жестокосердие? — подняла брови принцесса. — Значит, тебе чужда злоба? Значит, ты умеешь дарить добро и даришь его другим?!

— Вовсе нет, мать моя, — стушевался Хозарсиф. — Просто я всегда надеюсь на Бога, ибо нет другой помощи ни в этом мире, ни в потустороннем, кроме как от Всевышнего.

— Я согласна с тобой, сын мой, — сбавила нелицеприятный тон мать юноши. — Да поможет тебе Бог.

Она замолчала на несколько минут, то ли собираясь с мыслями, то ли стушевавшись перед смиренным ответом своего мальчика. Хозарсиф даже подумал, что на этом некрасивая беседа должна прекратиться, но всё же мать удосужилась спросить сына:

— Правду ли говорят, что ты бил надсмотрщика у рудокопов евреев, и что тот недавно скончался от твоих побоев?

— Правду, о, мать моя! — юноша вскинул на неё глаза и выдержал направленный на него взгляд потемневших очей. — Просто я не терплю издевательств над подобными, не терплю подлости со стороны охранников и не позволю дерзкого насилия на моём участке и при мне лично. Надсмотрщик на руднике находится не для создания маленькой войны, а для слежки за выполнением требуемых работ.

— Ты глупо поступил, сын мой, — в голосе принцессы послышалась нескрываемая горечь. Ты очень глупо поступил, потому что об этом убийстве обязательно доложат фараону, а он, хоть и брат мой, но не помилует племянника.

— Я наказал обидчика, — с жаром выпалил юноша. — А наказание не является убийством!

— Послушай меня и не перебивай, — поморщилась мать. — Закон есть закон, и фараон всегда обязан соблюдать его. А соблюдение закона в этом случае тебе грозит лишением головы. Владыке Египта обязательно донесут, что ты, начальник рудокопов, издеваешься не только над охранниками, а и над самими еврееями-рудокопами. Более того, найдут даже какого-нибудь еврея, которого ты избивал лично. И этот провокатор без запинки подтвердит всё, что от него потребуют. Ты знал это?

— Нет пока, — растерялся Хозарсиф. — Неужели наказание преступника грозит мне же?

— Ты устроил самосуд, сын мой! — отрезала принцесса. — А это запрещено законом. Если ты живёшь в этой стране, к тому же имеешь жреческое звание, значит, обязан знать все законы. Поэтому по законам, тебе надлежит лишиться головы. Во всяком случае, ты останешься в памяти наших потомков, а особенно у евреев. И только. Жрец-летописец Манефон запишет всё о твоём проступке на папирусе и запишет правду. Иначе ему тоже могут отрубить голову.

— Что же делать? Неужели такое возможно?!

— Ну, наконец-то до тебя доходит, что всё намного серьёзнее, чем ты можешь себе представить, — всплеснула руками женщина. — Тебе надо срочно бежать вон из Египта. И я хотела бы, что б ты нашёл пристанище у священника Иофора. Его обитель находится недалеко от горы Синай и, поверь, однажды он уже помогал мне. Поможет и тебе. Дорогу к нему я расскажу чуть позже. К утру ты должен быть уже в пути, сын мой. Так что ни в коем случае не вздумай возвращаться на рудник.

— Слушаю и повинуюсь, — юноша отвесил земной поклон матери. — Без вас я просто потерял бы голову, ибо не всё в этом мире так, как в начале тебе представляется.

— Вот и хорошо. Иофор никогда тебя не обидит, это не в его правилах, только ты тоже держи себя в руках.

Солнце Хозарсиф встретил уже в дороге, как и пожелала родная мать. Его белый ослик неспешно семенил по пустынной местности, но можно было не спешить, потому что он покинул Мемфис ещё затемно, и никто из стражников этого не видел. Дорога была дальней, и ослика стоило пожалеть.

Вспоминая жизнь в монастыре, Хозарсиф размышлял над происшедшими переменами. За годы учения он привык к одиночеству, пытаясь смирением побороть постоянное подбрасывание демонами всевозможных страстей и соблазнов. К сожалению, это не всегда удавалось. Впрочем, адепт утешал себя мыслью, что если бы всё всегда удавалось, то жить было бы неинтересно. Именно такие взгляды на мир спасали юношу и позволяли постичь иногда совсем нереальные вещи. Недаром, даже многие из жрецов стали обращаться к адепту с просьбами в помощи, а иногда и просто за советом.

Взять хотя бы происшедший с ним некрасивый случай. То же самое могло произойти с каждым. Ведь ничего бы, в сущности, не произошло, если бы юноша смог вовремя вспомнить сфинкса, лежащего на колесе и держащего в лапах меч, то есть одиннадцатый священный символ в трапезной. Ведь это колесо сразу же, ещё с начала жизни в монастыре, представилось, как мост в запредельный мир. Кто же теперь сам Хозарсиф — добрый Германубис или злобный Тифон? Но мысли были слишком отвлечёнными, потому что годы, проведённые рядом со жрецами, научили наблюдать себя со стороны, абстрагируясь от всего сущего. И всё же происшествие, точнее, непреднамеренное убийство, навевало духовные страдания. Сознание отказывалось верить совершённому, разум приходил в смятение, душа билась где-то в груди, как птица в клетке, просясь на волю. Такого мучения юноша никогда ещё не испытывал, да и вряд ли испытает, потому что если не умеешь дарить жизнь какому-то существу, то не имеешь никакого права отнимать эту жизнь, данную не тобой.

— О, Исида! — взмолился он. — Душа моя — лишь слеза из твоих очей. Пусть падает она, словно капля росы, и пусть, умирая, я почувствую, как её благоухание поднимается к Тебе. Я готов принести себя в жертву, но как избавиться от совершённого? Как не совершать никогда то, чего не желаешь никому? Лишь получается всегда: не то делаю, что хочу, а чего не хочу — то делаю! Может быть, у священника Иофора можно будет пройти обряд очищения от непроизвольного греха? Может быть, Единый Господь избавит тело и душу от постоянного страдания?

О, Исида! Попроси Осириса простить меня грешного. Много грехов совершают люди, но, мне кажется, никто так искренне не каялся в совершённых грехах.

Я обращусь к Единственному Богу за помощью. Я вымолю прощение, иначе жизнь моя превратится из одиночества в пустоту. Единственный — есть Благо, а Благо — есть Бог Единственный, который даёт Благо и не получает ничего. Он отдаёт Себя ради веры. Истина в том, что не в различных религиях живёт Господь, а в вере людской. И вера никогда не сподвигнет на плохое! Если же что-либо исполнено, значит, и веры в тебе ни на грош.

Снова стали вспоминаться годы учения, проведённые в храме Амона-Ра. Тогда всё будущее было неизвестным, настоящее — трудным, а прошлое — пригодным лишь к воспоминаниям. Теперь же прошлое и будущее переплелись в один жёсткий жгут, или это сама природа плетёт из прядей времени затейливую косичку? Только выбранный им путь нельзя оставлять ни на минуту. Кто знает, возможно, сакральное убийство произошло, как преграда на выбранном пути, как стремление сломать иерофанта?

Хозарсиф долго ещё так молился, и вдруг взошедшее уже над землёй светило послало ему в глаза солнечного зайчика. Это было так неожиданно, что юноша вздрогнул всем телом, как будто почувствовал пощёчину, посланную ему из запредельного мира за совершённые грехи.

Путник понял, что молитва его услышана, что ему помогут справиться с жизненными проблемами, но боялся поверить в правильность истолкованного. Ведь он не испытал ещё путь очищения, хотя каялся искренне. И всё же, искреннее покаяние — и есть та заслуга, та работа, какую выполняет душа на долгом и коротком пути к Божьему Престолу.

Ослик давно уже шёл медленно и, наконец, остановился пощипать придорожных акаций, чуя, что седок общается с запредельностью, и ему сейчас нет дела до уходящей вдаль накатанной кочевыми кибитками дороги. Хозарсиф машинально слез с ослика и совершил земной поклон в сторону светила. Ведь оно действительно является Истиной, которая так трудно достигаема.

Ему всё же хотелось верить, что прощение когда-нибудь будет получено. А ведь в подземелье храма Амона-Ра несколько лет назад было постижение Колодца Истины, и часть этого постижения послужила настоящим началом мистерии посвящения Осириса. Путь, пройденный тогда, следовало запомнить навечно. Тем более, кроме одиннадцатого символа колеса, с лежащим на нём сфинксом, в зале присутствовало ещё двадцать одно изображение, которые являлись тайной бытия. Ему почему-то вспомнились тогдашние слова первосвященника Мембры:

— Истину можно найти только в себе самом или совсем не найти. Лотос долго растёт под водой, прежде чем раскрывается его цветок. Если раскрытие должно совершиться, то необходимо ждать, когда это время настанет.

Значит, необходимо ждать и отпущенное ему время обязательно настанет. 

В «тронном зале» дворца, как его в шутку прозвал Публий Марон Вергилий, струилась тишина, будто в этом огромном здании живых вообще не было. Лишь изредка мелькнёт тень какого-нибудь слуги, и опять нет никого. Такая традиция введена была во дворце великим поэтом в силу того, что он не терпел присутствия посторонних именно в то время, когда Муза нисходит к нему, играя на арфе и тут же подбрасывая ему строки для записания, размышления и уточнения.

Этому никто не должен был мешать чуть ли не под страхом смерти, потому что Муза — женщина довольно капризная и сходит с небес не всякий раз. Слуги, научаемые дворецким, давно уяснили суть работы хозяина и умели скрывать свои хозяйственные дрязги от глаз величайшего из великих. Именно так величали Вергилия благородные мужи сената, а поэту только оставалось благосклонно склонять многомудрую голову в ответ на бесчисленное количество доброжелательных высказываний.

Только здесь, в своём дворце, за добрую тысячу стадий от Рима, вдалеке от сената и разношёрстной римской публики философ чувствовал себя благодатно. Дворец поэта также чувствовал себя не покинутым, когда хозяин возвращался из шумного Рима. Он даже радовался, когда хозяина посещали гости, ведь тогда человек мог похвалиться перед посетителем изысканной архитектурой здания, огромным фруктовым садом и даже несколькими атриумами.

Вот и сейчас двое патрициев в белых тогах разгуливали меж портиками. Октавиан Август, император Рима, любил иногда побеседовать с известным далеко за пределами Римского царства поэтом, мыслителем и философом. Прогулка не мешала их мирной беседе, и оба с удовольствием уделяли время бесхитростному общению.

— Ты знаешь, Вергилий, — размышлял вслух император. — Ты знаешь, я первый среди равных и восстановлению моей республики, моего государства посодействовали многие из твоих произведений. Даже Меценат отзывается публично и с большим уважением о твоих произведениях. Кстати, его дворец тоже в этих краях?

— Да, — кивнул поэт. — За моими садами на Эвсклинском холме сразу начинается его усадьба. Больше здесь никаких соседей нет. Но иногда бывает, что присутствие нас двоих в одном месте — слишком большая ошибка природы.

— Ты так не любишь общение? — нахмурился Октавиан. — Может быть, и я здесь лишний?

— Вовсе нет, — поспешил успокоить императора хозяин дворца. — Вовсе нет. Я рад нашей встрече. Просто иногда бывает, что рядом не хочется видеть вообще никого, даже слуг.

— Очень хорошо, — кивнул Октавиан. — Я избавлю тебя от слуг, когда пожелаешь. Но я посетил тебя, чтобы узнать, как продвигается написание «Энеиды». Ты около десяти лет работаешь над своим произведением, где затронуто происхождение нашей расы от троянского героя Энея, породнившегося с италийскими латинянами, изгнавших с наших земель этрусков и заложивших Святой Великий город. Это произведение станет для всего мира поважнее, чем однажды написанная Гомером «Илиада».

— Слава богам, — Публий Марон воздел руки к небу. — Но я делаю только то, что даровано свыше, ведь сказал когда-то Лукреций:

О, Август! Я рад бы обрадовать тебя, но моя работа ещё не закончена. Скажем, не совсем закончена.

— Жаль, — покачал сокрушенно головой император. — Помню, как элегик Проперций провозгласил создаваемое тобой произведение во многом превосходящим «Илиаду»:

Это так, Вергилий? Может ли наше царство ожидать великой книги, поправшей столетия?

— Ты, Август, можешь властью своей повелевать многими, — рассудительно пояснил поэт. — И многие рады будут исполнить волю твою. Но ни ты, ни я не можем править божественным провидением. Только одним богам известно, когда и как писать мне и о ком писать. Письмо отнимает огромное количество животворящей энергии, данной богами. Она быстро рассеивается по письму, а возвращается не всегда в скорости. Если в ближайшее время произведение достигнет завершающего апогея, я обязательно сообщу тебе.

— А известно тебе, Вергилий, — поднял голову Октавиан. — Известно ли тебе, что совсем недавно греки чуть не убили Эсхила, который предсказал падение государства?

— Но ведь я предрекаю совсем иное, о, цезарь, — растерялся Вергилий. — И я не какой-нибудь оракул, вещающий из бездн Дельфийского колодца о сокрушении Вселенной или же о воздвижении Великого царства.

В голосе философа прозвучали какие-то совсем не похожие на человеческое произношение нотки, напоминающие скрип отточенного меча о пузатый бок прозрачной стеклянной вазы, стоявшей здесь же, на полу, возле маленького атриума. Вдруг Вергилий осёкся, поскольку собственное восклицание было произнесено с той нечеловеческой страстью, о которую ударялись многие под небесами этого мира. Да и сам он, будучи в юношеском возрасте подвергся изумительному испытанию, на какое Бог благословляет только немногих. Ведь красота души избранного, высвобожденная победой над плотским началом, помогает творить чудеса во всём. Но когда человек творит что-либо, уповая только на себя, враг человеческий непременно одарит милостью, вроде яблочка, дарованного нашей прародительнице.

Помедлив немного и натужно откашлявшись, поэт решил более приземлено завершить начатую им космическую тему:

— Я вопрошаю чтящего: какое право Бог имел, когда принял решение об изгнании из Рая Адама и Евы — детей своих? Пятикнижие пророка Моисея легло в основу моей книги, о владыка. Я так думаю, что не одно царство и не один император будет ещё окован цепями Пятикнижия.

— Ты говоришь об этом, как будто бы о страшной угрозе, нависшей над Священной Римской империей? Не следует ли из твоих речей заключить, что пора выпустить закон, запрещающий Пятикнижие, а также твою будущую «Энеиду»?

— О нет, владыка! — тут же воскликнул Вергилий. — Вероятно, я не слишком складно построил свою речь. Может быть, мне просто не хватает упражнений в риторике. Кстати, не отменяй ораторских триумвир на сенатской площади, ты можешь потерять не только власть, но и голову.

Далеко не каждый позволял себе давать советы императору. Октавиан Август ничего не ответил, лишь сверкнул глазами, что не предвещало ничего хорошего даже для любимого им поэта.

— Я повелеваю тебе работать без устали и роздыху, — жёстко произнёс император, — ибо твоя работа — важное государственное начало. Я верю в это, и знаю, что так и есть.

На площади возле сената стояло около десятка римских граждан в сенаторских тогах, а, значит, они совсем недавно покинули здание и остановились на площади перед входом, видимо, заканчивая начатую беседу. В триумвирах [48] вождей, возникших на базе сената, чаще зарабатывали нужный триумф в простых, даже площадных выступлениях перед народом, поэтому ораторские изыски ни у кого не вызывали недовольства.

Наоборот, весь площадной люд стекался на прослушивание воззваний, предвкушая реальную последующую словесную стычку. За своё четырёхгодичное правление Юлий Цезарь посеял в стране любовь к диктатурной демократии, что начиналось с таких вот выступлений и кончалось междоусобными побоищами: каждый свободный гражданин имел право на место под солнцем.

Даже много веков спустя один из знаменитых философов отметит время правления Октавиана Августа как воистину золотое для Римской империи. В те года «купеческий капитал достиг без какого-нибудь прогресса в промышленном развитии более высокого уровня, чем когда-либо прежде в древнем мире». [49] Поэтому площадным выступлениям власть не препятствовала, ибо именно там любой римлянин мог высказать всё, что он думает и предложить какой-нибудь выход из создавшегося положения. На этих зачатках свободы слова укреплялась сама суть государственности.

И всё же многие ораторы зачастую привлекали внимание толпы, чтобы просто себя показать, мол, смотрите все: вот я и не боюсь ни стара, ни млада, ни всяк случайного человека. Но на этот раз одним из случайных кликуш оказался молодой патриций, неизвестный Вергилию, вещавший благородному собранию интересные мысли, поскольку дело касалось Пятикнижия Моисея, а это в Риме давно вызывало интерес у самых разных слоёв населения.

— Чем же было подкреплено наказание нарушителей Закона, свободные граждане? — обращался выступающий к слушающим его римлянам. — Наказание подкрепилось изгнанием! Изгнанием на правовой основе, ведь сказано было: не вкушать плода с дерева Добра и Зла! И ежели еврейский Бог, провозгласивший Закон, не хотел, чтобы это произошло, зачем же тогда поместил дерево в центре райского сада, а не где-нибудь за стенами?

— Ты намекаешь, что талмудский Бог допустил нарушение Закона, провозглашённого им же? — спросил оратора Публий Аквила.

— Если бы дело было в простом нарушении! — воскликнул тот. — Ведь еврейский Иегова привлёк внимание Адама и Евы как раз к тому месту, где находилось дерево! Это ли не призвание к искушению, оставаясь при этом совсем в стороне?!

Пламенная речь оратора заинтересовала не только стоявших рядом сенаторов. Вокруг уже начал собираться простой люд, среди которых были легионеры, богатые граждане, иноземные купцы и просто зеваки. Все прислушивались к забавным речам не запрещённых законом, поскольку речь держал человек, одетый в сенаторскую тогу. А никакой сенатор зря говорить пред свободной публикой никогда не станет.

— Если бы еврейский Бог ничего не сказал своим детям, — продолжал патриций, — то поколение за поколением, проходя мимо означенного древа, просто-напросто не обращало б на него никакого внимания, и никого бы не заинтересовал запретный плод. Ведь вокруг много было деревьев, на каждом плоды. Зачем лезть в самую чащу, когда плодов достаточно с краю? Зачем срывать неизвестный плод, если вокруг много свежих, вкусных и уже испробованных?

— А не думаешь ли ты, что запретный плод всегда сладок? — раздался голос из толпы слушающих.

— Вот именно! — снова воскликнул оратор. — Вот именно, запретный! Но в том-то и дело, что никто ничего пока не запрещал! Запретным плод становится только после запрета, то есть после провозглашения Закона.

— Ты хочешь сказать, что провозгласивший Закон подверг своих детей испытанию? — спросил выступающего ещё один римлянин. — Не выглядит ли эта причина специально выдуманной?

— Вот в этом и состоит сомнительность учения! — патриций для убедительности даже воздел левую руку, обращённую открытой ладонью к толпе. — Моисей пишет, что Богу известно всё о нас. Спору нет — на то он и Бог. Но почему этот описанный им Бог провозгласил Закон и сам же нашёл способ убедить детей своих нарушить этот Закон?

— А для чего? — раздался вопрос из разношёрстной толпы любопытных. — У каждого оратора должно быть реальное предложение, иначе второй Цицерон из него не получится.

Перед публикой витийствовал молодой черноволосый человек с несколько жёсткими чертами лица, но оппонирование из толпы не выбило юношу из колеи произносимой им речи. С прежним пафосом он продолжал:

— Очень просто: искушение было для того, чтобы придумать Наказание за нарушение Закона! Ведь еврейский Бог знал, что Адаму и Еве наскучит окружающее их сплошное совершенство. Рано или поздно, но им захочется испытать терпенье Всевышнего. Ведь сказано в Талмуде, что Единый Бог сотворял детей по образу и подобию своему, а значит, способных принимать собственные важные решения.

Наверное, Творцу тоже наскучило созданное Им совершенство, когда ничего не случается и ничего, кроме послушания, не происходит. Ведь если бы Ева не вкусила от предложенного яблока, что бы случилось за десятки, сотни, тысячи тысяч однообразных лет? Ни-че-го! Когда же Закон наконец-то был нарушен, Всемогущий Судия тут же разыграл битву, остатки которой можно лицезреть разве что в Колизее.

Ведь Иегова — Всемогущий и от Его взора никто, нигде, никогда укрыться не в силах, кроме как на арене райского Колизея. На трибунах сидят сотни, тысячи ангелов, среди которых нет только одного: исполнившего волю Иеговы! По приказу еврейского Бога уговорившего Еву сорвать яблоко! А потом соблазнившего её, чтобы выглядеть также, как Отец! В это время Отец нашей праматери гуляет по саду. Мало того, Иегова ничего не знает о случившемся, несмотря на то, что Моисей преподносит своего Бога, как Всемогущего. Только какой же он Всемогущий, коли не может знать, где его дочь Ева, сын Адам и что с ними случилось?

— Где ты? — громко спрашивает Всевышний. И это всё для того, чтобы Адам не прятался и откликнулся на зов.

— Голос Твой и шаги Твои я услышал в Раю и убоялся, — отвечает Адам из кустов, уже откушавший яблоко и познавший мудрость стыда. — Всевышний, я убоялся потому, что наг.

Не этого ли желал в действительности Единый еврейский Бог Иегова? Не добивался ли, чтобы сам Адам сознался в совершённом проступке? На основании описанного Моисеем факта можно уже выносить любой вердикт Наказания. Но битву на арене небесного Колизея необходимо заканчивать с торжеством святотатца, поэтому Всевышний спросил Адама:

— Кто сказал тебе, про наготу?

— Я сам узнал, что такое нагота и что такое стыд, — признался Адам. — Я сам узнал существующую мудрость, потому что вкусил плод с дерева, которое несёт с собой Знание. Зачем ты создавал меня Творец, если не хотел, чтобы я стал мудрым?

Оратора внимательно слушали все присутствующие. Тем более, патриций произносил затронутую, к тому же, интересную тему с таким мастерством, что его непроизвольно заслушались даже легионеры, относящиеся обычно к ораторским выступлениям пренебрежительно.

— Сам я там не был, — продолжал патриций. — Но ангелы на трибунах небесного Колизея сразу должны были понять, что только Единый справедлив, только Иегова может подарить прощение и несправедливым быть не может. Что отныне за непослушание накажет всякого, даже исполнившего приказание угостить Еву яблоком, но Творцу созданная им девушка была уже безынтересна, поскольку тоже исполнила предоставленную для неё роль.

При этих словах по толпе прокатилась волна удивления, ропота и возмущения, послышались даже выкрики, отдалённо напоминавшие бурю протеста. Во всяком случае, никогда, вернее, очень редко на триумвирах поднимался ропот толпы, а криков возмущения отродясь не бывало.

Сквозь сгустившуюся вокруг оратора толпу пробирался бородатый старец в островерхой шапке из козьего меха и диковинном длиннополом кафтане, перепоясанным красивым кожаным ремнём с прикреплёнными к нему медными галунами и тряпичной походной сумой.

Старец пробирался осторожно, не расталкивая граждан локтями и посохом, зажатым в правой руке. Посох заканчивался небольшой перекладиной, и всё это перекрестие было вырезано из другого чёрного, наверное, эбенового дерева. Правда, чёрный крест выглядел на посохе довольно красиво, но ни на символ, ни на старца никто сейчас не обращал никакого внимания. Все ожидали лишь, чем закончится речь оратора. А тот, приосанился, поскольку вызвать интерес и обратить на себя всеобщее внимание толпы на триумвирах удавалось далеко не каждому.

Старец, наконец, протолкался к трибуну и оказался за его спиной как раз в тот момент, когда собравшиеся услышали завершение представления в райском цирке. По канонам греческого театра здесь должен прозвучать какой-нибудь апогей, чтобы обозначить ожидаемый конец представления. И таким театральным действом стал неожиданный скромный вопрос пробравшегося к оратору старца.

— А сам ты, почему там не был? — негромко спросил старец. — Или причислен к стаду изгнанных? Не следует ли изгнанным не сваливать вину на других, обеляя себя, искушая тем самым не заслуживших искушения свободных граждан Рима?

Патриций резко обернулся, свысока глянул на тщедушного странника и хотел было ответить невеже как подобает, но взгляд его упёрся в посох. Патриций затрясся крупной дрожью, что вызвало на лицах собравшихся недоумение, ведь над Римом сияло прекрасное тёплое небо, солнце радовало даже перелётных пташек, чего уж говорить о людях. Но оратора прохватила больная египетская лихорадка. Он молча протянул руку ладонью вниз в сторону бородатого странника и сказал только одно слово:

— Ты…

Это был не вопрос, не утверждение чего-то непризнаваемого или же нереального, но все почувствовали, что здесь и сейчас происходит что-то странное, непонятное, невиданное, что все собравшиеся будут этому свидетели, но многие дали бы по десять сестерций только за то, чтобы оказаться от исполняемого зрелища на тысячу стадий.

Вергилий тоже ощутил волну сверхсознания, прокатившуюся по головам окружающих. Одни после этого выглядели растерянно, другие наоборот, воодушевлённо. Но повсюду чувствовалась свалившаяся на площадь напряжённая атмосфера, будто низкие дождевые облака нависли над городом и вот-вот пучки молний пронзят всех собравшихся и даже сам город может провалиться в ещё неоткрывшуюся под ним пропасть.

Поэт попробовал протиснуться поближе к нищему страннику и только что выступавшему оратору. Никто из присутствующих римлян, несмотря на панический страх и ужас, не собирался покидать триумвират. Казалось, встретившимся на площади патрицию и нищему бродяге с посохом, есть о чём поговорить меж собой, но толпа заволновалась, стала плотнее сжиматься вокруг непредсказуемых собеседников.

Ничего пока не произошло. На высказывание оратора старик даже не обратил внимания, лишь только кивнул. Патриций пытался ещё что-то сказать, но голос его уже не был слышен никому, как будто в воздухе повисла какая-то звуковая завеса, пронзившая уши свободных граждан. Многие попытались даже прочистить уши пальцами или же попрыгать на одной ножке, но это мало кому помогло.

Меж тем нищий старец повёл рукой, и пространство вокруг немного очистилось. Примерно так медведь, попавший в западню, встаёт с рыком на задние лапы, готовясь к решающей схватке, а охотники, устроившие ему «пятый угол», сразу же подаются назад, зная, что в таком положении медведю не страшны ни пули, ни ножи.

Оглядев толпу цепким взглядом, старец перехватил свой длинный посох с символом чёрного креста за середину, поднял его над толпой и прикоснулся перекрёстнутым концом головы выступавшего перед толпой патриция. Легко так, почти незаметно.

Но по площади прокатился могутный «ах!..» Кое-где даже раздались нервические визги, надсадные вопли ребятни, плач женщин. Тело ораторствующего патриция вдруг лопнуло, словно мыльный пузырь, и превратилось во множество мелких блестящих золотом горошин, раскатившихся тут же по площади.

Снова послышались визги, крики, Но на этот раз действительно панические. Толпа ни с того, ни с сего вдруг кинулась подбирать горошины, как настоящие золотые монеты, вылетевшие из кошеля пропавшего никуда патриция. Исчез? Может быть. Был здесь? Не видели. Куда пропал? А кто ж его знает. Ведь и старик с клюкой тоже пропал… А толпа свободных граждан не успокоилась, пока не подобрала все, разлетевшиеся по площади, горошины до единой. Страх у всех куда-то пропал и уже не желал возвращаться. Зато у каждого оказалось хоть по одной горошине! Зачем они нужны и пригодятся ли для чего в жизни, не знал никто, но никогда бы не расстался с подобранной на сенатской площади заветной горошиной.

Вспомнив это, Вергилий непроизвольно потянулся к поясу, в который была вшита одна из подобранных тогда горошин. Золотая она или нет — Вергилий так и не узнал, да и надо ли? — но самолично вшил в пояс и всегда носил с собой. Чудеса никогда не посылаются даром.

Любой, живущий на земле, понимает своё Божественное начало и верит в него, только не каждый к нему стремится. Хотя душа человеческая может развиваться в физическом теле только за счёт внутреннего огня. Давно известно одно откровение, считающееся иногда просто апокрифом: «Я есмь огонь внутри себя, огонь служит мне пищей, и в нём моя жизнь».

Это ли не ответ на многие вопросы, возникающие во все века средь человеков? Но даже во времена Гермеса Трисмегиста люди иногда говаривали, что человек только тогда и стал свободным человеком, когда взял в руки палку и приручил огонь! Приручил?! Разве можно приручить нечто, находящееся самоё в себе? Разве можно управлять по воле своей движением солнца, луны и звёзд? Человек даже в отдалённые времена своего существования просто жил и просто размножался по велению Божию. Зачем ему на тёплой планете нужен огонь? Не реальнее ли будет предположить, что любой разумный просто убежал бы от огня, как все остальные животные.

Меж тем, человек всегда находит в огне часть себя самого. Он тянется к нему, как ребёнок к матери. Не странно ли? И это в то время, когда другие земные твари убегают от огня, как… от огня. «Огонь и тепло дают ключ к пониманию самых разных вещей, потому что с ними связаны неизгладимые воспоминания, простейший и решающий опыт каждого человека.

Огонь — это нечто глубоко личное и универсальное. Он живёт в сердце. Он живёт в небесах. Он вырывается из глубин вещества наружу. Он прячется в недрах материи, тлея под спудом, как затаённая ненависть и жажда мести.

Из всех явлений он один столь очевидно наделён свойством принимать противоположные значения — добра и зла.

Огонь — это сияние Рая и онгоновое пекло Преисподней, ласка и пытка. Это кухонный очаг и будущий конец мира… Огонь противоречив, и поэтому он был, есть и будет универсальным началом объяснения Божественного мира». [52]

Так, или почти так думал молодой человек, стоящий на коленях в пещере у огня. Воздух был свеж, но не сквозил пронзительным холодом, а огонь нужен был затем, чтобы неофит познавал сущность человека в этом мире и принимал или же отвергал понятое им и выдвигал своё определение природы внутреннего человеческого огня, которым живёт каждый и который загорается от энергетического потока земли.

В пещере, где множество гротов использовались как отдельные кельи, жили послушники. Этот храм ессеев был не каким-нибудь катакомбным убежищем от окружающего мира, Собственно, именно в этом мире никуда и ни от кого не убежишь, как ни старайся. Но у каждого народа есть свои жизненные правила, которые необходимо соблюдать, если не хочешь превратить свою жизнь в сплошной хаос.

Днём и вечером неофиты пещерного храма собирались на молитву, послушание, учёбу собственного духовного «я» и для созерцания путей в запредельное прошлое, будущее и настоящее. На ночь каждый из учеников оставался в отведённом ему месте и во сне также пытался понять истину, без которой земное существование было бы ничтожным.

Ведь не поняв себя, никогда не поймёшь произносимой молитвы. Не научившись жить и думать добрыми мыслями, будешь постоянно подвержен искушениям, страстям, неистовой лжи. К такому пониманию тоже приходили не скоро, а иные и вообще не находили пути. Но среди ессеев старались не допускать промашек, ибо в таком случае страдает не только один человек, а всё общество, принявшее ученика, переносит опустошение.

И после такого опустошения каждый из ессеев испытывал долгое время нехватку внутреннего огня, потому что мощный поток биологической энергии космоса становился недоступен. А поток земной и космической энергий — это есть та самая цена жизни, на которую согласен человек.

Другими словами, цена жизни — это сплошные безвозвратные потери. И у каждого живущего есть награда жизнью, то есть предварительное соглашение с Богом на будущую смерть. И любая мать, родив дитя, обрекает тем самым его на будущую смерть, поэтому женщины бывают чаще опасны, чем полезны.

В одной из келий на коленях стоял послушник в белой льняной тоге. Такие в Египте носили только жрецы, а в этом месте… в этом месте в белые одежды полагалось одеваться посвящённым. В чём здесь была мистерия посвящения? Не через обычный ли огонь получали адепты доступ к космическому или райскому огню?

Про это не принято было говорить, но посвящённый получал свыше способность общаться с Царствием Небесным. И когда впервые обычный до этого человек начинал разговаривать с ангелами и с потусторонним миром, это мог перенести и принять на себя далеко не каждый.

Вся мирская жизнь бледнела пред таким общением. Чтобы понять существование других миров, необходимо было увидеть их соседство. Ведь человечество на земле не может же быть единственным на раскручивающихся кольцах космической и временной жизни.

Ангелы тоже не могут жить и постоянно находиться среди нас. Просто им тут темно. Адепт сразу начинал различать множество других цветов и запахов, поэтому сознание не всегда выдерживало такую нагрузку. Но каждый из неофитов стремился к познанию истины, иначе, зачем жить на этом свете? Если человек сам себе задавал такой вопрос, значит, он готов до конца пройти путь посвящения. А откроется ли после этого истина или же придётся расставаться с жизнью — этот вопрос уже ни кого не интересовал.

Настоящая истина вспыхивала в душе белым лотосом, подогревающим духовное единство с Богом. Внутренний мир послушника получал это единство, когда на ночь тот оставался наедине с самим собой, а лучше с частицей внутреннего и внешнего пламени. Именно тогда человек познает себя и сможет передать что-то другим. Внутренний огонь никогда не станет пламенем онгона, [53] если сам человек на это не согласится. Именно здесь происходит договор с инфернальными силами, отнюдь не соблазняющими человека на что-то злобное, а просто ставящего перед ним дилемму двух дорог. Какой сделает выбор человек — это знает только он сам, и только на своём выбранном пути ему предстоит собирать одуванчики, незабудки, розы или же простой чертополох, переплетённый ветвями шиповника.

Послушник, дав волю духовному пламени, мог созерцать весь мир одновременно и каждого человека в отдельности. Если адепт шёл с открытой душой навстречу космическому огню, то душа Вселенной была раскрыта перед ним, как обыкновенная книга. Более того, душа любого человека также раскрывалась, как тот самый цветок лотоса.

Но постичь такое, и понять можно было только в одиночестве. Может быть, поэтому прошедшие мистерию посвящения в храме ессеев были всегда одиноки, поскольку путь Екклесиаста [54] исполняется только в одиночестве. Давно известно, что одиночество — великая веешь! Только всегда нужен кто-нибудь рядом, чтобы можно было поделиться: одиночество — великая вещь! Она действительно становится великой, когда хоть один человек тебя понимает и высказывает согласие. И только тогда Екклесиаст может понять, что проповеди его не пропали даром.

Но сейчас над миром сущим склонялись прозрачные небесные существа, послушник чувствовал их любовь, заботу и стремился ответить тем же, хотя ещё не знал, как это сделать. Потусторонние ангелы хотели всегда хранить его, оберегать от призрачных мрачных теней нашего графического мира, где инфернальная сила имеет свою неделимую власть, но пока не получили на это права. Каждый из живущих должен был понять свое происхождение и смысл воссоединения всего живого.

— Мы умоляем Тебя поразмыслить, — говорили они послушнику, — над тем, что существует и над тем, что необходимо для будущего. Только в этом мире ты сможешь получить доступ к той безраздельной живительной энергии, за счёт которой живём и мы.

Исходящий с небес чистый свет вызывал любовь и нежность ко всему сущему. Волны удивительного света действительно несли и дарили настоящую любовь. Никакой человек, прикоснувшись к такому потоку, никогда уже не смог бы смиряться с насилием или агрессией, так расплодившимися среди живых. Это было одним из первых великих откровений, и послушник понимал духовную связь между прошлым и будущим.

Слова, приходившие сверху, становились плотью и разливались по телу волнами благодати и истины. Становилось понятным, что только через любовь можно коснуться истины. Это было особым религиозным сознанием, которое возникало совершенно независимо от физического существования.

Не было и не рождалось никаких сомнений в таком единичном союзе, потому как душа послушника с получением света и помощи, одновременно училась смирению во всемирном духе, во всемирной истине, которая являла собой всеобщий поток, струящийся в какую-то волшебную неизвестность. Когда человек, засыпая на ночь или навечно, попадает в другой мир, другое пространство, он видит то, что является только в тот миг. Поэтому все живые с уверенностью утверждают, что после смерти человека ожидает либо ал, либо рай. Третьего не дано! Только такого просто не может быть. И никто не знает, что будет там, после ада и рая? А там — та самая неизвестность, имя которой Любовь!

Что могло дать проповедническое одиночество во снах? Братья, с которыми он жил в пещере, быстро заметили его соотношения с вышним миром, поэтому он получил особую благодать посвящения, дар пророчества и неприметное для глаз общение с потусторонним миром, куда принимали не каждого.

Это для жителей пещеры было отметиной во всех делах и на всяческих умственных решениях сказывалось тем ощущением связи с вышним миром, которое имел не каждый. Нужно было научиться справляться с человеческими страстями, с ненавистной ложью, с печальными помыслами и унынием. Умение бороться со страстями давалось от Бога только тем, кто обладал небесным союзом.

Послушник был принят сюда, как брат и приветствовался, как Избранник. Кто его родители и откуда он родом не знал почти никто. Только Закхей, первосвященник ессеев, приведший мальчика в храм, знал кто он и откуда родом. Но за все годы учения к неофиту не приезжали родители, чтобы проведать своё дитя. И мальчик тоже никуда не отлучался, за исключением одного раза. В то время Иисус, а это был он, числившийся в учениках и исполняющий законы храмового послушания, был уже довольно взрослым и вместе с первосвященником ездил в Индию. Никто не знал зачем Иисус и Закхей посещали древний Тибет, но что побывали там не зря, понимал каждый из адептов и монахов этого духовного святилища.

Теперь Иисус обрёл ещё какие-то страницы мистического посвящения. Он умел теперь оказывать непреодолимое влияние на своих учителей и прочих неофитов благодаря исключительному превосходству над всеми живущими в этом мире. Но сам не ощущал и не выказывал никакого превосходства, потому как человек не рождён командовать или распоряжаться судьбами окружающих, равно как и своей судьбой. Хотя знал и понимал, что каждый из живущих выбирает сам свою дорогу. Часто в своей келье, стоя на коленях у пламени, он произносил только одно:

— Отец мой, я не делаю то, что хочу, а чего не хочу — то делаю! Да будет воля Твоя, а не моя. Не даждь мне уснути во греховной смерти!

Надо сказать, что в этой храмовой пещере, находящейся недалеко от Мёртвого моря, уже с древних времён была школа ессеев, но никто их пока не трогал. Внешние переселенцы-кочевники и даже осёдлый народ Малой Азии не знали и не интересовались, почему ессеи устроили школу в пещере, превратив её в свой монастырь.

Это всегда осталось исторической тайной, потому как ессеи никогда никому не говорили о своих делах. Многие из них жили совсем недалеко, в городке Енгадди, тоже находящемся вблизи Мёртвого моря. Также людей этих можно было встретить в любом конце Израиля, а практически о них никто ничего не знал. В мир обычных людей доходили только отдельные разномастные слухи, но никто толком сказать ничего не мог. А сами ессеи не любили промывать косточки своему племени среди любопытствующих чужаков. И неписанного правила никто не нарушал.

— Они служат Богу с великим благочестием, — старались высказать своё мнение израильские мудрецы об этом народе. — И чисты перед Единым Яхве совсем не какими-то внешними жертвоприношениями, а очищением своего собственного духа. Они бегут из городов и прилежно занимаются мирными искусствами. У них не существует ни одного раба, они все свободны и работают одни для других. [55]

Но что для внешних насельников этих мест было чуть ли не чудом, для самих ессеев являлось обычными жизненными обязанностями. В общине присутствовали довольно строгие правила. Ессеи даже не каждого принимали в свою школу. А то, что почти каждый из них обладал пророческими инстинктами, было для них ничуть не удивительно.

— Что делать в мире, если многие там продолжают поклоняться либо Мамоне, либо Золотому тельцу, что, в сущности, одно и то же? — не раз повторял Закхей. — Человек может только тогда считать себя человеком, если живёт и работает не ради денег. И тогда деньги сами начинают работать на этого человека. Ведь любая денежная сумма — это та самая бессмысленная энергия, которая направится только туда и послужит тому, что скажет управляющий этой силой человек. Если же любой из живущих подчинится волне бессмысленной энергии, то в потоке безысходности почти сразу же отыщет свой конец.

Эту фразу послушник запомнил, как один из первых уроков, сделанный учителем. Ведь если Закхей привёл его к себе ещё мальчиком, видимо ни у кого среди учителей не возникало никогда сомнения в содеянном. А именно: Иисус рождён был для постижения мира через учения старцев. Подрастая, послушник понимал, что должен исполнить те повеления Отца Небесного, ради которых люди приходят в эту жизнь. Ради которых была жизнь дана и ему самому, но до конца своей роли, какую надобно было исполнить, он пока ещё не знал.

Самым важным постижением для него было обучение вечерним молитвам, недопускание в сознание лжи, словоблудия, и умения выворачиваться из затруднительных ситуаций. Послушник почти сразу обучился честности, открытости, поскольку от рождения был серьёзным ребёнком, за что его, вероятно, взяли в школу, которая находилась в пещере ещё и потому, что только в таких условиях человек постигал кротость и молчаливость.

Правда, поначалу пришлось всё-таки побороться с возникшими откуда-то словоохотными демонами, пытающимися отвлечь и оторвать мальчика от учения, мол, не всё и не всегда получается сразу и не лучше ли самые важные дела вместе с мистериями отложить «на потом», как вещи, которые должны дождаться своего часа. Но не для этого отпустили его родители, и не для этого соглашался он сам посвящениям тайных наук. Только тогда он сможет что-то сделать для этого мира и умножить уже существующие знания.

Что ожидало его после обучения, Иисус пока не представлял и не задумывался. После прохождения обучения ессеи могли жить в любом месте, в любом городе, но ни один из них никогда не был ни купцом, ни ружейным мастером. Неофит тоже никогда не смог бы стать купцом.

Но он знал, что Отцом Небесным ему уготована необыкновенная дорога. А что его ожидает — станет известно, как только настанет срок. Ведь и мать тоже самое говорила. Она никогда не оставит сына и к мистерии Великого Посвящения прибудет, вероятно, сюда. Первосвященник Закхей знает это, только пока ничего не говорит. Значит, время ещё не настало, и не промелькнула небесная звезда, предсказанная Гермесом Трисмегистом.

С самого начала обучения Иисус, пришедший в мир Сыном Человеческим, знал, что мог только здесь, именно в этой школе узнать мудрость посвящённых, которая стала много веков спустя матерью любой религии, не допускающей ненависти и церковного лицемерия. Ведь не религия нужна, а вера человека! Как раз религия может и сумеет людей разобщить, превратить их в братоубийц, но вера и любовь объединят всех.

Радостным развитием знаний Иисуса послужило знакомство с Божественным величием мысли Моисея, которому без благословения ничего не было бы дадено. Ведь религиозное единство пока что существовало только в Израиле, а человеческая сущность — есть образ и подобие Бога. Если человек подходит к падению в бездну, его необходимо спасти. Тайны, раскрываемые ессеями перед молодым послушником на берегу Мёртвого моря, казались ему и чудесными, и знакомыми.

Особенно изначала слышанное, узнавалось потом, как от рождения пришедшее знание:

— От начала Сын Человеческий был в тайне. Всевышний хранил Его у Себя и проявлял Его своим избранным… [56]

Послушник уже долго жил у ессеев, которые делились с посвящённым не только знаниями, но учили познавать тайны земной природы и существующее всюду Божественное сознание.

Здесь он узнал, что Иерусалим — не самый священный из городов. Что много севернее, за Пелопонесским Понтом, есть страна Гиперборея, где человеки спаслись от потопа. И там, на юге Рипейских гор, [57] была когда-то столица Семиречья или царства Десяти городов Аркаим. Как бы Иисусу хотелось побывать там, но не для этого он сейчас пришёл на землю. Ведь каждому даётся жизнь, чтобы сумел человек взрастить свою душу, чтобы смог научиться дарить радость окружающим. Иначе, зачем нужна эта жизнь?

Но там, в Гиперборее, Иисусу всё-таки придётся побывать, потому как за погибшим царством Атлантов, у скрещения двух рек, впадающих в Пелопонесский понт, находится вход в Аид. Это знают многие из живущих, потому что даже один из греков написал когда-то про виденный им вход в тёмное царство:

Беспокойная величественная река Сынташта, где-то далеко впадающая в Тобол, рассекала хоровод холмов, собравшихся вокруг долины, и спокойно несла свои воды в ту же долину, в центре которой, ограждённый с востока и запада каналами, стоял город. Чуть западнее города городов Аркаима протекала ещё одна речка, Большая Караганка, впадающая в Урал.

Дальше на восток, за Тоболом, впадающим в Иртыш, Сибирской тайгой дремучей, за непролазными распадками плескалось студёное море, в которое выносила свои неспокойные волны Обь. Но море было далеко, а здесь, в долине, между южно-уральскими кручами и зыбучими москитными топями красовался царственный город.

Всё же городом его назвать было трудно, поскольку он не походил ни на одно сборище домов, рассеянных по земле, даже на эскимосские яранги, сбившиеся в кучу прямо за городскими стенами. Хотя гости со всего света спешили попасть в Аркаим, что б научиться уму-разуму, то есть, на людей посмотреть, как водится, а заодно и себя показать с недурственной стороны, но никто в городах Индии, Малой Азии, Греции, Месопотамии, Этруссии не применял архитектуры, какая была здесь.

Это и не удивительно: у каждой страны своё развитие, своя дорога. Тем не менее, паломников со всех концов земли было много. Сюда люди стремились не в поисках золота или власти. В Аркаиме можно было получить знания о земной энергии, за счёт которой живёт и сама планета, да и вся Вселенная. Овладев таким тайным знанием, человеку не нужны будут ни деньги, ни поклонение народов.

Ещё за три тысячи лет до Рождества Христова среди развивающихся стран появилась мода посетить Аркаим, чтобы по возможности понять смысл своего существования. Ведь перед каждым когда-нибудь встаёт вопрос: зачем я в этом мире? кому нужен? что должен сделать? что могу сделать и могу ли?

Всё путешественники, приезжающие сюда не только на лошадях и верблюдах, но даже на слонах, удивлялись улицам, возносящимся спиралью гигантского аммонита к вершине кургана, на котором раскинулся город. В центре же, за высокими толстыми стенами была мощёная тесаным булыжником площадь, на которой высилась девятиступенчатая пирамида, украшенная на маковке деревянным крестом чёрного цвета.

От огромного кургана, ставшего фундаментом кольцевому городу, стены которого изнутри были бескрайними ободными коридорами, на все стороны света, словно спицы колеса, разбегались просёлочные дороги. Убегающий к Сынташте тракт имел перекинутый через неё деревянный мостик, и река не могла ничем навредить путникам.

Все дома в городе были похожи, как близнецы: крупные обожженные кирпичи синей глины, чередовались с вертикально вбитыми в грунт кедрачами. Но такое жильё устраивало удобством, а также обособленностью. Лишь с восточной стороны, самый первый к рассвету дом был каким-то необычным, выбивающимся из «волчьей стаи» остальных построек. Может быть, поэтому он и стоял отдельно от остальных построек с остроконечной крышей и круглыми толстыми стенами.

Нельзя сказать, что таких домов в городе больше не было, но этот красовался прямо у границы восточной городской черты, прокопанной в земле на краю околицы. Пограничная канавка всегда после вечерних сумерек горела ярким пламенем вплоть до рассвета, а клубы дыма разносили вокруг запах сгоревшей нефти. Уж такой здесь был закон: ограждать город с восточной стороны пламенем на всю ночь. Вполне возможно, что так городские власти отделяли себя от древнего племени китайцев, тоже потомков этих мест, но каждый раз возвращающихся сюда, просто чтобы доказать свою китайскую инородность. Неужели для этого обязательно нужна война?

Возле круглого дома на улице была построена необыкновенной формы печка, а рядом с ней примостился колодец. Эти постройки тоже заставляли удивляться, особенно впервые изволивших посетить таинственную столицу ариев, русов, этрусков, тех же персов и ещё множества других народностей, выходцев именно отсюда.

Круглый дом был жилой. Более того, перед печкой хозяйничала молодая девушка в накинутой на плечи лохматой яге, [61] и возле колодца на брёвнышке сидел довольно крепкий юноша. Что ни говори, а оседлавший бревно парень был точно из приезжих. Во-первых, никто из местных парней не позволил бы себе с бабой разговоры разговаривать, когда та делом занята. Во-вторых, делать что ли мужику-то нечего? Уселся, вишь, перед бабой! Хочь и молода она, только уговаривать девку на майдане вечером положено, а не мешаться и не болтать бестолку.

Да и одет парень был не по-русски, не по-нашенски. Солидность ему придавал кожаный кафтан, из-под которого выпросталась длинная, много ниже колен, шитая из широких вощёных листьев какого-то неувядающего дерева мужская юбочка. [62] А ноги, обутые в деревянные сандалии, прям крест накрест опутаны ремешками из верблюжьей кожи, которые крепились к тем же сандалиям. Это ж надо в таких обутках и в гиперборейскую столицу завалиться?!

— Ты так и не сказала, Нава, что это на тебе одето сегодня? — вскинул глаза юноша. — Я ни одной ещё здешней бабы не видывал в такой душегрейке!

— Ах, это? — девушка ласково провела рукой по меху, пришитому поверх надетой на неё шубы. — Это яга. Тоже мне скажешь, душегрейка! Неужто никого в ягах не видывал?

— Видывал, — признался тот. — Только в ягах здесь почему-то одни старухи ходят. А ты совсем даже не старая.

— Так-таки и не старая? — рассмеялась девушка. — У вас ни в Израиле, ни в Греции, ни в Египте таких не носят, потому что там жизнь совсем другая. У вас больше кочуют да скот пасут и только.

— Точно, — согласился парень. — Но здесь, я заметил, одни бабы ходят в ягах. Никто из мужиков, из стариков, да из мальчишек тоже не надевает такую шубу лохматую. Зачем это?

— Бабы говоришь? — нахмурилась Нава. — А в какой стране ты видел мужика возле печи? В какой стране мужики умеют металл из болотной ржи добывать, да руду переплавлять? Где ты мужика у печки видывал?

— Так ведь не обед же готовишь! Ты металл плавишь, всё одно как корову доишь! — попытался отшутиться парень. — Так, как вы это делаете, не умеют нигде. Уж поверь мне, ни одной бабы, как ваши, ни в одной земле не видывал. А перестранствовал я — дай Бог каждому, не смотри, что молодой. И как вы живёте, не живут нигде. Откуда здесь такое?

— Слушай, Толмай, — обернулась к нему Нава. — Ты только приехал, а сразу всё знать хочешь. Поживи, тебя никто не гонит. Даже у меня пожить можешь, в гостевой постелю. Ведь ты не один к нам приехал. Гости круглый год в город приезжают, живут здесь, и каждый в свою страну увозит то, что ему нужно. Нам не жалко делиться Божьими дарами, затем и родились на этом свете. Если поможешь ближнему, он тоже поможет тебе, неважно на том или этом свете. Ведь если мы пришли в этот мир, значит, должны помогать друг другу. Иначе, зачем приходить?

— Помогать? Кому это помогать? — ехидно усмехнулся Толмай. — Что ж тогда во все века люди войны устраивают? Или никак меж собой рабов да завоёванных царств не поделят? А ты предлагаешь помогать извергам делить отнятое и продавать в рабство обездоленных.

— Ты говори да не заговаривайся! — прикрикнула на парня девушка. — Наши люди создали здесь свой мир, нужный только нам одним, а торговля всякая по вашему Израилю, по Венеции проходит красной чертой. Дай срок, вы и души научитесь продавать, и Бога.

— Своего? Или вашего? — не сдавался юноша.

— Треглав всегда Един, только во всех странах его величают по-разному, — пояснила девушка. — У нас он тоже триедин: Вышень, Род и Сварог, а богиня любви — Лада, затмила всех ваших женщин своей красотой не внешности, а души.

— Даже Инанну? — поинтересовался Толмай.

— Кто такая Инанна?

— Ты, такая умная и не слышала про нашу Инанну? — искренне удивился юноша. — У нас даже песни в Лагаше про неё поют:

— Ты баешь, мол, умная я? — улыбнулась Чернава. — Наши мужики бабам такие слова говорят, только когда хотят опростоволосить: «Молчи, дура!». Иль у вас не так?

— Не так! — выразительно отреагировал Толмай и даже рубанул ладонью воздух в своё подтверждение.

— Отрадно слышать, — улыбнулась девушка. — Так зачем же ты к нам-то пожаловал? Ведь который день всё молчком, да молчком. Негоже так.

— Я и раньше сказать хотел, — принялся оправдываться юноша. — Да недосуг как-то. Надысь ваши мужики пособить просили, а сегодня не к месту…

— У нас всё к месту, — перебила его девушка. — Поведай, коль к лицу, зачем пожаловал?

Толмай кашлянул сначала. Но, видя, что собеседница его даже отложила работу, надеясь выслушать исповедь гостя, решил не скрывать и не изворачиваться от ответа. Ведь Чернава — действительно умница, поэтому, вероятно, и одна. А то такую кралю навряд ли бы кто отпустил. Вдруг подскажет, как найти то, что давно Толмай ищет?

— В нашем царстве, — начал он. — В нашем царстве есть предание о герое Гильгамеше, который спустился когда-то в нижнее царство, чтобы спасти друга Энкида от жизни, дарованной ему богиней Эрешкигаль. [64]

— От жизни?

— Да. От жизни в нижнем царстве, — подтвердил парень. — В том мире человека судит по делам его сама царица Эрешкигаль с помощью семи чёрных ангелов. Но человека оставляют там работать на царицу в царстве тьмы, а вывести его оттуда можно только с помощью Пуригавы.

— Я знаю, — кивнула Нава. — У нас она зовётся Мяун-травой. [65] Надеюсь, у Гильгамеша всё получилось?

— Он обошёл всё царство, — продолжал парень. — Увидал там рощу с деревьями чудесной красоты и сразу же отвратной уродливости, потому что деревья эти были облеплены драгоценными камнями. А любой драгоценный камень будит в человеке не только любование красивой игрой радужных струй, но также блеск денег, власти и насилия.

Потом Гильгамеш попал на остров бессмертного Утнапишти, который, наконец-то, рассказал, как найти нужную траву. Только Энкиду не предстояло быть спасённым, потому что траву утащила кошка.

— Это на них похоже, — рассмеялась Чернава. — У нас даже дикие кошки с кисточками на ушах всё сделают для тебя ради такого угощения.

— И всё же я собрался в Нижнее царство не за этой заветной травой, — нахмурился юноша. — Никому не говорил. Тебе скажу. Царица Эрешкигаль держит в плену свою сестру Инанну, которую у вас Ладой зовут. К пленнице я хочу попасть, потому как хочу спросить: есть ли на свете то, чего все на свете ищут и чего никогда не приходит? А вход в Нижнее царство где-то в ваших краях должен быть.

При этих словах Чернава посмотрела на Толмая, прищурив глаза, задумчиво погладила его по голове и совсем не к месту спросила:

— А не боишься с Нижним царством познакомиться? Ведь живым оттуда мало кто возвратился? Мой дед, я думаю, тоже от этого пострадал.

— Дед? — вскинул глаза парень. — Он тоже мудрец Аркаима?

— Да, истину глаголешь, — кивнула девушка. — Про Заратустру слыхивал?

— Кто ж не слыхал про мудреца, — пожал плечами. — Да только он пропал где-то бесследно.

— Вовсе не бесследно, — обиделась Нава. — Он родился здесь, потом в Индию уехал. А когда в Тёмном царстве побывал, то вернулся только чтобы умереть почести. Вон, в моём доме и встретился с ангелом смерти.

— Прямо здесь? — открыл рот Толмай.

— Конечно здесь, — подтвердила девушка. — Каждый человек должен помирать там, где родился. Вот и ты пришёл в Нижнее царство наведаться, а поди испужаешься, дак не дома же.

— Волков бояться — в лес не ходить, — нахмурился юноша. — Я бы не обошёл полземли, кабы боялся. Ведь так?

— Так-то оно так, — кивнула девушка. — Дак обламываются мужики-то, кто любовь ищет. Настоящих мужиков ни в одной стране не сыщешь, а тех, что за показушной славой гоняются, богатырями и назвать-то грех.

Видя, что Толмай хочет что-то возразить на прямое, но заслуженное обвинение, девушка снова прикрикнула на собеседника, ибо разговоры иногда вовсе не совместимы с работой:

— Нишкни, Толмай, не мешай!

Пока Чернава говорила и выясняла с собеседником различные жизненные проблемы, пламя в горниле разгоралось само собой, да так, что печка скоро загудела от рвущегося на воздух огня. Вырвавшийся наружу сгусток пламени, насыщенного оранжевым колером с малиновым оттенком и жёлтыми прожилками по краям так стал похож на адский язык онгона, что юноша смотрел на происходящее от удивления раскрыв рот, потому как такое, в самом деле, увидеть где-либо ещё было бы в диковинку.

Девушка, засучив рукава на яге, стала загружать жёлоб увесистыми кусками ржавой руды, вытянутые из старого Игримского болота. Юноше надоело сидеть в стороне, глазея на её хлопотливость и оставленную для него роль важного иноземного гостя.

Толмай встал, отодвинул девушку лёгким, и упрямым движением руки в сторону, готовясь, сам приняться за работу. Но не тут-то было. Вроде бы парень делал всё так же: вычерпывал куски руды, загружал в лоток, отправлял в печку, подбрасывал угля, только всё у юноши получалось как-то не так. Чернава с улыбкой наблюдала за усердным парнем, и вскорости, немножко отдохнув, снова взяла дело в свои руки, пощадив нерадивого помощника.

— Возле печи, Толмай, всегда надо ягу одевать, — пояснила девушка. — А-то сыркья или менк [66] задавит. Все бабы ягу у печи надевают. Даже летом. Сиди пока, отдыхай. И запомни на всякий случай: ничто так быстро не помогает погибели человека как работа. Этот закон для Нави, Прави и Яви [67] нашей. Бездумная работа без удовольствия, без необходимости, без собственного выбора. Никогда не делай ничего просто так, чтобы только сделано было. Такая работа очень быстро превратит любого в обычного дурака, и не позволит думать ни о чём, кроме бездумного выполнения ради Жизни. Лучше живи, чтоб работать, а не работай, чтоб только жить.

Юноша подивился такому отворотному повороту, но возражать не стал. Он снова уселся на брёвнышко, не спуская глаз со своей новой знакомой, принявшей его запросто в этом чудном городе, куда он приехал в поисках истины. Ведь об Аркаиме давно знали в Египте, в Греции, в Месопотамии, в Индии, в Ассирии… пожалуй, нелегко будет отыскать место, где ещё не слыхали о Стране Десяти городов, или Семиречье, или же Троянском царстве.

— А скажи, Нава, — вопрос давно мучил Толмая, только он никак не решался спросить, немного стесняясь происшедшего с ним. — А скажи, вот я ехал сюда и когда въехал на мост через Сынташту, вдруг из воды вынырнуло волосатое бревно и поплыло против течения. Что это было?

— Да ты, поди, испужался, варнак, — засмеялась девушка. — Это, верно, аджина [68] был. Он только из воды приходит. Я тебя как-нибудь сведу на болото, увидишь их, снова испужаешься, и уедешь к себе в Месопотамию шёлком торговать.

— Не уеду! — насупился Толмай. — Не к тебе ехал, не тебе прогонять! А реку Стикс всё одно отыщу. Говорят, там камень бел-горюч. Не поможешь — сам отыщу! На баб надёжи никакой, только на язык горазды. А языком ты делу не поможешь, как пить дать!

— Ух ты, какой обидчивый, — усмехнулась Чернава. — В тёмное царство и у нас ход есть, и у вас. Искал плохо. Говорят, каждый отмеченный Богом должен скрозь Нижнее царство прошагать. Покажу я тебе, всё покажу. Как дойти к Алатырь-камню, как перебраться через реку Смородину. Только ты, не поймав горлицу, а уже и кушаешь? Не спеши пока. У нас в Игримском болоте царь-Горыныч живёт. Вот наши бабы ягу-то и надевают, чтобы в болото не утащили. У нечисти повадки проказные, что поделаешь — нелюди.

— Зачем же вы им хозяйничать здесь позволяете? — проворчал юноша. — Не лучше ли гнать их метлой поганой!

— Ух ты, умный какой. От них только оберёг спасает, — она показала на крест, высившийся на маковке городской пирамиды. — Все наши гостеньки по такому оберёгу с собой увозят. Одни вавилонские только не увезли. Ох, чую, накажет их Господь за грехи такие.

— У нас Бога Эя [69] зовут, — опустил глаза юноша.

— Да Бог-то один, как ни зови, я тебе уже говорила. Только придёт Он и к вам когда-то. Сам придёт.

— А откуда ты знаешь? — прищурился Толмай.

— Сорока на хвосте принесла, — улыбнулась девушка. — Поживи у нас, научишься с сороками байками делиться. Когда время придёт с царь-Горынычем свидеться, я скажу.

— А кто у вас царь? То есть, земной царь? — полюбопытствовал парень. — Я, который день здесь, а ни князей, ни жрецов не видывал. Храм есть, пирамида есть, а вот молитвенников — как ветром сдуло.

— Мы не с царём живём, с Господом, — серьёзно ответила Чернава. — Но это очень уж нелюдям не по нраву, вот и звереют. Гиперборейцы им, как кость в горле! А ведь ангелами были когда-то. Сами себе кусок выбрали, сами откусили, сами опростоволосились.

А у нас другая жизнь. У нас, кто стыдится непостыдного и не стыдится бесстыдного, тот вступает на путь погибели. [70] Ежели ты с чистой душой да не пуганый, то царь-Горыныч не тронет. Даже помилует: сведёт тебя с Инанной вашей по-дружески. Дак ты тогда ворон не лови и трясогузкой не прикинься. Что даётся раз в жизни, то не отнимается, ежели поднимешь. Ведь не даёт Господь того, что не сможешь унести.

Она замолчала, продолжая подкладывать в жёлоб руду. Та медленно, нехотя скатывалась в сердцевину печи, где посреди огня был для неё чан, который уже довольно разгорячился, плавил руду и даже отплёвывал в сторону «несъедобные» куски.

— А как же печь у тебя без мехов работает, Нава? — поинтересовался Толмай.

— Вон, погляди-ко в колодец, — Чернава кивнула в сторону сруба, прикрывавшего колодец, выкопанный рядом с печью. — Там тебе и меха, и хранители огня. Они нам помогают, мы им служим.

Юноша послушно заглянул в бревёнчатый сруб колодца, и некоторое время молчал, разглядывая хоть и дневной, но всё же сумрак. Потом, заметив что-то интересное, он поглубже засунул в сумрак сруба голову, чтобы получше разглядеть зримое.

— Нава, так ведь здесь дыра в стенке! — обернулся он к девушке.

— Эта дыра прямо в печь выходит, а из воды айтерос [71] раздувает Тувалкаин. [72]

— Откуда ж здесь вы о нём знаете? — удивился Толмай. — Про Тувалкаина Моисей меж двуречьем говорил. Он и в Божье Пятикнижие про него записал. А здесь-то как? Иль кто из приезжих рассказывал?

— Толмай, я тебе уже говорила, — поморщилась Чернава. — Говорила, что ничего отдельного у народов нет, хоть и называют всяк по своему и Бога, и нелюдей.

Все вещи берут начало от того, что уже существует, а чего нет — возникнуть не может. Так и огонь слушается только хозяина.

А как мы без огня-то? Нельзя нам без огня. Мы в колодец жертву приносим, что б Тувалкаин помогал. Вот он и помогает. У вас тоже что-то происходит, про это Моисей записи делает. Поживёшь у нас, тоже Проповедником станешь. Может, дома пригодятся наши чудилы, без них-то ума ниоткуль не наберёшься. Запоминай, это одна из Божьих истин.

Юноша недоверчиво пожал плечами, но возражать не стал. Да и возражать пока нечего было. Хотя очень хотелось ему вставить в разговор какую ни на есть шпильку, чтобы просто показать: вот, мол, я какой! Девушка почуяла это, только до кого же истина так быстро доходит? А ведь сказано, что истина спрятана на дне колодца. Что же, пущай ищет истину на дне.

— Ты, Толмай, не ведаешь, либо не хочешь изведать Божью истину, Божью благодать, снова принялась втолковывать Чернава. — А ведь истина завещана Богом не для выполнения каких-то заветов или обещаний. Она есть и надо её принимать только так, какая есть. Не принять из гордости или же из недоверия — это всё равно, что отказаться от жизни. Ведь никто тебе доказывать и убеждать чего-то не будет.

Многие едут к нам, многие хотят узнать, как избавиться от грехопадения? Научиться хотят. Но живут, совсем не прикасаясь к Божьей благодати. В этом мире всегда были, есть, будут есть таланты и бродяги, влюблённые и одинокие, богатые и побирушки. Для всех существует один закон: не согрешишь — не покаешься, не покаешься — не спасёшься. Поэтому люди всегда живут лишь там, где грешат и каются, каются и… грешат.

Вот в мире множество войн разыгралось. Каждый народ свою веру считает самой правильной и единственно правильной. Но ведь человек — не ангел. Он всегда ошибается, и не перестанет ошибаться, если не захочет жить иначе, не как все.

— А разве так можно? — поднял глаза Толмай.

— Мы-то живём, — усмехнулась Нава. — Хотя тоже ошибаемся, только стараемся жить в Божьей благодати, а не по зависти и злобе. Потому-то все приезжают, что все нам — братья, все дети Божьи. Нам ни с кем делить ничего не надо. Люди видят, как мы живём, что нам Господь даровал, и также хотят. Но всегда надо помнить, что другие проследят, как ты живёшь, какие заповеди соблюдаешь, какие молитвы возносишь.

И люди эти сразу попадают в соблюдение грехопадения, ибо за аджиной не следи да соседа не суди. Пока не поймёшь, что не соблюдать писаный закон надо, а в Боге и с Богом жить, толку не будет. Ведь Отец наш никогда не бросит чад своих и даже не накажет. Они сами себя постоянно наказывают, выдумывают и выполняют наказания. Просто, так как мы, жить сумеют все, если захотят жить на небесах. И тогда сразу много истин человеку откроется.

— Странная ты, — насупился Толмай. — Я не младенец, чтобы меня поучать по-вашему. Приехал за делом, а ты истине своей обучать вздумала! Не шибко ли мудро для меня, неразумного?

Услышав ворчание глупца, Чернава подошла к нему, присела на корточки и, заглядывая в глаза, сказала:

— Что ж ты от Божьих истин отказываешься? Или так в молодые годы поумнел, что старцам в учителя попросишься? Ты приехал познать истину, вот я с тобой и делюсь. Знаешь ведь, надеждой жив человек — это истина. Надежда одна спасает. Только не всех и не всегда. Скорее, никогда. Пусть она покоится на дне огромной бочки, доверху набитой разными бедами. Когда же бочка опрокинется и высыплет тебе на голову всё своё содержимое, то надежда никогда не попадёт в эти помои. Она останется в бочке. А сверху будут опять скапливаться несчастья. И всё же любая, даже самая задавленная бедами надежда дарит душе человеческой гораздо больше, чем какое-то ощутимое счастье.

— Откуда тебе знать про это, ведь ты же баба, — хмыкнул парень, но не отрывал любопытного, даже восхищённого взгляда от металлургини. — Откуда тебе известны такие мысли? Это способен высказать лишь старик-мудрец, всю жизнь искавший истину и нашедший только её обломок. А ты говоришь, будто сама всё беды познала и, словно куница, выбираясь из шиповника, на колючках клочья шерсти оставила.

— Знаю уж, — загадочно улыбнулась Чернава. — От Господа знаю. Все мои предки знали истину жизни. Живя в этом мире, необходимо быть к нему непривязанным. Знаю даже, что Сын Божий придёт к нам, в этот мир, только через три тысячи лет.

— Так долго?! — искренне расстроился парень. — Но ведь Бог живёт среди вас. Во всяком случае, в ваше Сибирское царство со всей земли люди тянутся, чтобы Божью Истину узнать. Откель же знание такое? И как можно верить твоему первому слову?

— Говорю тебе — от Бога! — нахмурилась девушка. — Не желаешь — не верь. Никто тебя не заставляет. Господь нас учит жизнь укладывать. Тогда только достигаются спокойствие духа и благоразумие. Ведь от благоразумия родились все остальные добродетели. Согласен?

— Я как-то не задумывался…

— Зря, — покачала головой Нава. — Нельзя жить приятно, не живя разумно, справедливо. И наоборот, никогда нельзя жить честно, разумно, не ощущая жизненной радости. Просто не получится. Только достичь спокойствия невозможно, не избавившись от всяческих забот и тревог, а, прежде всего от безысходного страха смерти.

Ведь пока мы живы — смерти нет, а когда есть она — нас нет. В будущем мудрая истина будет открыта многим на земле. А как же иначе? Я ведь говорила об ангелах. Так вот. Когда они все Господу помогали, каждый всё по своему могуществу делал, да и сейчас делает то, что нам отпущено, что Богом дадено.

Всякий из них присматривает не только за людишками, а и за зверятами четвероногими, за тварями ползучими, водными и крылатыми, за зерном плодотворным, деревьями, травой и цветами. Всё возрождается от Господа и везде есть ангелы. Но чего ты от них попросишь, того и получишь: верный — верное, злобный — злобное. Такая жизнь наша.

— Чудная ты, — снова покачал головой Толмай. — И царство Сибирское ваше тоже чудное.

— Уж, какие есть. Не нравится, поищи других, — отрезала Чернава. — Это называют у вас Хаосом. А что он такое, вы задавали себе вопрос хоть раз в жизни? Противоположное Хаосу — это, конечно, Порядок!

И это следующий вопрос. Ведь рамки и полочки порядка сколотили сами человеки, радостно пожали друг другу руки — вот, мол, мы какие хорошие! — и принялись считать, что Порядок — есть жизненный закон, правило развития и всё такое. Ведь так?

Погляди, что составляет ваш порядок по нынешний день. Для большинства — это дом, работа и служение хозяину. Паршивый треугольник. Не слишком ли дорогая плата за жизнь, дарованную Богом?

— А у вас на работу, на семью, разве не обращают внимания? — озадачено спросил Толмай. — В вашем Аркаиме тоже раскладывают всё по сколоченным полочкам. И эти сколоченные человеком полочки — и есть тот самый Порядок, то есть Закон.

— Конечно, — согласилась Чернава. — Конечно, Закон нужен кому-то. Право слово, человек иной раз теряется без кнута или пряника. Не знает, что делать, как жить, по какому пути можно и должно идти, а по какому нет.

А вот Хаос — вечный Хаос — это нечто другое. Это дар Всевышнего. Человеку здесь дано разобраться самому: что можно, а чего нельзя в этом мире. Для этого он и послан сюда, чтобы разобраться, чтобы научиться решать, то есть научиться быть Творцом по образу и подобию Божьему, а не жить в замкнутом треугольнике.

— Подожди, подожди, — перебил Чернавку юноша. — Я же давно о таком задумывался. Собственно, каждый человек рано или поздно, а задаёт себе вопрос: зачем я живу? зачем послан в этот мир?

Чтобы жить в таком треугольнике, как ты описала? Но ведь это же замкнутое пространство всей человеческой жизни! Поэтому я и уехал из Лагаша, потому что ни в нашем городе, ни в Уре меня не понимали.

— Вот потому-то ты и попал к нам, — торжественно улыбнулась Нава. — В том, остальном мире для некоторых существует небольшая отдушина, так сказать, лазейка, мол, живу для того, чтобы оставить потомство. А для чего нужна потомкам жизнь, если родители кроме познания треугольника ничего больше дать не могут?

Некоторые из этого потомства особенно в юности, часто сами ищут ответы на все жизненные вопросы. Что всегда порождает войну с родителями. Но, подрастая, детки смиряются с треугольником и совсем уже не обращают внимания на мир Хаоса. Вернее, слышали что-то, где-то в Гиперборее, а мне оно надо?..

Ведь тут у нас совсем другая жизнь. Поэтому едут пока такие, как ты…

— Знаешь, такими, как я, земля никогда не обеднеет, — сдвинул брови Толмай. — Не хочу хвалиться, но ищущий счастья — всегда обретёт его, а ожидающий, пока что-то принесут и накормят, так и останется ожидающим.

— А я вот что ещё скажу, — добавила Чернава. — Когда-то ваши мудрецы обязательно Божью мудрость запишут. Не случалось ли тебе видеть, что из телесных глаз, когда они долго побудут в дыму, текут телесные слёзы, как у меня сейчас. А на свежем воздухе, на лугах, при источниках и садах, те же глаза делаются острее и здоровее? Тоже самое происходит и со зрением душевным. Если оно обращено на луг духовных писаний, то делается чистым, ясным и проницательным, так что может видеть наветы бесовские, а если остаётся в дыму житейских попечений, непрестанно будет испускать слёзы, бесконечно плакать о сём и будущем веке.

Ибо дела человеческие подобны дыму, и ничто не причинит столько болезни душевному зрению и не замутит его, как множество житейских попечений и пожеланий. Как обыкновенный огонь, охватывая вещество влажное и промокшее, производит большой дым и наводит забвение, когда объемлет чью-либо душу, страстную и слабую. [73] Я об этом недавно говорила вашим мудрецам, и они всё на настоящие папирусы записали, так что скоро всем возвестят…

Вечер свалился на Аркаим совершенно неожиданно. Казалось, солнышко хоть и гуляет за облаками, но наступления ночи ожидать можно ещё не скоро. И вдруг светило исчезло в неизвестном направлении, а со всех сторон разом обрушилась темнота. Юноша, сидя на брёвнышке, невольно поёжился. В Месопотамии ночи тоже были тёмными, бархатными, густыми, но темнота не нападала так вот сразу со всех сторон.

— Ну, ты чё раскручинился? — потрепала его по вихрам Чернавка. — Не след грустить, благо ночь на дворе. Я тебе песню нашенскую спою, тебе интересную.

Девушка помешала длинной кочергой уголья разгулявшейся печи, села на брёвнышко рядом с Толмаем и запела на первый взгляд тоскливо, но уж такие песни русские, никак нельзя на Руси без этого:

Чернава замолчала. Потом посмотрела прямо в глаза «добра молодца», у которого от женского взгляда разбежались по спине мурашки.

— Вот те края, где ты должон был Алатырь-камень отыскать, — тихохонько шепнула девушка. — А течёт из-под него речка Смородинка.

Губы девичьи были так близко, и так от них пахло свежей земляникой, ещё не поспевшей на солнечных таёжных полянах, что голова у парня не на шутку закружилась. Нижнее царство — нижним царством, а здесь такая девушка! И не где-то в подземельях, а вот она, рядом!

Толмай уже знал, что переплавка металла продлится до глубокой ночи, но уходить не собирался. В Стране Десяти городов ночь всегда удивляла чем-нибудь не отошедших ко сну. Жизнь продолжалась, не подвластная человеческим законам.

Следующая ночь, как всегда, свалилась внезапно из своих своясь, а день убрался отдыхать восвояси. Чернава по привычке хозяйничала у печки, а Толмай, как обычно, примостился на брёвнышке. Правда, на этот раз он нацепил красивый кожаный панцирь и к поясу прикрепил короткий бронзовый меч. Вот только от юбочки, сшитой из крупных вощёных листьев, парень избавиться не мог. Да и можно ли? Ведь эта часть одежды говорила каждому, что он — выходец из Месопотамии. Родину даже в малом никогда предавать нельзя. Иначе человек сразу же превратится в наёмника, торгующего не только своим телом, но и душой.

Только вооружённым Толмай явился неспроста. Дело в том, что Чернава обещала повести его под утро на прогулку. Сказала, что Лада и Сварог не против прогулки к Игримскому болоту и таинственно улыбнулась при том. Они должны были обойти болотистую пойму по краю, чтобы увидеть менка или аджину, за которыми именно под утро можно было понаблюдать исподтишка, самому, не будучи замеченным. Про вход в Нижний мир Чернавка пока что не обмолвилась, но, видимо, не время ещё.

А вот Игрим обещал быть интересным. Ведь нелюди сами к общению никогда не стремятся. То ли к утру у страхолюдин нюх притуплялся, то ли уставали от ночных мистических похождений, но по утрам многие их видели и многие уходили живыми, даже незамеченными.

Если бы не так, то откуда людям известно было бы про их проделки? Нелюди никого кроме себя не любят, и никого стараются живым не отпускать. Может быть, они действительно были когда-то ангелами и теперь в проклятии своём стараются повсеместно пакостить тварям Божьим.

А, может, созданные Всевышним, как вид противоположный человеческому существу, просто не могут жить иначе, кто знает. Но они разбросаны судьбой по всему миру, в каждой стране можно узнать про какого-нибудь упыря.

Правда, везде их воспринимают по-разному. Греки и этруски принимали их за богов, индусы, скифы и киммерийцы за идолов, только здесь вот, в Стране Десяти городов, нелюдей принимали как меньших братьев, живущих за чертой, то есть чертей. Что говорить, жителям этой страны были отпущены многие знания, поэтому они и предметы называли своими настоящими именами.

— Ты готов сегодня? — Нава с улыбкой посмотрела на гостя. — Молчи. Вижу — готов. Но на встречу с нелюдями или же меня покорить хочешь своим картинным снаряжением?

Толмай тут же смутился, но всё же картинно погладил себя по панцирю и молча кивнул. Понимай, как хочешь: то ли на защиту девушки от чертей меч понадобится, то ли от девушки самому защититься — кто его знает?

— Вот и хорошо, — снова улыбнулась Чернава. — Однако, если менки тебя съесть захотят, никакой доспех не поможет, можешь не сомневаться. Придётся тогда мне одной отдуваться.

— А тебя что, не съедят что ли? — с надеждой спросил Толмай.

— Да я же в яге пойду! — рассмеялась Чернава. — В яге бабу ни сыркья, ни менк не достанет, это уж проверено.

Девушка на несколько минут замолчала, потом, видя как её собеседник скуксился, она всё же попыталась его приободрить:

— Да не кожилься ты воин, даст Бог, нормально погуляем, всех чертей увидим, даже погладим по шёрстке и за ушком почешем. Нам уже скоро. Так что готовься, воин.

Ждать пришлось недолго, Чернава затушила свою кашеварню, слила металл в формочки, и новые знакомые отправились к ещё более новым на всемирное знакомство. По пути девушка осенила пространство несколькими воздушными знаками, напоминающими какие-то мистерии волхования, но ни как не веру во Всевышнего.

Это отметил Толмай, потому как проповедничество Чернавы легло крепким каменем на перекрестье его души. А на камене даже надписи были, то есть, всё, как в сказках водится: пойдёшь налево… пойдёшь направо… а прямо пойдёшь… Но хитрость здесь была только в том, что все дороги вели к Наве. Тем более в темноте она в своей яге выглядела не очень-то мило, но за версту Толмай мог почувствовать то родное, долгожданное, за которым он готов был сходить в Нижний мир.

Дорога вилась меж колючих зарослей и если бы не шедшая рядом уверенная девушка, юноша мог почувствовать себя очень неуютно. По склонам сопок за деревьями проносились какие-то неприметные тени, что-то обрушивалось то сверху, то с боков. То и дело раздавался крик нетопыря и запах!.. Запах давно протухшего болота, где не сгнившим можно найти только пришедшего сюда живого человека. А если запах чужой, то сам ты тоже чужой!

Деревья встречные хлестали ветками по глазам, как будто в свой хоровод сманить хотели. Казалось, на ближней сопке вся нечисть на шабаш собралась. А что, проклятые небом всегда празднуют тризну кому-то. Вот и ждут, пока закуска сама себя поднесёт. Даже девушке, видавшей виды, пуганой пугалами, временами было не по себе, и она невольно прижалась к спутнику.

— Ты, милая, довольно милая, — прямо как упырь облизнулся её спутник. — Аж не жалко, что пошёл.

Чернавка тут же отстранилась и нахмурилась.

— Ну, не очень-то! Не для этого идём, козлёнок, — заносчиво произнесла девушка.

— Хорошо, хорошо, — сразу пошёл юноша на попятную, — я ж ведь, чтобы тебе понравилось, а не так чтобы…

— Ладно, ладно, — согласилась Нава. — Пришли уже. Поглядим, какой ты смелый да храбрый. Поди, за Игрим даже не слыхал?

— Где уж нам, — фыркнул Толмай. — В нашенских Грециях и Египтах про таковское и не слыхали.

Дорожка тянулась меж сопками, заросшими кедрачом, и скоро вывела на равнину, схожую чем-то с широкой лесной поляной. Но когда Толмай вздумал прогуляться по шёлковой нежной травке, и уже было занёс ногу, чтобы свернуть с тропы, тут же получил увесистый подзатыльник от своей спутницы. Оплеуха оказалась настолько неожиданной и тяжёлой, что парень просто-таки шлёпнулся, испачкав себе лиственную юбочку о мокрую глину.

— Да ты чего? — не понял он.

— Не смей, охальник, — прикрикнула девушка. — Гляди, козлёнок!

С этими словами Чернавка подобрала из-под ног камень и бросила на шёлковую луговую траву. Камень сначала лежал неподвижно, но потом мгновенно юркнул в бездну, как будто бы его и не было. Среди расступившейся ласковой травы возникло чёрное пятно водяной дыры, которая, пустив несколько пузырей, снова замаскировалась под полянку.

— Смекаешь? Нам только здесь можно, — Нава указала на кусты вересника, растущие у подножия сопки. — А то вас, мужиков, вечно надобно уму-разуму учить. С ума с вами спрыгнешь, баламуты проклятущие.

Нава ещё для порядку поворчала немного. Только по густым кустам вересника они прошагали довольно недалеко. Вскоре Чернава остановилась, прислушиваясь, то ли к шуму кедрача на сопке, то ли, ловя болотные запахи, нет, нет, да и прорывавшиеся наружу.

Толмай невольно залюбовался девушкой, стоящей, как лайка в охотничьей стойке. Яга тем временем непроизвольно распахнулась и показала юноше скрытый под душегрейкой расшитый узорами зелёный сарафан девушки, поддерживающий высокую грудь, скрытую за побеленной тонкой льняной сорочкой.

— Ты чё это уставился, охальник, — Чернавка запахнула ягу, но её выдал яркий румянец, разлившийся по щекам. — Мы не для залёта в Игримское болото отправились.

— А скажи, Нава, — решился, наконец, Толмай. — Ты ведь одна живёшь, или я ошибся?

— Нет, не ошибся. А к чему тебе это? — девушка попыталась нахмурить брови, только это у неё сейчас плохо получалось.

— Просто знаю я, — объяснил парень. — Знаю, что в вашей Стране городов только замужние носят на голове кокошники. Девкам ничего кроме косы не положено. А ты кокошника не снимаешь, но сзади красивая девичья коса?..

Девушка посмотрела на него внимательно, как бы думая, отвечать — не отвечать любопытному гостеньке, всё же потом решилась:

— Меня выдали замуж за хорошего человека по решению родителей, по записи домостроевской, по выгоде семейной. И родители мои, как у нас водится, просто забыли обратиться за советом к Богу. Значит, и меня забыли спросить, готова ли я стать хотя бы не женой — невестой обручённой? Только родители часто за дочь решают, мол, стерпится, слюбится. А если нет? Если не стерпится, не слюбится, ни на что не променяется? Зачем тогда родители дитятку на свет рожали? Зачем холили, баловали? Затем, чтоб замужеством жизнь девке поломать?

— Ну и что? В нашей стране часто так бывает, — пожал плечами парень.

— Согласна, — кивнула Чернавка. — Но у нас не так. От Бога моему мужу была предназначена другая. Ведь рождаемся мы в миру этом для того, чтобы душу свою любви обучить. Вот и ты хочешь в Нижний мир сходить через реку Смородину ради того, чтоб любовь познать. А оттуда редко кто возвертается. И редко какой мужик согласится жизнь за любовь отдать!

Но человек иногда безумную и нелепую страсть за любовь принимает. Выдали девку замуж, а за кого? Мой благоверный муженёк на меня даже не посмотрел ни разу.

— Как же так? — вытаращил глаза Толмай. — Мужик на бабу не взглянул ни разу? Так не бывает! Ты шутишь!

— Вот так бывает, — покачала головой Чернавка. — Наверно, только в нашем Хаосе такое случается. Через год мой благоверный умер от одиночества. А я — ни жена, ни невеста, ни вдова. Судьба такая.

Чернава обеими руками принялась растирать виски, видимо воспоминанья приносили ей тяжкую боль. Но, встряхнув головой, как собака отряхивается после купанья, вернулась к главному:

— Мы вот здесь остановимся, — она указала на самые непроходимые заросли вересника и первая полезла в середину.

— Зачем нам это? — поморщился Толмай, но последовал шаг в шаг за своей спутницей.

— Чтобы жить счастливо, станем жить скрытно, — отвечала та, не оборачиваясь. — Такой закон в животном и человеческом мире, а тем более у тех, кто живёт за чертой.

Не совсем поняв женскую мудрость, Толмай всё же немного поворчал, однако, послушался. Кто знает, как здесь надо себя вести? Ведь он же не учит Чернаву крабов ловить в Тритоновом понте на берегу Атлантиды? Там свои правила, здесь — другие.

И всё бы, наверно, кончилось по уму, но вдруг девушка сама его уцепила за руку и только шёпот:

— Вот он!

Кто — он? — спутник Чернавки не сразу понял, да и не до того было. Но девица вцепилась в рукав, словно жернов в зёрна или вилы в сено, а оторвать бабу от себя не способен никакой новосильный мужик.

Парень попытался оглядеться то ли из чутья, то ли из заветных природных общений с внешним миром. Прямо сквозь кусты от сопки проламывался медведь. В общем-то, зверь не очень походил на медведя а, скорее, это было какое-то существо. Но живое. И лохматости в нём было не меньше, чем у заправского мишки.

— Это Иркуйем-богал, [75] — шепнула его спутница. — Он был когда-то ангелом. Не шевелись, иначе не выживем.

А существо ничем агрессивным себя не выдавало, просто шлёпало по болоту, словно в сосняке или малиннике. На голове у него была косматая шевелюра и по телу — густая шерсть, похожая издали на медвежью шкуру.

Однако, присмотревшись, можно было сразу заметить разницу между медвежьей шкурой и волосяным покровом этого существа. Тем более по болотной топи оно шлялось, как посуху. А это было довольно-таки странно, поскольку выглядело оно взрослее взрослого и с косой саженью в плечах. К тому же Иркуйем-богал усердно хрюкал, как сбежавший из тайги кабан, которому захотелось вдруг поваляться в Игримской грязи, то есть принять ванну.

— Он кто? — не утерпел Толмай от вопроса.

— Ты что, не видишь? — зашипела Чернавка. — Демон это. Болотный. Они к нам иногда ночами приходят с востока, но через черту переступить не в силах. Они иногда по ночам такой вой поднимают. Ужас! У нас говорят: вольно Иркуйему в своём болоте орать.

Толмай понял, что повезло увидеть ожидаемое чудище. И всё же казалось странным: существа, чья таинственность, неуловимость и опасность превратили их в мировую легенду, чуть ли не страшилку. На самом деле они оказались удивительными, непонятными, невероятными, причудливыми, безобразными, странными, свирепыми, фантастическими. А ведь когда-то все они были Божьими ангелами!

Меж тем Иркуйем лёгкой поступью ступал на покрывавшую болотную жижу траву, но не проваливался. Толмай не верил своим глазам. Может, в этом месте вовсе не болото, а настоящая поляна? Но сомнения вскоре рассеялись.

Прямо у ног существа вода запузырилась и высоко вверх над болотной поляной взлетела толстенная змеюка. Взметнувшись метров на пятнадцать над поверхностью болота, змеюка зависла, разглядывая огненными глазищами косматое существо. Потом начала свиваться вокруг пришельца кольцами. Толмай открыл рот от удивления. По спине змея вздымались острые костяные перья, а шкура покрыта очень крупной серебристо-чёрной чешуёй.

— Кто это? — только и сумел выдавить Толмай.

— Тот, кто закручивается в спираль, — просипела Чернава. — Тот, кого не ждали, царь-Горыныч!

— Знаешь, — тоже прошептал её спутник, — в храме Аккади есть халдейские надписи, где пишут о таком змее. Я думал это выдумки жрецов!

— Тихо ты, — снова зашипела Нава. — Если услышат, нам не уйти. Мы не готовы на встречу с ним.

Змей сворачивался многоярусными кольцами, но голова его оказалась прямо напротив рыла лохматого чудища. Снизу из-за свёрнутых колец показалась его мохнатая мощная лапа и почесала змея под челюстью. Тот радостно захрюкал, затем развернулся по глади болота, подставляя лохматому зверю спину с костяными перьями.

Хотя Иркуйем был довольно крупным зверем, но сумел втиснуться меж острыми костяшками на хребте царь-Горыныча. В следующую секунду змей, извиваясь, пронёсся по болоту в сторону верестниковых зарослей, где притаились Чернава с Толмаем. Мощная змеиная чешуя не боялась колючек, и толстое тело пронеслось рядом, обдавая схоронившихся крутым смрадным запахом.

Толмай отпрянул в сторону по интуиции, только далеко отпрыгнуть всё же не успел. Хвост дракона разбил его кожаный панцирь в клочья. Но что панцирь — парень услышал пронзительный крик своей спутницы!

Встряхнув головой, он огляделся. Змей пронёсся куда-то в лес, оставляя за собой широкую тропу. Но ни среди кустов, ни на тропе Чернавы не было.

— Нава, где ты? — застонал странник. — Нава, милая, откликнись!

В ответ прошумел только ветер в кронах кедрача.

— Нава, Нава! Это я виноват! — юноша завыл, как смертельно раненный зверь, упал на колени и ударил кулаками в землю. — Не покидай меня, Нава! Что мне делать, Нава?..

В кедраче снова зашумел ветер, подхватил беспомощный крик и унёс его на вершину сопки. 

— Ощущение твоё должно быть в теле, ибо оно не может существовать без тела, ты с этим согласен? А если мысль, ощущение, душа являются частью тела, то они конечно, не бесплотны.

Хозарсиф внимательно слушал Иофора, принявшего благосклонно гостя под своё покровительство в стране Мадиамской, которая протянулась зелёной лентой между Эламитским заливом и Аравийской пустыней. А когда настоятель храма узнал, откуда юноша прибыл, чей сын, и что случилось в Египетской каменоломне, то с нескрываемой симпатией стал к нему относиться.

Может быть, это и покажется на первый взгляд чем-то неприемлемым для этой жизни — ведь Хозарсиф совершил убийство! Пусть непреднамеренное, но всё же убийство! Мало ли что у него родственники королевских кровей. Впрочем, как раз это и имело место в отношениях и в желании священника оказать помощь, на то он и носит духовное звание.

Первосвященник Иофор принял юношу, как родного, и на трапезу всегда приглашал Хозарсифа к себе за стол. Они часто вели философские беседы, благотворно влияющие на юношу, который, хотя и получил воспитание с тремя мистериями посвящения Осириса от египетских жрецов, но с удивлением обнаруживал в догматическом богословии массу неизвестных ему жизненных, философских и умственных идей.

В первые дни пребывания под крылом Иофора, первосвященник сказал Хозарсифу, что необходимо провести обряд очищения от совершённого греха убийства. Пастырь начал разговор с осторожными оговорками и методами лояльного подхода и уговора.

Но Хозарсиф сразу же согласился, потому что сам давно испытывал духовную слабость после кончины охранника. Нет ничего невозможного для того, кто готов к покаянию, кто способен принести любую жертву, лишь бы исправить положение и переступить через подставленную рогатым рогатку.

Отец Иофор внимательно выслушал кающегося грешника, потом, помолчав немного, с горькой улыбкой произнёс то, чего юноша непроизвольно боялся и думал, что можно как-нибудь обойтись без самого страшного наказания. Однако, для настоящего очищения требовалась настоящая жертва. И первосвященник произнёс тихо, но слова его раздавались под сводами храма, как тяжёлый набатный колокол:

— Ты не знаешь что это такое, Хозарсиф. Мистерия, очищающая от убийства, приносит много, но много и забирает. Часто над землёй раздаются голоса многих волхвов, обращающихся к верующим, что если люди будут уклоняться от исполнения обрядов, от святых волхований, от жертвоприношений, то очень скоро разливы рек не прекратятся и снова наступит Великий Потоп, ибо не оставляет Господь в живых никого, кто живёт только извращением.

Мистерия очищения — не жертвоприношение. Ты можешь просто не вернуться оттуда по своему желанию. И точно не вернёшься, пока основательно не подготовишься. В первую очередь реши, где ты собираешься проникнуть в царство теней?

— У меня есть выбор? — удивился Хозарсиф.

Хотя он был давно уже посвящён в жреческий сан Осириса, но ни в храме Амона-Ра, ни в других местах юноше ничего не говорили про такие обязанности и возможности. Вероятно, убийство никогда не обсуждается кроме тех, кто только этим и занимается. А здесь вопрос вставал ребром: либо соглашаться на мистерию очищения с опаской остаться навсегда в царстве теней, либо жить со свалившимся на плечи происшествием и всю свою жизнь уговаривать совесть, чтобы не очень-то мучила — ведь чего случилось, то случилось. Не вернёшь, не восстановишь. Мало ли в этом мире умирает людей каждый день?! Одним больше, одним меньше — жизнь такая.

Но такое решение Хозарсифа явно не устраивало. Он готов был пожертвовать всем, даже остальной отпущенной ему жизнью, лишь бы только утихомирить душу и совесть, которые не желали оставлять владельца физическим телом в покое, хотя тот во время мистерий посвящения в жрецы много раз подвергался очищениям.

— Отец мой, — поднял голову Хозарсиф. — Я понимаю, какие вещи ты мне пытаешься сообщить и предоставить время для обдумывания предстоящего очищения. Тем более, если я не вернусь оттуда, — юноша наглядно показал большим пальцем себе за спину. — Если я не вернусь, ты будешь чувствовать себя в долгу перед моей матерью. Ведь она помогала тебе когда-то, а ты не хочешь выглядеть неблагодарным. Ведь так?

Но, если моя проблема разрешаема, то ты никогда не будешь чувствовать себя должником египетской принцессы. Если же не вернусь — судьба такая. Только я перед тем отпишу матери, что иначе никак нельзя было. Она поймёт и не будет тебя обвинять. Что я должен делать сейчас и как следует вести себя?

— Я постараюсь, сын мой, исполнить то, что от меня требуется. Но прямо сейчас ты должен сделать выбор: либо ты отправляешься в царство теней прямо отсюда под моим наблюдением, либо проникнешь в Нижнее царство сам. Для этого надо через Тритонское озеро [76] подняться в Пелопонесский понт. [77] Там в стране киммерийцев найдешь слияние у Алатырь-камня двух рек Пирфлегетона и Ахеронта. У грека Гомера об этих местах писано…

Иофор достал из резного шкафа, заполненного грудами различных пергаментов и папирусов, один из свитков:

— Здесь писано, — продолжал первосвященник, — что там, где живут киммерийцы и сарматы, есть скала с пещерой возле святилища Аида. И тамошний жрец по имени Харон, исполняя послушание, перевозит странников на ту сторону. Там надобно будет отыскать убитого тобой человека и выпросить у него прощение. Если простит, то вернёшься прямо сюда, если же не простит…

— Не будем думать о плохом, отец мой, — прервал священника Хозарсиф.

— Хорошо, — кивнул тот. — Мне нравится твоя уверенность, а пока будешь пасти овец с моей дочерью Сепфорой. Не думай, что это обычная работа. Когда человек не отказывается от испытаний, ему посылается помощь Свыше — ты с этим согласен?

Юноша молча кивнул, и первосвященник продолжил:

— Вот и славно. Овцы обучат тебя смирению, терпению и молчанию, а в свободное время ты мысли свои можешь записывать на папирус. Кстати, Сепфора тоже владеет грамотой, так что может оказать реальную помощь.

Так и повелось: Хозарсиф учился послушанию, беседовал с Иофором, пас овец с помощью Сепфоры — одной из дочерей первосвященника, которая вечером также помогала записывать жрецу посетившие его за день мысли.

Они выгоняли стадо на зелёные луга неподалёку от храма. Но странное дело: по ту сторону залива возвышались тёмные горные кручи Синая, и они постоянно приковывали взор Хозарсифа. Как будто сама гора звала его. Хозарсиф уверился, такое знакомство должно состояться, только когда? О горе юноша слышал немало ещё в годы, проведённые в храме Амона-Ра.

— …давно уже храм Осириса, — вдруг услышал он голос Сепфоры. — Э-э-э, мечтатель, да ты я вижу, совсем не слушаешь меня? — обиделась девушка.

— Нет, нет. Просто немного задумался, — отнекивался юноша. — Иногда посещают странные мысли, и даже забирают всё внимание.

— Ты часто задумываешься, глядя на Синай, — не унималась Сепфора. — Тебя манит эта гора?

— Хорошо, хорошо, — согласился Хозарсиф. — Прости меня, если можешь, и повтори то, что я прослушал.

Та не заставила долго упрашивать себя и снова возвратилась к рассказу.

— Так вот. Храм, где служит мой отец, посвящён богу Осирису, но в нём всегда почитали единого Элоима. Ты, мне кажется, этого ещё не знаешь.

— Не знаю, — признался юноша. — Мы с твоим отцом ещё не слишком углублялись в религиозные темы.

— А зря, — сокрушённо покачала головой девушка. — Вера от религии неотделима, но к вере наш народ надобно приучать. Какой прок кочевым иудеям от переезда с место на место. Они и родились для того, чтобы стать народом Единого Бога. У нас египтяне бывают реже, чем арабы, эфиопы и семиты. Иногда даже приезжают чёрные. Синай един между Египтом и Аравией, поэтому здесь жилище Единого. Ты мне веришь?

— Конечно, — с готовностью согласился юноша. — Как я раньше не догадался, что храм Мадиамский — не простое место. Недаром мать отправила меня именно сюда. Это провидение.

— Что, что? — не поняла девушка.

— Так, ничего, — хмыкнул жрец. — Потом поймёшь. Хочешь, я спою тебе песню, как поют у нас в Египте?

— Очень, — кивнула девушка.

Хозарсиф на минуту замолк, потом сначала тихо, затем, всё увеличивая голос, запел:

Пока Хозарсиф пел красивую песню, смуглые щёки Сепфоры покрылись румянцем, что, безусловно, идёт любой девушке нашего грешного мира. И, хотя пастушка была эфиопского племени, на её ланитах стал заметен этот восхитительный румянец. Он даже как-то по-особому оттенял кожу девушки и придавал красавице вожделенный вид.

— Ты для меня пел? — тонкая улыбка тронула губы девушки. — Специально для меня?

— Я молчаливого нрава и никогда не рассказываю о том, что вижу, — повторил Хозарсиф слова из песни. Потом, помолчав немного, добавил:

— Для тебя.

Девушка ещё сильнее покраснела и постаралась перевести разговор на другую тему. Однако для себя отметила, что во время пения у юноши совершенно пропало заикание. Почему? Египетская школа для него не прошла даром, но, к сожалению, не избавила от заикания, а это для жреца, произносящего проповеди, очень неприятное препятствие к верующим.

Разговаривая на разные темы, они выгнали стадо к берегу моря, где трава была ещё гуще, да и ручей пресной воды впадал в залив. Овечки обрадовались травяной поживе и разбрелись кто куда. Хозарсиф, как всегда, шагал задумавшись, но вдруг пронзительный визг его подружки заставил вернуться к действительности.

Он оглянулся. Сепфора показывала рукой в море, а другою схватилась за сердце. Юноша посмотрел туда же и обомлел. Из моря выползало огромное чудовище. То есть не совсем чудовище, но таких толстых, длинных змей в природе просто не может быть. Чешуя на огромной змее была чёрная и отливала серебром, а от самого лба и по всей спине — костяной гребень.

Змей проворно выбрался на берег, схватил одну из овец и тут же проглотил, сверкая красными глазами. О, что это был за взгляд! Он пригвождал к месту, гипнотизировал, даже девушка притихла, не в силах подать голос или просто позвать на помощь. Хоть никаких помощников на этих лугах найти было нельзя, но женский характер не переделаешь. Любая станет звать кого-нибудь на помощь, а, скорее всего, маму.

Стадо бросилось наутёк, но чудищу, верно, больше одной овцы не надо было. Змей развернулся и спокойно пополз в море, оставляя за собой на примятой траве глубокие следы. Пастушья парочка так и стояла невдалеке, открыв рты и растерянно глядя вслед удаляющемуся чудовищу.

— Хозарсиф, что это? — наконец подала голос девушка.

Юноша слышал в египетском храме от жрецов много россказней об этих чудовищных змеях, но не поверил тогда. Не поверил и сейчас. Просто никак не хотел поверить. Змей спокойно уползал в море, а Хозарсиф раскрыв рот смотрел ему вслед.

— Это Божье проклятье, Сепфора, — с уверенностью сказал жрец, когда немного опомнился. — Я знал об этом, но никогда не видывал. Да и мы ничего не смогли бы сделать против настоящего дракона, про которых теперь можно только в сказках услышать.

Пастушья парочка поспешно принялась собирать разбежавшихся овец в стадо. Пригнав из в загон Мадиамского храма, Хозарсиф с Сепфорой отправились к первосвященнику, и поведали ему о случившемся. Тот, к удивлению молодёжи, ничуть не удивился. Сказал лишь:

— Теперь ты понял, Хозарсиф, почему я тебя, жреца египетского, сделал пастухом? И Сепфора, старшая из моих дочерей, будет лучшей тебе помощницей, потому что она не только умеет читать и писать, она ещё умеет думать, что не каждой женщине дано в этом мире.

Давняя мудрость гласит, что всякая видимость сотворена, ибо она проявлена, но невидимость есть всегда, не нуждаясь в проявлении. Также невидимость есть всегда, но каждый делает для людей вещи видимыми. Вопрос: на какую из предложенных вещей обратит внимание человек? Каждый может возродить в своей душе Божественную драму, но никто не может переделать её. Твоё время пришло, Хозарсиф. Молись всю ночь в храме Элоиму, а утром пойдёшь на очищение души.

Юноша склонил голову перед Рагуилом. [80] Никогда в жизни он ещё не беседовал с настоящим мудрецом, и в этом ясно было видно Божье благословение. Во всяком случае, ничего в этом мире не происходит случайно. Если мать отправила его под крыло Иофора, значит, так тому и быть. Первосвященник — не только настоятель храма. Он также ещё и хранитель глубокой человеческой мудрости, каких мало.

Ночь Хозарсиф провёл в храме, усердно молясь и прося прощения у Бога за свои вольные и невольные прегрешения. Жрец пытался вложить в молитвы не просьбу о помиловании, а смирение перед ожидаемым наказанием, ибо через искреннее смирение может прийти прощение совершённым грехопадениям.

Утром за молящимся пришёл Иофор со слугами и сделал знак следовать за собой. Они подошли к узкому неприметному проёму во внутренней стене храма, за которым виднелась в свете факелов крутая лестница, уходящая вниз. До этого момента Хозарсиф даже не подозревал о подвальном помещении. Четверо мужчин стали осторожно спускаться и скоро вошли в помещение, вырубленное прямо в скале, похожее чем-то на обыкновенный пещерный грот, если бы не следы топоров каменотёсов на стенах.

— Это храмовый склеп, — сказал первосвященник, и голос его в подземелье прозвучал глуше обычного. — Ты здесь должен будешь совершить странствие в Эреб или Аменти, [81] творя постоянную молитву. Тогда Элоим не оставит тебя, как пастух не оставляет своих овец. Готов ли ты, сын мой? Сумеешь ли ты вернуться? Ведь все мы будем ждать, и молиться за тебя, но иногда одной молитвы бывает недостаточно. При мистериях всякий раз приходится совершать жертву, но это будет уже после твоего ухода из этой жизни.

Сразу же в голове юноши возник вчерашний случай, когда агнец послужил жертвой. Ведь ничто в мире не происходит случайно, и мудрому первосвященнику Иофору гораздо больше известно о потустороннем мире — это Хозарсиф интуитивно понял сразу, с первых дней прибытия.

— Там плавают в большинстве своём злобные души, — продолжил напутствие первосвященник. — Но отыщи среди всех только того, кто потерпел твоё насилие, и добейся его прощения. Иначе останешься с ними оплакивать свою участь. А на дорогу выпей вот это.

Рагуил подал ему кубок вина и сухую лепёшку. Юноша выпил вино, возвратил потир Иофору, отщипнул кусочек лепёшки и тут же проглотил, остальное машинально сунул за пазуху.

— Незачем поить ночью птицу, которую утром зарежут. Так говорят, но это безумие, — первосвященник покачал головой, — в Писании сказано, что сам Мелхиседек царь Салима, вышел навстречу Аврааму, дал ему хлеб и вино — это ли не отметина будущего, сын мой! Это ли не то причастие, частицу которого ты отведал сейчас?

Слуги подвели адепта к небольшому гроту, и когда юноша вступил внутрь, заложили вход тяжёлыми каменными глыбами. Хозарсиф не знал ещё, в чём заключается мистерия очищения за убийство, но никогда не ожидал, что его заживо похоронят в подземных лабиринтах храма. Не лучше ли было отправиться на берег понта Пелопонесского, найти у слияния двух рек в стране киммерийской Алатырь-камень и попросить жреца Аида перевести его в царство теней и тень царства?

Хозарсиф присел у стены, потому как ноги его уже не держали. Будто откуда-то со стороны пришла мысль, что надо обязательно доесть лепёшку, иначе ни в Эреб, ни в Аменти не пустят, но желания, и сил на еду уже не осталось. И разве за едой он сюда пожаловал?

Перед глазами поплыли какие-то серебряные круги с чернотой по окружности, скреплённые друг с другом. Они соединялись в цепь, окутывая собой огромное бревно, которое вдруг зашевелилось, скрутилось кольцом, потом распрямилось и стало извиваться.

Хозарсиф хотел было удивиться, но тут бревно развернулось к нему торцом, на котором оказалась страшная змеиная морда с теми же огненными глазами. Змей открыл пасть, откуда хлынули клубы зловонного смрадного густого пара, и закапала мутная слюна. Тогда юноша решил, вроде бы пришла пора испугаться, но тут же понял, что сейчас он змеюку совсем не боится. Вернее, не сможет испугаться, как бы чудищу этого не хотелось… Змей это тоже понял, зашипел, словно раскалённый камень, политый холодной водой из глиняного кувшина, свернулся множеством колец, как сжатая пружина, распрямился и отлетел куда-то в сторону.

Прыжок змея оказался кстати, потому как за тем местом, где танцевал змей, виднелась давешняя дыра в подземный грот, только что заложенная доверху каменьями. Но каменные глыбы куда-то сейчас исчезли, будто их и не было. Исчезли также слуги первосвященника, помогавшие ему похоронить Хозарсифа заживо.

Вход, вернее, выход был свободен. Хозарсиф встал, осторожно, будто боясь вспугнуть тень, которая с разных сторон отражалась от него на каменном полу, подошёл к скальному пролому. Юноша выглянул в храмовый лабиринт, откуда только что пришёл, но никого поблизости не увидел.

Откуда же тень, их даже несколько? Ведь в пещере ни факелов, ни свечей! Но необычный свет со всех сторон рассеивает темноту. Даже запах воздуха совсем другой: давящий, леденящий душу и сердце.

Хозарсиф снова осторожно выглянул из своего грота. В пещере, находившейся под Мадиамским храмом, валялось около двух десятков полуистлевших трупов, хотя, проходя лабиринтом, юноша никаких трупов просто не увидел. Вероятно, это место превратили в братскую могилу. Но когда?

Посреди пещеры высилась резная каменная чаша в два человеческих роста, где что-то булькало, и раздавались стоны, будто там для изготовления бульона варились грешники. Возле чаши на полу лежал труп красивой девушки. Вернее, половина трупа. Сохранилась только верхняя часть туловища. Ниже рёбер тело было отсечено, а на месте, где должны быть бёдра, осталась только куча кишок, в которой копошились здоровенные белые черви.

Возле одной из стен, казавшейся специально обтёсанной мастерами, валялись несколько мужчин, меж которыми стояли кувшины и кубки, а в вазонах лежали совсем свежие на вид фрукты. Рука одного из мужчин была отрублена, но до сих пор сжимала кубок.

Чуть подальше от этой подгулявшей при жизни компании лежал на боку труп мужчины, наверное, довольно красивого когда-то. На нём до сих пор сохранилась богатая одежда. Даже ковёр под ним казался только что вытканным лучшими ткачами Востока и Запада. Зрелище, представшее пред взором адепта, было довольно живописное, даже занимательное, но не предвещало ничего хорошего. Среди этих изрубленных на куски покойников никак невозможно было найти того, который был нужен.

Хозарсиф осторожно вошёл в пещеру и вдруг заметил на стене, находившейся прямо напротив мертвеца в парчовом халате надпись, горевшую ярким живым огнём: MENE, TEKEL, UPRASIN. [82] Всё понятно, это последний пир Вавилонского царя Вальтасара, а окружающие разгульную залу разрубленные на части трупы — гости знаменитого пиршества.

— Дай мне твою лепёшку. Хоть кусочек! — раздался женский голос.

Хозарсиф оглянулся и с ужасом увидел оживший труп девушки. Вернее, половину трупа. Она протянула к нему руки и смотрела молящими глазами. Тут же все насельники пещеры ожили и с разных сторон послышались голоса:

— Дай, дай кусочек!..

— Помоги ищущим. Дай…

— Дай, не жалей…

— Дай, и мы дадим…

Голоса слились в галдёжный хор. Наплыли горячей волной, пытаясь уговорить, утомить, соблазнить, обмануть, раздавить, околдовать…

Хозарсиф кинулся к выходу из пещеры, но вместо лестницы, ведущей в храм, сорвался на гладкий каменный спуск, покрытый ледяной коркой, широкими витками уходящий вниз, подальше от поверхности земли. Кое-где намёрзший лёд исчезал из каменного жёлоба, но скольжение ничуть не замедлялось.

Юноша катился на спине по скользкой винтовой дороге, как будто смазанной маслом, и не мог остановиться, даже если бы захотел. Одно радовало: лепёшка осталась целой. Хозарсиф интуитивно чувствовал: священный хлеб ещё сослужит свою настоящую службу. Недаром званые гости Вальтасара первым делом просили хлеб. Хоть кусочек! Значит, в любом временном измерении хлеб играет непростую роль.

Вылетев на подземную каменную площадку, Хозарсиф завертелся на спине, будто попав на каток. Собственно, это и был каток, но никакой египтянин не знает, что такое лёд. Многие могут догадываться, могут услышать рассказы, только видеть настоящий лёд в Египте не приходилось ещё никому. Вернее, Хозарсифу уже приходилось, когда во время совершения одной из мистерий его тоже опускали глубоко под землю, где с пещерного потолка висели настоящие сталактиты, а из скалистого пола пещеры поднимались вверх сталагмиты.

Юноша с трудом поднялся на ноги — скользкий спуск его здорово утомил. Сделав шаг, он тут же грохнулся на спину, пребольно ударившись затылком. Снова попытался встать и снова упал. Наконец, сообразив кое-как, что надо делать, он встал, и, пошире расставляя ноги, осторожными шагами отправился к берегу какой-то речушки, протекавшей неподалёку.

У побережья он увидел добротный деревянный пирс, как будто намедни сколоченный и даже с мастерски отлитым кнехтом с привязанной к нему вместительной лодкой. В лодке, возле заднего борта, сидел человек. Но кто это и человек ли разглядеть было невозможно, поскольку лодочник сидел в дерюжном плаще с капюшоном, скрывавшим его лицо. Хозарсиф взошёл на пирс, остановился возле лодки, думал, сидящий в ней обратит внимание на пришельца, только тот даже не пошевельнулся.

— Любезный, — обратился к нему юноша. — Не знаешь ли, как попасть в Эреб или Аменти? Я здесь впервые.

Из под видавшей виды дерюги послышался старческий кашель. Сидящий в ладье откинул с лица капюшон, и юноша узрел пред собой безгубого и безволосого человека. Вернее, не человека, а человеческий череп, обтянутый тонкой пепельной кожей с пробивающейся на щеках сетью кровеносных сосудов. У старца были живыми только глаза. И какие! Глаза переливались всеми цветами постоянно меняющейся радуги. Иногда они становились вообще разными, но оставались совершенно живыми. Это было заметно, и это был не иначе, как Хебесбаг, [83] встречающий Ба. [84]

Лодочник некоторое время в упор разглядывал пришельца, потом сквозь почти сомкнутые губы раздался хриплый глухой голос:

— Я знаю, кто ты и кого ищешь. Что дашь мне, если отвезу тебя в Эреб?

— У меня ничего нет, любезный, — отрезал Хозарсиф. — А хочешь, забери мой хитон. Когда-нибудь тебе всё-таки надо сменить одежду. Ты же ни у кого из мёртвых не сможешь разживиться одеждой, а я могу помочь. Мне не жалко.

— Ты лжёшь! — прохрипел Хебесбаг. — У тебя есть освящённый хлеб. Или тебе жаль заплатить за труд кусочком хлеба? Ведь я ещё могу рассказать, где искать убитого тобой.

— Хорошо, — согласился Хозарсиф. — Не хватит ли тебе половины лепёшки?

— Хватит, — кивнул лодочник, — садись. И пошевеливайся. Скоро сюда нагрянет живущий за чертой, укравший у тебя агнца в жертвоприношение своей любимой утробе.

Юношу можно было не упрашивать, тем более встреча с живущим за чертой или змеем не сулила ничего хорошего. Он прыгнул в посудину, отломил половину лепёшки и подал лодочнику. Тот дрожащими костлявыми руками принял хлеб и тут же съел его. Потом прикрыл глаза, не имевшие ресниц, и несколько минут сидел не шевелясь.

— Ты, пришелец, не знаешь этого мира, — наконец промолвил лодочник. — Поэтому поступаешь так безрассудно. Ведь я могу сейчас тебя никуда не повезти. И никто меня не заставит. Смекаешь?

Внутри лодочника что-то забулькало, будто гасилась известь. А, может, он просто смеялся. Этот утробный смех вызвал у адепта какой-то панический страх, хотя до этого он был уверен, что никого и ничего уже не испугается ни в земном мире, ни в потустороннем. Наконец, перестав выпускать бурление, лодочник продолжил:

— Никогда здесь не делай ничего заранее, попросят тебя или заставить захотят. У нас всегда будет то, что исходит от Бога, так пусть то, что исходит от нас, будет Божественным, но не порочным. Не искушай никого и не искушайся сам. Это очень трудно. Только если желаешь ещё хоть разок заглянуть в покинутый тобой мир, делай, как тебе говорят. Здесь свои правила. Я исполню обещание, так как ты не жадный.

Тут же их маленькая трирема отвалила от причала и отдалась течению. Ладья плыла сама, словно была живой. Была? Нет. Скорее, она действительно живая, ведь в потустороннем царстве совсем другая жизнь, совсем другие правила.

— Когда сойдёшь в Эребе, не иди прямо по дороге, — продолжил разговор лодочник, как только трирема оказалась на середине реки. — Она тебя здесь навсегда оставит. Шагай по малёхонькой нехоженой тропке. Выйдешь туда, куда надо. И не спрашивай ни у кого ничего. Здесь оставят.

Придёшь в поселение, не спеши сразу заходить. Найди воду, омой своё лицо и будь готов отвечать, когда спросят. Говори без страха, отвечай, не запинаясь, взгляда не прячь. Человека спасает умелая речь, откровенность вызывает снисхождение. Не смотри на умерших свысока. Ты здесь такой же, как и все остальные. Там всё увидишь.

Лодка уже рассекала волну, набегающую против течения, хотя ветра не было. Да и какой здесь ветер? Но ветер всё-таки был, и натяжное его дыхание чувствовалось постоянно. Вскоре на пути посредине реки показалась скала, и течение ныряло под неё в небольшой грот.

Хозарсиф чуть-чуть забеспокоился, но Хебесбаг посмотрел на него своими разноцветными глазами, как бы успокаивая. Ладья летела прямо на скалу, набирая скорость, а, влетев в грот, рухнула вниз. В этом месте был водопад. Настоящий. Как на земле. Но там, на земле, юноша тоже не раз ходил по Нилу на галерах, на челноках под парусом и даже на рыбачьих баркасах, но нигде ещё не сталкивался с таким захватывающим дух путешествием.

У юноши сердце свалилось в пятки вместе с падением ладьи. А она, ударившись о камни, разбилась и вместе с лодочником исчезла. Хозарсифа же, как ненужный балласт, выбросило на пологий берег. Он с размаху шлёпнулся прямо на живот и уткнулся носом в песок.

Сразу вспомнилось: «…омой лицо своё, ополосни пальцы…». Вероятно, подземная река разделялась здесь на два рукава. Кое-как поднявшись, Хозарсиф подошёл к потоку, осторожно попробовал рукой воду. Чистая, холодная, быстрая, она была, словно из родника, и ничуть не походила на тёмный мутный стрежень основной реки.

Умывшись, юноша встряхнул головой, будто пёс, и решил осмотреться. Солнца здесь, конечно, не было, но свет лился отовсюду. Казалось, подземелье светилось изнутри лёгким прозрачным светом, что поначалу удивило, потом обрадовало.

Прямо от песчаного пляжа начиналась широкая дорога, ведущая в какое-то междускалье. «…Когда сойдёшь в Эребе, не иди прямо по дороге…» — вспомнилось наставление лодочника. Юноша стал приглядываться и действительно обнаружил невдалеке чуть приметную тропинку, убегающую куда-то в сторону. Всё верно, Хебесбаг не обманул. Значит, правильно говорят, самый короткий путь никогда прямым и широким не бывает.

Идя по нехоженой тропинке к ущелью, Хозарсиф обратил внимание на каменные кусты рододендронов, растущие вдоль дороги. Хотя какие они каменные, когда каждый куст, учуяв путника, пытался дотянуться до него. Да уж, вожделенный камень или камень вожделения! Во всяком случае, не краеугольный и это хорошо.

Вдруг, прямо в междускалье, взору паломника предстала настоящая египетская пирамида, высившаяся как подземное сооружение жрецов, как храм Аида, властителя этого царства. Хозарсиф от неожиданности даже чуть приостановился. Что ни говори, а столкнуться в царстве теней с пирамидой, священным строением Осириса, было не к добру. Во всяком случае, адепту так показалось. Да и сама-то пирамида блестела каким-то отражающимся светом, ещё не существовавшим во внешнем мире.

Простояв на тропинке несколько минут, юноша решил всё-таки поближе подойти к сверкающей пирамиде, тем более, что не надо было ступать на дорогу, по которой лодочник не советовал идти прямым путём. Необыкновенное строение хоть и приковывало глаз, но в высоту намного было ниже египетских пирамид. Разглядывая сооружение, Хозарсиф заприметил, что на самой маковке многоярусной диковиной пирамиды блистает звезда со многими лучами.

Машинально пересчитав их, юноша удивился, потому что ни одна звезда не изображалась в египетской символике с четырнадцатью лучами. Вероятно, только в царстве теней и в тени царства можно увидеть такую. Вдруг парень увидел невдалеке человека, шагавшего ему навстречу. Как ни странно, а человек этот шёл со стороны пирамиды, то есть, её глубины. Человек приближался и, наконец, адепт понял, что это была его собственная фигура, только отражающаяся в стене, которая блистала много ярче любого бронзового зеркала.

Где-то послышались человечьи голоса. Хозарсиф увидел, совсем недалеко открытые во внутрь зеркальной пирамиды створки резных ворот, из-за которых и раздавались громкие голоса.

Заглянув во внутрь, юноша увидел двух огромного роста людей о чём-то спорящих друг с другом. Великаны — мужчина и женщина — пытались что-то доказать друг другу так размахивая руками при этом, что воздух пещеры содрогался. Но, либо они говорили на разных языках, либо не слушали, не слышали и не вникали в возникший между ними спор. Для них важно было только что-то доказывать.

— Совсем рядом в каменных кустах рододендрона пронёсся вздох. Хозарсиф оглянулся на звук и увидел лежащего недалеко от входа большущего дракона. Настоящего. Про таких и говорится во многих свидетельствах писарей. Дракон ещё раз тяжко вздохнул, облизнулся и на человечьем языке промолвил:

— Совсем разгулялись, зла на них не хватает.

Юноша смотрел на дракона широко открыв глаза не в силах произнести ни одного понятного слова. Чудище скосило на пришельца глаз и опять на настоящем человеческом языке промычало:

— Чё молчишь, знат-богатырь, аль душа в пятках по сю пору прячется?

— Кто ты, чудище заморское? — смог выдавить Хозарсиф.

— Имя моё странно, — выдохнул дракон, — Да не в имени дело. Если хошь, зови меня Ладонном, Оно и к месту будет. А ты, поди, из живых и пришёл, грехи искуплять желаючи?

— Истинно так, — кивнул адепт.

— Ой, давно я живых не видывал, — снова вздохнул дракон. — Всё этих вот сторожить приходится.

— А кто эти великаны? — осторожно осмелился полюбопытствовать Хозарсиф.

— Эти? — дракон повернул голову в сторону входа в зеркальную пирамиду, как будто увидел великанов впервые. — Это, брат, Микула-Селянинович и Златогорка Святогоровна. [85] Оба спорить будут, наверно, до конца веков, кому перемётную суму подымать. Вон она меж ними валяется. А того не ущучат никак, что в суме сей вся тяга земная. Вот и приходится сторожить дураков. Силы много, а ума так и не нажили.

— А зачем это? — удивился юноша. — То есть, зачем тягу земную подымать? Может, земле это вовсе и не надобно?

— Так думаешь? — дракон от растерянности даже почесал себя короткой чешуйчатой лапой по подбородку. — И действительно — зачем? Да… задал ты мне задачу!

Змей снова поднял голову, взглянул на Хозарсифа, как бы разглядывая — с какой стороны он вкуснее. Потом развернулся к пришельцу раздвоенным хвостом, залёг меж камней и замер.

Адепт подумал больше не беспокоить дракона без нужды, да про дальнейшую дорогу всё же спросить не мешало бы. Поэтому юноша стал пробираться меж окаменевших веток кустарника к голове змея. Тот, услышав шуршание позади, обернулся на звук.

— Опять ты, пришелец? — недовольно буркнул дракон. — Пришёл незваным, уйдешь негаданным, а мне ломай тут голову из-за вас случайных прохожих.

— Ты уж прости меня недостойного, — нарушил раздумья дракона Хозарсиф. — Только рядом нет никого, кто на человечьем языке разговаривает, и кто дорогу показать может. Мне бы умерших разыскать, да не просто умерших…

Выслушав причину, по которой юноша отважился спуститься в царство теней, дракон опять поскрёб короткой лапой подбородок и кивнул прямо на вход в зазеркальную пирамиду.

— Пойдёшь туда, — дракон для наглядности ещё указал лапой меж спорящих титанов. — Пойдёшь туда и выйдешь на верную дорогу. Только прямо по ней не ходи, худо будет. А тропка-стёжка выведет куда надобно. Меж этими, — дракон снова показал на титанов, проползи прямо под перемётной сумой. Тяжесть земли тебя не придавит, да и ругаться им не помешаешь.

Хозарсиф отвесил благодарный поклон подземной твари, вошёл уже в двери зазеркальной пирамиды, но нырнуть под перемётную суму не успел. Сзади снова раздался голос дракона:

— Погодь, паломник, может, скажешь, что с этими полу-умными делать, раз такой шибко умный? — змей кивнул на высящихся в проёме пирамиды Микулу-Селяниновича и Златогорку Святогоровну, не устававших всё так же спорить за честь поднятия земной тяжести.

— Ты, вижу, хоть и дракон, а душа у тебя добрая, — улыбнулся Хозарсиф. — Но никогда не забывай жизненного закона: Богу — Богово, Титану — Титаново, да и Дракону — Драконово. Впрочем, если тебе не жалко сил своих, то лучше бы примирить этих, — юноша в свою очередь кивнул на спорщиков. — У тебя даже имя — Ладан. Значит, должен всех слаживать. А эти сразу же согласятся, только шепни ему на ухо, что Златогорка в нём души не чает, а ей — то же самое, только про Микулу-Селяниновича. Вот и сладится у них всё по-человечески.

— Ну, спасибо, брат, — чувственно произнёс дракон и даже чуть не прослезился, но наблюдать за этим юноше уже было некогда.

Пройдя по зазеркалью, Хозарсиф успел полюбоваться на тысячи тысяч разных занимательных вещей, которыми забиты были полки всей пирамиды, но останавливаться нигде больше не хотел. Надо срочно разыскать того, ради которого, может быть, придётся здесь остаться навсегда. Вот тогда-то и хватит времени на всякие там любования.

Дорога сначала вела себя прилично и правильно. Затем ни с того, ни с сего стала пузыриться и плеваться камнями, будто превратилась в жидкий земляной суп, подогреваемый в огромной кастрюле на пламени онгона, поэтому Хозарсиф лишний раз порадовался, что идёт не тем путём, предназначенным для остальных. Только вступив в ущелье, юноша успокоился: впереди на каменном плато виднелся настоящий жилой посёлок. Будто какие-то кочевники решили разбить здесь ненадолго свой лагерь. Полотняные скинии [86] образовывали ровный круг, внутри которого ходили люди.

Подойдя к арке, тоже выложенной из камня, и служившей в палаточном городке важными входными воротами, Хозарсиф заметил, что люди, снующие внутри палаточного круга, иногда с необъяснимой злобой бросаются друг на друга, пытаясь вцепиться в глотку. Если таков весь мир потусторонний, то покидать внешний захочет не каждый. Вот почему в Древнем Египте, Месопотамии, Вавилоне многие жрецы мечтали овладеть эликсиром бессмертия!

Всё же топтаться на месте возле входных ворот было бессмысленно. Надо искать убитого в каменоломнях египетского надсмотрщика. Звали его, кажется Хабу. Хозарсифу запомнилось это имя только потому, что такое же название носил восьмой ном Нижнего Египта, и надсмотрщик восьмого нома очень этим гордился. Хотя, что может быть хорошего в совпадении имени земляных районов и людей?

Выдохнув воздух и вдохнув глубоко снова, юноша переступил черту входа, словно бросился с головой в Нил, когда там гоняются за дичью крокодилы. Не пройдя и нескольких шагов по площадке, юноша получил удар палкой по голове. Но, помня, что вступать в разговоры ни с кем не нужно, он даже не оглянулся. Нового удара не последовало, значит, действительно не надо обращать ни на кого внимания, пока не отыщется убитый.

Толпа пропустила адепта к центральному озеру, в котором, словно солёная кукуруза в бочке, плавали утопленники. Вернее, сначала они казались утопленниками, но Хозарсиф понял, что все они живы, что в озере происходит такая же мучительная возня, как и в толпе между скиниями.

Почти у каждого из сотолпников была деревянная палка, которыми постоянно пользовались держащие эти палки, но вдруг кто-то упёрся юноше в грудь настоящим медным кадуцеем. [87]

— Кто ты? — спросил носитель жезла и, судя по юбочке с передником в бело-синюю полоску, в покинутом внешнем мире был египтянином.

— Хозарсиф.

— Ты жрец?

— Да.

— Отлично, — кивнул владелец кадуцея. — Сегодня к вечной казни приговорён наш соотечественник, и ты должен будешь каждый день разрезать ему живот.

— Кто он? — спросил Хозарсиф и тут же получил между глаз удар жезлом. Сразу вспомнилось: «…нельзя ни с кем разговаривать…»

— Ого! — удивился носитель кадуцея. — У тебя со лба потекла кровь! Настоящая! Так ты живой из царства живых?

— Да.

— Зачем сюда пришёл? Кого ищешь? — не отставал носитель жезла. — Отвечай, если не хочешь, чтобы я тебя бил.

— Я должен найти надсмотрщика Хабу, — сознался Хозарсиф.

В следующее мгновенье раздался оглушительный хохот. Смеялся носитель жезла. Это немного удивило гостя, но в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Может быть, носителю кадуцея известно имя убитого надсмотрщика Египетских каменоломен?

— Я угадал! — сквозь хохот выдавил тот. — Я угадал! Тем более ты, новенький, каждый день будешь резать ему живот. Ты его ищешь, и вы здесь будете вместе. А потом, когда мне надоест, я вас поменяю местами, и тогда он каждый день будет резать тебя в своё утешение. Ты долго будешь расплачиваться, и тебе очень понравится, это я обещаю. Иди за мной!

Издевательский смех носителя жезла и его угрозы совсем не подействовали на Хозарсифа, потому что он просто обрадовался. Неужели так повезло?! Неужели Хабу отыскался? А повезло ли в прямом смысле? И тот ли Хабу, ради которого пришлось спуститься в Тёмное царство? — над этим юноша пока что не успел задуматься.

Подгоняемый медным жезлом и душераздирающим хохотом носителя, жрец подошёл к скале, к которой был прикован человек. Но самое удивительное, что на кожаном поясе человека сидел орёл-стервятник и клевал тому печень.

— Это не твой, — просипел носитель жезла, утирая слёзы от беспричинного веселья. — Твой знакомый справа. Рази!

Справа тоже человек был прикован к скале, только возле никакого стервятника не оказалось и тело прикованного ещё не было никем порвано на куски. Жезлоносец вложил в руку Хозарсифу бронзовый меч и ударом кадуцея повторил приказ. От боли Хозарсиф чуть не взвыл, однако, направился к прикованному. Подгоняемый жезлом, юноша чуть ли не бежал. А когда приблизились к прикованному, снова прозвучала команда:

— Рази!..

Хозарсиф замешкался, за что снова получил несколько ударов жезлом по спине, по голове, даже кожа лопнула, и кровь из каждой раны обильно окропляла камни.

— Рази, жрец! — рявкнул носитель жезла.

Поскольку команда не выполнялась, последовал очередной удар. Юноша понял, что должен либо подчиниться приказу, либо ему самому живым отсюда не выйти. Тем более, мертвецам проливать живую кровь было приятно. Недаром к тем каплям, которые упали из ран Хозарсифа на камни Тёмного царства, уже подбирались жившие здесь стервятники, воробьи и даже черви. Из артерий живого проливалось на камни питие намного вкусней, чем прокисшая заплесневелая кровь уже давно умерших.

Оказывается, и в Тёмном царстве есть свои ценности, свои правила и своя неписанная никем жизнь. Крылья носа носителя жезла, тоже почувствовавшего запах, хищнически раздувались. Хозарсиф понял, что если не подчинится, то следующий удар может оказаться для него последним. Обливаясь кровью, юноша испустил дикий крик и взмахнул мечом для удара.

— Стой! — послышалась другая команда. — Стой! Ты кто?

Хозарсиф застыл с занесённым над головой мечом. Голос прозвучал совсем рядом, властный голос. Не удивительно, что юноша беспрекословно подчинился. Владелец этого голоса имел здесь и уважение, и почитание немалое. Об этом можно было судить даже по виду носителя жезла. Тот прекратил избивать попавшегося ему в лапы жреца и склонился в земном поклоне. Так и на земле не каждому владыке кланяются, а тут… впрочем, другой мир, другая жизнь и законы тоже другие. Может быть, поклоняются здесь только тем, кому вовсе не нужны поклоны.

Всё-таки, осмелившись оглянуться, юноша увидел, что к ним подошёл какой-то местный житель, в белом хитоне, как и Хозарсиф. Что-то очень знакомое было или просто почудилось в облике этого умершего. Стараясь пристально разглядеть подошедшего, Хозарсиф в то же время пытался вспомнить, где их пути пересекались, да и пересекались ли? Но по лицу юноши до сих пор текли обильные струи живой крови, сочащейся из рассечённого лба, мешающей не просто соображать, но даже разглядеть подошедшего.

Наконец, адепт понял, что когда-то всё же видел этого жреца. Более того, столько времени они провели вместе в многомудрых философских беседах, что стало удивительным: как это юноша сразу не узнал владыку? Но память не подвела. Перед ним стоял Апис — первосвященник из храма бога Птаха в Мемфисе. [88]

— Моё имя Хозарсиф, владыка Апис, — произнёс юноша. — Бывший послушник храма Амона-Ра, а затем уже жрец Осириса.

— Ты знаешь меня? — удивился первосвященник. — Постой-ка. Хозарсиф, Хозарсиф… Не ты ли сын сестры Рамсеса II, то есть, племянник фараона?

— Это истина, владыка Апис, — признался юноша.

— Не с тобой ли мы так благоговейно философствовали?

— И это истина, владыка, — поклонился адепт. — Я не раз с благодарностью вспоминал наши беседы, о владыка!

— Так что ты, негодяй, бьёшь его? — обратился он к носителю жезла. — Ты, мразь, не стоишь и волоса, упавшего с головы этого величайшего для всего мира философа. И ты позволяешь себе издеваться над ним?!

В голосе владыки прозвучала такое неукротимое бешенство, какое в потустороннем мире, вероятно, разрешено было только в царстве Теней.

— Это моя вина, владыка Апис, — Хозарсиф опустил голову. — Когда-то я убил надсмотрщика Хабу и пришёл в Эреб только для того, чтобы вымолить у него прощение. Я даже принёс выкуп, — юноша достал половину освящённой лепёшки и протянул Апису.

Тот с жадностью посмотрел на хлеб, но не прикоснулся, что лишний раз убедило гостя в том, что он не зря во Внешнем мире общался при жизни с этим человеком.

— Скажи, Хозарсиф, — решил разобраться в проступках юноши владыка. — Отвечай, почему сейчас на моих глазах ты хотел ударить мечом Хабу, ведь ты его один раз уже убил?

— Носитель жезла заставил. Я потерял голову, — снова признался Хозарсиф.

— Что? — взревел владыка Апис. — Что ты говоришь?! Носитель жезла распоряжается в этом царстве, как власть имущий?

Тот, услышав нескрываемую гневливость в голосе Аписа, что не предвещало ничего хорошего, упал на колени, выронив жезл.

— Знаешь ли ты, Хозарсиф, — уже более спокойно спросил жрец, поскольку валявшийся в его ногах бывший носитель жезла старался спрятать голову в песок, как австралийский страус. — Знаешь ли ты что, совершив повторное убийство в нашем Тёмном мире, тебе пришлось бы заниматься этим здесь вечно? Не знаешь? Верно, искуситель уговорил носителя кадуцея сделать такую подлость. Так, носитель? Ведь ты же знал, что наш гость живой и пока ещё не удостоился посещения ангела смерти?

Тот, валяясь в ногах у Аписа, не мог ничего ответить, только дрожал крупной дрожью, будто всё тело было охвачено лихорадкой.

— Так, — убедился Апис. — Эй, воины, поменять их местами.

За спиной первосвященника собралась толпа слуг, бывших и во Внешнем миру такими же верными слугами, поэтому учить их было не надо. Хабу и бывшего носителя жезла быстро поменяли местами. Апис сам поднял с земли жезл и подал его Хабу.

— Вот тебе жезл. Поскольку ты при жизни бил рабов, должен продолжать это и здесь. Не забывай три раза в день спускать шкуру с этого, — жрец показал на прикованного к скале бывшего носителя. — А ещё тебе прислали из прошлой жизни вот что, — Апис взял из рук Хозарсифа оставшуюся половину лепёшки, подал её Хабу.

— Ты должен простить твоего нечаянного убийцу, — продолжил жрец. — Для этого он и спустился к нам.

— О владыка, как мне отблагодарить тебя за заботу обо мне недостойном?! — отвесил земной поклон Хабу. — А мой бывший начальник… так я не сержусь на него. Поверь, совсем не сержусь. Каждому боги посылают по заслугам. Наверно, я тогда очень уж перестарался. Евреи очень непослушный народ. Но если начальник заступился за раба каменотёса, значит, так надо. Я прощаю его. А хлеб… хлеб оставь себе.

Живые глаза Аписа сверкнули, он на минуту задумался. Потом разломил хлеб на две части: одну оставил себе, вторую протянул Хабу.

— Если Всевышний посылает своего избранного, — назидательно произнёс жрец. — Нам надо пытаться искупить свои вольные и невольные грехи, накопленные при прошлой жизни. Кушай послание Господа нашего.

Оба они проглотили по кусочку хлеба и тела их заметно посветлели. Лица тоже посветлели, и на губах у обоих заиграла нежная светлая чуть ли не детская улыбка.

— А тебе, — первосвященник снова обратился к Хозарсифу. — Тебе придётся прыгать в колодец. Если мысли твои чисты, а сердце открыто, тебя выбросит назад, в твоё и наше бывшее время. Если же ты отец лжи, либо поклоняешься ей, то падёшь ещё глубже нас. Идём.

Пока они пробирались к пасти колодца, где должны были расстаться навсегда, кто-то возле палаточных скиний затянул тоскливую песню, будто бы прощаясь с Хозарсифом:

Тоскливая песня звучала всё глуше, глуше и скоро совсем исчезла среди толпы подгоняемой деревянными палками носителей. Но сердце Хозарсифа пронзила земная настоящая боль. Оказывается, даже после смерти для человека нет больнее наказания за накопленные грехи, чем тоска.

Жрец Апис, видимо, тоже подавленный услышанными словами и взыгравшей памятью, на прощанье сказал только:

— Запомни, Хозарсиф: ты через нас получил силу совершить Закон Справедливости. Где б ты ни был среди живых, должен выполнять это, иначе приходил к нам зря. 

«Восстань и говори, восстань и говори…» — отзывалось в душе Старшего Послушника при каждом очередном шаге. Откуда это? Ессеи впятером возвращались в Енгадди, что вблизи Мёртвого моря. Возвращались после Крещения в Иордане.

Туда нельзя было не сходить, потому как не только в Израиле, а даже во многих близлежащих государствах Малой Азии разнеслась весть о том, что на реке Иордане, совсем недалеко от Иерусалима, появился пророк, который возвещает Слово Божие! Который крестит во Славу Господа нашего! Давно уже было предсказано, что пройдёт по земле иудейской Сын Божий. А этот крестит во Имя Господне!

Недаром тысячи людей стекались к реке, чтобы встретиться под небом Израиля с Божьим Сыном, изволившим спуститься на землю и овладеть земной властью, поскольку никто, кроме Бога, не достоин править людьми в этом грешном мире и распоряжаться человеками по своему усмотрению.

В городке Енгадди тоже жили иудеи. Но вот беда, в отличие от столичных саддукеев и фарисеев, оберегающих власть, тутошние иудеи не делили человечество на избранных и неизбранных, на филистимлян и самаритян. Не сеяли раздор меж собой и соседями, лишь бы быть поближе к трону, когда появится Машиах и заставит народы всей земли поклониться иудеям.

Более того, ессеи никогда не признавали человеческой власти в человеческом мире, ибо любая власть — есть насилие. А никаким насилием человек просто не способен создать благодатный мир. Проповедники ессеев говорили всегда: «Взгляните, люди, и одумайтесь! Ведь на наших землях от века в век вспыхивают войны, несущие только временное обогащение кучке победивших. Но Единый Иегова сразу же показывает, что ни в одной войне нет и не будет победителей, а насилие обернётся тем же насилием к так называемому победителю! Такой путь никогда не приведёт к Богу. Но путь может быть показан Сыном Божьим, который должен прийти на землю в образе человеческом. Так сказывают пророки!».

И вот сейчас один из Сынов Божьих пришёл в этот мир, но пришёл вовсе не для того, чтобы поставить иудеев выше других. Где те весы, на которых может быть взвешен человек? Где та мерка, по которой определяется рост его души? Но пророк всё-таки пришёл. Более того, он крестит всех, пожелающих обрести Слово Божие. Послушники знали, что необходимо сходить в Иорданскую купель, дабы не терять на земле путь, обозначенный Богом.

Но до этого… до этого столько всего произошло в жизни молодых послушников, что и описать невозможно. Все они с малых лет жили безвыездно в храме ессеев и постигали науку общения с человеком. Одного из них, Иисуса Нозорея, первосвященник Закхей возил как-то к царю Рудре Чакрину [90] на Тибет. Тогда множество было разговоров и предположений даже среди ессеев, ведь приглашение пришло от самого Гензин-Гьяцо, четырнадцатого Далай-ламы тибетской религии ламаистов.

Возвратившись из поездки в Шамбалу, ни первосвященник Закхей, ни послушник Иисус не сказали об увиденном в Тибете ни слова. Лишь Иисус обмолвился, что Гензин-Гьяцо проживёт ещё долго в этом миру и эта жизнь — послушание Далай-ламы перед Всевышним.

Сейчас послушники одеты были в льняные одежды, значит, все являлись посвящёнными ессейского храма и в первый раз покинули монастырскую школу самостоятельно с благословения того же патриарха Закхея.

Идя по твёрдому суглинку, Иисус вспоминал, какие слова говорил патриарх на прощание:

— Вспомни, — говорил он Старшему Послушнику. — Вспомни, вспоминай и не забывай пророчество в книге Еноха: «От начал Сын Человеческий был в тайне. Всевышний хранил его у Себя и проявлял Его своим избранным. Но владыки земные испугаются и падут ниц, и ужас обуяет их, когда они увидят Сына Жены сидящим на престоле Славы. И тогда Избранник призовёт все силы неба, всех святых свыше и могущество Божие. И тогда все Херувимы, и все ангелы Силы, и все ангелы Господа, то есть Избранника, и другой силы, которая служит на земле и поверх вод, поднимут свои голоса». [91]

Эти слова были сказаны Енохом, потому как было явлено ему пришествие Сына Человеческого. Помни и также не забывай нашего путешествия в Шамбалу. Ведь недаром Всевышний готовит нас к подвигу, ибо даже к подвигу каждый из нас должен быть готовым. Человек очень слаб и спонтанно никакого подвига не получится и не должно. А ты, Иисус, подошёл к той черте, за которой живущие там, за чертой. И надо показать этому миру дорогу, ибо каждый должен сделать свой выбор, а не ждать приходи Машиаха и незаслуженного поклонения.

Слова первосвященника до мельчайших звуков отпечатались в голове Старшего Послушника. Иисус осмысливал сейчас, прежде всего, готов ли он сам к подвигу? Наставление Закхея — это ли не настоящее благословение в путь? Кто же всё-таки предсказанный Избранник? Когда появится в Палестине?

Сакраментальные мысли терзали не только Иисуса, а всех пятерых по дороге, ведущей к юго-западу, на реку Иордан. Там, куда они шли, проповедовал Иоанн Креститель — настоящий пророк Израиля. Фарисеи и саддукеи боялись его, потому как он один проповедовал страшные вещи. Но никто ничего не мог сделать, поскольку в проповедях пророк предсказывал скорое появление на земле Мессии, идущего следом, который подобно Маккавею поднимет народ, изгонит римлян, и жестоко накажет виновных.

И фарисеи, и саддукеи, хоть были властителями, вершителями многих судеб, но боялись страшного наказания. Тем более, в предсказаниях Иоанна каждый раз звучало, что Мессия восстановит царство Израильское в мире, спокойствии и вознесёт его выше всех народов мира.

А как же без крови можно добиться мира? — этого не знал никто, и представить себе не мог. Поэтому многие боялись пророчеств Крестителя. Но странное дело: принять Крещение на Иордан приходили даже легионеры, не говоря уже о ханаанцах, персах и индусах. Как тут не поверить в пророчество? Причём, это пророчество провозгласили многие мудрецы из других стран, даже из Великого Египта, и первосвященники Иеговы на много раньше, чем это случилось. Как тут не поверить?

Проповеди Иоанна Крестителя стали известны не только в Израиле. Иногда просто послушать пророка и принять таинство Крещения приезжали сюда люди со всех даже очень отдалённых стран Африки и самой странной страны мира Гипербореи. Возле Иорданского залива возник целый палаточный городок, где жизнь ни денно, ни нощно не утихала. Многие стекались принять мистерию Крещения целыми семьями, и царь иудейский Ирод был вынужден отрядить когорту охранников к Иордану — а вдруг бы чего не вышло?! Царю невдомёк было, что на земле сей ему лучше б себя охранять научиться, чем других, не нуждающихся в охране.

Каждому человеку в этом мире дан свой крест, свой талант, своя дорога: Старшему Послушнику пришло время креститься. Он это почувствовал во время ночных бдений у пещерного костра и разговоров с Отцом Небесным. Иисус отправился на Иордан вместе с четырьмя братьями ессеями, которым тоже было пора. Так сказал первосвященник Закхей.

К вечеру, когда обычно кровавое солнце уже склонялось к закату, они добрались до Иордана. Идя меж наспех сделанных шалашей из пальмовых и баньяновых веток, заселённых разным людом, паломники лишний раз убедились, что Иоанн Креститель настоящий посланец Бога на земле в этот час, ибо никому ещё не удавалось зазвать к себе на проповеди потомков разных стран и разных народов. Более того, пророк и не зазывал никого. Не ему нужны люди, а он нужен многим.

На той стороне под навесом, покрытым шкурами и ветками сикомор, паломники разглядели человека в верблюжьей шкуре, накинутой поверх обнажённого тела. Никогда и ни один пророк ещё не являлся народу таким, но, видимо, для постоянного жития в пустыне никаких одежд больше не требовалось.

Иоанн Креститель встречал каждого вновь пришедшего, выслушивал каждого и каждому в отдельности что-то советовал. Затем он подводил к реке пришедших принять таинство, черпал глиняной плошкой воду из Иордана, обливал пришедших с головы, читая при этом молитву Всевышнему. После исполнения Крещения Иоанн провозглашал воистину жгучим голосом проповедь, которая поражала в сердце любого пришедшего. Это ли не разговор самого Иеговы со своими творениями через уста пророка?

Все знали и понимали это. Никто не задавал пророку глупых бытовых вопросов и не требовал предсказаний природных тектонических бедствий. Люди приезжали сюда, чтобы получить Крещение!

Паломники из Енгадди тоже подошли к воде. Хотя водяные струи Иордана не казались чистыми родниковыми струями, но от воды веяло такой блаженной человеку энергией, что каждый сразу понимал: с Крещением ему будет дарована человеческая возможность разбираться хотя бы в своих житейских поступках и казусах.

Старший Послушник первый вошёл в воду, чтобы принять таинство Крещения. Сначала всё было, как всегда, и пророк не сразу заметил Иисуса среди пришедших. Но когда Иоанн Креститель окропил Иисуса водой, Старший Послушник поднял голову. Взгляды их встретились, и непонятная дрожь охватила пророка, тем более что совсем рядом, прямо над головой окрещенного паломника, пролетел белый голубь.

— Не ты ли Мессия? — всё ещё дрожа, спросил Креститель.

Окрещенный им Незнакомец ничего не ответил, или просто ему пока что нечего было ответить пророку. Иисус лишь попросил благословения у Крестителя, скрестив руки на груди. Пророк Иоанн, ничего больше не говоря и не спрашивая, простёр над головой новоокрещённого свои руки, и обряд был закончен. А когда крестились и остальные, все пятеро тут же отправились назад в Енгадди, стараясь не задерживаться в Иорданской купели. Так просил Закхей.

— Послушай, Иисус, — обратился один из спутников к Старшему Послушнику, — почему ты ничего не ответил Иоанну Крестителю? Ведь он не спрашивал тебя ни о чём несусветном.

— Мне пока нечего ответить, — Иисус даже опустил глаза, отвечая на вопрос брата. — Мне действительно нечего ответить, потому что я — такой же, как и вы, Сын Человеческий. Но готовит ли меня Отец к подвигу задруги своя — этого не можем знать пока ни вы, ни я. Никогда нельзя бежать впереди стада верблюдов и оглашать воздух ненужными беспричинными криками. Это знал даже предтеча Крестителя Моисей, поэтому пока не поднялся на Эльбрус и не получил скрижалей с Заповедями Господа нашего, он не спешил никому об этом сообщать. Всему своё время.

— Может, я и ошибаюсь, прости меня, — возразил один из послушников. — Но человек всегда что-то должен отвечать, ежели выбрал свой путь. Тем более пророку. Или я не прав?

— Мне пока нечего ответить, — кротко повторил Иисус.

Надо сказать, вопрос Крестителя тревожил Его с самого раннего детства: когда он был ещё несмышлёныш, но уже чувствовал Бога в себе и вокруг; когда задавал этот же вопрос матери и доподлинно знал, что Саваоф — настоящий Отец. Только говорить об этом!.. Во всяком случае, мама никогда не приветствовала таких разговоров. И недаром. Просто она всегда чувствовала то, что Иисусу ещё предстояло познать и почувствовать. Всему своё время.

Мудрецы Енгадди угадали сразу необычность мальчика, когда встретили его в кафедральном храме Иерусалима на Пасху. Он за годы жизни в монастыре прошёл пять посвящений и сам стал Иерофантом, но считал себя лишь Старшим Послушником — никогда не садись сам в Красный угол. Если достоин, то и место найдут, и честь окажут.

Между Енгадди и Мёртвым морем в одной из пещер была отшельническая келья, куда и хотел отправиться Иисус после принятия Крещения. Первосвященник с радостью принял вернувшихся паломников, а, выслушав Иисуса, одобрительно кивнул головой.

— Тебе после принятия Крещения надо побыть одному, — промолвил Закхей. — Потому что с нами Господь разговаривает только когда мы отделяемся от толпы, от стада и стремимся познать путь Небесной истины. А путь у каждого один, и только свой. Дорог и тропинок много, но свой путь никогда нельзя переплетать с остальными. Знаю, именно сейчас тебе, Иисус, будет дан выбор, каким путём идти. Готов ли ты?

— Да, я знаю, что должен принять решение и прошу благословить меня, — Иисус скрестил руки.

Первосвященник встал в позу Оранты, произнёс молитву и жестом отпустил Старшего Послушника.

Иисус шёл из Енгадди и размышлял о грядущем. Мало кто из молодых обращается мыслями к грядущим временам. Камо грядеши? — этот вопрос возникает обычно в критических ситуациях, либо от самой банальной человеческой безысходности. Иисус же чувствовал, что Крещение станет переломным моментом его земной жизни. А выбор переломного момента должен состояться именно сейчас. Но будет ли то, что он ожидает?

Тропинка вилась между кунжутом и виноградником, потом круто стала подниматься в гору. Не так далеко от города возвышавшийся горный массив звал подняться ближе к небу и в то же время предупреждал крутизной склонов об опасностях, стерегущих человека в любой момент жизни. В одной из скал находился неприметный с виду вход в пещеру, обрамлённый вырезанными в скале дорическими колоннами. Много позже примерно такие же были вырублены в Иосафатской долине в Убежище Апостолов.

Войдя в пещеру, Иисус огляделся. Несмотря на помпезный вход с колоннами, сама пещера была крохотной. Скорее не пещера, а живописный грот, частично висевший над пропастью. В сторону Мёртвого моря в скале было прорублено отверстие. Водное пространство протянулось далеко к северу и действительно своей неподвижностью очень походило на мёртвое пространство, но никто и никогда не смог бы ответить, когда это море умерло.

Между морем и скалой виднелось ущелье, где приютилось множество ухоженных виноградников и кустов кунжута, среди которых затерялась тропинка, невидимая из кельи. По ней совсем недавно прошагал Иисус, отправляясь навстречу будущему. Но уже сейчас казалось: как это было давно!

Пещера, хоть и была маленькой, но намоленной. Сюда приходили ессеи, если надо было побыть наедине со Всевышним. Являлся ли Саваоф к кому-либо здесь на свидание? — это было неизвестно никому. В гроте на деревянной подставке были сложены свитки с изречениями и молитвами пророков. Тут же лежали сухие фиги, изюм и плоды сушёного кунжута, а из стены струилась чистая родниковая вода.

Прежде всего, Иисус совершил молитву за всех верующих в Господа Бога и пронёсся мысленно по всему миру. Полёт над странами, морями, островами и горными кручами новокрещёному удался, всё получалось преотлично. У Иисуса даже поднялось настроение и пропало чувство всякого опасения за всевозможные рогатки, подставляемые демонами каждому и каждый день.

Израильский народ получил от Моисея священную миссию: передавать по времени и по различным странам веру в Единого Бога Отца и Святаго Духа. Но получилось ли это у народа, царей, первосвященников? Удалось ли? Скорее всего, нет, так как иудеи до сих пор считали себя избранным народом, готовым править над всем остальным человечеством; так как в Израиле царствовал Рим, поделившийся с иудеями всеми пороками, на которые очень охочи все римляне без каких-то исключений. Пророки многих стран открыто называли Иудею царством сатаны, поэтому Израиль медленно погибал, съедая самого себя под присмотром легионеров.

Но если Иисус в действительности Мессия, если Он посланец Отца Небесного, то стоит ли воскликнуть, как воскликнул Исайя:

«Я растопчу народы во гневе моём, я напою их моим негодованием, я опрокину их силою на землю».

Поскольку в словах пророка просвечивает правда, то можно ли уничтожить насилие насилием и кровь кровью? Не лучше ли научить людей любви, смирению и терпению. Сможет ли человечество принять Божественные истины? Вероятно, сможет, если каждый человек будет понимать, что только через эти чувства можно получить Благодать Божию.

А царство Закона не сможет противостоять царству Благодати. Когда человек узнает свою душу, близко познакомится с ней, силы зла сгинут бессильно. Только что следует сделать Иерофанту, чтобы проповедь услышали в городе, в стране, в народе? Чтобы сгинули духи злобы, демоны жадности и ненависти, надо научить людей обращаться прямо к Божественным духам, а не через инфернальных тёмных посредников. Ведь Господь живёт в сердце каждого человека, поэтому путь к Нему много короче, чем думают люди. Просто те же человеки сплошь и рядом творят дела несусветные, а обвиняют во всём только Бога? А кого же иначе? — ведь не себя же.

Когда-то Иисус уже слышал голос: «Восстань и говори!». Это ли не самый правильный путь к спасению Души? «Восстань и говори!». Говори, покуда ты это можешь. Восстань, если ты не хочешь превращаться в безвременный прах. Только Словом ты можешь либо спасти себя, либо растерзать намертво этим же Словом.

Только надо ли спасать Душу от себя самого? Не лучше ль обратиться прямо к ней, да спросить, что человеку надобно для спасения? Нельзя за Душу решать то, в чём она понимает много больше. Это происходит даже оттого, что Душа человека владеет интуицией, то есть Божественным предупреждением. Иисус чувствовал, что Истина должна быть в Слове и только Слове. А Словом, прежде всего, владеет не сам человек, владеет Душа!

В это время перед Иерофантом стали возникать картины насилий над братьями, над Мицриам, единокровной его матерью, над всеми, кто готов пойти за Иисусом, и тёмное сырое облако, окутавшее всё видимое пространство над Мёртвым морем, стремилось тут же прорваться в сознание, чтобы овладеть заветным Словом, как оружием. А, значит, Интуицией, Истиной и, в конечном счёте, Душой. Он слышал голос: «Откажись!» Но тут же возникал другой: «Искупление неизбежно!». Два голоса, сливаясь в один, звучали неразрывной волной, уничтожая по пути друг друга. Никогда не бывает безвыходных положений, только где же он, этот выход? Как разорвать две человеческие ипостаси, увлечённые борьбой и живущие уже исключительно ради борьбы?

Сознание обволакивало, в нём прорисовывалась чёткая и страшная по своей сути картина: Мать, распростёртая на каменном полу под плётками палачей, вдруг обратила к нему залитое кровью лицо. Спина у женщины давно уже превратилась в сплошное кровавое месиво, но она до сих пор всё старалась вытерпеть, вынести, лишь бы не покоряться палачам. Любые человеческие страдания невозможно выносить постоянно. И вот Мицриам обратилась к сыну. Голос её срывался и хрипел так, что нельзя было ничего понять. Одно слово только разобрал Иисус:

— Откажись!..

И это говорила его мать?! Неужели с ней могло такое случиться? Или случилось? Но, если бы случилось, Иисус узнал бы давно и никак не здесь, а там, в Енгадди. Но могли ли знать братья ессеи о случившемся? В этой пещерной келье демоны старались обмануть Иерофанта видениями мучений матери, родных и близких.

И точно! Иисус увидел своих братьев по вере, братьев по крови, сынов Иосифа, которых легионеры усердно распинали на крестах, вкопанных вдоль дороги ведущей в Иерусалим. Запах крови заполнил всё окружающее пространство, приманивая летучих мышей и вездесущих воронов. Стон запёкся на губах Иисуса, как проливаемая легионерами человеческая кровь:

— Иерусалим, Иерусалим, избивающий пророков и камнями побивающий посланных к тебе! Сколько раз уже хотел я собрать чад твоих, как птица птенцов своих под крылья?.. [92]

Казалось, две силы именно сейчас сцепились где-то за обладание его душой или хотя бы сознанием. Мокрая тёмная туча, клубящаяся над Мёртвым морем, разрослась, заполнила всё обозримое пространство, не давая нигде промелькнуть чистому прозрачному небу, как будто тем самым, утверждая, мол, никого ты, человек, полюбить не сможешь, кроме меня, поскольку всё в этом душном мире моё и даже небо!

Но вдруг из обволакивающей обозримое небо тёмной тучи стал накрапывать весёлый живой дождик, такой желанный в этих краях и для растений, и для людей, что вместе с ним испарились все страхи и неприятности. Облако в нескольких местах прорвалось, а сквозь образовавшиеся дыры на землю удивлённо поглядело солнышко. Капли дождя на листьях кунжута и виноградника засверкали яркими неразменными адамантами. Весь мир сразу же преобразился, стал похож на разменный начищенный алтын.

Вдруг скала задрожала, словно от вулканического толчка. Перед глазами Иисуса замельтешило окружающее пространство, и он в одно мгновенье оказался на крыше кафедрального Иерусалимского Храма. По огромному городу разливалась радость и веселие, весь народ с восторгом вопил: «Слава царю Израиля! Слава великому Иисусу!».

Всенародное прославление ничуть не обескуражило Иерофанта и не прельстило. Он оставался просто равнодушен к таким человеческим радостям. Но всё же с любопытством разглядывал, на какой психоз ещё способны жители Иерусалима?

— Ты будешь царём не только этого царства. Ты будешь царём мира, если поклонишься мне, — неожиданно прозвучал ласковый голос. — Власть над всем и навсегда! Такого ещё никогда в этом мире не было. Ты сможешь править землёй, как захочешь, и творить такие дела, которых никто себе не позволяет. Например, оживлять умерших и дарить радость печальным.

— Кто ты? Предстань! — громко произнёс Иерофант.

Но снова какая-то неведомая могучая сила перенесла его на вершину Синая. С неё он увидел земные царства в золотом сиянии, в великолепии и в неувядаемой славе. Земля сияла благополучием, ровной радостной жизнью и морем человеческой радости.

— Кто ты? — повторил Иисус. — Приказываю, явись!

— Я — князь мира сего! — прозвучал игривый голос. — Я владею видимым и невидимым. Я могу дать или отнять. Я — всё сущее, желаемое и интересное. Я также спасение и отчаянье. Какого желаешь ты меня увидеть?

— Знаю тебя, знаю, кто ты, — ответил Иисус. — Предстань предо мной в земном образе.

Далеко в небе появилась миниатюрная четвёрка коней, запряжённых в золотую колесницу. Кони быстро приближались, разметая копытами попавшиеся на пути облака, и на вершину Синая вскоре изящно спрыгнул красивый бледный юноша, одетый в диковинный длиннополый кафтан с царской короной на голове и покрывающей плечи порфирой, обшитой собольим мехом с горностаевыми хвостиками.

— Я не пожалею ничего для Тебя, если Ты поклонишься мне, — снова промолвил юноша, стеснительно улыбаясь.

О, как этот пришелец смог двумя-тремя движениями сыграть роль скромного, уважаемого и уважающего всех неприметного юноши! Воистину, все трагики, комики и обыкновенные скоморохи позавидовали бы такому таланту! Но взгляд! Взгляд изгнанного ангела, принявшего человеческий облик, не мог скрыть его настоящего внутреннего мира.

Там, в глубине тёмных спокойных глаз, можно было разглядеть проблески всё сжигающих молний, потопы, обрушивающиеся на города и в одно мгновенье слизывающие с лица земли целые народы, Что этому отпрыску ангельских кровей надо, кроме мучающей его гордыни? Ни-че-го. Хотя нет, Удушающую волну жадности и предательства удалось разглядеть Иисусу в глазах явившегося. Именно ей он хотел и мечтал поделиться с каждым насельником этого мира в отдельности. Именно этими смрадными страстями хотел он заразить только что принявшего Крещение!

— Изыди, искуситель! — чётко выговаривая слова, произнёс Иисус. — Ибо написано: «Ты будешь поклоняться лишь Вечному, лишь Богу Твоему». И написано это также для тебя, Бафомет, [93] ибо поклоняться Отцу моему тебе предстоит вечно. И не сможешь ты никак избавиться от такой муки, всяк достоин только того, что заслуживает.

Лицо явившегося перекосилось в страшной гримасе. Он попытался дотянуться когтистой лапой до горла Иерофанта, но, как истинно подметили человеки, руки у него оказались коротки. Юноша куда-то пропал, исчез, а Иисус оказался снова в отшельнической пещерной келье.

Ощутив себя снова в монашеской келье, Иерофант постоял немного, затем подошел к жертвеннику, упал на колени и взмолился, поскольку знал, что если попросит искренне, Саваоф никогда не откажет в помощи.

— Господи! Отец мой! — взмолился он. — Как могу я одержать победу над земными владыками?! Чем я смогу усмирить их?

— Знамением Сына Человеческого, — зазвучал под сводами пещеры странный голос, похожий на раскаты грома, прокатившегося в воздухе.

Иисус снова увидел землю с высоты небес. И людей, живших по городам, деревням и кочевым кибиткам. Люди занимались всяк своим делом, копошились без надобности или трудились во Славу Божию. Все были чем-то заняты, и никто не обратил свои очи вверх, к Богу.

Но вот одного из пахарей ужаленный оводами конь лягнул прямо в пах. Мужчина заорал, завертелся клубком на земле, не отнимая рук от больного места. И почти сразу же раздались его надрывные слова:

— За что, Господи?! Я ли тебе десятину не отдавал? Я ли тебе не молился нещадно? Я ли не отдал тебе детей своих?

Тут же на разных концах земли поднялось множество голосов. Люди тянули к небу руки и жаловались, исповедывая свои горести; стонали, прося помощи; проклинали небо, не получив тут же какого-либо ответа. Но никто из них, зарываясь в собственных проблемах, не покаялся, не высказал сожаления за содеянное им в жизни намеренное или нечаянное. Все до единого хотели только помощи для себя.

Но всё же, кое-кто из земных насельников принялся молиться за други своя, вознося чистосердечную молитву Единому Богу. И, значит, не все люди копаются только в своём скарбе. Есть и такие, кто готов пожертвовать собой, лишь бы слепленным из глины Сынам Божьим удалось сотворить в порыве творчества благодарение Господу. А это не малых трудов требует.

Но сам Иисус, способен ли он найти в себе человеческие силы, чтобы совершить подвиг за други своя?

И в небе над Мёртвым морем тут же возникло видение креста. Иисус сразу узнал знак, потому что в Египте его можно было увидеть в каждом храме, а у ессеев без него молебны вообще не совершались. В самом начале жизни сыновья Иафета стали поклоняться кресту, как знаку земного, небесного огня и внутреннего огня, как знамению Божественной Любви и радости, разместившейся в человеческом сердце. А в Египте жрецы узнали в нём образ Троицы: символ и жизни, и смерти, и Воскресения. Крест становился явственней, ощутимей. Затем стал приближаться, и на его четырёх концах вспыхнули четыре ярко-белые звезды.

— Это знак Жизни и Бессмертия, — снова зазвучал тихий, но громоподобный голос. — Он дарован был людям, но они потеряли его. Согласен ли ты возвратить крест людям? Согласен ли показать жаждущим дорогу в потерянный рай, который вовсе не потерян для них?

— Согласен, — Иисус наклонил голову.

— Вот Твоя судьба, Твоё миропомазание. [94] Никто не покусится на него, потому что такого достоин только ты. Но ты, как человек, сам должен принять решение. Твоё крест будет только твоим, — голос постепенно становился тише, но Иисус слышал и воспринимал каждую буковку.

Согласие! Каким оно должно быть, согласие?! И чем он, незрелый послушник, сможет помочь братиям своим?

В молитвенной келье на какое-то время стало тихо, только из Мёртвого моря стала подыматься гора чёрного камня с поблескивающими на воздухе оскольчатыми острыми гранями. Крест укрепился на вынырнувшем из глубин базальтовом острове и тоже почернел, а звёзды по четырём концам потухли. На кресте стал виден распятый истерзанный человек.

Именно так римляне предавали позорной смерти отребье человечества, поскольку преступник не заслуживал даже удара копья и избавления от мучений. Но вдруг на дороге, протянувшейся у подножия Распятия, появились несколько человек, скованных тяжёлой звенящей при каждом шаге цепью. Иисус вдруг понял, что скованные цепью ко Кресту подходят Понтий Пилат, Пифагор, Вергилий, пророк Заратустра со своей внучкой Чернавой. А шествие замыкал создатель Пятикнижия — Моисей. Иерофант не видел никогда их в лицо, не знал, как они жили, но твёрдо знал, что все они скованы одной тяжёлой цепью, нести которую дали свое человеческое согласие.

Кандальники брели, понуро опустив головы, и только поравнявшись с Распятием, исполнили земной поклон, что должны были сделать, раз согласились пронести по миру кандальные цепи знания и человеческой мудрости.

Неожиданно из Мёртвого моря выполз огромный змей и стал, извиваясь подбираться к подножию распятия.

— Ес-сли-и ты дейс-стви-ительно Мес-си-ия, с-спас-си с-себя, — зашипел змей. Откуда-то снизу раздался рёв толпы, охваченной бешенством:

— Распять! Распять! Даже если Его кровь будет на нас и на наших детях!

Иисус всё понял. Победа может прийти только через распятие. Сразу же побежала боль по всему истерзанному телу, вонзаясь иголками в каждую клеточку человеческого тела, гася сознание страхом потерять жизнь и раствориться в небытие, принося снизу жаркое дыхание онгона, как будто всё человеческое тело вначале было предано огню, а затем уже распято на кресте.

— Ты можешь принять жертву или отвергнуть, — произнёс невидимый голос. — Ты — Человек, тебе решать. За сие решение никто никогда упрекать тебя не будет, но решение должно быть твоим.

Призрак видения чёрного Распятия рассыпался мозаикой, и всё исчезло в дымном мареве, кроме змея. Тот аккуратно сложился кольцами, зевнул и аппетитно шлёпнулся в Мёртвое море, рассыпав по округе сотни брызг.

Но видение на этом ещё не кончилось. Пред глазами снова возник Иерусалим с его тесными каменными улочками, с храмом Соломона, с Гефсиманией, прилепившейся к городу. Иисус увидел Силоамскую купель, у которой мальчиком бродил когда-то на священную Пасху, а возле неё целую армию измученных душ, стонущих безнадёжно и жалобно:

— Без Тебя мы погибнем…

— Спаси нас Ты, который умеет любить…

— Если можешь, не дари нам ничего. Только жизнь…

— Не позволяй демонам издеваться над верящими в Тебя…

Иисус встал с колен, взгляд его сверкнул уверенностью и он развёл руки в стороны:

— Принимаю крест. Да будут они спасены!

Тут же очередное землетрясение возникло под горой, а откуда-то сверху прозвучал радостный звонкий голос. Нет, даже тысячи голосов пролились на грешную землю:

— Сатана побеждён!

— Слава Сыну Человеческому!

— Осанна Сыну Божьему!

Теперь Он знал, что решил загадку Своей жизни. Он завоевал мир, и великая уверенность посетила его. Восходящее солнце играло в небе. Оно тоже радовалось победе над врагом человеческим. От Мёртвого моря поднимался чёрный туман, но восходящее солнце быстро разогнало этот сгусток. Вскоре весь мир засиял, радуясь победе над дьяволом.

Иисус почувствовал, что сам уже совсем не тот. Нечто, влияющее на судьбу, свершилось в неисповедимых мирах, глубине сознания и на мускулистых струях животворной энергии, окутывающих отныне все царства, все пути, все дороги и даже весь призрачный мир.

Но ничего не изменилось вокруг: Как всегда, приветствуя восход, по полу Енгаддийской кельи, уже бегали шаловливые солнечные зайцы, как всегда лёгкий белый туман поднимался над морем, как всегда виноградники и кунжут блестели очередной утренней росой под восходящим солнцем.

Всё было как всегда.

Страх от грядущей смерти сгинул, его место заняла восхитительная небесная радость. Иисус понял, что с этого дня Он действительно Мессия — Сын Божий.

Ведь каждый в этот мир является не только для того, чтобы когда-нибудь умереть. Если живущий поймёт и примет свой удел, значит, уже не будет злобных демонических побед, уже человечество сделает очередной шажок к пониманию и принятию радости Божьей.

Совершив, как обычно, утреннюю молитву Иисус спустился в селение ессеев. Казалось, он отсутствовал только одну ночь, но в земном временном витке солнце поднималось уже сорок раз без малого. За сорок дней, проведённых в отшельничестве, произошло много событий.

Первое и самое главное — это арест Иоанна Крестителя царём Иродом Антипой. Дочь Иродиады своим танцем соблазнила Ирода, и тот обещал ей выполнить любое желание. Тогда она потребовала, чтобы Крестителя заключили в темницу крепости Макеру. Это известие опечалило Иисуса, но пора было приступать к делу.

Он объявил братьям, что начнёт проповедовать повсюду, и первым местом будет Галилея. Одного человеческого сострадания к ближним недостаточно. Надо чтобы люди знали Благую Весть Царствия Небесного. [95] Тогда каждый пусть выбирает себе дорогу. Выбирает и решает сам! На то ты и человек, на то ты и личность, если таковой себя считаешь и чувствуешь.

…Никто кроме тебя не в силах соединить Божественное естество с человеческим, ибо человек должен получить не страх, но Спасение. [96] Чудодействие Духа Святаго неведомо никому, даже ангелам. 

Глубокая ночь близилась к рассвету, когда текущий в это спокойное время такой же спокойный Тибр обратил внимание на двух молодых людей, идущих по его берегу и обсуждавших по пути что-то своё, мужское. Реке по большому счёту было наплевать на гуляющих, но в ранее рассветное время погулять решался не каждый римлянин.

На одном была тога, сшитая из китайского шёлка, поверх которой на груди покоилась массивная золотая цепь; на шее другого тоже болталась крупная цепь, хотя тога была попроще. Об этих путниках можно с уверенностью сказать, что оба они — римские патриции. И, скорее всего, так поздно или ещё рано возвращались с какой-нибудь молодецкой пирушки — эпикурейство в столице мира было в высшем почёте.

Гуляющая парочка всё же казалась несколько необыкновенной. Первый из них, юноша довольно рослый, давно уже носящий мужскую тогу, но разговаривал со спутником неохотно, думая о чём-то своём, сокровенном. Второй — малорослый, но очень подвижный Кассий Херея, был явно рад выпавшим на их долю сегодняшним приключениям. Единственное, в чём состояла его непривлекательность, — большой рот. Да, боги не дали ему изумительной красоты, но он с мальчишеского возраста жестоко наказывал сверстников, вздумавших над ним посмеяться. Никогда не издевался над ним только Понтий Аквила, и они дружили с раннего детства.

Правда, Понтия родители часто увозили в Помпеи или на родовой остров Пилат, но мальчик всегда возвращался в Рим. Какая жизнь достойна внимания без Рима? Только в этом городе возможно было настоящее обучение в гимнасиях настоящему воинскому искусству. Только здесь возможна истинная карьера и светское общество. Да и женщины самые красивые жили только здесь. Великий Рим давал жителям многое, но и спрашивал немало!

С ранних пор мальчиков интересовали лишь две главные темы: гимнастические воинские достижения и, конечно же, про э т о. Пилат очень хорошо и точно метал копьё. Тут ему не было равных. Но у Кассия тоже не было равных во владении мечами. Случалось, что Кассий Херея, держа в обеих руках по мечу, делал кувырок через голову и наносил противнику смертельный удар. В воинских упражнениях ни Пилат, ни Херея не уступали друг другу. Вернее, старались не уступать.

Как-то раз их приятель Терций познакомил обоих с гетерой Деметрой. Но, несмотря на свою профессию, она отличалась обходительностью, скромностью, даже иной раз удивительной женской стеснительностью. Что удивляло и поражало сразу же. Обычно гетера никогда не прибегала к благовоспитанности, да и некогда, верно, было.

С давних времён эта профессия наносила характеру любой женщины смертельный урон, превращая хозяйку тела в хищную, нервную, раздражительную, злобную и мерзкую особу. Из прошлого все знали только одну прекрасную, женщину — Таис Афинскую, что и помогло стать ей единственной подругой Александра Великого. Вот разве что с ней конкурировала известная всему миру Нефертити, но тайны женского сердца воистину неисповедимы, особенно если оно располагается не в груди, как обычно, а где-нибудь пониже, скажем, в гениталиях.

Деметра тоже была гречанкой, но родины не помнила. Родители малышкой привезли её в Рим и, сначала семья жила довольно безбедно. Только несчастья обрушиваются на нас, не спрашивая: а можно ли? И мать, и отец Деметры попали под обезумевших, запряжённых в тяжёлую колесницу коней. Отец скончался на месте, а мать ещё какое-то время помучилась, но вскоре, не говоря ни слова, отправилась искать своего потерянного супруга по дорогам Нижнего или Тёмного царства, как его иногда называют.

Деметру взяли на воспитание соседи, у них не было детей, и девочка стала им приёмной дочерью. Всё бы, может быть, сложилось в жизни девочки по-другому, но её названный отец принялся тайком от жены обучать подрастающую куколку профессии, которая незаметно стала основной. Поначалу ученица с жадным любопытством исследовала все тайны мужского тела, интуитивно отыскивая те струны, звучание которых приносит любой женщине испытание блаженства и удовлетворения.

Но вот беда, её учитель оказался не таким уж грамотным, каким пытался изобразить себя поначалу. Его хватало лишь на серьёзное раздраконивание девочки, а дальше силы соблазнителя исчезали. Он и сам был уже не рад, что разжёг в теле девушки пожар онгона, который никогда уже не затухнет, но которым надобно научиться управлять. А названный отец способен был разве что на пышное словоблудие.

Деметру забавляли такие игры. Но она, мстя учителю за неспособность разбудить в ученице полный неутихающий костёр, часто издевалась над ним, доводя мужчину до сумасшествия. Вот это и послужило для девочки примером, как надо управлять мужчинами и стало одним из правил её профессию.

Занятие сексом не было для неё чем-то приятным или наоборот. Просто она работу стала воспринимать, как охоту… охоту на мальчиков. Ведь обычная охота — это выслеживание, это сражение со зверем, это убийство. Такие мерзкие шалости не привлекали девочку.

Её охота была совсем другой, намного интереснее, необычнее, азартнее обыкновенной. Здесь необходимо иметь особое чутьё, особый инстинкт, особенную чувственность. А когда в руки попадался мужчина, пришедший к женщине впервые, как Понтий Пилат, никоим образом нельзя было вогнать его в смущение. И всё же никто в этом мире не знает, не может понять, как женщина выбирает мужчину.

Деметра же выбрала его потому, что именно этот несмышлёныш в постельных делах, смог разбудить в ней тот поток плотоядного сжигающего огня, который она так давно искала, но не могла сама отыскать к нему дороги. А этот, совсем ещё неумеха, но такой пылкий и завораживающий, что Деметра просто не хотела выпускать его из своих рук.

Понтий Аквила смотрел на обворожительную девушку во все глаза. Он обнаружил в себе способность раздевать женщин глазами. Те, чувствуя необыкновенный взгляд, обычно краснели. Римлянки хотя и разучились испытывать стыд, но иногда даже многоуважаемые матроны стыдливо отводили глаза, боясь встретиться взглядом с Понтием Пилатом.

Кассий не отставал от друга, стараясь преуспеть на этом ещё неизведанном поле битвы, где в истинной битве встречаются две половины человечества. Терций с усмешкой наблюдал за всеми со стороны, но тоже отдавал должное хозяйке, а заодно и другим зашедшим в гости женщинам. Тем не менее, подруги Деметры увели мужчин с собой, оставив её наедине с Пилатом.

Она должна была стать его первой женщиной, вызвать желание и наслаждение. Она выбрала его сперва просто по просьбе Терция. Всё это так. Но Пилат… он просто полюбил. Любовь в этом мире совсем неразборчива и приходит иногда в удивительные места к удивительным людям в самое неуказуемое время. Только вот что интересно: оказывается, гетера тоже влюбилась!

Многие чёрствые тут же скажут, мол, не имела права. Или такого просто не может быть, потому что профессия и любовь несовместимы. А что в этом мире бывает совместимым? И кто для любви писал права и законы? Если настоящее чувство приходит, то его ничем не вытравишь, разве что ненавистью. Только вкусивший ненависти, никогда уже человеком не будет.

Пилат серьёзно подумывал остаться в жилище Деметры на следующий день, а, может быть, и больше, только у всего на этом свете есть начало и конец. Даже у кольца. Кассий Херея счёл нужным зайти за другом, когда ночь уже перевалила за половину, и вскоре должно было проснуться многообещающее солнце. Несмотря на то, что визит выполнялся от чистого сердца, Кассий мог заработать для себя огромные неприятности. Понтий Пилат не любил таких неожиданных визитов, но к нему на выручку поспешила сама хозяйка.

— Не смотри на своего друга с ненавистью, любимый, — улыбнулась Деметра. — Притом любовь любовью, а зарабатывать надо. У меня через час назначены клиенты. Так что Кассий вовремя тебя заберёт. А по дороге можете поделиться впечатлениями.

Пилат опустил горящие глаза. Затем отстегнул от пояса увесистый кошель и протянул подруге. У той тоже глаза налились гневом. Казалось, та самая искра онгона, сжигающая сердца, проскочила меж ними.

— Ты хочешь меня обидеть? — тихим зловещим голосом спросила Деметра. — Или я ночью тебе не понравилась? Если так, то не надо было говорить мне слов нежных, как твои поцелуи. Не дарить обольстительных поцелуев, как твои слова! Или этому ты учишься у Цицерона?

— Прости, — Понтий Аквила ещё ниже опустил голову, чего не случалось с ним никогда, даже если сама мать в раннем детстве отчитывала его за какие-то проступки.

— Хорошо, — согласилась Деметра. — Вечером пришлёшь слугу, и я скажу, когда можно меня навестить. Я не хочу, чтобы после меня у тебя в душе скапливалась горечь. Любовь не может питаться горечью — это яд, это горький запах миндаля, приносящий сердцу только разрушение, но не радость. Любовь от этого умирает. Я не хочу дарить тебе покойницу.

Идя по берегу Тибра, друзья сначала не разговаривали: каждый предавался собственным мыслям, нахлынувшим на сознание какими-то невообразимыми слоями. Понтий дивился свалившимся на него ниоткуда чувствам, когда в душе появляется стремление отдать всё на свете для любимой, когда ты понимаешь, что находишься всего лишь на волосок от смерти! А, всё равно! Лишь бы это, поселившееся в душе, никуда не исчезло, не испарилось, не изгладилось! И всё же Понтий Аквила трезво понимал: охватившее его чувство так хрупко и нежно, что мало одних человеческих усилий для сохранения увиденного, познанного, но неразгаданного.

А Кассий продумывал и просчитывал маленькую месть: когда они придут, как обычно, в гимнасию и там на мечах он, Кассий Херея, докажет другу, что не только ему одному везёт в жизни. Хоть Понтий был и посильнее, и постарше, хоть Деметра выбрала его, а не Кассия, только не всё и не всегда даётся только одному. И он накажет Понтия Пилата в равном бою!

Сейчас его друг выглядел, как общипанный влюблённый голубь, даже ещё и повлюблённее, чем простая птица, но это, скорее, на руку. Всё же красивая у него теперь женщина. По настоящему красивая. Вчера, когда они втроём пришли к Деметре в гости, та встретила их на крыльце в пеплосе [97] зелёного шёлка и сразу почему-то посмотрела на Пилата. Даже заглянула ему в глаза. Это для Кассия было как скрип железа по венецианскому зеркалу!

А в уголках её глаз Кассий сразу же заметил карминовые пятнышки и такого же цвета губы. Она обвораживающе улыбнулась гостям. Хотя, какое там — гостям? Одному гостю. Деметра совсем не видела остальных, взяла Пилата за руку, повела в залу, где подала чашу с вином и персик.

Не удивительно, что Понтий Аквила в неё влюбился. Не удивительно, что влюбился и Кассий. Скорее всего, было бы удивительным, если б никто не отреагировал на прекрасную гетеру. Говорят, что часто так в жизни случается, когда два друга влюбляются в одну и ту же женщину. Но ведь она гетера! Значит, Кассий тоже может в любой момент воспользоваться услугами этой женщины! Но сам Кассий Херея знал, что не сможет и не должен предавать друга.

И всё же, как она хороша! Тем более, когда под утро он пришёл забрать Пилата — совсем скоро надо было идти в гимнасию — Деметра плавала в альковном бассейне обнажённая и мило смутилась, когда Кассий вошёл. Как можно не влюбиться в такую женщину!

Сейчас они шли на утренние занятия в гимнасии. Разговаривать не хотелось, но какие-то слова должны были прозвучать.

— Мне кажется, Кассий, — хмурясь, проговорил, наконец, Пилат. — Мне почему-то кажется, что ночное приключение сыграет в нашей жизни необъяснимый переворот. В жизни нас обоих. Но это мне только кажется, я же не авгур. [98]

— Странно, — Кассий даже на секунду остановился. — Мне кажется тоже самое!

Оба опять замолчали, подавленные необъяснимым совпадением мыслей и образов. Обоим было известно, что ничего случайного в этом евклидовом мире не случается. И всё же…

Снова в Рим свалился праздник Луперкалий, на который была назначена свадьба Понтия Пилата. Он любил свою будущую жену Клавдию Прокулу, однако не забывал и Деметру. Долгое время Пилат не знал, как объясниться с Деметрой по поводу предстоящего праздника, но девушка сама решила этот вопрос.

— Жениться тебе надо, Понтий Аквила, — будто вскользь сказала она, в очередной раз принимая любимого.

— Откуда у тебя такие мысли, — удивился он.

— Знаешь, я никогда не думаю о будущем, которого нет…, — гетера немножко помедлила и совсем тихо добавила. — У нас нет. Так вот. Ты сейчас мой! Я это знаю и мне хорошо. А завтра? Что будет завтра — не знает никто. Всё остальное в моей жизни — просто работа, которую мне дали боги. И я отдала себя богам. Это не выбирают. А тебя ожидает какая-нибудь война, мужчинам нельзя без этого. Потом женитьба и светское общество. От предназначенной жизни никуда не денешься.

Понтия Пилата смутила откровенность Деметры. Ведь гетера была права. Чтобы перевести разговор на какую-нибудь не очень скользкую тему, он спросил:

— Скажи, мы много встречаемся. А у тебя, кроме того, множество и других мужчин. Почему ты не беременеешь? И, если забеременеешь, обрадуешься ли новорожденному?

Деметра подошла к столику, разлила вино в стеклянные кубки, присела у ног любимого и в упор, глядя ему в лицо с чуть грустной улыбкой, ответила:

— Очень многих мужчин интересует тот же вопрос, не тебя одного. Но я никому не рассказываю. А тебе расскажу.

Девушка встала, прошла в альков и вскоре вернулась. В руках она несла затейливой резьбы шкатулку красного дерева. Подойдя к Понтию, молча протянула ларец ему. Он взял, открыл. Внутри, в объятиях китайского белого шёлка покоились два флакона. Пилат выудил один, открыл его, поднёс к носу. Воздух наполнился одновременным запахом мускуса и миндаля.

— Это снадобье привозят с Востока, — объяснила Деметра. — И хотя оно дороже золота, женщины пользуются им. Особенно гетеры. Только не открывай другой флакон, потому что он не для этого и, нарушив пробку, его уже ничем не закрыть.

— Что это? — насупил брови Пилат.

— Это другое снадобье, — мягко улыбнулась Деметра. — Но я применю его только тогда, если меня кто-нибудь обидит, — Деметра опустила глаза, забрала свою шкатулку и отнесла обратно в альков.

Пилат понял, что в любой момент может потерять свою подружку. Ему этого очень не хотелось, но такой момент всё же наступил — грядущая свадьба. Правда, после совета, оброненного вскользь Деметрой, жениться, она вряд ли прибегнет к помощи второго флакона, но кто сможет понять женщину?!

И вот Луперкалий наступил. Ударами плетей в портике храма жрецы помогали оплодотворению женщин. Клавдия, одетая уже в белоснежную тунику, перетянутую под грудью шафрановым поясом, выгодно играющим на её фигуре, безропотно протянула руки для удара.

Кожа её пахла тонким лёгким запахом жасмина.

Понтий Пилат чувствовал, что мальчишество оставляет его сегодня навсегда. Тревога и вожделение — дети неизвестности — уступают место решительности и мужественности. Авгурами давно уже были просчитаны неблагоприятные для праздника календы и ноны. В это время их не ожидалось, и в Риме в это время случалось множество свадеб. Клавдия перед свадьбой должна была отдать Фортуне какую-нибудь одну из самых своих любимых игрушек, но, судя по тому, что она была уже одета в праздничную тунику, жертвоприношение куклы состоялось без сожаления.

В храме два авгура ждали жениха и невесту возле жертвенника. Когда те вошли, откуда-то из глубины храма появился хранитель священных кур. В руках у него была клетка с белым петухом и курицей. За ним шли флейтисты, а в конце шествовал служитель с белой овцой, с шеи которой свисали ленты, сотканные из красной и белой шерсти.

В четырёх резных чашах вокруг алтаря служители воскурили фимиам, клубы которого сначала расплывались по храму, как утренний туман. Но туман скоро развеялся и возле алтаря как бы ниоткуда возник жрец в белом хитоне и остроконечном головном уборе. Перед алтарём был низкий столик с глубокой чашей, вмонтированной прямо в столешницу. К этому столику служитель и подвёл жертвенного агнца.

Жрец взмахнул рукой, в которой оказался зажат короткий меч и рассёк резким ударом горло овце. Хлынувшая кровь заполнила чашу в столешнице. Жрец, продолжая жертвоприношение, разложил на столике внутренности овцы и то же сделал с белым петухом и курицей, но уже на алтаре.

По алтарю были разбросаны выщипанные перья кур и странным образом все перья сложились в какой-то узор, очень напоминающий паутину. Жрец приблизился к жертвеннику и принялся обеими руками ощупывать перья. Казалось, он пытается сыграть какую-то мелодию на огромном клавесине из птичьих перьев. Понтию Пилату даже послышалось что-то похожее на музыку.

Жрец продолжал играть. Вернее, свет в храме начал почему-то необъяснимо гаснуть и освещёнными оставались только руки жреца, его голова, склонённая над алтарём и паутина, сложившаяся из птичьих перьев. Откуда-то снизу, из середины алтаря, в храм проник кровавый свет. Руки жреца-музыканта осветились кровавыми бликами и музыка стала похожа на траурное пение снежной лавины, сорвавшейся с высокой кручи и не щадящей никого на своём пути. В следующее мгновенье Понтий Пилат увидел повисший в паутине огромный чёрный крест и распятого на нём преступника.

Тишину храма, рухнувшую со всех сторон не хуже снежной лавины, вдруг нарушил хриплый нечеловеческий голос. Может быть, это говорил сам жрец, всё ещё играющий на паутине из перьев, но голос был страшен и неистов в своём неземном звучании. Понтий Аквила сразу понял, что это видение адресовано лично ему, но не знал почему. Не знал также, какая судьба ему предназначена, и можно ли избежать грядущего наказания.

— Зачем тебе кровь Сына Божия? — вдруг явственно прозвучал вопрос. — Скажи, Понтий Пилат, неужели ты хочешь крови?

— Я не хочу никакой крови, но я воин! — закричал, что есть силы Понтий Аквила. — Я не собираюсь проливать кровь безвинную!

— Это твоя судьба, ибо тогда вспыхнет твоя чёрная звезда, — снова зазвучал голос. — И ты станешь истуканом на все грядущие времена. Но никто не сможет спасти тебя, только ты сам. Твоё решение — твой выбор.

Голос пропал, пропал и жрец. Он неожиданно появился у алтаря и также неожиданно исчез. Но никто из присутствующих гостей не обратил на пророчество жреца никакого внимания. Да и слышал ли кто этого авгура, кроме самого Понтия Пилата?

У жертвенника жреца тут же заменили два сзади стоящих авгура и принялись вслух беседовать друг с другом на непонятном языке, указывая на внутренности животных, разбросанных по алтарю, деревянными указками. Сие театральное действо так же повлияло на Понтия Пилата отрицательно. Он был уже готов к тому, чтобы разогнать всех собравшихся, включая наречённую невесту, но какая-то сила удержала его от необдуманных поступков.

А жрецы-авгуры всё так же беседовали меж собой почти ни о чём. Наконец, пришедши к одному положительному выводу, оба провозгласили, что на внутренностях овцы нет ни единого пятнышка. То же самое у птиц. Значит, боги благословляют свадебный союз.

Все обрадовались, кроме служителя, приведшего к жертвеннику овцу. Она была одной из его любимиц. Служителю не первый раз приходилось участвовать в жертвоприношениях, поэтому он сразу отметил, что у принесённой в жертву овечки довольно увеличенная печень. Однако, авгуры благосклонно постарались этого не заметить. Да и внутренности птиц лежали на алтаре не вымыты и даже не протёрты. Как же они в таком виде могут быть без пятен?

Служитель, конечно, понимал, что жених им платит совсем не за то, чтобы что-либо замечать. Ведь это обряд, который должен быть у человека только один и на всю оставшуюся жизнь. Вон и сам жених стоит с потерянным лицом, но виду не подаёт. Все довольны — обряд состоялся.

Всех поразила особая привлекательность невесты. Вероятно, свадьба для женщины всегда важнее, чем все остальные события. Понтий Пилат тоже отметил, что шафрановый поясок под грудью, повязанный невестой, на свадьбе гораздо уместнее, чем золото. Просто каждая отдельная, кажущаяся сначала неуместной чёрточка, играла, оказывается, весомую роль в облике его молодой жены. Головы обоих так же были украшены миртовыми венками, что выглядело очень красиво. Всё выглядело не так уж плохо и он попытался выкинуть из памяти посетившие его не ко времени мистические видения.

Понтий Пилат явился в храм в компании холостяков. Все юноши были навеселе, потому как обмывали уходящего в другую жизнь своего бывшего друга. Жрецы обвели жениха и невесту трижды вокруг жертвенного алтаря против часовой стрелки. После чего все отправились в дом жениха под звуки весёлых флейт. А шедшие рядом оставшиеся пока холостыми друзья распевали по дороге Талассио. [99] Никто из них не знал, что это такое, но точно знал, что петь надо.

Меж тем Пилат бросал по дороге в толпу деньги и орехи. На пороге дома процессию ожидали подруги Клавдии, вручившие ей огонь и воду. Затем девушки внесли её в дом жениха на руках, поставили на пол возле очага, куда вслед за ними подошёл Пилат. Его молодая жена держала в одной руке кувшин с водой, в другой факел.

Клавдия плеснула из кувшина на дрова, а Понтий взял из её рук факел и поджёг дрова, которые тут же вспыхнули радостным пламенем. Стоящие вокруг гости предались весёлым восклицаниям, потому как знак возжигания очага тоже был хорошим. Богами была принята жертва пенатам.

Очнулся Хозарсиф под утро у ворот Мадиамского храма, но как ни пытался, встать не мог. К счастью, долго мучиться у ворот не пришлось. В храм шёл Иофор со слугами, а, увидев возвратившегося из Тёмного мира жреца, приказал слугам отнести его в дом. Сепфора, прослышав про возвращение наречённого, от него уже не отходила.

Когда вернулся со службы первосвященник, он тоже первым делом поднялся в комнату Хозарсифа. Иофор был несказанно рад возвращению юноши. Надо сказать, что у первосвященника были особые предложения, касающиеся всей будущей жизни Хозарсифа. Они очень долго беседовали и даже не заметили, как ночь уже готова была превратиться в утро.

— Я чётко понял там, владыка, — Хозарсиф пытался собраться с мыслями, но, к удивлению, этого даже и не требовалось. — Я понял, что Бог одарил всех рассудком, но не умом; это не из зависти к кому-либо, ибо зависть Господу нашему чужда, она рождается лишь в душах тех людей, которые лишены ума, удел которых остаться в Эребе вечно.

Ведь Бог каждому дал возможность признаться в неправоте своей. Однако даже там, в потустороннем царстве, люди бьют друг друга палками, ищут дорогу к власти и помыканию всеми остальными. Эта дорога не приведёт к прощению грехов. Я помню один из первых образов, явленных мне в храме Амона-Ра. Это колесо, на которое с одной стороны взбирается спешащий к Богу Германубис, а с другой злобный Тифон бросается в пропасть. И понял этот смысл. Понял, только побывав в Эребе.

— Сын мой, ты получил от Бога за подвиг огромную силу ума, — с ударением на каждом слове произнёс Иофор. — Поэтому должен создать народ для религии, для своего царства. К этому, я вижу, ты предназначен с детства. Здесь я смогу помочь тебе лучшим образом, поскольку имею влияние среди кочевых племён и даже часто бывающих у меня нубийцев. Ты и сам не раз видел приходящих в наш храм паломников.

А сейчас собери кочевые племена, способные отстоять закон Единого Бога Живаго и ты сделаешь для этого мира то, что не смог ещё никто и никогда. Вернее, такое смог до этого только Заратустра, выходец из Аркаима. Но у нас вовсе не Гиперборея. Насельники Передней Азии — совсем другие люди. Этот народ принесёт в будущие времена Божественную Истину.

Я дам тебе прочитать две книги, которые покажут настоящий путь к Истине. Первая «Войны Иеговы», вторая «Поколения Адама». Я никому ещё не позволял читать их, потому что в словах заключено могущественное оружие «за» или «против» жизни на земле.

Пойми, что этим «за» и «против» тебе придётся обучать народ свой. Обучать придётся много лет, потому что кочевники — народ очень непредсказуемый. Но посеянные тобой зёрна религии дадут полноценные всходы, и урожаю будут радоваться все люди земли. Поверь, этот труд никогда не будет беспричинным, потому что народ — не народ бес царя. Здесь ты найдёшь не только подданных, но и верных последователей. Вот только придётся забыть своё египетское прошлое. Если ты согласен быть царём иудеев, то сам должен стать иудеем. Такова жизненная истина.

— Это так важно? — удивился Хозарсиф.

— Ты даже представить себе пока не можешь, как это важно, — покачал головой Иофор. — Но этот вопрос мы с тобой ещё обсудим. Есть время. А пока тебе надо восстанавливать здоровье после путешествий по нижним закоулкам. За тобой, если не возражаешь, будет ухаживать твоя Сепфора. Это, к счастью, вам обоим нравится.

Следующие несколько месяцев у Хозарсифа ушли на изучение книг. Ему, отмеченному Богом, удивительно повезло. Роясь в храмовом архиве, он откопал записанные на папирусе эфиопские и халдейские предания, в которых подтверждалось всё виденное в потустороннем мире и в египетских храмах. Так начала появляться «Сефер-Берешит». [102]

— Не забудь, сын мой, — наставлял его первосвященник, эта книга должна стать мудростью будущего, ключом к мистериям и факелом посвящённых, а, значит, настольным учебником каждому, идущему за тобой. Тогда она объединит все народы земли и станет «Источником живого, который видит меня». [103]

— Я хочу, владыка, добавить ещё описание невидимых миров, поскольку я их видел. Видел сущность души человеческой. И это ещё не всё. В Египте жрецы всегда владели тремя способами объяснения собственной мысли. Первый — ясный и простой, второй — символичный и образный, третий — священный и иероглифический. Я уже подумал и решил так же. В «Сефер-Берешит» язык должен быть говорящий, обозначающий и скрывающий.

— Это хорошо, сын мой, — благосклонно кивнул первосвященник. — Тогда твоя «Книга Начал» будет учебником для всего мира.

— Не знаю, отец мой. Но я чувствую, что должен написать её, — потупился Хозарсиф. — Если всё будет так, как ты говоришь, то я уже жизнь прожил не зря.

Иофор одобрительно кивнул, но вдруг ни с того, ни с сего задал сакраментальный вопрос:

— Я замечаю, сын мой, что ты часто и подолгу смотришь в сторону Синая. Что ты хочешь найти там?

— Бога.

— Да что ты, сын мой! — нахмурился первосвященник. — Бога хулить не смей! И гони из головы, посетившие тебя бредовые мысли.

— Я это чувствую, отец, — упрямо проговорил Хозарсиф. — Сегодня ночью мне приходил странный сон: каменистая дорога, жаркое солнце, хочется пить. Но откуда-то раздался голос. Не страшный, скорее, могучий: «Поднимись на гору Божию у Хорива…». Я встречусь с Ним на горе. Хочу побывать там. Благослови!!

С этими словами Хозарсиф упал на колени. Первосвященник на время задумался, потом уже спокойно сказал:

— Может, ты и прав, сын мой. Если ты чувствуешь, если гора зовёт тебя, то благословляю на путешествие туда. Сейчас ночь уже. Утро принесёт нам мудрость с помощью Элоима.

На том и закончили.

Сон свалился внезапно, ниоткуда, будто тёплый тропический ливень. Перед взором Хозарсифа возникли семь колец, уходящих в высоту, как будто сруб диковинного колодца. Семь колец, переливающихся разноцветным пламенем, разгоняли темноту, пытавшуюся напасть со всех сторон. Семь колец — ответы на вопросы, решение жизненных проблем, связь грядущего с прошлым. Юноша вошёл в середину колец и стал медленно подниматься из глубины туда, где должен быть самый последний венец колодца. Страха не было. Была уверенность, что увидит настоящую Истину. Каким будет человечество? И тут перед ним возникла страшная бездонная пропасть, куда падали сотни и тысячи кричащих людей. Но навстречу им поднималось не меньшее количество таких же кричащих, размахивающих беспорядочно руками.

Столкнувшись посредине пространства, они закружились в пляске. И всё-таки многие снова обрели падение. Другие же, словно светлые лучи, или пронизанные насквозь светлыми лучами, стали подыматься вверх. Но никто не знал что вверху и что внизу. Просто каждому был предоставлен путь зазеркалья по делам его.

На одном из колец Хозарсиф увидел девушку удивительной неземной красоты, сидящую прямо на кольце и от нечего делать болтающую миниатюрными ножками.

— Кто ты, явившаяся? — отважился спросить он.

— Аиша, [104] — голос девушки зазвучал, словно серебряный колокольчик.

Видя смущение юноши, девушка весело рассмеялась.

— Что будет с нами? — снова спросил юноша, ибо понял, что может получить ответы, пусть не на все, но на многие вопросы.

— Каждый хочет любить небо, — улыбнулась Аиша. — Но чтобы пришла любовь, небо надо потерять, а потом обрести снова. Ко многим любовь придёт только через кажущееся вечным страдание, через трагическое падение в тёмную бездну. Только человек решает, быть ли ему чистым, обрести чистоту или вечную грязь. Без творческого Глагола каждый — ничто в этом мире. И только тогда человек сможет творить, когда почувствует себя истинным Творцом.

Девушка спрыгнула с кольца, подлетела к Хозарсифу и протянула ему руку.

Они поднялись к самому высокому кольцу, но небо над ними раскололось надвое, и прозвучал оглушительный трескучий гром, будто обрушились все горы вселенной, будто случился космический горный обвал, возвещающий о конце света.

— Что это? — поёжился юноша.

— Беспредельность неба, — улыбнулась она. — То, что люди пытаются создать для себя на земле, то же самое отражается и здесь как в зеркале.

— Может, это Потерянный рай?! — предположил Хозарсиф. — Ведь люди до сих пор стараются реставрировать то, что навсегда потеряно, только знаний уже не хватает.

— Да, люди до сих пор его именно так называют, — кивнула девушка. — Но чистота не может жить рядом с гневом, страстями, подлостью, предательством. Поэтому она остаётся потерянной, не обретённой, не найденной.

— Как же найти её?

— Ты вознёсся через строение кругов, оставляя в первом из них способность расти и уменьшаться своей душе, — объяснила Аиша. — Во втором круге иссяк источник человеческой злобы и коварства. Если он и был у тебя, то навсегда потерял свою силу. В третьем обессилилось наваждение похоти, ведь Сам Господь дал человеку только одну женщину. В четвёртом к негодности пришло тщеславие власти. В пятом ты лишился безбожного высокомерия, дерзости и гордости. В шестом тебя покинула привязанность к богатству. И в последнем седьмом круге ты получил возможность никогда не связываться с ложью, подлостью и предательством. Благодари Бога!

— Что же мне делать, Аиша? — озадаченно сдвинул брови Хозарсиф.

— Это уж тебе решать, избранный, — снова улыбнулась она. — Я помогла, чем смогла, а дальше — твоё решение, твоя воля. Тебе уже очень много дано, только не забывай никогда, что спросится тоже много.

В следующее мгновенье кольца превратились в спираль. Аиша стала по ней подниматься в Потерянный рай, а Хозарсиф заскользил вниз так же, как недавно в Эреб.

Утро свалилось неожиданно, как и ночь. Пора было просыпаться. А был ли сон и чем является сон в действительности? Но во время утренней службы все ненужные вопросы бесследно испарились и, после окончания литургии Хозарсиф прямо из храма отправился в дорогу. Отправился пешком.

Иофор предложил, правда, поехать на ослике, но юноша решительно отказался. Идти было не очень трудно, тем более что Хозарсиф ничего с собой не взял. Выведя путника из Мадиамской долины, дорога зазмеилась средь камней и песчаника. Юноша с детства привык к таким дорогам, но в этот раз сердце его колотилось, словно птица в клетке.

Сердце не обманешь. Оно чувствовало не случайность этого похода. К тому же пришедшая во сне Аиша тоже являлась не просто так. Перед Синаем громоздились кручи Сервала. А гранитные склоны Синая были поражены тут и там трещинами, будто свирепые молнии постоянно грызут этот массив. Правда, в некоторых местах трещины уже покрылись мхом, но это ничуть не успокаивало путника.

Хорив — чёрная долина, запруженная обломками скал без единого кустика, травинки, мха или же лишайника поражала взор и воображение. На острых скальных сколах сверкали какие-то, чуть ли не живые, разноцветные блёски и под лучами солнца все блики поочерёдно вспыхивали кровавым пламенем онгона, будто кто-то время от времени обрызгивал блестевший базальт этими жуткими каплями. Хозарсиф увидел что-то знакомое, и вспомнил: так выглядит Эреб. Надо же! Тёмное царство отразилось на земле, как в зеркале! Не удивительным будет, если здесь где-то живут демоны, или просто собираются переночевать. Потом разлетаются по земле раздавать людям искушения и соблазны. Что поделаешь, работа у них такая. По спине пробежали невольные мурашки.

Откуда-то налетел ветер, поднимая сгустки пыли и мелкие камни. Он попытался ударить путника в лицо, сбить его с ног или заставить хотя бы проглотить горсть песка, кружащегося в воздухе, чтобы задушить сдавленным кашлем незваного гостя. Тому пришлось закрыть лицо рукой, но пути своего он не прекращал. Чуть не угодив под неожиданный камнепад, срывающийся со скал, — обрушенный Рефаимами [105] — Хозарсиф оказался на подступах к священной вершине. Очень долго он подымался по кручам, но всё же достиг вершины, когда пурпурное солнце уже спускалось за Синайский хребет, и длинные лиловые тени пролились на маковки горных склонов.

Тропа вывела путника на эту вершину, где начинался горный хребет, и началом этого хребта была на вершине пещера, даже не пещера — просто тёмная глубокая расселина в скале с растущей перед ней зелёной колючкой, покрытой узорчатыми чахлыми листиками, чудом удерживающихся на ветках под порывами разгулявшегося ветра.

Как долго он стремился к этому месту! Часто во сне, из неведомой дали, перед ним возникала вершина, далёкая, недоступная и… и, как ни странно, желанная. Хозарсиф спешил сюда по внутреннему зову сердца, будто юноша на свидание к девушке. А теперь — вот она! Ничего недоступного здесь нет.

Но ведь недаром же было стремление посетить это место! Значит, теперь он сможет сделать ещё больше, сможет совершить самые грандиозные поступки для мира этого, простирающегося там, далеко, у подножия Синая… ведь обряд очищения от смертного греха закончен и прошёл удачно. Не может быть, чтобы из Нижнего царства его отпустили, а в Горнем этого не заметили!

Оглядев ещё раз каменистую площадку, на которую привела горная тропка, Хозарсиф почему-то понял: надо заглянуть в пещеру. Он направился туда, но вдруг искромётная вспышка остановила его, бросила на землю. Ударившись при падении затылком о подвернувшийся камень, юноша взвыл от боли. Ему показалось, что кругом начался великий вселенский пожар, что горит даже небо, даже камни плавятся вокруг. В это мгновенье перед входом в неказистую пещеру он увидел человека, тело которого переливалось ослепительным пламенем, но далеко не адским. В руках человек сжимал такой же пылающий огнём меч, преграждая им вход в пещеру.

Под проницательным пламенным взглядом Ангела Хозарсиф задрожал мелкой дрожью: он понял, что Лучезарный Ангел может поразить его за совсем недавнее проявление гордыни, за согласие стать царём дикого народа и самонадеянную веру в себя, будто своими силами человеку возможно написать «Сефер-Берешит».

— Не приближайся ко мне! — услышал он голос Лучезарного. — И сними обувь. В святом месте в обуви не ходят.

Когда Хозарсиф исполнил приказание Ангела, то тут же услышал его голос снова:

— Встань и ответь: почему ты ищешь Элоима? Что ты хочешь?

Хозарсиф поднялся с земли, но снова задрожал крупной дрожью, будто на все его части тела обрушилась тропическая лихорадка. Даже в царстве Теней юношу не мучил такой непреходящий трепет.

— Почему ты дрожишь предо мной? Отвечай, — приказал Лучезарный.

— Кто ты? — только и смог выдавить Хозарсиф.

— Я — луч Элоима. Того, который был, есть и будет во все века до скончания света.

— Что я должен делать на земле, Лучезарный? — Хозарсиф немного успокоился, но глядеть на Ангела не мог. Он лучезарен был настолько, что человеческие глаза этого просто не выдерживали.

— Ты выбрал верную дорогу — собрать народ для веры в Единого, — голос Ангела звучал уже ровнее. Или просто сам Хозарсиф старался привыкнуть к необычному общению. — Скажи сынам Израиля: Господь Бог отцов ваших, Бог Авраама, Бог Исаака, Бог Иакова послал меня к вам, чтобы освободить из страны рабов, которые не рабы, но рабы Господни. Сходи сам и поведи идущих за тобой на гору Эльбрус. Там ты получишь Заповеди Божьи, ибо человецам не ведомо, как жить и что делать в этом мире. Но заповеди — не есть непредрекаемое руководство. Человецы сами должны делать выбор. И ты вместе с ними.

— Как же я смогу сделать это? Кто я? — попытался уточнить Хозарсиф.

— Отныне имя твоё Моисей, [106] — ответил Ангел и поднял левую руку. — Стучи и отверзется, дерзай и получится. Огонь Элоима будет пылать в сердце твоём и оживит уста твои. Я беру тебя под крыло своё во имя Элоима, и ты принадлежишь мне до скончания света. Засим я оставляю тебя…

Лучезарный исчез, и тьма навалилась на Моисея, стараясь когтями своими выдрать ему глаза, потому как они видели Ангела. Всё же зрение стало понемногу возвращаться. Видимо, весь свет, свалившийся на Синай вместе с Ангелом, это обычное положение Горнего царства. Но как же тогда самим Ангелам темно здесь! Нет ничего удивительного, что Лучезарный так быстро постарался вернуться в свою обитель. Ему здесь просто дышать темно.

— Господь мой, как мне познать Тебя? — удивляясь своей дерзости, спросил Моисей.

Тьма уже сгустилась над горным хребтом. Вдруг, откуда ни возьмись, налетевший и сразу угасший порыв ветра донёс голос:

— Я — Тот, который есть…

Тишина и тьма окутала вершину. Больше ничего не происходило, только ветер всё также проносился в ущельях, вылизывая склоны, и Моисей двинулся в обратный путь. Всё же обратный путь оказался гораздо короче, потому что дорогой Моисея не оставляли светлые мысли, дарованные Лучезарным. Да и сам он после этой встречи чувствовал себя совершенно другим человеком, то есть Моисеем в прямом смысле этого имени.

В душе юноши играла отныне могучая Божественная сила. Он знал, что делать. Он знал, как делать. Он знал, когда делать. Он понял самую важную жизненную проблему, что всё рождённое несовершенно, делимо, подвержено увеличению либо уменьшению в зависимости от человеческого выбора, от характера, от свободы. У совершенного нет никакого из этих свойств. Тот, кто может расти, растёт в Едином и поддаётся слабости, когда не в силах больше соединиться с Единым. Тогда воскресает грехопадение, при котором человек ищет и находит для себя тысячу оправданий. А иной раз просто отмахивается от любого покаяния.

Обратная дорога действительно была недолгой. Вернее, не то чтобы короче, просто Моисей так был посвящён в собственные думы, что не заметил, как ночь пошла на убыль, и только выглянувшее из-за горизонта солнце, мигом обронившее на лицо путника свет дневного причастия, возвратило его в этот мир, ещё не познавший Единого и предававшийся своим сермяжным заботам.

Ворота храма были уже открыты. Значит, первосвященник вместе со служителями уже здесь, и скоро начнётся служба, если уже не началась.

Войдя в храм, Моисей обратил внимание на то, что в этот раз здесь собралось довольно много прихожан. В другой раз он бы ничуть не удивился, а тут… Слова Лучезарного согревали сознание. Моисей чувствовал, что именно сегодня, именно сейчас должен начать свою первую проповедь. Он не знал ещё, что будет говорить и о чем, да и с голосом были проблемы, наверное, потому что с детства к проповедям не имел никакого доступа. Возвращаясь, Моисей вспомнил, что с Иофором при храме служит Аарон и его разговорная речь ни у кого не вызывала недовольства. Надо будет попросить Аарона стать достославным риториком. Он не должен в помощи отказать. Но это всё будет потом, а сейчас…

— Сын мой! Я ждал тебя, — раздался голос Иофора.

Моисей, занятый своими досужими мыслями, чуть даже не пропустил встречи с первосвященником, и ему стало по-человечески стыдно за свою рассеянность.

— Отец, я вернулся! — упал на колени Моисей. — Я знал, что так надо! И получил благословение Свыше на создание истинного царства иудейского.

Иофор слушал юношу чуть склонив голову и благодатная улыбка тронула его губы.

— Сейчас в храме собралось очень много народу, — вполголоса произнёс пастырь. — Паломники как чувствовали, что должно случиться что-то удивительное, поэтому собрались с разных концов земли. Говори им пока, что можешь, не думая, не выстраивая речи своей с помощью виртуозной риторики, не боясь заикания. Господь не оставит тебя.

Иофор провёл юношу на амвон. Оттуда он принялся говорить настоящая речь умеющего витийствовать. Моисей сам удивлялся, что у него так получается. Проповедь была не столь обширной, как надо бы, но убедительной.

— Господь сотворил весь этот мир не руками, но Словом, — говорил Моисей. — Нужно представить Его существующим ныне и вечно, как Единого Творца всего сущего, который создавал вещи волею Своею. Во всём этом, окружающем нас мире, Его тело, которое не осязаемо, не видимо, не измеримо, не похоже на какое-либо иное тело. Оно не есть ни огонь, ни вода, ни воздух, ни дух, но всё от Него происходит. Будучи благим, Он возжелал сотворить мир для мира и украсить землю.

Все люди, ответившие Ему, и принявшие Его, были освящены Божественным Умом, приобрели и будут приобретать настоящее Знание, стали и станут совершенными. Те же, кто не послушался и не примет послушания от Отца Небесного, смогут владеть только рассудком, но не умом. Они никогда не узнают, зачем и кем сотворены, хотя непрестанно будут думать об этом, и теряться от непонимания. Их чувства сохранятся в душе, но, словно у тварей бессловесных, составленные из страстей, гнева, вожделения, гордыни. Они никогда не увидят того, что достойно созерцания, но во все века будут предаваться только плотским утехам и чревоугодию. Причём, каждый искренне поверит своим чувствам, что в этом сермяжном существовании настоящая цель человека. Но запомните: только те, кто получил или захочет получить дар Божий, становятся Бессмертными… 

Mainard Jouis. Hermes Trismegist.

Traduction complete, precede d’une etude sur l’origine des livres hermetigues. Paris, 1867.

G. Bachelard. L`home du poeme et du theoreme. Colloque de centenaire. Digon, 1986.

Catalogus Codicum Astrologorum Graecorum, Bruxelles, начиная с 1898 года собрание греческих манускриптов, собранное ведущими европейскими учёными.

Julius Ideler. Physici at medici graeci minores. Berlin. 1841.

Содержит греческие тексты, в том числе «Ятроматематику» (т. е. Медицинскую астрологию) Гермеса Трисмегиста.

Fabre d’Olivet. Versdores de Pythagore.

Филон. «О созерцательной жизни».

Пабий. «Всеобщая история» (т. 6:4; 6:2–3)

Б. В. Пилат. М. «Когелет», 2001.

Эзотерическая теология.

Библия.

Евангелие.

Великое Зелёное море — так в Египте называлось Красное море.

Тин (Тинис) — главный город 8-го нома, недалеко от Абидоса. Родина фараонов двух династий (3200–300 до Рождества Христова).

Номархи (греч.) — правители Номов, регионов, на которые делился Египет.

Морг — 56 аров.

Эфуд — пояс, отличающий посвящённого египетским мистериям. Такие обычно полагались только высокопреосвященным.

В Древнем Египте у детей сбривали волосы на голове, оставляя сбоку прядь, которую часто заплетали в косичку.

Абидос (др. греч.) — город Верхнего Египта, родина фараонов и царство мёртвых властителей Египта.

Серапеум — площадь в Мемфисе возле храма.

Адар — в еврейском календаре — февраль-март. В конце месяца был благословенный праздник Пасхи.

Речь Афродиция в храме Соломона. «Книга о рождестве блаженной Марии и детстве Спасителя». Апокриф.

Откровения Даниила, Еноха и Ездры. Апокриф.

Наби (др. евр.) — пророк.

(Ис., LXVI, 10–13, 18).

Sor lemahela haschar (др. евр.) — возвратись певец к началу.

Ашрам (др. Иран.) — внутренняя школа-интернат.

Алеф — первая буква еврейского алфавита.

Екклесиаст (др. евр.) — пророк, проповедник.

Иерофант — жрец, иногда даже первосвященник, встречающий новенького.

Наиболее значимый символ у древних египтян.

Неофит — вступивший на путь посвящения.

Неокар — сопровождающий в посвящении жрец.

Сударит — полотняная накидка на голову. Чаще для умерших.

Заимствованно из подлинных источников.

Кариатида (др. греч.) — изображение человека вместо столпа. В Египте такие столпы зодчие возводили возле стен.

Клафф — головной убор фараона, двухцветная корона.

Урей — изображение кобры, символ власти. В Египте изображались только на короне, либо на диадеме.

Птах — один из верховных богов Египта.

Пламя онгона — адский огонь.

Германубис — прекрасный эфеб, гений добра.

Тифон — уродливый демон, гений зла.

Древнееврейская женская одежда.

Плат, которым плотно забинтовывали голову умершего.

Тивалейский мрамор — камень розового цвета с золотыми прожилками. Считался самым ценным поделочным камнем.

«Золотые стихи Пифагора». Перевод Фабра д`Оливе.

Пифия — вещунья, владеющая магией.

Заимствовано из подлинных источников.

Рипейские горы — старое название Уральских.

Заимствованно из подлинных источников.

Шамполион, «Египет под владычеством фараонов».

Семиречье или Царство Десяти городов — существовало на Южном Урале с ХХ по II тысячелетие до н. э.

Семь Плеяд или Пленкиний (ст. сл.) — дочери Святогора (звёзды Большой Медведицы).

Священный гимн, используемый жрецами разных стран. Взято из подлинных источников.

Взято из подлинных источников.

Эсхмун (др. египет.) — Полярная звезда.

Фрамути (др. египет.) — конец января, начало февраля.

Ибрим (др. египт.) — дословно: «с той стороны», и «перешедший реку».

Египетские благовония.

Триумвир — общее собрание, где практиковались в ораторстве.

К. Маркс, «Капитал», (т. III, ч. I. с. 256).

Вергилий, «Eglogue,» IV.

Библия, (Суд. XII, 5).

G. Bachelard. L`home du poeme et du theoreme. Colloque de centenaire. Digon, 1986.

Пламя онгона — адский огонь.

Екклесиаст (др. евр.) — проповедник.

Филон. «О созерцательной жизни».

Книга Еноха, (гл. XLVIII, LXI).

Рипейские горы — нынешние Уральские.

Гомер, «Одиссея», перевод П. А. Шуйского.

Потир — Молитвенная чаша.

Библия (Быт. 13:17). Прообраз Святого Причастия, поднесённый Мелхиседеком, царём Иерусалима, Аврааму.

Яга — длинный бобровый тулуп, мехом наружу.

Отличительная особенность жителей древней Месопотамии.

Заимствовано из подлинных источников.

Шумерская богиня смерти.

Мяун-трава (ст. рус.) — валерианов корень.

Сырья, менк (ст. рус.) — имена, даваемые нечисти в Сибири.

Навь, Явь и Правь (ст. рус.) — соответственно: Потусторонний мир, Действительный и там, где Правят за дела человеческие.

Аджина — болотная нечисть.

Эя — шумерский бог моря и разума.

Дхаммапада. Погиб, желая насильно покорить мистические тёмные силы (при жизни приезжал в Аркаим).

Айтерос — огонь с воздухом.

Тувалкаин — сын Каина, бог огня.

Блаженный Феофилакт, архиепископ Болгарский. Толкование на Евангелие (Мф, гл.1).

Собрание народных песен П. В. Кириевского. Тула, 1986 г.

Богал — медвежий Бог. (Сибирское просторечие).

Тритонское озеро — Мраморное море, омывало берега Атлантиды.

Пелопонесский понт — Чёрное море.

Гомер, «Одиссея». Перевод П. А. Шуйского.

Заимствовано из подлинных источников.

Рагуил (др. евр.) — священный мудрец.

Эреб, Аменти — страны потустороннего мира.

Взвешено, измерено, разделено.

Хебесбаг (др. египет.) — привратник, лодочник, Харон у греков.

Ба (др. египет.) — не покаявшаяся душа

Микула-Селянинович — в русском эпосе — прообраз Триглава Велеса. Златогорка Святогоровна — дочь Святогора (Атланта), принадлежащая к роду титанов.

Скиния (др. евр.) — палаточный шатёр, часто служивший кочевым племенам религиозным храмом.

Кадуцей — бронзовый властительный жезл, переплетённый змеями. На вершине жезла — орёл, распластавший крылья наподобие креста.

Заимствовано из подлинных источников.

Заимствовано из подлинных источников.

Рудра Чакрин — царь Шамбалы.

Книга Еноха, (гл. XLVII, LXI).

Евангелие (Лук. 13:34).

Бафомет (др. евр.) — одно из имён Сатаны.

Миропомазание — духовный талант, жизненный крест, дарованный Духом Святым.

Благая Весть — Евангелие (др. евр.).

Спасение, Спаситель — древне еврейское; данный перевод с древнегреческого.

Пеплос — длинная греческая туника с полными разрезами по бокам.

Авгур — жрец, предсказывающий будущее по полёту птиц и совершающий птичьи жертвоприношения на мистериях.

Талассио — в Древнем Риме ритуальная свадебная песнь.

Контуберал (др. римск.) — военачальник, отличившийся в бою.

Фримийская туника — сексуальная одежда гетер.

Сефер-Берешит — Книга Начал (др. евр.).

В истории Агари и Измаила (Беэрлохай-рои).

Бытие. Глава II, 23. Aisha — Душа, является супругой Aish — Разума. Она взята от него и составляет его неотделимую половину.

Рефаимы — тлетворные великаны, не пускающие путников в святое место.

Моисей — спасённый (др. евр.).