Миссис Андерсон нашли мертвой.

Смерть от старости — ничего удивительного. Легла вечером спать — и не проснулась. Говорят, она ушла из жизни мирно, достойно, и я вполне допустил бы, что это правда, если бы не одно «но»: прошло три дня, а ее никто не хватился. Ну о каком достоинстве можно после этого говорить? В конце концов дочь явилась навестить мать и обнаружила, что та уже три дня как мертва, тело начало разлагаться и дух от него идет, как от сбитого на шоссе животного. Но хуже всего было даже не это, а то именно, что прошло три дня — целых три дня! — прежде чем кто-либо задался вопросом: «Постойте-ка, а куда пропала старушка, та, что живет у канала?» В общем, в этой истории не было ни капли достоинства.

Ну а насчет мирно? Всё так. По словам коронера,[1] она тихо отошла в мир иной во сне тринадцатого августа, то есть за два дня до того, как кто-то выпустил кишки Джебу Джолли и оставил лежать его в луже крови за прачечной самообслуживания. Мы тогда еще не знали об этом, но так уж вышло, что миссис Андерсон стала единственной в округе Клейтон, кто умер собственной смертью за последние почти шесть месяцев. Остальных забрал Клейтонский убийца.

Точнее, большинство из них. Всех, кроме одного.

Тело миссис Андерсон мы получили от коронера в субботу, второго сентября, вернее, тело получили мама и тетушка Маргарет, я не в счет. Ведь это они хозяйничают в морге, а мне только пятнадцать. Большую часть дня я провел в городе — смотрел, как полиция вычищает то, что осталось от Джеба. Вернулся я, когда солнце уже начало садиться. Проскользнул с заднего хода, чтобы не столкнуться с матерью: она наверняка стояла у парадной двери. Видеть ее мне не хотелось.

Позади меня еще никого не было, остались только я и тело миссис Андерсон. Оно лежало на столе, под синей простыней, совершенно неподвижно. И пахло, как гнилое мясо и морилка для тараканов, и, хотя единственный вентилятор громко гудел у меня над головой, смрад никуда не исчезал. Я вымыл руки под краном, прикидывая, сколько у меня времени. Потом осторожно прикоснулся к телу. Мне нравилась кожа стариков — сухая, морщинистая, похожая на пергамент. Коронер не слишком старался привести тело в порядок, все были заняты Джебом, но по запаху я понял, что они хотя бы воспользовались морилкой, чтобы истребить насекомых. За три жарких дня в конце лета наверняка налетело и наползло немало всякой твари.

Главную дверь морга распахнула какая-то женщина и вошла внутрь. В зеленом халате и респираторе, она казалась похожей на хирурга. Я замер, решив, что это моя мать, но женщина бросила на меня взгляд и подошла к столу.

— Привет, Джон, — сказала она и взяла стерильные салфетки.

Это была не мама, а ее сестра-двойняшка Маргарет. Когда они надевали респираторы, я едва мог отличить одну от другой. Голос Маргарет был чуть выше, чуть… энергичнее. Наверное, оттого, что она никогда не была замужем.

— Привет, Маргарет.

Я сделал шаг назад.

— Рон все больше ленится, — сказала она и взяла спрей. — Он даже не вымыл ее — объявил смерть от естественных причин, и до свидания. Миссис Андерсон заслуживает лучшего.

Она повернулась и посмотрела на меня:

— Ну что, так и будешь стоять или все-таки поможешь мне?

— Извини.

— Вымой руки.

Я нетерпеливо закатал рукава и снова направился к раковине.

— Откровенно говоря, — продолжала она, — я даже не знаю, что они там делают в офисе коронера. Непохоже, что очень уж заняты. Наш бизнес дышит на ладан.

— Джеб Джолли умер, — сказал я, вытирая руки. — Его нашли на улице за прачечной самообслуживания.

— Это тот механик? — спросила Маргарет упавшим голосом. — Ужасно. Он моложе меня. Что случилось?

— Убили, — сказал я и снял с крючка респиратор и фартук. — Сначала они решили, что это одичавшая собака, но у него кишки были наружу.

— Ужасно, — повторила Маргарет.

— Ты вот беспокоишься за бизнес, а два тела на уик-энд означают денежки на счете в банке.

— Даже шутить так не смей, Джон! — отрезала она, сурово посмотрев на меня. — Смерть — это скорбная вещь, даже если ты зарабатываешь на ней деньги. Ты готов?

— Да.

— Вытяни ее руку.

Я взялся за правую руку трупа и вытянул ее вперед. При трупном окоченении тело так окостеневает, что ничего не сдвинешь, но окоченение длится день-полтора, а миссис Андерсон умерла так давно, что все мышцы у нее расслабились снова. Хотя кожа была словно бумага, плоть под ней оставалась мягкой, как тесто. Маргарет обрызгала руку дезинфицирующим средством и начала осторожно обтирать ее тряпкой.

Даже когда коронер добросовестно выполняет свои обязанности и омывает тело, мы всегда, прежде чем начать, делаем то же самое. Бальзамирование — процесс длительный, это тонкая работа, и начинать ее надо с чистого листа.

— Воняет оно ужасно, — сказал я.

— Она.

— Воняет она ужасно.

Мама и Маргарет настаивали, что мы должны уважительно относиться к покойникам, но на данном этапе их требование казалось немного запоздавшим. Это уже не человек — труп. Нечто неодушевленное.

— Она действительно пахнет, — призналась Маргарет. — Бедняжка. Жаль, что никто не нашел ее раньше.

Маргарет перевела взгляд на вентилятор, гудевший за решеткой в потолке:

— Будем надеяться, мотор в нем не сгорит и не подведет нас сегодня.

Маргарет произносила эти слова перед каждым бальзамированием, это было чем-то вроде мантры. Вентилятор продолжал кряхтеть наверху.

— Ногу, — велела она.

Я перешел к ногам трупа и вытянул ему ногу, Маргарет стала брызгать на нее спреем.

— Отвернись.

Продолжая держать руками в перчатках ногу, я отвернулся и уставился в стену, а Маргарет откинула простыню и начала обмывать промежность.

— В этом есть один положительный момент, — заметила она. — Сегодня или завтра утром у всех вдов в округе будут гости. Каждый, кто услышит о миссис Андерсон, тут же отправится к собственной матери — проверить, как она там. Другую ногу.

Я хотел ей сказать, что все, кто узнает о смерти Джеба, прямиком отправятся к своему автомеханику, но Маргарет не любила такие шутки.

Мы прошли по всему телу — от ноги до руки, от руки к туловищу, от туловища к голове, пока все не вымыли и не продезинфицировали. Пахло смертью и мылом. Маргарет швырнула тряпки в корзинку для грязного белья и начала готовить бальзамирующие составы.

Я помогал маме и Маргарет в морге с самого детства, еще до того, как от нас ушел отец. Поначалу убирал в часовне: подбирал программки, чистил пепельницы, пылесосил, делал все, что под силу шестилетнему мальчишке. С годами мне стали давать более ответственные поручения, но до настоящего дела — бальзамирования — не допускали, пока мне не исполнилось двенадцать. Бальзамирование — это нечто такое… не знаю, как описать. Все равно что играть с большой куклой, одевать ее, купать, вскрывать, чтобы посмотреть, что у нее внутри. Как-то раз, когда мне было лет восемь, я через щелку в двери подглядывал, как это делает мама, пытался понять, в чем же этот великий секрет. Думаю, когда на следующей неделе я распорол плюшевого мишку, она не догадалась, откуда ноги растут.

Маргарет протянула мне комок ваты, и я держал его наготове, пока она осторожно заталкивала маленькие комочки под веки покойницы. Глаза уже начали уменьшаться в размерах, впадать, теряя влагу, а с помощью ваты под веками можно создать видимость, будто ничего такого нет. Кроме того, вата помогала скрепить веки, но Маргарет на всякий случай добавляла клеящую эмульсию — тогда и влага не испарялась, и веки оставались закрытыми.

— Дай-ка мне шприц-машину, Джон, — сказала она, и я оставил вату и быстро принес с металлического столика у стены то, что она просила.

Шприц-машина представлял собой длинную металлическую трубку с двумя опорами для пальцев по сторонам — с виду обычный шприц для внутримышечных инъекций, только большой.

— Можно я сделаю?

— Конечно, — сказала она, оттягивая щеки и верхнюю губу трупа. — Вот сюда.

Я аккуратно прижал шприц-машину к десне и надавил, вводя иглу в кость. Зубы были большие и желтые. Мы ввели еще одну иглу в нижнюю челюсть и соединили их проволокой, потом надежно переплели концы, чтобы рот не открывался. Маргарет выдавила клеящую эмульсию на пластмассовую пластину, похожую на апельсиновую корку, и сунула ее трупу в рот, чтобы он оставался закрытым.

Закончив с лицом, мы приступили к остальным частям тела — аккуратно распрямили ноги, сложили, как положено, руки на груди. Когда формальдегид проникает в мышцы, они увеличиваются в размерах и затвердевают. Но сначала надо придать телу прежнюю форму, чтобы семья не видела, как его изуродовала смерть.

— Поддержи ей голову, — сказала Маргарет, и я послушно подсунул обе ладони под голову трупа, чтобы она не шевелилась.

Маргарет пощупала над правой ключицей и ввела длинную трубку во впадину на шее старухи. Когда делаешь такое с трупом, крови почти не бывает. Потому что сердце не работает, кровяного давления нет, вся кровь под воздействием силы тяжести оказывается в нижней части тела. А поскольку эта женщина была мертва дольше, чем обычно, ее грудь впала и была обескровлена, тогда как спина стала почти багряной, словно гигантский синяк. Маргарет проникла в отверстие небольшим металлическим крючком, вытащила две крупные вены, точнее, артерию и вену и каждую обхватила петлей. Они были багряные и вялые, как два червяка, выволоченные из своего укрытия на несколько дюймов. Маргарет вернула их на место и повернулась, чтобы взять насос.

Большинство людей даже не догадываются, сколько самых разных химических средств используют бальзамировщики, но первое, что привлекло бы ваше внимание, — не их количество, а их цвет. У каждой бутылочки — с формальдегидом, антикоагулянтами, прижигающими средствами, бактерицидами, кондиционерами — цвет свой, яркий, словно фруктовый сок. Банки с бальзамирующими жидкостями выглядят как разные виды фруктового мороженого на витрине. Маргарет подбирала химикаты тщательно, словно ингредиенты для супа. Не каждому трупу нужны все подряд, и найти правильный рецепт для конкретного тела — это искусство и наука одновременно. Пока она этим занималась, я отпустил голову и взял скальпель. Они не каждый раз позволяли мне делать разрезы, но если были заняты чем-то и не видели, что я делаю, — это сходило мне с рук. К тому же у меня неплохо получалось, так что мама и Маргарет проявляли снисходительность.

Через артерию, которую извлекла Маргарет, в тело нужно закачать химический коктейль, который она готовила. По мере того как труп будет им заполняться, имеющиеся в нем жидкости, такие как кровь и вода, будут выходить из разрезанной вены в дренажную трубку, а из нее литься на пол. Недавно я узнал, что все это просто уходит в канализацию. Хотя, с другой стороны, куда это должно попадать? И чем оно хуже всего того, что сливают в канализацию? Я закрепил артерию и медленно, осторожно — чтобы не разрезать до конца — рассек ее. Когда отверстие было готово, взял канюлю — изогнутую металлическую трубочку — и ввел в отверстие. Артерия была гибкой, как резиновый шланг, и покрыта тонкими волокнами мышц и капилляров. Я осторожно положил металлическую трубку на грудь и сделал такой же надрез на вене. В нее вставил дренажную трубку, которая соединялась с длинной змейкой пластикового шланга, уходившего в напольный сток. Затянул петли, которыми Маргарет прежде обхватила вену и артерию, — теперь сосуды были перекрыты.

— Так, похоже, все правильно, — сказала Маргарет, подталкивая к столу насос.

Он был на колесиках, чтобы отодвинуть в сторону, когда не нужен, но теперь насос оказался по центру комнаты. Маргарет подсоединила основной шланг к канюле, которую я засунул в артерию. Тетушка на мгновение задержала взгляд на затянутых петлях, одобрительно кивнула и налила первый химикат (ярко-оранжевый коагулянт для растворения сгустков крови) в емкость на насосе. Нажала кнопку, и насос неохотно ожил, заработал в такт с сердечным ритмом. Маргарет внимательно следила за его работой, регулируя давление и скорость. Давление внутри тела быстро нормализовалось, и вскоре темная густая кровь заструилась в водосток.

— Как дела в школе? — спросила Маргарет, стаскивая резиновую перчатку, чтобы почесать голову.

— Да ведь всего два дня прошло. В первую неделю обычно мало что происходит.

— Но это твоя первая неделя в старшем классе, — возразила Маргарет. — Разве это не здорово?

— Не очень, — ответил я.

Антикоагулянт уже почти весь был закачан, и поэтому Маргарет налила в емкость ярко-синий кондиционер, чтобы подготовить кровеносные сосуды к поступлению формальдегида. Она села.

— Завел новых приятелей?

— Да, — сказал я. — За лето в город приехала целая новая школа, так что я удивительным образом расстался с ребятами, которых знал с подготовительного класса. И все новенькие, конечно, захотели дружить с чокнутым парнем. Это было очень мило.

— Ты не должен так подшучивать над собой, — заметила она.

— Вообще-то, я подшучивал над тобой.

— И это ты тоже не должен делать, — сказала Маргарет, но в ее глазах я видел едва заметную улыбку.

Она снова встала, чтобы добавить в насос следующие препараты. Теперь, когда два первых компонента уже закачивались в тело, Маргарет начала замешивать настоящую бальзамирующую жидкость: увлажнитель и смягчитель воды, чтобы не разбухали ткани, консерваторы и бактерициды, чтобы поддерживать тело в хорошем состоянии (насколько это возможно в данный момент), и красители, чтобы придать коже розоватый оттенок. Главной составляющей был, конечно, формальдегид — сильный яд, который убивает все бактерии, усиливает жесткость мышц, протравливает органы, а это, собственно, и есть бальзамирование. Маргарет добавила внушительную дозу формальдегида и густой зеленый ароматизатор, чтобы приглушить едкий запах. В емкости насоса поднялся настоящий вихрь ярких красок — как в граниторе[2] на заправке. Маргарет закрыла емкость и проводила меня до задней двери. Вентилятор едва работал, и находиться в помещении при такой концентрации паров формальдегида было небезопасно. На улице уже стемнело, и городок погрузился в почти ничем не нарушаемую тишину. Я сел на ступеньку, а Маргарет прислонилась к стене, поглядывая внутрь через открытую дверь, чтобы вовремя заметить, если что-то пойдет не так.

— Домашнее задание тебе уже дали? — спросила она.

— Я за выходные должен прочесть введение большинства учебников, это все должны сделать. А потом надо написать задание по истории.

Маргарет посмотрела на меня, стараясь казаться беззаботной, но ее выдавали плотно сжатые губы, да и моргала она слишком часто. Это означало, что ее что-то беспокоит.

— А тему ты получил? — спросила она.

Я постарался сохранить безразличное выражение:

— Крупные фигуры в американской истории.

— Гм… Джордж Вашингтон? Или, может быть, Линкольн?

— Я уже написал.

— Здорово, — похвалила Маргарет, но было видно, что она хотела сказать совсем не это.

Помолчав, она перестала притворяться:

— Ты предлагаешь мне самой догадаться или все-таки скажешь, о ком из этих твоих психопатов ты написал?

— Это не мои психопаты.

— Джон…

— О Деннисе Рейдере,[3] — сдался я, глядя на улицу. — Его поймали несколько лет назад, и я подумал, что тут есть связь с сегодняшним днем.

— Джон, Деннис Рейдер — убийца СПУ.[4] Он преступник. Тебе дали задание написать о замечательных личностях, а не…

— Учитель говорил о крупных фигурах, а не о замечательных, так что плохие ребята тоже попадают в эту категорию, — заметил я. — Он даже сам предложил как вариант Джона Уилкса Бута.[5]

— Между убийцей политика и серийным убийцей большая разница.

— Знаю, — ответил я, глядя ей прямо в глаза. — Поэтому и написал то, что написал.

— Ты и правда сообразительный парень, — сказала Маргарет. — Говорю это без всякой иронии. Вероятно, единственный, кто уже сделал задание. Но так нельзя… Это ненормально, Джон. Я надеялась, ты уже вырос из этой своей одержимости душегубами.

— Не душегубами, — возразил я. — Серийными убийцами.

— В этом различие между тобой и остальными, Джон. Никто не видит тут никакой разницы.

Она вернулась в морг, чтобы заняться внутренними полостями трупа: вывести желчь и яд, очистить тело полностью. Стоя в темноте, я смотрел на небо и ждал.

Не знаю чего.

Ни тем вечером, ни на следующий день тело Джеба Джолли нам не доставили. Всю неделю я провел в нетерпении, каждый день сломя голову бежал домой из школы, чтобы узнать, привезли его или нет. Такое чувство я испытывал только на Рождество. Коронер задерживал тело гораздо дольше обычного, чтобы провести полное патологоанатомическое обследование. Газета «Клейтон дейли» каждый день печатала статьи об этом и во вторник наконец подтвердила, что полиция рассматривает версию убийства как основную. Поначалу они считали, что Джеба убил дикий зверь, но потом обнаружили улики, указывающие на преднамеренное убийство. Что это были за улики, никто не знал. Это было самое громкое событие за то время, что мы жили в округе Клейтон.

В четверг нам вернули задание по истории. Я получил высший балл и заметку на полях: «Любопытный выбор!» Максвелл, с которым я дружил, недотянул до высшего балла, потому что задание у него получилось короткое и с орфографическими ошибками. Он написал полстраницы об Альберте Эйнштейне, и «Эйнштейн» у него каждый раз было написано по-разному.

— А чего об Эйнштейне еще писать? — удивлялся Макс, когда мы сидели за столом в углу школьной кафешки. — Он придумал формулу Е = mc² и атомную бомбу. Вот и все. Хорошо еще, что на полстраницы хватило.

Вообще-то, Макс мне не нравился, и в этом смысле я был совершенно нормален: Макс никому не нравился. Невысокий, толстый, в очках, он всегда носил с собой ингалятор, а одевался так, словно доставал вещи из старого сундука. К тому же вел себя нагло, вызывающе слишком громко и уверенно говорил о вещах, о которых почти ничего не знал. Словом, у него были замашки задиры, хотя силой и харизмой природа его явно обделила. Но меня это вполне устраивало, потому что у него имелось одно незаменимое качество, которое я считал главным для школьного приятеля: он любил болтать, и его не слишком заботило, слушаю я или нет. В этом заключалась одна из составляющих моего плана оставаться незамеченным: в компании друг друга мы с Максом казались двумя чокнутыми, один из которых говорит сам с собой, а другой вообще никогда ни с кем не разговаривает. И все же между нами происходило некое подобие разговора. Не бог весть что, но зато мы выглядели почти нормальными. Два минуса дают плюс.

Здание клейтонской средней школы было старое, как и любой другой дом в городе. Учеников сюда привозили едва ли не со всего округа, и, по моим подсчетам, каждый третий был с фермы или из загородного поселка. Двух-трех ребят я вообще не знал (в некоторых семьях, которые жили далеко от города, детей учили дома вплоть до старших классов), но большинство были мне хорошо знакомы еще с подготовительного класса. Новенькие в Клейтоне не появлялись ни разу — они проносились мимо по автомагистрали между штатами и обращали на наш городок не больше внимания, чем на труп собаки, валявшийся на обочине.

— А ты о ком написал? — спросил Макс.

— Что?

Я даже не слышал, о чем он говорит.

— Спрашиваю, о ком ты написал по истории? — повторил Макс. — Наверняка о Джоне Уэйне.[6]

— С чего бы я стал писать о Джоне Уэйне?

— Тебя же назвали в его честь.

Он был прав. Меня зовут Джон Уэйн Кливер. А мою сестру — Лорен Бэколл[7] Кливер. Мой отец очень любил старые фильмы.

— Если тебя назвали в чью-то честь, это еще не значит, что тот человек тебе интересен, — возразил я, продолжая вглядываться в толпу. — Например, «Максвелл Хаус», почему ты не написал о нем?

— А это человек? — удивился Макс. — Я думал, марка кофе.

— Я написал о Деннисе Рейдере. СПУ.

— Что значит СПУ?

— «Связать, пытать, убить». Так он подписывал письма в газеты.

— Он же больной, старина. Сколько человек он убил? — спросил Макс без особого интереса.

— Может, десять. Полиция еще толком не знает.

— Всего-то? Ерунда. При ограблении банка можно убить намного больше. Тот тип, о котором ты писал в прошлом году, в этом смысле был получше.

— Не важно, сколько они убили. И это не ужасно — это неправильно.

— Тогда почему ты все время о них говоришь?

— Потому что неправильное интересно.

В разговоре участвовала только малая часть моего мозга, а большая думала о том, как будет классно увидеть тело, полностью разъятое на части после вскрытия.

— Ты просто чокнутый, старина, — сказал Макс, откусывая сэндвич. — Тут ничего не скажешь. Когда-нибудь ты укокошишь целую кучу людей — может, больше десяти, ведь ты всегда стремишься к рекордам. И тогда меня будут показывать по телику, спрашивать, предвидел ли я это, а я скажу: «Да, конечно, черт побери! У этого парня мозги были набекрень».

— Тогда, пожалуй, первым мне придется убить тебя.

— Фига с два. — Макс рассмеялся, доставая ингалятор. — Я ведь типа твой старинный приятель — меня ты не убьешь. — Он сделал вдох и сунул ингалятор в карман. — И потом, у меня отец служил в армии, а ты хлюпик. Хотелось бы посмотреть, как ты попробуешь это сделать.

— Джеффри Дамер, — сказал я, вполуха слушая Макса.

— Что?

— В прошлом году я писал о Джеффри Дамере, — пояснил я. — Он был каннибал и хранил отрезанные головы в холодильнике.

— A-а, я вспомнил, — отозвался Макс, и глаза у него потемнели. — Из-за твоих постеров у меня случались кошмары. Это было нечто.

— Кошмары — это еще ладно, — заметил я. — Из-за этих постеров у меня случился психотерапевт.

Мы с мамой жили в одноэтажной квартире над моргом. Окна нашей гостиной выходили на главное крыльцо, а единственная дверь вела по отдельной лестнице к боковому подъезду. Многие считают, что жить над моргом жутковато, но наш дом ничем не отличался от других. Да, конечно, у нас в подвале лежали трупы, но у нас была и часовня, так что баланс соблюдался.

К вечеру субботы тело Джеба так и не привезли. Мы с мамой тихо обедали, позволив пицце и звукам телевизора заменить нам семейную атмосферу и беседу между близкими родственниками. Показывали «Симпсонов», но я не смотрел — ждал, когда привезут труп. Если полиция и дальше будет держать его, мы не сможем забальзамировать покойника — придется просто сунуть его в мешок и похоронить, не открывая крышки гроба.

Мы с мамой вечно спорили, какую пиццу купить, но так никогда и не могли прийти к единому мнению, а потому покупали пиццу из двух частей: на моей колбаса и грибы, а на ее — пеперони. Даже «Симпсоны» были следствием компромисса: они начинались после новостей, а поскольку переключение канала неизбежно повлекло бы за собой споры, мы оставляли все как есть.

Во время первой рекламной паузы мама взялась за пульт. Обычно это означало, что она хочет выключить звук и поговорить о чем-то, что часто приводило к пререканиям. Она поднесла палец к кнопке отключения звука и замерла в ожидании, не нажимая ее. Если она выжидала так долго, значит, тема для разговора была тяжелая. Мгновение спустя она положила пульт, отрезала еще кусочек пиццы и отправила его в рот.

До следующей рекламной паузы мы сидели в напряжении, зная, что нас ждет, и просчитывая ситуацию. Я подумывал, не уйти ли мне до начала рекламы, но это лишь рассердило бы ее, а потому я медленно жевал, глядя, как Гомер прыгает, кричит и носится по экрану.

Началась рекламная пауза, и мама снова потянулась к пульту, но на этот раз, почти не колеблясь, выключила звук. Дожевала кусок пиццы.

— Сегодня я разговаривала с доктором Неблином.

Я ждал чего-нибудь в таком роде.

— Он сказал, что… понимаешь, он сказал очень интересную вещь, Джон. — Взгляд ее переходил с телевизора на стену, потом на потолок — на что угодно, только не на меня. — Может, сам что-нибудь скажешь?

— Спасибо, что отправила меня к психотерапевту, и извини, что мне и в самом деле нужен психотерапевт. Это ты хотела услышать?

— Джонни, давай не будем начинать с колкостей. Нам нужно многое обсудить, и мне бы хотелось, чтобы к колкостям мы перешли уже ближе к концу.

Я глубоко вздохнул, глядя на экран телевизора. «Симпсоны» вернулись, и без звука они не казались менее сумасшедшими.

— И что он сказал?

— Он сказал мне, что ты…

Она посмотрела на меня. Ей было около сорока — молодость, как она говорила, но в такие вечера, когда мама сидела с собранными в пучок волосами, когда вокруг ее зеленых глаз собирались озабоченные морщинки и она спорила со мной в призрачном свете телевизора, она казалась разбитой и усталой.

— Он сказал, будто тебе кажется, что ты убьешь кого-нибудь.

Ей не следовало смотреть на меня. Она не могла говорить такие слова и одновременно смотреть на меня — в этом случае ей было не сдержать потока эмоций. Я видел, что лицо ее покраснело, а глаза помрачнели.

— Это интересно, — сказал я, — поскольку я ему ничего такого не говорил. Ты уверена, что он сказал именно это?

— Дело здесь не в словах. Это не шутка, Джон, это серьезный вопрос. Это… не знаю. Неужели это все кончится для нас именно таким образом? Ты — все, что у меня осталось.

— На самом деле я ему сказал, что следую строгим правилам, чтобы не совершить ничего плохого. Мне казалось, ты должна быть счастлива, услышав это, а ты, наоборот, кричишь на меня. Вот почему мне нужен психотерапевт.

— Как можно быть счастливой, когда твой сын должен придерживаться строгих правил, чтобы не убить кого-нибудь, — отрезала она. — Как можно быть счастливой, если психотерапевт говорит, что мой сын — социопат. Счастье — это когда…

— Он сказал, что я социопат?

Это было здорово. Я всегда что-то такое подозревал, но получить подобный диагноз официально было очень приятно.

— Диссоциальное расстройство личности, — сообщила она задрожавшим голосом и отвернулась. — Я проверила — это разновидность психоза. Мой сын — психопат.

— ДРЛ — это в первую очередь отсутствие сострадания, сочувствия, — уточнил я.

Несколько месяцев назад я тоже поинтересовался, что это такое. Сочувствие — это то, что позволяет людям опознавать эмоции, так же как уши опознают звуки; без сочувствия ты становишься эмоционально глухим.

— Это означает, что я не чувствую боли других людей, — продолжал я. — Я все думал, выберет ли он именно этот диагноз?

— Да откуда ты это вообще знаешь? — встревожилась она. — Бога ради, тебе всего пятнадцать лет, ты должен… не знаю… интересоваться девочками, играть в видеоигры.

— Ты знаешь, что бывает, когда социопат интересуется девочками?

— А я тебя прошу не быть социопатом. Если тебя все время одолевает хандра, это еще не значит, что у тебя душевное заболевание… это означает, что ты подросток, но, может быть, вовсе и не психопат. Тут дело вот в чем, Джон. Слова доктора не помогут тебе отгородиться от жизни. Ты живешь в том же мире, что и все мы, и ты должен относиться к нему так же, как все.

Она была права: я видел немалые преимущества в официальном признании меня социопатом. Прежде всего это избавляло меня от дурацких коллективных проектов в школе.

— Я думаю, это моя вина, — призналась мама. — Я затащила тебя в морг, когда ты был совсем ребенком, и это тебя навсегда искалечило. И о чем я только думала!

— Дело не в морге.

Я буквально ощетинился, услышав это. Упаси боже, еще прогонит меня оттуда.

— Сколько вы проработали там вместе с Маргарет? — аргументировал я. — Но так никого и не убили.

— Но мы и психопатами не были.

— Ты сама себе противоречишь, — заметил я. — Только что ты сказала, что морг меня искалечил, а теперь говоришь, что он меня искалечил, потому что я уже был болен. Если и дальше будешь продолжать в том же духе, мне тебя не убедить, что бы я ни сделал.

— Ты можешь сделать очень многое, Джон. И ты это знаешь. Прежде всего прекрати писать о серийных убийцах — Маргарет сказала, что ты опять что-то такое написал.

«Маргарет, ты подлая доносчица».

— Я получил высший балл за эту работу, — возразил я. — Учительнице понравилось.

— Если ты умеешь хорошо делать то, что тебе делать не следует, оно от этого не становится лучше, — заметила мама.

— Это было задание по истории, а серийные убийцы — часть истории. Как войны, расизм и геноцид. Видимо, я забыл записаться на курс «только про хорошее». Ну, извини.

— Мне бы хотелось понять — почему.

— Что почему?

— Почему ты одержим серийными убийцами.

— У каждого должно быть какое-то хобби…

— Джон, даже шутить так не смей.

— Ты знаешь, кто такой Джон Уэйн Гейси? — спросил я.

— Знаю, — сказала она, воздевая руки. — Спасибо доктору Неблину. И почему только я тебя так назвала?

— Джон Уэйн Гейси был первым серийным убийцей, о котором я узнал. Когда мне было восемь лет, я увидел свое имя в газете рядом с фотографией клоуна.

— Я только что попросила тебя бросить эту одержимость серийными убийцами, — сказала она. — Почему мы говорим об этом?

— Ты ведь хотела узнать почему, вот я и пытаюсь тебе объяснить. Я увидел эту фотографию и подумал, что, может быть, это кино про клоунов с участием актера Джона Уэйна, — папа все время показывал мне ковбойские фильмы, где он снимался. И тут выяснилось, что Джон Уэйн Гейси был серийным убийцей, который приходил на вечеринки, переодевшись в клоуна.

— Не понимаю, к чему ты клонишь, — расстроилась мама.

Я не знал, как объяснить ей то, что я хотел сказать. Социопатия — это не только эмоциональная глухота, но еще и эмоциональная немота. Я чувствовал себя, как Симпсоны на нашем телевизоре с выключенным звуком: они размахивали руками и кричали, не произнося ни слова. Мы с мамой словно говорили на разных языках и никак не могли понять друг друга.

— Ты вспомни ковбойские фильмы, — упорствовал я, хватаясь за соломинку. — Они все на один манер: ковбой в белой шляпе скачет на коне, стреляя в ковбоев в черных шляпах. Ты знаешь, кто там хороший и кто плохой, и точно знаешь, что произойдет.

— И?..

— Если этот ковбой кого-нибудь убьет, ты и глазом не моргнешь, потому что это случается каждый день. Но когда кого-то убивает клоун — это что-то новенькое, такого ты прежде не видела. Вот перед тобой кто-то, кого ты считала хорошим, а он совершает такие жуткие вещи, что нормальным человеческим эмоциям с этим и не справиться. А потом поворачивается и снова делает что-нибудь хорошее. Это очаровательно, ма. Если ты одержим этим, то ты не чокнутый, — чокнутый ты как раз в том случае, если неодержим.

Мама несколько мгновений молча смотрела на меня.

— Значит, серийные убийцы — это что-то вроде киногероев? — спросила она.

— Да я вовсе не это говорю. Это больные извращенцы, они совершают ужасные вещи. Просто, я думаю, желание узнать о них побольше не делает тебя больным извращенцем.

— Есть большая разница между желанием узнать о них побольше и мыслями о том, что ты станешь одним из них, — сказала мама. — Нет, я тебя не виню — я не лучшая из матерей, и господь знает, твой отец был еще хуже. Доктор Неблин сказал, что ты выработал для себя правила, чтобы избежать дурного влияния.

— Да.

Наконец-то она начала слушать — видеть хорошее, а не плохое.

— Я хочу тебе помочь, — предложила она. — Вот тебе новое правило: ты больше не будешь помогать нам в морге.

— Что?!

— Это неподходящее место для мальчика, — настаивала она. — И я вообще не должна была пускать тебя туда.

— Но я…

Что «но я»? Что я могу сказать, чтобы это не потрясло ее еще больше? Что мне нужен морг, потому что он безопасным способом связывает меня со смертью? Мне нужен морг, потому что я должен видеть, как, словно цветы, раскрываются тела и говорят со мной, рассказывают то, что им известно? Нет, тогда она просто вышвырнет меня из дому.

Прежде чем я успел возразить, мамин мобильник разразился негромким электронным воспроизведением увертюры к «Вильгельму Теллю» — мама эту мелодию назначила вызову с телефона коронера: деловой звонок. В половине одиннадцатого в субботу коронер мог звонить только по одному поводу, и мы оба знали это. Она вздохнула и стала рыться в сумочке в поисках телефона.

— Привет, Рон, — сказала она. — Нет, все в порядке, мы уже заканчивали. Да, мы знаем. Мы этого ждали. Я спущусь через минуту, так что приезжай в любое время когда сможешь, меня это устраивает. Нет, серьезно, никакого беспокойства — мы обе знали о времени, когда соглашались. И тебе тоже. Поговорим позже.

Она положила трубку и вздохнула:

— Ты, наверное, знаешь, о чем речь.

— Полиция закончила экспертизу останков Джеба, — сказал я.

— Они привезут его через пятнадцать минут. Я пойду вниз. Я… мы продолжим этот разговор. Прости меня за все, Джон. У нас мог бы получиться милый семейный обед.

На экране телевизора Гомер душил Барта.

— Я хочу тебе помочь, — предложил я. — Уже одиннадцатый час. Если в одиночку — ты провозишься всю ночь.

— Мне поможет Маргарет, — возразила мама.

— Ну, значит, вы будете работать пять часов, а не восемь — все равно это слишком долго. А если я буду помогать, мы закончим за три.

Я старался говорить спокойным ровным голосом. Не мог позволить ей забрать все это у меня, но не осмеливался показать, как это для меня важно.

— Тело в ужасном состоянии, Джон. Его разорвали на части. Чтобы его снова собрать, потребуется немало времени. И работа очень трудна психологически для такого, как ты, клинического психопата.

— Ну ты и скажешь, ма.

Она взяла сумочку.

— Либо тебя это волнует, а в этом случае тебе не следует быть там, либо тебя это не волнует, а в этом случае тебе давно уже следовало прекратить ходить туда.

— Ты и в самом деле хочешь оставить меня здесь одного?

— Найдешь себе какое-нибудь конструктивное занятие.

— Мы идем собирать тело. Что может быть конструктивнее? — сказал я и тут же поморщился: черный юмор в этой ситуации не шел мне на пользу.

Это был своего рода рефлекс, снятие напряжения в стиле доктора Неблина.

— Мне не нравятся твои шутки о смерти, — заметила мама. — Мы живем рядом со смертью, вдыхаем ее запах каждую минуту. Такая близость может привести к тому, что человек потеряет уважение к смерти. Я замечала такое за собой, и это меня беспокоит. Если бы не близкое знакомство со смертью, ты, вероятно, был бы лучше.

— Я в порядке, ма, — отозвался я.

«Что сделать, чтобы убедить ее?»

— Ты знаешь, что тебе нужна помощь и что ты не хочешь оставлять меня одного.

Если я и не был способен к состраданию, то моя мать была наделена этим чувством, и я мог использовать его против нее. Там, где не работала логика, могло победить чувство вины.

Она вздохнула и закрыла глаза, плотно сомкнув веки, словно чтобы не видеть перед собой какой-то образ — я мог только догадываться какой.

— Ладно. Но давай сначала доедим пиццу.

Было начало октября, когда жгут листья. Осень — мое любимое время года — не из-за школы, не из-за урожая овощей и вообще не из-за чего-то приземленного, а потому, что жители округа Клейтон собирали граблями листья на своих участках и сжигали, пламя поднималось вверх, в хрусткий осенний воздух. Наш двор был маленький и голый, но на участке пожилой пары по другую сторону улицы росли дубы и клены, а детей или внуков, которые решили бы за них эту проблему, у стариков не было. Летом я косил их газон за пять долларов в неделю, зимой разгребал для них тропинку в снегу за горячий шоколад, а осенью сгребал у них листья ради одного только удовольствия видеть, как они горят.

Огонь — это нечто краткое, временное, самая суть скоротечности бытия. Он появляется внезапно, с ревом врывается в жизнь, когда соединяются горючий материал и высокая температура, жадно пляшет, пока все вокруг него чернеет и свертывается. Когда пищи не остается, он умирает, не оставляя после себя ничего, кроме золы — остатков дерева, листьев и бумаги, которые оказались слишком нечистыми для горения, слишком недостойными того, чтобы присоединиться к огню в его пляске.

Мне кажется, огонь не оставляет после себя ничего — на самом деле зола не есть часть огня, это часть горючего материала. Огонь изменяет ее форму, вытягивает энергию и превращает… в новый огонь. Огонь не создает ничего нового, он просто существует. Если для этого необходимо что-то уничтожить, огонь не станет возражать. С точки зрения огня это другое и существует в первую очередь для того, чтобы мог жить огонь. Когда оно исчезает, исчезает и огонь, и, хотя можно обнаружить свидетельства его ухода, остатков самого огня вы не найдете — ни света, ни жара, ни крохотных звездочек погаснувшего пламени. Он исчезает, превращаясь в то, чем был до этого, и если он что-то чувствует или помнит, у нас нет способа узнать, чувствует ли он и помнит ли он нас.

Иногда, вглядываясь в яркое синее сердце танцующего пламени, я спрашиваю, помнит ли оно меня? «Мы видели друг друга прежде. Мы знаем друг друга. Вспоминай обо мне, когда я исчезну».

Мистер Кроули, старик, чьи листья я сжигал, любил сидеть на крылечке и «смотреть, как вертится мир» — так он сам говорил. Если случалось, что я сгребал листья в его саду, когда он сидел на воздухе, он рассказывал мне о своей жизни. Прежде он был инженером по водоснабжению, большую часть жизни проработал в округе и только недавно, когда начал сдавать, ушел на пенсию. Он был стар. Но сегодня медленно прошлепал прочь из дому, сел на стул и с мучительным усилием положил ноги на скамеечку.

— Добрый день, Джон, — сказал он. — Добрый день.

Он был старый, но крупный, широкоплечий и сильный. Здоровье стало его подводить, но до слабости было еще далеко.

— Здравствуйте, мистер Кроули.

— Можешь оставить это как есть, — сказал он, обводя рукой усыпанный листвой газон. — Тут еще столько нападает за осень, и тебе опять придется сгребать.

— Если убирать все сразу, будет дольше, — возразил я, и он кивнул:

— Ты прав, Джон, прав.

Я еще немного поработал граблями, сгребая листья ровными неторопливыми движениями. Другая причина, по которой я хотел очистить двор в этот день, состояла в том, что после случая с Джебом прошел почти месяц, а серийный убийца так и не нанес второго удара. Я нервничал в ожидании, и мне необходимо было что-нибудь сжечь. Я никому не говорил о моих подозрениях относительно серийного убийцы: мне бы никто не поверил. Сказали бы, что я просто одержим серийными убийцами. Так что ничего другого ждать от меня не приходится. Я не возражал. Какое имеет значение, что думают люди, если ты прав.

— Эй, Джон, подойди сюда на минутку, — помахал мне мистер Кроули.

Я поморщился — не хотелось прерываться, но взял себя в руки и подошел к нему. Побеседовать — это вполне нормально, все нормальные люди постоянно этим занимаются. Мне нужна была практика.

— Что ты знаешь о сотовых телефонах? — спросил он, показывая мне свой мобильник.

— Да так, немного знаю.

— Я хочу послать поцелуй жене.

— Хотите послать поцелуй?

— Мы с Кей купили вчера эти штуки, — сказал мистер Кроули, неловко крутя в руке телефон. — И вроде как должны уметь делать фотографии и отправлять их друг другу. Вот я и хочу отправить Кей поцелуй.

— Вы хотите сделать свою фотографию с губами, сложенными для поцелуя, и отправить ее жене?

Иногда я вообще не понимаю людей. Смотреть на мистера Кроули, говорящего о любви, было все равно что слушать его на каком-нибудь иностранном языке. Я не понимал, что происходит.

— Ты наверняка уже такое делал, — продолжал он, протягивая мне телефон трясущейся рукой. — Покажи мне как.

Кнопка камеры была обозначена так, что ни с чем не спутаешь, и я показал, как это делается. Он трясущейся рукой сфотографировал свои губы. Я показал, как отправить фотографию, и вернулся к работе.

Мысль о том, что я, возможно, психопат, не была для меня новой — я давно знал, что не умею общаться с другими людьми. Я не понимал их — они не понимали меня, а язык эмоций, на котором они говорили, был для меня китайской грамотой. Диагноз «диссоциальное расстройство личности» можно поставить лишь после восемнадцати лет, а до этого можно говорить лишь о «кондуктивном расстройстве». Но будем честными: диагностировать кондуктивное расстройство — это завуалированно сообщить родителям, что у их чада диссоциальное расстройство личности. Я не видел причин скрывать от себя правду. Я был самым настоящим социопатом, и обманывать себя не имело смысла.

Я сгреб листья в большой костер рядом с домом. Кроули готовили в этом месте хот-доги и приглашали всех соседей. Я не пропускал ни одного приглашения, но гостей не видел — занимался костром. Если огонь — наркотик, то мистер Кроули исполнял роль моего лучшего поставщика.

— Джонни, — крикнул с крыльца мистер Кроули, — она ответила мне поцелуем! Посмотри!

Я улыбнулся ему, желая продемонстрировать отсутствующую эмоциональную связь. Я хотел быть как все.

Отсутствие эмоциональной связи с другими людьми оказывает на человека странное воздействие: ты чувствуешь себя чужим и одиноким, словно наблюдаешь со стороны за родом человеческим, равнодушный и незваный. Это чувство было мне давно знакомо — задолго до встречи с доктором Неблином, задолго до того, как мистер Кроули начал отправлять любовные послания с сотового. Люди суетятся, ходят на никчемную работу, растят своих чад и оглашают мир бессмысленными эмоциями, а ты, недоумевая, смотришь на все это со стороны. Это дает некоторым социопатам ощущение превосходства, им кажется, будто все человечество состоит из животных, которых нужно преследовать и убивать. Другие испытывают невыносимую завистливую ярость, им отчаянно хочется получить то, чего у них нет. Я же просто испытываю чувство одиночества — словно осенний лист, унесенный ветром на много миль из гигантской кучи.

Я аккуратно подсунул растопку под груду листьев, чиркнул спичкой. Вспыхнуло пламя, стало расти, засасывая воздух, и несколько мгновений спустя вся копна уже ревела жаром, а над ней озорно отплясывало яркое пламя.

Когда костер догорит, что останется?

Всего в нескольких милях от нашего дома было озеро. Называлось оно довольно предсказуемо для округа Клейтон — Клейтон-Лейк, но мне больше нравилось название Фрик-Лейк. Оно было около мили в ширину и несколько миль в длину. И ни одной пристани. На топких берегах рос тростник, а вода каждый год покрывалась ряской, поэтому там никто не купался. Через месяц-другой озеро покроется льдом, и туда будут ходить кататься на коньках и на подледную рыбалку. Вот и все — в другое время года делать там было нечего.

По крайней мере, я так думал, пока не встретил фриков.

Честно говоря, я не знал, фрики они или нет, но догадывался, что с ними что-то не так. Увидел я их год назад, когда понял, что больше ни минуты не могу оставаться дома с мамой. Я сел на велосипед и помчался куда глаза глядят. Не к озеру — я просто ехал, а оно оказалось на пути. Я проехал мимо машины, в которой сидел какой-то тип. Машина была припаркована у дороги, а этот тип смотрел на озеро. Потом я увидел еще одну машину. А через полмили — пустой пикап: водителя в нем не было, и куда он подевался — неизвестно. Еще через сотню ярдов я увидел женщину — она стояла, прислонясь к капоту, ни на что не смотрела, ни с кем не разговаривала, просто стояла.

Что все они там делали? Озеро было самое обычное — что на него смотреть? Делать там тоже было нечего. Я сразу подумал, что здесь что-то незаконное: торговля наркотиками, тайные любовные связи, сбрасывание трупов в озеро. Но вряд ли там было что-то такое. Думаю, они приехали к озеру по той же причине, что и я, — чтобы скрыться от мира. Это были фрики.

С тех пор я ездил на Фрик-Лейк каждый раз, когда хотел побыть один, что случалось все чаще и чаще. Фрики всегда были там — иногда новые, иногда те же самые. Рассыпавшиеся вдоль дороги, словно нитка бус. Мы никогда не разговаривали, абсолютно чужие люди, и глупо было бы думать, что это не так. Мы приезжали сюда, проводили время, размышляли каждый о своем и уезжали.

Макс после выходки за обедом весь день держался от меня подальше, а после школы я поехал на Фрик-Лейк, чтобы подумать. Золотая осень кончилась, листья начали чернеть, а трава на обочине стала жесткой и безжизненной.

— Что убийца сделал такого, чего он не должен делать? — сказал я вслух, положил велосипед на землю и стал греться на солнышке.

Машины я видел, но они были далеко, и никто не мог меня услышать. Фрики уважали частную жизнь.

«У первого он взял почку, а что у второго?»

Полиция хранила молчание, но скоро тело должны были привезти к нам в морг. Я подобрал камешек и бросил его в озеро.

Посмотрел на ближайшую машину, которая была припаркована в нескольких сотнях ярдов. Старая белая машина, водитель смотрел на воду.

— Может, ты и есть убийца? — тихо произнес я.

Сегодня в разных местах дороги было человек пять-шесть. Сколько времени пройдет, прежде чем сбудется мамино пророчество и горожане начнут обвинять друг друга? Люди боятся всего необычного, а у того, кто необычнее всех, все шансы вытащить выигрышный билет в этой лотерее охоты на ведьм. Может, это один из фриков, который приехал сегодня на берег озера? Что они с ним сделают?

Все знали, что я фрик. Может быть, они обвинят меня?

«Тед Раск ведет эксклюзивный репортаж из Клейтона для канала „Файв лайв ньюс“. Этот тихий и спокойный городок все глубже погружается в пучину ужаса, который здесь называется Клейтонский убийца. Многие местные жители боятся выходить из дома по вечерам, а некоторые — и при свете дня. Несмотря на это всеподавляющее чувство страха, надежда все же остается. ФБР и полиция, которые ведут расследование, сделали удивительное открытие».

Было шесть часов вечера, и я смотрел новости. Мама сказала, что пятнадцатилетние мальчишки не смотрят новости, если только они не чокнутые, но, поскольку у нас не было «Корт-ТВ»,[16] меня интересовали только местные новости. И потом, серийный убийца по-прежнему оставался главной новостью, а репортажи Теда Раска стали самым популярным в городе шоу, несмотря (а может быть, благодаря) на его склонность к мелодраме. За окном шел проливной ноябрьский дождь, а на экране телевизора разгорались страсти.

«Как вы помните из моего первого репортажа об убийстве местного фермера Дэвида Берда, — продолжал Раск, — рядом с местом преступления было обнаружено какое-то маслянистое вещество. Сначала считалось, что это след автомобиля, на котором скрылся убийца, но исследования, проведенные судмедэкспертами, показали, что это вещество органического происхождения. Источник, пожелавший остаться неизвестным, сообщил, что ФБР удалось обнаружить в этом веществе ДНК, о которой сегодня рано утром стало известно, что это ДНК человека, но, к сожалению, это все. Данная ДНК не соответствует ни ДНК одной из жертв, ни ДНК кого-то из подозреваемых, ни ДНК кого-нибудь из пропавших без вести местных жителей, ни вообще какой-либо ДНК из имеющихся в базе данных штата. Должен обратить ваше внимание на то, что база данных ДНК, на которую мы ссылаемся, очень ограниченна. Это довольно новая технология, и в городских базах крайне мало данных более чем пятилетней давности. Без федеральной базы ДНК, сопоставимой с базой отпечатков пальцев, эта конкретная ДНК, возможно, никогда не будет идентифицирована».

Раск держался так высокомерно, как будто мог заработать журналистскую премию на одной харизме. Мама по-прежнему его ненавидела и отказывалась смотреть репортажи. Она говорила, что еще немного — и люди начнут показывать пальцами на подозреваемых, начнутся суды Линча. Напряжение в городе росло, и ожидание третьего убийства нависло над нами как грозовая туча.

«Пока полиция проводила экспертизу места преступления, — продолжил Раск, — наша команда вела собственное расследование и нашла кое-что любопытное: нераскрытое преступление, совершенное в Аризоне более сорока лет назад, когда было обнаружено серое вещество, очень похожее на то, которое мы имеем в данном случае. Поможет ли это поймать убийцу? Мы сообщим кое-что новое обо всем этом сегодня в десять вечера. С вами был Тед Раск на „Файв лайв ньюс“. Сара?»

Но в десять часов Тед Раск не появился на экране. До него добрался Клейтонский убийца. Оператор нашел Теда после половины девятого в проулке за мотелем, где его выпотрошили, одной ноги не было. На лицо и голову выплеснули огромное количество едкого черного вещества. Видимо, оно было горячим, поскольку на коже образовались красные пузыри — настоящий омар.

Бродягу я впервые увидел у кинотеатра. В Клейтоне иногда появляются бродяги — люди, которые приходят в город в поисках работы, еды или денег на автобусный билет, чтобы доехать до следующего городка, — но этот был какой-то особенный. Он не побирался, не пытался с кем-нибудь поговорить. Просто смотрел. Наблюдал. Никто так внимательно и долго не наблюдает за людьми, кроме меня, а у меня серьезные эмоциональные проблемы. Я решил, что за человеком, напоминающим меня, стоит присмотреть: он может быть опасен.

Мои правила не позволяли мне следовать за ним или даже искать его, но в течение нескольких следующих дней этот человек мне показался не раз: он сидел в парке, смотрел, как детишки на парковке скатываются с сугробов и забираются на них, стоял у бензоколонки, курил, смотрел, как люди заправляют автомобили. Он словно оценивал нас, сравнивал с каким-то представлением в его голове. Я ждал, что полиция его задержит, но он не делал ничего противозаконного. Просто был здесь. Большинство людей — в особенности если они, в отличие от меня, не читают ради удовольствия книги с психологическими портретами убийц — проходили мимо, не замечая его. Он обладал какой-то странной способностью смешиваться с окружающей средой даже в таком небольшом приятном местечке, как округ Клейтон, и большинство людей просто его не замечали.

Когда несколько дней спустя в новостях сообщили об ограблении, я в первую очередь подумал о нем. Он был внимателен, анализировал увиденное и достаточно долго наблюдал за жителями города, чтобы понять, кого имеет смысл грабить. Был ли он только грабителем или кем-то еще — вот вопрос, который требовал ответа. Я не знал, давно ли он в городе; если достаточно давно, то он вполне мог оказаться Клейтонским убийцей. Невзирая на все свои правила, я должен был узнать, что он предпримет теперь.

Это было все равно что стоять на краю утеса и пытаться убедить себя прыгнуть вниз. Я установил для себя правила не с бухты-барахты (они помогали мне воздержаться от поступков, которых я не хотел совершать), но это был особый случай. Если тот тип был опасен и если нарушение правила могло его остановить — а ведь правило это, в конце концов, не входило в число самых важных, — то это хорошо. Это правильно. Я целую неделю боролся с собой и в результате пришел к выводу, что если смотреть вперед, то лучше нарушить одно правило и понаблюдать за бродягой. Может быть, я даже спасу чью-нибудь жизнь.

Перед Днем благодарения у меня не было уроков, и, хотя утром в морг привезли тело Теда Раска, мама отказалась принять мою помощь, так что я был свободен. Отправившись в город, я бродил около часа, пока не увидел его — бродягу. Он сидел на автобусной остановке у скобяной лавки. Я пересек улицу, зашел в ресторанчик «Френдли бургер» и сел за столик у окна, чтобы наблюдать за ним.

По сложению он вполне мог быть Клейтонским убийцей — не громадный, конечно, но крупный. Он производил впечатление достаточно сильного человека, чтобы свалить с ног Джеба Джолли. С длинными и неопрятными каштановыми волосами, доходившими ему до подбородка. В округе Клейтон такие типы были не редкость, в особенности зимой, когда стояли холода: длинные волосы не давали ушам замерзнуть. Конечно, лучше иметь шапку, но, я думаю, у бродяг не богатый выбор.

Дышал он коротко в отличие от других людей на улице, вокруг которых медленно клубились облачка пара. Это означало, что он нервничает. Не высматривает ли он жертву?

Пришел и уехал автобус, а бродяга остался на месте. Он наблюдал за чем-то на другой стороне улицы — на другой от него, то есть на той, где был я. Я огляделся: слева от бургерной находился книжный магазин «Твейн стейшн», а справа — охотничий магазин Эрла. Бродяга смотрел на него, что само по себе не предвещало ничего хорошего. На улице перед магазином стояли машины, одна из которых показалась мне знакомой. У кого из известных мне людей есть белый «бьюик»?

Когда из охотничьего магазина вышел мистер Кроули, нагруженный всевозможными рыболовными снастями, я понял, почему эта машина показалась мне такой знакомой, — она почти все время стояла в пятидесяти футах от моего дома. Если заставляешь себя не думать о людях, трудно запомнить даже такие очевидные детали.

Когда бродяга поднялся и затрусил через улицу к мистеру Кроули, я понял, что ситуация резко изменилась. Я должен это услышать. Я вышел на улицу, присел у своего велосипеда и стал делать вид, будто снимаю цепь. Я даже не пристегивал его ни к чему, но велосипед стоял рядом с какими-то трубами, и я решил, что ни Кроули, ни бродяга не обратят на меня особого внимания.

— Рыбку ловить будете? — спросил бродяга.

На вид ему было лет тридцать пять — сорок. Он сказал что-то еще, но я был слишком далеко и не услышал. Тогда я повернул к ним голову.

— Это для подледного лова, — сказал мистер Кроули, поднимая бур. — Озеро замерзло неделю или две назад, и теперь лед, наверное, уже достаточно крепкий — ходить можно.

— Что вы говорите! — воскликнул бродяга. — Я сколько ходил на подледную рыбалку в свое время — и ни одной поклевки.

— Так мы коллеги? — спросил мистер Кроули, оживляясь. — Тут людей, которые занимаются подледным ловом, можно по пальцам пересчитать — Эрлу пришлось заказывать бур специально для меня. Сегодня такой холод, наверняка даже на коньках никто не приедет кататься — все озеро будет мое.

— Вы так думаете? — спросил бродяга.

Я нахмурился — что-то в его голосе меня насторожило. А если он собирался ограбить дом мистера Кроули, пока тот будет рыбачить? Может, последовать за ним на озеро и убить его там?

— Вы заняты? — поинтересовался мистер Кроули. — Когда ты один на озере, это тоска зеленая, так что я не откажусь от компании. У меня есть лишняя удочка.

«Кроули, ты идиот».

Брать с собой этого типа куда бы то ни было — настоящая глупость.

«Может, у Кроули болезнь Альцгеймера?»

— Это так любезно с вашей стороны, — сказал бродяга. — Но мне не хотелось бы показаться навязчивым.

И о чем только думал мистер Кроули? Я уже хотел подбежать к нему и предупредить, но передумал. Может быть, у меня просто разыгралось воображение?

Но, с другой стороны, мистер Кроули — идеальная кандидатура в жертвы: пожилой, белый, крупный.

— Об этом можете не беспокоиться, — сказал мистер Кроули. — Залезайте. Шапка у вас есть?

— К сожалению, нет.

— Тогда мы сделаем небольшой крюк, и я куплю вам шапку. И прихвачу еще что-нибудь к обеду. Напарник стоит пяти долларов — нет проблем.

Они сели в машину и уехали. Я едва не вскочил, чтобы предостеречь Кроули. Но я знал, куда он поедет, и знал, что они задержатся, чтобы купить еды и шапку. Конечно, я рисковал, но у меня был шанс добраться туда раньше их и спрятаться. Я хотел увидеть, что произойдет.

Я добрался до берега меньше чем за полчаса — спуск от дороги к озеру здесь был довольно пологий, так что можно подойти к самому льду. Ни мистера Кроули, ни его опасного пассажира и вообще никого я не увидел. Кроме нас, на озере никого не будет. Я спрятал велосипед в сугробе и притаился среди нескольких молодых деревьев. Если мистер Кроули и приедет, то точно сюда. Я присел и стал ждать.

Озеро было подо льдом, как и предполагал мистер Кроули, припорошенное снегом. На другом берегу возвышался небольшой холм, казавшийся высоким только по контрасту с гладью озера. Ветер хлестал, и его порывы становились видимыми, когда подхватывали снег и кружили его в воздухе. Я притаился и замер, глядя на поземку.

Погибнуть в результате стихийного бедствия — будь то холод, жара или вода — самая нелепая смерть. Насилие — это страсть и реальность: в последние мгновения, когда сражаешься за свою жизнь — стреляешь из пистолета, сопротивляешься убийце, зовешь на помощь, — сердце рвется из груди, тело насыщается энергией, ты начеку, ты в сознании, и на это краткое мгновение ты более живой и в большей степени человек, чем когда-либо раньше. С природой все не так.

Когда ты становишься жертвой стихии, происходит иначе: движения становятся неторопливыми, мысли замедляются, и ты понимаешь, что твое тело лишь механизм — с трубками, клапанами, моторами, электрическими сигналами и гидравлическими насосами, и он нормально функционирует только в определенных условиях окружающей среды. Когда температура падает, машина выходит из строя. Клетки начинают замерзать и трескаться, мышцам требуется больше энергии для совершения меньшей работы, кровь течет слишком медленно и попадает не туда, куда надо. Чувствительность падает, температура внутри резко понижается, мозг посылает хаотичные сигналы, но твое тело слишком ослабело, чтобы их интерпретировать или им следовать. В этом состоянии ты больше не человеческое существо, ты даешь сбои, как двигатель без масла, который со скрежетом стирает свои части в тщетной попытке завершить последнюю бессмысленную задачу.

Услышав, как подъехала и свернула машина, я повернул голову и, прячась за деревьями, различил белый «бьюик» Кроули. Бродяга вышел первым и мрачно уставился на озеро. Наконец распахнулась вторая дверца, и я услышал кашель Кроули.

— Сто лет не ходил на зимнюю рыбалку, — сказал незнакомец, скользнув взглядом в сторону Кроули. — Еще раз спасибо, что взяли меня.

— Да нет проблем, — ответил мистер Кроули, направляясь к багажнику.

Он протянул незнакомцу удочку, контейнер с провизией, сетку, бур, два складных стула и закрыл багажник. У него в руках была еще одна удочка и маленький термос.

— Я всего взял по паре — на всякий случай, — улыбаясь, сказал мистер Кроули. — Тут достаточно горячего шоколада, чтобы нам обоим не замерзнуть.

— Ну, вы меня так накормили, что можете не беспокоиться, — сказал бродяга.

— Мы здесь с вами напарники, что ваше — то мое, а что мое — то ваше.

— Что ваше — то мое, — повторил незнакомец, и я почувствовал тревогу.

О чем только думает мистер Кроули? Брать с собой такого бродягу может быть смертельно опасно даже и не в таком уединенном месте… даже если на свободе не разгуливает убийца-психопат.

Я посмотрел на руки бродяги — нет ли у него чего-то вроде когтей? Но руки были обычные. Может, он и не убийца. Но я умирал от любопытства и хотел увидеть, как он это делает.

Тут я нахмурился, удивляясь самому себе. Неужели мне важнее увидеть, как орудует маньяк, чем спасти мистера Кроули? Я знал, что это неправильно. Будь я нормальный человек, способный к сочувствию, я бы сейчас вскочил и спас ему жизнь. Но я не был нормальным.

Поэтому я только смотрел.

Мистер Кроули осторожно двинулся вниз по склону к берегу озера, следом пошел незнакомец. Я сжался в комок в моем укрытии за деревьями, стараясь быть как можно меньше и незаметнее.

— Постойте минутку, — сказал бродяга. — Кофе просится наружу.

Он поставил контейнер, осторожно положил на него удочку.

— Я быстро.

И пошел назад вверх по склону, и я вжался в землю в ужасе от мысли, что он пойдет помочиться к моим деревьям. Но он направился к зарослям по другую сторону машины.

Там лежал мой велосипед. Он наверняка увидит его.

Он так долго выбирал подходящее место, что в мою голову стали закрадываться подозрения. Я посмотрел на мистера Кроули и понял, что он думает о том же. Сморщив лоб, он перевел взгляд на озеро, словно это были гигантские часы, а он куда-то опаздывал. И мистер Кроули мучительно закашлялся.

Я ждал, что бродяга в любую минуту заметит мой велосипед или вытащит из-за дерева бензопилу и с ревом бросится вниз. Но ничего такого не произошло. Он нашел место, которое его устроило, надолго замер, потом застегнул ширинку и повернулся.

Он должен был практически споткнуться о мой велосипед. Почему же ничего не сказал? Может, он знает, что я где-то здесь, и теперь просто ждет, когда представится возможность убить Кроули и меня?

— Должен еще раз от всей души поблагодарить вас, — сказал бродяга. — Я перед вами в неоплатном долгу и не знаю, смогу ли его отдать. — Он рассмеялся. — Эта шапка — лучшее, что у меня есть, и подарили мне ее вы.

— Мы что-нибудь придумаем, — сказал Кроули и снял перчатки, чтобы поскрести щетину на подбородке. — Давайте так: я заявлю свои права на всю хорошую рыбу, которую мы поймаем.

Он широко улыбнулся и снова закашлялся.

— У вас такой кашель, и все сильнее, — заметил незнакомец.

— Небольшая проблема с легкими, — сказал Кроули, снова поворачиваясь к замерзшему озеру. — Скоро должно пройти.

Он шагнул на лед, пробуя его одной ногой.

Бродяга спустился по склону, на мгновение остановился у контейнера, нагнулся, чтобы поднять его, потом быстро кинул взгляд на дорогу и засунул руку в карман пальто. Когда он ее вытащил — в ней был нож. Не раскладной или охотничий, а длинный кухонный; лезвие было покрыто ржавчиной и грязью. Похоже, он подобрал его на свалке.

— Думаю, нам надо отправиться в ту сторону, — сказал Кроули, показывая на северо-восток. — Ветер повсюду сильный, но там самая глубокая часть озера и недалеко верховья реки. Под нами будет небольшое течение, а это хорошо для поклевки.

Бродяга шагнул вперед. В правой руке он твердо держал нож, а левую выпростал в сторону для равновесия. Он был от Кроули на расстоянии вытянутой руки. Еще шаг — и он нанесет смертельный удар.

Кроули снова почесал щетину.

— Я хочу поблагодарить вас за то, что согласились составить мне компанию, — сказал он, снова закашлявшись. — Из нас получится неплохая команда.

Бродяга сделал еще шаг вперед.

— У вас нет семьи, — сказал Кроули, продолжая кашлять, — а я едва дышу. Из нас двоих получится один более или менее полноценный человек.

Постойте. Что-что?

Бродяга остановился, встревоженный не меньше меня, а Кроули в мгновение ока развернулся и нанес удар рукой без перчатки — она каким-то образом удлинилась и потемнела, ногти вытянулись, превратившись в острые белые когти. Первый удар вышиб из руки перепуганного бродяги нож, и он пролетел мимо того места, где я прятался среди деревьев. Второй удар — кулаком по лицу — сбил незнакомца с ног на заснеженную землю. Бродяга попытался подняться на ноги, но Кроули бросил термос и удочку и прыгнул на него, рыча, словно зверь. Сквозь перчатку на другой руке тоже вылезли когти, теперь оба ряда когтей прошлись по поднятой руке бродяги, срывая мясо с костей. Я больше не видел бродягу: он глубоко погрузился в снег, но слышал его крик — жуткий крик ужаса и боли. Кроули рычал, открывая рот, полный сверкающих, похожих на иглы зубов. Еще два жестоких удара, и крик прекратился.

Мистер Кроули присел над телом в облаке пара, руки у него были нереально длинные, а необыкновенные когти красны от крови. Голова приобрела луковицеобразную форму и потемнела, уши торчали в стороны, как лопасти. Челюсти распахнуты неестественно широко, так что обнажился ряд хищных зубов. Он тяжело дышал и постепенно приобретал свою обычную, знакомую мне форму: руки укоротились, когти превратились в ногти, голова уменьшилась до привычных размеров. Мгновение спустя передо мной снова был прежний, совершенно нормальный мистер Кроули. Если бы не кровавые пятна на его одежде, никто бы и не подумал, что несколько секунд назад он выглядел совсем по-другому и сделал то, что сделал. Он закашлялся, стащил продранную перчатку с левой руки и устало бросил ее на землю.

Я смотрел на все это, потрясенный; ветер хлестал меня по лицу, а по ногам текло что-то теплое.

Мистер Кроули был монстром.

Мистер Кроули был тем самым монстром.

Я слишком испугался, чтобы думать о том, как лучше спрятаться, — просто сидел и смотрел, не в силах шелохнуться от ужаса. К горлу подступала тошнота. На правой руке Кроули снова появились когти, и он стал сдирать с бродяги одежду.

— Ишь ты, хотел меня убить, — пробормотал он. — А я тебе шапку купил.

Он вытянул обе руки, и лицо его исказила гримаса, а я услышал отвратительный треск — один, два, три, четыре, пять, шесть — это ломались ребра. Кроули спустился по склону и на некоторое время выпал из моего поля зрения, а когда я снова его увидел, он держал в руках два бесформенных окровавленных мешка.

Легкие.

Мистер Кроули стал медленно расстегивать пальто… потом фланелевую рубашку… еще одну… третью. Скоро его грудь обнажилась на холодном ветру, он заскрежетал зубами, тяжело задышал и закрыл глаза. Переложил выдранные легкие в левую руку, а правой, на которой были дьявольские когти, вскрыл себе брюшину ниже ребер. Я вскрикнул, когда сквозь сжатые зубы Кроули прорвался слабый стон, но, похоже, он меня не слышал. Кровь брызнула из вспоротого живота, и ноги подкосились. Но он удержал равновесие.

Потрясение, которое я испытал, как будто прошло, но я был настолько ошеломлен увиденным, что теперь мог только смотреть.

Мистер Кроули снова закашлялся, изнемогая от боли, и отчаянным движением затолкал легкие в свое распоротое брюхо. Упал на колени, и я увидел, как легкие исчезли внутри его, словно их туда засосало. Вдруг его глаза широко раскрылись — так широко, что я даже не думал, что такое возможно, рот страшно задвигался в тщетной попытке сделать глоток воздуха. Что-то темное засочилось из раны, и он быстро погрузил в нее руку, вытащил другую пару легких, похожую на первую. Только эти были черные и больные, как в социальной рекламе. Черные легкие зашипели, выскальзывая из открытой раны, и Кроули уронил их на распростертое мертвое тело. Постоял несколько мгновений неподвижно, задыхаясь, потом шумно вдохнул, как ныряльщик, появляющийся из воды в бассейне и отчаянно хватающий ртом воздух. Он жадно вздохнул еще три раза, пока не смог дышать спокойно, в размеренном ритме. Правая рука постепенно превратилась в человеческую… Обеими руками он сжал рану, и края ее сошлись, словно застегнули молнию. Полминуты спустя его грудь была уже белая и без шрамов.

Ветки надо мной дрогнули, и на землю упали снежные комья. Я прикусил язык, чтобы не вскрикнуть, и упал на спину в ложбинку между двумя деревьями. Теперь я не видел Кроули, но слышал, как он вскочил на ноги. Я представил, как он напрягся перед схваткой, готовый убить любого, кто стал свидетелем хотя бы части того, что он сделал. Я затаил дыхание, слушая, как он идет к деревьям, но он не остановился и даже не взглянул в мою сторону. Кроули прошагал мимо и нагнулся, отыскивая что-то на снегу — наверное, вылетевший из руки бродяги нож, — потом выпрямился и направился к машине. Я слышал, как он открыл багажник, зашуршал пластик, хлопнула дверца и он пошел назад к телу ровной и уверенной походкой.

Я только что видел, как умер человек. Его убил мой сосед. Это было слишком. Я почувствовал дрожь во всем теле, хотя и не мог сказать — от страха или от холода. Попытался поджать под себя ноги, чтобы они не сотрясали кусты и не выдали меня.

Не знаю, сколько я лежал там в снегу, слушая, как работает, и молясь, чтобы он не увидел меня. Снег был у меня в ботинках, на штанах и рубашке. Он пробрался под воротник и под пояс и был обжигающе холоден, как лед. Я слышал шуршание пластика, стук костей, что-то снова и снова жидко хлюпало. Как будто прошло сто лет — и я услышал, как Кроули тащит что-то тяжелое, хрипя от напряжения. Его ботинки цокали по льду озера.

Второй шаг. Третий. Четвертый. Когда он сделал десять шагов, я очень медленно приподнялся и посмотрел между стволами деревьев. Кроули шел по льду, на плече у него был большой пластиковый мешок, за пояс заткнута пила для льда. Он шел медленно, осторожно, с опаской ставя ноги, сопротивляясь сильному ветру. Его фигура становилась все меньше и меньше, а порывы ветра, колючие от ледяной пыли, яростно набрасывались на него, словно сама природа протестовала против того, что он сделал. Или какая-то темная сила радовалась его поступку. Он отошел на полмили и скрылся из виду.

Я с трудом выбрался из укрытия, ноги были как студень, а мысли путались. Я знал, что должен скрыть свои следы: отломил сосновую ветку и стал заметать отпечатки собственных подошв, отступая к велосипеду. Я видел, как это делают индейцы в одном из фильмов Джона Уэйна. Способ не идеальный, но лучшего у меня не было. Добравшись до велосипеда, я поднял его и бросился огибать деревья с дальней стороны, надеясь, что Кроули не увидит мои следы так далеко от места убийства. Я добежал до дороги, прыгнул в седло и бешено закрутил педали — нужно было добраться до города, прежде чем он вернется и догонит меня на машине.

Сосны вокруг были темны, как рога демонов, а заходящее за кроны дубов солнце превращало голые ветки в кровавые кости.

В ту ночь я почти не спал — меня преследовали сцены, увиденные у озера. Мистер Кроули убил человека — просто взял и убил. Только что тот был жив, кричал и сопротивлялся изо всех сил, а в следующее мгновение превратился в мясную тушу. Жизнь — или что это было — ушла из него, превратилась в ничто.

Мне хотелось увидеть такое еще раз, и я ненавидел себя за это.

Мистер Кроули был монстром — зверем в человеческом обличье, животным, которое как будто трансплантировало себе легкие убитого им человека. Я подумал об отсутствующей ноге Теда Раска, почке Джеба Джолли и руке Дейва Берда — неужели Кроули и их трансплантировал? Я представил, что он целиком состоит из органов и конечностей мертвецов. Доктор Франкенштейн и его монстр соединились в одном убийце. Но когда это началось? Что он представлял собой до похищения первого органа? Передо мной снова возникло видение темной, слегка морщинистой кожи, луковицеобразной головы и длинных, похожих на серпы когтей. Я был несуеверен и почти ничего не знал об оккультных и сверхъестественных вещах, но в памяти услужливо возникло слово «демон». Сын Сэма называл своих монстров демонами. И я решил, что если это годится для Сына Сэма, то годится и для меня.

Моя мама была достаточно умна — она меня не трогала. Вернувшись домой, я стянул с себя мокрое белье, оставил его в прачечной и принял душ. Наверное, она увидела мое белье или понюхала его и решила, что со мной произошел один из моих случаев. Те, у кого недержание в постели, редко теряют контроль над собой в состоянии бодрствования, но все причины, по которым это происходило (тревога, грусть или страх), были достаточно чувствительными, и она избегала говорить на эту тему в тот вечер, а потому вымещала свое раздражение на стирке, а не на мне.

Выйдя из душа, я заперся у себя в комнате и пробыл там чуть не до полудня следующего дня, хотя у меня было желание оставаться там и дальше. Тот день был Днем благодарения. Лорен заранее сказала, что не придет, и атмосфера в доме была напряженная. Однако, после того что пережил я, это было сущей мелочью. Я оделся и вышел в гостиную.

— Привет, Джон, — сказала Маргарет.

Она сидела на диване и смотрела окончание парада «Мейси».[17]

Мама, стоявшая у кухонного стола, подняла на меня глаза:

— Доброе утро, малыш.

Если она называла меня «малыш», значит, она себе на уме. Я пробормотал что-то в ответ и принялся за овсянку.

— Ты, наверное, с голоду умираешь, — сказала мама. — Мы сядем обедать через пару часов. Но ты ешь, ведь со вчерашнего обеда у тебя во рту маковой росинки не было.

Я ненавидел, когда она со мной сюсюкала: мне казалось, она делала это только в чрезвычайных обстоятельствах. Это было как открытое признание: что-то не так. Я бы предпочел тишину.

Медленно пережевывая кашу, я размышлял, что бы сделали мама и Маргарет, знай они правду, которую я скрывал от них не из-за страха или эмоционального потрясения, а потому, что был очарован возможностями такого необыкновенного убийцы. Ночь я провел, пытаясь собрать воедино все звенья этой загадки и составить его психологический портрет. И я был удовлетворен тем, как здорово все сошлось. Убийца похищал части тела жертвы, чтобы заменить свои, вышедшие из строя: у Кроули были плохие легкие, и он обзавелся новыми. И судя по всему, остальные жертвы были убиты по сходной причине. У него болела нога, но вчера он ходил свободно и не хромая, потому что заменил ее на ту, что взял у Раска. Черная грязь, которую находили рядом с каждым убитым, изливалась из изношенных органов Кроули. Жертвы были крупными пожилыми людьми, потому что и сам Кроули был крупным и пожилым и ему требовались соответствующие органы. Двойная природа происходившего — жестокое убийство и последующие методические действия — соответствовала двойной природе самого Кроули: демона в образе человека.

Точнее, демона в образе человека, составленного из других людей. История сорокалетней давности, которую Ред Таск откопал в Аризоне, вероятно, была о том же. А может быть, о том же самом демоне. Существуют ли другие демоны, похожие на него? Был ли Кроули в Аризоне сорок лет назад? Раск, хоть и не был мне симпатичен, нашел какой-то след и умер из-за этого.

Но, рассуждая логически, я все время возвращался к убийству, крови, звукам и крикам умирающего человека. Я понимал, что все это должно волновать меня больше, что меня должно рвать, я должен заплакать или попытаться забыть то, что видел. Но вместо этого я съел тарелку овсянки и теперь думал, что делать дальше. Сообщить в полицию? Но какие улики они смогут найти? Последний убитый был бродягой, которого никто не запомнил. Я уж не говорю о том, что никто его не хватится. К тому же Кроули утопил тело и все улики в озере. Он становился все изворотливее. Станут ли они прочесывать местность из-за анонимного сообщения? Будут ли обыскивать дом уважаемого человека по наводке пятнадцатилетнего мальчишки? Я не мог себе такое представить. Если бы я хотел, чтобы полиция мне поверила, то должен был привести их на место убийства, чтобы они схватили его, когда он своими когтистыми руками разрывал жертву. Но как это было сделать?

— Джон, ты поможешь мне с фаршем?

Мама стояла у стола, нарезала сельдерей и смотрела парад в соседней комнате.

— Конечно, — сказал я и поднялся.

Она протянула мне нож и две луковицы из холодильника. Нож был почти точной копией того, которым бродяга хотел убить Кроули. Я взвесил его в руке и вонзил в луковицу.

— Пора заняться подливкой, — сказала мама и вытащила индейку из духовки.

Взяла большой шприц, воткнула его в индейку и надавила на поршень.

— Я видела это вчера по телевизору, — сказала она. — Куриный бульон, соль, базилик и розмарин. Должно быть очень вкусно.

По привычке он ввела шприц ровно над ключицей индейки, куда обычно вставляла трубку насоса мертвецу. Я смотрел, как она накачивает индейку бульоном, и представлял, как жидкость заполняет тело птицы, бальзамируя его солью и приправами, придавая ему искусственное совершенство, в то время как из гузки выдавливается стекающая в землю струя крови и ужаса. Я снял сухую ломкую кожуру со второй луковицы и разрезал ее пополам.

Мама накрыла индейку фольгой и снова сунула ее в духовку.

— Ты про фарш не забыла? — спросил я.

— Фарш не готовится внутри индейки, — ответила она, роясь в буфете. — Кто так поступает, тот напрашивается на пищевое отравление.

Она вытащила маленькую стеклянную бутылочку с коричневатым порошком на донышке.

— О господи, почти ничего нет. Малыш, может, сбегаешь?

Опять «малыш».

— Ну…

— Добеги до Уотсонов и одолжи немного ванили. У Пег наверняка есть. Должен же быть на этой улице хоть один нормальный человек.

Она имела в виду дом Уотсонов. Я не позволял себе думать о Брук с того времени, когда Неблин спрашивал меня о ней, — чувствовал, что она становится моей навязчивой идеей. Я слишком много о ней думал, и мои правила потребовали, чтобы я прекратил это делать. Я хотел сказать матери, что не пойду, но тогда пришлось бы объяснить причину.

— Хорошо.

— Надень пальто. Снова снег пошел.

Я натянул куртку и спустился по лестнице в морг. Там было темно и тихо — мне нравилось, когда там такая обстановка. Нужно будет вернуться сюда позднее, если получится сделать так, чтобы у мамы не возникло подозрений. Я вышел через боковую дверь и посмотрел на дом мистера Кроули по другую сторону улицы. Снег покрыл все вокруг двухдюймовым одеялом. После снегопада все было чистым, — по крайней мере, грязь стала не видна. Белели поверхности машин, домов и крышек сточных люков. Я протопал по снегу к Уотсонам — через два дома от нашего — и позвонил.

Из-за двери донесся приглушенный крик:

— Я открою!

Потом я услышал шаги, и Брук Уотсон распахнула дверь. На ней были джинсы и свитер, светлые волосы закручены в узел и заколоты карандашом. Я избегал встреч с ней после дискотеки, когда она отошла от меня с опаской. Теперь она, увидев меня, улыбнулась:

— Привет, Джон.

— Привет. Моей матери понадобилась ваниль или что-то такое. У вас не найдется немного?

— Это как для мороженого?

— Нет, она такая коричневая — для готовки.

— Ма, — крикнула она, — у нас есть ваниль?

В прихожую, вытирая руки полотенцем, вышла мама Брук и помахала мне: заходи.

— Давай заходи — не держи его там, Брук, заморозишь до смерти, — улыбаясь, сказала она, и Брук рассмеялась.

— Тебе лучше зайти, — сказала она с улыбкой.

Я потопал ногами, стряхивая с ботинок снег, вошел внутрь, и Брук закрыла дверь.

— Брук, давай, теперь твоя очередь! — крикнул кто-то высоким голосом, и я увидел младшего братишку Брук и ее отца — они лежали на полу и играли в «Монополию».

Брук опустилась на пол, кинула кость, отсчитала свой ход и застонала. Ее младший брат Итан захихикал от радости, когда она отсчитала стопку игральных денег.

— Ну что, холодно там? — спросил отец Брук.

Он все еще был в пижаме и теплых шерстяных носках, чтобы не мерзли ноги.

— Давай, па, твоя очередь, — попросил Итан.

— Не страшно, — сказал я, вспоминая предыдущий вечер. — Хотя бы ветра нет.

И я не прячусь среди деревьев, пока мой сосед вырывает легкие у бродяги, так что и в этом смысле тоже неплохо.

Мать Брук вернулась в комнату с упаковкой ванили.

— Этого вам должно хватить, — сказала она. — Хочешь чашечку горячего шоколада?

— Я хочу! — крикнул Итан, вскочил на ноги и бросился на кухню.

— Нет, спасибо, — ответил я. — Маме это для чего-то нужно, так что я лучше побегу.

— Если понадобится что-то еще — пожалуйста, — сказала она все с той же улыбкой. — Счастливого Дня благодарения!

— Счастливого Дня благодарения, Джон! — повторила Брук.

Я открыл дверь, и она пошла проводить меня. Мне показалось, Брук хочет что-то сказать, но она наклонила голову и рассмеялась.

— Увидимся в школе, — сказала она, и я кивнул:

— Увидимся в школе.

Я спускался по ступенькам, и она помахала мне, широко улыбнувшись и сверкнув скобками на зубах. Это было так мучительно-красиво, что я заставил себя улыбнуться. Мои правила неколебимы. Так она в большей безопасности.

Поспешив домой, я запихал ваниль поглубже в карман и сжал руки в кулаки, чтобы было теплее. Все дома, когда их укутал снег, стали похожи друг на друга: белая лужайка, белая подъездная дорожка, белая крыша, углы скруглены, все очертания утратили резкость. Никто, проезжая мимо, не смог бы догадаться, что в одном доме живет счастливая семья, в другом — несчастная и неполная, а в третьем — логово демона.

Самым трудным был первый шаг: выйти за дверь, пересечь улицу и подойти к крыльцу мистера Кроули. Я помедлил, прежде чем постучать в дверь. Если он видел меня на озере (если подозревал, что мне известна его тайна), он мог тут же меня убить. Я постучал. Температура стояла ниже нуля,[18] но я вытащил руки из карманов и, если потребуют обстоятельства, приготовился бежать.

Дверь открыла миссис Кроули. Неужели она тоже была демоном?

— Привет, Джон. Как твои дела?

— Спасибо, миссис Кроули, в полном порядке. Как вы поживаете?

Я услышал скрип половиц в доме — мистер Кроули медленно переходил из одной комнаты в другую. Знала ли она, кто он такой?

— Спасибо, дорогой, все хорошо. Что тебя привело к нам в такой холодный вечер?

Миссис Кроули была невысокой старушкой — самая типичная старая дама, каких я только видел. Она носила очки, и тут я подумал, что мистер Кроули очков не носит, — неужели каждый раз, когда его старые глаза начинают сдавать, он заменяет их на новые?

— Вчера вечером шел снег, — сказал я. — Хочу почистить у вас дорожки.

— В День благодарения?

— Да, — ответил я. — Я, в общем-то, ничем не занят.

Миссис Кроули лукаво улыбнулась.

— Ну, я-то знаю, почему ты здесь, — сказала она. — Хочешь горячего шоколада?

Я улыбнулся той выверенной, заученной улыбкой, которая должна была выдать во мне двенадцатилетнего мальчишку, пойманного в невинную ловушку. Я всю ночь тренировал эту улыбку. Миссис Кроули давала мне шоколад каждый раз, когда я расчищал у них дорожки, но в дом пригласила впервые. Я оказался внутри, потому что мне это было нужно — чтобы увидеть, здоров или болен мистер Кроули. И вообще в каком он состоянии. В конце концов ему все равно придется убивать, и если я собираюсь навести полицию на его след, то должен точно знать, когда мистер Кроули снова выйдет на охоту.

— Я сейчас поставлю его подогреваться, — сказала миссис Кроули. — Лопата в сарае.

Она закрыла дверь, а я пошел вокруг дома. Снег тихонько поскрипывал у меня под ногами. Начало было положено.

Несколько минут спустя на крыльцо вышел мистер Кроули, всем своим видом он излучал здоровье. Высокий, он шел не сутулясь и ни разу не кашлянул. Его новые органы хорошо ему служили. Мистер Кроули подошел к перилам и уставился на меня. Я старался делать вид, что не замечаю его, но слишком нервничал и не мог повернуться к нему спиной. Поэтому я выпрямился и поднял глаза.

— Добрый вечер, — сказал я.

— Добрый вечер, Джон, — ответил он таким веселым тоном, какого раньше я у него не слышал.

Подозревал он меня или нет — этого я сказать не мог.

— Как провели День благодарения — хорошо? — спросил я.

— Отлично. Просто отлично. Кей готовит великолепную индейку. Лучшую в штате, скажу я тебе.

Он не наблюдал за мной, а осматривал окрестности: снег, деревья, дома — всё. Я бы сказал, вид у него был совершенно счастливый, и, видимо, на это имелись основания. У него были новенькие легкие, он в буквальном смысле заключил новый договор с жизнью.

«Сколько это может продолжаться?» — спрашивал я себя.

Он не собирался меня убивать. Похоже, он и не подозревал, что я знаю его тайну. Убедившись, что мне ничто не грозит, я продолжил работать лопатой.

В течение следующих двух недель я вечерами расчищал дорожки на его участке, а по ночам молился, чтобы снег шел и дальше. Каждые два-три дня я находил повод увидеть семейство Кроули, разгребая последствия очередного снегопада, или колол дрова, или помогал донести покупки из магазина. Мистер Кроули был неизменно мил, он болтал, шутил и целовал жену. Казался образцом здоровья, но как-то раз, разгружая принесенный пакет, я заметил слабительное.

— Это все его желудок, — сказала миссис Кроули с шаловливой улыбкой. — Мы, старики, уже не можем есть, как прежде: органы отказывают один за другим.

— А по виду кажется, что он вполне здоров.

— Небольшая проблема с пищеварением. Ничего серьезного.

Если только мистер Кроули не положил глаз на вашу пищеварительную систему.

За миссис Кроули я не опасался: с одной стороны, ее органы, которые функционировали вот уже семьдесят пять лет, вряд ли интересовали мистера Кроули, а с другой — он так любил ее: каждый раз целовал, входя в комнату. Но даже если она всего лишь служила ему прикрытием, он вряд ли на нее покусится.

Девятого сентября, в субботу, поздно вечером мистер Кроули выскользнул из дому и снял с машины регистрационные номера. Я, полностью одетый, видел это из своего окна и, как только он убрал номера и отъехал от дому, тихонько сбежал вниз, выскочил на улицу через боковую дверь и сел на велосипед. Холодный ветер дул, завывая, с такой силой, что я чувствовал его на своем лице сквозь шарф. К тому же мне, чтобы не упасть на заледенелой дороге, приходилось ехать медленно. Я снял отражатели с велосипеда, что делало меня почти невидимым в темноте, но быть сбитым я не боялся: дороги оказались практически пустыми.

Мистер Кроули тоже ехал медленно, а я следовал в темноте за его габаритными огнями. В это время суток открыта была только больница и «Флайинг джей»[19] в разных концах города. Я решил, что он направляется к больнице, чтобы подобрать какого-нибудь бродягу, но он, напротив, неторопливо проехал в крохотную центральную часть города. Это имело смысл — в такое время там, вероятно, никого нет, но если бы он кого-то увидел, то мог бы убить, не подвергая себя опасности. Ни один свидетель не услышал бы криков: все заведения, все дома были закрыты.

Неожиданно из-за угла, далеко впереди, вывернул другой автомобиль и, догнав машину мистера Кроули, остановился рядом с ним перед светофором. Это была патрульная полицейская машина. Я представил себя, как они спрашивают у него, все ли в порядке, не нужно ли ему что-нибудь, не видел ли он кого-нибудь подозрительного. Спросили они об отсутствующих номерах? Заметили вообще, что он едет без номеров? Зажегся зеленый, машины еще немного постояли и тронулись. Полицейские поехали прямо, Кроули повернул направо. Я изо всех сил крутил педали, чтобы не упустить его. Просчитав возможный маршрут мистера Кроули, свернул на боковую дорогу, чтобы не ехать в свете уличных фонарей: я не хотел, чтобы Кроули или полицейские меня заметили.

Когда я увидел его снова, машина стояла и мистер Кроули разговаривал с кем-то на тротуаре. Несколько мгновений я наблюдал за ними, человек дважды выпрямился, оглядывая улицу: он ничего на ней не искал, просто смотрел. Неужели он станет следующим? На нем была темная куртка и бейсболка — нелучшая одежда для такой погоды и времени суток. Кроули почти наверняка предлагал его подвезти: «Садитесь, на улице холодно, я включу печку и довезу вас куда нужно. А на полпути до места выпотрошу, как рыбу».

Человек снова выпрямился. Я смотрел на него, затаив дыхание. Я и в самом деле не знал, хочу ли, чтобы он сел в машину. Конечно, я собирался вызвать полицию, но они, скорее всего, не успеют прибыть вовремя. Что я буду делать, если этот тип погибнет? Не отказаться ли мне от моего плана, не подбежать ли к нему, чтобы предостеречь? Но если я его спасу, Кроули найдет кого-нибудь другого. Не могу же я всю жизнь следить за ним, предупреждая потенциальных жертв? Нет, надо рискнуть и дождаться подходящего момента.

Человек открыл пассажирскую дверцу и сел в машину. Обратного пути больше не было.

На Мейн-стрит рядом с заправкой был таксофон, и если я успею добраться до него вовремя, то смогу позвонить в полицию и сказать, чтобы они искали машину Кроули. Может быть, они арестуют его, может, застрелят — так или иначе с этим будет покончено. Машина Кроули повернула направо, а я — налево, держась в тени, пока он не исчез из вида.

Добравшись до таксофона, я обмотал трубку шарфом. Действовал я в перчатках, чтобы не оставлять отпечатков. Я не хотел, чтобы меня вычислили.

— Говорит служба «Девятьсот одиннадцать», назовите адрес, по которому требуется срочная помощь.

— Клейтонский убийца только что посадил в свою машину еще одну жертву. Сообщите полиции — пусть ищут белый «бьюик» в районе между центром города и лесопилкой.

— Что? — Диспетчер помолчал. — Вы сказали — Клейтонский убийца?

— Я видел, как он посадил жертву к себе в машину, — повторил я. — Отправьте туда кого-нибудь. Срочно.

— У вас есть какие-нибудь доказательства, что этот человек и есть убийца? — спросил диспетчер.

— Я видел, как он убивал другую жертву, — ответил я.

— Сегодня?

— Две недели назад.

— Вы сообщили об этом в полицию? — В голосе диспетчера слышались почти скучающие нотки.

— Вы не воспринимаете это серьезно, — сказал я. — Он может убить человека в течение нескольких минут. Высылайте патруль немедленно!

— Патрульной машине отдано распоряжение проверить район между центром и лесопилкой на основании анонимного звонка, — со скукой сказал диспетчер. — Могу добавить, что это уже тринадцатый анонимный звонок за неделю. Если только вы не пожелаете назваться.

— Утром вы будете иметь очень глупый вид, — сказал я. — Высылайте копов немедленно — я попытаюсь его задержать.

Повесив трубку, я вскочил на велосипед. Еще нужно их найти.

Они свернули к лесопилке почти десять минут назад, так что теперь могли быть где угодно, включая и Фрик-Лейк. Я поехал назад, на Мейн-стрит, к тому месту, где он повернул. Там я собирался вычислить его возможный маршрут и последовать за ним, но на полпути, услышав хлопок автомобильной дверцы, двинулся в ту сторону посмотреть, что происходит. Проехав полтора квартала, я увидел машину Кроули, припаркованную перед витринами закрытых магазинов и едва различимую в свете луны. По другую сторону улицы стояла еще одна машина. Кроули шел от своего багажника к какой-то груде, лежавшей на земле. Я приблизился и увидел, что это не груда, а труп на куске брезента. Я опоздал.

Спрятав велосипед в темноте, я подобрался поближе, когда Кроули повернулся ко мне спиной. Дойдя до угла — теперь от Кроули меня отделяло всего полквартала, я нырнул в углубление витрины. Я предположил, что вторая машина принадлежит жертве, она сломалась не в том месте и не в тот вечер — в темноте, вдали от людей и рядом с мистером Кроули. Незнакомец явно обратился к Кроули за помощью, и тот ему не отказал.

Рядом с телом на брезенте лежала горка парящего на морозе черного вещества — Кроули уже совершил замену желудка, кишечника, или чего там ему было нужно. При этом он предусмотрительно расстелил брезент, чтобы надежнее замести следы. Он расправил углы брезента и начал их заворачивать. В это время и показался свет фар полицейской машины. Когда они проезжали мимо меня, я пригнулся и краем глаза увидел, как мистер Кроули помедлил, опустил голову и медленно поднялся.

Из машины вышел один из полицейских и, защищаясь открытой дверцей, вытащил пистолет. Силуэт второго был виден на водительском сиденье — он что-то говорил по рации. Тело было замотано и спрятано, но на земле оставались следы кровы.

— Поднимите руки, — сказал полицейский.

Некоторых копов я знал, но этого не мог узнать в темноте.

— Лечь на землю. Быстро!

Мистер Кроули медленно повернулся.

— Сэр, не поворачиваться! Немедленно лечь!

Теперь Кроули стоял к ним лицом — высокий и широкоплечий в ярком свете фар. Его тень протянулась за ним чуть не на квартал — гигант, порожденный темнотой.

— Слава богу, что вы здесь, — сказал Кроули. — Я его только что нашел. Думаю, убийца его прикончил.

Брюки Кроули были пропитаны кровью жертвы. Меня поразило, что в такой ситуации он пытается выкрутиться.

— Повернуться и лечь на живот! — повторил полицейский.

Черный пистолет казался продолжением его руки. Когтей Кроули сейчас не было видно, и он ничем не отличался от обычного человека, но выглядел зловеще. Глаза прищурены и смотрят свирепо, губы плотно сжаты.

— Повернуться и лечь на живот! — снова сказал полицейский. — Больше мы повторять не будем.

Казалось, Кроули готов съесть полицейского глазами. Интересно, что он чувствовал? Злость? Ненависть? Я присмотрелся внимательнее, увидел отраженный блеск на его щеке. Слезы.

Ему было грустно.

Полицейский-водитель открыл дверцу и вышел. Он был моложе напарника, и руки у него дрожали. Когда он заговорил, голос зазвучал надтреснуто.

— К нам едет подкрепление… — начал он, даже не успел закончить: Кроули бросился на них.

Он все еще оставался в человеческом обличье, но уже рычал. Старший полицейский предупреждающе вскрикнул, и оба начали стрелять. Пуля за пулей попадали в грудь Кроули, и наконец он упал.

— Ни черта се… — пробормотал младший полицейский.

Старший медленно опустил оружие и посмотрел на напарника.

— Подозреваемый обезврежен, — сказал он. — Я и представить себе не мог, что этот звонок не очередная туфта… какой он по счету? Третий?

— Четвертый, — ответил молодой полицейский.

— Ну, ты чего ждешь? — сказал старший. — Вызывай «скорую»!

В мгновение ока Кроули снова оказался на ногах и уже стоял рядом со старшим полицейским, лицо его по-звериному удлинилось, рот оскалился, обнажив ряд клыков. Белые когти полоснули по животу офицера, и он умер почти мгновенно. Демон Кроули перепрыгнул через машину к молодому полицейскому, который закричал и стал палить из пистолета. Одна пуля попала в задний угол машины Кроули, и в этот момент демон прыгнул на полицейского и сбил его с ног. Я потерял их из виду. Парень закричал снова, потом его крик пресекся.

Смертоубийство закончилось так же неожиданно, как и началось. Полицейский, демон, пистолеты, улица, холодное ночное небо — все было безмолвно, словно на кладбище.

Мгновение спустя Кроули появился из-за борта полицейской машины. Правой рукой он тащил два тела, левая бессильно висела вдоль бедра. Теперь он снова был в человеческом облике. Кроули откинул края брезента и бросил тела полицейских рядом с первой жертвой, замер на мгновение, обозревая это место: три мертвых тела, море крови, две лишние машины и дыра от пули в его собственной. Он не сможет убрать все это до приезда подкрепления.

Кроули вернулся к полицейской машине и выключил фары. Место бойни и жертвы погрузились в темноту — остались лишь серые очертания. Он еще некоторое время что-то делал внутри машины, но я слышал только щелчки и треск. Наконец он появился и бросил на мертвые тела две черные коробочки. Я решил, что это полицейский видеорегистратор, но сказать наверняка с такого расстояния было невозможно.

Время еще оставалось. Полицейские вызвали подкрепление, но, даже если бы не вызывали, кто-нибудь рано или поздно должен был здесь появиться и увидеть Кроули. Он не в состоянии спрятать все это до появления людей.

Кроули стащил с себя куртку и фланелевую рубашку, швырнул их на груду тел, стоя полуобнаженный в лунном свете. Его левая рука была сильно повреждена попавшей в нее пулей, и он со стоном сжал ее. Потом вытянул правую руку — пальцы быстро превратились в когти, и он положил их себе на плечо. Потом поставил ноги пошире на тротуаре, готовясь к чему-то, и вдруг подпрыгнул, когда у него на поясе заверещал сотовый телефон. Он схватил его здоровой рукой, распахнул, поднес к уху:

— Да, Кей. Извини, дорогая, никак не мог уснуть. Я тебя не предупредил, потому что не хотел будить. Не беспокойся, лапонька, это ерунда. Просто бессонница. Поехал прокатиться. Нет, с желудком все в порядке, чувствую себя отлично.

Он посмотрел на тела у своих ног.

— Я тебе больше скажу: желудок у меня лучше, чем когда-либо за много-много недель, дорогая. Да, скоро вернусь. А ты давай спи. Я тебя тоже люблю. Я тебя люблю, дорогая.

Значит, она не была демоном. Она ничего об этом не знала.

Он выключил телефон и на ощупь сунул его в футляр на поясе. Впился когтями в свою плоть на плече и с тошнотворным хрустом вырвал кость из сустава. Я отпрянул. Он застонал, опустился на колени и швырнул свою руку на первую жертву; оторванная рука зашипела, как на сковородке, и скукожилась. Отделенная от темной энергии, которая поддерживала жизнь в демоне, она за считаные секунды превратилась в слизь.

Кроули одной рукой не без труда произвел такую же операцию с телом полицейского, правда сначала снял с него куртку, а потом отделил его левую руку. Поднес конечность к своему плечу, и я с удивлением увидел, как плоть словно потянулась к новой конечности, обхватила ее, потащила к себе, присоединяя и заделывая разрыв, словно замазкой. Мгновение спустя рука начала двигаться, поднялась на уровень плеча, и Кроули стал делать ею круги — сначала маленькие, потом большие, словно проверяя ее в действии. Затем, дрожа от холода, он вытащил из багажника несколько мешков для мусора и начал упаковывать тела.

Неожиданно для себя я вдруг обнаружил, что ищу ответ на вопросы: почему Кроули не взял руку у первой жертвы, зачем он взял на себя труд раздевать полицейского, когда рядом с этим телом лежало абсолютно нормальное и уже подготовленное?

Услышав звук приближающегося автомобиля, колеса которого с хрустом врезались в ледяную крошку, я оглянулся. В полутора кварталах по Мейн-стрит проезжал небольшой грузовик, отливавший ярко-красным светом под уличными фонарями. Оттуда невозможно было увидеть, что творит мистер Кроули: слишком далеко и к тому же темно. Грузовик проехал, и шум мотора стих вдали.

Кроули действовал быстро. Затолкал трупы полицейских в багажник машины первой жертвы. Тело ее владельца, тщательно завернутое в мусорный мешок, поместил в свой багажник, туда же бросил упакованные в мешок обрывки одежды, окровавленный брезент и коробочки из полицейской машины. Это был хитроумный план: когда следователи в конце концов найдут тела полицейских, все будет выглядеть так, будто они и есть жертвы, а хозяин машины станет первым подозреваемым. Если Кроули удастся надежно спрятать его тело, то полицейские, возможно, никогда не догадаются, что тот тоже был убит этой ночью. Он останется главным подозреваемым, а полиция и ФБР еще много недель не выйдут на след Кроули.

Кроули сел в свою машину, завел двигатель и поехал прочь. Никто так и не появился. Ему и на сей раз все сошло с рук.

Он вступил в схватку с двумя полицейскими и вышел из нее без царапины, напротив, даже в лучшем состоянии, чем был. Улики против него исчезли, а те, что остались, указывали на кого-то другого. Как только он скрылся из виду, я бросился к велосипеду и изо всех сил помчался в другом направлении. Меньше всего мне хотелось, чтобы меня обнаружили здесь и связали с этим преступлением.

Как остановить этого демона? Убить его практически невозможно, он оказался слишком силен и умен даже для полиции. Они сделали все, что смогли, применили все свои навыки — да что говорить, начинили его пулями, но все равно были мертвы. Все, кто видел сегодня вечером Кроули, погибли.

Кроме меня.

Дурацкая мысль. Что я мог сделать? Снова позвонить в полицию и вывести их на убийцу двух полицейских, как вывел этих двоих? Они умерли по моей вине: Кроули убил их только потому, что у него не было иного выхода, и в этот тупик загнал его я. Сегодня он собирался убить только одного, а мое вмешательство привело к тому, что теперь в багажнике лежали еще два трупа. Я не мог пойти на такое еще раз. Пожалуй, лучше оставить его в покое, пусть убивает по своему расписанию — одного в месяц, а не троих за вечер. Я не хочу нести ответственность за новые смерти.

Вот только он убивал уже не по одному в месяц — в последний раз это случилось три недели назад. Частота убийств возрастала, — может быть, его органы теперь выходили из строя скорее? Как скоро он будет убивать по одному в неделю? В день? Я и за эти смерти не хотел нести ответственность, если бы только мог их предотвратить.

Но каким образом? Я перестал крутить педали, остановился посреди улицы и задумался. Напасть на него я не мог, даже если бы у меня был пистолет. Я уже видел, насколько бессмысленны подобные действия. Если его не смогли убить двое обученных полицейских, наверняка не смогу и я. Уж во всяком случае не таким способом.

Монстр за стеной зашевелился, он бодрствовал и был голоден. Я могу это сделать.

Нет.

Нет?

Может быть, я и смог бы. Но именно этого я и боялся. Что убью кого-нибудь? Ну а если тот, кого я убью, — демон? Тогда можно?

Нет, нельзя. Я ведь контролировал себя не просто так: то, что было у меня в голове, против чего я выстроил стену, было неправильным. Убийство — вот что неправильно. Я не должен идти на это.

Но если не убью я, снова и снова будет убивать мистер Кроули.

— Нет! — сказал я вслух, злясь на себя и на Кроули.

«Злись, злись! Дай выход своим чувствам!»

Нет. Я закрыл глаза. Я знал, что у меня есть темная сторона. Знал, на что способен — на то же, на что и все серийные убийцы, о которых я читал. Зло. Смерть. На то же, на что был способен Кроули. Я не хотел походить на него.

Но если, покончив с ним, я остановлюсь, тогда я не буду на него походить. Если я остановлю его, а потом остановлю себя, убийства закончатся.

Но смогу ли я остановить себя? Сделав пробоину в моей стене, смогу ли потом ее заделать?

Есть ли у меня выбор? Возможно, я единственный, кто может его убить. Другой вариант — сообщить о Кроули кому-нибудь. Но если это приведет к смерти невинных людей, хотя бы одного человека, то это худший выбор. Лучше я убью его сам. Это будет означать меньше смертей и меньше боли для всех. Никто не пострадает, кроме Кроули и меня.

Если я пойду на это, нужно быть осторожным. Кроули наделен необыкновенной силой — в открытой борьбе мне с ним не совладать. Те методы, которые я изучал, те убийцы, которым я мог противостоять, рассматривали в качестве жертвы более слабого, они нападали на тех, кто не мог себя защитить.

Я почувствовал, как тошнота подступает к горлу, повернул голову — и меня вырвало на дорогу.

Семь человек уже убиты. Семь человек за три месяца. Сколько погибнет еще, если я не остановлю его?

Я мог его остановить. У всех есть слабости, даже у демонов. Он убивал, потому что у него есть слабость: его органы рано или поздно выходят из строя. Если у него есть одна слабость, найдутся и другие. Если я смогу выявить их и использовать в своих интересах, то смогу его остановить. Я мог спасти город, страну, весь мир. Я мог остановить демона.

И собирался сделать это.

Больше никаких вопросов. Никакого ожидания. Я принял решение. Пора сделать пролом в стене, отказаться от правил, которые я сам для себя создал.

Я сел на велосипед и поехал домой. Кирпич за кирпичом стена разбиралась. Монстр вытянул ноги, показал когти, облизнулся.

Завтра мы отправимся на охоту.

Когда мы проснулись следующим утром, выяснилось, что ночью опять шел снег, — нападало всего на дюйм, но мне хватило и этого предлога. Стояло тихое воскресное утро, но в восемь часов я уже пересек улицу с лопатой в руках. Машина Кроули стояла на подъездной дорожке, припорошенная снегом, и я замер от удивления, увидев, что на месте пулевого отверстия — большая вмятина. Фонари побиты, краска растрескалась рваными зубцами. Похоже, он попал в ДТП. Я еще несколько мгновений разглядывал машину, недоумевая, что же могло случиться, потом подошел к крыльцу и нажал кнопку звонка.

Мистер Кроули открыл дверь. Он был в своем человеческом обличье, весел и казался невинной овечкой. В течение последнего месяца я наблюдал, как он убил четырех человек, но все равно почти засомневался — пусть на секунду, — что такой человек может обидеть даже муху.

— Доброе утро, Джон. Что тебя привело… впрочем, кажется, я знаю — снег. Мимо тебя ни один снег не пройдет, это верно.

— Точно.

— Но сейчас выпало всего ничего. И нам сегодня никуда не надо. Давай-ка лучше оставим все как есть, пусть выпадет еще, прежде чем ты возьмешь на себя труд почистить дорожки. Нет смысла разгребать дважды.

— Да мне совсем не трудно, мистер Кроули, — сказал я.

— Кто там к нам пришел? — раздался голос миссис Кроули, появившейся из глубин дома. — А, Джон, доброе утро. Билл, уходи от двери — схватишь воспаление легких!

Мистер Кроули рассмеялся.

— Ерунда, Кей. Ничего такого не будет — я тебе обещаю.

— Он всю ночь не спал, — сказала миссис Кроули, накидывая пальто ему на плечи. — Бог его знает где он был и что делал, а теперь он мне рассказывает, что побил машину. Нужно посмотреть, что с ней такое: уже посветлело.

Я бросил взгляд на мистера Кроули, он подмигнул мне и усмехнулся.

— Занесло меня немного на льду вчера, а она думает, что я участвую в коммунистическом заговоре.

— Хватит шутить, Билл, это… о господи, это гораздо хуже, чем я думала.

— Выехал вчера прокатиться, — сказал мистер Кроули, выходя на крыльцо, — и меня занесло на обледенелой дороге у больницы. Врезался в бетонную стену. Лучше для такого происшествия и места не найдешь — через секунду из больницы выскочили с десяток сестер и докторов узнать, не нужна ли мне помощь. Я ей сто раз говорил, что со мной все в порядке, но она продолжает волноваться.

Он обнял ее за плечи, и миссис Кроули повернулась и обняла его.

— Я рада, что с тобой все в порядке.

Если допустить, что от тела он избавился, не оставив следов, то пулевое отверстие было единственной уликой, изобличавшей его в преступлении. Но он превосходно решил эту проблему. Я не мог не отдать ему должное — следы он заметал очень ловко. Все, что нужно было сделать, — это извлечь пулю и врезаться задом в стену так, чтобы скрыть предыдущее повреждение. И особенно умно с его стороны было сделать это у больницы — таким образом у него появлялась целая куча свидетелей, которым казалось, будто они абсолютно точно знают, что случилось с его машиной. Ну а если он все же попадет под подозрение, они подтвердят, что во время убийства он находился в другой части города. Так Кроули решил две проблемы: уничтожил улику и обеспечил себе алиби.

Я с уважением посмотрел на него. Да, он умен, но почему он поумнел только теперь, а не раньше, почему оставил три первых тела там, где их легко можно было найти? Мне пришло в голову, что он, возможно, новичок в таких делах и только учится проворачивать их без сучка без задоринки. Может быть, он вовсе и не убивал того аризонца… или в том убийстве было что-то другое, что не подготовило его к следующим преступлениям?

— Джон, — сказала миссис Кроули, — я хочу, чтобы ты знал: мы очень ценим все, что ты делаешь для нас. В последние недели стоит нам только повернуть голову, как ты уже рядом, готов помочь.

— Ну, ничего в этом такого нет, — ответил я.

— Чепуха, — настаивала она. — Эта самая суровая зима за много лет, а мы слишком старые, чтобы справиться с ней в одиночку, — ты сам видел, Билл все время болеет. А теперь еще и это. В такие времена хорошо знать, что соседи тебя не бросят.

— Своих детей у нас нет, — сказал мистер Кроули, — но ты стал для нас просто как внук. Спасибо.

Я смотрел на них обоих, отмечая признаки благодарности: улыбки, сложенные ладони, слезинки в уголках глаз миссис Кроули. Ее искренность меня не удивляла, но даже мистер Кроули, казалось, был тронут. Я взвесил в руке лопату и стал чистить ступеньки.

— Ну ничего в этом такого нет, — повторил я.

— Ты милый мальчик, — сказала миссис Кроули, и они ушли в дом.

Мне показалось вполне закономерным, что единственным человеком, которому я казался милым, была жена демона.

Остальную часть утра я расчищал их тропинки и подъездную дорожку, размышляя о том, как мне убить мистера Кроули. Мои правила непрошено всплывали посреди мыслей — они слишком глубоко укоренились во мне, чтобы сдаться без борьбы. Я думал о разных способах, какими можно его убить, и обнаруживал, что одновременно говорю о нем хорошие вещи. Перебирал в памяти его распорядок дня и чувствовал, как мои правила сами собой подбрасывают мне другие темы. Два раза я даже прекращал работать лопатой и собирался идти домой, чтобы не зациклиться на этой навязчивой идее. Согласно моим правилам я должен был выкинуть Кроули из головы на целую неделю, как заставил себя не думать о Брук, но теперь обстоятельства изменились, правила побоку. Я много лет учился держаться подальше от людей, выкорчевывать из себя любые зарождающиеся привязанности, но теперь все эти препятствия нужно было сломать, все эти механизмы — выключить, или убрать, или уничтожить.

Поначалу я испытывал страх — это было все равно что сидеть неподвижно, глядя на таракана, который ползет по твоему ботинку, потом по ноге, под рубашку, и не сбрасывать его. Я представлял, что весь покрыт тараканами, пауками, пиявками и всякими другими тварями, которые извиваются, щупают, пробуют, а я при этом должен не шевелиться и постараться привыкнуть к ним. Я должен был убить мистера Кроули (на лицо мне заползла личинка), я хотел убить мистера Кроули (личинка поползла в рот), я хотел распороть ему живот (целый рой личинок ползал по мне, вгрызался в мою плоть)…

Я выплюнул их, дрожа от отвращения, и вернулся к реальности: снова стал отбрасывать снег с дорожки. На все это требовалось еще какое-то время.

— Джон, зайди — попей шоколаду!

Миссис Кроули открыла дверь и звала меня. Я дочистил последние несколько футов дорожки и отправился к ним на кухню, сел за стол и вежливо улыбнулся, размышляя о том, можно ли вообще распороть живот мистеру Кроули. Я вспомнил его рану, когда он забрал легкие бродяги, — она срослась, закрылась, как сумка на молнии. Он сумел оправиться, когда по нему вели огонь из двух пистолетов. Я снова улыбнулся, глотнул горячего шоколада и подумал: «А может ли он отрастить себе новую голову?»

Весь этот день темные мысли одолевали меня, и я отметал свои правила одно за другим. Отправляясь на следующее утро в школу, я чувствовал себя разбитым и подавленным, словно новый человек в старом теле, которое ему уже не подходит. Люди, как обычно, словно не замечали меня, но на них смотрела новая пара глаз, новый разум оценивал этот мир через чуждую ему оболочку. Я ходил по коридорам, сидел на уроках, смотрел на людей вокруг так, словно видел их в первый раз. Кто-то толкнул меня на перемене, и я пошел за ним по коридору, представляя себе, как буду мстить, отрезая по кусочку от его тела, подвешенного в подвале. Тряхнул головой и сел на ступеньку, тяжело дыша. Так не должно быть, я ведь боролся с этим всю жизнь. Дети вокруг визжали, как скот на бойне. Громко зазвенел звонок, и они исчезли, как тараканы расползлись по своим щелям. Я закрыл глаза и подумал о мистере Кроули. Он и есть та причина, по которой ты делаешь это, — вот кто тебе нужен. Остальных оставь в покое. Я еще раз глубоко вздохнул и встал, отер липкий пот со лба. Нужно было идти на урок. Я должен вести себя как нормальный человек.

Посреди урока директор Лейтон срочно созвал всех учителей на собрание. Учительница английского миссис Паркер вернулась пятнадцать минут спустя, бледная как смерть. Когда она вошла, класс погрузился в тишину, мы смотрели, как она медленно дошла до своего стола и тяжело села, словно на ее плечах покоилось бремя всего мира. Наверняка это как-то связано с убийцей. Уж не убил ли Кроули кого-нибудь еще, а я пропустил это! Но нет, мое волнение быстро прошло. Не мог он убивать так часто. Видимо, они нашли тела полицейских.

Целую минуту длилось мертвое молчание, никто не осмеливался заговорить. Наконец миссис Паркер подняла глаза:

— Ну, вернемся к нашим занятиям.

— Постойте, — сказала Рейчел, одна из подружек Марси. — Вы нам не скажете, что происходит?

— Извините, ребята, — ответила миссис Паркер. — Просто я получила очень дурные известия. Но это ничего.

Она сощурилась, сказав это; ее глаза покраснели, и я уже решил, что она сейчас расплачется.

— Похоже, все учителя получили очень дурные известия, — сказала Марси. — Я думаю, мы заслуживаем того, чтобы знать, о чем речь.

Миссис Паркер потерла глаза и тряхнула головой.

— Сожалею, что не смогла взять себя в руки. Поэтому учителям и сообщили об этом в первую очередь — чтобы мы могли подготовить вас к этой новости. У меня это явно не получилось. — Она вытерла глаза платком и посмотрела на нас. — Директор школы сообщил нам, что найдены еще два тела.

Ученики издали общий вздох.

— В центре города в багажнике машины найдены тела двух полицейских.

Брук на этом занятии была в другом классе, и я подумал, что учитель тоже, наверное, сообщает им эту новость. Как, интересно, отреагировала Брук?

— И это тот же самый человек? — спросил парень по имени Райан.

Он сидел в двух рядах позади меня.

— Полиция считает, что да, — сказала миссис Паркер. — Гм… повреждения… у жертв, похоже, такие же, как у трех предыдущих. И обнаружено такое же черное вещество.

— А имена полицейских им известны? — спросила Марси.

Она была бледна, как простыня. Ее отец служил копом.

— С твоим отцом все в порядке, детка. Именно он и нашел эту машину и сообщил о находке.

Марси разрыдалась, и Рейчел подошла к ней, обняла, утешая.

— Убийца взял что-нибудь? — спросил Макс.

— Нет, Макс, не думаю, что этот вопрос уместен, — сказала учительница.

— Наверняка что-то взял, — пробормотал Макс.

— Я знаю, что это тяжело, — сказала миссис Паркер. — Поверьте мне, я… я потрясена не меньше вас. У нас в школе всего один психолог, и если кто хочет — пожалуйста, идите поговорите с ней, но если хотите, говорите со мной, или пойдите в туалет, или сидите тихо… или мы можем поговорить об этом всем классом… — Она закрыла лицо ладонями. — Они сказали, нам не нужно волноваться… что характер его действий остается неизменным или что-то в этом роде… Не знаю, как это должно вас успокоить, и мне очень жаль. Грустно, но я не знаю, что сказать.

— Это означает, что его методы не изменились, — сказал я. — Они беспокоятся, как бы мы не подумали, что он пошел вразнос, потому что на этот раз было обнаружено два тела, а не одно.

— Спасибо, Джон, — сказала миссис Паркер, — но нам не стоит зацикливаться на… методах преступника.

— Я просто объясняю, что имели в виду полицейские, — сказал я. — Они явно считали, что это нас успокоит.

— Спасибо, — сказала она, кивнув.

— Но в этот раз он убил сразу двоих, — сказал Брэд.

Мы с ним дружили когда-то — когда были маленькими, но с тех пор уже много лет почти не общались.

— С чего они решили, что его методы не изменились?

Миссис Паркер задумалась, соображая, что ответить на это, но ей ничего не пришло в голову, и она просто смотрела на Брэда. Потом повернулась ко мне. Я был экспертом.

— Они хотят донести до нас, — сказал я, — что убийца все еще контролирует себя. Если бы он выбрал другую жертву, или убил бы с большей жестокостью, или стал это делать чаще, это свидетельствовало бы о какой-то перемене.

Все смотрели на меня, и на сей раз они не бычились и не насмехались — просто слушали. Мне это понравилось.

— Понимаете, серийные убийцы не нападают на людей бессистемно, у них специфические потребности и ментальные проблемы, которые обуславливают все их поступки. По какой-то причине этому человеку нужно убивать взрослых мужчин, и эта потребность возрастает, пока не выходит из-под контроля, и тогда он начинает действовать. В его случае этот процесс занимает около месяца, вот почему у нас раз в месяц случаются убийства.

Все это была сплошная ложь — он убивал чаще и не был обычным серийным убийцей. К тому же его потребность носила физический, а не ментальный характер, но полиция думала так, как сказал я, и класс именно это и хотел услышать.

— Хорошая новость заключается в том, что он не убьет никого из нас, если только дело не дойдет до крайности и кто-то из нас не окажется не в том месте и не в то время.

— Но на этот раз он убил двоих, — напомнил Брэд. — То есть в два раза больше, чем обычно. И мне представляется, это серьезная перемена.

— Он убил двоих не потому, что потерял контроль над собой, — сказал я. — Он это сделал по глупости.

Я хотел говорить еще — меня слушали, и это льстило моему самолюбию. Я рассказывал о том, что любил, и никто не затыкал мне рот и не говорил, что я фрик. Они хотели слушать. Я испытывал необыкновенный прилив энергии.

— Вы знаете, что он просто оставляет тела убитых — вероятно, набрасывается на первого попавшегося, убивает его, а потом убегает. В этот раз таким случайным человеком оказался полицейский, а полицейские работают парами, и он слишком поздно понял, что не может убить одного, а другого оставить в живых, если хочет, чтобы это сошло ему с рук.

— Замолчи! — закричала Марси, вскочив с места. — Замолчи, замолчи, замолчи!

Она швырнула в меня книгой, но промахнулась, и книга попала в стену. Миссис Паркер бросилась к Марси.

— Ну-ка, все успокоились, — сказала миссис Паркер. — Марси, идем со мной. Рейчел, собери ее портфель. Вот так. Идем. — Она обняла Марси за плечи и повела к двери. — Сидите на своих местах и ведите себя тихо. Я вернусь, как только смогу.

Они вышли из класса, а мы остались сидеть. Первые несколько минут прошли в молчании, потом послышалось перешептывание. Кто-то пнул мой стул и сказал, чтобы я перестал паясничать, но Брэд подался ко мне, чтобы задать вопрос.

— Ты и в самом деле считаешь, что его методы остаются неизменными? — спросил он.

— Конечно, — ответил я.

Теперь, когда миссис Паркер ушла, я мог позволить себе более свободное описание.

— Прежде он зараз убивал одного беззащитного человека, а теперь убил двоих вооруженных полицейских. Мы имеем дело с эскалацией, хотят они об этом говорить или нет.

— Ерунда это, парень, — сказал Брэд.

Ребята вокруг с сомнением закачали головой.

— Такое постоянно случается с серийными убийцами, — сказал я. — Каковы бы ни были его потребности, одно убийство в месяц перестает удовлетворять. Это вроде дурной привычки: проходит время — и одной сигареты становится мало, нужны две, три, потом целая пачка или больше. Он теряет контроль над собой и теперь будет убивать гораздо чаще.

— Нет, не станет, — сказал Брэд, придвигаясь ближе. — Эти тела нашли в машине. А это означает, что теперь полиция сможет вычислить этого подонка по номерам. И тогда я сам пойду к нему домой и убью его.

Ребята мрачно закивали. Охота на ведьм началась.

Мистер Кроули каждое утро вставал около половины седьмого. Будильником он не пользовался — просыпался сам. Десятилетия работы на одном и том же месте сделали свое дело — это стало его второй натурой, и даже теперь, много лет спустя после ухода на пенсию, он ничего не мог поделать со старой привычкой. Я знал это, потому что несколько дней наблюдал за ним из своего окна по другую сторону улицы, видел, когда и какие лампы включаются, а когда нашел удобное место для наблюдения, то украдкой подобрался к его дому и уселся у окна на четвереньках. Обычно сделать это было невозможно — меня бы выдали следы на снегу, но дорожки на участке мистера Кроули были идеально вычищены. Я мог приходить и уходить, когда мне вздумается.

В шесть тридцать утра мистер Кроули проснулся и выругался. Это напоминало работу часов: он был старой грубой кукушкой, по которой хоть будильник выставляй. Насколько мне известно, ругался он только по утрам. Наверное, это помогало ему встряхнуться и начать день свежим, выбросив из головы ночные мысли. Его спальня находилась в правой задней части дома, и после утреннего проклятия он в темноте шел в ванную, где, как я думаю, умывался. Зажигался свет, журчала вода в унитазе, он принимал душ, от которого запотевало окно. К семи он уже был одет и выходил в кухню.

Что он ел на завтрак, я определял в основном по запаху — над плитой у него была вытяжка, и, если работал встроенный вентилятор, запахи облаком выходили на улицу. Начиналось все с безвкусного тепла кипящей воды, потом появлялся слабый аромат кофе, а в конце — насыщенный запах пшенки и кленового сиропа, отчего во мне каждый раз просыпался голод. С моего места у кухонного окна я мог пробраться на узкий карниз фундамента, невидимый с улицы, и заглядывал сквозь щелку в занавеске — наблюдал за его рукой во время еды. Она медленно и ритмично двигалась вверх и вниз, поднося ложку ко рту, а потом опуская ее, пока он жевал. Я мог пролезть и дальше, если бы захотел, мог увидеть и больше, но при этом рисковал быть обнаруженным. Меня устраивало то, что я остаюсь в безопасности, а то, что не видели глаза, восполняло воображение. Закончив есть, он отодвигал стул, делал шесть шагов к раковине и полоскал тарелку под струей воды — по звуку это напоминало шум помех в радиоприемнике. В это время обычно просыпалась Кей. Она появлялась на кухне, и он удостаивал ее утреннего поцелуя.

Я целую неделю следил за ним таким образом, один раз даже школу пропустил, чтобы узнать, чем он занимается днем. Я искал, но никак не мог найти в его поведении страха. Если бы мне удалось выяснить, чего он боится — если только он чего-то боялся, — я бы воспользовался этим, чтобы остановить его. Я знал, что в рукопашной схватке с ним я обречен, победить этого демона я мог, только перехитрив его, загнав в невыгодное положение и раздавив, как клопа. В отношении большинства серийных убийц это было нетрудно, потому что они нападали на людей более слабых, чем они сами. Я же собирался вступить в противоборство с существом гораздо более сильным и понимал, что он ни в коем разе не будет меня бояться. Так что нужно было найти что-то, что могло бы его испугать. А выяснив, что это, я пугну его и посмотрю, какая будет реакция. Если сильная, возможно, мне удастся его обхитрить и он совершит ошибку, а у меня будет славный почин.

Мне не удавалось найти хоть какие-то признаки страха в его поведении, поэтому я решил вернуться к основам — к психологическому портрету, который начал составлять, когда у меня только появились подозрения, что в городе действует серийный убийца. Вечером я достал блокнот и прочел свои записи.

«Он подходит к жертве и нападает на нее с близкого расстояния».

Прежде я думал, что это добавляло важный штрих к психологическому портрету и объясняло его мотивацию, но теперь понял, что это не так: он делал так потому, что нуждался в новых органах, а нападал с близкого расстояния по той причине, что его когти демона были наилучшим оружием, какое у него имелось.

Следующий пункт был как раз тем, что я и искал.

«Он не хочет, чтобы кто-то узнал, кто он такой».

Макс заставил меня записать это, хотя мне казалось, что тут и писать нечего — и так все понятно. Но беда в том, что это было настолько очевидно, что я толком не рассматривал этот пункт. Вот что пугало его по-настоящему: он не хотел, чтобы кто-то узнал, кто он такой. Я улыбнулся самому себе.

«Не оборотень, Макс, но очень близко».

Мистер Кроули был демоном и не хотел, чтобы кто-нибудь знал об этом. Даже обычный убийца не хочет, чтобы кто-то знал его тайны. Раскрытие его тайны — именно по этому пункту я и мог начать оказывать на него давление. Вот чего боялся мистер Кроули. Пришло время отправить ему письмо.

Написать письмо оказалось труднее, чем я предполагал. Как и со звонком в «911», я не хотел, чтобы меня вычислили по этому письму. По понятным причинам я не мог писать своим почерком, поэтому мне был нужен компьютер, чтобы распечатать текст. Но и тут были свои «но» — я читал об одном убийстве, при расследовании которого прибегли к помощи эксперта и тот установил, на какой пишущей машинке было напечатано подложное письмо якобы самоубийцы, и, насколько мне было известно, точно так же можно было идентифицировать принтер. Лучше перестраховаться, а это означало, что пользоваться домашним принтером не следовало. Можно воспользоваться школьным, но для этого требовалось залогиниться, то есть оставить электронный след и, вероятно, быть обнаруженным. Я решил воспользоваться принтером в библиотеке в самое горячее время дня, когда никто не обратит внимания на пятнадцатилетнего школьника. Я мог проскользнуть внутрь, напечатать, что мне надо, и уйти, не наследив. Поскольку погода по-прежнему стояла морозная, я даже мог сделать все это в перчатках, не вызвав подозрений и не оставив отпечатков. Я спрятал письмо среди какого-то бессмысленного текста на тот случай, если кто-то первым подойдет к принтеру и прочтет, что я распечатал. Вернувшись домой, я вырезал нужную фразу и наклеил на чистый лист.

Мое первое письмо было простое.

Доставить его было не легче, чем написать. Нужно было, чтобы его не нашла Кей, потому что она могла тут же пойти в полицию или как минимум сообщить о письме кому-нибудь из соседей. Так поступил бы любой нормальный человек. А вот мистер Кроули наверняка никому не стал бы показывать письмо — ему незачем обнародовать то, что может навлечь на него подозрения. Если бы он отнес письмо в полицию, они бы пожелали узнать о мистере Кроули побольше: нет ли у него врагов, чем он занимался прежде, не сделал ли чего такого, что могло бы вызвать у кого-то желание отомстить. Меньше всего ему было нужно, чтобы полиция задавала эти вопросы, я уж не говорю о том, что ответы были бы для него как острый нож. Он никому бы не рассказал о письме, но только в том случае, если бы, кроме него, никто его не прочел.

Вторая проблема состояла в том, чтобы доставить письмо, не вызвав подозрений, что это сделал я. Легко будет спрятать его, например, в сарае, потому что Кей никогда его там не найдет, но я-то все время заходил в сарай. Когда он начнет перебирать в уме, кто бы мог оставить там письмо, я буду первым подозреваемым. Кроме того, я не хотел прятать его в одном из тех мест, которые в будущем могли бы выявить мои наблюдательные пункты вокруг дома. Если бы я просунул письмо, скажем, через окно кухни, то никогда уже не смог бы прятаться там и смотреть, как он завтракает. Метод доставки нужно было выбрать очень тщательно.

В конечном счете я остановился на машине. Кроули и его жена водили машину по очереди, но были случаи, когда они ездили по одному — Кей, например, отправлялась в магазин за покупками каждую среду по утрам и всегда одна. Что касается мистера Кроули, то он нередко ездил на футбольные матчи, которые смотрел в баре в центре города. Я начал изучать его вечернее расписание, сравнивая с программой ТВ, и обнаружил, что он ездил каждый раз, когда по каналу И-эс-пи-эн[20] передавали матчи с участием команды «Морские ястребы Сиэтла». Видимо, дома этого канала у него не было. В следующий раз я до его отъезда проскользнул к машине и засунул сложенное письмо под дворник.

Я наблюдал за его подъездной дорожкой из своего окна через щелочку в шторах, такую узкую, что он никогда не смог бы меня заметить. Он вышел из дому, весело улыбаясь чему-то, и, открывая дверцу, увидел мое послание. Вытащил его, развернул и потемневшими глазами оглядел улицу. Улыбка исчезла с его лица. Я отошел назад, исчез в темноте моей комнаты, откуда не видел, как мистер Кроули сел в машину и уехал.

Брук каждое утро просыпалась около семи, ее отец вставал в половине седьмого, принимал душ и одевался, потом просыпались дети, а мать тем временем готовила им завтрак. Отец заходил в комнату Итана и включал свет, иногда шутливо сдергивал с него одеяло, иногда громко пел, а один раз, когда сын не хотел вставать, подсунул ему в постель пакет с замороженной брокколи. У Брук было больше привилегий: отец стучал в ее дверь и говорил, что пора вставать, а уходил, только услышав ответ. В конце концов, она ведь была девушкой и более ответственной, чем ее брат, так что заслуживала право на личную жизнь. Никто не врывался к ней, не подглядывал в замочную скважину, никто ее не видел, пока она сама этого не хотела.

Никто, кроме меня.

Комната Брук находилась на втором этаже в заднем левом углу, а это означало, что в ней два окна: одно выходило на дом Петерманов и всегда было занавешено, а другое, выходившее на лес, она никогда не зашторивала. Мы жили на краю города, поэтому соседей с той стороны не было — наши дома стояли последними, и вообще там на многие мили не было ни одного человека. Брук думала, что ее никто не видит. А я думал, что она красавица.

Я смотрел, как она появляется в окне, скинув с себя одеяло, очаровательно потягивается, а потом проводит рукой по волосам. Спала она в теплой серой пижаме, мне этот цвет казался до странности неподходящим. Иногда она чесала под мышкой или ягодицу — ни одна девчонка не станет делать таких вещей, если знает, что ее могут увидеть. Она корчила рожи, глядя на себя в зеркало, иногда танцевала. Минуту или две спустя собирала одежду и выходила из комнаты, направляясь в душ.

А что, если, думал я, предложить им чистить дорожки, как я чищу их у мистера Кроули, чтобы я мог быть там, где хочу, и таким образом получить доступ к ним во двор? Это, вероятно, вызвало бы подозрения, если бы только я не предложил чистить дорожки всем соседям по улице. Но на это у меня не хватит времени. Я и без того слишком занят.

Каждый день я находил возможность подкинуть мистеру Кроули новую записку — иногда на машину, как в первый раз, иногда приклеивал письмо к окну или просовывал под дверь там, где его не могла достать Кей. После второго послания ни одно из них не содержало прямых угроз. Вместо этого я посылал свидетельства того, что я знаю, чем он занимается.

Оставляя ему записки с именами его жертв, я не упоминал бродягу, которого он убил у озера. Отчасти это объяснялось тем, что мне было неизвестно его имя, а отчасти тем, что я не знал, видел ли Кроули следы шин моего велосипеда на снегу, а я совсем не хотел, чтобы он связал одно с другим.

В последний день занятий я послал ему следующую записку.

Это, конечно, была обманка, потому что тело Грега Олсона пока не обнаружили и, насколько было известно Кроули, про желудок никто не знал. Прочтя это, он заперся в доме и погрузился в размышления. На следующее утро он отправился в скобяную лавку и купил пару навесных замков, добавив дополнительную меру безопасности своему сараю и двери подвала. Я немного заволновался, не впадет ли он в паранойю, ведь тогда я лишусь возможности наблюдать за ним. Но не успел он повесить новые замки, как пришел к нам и дал мне новый ключ от сарая.

— Я запер сарай, Джон, — времена такие, что лишняя осторожность не помешает. — Он протянул мне ключ. — Ты знаешь, где лежит инструмент, так что держи, и еще раз спасибо тебе за помощь.

— Спасибо, — сказал я.

Он доверял мне — хотелось кричать от радости. Я одарил его моей лучшей улыбкой «суррогатного внука»:

— Я буду, как всегда, убирать снег.

Мама спустилась за мной по лестнице.

— Здравствуйте, мистер Кроули. У вас все в порядке?

— Я повесил новые замки, — сказал он. — Рекомендую вам сделать то же самое. Убийца продолжает разгуливать по городу.

— Мы надежно запираем морг, — сказала мама. — И в служебном помещении, где хранятся химикаты, надежная сигнализация. Думаю, у нас все в порядке.

— Ты хороший мальчик, — сказал он, улыбаясь.

Потом на его лице появилось обеспокоенное выражение, и он подозрительно оглядел улицу.

— Этот город уже не такой безопасный, как прежде. Я не хочу вас пугать, просто… — он снова повернулся к нам, — будьте осторожны.

И, ссутулившись, он зашагал через улицу. Я закрыл дверь и улыбнулся.

Мне удалось его провести.

— Ты занимался чем-то забавным сегодня? — спросила мама.

Я подозрительно посмотрел на нее, а она с невинным видом подняла руки:

— Я просто спросила.

Я прошел мимо нее и поднялся по лестнице.

— Пойду почитаю.

Это была обычная отговорка — так я объяснял безвыходное сидение в моей комнате, когда наблюдал из окна за домом Кроули. В это время дня подобраться ближе я не мог, так что наблюдение из окна оставалось единственным способом.

— Ты слишком много времени проводишь у себя, — сказала она, поднимаясь за мной по лестнице. — Сегодня первый день рождественских каникул — шел бы на улицу погулял, развлекся.

Это было что-то новенькое. Что она задумала? Я отсутствовал в доме ровно столько, сколько присутствовал, много времени проводил, прячась у домов мистера Кроули и Брук. Мама не знала, куда я хожу и что делаю, но она никак не могла думать, что я слишком много времени провожу в своей комнате. У нее на уме было что-то другое.

— Весь город обклеен рекламой какого-то нового фильма, — сказала она. — Его вчера наконец-то привезли. Ты бы сходил.

Я повернулся и уставился на нее. Что это ей взбрело в голову?

— Я только говорю, что это может быть интересно, — сказала она, уходя на кухню, чтобы не встречаться со мной взглядом.

Она нервничала.

— Если пойдешь, — крикнула она, — я дам тебе деньги на билеты.

«Билеты» — это множественное число. В этом, что ли, все дело? Я ни за что не пойду в кино с матерью.

— Ты можешь сходить, если хочешь, — сказал я. — А я хочу дочитать книгу.

— Нет, я сейчас очень занята, — откликнулась она, появляясь из кухни со стопкой счетов и показывая их с озабоченной улыбкой. — Ты мог бы сходить с Максом. Или с Брук.

Ах вот в чем дело. Брук. Я почувствовал, как мое лицо вспыхнуло, повернулся и ушел в свою комнату.

— Я же сказал: нет!

Я хлопнул дверью и закрыл глаза. Я был зол, сам не знаю почему.

«Идиотка-мать пытается отправить меня на идиотское кино с идиоткой…»

Я не мог произнести ее имя. Никто не должен был знать про Брук. Про Брук даже сама Брук не знала. Я пнул школьный рюкзак, и он перевернулся — был слишком туго набит книгами, чтобы перелететь через всю комнату, как я того хотел.

Посидеть в темноте рядом с Брук было бы не так уж плохо, подумал я, и бог с ним, с этим кино, — пусть оно будет плохое. Я мысленно услышал ее смех и подумал обо всяких остроумных вещах, которые мог сказать, чтобы ее рассмешить.

«Режиссера нужно удавить его собственным фильмом».

Брук не рассмеялась этой шутке, глаза у нее широко раскрылись, она отпрянула, как и на Хеллоуине.

«Ты фрик, — сказала она. — Ты больной, сумасшедший».

«Нет! Ты же меня знаешь! Ты знаешь меня лучше, чем кто-либо другой в целом мире, потому что я знаю тебя лучше, чем кто-либо. Я вижу то, чего не видит никто другой. Мы вместе делали домашние задания, смотрели телевизор, разговаривали по телефону с…»

Идиотский телефон — с кем это она говорила по телефону? Узнаю с кем — и убью.

Я выругался, глядя в окно, и…

Я был в своей комнате и тяжело дышал. Брук меня не знала, потому что мы с ней практически не общались, потому что единственным, чем мы занимались вместе, она на самом деле занималась в одиночестве, а я наблюдал за ней в окно. Несколько дней назад вечером я подсматривал, как она делает домашнее задание. Я знал, что у меня такое же, но сказать, что мы делали его вместе, нельзя. Она даже не знала, что я там присутствую. А потом, когда зазвонил телефон и она подняла трубку и сказала кому-то «привет», между нами словно вбили клин. Она улыбнулась этому разрушителю нашего уединения, а не мне, и мне хотелось закричать, но я знал, что никто ничего не разрушал, потому что, кроме меня, никто в этом мире не знал, что здесь происходит.

Я прижал ладони к глазам.

— Я шпионю за ней, — пробормотал я.

Все должно было быть иначе. Я должен был следить за мистером Кроули, а не за Брук. Из-за него, а не из-за кого-то другого я нарушил мои правила, но монстр проломил стену и завладел мною. Я почти не думал о монстре, потому что мы практически слились в одно целое. Я поднял глаза и подошел к окну, глядя на дом мистера Кроули.

«Я не могу это сделать».

Вернувшись к кровати, я пнул рюкзак сильнее — он пролетел по полу.

«Мне нужно увидеть Макса».

Я схватил куртку и бросился из дому, не сказав ничего маме. Она оставила деньги на кухонном столе, и я, проходя мимо, схватил их, сунул в карман и захлопнул за собой дверь.

Дом Макса был всего в нескольких милях от моего, и я мог довольно быстро добраться туда на велосипеде. Проезжая мимо дома Брук, я отвернулся и стал быстрее крутить педали, не думая о гололедице и не обращая внимания на машины. Я увидел, как мои пальцы обхватывают шею Брук. Сначала ласкают ее, потом сжимают, так что она начинает кричать, лягаться, задыхаться, все ее мысли сосредоточены на мне, ни на чем другом, и я — это весь ее мир и…

«Нет!»

Заднее колесо попало на лед, меня занесло, но я сумел удержаться. Однако, выровнявшись, остановился и спрыгнул с велосипеда, приподнял его, как дубинку, и шарахнул по телефонному столбу. Он зазвенел и завибрировал в моих руках, тяжелый и реальный. Я бросил его и, скрежеща зубами, прислонился к столбу.

Я должен плакать. Я даже заплакать не могу по-человечески.

Я быстро оглянулся — не смотрит ли на меня кто-нибудь. Мимо проезжали машины, но внимания на меня никто не обращал.

«Мне нужно увидеть Макса», — снова сказал себе я и подобрал велосипед.

Я много недель не встречался с ним за пределами школы — все свое время я проводил в одиночестве, прятался в темноте и отправлял письма мистеру Кроули. Это было небезопасно даже без моих правил. В особенности без моих правил. Велосипед вроде был в порядке — может, поцарапан немного, но не погнулся. Руль свернулся на сторону, но развернуть его обратно без инструмента я не мог: он был слишком сильно закручен. Но мог ехать, держа руль набок. Я направился прямо к дому Макса и заставил себя думать только о нем, и ни о чем другом. Он был моим другом. Дружба — явление вполне нормальное. Имея друга, я не мог быть психопатом.

Макс жил в двухквартирном доме неподалеку от лесопилки, в этом квартале всегда пахло опилками и дымом. Большинство городских жителей работали на этой самой лесопилке, включая мать Макса. Его отец работал шофером — возил пиломатериалы с лесопилки — и отсутствовал дома столько же, сколько присутствовал. Мне он не нравился, и каждый раз, приходя к ним в дом, я смотрел, не стоит ли рядом огромный грузовик. Сегодня его не было, значит, Макс, вероятно, один дома.

Я оставил велосипед в переднем дворе и позвонил. Потом позвонил еще раз. Макс открыл дверь — на лице скучающее выражение, но, когда он увидел меня, его глаза засветились.

— Ты только посмотри, что у меня есть, — отец привез. Давай заходи.

Он хлопнулся на диван, взял в руки джойстик игровой приставки «Иксбокс-360» и поднял вверх, словно приз:

— На Рождество отца здесь не будет, поэтому он подарил мне ее пораньше. Высший класс.

Я закрыл дверь и снял куртку.

— Здорово.

Он играл в какие-то гонки, и я облегченно вздохнул: именно такое бессмысленное времяпрепровождение мне сейчас и нужно.

— А второй джойстик у тебя есть?

— Возьми отцовский, — сказал Макс, показывая на телевизор, рядом с которым стоял второй джойстик с аккуратно скрученным проводом. — Только смотри не сломай. Он обещал привезти «Мэдден»,[25] и мы весь футбольный сезон будем играть вместе. Если сломаешь его джойстик, он взбесится.

— Я не собираюсь бить по нему молотком, — сказал я, вставляя штекер в гнездо и садясь на диван. — Давай играть.

— Через минутку, — попросил он. — Я сначала эту закончу.

Макс снова пустил игру и прошел несколько уровней, заверяя меня после каждого, что она вот-вот закончится, а он не знает, как ее сохранить, пока не дойдет до конца. В конце концов он выбрал режим «один на один», и мы играли вместе час или два. Макс всегда побеждал, но мне было все равно: я вел себя как обычный парень, и мне никого не нужно было убивать.

— Ты продул, — сказал он наконец. — А я проголодался. Хочешь курицу?

— Еще как.

— У нас еще осталось. Мы вчера заранее устроили Рождество для отца.

Он пошел на кухню и вернулся с контейнером с жареной курицей. Мы сидели на диване, смотрели телевизор и бросали кости обратно в контейнер, обглодав очередной кусок. Пришла его младшая сестренка, взяла себе кусок курицы и скрылась в своей комнате.

— Идешь куда-нибудь на Рождество? — спросил Макс.

— Некуда мне идти.

— Нам тоже.

Он вытер руки о диван и стал перебирать кости в поисках еще одной ножки.

— Ты чем занимался?

— Так, — ответил я, — всякой ерундой. А ты?

— Нет, чем-то ты занимался, — сказал он, глядя на меня. — Я тебя за две недели почти не видел, значит, ты чем-то был занят. Но чем? Чем занимается в свободное время юный психопат Джон Уэйн Кливер?

— Ты меня поймал, — сдался я. — Я Клейтонский убийца.

— Я так и подумал, — кивнул он. — Но он убил… сколько? Шестерых? Ты бы его обошел.

— Больше не обязательно лучше, — заметил я, снова поворачиваясь к телевизору. — Качество играет не последнюю роль.

— А я знаю, чем ты занимался, — сказал Макс, тыча в меня куриной ножкой. — Ты клеил Брук.

— Клеил?

— Кадрил, — подтвердил Макс, вытягивая губы. — Подкатывался. Зажигал.

— Я думал, зажигать — это танцевать.

— А я думаю, ты стопроцентный врунишка. Ты по самые уши втрескался в Брук, — сказал он, откусил курицу и стал жевать и смеяться с открытым ртом. — Ты ведь ни разу не сказал «нет».

— Не думал, что нужно отрицать то, во что и так никто не поверит, — сказал я.

— А «нет» ты так и не говоришь.

— Зачем мне Брук? — спросил я. — Черт, оно даже не знает, что я существую!

— Оп-па! — удивился Макс. — Что такое?

Я сказал про Брук «оно». Ужасно глупо. Я все-таки был умнее.

— Что, я попал в яблочко? — поинтересовался Макс, снова расслабившись.

Глядя прямо перед собой, я ничего не ответил. Все серийные убийцы имели склонность называть свои жертвы «оно», имея в виду мясо, — так им было проще пытать их и убивать. Если перед тобой «он» или «она» — это трудно, а если «оно» — легко. Оно — это просто какая-то вещь, с ним можно делать что угодно.

— Привет! — глумливо окликнул меня Макс. — У Джона крыша поехала!

О мертвецах я всегда говорил «оно», хотя мама и Маргарет каждый раз меня поправляли. Но чтобы сказать «оно» о живом человеке — такого со мной еще не бывало. Я терял контроль над собой. Поэтому-то и пришел к Максу: чтобы снова взять себя в руки. Но из этого ничего не получалось.

— Посмотрим кино? — предложил я.

— Хочешь узнать, что за дрянь показывают? — спросил Макс.

— Я должен посмотреть кино, — настаивал я. — Или сделать еще что-нибудь в таком роде. Я должен быть нормальным… мы должны делать то же, что и все.

— Сидеть на диване и разговаривать о том, какие мы нормальные? — спросил Макс. — Мы, нормальные люди, все время это делаем.

— Прекрати, Макс. Я серьезно! Все это очень серьезно! Зачем, ты думаешь, я сюда пришел?!

Он прищурился.

— Я не знаю. А зачем ты сюда пришел?

— Потому что я… что-то происходит. Я не… не знаю. Я его теряю.

— Что теряешь?

— Все, — сказал я. — Я теряю все. Я нарушил все правила, и теперь монстр на свободе и я уже больше не я. Неужели ты не видишь?

— Какие правила? — не понял Макс. — Ты меня совсем заморочил.

— У меня есть правила, которые позволяют мне оставаться нормальным, — объяснил я. — Благодаря им я в безопасности. Все в безопасности. Одно из этих правил говорит, что я должен видеться с тобой, потому что ты помогаешь мне оставаться нормальным, а я тебя уже давно не видел. У серийных убийц не бывает друзей, нет напарников, они одиночки. Так что если я с тобой, это значит, что я в безопасности и ничего такого не сделаю. Неужели не понимаешь?

Макс помрачнел. Я давно его знал и успел изучить, отчего у него меняется настроение, как он радуется, как выходит из себя. Сейчас он щурился, немного хмурясь, а это означало, что ему грустно. Это застало меня врасплох, и я смотрел на него в недоумении.

— Так ты поэтому пришел? — спросил он.

Я кивнул, отчаянно нуждаясь хоть в каком-нибудь общении. Мне казалось, что я тону.

— И мы поэтому три года были друзьями, — подытожил он. — Потому что ты заставлял себя, потому что ты считаешь, что благодаря этому остаешься нормальным.

«Пойми меня. Ради бога».

— Прими мои поздравления, Джон, — продолжал Макс. — Ты нормальный. Ты обалдеть какой нормальный с твоими дурацкими правилами и фальшивыми друзьями. Ты хоть что-нибудь делаешь от души?

— Да, — сказал я. — Я…

Но когда он смотрел на меня, ничего не приходило в голову.

— Если ты просто притворяешься моим другом, значит, на самом деле я тебе не нужен, — сказал он, вставая. — Ты все можешь делать один. До встречи.

— Перестань, Макс.

— Выметайся отсюда.

Я не пошевелился.

— Выметайся! — крикнул он.

— Ты не понимаешь, что делаешь, — сказал я. — Мне нужно…

— И не смей обвинять меня в том, что ты фрик! — заорал он. — Я не виноват в том, что ты делаешь! А теперь убирайся из моего дома!

Я встал и схватил куртку.

— Оденешься на улице, — сказал Макс, распахивая дверь. — Черт знает что, Джон, все в школе меня ненавидят. А теперь у меня нет даже друга-фрика.

И я вышел на мороз, хлопнув дверью.

— Счастливого Рождества!

Маргарет ворвалась в дом с целой охапкой подарков.

Мама чмокнула ее в щеку.

— И тебе счастливого Рождества! — сказала она, забирая подарки и раскладывая их под елкой. — В машине есть еще что-нибудь?

— Только салат. Но его Лорен принесет.

У мамы отвисла челюсть, а Маргарет лукаво усмехнулась.

— Она и правда здесь? — тихо спросила мама, высовывая голову в дверь, чтобы посмотреть вниз по лестнице.

Маргарет кивнула.

— Как это тебе удалось? — удивилась мама. — Я ее пять раз приглашала, а она ни разу не пришла.

— Мы с ней очень хорошо поговорили вчера вечером, — сказала Маргарет. — И потом, я думаю, ее бросил парень.

Мама лихорадочно оглядела комнату.

— Для четверых за столом мы не готовы. Джон, беги вниз, принеси стул. Я накрою еще на одного человека. Маргарет, ты чудо!

— Знаю, — сказала Маргарет, стаскивая пальто. — Что бы ты без меня делала?

Я сидел у окна, не сводя глаз с дома мистера Кроули на другой стороне улицы. Мама еще дважды попросила принести стул, прежде чем я встал, взял ее ключ и вышел за дверь. Только последние несколько дней она снова стала разрешать мне брать ключ, да и то лишь потому, что купила много продуктов на Рождество и нам пришлось положить в холодильник морга то, что не поместилось в холодильник на кухне. На лестнице я столкнулся с Лорен.

— Привет, Джон, — сказала она.

— Привет, Лорен.

Она посмотрела на дверь вверху.

— Как у нее настроение?

— Чуть конфетти из ушей не посыпалось от радости, когда Маргарет сказала, что ты придешь, — ответил я. — Может, сейчас режет барана в твою честь.

Лорен закатила глаза:

— Посмотрим, как долго это продлится. — Она снова посмотрела вверх. — Будь рядом, ладно? Мне может понадобиться помощь.

— Мне тоже.

Я сошел вниз на одну ступеньку, остановился и посмотрел на нее.

— Ты похожа на отца.

— Ничего подобного.

— Вчера принесли коробки — тебе и мне.

Свою я тряс, тыкал в нее спицей, смотрел на свет, но так и не понял, что в ней. На самом деле мне хотелось одного — почтовой открытки. Это была бы первая весточка от него после прошлого Рождества.

Я взял стул в часовне морга и принес наверх. Мама ходила из комнаты в комнату, громко разговаривая сама с собой, вешала пальто Лорен, накрывала на стол, заглядывала в холодильник. Это был ее фирменный стиль: она не разговаривала с Лорен и не показывала какого-то особого к ней отношения, но давала понять, что Лорен важна для нее, делая для дочери всякие мелочи. Наверное, это было мило, но, с другой стороны, все это могло перерасти в скандал: «Я столько для тебя делаю, а ты и бровью не ведешь». Я готов был поспорить, что больше трех часов Лорен не выдержит — бросится вон. Но по крайней мере, за это время мы успеем поесть.

На обед была ветчина с картошкой. Мама усвоила урок, полученный на День благодарения, и не пыталась приготовить все это собственными руками: ветчину мы купили готовую, засунули на несколько дней в морозильник в бальзамировочной, а утром на Рождество разогрели. Почти десять минут все ели молча.

— У нас здесь не хватает рождественского веселья, — вдруг сказала Маргарет, кладя вилку. — Может, споем?

Мы вытаращили на нее глаза.

— Пожалуй, нет, — согласилась она. — Тогда будем рассказывать анекдоты. Каждый по одному, и лучший получит приз. Начнем с меня. Ты уже сделал домашнее задание по геометрии, Джон?

— Да. А что?

— Ничего, — сказала Маргарет. — Так вот, жил да был один индейский вождь, и было у него три дочери, или скво. Все воины племени хотели на них жениться, и потому вождь решил устроить соревнование: они должны были отправиться на охоту, и те, кто принесет лучшие шкуры, получили бы этих скво в жены.

— Этот анекдот с бородой, — закатила глаза Лорен.

— А я его не знаю, — сказала мама.

Я тоже не знал.

— Тогда продолжаю, — улыбнулась Маргарет. — Только попробуй рассказать конец раньше времени! Так, значит, воины отправились на охоту. Прошло немало времени, прежде чем они начали возвращаться со шкурами — волчьими, заячьими и всякими другими. Вождь смотрел на эту добычу без энтузиазма. Наконец в один прекрасный день пришел воин со шкурой медведя гризли, что довольно удивительно. Вождь выдал за него младшую дочь. Затем пришел воин со шкурой белого медведя, что еще удивительнее, и вождь выдал за него среднюю дочь. Они ждали, ждали, и наконец вернулся третий воин — этот принес шкуру бегемота.

— Бегемота? — переспросила мама. — Мне казалось, дело происходит в Северной Америке.

— Именно в Северной Америке. Потому-то шкура бегемота и вызвала такой фурор. Столь удивительной шкуры в племени еще не видели, и вождь выдал за этого воина свою старшую, и самую красивую, дочь.

— Она на две минуты старше меня, — сказала мама, посмотрев на меня с проказливой улыбкой. — Никогда не дает мне забыть об этом.

— Не перебивай меня, — остановила ее Маргарет. — Сейчас самое главное. Скво и воины переженились, а год спустя у них родились детишки. Сын у младшей, сын у средней, а у старшей — два сына.

Она сделала театральную паузу, и мы замерли в ожидании развязки. Лорен рассмеялась.

— И что в конце? — спросил я.

— Сыновья скво-бегемота равны сыновьям двух скво других шкур, — ответили Лорен и Маргарет одновременно.

Я улыбнулся. Мама рассмеялась, покачав головой.

— Это и есть конец? И что тут смешного?

Мама задумалась, потом, поняв, в чем дело, опять рассмеялась.

— Самый глупый анекдот, какой я только слышала. И по-моему, скво — это оскорбительно.

— Тогда расскажи что-нибудь получше, — сказала Маргарет. — А сейчас очередь Лорен.

— Я помогала рассказывать твой, — отозвалась она, накладывая себе салат. — Это засчитывается.

— Тогда ты. — Маргарет повернулась к маме. — Я знаю, ты вспомнишь что-нибудь смешное.

— Так-так, — сказала мама, подперев кулаком подбородок. — Анекдот, анекдот, анекдот… Да, есть у меня один.

— Ну рассказывай.

— Зашли как-то в бар две женщины, — начала мама. — Первая посмотрела на вторую и говорит: «Я его тоже не заметила».

Мама и Маргарет прыснули со смеху, а Лорен застонала.

— Коротковат, — заметила Маргарет, — но принимается. Ну, Джон, теперь ты. Что у тебя?

— Вообще-то, я не знаю анекдотов, — ответил я.

— Да знаешь наверняка, — сказала Лорен. — Где наша старая книжка с анекдотами?

— Я не знаю никаких анекдотов, — повторил я.

И вспомнил, как смеялась Брук, когда мы говорили о значке «Заслуженный поджигатель», но сделать из этого анекдот не мог. Да и знал ли я вообще анекдоты?

— Постойте, Макс мне как-то рассказал один анекдот, но вам он не понравится.

— Не важно, — сказала Маргарет. — Выкладывай.

— Вам правда не понравится, — повторил я.

— Давай-давай, — потребовала Лорен.

— Если только он не грязный, — предупредила мама.

— Вот забавно, — ответил я. — Он как раз о мытье.

— Я заинтригована, — прилегла грудью на стол Маргарет.

— Что надо сделать, если посудомоечная машина перестает работать?

Никто не знал. Я набрал в грудь побольше воздуха:

— Дать ей по заднице!

— Ты прав, — сказала мама, нахмурившись. — Ненавижу мыть посуду. Но хорошая новость в том, что ты хочешь убрать со стола. Дамы, уходим в гостиную.

— Думаю, победила я, — заметила Маргарет, вставая. — Мой анекдот был самый смешной.

— А я думаю, победила я, — возразила Лорен, — потому что я вообще ничего не рассказывала.

Они зашаркали ногами, направляясь в другую комнату, а я стал собирать посуду. Обычно я ненавидел убирать со стола, но сегодня не возражал: все были счастливы, и никто не ругался. Может, мы даже продержимся больше трех часов.

Сложив посуду в раковину, я тоже пошел в гостиную, где уже вручали подарки. Я всем подарил лосьон для рук. Мама вручила мне настольную лампу.

— Ты столько читаешь, — сказала она, — и часто сидишь допоздна. Я подумала, тебе эта штука пригодится.

— Спасибо, ма, — ответил я.

Спасибо, что веришь моему вранью.

Маргарет подарила мне рюкзак с бутылкой воды, к которой была прикреплена трубочка. Я всегда смеялся над ребятами, носившими с собой такие.

— Твой рюкзак разваливается на части, — сказала Маргарет. — Удивительно, как это лямки еще не оторвались.

— На ниточках держатся, — ответил я.

— В этом можешь носить книжки, не боясь, что они вывалятся.

— Спасибо, Маргарет.

Я отложил рюкзак в сторону, чтобы потом выбросить эту дурацкую трубочку.

— Сама я ее не читала, так что, может, это и дрянь, — сказала Лорен, протягивая мне книгу, завернутую в упаковочную бумагу. — Но по ней сняли фильм, да и название мне показалось подходящим.

Содрав обертку, я увидел толстенную книгу комиксов — целый роман в рисунках. Называлась она «Хеллбой».[26] Я показал всем обложку, и Лорен усмехнулась.

— Два подарка в одном, — сказала она. — Книга комиксов и прозвище.

— Ну да, — отозвался я нехотя.

— Первый, кто назовет его Хеллбоем, будет распаковывать свой подарок на улице, — предупредила мама, тряхнув головой.

— Все равно спасибо, — сказал я Лорен, и она улыбнулась.

— Ну, пора открыть то, что прислал ваш отец, — предложила мама, и мы с Лорен взяли по коробке.

Это были обычные посылки — мы не стали их открывать: вдруг подарок внутри без упаковки? С отцом никогда ничего не знаешь заранее. Мой подарок был небольшой, размером с учебник, но гораздо легче. Я взял ключ от дома и стал разрывать им скотч. Внутри оказались открытка и айпод. Не торопясь и стараясь казаться равнодушным, я развернул открытку. Там был нарисован дурацкий кот из мультика и было тупое стихотворение о том, какой я замечательный сын. В конце отец сделал приписку, и я прочел ее про себя.

Я уже стал старшеклассником — он опоздал на год, но музыка, которую он записал, так меня заинтриговала, что я не стал думать об этом сейчас. Я даже не знал, где отец живет: обратного адреса на посылке не было. Но помнил, как мы ехали в машине и подпевали его любимым рок-группам — «Иглз», «Джорни», «Флитвуд мэк» и другим. Я удивился, что он тоже это помнит. Теперь я мог взять айпод, выбрать песню и стать ближе к отцу, чем за все эти пять лет.

Айпод был запаян в пленку. Чувствуя смущение, я сорвал ее, вскрыл коробку. Айпод был совершенно новый. Отец забыл про записи.

— Черт тебя возьми, Сэм! — воскликнула мама.

Я посмотрел на нее: мама прочла открытку — поняла, что он перепутал, в каком я классе, и не сдержал обещание.

Она опустила голову и стала тереть виски.

— Мне очень жаль, Джон.

— А что? Здорово! — сказала Лорен, оглядываясь на нас. — Мне он прислал DVD-плеер и диск с «Озорной шайкой»[27] — мы, кажется, смотрели этот фильм вместе. Отец, наверное, решил, что в этом есть что-то особенное. А я ничего не помню.

— Он меня просто из себя выводит! — прошипела мама, вставая и направляясь на кухню. — Даже вашу любовь не может заслужить, чтобы не проколоться.

— Айпод — шикарный подарок, — заметила Маргарет. — Он что, не работает?

Она прочла открытку и вздохнула.

— Наверняка он просто забыл, Джон.

— В том-то и дело! — крикнула мама из кухни.

Она с грохотом перекладывала тарелки из раковины в посудомоечную машину, вымещая на них свою злость.

— И все же, — продолжала Маргарет, — лучше иметь айпод без записей, чем никакого. Ты сможешь заполнить его чем хочешь. Дашь посмотреть?

— Смотри, — разрешил я и встал. — Я ухожу.

— Погоди, Джон, — остановила меня мама, вбегая в гостиную, — сейчас будет десерт. Я купила два разных пирога, взбитые сливки и…

Не обращая внимания на ее слова, я прихватил куртку, висевшую в коридоре, и взялся за ручку двери. Мама позвала меня снова, но я хлопнул дверью и сбежал по лестнице. Сел на велосипед и поехал прочь, ни разу не оглянувшись, чтобы посмотреть, бегут они за мной или нет, смотрят ли в окно. Я не оглянулся на дом мистера Кроули, не посмотрел туда, где жила Брук, просто крутил педали, не отрываясь смотрел на бегущую навстречу разметку и на каждом перекрестке молился Богу, чтобы меня размазал по асфальту какой-нибудь грузовик.

Через двадцать минут я был в центре города. И неожиданно понял, что приехал к приемной доктора Неблина. Разумеется, все было заперто. Я сошел с велосипеда и минут десять просидел там, глядя, как ветер закручивает снежные вихри и швыряет ими в кирпичную стену. Делать было нечего, пойти некуда, поговорить не с кем. Не находилось ни малейшей причины, чтобы жить дальше.

Все, что у меня было, — это мистер Кроули.

По таксофону в конце улицы я месяц назад набирал службу «911». Не зная, зачем это делаю, я прислонил к будке велосипед, сунул в щелку двадцатипятицентовик и набрал сотовый мистера Кроули. Пока шли гудки, натянул на трубку футболку, чтобы он не узнал голос. Я просто молился, чтобы Кроули меня не узнал. На четвертый гудок он ответил:

— Алло?

— Алло, — отозвался я, не зная, о чем говорить дальше.

— Кто это?

Я молчал, а потом сказал:

— Тот, кто присылал вам письма.

Он отключился.

Я чертыхнулся, вытащил еще один четвертак и снова набрал его номер.

— Алло?

— Не вешайте трубку.

Щелчок.

У меня осталось только два четвертака. Я набрал его еще раз.

— Оставьте меня в покое, — сказал мистер Кроули. — Если вам столько обо мне известно, вы знаете, что я сделаю, попадись вы мне в руки.

Щелчок.

Нужно было что-то придумать, чтобы он не отключался. Я должен с кем-нибудь поговорить — с кем угодно, хоть с демоном, хоть с самим чертом. И я забросил в щелку последний четвертак и снова набрал его номер.

— Я же сказал!..

— Вам больно? — перебил я его.

Было слышно, как он тяжело дышит. Но не отключается.

— Вы оторвали свою руку, — продолжал я, — вскрыли себе живот. Я хочу узнать: это больно?

Он молчал.

— Все, что вы делаете, бессмысленно, — сказал я. — Одни тела вы прячете, другие — нет. Улыбаетесь человеку, а через секунду вырываете у него сердце. Я даже не знаю, что вы…

— Это чертовски больно, — ответил мистер Кроули и умолк. — Каждый раз.

Он ответил мне. В его голосе было что-то, чего я не мог понять. Не то чтобы радость или усталость… Нечто среднее.

Облегчение?

Любопытство, разбиравшее меня в течение нескольких месяцев, так и рвалось наружу.

— Вы ждете, когда какой-нибудь из ваших органов выйдет из строя, и заменяете его? — стал я спрашивать. — Вам приходится изымать органы у других людей? А что было с тем человеком из Аризоны — Эмметом Опеншоу? Что вы взяли у него?

Молчание.

— Я взял его жизнь.

— Вы убили его.

— Не просто убил, — сказал Кроули. — Я украл его жизнь. Думаю, он мог бы жить долго. До сегодняшнего дня уж точно. Мог бы жениться и завести детей.

Что-то в этих словах было не так.

— Сколько ему было лет? — спросил я.

— Тридцать, кажется. Я всем говорю, что мне семьдесят два.

Я думал, Опеншоу был старше, как недавние жертвы.

— Вы спрятали его тело… так надежно, что его никто не нашел. Почему же не спрятали труп Джеба Джолли? И двух других, которые были после?

Молчание. Щелчок закрывающейся двери.

— Так, значит, вы еще не знаете?

— Вы действуете как новичок, — сказал я, подбирая слова. — С каждым новым трупом вы набираетесь опыта, начали прятать тела, что разумно, если вы не делали этого раньше. Но вы так и делали. Это что, представление? Но почему вы притворяетесь неопытным, если можете сделать так, чтобы все было шито-крыто?

— Подождите, — попросил он и закашлялся.

Прикрыл микрофон, но я все равно слышал громкий кашель. Это были странные громыхающие звуки. Он убрал руку с трубки, но теперь его было плохо слышно, словно на линии появились помехи.

Что он сделал?

— Я действовал как неопытный, потому что таким и был, — продолжал он. — Я отнял больше жизней, чем вы можете себе представить, но Джеб был первым, кого я… не забрал.

— Не забрали? Но…

Неужели он мог забирать души? Поглощать их, как и части тел?

— Вы забрали тело Эммета целиком, — сказал я, — и приняли его форму. А перед этим забрали тело у кого-то другого, еще раньше — у третьего. В этом есть логика. Прежде вам не надо было прятать тела, потому что вы забирали их целиком, оставляя свое старое тело. Вот почему в доме Эммета было найдено так много черного вещества: вы бросили там все ваше тело, а не какую-то его часть, и вы…

Тук… тук… тук…

— Это что? — спросил я.

— О чем вы? — ответил он вопросом на вопрос.

— Этот звук. Похоже на…

Я бросил трубку и схватил велосипед, в страхе оглядывая дорогу.

Это был звук поворотника. Кроули ехал в машине — он искал меня.

На Мейн-стрит никого не было. Я вскочил на велосипед и бросился за угол, но ехал слишком быстро, и на льду меня занесло. На этой улице Кроули тоже не было видно. Я выровнял руль и изо всех сил крутил педали до следующего поворота, свернул и помчался в противоположном направлении, подальше от его дома и того маршрута, которым он мог ехать.

Вот почему он стал таким разговорчивым. Мистер Кроули говорил со мной по сотовому с определителем номера. Вероятно, он сообразил, что я звоню из таксофона, и стал поддерживать разговор, а тем временем вышел из дому, сел в машину и поехал меня искать. В городе было всего два-три таксофона, и он, по-видимому, проверял все — «Флайинг джей», заправку у лесопилки и заправку на Мейн-стрит, откуда я и звонил. На праздники заправка, слава богу, закрыта, поэтому никто не сможет меня описать, если всеми уважаемый мистер Кроули станет задавать вопросы. Но Рождество — это еще одна проблема: все здания в центре закрыты, двери заперты, магазины пусты. Спрятаться мне негде.

Что может работать на Рождество в таком крошечном городке, как Клейтон? Больница? Но там тоже, наверное, есть телефон, и Кроули, возможно, заедет туда, чтобы проверить. Я услышал шум машины, свернул с дорожки на засыпанную снегом лужайку, с трудом прокручивая педали, и направился вдоль здания. Там было пространство между двумя домами, а на полпути — газовый счетчик. Я протиснулся за него и, присев по другую сторону, стал следить за улицей в конце длинного кирпичного забора. Машина, которую я услышал, не появлялась. Я не знал, чья она и куда едет, но понимал, что лучше спрятаться.

Я просидел в снегу до самого вечера, дрожа от холода. Весь закоченел, но боялся шелохнуться. Представлял, как мистер Кроули с горящими глазами носится по улицам, словно все туже затягивает петлю. Я выждал еще час после наступления темноты и взялся за велосипед. Тело занемело, руки и ноги горели от холода. Я добрался до дому, увидел, что машина Кроули припаркована где обычно, и поднялся к себе.

Дома никого не было.

В течение трех следующих дней, забыв обо всем на свете, я снова и снова прокручивал в голове разговор с мистером Кроули. Мама вернулась домой в рождественский вечер в слезах. Она кричала, что они весь день искали меня, не зная, куда я подевался, радовалась, что я жив и здоров, и говорила еще много всяких слов, которых я не слышал, потому что был занят мыслями о мистере Кроули. На следующий день после Рождества пришла Маргарет, и мы втроем отправились в стейк-хаус, но я не замечал ни тех, с кем сижу за столом, ни того, что ем, погруженный в свои мысли. Они наверняка думали, что я переживаю из-за отцовского подарка, но я практически забыл о нем и мог думать только о намеках и признаниях мистера Кроули, так что в голове у меня не осталось места ни для чего другого. К среде мама оставила попытки поднять мне настроение, хотя иногда я ловил ее на том, что она внимательно смотрит на меня через всю комнату. Я был рад, что в конце концов меня оставили в покое.

Мистер Кроули признался, что прежде забирал тело целиком, а теперь — только отдельные его части. В общем, это было логично, так как объясняло, почему ДНК черного вещества во всех случаях принадлежала одному и тому же человеку: потому что все тело раньше было Эмметом Опеншоу. Стало понятно и то, почему Кроули, с одной стороны, был опытным убийцей, а с другой — так неумело скрывал следы своих преступлений. Вероятно, Джеба Джолли он убил от отчаяния — без новой почки он бы просто умер — и даже не задумался, что делать с телом, ведь прежде он такими вещами не занимался. Время шло, он убивал все больше людей и набирался опыта. Даже стал подыскивать безвестные жертвы вроде того бродяги, которого отвез на Фрик-Лейк. И теперь, месяц спустя, никто не знал, что этот человек пропал и что Клейтонский убийца перед Днем благодарения забрал еще одну жизнь. Об убийстве перед Рождеством тоже никто не знал — о том убийстве, которое я пропустил. Наверное, и в этом случае жертвой стал какой-нибудь бродяга. А могли быть и другие, о которых не знал даже я.

Из всего этого можно было сделать вывод, объясняющий, почему он за один раз не забирает у жертвы больше одного органа. Если, забрав все тело, он получил ту внешность, которую имеет сейчас, возможно, он опасался, что, забрав слишком много органов из другого тела, спровоцирует изменение собственной наружности, а ее-то ему важно сохранить. Тело Кроули могло принять почку, руку, но, если забрать слишком много органов, он может утратить внешность Билла Кроули, к которой все привыкли.

Значит, так и есть: он совершенствовал новые для него навыки убийства. Но вопрос оставался: почему он пошел на эти изменения? И почему жил сорок лет, не убивая? Я попытался поставить себя на его место: демон бродит по земле, убивает человека, вселяется в его тело и начинает новую жизнь. Но если я могу делать все, что заблагорассудится, зачем мне торчать здесь, в округе Клейтон? Если я могу быть молодым и сильным, зачем мне оставаться старым — даже дряхлым? Если я мог убить одного человека и бесследно исчезнуть, зачем мне убивать десятки людей, оставляя все больше и больше улик?

Я стал рисовать другой психологический портрет и начал с ключевого вопроса: что сделал убийца такого, чего мог не делать? Оставался жить на одном месте. Сохранял одну и ту же внешность. Старел. И убивал снова и снова — в этом, несомненно, был какой-то смысл. Нравилось ли ему это? Не похоже. Но если я верно понял мотивы, убийство такого числа людей не являлось для него обязательным. У него был выбор. Так почему же он делал то, что делал?

Если делать что-то было не обязательно, но он это делал, значит, ему так хотелось. Зачем ему стареть? Зачем оставаться в этом забытом богом городишке среди ледяной пустыни? Что было в Клейтоне, чего демон не мог найти в другом месте? Сам я не мог ответить на этот вопрос. Мне нужен доктор Неблин. Встреча назначена на четверг, а значит, у меня оставался еще один день, чтобы выработать стратегию: как получить ответы, не выдав того, что мне известно.

Мама напомнила мне о сеансе терапии утром за завтраком и, по-моему, очень удивилась, когда я без всяких напоминаний вышел из дому, сел на велосипед и поехал в центр. Думаю, с ее точки зрения, это был мой первый нормальный поступок с тех пор, как я убежал из дому на Рождество. Для меня же это был шанс поговорить с человеком, которому я доверял.

— Ну как провел Рождество? — спросил Неблин, наклонив голову.

Обычно он так делал, когда хотел что-то скрыть. Вероятно, ему уже все известно от мамы. Доктор Неблин не умел блефовать. Хорошо бы когда-нибудь сыграть с ним в покер.

— У меня есть для вас сценарий, — сказал я. — Интересно узнать ваше мнение.

— Какой сценарий?

— Выдуманный психологический портрет, — продолжал я. — Все каникулы я составлял психологические портреты, и, по-моему, один мне особенно удался.

— Ладно, — кивнул он. — Слушаю.

— Ну, скажем, вы оборотень, — начал я. — Можете изменять внешность, быть где хотите и кем хотите. Можете принимать любые формы, менять возраст и национальность, делать все, что взбредет в голову. Теперь представьте, что вы попали в трудную ситуацию и вынуждены делать то, что вам не нравится. Но если вы обладаете такими возможностями, что может заставить вас оставаться на одном месте?

— Значит, это вопрос риска и вознаграждения, — подытожил он. — Я остаюсь самим собой и живу, преодолевая трудности. Или же бегу от трудностей ценой потери собственного «я».

— Но вы и так не вы, — возразил я и поморщился, чувствуя, что рискую.

Он мог задать неудобные для меня вопросы, в особенности если решит, что я иносказательно говорю о самом себе.

— Вы давным-давно утратили свое «я» и были воплощениями других людей уже тысячу лет.

— И тем не менее это идентичности, — настаивал он. — Если я — кто-то другой, устраивает ли это меня? Если я больше не могу быть собой, станет ли мне лучше, если я буду вообще никем? Или если обрету другую внешность?

— Верно, — кивнул я. — Вы можете оставаться одним и тем же в одном месте и вечно делать одно и то же, ненавидя такое существование. Или же стать свободным от всего — от ответственности, проблем, прошлого.

Он внимательно посмотрел на меня:

— Ты что-то хочешь сказать?

— Я хочу, чтобы вы сказали мне, что бы могло вынудить вас оставаться в такой ситуации, — ответил я. — Знаю, вы думаете, что я имею в виду себя. Но это не так. Не могу вам объяснить. Нет, серьезно: здесь у вас нет ничего, а там — все. Зачем вам оставаться?

Он задумался надолго, хмурясь и постукивая ручкой по блокноту. Вот почему я пришел к доктору Неблину — он воспринимал меня серьезно, независимо от того, что я говорил и каким бы сумасшедшим ни казался.

— Еще один вопрос, — сказал он. — Я в твоей ситуации — социопат?

— Что?

— Это ведь ты задал задачу. А как мы с тобой уже говорили, у тебя наклонности социопата. Я хочу знать, с каких позиций должен отвечать: с позиций человека, наделенного стандартным набором эмоций, или человека, у которого эти эмоции отсутствуют.

— И какая разница?

Доктор Неблин улыбнулся:

— Вот тебе и ответ. Ты сказал, что второй выбор — уйти и начать цепочку новых жизней, освободиться от прошлого. Если для социопата прошлое — тяжелый груз, то для обычного человека — эмоциональные связи. Друзья, семья, близкие — не все из нас могут легко от этого отказаться. Эти вещи формируют нас, делают такими, какие мы есть. Иногда без тех людей, которые нас окружают, мы становимся неполноценными.

Эмоциональные связи. Близкие.

— Кей.

— Что?

— Я… я сказал «о’кей».

Все дело было в Кей Кроули. Мистер Кроули по-настоящему любил ее — не притворялся и не использовал как прикрытие, он любил ее на самом деле. Я попытался поставить себя на место Кроули, но ничего не вышло. Мы с ним разные. Этот демон любил свою жену.

— Я должен идти, — сказал я.

— Ты же только что пришел.

Кроули делал это сто, может быть, тысячу раз: менял тела, жизни. Приезжал в другой город и начинал все сначала. А когда демонические силы уже не могли поддерживать тело в порядке, он бросал его и шел дальше. Так Кроули поступил и в Аризоне с Эмметом Опеншоу. Приехал сюда, в округ Клейтон, чтобы скрыться и начать все с нуля, но здесь познакомился с Кей — и все изменилось. Оставить тело для него теперь означало расстаться с ней, а сделать это он не мог и поэтому начал латать себя по частям, заменяя только то, что выходило из строя.

— Джон, ты ни о чем не хочешь со мной поговорить? — спросил доктор Неблин.

— Нет-нет… Я должен идти. Мне надо подумать.

— Звони мне, Джон, — сказал Неблин, вставая и протягивая мне визитку. — Звони, если захочешь поговорить. О чем угодно.

Он записал второй номер — домашний, как я подумал, — на обороте визитки. Я вдруг понял, что доктор обеспокоен: морщит лоб, смотрит на меня с тревогой.

— Спасибо, — выдавил я и вышел из кабинета.

Взял куртку, висевшую в коридоре, спустился по лестнице, сел на велосипед и покатил домой — не бесцельно, не отчаянно и не нервничая. Впервые за много недель я был спокоен. Я нашел его слабое место.

Любовь.

На следующее утро главной новостью стало очередное убийство: Роджер Боуэн, местный житель, водитель грузовика, муж и отец, был найден разорванным на куски на улице перед собственным домом. Убийца даже и не пытался убрать тело, не говоря уже о том, чтобы его спрятать.

У мамы вид был такой, будто она хотела меня обнять — убедить меня или себя, что все будет хорошо. Вероятно, это и должны делать матери, и я чувствовал себя виноватым из-за того, что моя мама так поступить не могла. По ее взгляду я понимал, что ей хочется утешить меня и что она знает: я в ее утешениях не нуждаюсь. Я не грустил, просто размышлял. Я не переживал из-за того, что погиб человек, я чувствовал себя виноватым, что не смог остановить убийцу. Я спрашивал себя, почему это делаю: потому что хочу спасти людей или потому что хочу убить демона? И еще я спрашивал, имеет ли значение эта разница?

Позже мама спросила, не хочу ли я позвонить Максу. Я понимал, что надо это сделать, но не знал, что сказать, а потому и не стал звонить. Как никто не мог утешить меня, так и я не мог утешить никого другого — речь шла о сочувствии, а я в этом смысле был совершенно бесполезен. Наверное, я мог бы сказать: «Привет, Макс, я знаю, кто убил твоего отца, и отомщу ему — я его убью». Но я не идиот. Пусть социопат, но мне хватает ума понимать, что люди так друг с другом не разговаривают. Лучше держать язык за зубами.

Когда к вечеру субботы полиция очистила место преступления, там собрались соседи помянуть отца Макса. Похорон еще не было — судмедэксперты ФБР только приступали к вскрытию, и люди собрались, чтобы просто зажечь свечи и помолиться. Я бы предпочел наблюдать за домом Кроули, но мама заставила меня пойти. Она достала откуда-то две старые свечки, и мы поехали. Я удивился, когда увидел, сколько собралось народу.

Макс сидел на крыльце. С ним были его мать, сестра и родственники Боуэнов, приехавшие отовсюду, чтобы их утешить. Мне казалось, что люди, опасаясь серийного убийцы, захотят уехать из города, а не, наоборот, приехать сюда, но откуда мне знать? Видимо, эмоциональные связи толкают людей на глупые поступки.

К нам присоединилась Маргарет, и мы положили цветы на то место, где нашли тело, — там уже лежала целая груда. Кто-то стал класть цветы в память Грега Олсона, тоже семейного человека и все еще не найденного, но здесь цветов было меньше. Многие все еще придерживались мнения, что Олсон и сам виноват в чем-то. Здесь были миссис Олсон с сыном, они пришли, чтобы показать свою солидарность со всеми, но их сопровождали полицейские на случай, если кто-то затеет скандал.

Было холодно, и я хотел вернуться домой, чтобы продолжить наблюдение за Кроули, к тому же меня одолевала скука: мы ведь просто стояли со свечами в руках, и я не видел в этом никакого смысла. Этим ничего не достигнешь. Так мы не могли найти убийцу, защитить невинных, вернуть Максу отца. Мы просто стояли, переминались с ноги на ногу, смотрели, как язычки пламени капля за каплей растапливают наши свечи.

На соседском дозоре во дворе Кроули был хотя бы костер. Я и сейчас мог развести огонь — мы бы согрелись, стало бы светлее и… и был бы большой костер. Что само по себе немало. Я оглянулся вокруг — есть ли рядом что-нибудь для костра, но мама неожиданно потащила меня в другой конец толпы.

— Здравствуй, Пег, — сказала она, обняв миссис Уотсон.

Только что появилась Брук со своей семьей, все они плакали. Лицо Брук было мокрым от слез, и я с трудом удержался, чтобы его не потрогать.

— Привет, Эйприл, — отозвалась миссис Уотсон. — Какой ужас. Это просто… Брук, детка, возьми у меня цветы. Спасибо.

— Джон, ты покажешь, куда их положить? — быстро сказала мама, повернувшись ко мне.

Я пожал плечами.

— Идем, — буркнул я, и мы с Брук пошли сквозь толпу. — Хорошо, что я здесь, — сказал я отчасти в шутку, отчасти с беспокойством. — Найти, где тут большая груда цветов посреди улицы, очень трудно.

— Ты его знал? — спросила Брук.

— Макса?

— Его отца, — сказала она, вытирая глаза рукой в перчатке.

— Не очень хорошо, — сказал я.

Вообще-то, я знал его неплохо — крикливый, самоуверенный, готовый болтать о чем угодно, даже если понятия не имел о предмете. Я его ненавидел. Макс был от него в восторге. Ему будет лучше без отца.

Мы дошли до цветов, и Брук добавила к ним свои.

— А почему здесь две кучи? — спросила она.

— Одна в память того пропавшего человека — Грега Олсона.

Брук присела, вытащила один цветок из тех, что уже положила на дорогу, и шагнула к груде поменьше.

— Брук… — начал я и замолчал.

— Что? — Ее лицо потемнело. — Ты ведь не думаешь, что он убийца?

— Нет, просто я… Ты думаешь, от этого есть польза? Мы оставляем цветы на улице, а завтра он убивает еще кого-нибудь. Мы так ничего и не делаем.

— А я думаю, делаем, — возразила Брук, шмыгнула носом и вытерла красные глаза. — Я не знаю, что происходит, когда мы умираем, куда мы после этого отправляемся, но что-то ведь там должно быть? Небеса, иной мир… Может быть, они за нами наблюдают… не знаю… может, видят нас. — Она положила для Грега Олсона. — Если так, может, это поднимет им настроение: они будут знать, что мы их помним.

Она обхватила себя руками, дрожа от холода, и посмотрела куда-то вдаль.

— Макс помнит своего отца очень хорошо, — сказал я, — но это не поможет его вернуть. А как быть с остальными? Он убивал людей, о которых мы ничего не знаем, наверняка убивал. Если он спрятал тело Грега Олсона, то, вероятно, спрятал и тела других жертв. Если память важна, что тогда с ними происходит? Ведь никто даже не заметил их отсутствия.

Из глаз Брук снова потекли слезы.

— Это ужасно.

Ее лицо разрумянилось от холода, словно кто-то отхлестал ее по щекам. Глядя на нее, я сходил с ума, чувствовал, как учащается дыхание.

— Я не хотел тебя расстраивать, — сказал я, уставившись на свою свечу, прямо в сердцевину пламени.

«Вспоминай обо мне…»

Брук взяла еще один цветок из тех, что принесла, и положила отдельно от всех, начиная новую груду.

— Это для кого? — спросил я.

— Для других.

Я подумал о бродяге на дне озера. Что ему от того, что какая-то дурочка положила цветок на асфальт? Он все равно остается там, а человек, который бросил его в воду, продолжает убивать, и этот цветок не поможет жертве и не остановит убийцу.

Собираясь уйти, я развернулся, но кто-то прошел мимо меня и положил еще один цветок рядом с тем, что оставила Брук. Я замер, уставившись на перекрещенные стебли на асфальте. Еще мгновение — и к ним присоединился третий цветок.

Казалось, все понимают смысл происходящего. Так стая птиц срывается в небо, они разворачиваются, пикируют, парят без всякой команды — просто знают, что нужно делать, словно у них общий мозг. Что случается с остальными птицами — теми, кто не чувствует сигналов и продолжает лететь прямо, когда вся стая делает поворот?

Я услышал знакомый голос и поднял голову — это появился мистер Кроули. Рядом шла Кей, и они разговаривали с кем-то всего в десяти футах от меня. У мистера Кроули по лицу текли слезы, как у Брук и у всех остальных, кроме меня. Герои в романах сражаются с отвратительными демонами, у которых глаза красные, как горящие угли. Глаза моего демона были красны от слез. Я осыпал Кроули безмолвными проклятиями — не потому, что его слезы были притворными, а потому, что он плакал по-настоящему. Я проклинал его за то, что он показывал мне (каждой своей слезой, каждой улыбкой, каждой эмоцией), что фрик — это я. Он был демоном, который убивает по прихоти. Он разодрал в клочья отца моего единственного друга, оставил его на замерзшей дороге и при этом чувствовал себя лучше, чем я. Он был ужасен и противоестествен, но он здесь как дома, а я нет. Я был настолько далек от остального мира, что, когда повернулся к мистеру Кроули, между нами оказался демон.

— Ты здоров?

— Что? — переспросил я.

Этот вопрос задала Брук, которая как-то странно на меня смотрела.

— Я спросила: ты здоров? Ты скрежетал зубами — вид у тебя такой, будто ты хочешь кого-то убить.

«Пожалуйста, помоги мне», — безмолвно умолял я ее.

— Я в порядке.

«Я не в порядке, я и в самом деле готов убить кое-кого и не уверен, что потом сумею остановиться».

— Я в порядке, — повторил я. — Давай возвращаться.

И я пошел к маме, Брук шла рядом со мной, глубоко засунув руки в карманы. Через каждые несколько шагов она поглядывала на меня.

— Уже можно идти? — спросил я маму.

Она удивленно повернулась ко мне.

— Хочу еще немного побыть здесь, — сказала она. — Я не поговорила с миссис Боуэн, а ты не повидался с Максом и…

— Пожалуйста, поедем.

Уставившись в землю, я чувствовал, что все смотрят на меня.

— Мы положили цветы в другую кучу, — сказала Брук, прерывая неловкое молчание. — Там клали цветы в память о мистере Боуэне и мистере Олсоне, но положили цветы и в память о неизвестных нам жертвах. На всякий случай.

Я посмотрел на нее, и она улыбнулась в ответ, едва заметно и… что-то тут было еще. Откуда я мог знать? Я ненавидел ее в эту минуту, ненавидел себя и весь мир.

Люди глазели на меня, а я не понимал, на кого они смотрят — на человека или на монстра. Я и сам уже не был уверен, кто я.

— Хорошо, — сказала мама, — сейчас поедем. Рада была тебя повидать, Пег. Маргарет, пожалуйста, передай наши соболезнования Боуэнам.

Мы пошли к машине, я тихо сидел на холодном заднем сиденье, потирая ноги. Мама завела машину и включила печку, но, прежде чем стало тепло, прошло несколько минут.

— Вы замечательно поступили, что начали класть цветы еще в одно место, — сказала мама, когда мы проехали полпути.

— Не хочу об этом говорить, — пробормотал я, чувствуя, что погружаюсь во мрак.

Темные мысли пожирали меня, как личинки — труп, и я не знал, как это остановить. Я хотел убить мистера Кроули, но никого больше. Монстр пребывал в недоумении, он сотрясал мой разум, словно заключенный — прутья решетки. Он нашептывал и ревел, постоянно упрашивал меня охотиться, убивать, кормить его. Ему хотелось, чтобы страх нарастал. Хотелось верховодить. Насадить на кол голову моей мамы, а рядом голову Маргарет и Кей. Хотелось привязать Брук к стене, чтобы она кричала только для нас двоих. За последние недели я несколько раз приказывал ему замолчать, грозил покалечить себя и его, но он был сильнее. Я чувствовал, что теряю контроль над собой.

Остаток пути мы проехали молча, а когда добрались до дому, я насыпал себе полную тарелку хлопьев и включил телевизор. Подошла мама и выключила его.

— Думаю, нам надо поговорить.

— Я же сказал, что не хочу…

— Знаю, что ты сказал, но это важно.

Я встал и пошел на кухню.

— Нам не о чем говорить.

— Вот именно об этом я и хочу поговорить, — сказала она, глядя на меня с дивана. — Убит отец твоего лучшего друга… семь человек убиты за четыре месяца, а ты реагируешь на это как-то не так. С Рождества почти ни слова мне не сказал.

— Я тебе с четвертого класса почти ни слова не сказал.

— Так, может, уже пора? — спросила она, вставая. — Тебе совсем нечего сказать ни о Максе, ни об отце — хоть о чем-нибудь? Да бога ради! В городе орудует серийный убийца, а это твоя любимая тема. Пару месяцев назад ты только об этом и говорил, а теперь словно онемел.

Я встал так, чтобы она не видела моего лица, и продолжал есть хлопья.

— Не убегай от меня, — сказал она, следуя за мной в кухню. — Доктор Неблин рассказал мне о твоем последнем визите к нему…

— Доктор Неблин мог бы держать рот на замке, — заметил я.

— Он хочет тебе помочь, — возразила мама. — И я пытаюсь тебе помочь. Но ты не даешь нам это сделать. Знаю, ты ничего не чувствуешь, но скажи хотя бы, о чем ты думаешь…

Я изо всех сил запустил тарелку с хлопьями в стену — она разбилась. Молоко разлилось, хлопья разлетелись по кухне.

— Что, по-твоему, черт возьми, я могу думать? — закричал я. — Ты представь, каково это — жить с матерью, которая считает тебя роботом? Или горгульей? Ты думаешь, можно говорить что угодно — мне все как с гуся вода? «Джон — псих! Дашь ему по физиономии — он ничего и не почувствует!» Ты думаешь, я не могу чувствовать? Нет, мамочка, я все чувствую: каждый удар, каждый крик, каждый шепот у меня за спиной, и я готов отдать все это тебе, если нужно, чтобы до тебя дошло!

Я шарахнул кулаком по столу, схватил еще одну тарелку и швырнул в стену. Потом бросил ложкой в холодильник, взял кухонный нож и хотел кинуть и его, но вдруг заметил, что мама оцепенела, лицо у нее стало бледным, глаза расширились.

Ей было страшно. Не просто страшно — она боялась меня. Я вызвал у нее страх.

Я почувствовал, как по телу прошла нервная дрожь — словно удар грома, порыв ветра. Я весь горел. Меня потрясла сила этого чувства — чистой, незамутненной эмоции.

Вот оно. Вот чего я не чувствовал никогда прежде — эмоциональной связи с другим существом. Я пробовал быть добрым, пробовал любить, дружить, говорить, делиться, подглядывать, но все без толку. До этого момента. Пока не попробовал страх. Я чувствовал ее страх каждой клеточкой своего тела, словно электрический гул, и впервые жил. Мне нужно испытывать это снова и снова, иначе это желание сожрет меня заживо.

Я поднял нож. Она вздрогнула и подалась назад. Я снова ощутил ее страх, теперь уже сильнее. В полной гармонии с моим телом. Это было течение жизни, которое вызывал не только страх, но и упоительное ощущение власти. Я взмахнул ножом, и ее щеки стали белыми как простыня. Шагнул к ней, и она съежилась. Мы были связаны. Я управлял ее движениями, словно в танце. В эту минуту я, наверное, понял, что такое любовь, — два разума, слитые воедино, два тела в гармонии, две души как абсолютное целое. Я жаждал сделать еще шаг, вынудить ее реагировать. Мне захотелось найти Брук и зажечь в ней такой же страх, выжигающий изнутри. Я хотел почувствовать это великое единение.

Я не шелохнулся.

Это был не я.

Монстр так плотно обвился вокруг меня, что я не мог сказать, где кончается он и начинаюсь я. Но я все еще был где-то здесь. Рядом.

«Еще!» — вопил он.

Стена была разрушена, клетка монстра уничтожена, но руины еще остались, и я каким-то образом снова нащупал эту стену. Я стоял среди руин жизни, которую методично возводил долгие годы, — жизни, которая никогда не доставляла мне удовольствия, потому что я ограждал себя от удовольствий, но той жизни, которую я все же ценил, какой бы она ни была. Я ценил идеи, на которых она основывалась. Правила.

«Ты — зло, — сказал мне внутренний голос. — Ты — мистер Монстр. Ты — ничто. Ты — это я».

Я закрыл глаза. Теперь монстр назвал себя — украл имя у Сына Сэма, назвавшего себя в письме в газету Мистером Монстром. Он умолял полицию немедленно пристрелить его, чтобы он больше никого не убил. Сам он не мог себя остановить.

Но я мог. Я — не серийный убийца.

И я положил нож.

— Извини, — сказал я. — Извини, я накричал на тебя. Извини, я тебя напугал.

Ее страх вышел из меня, упоительная радость взаимосвязи исчезла, звено оборвалось. Я снова был один. Но оставался самим собой.

— Извини, — повторил я и вышел из кухни.

Миновал коридор и закрылся у себя в комнате.

Я отчаянно цеплялся за тающую возможность владеть собой, но монстр никуда не делся, он все еще был силен и взбешен как никогда. Я его победил, но знал — он снова вырвется на свободу, и не был уверен, что смогу его одолеть в следующий раз.

Вот как Сын Сэма закончил свое письмо: «Пусть эти мои слова преследуют вас: „Я вернусь! Я вернусь!“»

Новый год прошел без происшествий — по телевизору показывали фейерверки, в супермаркете обнаружили поддельное шампанское. И больше ничего. Мы отправились спать. Встало солнце. Мир не изменился, только стал старше. Еще один шажок, сделанный к концу времен. Что тут праздновать?

В эти дни я почти ничего не делал — только наблюдал за мистером Кроули, выглядывая из своего окна днем и заглядывая в его окна по вечерам. Как-то раз, помогая ему во дворе, я украл ключ от подвала и засунул в маленькую дырочку в подкладке куртки. Я знал, что они делают, вплоть до минуты, знал в мельчайших деталях план дома. Вскоре они вместе уехали за покупками (ей нужна была какая-то бакалея, ему — новый кран для раковины), и, пока они отсутствовали, я проскользнул в дом через подвал. Там было много всякого старья. Лестница вела в комнаты наверху. Я увидел кресло, в котором он смотрел телевизор, кровать, на которой они спали. И засунул записку под подушку.

В пятницу утром пятого января в морг привезли отца Макса — вымытого и обследованного. Его вынесли из полицейского фургона в трех белых мешках. Кроули располосовал его, а потом разорвал пополам, и я знал, что ФБР, видимо в поисках улик, искромсало его еще больше. Я стоял на краешке ванны и смотрел из окна, как коронер Рон и кто-то в фэбээровской фуражке несут мешки в бальзамировочную. Вышли мама и Маргарет, вчетвером они поговорили о чем-то, пока происходила передача тела и подписывались бумаги. Вскоре коронер и фэбээровец вернулись в свою машину и уехали. Внизу подо мной щелкнул и ожил вентилятор, и я закрыл окно.

Мама поднялась по лестнице — вероятно, хотела перекусить, прежде чем приступить к работе. Я быстро вернулся в свою комнату и запер дверь. Я избегал маму с того самого дня, когда напугал ее. Удивительно, но, судя по шагам, она прошла мимо кухни, ванной, постирочной и даже мимо своей спальни. Дошла до конца коридора и постучала в мою дверь:

— Джон, можно к тебе?

Я ничего не ответил — смотрел в окно на дом Кроули. Он был в гостиной — я видел включенный свет и синеватое мерцание телевизора на занавеске.

— Джон, мне нужно с тобой поговорить кое о чем, — снова сказала мама. — Предлагаю мир.

Я не шелохнулся. Она вздохнула и села на пол в коридоре.

— Послушай, Джон, — начала она. — Я знаю, у нас были нелегкие времена — много чего было. Но мы ведь по-прежнему вместе? Я хочу сказать, мы с тобой единственные в семье, кто сумел остаться вместе. Даже Маргарет живет одна. Знаю, мы не идеальны, но… мы все же семья, и у нас никого нет, кроме друг друга.

Подвинувшись на кровати, перевел взгляд с окна на тень под дверью. Кровать скрипнула, когда я пошевелился, — очень тихо, но я понял, что мама услышала. Она заговорила снова:

— Я много говорила с доктором Неблином о том, что ты чувствуешь и что тебе нужно. Я бы хотела вместо этого поговорить с тобой, но… понимаешь, нам нужно попробовать. Я знаю, это нелепо, но… Джон, я знаю, ты любишь помогать нам бальзамировать, и я знаю, ты изменился, когда мы запретили тебе делать это. Доктор Неблин считает, что тебе это нужно в гораздо большей степени, чем я думала. Он говорит, это может принести тебе пользу. Ты прежде был… намного сдержаннее, так что, может, он прав и это тебе поможет. Не знаю. К тому же это единственное время, которое мы проводим вместе, так что я подумала… Значит, тело мистера Боуэна привезли, и мы собираемся начать… если хочешь помочь — мы тебя ждем.

Я открыл дверь. Мама быстро поднялась, и, когда она вставала, я обратил внимание, что в волосах у нее больше седины, чем мне казалось.

— Ты уверена? — спросил я.

— Нет, — ответила она. — Но я готова попробовать.

— Спасибо.

— Но сначала ты должен запомнить несколько правил, — сказала мама, когда мы спускались по лестнице. — Правило первое: ты никому не должен об этом рассказывать, кроме, может быть, доктора Неблина. В особенности ты не должен говорить об этом Максу. Правило второе: ты будешь делать только то, что мы тебе говорим. Правило третье… — Мы дошли до бальзамировочной и остановились перед дверью. — Это тело сильно искалечено, Джон. Мистер Боуэн был разорван пополам, и большая часть внутренних органов отсутствует. Если ты чувствуешь, что тебе это будет тяжело, — бога ради, уходи… Я хочу тебе помочь, а не травмировать на всю жизнь. Докажи, что я могу тебе доверять, Джон. Пожалуйста.

Я кивнул, и какое-то время мама пристально смотрела на меня. В глазах ее была смесь печали и решимости. Я спрашивал себя, видит ли она через мои глаза, как через окна, темноту, что у меня внутри, видит ли обитающего там монстра? Она открыла дверь, и мы вошли.

Тело Роджера Боуэна, разъятое на две части, лежало на бальзамировочном столе, и между верхней и нижней частью оставалось пространство в пять или шесть дюймов. На груди зияла громадная Y-образная рана: с двух сторон от плеча до грудины и вниз по центру до того места, где была поясница. Рассеченные ткани сшили на скорую руку, как старое лоскутное одеяло. Маргарет стояла у другого стола, сортируя внутренние органы из мешка, привезенного с экспертизы, и готовилась прочистить их с помощью троакара.

Я снова был дома. Инструменты на стенах висели на своих местах, бальзамировочный насос послушно стоял на столе, формальдегид и другие препараты ярких цветов разместились вдоль стены. Я снова чувствовал себя как дома — очистка, дезинфицирование, накладывание швов, закупорка. Лицо его было исцарапано, челюсть сломана, но мы восстановили ее с помощью пластилина и подкрасили гримом.

Мы работали, а я думал о Кроули, о том, как он упал на землю, убив Боуэна. Он слишком долго ждал и пошел убивать в самый последний момент. Но в этом была своя логика: чем больше времени проходило между убийствами, тем труднее было его вычислить. К тому же за это время напряжение в обществе несколько спало. Люди снова забывали об осторожности. Но на этот раз он слишком долго откладывал и едва успел заменить выходящие из строя органы и вернуться к жизни. Хуже того, у этого убийства был свидетель (я), которого он едва не схватил, но был вынужден дать мне уйти. Этой слабостью я, казалось, мог воспользоваться. Вот только как?

Фактор страха всегда присутствовал — он не хотел быть обнаруженным, но теперь, безусловно, оказался обнаруженным и к тому же в обличье демона. Теперь он знал, что тот, кто посылает ему письма, не блефует.

Но, наблюдая за ним в ту ночь, я увидел нечто большее, чем страх: то, как демон функционирует биологически. Я уже предполагал, что его тело разваливается на части, но не понимал, насколько он близок к гибели. Если он мог умереть, выжидая слишком долго, то не было нужды убивать его — нужно просто не позволить ему восстановиться, чтобы он умер сам. Рана в животе, пуля в плече — с такими вещами он мог справляться за считаные секунды. Но с его внутренними органами дело обстояло иначе. Когда они прекращали функционировать, он не мог жить. Нужно сделать так, чтобы его органы перестали функционировать раз и навсегда.

Поглядывая на фотографию, мы с мамой закончили восстанавливать лицо, а потом перешли к бальзамированию. Тело было слишком повреждено, чтобы бальзамировать его обычным способом, — это усложняло и одновременно упрощало нашу работу. Плюсом было то, что требовалось привести в порядок только половину тела — ту, что предназначалась для обзора: верхняя часть будет одета и предъявлена публике, тогда как нижнюю вместе с внутренними органами предполагалось аккуратно сложить в два больших пластиковых мешка и упаковать в гроб так, что их никто не увидит. Как бы ни умер человек, заглядывать в гроб я не советую. И хотя бальзамировщики готовят к похоронам все тело, презентабельной надо сделать лишь его часть. Если что-то выглядит неприглядно до бальзамирования, высока вероятность, что эту часть вообще не стоит выставлять напоказ.

Ну а трудность состояла в том, что нам приходилось вводить бальзамирующий состав в три места: в правое плечо и в обе ноги. Мы сделали все, что могли, чтобы закупорить большие кровеносные сосуды, прежде чем начать закачивать коагулянт для закупорки малых, потом мама стала замешивать коктейль, точно рассчитав объем составляющих и ароматизаторов, которые нужно было добавить в формальдегид. Я приподнял дренажную трубку, и мы смотрели, как из тела выходят кровь и желчь.

Маргарет подняла голову на вентилятор, вращавшийся на потолке прямо над нами:

— Надеюсь, этот вентилятор не подведет нас.

— Давайте-ка выйдем отсюда, — сказала мама. — Мы заслужили передышку.

День клонился к вечеру, и температура была ниже нуля, поэтому мы перешли в часовню, а не на парковку и расслабились на скамейках, обитых кожзаменителем. Тело тем временем медленно бальзамировалось в соседнем помещении.

— Хорошая работа, Джон, — похвалила мама. — Ты просто молодец.

— Верно-верно, — подтвердила Маргарет, закрывая глаза и массируя виски. — Мы все молодцы. Когда я сталкиваюсь с такими случаями, хочется все бросить и купить джакузи.

Мама и Маргарет потянулись и вздохнули. Они устали и ближе к окончанию процесса испытывали облегчение. Но я горел желанием продолжать. Работа такого рода все еще очаровывала меня: здесь требовалось тщательное внимание к деталям, подлинное мастерство, точность на каждом этапе работы. Всему этому меня научил отец, когда мне было всего семь лет, — он показал мне инструменты, сообщил их названия, научил меня быть почтительным в присутствии мертвых. Именно это почтение, согласно семейной легенде, и свело когда-то вместе наших родителей — двух мастеров похоронных дел, которые отчаянно нуждались в обществе живого человека и оба находились под впечатлением почтения к мертвым. Они считали свою работу призванием. Относись хоть один из них к живым хотя бы вполовину так же хорошо, как к мертвым, они, возможно, все еще были бы вместе.

Я снял фартук и, выйдя в приемную, увидел Лорен. Она скучала: делать ей было нечего, и она играла в «Сапера» на компьютере, дожидаясь пяти часов. До пяти оставалось шесть минут.

— Они позволяют тебе помогать им? — спросила Лорен, не отрываясь от монитора, в свете которого ее лицо становилось бледным, словно призрачным. — Я никогда не могла этим заниматься. Здесь, в приемной, гораздо лучше.

— Как это ни иронично звучит, но тут обстановка гораздо менее живая, — заметил я.

— Это верно. Давай сыпь мне соль на рану, — подбодрила меня Лорен. — Думаешь, мне нравится проводить здесь целый день, ничего не делая?

— Тебе двадцать три, — ответил я. — Ты можешь заняться всем, чем душа пожелает. Вовсе не обязательно торчать здесь.

Она щелкала по квадратикам на маленьком минном поле, помечала некоторые флажками, осторожно проверяя пространство вокруг. Но попала на заминированный квадратик, и экран взорвался.

— Ты не ценишь, что имеешь, — сказала она наконец. — Мама иногда бывает старой каргой, но ты ведь знаешь, она любит тебя. Любит. Не забывай этого.

Она уставилась в окно. На улицу уже опускались сумерки, и дом мистера Кроули зловеще темнел среди снега.

— Дело не в любви, — выговорил я наконец. — Мы просто делаем то же, что и всегда, и так живем потихоньку.

Лорен повернулась ко мне.

— Любовь — это единственное, что имеет значение, — сказала она. — Я с трудом выношу мать, но это потому, что она изо всех сил пытается нас любить, удержать всех вместе, передать нам бизнес. Мне много лет понадобилось, чтобы это понять.

Порыв ветра за окном ударил в окна, гулко завыл в щелях передней двери.

— А как насчет отца? — спросил я.

Она задумалась:

— Наверное, мама любит тебя так сильно, что это может компенсировать его отсутствие. И я тоже тебя люблю.

Часы показывали пять, и Лорен встала. Я подумал, а который теперь час там, где живет отец.

— Слушай, Джон, почему бы тебе не заглянуть ко мне как-нибудь? Поиграли бы в карты, посмотрели фильм или еще что-нибудь. Ну, что скажешь?

— Да, конечно, — промычал я. — Загляну как-нибудь.

— До встречи, Джон.

Она выключила компьютер, надела куртку и вышла на ветер. Сквозь открытую дверь в комнату ворвался ледяной воздух, и Лорен не без труда закрыла за собой дверь.

Я пошел наверх, думая о том, что она сказала: любовь может быть силой, но в то же время она и слабость. Такой слабостью она была у демона.

И я знал, как ею воспользоваться.

В воскресное утро я подошел к демону в обличье доброго Джона Уэйна Кливера и спросил, не нужно ли что-нибудь сделать по хозяйству. Снега не было несколько дней, и, хотя на обочинах по-прежнему оставались высокие сугробы, чистить дорожки не было нужды. Я сказал, что составил список того, что, мне кажется, нужно сделать, чтобы заслужить значок «Отличник помощи по хозяйству». После этого мы целый день ходили по дому: ремонтировали подтекающие краны и подкрашивали стены там, где облупилась краска. Я смазал петли на дверях его спальни — это могло сработать мне на руку. Кроули был в прекрасном настроении, но я внимательно следил за ним и видел, что он болен. Может, опять легкие или сердце. И недели не прошло, а Кроули снова умирал. Скоро он отправится на охоту.

В моем списке было несколько пунктов, связанных с машиной, и, хотя она была исправна, он с радостью позволил мне заменить масло и попробовать самому поставить запаску. Однако было холодно, и он не смог долго оставаться со мной на улице, поэтому быстро ушел в дом, чтобы посидеть в теплом кресле, а я воспользовался этой возможностью и спрятал трекер под сиденьем, хорошо его закрепив, чтобы не болтался. Зарядки аккумулятора должно было хватить почти на месяц, но, по моим прикидкам, Кроули мог отправиться на охоту уже этим вечером. Я все проверил, когда вернулся домой: вытащил приемник и обнулил. Карта была не то чтобы идеально точная, но меня вполне устраивала. Машина Кроули была обозначена стрелкой. Во второй половине дня Кей съездила в аптеку, и я видел, как мигающая стрелка потянулась на улицу, достигла центра города и остановилась на парковке перед аптекой. Я видел каждый ее поворот, смотрел, как она тормозила, стояла на светофорах. Отлично.

Еще до того, как Кей вернулась, я проскользнул к ним во двор и, цепляясь за выступающие кирпичи, взобрался на заднюю стену дома. Демон в это время ложился подремать, и я прислушался, чтобы убедиться, что он спит. Дышал он равномерно, хотя и всхрапывал. Ему становилось все хуже. Я прикрепил записку к окну, спустился вниз и ушел по вычищенной дорожке, не оставив ни одного следа.

Я заранее уложил в рюкзак все необходимое и был готов в любую минуту выскочить из дому. Все, что мне требовалось, — веревку или куски ткани для Кей — я нашел в мусорном баке самого демона: это оказались старые занавески, выброшенные после того, как они купили новые на Рождество. Я незаметно вытащил одну, отнес к себе во двор, разорвал на длинные полосы и засунул в рюкзак. Не знаю, можно ли снять отпечатки пальцев с занавески, но на всякий случай я это сделал в перчатках.

Демон проснулся вскоре после возвращения Кей, и не прошло и часа, как он пришел в сильное возбуждение. Я видел, как он медленно вышагивает по комнате мимо окон, прихрамывая, время от времени останавливаясь и хватаясь за грудь. Другой рукой он, чтобы не упасть, держался за спинку дивана, на лице застыла гримаса боли. Долго он продержаться не мог.

На небе собирались тучи, и в сгустившихся сумерках звезд не было видно. Через несколько часов, когда демон дойдет до грани, он, пошатываясь, подойдет к машине и уедет в поисках очередной жертвы.

А мне пора встретиться с моей.

Я был в полной готовности: оделся во все темное и теплое, натянул маску и перчатки, чтобы не оставлять отпечатков. Нацепил рюкзак и тихо выскользнул на улицу. Мама уже спала, и я надеялся, что спали все в городе. Хотел было проскользнуть во двор демона задами, чтобы меня никто не заметил, но так я рисковал оставить следы на снегу. Лучше пробежать по расчищенной улице. Я всегда был очень осторожен: принимал меры, чтобы меня не увидели и не опознали, но сегодня у меня словно проснулся звериный нюх. Назад пути не было. Я не смогу выкрутиться после того, что собираюсь сделать. Уже у входной двери я в последний раз глянул на улицу, убедился, что она совершенно пуста, и метнулся на другую сторону. Слава богу, уличных фонарей у нас не было.

Оказавшись у дома Кроули, я обежал его сбоку, направляясь к подвалу и на ходу вытаскивая ключ. Внутри было темно — хоть глаз коли, я вошел, закрыл за собой дверь и оказался в полной темноте. Вытащил фонарик из кармана и между коробками и полками пробрался к лестнице. Ряды стеклянных банок отражали лучик фонаря, и, хотя я знал, что передо мной консервированные свекла и персики, мне примерещилось, что в них человеческие органы — почки, сердца, мочевые пузыри и мозги, — выставленные как товары по сниженным ценам на магазинной полке. Достигнув лестницы, я стал двигаться медленнее, считая каждую ступеньку: я знал, что шестая с правой стороны издает громкий скрип, а седьмая — слабый слева. Я осторожно обогнул опасные места и пошел наверх.

Лестница вела в кухню, которая в лунном свете выглядела строгой и бесцветной. Я посмотрел на приемник и увидел, что демон все еще едет по центру города. Ищет жертву, предположил я, возможно, повернул в сторону шоссе в надежде найти кого-нибудь, — может, кто проголосует или попадется запоздалый пешеход. Ну, это уж как ему угодно, главное — пока он в пути.

Я тихо прошел по коридору, выключив фонарик. Теперь я передвигался почти по памяти, вспоминая, что видел во время ремонтных работ в субботу. Демон тогда провел меня по всему дому, и, когда глаза приспособились к темноте, я понял, где нахожусь и куда надо идти. Коридор из кухни вел в дом, и около задней двери начиналась главная лестница, которая, петляя, возвращалась к передней части дома на втором этаже.

Все погрузилось в тишину. Я снова посмотрел на приемник — демон по-прежнему находился в движении — и поднялся наверх. Там подошел ко второй двери справа — спальне хозяев. Медленно, осторожно, опасаясь скрипа, открыл дверь, но смазанные петли не произвели ни звука. Я улыбнулся, довольный своей предусмотрительностью. В комнате было темно: слабый свет шел только от электронных часов радиоприемника, стоявшего на старинном туалетном столике. Миссис Кроули, маленькая и хрупкая, спала. Даже несмотря на тяжелое одеяло, она казалась крохотной, словно жизненные силы покинули ее на время сна, а тело сжалось. Если бы не дыхание, я бы решил, что она мертва.

Вот в эту миниатюрную женщину и был влюблен демон. Так сильно, что был готов пойти на что угодно, лишь бы остаться с ней. Я снял рюкзак, положил на пол, перевел дух и включил свет.

Она не проснулась.

Я стал осматривать туалетный столик. Очки, шкатулки с драгоценностями — все это мне не нужно. Наконец я нашел его — сотовый телефон миссис Кроули. Я раскрыл его, вернулся к двери и начал фотографировать: щелчок, сохранение, шаг вперед, щелчок, сохранение, шаг вперед, щелчок, сохранение, шаг вперед, — с каждым разом подходя к кровати все ближе и ближе. Когда я отправлю эти фотографии, они произведут сильное впечатление. Я подошел совсем близко, делая последний снимок — ее лицо максимально крупным планом. Фотография получилась уродливой и пугающей. Можно было переходить к следующему этапу.

Я сложил телефон — фотографии были надежно сохранены в его памяти, медленно прошел в изножье кровати, остановился над миссис Кроули и задумался. Нет, я не мог это сделать — никак не мог. Монстр однажды уже вырвался на свободу, напугав маму и упившись ее страхом как живительной влагой. Если я сделаю этот последний шаг, следуя моему плану, я словно распахну перед ним двери. Мне не удастся справиться с темными инстинктами, и ничто его уже не остановит — он пойдет вразнос, сметет все на своем пути, и ничто не сможет его остановить. Нет, на это я пойти не мог.

Но был должен. Знал, что должен. Я зашел слишком далеко, чтобы пойти на попятную. И если сейчас остановлюсь — подпишу смертный приговор какому-то человеку, тому, кого найдет Кроули. Он погибнет, потому что я не смог остановить убийцу. А если я не сделаю этого сегодня, то не сделаю никогда и Кроули будет убивать снова, и снова, и снова, пока не убьет всех. Я должен решиться. И немедленно.

Набрав в грудь побольше воздуха, я стащил наволочку с подушки мистера Кроули и поднес ее к голове Кей. Помедлил секунду, пока монстр бушевал внутри, просил, умолял, требовал, чтобы я сделал это. Но ведь монстр для таких вещей и существовал. Для этого я и выпустил его на свободу — чтобы совершить то, что сам я сделать не в силах. Еще несколько мгновений я смотрел на Кей, потом молча попросил у нее прощения и выпустил монстра. Мои руки развернули наволочку и набросили ее на голову пожилой женщины.

Она зашевелилась, но у меня было достаточно времени, чтобы натянуть наволочку по самую шею. Миссис Кроули что-то пробормотала, еще не до конца проснувшись, и попыталась меня оттолкнуть. Сил у нее почти не было. Я протянул руку, отключил радиоприемник с часами и ударил ее по уху. Миссис Кроули издала сдавленный крик, перешедший в стон, и приподнялась на кровати. Я ударил снова — радиоприемник словно вдавился в наволочку, — затем, когда она продолжила сопротивляться, ударил в третий раз. Я не собирался ее бить, но этого слабого сопротивления хватило, чтобы подтолкнуть меня к действиям. Я хотел, чтобы она отключилась, и это всегда казалось таким легким делом в кино (короткий удар — и готово), но мне приходилось снова и снова бить ее по голове. Наконец она застыла, вытянувшись на полу в неестественной позе. Я стоял над ней, хватая ртом воздух.

Мне очень хотелось ее прикончить, услышать, как хрустнут лицевые кости, я жаждал ощущать, что жертва полностью в моей власти. Я навис над ней, но в последний момент схватился за край кровати и оттолкнулся, заставляя себя отвернуться.

Она моя!

Нет. Маска душила меня, как наволочка — Кей. Я сорвал ее, судорожно дыша, стараясь взять себя в руки. Снова склонился над Кей, но пришлось податься назад, оттолкнувшись от стены. Ощущение было такое, будто я играю в одну из видеоигр Макса, пытаюсь обнаружить неизвестные мне кнопки управления и вижу, как мое «я» на мониторе беспомощно носится кругами. Монстр снова зарычал, и я ударил себя в висок, ощутил резкую боль в костяшках пальцев и глухое гудение в голове. Упал на колени, тяжело дыша, глаза заволокло пеленой. Я пылал от желания снова ударить ее, а монстр смеялся внутри меня. Я не мог остановиться и снова поднял приемник.

Рука застыла в воздухе, костяшки пальцев, сжимающих приемник, побелели, и тут я вспомнил доктора Неблина. Он смог бы отговорить меня от этого. Мысли мои путались, но я знал, что, свяжись с ним сейчас, я мог бы спасти две жизни: свою и Кей. Я не думал о последствиях, об уликах, которые оставлю, о признании, которое собирался сделать. Я просто скорчился на полу, достал визитку, которую дал мне Неблин, и набрал его домашний номер.

Он ответил только на седьмой звонок.

— Слушаю, — ответил усталый и раздраженный голос, — наверное, я его разбудил. — Кто это?

— Я не могу остановиться.

Доктор задумался на мгновение:

— Не можете… Джон, это ты?

Неблин почти мгновенно проснулся, словно мой голос, когда он его узнал, что-то включил в его мозгу.

— Он на свободе, — прошептал я, — и я не могу загнать его назад. Мы все умрем.

— Джон? Джон, где ты? Джон, успокойся и скажи, где ты.

— Я на краю, Неблин. Я сорвался… лечу в пропасть, падаю в самый ад.

— Успокойся, Джон, — сказал он. — Мы с этим справимся. Ты только скажи, где ты.

— Я в трещинах тротуара, — ответил я. — В грязи, в крови, и муравьи поднимают голову, и мы проклинаем всех вас, Неблин. Я в трещинах на земле, и мне не выбраться.

— Кровь? Скажи мне, что происходит, Джон. Ты сделал что-то плохое?

— Это не я! — взмолился я, понимая, что лгу. — Это вовсе не я, это монстр. Я не хотел выпускать его на свободу, я хотел убить одного демона, но сотворил другого. И я не могу остановиться.

— Послушай меня, Джон, — сказал доктор Неблин так сосредоточенно и серьезно, как никогда еще со мной не говорил. — Слушай меня. Ты слушаешь?

Зажмурив глаза, я заскрежетал зубами:

— Я больше не Джон. Я — Мистер Монстр.

— Нет, это не так, — возразил Неблин. — Ты — Джон. Не Джон Уэйн, не Мистер Монстр и никто другой. Ты просто Джон. И ты можешь держать себя в руках. Ты слушаешь меня?

Меня качало.

— Да.

— Хорошо, — сказал он. — А теперь слушай очень внимательно: ты не монстр. Ты не демон. Ты не убийца. Ты человек с сильной волей и верным представлением о добре и зле. Что бы ты ни сделал, ты сумеешь это преодолеть. Мы можем все исправить. Ты слушаешь?

— Да.

— Тогда повторяй за мной, — продолжал он. — Мы можем все исправить.

— Мы можем все исправить.

Я посмотрел на Кей Кроули, лежавшую на полу с наволочкой на голове. Мне хотелось расплакаться или помочь ей. Но вместо этого я подумал: «Да, я могу все исправить. Мой план все еще может быть осуществлен. Цель оправдывает средства, если мне удастся убить демона».

— Хорошо, — сказал доктор Неблин. — А теперь скажи мне, где ты находишься.

— Я должен идти, — сказал я и поднялся на колени.

— Не отключайся! — закричал Неблин. — Прошу тебя, оставайся на линии. Ты должен сказать, где ты сейчас.

— Спасибо за помощь, — ответил я и отключился.

Я вдруг понял, что все еще держу в руке радиоприемник, и с отвращением швырнул его в сторону.

Посмотрел на Кей. Неужели я убил ее? Стянул с нее наволочку так же торопливо, как снимал с себя маску, посмотрел, не разбил ли ей голову. Как будто ничего не было — ни крови, ни обломков костей. И она дышала, хотя и неглубоко. Видеть ее лицо мне было невыносимо, и я повернул ее голову в сторону. Не хотел думать о ней как о человеке. Не хотел думать, что только что сделал с живым, дышащим человеческим существом. Не видеть ее лица было проще.

Резко зазвонил телефон, напугав меня. Я посмотрел на определитель номера — это был доктор Неблин. Только сейчас до меня дошло, что мой звонок — улика в его телефоне. И в телефоне миссис Кроули. И это неизбежно приведет следствие ко мне. Я вздохнул. Отступать уже поздно: оставляю я следы или нет, демон должен быть уничтожен.

Эта мысль заставила меня задрожать от ужаса, и я посмотрел на приемник трекера. Машина продолжала двигаться — у меня еще оставалось время. Закрыв глаза, чтобы не видеть лица Кей, я снова натянул ей на голову наволочку, на этот раз осторожно. Взял ее телефон и сделал еще несколько фотографий. Вызов от Неблина прекратился, и короткий сигнал дал мне знать, что он оставил голосовое сообщение.

Теперь, когда я располагал временем, чтобы разместить тело соответствующим образом, я стал фотографировать более изощренно.

Кей была распростерта на полу в ночной сорочке в цветочек, в синих носках и с наволочкой на голове.

Она лежала на спине, а рядом с ее головой — разбитый радиоприемник.

Вытянулась на полу, и на нее зловеще падала моя тень.

Я вытащил из рюкзака полоски занавески и покрепче связал ей руки. Кости у нее были тонкие и хрупкие, и я подумал, что, если захочу, наверное, могу их сломать. И тут же понял, что уже сдавил их одной рукой так, что они вот-вот переломятся, и отстранился.

«Оставь ее!»

Я осторожно вытянул ее связанные руки над головой и надежно привязал к батарее под окном. То же самое проделал с ее лодыжками: сначала связал, а потом прикрутил к ножке кровати. Все это время я, фотографируя, поглядывал на приемник трекера.

Машина демона остановилась. Я бросил телефон и обеими руками схватил джи-пи-эс-приемник, впившись глазами в тускло мерцающий экран. Он был на краю города, на перекрестке неподалеку от того места, где жила Лорен. Я перестал дышать. Машина снова начала двигаться, и я положил приемник на место. Ложная тревога.

Я приподнял наволочку, открыв рот миссис Кроули, и засунул ей между зубами кляп из куска занавески. Она была без сознания и по-прежнему дышала ровно, но я не хотел рисковать — ведь она могла прийти в себя и позвать на помощь. Я сделал еще один снимок ее лица и снова натянул наволочку. Теперь фотографий было достаточно. Монстр снова зарычал у меня в голове: снимок ее руки, лежавшей на полу, произвел сильное впечатление, но я, хоть и не без труда, прогнал эту мысль. Поглядывая на приемник трекера, упаковал рюкзак. Пора было переходить к третьей фазе.

И тут демон снова остановился.

Перекресток на экране был мне незнаком, но обе улицы носили цветочные названия, поэтому я знал, в каком районе он находится, — это Садовый, он тянется вдоль железнодорожных путей до лесопилки. Это рядом с тем местом, где он убил отца Макса. Там наверняка патрулировала полиция, и он сильно рисковал. Может быть, его остановил полицейский? Я ждал, держа в одной руке джи-пи-эс-приемник, а в другой телефон. Машина замерла. Теперь или никогда. Я набрал сообщение, прикрепил к нему первую фотографию Кей и набрал номер Кроули.

Отправив сообщение, я написал новое, потом еще одно и еще. Положил приемник трекера и двумя руками отправлял послания с фотографиями, словно вел нагнетающий ужас беглый огонь. Вскоре я перестал писать — просто слал фотографии, хронику страданий, которые претерпела его жена. Я остановился на секунду, чтобы посмотреть на экран приемника, и громко выругался, увидев, что стрелка остается неподвижной. Почему он стоит? Что делает? Если я не успел его остановить, он убьет кого-нибудь еще и весь мой план — все, что я уже сделал, — пойдет прахом. Неужели я упустил время?

Телефон зазвонил снова, и я едва не выронил его из рук. Высветился номер мистера Кроули. Значит, мне удалось привлечь его внимание. Я проигнорировал вызов и послал еще несколько фотографий: спящая Кей, Кей с наволочкой на голове, Кей с кляпом, Кей, привязанная к радиатору. Мгновение спустя стрелка на приемнике дернулась назад, развернулась и помчалась по дороге к дому. Наживка сработала, но достаточно ли этого? Я вглядывался в экран и ждал, что сейчас машина замедлит ход или съедет на обочину, ждал чего-то, что подтвердит: его тело разрушается. Но ничего не изменилось.

Демон был здоров, вне себя и мчался прямо ко мне.

Стрелка на джи-пи-эс-приемнике неуклонно приближалась. Я окинул взглядом комнату: взбитые простыни на кровати, кавардак на туалетном столике, а на полу — избитая миссис Кроули, связанная, с кляпом во рту. Я не мог ничего исправить — у меня едва хватит времени убраться отсюда до возвращения демона. Не говоря уже о том, чтобы найти место, где спрятаться. Через несколько секунд я буду мертв, Кроули разорвет мне грудь и вытащит сердце. После того, что я сделал с его женой, он, возможно, из мести убьет всю мою семью.

Всю, кроме отца — пойди найди его. Иногда полезно быть подальше от сына-психопата.

Но если я и сдался, то монстр внутри меня сдаваться не желал. Я отвлекся от своих фатальных мыслей и обнаружил, что собираю вещи — приемник трекера, маску, рюкзак — и направляюсь к двери. Но разум пересилил инстинкт самосохранения, и я вернулся в спальню и внимательно осмотрел пол: не оставил ли чего. Наличие молекул ДНК меня не волновало — я столько времени провел в доме на вполне законных основаниях, что мог ответить на любые вопросы полиции. Я сказал себе, что телефонный звонок тоже можно объяснить или стереть и мне как-нибудь удастся избежать разоблачения. Телефон миссис Кроули я на всякий случай взял с собой. Наконец выключил свет и выскользнул в темный коридор.

В доме стояла кромешная темнота, и глазам потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть. Вслепую я проковылял по лестнице, шаря рукой по стене и не осмеливаясь включить фонарик. По лестнице я ступал осторожно, не перешагивая через ступеньки. Пройдя половину пути, увидел, как за дверью в задней части дома мелькнул свет. Лунный свет, сумеречный. Я добрался до двери на первом этаже и повернулся к лестнице в подвал, но тут в окнах в передней части дома появился и стал набирать яркость бледно-желтый свет, раздался нарастающий шум двигателя.

Кроули вернулся.

Я забыл о подвале и побежал к задней двери, торопясь покинуть дом, прежде чем явится демон. Ручка не подавалась, но я поднажал, и выскочила защелка. Я распахнул дверь, вышел наружу и закрыл ее за собой, действуя по возможности быстро и бесшумно.

Колеса заскрежетали по подъездной дорожке, и желтый свет озарил деревья вдалеке — на них остановились лучи автомобильных фар, скользнув по боковому дворику и снежной глади. Я слышал, как открылась дверца машины, как зарычал демон, и с опозданием понял, что забыл запереть заднюю дверь. Я все еще сидел скорчившись у этой двери; если он проверит ее — мне конец. Я хотел было открыть ее и нажать на защелку, но звук открывающейся передней двери подсказал мне, что и с этим я опоздал: демон уже в доме. Я спрыгнул с бетонных ступенек и побежал на угол дома. Обогнуть его означало оказаться в свете фар — спрятаться в этом случае будет невозможно, но и оставаться перед дверью значило, что он увидит меня, как только откроет заднюю дверь. Я набрал в легкие побольше воздуха и побежал, пересекая освещенное фарами место, пока наконец не нырнул в спасительную тень сарая.

Никаких звуков за собой я не слышал. Задняя дверь не открывалась. Я выругал себя за то, что испугался такой малости, — конечно же, он не заметит, что крохотная защелка на ручке двери не вдавлена, во всяком случае не тогда, когда будет спешить к жене. Мгновение спустя я услышал вой со второго этажа, подтвердивший мои предположения. Он направился прямо к Кей и теперь, судя по всему, у меня появился шанс ускользнуть.

Я снова вышел на свет, осторожно, готовый бежать и убежденный, что, если он увидит меня, убежать мне не удастся. Я не представлял, сколько времени у меня есть. Возможно, он в одно мгновение развяжет Кей, а может быть, ему придется дождаться возвращения в человеческое обличье. Он может остаться с ней, чтобы убедиться, что она жива, а может броситься на улицу, чтобы найти того, кто это с ней сделал. Я не мог этого знать, но был уверен, что мои шансы уйти отсюда незамеченным уменьшаются с каждой секундой. Я должен покинуть это место немедленно.

Прижимаясь к дому, я быстро шел в направлении ослепляющих фар. Смотрел в сторону, защищая глаза от света, чтобы как можно быстрее приспособиться к темноте с другой стороны. Добравшись до машины Кроули, я присел у колеса со стороны, противоположной дому. Теперь я мог выглядывать из-за машины и видеть фасад дома. Дверь была приоткрыта, но занавески наверху все еще плотно задернуты. Я оглянулся на собственный дом — в недостижимом удалении по другую сторону улицы. Вокруг были лед и снег, словно мины и колючая проволока, поджидавшие меня, чтобы задержать, когда я побегу к дому. Если мне удастся пересечь улицу и скрыться в доме, я буду в безопасности — Кроули, возможно, и не догадается, что это моих рук дело. Но бежать до дому через открытую улицу — все равно что полететь на Луну. Если он посмотрит в окно — мне конец. Я приготовился к спринтерскому броску… и тут увидел на пассажирском сиденье тело.

Оно лежало ниже уровня окна, но в тусклом свете лампочки от открытой двери я его ясно различал: маленький человечек, едва видимый в полутьме, в сером шерстяном пальто. Он лежал в луже крови.

Потрясенный, я осел на обледеневшую дорогу, онемев от изумления. Я вовсе не помешал демону убить человека… не смог его остановить. Слишком много времени ушло на отправку фотографий и разговор с Неблином, когда я боролся со своими инстинктами. А когда я начал действовать, это уже не имело значения: к тому времени он нашел жертву и забрал нужный ему орган. Кроули уже восстановился, а все потому, что я не смог с собой совладать. Мне хотелось хлопнуть дверцей машины, или закричать, или произвести какой-то другой шум, но я не решился. Вместо этого монстр, обитавший во мне, подался вперед, чтобы разглядеть тело. За все эти месяцы убийств и бальзамирования я ни разу не оказывался так близко с только что убитым человеком. Мне хотелось прикоснуться к телу, пока оно еще не остыло, посмотреть на рану, увидеть, что изъял демон. Это было глупое желание, неразумный риск, но это меня не остановило. Мистер Монстр набрал силу.

Дверца со стороны водителя была открыта, но я находился со стороны пассажира, где меня нельзя было увидеть из дома, и я тихонько открыл дверь. Двигатель все еще работал, и я надеялся, что его урчание заглушит шум. Я распахнул на теле пальто, ожидая увидеть распоротую брюшину, что видел уже не раз у других жертв.

Ничего такого не было.

Голова оказалась неестественно повернута, он уткнулся лицом в сиденье, но я видел, что горло у него распорото. Вероятно, когтем демона. Других ран я не заметил. Пальто осталось цело, и тело под ним, казалось, не было повреждено. Кровь на сиденье и на полу, по-видимому, натекла из раны на шее.

Что же забрал демон? Я сунул голову в салон, чтобы получше все рассмотреть. Голова не была отделена полностью, но сосуды и горло располосованы. Ничто, казалось, не было взято.

Наконец я посмотрел на лицо, развернул его к себе, отер кровь и спутанные волосы. И едва не закричал.

Это был доктор Неблин.

Я отшатнулся, едва не выпав из машины. Безжизненное тело медленно повернулось на бок. Потрясенный, я посмотрел на дом Кроули, снова внутрь салона.

Он убил доктора Неблина.

Мой мозг пытался отыскать в этом какой-то смысл. Может быть, Кроули вышел на мой след? Может, он уже начал убивать людей, которых я знаю? Но почему Неблин, если до моей матери рукой подать? Потому что ему требовалось тело мужчины, предположил я. Но нет, это было бы слишком странно. Я не мог представить, что он знает про меня. Я бы заметил что-нибудь такое.

Но тогда почему Неблин?

Глядя на тело, я вспомнил наш телефонный разговор и ощутил на спине холодный пот. Неблин оставил мне голосовое сообщение. Я достал телефон и набрал номер, в ужасе от того, что должен был услышать.

«Джон, ты сейчас не должен быть один; нам нужно поговорить. Я иду к тебе. Я даже не знаю, дома ты сейчас или где-то еще, но я могу тебе помочь. Пожалуйста, позволь мне помочь. Я буду с тобой через несколько минут. До скорого».

Он шел мне на помощь. В разгар холодной январской ночи вышел из дому на пустые улицы, чтобы помочь мне. Пустые улицы, на которых убийца выискивал новую жертву и никого не мог найти, пока беззащитный доктор Неблин не попался ему на глаза. Он стал единственным человеком в городе, которого мог найти демон.

И нашел он его по моей вине.

Я смотрел на тело, думая обо всех других до него — о Джебе Джолли и Дейве Берде, о двух полицейских, которых я привел к смерти, о бродяге у озера, ради спасения которого я не произнес ни слова, о Теде Раске, и Греге Олсоне, и Эммете Опеншоу, и бог знает о скольких других, о которых я понятия не имел. Передо мной промелькнула вереница трупов, всплывающих из моей памяти; они словно никогда и не были живыми — ряд вечных трупов, довольно хорошо сохранившихся. Как давно это началось? Сколько будет продолжаться? Я чувствовал, что обречен всегда следовать за этими трупами, обмывать и бальзамировать каждое новое тело, словно слуга демона — сгорбленный, ухмыляющийся и безмолвный. Кроули был убийцей, а я — его рабом. Нет, так не будет. Этот парад мертвецов закончится сегодня.

Демон ничего не забрал у Неблина, а значит, в любую секунду он появится из дому, отчаянно нуждаясь в замене отказавшего органа. Если я успею спрятать тело, возможно, он забьется в судорогах и умрет. Я схватил труп за плечи и посадил прямо. Руки в перчатках заскользили по крови, и я отпустил его, чтобы на мне не остались улики. Я отступил, борясь с собственной паранойей. Боюсь ли я связать себя с этим преступлением? Ведь я был так осторожен — двигался бесшумно, заметал следы, месяцами составлял план, который позволил бы мне казаться совершенно непричастным ко всем этим убийствам и ко всем моим ответным действиям. Нет, я не мог теперь просто так отказаться от всего этого.

Но есть ли какой-то другой способ? Спрятать тело — другой возможности уничтожить демона у меня не было. Но я не мог сделать это, не испачкавшись в крови Неблина. А если попытаться тащить его за ноги, на снегу останется след, который сведет на нет мой план. Надо сделать так, чтобы крови на земле не осталось, а это значит, что она останется на мне. Я снял куртку, обмотал ею голову и плечи Неблина и потянул его за плечи.

Неожиданно вой, донесшийся из дома, разорвал тишину. Я упал на спину, бросая взгляды то на заднюю дверь, то на переднюю и пытаясь понять, откуда явится демон. В голове у меня кричал Мистер Монстр, требовал, чтобы я убрался отсюда и попробовал снова в другой раз. Это было благоразумно, расчетливо. Демон останется в живых, но выживу и я. Я могу остановить его, не рискуя собственной жизнью.

Я посмотрел на Неблина.

«Ему уже не уйти», — подумал я.

Неблин посреди ночи вышел из дому, прекрасно осознавая, что серийный убийца разгуливает на свободе. А вышел он, чтобы помочь мне. Он делал то, что был должен, рискуя жизнью.

«Я должен перестать думать как социопат. Или я рискую своей жизнью, или Кроули продолжает убивать».

Два месяца, даже два часа назад выбор был бы очевиден: спасайся. Даже сейчас, пытаясь мыслить логически, я понимал, что это самое разумное из того, что я могу сделать. Но Неблин умер, пытаясь научить меня думать как нормальные люди, чувствовать как нормальные люди. А нормальные, обычные люди иногда рисковали жизнью, чтобы помочь друг другу, потому что так чувствовали. Эмоции. Связи. Любовь. Ничего этого я не знал, но мой долг перед Неблином состоял в том, чтобы попытаться.

Я подхватил его под мышки и потащил, чувствуя, как окровавленная рубашка трется о мою куртку, оставляя на мне ДНК, которая делает меня как минимум соучастником преступления, но я не обращал на это внимания, пятясь, тянул Неблина из машины, пока его ноги, на которые так и не натекла кровь, не выпали на дорожку. Кровь не капала на землю — она оставалась на мне, и я, скрежеща зубами, начал двигаться. Тело оказалось тяжелее, чем я думал; помнится, я читал где-то, что мертвые или потерявшие сознание тяжелее, чем живые, потому что бездействующие мышцы не двигаются и не поддерживают равновесие. Тело было как мешок сырого цемента, нескладный, неподъемный. Я крепко прижимал к себе его голову и плечи, подхватив тело под мышки и сцепив пальцы у него на груди. Осторожно разворачиваясь, балансировал на одной ноге, упираясь другой в дверцу, которую едва не захлопнул, прежде чем рука Неблина выпала наружу и центр тяжести неудобно сместился. Я привалился спиной к машине, удерживая тело в вертикальном положении. Ни капли крови не упало на землю. По крайней мере, пока.

Откуда-то из дома донесся стук, словно Кроули упал или в ярости ударил обо что-то ногой. Я толкнул дверцу, закрывая ее, и развернулся лицом к улице, медленно пятясь во двор Кроули. Я шел, осторожно перебирая ногами и полагаясь на свою память, которая должна была вести меня по дорожке, чтобы не осталось никаких следов, вдоль аккуратной снежной насыпи. Шаг за шагом. Я услышал еще один удар — теперь уже ближе, где-то на цокольном этаже, — и заскрежетал зубами. Я был почти у цели.

Я уже добрался до сарая и теперь заносил за угол ноги Неблина, чтобы не торчали. Сарай стоял параллельно подъездной дорожке, дверь выходила в сторону улицы, так что я всегда разгребал к ней тропинку от подъездной дорожки. Длина тропинки не превышала нескольких футов, но при этом огибала дальний угол сарая, и я протащил тело в узкий проход между сараем и штакетником. Затянул Неблина как можно дальше в проход, не высовывая головы из-за невысокого сарая, и тяжело уронил его в снег.

Хлопнула задняя дверь, и я затаил дыхание. Ноги Неблина все еще высовывались из-за сарая, хотя всего на несколько дюймов. Весь этот проход был защищен от яркого света автомобильных фар стеной снега, так что демон мог и не заметить ног. Но если он начнет искать, если я оставил какой-то след, он его наверняка увидит.

Я не дышал, ловя каждый звук: рычание автомобиля, тихое гудение приборного щитка, биение собственного сердца. Демон сделал несколько шагов у сарая, неровных и неуверенных, потом шагнул в снег или оступился. Под его ногой захрустел наст — раз-два-три, — затем снова шаги по бетонной дорожке. Он с трудом держался на ногах и двигался медленно. Что ж, мои действия могли и в самом деле дать результат.

Я прислушивался к тяжелым шагам по дорожке, казалось, он едва передвигал ноги: делал шаг — и останавливался, делал шаг — и спотыкался. Я боялся дышать, закрыв глаза и молясь, чтобы он рухнул на землю и умер, чтобы он сдался и с этим было покончено навсегда. Шаг — остановка, шаг — пауза, шаг — стон. Он двигался медленнее, чем когда-либо. Я не двигался, боясь даже шелохнуться, и холод, снег и морозный воздух уже давали о себе знать. Я испытывал то же, что при первой встрече с демоном, когда прятался в снегу у Фрик-Лейк, опять ощущал, как замедляется сердцебиение, отказывают чувства. Ноги и руки словно кололи иголками, но постепенно они немели, окоченевая. Словно в моем теле, как в часовом механизме, кончался завод: сейчас шестеренки сделают последний поворот, пружины исчерпают запас хода — и движение прервется навсегда.

Я осторожно, не зная, куда поставить ногу, поднялся и медленно кое-как затащил Неблина за сарай. Дюйм за дюймом, не издавая ни звука. Шаги по дорожке продолжались — неровные, судорожные. Я согнул колени Неблина и тихо, очень тихо упер их в стену сарая. Свет фар пересекла темная тень, заполонила собой сарай, забор и двор за мной массивными очертаниями демона — луковицеобразной головой и десятью когтями, похожими на серпы. Его тяжелое пальто и брюки свободно висели на тонких, непохожих на человеческие конечностях. Я не знал, мог ли он принять человеческое обличье или был вынужден помогать Кей в таком виде. Вероятно, он находился на грани смерти.

Я сделал опасливый шаг вперед, осторожно ставя ногу, и выглянул из-за угла сарая. Демон с трудом удерживал равновесие. Он обходил машину, опираясь о крышу и царапая когтями краску. Медленно подошел к пассажирской дверце, постоял несколько мгновений, согнулся почти пополам и потянулся к ручке. Но когда его рука оторвалась от крыши, он зашатался и боком рухнул в снег. У меня перехватило дыхание, а сердце, которое и без того колотилось как сумасшедшее, забилось еще сильнее. Неужели это оно? Неужели он мертв? Демон с жалким стоном поднялся на колени, прижал руки к груди и издал нечеловеческий вой. Он еще не был мертв, но близок к смерти и знал об этом.

Сорвав с себя тяжелое пальто, демон подался вперед и упал грудью на машину. Громадные белые когти блестели в лунном свете, он с ужасающей силой вонзил их в металл, чтобы подняться. Когтистая лапа потянулась к ручке дверцы, но вдруг замерла в воздухе. Демон неподвижно смотрел на машину.

Он увидел пустое сиденье. Я понял, что он простился со своей последней надеждой. Демон упал на колени и заплакал. Не зарычал и не завыл — это был тонкий пронзительный плач.

Такой звук в моем воображении всегда ассоциировался со словом «отчаяние».

Плач демона перешел в крик — крик бешенства, разочарования. Он начал подниматься на ноги. Я увидел, как он сделал шаг к водительской дверце, потом шаг в сторону улицы — мысли его путались, он не мог принять решение. Наконец он снова упал на колени, стал двигаться, помогая себе когтями, и рухнул лицом вперед. Мне казалось, что это мгновение длится целую вечность: я ждал судорог, или броска вперед, или крика… но ничего не последовало. Он застыл и остался недвижим.

Я выждал еще мгновение, прежде чем отважился выйти из-за сарая. Демон лежал на дорожке, оцепеневший и безжизненный. Я осторожно выбрался из укрытия и с опаской двинулся вперед, ни на мгновение не отводя глаз от тела. В ночном воздухе витали едва заметные облачка пара. Я медленно приближался к телу, щурясь в ярком свете фар и неотрывно глядя на него.

Я испытывал какое-то странное ощущение, какой-то внутренний трепет, быстро нарастающий до невообразимой остроты, — передо мной было не просто тело, это было мое тело, мой собственный мертвец, лежавший без малейшего движения. Это было как произведение искусства, нечто сотворенное моими собственными руками. Меня наполнило чувство гордости, теперь я понял, почему серийные убийцы оставляли тела жертв, словно на выставке: если ты создал что-то настолько прекрасное, тебе хочется, чтобы все видели это.

Наконец-то демон был мертв.

Но почему он не распадался на части, спрашивал я себя, ведь прежде это всегда случалось с вышедшими из строя органами? Если энергия, которая скрепляла все это, иссякла, почему он все еще… лежит как единое целое?

Я уловил какое-то сверкание и невольно вскинул голову. Свет шел из моего дома — из окна, выходящего на улицу. Секунду спустя шторы раздвинулись. Это была мама, — видимо, она услышала рев демона и хотела узнать, в чем дело. Я мигом бросился к машине и присел за ней, чтобы не оставаться в свете фар. От мертвого демона меня отделяли всего несколько футов. Мама долго оставалась в окне, потом исчезла и опустила шторы. Я ждал, когда погаснет свет, но он остался гореть. Потом свет загорелся в ванной, и я тряхнул головой. Она ничего не увидела.

По телу демона прошла судорога.

Я целиком переключился на лежащее тело — оно было так близко, что я мог дотянуться до него рукой. Голова склонилась набок, левая рука резко дернулась. Я вскочил и отступил назад. Демон еще раз взмахнул рукой, потом твердо оперся ею о землю и оттолкнулся. Плечи приподнялись, хотя голова все еще клонилась к земле, нога нетвердо сдвинулась в сторону. Он несколько секунд боролся с ногой, потом сдался, вытянул другую руку. И пополз вперед.

Я поднял голову как раз тогда, когда снова загорелся свет — на этот раз в моей комнате. Мама зашла посмотреть, как я там, и теперь знала, что меня нет.

«Сделай что-нибудь!» — молча прикрикнул я на самого себя.

Демон подтянул собственное тело на расстояние своей вытянутой костлявой руки, выпростал вперед другую. Каким-то образом ему удалось оживить себя — то же самое произошло, когда он убил отца Макса. Только теперь у него не было свежего трупа, лежавшего прямо перед ним. Ближайшим источником органов был я, а он явно не подозревал, что я рядом. Вместо этого он полз… к моему дому.

Когти впились в асфальт за обочиной, и он продолжал подтягивать себя все дальше. Движения были медленные, но размеренные и мощные. Каждое следующее казалось энергичнее и быстрее предыдущего.

Еще один пучок света и движение — мама открыла боковую дверь и теперь стояла в проеме, словно маяк, тяжелое пальто было наброшено на плечи поверх ночной рубашки, на ногах сапоги с высокими голенищами.

— Джон? — Голос ее звучал громко и отчетливо, и в нем слышалось что-то новое.

Я определял это как беспокойство. Он вышла, чтобы найти меня.

Демон вытянул вперед другую руку, испустил звериный рык, подтягивая себя еще ближе к моему дому, — теперь он двигался еще быстрее, с нетерпением. На асфальте оставались черные сгустки, они шипели, от них исходил неестественный жар, и через несколько секунд разлагались и исчезали. Мама, вероятно, услышала это, потому что повернулась в сторону демона. Он уже преодолел почти половину пути.

— Иди в дом! — крикнул я и бросился к ней.

Голова демона дернулась, и, когда я пробегал мимо, он резко выпростал в мою сторону длинные руки. Я огибал его с запасом, но он сумел подняться на ноги и бросился ко мне. Я отпрыгнул, и демон упал, не дотянувшись до меня всего чуть-чуть. Он рухнул на асфальт, взвыв от боли.

— Джон, что происходит? — закричала мама, не в силах оторвать от него взгляд, полный ужаса.

Оттуда, где она стояла, ей было не разглядеть демона, но она уже видела достаточно, чтобы запаниковать.

— Иди в дом! — крикнул я снова и, пробегая мимо нее, затащил внутрь.

От моих перчаток на ее пальто остались кровавые пятна.

— Что это? — спросила она.

— Это кровь убитого доктора Неблина, — ответил я, заталкивая ее в дом. — Идем!

Демон двигался по следу, полз прямо к нам, открыв хищную пасть с блестящими клыками. Мама хотела захлопнуть дверь, но я подставил ногу и не дал ей закрыться.

— Что ты делаешь?

— Мы должны его впустить, — сказал я, подталкивая ее к моргу, но она не двинулась с места. — Мы должны облегчить ему задачу, иначе он пойдет к соседям.

— Мы ни за что не впустим его сюда! — взвизгнула она, а демон тем временем уже добрался до тропинки, ведущей к нашей двери.

— Это единственный выход, — сказал я, оттесняя ее вглубь дома.

Она отпустила ручку двери и уперлась в стену, глядя на меня с тем же ужасом, с каким смотрела на демона. Только теперь она оторвала от него глаза, и ее взгляд метался между кровавыми пятнами на моей груди и руках. Монстр внутри меня встал на дыбы, вспомнив о ноже в кухне; он возжаждал ощущения господства над ней, но я подавил это чувство и отпер дверь в морг.

«Потерпи — скоро ты убьешь», — сказал я себе.

— Куда мы идем? — спросила мама.

— В заднюю комнату.

— В бальзамировочную?

— Надеюсь, он найдет туда дорогу.

Я потащил ее за собой, включая по пути свет. Дверь хлопнула за нами, но мы не посмели оглянуться. Мама вскрикнула, и мы со всех ног поспешили к коридору в задней части дома.

— У тебя есть ключи? — спросил я, прижимая маму к двери.

Она пошарила в кармане пальто и вытащила связку ключей. Демон завыл в прихожей, и я взвыл в ответ, выпуская в этом первобытном реве скопившееся напряжение. Он появился из-за угла в тот момент, когда мама повернула ключ в замке. С него текло как из ведра — тело распадалось на части. Мы метнулись через открытую дверь в комнату. Мама пробежала дальше, на ходу нащупывая нужный ключ, а я включил свет и бросился к стене. Аккуратно свернутая, там лежала наша единственная надежда — троакар: что-то вроде змеиной пасти, которой заканчивалась длинная вакуумная трубка. Я щелкнул выключателем и посмотрел на вентилятор, который начал подавать признаки жизни.

— Будем надеяться, вентилятор не подведет нас сегодня, — сказал я и прижался к стене рядом с распахнутой дверью.

На другом конце комнаты мама широко распахнула входную дверь. Она смотрела на меня испуганно и обреченно:

— Джон, он здесь!

Демон ворвался в комнату, потянулся к маме когтями, острыми как бритва. Я изо всех сил вонзил гудящий троакар прямо в грудь демона. Он отшатнулся, глаза были распахнуты неестественно широко — я даже не представлял, что такое возможно. До моих ушей донеслось какое-то хлюпанье (может быть, это была его кровь, а может быть, само сердце) — что-то выпало из разлагающегося тела и ухнуло в вакуумную трубку. Демон упал на колени, а троакар продолжал засасывать его внутреннюю жидкость и органы, и я услышал знакомое тошнотворное шипение плоти, превращающейся в вязкое черное вещество. Вакуумная трубка свернулась и задымилась от жара. Я отпрянул, глядя, как тело демона начало поглощать само себя, исчерпывая свою жизненную силу в попытке восстановить ткани, которые он терял. Демон, казалось, разлагался на моих глазах, медленные волны распада проходили по всему телу — от кончиков пальцев по предплечьям и к ногам через туловище.

Я не заметил, как мама подошла ко мне, но сквозь туман, застилающий мое сознание, почувствовал, как она изо всех сил схватилась за меня, и мы оба в ужасе смотрели на происходящее. Я ее совсем не держал — просто стоял и не спускал глаз с демона.

Вскоре от него не осталось почти ничего — впалая грудь и шишковатая голова, взирающая на меня из еще сохраняющей человеческую форму лужи дымящейся смолы. Он хватал ртом воздух, хотя я не мог представить, что его легкие еще могут дышать. Я медленно стащил с себя маску и шагнул вперед, чтобы мое лицо было хорошо видно. Я ждал, что он бросится на меня, обезумев от боли и бешенства, полный жажды забрать мою жизнь, чтобы спасти свою. Но вместо этого демон успокоился. Он смотрел, как я приближаюсь к нему, его желтые глаза следили за мной. Я подошел вплотную.

Демон сделал глубокий вдох, его разорванные легкие трепыхались от напряжения.

— «Тигр, тигр… — сказал он прерывающимся шепотом. — Жгучий страх, ты горишь в ночных лесах».

Он надрывно закашлялся, в каждом звуке слышалась мучительная агония.

— Мне очень жаль, — сказал я.

Ничего другого не пришло в голову.

Он сделал еще один рваный вдох, задыхаясь собственной разлагающейся плотью.

— Я не хотел причинить вам зла, — сказал я почти просительным тоном. — Я никому не хотел зла.

Его клыки безвольно торчали изо рта, как пожухлая трава.

— Не… — начал было он, но страшный приступ кашля остановил его.

Он собрался с силами.

— Не говори им.

— Кому не говорить? — спросила мама.

От ярости, или от усилий, или от страха по его ужасному лицу пробежала последняя судорога, и этот мучительный, ломкий голос произнес последние слова:

— Вспоминай обо мне, когда я исчезну.

Я кивнул. Демон посмотрел в потолок, закрыл глаза, и остатки его плоти ввалились сами в себя, крошась и растворяясь, а потом бесформенный холмик шипящего черного вещества стал стекать в дренажное отверстие. Демон был мертв.

На улице пошел снег.

Я смотрел на черную лужу на полу, пытаясь осознать, что случилось. Минуту назад эта лужа была демоном, а за час до этого демон был моим соседом, старичком, влюбленным в свою жену и угощавшим меня горячим шоколадом.

Но нет, это черное вещество было всего лишь черным веществом — физическими останками тела, которое никогда ему не принадлежало. Жизнь под этой оболочкой — его разум, или душа, или что это было — исчезла. Это был огонь, топливом для которого служили мы.

«Вспоминай обо мне, когда я исчезну».

Что он имел в виду?

Я поднял глаза, увидел маму и вдруг осознал, что она крепко сжимает мои плечи руками, стоя прямо передо мной. Она заслонила меня от демона.

«Когда она это сделала?»

Мой разум был измотан и темен, словно грозовая туча.

— Это был демон, — сказал я, отстраняясь от нее и направляясь к выключателю насоса.

Тихое гудение смолкло — все вокруг погрузилось в тишину. Вакуумная трубка перекрутилась и расплавилась, превратившись в дымящуюся груду омерзительных пластиковых колец. Это напоминало внутренности какого-то механического животного. Лопасть троакара была забита вязким веществом, и я двумя пальцами осторожно вытащил ее из черной массы на полу.

— Демон? — переспросила мама, отступая. — Что… почему? Почему демон? Почему он здесь?

— Он хотел сожрать нас, — ответил я. — Вроде этого. Клейтонский убийца, ма. Тварь, которая забирала человеческие органы. Они ему были нужны, чтобы выжить.

— Он мертв?

Я нахмурился, глядя на пол. Это больше напоминало остатки костра, чем тело.

— Думаю, да. Но вообще-то, я не знаю, как умирают демоны.

— Откуда ты вообще знаешь об этом? — спросила она, поворачиваясь ко мне.

Она впилась в меня глазами, словно что-то искала.

— Почему ты был на улице?

— По той же причине, что и ты, — солгал я. — Услышал шум и вышел. В доме Кроули что-то происходило, он что-то делал — убивал, наверное. Я услышал крик. В машине Кроули увидел доктора Неблина — он был мертв, и я оттащил его туда, где демон не смог бы его найти. Тут появилась ты, и он двинулся сюда.

Она разглядывала мое лицо, куртку, пропитанную кровью, мокрую от растаявшего снега одежду. Я смотрел на нее — она обшаривала взглядом комнату: кровавые следы моих рук на стенах и столах, вязкий прах на полу. Я почти читал ее мысли — они отражались на мамином лице. Я знал эту женщину лучше, чем кого-то другого в целом мире, и понимал лучше, чем себя самого. Она думала о моих социопатических наклонностях, моей одержимости серийными убийцами. Вспоминала тот случай, когда я угрожал ей ножом, как смотрел на покойников и все, что она читала, слышала, чего боялась с тех самых пор, когда несколько лет назад выяснилось, что я не похож на других детей. Возможно, она думала о моем отце, склонном к вспышкам насилия, и спрашивала себя, как далеко я пойду (или как далеко я уже зашел). Все эти мысли снова и снова проносились у нее в голове, она обдумывала разные сценарии, пытаясь понять, чему верить. А потом она сделала нечто такое, что безусловно доказывало: на самом деле я совсем не понимаю ее.

Она обняла меня.

Широко раскинула руки и притянула к себе, одной рукой обнимая мою спину, а другой прижимая к себе мою голову, — это был жест не печали, а приятия. По ее лицу текли слезы облегчения, она слегка покачивалась, пачкаясь в крови с моей куртки и перчаток, но ее это нисколько не беспокоило. Я тоже обнял ее, понимая, что ей это понравится.

— Ты хороший мальчик, — сказала она, еще крепче прижимая меня к себе. — Ты хороший мальчик. Ты сделал доброе дело.

Я не мог понять, о чем она сумела догадаться, но спросить не отважился, просто обнимал ее, пока она не отстранилась.

— Мы должны вызвать полицию, — сказала она, отступая и потирая кончик носа.

Потом притворила заднюю дверь и заперла на ключ.

— И «скорую», если он сделал что-то с Кроули, как ты сказал. Возможно, они все еще живы.

Она открыла кладовку, достала оттуда швабру и ведро, потом покачала головой и засунула их обратно.

— Они захотят увидеть все как есть.

И она осторожно обогнула горку черного вещества, направляясь в коридор.

— Ты уверена, что стоит их вызывать? — спросил я, идя следом. — Они могут нам не поверить.

Я прошел по коридору до приемной, в буквальном смысле наступая ей на пятки, пытаясь отговорить:

— Мы сами можем отвезти в больницу миссис Кроули, но сначала надо переодеться. Я весь в крови — это может вызвать подозрения.

Я вдруг увидел себя в тюрьме, в суде, в дурдоме, на электрическом стуле.

— Что, если они меня арестуют? Если решат, что это я убил Неблина и всех остальных? Что, если прочтут записи Неблина, решат, что я помешанный, и бросят в тюрьму?

Мама остановилась, повернулась ко мне и заглянула прямо мне в глаза.

— Ты убил Неблина?

— Конечно нет.

— Конечно нет, — повторила она как эхо. — И никого другого ты не убивал.

Она сделала шаг назад и распахнула пальто, показывая мне кровь на своей ночной рубашке.

— Мы оба в крови и оба невиновны. Полицейские поймут, что мы пытались помочь и остаться в живых.

Она отпустила полы пальто и снова шагнула ко мне, крепко схватила за руки и чуть ссутулилась, чтобы наши лица оказались совсем близко.

— Но самое главное, что мы вместе. Я никуда не позволю тебя забрать. И не брошу тебя. Никогда. Мы семья. Я всегда буду рядом.

Что-то глубоко внутри меня щелкнуло, встало на свое место, и я понял, что всю жизнь ждал от нее этих слов. Они сокрушили меня и одновременно освободили, вместились в мою душу, как давно потерянная частичка пазла. Напряжение этого вечера, всего этого дня, последних пяти месяцев вышло из меня, как кровь из вскрытой вены, и я впервые увидел себя глазами моей матери: не психа, не шпиона и не киллера, а грустного одинокого мальчишку. Я прижался к ней и впервые за многие годы понял, что способен плакать.

Эта книга появилась на свет благодаря целому ряду людей, большинство из которых (насколько мне известно) серийными убийцами не являются.

В первую очередь я должен назвать Брэндона Сандерсона, который как-то раз запер меня в машине и сказал, чтобы я не старался выбросить из головы мысли о серийных убийцах, а написал о них книгу. Эта идея оказалась очень продуктивной. В дальнейшем она была развита несколькими группами пишущих людей и критически мыслящих читателей, включая (но не ограничиваясь этим списком) Питера Альстрома, Карлу Беннион, Стива Дайамонда, Нейта Гудрича, Нейта Хэтфилда, Алана Лейтона, Джанет Лейтон, Дрю Олдса, Бена Олсена, Брайса Мура, Джанси Паттерсона, Эмили Сандерсон, Итана Скарстедта, Айзека Стюарта, Эрика Джеймса Стоуна, Сандру Тейлер и Кейлинн Зобелл.

В профессиональном плане я должен поблагодарить моего редактора Моше Фидера и моего совершенно неподражаемого литературного агента Сару Кроу. Без их помощи эта книга, даже если бы и появилась на свет, вряд ли вышла бы такой жуткой, и далеко не факт, что ее заметили бы вообще.

Особая благодарность — моей любящей жене Дон, помогавшей мне, пока я писал эту книгу, и не бросившей меня, когда она ее прочла. Среди других членов семьи, которые не отказались от меня, я назову мою сестру Элисон, брата Роба, тещу Марту и моих несчастных родителей Роберта и Патти. Обращаюсь ко всем вам: эта книга не автобиографическая. Клянусь!

Коронер — следователь, который производит дознание в случае насильственной или внезапной смерти. — Здесь и далее прим. перев.

Гранитор — оборудование для приготовления охлажденных десертов типа «фруктовый снег» из фруктовых пюре, соков, сиропов и слабоалкогольных напитков.

Деннис Рейдер (р. 1945) — американский серийный убийца, обвинен в убийстве десяти человек в период между 1974 и 1991 годами и приговорен к десяти пожизненным заключениям.

СПУ (англ. BTK: bind — связать, torture — пытать, kill — убить) — псевдоним, которым Деннис Рейдер подписывал письма в газеты.

Джон Уилкс Бут (1838–1865) — американский актер, убийца президента Авраама Линкольна.

Джон Уэйн (1907–1979) — известный американский актер, режиссер и продюсер.

Лорен Бэколл (р. 1924) — известная американская актриса и модель.

Один из возможных переводов слова cleaver — «тесак».

Аутопсия — судебно-медицинское вскрытие.

Crimelibrary — «библиотека преступлений». Такой сайт действительно существует.

Halo — видеоигра в жанре FSP, в котором игровой процесс основан на сражениях с использованием огнестрельного и метательного оружия, причем игрок видит мир глазами главного героя.

Зеленый Фонарь — имя персонажей многих комиксов, супергероев.

Теодор Роберт «Тед» Банди (1946–1989) — американский серийный убийца, известный под прозвищем Нейлоновый убийца. Число жертв его преступлений, совершенных с 1974 по 1978 год, колеблется от 26 до более 100. Казнен на электрическом стуле.

Эд Гейн (1906–1984) — один из самых известных убийц в истории США, хотя на его счету всего два доказанных убийства. Умер в психиатрической клинике. Эпизоды биографии Гейна были использованы в фильме «Молчание ягнят».

Синди Лопер (1953) — американская певица, популярная в 1980-е.

«Корт-ТВ» (Court TV) — кабельный телевизионный канал, освещающий ход судебных процессов и расследования преступлений.

«Мейси» — крупнейшая торговая сеть в Америке, определившая дату Дня благодарения, который отмечается в четвертый четверг ноября. Начиная с 1920-х годов в этот день в Нью-Йорке проходит парад, главным организатором которого является «Мейси». Телетрансляция парада начинается с самого утра.

То есть ниже –18 градусов по Цельсию.

«Флайинг джей» (Flying J) — частная финансово-банковская корпорация.

И-эс-пи-эн — американский кабельный спортивный канал.

Соседский дозор — самоорганизация жителей для борьбы с правонарушителями.

Бойскауты-волчата — младшая дружина бойскаутов.

Медвежонок Смоки — символ Лесного агентства США, которое занимается просветительской работой по предупреждению лесных пожаров.

Эта и следующие ниже строки — из знаменитого стихотворения Уильяма Блейка «Тигр» в переводе К. Бальмонта.

«Мэдден» — видеоигра в футбол.

Хеллбой (дословно «адский мальчик») — супергерой комиксов.

«Озорная шайка» (The Apple Dumpling Gang) — американский фильм, снятый в 1975 году.

Дэвид Майкл Леттерман (р. 1947) — американский комик, ведущий популярной программы «Вечернее шоу с Дэвидом Леттерманом» на телеканале Си-би-эс.

«Радио шэк» — сеть магазинов, продающих электронику.