Отправляясь на дачу, будьте готовы к встрече с неизвестным, — предостерегает Елена Ткач. Магия и нечистая сила, убийства и наркотики органично вплетены в сюжет романа. Что окажется сильнее: вера героев романа в единоначалие добра, великую силу любви или страх, боль, отчаяние?
Верь, молодой человек, что вокруг каждой мысли, каждого чувства, каждого слова и дела образуется очарованный круг, которому невольно подчиняются попавшие в него мощные мысли, чувства и дела; эта истина современна миру; грубая эмблема ее сохранилась в тех очарованных кругах, которыми очерчивают себя сказочные волхвы.
Электричка свистнула, дернулась, набрала ход и растаяла в утренней майской дымке. Кучка высадившихся пассажиров быстро рассеялась. На платформе подмосковной станции остались двое: мама и дочка. На плече женщины — дорожная сумка, в руках — увесистый пакет и бумажка с нарисованным планом местности. Девочка-подросток обеими руками прижимала к себе большую плюшевую игрушку — синюю мышь.
Мышь была грустная. Девочка тоже. Путешественницы озирались, оглядывая окрестности: в здешних местах они очутились явно впервые. По одну сторону платформы стояли блочные одинаковые дома. Тут шумели машины, бойко шла торговля возле крытых рядов небольшого рынка, раздавались тяжкие глухие удары — шло строительство. А по другую сторону — зеленая стена тишины. Лес.
— Ну вот и добрались, слава богу! Тебе не холодно? Легко оделись, а утро прохладное. — Мать пристально оглядела тоненькую фигурку своей девочки. — Росточек мой милый, ты чего такая нахохленная?
— Я не нахохленная, я скукоженная. Засиделась — час почти ехали. — Она взглянула на часы. — Даже больше. Ну что, куда нам?
— Сейчас посмотрим… Так, перейти пути у края платформы в хвосте поезда, войти в лесок, дальше — полем, потом будет деревня. Пройти ее всю насквозь. За ней слева — лес, а справа, чуть подальше — дачные участки за дощатым забором. Но нам нужно дальше: за участками начнется шоссе. Марина говорила, корявое такое, из бетонных плит, вот по нему и двинемся. А там, минут через двадцать ходу, заколоченные дома в лесу… Ну, Веточка, подбодрились, лягушка ты моя путешественница! Новая жизнь начинается. Неужели не интересно?
— Что ты, мам, еще как интересно, только… не знаю.
— Совсем ты у меня зачахла с этой учебой. Восьмой класс позади — а это не шутки, это уже достижение!
Женщина старалась казаться бодрой и оживленной, но за этим сквозила какая-то смутная неуверенность. Ее звали Верой. Верой Георгиевной… Она была тонкой и статной. В распахнутых карих глазах лучилось солнце, пряди вьющихся темных волос выбивались из прически и порхали, словно силясь взлететь — шла так быстро, что дочь едва за ней поспевала…
— Мам! — крикнула Вероника, цепляясь за ее руку. — Мы, кажется, книжку забыли!
— Какую книжку?
— Ну, мою, «Властелина колец»! Мам, как же? Ну, что это! — девочка остановилась, было видно: вот-вот расплачется…
— Ты ее уложила?
— Кажется… Я ее ко всем вещам на столе выложила и тебе сказала еще…
— Звоночек мой милый! Сейчас поглядим… — Вера Георгиевна принялась рыться в дорожной сумке. — Вроде… ну да, не взяла. Ну, прости! Да, не расстраивайся ты так, на днях все равно в город съезжу, вот только Шура появится — с тобой побудет. Много перевозить ведь придется, если решим тут прочно обосноваться… Ты погляди лес какой! Пушистый весь, зелень чистая, цветочки вон… А как ты узнала, что книжку забыли? Догадалась?
— Я просто почувствовала. Поняла, что ее нет. — Веточка обреченно вздохнула и потерла пальцами щеку. — Ладно, пойдем.
Они спустились с платформы по лесенке, пути перешли…
И лес, лес!
Когда две путницы вступили под сень деревьев и на их лицах затрепетали солнечные блики, по верхушкам пробежал легкий шелест. Деревья сообщали друг другу какую-то весть… Лес встречал вошедших, окутывал духом прелой весенней земли, покачивал ветками, на которых порхали зеленые листья-бабочки, звенел птичьими трелями, заманивал хризолитовыми лужайками, над которыми вертелись жуки, плавали запахи, играла веселая молодая жизнь…
Лес нежился под лазурью небес, лес дышал — он раздумывал, он плескался в зеленом дурмане весны и щедро, от души дарил радость и волю к жизни. Этот ясный зеленый свет поглощал все тревоги. Он рассеивал ту нервическую напряженность, которой скованы городские жители, и они оказывались во власти его благодатной свободы. Две девочки — взрослая и не очень — постепенно проникались этой лесной благодатью, свет струился по лицам, и лица менялись — они улыбались, и неясная, еще неуверенная надежда оживала на них.
Мама Вера рассеянно поглядывала на бумажку с планом местности и озиралась по сторонам.
— Веточка, ландыши! И много как — вон целая куртина, а вон еще, погляди — там, за сосенками…
Вздохнула. И подумала: что уж вздыхать — выбор сделан. Только имеет ли право так рисковать — бросить работу в такое трудное время? Ну, продала бабушкины серьги — на первое время хватит, а там деньги будут, только бы закончить в срок перевод… А потом? На что они будут жить, ведь надеяться не на кого, одной приходится дочь растить. А, — новый вздох, — Бог даст, не пропадем, прокормимся переводами. Главное — можно писать, можно всерьез работать…
И словно в ответ широко, протяжно зашумел лес. Вера подняла голову. Хорошо как! Воля какая! Этот лесной гул — как похож на тот гул в душе, что не отпускал ее, звал, душу бередил: все не так! Бросить бы эту опостылевшую работу, это пустое, бесцельное проживание дней… Вот и решилась, порвала — резко, одним ударом разрубив узел, что душил много лет. Редактор в слабеньком неприметном журнале… и этот гул! Будто тяга, которую слышно в печной трубе — гул незримого пламени.
Да, писать! Только это. Больше нельзя без этого — душа болеет. Да и Ветка в городе совсем увяла. Чахнет. По отцу тоскует. Хотя уж три года, как развелись, а она все мается, никак привыкнуть не может…
Вера взглянула на дочку. Та шла, низко опустив голову, глядя под ноги на прошлогодние шишки, которые усыпали тропинку. Толстые корни деревьев застывшими венами проступали под кожей земли. Ветка как-то неловко, — исподлобья глядела на мир вокруг, будто не решалась поверить, что весь он принадлежит ей.
— Миленький мой, как жить хорошо! — вырвалось вдруг у Веры, она швырнула наземь дорожную сумку, подхватила свою хрупкую дочку и закружила ее над землей. У той зарябило в глазах, голова закружилась…
— Ой, мамочка, хватит, не надо!
— Ну вот! Надо же, как ослабла. Все! Никаких занятий, никаких книжек, только воздух, вода и лес. Да?
— Ну, конечно! — Веточка улыбнулась, а потом рассмеялась с таким облегчением, будто душа наконец-то почувствовала свободу. — Мамочка, воздух какой, ты только понюхай! И не жалей ты об этой работе, надо было давно ее бросить. У тебя все получится, ты все сможешь! И напишешь самый лучший в мире роман. Только… — она вдруг помрачнела и сникла. — Только как я без Толкиена?
— Ну вот, на тебе! Мы же договорились, привезу я его… Ага, вон впереди деревня. Значит, идем правильно.
Они шли полем, засеянным то ли горохом, то ли какой-то неведомой горожанам кормовой культурой. Впереди по обе стороны дороги тянулись два ряда низких домиков с огородами.
— Мам, пожалуйста, дай мне ключи, всю связку. Хочу угадать, какой из них наш, от нашего дома.
Вера вынула из кармана связку ключей. Их было семь.
— Угадай самый добрый, самый уютный дом. Нам ведь с тобой еще дом выбирать. Интересно! Вот благодать-то…
И они вступили в деревню.
У заборов облетающие лепестки душистой черемухи, набиравшие силу соцветья сирени, аккуратные грядочки, будто вскопанные по линейке. Кустистые ростки только что взошедшей картошки, тонкие стрелки лука, глянцевый сочный щавель, сизая рассада капусты, бантики огурцов… Жарки — оранжевые огни ярких цветиков. В палисадниках вдоль дорожек стайки розовых маргариток. Посередке каждого дома, наверху — одинокое чердачное окошко, обрамленное наличниками с витиеватой резьбой. У каждого дома рисунок узора разный, цвет тоже разный, у каждого свой. Сарайчики-развалюхи, у кого-то поновее, покрепче, на задах ходят куры, растопыренные, лохматые, — разгорающаяся жара разморила. Лай собак, кукареканье, высверки солнца на трех литровых стеклянных банках, сушившихся на заборе. На многих домах красные звезды — кто-то отсюда уходил на войну…
— Мам, смотри-ка, колодец! — рванулась Веточка, положила мышь на траву. — И крышкой закрыт. Давай заглянем?
— Давай!
Крышку осторожно откинули, облокотились на край старого прогнившего сруба, вниз заглядывают… Вода темнющая, пахнет сыростью, гнилым деревом, на досках внутри мох и плесень. Кое-где белесая плотная паутина. Над головами ведро на цепи качается, вскинутое на длинной-предлинной жерди с противовесом.
— Эта штука «журавль» называется, — пояснила Вера.
— Мам, а давай воды зачерпнем?
— Давай попробуем, — Вера ухватила ведро, на себя потянула. Журавль заскрипел, и ведро поехало вниз. Тихий плеск, шум воды — набирается. Потянули вместе, перебирая руками по жерди. Подняли ведро, на землю поставили. Вера обеими пригоршнями воды зачерпнула — и в лицо, в лицо своей девочке, еще и еще… Вода льется, плещет, Ветка смеется, головой мотает, отмахивается:
— Хватит, хватит!
Мокрая вся.
А жара… Небывалая для мая жара — днем в тени тридцать два градуса! Этот сумасшедший зной и подхлестнул Веру поскорей разобраться со всеми делами, написать заявление об уходе и сбежать из города. Подруга ее, Марина, обрадовала:
— Мне тут передали на хранение ключи от подмосковных дач нашего ведомства. Никто туда ехать не хочет, там ведь не санаторий — готовить и прибирать самим. Так что забирайте все семь ключей, а там выберете себе любой домик по вкусу. Они прямо в лесу стоят — ни заборов, ни соседей… Елки по крыше ветками шелестят. Красота!
Вот и решились — в лес на все лето! Вера подумывала: если лесная жизнь придется ей по сердцу, она там и вовсе останется — дома-то зимние, рубленые, в каждом русская печь. Так загорелась — ничего не боялась! Прикидывала:
— Собаку куплю, вот и охрана будет. А как в таком месте работается! Веточка с осени с бабушкой поживет, на выходные приезжать будет… Зато за полгода закончу роман, похожу по издательствам — их ведь много теперь, вот и пойму чего стою. Настоящее что-то гудит в душе или так… блажь пустая.
Все на карту поставила: пан или пропал! Веточка с жаром ее поддержала, верила в мамин талант. Засобиралась, засуетилась, сама клеенку для кухни выбрала, сама на свои сбережения купила.
А теперь вот в водичке местной плескается, фыркает. Раскраснелась, довольна… Да и Вера расслабилась тоже. Будь что будет — а здесь таки рай земной!
Веточка отряхнулась, волосы пригладила, через край колодца опять перевесилась. Вера ведро к крюку на конце журавля прицепила, отпустила — к небу взвилось, не ухватишь. А небо ровное, ясное, голубое — незабудковый жаркий простор…
— Ой, мама! Тут в воде двое. Посмотри, ой, скорее, скорей! Там еще кто-то…
— Где? — Вера через сруб перегнулась, заглянула в замшелую глубину. На какую-то долю секунды успела заметить рядом с Веточкиным отражением чью-то головку побольше кошачьей. Отражение вмиг исчезло.
— Видела, видела? Там еще кто-то был.
— Веточка, это жара. Да и устала ты в дороге. Пойдем-ка скорее, — Вера, обхватив дочку за плечи, отвела ее от края колодца — ей стало не по себе. Третье отражение она видела ясно, сомнений быть не могло. Чтобы сразу двоим померещилось, нет, это уже коллективные галлюцинации, усмехнулась она про себя. Может, отражение раздвоилось? Но ТА голова вовсе на них не похожа — вроде маленькой дыни, вытянутой в длину.
Сумку скорей на плечо, пакетик в руки и чуть не бегом вперед по пыльной песчаной дороге — в незнакомый лес к своему незнакомому дому.
А ключик один незаметно выпал из связки и остался лежать в траве у колодца…
Из-за колодезного сруба выглянуло им вдогонку дымчатое мохнатое существо с вытянутой головой и круглыми волосатыми ушками. Оно рассыпчато рассмеялось надтреснутым сухоньким голоском, даже в ладошку прыснуло. Потом начало таять, истончаться, стало совсем прозрачным и легким клочком дыма растворилось бесследно в воздухе.
Сергей Алексеевич шел со станции на сестрину дачу пустующую. Отдыхать!
— Вот и отпуск, отмаялся! Все, никаких больниц, никаких дежурств — пропади она пропадом, эта работа!
Сергей был врачом-психотерапевтом в приемном отделении больницы имени Боткина. Людские невзгоды волнами нахлестывали на него, и чужая душевная боль словно коконом опутала душу за долгую зиму — он смертельно устал. Истерики, срывы, приступы внезапного страха — как часто люди пугались жизни, ломались, не в силах справиться с ней… Он старался помочь как мог, снимал стрессы, прописывал антидепрессанты, проводил сеансы гипноза, а весной едва сам не сломался — жена ушла. Не вынесла полунищенского существования на его смешную зарплату врача-дежуранта. Забрала Машку — его обожаемую Манюню. Как без них? Он решил укрыться на даче, отдышаться, «отмокнуть» — Ольга, сестра, отдала ключи и сказала:
— Езжай! Там никто тебе не помешает — лес, грибы, тишина, а у нас с Димкой отпуска пока не предвидится, работы много. Посидишь один на природе, в себя придешь, может, Ирку свою забудешь… А с Манюней мы разберемся, я с Ириной поговорю. Нельзя ребенка отца лишать, пусть дочка хоть на выходные к тебе приезжает.
Вот он и поехал. Книжки взял, краски — давно хотелось порисовать. Это занятие он с детства любил. Во Дворце пионеров говорили — талант, но как-то не сложилось… В школе — математические олимпиады, на них Сережа блистал, потом медучилище, институт, больница… А заветная тяга к живописи все же не пропала бесследно, то и дело давала знать о себе. Накупил акварели, плотной бумаги, кисточки подобрал и — на волю, в «пампасы».
Сережа бывал у сестры на даче всего пару раз, отвозил их Олин муж на машине, и теперь с интересом разглядывал незнакомую местность, тянущуюся вдоль дороги от станции. Поле, лесок, деревенька… Он вошел в нее и вздохнул: в какой тишине люди живут! Сережа заметил: на краю колодца — ребенок. Что он там делает, ведь упасть может! И словно в подтверждение его мысли ребенок покачнулся, брыкнул ножками в воздухе и, не издав ни единого звука, свалился в колодец.
Сергей кинулся что есть сил. Хотел закричать: «Помогите!» — но вокруг ни души, деревенька как вымерла. Только куры чешут лапами землю, даже лая собак не слыхать…
Подбежал к колодцу, пожитки на землю бросил, перевесился через край прохладного деревянного сруба, вниз заглянул… Ничего не видать. Вода в глубине — спокойная, ровная — ни кругов по воде, ни бултыханья, ни криков…
«Но такого не может быть! — подумал Сергей. — Хоть какой-то след от падения должен остаться. Или сразу пошел ко дну? Топориком?! Да что тут раздумывать — спасать надо!»
Он схватился за днище ведра, потянул, цепь проверил — крепкая ли, забрался на край колодца, опустил ноги, уперся кроссовками в бревенчатый влажные стенки сруба и, крепко держась за цепь, стал осторожно, стараясь не оскользнуться, спускаться вниз. Скорей, скорей! — подгонял он себя. Ноги скользили, пару раз чудом не сорвался… Кое-как до воды добрался — глубоко, наверху только маленький голубой небесный квадратик. Вода ледяная, плесень на бревнах, потемневших до черноты, пахнет сывороткой… Погрузился в воду, попытался дно ногами нащупать, а журавль до конца согнулся — ниже цепь не шла. Одной рукой за ведро ухватился и ухнул в воду — никого, ничего…
Вынырнул. Отдышался. Померещилось, что ли? Наверх взглянул. И на фоне далекого голубого квадрата увидал чью-то вытянутую головку. Она тряслась от сухонького надтреснутого хихиканья, ясно слышного в густой колодезной пустоте. Сергей головой помотал, глаза свободной рукой протер. Что такое, галлюцинации, что ли? Да нет, вот она, голова! Значит, в колодец никто не падал, а просто кто-то через сруб перепрыгнул, за бревнами спрятался.
«А теперь, небось, негодяй куражится, издевается надо мной! — решил Сережа. — Экий, думает, дурень городской, паршивый интеллигентишка!»
Стал выбираться наверх. Все же одной ногой оступился, сорвался вниз, но спасительную цепь не выпустил. Стал выбираться снова. Вылез-таки. Отряхнулся, рубашку снял. Естественно, наверху никого. Сбежал хулиган деревенский! Сергей чертыхнулся.
— Ничего себе, хорошенькое начало отдыха! Тоже мне, спасатель нашелся…
Поднял сумку, пакет, покачал досадливо головой. Заглянул еще раз за край колодца. Водичка уже устоялась — холодом от нее веет, вглубь манит… А из глубины сырой пропасти глянуло на него чье-то лицо. Этакое вытянутое дынькой личико! И отчетливо донеслось покряхтывающее злорадное хихиканье:
— Кхе-кхе-кхе… Кхе-кхе-кхе…
Тут ручонка в воде показалась скрюченная — а воде хоть бы что: ни плеска, ни ряби, тишь да гладь… И ручонка эта скоренько так помахивает, Сереженьку провожает: мол, ступай, голубок, ступай, чего загляделся!
Наваждение! Сергею Алексеевичу сделалось нехорошо. Покачнулось все вокруг, будто с места сдвинулось. Он на траву присел, уронил голову на руки:
— Все, допрыгался! Довели меня психи вконец. Сам видно психом сделался, — он резко поднялся и двинулся вперед по дороге на дачу. Там, впереди дачный поселок «Дружба», участок № 78. Шел Сергей, а сам руку у сердца придерживал, голова у него кружилась, страшно хотелось пить.
На заборах трехлитровые банки сохнут — видно, хозяйки приторговывают молоком. Спросить молока? Подошел к одному дому под сенью старой тенистой липы. На липе — скворечник прибит. В сенях на двери занавеска чуть покачивается от сквозняка. Отворил калитку, вошел.
— Хозяйка! Есть кто дома?
Постоял, покричал — никого. По ступенькам поднялся. Занавесочку отодвинул, в сени вошел. И внезапно рухнул на пол с глухим тяжким стуком.
На шум выбежала наконец хозяйка — крепкая краснощекая баба в ситцевом линялом халатике.
— Валера! Ой, матушки! Валерка, черт, иди-ка скорей! Тут у нас человек какой-то…
Со стороны сарайчиков на задах прибежал ее муж Валерий. Вдвоем они подняли бездыханного, отнесли в тихую прибранную комнатку в глубине дома и уложили на диван. Хозяйка, разжав ему губы, сунула под язык валидол, стала пульс прощупывать… И Сережа очнулся.
— Вы уж меня извините — свалился вам на голову! Это у меня с детства — обмороки. Малокровие…
— Ничего, ничего, какое там беспокойство! — хлопотала хозяйка Люба, наливая ему полную кружку еще теплого парного молока. — Это все ваша жизнь городская… До добра-то не доведет. На-ка вот, выпей! Молочко — оно все лечит. Ты, небось, дачник?
— Да вот, на дачу выбрался… В отпуск.
Сергей глотнул молока и потихоньку стал приходить в себя. Огляделся. Обои — в мелкий цветочек, на окнах — помидорная рассада в деревянных ящичках. На телевизоре — вязаная ажурная салфеточка и большая кошка-копилка. На полированном столе без скатерти — пустая тарелка с желтой каемкой и отбитым краем. Ситцевые нехитрые занавески, по стенам — портреты детей, стариков, свадебное фото хозяев. На полу — бидончик, детское ведерко. И… не может быть! Невиданный красоты портрет. Старинный портрет молодой женщины в тяжелой резной позолоченной раме, явно принадлежащей кисти большого мастера. В Третьяковке такому место… Откуда он мог тут взяться? Остолбеневший Сергей не мог взгляда от него отвести.
Художник изобразил свою модель облокотившейся на перила веранды. За усадьбой зеленел цветущий сад. За садом — река. Солнце уже заходило и последние тающие лучи освещали тоненькую фигурку с перетянутым станом. Волосы цвета воронова крыла, гладко зачесанные на пробор, темной дугой обрамляли лицо, спускались на уши и почти прикрывали их — видны были только мочки, чуть оттянутые овалами синих сапфиров.
Молодая женщина задумчиво глядела куда-то вдаль, темно-синие, почти лиловые глаза ее были печальны. Нежная грусть таилась в тонких чертах, в изломе изумленных бровей. А губы чуть улыбались… Будто знала она, что печаль — ненадолго, овеет и отлетит как вишневый цвет.
У Сергея даже дыхание перехватило, словно душу свою живую увидел… В чертах изображенной на портрете читалась такая беззащитность, такая ранимость, что невольно хотелось заслонить ее, защитить, увести куда-то… А над ней скорей угадывался, чем проработан был кистью силуэт лиловеющих ангельских крыл. Художник показал эти крылья бликами, полунамеком, прозрачной игрой светотени, но этого было вполне достаточно. Стоящая на веранде, скорее всего, знала о вышней всесильной защите, отблески ангельского света лучились в ее глазах — в них горел ровный, ясный огонь. И каждый, кто мог разглядеть в ней этот огонь, словно сам приобщался к тайному свету…
Сергей вдруг почувствовал, что невольно прикоснулся к какой-то тайне, и больше всего на свете ему захотелось ее разгадать. Он повернулся к хозяйке:
— Откуда у вас этот портрет? — его голос дрогнул, и она тотчас почувствовала в нем плохо скрываемое волнение.
— А, этот… мужу в наследство достался. — Говоря, она уставилась себе под ноги, старательно изучая крашеные доски пола.
— Мужу? — Сергей глянул на жалкого доходягу Валерия, который маячил в дверях, сомневаясь, идти ли ему восвояси или пока тут остаться… Дух перегара, шедший от него, уж плыл по всей комнате.
— Ты иди, Валера, иди! — Люба привычным усталым жестом огладила ладонями полы халата. Секунду помедлив, муж ее выскользнул в сени.
— Отец его портрет достал как-то по случаю, — уточнила она. — Что, нравится?
— Нравится, — Сергей поднялся с диванчика. — Ну, спасибо вам! Сколько я должен?
— Ох, да что вы! Ничего не должны, что тут? Вы молочко у нас брать не хотите? У нас дешево — по восемь рублей за литр.
— Молочко? — он еще раз взглянул на портрет. — Это можно.
— Сколько вам, литра три?
— Да нет, три мне много — я тут буду один, что с ним делать… Литра в день будет вполне довольно. А давайте по два через день, так вас устроит?
— Отчего ж, почему не устроит? Вы с утра приходите — часиков в десять-одиннадцать, я в это время дома, а потом на огород ухожу. А если в другое время будете приходить — так я вашу баночку вот в это ведро ставить буду. — Она вывела нежданного гостя в сени и указала на синее эмалированное ведро, что стояло среди прочих в углу.
— А водичку я в ведрах меняю — всегда холодная. У нас жирное молоко, хорошее, коровка сильная, молодая, вы не сомневайтесь!
— Вот и спасибо! Давайте я вам вперед заплачу, за месяц.
— Не-не-не, это потом! Вот попьете, поправитесь — тогда и заплатите. Такое у меня правило.
— Ну, как скажете. До свиданья. Так я завтра за молочком приду, а то сейчас мне его некуда…
— А я вам баночку свою дам, а вы ее после вернете. — Люба привычным движением наполнила двухлитровую банку, обтерла тряпочкой, крышкой закрыла. — Пейте на здоровьичко!
— Спасибо, спасибо! Значит, послезавтра приду.
И они распрощались. Сергей Алексеевич аккуратно уложил банку на дно своей полотняной дорожной сумки, вышел за калитку, задвинул щеколду, в последний раз глянул на окошко той комнаты, где находился портрет, и двинулся по дороге.
— Да уж, в наследство достался, как же! — хмыкнул он про себя. — Нет, с этим портретом явно что-то не так… И откуда он здесь? Где ты раньше жила-поживала, душа моя? — вдруг обратился он в мыслях к той девушке. — Где сейчас твои внуки, правнуки и были ль они у тебя?
Он должен был разузнать все о ней. Сергей верил: ничего случайного в жизни нет, каждая встреча для чего-то бывает послана… А эта встреча с девушкой на портрете казалась столь неизмеримо важной, столь выпадающей из обыденности, что он понял — в ней скрыт особенный знак. Некий свыше посланный знак, говорящий: смотри! Жизнь твоя — на краю, она набирает разбег, и не жди, не медли — лети! Обретай крылья! Все в нем ожило, наполнилось волей к жизни, сознанье прояснилось и задышало… Сергей явно увидел две вехи у себя на пути, и первую, такую тревожную, ранящую — призрак упавшего в колодец ребенка.
Он вдруг резко остановился — а может… то был не ребенок! Сережа много слыхал рассказов о кикиморах, домовых, о стихийных духах, которыми полнилась живая природа в языческом сознании наших предков. Он всегда относился к подобному со скептицизмом, с насмешкой интеллигента, отвергающего бабьи сказки. Но этот призрак… Наваждение. Стрелка на карте жизни, предупреждение об опасности…
И второй знак — портрет — зримо явленное на полотне ангельское присутствие. Свидетельство знающего… Этот знак ведет его к светлой цели, но какой? О том он не знал. Но верил: эта дорога в лето изменит что-то в его судьбе. Что-то доброе с ним случится. Что-то сбудется!
Сергей видел перед собой сияющие глаза, лилейный стан, а над образом девы — покров ангельской благодатной защиты. И когда он вступил в лесок за деревней, ощутил вдруг чье-то невидимое присутствие — что-то незримо сопутствовало ему. Сергею почудился шелест крыл — нет, не почудился, он ясно его услыхал. И почему-то перекрестился.
Когда Сергей Алексеевич отлеживался в доме у Любы, наши путницы, Вера и Веточка, уже достигли края деревни. Справа у последнего к краю дома горел высокий костер — жгли мусор, старый хлам, колченогие стулья, поломанные ящики, негодную обувь, какое-то тряпье…
Веточку так и потянуло к костру — в городе не так часто встретишь живой огонь. Подошла, стала всматриваться в языки пламени, а оно трещит, пляшет! Из дома вышел хозяин — здоровенный плечистый детина с рябоватым загорелым лицом. В руках он нес две связки старых журналов, перевязанных бечевкой. В одной связке — журналы «Здоровье», а в другой — какие-то совсем старые, незнакомые, с пожелтевшими от времени страницами. Он швырнул их на землю, рядом с костром.
— Что вы их, жечь хотите? — выговорила осмелевшая Веточка, пытаясь прочесть название старых журналов. Эта связка лежала ближе к огню и корешки их от жара постепенно меняли цвет, коричневея на глазах.
— Старые… — Веточка наклонилась пониже. — «Старые годы»! — прочла она вслух и обернулась к маме. — Мам, жалко как!
— А чего их жалеть, — отозвался хозяин, — только место зря занимают. Этого хлама — как грязи… Невесть сколько на чердаке провалялись — только пыль от них! А читать у нас это старье некому — нам с женой работы невпроворот, пашем тут с утра до ночи. Так что…
Веточка к маме прижалась, глядит, застыла как натянутая струна… И вдруг пташкой к журналам метнулась:
— Лучше отдайте их нам, мы возьмем!
Вера к дочери подошла, руки на плечи ей положила:
— В самом деле, не надо жечь. Если вам они не нужны, мы заберем. Хотите — заплатим.
Она присела на корточки, разглядывая ветхую, поблекшую обложку журнала, лежащего сверху в стопке.
— «Старые годы», тысяча восемьсот девяносто первый год. Ох, да им больше ста лет! Ну что, отдадите?
— Да берите, если не лень тащить! А деньги за что — я их все равно бы в расход пустил… Забирайте, чего там!
Веточка, пискнув от радости, подхватила тяжелую пачку и поскорей оттащила подальше от жадного пламени.
Распрощались с хозяином, за околицу вышли, в лесок пошли. Справа, как и было на плане у них обозначено, потянулись садовые участки за сплошным забором. Тут, не снижая скорости, машина их обогнала — новенькая «вольво», блестевшая как майский жук бронзовик. Пыли-то, пыли — с ног до головы наших путниц окутала, а машина свернула к дачным воротам. Из задней дверцы юркий мальчонка выскочил, прыгнул к воротам, вопит:
— Папа, давай ключи, тут замок! Ура, мы приехали!
Его мама дверцу открыла, ноги в траву свесила — франтиха такая, модными деревянными бусами вся увешана, шляпка на голове из плетеной соломки с букетом цветов — шляпку сняла, обмахивается…
— Миша, Миша! — кричит, — сядь в машину, папа сам все сделает, сам ворота откроет. Вернись, сынок!
А сынок ни в какую…
Вертится, скачет юлой, на проходящую Веточку косится, в помойку, что у ворот, заглядывает.
— Мам, — кричит, — ты гляди, какой абажур смешной! Как у нас, только весь ободранный!
— Дурачок, — его мама из машины вышла, ножкой в босоножке плетеной притопнула, — у нас абажур итальянский, он двести долларов стоит! — она с победным видом взглянула на худенькие тяжело нагруженные фигурки Веры с Веточкой, проходящих мимо. — Не трогай это рванье, фу, гадость какая!
Между тем, их папа, коротко стриженный крутолобый крепыш, в яркой цветастой рубашке и бежевых шортах распахнул ворота, вернулся к машине, сел за руль, все семейство разом дверцами хлопнуло, и машина скользнула на территорию дачных участков. Ворота закрыть за собой никто из них не удосужился, и одна створка тихо покачивалась, жалобно скрипя.
А путницы шли дальше. Миновали участки, вступили на шоссе из бетонных плит, которые обступал с двух сторон могучий лес. Сквозь хвою солнышко светит, прозрачные струи света на зеленые мхи ложатся, на полянки нежной кислицы, на округлые, плотные листья копытня, на бурые островки прошлогодней хвои…
— Мамочка, может передохнем?
— Скоро дойдем, миленькая, потерпи.
Минут через двадцать ходу справа в лесу показались дома. Неприветливые, молчаливые, заколоченные… Вот один сквозь ветки виднеется, за ним подальше другой. Приободрились, прибавили ходу.
— Они, Ветка, это явно они! Кажется, добрались…
Первый дом стоял метрах в ста от шоссе — заспешили к нему чуть не бегом. И действительно, ни тропинок, ни заборов, ставни закрыты наглухо, каждое окно поперек ставень железной скобой перекрыто. Дверь забита крест-накрест досками, вокруг дома все заросло крапивой.
— Что-то тут не очень мне нравится, — призналась Вера, обходя дом и на веранду заглядывая. — Мрачновато… Ну-ка, давай-ка ключи.
Ветка связку из кармана сарафанчика достает, ключи разглядывает…
— Ой, мамочка, тут только шесть! Наверно, мы один ключ по дороге выронили. Может, когда журналы эти спасали, а? — она виновато поглядела на мать.
— Что теперь гадать? Ладно, думаю, у тети Марины запасные есть. Давай-ка скорее дом выбирать.
Углубились в лес чуть подальше — там второй дом стоял, а почти рядом с ним — третий. У второго вместо крыльца — провал, возле входа на веранду грудой свалены обгорелые доски.
— Да, видно, многие тут отдыхали… — покачала головой Вера, — и они, похоже, обходились вовсе без всяких ключей.
Возле дома — кострище чернеет угольями, пустые банки, бутылки валяются. Третий тоже им не понравился — жалкий какой-то, словно набекрень скособоченный…
Веточка дальше в глубь леса направилась.
— Ой, мам, тут пруд! С кувшинками!
Вера — за ней. Надо же — в самом деле большой живописный пруд, кое-где ряской покрытый, поросший белыми водяными лилиями — кувшинками и желтыми — кубышками. У пруда — мостки. Огромные ели к воде подбираются. Солнце на золотистой коре сияет, а внизу кора на стволах зеленью подернута. У самого берега — три двухэтажных деревянных добротных дома. А на другом берегу, напротив — еще один, рядом с ним сарайчик виднеется.
— Даже глаза разбегаются. Эти домики вроде бы ничего… Ну, дочь, какой на тебя глядит?
Вера вокруг трех домов обежала и такой молодой вдруг себя почувствовала, будто не тридцать шесть ей, а восемнадцать! Тонкая фигурка ее мелькает в кустах, цветастая юбка по ветру стелется, раздувается шелестящим крепдешиновым колоколом… Ветка — за ней, с прискоками, с визгом, обе разошлись, разрезвились… Девчонки, что одна, что другая! Проскакали вокруг трех домов, и все три им понравились.
— Мам, давай жить во всех трех!
— Не выдумывай, сейчас ключи подберу.
Скоро нужные ключи подыскали, и все двери были отомкнуты. Внутри развала особого не было, мебель кой-какая имелась, столы, кровати железные с шишечками и пружинными сетками. Печи большие, русские, побеленные известью. В одном доме на втором этаже имелось нечто вроде балкончика или миниатюрной веранды, выходящей на пруд, — он ближе других к пруду стоял. Вокруг на залитом солнцем огородике — давнишние грядки, сплошь поросшие разнотравьем. Масса цветущей клубники — видно, прежние жители тут огородик возделывали.
Вот на этом-то доме с балкончиком и заброшенным огородиком они выбор свой и остановили. Вера быстренько воду из колонки, что у самого дома, набрала, электроплитку из сумки достала, чайник поставила. «Обживемся!» — подумала Вера и метеором заметалась по дому. Там ведро нашла, тут — веник, совок… Подмела, полы вымыла, Веточкиной клеенкой накрыла стол на открытой нижней веранде, что примыкала к кухоньке, застелила кровати в двух соседних комнатках первого этажа. Она так решила — наверху будет нечто вроде кабинета — там можно читать, работать. Больше всего ей хотелось, чтобы работа пошла именно на веранде-балкончике — один вид на пруд чего стоит, а чтобы стук машинки Веточке спать не мешал, — Вера любила работать за полночь, — спальни решила устроить внизу. Оставалась еще одна комната, самая большая — гостиная. Где еще в городе на таком просторе можно пожить, там ведь не квартиры — клетушки…
Скоро и чайник поспел, конфеты достали, колбаску, огурчики, помидоры порезали — чем не жизнь? Вольная воля!
Веточка хворосту принесла, Вера заранее припасенный топорик достала, дров нарубила и затопили печь. Хоть и тепло — пускай дом прогреется!
…И потянулся над прудом дымок, живым духом людским овеял окрестности, зацепился за сосны на том берегу и растаял. Ветка дикого щавеля у берега нарвала, сама суп сварила. Вот и вечер! Супу поели, сосисок с хреном и сразу стали глаза слипаться — так разморил свежий воздух… Даже не знаешь, что хочется — в лесу побродить, пруд оглядеть или завалиться под одеяло.
Веточка в спальне пристроилась, связку журналов туда притащила. Развязала бечевку — интересно! Шрифт старинный, с ятями, с точкой над столбиком буквы «и». А картинки какие! Старинные портреты, литографии, сверху на странице наклеенные. Дамы в длинных платьях, в шляпках диковинных… Репродукции картин с изображением старинных усадеб — тут было много про них написано. Истории старинных родов, семей. Кто какой усадьбой владеет, кто с кем обвенчался, кто где поселился…
Когда Вера, наведя, наконец, в доме порядок, заглянула к Веточке в комнату, та спала, обхватив руками один из журналов. А из другого, что лежал у нее на коленях, высунулся сложенный вчетверо лист бумаги.
Вера взяла журнал, и листок скользнул на пол. Она склонилась над ним, развернула поблекшую, голубую когда-то бумагу с вензелем в верхнем углу и прочла:
«… и эта усадьба. Так светло на душе — даже не знала, будто бывает такое. Ты, конечно, уже догадался: тут не в Петре Константиновиче дело. Моя душа и его… ах, Николушка! Но не будем об этом. Главное — это моя бесконечная ему благодарность, что после венчания увез он меня сюда. Знаешь, живу и радуюсь! И все шепчу про себя: здравствуй, раздолье мое! Видишь, стала сентиментальной, впору вспомнить, как ты шутил надо мной, мол, все бы тебе вздыхать да порхать! И вот, представь, слова твои в руку — порхаю! Знаю, глупо думать, будто здешние места совсем не простые — особенные. А мне вот думается. Живые они! И со мной разговаривают. Я потом расскажу тебе — как… Да! Не веришь? Но в письме этого не опишешь, так что жди встречи… Душа моя здесь словно расширилась. Вот иду по лесу, полем или берегом Клязьмы, и сами собой слова нарождаются. Улы-ы-ыбчатые! И душа звенит колокольчиком, звенит себе, рассыпается… Мелодии вдруг выпеваются. И стихи, Николушка, стихи! Боялась открыться кому, а тебе… Помнишь, как мы мечтали стать знаменитыми? Я — как Полина Виардо, ты — как Тургенев… Хотя, что это я, несуразица получается: мы же с тобой двоюродные, кузен и кузина, вот как! А кто из кузенов вдвоем прославились, а? Ну, к тебе-то слава уже в окошко стучится — вон, „енаралы“ свои портреты заказывают, ха-ха! Никак не исчезнет во мне эта девчачья смешливость. Ну, не буду, не буду… А теперь о главном — о моей тайне. Представь, чудом узнала, что в местах этих есть клад. Самый, что ни на есть настоящий, не веришь?! И знаешь какой? Никогда…»
На этом письмо обрывалось. Верней, не письмо, а обрывок письма, один-единственный листок из обстоятельного послания, написанного наклонным летучим женским почерком. Буквы кое-где расплывались сиреневыми слезами чернил, и текст в этих местах превращался в озерца причудливой формы, по которым плыли косяки рыбок-слов. Рыбки эти глядели на Веру, и та почувствовала неловкость: знала ведь, что нельзя читать чужих писем, а вот тебе на — не удержалась, прочла, прикоснулась невольно к чему-то запретному, очень личному, к тому, что не должно было стать ничьим достоянием, кроме неведомого и наверно уж давно почившего в мире Николушки… Кто он был? А она…
И тут Вера вдруг поняла, что этот простой ее жест, — подняла с пола и прочла листочек бумаги, — перевернет ее жизнь. Поняла, что и автор письма, и его адресат уже входят в ее судьбу, отстоящую от их времени на несколько поколений. Они здесь, они рядом, да что там — они уже ведут ее за руку!
Немыслимая для Подмосковья жара пылала уже с неделю, как Сергей Алексеевич перебрался на дачу. От солнца, которого не любил, его спасало одно — сирень. Участок сестры весь зарос раскидистыми, густыми кустами сирени. Он был не слишком ухожен — этот участок. Ни грядок, ни смородины, ни крыжовника — только сирень, жасмин, да старые яблони. И когда Сережа рано утром спускался с крылечка в сад и шел с полотенцем через плечо к допотопному умывальнику, в лицо ему веяло облетающим цветом яблонь — по жаре деревья цвели недолго, лепестки пеленой устилали тропинку, и Сергею становилось неловко от этой первозданной весенней щедрости. Он подставлял ладонь, и бело-розовая манна небесная бесшумно и нежно касалась кожи. И тогда застывал Сергей и стоял один посреди цветущего сада, и что-то детское, давно позабытое оживало в нем.
Здесь, на даче он все время пил чай. Пил и потел. Чай бодрил, не давал раскисать. Вставал в семь — слишком рано, пожалуй, для праздного дачника. Он и рад бы отсыпаться подольше, но долгожданная возможность порисовать буквально стаскивала с кровати. И дело было даже не в том, что сад ранним утром весь светился лучистым прозрачным светом, а свет для художника драгоценен… Дело было в другом — соседи! С соседями Сергею крупно не повезло — сущее наказание. Приехали они всего пару дней назад, но за эти два дня Сережа просто извелся. Не участок, а столпотворение вавилонское! Помимо совершенно дикого отпрыска, который, кажется, мог издавать только нечленораздельные выкрики, на участке обитали две неумолчно лающие собаки, истошно визжащая морская свинка и непрестанно поющая мама. Глава семейства наезжал сюда по вечерам, после работы и, появившись, немедленно врубал кассетник на полную мощь, чтобы перекрыть лай и визг, а также зычный голос своей дражайшей супруги, и весь обращался в слух. Покончив с ужином, он переносил кассетник в беседку, что была у Сережиного забора, и сидел там до темноты, попивая пивко. Утром, когда он уезжал, магнитофоном завладевал сынок Боренька. Правда, тому хватало, как правило, пары часов, чтобы насладиться совершенно убойной музыкой, — парень садился на велосипед, исчезал, появлялся с целой оравой дружков и тут начиналось нечто уж совсем несусветное…
Когда Сережа вставал перед этюдником, ему казалось, что все эти люди — все, которые жили здесь, на дачах, и вся их живность — и собаки, и кошки, и даже соседская свинка, собираются у него за спиной и подглядывают через плечо. Рука у него то и дело сбивалась, а краски при смешивании давали совсем иные оттенки, чем те, которые он рассчитывал получить. Сергей понимал, что это пройдет, он потихоньку войдет в работу, сумеет внутренне отстраниться от назойливых проявлений внешнего мира, как и от собственных страхов… Однако хрупкое равновесие чувств, нарождавшееся здесь, на даче, нарушалось, едва начинался гомон на соседнем участке. Что поделаешь? Вот Сереже и приходилось вставать так рано, чтобы выкроить часа два для работы, пока не пробудились соседи. Он, конечно, мог взять свои краски и кисточки и отправиться в лес, на речку… да мало ли еще куда! Так нет… Дело в том, что войти в работу, ощутить все ее волшебство, как бы заново почувствовать живопись ему хотелось именно тут, на участке. Почему? Он не смог бы ответить… Может, подсознательно хотелось превозмочь обстоятельства, волевым усилием оборвать черную полосу неудач… Как знать? Ведь он был очень упрямым — Сережа. Раз настроился рисовать на участке — значит, будет там рисовать, несмотря ни на что.
Да, может, и так… Только это не слишком-то получалось. В общем, смутно было у него на душе. Но зато эти два часа ранним утром!.. Он — и сад, и сирень, он — и май! И никто поутру не мог его потревожить.
— Здравствуй, мое одиночество! И да здравствует замок на калитке и ветхий забор! Ты, забор, окружаешь мои владения — восемь соток свободы! На два часа… А если эти дикие соседи уедут на море, — может такое случится? — тогда весь день мой! Ползком, ползком, тихим шагом, ступень за ступенью, мазок за мазком я проникну в тебя — мое заколдованное, желанное мое пространство — живопись! Слышишь, мир, я иду!
Сергей вдруг поймал себя на том, что шепчет все это вслух, шепчет жарко и горячо, стоя перед этюдником, на котором был укреплен лист бумаги. И этот шепот похож был на заклинание.
Сергей Алексеевич вовсе не был сентиментальным. Его работа была несовместима с эмоциями, дай им волю — сметут, сомнут и его, и больного… В городской своей жизни он всегда выглядел эдаким сухарем, многие даже считали его бессердечным. Вот уже несколько лет он старательно опутывал душу неким коконом отстраненности, вытравляя все внешние проявления душевных эмоций. Не хотел, чтоб работа высосала все силы, поранила душу… Да, но то было в Москве, а тут…
Здесь, на даче, окруженный дурманом сирени, он поглаживал нежные волоски колонковых кисточек, устанавливал свой этюдник, радуясь, не спеша, и расхаживал, чуть прищурившись, разглядывая свои владения…
Какая-то властная сила здесь пробивала броню защиты, рвалась из глубин естества. Сережа с некоторой опаской открывал в себе такой накал чувств, который, кажется, способен разорвать на куски телесную оболочку, если дать ему волю… Сергею словно бы даровали амнистию задолго до срока, выпустили из заключения на свободу. И этот шальной, неуемный восторг, эта обостренность чувств так подействовали на него, что Сергей начинал подмечать в окружающем то, чего раньше не видел, не ощущал. Замороченность городской его жизни, скорлупой сжимавшая сердце, словно бы, раскололась, разбилась… И тропинкой к себе самому, — раскрепощенному, ясному, — стала живопись.
Было около одиннадцати, соседи не подавали признаков жизни, и Сережа торопился закончить начатый ранним утром этюд: уголок сада, сирень и под нею — пустая скамейка.
Кажется, сегодня впервые у него выходило нечто стоящее, работа пошла на удивление легко, будто не было долгих лет перерыва, когда ему ни разу не удавалось подержать кисти в руках. И вот на белой бумаге расцвела акварель и возникла густая зелень кустов, отягченная лиловыми гроздьями. Мокрая от росы скамейка. А на скамейке позабытая кукла — маленький Буратино. Сережа и сам не думал вначале, что нарисует на этой скамейке любимую куклу своей Манюни, нарисует по памяти… Это как-то само собой получилось. Яркое желто-оранжевое пятно стало центром, который удерживал всю композицию и придавал картине особое, неуловимо-загадочное настроение. Буратино притулился на самом краю скамейки, воздев кверху руки. Он будто взывал неслышно к своим хозяевам, позабывшим его в саду: «Вернитесь! Заберите меня!»
«Скучаю, — подумал Сережа, оглядывая свою работу, — живопись не способна лгать. Сразу же выдала кисть все, что на сердце… И как ты не хорохорься, дружок, как ни петушись, а все ж на душе кошки скребут: как буду теперь без нее, моей девочки?»
Но все же работой остался доволен. Вымыл кисточки, снял с этюдника акварель и отнес в дом — сушиться. Выпил чаю, перекусил и решил двинуться за молоком. Самое время — вот-вот соседи очнутся.
Взял бидон и пошел в деревню.
На седьмую ночь лесной жизни — в полнолуние Вера заснуть не смогла: все глядела и не могла наглядеться на зеленеющие под лунным светом воды пруда. Перевод был заброшен — она писала роман. Вернее, пыталась писать. Рука то и дело замирала над листом бумаги — пел соловей, пел где-то прямо в ветвях у самого дома, мешая сосредоточиться. А с противоположного берега ему вторил другой.
Вера сердилась — только-только сумела собраться с духом и сесть за работу, как — на тебе — соловьи! Полнолуние. Волшебная свежесть светящейся майской ночи…
Под утро она поняла, что все здесь начнет сначала. Городские наброски показались ей ложными и надуманными. Нет, не о том будет она писать — не о сегодняшней жизни с ее смутой и суетой. Она напишет историю из давно ушедших времен и героиней ее станет хозяйка старинной усадьбы. Талантливая художница, не сумевшая воплотить до конца свой дар. Вера знала, чья судьба ляжет в основу романа — судьба Маргариты Сабашниковой, первой жены знаменитого художника и поэта Макса Волошина, мемуары которой она недавно прочла. Эта мысль так ее взволновала, что легкая и неслышная, как воробышек, она сбежала вниз, к берегу озера, предрассветно серевшему в обрамлении влажных елей.
Росные травы. Дышащая полной грудью земля. Мокрые мостки. Тишина…
— Боже мой! — шепнула Вера, — счастье какое! Именно, именно — только об этом, о стремлении к красоте, о женщине, ставшей игрушкой чужих страстей, о даре, которому не дано состояться. Потому что для этого нужны силы. Много сил! Духовных, душевных… А Маргариту носило по свету, как лепесток по воде, и чужая воля часто направляла ее стремления. Все приглядывалась к другим: к чужому пути, к чужому дару, а своему не дала разгореться. Слишком много было вокруг талантов, и не всегда светлых, не всегда добрых… Затоптали! Да, напишу свою вещь в память о ней, и роман мой будет о том, как важно не позволять никому управлять своей волей, как важно сберечь свой дар. И никого к нему не подпускать. Никого. А не то — растащат. Сила! Во всем нужна сила. И особенно — в творчестве.
И, принявши это решение, успокоившись, Вера отправилась спать. Но поспать ей пришлось недолго — Веточка позвала к завтраку. И четыре яичных солнышка на сковородке своим спорым и жарким треском возвестили, что наступило утро.
Завтрак — и чистое полотенце. Завтрак — и наперегонки к пруду. С мостков лягушки в воду попрыгали. Над прудом поднимался прозрачный, весь пропитанный солнцем пар. Девять утра, а жара… Ну и май!
— Мам, выходит, тот ключ, что мы потеряли, — от дома на том берегу?
— Похоже на то…
— А давай поглядим на него? Надо же все обследовать. — И она увлекла Веру вдоль пруда, лесом, в обход — к дальнему берегу.
Соцветья шиповника склонялись под тяжестью копошащихся изумрудных жуков. Повсюду мерцали лазоревые стрекозиные крылья. Молниеносные, они вжикали, чиркали над водой, над безмятежным глянцем белых кувшинок и, начертав по воздуху неясные письмена, исчезали в прибрежных зарослях.
По высокой густой траве, по желтоглазой скатерти одуванчиков подобрались к дому. Дальний берег совсем иной, здесь все нетронутое, нехоженое — ни тропинки, ни черной метки кострища посреди зелени, видно, сюда давно никто не захаживал. Прибрежные воды зацвели, кругом сплошная ряска, кое-где невысокие камыши. И дом — мрачноватый, угрюмый. Не деревянный — каменный, штукатурка кое-где обвалилась, обнажая кирпичную кладку. Низкий покатый навес над входом поддерживали причудливые колонны, и то ли знаки на них вырезаны, то ли буквы… И что за порода дерева, из которого они рублены, — камень крошится, штукатурка сыплется, а этому дереву хоть бы что… Два высоких узких окна наглухо заколочены. Наверху, в мансарде, еще одно — круглое, из цветного стекла. И ни трещинки в нем — целехонькое, только тусклое, будто око, веком прикрытое. А под ним рельеф — крупная выпуклая пятиконечная звезда.
Вера с Веточкой медленно двинулись вокруг дома. Взявшись за руки, чуть не на цыпочках, не дыша… Как заговорщики.
— Мам, — шепчет Веточка, — мне кажется, там кто-то есть. Будто дом на нас смотрит. Или кто-то из дома… Нет, он сам, сам глядит! Как живой.
— Да, ты знаешь, у меня тоже такое чувство. Это, наверное, потому, что он очень старый — видишь, какая кладка. И форма окон. А там, позади… Смотри: сзади — башенка. Узкая, глухая — ни щелочки, и как будто крытая черепицей. Да, и крыша… слушай, это же и впрямь черепица! И такой на ней слой хвои, что поначалу не разглядеть.
— Так ведь многие коттеджи черепицей кроют — это модно сейчас.
— Да, но это ведь очень старый дом. Может быть, начала прошлого века. А может, еще конца девятнадцатого… Дом это, дача, усадьба? Нет, на усадьбу он не похож.
— А разве в то время крыли дома черепицей?
— Точно не знаю, но у нас по-моему нет.
— Мам, ну сама подумай, какой же он старый, если на нем звезда? Значит, самое раннее — предвоенный. Помнишь дачи в фильме «Тимур и его команда»?
— Детка, это совсем не то. Тогда строили… ну ты же была в Загорянке у тети Эллы. Вот те дачи — как раз из «Тимура». А это…
— Мам, но здесь же советская звезда!
Они уже обошли весь дом, вымокнув от росы чуть ли не по колено. На берегу, на полянах солнце уже пекло совсем по южному, и роса давно высохла, а здесь, под сенью вековых лиственниц и дубов, окружавших дом, было прохладно и сыро. Будто впитал он всю влагу пруда, втянул, всосал ее своими глазами-окнами, зубами-колоннами и дышал этой прелой сыростью, как бы защищаясь от солнца и света непроницаемым занавесом.
— Советская…
Вера задумалась. Голова у нее стала тяжелая, мысли сбивались, путались, текли несвязно и словно бы нехотя…
Устала, не выспалась, подумала она, смахивая с лица паутину. Тут ее много было повсюду — на стенах, на кустах, на деревьях. Что-то мрачное в этом месте есть, мертвенное. Давит. Она поглядела на дочь. Та вся вытянулась, словно гончая, взявшая след, будто искала что-то, озиралась, принюхивалась… Даже личико у нее заострилось.
— Знаешь, — сказала Вера, оглядываясь на звезду под круглым оком окна, — по-моему это… совсем другая звезда.
— А какая? — Веточка запрокинула голову. Ветер, налетевший вдруг средь затишья, зашумел в кронах деревьев, и к ногами их упала сухая ветка.
— Не знаю, — сердито ответила Вера, сказала — как отрезала, видно, не желая продолжать разговор.
По лицу ее девочка поняла: мама-то знает, что имеет в виду, но не хочет ей говорить.
— Пойдем, детка.
— Ой, мам, подожди, тут еще сарай. Смотри, какой интересный, весь фундамент мхом зарос. Как бархатный! Надо же, не думала никогда, что у простых сараев бывают такие крепкие каменные фундаменты.
Веточка, высоко подскакивая в траве, мигом оказалась возле низкого вытянутого строения, напоминавшего чем-то конюшню, с узенькими оконцами под самой крышей. Вся постройка сильно осела, глубоко вросла в землю, но все равно было видно, что стояла она на очень мощной каменной кладке.
Вера глядела, как Веточка скачет вокруг сарая, стараясь подпрыгнуть повыше, чтобы заглянуть в его крошечные, забранные проржавевшими металлическими решетками окна. Ее вдруг охватила какая-то неосознанная тревога.
— Вероника, сейчас же вернись! Слышишь?
— Иду! — девочка уже мчалась по травянистому склону к берегу пруда. — Ой, мамочка, у меня сейчас такое чувство: кажется, шаг — и взлечу! А может быть, прыгну в воду. Ты искупаться не хочешь?
— Ну, не здесь же! Мы же не знаем берега. Может, тут ямы или сплошные водоросли. Искупаемся после обеда на своем берегу. Погляди на наш домик — какой он отсюда маленький! В елках прячется. Там посуда нас ждет немытая… Знаешь что, пойдем-ка в деревню, что-то мне молочка захотелось.
Эти семь дней, проведенные вдали от людей, как на необитаемом острове, чудодейственно повлияли на Веру — ее словно отпоили живой водой. И Ветка порозовела, воспрянула, ожила. Она рыскала по лесу, окуная лицо в букетики ландышей, которые чуть не охапками тащила в дом.
— Деточка, остановись, ты весь лес погубишь! Надо же меру знать… — взывала к ней Вера, но про себя благословляла Веткину неуемность, восторг, пробуждаемый майским буйством природы.
Весь дом был заставлен букетами ландышей, и Веточка, кажется, позабыла про все свои городские печали, а Вера… она никак не могла забыть о письме. Это обрывок письма, выпавший из груды старых журналов, разбередил ее сердце.
И теперь, обойдя вокруг старого дома на другом берегу, Вера вдруг поняла, что ей до смерти хочется разузнать, нет ли в деревне еще подобных журналов, в которых могут прятаться письма ее незнакомки. А может, что-то другое наведет на след, поможет узнать о ней?
Но какая тут крылась связь — между письмами и прогулкой на дальний берег — она покуда не понимала. Только чувствовала: немедленно прочь отсюда и поскорее в деревню!
Вернувшись домой, они захватили бидон, корзиночку для яиц и отправились в путь.
Сергей Алексеевич, рассеянно помахивая бидоном, тоже в это время направлялся в деревню. Он не шел, а плыл распаренным перелеском, плыл, едва переставляя ватные ноги, разморенный настоянным на жаре духом трав и сосновой хвои. Всякое подобие мысли растекалось в пылавшем зное, и Сережа почувствовал, как в нем все отчетливей укрепляется некое смутное недовольство.
«Жар допек, — подумал Сергей и в сердцах хватанул кулаком по стволу крепкой старой березы. — Надо было отсидеться в прохладном доме, почитать и спокойно дождаться сумерек. Так нет, поперся по эдакой сумасшедшей Сахаре. Ну и май! Не май, а безумие сущее. Видно, у природы тоже заскоки бывают…
Ну, что ты ноешь, дурак! Что не так? Радоваться бы такой погоде, а он канючит… Вот, вернусь из деревни, на пруд схожу, искупаюсь. И этюдик вроде бы получился…»
Он злился на свое настроение, на внезапную слабость, на тоску по Манюне. На кота, который буроватой рыженькой тенью прыскал в траве, то обгоняя его, то пропадая в кустах. Вон, далеко впереди мелькнул его хвост.
Коты, цветы, шорохи, шелесты… А откуда они? Листочки вон не шевелятся даже! Обвисли от этой жары. Хотя шелесты — это нормально. Лес живой и занятие его — шелестеть…
С этой мыслью Сережа выбрался из перелеска и вступил на прокаленную солнцем дорогу у деревенской околицы.
Куры сомлевшие в пыли валяются — даже лапками не шелохнут. Собак не слышно — попрятались. Жар — и пустынная деревенская улица. Жар — и два ярких цветастых пятнышка впереди: две фигурки девичьи, одна побольше, другая поменьше.
Вот они подошли к забору. Что такое? Визг ребячий и крик. Истошное кошачье мяуканье. Ага, к калитке детина здоровый вышел. Шатается — пьяный, видать. Та, что повыше, что-то ему говорит, возмущенно рукою машет. Калитку толкнула, внутрь вошла. А маленькая так и застыла на месте. Ба, что там такое? Ох ты, господи, этого еще не хватало!
Сергей кинулся вперед, что есть мочи.
Вера с Веточкой приближались к знакомому дому у края деревни.
— Мам, а может, там еще такие журналы есть? — словно угадав мысли матери, спросила Веточка.
— Угу, сейчас узнаем.
Тут раздался звон, грохот, что-то упало, покатилось по ступенькам. Вся эта какофония сопровождалась диким кошачьим воем, потом раздался истошный мальчишеский крик: «Папа, не надо!» Глухой удар оборвал этот крик.
— А-а-а-а! — разорвало сонную тишину.
— Что там такое? Боже мой, он же его бьет! — воскликнула Вера, устремляясь к калитке. — Ветка, стой здесь, за мной не ходи. Стой на месте, слышишь?
— Ой, мам! — охнула Ветка, стиснув руки. — Мамочка, не ходи туда!
— Я те покажу, гад! Будешь знать! Будешь! — слышались хриплые выкрики и возня.
— А-а-а! Пап, не на-а-а-а… Я не бу-у-у-у…
— Лизка, паскуда, а ну с глаз моих! Ща мы братана твоего поу-у-у-чим!
— Что вы делаете! Остановитесь! — звенящий Верин голос ворвался в этот нестройный хор. — Прекратите сейчас же!
— А-а-а, дачница! Тебя не спросил…
Знакомый детина с рябоватым лицом разогнулся и повернулся к Вере. Скрючившийся у крыльца мальчишка мигом отполз в сторону и, припадая на одну ногу, кинулся наутек к сарайчику на задах. За ним поспешала плачущая малютка лет четырех, похоже, сестра.
— Этот гад, т-то есть, мой сын, — детина качался, стоя на широко расставленных ногах, — он к-кота за хвост! К яблоне!
Тут только Вера заметила буроватого с рыжинкой кота, который покачивался под яблоней, растопырив лапы, подвешенный на веревке за хвост.
— Боже, снимите его скорее!
— He-а! Сын повесил, вот он пусть и снимет. А ты… — они с Верой стояли друг против друга, разделенные закрытой калиткой, — т-ты не в свое дело не лезь! Ч-чи-та, — он рыгнул, — т-тельница! Может, тебе еще журнальчиков хоцца, а? — рябой покачнулся, но на ногах устоял. — Так у меня есть. Вот так. У меня вс-се есть! А тебе — хрен. На-кось, выкуси!
— Снимите кота! — Вера вся напружинилась, словно перед прыжкам в воду.
— Не т-твое дело. И сына свово как хочу, так и учу…
Все последующее произошло в считанные секунды. Веточка даже толком не поняла, как это случилось. Вера резко толкнула калитку и, проскользнув мимо шатавшегося хозяина, одним прыжком оказалась у яблони и с силой рванула веревку. Та с одного раза оборвалась, и кот в мгновение ока оказался в кустах. Вера уже была у распахнутой калитки, когда детина резко толкнул ее в плечо, она вылетела на улицу и упала спиной прямо у ног обомлевшей Веточки.
Откуда ни возьмись, к калитке подбежал какой-то мужчина и, схвативши рябого за грудки, начал трясти его с криком:
— Ты что, мразь, делаешь? Как ты, мразь, смеешь руку на женщину поднимать?!
Детина вывернулся, размахнулся, но нежданный защитник успел присесть, а потом что есть мочи хватил мужика кулаком под дых. Тот, спьяну не удержавшись, рухнул на вымощенную плиткой дорожку.
Со стороны поля, что за сараями, на весь этот крик да шум, точно разъяренная кобылица, неслась рыжая кудлатая женщина в сбившемся набок платке. Она во весь опор подлетела к бочке с водой, стоящей у крыльца, зачерпнула пригоршню и выплеснула воду прямо рябому в лицо. Тот зафыркал, отплевываясь:
— Д-дура, ну ты чего, ты чего!
— Скотина подлючая! Опять Петьку бьешь! Сил моих нет, всю кровушку выпил! — кричала женщина, затаскивая мычащего и упирающегося мужика в дом. — Я те за Петьку голову проломлю! — было последнее, что донеслось до слуха участников этой сцены, оставшихся за калиткой.
Плачущая навзрыд Веточка обнимала маму, которая одной рукой гладила дочку по голове, а другой растирала ушибленное плечо и растерянно улыбалась своему незнакомому заступнику.
— Спасибо вам! Но не стоило, я и сама бы с ним справилась.
Он ничего не успел ей ответить — на дороге послышался быстрый топоток легких ног, и на шею ошеломленному Сергею, — конечно, это был он, — кинулась запыхавшаяся белокурая девчонка-подросток.
— Папа! Папочка!
Из ее сумки высовывалась голова игрушечного Буратино.
— Манюня! — Сергей Алексеевич, веря и не веря своим глазам, прижимался губами к теплой золотистой макушке своей девочки. Мир вокруг на миг перестал для него существовать — весь он сосредоточился в этом родном существе с сияющими светло-карими глазами.
— Пап, а ты молодец! Как ты его: раз — и готово!
— Машка! Доченька! — он осторожно опустил ее наземь, — как же ты здесь оказалась? Тебя, что, одну отпустили?
— Да нет же, пап! — довольная произведенным эффектом рассказывала Манюня. — Просто мама уехала отдыхать, а меня оставила с тетей Галей. А я и придумала, что мы втроем с подружками едем к Даше на дачу, — ну, ты помнишь Дашу, — так вот… В общем, заморочила тете Гале голову… мне еще тетя Оля в этом здорово помогла.
— Так, выходит, вы на пару с моей сестрицей Галину Ивановну обманули?
— Ага, — весело согласилась Манюня, — на пару! Она мне подробненько описала, как к тебе ехать, и вот… — она сделала реверанс, — к вашим услугам! На целый месяц, пап! — девчонка снова ринулась к отцу на шею, не выпуская сумку с Буратино из рук.
— Да, как же Ольга одну-то тебя отпустила, а?
— Понимаешь, па, — Маша лукаво потупилась, — мы с ней договорились, что они с дядей Витей отвезут меня к тебе на машине в субботу, но я решила до субботы не ждать… Чего там! На электричке, что ли, не ездила? Я уж большая, скоро четырнадцать!
— Да, — Сережа внимательно оглядел свою стройную златовласку и покачал головой, — ты в самом деле совсем большая стала, Машка! Господи, какое счастье, что ты тут! Только вот взрослых не надо было обманывать. Маш, да погоди ты, — одернул он дочь, принявшуюся вихляться и танцевать вокруг него, — должны же мы, наконец, познакомиться.
Эти слова обращались к Вере, которая все это время пыталась пригладить волосы и заколоть на макушке — ее заколка расстегнулась во время падения и отлетела в сторону.
А Веточка… Она впервые столкнулась с таким открытым, звериным проявлением злобы. Боль оглушила ее, и она застыла на месте, глядя в одну точку невидящими глазами.
Все произошло так быстро, а эмоциональный накал событий, как радостных, так и печальных был так велик, что все участники этой сцены на деревенской улице ощущали себя как во сне. Все, кроме Манюни. Она порхала возле отца, оглядывая тех, к кому он пришел на помощь.
— Как вы? — Сергей Алексеевич высвободился наконец из Машкиных цепких лапок, — та снова принялась его тормошить. — С вами все в порядке? — теперь он с тревогой глядел на незнакомок, угадывая верным глазом врача, что девочке помощь, похоже, нужна больше, чем ее маме.
— Спасибо вам, — Вера уже окончательно пришла в себя. — И все же вы зря так рисковали. Надо же… — она улыбнулась, — вот не думала, что в Подмосковье встречаются странствующие рыцари.
— А они повсюду встречаются, как и чудеса, правда, пап? — Манюня с восторгом взглянула на своего отца, которого впервые в жизни назвали рыцарем.
— Давайте знакомиться. Я — Вера, а это моя дочь Вероника, — Вера протянула Сергею руку, которую тот во внезапном порыве поцеловал.
— Сергей. И Манюня, — как вы уже догадались, моя дочь. Врушка, хулиганка и путешественница!
— Теперь мы знакомы, — констатировала Манюня. — Давайте дружить!
Вера слабо улыбнулась — ее беспокоила Веточка. Она так и стояла, не сдвинувшись с места и глядя куда-то вдаль, поверх перелеска.
Манюня, недолго думая, подошла к незнакомой девочке и взяла ее за руку.
— Ты мне покажешь окрестности? Я тут в первый раз. А давайте завтра все вместе в лес пойдем? — ее переполняла жажда деятельности. — И Маша, приобнявши Ветку за плечи, слегка встряхнула ее и спросила, заглядывая в глаза: — А тут купаются? Есть тут пруд? А то я купальник взяла. Я правда плаваю как топорик, но, может, ты мне поможешь, научишь меня?
При этих словах Ветка еле заметно вздрогнула и провела ладонями по лицу, будто очнувшись.
— Пруд? — она обвела окружающих рассеянным взором. — Есть. Около нашего дома в лесу.
— Вот и чудненько! Правда чудесно, па? Может, мы туда — прямо сейчас, а то печет ужас как!
— Не выдумывай, сначала мы все выпьем чаю. Вера, ведь вы не откажетесь? Нам всем надо немного прийти в себя. А у сестры на даче такая сирень… Душу лечит. Пойдемте к нам! Ну, решайтесь. Это недалеко, вон за теми заборами.
Вера нерешительно поглядела на Веточку и, встретив ее умоляющий взгляд, согласилась.
— Что ж, пойдемте.
У самого выхода за околицу над забором склонилась душистая кружевная черемуха. С грустью осыпала она на дорогу свои невесомые лепестки. Вера сорвала два пушистых соцветия, одно приладила к волосам дочери, а другое отдала Маше. И сказала задумчиво:
— Словно снег живой… Надо же — и рядом такое. — Обернулась к деревенскому дому, встретившему их так враждебно. — Знаете, — она обратилась к Сереже, — так жаль! У них там где-то чудесные журналы хранятся. Старинные. Этот тип их сжечь сначала хотел, но мы попросили нам отдать, и он отдал. Неделю назад. Там в них письмо одно было… — неожиданно для себя она рассказала им о письме. — Наверняка в этом доме другие журналы есть. Может, и другие письма той женщины. Только теперь уж нам до них не добраться — я туда ни ногой…
— Как знать… — Сергей тоже задумался. — Я тут в деревне, в одном доме портрет увидал. Юной красавицы. Удиви-и-и-тельный! И как только он там оказался? Мы туда вместе сходим, я вам его покажу. В нем тайна какая-то…
За разговором они не заметили, что две пары блестящих глаз следили за ними из-за густого малинника за забором. Когда все вчетвером скрылись в лесочке, из кустов выбрались мальчик и девочка — Петя и Лиза. Мальчик заговорщически приложил палец к губам, и вдвоем, пригнувшись, они начали выбираться с чужой территории на свою — задами, к коровнику.
А следом за скрывшимися в лесу перебежками стлался кот. На хвосте его болтался обрывок веревки.
И никто не видел, что за всем происшедшим наблюдала большая лохматая птица, похожая на иссиня-черного ворона. Но это был не ворон. Птица, распластав крылья по сторонам двускатной крыши, сидела, укрывшись за печной трубой того самого дома, где жили Петя и Лиза, чей отец теперь, громко храпя, раскинулся на кровати.
Тусклые белесые глаза птицы, не мигая, следили за происходящим. Словно убедившись, что все, что могло случиться, случилось, птица ударила крыльями по раскаленной крыше, но не взлетела… Она исчезла бесследно.
Сережа с Вериной помощью быстро накрыл стол на веранде. Манюня водрузила своего Буратино на перила возле стола и извлекла из сумки кулечек конфет. Сережа нарезал сыр, колбасу — все, что у него оставалось.
— Да, пап, ты тут не барствуешь! — покачала головой Маша. — Ты что, одни крупы ел? Тут в буфете только гречка, да немного овсянки. А холодильник вообще пустой…
— Завтра в Свердловку сходим, — успокоил ее отец, разливая всем чай. — Это недалеко, и дорога очень красивая — через лес, — сказал он, обращаясь к Вере. — Не хотите к нам присоединиться?
— Я давно собиралась в Свердловку, подруга говорила, магазины там неплохие, рынок… У нас тоже продукты совсем на исходе. Давайте сходим. Ветка, ты как?
— Я? Я как все… — она пила чай, уткнувшись в свою чашку и не глядя по сторонам: не совсем оправилась после шока.
И Сергей Алексеевич решил ее немного развлечь. Вообще-то он не хотел никого посвящать в свои занятия живописью, но тут…
Он скрылся в соседней комнате и вынес оттуда уже совсем просохший этюд.
— Вот, утром нарисовал. Как вам, нравится?
Вера ахнула:
— Чудо какое! Сережа, да у вас дар!
Веточка даже со стула приподнялась, разглядывая листок с акварелью. А Манюня в ладоши захлопала.
— Ой, папка, как здорово! Я и не знала, что ты так можешь. Ты же никогда дома… — она осеклась.
— Да вот, как-то вдруг потянуло, — он смутился и унес этюд в комнату.
— Пап! — Манюня наморщила лоб. — Этот Буратино… получается, ты знал, что я приеду. Когда ты это нарисовал?
— Утром, часов около десяти…
— Я в это время как раз выходила из дому и Буратино в сумку укладывала. Па, значит, это он тебе рассказал! — она усадила Буратино к отцу на колени. — Вот так так… Он волшебный!
— Скорее, это твой папа волшебник, — тихо сказала Вера. — Он тебя напророчил.
— Как это?
— Ну, предугадал твой приезд. Заранее его почувствовал.
— Да нет, — замялся Сережа, — просто тут место такое, все как-то само рождается.
— То, о чем думаешь, тут же случается наяву? — переспросила Вера. — У меня тоже странное чувство. — Я… роман пишу. — Она замялась. — Писала. А здесь… поняла, что это не то. Как-то вдруг поняла… И начала совсем другую вещь. О другом.
— Местность вам помогла? Подсказала? — негромко спросил Сережа.
Девочки сразу притихли, чувствуя, что взрослые заговорили о самом важном.
— Да, эта неделя в лесу как будто смыла весь сор с души… Все наносное, чуждое. И помогла подступиться к тому, что всегда было для меня самым главным. Только в Москве от этого все как бы оттягивало. Ну, вы понимаете… И решиться взяться за самое главное, очертя голову ринуться в творчество…
— Немыслимо трудно, — кивнул Сергей.
— А тут получилось, — просто сказала Вера. — Не знаю еще, как дальше пойдет… Но этой ночью я начала.
Они помолчали, глядя в сад. Там в ветвях старой яблони пел соловей — пел среди ясного дня, в раскаленном от жары мареве.
— Ну, мы пойдем, наверное, — тихо сказала Вера. Ее чашка звякнула о край блюдца. — Нам пора, надо еще в доме прибраться, обед приготовить…
— Подожди, мама, — вырвалось вдруг у Веточки, — здесь так хорошо!
— Мы подружимся, правда? — Манюня вся подалась вперед Ветке навстречу.
— Мы уже подружились, — с неожиданной твердостью ответила та, улыбнувшись впервые с момента их встречи.
— Подождите меня, я сейчас, — крикнула Маша, выскакивая из-за стола и скрываясь в саду, и скоро вернулась с охапкой белой махровой сирени. — Вот, это вам!
— Ой какая, спасибо! — Веточка тоже вскочила, бережно приняла букет и спрятала разгоревшееся лицо в душистых соцветьях. — Мам, мы ведь сюда вернемся? Завтра?
— И завтра, и послезавтра, и каждый день, — заверил ее Сергей Алексеевич и почему-то разволновался.
Ему, как ни странно, было не жаль нарушенного уединения. Что то в этом дне крылось такое… Сергей и сам еще толком не понимал. Он давно не дышал, как сейчас — полной грудью.
Вдвоем с Манюней они отправились провожать гостей до ворот садовых участков. По дороге речь снова зашла о письме незнакомки — уступая общей просьбе, Вера подробно, как только могла, пересказала содержание найденного отрывка.
— Может быть, мы не имеем права это читать… вообще прикасаться к чужим откровениям. Я очень мучаюсь этим, — призналась она.
— Мне кажется, — Сергей был сейчас очень серьезен, — в этом случае — наоборот. Может, нас как раз и просят о помощи…
— Кто? — вся вытянувшись в струнку, спросила Веточка.
— Не знаю. Но очень хочу узнать.
— А давайте заключим между нами союз? — Манюня стрелой забежала вперед, преграждая идущим дорогу. Глаза ее горели от возбуждения. — Союз Четырех!
— Как у Конан Дойла? — насмешливо уточнил Сергей.
— Да, нет же, па! Как у нас! Мы разузнаем все, что возможно о той, кто написал это письмо, и попробуем отыскать остальные письма. Раз есть отрывок одного, значит, должны быть другие…
— Вовсе не обязательно, — пытался Сергей Алексеевич охладить ее пыл. Впрочем, он уж и сам завелся.
— Мы будем во всем помогать друг другу, — продолжала, сияя, Манюня. — Мы разведаем все окрестности — где есть хоть что-то, связанное со стариной. Может, усадьба, музей… Или какие-нибудь уцелевшие старики дворянского рода…
— Ты хочешь сказать, недобитые? — саркастически усмехнулся Сергей. — И где по-твоему, в Свердловке? Это же фабричный поселок.
Он пытался на корню подавить разгоравшийся пыл, не пускать на волю того мальчишку, которым сам был когда-то, мечтая о приключениях, поисках сокровищ и великих открытиях.
— Ну, не знаю, не знаю, па! Не мешай, ты все портишь.
— Не буду, не буду, — Сергей Алексеевич, сдаваясь, поднял руки.
— Похоже, скучать нам не придется, — поддержала Манюню Вера. — И уж, во всяком случае, это не помешает работе.
— Скорее, наоборот, — улыбнулся Сережа, с удовольствием глядя, как оживились девчонки.
— Слушайте! Вы же забыли самое главное, о чем говорится в письме! — волновалась Манюня, не в силах идти спокойно. Она то забегала вперед, то кружила вокруг остальных, то подпрыгивала на месте.
— Что? — в один голос спросили Вера, Сережа и Веточка.
— Клад, клад! — закричала во весь голос Манюня, потрясая в воздухе сжатыми кулачками.
И словно в ответ где-то за лесом прокатился дальний раскат грома.
У забора одной из дач, мимо которой в это время как раз проходила компания, стояла увитая зеленью беседка. В ней сидел парнишка лет тринадцати и невыносимо скучал. Услышав слова Манюни, он подскочил, заставил себя дождаться, пока четверо скроются за воротами, и опрометью кинулся на соседний участок.
На следующий день, около одиннадцати, как и договорились накануне, Сергей Алексеевич с Манюней шли по бетонной дороге, ведущей к дому их новых знакомых. Где-то на полпути между их участками и домами, что стояли на берегу пруда, влево от бетонки в лес уходила тропинка. На этой развилке они и условились встретиться.
— Вон они, вон идут! — указала Манюня на две фигурки, шедшие к ним навстречу.
— Надо же, точность какая! — восхитился Сергей Алексеевич, посмотрев на часы. — Ровно одиннадцать.
Девчонки так обрадовались друг другу, будто давно дружили, а потом разлучились на целую вечность.
Вера, одетая в джинсы и тонкую майку навыпуск, протянула Сергею руку.
— Доброе утро! Машенька, как спалось на новом месте?
— Ой, замечательно! Спала как убитая. Тут такой воздух… У меня под окнами куст жасмина расцвел.
— Да, — Сережа улыбался, — вчера к вечеру и расцвел — как подарок к Манюниному приезду.
— Удивительно, — заметила Вера, — чтобы одновременно яблони цвели, черемуха, сирень и жасмин… Они же расцветают по очереди.
— Это все май, — Веточка почему-то вдруг помрачнела! — Какой-то загадочный май.
— Так вперед, чтобы разгадать все загадки! — устремилась по тропинке Манюня, увлекая за собой Ветку.
И они отправились в путь.
По лесу шли минут двадцать, пересекли шоссе, за которым, точно пестрое стадо, теснились сарайчики, крытые чем попало — где ржавым железом, где рубероидом, где досками, настеленными кое-как. Крапива, лебеда, одуванчики, рытвины и ухабы, крошечные огородики с ровными всходами зелени. Справа, чуть подальше, виднелся искрящийся пруд и старый заброшенный парк. А впереди — мост через речку, за которым, собственно, и начинался поселок, разросшийся вокруг прядильной фабрики.
Клязьма — речка невеликая, но довольно быстрая, по воде русалочьими волосами стелются водоросли, на косогоре по левому берегу двух-трехэтажные домишки, выкрашенные в грязно-розовый цвет. Возле речки в зеленой траве козы пасутся. Рядышком, расстелив одеяло, загорают девчонки. Белье на веревках сохнет. Мотоциклисты с треском распугивают тишину.
Перешли через мост, в поселок вступили. Вдоль шоссе кренятся старые клены, на асфальте дымится свежий лошадиный помет. Трехэтажные довоенные домики, в палисадниках — чахлые немощные цветы. Гастроном. Сберкасса. Аптека.
— Ну что, зайдем в магазин? — предложила Вера.
— Нет, подальше пройдем, там на горе еще несколько магазинчиков — они лучше. Я тут был уже, знаю, — сказал Сережа. — А на площади у ворот фабрики прямо с машин торгуют — там все дешевле. И выбор больше. Хлеб, яйца, мясное, молочное всякое… В прошлый раз даже рыбешку копченую продавали. Вку-у-усная!
Увлекая вперед свою девичью команду, Сергей говорил, что для него в этом поселке кроется какое-то особенное очарование — будто отстала Свердловка от потока кипящего времени, сохраняя свою патриархальную тишину и неспешность, прикрытую палисадничками и огородами, раскинутыми по берегам Клязьмы.
— Конечно, — замечал он, — это только видимость — здесь пьянствуют и скандалят почище, чем в городе, но внешняя беспечальность все так же окутывает этот поселок, словно незримым пологом.
Миновали небольшую площадь с памятником погибшим в войну. И вправду — кругом торгуют. Однако решили сначала все осмотреть, а на обратном пути продуктов купить. И стали подниматься в гору.
На горе — больница. Деревянное темное здание в два этажа, совсем не похожее на больницу. Ни машин «скорой помощи», ни толчеи в дверях… Во дворе на травке — позабытый трехколесный велосипед. Тишь да гладь. На окнах — белые занавесочки. У входа аккуратно расстелена чистая тряпочка. Две девчонки на велосипедах выехали из-за угла деревянного больничного корпуса и со смехом на полном ходу покатили вниз, под уклон.
— Пап, а что здесь раньше было, когда еще фабрики не было? — спросила Манюня.
— Не знаю. Наверное, просто деревня.
— Не может быть. Уж очень место красивое: холмы, обрывы, река петляет — вон она где виднеется, значит, огибает Свердловку полукольцом. А леса какие там, за рекой, глядите!
— Да, тут кругом леса, и вон там, за высоковольтной линией, — подхватила Веточка. — Ой, мам, какие леса! Там, наверное, всякие звери водятся. Лисы и лоси. Может, и кабаны.
— И волки. У-у-у-у! — завыла Вера, делая страшные глаза. — Да, леса здесь бескрайние. И, видно, грибов тьма-тьмущая.
— Это мы через месяцок проверим, — Сергей Алексеевич озирался по сторонам. — Ну что, похоже мы приближаемся к хозяйственному магазинчику. Вам там ничего не нужно?
Справа показалась простая рубленая изба с вывеской «Хозяйственный магазин».
Сережа с девочками остались на улице, а Вера скрылась в дверях. Вскоре она появилась, потрясая пластмассовым тазиком и эмалированным ведром, из которого высовывался растопыренный веник.
— Знатная добыча! — поздравил ее Сережа.
— А тут еще: посмотрите… — Вера раскрыла вместительную полотняную сумку, висевшую через плечо. — Две кастрюли, солонка и заварной чайник!
— Здорово! — Ветка разглядывала кастрюльки, расписанные по белоснежным бокам крупными красными ягодами клубники.
— Мы теперь можем гостей принимать — у нас чайник есть! — заявила Вера, застегивая молнию своей сумки.
— Чур, мы первые гости! — крикнула Маша.
— Давайте я помогу, — Сережа забрал у Веры сумку. — А ведро ты, Манюня, неси. Тебе очень пойдет — с ведром! Ну что, может, теперь за продуктами — и в обратный путь?
— Нет, пожалуйста! — заволновалась Веточка. — Тут должно быть что-нибудь интересное…
И они тронулись дальше.
Веточка своим тоненьким голоском что-то тихонько напевала, оглядывая скромные деревянные домики за косыми заборами, меж которых изредка попадались пижонские двух-трехэтажные строения из кирпича, выстроенные с размахом, но без тени присутствия вкуса — эдакие современные виллы, чьи хозяева старались продемонстрировать достаток, каждый на свой лад. У кого над воротами — гипсовая львиная морда, выкрашенная бронзовой краской, и некая загогулина, что должна была по всей видимости изображать вензель главы фамилии. У кого — оранжерея на втором этаже, залитая электрическим светом…
— Что ты поешь? — спросила Маша у Ветки.
— Это «Мелодия» Глюка. Ужасно ее люблю. Знаешь, она такая хрупкая… Кажется, дунь — и оборвется.
— А-а-а, — протянула Манюня. — А я Алсу люблю. И Наталью Орейро. Вообще, всякое люблю, смотря по настроению. Даже старушку «Машину времени» — ее папа в молодости очень любил.
Вера с Сережей понимающе и весело переглянулись: «в молодости»… Похоже, они уже старички!
И Манюня запела:
— Смотрите! — Верин возглас прервал ее пение. Справа впереди виднелась разрушенная усадьба. Ободранные колонны поддерживали треугольный фриз. Сквозь зияющие глазницы окон просвечивала трава, растущая там, где раньше была анфилада комнат. Ни крыши, ни потолка — только разбитые стены.
Все четверо переглянулись и, не сговариваясь, устремились к развалинам. Зрелище было не из приятных. Дух разрушения, витающий здесь, разом развеял их приподнятое настроение. Что-то тяжкое, давящее проникало тут в душу, один взгляд на останки былой гармонии рождал щемящее чувство.
Оказавшись внутри и глядя на мерзкие надписи по стенам, на голубеющую дыру над головой и обломки битого кирпича вперемешку со стеклом под ногами, все четверо сохраняли молчание — казалось, здесь нельзя разговаривать, как при лежащем в доме покойнике.
Вера растерянно вертела в руках красный тазик, который почему-то выглядел здесь как сигнал бедствия. А Манюня невольно спрятала за спину ведро с торчавшим оттуда веником, будто боялась оскорбить их нелепым видом взоры тех, кто жил здесь когда-то…
— Скорее уйдемте отсюда! — взмолилась вдруг Веточка, закрывая лицо руками. Она качала головой, словно без слов говорила: «нет» чему-то или кому-то… — Здесь произошло… что-то страшное.
Вера, с тревогой глядя на дочь, жестом увлекла всех к выходу, они молча выбрались на дорогу, кинули последний взгляд на останки усадьбы и повернули назад — к центру поселка.
Ветка замкнулась, шла, опустив голову и глядя под ноги, напряженная, как после вчерашней сцены в деревне. Только теперь, чисто внешне, она казалась спокойней, но это показное спокойствие никого не могло обмануть.
— Что случилось? — не выдержала Вера, трогая ее за руку. — Что тебе показалось, доченька?
— Я не знаю. Может быть, просто жара… Голову напекло, — девочка вымученно улыбнулась. — Просто я почувствовала, что там очень плохо.
— Что плохо? — переспросил Сергей.
— Не знаю, — чуть не плача, повторила Вероника. — Просто плохо. Было что-то… и есть.
— Ну, не будем, не будем об этом. Действительно, очень жарко. Я тебе шляпку из города привезу, — успокаивала ее Вера.
Манюня тоже примолкла. От ее былого веселья не осталось следа.
Они заторопились к рынку, словно надеясь, что привычная суета, покупки, говор и смех местных жителей прогонят призрак внезапной тревоги.
Но странное чувство вдруг охватило Веру. Ей показалось, что за ними следят. Осмотрелась по сторонам — редкие прохожие, велосипедисты, в окнах приземистых домиков горшки цветущей герани, примул и цикламенов. Ничего необычного. И все же…
Она поглядела на Сергея, шедшего впереди. Он в тот же миг оглянулся, приостановился, чтобы они поравнялись… И без слов, едва посмотрев друг другу в глаза, они поняли, что думают об одном. Он быстро и крепко пожал ее руку и кивнул, указывая на девчонок: мол, надо бы их отвлечь.
— Сейчас чего-нибудь вкусненького прикупим! — преувеличенно бодрым голосом сказал Сережа. — Лично я ничего не имею против омара, устриц, форели в сметане и бутылки холодненького Шабли!
— Папочка, придется тебе удовольствоваться куриными окорочками, селедкой и макаронами с сыром, — отозвалась Манюня. — И вправду очень есть захотелось! — она уже начала оживать.
— Дети мои, селедка — это же царская еда! Ничего нет лучше хорошей селедочки в масле и разварной картошки с укропом. Мы у цели. Готовсь! На-а-летай! — скомандовал он.
Они уже подошли к торговым рядам, где возле груды пустых ящиков за столиком с весами стояли командирши местного базарного царства — девицы с ярко накрашенными губами и густо подведенными глазами.
Пересуды, базарные склоки, крик, суета… Пока Вера с Сережей занимались покупками, девочки отошли к лотку с мороженым. Перед ним толпилась стайка местных мальчишек.
— Ветка, погляди мальчик странный какой! — Манюня толкнула подругу в бок.
— Где?
— Да, вон тот очкарик у фургона с хлебом. Да, левей, левей…
Тут и Ветка заметила подростка лет четырнадцати, худющего, бледного, с темными слегка вьющимися на лбу волосами. Он с растерянным видом озирался по сторонам и, явно нервничая, торопясь, переходил от одной очереди к другой — видно, искал кого-то. Даже с близкого расстояния они заметили, как ярко блестят у него под очками глаза.
— Давай к нему подойдем!
— И что дальше? Зачем? — Веронике явно сейчас не хотелось ни с кем общаться.
— Да ничего! Просто так.
Странный парень сам стал к ним приближаться. Он метался по площади, потерянно озираясь. Руки его, нервные, длинные, постоянно были в движении — то потирали лоб, то судорожно прятались в карманы широких джинсов, то сцеплялись, стискивая тонкие пальцы.
— Слушай, с ним что-то случилось! — заявила с уверенностью Манюня и решительно направилась к парню.
Ветка, наконец-то отвлекшись от своих сумрачных мыслей, словно очнулась, и, поглядев внимательно в лицо парня, чуть не вприпрыжку бросилась за Манюней.
— Ты извини, — начала Маша, — с тобой все в порядке?
Подоспевшая Ветка начала с того, что поздоровалась, а потом назвалась:
— Меня зовут Вероника. А это Маша. Ты не думай, мы не любопытные, просто… у тебя вид такой.
— Да? Смешной, да?
— Да нет, не смешной, а…
— Я кажется, потерялся. Я тут был с мамой, она совсем недавно вот здесь стояла, а потом пропала куда-то. Тут толпа…
— Да, немудрено потеряться.
— Меня зовут Алексей. Алеша, — он покраснел, — странно, да? Среди белого дня… — и рассеянно улыбнулся, отводя взгляд.
— Мама! — Ветка уже бежала к матери. — Тут один… он потерялся.
Скоро все четверо окружили Алешу, который в страшном смущении от повышенного внимания к своей особе рассказал, что живет он на даче с мамой и бабушкой, в каком конкретно поселке их дача не знает, но номер участка помнит — двадцатый.
— И давно ты тут стоишь? — спросил Сергей Алексеевич.
— Да, наверное, уже почти час, — со страдальческим видом ответил Алеша.
— Не горюй, мы эту беду поправим. Все за мной, к нам на дачу! — скомандовал Сергей. — Там разберемся. Пообедаем, отдохнем и проверим все двадцатые участки в дачном поселке. По-моему, там три садовых товарищества: «Мир», «Труд» и «Дружба». И у всех своя нумерация.
— Папа, а мы в каком? — спросила Манюня.
— Мы в «Дружбе». Вперед, друзья, мы должны отметить приобретение таких волшебных вещей, как таз и ведро! — и он торжественно потряс в воздухе только что купленной бутылкой вина «Изабелла».
— А веник? Ты про веник забыл, — улыбаясь, напомнила Маша.
— Как можно забыть про веник! Это дело особое. По случаю покупки веника все получают вот это! — и он продемонстрировал благодарным зрителям большой торт, перевязанный белой бечевкой, который покоился на дне целлофанового пакета.
— Знаете… — мялся Алеша, — мне как-то неудобно.
— Никаких разговоров, — отрезал Сергей, — со всяким бывает. Не торчать же тебе здесь целый день.
Когда теперь уже впятером они вновь подошли к мосту через речку, их внимание привлекла довольно странная женщина в длинной до полу темно-синей юбке и в платке, плотно обязанном вокруг головы по самые брови, несмотря на жару. Она стояла, облокотись на перила, и смотрела на воду. Едва заметная улыбка тронула ее губы, когда вся компания поравнялась с ней.
Внезапно Вера шагнула к перилам и, заглядывая ей прямо в глаза, очень тихо спросила:
— Извините меня, ради бога! Может быть, вам известно, кто жил в этой усадьбе, что стоит наверху, над рекой? — это был почти шепот.
— Многие жили, — ответила женщина неожиданно низким, слегка вибрирующим голосом. Она тоже взглянула Вере прямо в глаза. — И она.
— Кто ОНА? — отчего-то разом побелев, переспросила Вера.
— Та, кто вас так интересует.
— Но кто она, кто?
— Этого здесь не знают.
— А ГДЕ знают?
— Там, — женщина приподняла брови, кивком указывая на далекий зеленеющий лес за поселком.
И не сказав больше ни слова, странная женщина повернулась и, шелестя юбкой, двинулась по мосту назад, в поселок. Свернув к аптеке, она повернула за угол и скрылась из виду.
Вера как стояла — так и застыла на месте. Ее спутники тоже — они ясно слышали весь разговор. Даже Алеша, не знавший, о чем идет речь, забеспокоился — ему передалось волнение других.
— Вера, пойдем, — Сергей взял ее под руку, кивнул детям и быстрым шагом направился к шоссе, от которого уходила к дачным поселкам лесная тропинка.
В лесу, поотстав от детей и дав знак Сергею, чтобы и он сделал то же самое, Вера, не скрывая своего смятения, спросила:
— Что все это значит? Откуда первой попавшей женщине знать, что нас интересует?
— Она не первая попавшаяся. К первой попавшейся вы бы не подошли…
— А кто она?
— Не знаю. И что это все значит, не знаю… Но постараюсь узнать.
— Мне ясно одно, — Вера остановилась. — Та, что жила в усадьбе… Это ее письмо.
— Это ее портрет, — согласно кивнул Сергей.
Миша с Борькой сидели в тенечке под кустиками и переругивались. Уже не первый день Миша уговаривал приятеля «задружить» с девчонками и выведать у них все про клад. Случайно подслушав их разговор, он стал сам не свой. Ему до смерти надоела дачная жизнь с ее бездельем и скукой, да еще эта нещадная жара… Ладно, в выходные, когда приезжал папа с целой оравой друзей, — на двух-трех машинах, новеньких как чайное блюдце — ни пятна, ни царапинки, все такие шикарные, под стать папиной «вольво»… Тогда два дня подряд шел пир горой, жарились шашлыки, всей гурьбой отправлялись на ближний пруд неподалеку от деревни Леонихи, — было колготно, шумно, весело… Миша слушал взрослые разговоры, приятели отца называли его мужчиной и похлопывали по плечу, учили водить машину, нырять, накачивать мышцы и делать стойку на руках. Все эти люди были так хорошо одеты, держались с такой уверенностью и казались такими удачливыми и счастливыми, что Мишке больше всего на свете хотелось стать таким, как они! И еще хотелось как-то в их глазах отличиться. Он должен был доказать, что и он — победитель, что и он — силен и удачлив, пусть они убедятся: он не просто сын своего отца, он — лидер, он станет лидером и будет принят в их круг уже не из снисходительности, а как равный…
И теперь он готов был расшибиться в лепешку, только бы найти клад. Вот он — его шанс! Его козырная карта. Он обыграет всех, он всех обойдет! В том, что клад в самом деле существовал где-то в этих местах, он ни секунды не сомневался. Но Борька, вялый, как вобла, мялся, сомневался и ныл: «Ой, да как мы, ой, да что мы, да есть ли вообще этот клад…». В общем, что называется, ни рыба ни мясо… Нет, конечно, ему хотелось бы найти клад, еще бы! Но, как только он думал, что предпринять, представлял себе, как по этой жаре они начнут рыскать по лесу… Духоти-и-ща. Пить хо-о-о-чется. Лень! Вот если б сразу сказали: клад там-то и там-то — тогда конечно… Ему почему-то казалось, что придется перерыть чуть не все окрестности. Нет, лучше «музон» врубить. Во всем этом Борька Мише, конечно, не признавался — еще чего доброго запрезирает, издеваться начнет. Выкручивался, отнекивался, мол, как с девчонками познакомиться, как к ним подъехать, если они всегда и всюду со своими родителями…
Миша-таки придумал: у Борьки с одной из девиц — с той, что визжала про клад, — участки соседние. Вот ему и надо улучить момент, когда она окажется неподалеку от их общего забора и слово за слово завязать знакомство. Мало ли о чем можно поболтать по-соседски! Хоть о той же музыке — Борька классно во всех направлениях разбирался, все хиты знал наизусть, что наши, что западные… Борька помямлил-помямлил и согласился. Дали друг другу зарок: взрослым — ни слова! И Борька занял наблюдательную позицию в кустах у забора.
Рано утром — Машка еще спала — Сережа сидел на веранде и рисовал по памяти деревенский колодец — то странное место, которое растревожило душу призраком упавшего в воду ребенка. Та история не выходила из головы — что ж это все-таки было: наваждение или реальность? Ему захотелось снова вернуться туда, заглянуть во влажный темный провал, постоять там, подумать, разобраться в своих ощущениях. Но что-то мешало… Что-то отталкивало, остерегало: «Не ходи туда, не ходи. Вытрави из своей памяти эту историю, не касайся ее, забудь! Ничего не было, просто жара. Жара — и точка!» Он вспоминал подростка, которого они подобрали в Свердловке — парня с растерянными глазами. И рисовал его, стоящим около колодезного сруба и глядящим внутрь — в глубину. Выражение лица было несколько удивленным, и по мере того, как Сережина кисть легкими мазками прорабатывала черты, для художника будто помимо воли — подсознательно, интуитивно стало ясно, что он хочет выразить только одно чувство — испуг. Невыразимый испуг! И когда он закончил выписывать образ мальчика, заглядывающего в колодец, то понял: он рисовал себя. Свой собственный страх, выраженный в Алешином образе и обличье. И, убедившись в этом, Сергей почувствовал себя неуютно — точно страх, проявленный в зримом образе, будет отныне преследовать его. Точно он примирился с его существованием, поддался ему, и теперь страх поселится в нем, с торжеством победителя станет бередить душу, разъедать ее, рвать на куски… Он должен изменить что-то в картине, чтобы страх не становился доминантой в ее настроении. Его кисть резкими и точными мазками изобразила яркий высверк солнца в траве, блеск металла, облитого светом. Это праздничное пятно света меняло весь эмоциональный строй картины — страх превратился в нечто неуловимо загадочное, рядом с испуганным мальчиком существовала какая-то тайна, — искрясь и сверкая, прячась в траве, она словно бы торжествовала победу: страх преходящ, рядом с ужасом тьмы существует блистающий свет, выход к свету! Сережа сам себе удивлялся — какие тайники сознания вывели его на это художническое открытие? Он понял, что предмет, который он рисовал, — это ключ, а, догадавшись об этом, понял еще и другое: он изобразил тот самый, потерянный Веточкой ключ, о котором ему говорила Вера… И поняв это, осененный внезапной идеей, которая молнией сверкнула в его возбужденном сознании, Сережа помчался в деревню. Взволнованный, бледный, приблизился он к колодцу и стал, наклонившись низко, всматриваться в траву. И — вот оно, чудо, — в высверке солнца, точно так, как изобразил он в своей картине, в траве блеснул ключ! У Сергея даже дыхание перехватило. Что это, совпадение? Или тайна? Тайна, которую не дано разгадать… Сережа крепко сжал ключ в руке и, повинуясь неясному порыву, направился к дому молочницы Любы. Он совершенно не сознавал, какая тут существует связь — между написанной только что и еще непросохшей картиной, находкой и домом молочницы… Он ничего этого не понимал, но знал одно: во всем этом угадывается воля некоей высшей силы, она ведет его, а он подчиняется ей. Теперь в его жизни нет ничего невозможного, в ней может произойти все… Все, что угодно! И, что бы ни произошло, он не должен этому удивляться.
Он толкнул калитку и, ощущая, что сегодня ему необыкновенно везет, — должно повезти! — постучал в дверь. Люба открыла, и Сергей шагнул за порог.
— Бога ради, скажите мне правду: откуда у вас тот портрет? — с ходу выпалил он, даже не поздоровавшись, — он торопился, спешил, боясь растерять всю свою решимость.
Люба, ни слова не говоря, провела его в комнату.
— Миленький, да какой портрет — посмотрите сами — никакого портрета нет…
Она указала на стену: на том самом месте, где Сергей увидел портрет, теперь висел плюшевый коврик с рогатым оленем и свисающей бахромой.
— Вы в тот раз не в себе были, вот, видать, и привиделось… Это, знаете, ничего, в жизни всяко бывает.
— Да, неправду вы говорите, Люба, милая, вы же сами тогда мне сказали, мол, мужу в наследство достался! Зачем вы крутите, куда вы его подевали? Я ведь ничего от вас не хочу, одного только: скажите, откуда он у вас? Как здесь оказался? Я должен… мне нужно понять… — он смешался. — Просто я знать хочу, вот и все!
— Говорю я вам, показалось! Вы же тогда не в себе были, сами знаете. А на меня зря бочку катите — нет никакого портрета!
Люба губы поджала, злилась, нервничала, но почему? Что тут за история крылась — Сережа не понимал. Но видел одно — портрет убрали, спрятали. И Сережин к нему интерес послужил тому самой главной причиной. Хозяева поняли, что этот дачник будет крутиться вокруг картины, выпытывать и расспрашивать: «Что, да откуда?» — вот и решили упрятать концы в воду.
— Показалось вам, — убеждала Люба, — в такую жару и не такое бывает… Мне вот вчерась дочка Светка привиделась — идет, голуба моя, по дорожке, калиточку открывает. А Светки моей уж два года, как и на свете нет… Вот такие дела.
— Простите, не знал. А что с вашей дочкой случилось, если только вам не тяжко о том говорить?
— Что ж поделать теперь: тяжко — не тяжко, а назад не вернешь! Что случилось — в лес пошла. За грибами. Говорит, плутала, плутала и набрела на какой-то сарай в лесу на берегу пруда. Вроде, там это, — она махнула рукой в сторону бетонки, — по направлению к Свердловке. Ну вот, видит — дверь настежь. А жара была, как сейчас, сомлела она и решила передохнуть в тенечке. Ну, и вошла. Дальше, говорит, ничего не помню. Вспышка какая-то. Ее потом на шоссе нашли. Брела, шатаясь, как пьяная, улыбалась… Ну, мы ее в больницу скорей — в ближайшую, местную, ту, что в Свердловке. И стала она, моя девонька, гаснуть день ото дня. Бормотала все что-то: «Черный, черный…» А что, черный, кто, черный — этого не понять было. Бред — он и есть бред. На третий день уж и в сознание не приходила… Врачи понять не могли: что с ней такое, почему моя девочка тает. В три дня сгорела, как свечечка. — Губы Любины задрожали, да сдержалась она — сильная, видно, женщина.
Сережа смутился, извинился за непрошенное вторжение, за разговор и, сокрушенный, в смятении покинул деревню. Он понимал: что-то мешает ему проникнуть в тайну портрета. И не так-то просто будет ее разгадать. И все же он сделает это! Чего бы ни стоило…
Вернувшись домой, Сережа обнаружил на столе записку: «Пап, я у Ветки. Приходи, тетя Вера грозилась сегодня испечь пироги!»
Сережа немного расстроился — думал Машку порисовать и за этим чудесным занятием снять напряжение и привести мысли в порядок. Однако, выйдя из дома, чтобы выбросить на помойку мусор, он обнаружил Манюню, чинно сидевшую на скамеечке на соседнем участке и ведущую оживленную беседу с соседским Борькой. Он ей о чем-то увлеченно рассказывал — просто из кожи лез, видно, хотел понравиться. Похоже, это ему удавалось. Машка глаз с него не сводила, раскрасневшаяся, взволнованная, и теребила в руках маргаритку.
Она была так захвачена разговором, что не сразу заметила отца, стоявшего у забора с ведром в руках. Пришлось окликнуть. Подскочила, немного смутившись, но тут же вышла из положения, спросив немного заискивающим тоном:
— Папочка, где ты был? Я тебя ждала-ждала, хотела чаем тебя напоить… А это, пап, Боря! Он мне такие интересные вещи рассказывает… Я тут еще побуду, а?
— Да, побудь, пожалуйста, сколько хочешь. Я в лес ненадолго. Не пройдешься со мной? — почему-то ему было неприятно это Машкино знакомство.
— He-а. Мы тут еще поболтаем. А вернешься — мы чаю… Ага?
— Ты же записку оставила — Ветку хотела проведать.
— Ах, да… Но это попозже — к вечеру. Пусть жара немного спадет… — она явно не хотела прерывать разговор с соседом.
— Ну ладно. К вечеру так к вечеру. — И, постояв, словно бы в нерешительности, Сергей отнес в дом ведро и быстрым шагом направился к пруду, крепко сжимая в кармане найденный ключ. Как гончая, взявшая след, он устремился к цели — внезапное озарение, словно вспышкой прожгло сознание — он понял, где кроется ключ к разгадке. Найденный ключ — находка, к которой подтолкнуло чутье художника, разговор с молочницей о трагедии, приключившейся с ее дочерью, разговор с Верой… Они с Машей накануне навестили их с Веткой в отшельнической глуши, и Вера взволнованно говорила, что дом на том берегу пруда недобрый, пугающий, она там почувствовала какую-то неосознанную тревогу, а седьмой ключ из связки, который они потеряли — по всей видимости ключ от этого самого дома… Все это, слившись в одно, полыхнуло в сознании Сережи, и он, словно в угаре, движимый невесть откуда взявшейся силой, — казалось, сможет горы перевернуть! — бросился чуть не бегом к тому дому.
В сознании мелькнуло: «Надо бы прежде к Вере забежать, ей рассказать: разгадка того неизведанного, с чем мы тут повстречались, в доме на берегу. Здесь рядом с нами есть нечто странное, мы это чувствуем, ощущаем, кажется, — протяни руку — и коснешься… но что это, мы не знаем. Это загадка местности, и быть может, мы совсем не случайно оказались здесь. Мы должны ее разгадать. — Вот единственное, что я пока понимаю. Но, кажется, жизнь обретает смысл!»
Какая-то лихорадочность, вихрем взметнувшаяся в душе, толкала его вперед, и желание поделиться с Верой угасло. Сергей боялся растерять всю свою решимость — накал чувств, который гнал его к неизвестной цели.
Вот он — дом на берегу. Каким невидным, невзрачным казался он с верхней веранды Вериного дома, где не раз сиживали они в последние дни, болтая о том о сем и поглядывая на застывшую, зацветшую от жары воду пруда… И каким значительным, даже пугающим показался вблизи этот старый угрюмый дом. Он словно предостерегал. Но от чего? Сергей сам себе удивлялся — он так торопился сюда и вот… этот невольный страх. Дом, казалось, и в самом деле остерегал — самой своей отгороженностью от мира, формой, непохожей ни на что окружающее, мрачной загадочностью. Что помогало дому, оставаясь в запустении, при этом не разрушаться? Пустовать, но не казаться пустым… Само пространство вокруг показалось Сереже безжизненным, онемевшим, и от этого стало не по себе. Интуиция словно подсказывала ему: дом опасен, сюда хода нет.
Но в чем загадка? И почему руки вдруг повлажнели? Отчего он так разволновался? Ну, стоит один перед заколоченным домом, так что? Мало ли на свете разных домов — Сережа и помрачней видал… Но тут даже не в мрачности дело. Тут душа противилась… чему-то или кому-то. И вот эта неясность и зацепила больше всего Сергея: он да будет слушаться каких-то интуитивных сигналов! Раз он, Сергей Алексеевич Крымов, решил испробовать ключ и проникнуть в дом, значит именно так и поступит!
Покуда Сергей пытался разобраться в своих ощущениях, он, не зная того, повторял Верин путь, обходя вокруг дома. Настороженно озираясь по сторонам, он заметил, что одно из цветных стекол верхнего мозаичного окна несколько приоткрыто — то ли неплотно пригнано, то ли так устроено, что может открываться наподобие форточки.
Решившись, Сергей поднялся по каменным ступеням крыльца, сильно вросшего в землю, но все еще крепкого, вставил ключ в отверстие замка, покрытого слоем грязи и бахромой иссохших лиственничных иголок… Ключ вошел на удивленье легко. Сергей повернул — раз, другой — и замок щелкнул. Он навалился плечом — дверь подалась. Она тоже, видно, сильно осела и перекосилась, и потому пришлось приложить немало усилий, прежде чем дверь приоткрылась и впустила его.
Да, здесь явно давным-давно никто не бывал: повсюду пыль, паутина, затхлый запах сырости, спертый воздух… Сережа застыл в полумраке, ослепший после яркого солнца. Свет, падавший в проем приоткрытой двери, почти не освещал помещения, и в узкой его полосе, разрубавшей пространство, бесновалась взмятенная пыль.
Скоро глаза немного привыкли, и Сергей смог хоть сколько-то осмотреться. Мебели тут было немного: громоздкие кресла с широкими полукруглыми спинками и свисавшей кусками ветхой обивкой, слева в углу — камин с металлической потускневшей решеткой, близ камина — провал в стене, уходящий во тьму — там, по-видимому, находилась лестница, ведущая наверх, в башню.
Сережа медленно двигался вдоль стен комнаты, осваиваясь в полумраке.
— Это просто немыслимо, — выдохнул он полушепотом во влажную темноту, — в этой лесной глуши… Сколько же здесь книг!
Книги! От пола до потолка — стеллажи, стеллажи, стеллажи… Даже на первый взгляд было ясно, что собраны здесь издания редкие, может быть, уникальные — раритеты, которые могли бы украсить собрание любой библиотеки. Тяжкие царственные фолианты в тисненых кожаных переплетах — сколько же им лет? Сто? Двести? Судя по старославянскому шрифту, — Сережа снял с полки один из тяжелых томов наугад, — это может быть и конец XVI века, и XVII век…
У него дух захватывало… К хорошей книге он с детства испытывал чувство, схожее с благоговением. У отца было несколько старых книг, доставшихся еще от прадеда, и мальчишкой Сережа мог часами просиживать на полу, разложив перед собой на ковре огромные тома и рассматривая гравюры, затейливые буквицы и виньетки, изображавшие странных существ, животных и птиц.
А тут… да, было чему подивиться! Откуда здесь столь бесценные книги, кто собрал эту библиотеку, и кто позволил похоронить ее в безвестности, сырости и пыли… Тишина и высверки летучей танцующей пыли в луче света были ему ответом…
Сережа смотрел и не мог насмотреться. Здесь были цветные ровные переплеты собраний сочинений, рядами выстроившиеся вдоль стен, — писатели и поэты XIX века. А вот и начало XX века: поэзия, символизм, издательства «Скорпион», «Гиперборей», «Алконост», полные подшивки, редчайшие ныне, журналов «Весы», «Аполлон», «Золотое руно»… Сережа всем этим безумно увлекался когда-то в институтские годы. С тех пор нет-нет, да и вспыхивали в нем любимые строчки, и их живое тепло озаряло привычную череду дней, похожих один на другой как две капли воды: дом — работа, работа — дом…
Сережа стоял среди этих чудесных книг как очарованный, ему хотелось взять в руки и полистать ту и эту — книги ничего не таили — они были рядом, всегда готовые отдавать… Их сила, квинтэссенция миллиардов прожитых жизней, передуманных мыслей, останется живою навеки, потому что она хранима вот этими строгими переплетами, вот этими четкими линиями строк, которые не позволят слову развеяться в прах… И энергия, заключенная в этих книгах, была так велика, а радость, что в любой момент можно к ним прикоснуться так вскружила Сергею голову, что он, стоя посреди этой странной библиотеки, вдруг рассмеялся вслух, спрятав лицо в ладонях.
Внезапно где-то в глубине дома раздался глухой резкий стук. Потом еще и еще… Сереже стало не по себе.
— Что это я, — словно очнулся он, протирая глаза, — вломился посреди бела дня в чужой дом, шарю тут, понимаете ли… — ему хотелось самым простым рассуждением перебить нарастающую тревогу.
Ни с того ни с сего закружилась голова и, чтобы не потерять равновесия, Сережа поспешно сел, скорее, рухнул в стоявшее подле кресло.
Тут только он заметил небольшой письменный стол, невидимый до сих пор за спинкой кресла. Да и свет почти не освещал этот угол комнаты…
Пытаясь прийти в себя и стараясь дышать ровно и глубоко, Сережа машинально взял в руки одну из старинных толстенных книг, лежащих в пыли на столе.
«Зогар», — прочитал он название по латыни, благо, латынь медику знать полагалось. Тут в памяти забрезжило что-то: еще в годы юности параллельно с увлечением живописью Сережа увлекся метафизикой, пытался читать Канта, самиздатовских русских религиозных философов — Флоренского, Бердяева, но вскоре бросил.
— Что-то было… Кто-то называл эту книгу… — силился вспомнить он, взяв в руки книгу, лежавшую подле.
— Гермес, — нежданно прочел вслух Сережа, не веря своим глазам, — Гермес Трисмегист. «Изумрудная скрижаль»! Быть не может! Неужели она?
Он запомнил это название — уж очень красивое! — когда оказался случайно в довольно разношерстной компании. Всех этих весьма малопохожих людей объединяло модное увлечение магией и астрологией. И кто-то — кажется, пожилой нумизмат с осторожными движениями ловкой кошки: цап — и ухватит! — сказал, картинно растягивая слова, что «Изумрудная скрижаль» Гермеса Трисмегиста, — он почти выпевал это имя, потому Сереже так и запомнилось, — величайший трактат герметизма — тайного знания, легшего затем в основу оккультных наук. Якобы в этой книге дан ключ к пониманию тайн Вселенной, и тот, кто сумеет разгадать этот ключ, приобретет власть над собой и над миром!
Сергей Алексеевич тогда про себя посмеялся над наивностью нумизмата. Помнится, когда тот говорил, бледные его щеки покрылись яркими пятнами, а в уголках губ появилась пена. Сережа, человек совсем не брезгливый, тогда почувствовал отвращение и к вещавшему, и к самому предмету их разговора…
Власть над миром… Чушь собачья! Только законченный идиот купится на такое. Да и не дано человеку миром владеть, не его это власть… Вот собой овладеть — другое дело, никому бы не помешало! Только и это мало кому удается — слаб человек… — так примерно рассуждал он в тот вечер.
Но сейчас, видя перед собой эту таинственную книгу, поневоле затрепетал. И показалось ему: раз все так складывается и книга сама идет к нему в руки, почему бы…
Звон в ушах — легкий звон и ощутимое давление в области барабанных перепонок слегка смутили его.
«Что же со мной такое?», — пронеслось в голове, и медленно, как в полусне, Сергей положил на стол «Скрижаль» Трисмегиста и взял в руки другую книгу — ту, что лежала у края стола около мертвой лампы.
Название на обложке было написано по-французски, но Сережа этот язык когда-то знал хорошо и смог прочитать заглавие: «Гримуар» папы Гонория.
Под заголовком на обложке книги рисунок: круг, в нем какие-то надписи, странные знаки, многоугольник, треугольник, в который вписан кружок, а в нем — профиль месяца, как на картинке в сказке.
Сергей пытался мучительно вспомнить: и об этой книге он что-то слышал, и, кажется, лучше ему никогда не держать ее в своих руках… ах-х-х-х…
Внезапный и крепкий сон, даже не сон — бесчувствие одолело его. Весь обмякнув, Сережа уронил голову, книга упала на пол, раскрылась и страницы ее стали медленно поворачиваться сами собой.
А из темного проема, ведущего вглубь, на пол упала тень. Она сгущалась, росла и вскоре накрыла собою книгу, страницы которой разом перестали двигаться — страницы оцепенели…
Ветка мчалась стрелой по лесному шоссе, изо всех сил крутя педали. От радости сердце готово было выпрыгнуть из груди — еще бы, теперь у нее был новенький велосипед!
Вчера к ним в гости приехала из Москвы тетя Шура — мамина двоюродная сестра, говорливая, заносчивая и кокетливая. Она привезла Ветке в подарок это голубое двухколесное чудо, и теперь та могла колесить по окрестностям сколько душа пожелает… Ах, обожаемая тетя Шура! Она всегда угадывала, кто о чем втайне мечтает. Правда, Веточка мечты своей особенно не скрывала, но ведь именно тетке пришло в голову эту мечту осуществить! И теперь Ветка, наслаждаясь свежей воздушной волной, плещущей в разгоряченное лицо, думала, что бы такое хорошее сделать для тети Шуры.
Однако мельканье еловых стволов вдоль шоссе, стук колес по бетонке, кое-где уже порядком разбитой, мешало сосредоточиться, да и какое там… Свобода! Придерживая одной рукой руль, другой она помахала над головой, словно приветствуя эти деревья, траву, тишину, показавшийся впереди дачный поселок, маму, Манюню, свое отлетавшее детство, от которого ее так стремительно уносило на блестящем голубеньком велосипеде, подступавшую юность, которая уже приближалась, манила, да что там, — она уже обнимала ее! — и, привстав на педалях, Вероника влетела в распахнутые ворота:
— Здравствуй, Манюня!
На скамеечке под отцветавшей сиренью в Машкином садике сидели трое: Манюня и двое каких-то незнакомых парней. Они были так поглощены беседой, что не сразу ее заметили. И только когда она стала приближаться к ним по дорожке, а солнечные блики заискрились на отполированной раме велосипеда, Маша увидала подругу и прыгнула к ней навстречу.
— Ой, Ветка, привет, ты очень вовремя, у нас тут такой разговор! Познакомься скорей: это Миша, а это Боря — у нас с ним участки соседние, — и она ткнула пальцем в сторону Борькиного забора. Что самое удивительное и для Ветки ужасно обидное — Манюня никак не отреагировала на ее велосипед, словно и не заметила даже…
Веточка так гордилась, так надеялась удивить, а тут… ноль эмоций!
— Привет, — выдавила Вероника упавшим голосом, — а я думала, мы с тобой на велосипедах бы покатались… Вот, — она нажала на рычажок круглого металлического звонка, и он звякнул, но как-то не очень уверенно.
Маша каталась на велосипеде тети Оли, который Сергей Алексеевич снял для нее с чердака, и Вероника теперь так мечтала поездить вместе…
— Слушай, успеем мы покататься… А, — только тут Маша сообразила, что у Ветки новая «штучка» на двух колесах, — так ты на нем приехала? Хороший, — одобрила Манюня и дернула Ветку за руку. — Положи его где-нибудь тут, на дорожке. Ну, скорее!
Она сердилась на нерасторопность подруги, увлеченная какой-то идеей, которая всю ее поглотила. Да еще мальчики! Машка впервые так откровенно кокетничала и, кажется, это занятие здорово ее увлекло.
— Ребята, это моя подруга Вероника, — покровительственным жестом приобняв Ветку за плечи, сообщила Манюня. — Миш, расскажи ей!
— У нас тут крутые дела, понимаешь, — клад! — с ходу выпалил Мишка. — Да, ты знаешь… Это ведь твоя мама прочла письмо, где про клад говорится, да?
— А как же… — Ветка присела на край скамейки, в растерянности глядя на Машу, — как же Союз Четырех? — по мере того, как она понимала, что Манюня все выболтала мальчишкам, в ней поднималась бурная волна протеста. Им было так хорошо вчетвером: маме, Сергею Алексеевичу, ей и Манюне…
— Да ладно! — Машка резко дернула головой, отчего хвост ее золотистых волос задел по глазам сидящего рядом Борьку, и тот принялся их растирать. — Сама знаешь, как с взрослыми связываться, то им не так, да се, а потом они вечно заняты…
— Так где же ты раньше была, когда все это предлагала? Они ведь уже согласились! Получается, ты их предала! — Веточка со скамейки вскочила, темные глаза ее стали черными и расширенными, как у цыганки; на фоне бледно-матовой кожи, которую не брал никакой загар, они казались огромными, даже пугающими. Было сейчас в Веронике нечто такое… что-то от жрицы, которая видит, как оскверняют ее святилище.
— Ветка, ну, миленькая… — Машка тоже вскочила и, ластясь, прильнула к подруге. — Ты все не так поняла. Ребят, мы сейчас, — кивнула она мальчишкам, которые просто остолбенели, не ожидая встретить в этой тонкой, скромной и даже пугливой на вид девчонке такую силу, такой отпор.
Манюня торопливо увлекла Ветку в дом и, усадив, принялась уговаривать.
— Ну подумай сама, что плохого, если мальчики нам помогут? Ты вот орешь на меня: «Предала!» — а кого предала? Никого я не предавала… Как мы решили — так и есть, как был Союз Четырех, так и остается в целости и сохранности. Просто обо всех наших делах взрослым знать вовсе не обязательно. Ну, разве не так? Ветка! Ну, Ветка же! — она тормошила подругу, которая, хмурясь, никак не хотела поддаться на уговоры и упрямо хранила молчание.
— Как только мы что-то узнаем, сразу же им расскажем, только с помощью Борьки и Миши все разведать будет намного легче. Они согласны на все условия! Они будут выполнять любые поручения — это же здорово, что у нас с тобой есть хоть крошечная, но своя тайна! Только твоя и моя. О мальчишках, о том, что они посвящены в нашу тайну, знаем только мы с тобой. Если хочешь, это игра! Не играть же с взрослыми, в самом деле!
— Причем тут игра? — повернулась к ней Ветка. — Кажется, мы все решали всерьез. Союз Четырех — это очень серьезно, а ты все время юлишь и путаешь… Нечего тут запутывать — и так все ясно. Ляпнула сдуру — так ляпнула, и нечего теперь выкручиваться!
В глубине души Ветка сама себе удивлялась: почему ее так задела эта история? Почему она так остро на все реагирует, что заставляет ее не соглашаться, напирать на подругу и быть такой резкой… Пожалуй, это случилось с нею впервые в жизни — обычно Вероника с легкостью шла на компромисс и уступала подругам.
— Знаешь, — сказала она вдруг совсем серьезно, — мне надоело играть. Я хочу чего-нибудь настоящего. А тут… Понимаешь, когда твой папа и моя мама согласилась вместе с нами распутывать эту тайну, для меня это было… ну, они нас признали, что ли… Им самим захотелось вместе. А мы все разрушили. Вот и получается, что мы — взбалмошные девицы, это слово тетя Шура моя очень любит — взбалмошные! И еще шалопутные. И нам ничего нельзя доверить всерьез. А можно только на нас умиляться: «Ах, как ты выросла! Ах, ты совсем большая!» Помнишь, твой папа так говорил там, в деревне? Вот это — пожалуйста: гладить по головке или отпихиваться: мол, не мешай! Как ты не понимаешь: приняв твою идею Союза, они и нас приняли… совсем по-другому, вот! — она снова потупилась.
— Ветуля моя! Ветушечка! — Машка бросилась к ней на шею. — Ну, пожалуйста, извини меня, я не хотела. Можно еще все исправить — прогоним мальчишек и все дела! Скажем, что все наврали.
— Вот, все у тебя так: то одно, то другое, потом третье и с пятого — на десятое… Ладно, чего теперь, сколько можно выкручиваться?
— Вет, понимаешь, — Маша произнесла это неожиданно тихо, полушепотом, она казалась теперь серьезной и даже смущенной. — Мне так нравится нравиться! В общем… ну, когда на меня обращают внимание. И знаешь… только тебе. — Она подняла на Ветку умоляющие глаза. — Обещай, что никому…
— Дурочка! — Ветка быстрым легким движением погладила Машу по стиснутым в кулачок ладошкам. — Ну, кому я скажу. Обещаю… ни слова!
— Мне очень Миша понравился. По-моему я в него влюбилась! — и, неожиданно для себя самой, она вдруг разревелась, совсем по-детски вытирая кулачками слезы.
Манюне было не привыкать изворачиваться: с самого раннего возраста ей приходилось существовать между двух огней — между мамой и папой, которые вечно чего-то не могли поделить между собой. Атмосфера то скрытой, то явной вражды, над созданием которой с особым усердием трудилась мама, заставляла Машку скрывать свои настоящие чувства, хитрить, а то и попросту лгать, чтобы не расшибиться об эти две вечно сталкивающиеся скалы — папу и маму… Она научилась носить маску, играть, и эта маска, похоже, оказалась ей как раз впору. Машке было так проще, легче лавировать, и скоро она вошла во вкус: а это удастся скрыть? А то? И это?.. Одному посочувствовать, дать понять, что она-то видит, как к нему несправедливы… И через пять минут то же самое дать понять и другому.
Надо сказать, вряд ли она была виновата в том, что стала такой. И Сергей Алексеевич, видя как семейные неурядицы ломают дочь, всегда страдал и один нес в себе эту боль — жена этого не понимала, не хотела понять. Более того, желая достичь своего, она стала манипулировать Машкой, видя, что отец скорее уступит ей, чем позволит втягивать дочь во взрослый конфликт. Он любил их обеих, мучился, Машка это чувствовала и страдала, но не хотела причинять маме боль, открыто принимая сторону отца, которого обожала… Этот ад разрешился разводом, который принес всем некоторое облегчение, но никому из троих не помог обрести ни цельности, ни просветления…
Манюня и здесь, на даче, обманом урвав этот месяц, чтобы побыть вместе с папой, все-таки не смогла освободиться от своего пристрастия к играм, чаще всего легкомысленным, а порой детально обдуманным и серьезным. Но к Ветке она привязалась на самом деле, ей было жаль, что та так расстроилась из-за нее, ведь она, не задумываясь, разрушила их союз, их тайный замысел, пусть он был всего лишь воздушным замком… Манюне такие кульбиты и повороты были привычны, а Ветка, оказывается, все принимала всерьез. Пожалуй, даже слишком всерьез. Что ж, она, Маша, на будущее это учтет и постарается не выкидывать больше фокусов. Хотя, как без них? Скукотища! Нет, она постарается расшевелить Веронику, чего она такая мороженая? Они вместе таких дел натворят за лето — отец-таки дозвонился до тети Оли, и та обещала уговорить Ирину — Машкину мать, чтобы Манюня подольше задержалась на даче. Они найдут клад! Обязательно найдут! И, кажется, она в самом деле влюбилась… Этого еще не хватало. Вот еще, чтоб она первая, да ни за что!
В Машке сорвалось что-то, какая-то заведенная до отказа пружинка, которая все последнее время была натянута как тетива. Мамины слезы… Ее собственное вранье. Папа, дни без него… И никогда его в доме больше не будет! И никогда…
— И-и-и-и… — скулила она, уже не в шутку, рыдая на плече у Ветки. — Ве-е-е-ет-оч-ка, ми-и-и-и-ленькая, что со мной?
— Машунечка, Мунечка! — придумывала все новые ласкательные имена растроганная и взволнованная Ветка. Она видела: с той и вправду что-то неладно — эти слезы были такие горькие… — Все хорошо, ну же, слышишь? Ну, влюбилась! Так это же здорово! Ты такая хорошенькая! Просто красавица. Он в тебя тоже влюбится, наверное, уже влюбился. В тебя же нельзя не влюбиться. А я тебя просто люблю.
Ветка покачивала тихонько подругу, как маленького ребенка, крепко обнимая за плечи. И та стала успокаиваться.!
— Знаешь, я тоже тебе скажу кое-что, — Веточка отвела с Манюниного заплаканного лица намокшую от слез прядь волос. — Только ты тоже… никому, хорошо?
— Конечно! А что? — Машка всхлипнула, — похоже, в последний раз, выпрямилась и вся превратилась в слух.
— А мне… Мне Алеша понравился. Ну, тот мальчик, который потерялся в Свердловке, помнишь?
— Как не помнить! Как его бабуся тогда смешно причитала: «Ой, спасибо вам, ой, да расспасибо вам, спасли моего внука, да, куда ты пропал, болван, как ты нас напугал!» И — хлесь, хлесь его по щекам.
— Да уж, бабушка у него… — помрачнела Вероника. — Ну вот, ты теперь знаешь. Я… мне бы хотелось еще раз его увидеть. Он такой странный… На других — как-то совсем не похож.
— Слушай, нет ничего проще! — совсем оживилась Манюня. — Прямо сейчас за ним мальчишек пошлем — пусть ему скажут, что мы его ждем на пруду. Или не мы ждем, лучше пусть они сами его позовут, вовсе без нашей инициативы, как будто нам на него и плевать совсем. Правильно, пусть они его тащат на пруд. А мы — тут как тут! И как ни в чем не бывало! Алеша, ой, привет, какими судьбами? — Она вскочила с кровати и, театрально улыбаясь, сделала книксен. А потом расхохоталась во все горло и кинулась к Ветке на шею. — Ой, Ветка, как хорошо, что мы с тобой познакомились! Я тебя ужасно люблю, просто ужасно! Давай и в Москве дружить?
— Ну, конечно! Послушай, Мань, а давай мы Алешу примем в нашу компанию… ну, вместе с мальчишками. И посвятим в нашу тайну про клад? Ты как?
— Классно! Нет вопросов! Так пошли?
— Пошли!
И они побежали на веранду, легкие, стройные, длинноногие, еще больше похорошевшие от пережитого, от этого сумбурного разговора, который, кажется, только теснее их сблизил, — порхнули в сад, в жару, в лето, чтобы мчаться стремглав по его затаенным тропинкам, мчаться навстречу самим себе, своему будущему, которое поджидало, быть может, за поворотом в лесу…
Куда побежишь ты, Веточка, что изменится оттого, что выберешь ту, а не другую тропинку, теряющуюся во влажной лесной глуши, пройдешь по ней, что-то увидишь, услышишь, почувствуешь… и это «что-то» увидит, услышит тебя. Проникнет в тебя. И станет тобой!
И ты, златовласая Маша — Манюня, все в тебе так изменчиво, — каждая выдумка, сочиненная в азарте твоих парящих фантазий… Что меняют они в том мире, который немо внимает тебе, окружает тебя, приглядывается к тебе — он все видит, даже то, чего вовсе не видишь ты. И меняясь сам, этот мир, — туман над водой, — воздействует на тебя, проникает в тебя, и то твое завтра, которое скоро настанет, быть может, станет его помыслом о тебе…
А пока…
Мальчишки от ожидания уже извелись. Борька все ногти изгрыз, когда девчонки, смеясь, наконец, подлетели к скамейке.
— Значит так! — с ходу скомандовала Манюня, но не успела договорить, потому что со стороны калитки донесся крик:
— Эй! Эй! — это был срывающийся на хрип мальчишеский голос.
— Идите сюда-а-а-а! — девчачий тонюсенький визг.
— Что там такое? — переглянулись девчонки.
— Пошли посмотрим, — Мишка первым сорвался с места и рванул к калитке, как бы взяв на себя роль лидера в их ребячьей компании.
За калиткой, вцепившись грязными пальцами в деревянные перекладины, стояли деревенские — Петя и Лиза. Миша хозяйским жестом отодвинул щеколду и распахнул калитку, но Петя с Лизой, не обращая на него ровным счетом никакого внимания, направились прямо к девчонкам.
— Это твоя мама тогда… ну, кота спасала? — Петя хмуро глянул на Ветку, переминаясь с ноги на ногу.
— Да, моя, — Ветка смотрела на него с нескрываемым изумлением.
— Если бы не она, меня бы отец… В общем, сама видала…
— Угу, — пискнула Лиза, качнув в знак согласия кудрявой головкой, — осень бил бы!
— Вот, — он вынул из кармана штанов тонкую пачку каких-то пожелтелых бумаг, перевязанных наспех шпагатом.
— Что это? — Вероника взяла протянутые бумаги, которые тотчас выхватила у нее Манюня и стала разглядывать.
— Я слышал, твоя мама хотела… искала… какие-то старые письма. Ну, у нас там журналы есть. Чего-то отец вам отдал, а много еще в сарае осталось. Вот. Я поискал. Это то, что нашел. Мы с Лизкой выследили тогда, куда вы пошли. Мы хотели… Ты передай это маме — это я ей…
— Спасибо, — Вероника хотела что-то спросить, сказать, но Петя с Лизой уже мчались прочь, сверкая босыми пятками.
Последний день мая у Веры с утра не заладился — все валилось из рук. Перемыв посуду после завтрака и отпустив Веточку покататься на велосипеде, она только было собралась сесть за работу, как сестра Шура затянула нескончаемый монолог о главном режиссере одного из московских театров, который по ее выражению «гнобит» труппу, и о том, как с ним бороться. Шура была театральным критиком, вечно боролась за правду, и часто сам процесс этой изнурительной борьбы был для нее важнее результата. Вера подсмеивалась над сестрой, называла всю эту деятельность мышиной возней, а порой всерьез опасалась, что эта возня отнимает у сестры все силы, и лучшие ее годы уходят попусту, поселяя в душе одни только обиды и раздражение. Но Шура продолжала упорствовать и шла напролом, наживая себе все новых врагов в театральном мире. И вот теперь, в атмосфере удушающей жары безветренного утра она оседлала своего любимого конька, принявшись посвящать сестру в последние театральные сплетни. Вера слушала одним ухом, ерзая на стуле и с тоской понимая, что весь ее бодрый рабочий настрой угасает, размытый текучим и вязким потоком словес.
— Да ты меня совсем не слушаешь! — воскликнула Шура, заметив, наконец, выражение вежливой скуки на лице сестры. — А, ну тебя! Спишь и видишь, как бы к машинке своей подобраться. Ну стучи, дятел, стучи! А я пойду прогуляюсь.
И, довольная, что выговорилась, Шура подхватила свою летнюю плетеную сумочку, махнула сестре рукой и была такова.
А Вера, вздохнув, покачала головой: вот сумасбродка! И поднялась на второй этаж, на свой балкончик-веранду — к машинке. Но работа не шла, мысли путались, и то чудесное предвкушение легких строчек, ложащихся на бумагу, с которым она проснулась, развеялось без следа. Промаявшись с полчаса, она едва выдавила из себя несколько вымученных натужных строк, в сердцах выдернула листок из машинки, скомкала и зашвырнула в угол.
«Потом подберу», — решила она и спустилась вниз. Надо было кое-что постирать, и, прихватив мыло и тазик с вещичками, Вера сошла по тропинке к мосткам у пруда. Мостки уже раскалились на солнце, огнем обожгли босые ступни… Стоять на них было попросту невозможно. Плеснув водой на ноги, она вернулась домой и засунула тазик под стол на кухне, отложив стирку до вечера.
«В лес сходить? Неохота… Веточкин сарафанчик, что ли, погладить…».
Вера включила утюг, села ждать пока он нагреется и задумалась. В который раз за последние дни вставала в памяти та странная встреча на мосту у реки. Женщина в длинной юбке. Ее слова… После той встречи Вера как-будто впала в сонное оцепенение: душа томилась и все валилось из рук. Весь бодрый и радостный строй здешней жизни разладился, Вера будто бы замерла в предощущении скорых необычайных событий, которых ждала и страшилась одновременно. Ей не раз хотелось бросить все дела и, не сказав никому ни слова, отправиться в Свердловку на поиски той загадочной женщины. Ах, как хотелось! И всякий раз что-то ее останавливало. Веру охватывала робость, вовсе ей не присущая, она пасовала и оставалась сидеть в доме у озера. Суетилась, копошилась, сердилась, и толку от этих душевных метаний не было никакого…
«Что ж со мной происходит? — подумала, пригорюнившись и облокотившись о край стола. — Живу как в тумане, не человек, а какая-то сонная тетеря. Точно зельем опоили, честное слово! Дурман в голове. И еще этот дом на том берегу… Нехороший дом, зря мы с Веткой туда ходили. Жутью от него веет, как из черной дыры. Ну что за бред! Что ты все накручиваешь, напридумываешь… Старость, что ль, приближается?»
Она еще ниже склонилась над столом и с резким вскриком вскочила, обжегши руку о нагретый утюг. Выдернула шнур из розетки, убрала утюг и швырнула в шкафчик так и не поглаженный Веточкин сарафан.
— Ну что за напасть такая! — сердито буркнула вслух, разглядывая красную полосу от ожога. — Нет, надо этот день как-то переломить, а не то в пору расплакаться…
Вера нацепила босоножки, взяла полотенце и решила сходить окунуться, но едва спустилась с крыльца, как наткнулась на весьма живописную троицу, приближавшуюся к дому. Троица эта состояла из покрасневшей, распаренной от жары сестры Шуры, очаровательной рыжекудрой беременной женщины и улыбавшегося во весь свой беззубый рот прелестного создания лет пяти, которое поспешало за женщинами, потряхивая свитыми в тугие колечки легкими волосенками.
— Вот, Веруша, встречай гостей! — запыхавшись, изрекла Шура, обмахиваясь платком. — Иду себе по дороге, от жары таю, а тут — на тебе! Нежданно-негаданно! Знакомая моя, Ксения, идет себе навстречу как ни в чем не бывало с двумя чадушками: одно у нее в животе пихается, а другое у ног толкается. В городе, хоть и близко живем — не встречаемся, а тут — в глуши-то — хлоп, и чуть не лбами столкнулись! Дела-а-а…
— Здравствуйте, Вера, — с улыбкой сказала Ксения, придерживая одной рукою округлый живот. — Извините за нечаянное вторжение, Шура сказала — вы тут работаете. Мы вам не помешали?
Подоспевшее к матери существо уцепилось за ее широкую юбку и застыло, склонив набок льняную головку и выжидательно глядя на Веру, все так же сияя беззубой улыбкой.
— Какое там помешали — вы как нельзя вовремя! Я уж тут начала с тоски пропадать — по такой жаре не работается. А как тебя, чудо, зовут? — наклонилась она к улыбчивой девочке.
— Лёна! — очень серьезно представилась та хрипловатым скрипнувшим голоском и деловитым шагом направилась к Вере. — А купаться будем? — осведомилась она, запуская обе ручонки в растрепавшиеся волосики и почесываясь.
— И купаться, и чай пить. С вареньицем! — уверила ее рассмеявшаяся Вера.
Она и в самом деле была рада гостям.
И вот уж сидели они вчетвером на нижней веранде, и над чашками вился душистый горячий дымок — Вера заварила свой любимый китайский чай — жасминовый. И с первой же ложки Лёна умудрилась вся перемазаться клубничным вареньем — в этом году клубника поспела рано — Вера накануне сняла урожай и сварила пятиминутку, легкое жиденькое вареньице. Ксения невозмутимо улыбалась безмятежной улыбкой, то и дело обтирая салфеткой перемазанное довольное личико своей девочки. Шура, как водится, трещала без умолку, оседлав своего излюбленного конька и пересказывая последние театральные байки. Вера поглядывала на своих новых знакомых, любовалась их открытой ласковой улыбчивостью и втайне вздыхала, по-доброму завидуя тому светлому покою, который осенял обеих — и маму, и дочку, — покою, который, казалось, ничто не способно поколебать.
А у самой на душе все еще было неспокойно — Вера кидалась к плите, разливала чай, подкладывала на блюдца варенье, стараясь скрыть за всей этой суетой нараставшее напряжение.
Раскаленное послеполуденное солнце плавило застывшие в полном безветрии ветки, густые хвойные испарения тянулись к открытой веранде, и воздух казался разлившимся пихтовым маслом, он дрожал и качался, и Вере в какой-то момент показалось, что мир вокруг сдвинулся, раздвоился, поплыл, и она ухватилась за край стола, чтобы не упасть.
— День тяжелый сегодня, — все с той же улыбкой заметила Ксения, от которой не ускользнули Верино судорожное качание и бледность, внезапно залившая ей лицо.
— Да. Парит. Должно быть — к грозе, — вымученно улыбнулась Вера. А про себя подумала: что-то Веточки долго нет. Как там она на новом велосипеде, не упала бы…
В голове понемногу перестало звенеть, Вера поднялась и облокотилась о перила веранды, перевесившись вниз и глядя на озеро. Там, вдали, на другом берегу она заметила человека. И что-то в нем настораживало. Одеревенелость какая-то… Человек шел так размеренно, аккуратно и прямо, словно был неживой. Будто кукла какая-то, механизм заведенный. Руки вдоль тела опущены, не колышутся, ноги в коленях совсем не сгибаются, шагают словно протезы. Что-то в этой фигуре показалось Вере знакомым. Она вгляделась попристальнее… Сережа! Это был он, только на себя непохожий. Ей захотелось немедленно его окликнуть, но он был довольно далеко от их дома и наверняка не расслышал бы. Вера растерянно оглянулась ка гостей, которые мирно беседовали, попивая чаек. Нет, бросить гостей и бежать, сломя голову, на тот берег — это просто невежливо. Ксения могла бы подумать, что визит их в тягость хозяйке. Но что случилось с Сережей? Вера не сомневалась, с ним что-то стряслось, он нуждается в помощи…
— Ты чего там выглядываешь, никак НЛО приземлился? — пошутила Шура, подзывая сестру. — Садись-ка лучше, расслабься, по такой жаре сил никаких нет шевелиться.
И Вера нашлась, что делать. Благо, чай был уже допит.
— Давайте пройдемся вдоль берега, — предложила она. — Посмотрим местечко подходящее на бережку, может быть, окунемся. Ксенечка, у меня купальник есть запасной ненадеванный. Он цельный, и вам подойдет. Хотите скупнуться?
— Да, я бы не против… И Лёнка моя побарахтается. Мы только вчера приехали, искупаться пока не успели. А вода тут хорошая, чистая? Говорят, по такой жаре в подмосковных водоемах нельзя купаться — бактерии всякие…
— Здешний пруд очень чистый — я в деревне справлялась. И сами мы с дочкой все время купаемся — чуть подальше есть пляж, там вода не цветет и запаха от нее никакого… Давайте пройдемся по берегу, а то мне кажется, я сейчас, после чаю горячего, попросту расплывусь!
Ксения поднялась, неспешно вплыла в комнату вслед за Верой и через пять минут вышла, переодетая в ее купальник.
Взяв две подстилки и полотенца, двинулись вдоль пруда. Вера спешила, ей хотелось вовремя перехватить Сережу до той тропинки, что вела к бетонке наискосок через лес, — по ней Сережа с Манюней обычно к себе возвращались. Но, похоже, все-таки опоздала — Сережи нигде не видать. Вроде и шел он неспешно, и по ее расчетам никак не мог успеть за этот короткий отрезок времени выйти к тропе и исчезнуть в лесу… Как сквозь землю провалился! Она погоревала, подумавши, что все это очень скверно — ей непременно нужно было с ним повидаться и убедиться, что все в порядке…
Вера решила: как только проводит гостей, тут же отправится к Сереже на дачу. Заодно поглядит, там ли Веточка. А покуда они расположились на песчаном мысочке в прибрежных кустах. Расстелили подстилки, по-скидывали свои юбки и сарафанчики и вот уже пробовали босыми ступнями прохладную освежающую водицу. У самого берега пронеслась быстрая стайка крохотулек-мальков, вызвавших бурный Лёнин восторг. Девчонка всплеснула ручками, тряхнула кудельками, заойкала, засмеялась и тут же полезла в воду. Ксения с улыбкой смотрела на дочь, не одергивая ее, — мол, не лезь глубоко, — и не мешая барахтаться вволю.
«Вот чудесная женщина! — восхитилась про себя Вера. — Все ее радует, ничто не тревожит, мне бы характер такой…»
Через минуту она и сама очутилась в воде, подхватила Лёну на руки и стала кружить, а та заливалась смехом, болтая ножками, к вящему удовольствию всех троих женщин. Потом Вера опустила девочку на берег, а сама устремилась на глубину, с наслаждением нырнула и поплыла прочь от берега. Проплыв метров тридцать, она вдруг заметила на себе чей-то взгляд. Огляделась вокруг… и хлебнула воды, потеряв на миг равновесие: на нее в упор глядел мрачный дом на другом берегу, показавшийся неожиданно близким, точно он сдвинулся и пошел на нее, сверля тяжким взором своих заколоченных окон-глазниц. В этом взоре таилась такая угроза, что Вера в один миг поняла: этот дом обладает каким-то особым воздействием, он живой, и он ненавидит ее. Он не хочет, чтобы она жила тут! Он здесь хозяин, — страшный, недобрый хозяин! — и он не попустит, чтобы кто-то еще соперничал с ним за право владения местностью. Наглотавшись воды, она заторопилась к берегу, внезапно почувствовав, что вода больше не держит и тянет на глубину, а пруд этот деревенские называли бездонным… Какая-то сила мешала плыть: несмотря на отчаянные усилия, ей не удавалось сдвинуться с места — как ни барахталась, берег не приближался.
С ужасом ощущая, что правую ногу сводит судорога, Вера собрала все силы, всю волю: заставила себя дышать мерно и глубоко и отчаянно гребла руками. Она видела, как малышка Лёна вдруг кинулась бегом вдоль берега по направлению к жуткому дому, глядя куда-то вверх и звонко крича:
— Смотрите, ангел! Там ангел летит!
А Шура и Ксения как в замедленной съемке медленно поднялись со своих покрывал и, приставив ладони ко лбу, следили за бегущей девчуркой.
Тут Вера почувствовала, что ногу больше не сводит судорога, сил вдруг прибавилось, как будто мощная и невидимая волна подхватила ее и понесла к берегу. И буквально минут через пять она выплыла, стараясь не показывать виду, что едва не утонула…
Вылезла, отдышалась… И бросилась к девочке. Шура и Ксения были уж возле нее, расспрашивая наперебой:
— Какой ангел, Лёночка? Где ты видела ангела?
— Там! Вон там… — указывала девочка поверх высоких разросшихся кустов шиповника. Там вились стрекозы, дрожало раскаленное марево… больше ничего.
— А какой он был, ангел твой? — присела Вера на корточки перед сияющей и оживленной малышкой.
— Он клыльями не сэвелил, так стоял, плямо в небе, — пролепетала она.
Больше от нее ничего не сумели добиться. Впрочем, и этого было более чем достаточно, чтобы все три женщины почувствовали себя, словно не в своей тарелке… обделенными что ли… Ведь никто из них ничего не заметил! Только Шура скептически пожала плечами и закатила глаза: мол, чего дитя не придумает! Вера и Ксения понимающе переглянулись и молча, без слов согласились друг с другом. Они были уверены — девочка не фантазировала. Она и в самом деле увидела нечто такое, чего никому из них видеть было, увы, не дано!
Ксения так и не окунулась, сказав, что, видно, она перегрелась, а в таком состоянии ей охлаждаться опасно. К тому же Ксения, видимо, догадалась, что с Верой на пруду приключилось что-то неладное. Не спеша сложив свое покрывало, она распрямилась, тронула Веру за руку и негромко спросила, сразу перейдя «на ты»:
— С тобой все в порядке?
— Немножко ногу свело. Со мной это часто бывает, особенно ночью… — призналась Вера, тем не менее утаив от новой подруги все только что пережитое. Решила ее не тревожить попусту… Но про себя Вера не сомневалась: между видением Лёны и ее спасением была несомненная связь. Выходит, злой власти дома противостояла иная сила…
Вера торопливо засобиралась: теперь она была просто убеждена, что с Сережей случилось недоброе, что и он подпал под губительное воздействие темных сил дома на том берегу. И ей непременно надо было как можно скорее увидеть Сережу, рассказать о своих опасениях, убедиться, что он жив-здоров…
Ксении передалось Верино нарастающее волнение. Так же негромко она спросила:
— Ты что-то заметила? Что тебя так взволновало?
— Показалось… Мы с Веточкой, — ты еще с ней познакомишься, — подружились тут с человеком одним. У него очень славная дочка Манюня. Так вот, мне показалось, что он недавно тут проходил, вдоль берега, только странный какой-то… Сам не свой. Я думала, мы его по пути повстречаем, но он, видно, нас опередил, скрылся в лесу боковой тропинкой. Хочу его навестить, это недалеко, здесь на дачах… И что-то Веточки долго нет. А день нехороший какой-то.
— День ангела… — медленно и задумчиво, то ли соглашаясь с Вериным ощущением дурного дня, то ли споря с ним, протянула Ксения. — Я хочу, чтобы ты с Веточкой у нас побывала. Мы домик на днях купили, это в сторону Свердловки, на берегу Клязьмы. Там, где коттеджи строят.
— У вас тоже коттедж? — поинтересовалась Вера.
— Нет, что ты! У нас таких денег нет — там настоящие виллы, под сотню тысяч долларов каждая… А у нас домик маленький — сруб деревянный с мансардой и верандочка вроде твоей. Восемь соток. Детям воздух нужен, а мы в Москве в центре живем — сама знаешь, какой там воздух! Вот и перебираемся сюда потихоньку. Может, я с детьми и зимой здесь останусь.
— Это то, о чем я всю жизнь мечтала! — воскликнула Вера. — Лес, тишина, покой, ничто не дергает, не мешает работать…
— Я слыхала от Шуры, ты роман пишешь. — откидывая со лба прядь медных волос, спросила Ксения. — У меня муж — поэт. Но у него есть и проза. Хлеб, конечно, тяжелый, на это сейчас не прокормишься. Особенно, когда дети… — Она вдруг поперхнулась, закашлялась. — Но ничего, кое-как перебиваемся. У вас с Пашей много общего может быть, я знаю — вы подружитесь. Вместе все-таки веселей! — и она улыбнулась, сверкнув белоснежными зубами и хозяйским жестом оглаживая свой округлый живот.
— Шура, не отставай! — крикнула Вера, обернувшись к сестре. Та пыхтела позади них, переваливаясь с боку на бок и с трудом подвигая вперед свое грузное тело в закипающем от несносной жары жидком воздухе. — Ксенечка, вы придете с Лёнушкой завтра к нам? Я чего-нибудь вкусненького на обед приготовлю.
— С удовольствием, — с радостью согласилась та. — Только скажи — когда.
— Часам к двум — к половине третьего. Мы обычно в это время обедаем. Тебя устроит?
— Вполне.
И новые подруги, попрощавшись, расстались. Шура еле доползла до дома и заявила, что в знак протеста против немилосердной жары она объявляет этой жаре бойкот и заваливается спать. Что тотчас исполнила, рухнув на кровать в нижней комнате, и буквально через пару минут засопела.
А Вера, умывшись и причесавшись, переоделась в открытый шелковый сарафанчик и скорым шагом выбралась на шоссе, поспешая к Сереже. Но, видно, в этот день повидаться им было не суждено, потому что, не пройди Вера и полдороги, как навстречу ей вынеслась из-за поворота Веточка, гоня во всю мочь на своем велосипеде. Все лицо у нее было зареванное, слезы ручьями текли по щекам и тут же высыхали от потоков встречного воздуха. Заметив мать, Ветка притормозила, соскочила с велосипеда и бросилась к маме, протягивая ей смятую пачку полинялой бумаги, кое-как перетянутой грубым шпагатом.
— Вот… — захлебываясь слезами, проревела она, — это тебе. Ты возьми… эти письма проклятые!
— Доченька, что случилось? В чем дело? Что за письма? Можешь толком что-нибудь объяснить? — недоумевала Вера, утирая ей слезы и заглядывая в глаза.
— А, ничего особенно… Ну их всех!
— Кого «ну»? Кого «всех»? — продолжала допытываться Вера.
— Этих… мальчишек и Машку! Я не буду с ними дружить. Они все предатели!
— Ну, пойдем домой, пойдем, моя милая. Успокойся, сейчас мы во всем разберемся… Ну! Не надо плакать, ты же у меня уже взрослая, барышня. Невеста, можно сказать… А плачешь совсем как маленькая.
— Да-а-а, невеста! А они только Машку слушают. И Алеша… тоже… хлюпик несчастный, — и Ветка снова зашлась слезами.
— Ладно, сейчас ты мне все расскажешь. Только без рева и по порядку. Договорились? Было бы из-за кого плакать, тоже мне! — Вера забрала у дочки велосипед и повела его одной рукой, другой обнимая ее за плечи.
Так и двинулись они по дороге в тишине молчаливого неподвижного леса… Склоняясь ветвями, он внимательно слушал их. А в густой его глубине от ствола к стволу перебиралось неслышно мохнатое существо, подобное смутному клочку дыма…
Оно проследило весь их путь до развилки, где по узкой лесной тропе они свернули к своему домику. И, убедившись в этом, многозначительно и удовлетворенно постучало себя по лбу когтистым кривеньким пальчиком, надтреснуто рассмеялось и растаяло в воздухе.
А случилось с Веточкой вот что… После того, как угас в отдалении глухой топоток босых ног деревенских ребят, Манюня, Миша и Борька обступили плотным кольцом застывшую Веточку, сжимавшую в обеих руках чудом попавшую к ней пачку писем.
— Ну давай, развязывай поскорей, сейчас прочитаем! — решительно заявила Манюня, явно взявшая на себя роль лидера в их компании.
— Но… — замялась Веточка, — они же просили маме их передать. И потом мы же с тобой решили! — ее голос окреп. — Ребята! Мы хотим принять Алешу в нашу компанию и посвятить его в тайну клада. Если только она, эта тайна, существует на самом деле, — добавила она уже менее уверенно.
— А зачем он нам, этот Алеша? — с вызовом заявил Мишка. — Нас же четверо. Пятый — лишний! — усмехнулся он, пристально глядя на Машу и как бы ища у нее поддержки.
Но Манюня подругу не подвела.
— Как мы с Веткой решили — так и будет! — повысив голос, постановила она. — Это наша тайна, мы про нее узнали первыми и вас в нее посвятили. Значит, нам и решать, что делать — кого еще можно принять, а кого — нет… А не хотите с нами считаться — как хотите! Упрашивать и носиться с вами не будем. Заберем свои письма — и до свиданья! Так как, — хитро прищурилась она, глядя на скисших мальчишек, — принимаем Алешу или нет?
— Принимаем, принимаем… — хмуро пробурчал Михаил, подавленный ее несокрушимыми доводами. — С вами, девчонками, свяжешься… — он не договорил и обреченно махнул рукой.
— Ну пошли к вашему разлюбимому и раздорогому Алешечке, — встрял Борька.
До того он только переминался с ноги на ногу, наблюдая за этим лобовым столкновением и жалея, что победа досталась девочкам. Но теперь явно злорадствовал, видя, как задавалу-Мишку, явно возомнившего о себе лишнее, «срезала» и «умыла» девчонка. Когда надо будет, он припомнит этому выскочке его бесславное поражение. Да, похоже, из всего этого Борька мог извлечь свою выгоду. Он заметно воспрянул духом, завелся и стал хорохориться.
— Чего стоим как столбы? Двинули к Лешке!
Веточка облегченно вздохнула, а Манюня за спиной у мальчишек подмигнула ей и слегка ущипнула за руку. Мол, вот мы их как!
Минут через десять-пятнадцать вся компания оказалась возле калитки с табличкой, на которой красовалась торжественная, как солдатики на параде, цифра 77, выписанная по жести белой краской. Под номером на табличке стояла фамилия: Красновский В. П. Это была фамилия Лешкиного деда по матери, владельца участка.
— Ле-е-е-еш! Ле-е-е-ешка! Выйди! — разнеслось в тишине.
Кричали мальчишки, девочки скромно стояли в сторонке, предоставив «громкое» дело ребятам.
— Леша обедает! — раздался в кустах возле калитки резкий, неприветливый женский голос. А вслед за голосом из кустов вынырнула и его обладательница — статная седая дама с выправкой офицера царской армии. Только что звона шпор не послышалось в такт ее властной стремительной поступи. Она поправила выбившуюся прядь своей гладкой прически и с явным неудовольствием оглядела притихшую компанию.
— Вы кто такие? Что вам от Леши нужно? — допрашивала она ребят с металлическими нотками в голосе.
Ребята неуверенно переглянулись: не ожидали такой неприветливой встречи.
— Мы с соседних участков. Из «Дружбы», — выступила вперед Манюня.
Что поделаешь, взялась за гуж — не говори, что не дюж! Роль лидера предполагала не одни цветочки — и ягодки, всю ответственность приходилось брать на себя.
— Мы с родителями несколько дней назад были в Свердловке, — продолжала она, — и познакомились там с Алешей. Он потерялся. И мы привели его домой. А теперь мы идем на пруд и хотим, чтобы Алеша пошел с нами. Если вы не возражаете, — дипломатично добавила Маша.
Страж ворот по имени Кира Львовна немного смягчилась и, сменив гнев на милость, распахнула калитку.
— Проходите! — повелела она и крикнула, оборотясь в глубь сиреневых зарослей на участке. — Леночка! Здесь Алешенькины спасители!
На этот призывный клич на дорожку перед калиткой вынырнула худенькая кареглазая женщина в шортах. Слегка дергающейся походкой она направилась навстречу входящим, зажав одним пальцем полураскрытые страницы толстенной книги, которую при ходьбе прижимала к ноге. В глазах темнело страдание.
— А, проходите, Леша там, на веранде. Мам, я же просила, — с затаенной тоской в голосе укоризненно шепнула она стражу ворот, оказавшемуся ее матерью и, по-видимому, Лешиной бабушкой. — Ну, хоть час можно меня не дергать?
Но статс-дама окинула дочь высокомерным взглядом и повелительно повела плечами: мол, сама знаю, что делаю! Эта сцена не ускользнула от Манюниного внимания, заставив ее насмешливо фыркнуть про себя: «Ну и предки у Леши!»
Ребята двинулись к дому, поднялись на веранду, но Леши там не было. Он, как выяснилось, и не думал обедать, а всего лишь дремал в кресле-качалке с книжкой в руках. Выдуманный обед ребята решили оставить на совести его командирши-бабушки…
— Ой, как здорово, что вы пришли! — воскликнул он, от волнения пряча долговязые руки в карманах джинсовых шортиков. — Хотите чаю? — его сияющий взгляд встретился с пристальным взором Манюни, отчего Леша сразу как рак покраснел.
— Нет, чаю мы не хотим, — сказала Манюня — как отрезала! — Мы к тебе по делу пришли. По ОЧЕНЬ ВАЖНОМУ делу! — подчеркнула она.
— Ну, так как… — замялся Леша. — Здесь посидим или в сад пойдем? — он почувствовал, что ладони его повлажнели, — решительная и златокудрая Машка страшно притягивала его и пугала одновременно…
— И не здесь, и не в сад! — столь же решительно и даже сурово возвестил Мишка. Он не собирался окончательно терять право голоса. Его мнение в этом мире кое-что значит, и он решил всем это доказать. Первое свое поражение перед девицами Михаил посчитал джентльменской уступкой, но оно вовсе не означало их окончательную победу… Борька — не в счет, он — перекати-поле: и вашим, и нашим. Веточка — крепкий орешек, но она ему по зубам, а вот Манюня… Да — это штучка! И он с ней поборется. Он всем покажет, кто в их компании главный. А этому хлипкому Лешечке, маменькиному сынку, бабушкиному баловню, отведет роль шута горохового, мальчика на побегушках, исполнителя девчачьих капризов, и пусть тот только посмеет с этой ролью не согласиться… Сразу вылетит из их компании. Колбаской по Малой Спасской!
— Мы идем на озеро. Они, — он кивком указал на девчонок, — упросили взять тебя с нами. Мы с Борисом в общем не против. Только идти надо быстро. Идешь или нет? — в двух словах Миша обрисовал всю картину.
— Я — конечно! Сейчас… — и Алеша стремглав сбежал по ступенькам в сад. Видно, пошел отпрашиваться.
Миша нетерпеливо застучал носком своей классной адидасовской кроссовочки по дощатому полу веранды.
— Вот и жди тут его… — он сердито зыркнул глазами на Машу. — Да когда мамочка разрешит, да если бабушка согласится! Каждый раз так будем балдеть… Мне-то что: сами этого захотели — вот и получайте! А потом ваш Лешенька на солнышке перегреется, а его бабуленька так нас взгреет по первое число… Я бы такую мегеру за версту обходил, — добавил он свистящим шепотом. А потом презрительно улыбнулся и сплюнул через перила веранды. — Хуже нет иметь дело с такими рохликами. И с их родственниками!
— Ишь, как всполошились! — злорадно процедил Борька, выглядывая в сад, в ту сторону, куда скрылся Алеша. — Верещат!
В самом деле, из сада до них доносились раздраженные голоса. Лешина бабушка что-то вещала дочери, та возражала, и их битва за Лешино право на самостоятельность, наконец, разрешилась полной победой матери. Леша был выпущен на свободу до вечернего чая, несмотря на возмущение Киры Львовны.
Леша в сопровождении стайки новых друзей выскочил за калитку с бешено бьющимся сердцем, с ужасом ожидая в самый последний момент какого-нибудь подвоха, вроде жесткого окрика: «Леша, вернись сейчас же!»
Но этого не произошло, вслед ему донеслись только гневные реплики Киры Львовны:
— Лена, это безобразие! Как ты можешь? Мы же не знаем этих детей…
Но он был уже вне опасности. Рядом с ним вился по ветру золотистый факел Машкиных волос, впереди открывался простор, манящий и вольный! Солнце палило, лес зеленел, травы душно благоухали, скоро ему исполнится полных пятнадцать, жизнь прекрасна и удивительна! Ах, какой это был волшебный день! И даже колкие взгляды Миши и Борьки его совершенно не портили…
«Конечно, МОИ все опошлили! — думал Леша, с замиранием сердца глядя на легконогую Машку, поспешавшую впереди всей компании. — Но не беда, главное — отпустили…» А уж он убедит СВОИХ, что ребята — хорошие, и ему разрешат всюду с ними бывать. Обязательно разрешат! Уж этого он добьется.
Одна только Веточка чувствовала себя не в своей тарелке. Этот дивный солнечный день как-то сразу померк для нее, едва она заметила, как Алеша смотрит на Машу, как сияют его глаза… Взгляд, нацеленный на Манюню из-под круглых стекол очков, казался радаром, отслеживающим движение летящего в небесах самолета… И открытие это принесло Ветке глухую щемящую боль. Ей показалось, что воздух вокруг стал давящим и тяжелым, стало трудно дышать. От тоски и обиды захотелось кому-нибудь нагрубить, что-нибудь изуродовать, чтобы все почувствовали, как испорчен этот так хорошо начавшийся день. День ее первой поездки на велосипеде…
Веточка раньше не замечала в себе подобных желаний. Они пугали ее. Ей было больно и гадко открыть в себе эти чувства, ведь она никогда не была ни мстительной, ни жестокой! И она ни за что не хотела смириться с этим, признаться самой себе, что в ней существует что-то дурное, мерзкое. Захотелось освободиться, сбросить балласт, чтобы душа снова стала свободной и чистой.
Но обида ее все росла. Ведь именно ей был обязан Алеша тем, что его приняли в их компанию. Ведь это она на том настояла — Маше-то было ровным счетом все равно! Та просто не стала спорить с подругой, Алеша был для нее пустым местом — сама говорила Ветке, что ей Миша понравился… Но Алеша о Веточкиной заботе не знал, а ей было бы смерти подобно признаться в этом! И теперь он летел за Машкой во всю прыть своих длинных ног, и рассеянная улыбка блуждала на его припухлых, окаймленных первым пушком губах.
Вероника с ненавистью поглядела на письма, которые она крепко сжимала своей тонкой, подрагивающей от возбуждения рукой. Из-за них все! Едва они появились, как день полетел кувырком. И теперь она выглядела полной идиоткой, потому что мальчик, без которого она не хотела читать эти письма, не обращал на нее никакого внимания… А соберись они впятером в другой день и по другому поводу — все пошло бы иначе. В этом она ни секунды не сомневалась.
Проклятые письма!
Когда они на полном ходу сбежали под уклон к пруду, Вероника знала, что делать: она напомнит ему о себе, она докажет, без кого в их компании не будет ни тайн, ни кладов!
Этот пруд между деревней и дачами — котлован, наполовину заполненный водой, пополнялся за счет подземных ключей. Его западный, самый крутой склон с песчаной тропинкой, по которой спустились ребята, весь порос густыми люпинусами. Этот пруд ребята прозвали Ближним в отличие от того, возле которого жила Вероника, — его звали Дальним. Здесь, на Ближнем пруду, весь берег был усеян разноцветными лоскутами подстилок и покрывал — на них жарились разомлевшие дачники в окружении детей, собак и бутылочек с минералкой.
Тут, в укромном местечке под кустиками у самой воды, и расположились ребята. Манюня сразу же скинула сарафан и, оставшись в ярко-красном купальнике, устроилась на песке, поджав под себя ноги. Ее примеру тут же последовали Миша с Борькой. Только Ветка и Алексей остались в чем были — у обоих не было при себе купальных принадлежностей.
— Значит так! — с места с карьер приступила к делу Манюня. — Слушай, Лешик, и запоминай. Мы хотим тебя посвятить в нашу тайну. И если ты об этом кому хоть полслова… В общем, сам понимаешь, не маленький! Особенно — своим предкам. Очень они у тебя доставучие. Если б со мной так носились — я бы сдохла с тоски, наверное…
При этих ее словах Леша, разгоревшийся от беготни, покраснел еще больше и принялся сосредоточенно ковырять носком сандалеты травянистый бугорок на песке.
— А они случаем не того — не следят за тобой? — ехидно склонив голову набок, спросил Борька.
— Да, бабуля твоя не сахар… Больно въедливая. Запросто втихаря проследить может. И если она выведает про нашу тайну и про то, чем мы тут занимаемся, — все! Будешь кровью харкать! Врубился? — грозно предупредил Миша.
— Ребят, да вы что! Моя бабушка очень строгая и может даже показаться сердитой, но она справедливая. И если сказала, что отпускает — значит отпустит! А слежка… у нас такое не принято. В нашей семье все доверяют друг другу! — обиделся Леша. — И потом, — продолжал он, собравшись, более уверенным тоном, — это все как-то немножко странно… Вы ведь сами меня позвали — я не напрашивался. И сами в чем-то подозреваете! Если я вам мешаю — могу и уйти…
— Никуда ты не уйдешь! — звенящим голосом воскликнула Вероника. До этой минуты она сдерживалась, но тут ее прорвало. — Не обращай на них внимания — просто они перегрелись. А вы хороши-и-и, нечего сказать! — накинулась она на остальных, — что вы беситесь? Заклевали совсем человека! Как с цепи сорвались… Он, что вам должен чего-то? Раз решили, что он будет с нами — так и не придирайтесь. В конце концов, он за родителей не отвечает — он сам по себе. Правда, Леш?
Тот с благодарностью посмотрел на нее, кивнул и отвел глаза. А потом снова их поднял и улыбнулся радостно и светло, будто впервые увидел. Но через секунду взгляд его снова стал рассеянным и отрешенным — видно, Алеша о чем-то задумался.
А Веточка вся просияла. Резким движением сорвала заколку, скреплявшую волосы на затылке, сунула ее в карманчик пестрого сарафанчика и, тряхнув головой, рассыпала волосы по плечам. Видимо, этим жестом она приветствовала вновь обретенное душевное равновесие — теперь ничто не тяготило ее.
Беззаботная Машка нисколько не обиделась на выпад подруги. Во время ее обличительной тирады она запрокинула голову и зажмурилась, смешно сморщив нос, а потом потянулась, как ленивая грациозная кошечка. Чуть прищурившись, многозначительно поглядела на Мишу, дескать: во дает! И хмыкнула, заметив, что он насупился.
Но Миша — не стал возражать — он и сам понимал, что с Алешкой они перегнули палку. Похоже, тот — ничего себе парень… свой. Конечно, он маменькин сынок и весь какой-то нервно-развинченный, но с такими предками это немудрено! И, хотя ему, Мише, совсем не понравилось, что какая-то девчонка выпендривается и слишком много выступает (хоть и по делу!), но ЭТОЙ девчонке, так и быть, он простит эту глупость. Он подумал: Вероника — девчонка нормальная. Очень даже нормальная. Только тоже какая-то нервная. И решил: хоть ему больше нравится Машка — вот она классная! — но Ветка тоже в порядке. В ней что-то есть! Обе они симпатичные. Темненькая и беленькая. Как в старой любимой книжке — Беляночка и Розочка… Пускай выпендриваются, ему-то что! Он — мужик, и на девчачьи капризы плевать хотел… Главное — клад найти, он ведь человек дела! Совсем как отец…
И никто не заметил, как от Веткиных слов мучительно сжался Борька. Каждая ее фраза, словно хлестала его по щекам. Ему даже вспомнилось, как частенько нахлестывал его за провинность отец, особенно, когда был выпивши. Но сейчас обида была особенно горькой: ЭТА ДЕВОЧКА, ВЕРОНИКА, наорала на них. И на него тоже! Из-за какого-то сопливого хлюпика. Да, за того она заступилась. А за него, Борьку, заступится? НИ-КО-ГДА! Это он вдруг понял ясно, в одну секунду. Она на него — ноль внимания, и в этом все дело! Потому что, кажется, он влюбился в нее. По уши!
Настроения у ребят переменчивы: не успел отзвенеть возмущенный Веточкин голос, как Маша после небольшой паузы решила взять быка за рога.
— Ладно, Ветка, не кипятись. Лешу никто и не думал обидеть — просто предупредили, чтобы железно хранил нашу тайну. Вы мне слова сказать не даете! Леш, понимаешь, как-то на днях Ветка с ее мамой наткнулись в деревне на старые-престарые журналы. А в них оказалось письмо одной женщины, которая жила в этих краях. В нем говорится про клад. Но как раз на словах о кладе письмо обрывается. Ни что за клад, ни где этот клад — ничего не понятно… Вот мы и решили объединиться в тайный союз, чтобы найти этот клад.
И тут у Ветки внутри все похолодело, потому что Алеша решительно шагнул к Машке, присел перед ней на корточки и порывисто сжал ее ладонь обеими руками. Не сводя с нее восторженных глаз, он севшим голосом заявил негромко, но очень торжественно:
— Маш… Спасибо! За то, что мне это доверила и вообще…
Ветку обдало волной жара. От боли и гнева лицо ее стало белым, а глаза вытаращились и застыли так, не мигая.
Это ЕЙ, Машке, спасибо? Ей?! Точно она, Ветка, тут вообще не при чем, точно не они с мамой нашли то письмо, не ей притащили из деревни перевязанные шпагатом бумаги… Как будто Машка, а не она, потребовала принять его в свою компанию!
Нет, этого Ветка не могла вынести… Это было уж слишком!
— Машенька, только ты забыла, — очень четко и членораздельно выговорила Вероника, — что вначале мы создали Союз Четырех, в который кроме нас с тобой, входят еще твой отец и моя мама! — в ее голосе нарастала угроза. — Потом ты вильнула и захотела искать этот чертов клад без всяких взрослых. А это называется предательством — вот как это называется!
— Но ты же сама согласились… — удивилась Маша, но разъяренная Веточка не дала ей договорить.
— Ничего я не соглашалась. Первое слово дороже второго! Мы условились ВЧЕТВЕРОМ — я, ты, моя мама и твой отец. А ты без моего согласия растрезвонила все мальчишкам! И они влезли в это. А раз так — я решила принять Алешу. Я, понимаешь! — этот выкрик она невольно адресовала притихшему Алексею, который застыл у Машкиных ног, с удивлением глядя на Ветку.
— А теперь ты, Машенька, делаешь вид, что ты тут главная! — Ветка уже срывалась на крик, с ужасом понимая, что ее понесло, и надо бы остановиться, но взять себя в руки уже не могла. То недоброе, злое в душе, что она впервые с испугом в себе обнаружила, неудержимо прорывалось наружу.
— И вы все неблагодарные свиньи! Потому что всем вам даром достался кусочек тайны, но никто из нас и не подумал мне спасибо сказать!
Миша и Борька опешили. Все было тихо-спокойно — трепались, знакомились и никаких проблем… Они уж почти позабыли о своем договоре «раскрутить» девчонок, выведать у них все, что можно, а потом самим приняться за дело… Да, этот первоначальный план как-то исчез сам собой. Девчонки им нравились, без них было скучно, и ребята, не сговариваясь, решили от них не откалываться и против Леши особо не возражали…
— Слушай, Вероника-клубника, ты здорово перегрелась! Это не страшно: скупнись — полегчает… — вплотную подойдя к Ветке, процедил Михаил. — Только не надо нам мозги полоскать. Ясно?
— Заткнись! — с перекошенным от злобы лицом выпалила Ветка.
В глазах зарябило — она не терпела этого слова и никогда его не произносила. Никогда в жизни! Но сейчас это слово помимо воли сорвалось с ее губ. И как же ей было плохо! Она не понимала, что с ней происходит, не узнавала себя — ТАКУЮ — и эту неузнанную, чужую, ненавидела и презирала…
Борька молчал, не желая подворачиваться под горячую руку. Манюня не спеша поднялась, отряхнула прилипший песок и молча натягивала через голову сарафан, в то время как Веточка наскакивала на нее со своей обличительной речью. Алеша тоже поднялся и стиснул руки в карманах, как делал всегда, когда нервничал.
— Зачем ты так? — с сожалением сказал Алеша, не глядя на Ветку. — Мы же дружить хотели, а за дружбу не благодарят…
И когда он все-таки посмотрел на Ветку, она поняла, что он жалеет ее. Как какую-нибудь больную, ущербную… Ему было жаль и ее, так низко падшую, и того, что сам он разочаровался в ней.
Эти негромкие слова как-то повернули всю ситуацию, и все несколько поостыли, не желая добивать одним ударом сраженную Ветку. Она это сразу же поняла, как и то, что ей нельзя больше здесь оставаться.
— А мы больше не друзья! — еще на волне прежнего угара, но уже глухо выдавила она. — Возьмите письма — мне они больше не нужны!
И с этими словами швырнула связку на песок, к ногам ребят, резко повернулась и бегом стала взбираться вверх по склону.
В этот момент большая тяжелая птица, сидевшая неподалеку в кустах, поднялась и, победно хлопая крыльями, взмыла над водой и полетела к лесу.
А Ветка, не помня себя, бежала к Машиному участку, где оставила велосипед. Ей сейчас хотелось одного — поскорее домчаться домой и забиться куда-нибудь в угол. Но у самой калитки ее догнал запыхавшийся Леша — он не умел быстро бегать.
В трясущейся руке он сжимал связку писем.
— Вот, держи! Они не наши и не твои даже — их ведь просили маме твоей передать? Так ты передай…
Когда он увидел ее лицо, черты его исказились, будто он собирался заплакать… но это было другое чувство. И называлось оно состраданием.
— Слушай, не бери в голову! — он хотел прикоснуться к ее руке, но она отдернула руку. — Ты, конечно, переборщила, но это все ерунда, ребята не сердятся. Знаешь, все можно исправить! Вероника, пожалуйста…
Но она выхватила у него письма, рванула калитку, кинулась к велосипеду, лежавшему невдалеке, рывками вывела его на дорожку и, уже отъезжая, небрежно бросила через плечо:
— Тоже мне, идиотик нашелся!
И с тем растворилась в дрожащем мареве.
Леша долго стоял у калитки, глядя ей вслед, а потом устало побрел восвояси. Руки, как выброшенные на берег водоросли, свисали вдоль тела. К ребятам на пруд он уже не вернулся.
Когда Вера с зареванной Веткой добрались до дома, небо стало внезапно и быстро темнеть. А с запада, из-за лесов за Свердловкой показалась грозная свинцовая туча, отливавшая желтизной.
— Ну вот, кажется, гроза будет. Неужели дождичка дождались? Вот бы хорошо, вот бы порадовались, а, Веточка? — Вера пыталась растормошить дочь и ласково ерошила ей волосы. — А то эти дни — просто немилосердные, дышать нечем. У тебя, наверное, и нервы сдали от этого.
Где-то вдали гулко заворчал раскат грома. И сразу же из низкого отяжелевшего неба сорвались первые редкие капли дождя.
— Ой, у меня же там белье сохнет! — вспомнила Вера и сорвалась с крыльца. — Я сейчас, мигом! — крикнула на бегу, выскакивая под дождь.
Ветка, как истукан, неподвижно сидела у стола на веранде, не реагируя на долгожданную перемену погоды и слова матери. Несмотря на дотошные расспросы и уговоры, она наотрез отказалась объяснять, что стряслось.
Если не считать полубессвязных всхлипываний на шоссе, Вера не добилась от нее ничего путного, кроме слов: «Потом, мам… Потом!»
Вот тут Вера не на шутку встревожилась — у них были очень доверительные отношения. Ветка всегда делилась с матерью всеми своими тревогами и сомнениями, и та была в курсе и больших, и малых ее проблем. А тут явно случилось нечто из ряда вон выходящее — Ветку как подменили, впервые она не пожелала делиться с Верой.
«Ну и ладно… Отойдет немножко — расскажет, — подумала Вера, снимая с веревки белье. — День сегодня такой, перегрелась наверное…»
Вернувшись со скомканной охапкой простынь и полотенец, она застала Ветку в той же позе, с тем же выражением тупого отчаяния, с каким оставила ее на террасе. И поняла, что пора принимать меры.
— Доченька, уж нет ли у тебя температуры? — приложив руку к пылавшему Веткиному лбу, она охнула и кинулась к домашней аптечке. Подав дочке шипящий стакан с аспирином, она выглянула во двор и невольно содрогнулась: такая кромешная мгла обволакивала их дом, двигаясь сплошным фронтом со стороны пруда. И в ту же секунду они были отрезаны от мира густой пеленой дождя.
Где-то бахнуло, заворчало, и вскоре их домик оказался в самом эпицентре бушевавшей грозы. Вера чуть не силком потащила безжизненную Веточку с открытой веранды в комнату! сама сняла с ее ног сандалии, опрокинула на кровать, прикрыла тоненьким одеялом и понеслась наверх — закрывать окна.
Когда она вернулась, Вероника сидела на кровати, уткнувшись лицом в подушку, которой как щитом загородила лицо, раскачивалась и выла:
— О-о-ой, не хочу! Не хочу-у-у-у! Ой, мама, мамочка! Я не хочу быть тако-о-ой!
— Что, доченька? Что ты не хочешь? Ах, господи! Ну, что ты, маленькая моя?
Она обняла Ветку, прижала к груди и принялась раскачиваться вместе с ней.
— Ну, не надо! Не надо так! — шептала она жарко-жарко возле самого ушка. — Мы со всем справимся, все будет у нас хорошо… А ты поплачь! Поплачь, миленькая. Наше женское дело такое — плакать… Всякое бывает — и горе, и обиды, и грусть… Только знаешь, радость… она вернется. Вернется! Она всегда возвращается…
К ливню, хлеставшему в стекла, прибавился град. Звонкие ядреные горошины бойко отскакивали от стекла, и своим барабанным боем словно бы созывали стихии природы на торжественный летний парад. Громом и молнией салютовали небеса, приветствуя лето, которое этой ночью вступало в свои права!
— Мама, я не хочу так! Почему? Ну, почему я такая? Я плохая, мамочка, я свинья, гадина! А Машка — хорошая, она меня не предавала, а я… Я ее предала! Я всех предала, и они теперь не будут со мной дружить…
Вероника чуть-чуть успокоилась — аспирин и материнские объятия сделали свое дело. Крепко прижавшись к Вере, она потихонечку — слово за слово — рассказала обо всем, что приключилось с нею в этот последний день мая.
А Вера кивала, слушала и не перебивала ее. А потом тихонько сказала, поглаживая дрожащие ладони:
— Хорошо, что ты сама поняла, что была не права. Знаешь, всяко бывает, главное — понять, что с тобой происходит… А ты смогла взглянуть на себя со стороны. Значит, уже взрослая. А когда парень нравится — порой такое бывает, что и сама не знаешь, что делаешь… Вся горишь, голова не работает, ничего не соображаешь! Но тут надо взять себя в руки, поостыть маленечко — и все встанет на свои места. Вот как сейчас, ведь ты уже с собой справилась?
Ветка кивнула, подняла голову и слабая улыбка осветила ее лицо.
— Мам, а это как-то можно исправить? Мне кажется, я все испортила, и Машка меня не простит… А Алеша… я его так обозвала! Так ужасно… — и она снова всхлипнула, уронив голову.
— Если ты сама сделаешь первый шаг, все объяснишь, извинишься — все наладится! Я уверена. Алеша, по-моему, умный, хороший парень — он не станет злиться. Он ведь побежал за тобой, сам хотел помочь, ну а ты… глупость, конечно, сморозила. Дурешка моя! Нет, это все поправимо — и не такие размолвки бывают.
Вера поцеловала дочку в макушку, поднялась и, отлучась на минуту, вернулась со злополучными письмами, позабытыми на веранде.
— Давай-ка на самом деле письма с тобой почитаем. А потом ребятам их отнесешь. Можем вместе сходить, когда дождь кончится. Хотя, похоже, это надолго.
Вера выглянула в окно — дождь хлестал по-прежнему, обложные низкие тучи совсем затянули небо. Мокрые ветви деревьев склонялись к земле и дрожали, нахлестываемые дождем.
— А если он до завтра не перестанет? — с испугом спросила Веточка. Сейчас ей больше всего на свете хотелось, чтобы дождь кончился и они с Верой смогли выйти из дома.
— Ветка, все к лучшему! Сегодня уж никуда бегать не надо. Дело сделала — так наберись терпения. Пусть все уляжется. Утро вечера мудренее. Завтра прямо с утра Сережу с Машей проведаем, у всех совсем другое настроение будет, и все изменится само собой. А потом — температура у тебя, куда ты пойдешь. Отлежись! Ну, кто будет читать: ты или я?
— Ты читай, — согласилась Веточка и устроилась поудобнее.
Вера аккуратно развязала веревку, стягивающую тонкую пачку писем, и развернула то, что лежало сверху, — смятый пожелтевший лист тонкой бумаги.
«Братик Николушка, милый! — вполголоса начала она, с трудом различая выцветшие блеклые строчки. — Приезжай как можно скорее, не медли! Речь идет — ни много ни мало — о жизни твоей сестры… Враг мой совсем меня одолел — сил больше нету терпеть, да и не осталось сил во мне — тают. Высохла вся, сгораю, как свечечка. А муж мой этого как будто не замечает. Да и занят он — хлопоты по хозяйству, у нас управляющий новый, надо его в дело ввести, да еще визиты к соседям, охота… Ты ведь знаешь, он без людей не может — болеет со скуки! Это только я радуюсь здешней глуши, отдыхаю душой. Только, видно, недолго осталось. Брат, приезжай! На источник уже не хожу — ОН не пускает. Как соберусь — голову стягивает и в висках стучит: „Не велю — не ходи, останься!“ Каждый день он у нас — и все норовит побывать в отсутствие мужа. И секретарь его — истукан молчаливый — всегда при нем. А он все говорит мне о французских спиритах, манит в Париж… с мужем. Только ты знаешь сам — Петр Константинович смеется над такими вещами. А мне не смешно! Помнишь, писала тебе, как я радовалась здешним местам, свободе… Как стихи слагались сами собой… Только теперь уж ничего этого нету. Точно сломалось что-то во мне, пружинка лопнула — как в папенькиной табакерке с музыкой. И мир помертвел. Торопись, брат, он уж совсем овладел моей волей — я сама над собой не властна! В памяти провалы — иной раз по полдня пропадает: как ни силюсь вспомнить, где была, что со мной было — не помню… Только знаю — была у НЕГО. Дом у него на берегу озера за рекой. Как я там очутилась — видит Бог, не-знаю. Затмение какое-то… Я же побожилась к нему не ходить — так боюсь его власти! Ох, Николушка, страшный он человек, Господь свидетель! Иной раз думаю я, что и не человек он вовсе…»
Тут Вера прервала чтение — от этих слов, написанных бог весть когда, может и более ста лет назад, мороз пробежал по коже. И подумалось: надо было сначала письма самой проглядеть — убедиться, что для Веточки они не опасны. Ребенок она впечатлительный, на всю жизнь след в душе может остаться…
Она взглянула на дочь и глазам свои не поверила — та спала, свесив руку с кровати. И до того худенькая ее рука показалась беззащитной, безжизненной даже, что мать испугалась. Оглянулась невольно вокруг — нет ли кого… Уж очень странные вещи тут с ними творятся!
Вера отложила письма на подоконник, твердо решив не читать их вслух, не проглядевши прежде самостоятельно, и осторожно укрыла дочь одеялом. Она знала теперь — это были не просто письма — это была весть из прошлого, предупреждение об опасности, которая сохранялась поныне.
Вере до смерти хотелось немедленно прочесть все письма, но для начала хорошо бы разобраться в себе… Выйдя на веранду, залитую косыми струями дождя, уселась за стол и задумалась, подперев ладонями голову. Что же здесь происходит? Вначале — странный призрак в колодце. Жара. Женщина на мосту, прочитавшая ее мысли. Веточкин приступ ярости — она никогда не вела себя так. И самое главное — она потребовала ПЛАТЫ за свою тайну, пусть даже в виде благодарности, — это Веру больше всего испугало. Наконец, этот внезапный сон. Казалось бы, как можно заснуть, слушая такое?.. Этот сон был похож на внезапный обморок. И Сережа… Как он шел днем по берегу, точно заведенная кукла! И она чуть не утонула, когда увидела КАК глядит на нее этот дом… Дом на том берегу.
Внезапно перед глазами всплыли строки письма: «дом у него на берегу озера за рекой…» Веру прямо-таки осенило: речь идет о том самом доме! Значит, именно там, на дальнем берегу жил тот, кого автор письма называла своим врагом, тот, кто по ее словам овладел ее волей… Она просила брата о помощи. Вера подумала: и нам нужна помощь. Кажется, недалеко до беды!
Вера вскочила и, прищурившись, стала вглядываться в даль, поглощенную завесой дождя. И сдавленно вскрикнула, разглядев слабый свет в окнах на том берегу! Значит, не зря ей казалось, что там кто-то есть… И, холодея, Вера вдруг представила себя на месте молодой хозяйки усадьбы: вот сидит она, кутаясь в шаль при свете дрожащего огонька свечи, и пишет письмо… Ей страшно! Она боится человека, живущего на берегу… И никто не замечает, что с ней происходит… Силы тают. Радость померкла. Память… она подводит ее! Разговоры о спиритизме… Спиритизм! Обещание с духами умерших! Повальная мода салонов позапрошлого века… Мысль Веры заработала четче, яснее. Так! Сначала — Сережа и Веточка. Понять, что с ними. Потом прочесть письма. Никому их больше не показывать. И узнать все, что можно о спиритизме, гипнозе, о сомнамбулах, о восприятии внушений — обо всем, что может поведать о способности человека воздействовать на волю другого…
Уехать? Забрать Веточку и немедля уехать? — лихорадочно думала Вера, уже больше не сомневаясь, что им здесь грозит опасность. Какая именно? Она еще не готова была ответить. Только что-то смутно брезжило в голове, как-будто разгадка близка… Но мысль об отъезде Вера тут же отвергла. Выходит, она отступит, так и не поняв, что здесь происходило… и происходит! И потом жаль было расставаться с этими полюбившимися местами, которые помогли ей поверить в себя и начать работать всерьез. Да и Сергей говорил, будто заново тут родился… Нет, это место, без сомненья, благое, светлое. Только его созидательной животворной силе противостоит что-то злое, темное… Точно чаша весов качается.
Снова взглянув на мрачный дом, потонувший в потоках дождя, Вера погрозила ему кулаком. Поставила чайник на плитку. Прибрала на столе в кухоньке. И только тогда вспомнила о Шуре. Куда она подевалась в такую погоду? Гроза уже отдалялась, но дождь лил вовсю, а у Шуры нет с собой зонтика… Вот шальная! Вечно ей не сидится на месте. Лишь бы болтаться и топать куда-нибудь… Вера улыбнулась, представив себе, как Шура улепетывает от грозы, переваливаясь с боку на бок, точно гусыня. Может, ливень застал ее в Свердловке, куда она повадилась в последние дни, а может, в деревне пережидает. Или на станции… Вот некстати, Вера могла бы Ветку на Шуру оставить, а сама пробежаться к Сереже на дачу — не терпелось его навестить. Внутренний голос подсказывал ей, что с ним неладно.
Заварив крепкий чай, она было собралась посмотреть как там Веточка, но сквозь шум дождя до нее донесся новый звук: чьи-то торопливые, шлепающие по лужам шаги. На крыльцо взбежала босая и вымокшая до нитки Манюня. Вот уж кого Вера не ожидала! Девочка была на себя не похожа — вся тряслась мелкой дрожью, белая как полотно.
— Тетя Вера! — плача кинулась она к Вере на грудь. — С папой несчастье!
После размолвки с Веточкой и ее поспешного бегства ребята еще долго сидели на пруду, обсуждая все происшедшее. Мальчишки с жаром накинулись на девчонку, говоря, что она «поехала», что с такими чокнутыми никаких дел не имеют, на них и глядеть противно, пускай она подавится своими письмами и тому подобное в этом роде… Унижая Веронику, они всячески старались выслужиться в глазах Манюни, понимая, что она, должно быть, сильно злится на обидчицу, и все гадости, высказанные в адрес бывшей подруги, придутся ей по сердцу. Однако Машкины «оруженосцы» перестарались. Чем больше они изощрялись в злорадстве, тем гаже становилось на душе у Манюни. Конечно, она была возмущена выходкой Вероники, но чем больше мальчишки ту осуждали, тем скорее Машке хотелось ее защитить. Понять и по возможности оправдать… Ей больно было подумать, что больше им уж вдвоем не секретничать, как сегодня, прижавшись друг к другу и поверяя одна другой свои девичьи тайны, не бродить по лесу, не искать клад… Манюня искренне привязалась к Веточке, ее тянуло к этой немного замкнутой и серьезной девчонке. Интуитивно Маша чувствовала: в чем-то она бесспорно Веточку превосходит, но в другом уступает ей. Хотелось понять: что же в Ветке такого особенного, что так выделяет ее среди других… Нет, без нее плохо. Очень плохо! И целое лето впереди… Не беситься же тут, на пруду с одними мальчишками!
Да, Маше определенно становилось тоскливо. Алеша, который умчался догонять Ветку, так и не вернулся. Отдать письма обидчице — честное слово, это поступок! А эти… противно глядеть, как они выпендриваются. Даже Мишка ей разонравился. Бить лежачего, да еще в отсутствие такового — нет, это не но-мужски! Наконец она велела ребятам переменить тему и позвала всех купаться. Но и плесканье в воде ее не развеяло. Мальчишки явно обрадовались, что она заставила их замолчать, и резвились, как будто ничего не произошло. Но ведь произошло же! Ветке плохо — Маша вдруг остро это почувствовала. Как ей должно быть сейчас одиноко, плачет наверное… И сердится на себя, — ведь она, Маша, знает — Веточка очень честная, она не такая! Может, и вправду ей сделалось от жары дурно — вот вожжа под хвост и попала.
Это все родители, решила Манюня, вечно они во все вмешиваются, даже когда их нет… Вот и тут — из-за Веткиной мамы вся каша. Но ведь деревенские и впрямь просили передать письма именно ей, для нее они их притащили, так что тут по-своему Ветка права… Да и она, Маша, тоже хороша: выболтала тайну мальчишкам, развалила Союз Четырех… Так что, если разобраться, она тоже здорово подкачала, а Ветка и тут, выходит, права! Просто голову сломаешь, считая кто прав, а кто виноват — все правы и все виноваты. Ну и арифметика! Нет, с этим над кончать, глупость все это. Было им с Веткой хорошо? Было! Значит, все остальное — фигня!
Приняв это мудрое решение, Маша несколько успокоилась и, выскочив на бережок, плюхнулась на живот. Нет, больше она не допустит никаких ссор, завтра же первая двинется к Ветке на Дальний пруд, они заключат мировую и поклянутся ни за что больше не ссориться. А мальчишки как хотят. В конце концов они с Веткой их приняли, они и прогонят, если тем что-то не нравится… А вот с Алешей можно дружить! Тут Маша окончательно успокоилась, повеселела и даже с большей благосклонностью стала следить за ребятами, возившимися на песке, стараясь доказать ей, какие они сильные и ловкие.
Тут послышался дальний раскат грома, и Манюне прямо на кончик носа упала крупная, тяжелая капля дождя. Взвизгнув, она вскочила, крикнула: «Бегом по домам! Дождь начинается!» — и со всех ног припустилась к воротам на дачу. Если б знала, какой ужас поджидал ее дома!
Сережа возвращался к себе на дачу с ощущением абсолютного провала в памяти. Где он был сегодня с утра… в деревне? На пруду? Еще где-то? Нет, вспоминать бесполезно — разум ему больше не подчинялся, его словно заклинило. И вместо четко очерченной картины мира, состоящей из образов конкретных людей и поступков, в его сознании зиял полнейший провал. В голове мутилось, деревья кренились и тропа плыла под ногами. Странно, что он не сбился с дороги — впереди показался знакомый поселок. В таком состоянии немудрено было и заблудиться. Но ноги сами несли Сережу, как бы подчиняясь заложенной в нем программе, которая вела его к определенной, но самому непонятной цели. Сергей не испытывал никаких чувств от того, что приближается к дому, — ни тревоги, ни облегчения, — он только делал свое дело — шел вперед. Все эмоции в нем вдруг разом погасли, как перегоревшая лампочка.
Деревянные руки, деревянные ноги — топ-топ по бетонке, впереди поворот налево. Голова вот-вот разорвется, как воздушный шарик, налитый водой. Топ-топ, голова цела, боль пройдет, здесь прямо, потом направо. Открыть калитку, войти в дом, взять лист бумаги, топ-топ, вот дошел. Краски и кисти. Этюдник поставить ближе к кустам, чтобы падала тень. Вот так.
Так же механически, как и шел, он установил этюдник в нужном месте, которое выбрал с ходу, не думая — продолжая выполнять заданную программу. С минуту неподвижно постоял перед этюдником, потом аккуратно сложил свои кисти и лег на траву. Стоп-машина! Сознание окончательно выключилось, Сережа заснул.
Нет, это был не сон…
Сережа лежал с закрытыми глазами, и в сознании его начала постепенно проявляться цветная картинка. Краски сначала казались ему размытыми, изображение стертым, но мало-помалу оно становилось отчетливее, а контуры насыщались цветом. Это было похоже на проявку цветной фотографии.
Минут через десять Сережа поднялся, действуя все так же автоматически, и взялся за кисти и краски. Он старательно, стремясь быть по возможности точным, наносил на чистый лист бумаги привидевшееся изображение. Его рука, сжимавшая кисть, работала быстро и четко, но прежней легкости, вдохновения в работе не ощущалось. Раньше, стоя перед этюдником, он волновался, вздыхал, подправлял написанное, а порой откладывал кисть, глубоко задумывался и потом набрасывался на оживающий лист бумаги с таким пылом, как будто боялся, что кто-то отнимет у него краски, помешав воплотить задуманное… теперь же он никуда не спешил, не раздумывал и не медлил, а просто ровно и тщательно наносил краски с таким бесстрастием и спокойствием, как-будто этот процесс его нисколько не волновал. Это были скорее действия чернорабочего, целый день обтачивающего на станке одинаковые болванки, только не работа творца, художника…
На бумаге постепенно появлялся силуэт молодой хрупкой женщины в узко приталенном платье с глубоким вырезом. Ее темные волосы были зачесаны на пробор и плавной дугой обрамляли лицо, открывая только мочки ушей, в которых были вдеты тяжелые серьги с сапфирами. Она стояла, облокотившись о перила веранды, пристально глядя куда-то вдаль, при этом во взоре ее не отражалось никаких чувств — ни печали, ни радости, ни ожидания — в нем была… пустота! Даже не верилось, что такие прекрасные глаза могут быть столь пустыми и невыразительными… Только поза ее, фигура выражали скрытое напряжение, точно была она камнем, готовым вот-вот вылететь из пращи.
А за спиной девушки стоял человек. Он был в черном сюртуке и темных перчатках, горло было повязано отблескивающим на свету шелковым шейным платком, заколотым булавкой с кроваво-красным рубином. Человек этот возвышался над замершей девушкой как скала, и все черты его были словно каменные — крупный нос с горбинкой, резко выдающиеся скулы и волевой властный высокий лоб. Его глаза, пристально глядящие исподлобья прямо перед собой, казалось, пронизывали насквозь, этот взгляд пугал и отталкивал, но в то же время от него невозможно было оторваться… Точно всякий, кто попадал в поле этого взгляда, оказывался в ловушке.
Закончив свою работу, Сережа замер, отведя в сторону руку, сжимавшую кисть, постоял с полминуты, не двигаясь, и как подкошенный упал на траву. Словно кончилось действие заведенной пружины… Только на сей раз, похоже, это был настоящий обморок.
Едва это произошло, на землю упали крупные редкие капли, и вскоре дождь разошелся вовсю, размывая краски не успевшей высохнуть акварели…
Прибежавшая вскоре Манюня и застала эту картину: отца, ничком лежавшего на траве без признаков жизни, и размытую акварель. Она попыталась поднять его, он он был слишком тяжел для ее детских силенок. Девочка закричала, принялась звать на помощь, но вокруг все как вымерло — дачники попрятались по домам. Недолго думая, Маша оседлала велосипед и помчалась к Дальнему озеру — к Вере с Веткой — единственным близким ей людям в здешних краях… От смятения и испуга она не догадалась кинуться в сторожку и вызвать по телефону «скорую помощь»…
— Сереженька, я вам еще чайку подолью, вам надо хорошенько прогреться, — Вера хлопотала возле Сергея, стараясь растормошить, но это не слишком ей удавалось: он только молча кивал в ответ и натянуто улыбался.
Едва запыхавшиеся Вера с Манюней склонились над ним, он открыл глаза и, застонав, приподнялся на локте. Они помогли ему встать и повели в дом, поддерживая с обеих сторон. Бледная испуганная Манюня суетилась возле отца, причитая: «Папочка, ох папочка, что с тобой?» — пока Вера не велела ей помочь отцу переодеться во все сухое, чтобы хоть как-то помочь девчонке переключиться и справиться со своим страхом.
Та пискнула: «Да, конечно… сейчас!» — и кошкой метнулась к шкафу. А Вера вскипятила чайник, укутала пледом ноги Сергею и быстренько растопила печь.
— Сережа, я все-таки вызову «скорую», — склонилась она над ним, обнимая за плечи и заглядывая в глаза. — Что ж это было? Сердце?
— А? Нет… — он еле разлепил посиневшие губы и отвел взгляд. — Не надо… ничего. Сейчас я… Сейчас.
Манюня притащила сухую майку, свитер и брюки и принялась стаскивать с отца рубашку. Вера почувствовала себя неловко — теперь она явно было тут лишней, а ее заботы, похоже, не доставляли Сергею особой радости. Пока он переодевался, она ушла на веранду. Дождь перестал, и сад дрожал от озноба, стряхивая капли с листвы.
«Как там Веточка?» — на душе у Веры было смутно, тревожно.
Ей бы сейчас возле дочери быть, но раз тут такое… И никак она взять в толк не могла, что случилось с Сережей. Приступ? Но с чего бы вдруг… Ни на что ведь не жаловался — только радовался, как ему тут хорошо. А сейчас, словно кто подменил человека: замкнутый, отрешенный, чужой — и ведь видно, что вроде пришел в себя, пульс нормальный, ровный. Хоть бы слово сказал — мол, все в порядке, Вера, вы не волнуйтесь, спасибо за помощь… Ничего. Точно в тягость ему помощь эта. Словно раздражает его ее присутствие. Да, пора. Наверно, Шура уже вернулась и в догадках теряется, куда ее сестра подевалась…
Вера вернулась в комнату.
— Ну, как вы, получше? — Сергей повернулся на звук шагов, и Вера заметила, что взгляд его прояснился и потеплел. — Вот и хорошо. Вы ложитесь, Сережа, знаете, сон — лучшее лекарство. А мне пора. Темнеет уже, а там Ветка одна… Пойду я.
— Тетя Вера, а вы возьмите мой велосипед, — подскочила к ней Маша. — А завтра я за ним зайду. Может, солнышко выглянет, мы тогда с Веточкой искупаемся.
Вера улыбнулась, поняв, что Маша на Ветку не сердится. У нее несколько отлегло от сердца — втайне она волновалась за дочь — не хотелось, чтобы девчонки всерьез поссорились. Но, кажется, Маша и не думала обижаться, до чего славная! С каждым днем она нравилась Вере все больше.
— Пожалуй, я так и сделаю. Сережа, если вам будет получше — приходите завтра к нам на обед. У нас гости будут, я сегодня с одной милой женщиной познакомилась. Приходите, я пирог испеку… — она осеклась, заметив, что Сережа ее не слушает.
Он сидел, втянув голову в плечи, и чертил пальцем по скатерти какие-то узоры.
— А? — он резко повернул голову, и Вера уловила в нем плохо скрытое раздражение.
— Пойду я… — Вера мялась на пороге, словно хотела что-то сказать, о чем-то спросить, но сомневалась, стоит ли… — А вы отдыхайте, Сережа.
— Да… Ох, Вера, простите, вы о чем-то говорили сейчас, но я не расслышал. Гул какой-то в ушах. — Он попытался подняться. — Я провожу до калитки.
— Ни в коем случае, и не думайте! — Вера подошла к нему, поправила плед. — Вам покой нужен, сон. До завтра, Сережа. Будет лучше — загляните ко мне. Или мы с Веткой вас проведаем… Машенька, где твой велосипед?
И скоро она уже мчалась к дому в сырой сгущавшейся мгле — над промокшей землей стлался туман. Лес обступал дорогу молчаливой стеной, и в его затаенном молчании Вере чудилось что-то недоброе. Она подумала, как хорошо, что Маша одолжила ей свой велосипед, — проделать весь путь до дома пешком в этой темени было бы страшновато.
Едва Вера слезла с велосипеда и, оставив его у крыльца, взошла на веранду, ей навстречу кинулась Веточка и замерла на груди:
— Мама, мне страшно!
Вера крепко обняла ее обмякшее тело, попыталась осторожно разжать руки, цепко обхватившие шею, но эти тонкие руки не выпускали ее, девочка жалась к матери, дрожа и повторяя как заведенная:
— Мамочка, мамочка… страшно!
В дверях показалась Шура, бледная и, похоже, тоже испуганная.
— Где тебя черти носят? — приветствовала она появление сестры. — Тут творится невесть что, а она, видите ли, прогуливаться изволит…
— Погоди, Шура, погоди, не до разговоров сейчас. — Вера подняла обессилевшую Ветку на руки и с трудом — ведь не маленькая уже — дотащила ее до кровати. — Шура, чаю согрей.
— Да я ее целый вечер чаями отпаиваю. Успокоительный сбор заварила, меду дала… а она как эту птицу увидела — так прямо сама не своя сделалась — мама, кричит, где мама!
— Ты погоди нагнетать, надо чтоб Веточка успокоилась. Ну, маленькая, ну будет, все хорошо, видишь? Я с тобой, я дома. Гроза кончилась, дождь перестал, ночь уже на дворе. Надо спать, деточка, завтра все по-другому будет, вот увидишь. Завтра встанем, позавтракаем, солнышко выглянет, Маша придет… Знаешь она совсем на тебя не сердится.
Ветка при этих словах затихла, тело ее перестало сотрясаться от бурных рыданий.
— А ты… у Маши была?
— У Маши. Сергею, ее отцу, плохо стало, приступ внезапный какой-то, вот Маша и примчалась за мной. Теперь ему лучше, — сказала она, обращаясь к сестре и тем объясняя свое внезапное исчезновение. — Видишь, доченька, у всех все хорошо. Это все детские страхи. Знаешь, они иногда даже без всякой причины бывают — пристанут как репей — не оторвешь. А ты вырви репей свой — и вон его за порог!
Веточка улыбнулась и глубоко, с облегчением вздохнула.
— Ну, вырвала? — Вера смеялась, пряча в душе тревогу — она чувствовала, что страхи дочери вовсе не беспричинны.
— Угу. Мам, а Машка правда не обижается? Она сама сказала, что завтра придет или ты… ее позвала?
— Сама, сама. Хорошая она, твоя Маша! Вам бы и в Москве дружить, надо спросить ее завтра, где они живут в городе — может, поблизости?
— Обязательно спросим! — Ветка, похоже, начала успокаиваться. Пережитое волненье и слезы совсем ее измотали, и глаза уже начали слипаться.
— Спи, моя доченька. Спи спокойно. А я сегодня лягу с тобой, в твоей комнате.
— Ой, как хорошо, мамочка! Я так… рада…
И Ветка тотчас уснула. А Вера с Шурой на цыпочках вышли из комнаты, плотно притворив дверь.
— Что у вас тут случилось, — почему Веточка так напугана? — Вера была сама не своя — она беспокойно кружила по комнате, стиснув руки. Подогретая Шурой картошка с луком стыла на столе — ей было не до еды…
— Я бы и сама хотела это знать, — задумчиво проронила Шура. От ее привычной болтливости не осталось следа. — По-моему, просто обычная подростковая нервность ранимой и чуткой девочки. Нежная она у нас очень. Растет. Взрослеет… Жарища эта, гроза… Не знаю. — Шура, похоже, и сама не слишком-то верила этим доводам, не понимала, что происходит… Всякая неопределенность выводила ее из себя, а потому она злилась и цыкнула на сестру. — Да перестань ты метаться, девчонку разбудишь! Сядь, успокойся. И нечего на пустом месте огород городить — вечно тебе ужасы всюду мерещатся. Тоже мне Хичкок! Стивен Кинг! Начитаются триллеров, а потом за голову хватаются: ой, страшно! Не придумывай — повода нету. Ну, поплакала девочка, ну птицы этой дурацкой испугалась — так что ж теперь, в клинику неврозов ее везти? А уж если вы такие пугливые — так нечего было на отшибе в лесу поселяться… Сняла бы дачу — и дело с концом!
— Так что за птица? — Вера взяла себя в руки и присела к столу. — Что тут было у вас?
— Птица как птица. Вроде вороны… большая только. Я услышала Веткин крик и — в комнату к ней. А по комнате ворона эта летает, крыльями бьет. Правда, птенчик премерзостный, скажу я тебе. Преотвратнейший птенчик! Глазом так и зыркает, так и косит, а глаз у нее… красный, дикий… — Шура поежилась. — Даже мне стало не по себе. Клювом по стенам, по стеклу бьет, выхода ищет. Ну, я окно распахнула, кофту твою со стула сняла, и машу этой кофтой — чтоб, значит, улетела она восвояси. А она — порх — и в лес. Только ее и видели…
— А как же… Окно-то ведь было закрыто. Я во время грозы все окна в доме плотно закрыла и на шпингалет заперла.
— Ну, может в форточку… — неуверенно предположила Шура.
По ее виду Вера поняла, что та и сама толком не знает, как эта птица проникла в дом.
— Шура, ты что-то скрываешь, я вижу! — Вера в упор уставилась на сестру. — Ну, что еще было? Ты ведь и сама напугалась, ведь так?
— Фи-ть так-ак? — Передразнила Шура и краска залила ее полное добродушное лицо. — Ну да, в штаны наложила! Именно, милая моя, именно! На Ветку накинулась эта птичка. Крыльями ее била. Бах, бах! — Шура вскочила и с несвойственной ей живостью подскочила к сестре. — Бежать вам отсюда надо, бежа-а-ать! И скоренько, скоренько! Нехорошее это место, Веруша, чувствую я… когда гулять-то отправилась… ну, когда мы тут все вместе сидели с этой… как ее…
— С Ксенией!
— Ну да, и с дочуркой ее… Так вот, я после прогуляться пошла — думаю, погода чудесная, скоро уезжать, надо надышаться впрок. Иду по лесу, а тут гроза… А отошла я от дома… ну, в общем, недалеко совсем — и гуляла всего-то с полчасика. Повернула к дому — я ж места эти с первого раза запомнила — тут заблудиться и негде…
— Ну, так что, Шура, что? — торопила сестру Вера, уже догадываясь, что с ней произошло.
— А то. Иду к дому — а возвращаюсь на то же место. Иду опять — а воз и ныне там… Часа два на одном месте кружилась.
— А где это было, в каком направлении ты гулять пошла?
— Где? Я… подожди… ой, а знаешь? — тут Шурины глаза округлились. — Я не помню. Вот те крест — не помню! Вроде… да. Я вокруг озера двинулась, на ту сторону. А к дому вышла в конце концов совсем с другой стороны. Ну с той — с шоссе, которое к дачам ведет.
— Так ты шла к тому дому? — Верин голос чуть дрогнул, когда она указала на странный дом, стоявший на другом берегу.
— Вроде да. Я ж говорю, что не помню. Вроде к нему, а может, и не к нему. Запуталась я в этой чертовой топографии. Восвояси пора. Не приняла меня местность эта. Указала, можно сказать, на дверь. Вот те Бог, а вот те порог! Задурила мне голову, мозги запутала… Нет тебе тут пути, сказала! Верка, душенька, двигалась бы и ты отсюда, а? А мы уж в городе вместе подумаем, как с вашим летним отдыхом быть. Найдем, куда вас с Веткой пристроить, я с актерами поговорю, у них ведь лето — пора гастролей, у многих дачи пустуют, пустят вас так, задаром. Актеры — свойский народ, бессеребренники… Так что давай — собирайся, завтра вместе в Москву двинемся. И нечего девку под удар подставлять — не понравилось мне здесь что-то… Неладно тут.
— Ладно — неладно… Никуда мы с Веточкой не поедем! — решительно возразила Вера. — Хорошо нам тут, Ветка оживать начала. Понимаешь, душа у нее, словно проснулась. Ты ведь знаешь, как на нее история с отцом подействовала. Развод мой… Ох, — Вера вздохнула и уронила голову на руки. — Дети-дети… Все наши взрослые беды, все ошибки прежде на них рушатся. И с грузом этим им часто не совладать… Да что там! — она распрямилась и махнула рукой — как обрубила. — Надо с этим жить дальше. А в здешних краях лесных… у озера, прямо как в «Чайке» у Чехова… — она сбилась и мотнула головой, возвращаясь к тому, что хотела сестре объяснить. — Понимаешь, эта ссора с детьми — Ветка никогда раньше ни с кем не ссорилась, больше того, любых ссор избегала. То ли это проявление слабости — ну, пасовала перед теми, кто ее был сильней, то ли другое что… Понимаешь, здесь сила в ней проявилась, воля. Душа окрепла. И с этим своим новым качеством она еще не может справляться, не может направить силу свою в нужное русло… И я должна помочь ей справиться с этим. Именно здесь и сейчас. А если мы спасуем с ней вместе, уедем от первых тревог — это может ее сломать. Она ведь как слабый росток, который может развиться в могучее дерево, а может засохнуть, скорчиться. И я за это в ответе. Нет, не можем мы уехать, тут у нее друзья появились… и знаешь, мне кажется она влюблена.
— А, ну это меняет дело, — согласилась внезапно Шура. — Увозить девчонку от первой любви… нет, за это голову оторвать мало. Ну, что ж, оставайтесь. Только… — она грузно поднялась и обхватила Веру за плечи, — боязно мне за вас почему-то. Ты не сердись, родная, что тень на плетень навожу. Надо нам всем вместе держаться. Тяжелые времена… И так тревожно, что ждет нас, что будет: денег нет, с работой в любой момент напряженка возникнет — выгонят или зарплату нечем будет платить — до культуры теперь никому дела нет — кувыркайтесь как можете… А ты и вовсе одна…
— Я не одна, мы с Веткой — двое нас, а это уже семья! А другой семьи мне не надо. Нахлебалась — и хватит! — с силой сказала Вера и прижалась к мягкому Шуриному плечу. — А ты… разве могу я на тебя сердиться? Не беспокойся, Шурынька, все будет у нас хорошо, вот увидишь. Справимся, не пропадем! А ты приезжай к нам почаще.
Долго еще просидели сестры за разговором — ночь уже пала на землю, окутав ее сизым покровом тумана. Туман стлался понизу, клубами вился над озером, обволакивал дом… и отступал, рассеянный потоками света, лившегося из окон.
И утро угасло в тумане, так и не разгоревшись. Вера поднялась рано — ее разбудила Шура, торопившаяся поспеть на электричку до перерыва в расписании. Шура, казалось, уже погрузилась в свою стихию — суета театральной Москвы уже обволакивала ее почище любого тумана… А Вера… У нее было тяжело на душе. Что-то подарит им с Веточкой наступающий день? Она обняла уезжавшую и помахала с порога — не хотелось оставлять Ветку даже на пять минут, чтобы проводить сестру до лесного шоссе. Решено было, что та объявится в конце месяца.
— Ты не тушуйся, Веруша, у нас все спереди! Помнишь поговорку? У нас на курсе еще и не такие перлы рождались… Ну, до скорого! Ветку за меня поцелуй.
И Шура скрылась в тумане. А Вера вернулась в дом. Сейчас он показался ей островком, затерянном в чужеземных водах где-то у края земли… Времена и пространства отхлынули, отступили, закинув их с Веткой одних в неизведанное…
«Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?» — шепча про себя эту строчку из Пастернака, Вера тихонько зашла в комнату к Веточке. Та всю ночь спала неспокойно, металась, бормотала что-то во сне. Вот и сейчас одеяло ее сбилось на пол. Вера прикрыла дочь и, стараясь ступать бесшумно, подобралась к подоконнику. Где-то тут она оставила вчера письма из прошлого, и сейчас было самое время их прочитать.
— Тут же были… точно помню — сюда их положила. Ах ты! Вот жалость, — еле слышно разговаривала она сама с собой. Пока Ветка спит — надо было прибрать их подальше, чтобы ей на глаза не попались.
Писем нигде не было. «Может, Шура их куда прибрала, — подумала Вера. — Ветка проснется — надо будет у нее расспросить».
Она уже притворяла за собой дверь, когда услышала тонкий писк:
— Ма-а-а-мочка! Не уходи…
— Проснулась уже? — Вера мигом оказалась на дочериной постели — уселась в ногах и сжала тоненькие запястья. — Ты бы еще поспала, доченька. Рано еще. И утро, похоже, нас не порадует — сплошной туман.
— Не хочу больше спать.
Ветка терла глаза и часто моргала, а на лице ее постепенно проявлялось выражение какого-то хмурого упрямого недовольства.
— Ты не выспалась? Что такая насупленная?
— Я не насупленная, — не глядя на мать, пробурчала она.
— А какая же?
— Никакая!
— Звонок, что ты куксишься? Или ты дню не рада? Может, я тебе помешала? Но ты ж сама меня позвала…
— Мам, я не знаю… — Ветка уткнулась носом в подушку.
— Ну ладно, — Вера решила оставить ее в покое. — Пойду завтрак готовить. А ты подумай пока: будешь вставать или еще поваляешься.
— Я не буду.
— Чего не будешь?
— Ничего не буду. И завтракать не хочу!
— Ну, не хочешь — как хочешь!
Вера поднялась и быстро вышла из комнаты, решив предоставить Ветку самой себе. Ее, как видно, «заело» — начала капризничать: дальше — больше — и теперь сама не знает, как из этого мутного состояния выбраться. И присутствие потакающей матери, пожалуй, только усугубит этот ее душевный раздрызг. Что же с ней сделалось, думала Вера, сбивая омлет так резко, что жидкая желтая масса выплескивалась на стол, ребенка как подменили! Уж что-что, а расквашенной Ветка никогда не была. Точно этот липкий туман, прокрался в ее сознание, пропитал своей ненастной отравой… Проклятый туман!
Она выглянула в окно — и дымная зыбь качнулась, завихрилась клубами, точно кто-то незримый приник к стеклу и отпрянул, поняв, что его увидали…
Вера невольно отшатнулась от окна, неловко задев миску с омлетом. Вязкая желтая лужица поплыла по столу, тягучими мерными каплями стекая на пол.
Тинк… Тинк… Тинк…
Тишину замершего дома нарушал только этот слабый и насмешливый звук: тинк… тинк…
Вера почувствовала, что мурашки побежали по коже, и, чтобы остановить волну подступавшего беспричинного страха, изо всей силы ударила ладонью по столу. Она не рассчитала силы удара, от которого тонкий браслет ее часиков лопнул, и часы с легким стуком упали на пол.
Вера расхохоталась. Она хохотала громко, отчаянно, а потом упала на стул и зажала рукой широко раскрытый, зашедшийся в смехе рот.
— Ну, истеричка, ну, дура! — покачивая головой, награждала она себя эпитетами. — Да тебе самой в клинику неврозов пора. Надо же! От тумана шарахнулась… И яичная лужица доконала — почудилось, что живая, Не-е-ет, так не пойдет!
Она нагнулась и подняла с пола свои часики. Поднесла к уху. Часы не шли.
— Вот, еще радость — как же теперь время-то узнавать? Пока отнесу в починку на станцию, пока сделают… А, что поделаешь? Плохо, конечно, но не умирать же теперь без часов. Ох, Верка, Верка! Что ж ты такая нервная? Ну, чего испугалась? — вопрошала она, пытаясь укрыться в надежную гавань рацио… Но сердце не слушало доводов разума — сердце стучало, и неведомые стихии рвали снасти ее корабля. — Ну, упокойся, слышишь? Ты должна быть спокойной и ясной — с тобой Веточка! Ничего страшного не случилось, ничего, ничего, ничего…
Она бормотала эти слова, как заклинание, заговаривая, усмиряя сознание, которое больше не подчинялось логике и упорно твердило свое: случилось, случилось…
Это знание было сильнее рассудка. Оно было единственной истиной, не требующей доказательств…
Вера наскоро подтерла яичные лужицы и поспешила к Веточке — та спала… Ложбинка у носа была мокрой от слез, видно, плакала.
«Надо что-то делать, — подумала Вера. — Надо ее как-то вытаскивать… Скорее бы Маша, пришла, может, Ветка встряхнется. Да еще этот туман…»
Она поднялась наверх, к себе в комнату, села за машинку… Но на душе было скверно, никак не могла сосредоточиться. Просидев с полчаса без толку, тяжко вздохнула и выдернула из машинки чистый лист бумаги.
Вышла на балкон — на небе, затянутом тучами, — ни просвета, от озера веяло сыростью, мир скрылся в тумане, пряча от взоров очертания берегов и силуэты деревьев, как будто наступившее утро силилось утаить следы преступления, совершенного ночью.
Ни плеска, ни звука… Вроде птица мелькнула? Нет, ничего, показалось, наверное. Вера вернулась в комнату, накинула шаль и прилегла на диванчик, поджав ноги. Дрема обволакивала ее, расслабляла, дурманила. «Уж не заболеваю ли?» — подумала, почувствовав легкий озноб и ломоту в висках. Потянулась, чтобы достать плед со стула, и комната вдруг качнулась и поплыла, словно палуба.
— Отдать швартовы… — шепнула она с невеселой улыбкой. — Мы плывем в дальние страны. Да-а-льние — дальние… к неведомым берегам…
Шепнула и сразу уснула. И сон не разгладил горькой складки у губ. Дрема и зыбкий туман за окнами… Тревожное забытье.
Домик у края леса плыл сквозь туман, укрывая спящих. Сон укутывал их, согревая тела, охраняя души… И этот внезапный сон, что сразил их мглистым туманным утром, похоже, был послан совсем неспроста. Уж очень напоминал он затишье перед бурей…
— Пап, да не хочу я гулять — я лучше с тобой побуду… Да еще вон туман какой — в двух шагах ничего не видно! И ты еще совсем слабый, на лбу испарина выступила… — Маша изо всех сил сопротивлялась уговорам отца — он советовал ей пойти погулять, не тратить на него время попусту.
— Брось, Машка, я в полном порядке! Сейчас еще чуть-чуть полежу — и за работу. А тебя ребята, небось, заждались — этот, как его… Мишка, битый час у калитки маячит…
— Перебьется! Пап… я лучше книжку какую-нибудь почитаю. Мне тебя оставлять не хочется.
— Говорю я тебе — сейчас буду работать. Акварелька одна из ума не идет. А ты знаешь: когда я работаю…
— … То тебя нет! — закончила Маша знакомую отцовскую фразу. — Ладно, я скоренько — погуляю и сразу вернусь. Пока, пап…
И Маша, накинув кофточку, выскочила за калитку. Из тумана навстречу ей вынырнул Мишка, возбужденный, растрепанный.
— Слушай, сколько можно ждать, мы ж договорились с самого утра встретиться! Битый час тут торчу, копуша! А тут такие дела, такие дела…
— Какие такие? — Машка выдержала этот натиск с олимпийским спокойствием, даже бровью не повела. — Причем тут твои дела — у меня и свои есть.
— Ладно, короче… В общем, письма эти до зарезу нужны. Айда к Ветке!
— Можешь ты толком объяснить, что за пожар такой?
— Понимаешь… — Мишка тащил ее за руку к воротам садовых участков, — отец мой дело одно затеял. Такое… — он свистнул и восторженно закатил глаза. — В общем, обалдеть! Строительство деревообрабатывающего комплекса. Вчера к нему мужики приезжали крутые — заказчики. Тут такое будет, такое…
— Да что ты все бубнишь: такое, да рассякое! — дернула его Маша за руку. — По-человечески можешь рассказать?
— Слушай, потом… Я и сам толком не все еще понял. Я только краем уха их разговор слыхал — за дверью стоял. Затевается в этих местах офигенное строительство, а чего — не понял пока. Не беда — узнаю, отца расспрошу. Лес будут валить, техники всякой нагонят. В общем, мечта моего отца вот-вот может осуществиться, тут большие деньги, поездки всякие и вообще… Главное — он тоже должен вложиться, а у него нет всей суммы, которую надо, чтобы совладельцем всей этой фиговины стать! — Мишка тараторил без умолку, таращил глаза, ерошил волосы, словом, был на взводе, — перспектива скорых перемен в отцовских делах сильно его взбудоражила.
— Ну и при чем тут письма? — Маша вначале прониклась Мишкиным волнением, но чем больше он говорил, тем улыбка ее делалась все ироничней. — Я-то думала, ты интересное что-то задумал, а это ж взрослые дела — мы-то при чем? Или ты думаешь, мы с Веткой наймемся к твоему папочке лес валить?
Ее прищуренные глаза пронизывали мальчишку пристальным оценивающим взглядом: и чего трещит, чего тарахтит? Торопыга какой-то… Нет, таким он ей решительно не нравился! Маша даже подумала: и чего она в нем нашла, дурища? Ревела даже… Сейчас ей захотелось поскорей от него отделаться и Ветку одной навестить. Привязанность к подруге оказалась даже крепче, чем она думала. А кроме того, ее почему-то тянуло пораньше вернуться к отцу — что-то подсказывало, что нельзя надолго оставлять его одного.
— А письма при том, — Миша понял, что выглядит сейчас не солидно: сопляк — сопляком, и засунув руки в карманы, постарался придать лицу значительное выражение. — В письмах говорится про клад. Так?
— Ну, так, — Маша не понимала, к чему он клонит.
— А клад — это большие деньги. Не так?
— Да, так, так, что ты мямлишь — хватит мне голову морочить!
— Найдем клад, разделим поровну: ты, я, Ветка и Борька. Потом эдак спокойненько брякну деньги отцу на стол — мол, вот твоя доля, пап! Хочу, понимаешь, отцу помочь… — он отвел взгляд от улыбающейся Манюни и почесал за ухом. — Что в этом такого? Пусть знает, что и я кое-чего стою.
— Ну ты воще-е-е… — насмешливо протянула Маша. — Ты знаешь, как это называется? Делить шкуру неубитого медведя! Клад еще найти надо. И потом, письма эти вовсе тебе не принадлежат — Веткины они. И мамы ее… Зачем им с тобой делиться?
— Но мы же… — Миша весь покрылся пятнами, желая доказать свою правоту — видно было, что этот мифический клад для него — вопрос жизни и смерти! — Мы же решили, что все вместе будем… Это потом твоя Ветка сбрендила и письма себе забрала.
— Во-первых… — тянула Манюня, наслаждаясь возможностью помучить мальчишку, — письма передали для Веткиной мамы. Так? Именно так! — ответила она на собственный вопрос, с ехидцей глядя на Мишу и растягивая удовольствие. — Во-вторых, Ветка их не сама забрала, ей отнес их Алеша. А значит, он тоже участвует в этом деле и про него забывать нельзя. Так? — уперев руки в боки, допрашивала она растерявшегося мальчишку. — А кроме того, Мишенька, что-то я не пойму, почему ты лезешь во все дела и почему тебе больше всех надо? Мы ни о чем таком не договаривались, чтоб кто-то решал в одиночку. Видишь ли, папочке твоему деньги нужны, вот пусть сам их и роет, сам свой собственный клад ищет. А наш клад — он наш! Понятно тебе? И нечего сюда папочку своего приплетать.
— Ну, я же просто… тебе первой хотел сказать… — совсем потерявшись, пробормотал Миша. — Я же ведь…
— Первой — не первой… — передразнила Манюня, хоть ей и было приятно такое внимание к своей персоне. — Почему ты Борьку сейчас не позвал? Где Алеша? Ну? Что молчишь? Так вот, Мишенька, ты сам себя вывел на чистую воду! И с таким, как ты, дело иметь противно… Обнимайся и целуйся со своим папочкой, а я пошла! — и она ринулась перед с независимым и гордым видом.
— Маш, подожди… — он догнал ее. — Я просто не успел ребятам сказать. Давай позовем их, если хочешь… — он был на все готов, лишь бы мотавшийся хвостик Машкиных золотистых волос не растаял в тумане. — Ну что ты злишься?
— Я не злюсь, — она смерила его снисходительным взглядом. — Просто мне некогда. А ты надоел! Пока… — и, дерзко вздернув свою лукавую лисью мордочку, она ускорила шаг и пропала в тумане.
Миша еще некоторое время постоял, помялся, глядя ей вслед, а потом, понурясь, побрел восвояси. Придя домой, парень бухнулся на тахту в своей комнате и уткнулся носом в подушку. Впервые он получил «отлуп» от девчонки. Да еще от той, которая ему нравилась…
«Вот стерва!» — скрежетал зубами Мишка, злясь на себя, на Машку и на весь свет. И как она его срезала — в самую точку попала. Он ведь и в самом деле ничто без отца… Сынок богатенького папаши, как его за глаза называли ребята в московском дворе, которые пили водку, курили и матерились почище взрослых, сами зарабатывали на модный прикид — джинсы, кроссовки, куртки — и с презрением относились ко всем, кто не входил в их число и с удобством укрывался за спинами обеспеченных родичей… Что говорить — он тоже покуривал, тоже пробовал пить и в компании сверстников бравировал матерком. Но вот заработать… Нет, этого он не мог, а верней, не хотел, потому что знал — его всегда оденут-обуют по высшему разряду, и денег на обучение в самом престижном вузе дадут, и на теплое местечко пристроят… Живи — не хочу! Но подспудно в нем зрела мечта — прорваться сквозь эту невидимую стену, которую выстроила вкруг него обеспеченная семья, покупая его послушание ценой гарантированного достатка. Ах, как бы ему хотелось обрести независимость, козырнуть кругленькой суммой, добытой самостоятельно — и не важно каким путем…
И теперь эта возможность представилась — пусть неясная, но оттого еще более заманчивая — найти клад! Да, все сдохнут от зависти! И потому чем больше препятствий вставало на пути к заветному кладу, тем больше крепла решимость: расшибусь, а возьму этот клад! И девицам этим заносчивым нос утру! Пусть знают, чего он стоит…
Мишка утер накипавшие слезы и сжал кулаки: хватит хныкать — пришла пора действовать. И нечего посвящать этих дуриков в свои планы — делиться ни с кем он не будет!
А Маша, засунув руки в карманы, бодрым шагом шла по лесной дороге. Несколько раз она прыснула в кулачок, вспоминая растерянного, семенящего вслед за ней Мишку. Она и сама не знала, что на нее нашло: почему она его так отбрила… ведь он ей нравился, ей хотелось, чтобы он все время был рядом, сторожил у калитки, сопровождал в походах на пруд… Но одержанная победа горячила кровь: Машка впервые почувствовала себя женщиной, способной заставлять ухажеров терять голову и, бровью не поведя, разбивать мужские сердца… Ох, как ей хотелось стать именно такой женщиной: уверенной в себе, сильной, властной, чтобы при одном ее появлении все эти бездушные и грубые создания противоположного пола цепенели и таяли, как свечки…
«Вот, — думала Маша, — пускай помучается. — В том, что парень будет мучительно переживать, она не сомневалась. — Если этот дурак надуется и отстанет — ему же хуже… А если попался на мой крючок, — все, победа!» Она сможет крутить им как хочет! Он превратится в ее дворняжку, будет бегать по поручениям, он станет пажом, рабом, преданно глядящим ей в рот, готовым выполнить любую прихоть, любое желание…
Сладость предвкушаемой власти и сознание своего женского превосходства кружили голову, и она летела к дому подруги, спеша поделиться потрясающим открытием: мальчишек надо почаще щелкать по носу, с ними не нужно цацкаться — пускай знают свое место… Ох, как это приятно! Да, она научит Веточку, как с ними следует обходиться — уж очень Веточка нежная… С таким характером вечно будет снизу вверх на ребят глядеть, а они этого не стоят. И жалеть их нечего… В бой! — и туман рвался в клочья возле ее легкой фигурки, летящей, как на коне, словно новая амазонка — туман шарахался в сторону и снова смыкался у нее за спиной, скрывая и лес, и дорогу, и того, кто шаг в шаг следовал вслед за ней…
А тот, кто за нею следовал, был прозрачней тумана.
— Ветка, вставай, сколько можно валяться? Уже скоро одиннадцать, — продремав с полчаса, Вера внезапно проснулась, точно ее кто-то окликнул. Она рывком поднялась с дивана, выглянула на балкон, огляделась… Никого. Но тихий невнятный зов: «Ве-е-е-ра-а-а!» — все еще слышался ей, когда она торопливо спускалась по лестнице в комнату дочери — как там она?
Ветка уже не спала — ее широко раскрытые глаза казались огромными на маленьком бледном лице. Вера приложила ладонь ко лбу — вроде температуры нет… Но отчего так болезненно блестели ее глаза? Ей хотелось, чтобы Ветка преодолела свою необъяснимую слабость: если будет и дальше кукситься, не ровен час и вправду всерьез заболеет…
— Ну, вставай, вставай, сонная тетеря! Кончай дурака валять! С чего это ты пригорюнилась?
— Я думала…
— О чем?
— Так, о разном… Мам, а ангелы… они какие бывают?
— Светлые. С крыльями. Впрочем, не знаю, видеть не доводилось, — почему-то смутилась Вера. — А что ты спросила вдруг?
— Снилось.
— Что снилось? Ангелы?
— Нет. Или да… Я летела. Над озером. И кто-то следом за мной. Я не видела — кто, только знала, что это был ангел. Он меня как будто бы… обнимал. Не могу объяснить — это как воздух… Я не видела, только чувствовала. Ой, как есть хочется!
— Ну, давай, поднимайся — и завтракать, — Вера видела, что Ветка с неохотой говорила о своем сне, и решила не приставать к ней с расспросами. А как ей хотелось проникнуть в этот летучий Веточкин сон! Она не сомневалась — в нем зашифрована благая весть.
Едва они покончили с бутербродами, и аромат свежесваренного кофе поплыл над верандой, как Вера всплеснула руками:
— Вот садовая голова! Как же я… К нам к обеду гости придут: Ксения с Лёной, а у меня совсем из головы вон, что угощать-то их нечем! Кроме яиц да сосисок у нас с тобой, дочь, ничего! Та-а-ак. Как же быть-то?
— А в чем тут сложность? — рассеянно глядя на кофейный узор, образовавшийся на стенках чашки, спросила Ветка. — Или у нас деньги тоже ку-ку…
— Нет, деньги есть пока, твое «ку-ку» наступит чуть позже.
— А-а-а… — равнодушным, каким-то тусклым голосом протянула дочь. — Так чего тебя так волнует, мам? Если есть деньги — какие дела? В Свердловку сходим или на станцию… Продуктов тут везде — завались!
— Да время, время меня волнует, вернее, его отсутствие… Сейчас, небось, уже начало двенадцатого. Пока — до магазина, пока — обратно, а надо ж еще успеть приготовить… пирог хотела испечь.
— Да ладно, обойдется твоя Ксения — не велика птица! Пироги для нее еще печь — мы же едва знакомы…
И Ветка скорчила такую высокомерно-презрительную гримаску, что Вере впервые в жизни вдруг захотелось влепить ей хорошенькую оплеуху — да так, что еле сдержалась.
— Что ты несешь! — крикнула она, вскочив. — Что значит: невелика птица? А кто для тебя велик? Ты какой меркой меряешь? Кто тебе право дал о людях говорить в таком мерзком тоне? Свистулька! Нет, видно, и впрямь придется в город переезжать — здешние красоты тебе явно не впрок. Люди на природе мягче, добрее делаются, а ты… Черт-те на что стала похожа! Я свою дочь не узнаю, — губы ее при этих словах задрожали, но Вера сдержалась, накинула кофточку, схватила сумку, на ходу пихнула туда пару пакетов, рывком распахнула дверь в комнату…
— Никуда не пойдешь! Будешь сидеть дома. Все! Твои ломанья мне надоели. За порог — ни шагу, понятно? — Она стремглав слетела с крыльца и, не оглядываясь, устремилась к лесному шоссе — а там через лес по тропинке к Свердловке.
Больше всего на свете ей хотелось сейчас кинуться назад, к дочери, прижать к себе крепко-крепко и наплакаться — всласть, навзрыд, не стесняясь слез. Этот срыв… Вера никогда не позволяла себе кричать на дочь — ну, разве что пару раз, в самый разгар развода, когда нервы совсем сдавали. А тут? Почему она так разоралась? Ну, переволновалась за Ветку, ну плохо выспалась, но разве можно на ней усталость срывать? Да и девочка вся изнервничалась в эти дни, как говорится, еле душа в теле… Хотя, — тут Вера ни капли не сомневалась, — слова ее были и впрямь возмутительны. И тон… Этот тон — с такой наглинкой, с такой стервозинкой в голосе — нет, то была и вправду не ее дочь… Такой Ветки Вера не знала.
Она так летела вперед, что чуть не сшибла Манюню, выросшую словно из-под земли в клочьях тумана.
— Ой, Машенька, извини… В двух шагах ничего не видно, чуть тебя с ног не сбила. Долго еще эта погода продержится?
— Здравствуйте, тетя Вера, — Маша встала как вкопанная, изящно откинув голову, заложив руки за спину, за спиной бронзовел пышный хвост искристых блестящих волос, лукавые глаза задорно блестели, — вся она была воплощением беззаботности и девической юной грации. — Да, туман этот надоел просто дико! Так позагорать хочется…
— Ты к нам? За велосипедом?
— Ага. Ветка дома?
— Дома, дома… — Вера окинула девочку внимательным взглядом: сказать ей, что Ветка наказана или… Нет, нельзя предавать дочь! — Машенька, Ветка вчера весь вечер плохо себя чувствовала — голова и вообще… Знаешь, видно и впрямь это как-то с переменой погоды связано — и папа твой, и Ветка, и сестра моя… как шальная собралась и уехала! — Неожиданно для самой себя Вера выговорила ту мысль, что вертелась у нее в голове: действительно, отчего Шура уехала так внезапно, будто за ней волки гнались, хотела ведь недельку пожить… «А, впрочем, не до нее теперь», — подумала Вера и продолжила уже вслух: — В общем, Маш, лучше будет, если вы с ней в доме побудете, вдруг у нее грипп начинается? Не выходите на улицу, хорошо?
— Ладно, теть Вер, не волнуйтесь! — она с готовностью закивала, и хвост волос искристым золотящимся факелом разогнал клочья тумана. — А вы надолго уходите?
— Да нет, на часок — в Свердловку за продуктами. Я скоренько — туда и обратно.
Вера выбралась на шоссе и вскоре вновь углубилась в лес, чтобы, срезав путь, по короткой дороге добраться до Свердловки. Туман приглушал все звуки в лесу — ни стука шишки, ни треска ветки — дымной густой вуалью лес скрыл свой лик. Вера знала — теперь он иной, незнакомый, неласковый, он, быть может, смеется над ней, бредущей почти наугад, как слепая, — лес все понимает, все знает, скрывает и никогда ни о чем не расскажет ей…
Позади что-то заскрежетало и послышался глухой тяжкий стук. Вера невольно ускорила шаг — у нее было чувство, что сейчас на нее прыгнет кто-то… И никакие доводы разума не могли успокоить.
— Совсем развинтились нервы. Надо нам с Веткой успокоительного сбора попить, — начала она разговаривать вслух сама с собой, чтобы хоть немного отвлечься. — Так, что я должна купить? Муки, дрожжей, мяса для начинки. Лук, кажется, еще есть… Или лучше пирог с рыбой сделать? А может, не возиться с пирогом — купить что-нибудь готовое вкусненькое — кордон блю, например, или… ой! Ты кто?
Этот возглас относился к маленькому рыжему комку шерсти, мелькнувшему у ног прямо наперерез. Все произошло так внезапно, что Вера от испуга шарахнулась в сторону и по щиколотку провалилась в наполненную водой канавку. Чертыхнувшись, она кое-как вытерла травой кроссовки и вновь двинулась в путь, размышляя, кто ж это был: кошка? А может, лисенок? Интересно, водятся лиски в этих краях? И представив, что ее чуть не сбила с ног шальная лиса, рассмеялась. А потом сразу нахмурилась: нашла, чему радоваться — не заболеть бы с мокрыми-то ногами…
Какая-то крупная птица, шумно хлопая крыльями, сорвалась с ветки и ухнула в ватную мглу лесной чащи.
— Ну вот, — буркнула Вера, — хоть кто-то живой, а то подумаешь — вымерло все! Как после потопа… А этот туман и впрямь как потоп. Только Ковчег мы загодя не догадались построить… А это что? Вроде шаги? Похоже. И голоса.
Навстречу ей двигались плотные темные тени — чьи-то фигуры. Идут, разговаривают. Низкие голоса, мужские… Ей почему-то захотелось сойти с тропинки, чтобы остаться незамеченной. Что и сделала — для этого нужно было только шагнуть в сторону и прижаться к стволу старой ели.
— А ты уверен, что про нашу затею с бочками не пронюхают?
— Ты что смеешься? Кто сюда сунется? Нет, старик, все продумано! Малхаз не мальчик — сто раз просчитает, прежде чем вложить хоть один рваный бакс! Это дело — верняк, не сомневайся! Что ты нервный такой, чего переживешь? Твое дело — прикрытие — знай себе срубы луди! Лесу на пару лет хватит. А там… Только скоренько надо, скоренько!
— Будешь тут нервным — я ж все, что есть, в это дело вбухиваю — это ж… Сам понимаешь! А процент мой…
— Процент — доцент! Ты подумай…
О чем предстояло подумать «нервному», Вера уже не расслышала — голоса отдалялись все дальше, и скоро две темные тени исчезли в тумане.
Вера брезгливо передернула плечами — очень ей голоса эти не понравились. Да и сам разговор — ясно было, аферу затеяли мужики, гадость какую-то…
Отчего-то мелькнула мысль: «Хорошо, что ЭТИ меня не видели». Да, хорошо, что скрылась в тумане. Хотя отчего ей нужно было от них скрываться, неясно… Все было неясно. В том числе и то, который час, поспеет ли в срок с обедом и далеко ли до Свердловки…
Она подумала, что сбилась с дороги, ведь по ее подсчетам давно должно было показаться шоссе, а за ним — знакомый мост через Клязьму. Но перед нею по-прежнему стлалась тропинка, туман скрывал обступавший лес, а сердце начало биться гулко и учащенно, хотя поводов для волнения не было никаких. Внезапно прямо перед нею вырос забор. Обыкновенный дощатый забор, каким огорожены были в этих краях дачные участки.
— Эге, а ты здесь откуда? — подумала она вслух и даже присвистнула, хотя привычки свистеть за ней не водилось. — Ну вот, здрастье-пожалуйста, те же и забор! Что за бред?
Покружив на месте в попытке исследовать незнакомый забор, Вера поняла, что он перегораживает ей путь, простираясь на неопределенное расстояние. Оставалось только решить: в какую сторону двинуться, чтобы наткнуться на брешь в препятствии и выбраться, наконец, к желанной Свердловке. В том, что она лишь немного сбилась с пути из-за тумана и Свердловка где-то рядом, Вера не сомневалась. Постояла немного в нерешительности, рассуждая вслух:
— Как там у Пушкина: «Пойдет налево — песнь заводит, направо — сказки говорит…» Что выбрать: песнь или сказки, пойти направо или налево? Сказки, конечно, хорошо, что и говорить! Только нам они сейчас ни к чему… Нам бы еды добыть — гость у нас на пороге! Решено, выбираю песнь! Пойдем-ка, Верка, налево. А какую выберем песню? Пусть сама нас с тобой выбирает, в ритме шагов напоется.
И она решительно свернула влево, двинувшись по малоприметной тропе вдоль забора. Ноги сами собой ускорили шаг.
— А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер! Веселый ветер… ой, — сбилась она с ритма, подвернув ногу на скользкой тропе. — Веселый ветер… Моря и горы ты обшарил все на свете…
Но веселья не прибавлялось, голос дрогнул и оборвался.
— Ну вот, еще немного — и разревусь, — досадливо проворчала она. — И куда же меня заведет этот проклятый забор?
А тот и не думал кончаться — длился и длился, уводя прочь от цели, сбивая с пути. Обыкновенный такой некрашеный хилый заборчик. Кое-где кособочился, кое-где ощеривался провалившимися штакетинами, кое-где красовался зацветшим вьюнком.
Вера так спешила, что почти бежала. Нужно скорей выбираться отсюда — похоже, она заблудилась. А там Ветка одна, скоро Ксения с Лёной придут… Сколько времени? Туман скрыл горизонт, не давая возможности сориентироваться по солнцу… Наконец нога вновь соскользнула с тропы, провалившись в какую-то колдобину, и Вера остановилась, растирая растянутую лодыжку. Кажется, начала распухать. Распрямившись, она как затравленная стала озираться по сторонам. И вдруг из тумана перед глазами вынырнула калитка.
В двух шагах впереди проклятый забор резко сворачивал влево, преграждая ей путь. И в самом углу, под аркой из дикого винограда виднелась аккуратная свежевыкрашенная зеленой краской калитка. Она была неплотно притворена — значит, хозяева дома. И Вера решилась войти — возможно, они подскажут, как ей поскорее добраться до Свердловки.
Калитка легко распахнулась, пропуская незваную гостью на участок, весь заросший кустами жимолости и гортензий. Узенькая усыпанная гравием дорожка вела ее вглубь — к маленькому уютному домику, сплошь увитому плетями дикого винограда. Возле самого домика над дорожкой раскинулся живой шатер плетистых роз, обвивших арочный каркас из толстых и гибких прутьев.
— Хозяева! Есть здесь кто? Ау! — Крикнула Вера, приближаясь к крылечку.
В глубине дома что-то стукнуло, как будто миска или чашка упала. Но вслед за тем — тишина. Никого…
Вера обернулась. Дорожка была пуста, а сад так зарос деревьями и кустарником, что плохо проглядывался. Хотела было шагнуть вперед и чуть не вскрикнула… Прямо перед нею стояла старуха.
— Ой простите, я не заметила, как вы подошли. Я звала, кричала… Никто не ответил. Вот и решила подойти к дому поближе — я заблудилась, думала, есть тут кто…
— Что, испугалась, милая? А у меня тапочки — видите вот, на войлоке — я бесшумно хожу. Не стесняйтесь, в дом проходите, мы сейчас с вами чайку попьем, я гостям всегда рада — одни мы с моим стариком, редко к нам живая душа заглядывает…
— Да что вы, не беспокойтесь, не надо чаю — мне бы найти дорогу до Свердловки. Не подскажете?
— Отчего ж, подскажу — через сад пройдете — прямо к шоссе и выйдите.
Старуха коснулась Вериной руки своею — как будто сухой лист вощеной бумаги скользнул по ее запястью. Старухина рука словно оглаживала ее ладонь, скользила в едва заметном легком пожатии, и Вера, не сопротивляясь, дала себя увлечь на веранду, к столу, покрытому льняной скатертью, к скамье, усыпанной какими-то сухими душистыми травами.
А старуха и впрямь была невесома — шла, как плыла, — неслышно, бесшумно, она была мала и суха: мумия с желтыми волосами и металлическим блеском в пристальных колких глазах.
Гостью свою на скамью усадила, а тут уж и чайник заварочный на столе поджидает полотенцем прикрыт, и печенье с румянистой корочкой в фаянсовой миске, и чашки с расписными цветочками хороводом вкруг чайника ждут — большие такие крутобокие чашки.
— Левочка, не таись, гостью встречай. Гостей заждались — вот ведь радость нежданная! — сядем рядком, побалуемся чайком. И вы, милая, с дороги-то отдохнете. Небось ноженьки ваши гудут, находились, набегались — в эдакий-то туман мудрено ли не сбиться с дороги… Вот присядете, отдохнете с минуточку, стариков словечком побалуете — а там и Свердловка! Никуда она от вас не убежит. Тут она — рукой подать. Только вы уж, милая, для начала чайку глотните. Очень чай у меня хорош — укрепляет, и голове роздых дает — он с травами да с ласковым наговором — пташкой после порхать начнете. Увидите! Ну… Ах, Левочка, садисть-ко к нам, мил дружок. Старик мой, Лев Варфоломеевич! — представила она своего супруга, нырнувшего на веранду откуда-то из глубины.
Молча старик поклонился — крупный, расплывшийся — полная противоположность старухе. В молодости, видно, был статен, хорош собой, но теперь его, как говорится, разнесло — брюки не ровен час лопнут по швам. Кожа белая, словно известью выбеленная, лысина — ни волосочка — точно маслом смазанная блестит. А глаза под заплывшими веками — темные, глубоко упрятанные, словно высушенные — ни живого блеска в них, ни выражения… Вера, как глянула на хозяина, сразу глаза отвела.
И точно провалилась в перину пуховую — так ее обволакивать и затягивать дремушка начала. Все тело словно бескостным сделалось — так бы и легла прямо на пол или на дорожку — шея головушку не держит, руки-ноги точно прежде были пришитые, а теперь из них ниточку выдернули — и бух-бух — отвалились они…
А Лев Варфоломеевич видит, что гостья их к долу клонится — и из комнаты стульчик тащит, не стульчик даже — кресло со спинкой и подлокотниками. Усадили Веру на это сидение царское, подушку под спину ей подложили — и ну, чайком ее потчевать да рассказами баловать… А у той глаза сами собой закрываются — Вера моргала изо всех сил — до неприличия даже, чтобы не упасть прямо на стол, не забыться, чтоб разговор поддержать. Что-то странное с нею сделалось — как отравы какой нанюхалась. Но какая сладкая была та отрава!
Липкий, сладкий, тягучий жар в голове… Жар во всем теле расслабленном. Кажется — режь ей руку — боли она не почувствует. Наркоз, да и только! И времена, и пространства земные, дела и заботы, Ветка и лето, страхи и одиночество, странные события последних дней и ее роман, пробивавшийся сквозь душевную смуту — все отлетело, все провалилось куда-то, растворилось, рассеялось, как сон поутру. Вера сидела за этим столом между двух незнакомцев, так хлопочущих возле нее, точно они ее с утра поджидали — да что там с утра — всю жизнь, весь век они ждали ее… Вот и дождались!
Вера знала — и она дождалась, только не знала — чего, не хотела этого знать, не хотела бороться с волнами сладости, текущими в размякшем сознании… Тут она — так тому и быть! Тут она — значит, так надо. Синие влажные цветы расцветали в ее глазах — глаза ее, темные, карие, посинели, расширились и словно поволокой закрылись от мира — зачем ты нам, мир? Пошел прочь!
Время от времени она теряла нить разговора. И видела только сухие стариковские рты, которые прыгали, выговаривая слова. Но она не слышала этих слов — истаивала в жаркой медовой слабости. Она плыла сквозь миры, миров этих вовсе не замечая…
Но иногда слова стариков все же разрывали паутину, опутавшую сознание. И тогда она согласно покачивала головой, тогда она улыбалась улыбкой младенца и с губ слетало: «Да… Да!»
Похоже, она уже успела им все о себе рассказать. О Ветке. О своих страхах… О страхе за Ветку — об этом яде, отравляющем душу. И старики с усердием стали предлагать ей противоядие.
— Милая моя Вера! — цедила старуха, — кажется ее звали Инна Павловна, — не лезьте туда. Не надо! Творчество — это отрава. Все беды — в нем. Это занятие — не для женщины. Тем более такой молодой и прелестной. Ваше предназначение — очаровывать, пленять мужчин, кружить им головы! Вы тогда станете сильной. А слово… да, это тоже власть. Но вы никогда не узнаете, чем эта власть может обернуться для вас. Ведь слово влияет на жизнь того, кто сказал: «Аз есмь!», кто осмелился… и нужно отдать ему, слову, все силы, всю душу… Оно станет пить вашу кровь. Поберегите ее для себя. Зачем вам?.. Этот роман ваш, разве он может вас сделать сильнее, счастливее… Ну, прочтут его люди — и что? Вам от этого ни жарко ни холодно… И денег нынче за это не платят, я знаю! Правда, Левушка?
И Левушка кивал, преисполненный важности, и сморщенные его глазки буравили Веру, и тогда она отводила взгляд, утыкалась губами в чашку и пила, пила… И чай, согревавший ее, размывал ее сердце.
— Вера, милая, не надо так завышать планку. Не лезьте в эти высшие сферы — вы говорили, ваш роман о любви. О высшей любви — к Богу. К Красоте… Нет, не надо вам это, не надо! Оставьте это занятие, пока не поздно. А то… придется платить. Страшную цену порой платят те, кто осмеливается на это. Поберегите себя! Спокойно — спокойненько, не спешите, не рвитесь вы никуда. Все придет! А я помогу… В моей власти все, что хотите, только не противьтесь ей. Ну, согласны?
Она улыбалась, Инна Павловна. И улыбка ее была такой обволакивающей, такой усыпляющей, сахарной… Вера кивала. Ей было так хорошо… Все тревоги отлетели куда-то. В самом деле, зачем мучиться, зачем стараться прорваться к иной, тайной радости, — той, которой она толком еще не знала… К радости творчества. Зачем ей оно? Одна головная боль. Вон уж несколько дней не может выдавить из себя ни строчки. Она знала, старуха права — творчество кровью дается. Кровью сердца пишутся эти ровные строки на чистом листе… Вот пусть бумага и останется чистой, пусть ее испишет кто-то другой, сильный, талантливый… А она слаба, права Инна Павловна…
— Деточка милая, Вера… Вам не кажется: все неладное с вашей доченькой — это плата за то, что осмелились, взяли груз, который не по плечу… Вот и скиньте его. Одним рывком — наземь. И забудьте, милая, забудьте и думать! Вернитесь на работу, а впрочем… зачем вам? У вас и так все устроится. И деньги будут. И муж… верный, любящий. Привязанный к вам, как пес на веревочке. Уж я позабочусь! Все у вас будет, если пойдете иным путем.
— Каким… путем? — только и смогла разлепить горячие губы Вера.
— Магия! Волшебство. В нем — красота, в нем и сила. И какая сила, скажу я вам! Я не пустые слова говорю — ведь этой силой владею…
— Вы… колдунья? — что-то в Верином сердце всколыхнулось, словно шарахнулось в сторону, внутренний голос шепнул: «Беги отсюда… Беги!» Но она снова впала в сладкое оцепенение, и даже какое-то детское любопытство проснулось в ней. Вот ведь, всю жизнь какая-то часть ее существа тянулась к запретному плоду: гаданья, заговоры, волхованья… Языческая природа души — подсознание, впитавшее тысячелетний опыт безвестных предков, — когда-то, в неведомые времена, видно, соприкасалось оно с колдовством — с этой темной стороною Луны…
Ее ясное солнечное сознание всегда сторонилось этого: когда Вера чувствовала потребность что-то изменить, прояснить в своей жизни, она шла, нет, скорее бежала в церковь… Ее душа говорила колдовству «нет»! Но сейчас… Когда все сошлось так точно, так странно… Ее страхи, все нараставшие по мере того, как все больше, все глубже она погружалась в творчество — в слово, эти страхи тотчас развеялись, едва оказалась здесь, на заросшем дачном участке где-то на краю земли… Эти старики… Ведь не случайно она заблудилась — может, это знак свыше? Может, Небеса благословляют ее? И дарят эту возможность — магию. Эту встречу с иссохшей старухой, умеющей колдовать…
— Деточка, все мы, женщины, немножко колдуньи. Знаю я кое-что… И умею! Дайте-ка мне вашу руку. Так… О, какая интересная, какая необычная рука!
Старуха склонилась над ладонью Веры низко-пренизко, а из горла толстяка вырвался какой-то странный вибрирующий звук. Казалось, он пел, подобно акыну, пел на одной ноте, звук дрожал, повышаясь, набирал силу… Вере вдруг показалось, что небо над ней раскололось, рассеченное стрелой мощного звука, способного взорвать, истребить ее слабое тлеющее сознание…
Когда Вера очнулась, старика нигде не было. Возле нее сидела старуха, зорко сторожившая ее забытье.
— А, милая! Вот и славно. Давай-ка пойдем в комнату, приляжем немного. Тебе отдых нужен, гляди-ка, извела ведь себя совсем!
— Что… со мной? — только и смогла спросить Вера, когда Инна Павловна повела ее внутрь дома, цепко придерживая под руки.
— Ничего страшного, милая, ничего страшного! Это выходит из тебя… прошлое твое. Так и надо, деточка, так и надо. Вот сейчас ты приляжешь, поспишь маленечко, слабость и пройдет, силушка восстановится… А ты мне пока еще много расскажешь… Про Сережу твоего, художника непутевого. Ведь он тебе нравится, очень нравится, злодей, а? Все мне скажи, не таись, а мы с тобой вдвоем покумекаем, как тут быть. Все сделаем, как надо, все… Хочешь — с ним будешь, не хочешь — и сгинет он, а к тебе другой явится. Такой, о каком ты мечтала. Ведь мечтала, скажи мне, деточка, мечтала о муже-то, а?
— Ох… Инна Павловна, погодите… Ведь я хотела… надо мне… надо идти…
— Ну, куда ты такая пойдешь? — Старуха незаметно перешла с Верой на «ты», и та перемене этой не придала никакого значения, только устало подумала: значит, так надо… Веру одолевала такая слабость, такая усталость, будто целый день вагон разгружала или целину вскапывала.
— Нет, надо сперва полежать, надо в себя прийти. Левушка, где наше царское одеяло?
Откуда-то из-за занавески вынырнул Левушка, и Вера подивилась происшедшей в нем перемене. Глаза его горели огнем, весь он словно бы вырос, похудел и помолодел — молодец-молодцом, ну прямо герой-любовник! В руках у него было толстое теплое одеяло, сшитое из лоскутов какой-то неведомой ткани — такую раньше Вере не приходилось встречать. То ли мех, то ли бархат, то ли войлок… неясно. Но видно было — под одеялом этим и на Северном полюсе перезимуешь.
Она послушно легла на кровать с медными шишечками, та под нею сразу прогнулась, и Вера провалилась как в яму, выстланную гагачьим пухом. Тяжелым, мутным, болезненным было ее забытье.
Когда она открыла глаза, в комнате никого не было. Голова кружилась, все предметы двоились в глазах. И вновь ей вспомнилось состояние выхода из наркоза — пару лет назад она перенесла операцию аппендицита. Такое же отсутствие резкости, фрагментарность мира, крошившегося на куски… С трудом приподнявшись на локте, она огляделась. И вздрогнула — на нее в упор глядел человек. Он был в черном пиджаке странного покроя, в темных перчатках, горло стягивал шейный платок, заколотый кроваво-красным рубином. Волевое лицо, нос с горбинкой, глаза… ох, какие глаза! Казалось, они прожигают насквозь. Вера сдавленно вскрикнула и, собрав все силы, вскочила с кровати. И только тогда поняла, что жуткий взгляд нацелился на нее… с картины. На стене напротив кровати висела картина, кажется, акварель. Возле персонажа с рубином угадывался женский силуэт. Но он был настолько прозрачен, что Вера не смогла толком его разглядеть. Пронзенная насквозь взглядом черного человека, она физически ощутила, как болит сердце. Эта боль отрезвила ее, точно с души вмиг упали невидимые оковы.
Скорее, скорее отсюда! — пронеслось в голове и, опрокинув стул, она метнулась к выходу на веранду — к двери, задернутой занавеской. Но перепутала — эта дверь вела не наружу, а внутрь, в глубь дома. Вера очутилась в крохотном помещении, в котором на табуретке стояло ведро с водой, а чуть позади начинались ступеньки лестницы, ведущие на второй этаж. Ей захотелось немедленно повернуть назад и кинуться прочь из дома, но, заслышав сдавленный шепот, она сдержалась и на цыпочках, осторожно, чтобы не услышали, поднялась на пару ступеней вверх — голоса доносились оттуда.
— Ну давай же, давай, что ты тянешь! — Вера с трудом узнала голос Инны Павловны — такой он был хриплый и грубый.
— Не могу, мне мешают. Под защитой она! Ах ты, черт! — это явно был Лев Варфоломеевич. — Не лезь под руку, сука! Говорю тебе, сейчас не могу. Рано. Слишком сильная броня у нее. Ох, чую я, что за защитничек тут постарался — кто нам тут песню портит… Нет, с первого раза не выйдет.
— Подожди-ка, подождика-ка… Чуешь? Никак ускользает?
И Вера услышала наверху какую-то возню, звон и грохот, до нее донесся тлетворный отвратительный запах, от которого потемнело в глазах, и не помня себя, она шарахнулась в комнату, оттуда — на улицу… Сад растворился во тьме — не видно ни зги. Сбегая с крыльца, она споткнулась, больно ушибла коленку и с разбегу влетела в заросли плетистых роз, расцарапав руки и слегка поранив лицо. Не чуя земли под ногами, Вера летела вперед по дорожке, моля Бога, чтобы калитка оказалась не запертой.
Видно, мольбы ее были услышаны — калитка как была, так и осталась полураскрытой. Вера вырвалась на свободу в темень, в ночь. А вырвавшись, глазам своим не поверила…
Никакого забора, вдоль которого она так долго брела, не было и в помине. Там, где сплошной линией еще недавно тянулся забор, мокрым асфальтом посверкивало шоссе. С гулом и дребезгом, освещая поредевший туман светом фар, мчались машины. А за шоссе темнели крыши домов, блестела река и белел в темноте мост над ней.
Это была Свердловка!
После истории с Веточкой Алеша не спал всю ночь. Перед ним вставало перекошенное злобой лицо девчонки, бледное, некрасивое. Ее слова: «Тоже мне, идиотик нашелся!» — жгли, как огонь. Он ворочался, мучился, пробовал читать Диккенса, но все без толку — сон не шел к нему, а образ этой полузнакомой девочки преследовал, как наваждение.
Что-то сорвалось, сбилось в душе. Он частенько бывал в разладе с собой, всегда сомневался: любит ли его мама, правда ли, что у него поэтический дар, есть ли Бог и любит ли Он его, Лешу…
И особенно, может ли он нравиться девочкам?
Этот вопрос тревожил, отнимая крупицы уверенности в себе, которые сам исподволь взращивал со старательностью и упорством. Но стоило только поймать на себе косую ухмылку какой-нибудь смазливой девчонки или услышать заливистый хохоток стайки подружек на улице где-нибудь за спиной, как все летело в тартарары — и его деланное спокойствие, и занятия аутотренингом. В самом деле, ну что в нем могло кому-то понравиться? Дылда, глиста, очкарик, да еще какой-то смурной — пара-тройка едких презрительных кличек — вот и все, что вынес он из общения со сверстниками во всех трех школах, в которых ему привелось учиться. Лешина мама была актрисой, и из-за этой ее профессии им приходилось частенько менять города. Мама измучилась с этими переездами, Леша измучился тоже, хоть виду не подавал… Он трудно сходился с ребятами, слыл замкнутым и нелюдимым.
«Дикарь!» — так однажды в сердцах обозвала его бабушка. Вот уж кому было характера не занимать! Она всюду следовала за Еленой — Лешиной мамой — искренне уверенная, что без ее помощи и поддержки дочь пропадет. Похоже, мама и сама начала постепенно так думать, хотя Леша подозревал, что со всеми трудностями отлично справилась бы сама, без назойливой материнской опеки. Она была очень нервная и эмоциональная, его мама, которую Леша любил — любил самозабвенно и преданно, хоть сам старательно скрывал от себя это чувство. Ну какой еще может быть актриса, как не нервозной, — так считал он, оправдывая мать, и жалел ее, как жалеют существо более слабое и беспомощное…
Но их железобетонная бабушка полагала, что они — мать и сын — на своих ногах не стоят, дунь — и развалятся, к жизни просто не в состоянии приспособиться и вообще из них никакого толку не выйдет… Это мнение матери прочно укоренилось в сознании Елены, а Алеша… он, как мог, пытался этому мнению противостоять. Нет, не внешне — внутри. Он готовился к жизни, к тому, что когда-нибудь, когда вырастет, сумеет взвалить все тяготы на себя. Да так, что дела у них сразу пойдут на лад — мама оправится, поверит в себя и полетит, как навеки взлетели над Витебском персонажи Шагала, вот так и она полетит — в жизнь, в радость… Она очень талантливая актриса, Алеша знал это, верил в мамин талант и всей душой хотел, чтоб она это всем доказала.
Он самозабвенно писал стихи. Не мог не писать. Они приходили сами без всяких натужных усилий — рождались, как ветер, который раскачивал ветви их старых яблонь на даче. Откуда его стихи? Он не знал. Жил с ними, жил ими и не старался кого-либо в них посвящать. Только маму. Но она… она была так замотана своим ролями, ставками, взаимоотношениями с очередным режиссером, что на все, что не вмещалось в рамки ее театральной жизни, взирала словно бы сквозь чужие очки.
Но сегодня стихи что-то не шли. Всю Лешину привычную жизнь будто поддели на острый рыболовный крючок и выдернули из мутного, поросшего водорослями водоема. И ему стало жарко в лучах беспощадного солнца — солнца, которое он как будто впервые увидел… Он, что, влюбился в Ветку? Да ни капельки! Ему понравилась Маша — заводная, веселая, прямо-таки излучающая радость и уверенность в себе. А Вероника… нет, такая ему никак не могла понравиться. Может, потому, что слишком похожа на тебя, нашептывал ему внутренний голос. Какая-то смутная, вялая… А то, как порвавшая постромки дикая кобылица: фыркает, злится, кричит, белеет… Ну что в такой может понравиться?
Так рассуждал Алеша этой бесконечной туманной ночью, вертясь на кровати, как угорь на сковородке. Привычка к самокопанию давала свои плоды: размышления о вчерашнем напоминали кропотливую работу археолога, склонившегося над каким-нибудь черепком… Этим черепком была его собственная голова — он должен был в ней разобраться! Итогом долгих и сбивчивых размышлений стал вывод: Машка как личность, как человек, а не просто как смазливая девчонка, была на голову выше его. Она дельная и уверенная в себе, потому так и нравилась! Его тянуло к ней, он грелся в ее лучах… А эта мрачная Вероника ему под стать. Да! Это сущая правда — они два сапога пара, потому Алеша и не воспринял ее всерьез. Но это равенство оказалось химерой — своим окриком «идиотик» она смешала всю его логическую цепочку. Он должен доказать ей… что, собственно? И почему? Что так в ней его зацепило? Эти слова? Он слыхал и похлеще! И потом, это странное чувство… Почему он совершенно, ну ни капельки на нее не злится? Он, что, законченный рохля? Да, вроде, нет…
Леша чувствовал, что он готов на все, на все, лишь бы… лишь бы она не была, вернее не стала злой. Ведь она — это как бы он сам, только в девичьем обличье. Мысли взвинчивались в голове, сшибались, рвались, недодуманные, непонятные… Казалось, если он их вполне осознает, они его разорвут!
Парень пугался того обостренно-болезненного понимания самого себя, которое вдруг родилось в нем. На миг показалось: все, детство кончилось и юность тоже, он в одну ночь стал взрослым! И от этого росло смятение, бесприютность, растерянность, да, растерянность — он не знал, как быть с собой — взрослым, новым… Прежде он не сомневался: сам с собой всегда разберется, но теперь не мог, не умел. И ступор, в котором вязла любая логика, наступал в тот момент, когда в своих размышлениях он приближался к опасному рубежу — к мысли о том, как похожи они с Веткой…
«Почему я не злюсь на нее? — думал он, вскакивая с кровати и журавлиным шагом меряя комнату. — Она злая? Да нет, в том-то и дело, что добрая… нет, слово не то, не добрая а… чуткая. Вот какая! У нее душа, как воробушек на ветру. И я ничего в ней не понимаю… ни в ней, ни в себе! Разве можно что-то понять в этой дурацкой каше?!»
Ночное бдение вымотало Алешу. Под утро он заснул, поняв только одно: эта ночь — какой-то рубеж в его жизни, завтра он проснется другим. И первое, что сделает, — отправится к Веронике. Не к Машке, к которой тянуло, а к Веронике, которая так пугала его.
Но утром, проснувшись в двенадцатом часу, парень понял, что от ночной решимости не осталось следа. Идти к Веронике сил не было никаких… Еще начнет издеваться, а он этого просто не вынесет. Нет, только не это! Теперь, когда он впервые почувствовал себя взрослым, такое было смерти подобно.
Она его не поймет! Не поймет, что он, Алеша, не униженный червь, приползший к той, что его оттолкнула, и пришел он, чтобы помочь… чтоб и она смогла распрямиться и не впускала в душу то, что впустила вчера…
А поэтому он к ней не пойдет. Он пойдет к Манюне! Поглядев на себя в зеркало, Алеша вдруг узрел в отражении косоротого незнакомца с поддергивающимся нижним веком.
— Передышки захотел? — он зло скривился, глядя на себя в настенное зеркало, и изо всех сил врезал в него кулаком. Боль и кровь, брызнувшая из разорванной кожи, отчего-то принесли облегчение.
— Алешенька, что там у тебя? Разбилось что-нибудь? — донесся с веранды голос Киры Львовны.
— Все в порядке, бабуль, это моя неваляшка…
Старая, еще мамина неваляшка повсюду следовала за ним, где бы ни оказался… И не то, чтоб Алеша уж очень любил ее — нет… Просто она была привычной, как утренний чай с молоком. Как бабушкино высокомерие. Как мамина нервозность… Она была не другом, не талисманом — частью его самого. И теперь, убедившись: бабушка поверила, будто звон, послышавшийся из комнаты, был всего лишь бренчанием неваляшки, и услышав, что бабушка вышла в сад, Алеша быстро замотал руку носовым платком, ногой затолкал под кровать осколки упавшего зеркала, схватил неваляшку и, высоко подняв над головой, грохнул об пол.
И сбежал. Мама накануне уехала в Москву, жить будет в городской квартире. Маму приняли в московский театр. Вот и славно. А он тут пока…
Что именно «он тут пока» Леша не додумал — боль стучала в руке, в висках. Будет повод обратиться за помощью к Машке, улыбнулся он про себя. Все, что он тут натворил — горячка какая-то, лихорадка и бред, но это именно то, что нужно…
Платок на руке весь промок от крови, и Леша подумал, что Машка чего доброго испугается. Надо бы заново перевязать, да нечем. Вот и ее калитка… Он толкнул ее, и тотчас смелость и шалый азарт разом его покинули. Парень медленно шел по дорожке, высматривая Манюню, позвать не осмелился.
Ее нигде не было. А кто там, в кустах?
Алеша приподнялся на цыпочки. За густыми кустами сирени спиной к нему стоял Машкин отец и что-то рисовал, полностью поглощенный своим занятием, — оттого и не заметил Лешиного приближения. А Алеша увидел то, что было изображено на плотном листе бумаги.
Это были чьи-то глаза. Только одни глаза — гигантские, неестественные… жуткие глаза! Зрачки были темнее ночи, по белкам тянулись красные прожилки. Как моя пораненная вена, подумал Алеша, но больше думать не мог. Точно кролик на удава глядел он на удивительную картину, глядел пристально, не мигая, а глаза будто втягивали, впитывали его всего, точно он был лужицей, а картина — губкой.
Он не смог даже окликнуть Машкиного отца, да что там, он тут же позабыл как того зовут — взгляд нарисованных глаз парализовал его волю. Так Алеша и стоял в столбняке… Долго ли? Он не знал. Поле, образованное вкруг картины, как будто впитывало в себя время. Наконец Машкин отец закончил работу, аккуратно сложил кисти и обернулся. Он обернулся на каблуках, точно солдат, выполняющий команду «кругом», и заслонил собою картину.
И в этот миг Алеша словно очнулся. И глянул в глаза того, кто только что закончил картину. И крик его разорвал тишину, не крик даже — вой — вой загнанного в ловушку… Неловко взмахнув руками, словно хотел заслониться от человека, стоявшего перед ним, Алеша рванулся с места, споткнулся, чуть не упал и вприпрыжку, петляя побежал прочь.
После он не мог себе объяснить, что ж его так напугало, что он увидел… А увидел он пустоту. Глаза Машкиного отца были совершенно пусты. Они были лишены мысли, света и цвета. Они были словно выпиты. До дна.
В тот день Борька жутко маялся — накануне сломался его кассетник, и утром отец увез его в город — чинить. Без своего «музона» Борьке жить было нечем. Он никак не мог найти себе занятие и от нечего делать решил провести эксперимент: сколько морковки может слопать морская свинка — он знал, что жрет она беспрерывно, но никогда не прикидывал, сколько ж в нее влезает… Он уже скармливал ей четвертую морковину, когда услышал дикий вопль с соседнего участка. Это был даже не вопль, а вой, протяжный и страшный. Борька тотчас бросил свое занятие и в два прыжка очутился возле забора.
В отдалении за кустами сирени он увидел Машкиного отца, неподвижно стоявшего возле этюдника, и Алешу, который опрометью мчался с участка с таким видом, будто за ним пришельцы гнались.
«Что ж тут такое произошло? — недоумевал Борька, приникнув к широкой щели между штакетинами. — Может, Машкин отец его выгнал?» Борька проследил, куда побежал Алешка — в сторону помойки, к воротам, ведущим к лесу, а вовсе не к своему участку. Не восвояси… А Машкин отец? Тот продолжал стоять неподвижно, как истукан, потом задвигался, зашевелился и сел на траву.
— Да, тут что-то не то, — Борька почему-то заговорил вслух. — Проберусь-ка туда, погляжу… — решил он и, пробравшись вдоль забора к незакрепленной гнилой штакетине, отодвинул ее и протиснулся в образовавшийся лаз. Пригибаясь, добрался до куртины сирени, за которой был установлен этюдник, — там сидел на траве Машкин отец. Осторожно раздвинув ветки, он чуть не охнул — такая жуть глядела на него с картины: какие-то нечеловеческие глаза! От одного их вида мороз продирал по коже.
«Ну и рисуночек! — подумал Борька. — Чего ж с ним творится, если он такое малюет? Может, того… крыша поехала!»
— Зовут, зовут, да… — разговаривал сам с собою Сережа. Голос у него был глухой, монотонный, без интонаций, а глаза уставились в одну точку. — Там есть все. Там. Туда. Я должен. Иду. Иду, потому что там и есть клад. Настоящий. Бесценный. Пора.
Он поднялся с тем же отсутствующим выражением и, механически переставляя одеревенелые ноги, направился к калитке.
«Как на протезах! — поразился Борька. — Инсульт у него, что ли? Говорят, при первом инсульте не до конца парализует…»
Но мысль о том, что случилось с Машкиным папой, недолго вертелась в его голове. Тот говорил что-то о кладе, и смысл этих слов не сразу дошел до мальчишки — так сразило увиденное! — но буквально через минуту этот смысл молнией озарил его мозг.
— Клад! — прошептал он, и его раскрасневшееся лицо передернулось. — Вот оно, клад! Этот тип знает, где он спрятан. Скорее за ним!
И уж больше не прячась, распрямясь во весь рост, — все равно идущий впереди человек ничего, похоже, не замечал, — Борька пустился за ним вдогонку.
Алеша стрелой летел по лесной дороге к домику Веточки. Он не знал, что его заставило мчаться к ней: смертный ужас, который он пережил, ощутив на себе тот кошмарный взгляд, или простое желание скорее увидеть ее… Он сейчас ничего не соображал — ноги сами несли его по бетонным плитам дороги к неясной самому цели.
Вот и тропинка, на которую надо свернуть с дороги и углубиться в лес, а там до дома рукой подать. Он так запыхался, что, казалось, еще минута и легкие разорвутся… Алеша на секунду остановился, тяжело дыша. Туман начал рассеиваться, уже виднелись стволы деревьев, прогалины, поросшие мхом, шишки, поганки и влажный валежник…
Внезапно он почувствовал, что в лесу не один. Кто-то наблюдал за ним, и взгляд, направленный на него, явно был злым, недобрым. Алеше стало не по себе. Он зябко поежился, хотя пот стекал по спине ручьями. Огляделся. Вроде бы, никого. Дорога позади оставалась пустынной. Ни звука шагов, ни треска валежника… лес затих, храня свои тайны, и Алеша вдруг осознал, сколько их, незримых, неслышимых, окружает его. Никогда их не разгадать! Гадай — не гадай, все равно не понять ни себя, ни мира вокруг… Жизнь попросту недоступна логике. Она существует по каким-то своим законам — эта жизнь, в которую впустили его, как в дом с привидениями. Впустили и оставили одного. И ему никогда не узнать, кто здесь жил до него, что делал… И когда он навечно уйдет — жалкий испуганный странник, этот дом с привидениями останется неизменным, хороня свои загадки и тайны, как сфинкс, застывший у вечной реки… Он подумал: жизнь смеется над ним, нелепым в своих попытках ее понять, и словно в подтверждение этой мысли, услыхал чей-то тихий смешок. Даже не смех — хохоток, хрустящий и дробный. Алеша снова принялся озираться, втянув голову, точно ожидая невидимого удара. Никого, ничего… только крепкие темные стволы в призрачной пелене тумана…
Он снова пустился бежать, не чуя ног под собой. А из-за ствола раскидистой ели — той, возле которой он стоял только что, выглянуло странное существо с вытянутой головой и, хихикая, погрозило вслед парню скрюченной лапкой. Вместо глаз у этого существа зияли провалы, в которых клубился дымок…
Добежав до берега пруда, где нужно было свернуть налево, чтобы попасть к домику Вероники, Алеша услыхал знакомые голоса.
— Тут они, на кустах! И в воде… Ой, не могу дотянуться…
— Погоди, я сейчас за резиновыми сапогами в дом сбегаю.
— Слушай, не надо, слышишь! Ветка, не бегай ты — не успеешь. Видишь, их ветром разносит и прямо в пруд…
— Маш, надо же их спасти, надо что-то делать!
— Вода ледяная, я в пруд не полезу. Попробую вот отсюда достать — с куста.
Алеша поспешил на голоса, и скоро взору его открылась такая картина: Маша и Ветка подпрыгивали, стараясь дотянуться до белых листочков бумаги, которыми усеяны были макушки прибрежных кустов. При малейшем порыве свежего ветра листочки вспархивали и белыми птицами реяли над прудом, плавно кружа и тихонько, неспешно опускаясь на воду. Вся вода у берега была уже усеяна этими белыми листочками, которые какое-то время покачивались на ней, а потом медленно погружались, исчезая из виду.
— Девочки! Что тут такое? — запыхавшись, выдохнул Алексей, вылетая на берег.
— Ой! Фу, как ты меня напугал! — взвизгнула Манюня, шарахаясь от взмыленного мальчишки. — Что с тобой, у тебя вид такой, будто за тобой волки гнались!
— Привет! Ох, сейчас… сейчас отдышусь и… — он никак не мог успокоить дыхание. — Никто за мной не гнался, я только…
Алеша осекся, сообразив, что лучше чуть-чуть переждать, отдышаться и успокоиться, а потом уж выкладывать, отчего он сам не свой… не хотелось пугать Манюню рассказом о жуткой картине ее отца.
— Да вот, решил время засечь: за сколько смогу пробежать стометровку…
— Ну-ну! И за сколько? — испытующе уставилась на него Манюня! Потом спохватилась. — Погоди, Леш, не до того сейчас, у нас тут видишь? — и она кивком указала на листы бумаги, кружившие над водой стайкой белых птиц.
Ветка при появлении Алеши только вздрогнула от неожиданности и потупилась, не проронив ни слова. И сразу кинулась ловить промелькнувший мимо светлый листок. Но тот, рванувшись в потоке воздуха, взвился, полетел над водой и стал плавно снижаться, чуть покачиваясь, точно планируя крыльями.
— Что это? — Алеша наконец сообразил, что девчонки пытались поймать ускользавшие от них письма: на ближайшем к нему листочке, защепившемся за ветку шиповника, склоненную над водой, он заметил ровные ряды строк. — Так это… те самые письма?
— Вот именно, что те самые! — бросила через плечо Манюня, уже всецело поглощенная своим занятием, — она старалась пригнуть пониже верхние ветки, на которых еще удерживалось несколько измятых страниц.
— А как же… как они тут оказались? — Алеша адресовал свой вопрос Веточке, стараясь хоть как-то привлечь ее внимание.
Но она, казалось, вопроса не слышала, металась вдоль берега, где тут и там вспархивали и исчезали в воде злосчастные письма.
— Давайте я в воду залезу? — предложил Алеша, развязывая шнурки кроссовок.
Тут только девчонки заметили, что правая его кисть обмотана насквозь пропитавшимся кровью платком.
— Ой, что это у тебя с рукой? Погоди, стой… да стой, говорю! — скомандовала Манюня, ухватывая его за здоровую руку. — Ну-ка, покажи!
— Да это… я рыбу резал. Нож острый, немножко поранился… — Алеша отдернул руку и отступил на шаг. — Ничего страшного, я ее уже перекисью…
— Леш, это надо заново перевязать, — тихо сказала Ветка, впервые взглянув ему в глаза. — Как следует. Нагноение может быть. Пойдем, у нас бинты есть и йод. А письма… мы их все равно не достанем, — эти слова она еле слышно шепнула, с какой-то глухой обреченностью.
— Как это не достанем? — захорохорился ободренный Алеша. — Сейчас я…
Он не договорил. Обе девчонки разом повернулись к тропинке, проходящей вдоль берега. Парень стоял к ней спиной. Обернувшись, он увидел Машиного отца, шедшего по тропе к дальнему берегу, удаляясь от группки ребят, которых он, кажется, не заметил. Алешу поразило совершенно отсутствующее выражение лица дяди Сережи, ведь он недавно видел его и лицо его оставалось точно таким же, как и минут пятнадцать назад. Чтобы такое выражение сохранялось так долго — это очень странно! Машкин отец шел быстро, как заведенный, глядя перед собой немигающими глазами, вытянув руки вдоль тела, почти не сгибая колен…
— Папа! — крикнула ошеломленная Машка. Но он не слышал ее, продолжая свой путь. — Па-а-апа!
Маша хотела кинуться вслед за отцом, но Вероника ее удержала. Та рванулась, сердясь, руку дернула… а потом вся сникла и закрыла лицо руками. Алеша заметил слезы в ее глазах.
— Машенька! — в один миг он был возле нее. — Не ходи за ним! У него свое дело какое-то. Может, он не хочет, чтобы ему мешали…
— Да, Маш, пойдем лучше в дом. — Вероника обняла Машку за плечи. — Твой папа, наверно…
Но Манюня ее не дослушала. Она вырвалась из объятий подруги, побежала вслед за уходящим отцом, резко остановилась… и, напрягшись всем телом, крикнула:
— Па-а-па! Папочка! Верни-и-сь!
Движение автомата слегка замедлилось… и прекратилось. С явным усилием, точно шея не слушалась, он повернул голову. И застыл, глядя на дочь пустыми глазами. Похоже, он ее не узнал. А белые птицы, усеявшие кусты, вдруг под порывом ветра сорвались, белой стаей слетелись к застывшему человеку и медленно, точно в съемке рапидом, стали осыпать его плечи, голову… Он стоял неподвижно среди этой трепещущей стаи страниц и глядел на дочь так, точно силился что-то вспомнить. Потом голова его с тем же усилием повернулась и ноги вновь зашагали к неведомой цели, сначала как-то неловко, будто их плохо смазали и механизм заедало, потом все быстрей и быстрей. А стаю белых страниц новым порывом ветра отнесло далеко на воду. Как завороженные, дети следили то за фигурой удалявшегося человека, то за письмами, колыхавшимися на воде. Человек обогнул пруд и скрылся в дебрях, окружавших дом на том берегу. А письма описали на воде прощальный круг и исчезли в глубине…
— А-а-а! А-а-а-а-а…
— Вера, Веточка, это вы? Где вы там? — послышался ровный спокойный голос.
По тропинке к ним приближалась солнцеволосая Ксения, державшая за руку едва поспевающую за ней малютку Лёну.
— А, вот вы где!
Все разом обернулись к ней, и она увидела три совершенно побелевших лица: одно — мальчишеское и два — девчачьих! И тотчас поняла, что случилось неладное.
— Ой, тетя Ксения! — Ветка бросилась к ней. — Мы… мамы нет. Она ушла в Свердловку, наверное, уж часа четыре назад. Или три — не знаю, часы не идут. Познакомьтесь, вот это Маша, у нее папа… ушел.
— Пойдемте-ка, милые, в дом, там мне все и расскажете, — тем же спокойным и ровным тоном предложила им Ксения. — Мы для вас с Лёной пирог испекли. А заварка найдется?
— Конечно, найдется! Маш, пойдем. И ты Алеша, — Ветка слегка порозовела. — Пойдем к нам?
— Я? — он ушам своим не поверил.
Все двинулись по тропинке к дому, Алеша чуть-чуть поотстал, потом вдруг обернулся, словно услыхал чей-то зов. На ветке куста как раз над его головой трепетал легкий надорванный лист бумаги. Последний. Остальные сгинули где-то в илистых водах пруда…
Алеша приподнялся на цыпочки, а лист будто только того и ждал — сам слетел к нему в руки. Парень аккуратно разгладил его, сложил вчетверо и упрятал в карман. Сделав это, он впервые за этот нелегкий день улыбнулся и пустился вдогонку за удалявшейся женской компанией. И никто не заметил, как из-за кустов, прикрывавших лесную тропинку, вынырнул Борька. Он покинул свое убежище в этих кустах, где скрывался все это время, не желая никому попадаться на глаза. Не хотел, чтобы кто-то узнал о его тайных замыслах. Нет, он ни с кем делиться не будет — все разведает сам! И, низко пригибаясь к земле, перебежками, принялся догонять человека, скрывшегося на том берегу.
Вера понятия не имела, сколько времени минуло с тех пор, как она выбралась из дому — тьма поглотила минувший день.
Обратно она возвращалась кружной дорогой — вдоль шоссе, параллельного Свердловке, от которого ответвлялся аппендикс — крендельком, полукругом, выводящим к бетонке. А уж отсюда к своему домику она могла добраться с закрытыми глазами.
Когда она, обессиленная, ступила на ступеньку крыльца, дверь распахнулась, и в теплом свете оранжевого абажура, озарявшего комнату, Вера увидела Ветку, Манюню и Ксению. И еще этот мальчик, Алеша, которого обидела Веточка, — он тоже был тут. Они мирно сидели за столом и пили чай. При виде этой картины Вера так и села там, где стояла: ноги подкосились.
— Мама, мамочка! — кинулась к ней Ветка. Это она растворила дверь, видно, сердцем маму почуяла.
Остальные повскакивали с мест и окружили Веру, Ксения гладила ее по голове, уперев ее в свой тугой округлый живот, Алеша метался по комнате, а Ветка прыгала возле, от волнения не находя себе места, и все причитала:
— Ой, мамочка! Где ты была? Как же так? Я уж… Мы уж…
Скоро Вера уже сидела за столом, переодевшись во все теплое, пила чай, и зубы понемногу переставали выбивать дробь по краю большой фарфоровой чашки.
Никто не приставал к ней с расспросами, ожидая, когда она отогреется, успокоится и хоть немного придет в себя. И Вера тоже вопросов не задавала, наслаждаясь этими сладостными минутами уюта, покоя. Но в душе зрело ясное понимание: этих минут осталось немного. На границе их колыхалась неведомая угроза. Для нее и для всех, кто собрался здесь, наступило иное время — вся жизнь их отныне должна подчиниться законам противостояния. И самое трудное было в том, что неясно против кого им обороняться — против кого или чего… И этот вечер, возможно, был дан для того, чтобы понять это.
Вера не делила больше собравшихся за столом на подростков и взрослых — удар, похоже, был направлен в равной мере на тех и других.
Окончательно придя в себя, она улыбнулась и обвела взглядом сидящих за столом, казавшихся ей теперь родными и близкими.
— Ну вот, теперь можно поговорить. Я вижу — не у меня одной был тяжелый день. Давайте расскажем друг другу все, что в последнее время показалось нам странным, непохожим на все привычное.
На мгновение над столом повисла звонкая тишина, а потом Маша вдруг расплакалась — горько, навзрыд, и в то же время с нескрываемым облегчением. Сидящая рядом Ксения крепко и бережно обняла ее, притянув к своему плечу, и Маша с готовностью уткнулась в это мягкое плечо — как будто обрела ту опору, которую долго и безнадежно искала. Потом подняла голову, улыбнулась и в улыбке этой открылась новая Машка — наивная и доверчивая.
— Да, теть Вер, а то я уж не знала, что делать!.. Папа мой — с ним происходит что-то… Он сегодня… мы его видели — он прямо как неживой. Я даже не могу объяснить… Я звала его, но он ушел туда, к тому берегу.
— К тому дому, — подхватила Ветка, стараясь помочь подруге. — Он нас видел и в то же время как будто не видел. Словно насквозь смотрел. Это было так жутко… — она в растерянности пожала плечами, не находя слов, чтобы выразить то, что чувствовала…
— С ним накануне что-то случилось, — пояснила Вера Ксении. — Машенька под вечер прибежала за мной — кричит: «Папе плохо!» Мы с ней побежали на дачу — а он без сознания на траве лежит. А рядом — этюдник. Знаешь, Ксенечка, Сережа тут, на даче, рисовать начал, да так славно, точно дыхание новое в нем открылось! Он так радовался… А тут — этот приступ. Что он на этот раз рисовал, мы так и не узнали, дождь был, всю акварель размыло.
— А что он до этого рисовал? — спросила Ксения.
— Да, разное… Сирень, пейзажи…
— Буратино моего, — вставила Маша. — У меня есть любимая кукла — Буратино… Он нарисовал ее как раз тогда, когда я из дому в Москве выходила, чтобы ехать сюда, папа об этом не знал… Но, получается, предвидел, почувствовал.
— Дар предвидения… — задумчиво проговорила Ксения. — Высший художнический дар! Это значит, у него настоящий талант. Ему нужно очень беречь себя: кто-то хочет его отвлечь, запутать, сбить с пути — такое часто бывает, когда у человека дар Божий.
— А кто… — вдруг неожиданно для себя подал голос Алеша. Он все еще чувствовал себя скованно среди женской компании, но постепенно ощущал все возрастающее доверие к ней. — Кто старается сбить с пути? Люди?
— И люди тоже, — Ксения заглянула ему в глаза и поняла, что вопрос этот очень его волнует. — Ты, наверное, это уже на себе испытал? Ты рисуешь?
— Нет. Я… стихи пишу, — очень тихо, почти неслышно проронил Алеша и как рак покраснел. Вот неожиданность! Как легко он признался в том, что было для него дороже всего на свете и о чем никто, кроме мамы, не знал… Он готов был сквозь землю провалиться, но заметив, как оживились девчонки, как довольно заулыбались Вера с Ксенией, ожил и осмелел.
— Ой, Леш, что ж ты скрывал, это здорово! А ты нам что-нибудь почитаешь? — сразу накинулась на него Манюня. Ветка ничего не сказала, но ее сияющие глаза говорили сами за себя.
— Погодите, девочки, погодите! — Вера предостерегающе подняла руку. — Мы до всего доберемся — и до Алешиных стихов, если он не против… Но сначала дело. Итак… Мы поняли, что с Машиным отцом что-то неладное. Он иногда как бы сам на себя не похож — ничего не видит, не слышит… Я тоже видела, как он шел к тому дому. И сразу же после этого с ним случился… удар. А сегодня он тоже ходил туда, так?
Ребята кивнули. А Алеша вдруг совсем осмелел и выпалил:
— А я утром видел его картину. Он нарисовал… даже не знаю, как это описать! Мне стало страшно. Я закричал… и побежал сюда, к вам. Это были глаза. Огромные! Даже не понял — звериные или человеческие. Только они меня как будто схватили и тащили куда-то… А Машин отец — он был как неживой. Вот. И я убежал!
— Послушайте, а сейчас он… Сережа. Он дома? — с тревогой спросила Ксения. — Кто-нибудь видел, как он возвращался? Хотя, погодите… Теперь мне понятно: Сережа пошел на тот берег как раз перед тем, как мы с Лёной здесь появились. И стали звать вас. А потом узнали от Ветки, что тебя, Вера, нет, ты ушла с утра и еще не вернулась. Половина третьего было. И с тех пор мы все время здесь, в доме, поэтому ничего не видели и не знаем: вернулся он или нет…
— А, кстати, где Лёна? — встревожилась Вера.
— Да здесь она, в Веткиной комнате спит. Мы ее уложили. Я поняла: пока ты не вернешься — оставлять Ветку одну нельзя. Вот мы и остались тебя дожидаться. Я подумала — если до десяти вечера не появишься, в милицию побегу. Но Ветка уговорила меня еще чуть-чуть подождать, словно чувствовала, что ты уже близко. Ты пришла ровно в одиннадцать, — пояснила Ксения.
— А как же твои родители, Леша, и твои домашние, Ксенечка?.. Они, наверное, с ума сходят — ведь сейчас около двенадцати ночи.
— Мы с Лёной на даче одни — беспокоиться о нас некому. А Алеше сейчас через лес возвращаться нельзя. Завтра мы все вместе его проводим и все объясним родителям. Как, ты не против? — спросила Алешу Ксения.
Тот с радостью согласился, хоть и понимал, какой разразится скандал… Но он был готов на все, лишь бы сидеть здесь, под этой оранжевой абажуровой бахромой, глядеть в сияющие глаза девчонок и говорить, говорить…
А Вера с Ксенией одновременно взглянули на Машу и объявили ей, что покуда они во всем этом не разберутся, лучше девочке пожить здесь, с Верой и Веточкой.
— Верочка, может быть, теперь ты расскажешь? — обратилась Ксения к своей новой подруге. — Что сегодня приключилось с тобой?
— И не только сегодня, — глубоко задумавшись, ответила Вера. Она начала свой рассказ издалека — с того самого дня, как сошли они с Веткой на станции и двинулись к своему еще незнакомому дому. Рассказала о призраке, который почудился ей в колодце, о чудом доставшихся письмах, которые они так и не смогли прочитать, и о том немногом, что прочитали… О женщине на мосту, указавшей на полосу леса за Сердловкой, где якобы что-то знают о той, что жила в усадьбе и писала когда-то эти тревожные письма… рассказала о том, как едва не утонула, и о сегодняшнем утре, когда разбила часы, поддавшись приступу необъяснимого страха. О том, как заблудилась в тумане и оказалась в доме двух стариков-колдунов. Они и ее хотели околдовать, одурманили так, что все силушки вышли, и провалилась она в мутное забытье…
Да, они что-то хотели с ней сделать, — решили все, потрясенные ее необычным рассказом.
— Как они говорили: мол, ты под защитой? — Ксения хотела знать все, вплоть до малейшей детали. — Что тебя защищает кто-то и на тебе словно броня?
— Да, нечто похожее. И портрет… я так испугалась, что весь мой дурман развеялся. Что-то во мне, словно бы полыхнуло огнем, протест, сила какая-то… Вся душа воспротивилась этому человеку. О, господи, кажется, догадалась! Я знаю, кто он — тот человек…
— Кто, кто? — воскликнули все чуть не хором.
— Черный человек из дома на том берегу. Это его так боялась незнакомка, писавшая те письма. Это он — тот, кто сгубил ее!
— А мне кажется… — очень тихо, озираясь по сторонам, будто боясь, что ее подслушивают, — шепнула Ксения. — Мне кажется, эти колдуны исполняли его повеление. Он и сейчас где-то здесь.
Все притихли. Мысль о подобном была настолько чудовищной, что не укладывалась в голове. И тем не менее все сразу в нее поверили. И поняли: как ни невероятно, но, похоже, Ксения попала в самую точку.
— А я, кажется, знаю, где именно, — так же тихо продолжила Вера. — Он там — в том доме. И это он творит что-то немыслимое с твоим отцом, Машенька, хочет подчинить его своей воле. Он там, он там… — она побледнела, и все сидящие за столом почувствовали, как кровь стынет в жилах.
Алеша нарушил паузу:
— Мне кажется, Маш, это ЕГО глаза рисовал твой папа. И еще… Кто же все-таки старается сбить людей с пути? Духи? Злые силы? Неужели это не выдумки? Моя бабушка всегда над этим смеется, и уверяет, что суеверия помогают слабому оправдать свою слабость… Она говорит, нельзя позволять, чтобы тебе кто-то морочил голову, надо иметь свою волю…
— Воля, не спорю, штука хорошая! — подхватила Ксения. В глазах ее неожиданно заплясали смешливые огоньки. — Молодец твоя бабушка! Только… — она посерьезнела, — своя воля может невесть куда завести. В дебри такие, что не выберешься. Вроде идет по тропе человек, уверен в себе, на свои силы надеется, помощи ниоткуда не ждет… А глядь, и ищи-свищи! Нету его — сгинул. Заплутал, запутался…
Ее слушатели не понимали: шутит она или вполне серьезно. Она сидела слегка напрягшись, вытянувшись, как будто набирала воздуху в легкие перед отчаянным броском в воду. И первой не выдержала Ветка: вся подавшись к ней, теребя заусенец на пальце, выпалила скороговоркой:
— Тетя Ксенечка, пожалуйста, не тяните, я знаю, что вы это знаете! Вы ведь не ответили на Алешин вопрос: эти темные, как их, бесы, черти, в общем, не знаю… Они есть?
— Миленькая, мне известно об этом не больше других. Да, кое-что приходилось читать, батюшка — духовник мой — много рассказывал всякого… Но как-то… не к ночи бы такой разговор. Ведь самая полночь!
И вправду: стрелки часов слились, знаменуя наступление того часа, когда силы зла гуляют на воле…
Все невольно поглядели в окно — тьма стояла хоть глаз выколи. И только вдалеке что-то светилось.
— Ветка, задерни-ка занавески, — велела дочери Вера, взяла со стола полуостывший чайник и вышла на кухню, кивнув на ходу: — Сейчас еще горяченького чайку попьем!
Когда она вернулась, дети сгрудились у окна, приникнув к стеклу лбами.
— Мама! — крикнула Веточка, — там свет горит! В этом доме кто-то есть, посмотри!
— Я знаю, — спокойно ответила Вера, разливая заварку. — Я уже видела. Там действительно кто-то есть.
Дети моментально заняли свои места за столом, а Ксения вышла, проверила, хорошо ли спит ее девочка, и вернулась, поддерживая рукою живот. Садилась она без прежней легкости, медленно, тяжело, и Вера подумала, что ей в ее положении давно нужно бы лежать в кровати…
— Ксенечка, совсем мы тебя замучили, тебе бы лечь… — Вера умоляюще взглянула на подругу. — Не до разговоров тебе сейчас — покой нужен.
— Не могу я стоять в стороне. Нам надо вместе во всем разобраться. И потом, я думаю, каждого, кто прикоснулся к этой темной истории, просто так не отпустят. Мы уже слишком многое знаем, многое поняли… У нас один путь — идти до конца! А иначе…
— Что иначе? — затаив дыхание, переспросила Манюня.
— Мало ли что… Пугать не хочу, но чувствую: все мы прикоснулись к какой-то тайне, нас пытаются сбить со следа, запугать, может быть, заставить покинуть эти места, чтобы мы не вмешивались в ход событий. Многое тут сошлось… Говорят, человеку лучше не пытаться приблизиться к миру духовных существ — этот мир слишком сложен и опасен для нас…
— А мы приблизились? — не выдержал Леша. Ему не терпелось выведать у тети Ксении как можно больше — он понял, что она в отличие от остальных кое-что знает о потустороннем… — А темные — они тоже духовные?
— Алешенька, милый, этак мы просидим всю ночь, а в деле ни на шаг не продвинемся… Давайте уговоримся — врастаем в это все постепенно, двигаемся не рывками, не вприпрыжку, а мало-помалу и будем кропотливо собирать материал обо всем интересующем нас. Кое-что найдется на станции — там и книжный лоток, и отдел в промтоварном… А потом тут поблизости, в Анискине, церквушка есть. Там тоже, наверно, отыщем кое-что нужное. Нам просвещаться пора, ведь мы вступили в битву и должны знать, с каким противником боремся…
— Уже вступили? — удивилась Манюня. — А когда? Как это, тетя Ксения?
— Кто знает, — она задумчиво положила голову на ладони. — Может, сегодня! Может с рожденья с самого… А может — когда появились в здешних краях… В этих вопросах приходится двигаться как бы наощупь, тут особая чуткость нужна. Одна ошибка — и все, пропал человек. Ведь им только того и надо…
— Кому… ИМ? — снова не выдержал Алеша и залился краской, встретив укоризненный Верин взгляд.
— Лешенька, я понимаю, тебе не терпится побольше узнать… — Вера встала и по очереди обошла детей, обнимая их и целуя в макушки. — Всем нам хочется! Но мы должны научиться сдерживать эти порывы — иначе… Мы ведь теперь не просто дачники — мы воины, и здесь у нас тайный военный совет! А на военном совете нет любопытных. И каждое слово — на вес золота, обдуманное и осторожное. Так ведь, Ксенечка?
Та, улыбаясь, кивнула. Только улыбка ее на сей раз казалась печальной. Видно, Ксения больше других понимала, на какой опасный путь они ступили.
— Но, все-таки… — Леша оказался упрям. Он хотел узнать главное — координаты той местности, где началась их битва, хотел правильно сориентироваться, чтобы ее начать… — Наш противник невидим, так? Так! Мы двигаемся наощупь, догадками. Но и это не все! Знаем мы цель нашей битвы? Зачем она, во имя чего?
— Ты прав, Алешенька! — Ксения больше не улыбалась. — Мы должны хотя бы в общих чертах представлять себе это… иначе мы проиграем. Но есть тут одна опасность. Если часто произносить громкие слова о высокой цели — они так и останутся пустыми словами. Все живое, искреннее из них выветрится.
— И все-таки, мы должны что-то для себя прояснить. Ради чего все — этот совет наш, ночные бдения?.. Ох, чует мое сердце, немало нам их предстоит! — приобняв за плечи девчонок, сидевших по обе стороны от нее, сказала Вера. — Знаете, у меня есть предложение. Пусть каждый все обдумает про себя, потом мы это обсудим и станет ясней вся картина — что же нам угрожает, как быть…
— Да, и еще — собираться здесь. Каждый вечер! Ну, или… через день, — выпалил Алеша, чрезвычайно взволнованный этими новыми обстоятельствами своей жизни. Его признали, его приняли… Он теперь не сам по себе — он член узкого круга избранных, посвященных. И теперь на равных, без дрожи в коленках может встречаться с девчонками. — Мне кажется, — продолжил он уже спокойнее, — мы должны придумать название. У нас же военный совет, значит, мы — штаб или как сказать… Тайное общество!
— Да, тайное общество! Давайте названье придумаем! — в один голос завопили девчонки, разом позабыв об опасностях.
Вера с Ксенией не смогли сдержать улыбки, глядя на взбудораженных от восторга детей.
«Какие же они в сущности маленькие! Правы ли мы, вовлекая их в это? — немо вопрошала подругу Вера. — Однако они должны быть готовыми ко всему, а значит, должны знать все, без скидок на возраст».
Ксения молча кивнула. И обе женщины порадовались, что без слов понимают друг друга.
— Давайте подумаем и над названием, каждый пускай поищет свое, а на следующем совете мы это обсудим, — предложила Ксения, — и тогда решим. Идет?
Все согласились. Был уже второй час ночи, глаза у всех помимо воли стали слипаться. Вера поднялась, чтобы постелить постели, а Ксения, несмотря на протесты хозяйки, отправилась ей помогать. И дети остались одни.
— Я… — начала Веточка, отколупывая ложкой сахар, прилипший к краю голубой крутобедрой сахарницы. — Все о своем сказали… кроме меня. А я… На меня что-то нашло… Муть какая-то. Я стала злая, противная. Вы… извините меня! — она подняла глаза, в которых блеснули слезы. Эта первая в ее жизни просьба о милости далась нелегко. — Я совсем не хотела. Не хочу…
Но Маша не дала ей договорить — кинулась к подруге на шею и принялась обнимать ее, так что Ветка едва не задохнулась.
— Ветуля, Ветусечка! — тараторила Маша, заглядывая ей в глаза, — ничего больше не говори! Мы и так с Лешей все поняли, правда, Леш? Тебя ведь стали опутывать эти… бр-р-р-р! Эти темные… видно, они в тебя как-то проникли. Вот ты и… правда, ведь правда, Леш?
Он кивал головой. Он был счастлив! Жизнь, казалось, подхватила на руки и понесла — вперед, к радости, через сонмы загадок и тайн. Еще утром он был на грани отчаяния, не находя в себе сил самому сделать шаг навстречу… Навстречу той, кто так манила его, что была такой непохожей на всех и казалась… родной. Нет, этого слова Алеша даже в мыслях не произносил, оно попросту не осознавалось еще его одиноким, замкнутым сердцем, но что-то близкое к смыслу этого слова ожило в нем — это была теплота.
И когда Вера с Ксенией вернулись, чтобы отвести детей спать, все трое жались друг к другу и о чем-то шептались. До них донеслось только:
— Нет, нет, нет, никаких Борек и Мишек!
— А если они тоже…
— Но военный совет только наш…
— А вдруг… попадутся?
— Не надо… просто внимательней наблюдать.
— Спать, спать, заговорщики! — Вера решительно оборвала их беседу. — Все, военный совет окончен! До следующего раза.
— А когда он будет, этот следующий раз? — уже заплетающимся языком спросила Ветка.
— Завтра! Все завтра решим — за завтраком.
— Мам, теть Ксень? — Веточка задержалась на пороге своей комнаты, где вместе с ней сегодня ночевала Манюня. — А ведь вы не все рассказали… ну, об этих странностях всяких. Вы, тетя Ксения, тоже что-то видели? Было с вами что-то странное за эти дни?
Вера с Алешей, поднимавшиеся в комнату на второй этаж, задержались на середине лестницы.
— Что со мной было? Вы были! Вы — вот что случилось со мной! Только вчера вас встретила, а уж сегодня мы как родные… А еще я заметила одного очень внимательного кота. Он вчера мелькал возле нас с Лёной, а сегодня днем, когда мы к вам шли, все время бежал впереди и оглядывался, словно звал за собой. К вам вел! И боялся, как бы мы не раздумали…
— Да, ты пришла очень вовремя! — согласилась с ней Вера, спускаясь на ступень ниже. — Невесть что могло быть, если б девчонки на целый день остались одни… Этот кошмар с Сергеем, да еще я пропала… Собственно, наш совет состоялся только благодаря тебе!
— Ну, не преувеличивай, — улыбнулась Ксения. — То, что все не случайно, с этим не спорю. Даже больше скажу, может, все эти страхи и странности для того, чтобы мы оказались вместе — чья-то высшая воля соединила нас тут. Нам осталось понять — для чего.
— А чья воля? — не удержалась Ветка.
— Ну, может быть, того ангела, которого Лёна видела вчера на пруду…
Рано утром, чуть свет, Вера поднялась и на цыпочках обошла дом. Все спали, но тревога не покидала ее. Осторожно, чтобы не скрипнула дверь, Вера пробралась на веранду и спустилась по ступенькам крыльца. И чуть не вскрикнула. Прямо над входом в дом, на ветвях старой липы болтались повешенные лягушки. Каждая привязана к ветке на суровую нитку. Их было пять.
— Боже мой… — тихо охнула Вера. — Кто это сделал?
Превозмогая гадливость, она оборвала нитки и отнесла жалкие зеленые трупики на помойную кучу за домом, забросав их травой и ветвями.
Вернувшись в дом, Вера опять заперла дверь на ключ, вымыла руки и привела себя в чувство, плеснув полные пригоршни воды в лицо. Ее трясло. Она понимала: происшедшее — это уже не неясные домыслы, не смутные страхи — это беда. Война! Она была объявлена им, пятерым, собравшимся в этом доме, и пять дохлых изувеченных жертв свидетельствовали об этом…
Но кому они здесь помешали? Чей гнев навлекли? Почему их хотят сжить со свету? Им ясно давали понять: или они уберутся отсюда, или… Это «или» судорогой сжимало ей горло, страх приказывал разуму: забирай дочь и немедленно уезжай, беги. Но что-то в ней противилось этому. Вера знала — если отступит, сбежит, не поняв, что же в них, пятерых, такого, отчего их хотят выжить из этих мест, — она себе этого не простит.
Она разбудила детей. Ксения уже поднялась. Вдвоем они приготовили горячие тосты с сыром, напоили всех чаем. В это утро никто не шутил, не смеялся, дети жались друг к другу, словно сердцем чуяли невидимую опасность. О своей ужасной находке Вера решила никому не говорить, даже Ксении — довольно с нее тревог. Ксения чувствовала себя неважно — видно, ее тошнило, ноги сводила судорога. Решено было проводить ее с Лёной до дома, что все и сделали, заодно запомнив дорогу к их участку на берегу Клязьмы. Домик стоял чуть поодаль от поселка строящихся богатых коттеджей, он и в самом деле был невелик — уютный, крепенький, осененный тремя живописными липами, начавшими зацветать. Просто диво: липы не к сроку цветут, но, как видно, их прежде времени разбудила немыслимая жара… Душистый запах разносился далеко над рекой, пчелы, жуки и бабочки слетались со всей округи, легкие светлокрылые мотыльки так и порхали вокруг, радуя глаз, веселя… Девчонки разулыбались, а, заприметив качели на ветвях могучего дуба, стоявшего над рекой на самой береговой круче, кинулись к ним во весь дух и по очереди взлетали над Клязьмой с визгом и хохотом. Леша глядел на них во все глаза, женщины с надеждой переглянулись: может, не все так мрачно, может, ночные их страхи — пустое? Так хотелось в этот ясный июньский день вздохнуть с облегчением полной грудью, забыть обо всем и поверить, что жизнь, как вот эти качели, вознесет их над смутами и бедой к свету и радости…
Ветке с Манюней дали всласть покачаться, а потом распрощались, условившись передохнуть в этот день, а назавтра, к вечеру собраться в доме у озера. Ксения с Лёной, провожая новых друзей, долго стояли у крыльца. А те все оборачивались, все махали, подвигаясь все ближе к гряде молчаливого леса, все дальше от домика на крутом берегу… Расставаться никому не хотелось.
Вера решительно пресекла протесты девчонок, они завелись: мол, мы тоже Алешу хотим проводить! Нет, велела она, обе останутся дома, она одна Алешу проводит, потом заглянет к Сереже, успокоит — скажет, что Машка у них и попросит разрешить ей еще погостить пару дней… Мол, неразлучные стали девицы, пусть наиграются вволю. Из дому — наказала им — ни на шаг!
И пошли они с Лешей вдвоем по бетонной пустынной дороге, быстрым шагом пошли, спеша, торопясь… Каждый был погружен в свои мысли. Вера нервничала — ей предстояли нелегкие объяснения с Лешиной бабушкой. Но более всего волновала ее предстоящая встреча с Сережей. Судя по рассказам детей и ее собственным наблюдениям, ясно, что Сережа более всех других причастен ко всем этим смутным и необъяснимым событиям. Да, думала Вера, похоже Сергей первый из всех навлек на себя чей-то гнев, получил первый удар и больше других нуждается в помощи… Но что же с ним происходит? Вот это я и должна сегодня понять, решила Вера, устремляясь вперед, к участкам, так стремительно, что Алеша едва поспевал за ней. Одного она никак не могла разгадать: что объединяет их всех, таких разных, таких непохожих, подростков и взрослых, оказавшихся впервые в здешних краях? Ведь если некто или нечто старается их погубить, значит большая сила в них скрыта. Сила, противостоящая злу…
А Алеша снова и снова переживал все происшедшее. Вспоминал ушедшую ночь, теплый свет абажура, освещавший оживленные девичьи лица, разговор, связавший тех, кто сидел за столом, негласным чувством родства… Вспоминал ощущение нависшей опасности и восторг, с которым готов был ринуться в самую гущу битвы… Он сейчас сам себе представлялся упрямым хоббитом, готовым преодолеть все ужасы и опасности на пути в обиталище Тьмы, чтобы спасти свой уютный домашний мирок — свою Хоббитанию — от воли зла, подчинившей себе все окрест…
Бодрился Алеша, мечтал, хорохорился, но какая-то неясная мысль в потаенном уголочке сознания бередила его. То ли забыл он о чем-то важном, то ли спросить не успел — в общем, казалось ему, что помеха какая-то занозой застряла в памяти, мешая восстановлению ясной картины вчерашнего дня…
Внезапно из-за поворота навстречу им вынырнула машина, крытая брезентом, скорее всего военная. За ней другая и третья. Этакая мини-колонна. В здешних подмосковных местах военный транспорт не в диковинку — повсюду размещались летные части и аэродромы. Вера с Алешей остановились, прижались к обочине, пропуская колонну, и с минуту стояли, глядя ей вслед. Груз везли, наверное, очень важный и явно секретный — чехол на одной из машин слегка приоткрылся, там внутри сидел солдатик, сжимая автомат между ног. Машины вдруг замедлили скорость и неуклюже, словно нехотя, свернули на полузаросшую кустарником и травой лесную просеку — там когда-то проходила грунтовая дорога, давным-давно заброшенная. Урча и взвывая моторами, колонна двинулась в лесную чащобу и вскоре скрылась из глаз.
— И чего им тут нужно? — удивилась Вера, недоуменно пожав плечами. — Там же лес кругом на многие километры.
— Может, база какая в лесу? — предположил Алеша тоже не слишком уверенно. — Или лагерь военный…
— Да нет поблизости ни лагерей военных, ни баз, только училище суворовское, но оно в другой стороне, километрах в пяти отсюда… Странно. И в самом деле, что они тут позабыли? Вот и еще загадка. Да-а-а, со скуки здесь и впрямь не помрешь!
— Теть Вер, а может, мы за ними… Ну, посмотрим куда они, а?
— Ну тебя, Лешка, у нас и без них голова кругом идет, надо поскорее с твоими встретиться, объясниться. Да и не наше это дело, куда военный груз направляется. У нас своих тайн хватает. Пошли?
— Пошли! — кивнул Алеша, но на ходу оглянулся и запомнил высохшую сосну, стоящую возле полускрытой кустарником лесной просеки. Так, на всякий случай…
Не прошли они и ста метров, как мимо пронеслась кавалькада машин. Во главе ее следовал красавец «мерседес» темно-синего цвета, а за ним по пятам два джипа: «гранд чероки» и «мицубиси», в арьергарде процессии тянулась «вольво», так сверкавшая на солнце своими ярко-зеленым лакированными обводами, что глазам было больно.
Вера с Алешей невольно замедлили шаг и обернулись, провожая взглядом блестящую кавалькаду. К их немалому удивлению, машины одна за другой свернули с бетонки в лес — туда, где только что скрылась колонна военных.
— И эти туда же… — удивился Алеша. — Им-то в глуши что за дело? Там сплошной бурелом.
— Да, странно все это, — заметила Вера. — Ладно, пошли!
Но и на этот раз они не намного продвинулись — из-за поворота вынырнул велосипедист. Это был Мишка, взмыленный, глаза вытаращенные, весь ошалелый какой-то… Веру с Алешей он даже и не заметил — мчался вперед что есть мочи. Поравнявшись с поворотом на лесную дорогу, остановился, как видно выжидая чего-то, а потом осторожно съехал с бетонки и пропал в густых зарослях.
Вера с Алешей переглянулись.
— Да-а-а… — покачала головой Вера. — Похоже, эта заброшенная грунтовка стала пользоваться популярностью! Не иначе как золотоносную жилу там раскопали.
— А может фирма секретная там основалась? Или склад? — подумал Алеша вслух.
— Мы тут с Веткой весь лес вокруг прочесали. Бродили дни напролет, особенно первое время…
Вера умолкла, то и дело оглядываясь назад, словно, ждала, что обе колонны вот-вот вынырнут из лесу и припустят по шоссе наутек, а за ними вдогонку — моторизованный спецотряд конкурирующей группировки с гранатами и автоматами… Но все было тихо. Сцену в духе американского боевика явно никто разыгрывать не собирался…
— Нет, Леш, ни складов, ни фирм в здешних краях не водится… Только ягоды да цветы. Грибы, небось, скоро пойдут… В той стороне, куда эти деятели направились, есть поляна большая пустынная. Возле болот. Мы с Веткой где-то с неделю назад на нее набрели. Поляна как поляна. Цветочками поросла. Кашка да зверобой… И никаких тебе подозрительных сооружений.
— А может, это какие-то мафиози крутые на разборку поехали? Постреляют друг друга, трупы скинут в болото — и назад как ни в чем не бывало! Эх, хоть бы одним глазком поглядеть!
— Нечего на такие дела глядеть, и думать об этом забудь! И потом, если они разбираться поехали, то при чем же тут груз? Ведь машины военные явно груз тяжеленный везли. А эти, на иномарках, его как бы сопровождали.
— Значит, их это груз?
— Может, их. А может, не их… В любом случае нам с тобой до этого дела нет.
— А Мишка? Он-то чего там забыл? — не унимался Алеша. — Ведь до него нам есть дело, все же мы были в одной компании… А вдруг ему помощь понадобится?
— Леш, помощь сейчас понадобится нам с тобой, когда твоя бабушка на нас с укорами кинется! — рассмеялась Вера, увлекая мальчишку вперед. — Ведь и впрямь безобразие, что мы старого человека так волноваться заставили.
За разговором добрались они, наконец, до калитки Алешиного участка. Парень сразу оробел, весь как-то сник и угас, видно, бабушкиного гнева не на шутку боялся. Вера решительно толкнула незапертую калитку и направилась по дорожке к дому, Алеша тащился за ней.
— Кира Львовна! Вы дома?
Из-за двери послышался сдавленный стон. Вера решительно распахнула дверь и, войдя, обнаружила такую картину: Алешина бабушка лежала на диванчике, придерживая рукой горчичник на затылке. Возле нее на столике размещалась целая аптека — таблетки валидола, нитроглицерин, всевозможные настойки и капли. При виде вошедших она охнула, попытались привстать, но снова без сил повалилась на подушки.
— Алешенька… Внучек мой… — еле слышно пошевелила она бескровными губами, из глаз покатились слезы.
Алеша кинулся к бабушке, прижал к себе ее голову, стал целовать… Он и сам едва не заплакал — впервые довелось ему видеть свою «железную» бабушку в таком состоянии.
Вера накапала в рюмочку корвалол, подала Кире Львовне, но та с негодованием ее помощь отвергла. Она уже начала понемногу приходить в себя — появление живого и здорового внука быстро вернуло ей силы.
— Может быть, вы объясните мне, что, собственно… — она задыхалась от гнева, — с кем был мой внук?
— Кира Львовна, сейчас я вам все объясню, — Вера продолжала стоять, сесть ей хозяйка не предложила. — Вы только не волнуйтесь, пожалуйста, ничего страшного не произошло, просто так сложились обстоятельства… Я понимаю, что вы пережили…
— Да, собственно, кто вы такая! — вспылила Кира Львовна.
— Бабушка, это мама моей подруги, ее зовут Вера… — он вопросительно взглянул на Веру, ведь не знал ее отчества.
— Вера Николаевна, — подсказала та.
— Да, Вера Николаевна! — с каким-то внезапным торжеством выпалил Леша. — Она… Бабушка, ты только успокойся, я ведь… Ничего страшного не произошло…
— Ах, по-твоему, ничего страшного? — с нараставшей угрозой в голосе переспросила Кира Львовна, поднимаясь с кровати. — Значит, то, что со мной чудом инфаркт не случился — это не страшно! Это в порядке вещей! И то, что ты невесть где целую ночь шатался — это тоже… — она закашлялась, хватаясь рукой за горло. — Выходит, так тому и следует быть?
— Я вас хорошо понимаю, — Вера постаралась, чтобы ее голос звучал убедительно и спокойно, но это у нее не слишком-то получалось. — Я знаю, что вы пережили. Но, поверьте, так сложились обстоятельства, что Леша просто не мог оказаться дома раньше этой минуты, а телефона здесь нет… Прошу вас, выслушайте меня, я вам все объясню.
— И слушать не хочу, не нуждаюсь в ваших объяснениях! Это же надо… Всю ночь! И где? Где ты был, мерзавец? Я тебя спрашиваю? А вы… — она выпрямилась и с высокомерной презрительностью выпалила Вере в лицо, — я запрещаю Алеше дружить с вашей дочерью и бывать в вашем доме!
— Но, бабушка! — закричал Алеша, и в его крике было такое отчаяние, что Верино сердце сжалось. — Бабушка, ты… Зачем ты? Это же несправедливо…
Но он не успел сказать Кире Львовне все, что о ней думает, дверь распахнулась и на пороге предстала Алешина мама, веселая, оживленная, с огромной охапкой ромашек.
— Что за шум, а драки нет? — рассмеялась она, входя и бросая букет на стол. — Мама, опять ты всем недовольна! Добрый день, — кивнула она Вере, все еще улыбаясь, — день сегодня чудесный какой! Алешка, ты нас не познакомил, дикарь! — она взъерошила ему волосы и, порывшись в сумке, достала банку шоколадного крема «Милки Вэй». — На, лопай, ты это любишь! Кстати, пить хочу до смерти, сын, напои-ка нас чаем.
— Леночка, да ты… — от возмущения, что испорчена роль оскорбленной добродетели, которую Кира Львовна с упоением начала играть, когда прошел ее страх за Алешу, она тут же переключила свой гнев на дочь. — Ты бы разобралась сначала, что тут у нас… А ты — чаю! Как это можно? Твой сын не ночевал дома! И эта дама, видите ли, явилась меня успокаивать. Да вы понимаете, что едва меня не угробили? Что я была на волосок от инсульта? — она вновь обрушилась на Веру, которая сквозь землю готова была провалиться.
— Ну, пошла писать губернию! — с осуждением глядя на мать, покачала головой Елена. — Мама, прошу тебя, успокойся, ты совсем не в себе. Выпей чего-нибудь успокоительного, а мы пока в сад пойдем.
Она решительно увлекла за собой Веру, шепнув на ходу:
— Не обращайте внимания — мою мать иногда заносит…
И через пять минут они уже доверительно шушукались на скамеечке в густой тени отцветавшей персидской сирени. Алеша, наблюдавший эту беседу со стороны, не верил своим глазам: что такое случилось с матерью — ее словно бы подменили! Елена, помолодевшая, похорошевшая, вся сияла, казалось, от нее исходят токи радости, какого-то особого душевного электричества, заражавшего своей энергией все и вся вокруг. Алеша глаз не мог от нее отвести — он словно впервые увидел, какой редкой, какой одухотворенной красотой была наделена его мать! И, похоже, ее обаяние с первого взгляда покорило и Веру. Она сидела, вся подавшись вперед, к своей собеседнице, глаза улыбались, от недавнего напряжения не осталось следа. До слуха Алеши долетали обрывки их разговора.
— Вы знаете, это место какое-то чудодейственное! — поводя руками, словно силясь здесь все обнять: и кусты, и солнышко, и траву, — говорила Елена. — Я как впервые сюда приехала — такой прилив сил почувствовала — не описать… Знаете, вера в себя, что ли, вдруг появилась — не знаю. Только мне показалось: все теперь по плечу, любую роль сыграю — и классику, и современное что-нибудь — все, все! Чехова, Островского, да что там… Шекспира! Да! Вы, наверное, думаете, что я этакая чудачка восторженная…
— Что вы, Леночка, что вы, — перебила Вера, — я точно такая же. Я ведь, Леночка, в графоманство ударилась — роман села писать. Вот так! Не знаю, блажь это или настоящее что-то, но только ничего лучше этих минут, когда сижу за машинкой, в жизни не знала. И началось это здесь, сразу же как приехала…
— Точно водой живой напоили, да?
— Именно — точно живой водой. Как это вы хорошо сказали.
— Вера, а ведь мне дали роль! Вчера утвердили на худсовете. Главную роль, представляете?
Тут Алешу позвала бабушка, и он не услышал продолжения разговора. А когда, напоив Киру Львовну горячим чаем, кинулся в сад, Вера уже прощалась с Еленой, стоя возле калитки. Они держали друг друга за руки, как школьницы, только что не целовались… Видно было: обе с полуслова понимают друг друга.
— Обязательно зайду, обязательно! — обещала Вера, — вы тоже к нам приходите, Алеша дорогу знает… Ох, Леночка, как хорошо, что мы встретились! Гляжу на вас и сердце радуется — не одна, значит, я такая… сумасшедшая. Кушать нечего, а она о творчестве думает!
— Вы не сумасшедшая, а самая что ни на есть настоящая! Господи, как же мне жалко вас отпускать! Ну ничего, я к вам на днях загляну — вот только разберусь с репетициями, ритм рабочий налажу — и к вам! Алешка, что ты там маячишь в кустах, провожай гостью. А вы, Верочка, на маму мою не сердитесь — она не злой человек, просто характер у нее, прямо скажем, не сахар. Ей бы полком командовать, а она всю жизнь на кухне у плиты простояла, не нашла себя.
— Что вы, Лена, я не сержусь. Мне неловко ужасно — старого человека так волноваться заставила. Но вы понимаете — не могла я Алешу, на ночь глядя, одного отпустить… Вы уж за меня еще раз извинитесь, успокойте ее.
Уже выходя за калитку, Вера обернулась, чтобы помахать на прощанье. Мать и сын, обнявшись глядели ей вслед.
Падавший сквозь листву солнечный свет мерцал на их оживленных лицах. И глядя на этих двоих, прильнувших друг к другу, Вере отчего-то стало не по себе. Какая-то смутная мысль кольнула ее, словно сигнал об опасности. Но Вера решительно велела себе гнать пустые страхи.
«Теперь — Сережа, — думала она, бодрым шагом направляясь к его участку. — Поглядеть на него, предупредить о Манюне — и поскорее назад к девчонкам».
Сережа был на веранде — пил чай. Он не сразу ее заметил: сидел за столом, обхватив ладонями голову и глядел в сад. Видно, долго так сидел в неподвижности — похоже, чай уж совсем остыл.
— Ох, Верочка! — он поднялся навстречу с каким-то испугом, точно его застали врасплох за постыдным занятием. Не сразу взглянул на нее, все прятал глаза, а руки шарили по столу, хватая и переставляя с места на место предметы: ложку, сахарницу, заварной чайник…
Вера, заметила, что руки его дрожат.
— Доброе утро, Сережа! Вот, пришла отругать вас: совсем нас забросили… Сколько планов было у нас — в лес сходить, на пруд, в Свердловку, не говоря уж о нашей тайне!
— О какой… тайне? — словно с усилием выговорил Сергей, стоя навытяжку перед Верой и все так же не поднимая глаз.
— Как о какой? А клад? Или вы и о нем позабыли? — посмеивалась Вера, поднимаясь к нему по ступенькам. — Ох, Сережа, не слушайте вы мою болтовню — я просто пришла вас проведать. И успокоить — Маша у нас. Вы, наверное, перенервничали: шуточное ли дело — дочь пропала. Я смотрю — на вас лица нет, небось, всю ночь глаз не сомкнули? Это моя вина, Сереженька, каюсь — засиделись вчера за чаем, за разговорами, не успели оглянуться — потемки. Не пускать же девицу по лесу ночью одну — вот и…
— Да я особенно не беспокоился, — перебил Веру Сергей. — Знал, что она у вас.
— То есть как… знали? — переспросила та. — Вам кто-то сказал?
— Нет, никто мне не говорил. Просто знал — и все! Потому и не волновался о Машке. Знаете, интуиция большое дело. Я давно убедился, что логика только одна из относительно изученных областей на карте, именуемой «человек».
— Вы, Сережа, в этой карте что-то новое для себя поняли, да? — Вера подошла к нему, стараясь перехватить его взгляд. — Что-то случилось, ведь вы на себя не похожи! Скажите, что на вас так подействовало, откройтесь… ну, хоть бы и мне. Ведь я волнуюсь за вас, нельзя же так, честное слово… шарахаться от людей! — она выпалила это, сердясь на себя, на то, что слишком открылась. Что говорить, тянуло ее к нему… крепко тянуло. И вот она стоит перед ним, равнодушным, холодным, со своей ненужной заботой, а ему ровным счетом на это плевать — вон, даже глаз не поднимет.
Она хотела было уж повернуться, чтобы уйти, но Сережа при последних ее словах как-то весь дернулся, точно его током ударило, глянул на Веру, и в глаза его она увидела такое смятение, такую боль, каких никогда ни в ком не видала. Она покачнулась, но он бережно обхватил ей запястья, ладони пожал — ласково так, ободряющее… хорошо пожал. Было в этом пожатии что-то еще… нежность? Мольба о прощении? Вера не разобрала. Но обида и возмущение разом угасли — рук своих не отняла.
А Сережа говорил — путанно, сбивчиво, радуясь решимости выговориться, и смущаясь невнятности своих мыслей…
— Вера, вы простите, если я вас чем-то обидел. Я весь и вправду измаялся — мешанина в душе. Но не во всем, не во всем, кажется, кое-что проясняется… Вера, меня ведут! Я понял, в чем смысл, я нашел… Ох, как трудно все объяснить!
— Сереженька, вы не волнуйтесь, я постараюсь понять. Вы потихонечку… не спешите. Не опасайтесь неясностей. Вы расскажите, что чувствуете — самое смутное, самое странное… У меня ведь тоже полная неразбериха. Страх какой-то в душе.
— И у вас? — он крепче сжал ее руки. — Вера, сядьте вот сюда, рядом со мной, только не отходите никуда, а то все, чем хочется поделиться, уйдет.
Вера послушно присела на стул подле него. Она видела — ему страшно хотелось выговориться, но в то же время что-то мешало. Он словно бы раздвоился: один — прежний Сережа, которого она знала, и считала близким по духу, и другой: новый, чужой с неподвижным застывшим взглядом, настороженный, замкнутый, угнетенный какой-то навязчивой мыслью. Этого незнакомца Вера побаивалась. Было в нем что-то мертвенное, даже голос менялся — становился низким, глухим. Это преображение знакомого, светлого человека в иное обличье было похоже на смену масок. Точно кто-то кнопочку нажимал, и хлоп — готово дело! Человека как подменили…
— Понимаете, Вера, во всем, что мы делаем, как живем, суета, торопливость, натуга какая-то… Это все ненастоящее, неживое! Я вот приехал сюда… Потянулся, поднялся… встряхнулся что ли, и увидел — нет, так жить нельзя! А как? Вот картины мои. Поначалу думал — вот оно, настоящее, вот она, радость! А потом вижу — нет, и это не то — все придумано и просчитано — то же самое рацио, а творчество — это же чудо! Этого чуда мне всегда не хватало. Я понял — надо идти к нему, перелопатить в себе все до косточки, чтобы открыть эту силу, выпустить на свободу как соловья… Он в клетке-то не поет! Чувствовал — вот сейчас, еще день, мгновенье — и запоет душа, освободится, взлетит… Но силы ее уже не те — устала, толчок ей какой-то нужен…
— Да что вы, Сереженька, зачем напраслину на себя возводите, я же видела ваши работы — есть в них все: и свобода, и радость… Это ли не настоящее? И потом, вы только оглянитесь вокруг! Ведь чудеса — они всюду, так же близко, как эта ветка сирени: прикоснись — и почувствуешь ее тяжесть. Душа сама дорогу к чуду найдет…
— Вот и нашла! — Сережа выпалил это с силой, с каким-то исступленьем, но на лице лежала тень обреченности. Словно пугала его та дорога…
— Я нашел ее, Вера, нашел, теперь все возможно, все по плечу… Обо мне знают, меня ведут, и силы, которые я получаю… о, они безграничны!
— Да, но кто ведет вас, Сереженька, кто?
— Об этом я сейчас вам сказать не могу. Мне не велено. Только, Вера… верьте мне, все задуманное свершится, все сбудется! Я для Машки все сделаю. Не будет она глядеть на отца как на нищего, на соседские «мерседесы» с тайной завистью любоваться. Все будет теперь у нее, ни в чем нуждаться не станет… Я докажу, что отец у нее — не обиженный на весь свет неудачник — нет… Ах, Вера, какая власть у меня!
Он говорил, а в глазах затаился страх — даже не страх — ужас! Смертный ужас, точно знал, что все, о чем он сейчас говорит, все, что делает, жизнь из него высасывает по капле. Точно знал, что слова эти — смертный его приговор.
— Сережа, погодите, я ничего не понимаю, — Вера с тревогой заглядывала ему в глаза, но Сергей снова их отводил, как будто прятал стыд, который жег его изнутри.
— Сережа, разъясните вы мне, что за власть такая! Что с вами происходит?
— Ах, Верочка! Как жаль, что сейчас не могу вам всего открыть! Я связан клятвой. Печать на устах… Не могу. Только… знайте, что все сотворенное человеком начинает жить своей жизнью. Картины, романы, симфонии… Даже простой натюрморт, даже самое короткое стихотворение — если художник душу в него вложил… О, какая здесь сила! Какая власть!
— Да над кем власть-то, Сереженька? Разве творчество для власти, по-моему, вы что-то путаете! Вот кабинеты — для власти, да! А стихи, картины… Нет, не о том вы сейчас говорите. Кто вам все это внушил?
— Не пытайте, Вера, не спрашивайте! Не могу я открыть. А власть… она магическая. Ведь творчество — это магия, да! Самая сильная, самая абсолютная магия! В творчестве — наши самые сокровенные мысли, а мысль творит мир. Они воздействуют на реальность — наши творения. Художник — он и есть властелин мира, да! Я есмь! Я все могу! Но только, — он запнулся и как-то странно исподлобья взглянул на Веру. — Если вы захотите… я могу и вам вход открыть, и вас за собой повести…
— Какой… вход?
— Путь к могуществу — я нашел его! Я…
— Сережа, — Вера обеими руками взяла руку Сергея и крепко тряхнула ее. — Сереженька, милый, вы не в себе! Вам отдохнуть нужно. Видно, тот приступ сердечный последствия дал… Хотите, пойдемте к нам! Оставайтесь у нас, Сережа! Вам нельзя одному — что-то странное с вами творится, не могу я вас так оставить.
— Нет, Вера, что вы! Со мной все в порядке. У меня все хорошо, — эти слова были сказаны таким тоном, будто он сам себя старательно убеждал. — Если я вас чем удивил, напугал — не принимайте этого близко к сердцу… не надо было мне говорить. Это мое — только мое, мой путь, и я пройду его до конца!
— До какого… конца? — испуганно переспросила Вера. Вид у Сергея был такой измученный, что она окончательно убедилась — его надо спасать!
— До своего. У каждого — свой конец! Ладно, Вера, чего там, забудьте. Сейчас чайник поставлю, горяченького попьем.
— Я чаю не буду, Сережа, мне домой пора, девочки ждут. Так вы не против, если Маша у нас еще немного побудет? Я ведь за этим собственно к вам и пришла. Пусть у нас поживет, а, Сережа, не возражаете? Девочки подружились, пруд рядом, и вообще, вдвоем веселей… А вы тут пока поработаете спокойно, никто отвлекать не будет. Ну как?
— Пусть… поживет. А я тут… — он застыл с каким-то отчаянным выражением, глаза опять глядели куда-то вдаль.
— Сережа, — Вера вдруг решилась, — вы не покажете мне… ваши работы последние? Очень хочется поглядеть.
— Да, собственно… можно одну показать. Он на ней, он! Впрочем, не важно. Это только эскиз, набросок… мне велено завершить.
Он поднялся, прошел в комнаты и, вернувшись через минуту, положил на стол перед Верой плотный лист ватмана. Она глянула и отшатнулась невольно. Глаза! Жуткие нечеловеческие глаза с узкими зрачками глянули на нее с рисунка. В памяти тотчас встал тот портрет, который она видела у колдунов. Тот же гипнотизирующий взгляд, то же змеиное выражение… Вера инстинктивно заслонилась рукой, точно портрет мог ударить ее, ранить или вовсе убить.
Сережа пристально глядел на нее, и во взгляде его появилось какое-то новое выражение… Точно хотел ей что-то внушить, приказать: «Не отстраняйся! Гляди!»
Она буквально заставила себя на шаг отступить — ноги не слушались. И тотчас Сережа потупился и отвернулся. А когда она окликнула его, помотал головой, словно силился что-то сказать, но не найдя нужных слов, застонал и рухнул на стул, как подкошенный.
— Вот, вы мне не верите! Вижу, что вы… не дано вам… Вера! — он поднял на нее умоляющие глаза, в которых стояли слезы. — Вера, поймите, я Машке хочу доказать, что отец ее не простой человек — он талант, гений! И я докажу! Потому что мне сказано: я избранник! «Нас мало избранных, счастливцев праздных»… Помните Пушкина? Так вот, я… — он вскочил и кинулся вслед за ней. Она шла к калитке, так спешила, будто за нею гнались, позабыв обо всех правилах приличия — лишь бы скорее отсюда.
Он нагнал ее, загородил дорогу:
— Вера, не уходите, вы нужны мне! Ну скажите, разве не удивительно — я нашел, что искал, во что верил… Вы сказали: «Чудо рядом, только протяни руку…» Кажется, смысл такой? Вот я и прикоснулся к чудесному. Высшие силы… они ведут нас… Я столкнулся с этой великой силой, я получил посвящение! Я достигну всего, Вера, слышите? Всего, чего захочу! А я хочу стать художником, великим, знаменитым художником, чтобы весь мир лежал у моих ног! И Машка… чтоб она гордилась мной, чтобы знала… И вы, вы тоже…
— Что — и я? — Вера старалась не глядеть на Сергея, он был ей сейчас неприятен. Что-то, видно, застило ей глаза, если прежде не замечала в нем этой мании величия, жажды властвовать, рабской и суетной страсти, которая ломает душу, губит ее в угоду неукрощенному себялюбию. Но ведь прежде в нем этого не было… Что же стряслось, что приключилось с этим тонким, одаренным человеком, каким он казался ей, отчего он так разительно и неузнаваемо изменился? Что или кто подчинил его своей воле? Вера видела: Сергей не в себе, он подпал под чье-то влияние, и эта чуждая власть способна окончательно погубить его. В этом она не сомневалась.
— Так что, Сережа? Вы думаете, все это придает вам величия? Возвышает в моих глазах? — она смягчилась, глядя как он весь поник под ее презрительным взглядом. — Опомнитесь! Восстановите в памяти дни, когда вы только сюда приехали. Как вы радовались всему: траве, деревьям, цветам, этому воздуху, который точно крылами веет… Вы тогда ожили, ощутили потребность передать то, что радует сердце, душу… Вы начали рисовать! И какие были работы, Сережа! У вас и вправду талант. Но ЭТО! Это же… Мороз по коже — вот что я вам скажу! Да вы сами-то на себя поглядите! У вас ведь ужас в глазах! Сергей, вы ошиблись, не на ту дорожку ступили… Не знаю, кто вас избрал, что за высшие силы, только подумайте, откуда они? КТО вас призвал на служение? Свет Божий — он ведь для радости, в нем благодать… И тот, кто в себе ее хоть однажды почувствовал, только он может назваться творцом, художником и нести людям этот свет. А тут ведь ужас, Сережа! Опомнитесь, пока не поздно.
Она проговорила это уже совсем тихо, еле слышно, потому что только теперь поняла, КАКИЕ СИЛЫ подчинили себе волю ее недавнего друга. Как страшно то, что творится с ним.
Она повернулась к нему, через силу заставила себя коснуться его дрожащей руки и твердо, спокойно сказала:
— Держитесь! Не поддавайтесь, Сережа! Не все потеряно, я помогу… Только не поддавайтесь тому, кто ведет вас, кто внушает вам эти безумные мысли. Это кажется, что путей в жизни много, а их только два: один — к свету, а другой — в бездну, во тьму… и боюсь, на него-то вы и вступили.
— Вера… — он качнулся, прижав руки к груди, — Вера, неправда! Магия — не бездна! Это выход из хаоса, когда все подчиняется твоей воле. Ведь человек всемогущ! Сказано: по образу и подобию сотворен человек! Мы боги, мы можем все! Мы… — он побледнел, не в силах выразить всего, в чем хотел убедить ее. — Идите ко мне! Идите за мной! Я сделаю вас счастливой! Я люблю вас!
— О, Боже, — прошептала она, и ее черты исказились. — Бедный вы мой! Несчастный, потерянный человек… Но ничего, я не отдам вас… ЭТОМУ. Не отдам, — повторила она тихо, и такая сила зазвучала вдруг в ее голосе, что сама подивилась. — А теперь мы простимся. И прошу вас, Сережа, постарайтесь из дома никуда не ходить. Посидите тут в тишине… и ничего не бойтесь. Не бойтесь! Я ведь вижу, что страшно вам. Перехитрите себя — внушите, что это болезнь, пройдет… Знаете, — она улыбнулась, — станьте, как белка!
— Как… кто? — не понял Сергей, болезненно сжав бескровные губы.
— Как белочка! Я видела как-то раз, как белка тянулась к орешкам, которые ей протягивали на ладошке. Передние лапы лезли вперед, а задние не пускали… Так и растягивалась длинной пушистой полосочкой между желанием и осторожностью. Вот и вы упирайтесь, держитесь, Сережа! Не давайте себя сбить с пути! Крепитесь… а я приду. Я скоро-скоро приду, обещаю…
Уже затворив за собой калитку и пройдя вдоль забора, Вера оглянулась. Сережа стоял, прижавшись к стволу старой яблони, обхватив его обеими руками. Плечи вздрагивали. Он плакал.
Ей так захотелось кинуться к нему, обнять, встряхнуть, растормошить, ведь битва уже началась, и первой жертвой пал этот измученный человек, который был ей небезразличен. Нет, нельзя позволять себе даже простую женскую слабость — ибо не дремлет тот, кто незримо стоит у них на пути. Каждый шаг, который сделать им предстоит, отныне должен быть продуман и взвешен.
Вера спешила к дому, ноги сами несли ее по знакомой лесной дорогие, а все помыслы вертелись вокруг внезапной догадки.
«Творчество, вот в чем все дело! Вот оно — то, что объединяет всех нас… Приехав сюда, мы словно проснулись и ощутили в себе особую силу — дар, который дремал до поры… Сережа стал рисовать, я впервые всерьез поверила в слово, в то, что тут не пустая блажь. Елена тоже… Она говорила, что точно глотнула воды живой, ожила… и сразу в театре роль дали. Алеша пишет стихи, Маша… у нее тоже свой дар. Только он еще не проявлен, таится до срока, как и у Ветки. А Ксения — она ведь к самому главному женскому делу готовится: жизнь подарить! Так, так… единая ниточка — жажда творчества, дар, который в этих краях проявляется и в то же время кому-то здесь очень мешает. Так мешает, что впору нас со свету сжить! Ой…»
Она так летела вперед, погруженная в свои мысли, что едва не расшиблась, споткнувшись о край бетонной плиты. Чудом удержавшись на ногах, Вера остановилась, чувствуя, как бешено колотится сердце. Она была готова поклясться, что ощутила толчок, как будто ее кто-то в спину толкнул, да так, что даже заныл позвоночник. Нагнулась, делая вид, что растирает потянутое колено, и резко обернулась. Позади — никого. Ни души! И в этот момент прямо над ухом послышался чей-то хриплый обрывистый смех. И тут же все смолкло.
— О, Господи! — прошептала она, чувствуя, как колени слабеют и подгибаются, и невольно вжимая голову в плечи в ожидании повторного нападения.
— Кто здесь? Что за шутки? — звук собственного голоса показался ей тоненьким комариным писком — так напугалась!
И вновь послышался смех, на этот раз, будто детский, только очень ехидный. Гнусный такой смешок…
Собрав всю свою волю, Вера двинулась вперед по дороге. Ей никто не мешал. Дорога была пустынна: ни ветка не шелохнулась, ни травинка не колыхнулась… Тишина и покой. Только в воздухе чувствовалось какое-то напряжение, да солнце ушло за набежавшую тучку.
Вера заставила себя двинуться ровным шагом, выравнивая дыхание и стараясь привести мысли в порядок.
«Не подавай виду, что испугалась. Спокойно. Что ж это было такое? Почудилось? Нет, не почудилось, Верка, следят за тобой! Настигают. Вот сейчас набросятся сзади… Не думать об этом! Не думать, слышишь? Нет никого. Это галлюцинации, бред. Пройдет. Так, о чем я?.. ах да, о Елене. Ей опасность грозит. И не только ей. Всем, у кого есть дар творчества! Ведь недаром старуха… Инна, как ее там… забыла. Как она уговаривала меня? Не завышайте, мол, планку, поберегите кровь для себя, потому что слово станет пить вашу кровь… Да, так она говорила. И я… да, сразу сомлела, точно все стало безразлично, и то, что казалось самым главным, святым делом жизни, поблекло. Да ведь я тогда от себя отступилась! Этого-то они и хотели. Этого и ОН хочет. Только не будет этого!»
— Слышишь ты, гадина? — крикнула она вдруг отчаянно, голос далеко раскатился, отлетел и растаял. И в наступившей тишине отчетливо послышался чей-то плач.
«Запугать хотят, заморочить, — подумала Вера, не сбавляя шагу. — Колдовство тут, не иначе как колдовство! Господи, помоги, защити от бесовского наваждения! Что мне делать? Как оградиться от этого? Ведь ничего мы об этом не знаем… Как там, по старинке-то: чур, меня, чур! Сгинь, пропади, нечистая сила! Нет, тут, наверно, как-то иначе надо…»
Снова послышался плач — на этот раз громче, ясней. Только не похож он был на мираж — уж больно отчаянный! Кто-то плакал навзрыд в кустах у дороги.
Вера сошла с дороги к обочине, перебралась через заросшую крапивой канаву и раздвинула ветви кустов. Там валялся брошенный велосипед, а рядом на траве сидел Мишка. Всхлипывая и захлебываясь слезами, он в отчаянии колотил кулаками по мшистой влажной земле. Клочья изодранных мхов валялись кругом, в траве зияли рыжие рваные раны.
— Миша? Мишенька, что с тобой?
Склонившись над мальчиком, Вера коснулась его плеча, но он грубо оттолкнул ее руку. Вскочил, утирая грязными кулаками зареванное лицо.
— Гады! Все вы сволочи, ненавижу! Всех ненавижу!
— Миша, опомнись! Что случилось? Можешь ты мне сказать? Может, помощь нужна? Да, успокойся ты, возьми себя в руки! Взрослый мужик уж почти, что за истерика!
— Взрослый, как же… У, ненавижу! Гады вы, взрослые! Роди-и-и-и-тели! Добренькие все, хорошие! Врете вы все! Вы всем врете! Да, пошла ты…
Точно взбесившийся телок, он лягнул ее и отскочил в сторону. Рывком поднял велосипед и, прямо-таки рыча от злости, поволок его через кусты к бетонке.
Ошеломленная Вера глядела вслед, растирая ушибленную ногу. От неожиданности она даже не рассердилась. Было ясно — мальчишку кто-то обидел, вот и возненавидел он весь свет…
Происшедшее, как ни странно, придало ей сил. Дом был все ближе, вот показался еле заметный поворот к лесной просеке, куда утром свернули военные с кавалькадой «крутых» иномарок.
«А ведь Мишка-то утром за ними следил, — догадалась вдруг Вера. — Так, прикинем-ка… С тех пор прошло часа два, может, меньше… Видно, все это время он там в лесу за кем-то подглядывал и что-то такое там углядел, отчего сам не свой сделался».
Уже свернув к дому, краем глаза она заметила какую-то тень, мелькнувшую за деревьями. Но решила не подавать виду, что боится, хотя чувствовала чье-то постороннее присутствие. Чей-то взгляд, который точно оружейный прицел был направлен ей в спину.
«Уж совсем немножко осталось, — уговаривала она себя, хоть казалось, еще миг, шорох случайный — и начнет от ужаса криком кричать. — Еще чуть-чуть потерпеть — и дома! Еще немножко — ну, Верка, не дрейфь! День ведь сейчас, днем их силы слабеют. Не может быть, чтобы…»
Сильный удар по голове прервал ее мысли. Она охнула, резко пригнулась и отскочила в сторону. Обернулась… Пустая тропинка! Вера только что свернула с бетонки и углубилась в лес. Он дышал, хмурился. Он не оберегал ее…
Озираясь, спотыкаясь, спеша, кинулась по тропинке. Удар пришелся как раз в самое темечко, она догадалась — это был удар кулака. Знала — не померещилось! И бежала, бежала вперед, как затравленная.
А вдогонку громыхал раскатистый хохот. Глухой и злорадный. И разум отказывался понимать, в каком из миров творилось то, что случилось с ней… В какой из миров увлекала ее затерянная в глуши лесная тропинка…
Вот и опушка, прибрежные кусты, берег озера. Дом, стоящий на берегу. Там девчонки. Там Веточка… Смех, снова смех, только на сей раз, кажется, настоящий. Хриплый икающий смех мальчишки-подростка. И плач. Снова плач! Веткин? Нет… Чей? Скорее, скорее!
На крыльце, скукожившись, упрятав лицо в ладошки, рыдала Машка. Над нею коршуном вился, скакал, руками размахивал Борька. Ветка прыгала возле, колотя его кулачками. Она рвала его за рубашку, оттаскивала от подруги, но он только отпихивался лениво, кружась над жертвой, и, кривляясь, выкрикивал ей что-то в лицо. И хохотал, хохотал, заводясь тем больше, чем горше та плакала.
Вера ринулась к детям, позабыв о своем незримом преследователе. Через миг она была уже возле крыльца.
— А ну, прекрати сейчас же! — задыхаясь, крикнула Вера, подлетела к крыльцу и, ухватив за плечо мальчишку, резко развернула к себе. — Ты до чего довел ее, а?
Борька дернул плечом, стряхнув ее руку, и сжал кулаки. Он, не мигая, глядел на Веру. В его стеклянных расширенных зрачках светилось бешенство, на углах губ выступила пена, нижнее веко подергивалась… Он был невменяем.
— А-а-а! — завизжал Борька, тыча пальцем в осадившую его Веру, — а-а-а, вот еще одна! Дружки-приятели все, да? Давайте, давайте, воспитывайте! А сами по ночам ползаете, я знаю! Все вы, все! Бух лбом, бух! А-а-а, боитесь? Вы бойтесь, бойтесь! Клоуны, все! Куклы набитые! А эти дуры верят вам, да? Сучки поганые, думаете, вы красивые, да? Думаете, вы кому-то нужны? Куклы!
Он согнулся вдруг сломался пополам и боднул онемевшую Веру в живот головой. А потом, весь вихляясь, заходясь в истерическом икающем смехе побежал во всю прыть.
Какое-то время все трое глядели, как мальчишка, спотыкаясь, несся вдоль берега. И Ветка, и Вера застыли как в столбняке, только Машка нарушала эту немую сцену, трясясь и судорожно всхлипывая. Придя в себя, Вера кивнула Ветке, указывая на входную дверь, мол, ступай в дом немедленно. А сама принялась поднимать со ступеней обессилевшую Манюню.
Прошло не менее часа, прежде чем Маша, напоенная чаем и валерьянкой и уложенная в постель, смогла чуть-чуть успокоится. Вера упрашивала ее поспать, уверяла, что разговор о случившемся лучше бы отложить до поры. Маше надо прийти в себя, а о Борьке расскажет ей Ветка… Какое там! Машка, глядя на Веру умоляющими глазами, твердила одно: она все равно не заснет, даже если снотворного наглотается, и вообще, пока во всем этом не разберется, ей не будет ни сна, ни отдыха! Потому что речь идет об ее отце…
Вера поняла, спорить с ней бесполезно. И, вздохнув, повела обеих к себе на второй этаж. Там, перебивая друг друга, они рассказали ей о Борькиной выходке.
Он явился к ним почти тотчас, едва ушли Вера с Алешей, и с ходу начал злорадствовать. Мол, знаю одну вещь, очень для вас интересную, но ни в жизнь не скажу! Дразнился, паясничал, девчонки стали упрашивать. А он зубы скалит, условие ставит: поцелуйте, тогда скажу. Ну, они… В общем, поцеловали. Ветка — в ухо, Манюня — в нос. Тогда он смилостивился — рассказал: ему кое-что известно о кладе. И если Манюня будет паинькой и пристанет с расспросами к своему папочке, тот перед нею не устоит — и все ей выложит. Потому что он один может узнать, где клад, Борька, мол, его выследил. Мол, Манюнин отец только прикидывается обычным простым человеком, а на самом деле он колдун! Это факт — Борька сам видел. Он подсматривал за Машкиным папой, когда тот вчера отправился к дому на том берегу. У него есть ключ от этого дома, и он тайком ходит туда. И там его поджидают, а кто — Борька не видел, только слышал голос. Этот голос командовал Машкиным папой, а тот послушно исполнял все, что прикажут. А приказывали чертить какие-то знаки, произносить какое-то заклинание — абракадабра кошмарная — Борька толком ни словечка не понял… А когда все было исполнено, голос велел Машкиному папе куда-то глядеть. Долго глядеть, очень долго… И тогда он увидит, где спрятано. Что спрятано, Борька не понял, но ясно, бесценный клад! И узнать, где сокровище, может только Машкин отец. А тот голос пристал к нему как банный лист — гляди, мол, ты должен увидеть! Но видно, в тот день ничего у Машкиного отца не вышло, голос очень им был недоволен. И велел ему отправляться в сарай — тот, что рядом с домом и чего-то там делать. Борька из кожи лез — старался хоть что-нибудь разглядеть — но не удалось. Там окошки малюсенькие и такие грязные, запыленные, жуть! Ничегошеньки не видать! И он, Борька, укрылся в кустах, пока Машкин отец не вышел и не отправился своей дорогой. Очень он странный был, как кукла какая-нибудь. Тут Борька начал плеваться, прыгать и издеваться над Машкиным папой и над девчонками. Мол, вот они, ваши родители, все поучают, что хорошо, что плохо, а сами черт-те чем занимаются! И говорил: Машкин папа — фуфло, тряпка, им как слугой помыкают, он у голоса этого вроде как на побегушках… Машка не выдержала и набросилась на обидчика с кулаками. А он увертывался, носился возле дома как угорелый, язык ей показывал, орал, что теперь оба они с папашкой — в его руках, что хочешь он с ними сделает, пусть только Машка посмеет ему, Борьке, в чем-нибудь отказать — он их обоих в бараний рог согнет!
Она, Машка, теперь во всем ему подневольная, он ее повелитель и господин, она должна руки ему целовать, а иначе выведет ее папочку на чистую воду и все про него расскажет. И они тогда опозорятся! А на Машке клеймо останется, что она дочь колдуна! Но он, Борька, добрый, он никому говорить не станет. Пока… Пока Машка будет паинькой, станет его во всем слушаться и исполнять любые его желания. А сейчас он желает, чтобы она выведала у своего папочки, где клад, и ему, Борьке, о том рассказала! А Маша бегала за ним и рыдала, и хотела вцепиться в волосы, и все лицо расцарапать, и нос откусить, чтобы знал! Но он был верткий как ртуть и прямо из-под рук уворачивался. А Ветка так растерялась, что стояла как пришитая — столб столбом! А потом как увидела, что Машке плохо совсем, что она уж с собой не справляется — бухнулась на крыльцо и ну реветь, ну реветь — тут Ветка к ней кинулась, загородила, а Борька наскакивал и все вопил, что теперь никуда они от него не денутся, все они куклы, марионетки, которых взрослые за ниточку дергают. А сами взрослые — гады и сволочи, и всех их надо поубивать, потому что они только врут, и больше ничего… Совсем ненормальный он стал, даже пена на губах выступила. И еще что-то орал, Машка с Веткой всего не упомнят… Но тут появилась Вера и остальное она сама видела. А Машка теперь боится его: вдруг и вправду болтать начнет?.. И все узнают… А она, Маша, очень за папу волнуется — что с ним такое? Никогда ничего подобного… Он не может, не может, ее папа, он добрый, хороший, он всегда хотел, чтоб в их доме был мир и покой, а вот мама… она не хотела. Вечно всем недовольна, вечно злится, кричит, истерики закатывает… Уж если кто из них колдует — так скорее Машкина мама! А папа, если б был колдуном, сделал бы так, чтобы они с мамой не развелись, потому что очень ее любил и Машку тоже… А он ничего поделать не мог и всегда во всем уступал, он просто не способен причинить зло, а тут…
Тут Машка снова расплакалась, и Вера с Веткой принялись ее успокаивать. Выговорившись, выплакавшись, Машка наконец позволила себя уложить и скоро заснула. А Вера с Веткой сидели возле нее, не зная, что и сказать, не зная как ей помочь, вконец растерянные и обескураженные.
Был уже вечер. Поднялся сильный ветер, по небу шли тучи, клочковатые, сумрачные. Быстро стемнело и стало видно, что в доме на том берегу в одном из окон забрезжил красноватый мерцающий свет…
— Мама, скажи… он наврал про Машкиного отца, да? Ведь это не может быть правдой, Борька наврал? Ну что ты молчишь?
Они сидели на кухоньке, запершись. Ветка вяло ковыряла вилкой холодную сосиску, а Вера сидела напротив, крепко задумавшись. Веткин вопрос вывел ее из оцепенения.
— А? Ох, не знаю, Ветка, не знаю… Хорошо бы, если б наврал! Но с Сережей и вправду что-то творится. Неладно с ним, очень неладно. И я просто не знаю, что делать…
— Ой, мам, гляди… к нам кто-то едет! — Ветка приникла к окну, стараясь разглядеть силуэт велосипедиста, приближавшегося к их дому. Но за окном все тонуло в зыбкой сумрачной мгле. Она вскочила и кинулась к двери.
— Подожди, не открывай! — предупредила Вера. — Надо узнать, кто там…
В дверь уже барабанили. Громко, настойчиво.
— Кто там? — волнуясь, спросила Вера, приникнув ухом к входной двери.
— Это я, Алеша! Откройте скорей!
— Ветка, где ключ? — засуетилась Вера, позабыв, куда сунула ключ.
— Вот он, мам, на столе лежит.
Дверь распахнули, и на пороге возник Алеша. Он был бледный как призрак и не знал, куда руки девать от смущения…
— Лешенька, что? — предчувствуя недоброе, всполошилась Вера.
— Мама… С мамой беда! Она в больнице.
— Как! Что с ней?
— Голова… По голове ее… молотком. Рана такая ужасная! Без сознанья она. Кровь! Ой, не могу, не могу…
Алеша не выдержал — разрыдался, уткнувшись в Верино плечо. Она обняла, крепко к себе прижала, и так, обнявшись, они прошли в дом.
— Алешенька, миленький, что ж это? Как же это случилось?
— Мама на веранде была. Там у нас оконная рама рассохлась, от стены отошла, и мама ее прибивала. А я возле сидел — читал. Она уж уезжать собралась — в город ей опять нужно было. Но в последний момент спохватилась, мол, дует в окно, сквозит. Хотела прибить ее — раму эту — и на станцию… А я сам хотел, но она засмеялась, говорит: «У меня сейчас столько сил — горы сверну! Ты не волнуйся, Алешка, и на твою долю работы хватит. А мне самой хочется…» Запела что-то, солнце светило…
Алеша осекся, справляясь с волнением, — видно, с большим трудом давался ему этот рассказ. Вера с Веткой слушали молча, не встревали, когда он порой умолкал. Наконец, парень справился с собой и продолжил, теребя и сминая край скатерти.
— Она уже почти все закончила, когда Борька влетел. Такой какой-то… вздернутый, дерганый. Влетел — и сразу ко мне. Начал что-то плести про дом какой-то, про колдовство — я толком ничего и не понял. Он торопился, словами захлебывался, брызгал слюной. Вид у него был совсем ненормальный — все подскакивал, взвизгивал, точно его осы кусали. Потом заорал, мол, что ты сидишь, пойдем! К девчонкам пойдем, мы их сейчас… Я не понял, чего он хотел: то ли побить вас с Машкой, то ли еще что… Схватил меня за руку и начал тянуть. А мама… Она застыла на месте, глядя на Борьку, потом… тихо так ему говорит: Алеша никуда с тобой не пойдет, ему нужно на станцию. А тебе, Боря, надо домой. Есть, говорит, у тебя кто-нибудь дома? И стояла так… глядела на Борьку. С таким удивлением. И глаза у нее такие большие стали. Такие удивленные глаза… А он… Он прыгнул к ней, завизжал: «А-а-а, вы все предатели! Взрослые, гады, сволочи, ненавижу!» Вырвал у нее из руки молоток и…
Алеша охнул, уронил голову на руки и стал раскачиваться. Он стонал и раскачивался, тихо так, жалобно…
— Ты не должен отчаиваться, все исправиться, просто думай о том, что мама будет здорова. Ни секунды не сомневайся, слышишь?
— Да. Я знаю. Я тоже… я и сам… В общем, я постараюсь. Врачи сказали — он в висок не попал. Тогда бы точно… Ох! Он ее два раза ударил. Один раз — в шею, а другой — выше виска. У него руки тряслись, и сам он весь трясся. А потом упал и стал по земле кататься. И пена у него, пена… А у мамы — кровь… Она тоже упала. Вот! Я кинулся, а как увидел это… рану, кровь… Растерялся. Не знал, что делать. Тут сосед. Он был у забора — видел все. И через забор — к нам! Велел мне маму не трогать, к сторожке побежал, «скорую» вызвал. Они быстро приехали. Сказали — времени нет в районную больницу везти — каждая минута дорога. Сказали — отвезут в Свердловку, там первую помощь окажут. А потом решат: можно ли в город перевозить. А пока они ехали… бабушка на веранду вышла. Шум услышала — и проснулась. Увидела маму — и бух навзничь! Ее тоже вместе с мамой забрали. Подозрение на инфаркт. А мама… она на секунду в себя пришла. И говорит мне: «Леша, ты к Вере иди. С нею будь».
— Милый мой мальчик! — Вера снова крепко обняла Алешу, потом встала и отошла к окну — не хотела, чтобы видели, как дрожат ее губы. Ей самой было впору расплакаться…
«Елена, милая Елена! — думала Вера. — Я как в воду глядела, что тебе угрожает опасность, вот-вот с тобой что-то случится. Надо было вернуться, предостеречь. Сережа упал, оступился, Елена искалечена! Ксения… та ждет ребенка — она не вправе собой рисковать. Остаюсь только я. Мне доверены судьбы детей. И Сережа… он тоже взывал ко мне! Его отчаянный крик: „Я люблю вас!“ — был не признанием, нет… Это была мольба! Этим воплем он молил меня вырвать его из той сети, в которую угодил. И вот ведь как странно, я в тот же миг поняла это. Душою, сердцем почувствовала! Меня даже не возмутил этот невнятный бред, только стало его так жаль — ведь он под властью той силы, о которой лучше к ночи не поминать. А ведь скоро настанет ночь!»
Вера невольно вздрогнула. Что может она, слабая женщина, против этой проклятой силы? Что делать?
Ответ пришел сам собой: «Крест и молитва!» Ну конечно, — встрепенулась она, — против НЕГО только это!
— Господи! — взмолилась она еле слышно. — Не оставь нас! Помоги!
Удивительно, но страха как не бывало! Этот внутренний голос, прозвучавший из самых глубин естества, напомнил, что о них не забыли. О них помнят, им помогают, ведут… Они под защитой!
Она обернулась к детям, и те поразились перемене, произошедшей с ней: такая решимость светилась в ее потемневших глазах.
— Нам надо держаться всем вместе, ни на минуту друг друга не оставлять… Завтра собираем военный совет. Только не здесь, я думаю, лучше всего перебраться к Ксении. Но все это завтра, сегодня — спать! Мы все устали, а сделать нужно немало, поэтому надо набраться сил. Беру командование на себя, никто не возражает?
Алеша и Ветка согласно закивали в ответ.
— Алешенька, Маша у нас, сейчас она спит. Ей тоже сегодня досталось… нам бы не потревожить ее. Ну, с Богом! Спокойной ночи. Да, чуть не забыла… Алеша, скажи… ты крещеный?
— Да, — он с удивлением поглядел на нее.
— Крест нательный есть на тебе? Я не праздный вопрос задаю — это важно.
— Есть. Мама надела.
— Ну и слава Богу!
Теперь за него и за Ветку Вера была спокойна. Оставалась Манюня. «Ничего, — подумала Вера, затворяя за собой дверь в комнатку. — Я ведь тут, с нею буду».
О том, что может с ними случиться, как и о том, что крестик не сможет их защитить, Вера предпочитала не думать…
Дом подрагивал под порывами ветра — за окнами бунтовал молодой мятежный июнь, не желавший поддаваться наступлению ночи.
— Дом, дорогой, — шептала Вера, прижавшись щекой к теплой дощатой стене, — ты мой корабль… Вынеси нас на берег! Помоги нам переплыть эту ночь!
Она не могла заснуть. Всюду слышались стуки, скрежет и треск, точно обшивка дома — ее корабля — корежилась под шквальным натиском ночи.
«Что там, наверху?.. Будто ходит кто-то…»
Осторожно, чтобы не скрипели ступени, Вера поднялась наверх, к детям. В комнате было темно, только свет полной луны ложился под ноги зыбкой шаткой дорожкой. Вера вступила на эту дорожку и тотчас же замерла, услыхав в углу у окна странные звуки. Словно кто-то царапал когтями деревянную стену… Она шагнула к окну, наклонилась, стараясь разглядеть, что там в углу… И в тот же миг ясно почувствовала: кто-то стоит за спиной!
Обернулась и увидела… Буратино. Манюнину куклу, которую запечатлел на рисунке ее отец! Буратино твердо стоял на своих деревянных ногах и, скалясь, глядел на Веру. Треугольник его трикотажного колпака с кисточкой мерно болтался за спиной. Как маятник: туда — сюда, туда — сюда… В его оскаленной широкой улыбке было что-то жуткое. От одного вида этой куклы, освещенной луной, Вере стало нехорошо. Она попятилась, наткнулась спиной на стул и вскрикнула. Зажала рот, глянула на детей — спят. Никто не проснулся, не пошевелился даже — ни Алеша, ни Веточка… Взяв себя в руки, она перевела взгляд на куклу. Буратино исчез!
Вера глазам своим не поверила: ведь только что тут стоял, возле двери…
В растерянности она застыла посреди комнаты. И тут со стороны насторожившего ее пустого угла под окном донесся неприятный, ни на что не похожий, звук: будто кто-то протяжно кряхтел на одной ноте металлическим голосом. Пересилив страх, Вера шагнула во тьму, и тут ее что-то наотмашь ударило по щеке. Прикрыв руками лицо, она шарахнулась в сторону… над головою металась птица. Черная, крупная, похожая на ворону, только глаза не вороньи — дикие, горящие красным огнем…
Откуда она взялась? Вера тщательно заперла на ночь все окна, никакой птицы не было… Тварь не давала ни мгновения передышки, била крыльями над головой, пару раз спикировала, норовя вцепиться когтистыми лапами в волосы, достать острым клювом. Вера отмахивалась изо всех сил — возня поднялась такая, что, кажется, всполошится весь дом. Ничего подобного! Дети спали, не проявляя ни малейших признаков беспокойства. Вещички аккуратно развешаны на спинках стульев, лунный свет мерцает на ярком Веточкином сарафане, казавшемся в темноте кровавым пятном…
Вера кинулась к окну — хотела его растворить, чтобы прогнать птицу. За окном послышался низкий протяжный вой. Она отпрянула прочь, ожидая нового нападения… Никакого движения. Подняла глаза — никого. Птица пропала.
Вера со стоном осела на пол: «С ума, что ли, схожу?..»
Отерла со лба холодный пот. Огляделась. В комнате струился призрачный лунный свет. А возле Алешиной кровати, под стулом, на котором были сложены его вещи, белел светлый прямоугольник. Она потянулась, подобрала. Письмо! Измятое скомканное письмо из прошлого! Она сразу узнала почерк. Незнакомка снова вышла на связь…
Вера осмотрела комнату — все было тихо. Только ровное дыхание детей нарушало покой, да лунный свет заглядывал в окно. Она перевела дыхание. Отчего-то возникла уверенность, что детям ничто не грозит. Подошла к Ветке, склонилась… Спит. Алеша? Тоже. Она по очереди перекрестила спящих и на цыпочках вышла из комнаты, оставив дверь чуть приоткрытой. На всякий случай, чтобы сразу услышать, если что…
Заглянув к Маше, Вера убедилась — та спокойно спала, посапывая во сне. Плотно задернула шторы в гостиной и села под абажуром читать…
«…на исповедь к отцу Артемию. И все ему рассказала. Далось это мне нелегко — ты знаешь, что верю я только духовнику своему — отцу Иоанну, но тот ведь остался в Москве… И с тех пор как мы с Петром Константиновичем сюда в усадьбу перебрались, я, грешница, и не причащалась ни разу… Привыкла к своему московскому батюшке, а тут от воли-то и разленилась душа… А как припекло — побежала! Отец Артемий по-отцовски за леность меня пожурил, велел всякое воскресенье на исповедь к нему приходить, но до причастия не допустил — сказал: страшный грех учинила, магией увлеклась! А это зло, Николушка, великое зло! Он объяснил мне, что тот, кто в оккультных обрядах участвует, душу свою во власть темных сил предает и отпадает от церкви. Очень обеспокоился он обо мне, но сказал, что пока я сама с пути пагубного не сверну, он мне помочь не сможет… Молиться велел и с тем человеком не знаться. А через месяц — как раз на Троицу он меня причастит, если до той поры в чистоте душу свою соблюду… Все сокрушался он обо мне, спрашивал, не смогу ли на некоторое время отсюда уехать… А как я Петра Константиновича без присмотра оставлю — занемог что-то он у меня… Головные боли его одолели — да такие, что даже до тошноты, до рвоты доходит. Нет, я должна быть при нем. Узнав об этом, отец Артемий велел снова усадьбу всю освятить и до Троицы стен ее не покидать… А иначе — не защититься от бесовского искушения. Святой водицы дал мне с собою и канон священномученику Киприану, который дает защиту от чародейского волхования. Читать велел всякий день неустанно, а еще молитву „Да воскреснет Бог“ и девяностый псалом… Третий день уж пошел как я правило это неукоснительно соблюдаю, вот только освятить усадьбу пока не пришлось. Отец Артемий хворает, а других священников в здешних краях я не знаю. Ох, Николушка, муторно на сердце у меня! Худо мне, братенька милый! Очень худо… ОН к нам более не являлся — вот уж неделя полная миновала с тех пор, как в последний раз нас посещал… И секретарь его запропал, я и думаю: слава Богу! Неужто молитвы мои услышаны? Как вспомню мрачный дом его на берегу, все эти обряды магические — сердце немеет от ужаса… Только верь мне, Николушка, верь, не по своей воле шла я на это. ОН меня заставлял! Страшная власть у него, такая, что ни умом, ни сердцем понять ее не могу. Не иначе, сам дьявол ему помогает! Мне теперь ясно стало как день, что Вязмитинов — служитель его, волю темную исполняет… И меня в это втянул. Ох, тошно мне! Всякий день силюсь вспомнить, что он велел мне увидеть? Знак начертает, заклинанья невнятные произнесет — и тогда я всю власть над собою теряю — мир исчезает, в глазах пелена, не помню: где я, что я… Только слышу голос: „Смотри! Смотри на мой шар! Ты должна увидеть! Ты должна найти место, где спрятано…“ А что спрятано, что я должна для него найти — о том после всего и не помню. Память меркнет, голова кружится, как стараюсь проникнуть за эту невидимую черту… Николушка, молись за меня, грешницу! У самого края я… Еще, кажется, шаг — и погибнет сестринька твоя Женни, навек погубит душу свою окаянная! Вот ведь как обернулось все… А как я радовалась в первые дни по приезде! Каким светом душа моя полнилась… И стихи какие слагались во мне — сердце пело! Да, еще одно: вот, вспомнила про стихи и сразу в памяти прояснилось — едва я входила в транс, ОН велел мне стихи читать — те, что накануне я сочиняла. Я и читала — и те, что пришли накануне, и ранние, и, кажется, прямо там, возле стола, начинала импровизировать: точно мне диктовал кто-то, а я вслух выговаривала… Только, сколько помнит про это бедная моя память, не было в тех стихах ни света, ни радости… Абракадабра какая-то… Но, видно, для чего-то ЕМУ все это важно было, надобность какую-то он имел. Да, чуть не забыла, видишь, какая я теперь — мысли неровные, все обрывки какие-то… Так вот, намедни набрела я в лесу на источник один… Далеко зашла, а каким путем — и не помню. Словно вел меня кто-то… Возле родничка скит затаенный, келийка. Вроде отшельничьей пустыни. Мне даже не по себе стало — не смею я, грешница, в нечистоте-то своей к этой святой обители приближаться, покой здешний тревожить… А навстречу мне…»
На этом письмо обрывалось. Из всей стопки писем, чудом попавшим к ней в руки, Вере осталось только это одно — последнее. Остальные канули в водах пруда…
Но кое-что начало проясняться. Письмо Женни — теперь Вера знала, как звали незнакомку — как бы приоткрыло завесу тайны, будто Женни старалась помочь им обрести опору среди настигшего хаоса…
«Бедная Женни… Что с ней сталось?» — думала Вера, горько вздыхая. Но теперь она окончательно поняла, что творится с Сережей, в чьи сети он угодил: тяга к жуткому дому на берегу, затмение разума… Их связывало еще одно — творческий дар, внезапно открывшийся в здешних краях! Женни стала писать стихи, а Сережа… он стал рисовать. Как говорила Ксения: у Сережи настоящий, редкий талант — дар предвидения. Он может предвидеть скрытое от других и выразить это в творчестве… Веточкин Буратино! Он нарисовал его, когда дочка, взяв с собой любимую куклу, выезжала сюда, на дачу… Буратино!..
Вера вздрогнула, пронзенная внезапной догадкой. Неужели?..
«Так, Вера, спокойнее, соберись, осталось совсем немного, и все кусочки этой головоломки сойдутся — ты ее разгадаешь! Думай, думай, только не торопись, не перескакивай, кажется, ты уже сбилась. Что ж, вернемся к началу…»
Итак, Сергей идет по стопам Женни. Он увлекся магией. Его кто-то в это втянул — Сергей говорил: о нем знают, его ведут… Женни, упоминая о том, кто вовлек ее в занятия оккультизмом, говорит о нем: ОН. Но, кажется, в письме есть и имя…
Вера еще раз перечитала отрывок письма — точно, Вязмитинов! Вот его имя. Имя мучителя Женни, продавшего душу дьяволу. Он заставлял ее глядеть на какой-то шар, велел увидеть в нем то, что спрятано, то, что важнее всего — именно для того она и была нужна! Женщина, обладавшая развитым воображением, с тонкой подвижной душой… «Медиум!» — догадалась Вера. Он использовал ее как медиума. В состоянии транса такие люди якобы обладают способностью общаться с духами и получать от них информацию. Они как бы проникают сквозь завесу реальности и вступают в контакт с тонким миром духовных существ…
Да, ОН, Вязмитинов, требовал от Евгении получения информации. Она должна была указать ему какое-то место, где было спрятано то, что так необходимо ему… Без нее получить это знание он не мог… А Сережа? С ним все точь-в-точь как с Женни! Ведь, по словам Борьки, Сереже велели на что-то глядеть, чтобы он увидел, где спрятано… Кажется, так! Точно, все так. Значит, ОН существует!
Значит, шестое чувство не подвело их, когда, собравшись на военный совет, со страхом признались друг другу: тот, о ком писала в письме незнакомка, и теперь там, в доме на берегу… Но как же это возможно?
«Стой, Вера, стой, не сбивайся, об этом — потом! Сейчас главное — выстроить все в одну линию. Что-то Сережа говорил мне при встрече, мне показалось еще… А, вспомнила: он говорил о творчестве, в нем скрыта сила, магическая власть! Все сотворенное начинает воздействовать на людей, живет своей жизнью… О, Боже! Значит, Буратино… не настоящая кукла, а оживший плод Сережиного воображения? Быть не может! Но это было, было, я сама его видела! Он был здесь, наверху, в моей комнате, хотя помню прекрасно, что настоящая кукла на дачной веранде сидит… Так что ж это, иллюзия или реальность? Что я видела? Только бы разобраться!
Выходит, все сотворенное можно оживить с помощью магии? И эти фантомы действуют, двигаются, живут? Сережа говорил о власти художника, то и дело твердя мне о магии… Выходит, его этому научили… Художник — властелин мира — так он мне заявил. Бред какой-то… Но от него самого хотят ведь не этого… От него требуют угадать потаенное место, где что-то спрятано. Значит это „что-то“ находится там не менее ста лет! А может, и больше! Но что это? Верка, ты спешишь, увлекаешься, какая-то мысль утеряна! Да, что там — не одна, целая связка! Мысли мешаются… Кто здесь?»
Ей показалось, что в комнате кто-то есть. Кто-то глядел на нее, этот тяжкий пристальный взгляд Вера спиной почувствовала.
Осмотрелась… Никого! Оглянулась… Штора за спиной была отдернута, а из тьмы за окном на нее глядел человек. Тот, кого она видела на портрете в доме у колдунов!
С криком отпрянула от окна, задернула занавеску. Руки тряслись, душа окоченела от страха… Он там, он следит за ней! Вязмитинов, ОН… Кто он? Тот, кто погубил Женни или тот, чей голос слышал Борька на том берегу? Повелевавший Сергеем, словно марионеткой? Может ли быть, что это — одно лицо? Человек, существовавший в прошлом столетии, равно как существующий и сейчас? Нет, такого не может быть, это чистое сумасшествие! На дворе — начало XXI века! «А при чем тут XXI век? — тормошила она себя, чувствуя, что все лицо пылает как в лихорадке. — Занавеску я точно задернула… Ой, какая каша в голове!»
Она попыталась взять себя в руки, усмирить разум, вышедший из-под контроля. Это было нелегко. Точно чья-то незримая воля приказывала: не смей думать! Не пытайся сосредоточиться! Это тебе не удастся!
— Врешь, гад! — стукнула она по столешнице сжатыми кулаками с такой силой, что, казалось, хрустнули косточки! Хотела, чтобы боль отрезвила ее. И точно, в голове как будто чуть-чуть прояснилось… Она заставила себя вернуться к исходной мысли, с которой сбилась.
«Он, он… Кто он? Это одно лицо? Реальность или фантом? Можно его рукой потрогать или это плод воображения, нечто вроде галлюцинации. И что в таком случае играет роль галлюциногена, что воздействует? Магия? Но я к ней не прибегала… Или в данном случае это не важно, воздействие все равно существует вне зависимости от того, вовлечен ли субъект в сферу магических операций или нет… Ох, как же в этом во всем разобраться? А дети? Им с этим не справиться! Тут у взрослого крыша поедет, а у ребенка… Нет, надо что-то делать! Но что? Как с ним бороться? Погоди-ка… Как там было в письме: Женни случайно набрела на источник в лесу, рядом было жилище отшельника. Как туда шла — не помнит, словно что-то влекло ее… Письмо кончается на словах: „А навстречу мне…“ Кто? Кто вышел тогда ей навстречу? Схимник, монах? А может, монашка? Ведь существовали и женские обители… И чем кончилась для нее эта встреча?» Вера почему-то была уверена, что встреча та для Женни была не случайна — ее и впрямь привела к скиту высшая сила, быть может, заступничество ангела хранителя… Ей должны были помочь, не могли не помочь… Но кто теперь им поможет? Ведь той пустыни давно и в помине нет…
И все же, надо попробовать место то отыскать! Родник тот старый в лесу — может, хоть он остался?
Волшебное: «А вдруг!» подхватило ее, детская уверенность в чудо разом придала сил, вселила надежду. А вдруг и ей, как и Женни, откроется что-то тайное, скрытое, поможет спастись от беды… Что это может быть, Вера не знала, но верила — помощь придет!
События прошедших дней, лавиной нахлынувшие на нее, отвлекли от прежде принятого решения: отыскать ту странную женщину, которая встретилась в Свердловке на мосту. Ведь она знала о существовании той, что жила в усадьбе, знала о Женни… Нужно все бросить, все дела отложить, но найти ее! Завтра же приняться за поиски. Вера вспомнила, что когда накануне она направлялась в Свердловку за покупками, тайная надежда встретить ту женщину не оставляла ее… Но ей помешали. И не кто-нибудь — колдуны! Они-то и сбили с пути, не позволили исполнить задуманное. И что это было: реальность или наваждение? Настоящие старики или фантомы, мираж… Поди — разберись теперь! Вера помнила: когда ей удалось вырваться с их территории, она убедилась — никакого забора, преграждавшего путь, не было и в помине! Своими собственными глазами она видела этот бесконечный забор, который завлек ее прямо в лапы к врагам! Но потом… глянцевая влажная смола асфальта, машины, несущиеся мимо нее… Был ли этот забор или только ей померещился? Существовали ли в самом деле грубые шероховатые доски, вьюн, стелющийся вдоль щелей, или это призрак, порожденный злым колдовством?
Еще одно, очень важное нужно вспомнить… Что-то сделать, куда-то пойти? Нет, не то, все не то… Ну как тут сосредоточиться, когда все мысли лишь об одном: стоит ОН там или нет?! А если? О нет, нет, только не это! Мороз по коже при одной мысли, что ОН сможет проникнуть сюда! Ведь если он в самом деле колдун, что ему стоит растворить эти хлипкие окна и двери? Говорят, сильные колдуны могу по воздуху перелетать! А если он — призрак, фантом, вроде Буратино, что ей померещился? Тогда тем более… «И потом, — остановила она ход своих мыслей, — кто сказал, что Буратино, которого я только что видела, мираж, а не реальность? Ведь я до него не дотрагивалась, а надо бы…»
Ее всю передернуло, когда представила, как дотрагивается до той отвратительной куклы, с глумливой ухмылкой взирающей на нее…
Кто он, кто? — лихорадочно соображала Вера, уставившись в одну точку. И точка — сучковатый узор в половой доске — вдруг осветилась, точно на нее направили мощный луч света. Яркий луч, невесть откуда взявшийся, на миг ослепил Веру, она зажмурилась. А когда открыла глаза, возле нее стоял… ангел! Излучавший сияние ангел с дивной красоты ликом, нимбом и крыльями за спиной…
Вера вся обмерла, не веря глазам своим: вот оно, чудо! К ней, грешной и недостойной, явился Божий посланник… Помощь явлена, ее услыхали там, в Небесах!
Тихий, но внятный голос произнес:
— Что ты делаешь здесь, встань и иди за мной!
Она не посмела ослушаться, ноги сами подняли и повели. Вот она уж пересекла небольшое пространство комнаты, вот приблизилась… Небесный посланник влек ее к дверям, к выходу… Она послушно следовала за ним, ни жива ни мертва. Мысли разом исчезли, словно сознание было школьной доской, с которой стерли слова…
От волнения перехватило дыхание, машинально Вера приложила руку к горлу, и пальцы нащупали нательный крест.
И тотчас неведомый доселе ужас, смертный, горячий как кипяток, пронзил ее всю, душу свело, точно судорогой, и через силу, едва разлепляя губы, она еле выговорила:
— Кто ты?
И все в миг исчезло… Вера стояла возле самой двери, рука уже тянулась к защелке замка, чтобы ее отворить. Она едва не оказалась на улице, возле ТОГО, кто поджидал ее. Один на один, во мраке!
— Господи, Боже милостивый! — она ухватилась за притолоку и больше уж ничего не помнила…
Промытый дождями июнь отцветал, и лето подступало к самой жаркой поре, когда Мишка понял: так жить нельзя! С того самого беззаботного утра, когда он решил проследить за кавалькадой машин, зачем-то свернувших в лес с проезжей дороги, он ни днем, ни ночью не знал покоя. Взрослая тайна, открывшаяся ему, занозой засела в мозгу, жгла, колола, свербила сознание, но ничего поделать с этой занозой он не мог, вырвать ее значило поделиться с кем-то ужасной тайной… Но это было никак невозможно, потому что тогда он, Мишка, предаст собственного отца!
Отец был для Мишки кумиром. Парень старался во всем ему подражать: усвоил и отцовскую манеру ходить, выбрасывая ноги носками наружу, и говорить с небрежной интонацией превосходства, и глядел на людей, как отец — чуть прищурившись и снисходительно улыбаясь. Он знал, его папа лучше всех, он самый сильный, самый смелый, самый хитрый, он никогда не сдается и всегда добивается чего хочет, потому что умеет просчитывать ситуацию наперед. С ним считаются, его побаиваются и правильно делают, ведь он — настоящий мужчина, никому спуску не даст!
В последние годы они очень сблизились. Круглов-старший все чаще вел с младшим доверительные мужские разговоры, убеждая сына в той простой истине, что главное в жизни успех, а чтобы его добиться, нужно стать независимым. Нужны деньги. Деньги и связи!
— Я хи-и-итрый! — посмеивался он, и ехидная ухмылочка расплывалась на его крутолобом широком лице. — Я всех насквозь вижу! Главное — прикинь, чего от тебя человеку надо. Если все его тайные мыслишки читать научишься — считай, он у тебя в кармане! А тут уж — давай, гни свою линию, забалтывай его, голубка, забалтывай, вкручивай, что вы, мол, с ним во всем заодно — в одни ворота играете! Усыпляй его бдительность, чтоб расслабился он, милок! А сам всегда держи в уме свой интерес. И чтоб никто о нем ни сном, ни духом… Пользуйся всем, что можно взять с него, а там… Нужен тебе — придержи, не нужен — пускай отваливает. И по крохе, по крохе с каждого собирай, вей свое гнездышко и в загашник, в загашник складывай. У кого — информацию важную, у кого — человечка нужного, у кого — дельный совет… В общем, соображай! И всегда заводилой будь, рубахой-парнем, к таким люди липнут, а это-то нам и нужно. А сам ни к кому не липни, готовься свалить в любую минуту и запомни: ты никому ничего не должен, ты сам по себе! Дури всех, как хочешь, только весело, с огоньком! Тогда все, что надо тебе, само в руки свалится.
И Мишка видел — эти слова отца не расходятся с делом. Тот всегда был окружен толпой крутых мужиков, в их компании царила атмосфера азартного заводного соперничества, эдакого бахвальства, ухарства и пускания пыли в глаза… И отец в компании этой всегда и во всем был первым.
У него была самая классная машина: только что купленная зеленая «вольво», потрясная четырехкомнатная квартира на Фрунзенской набережной; вся семья как сыр в масле каталась, а Мишкина мама — та вообще утерла всем нос: хоть сама не работала, наняла домработницу, которая и осталась присматривать за квартирой, пока вся семья на даче.
Кстати, о даче: Круглов-старший грозился по осени снести старый дом и отгрохать настоящую виллу с бассейном, сауной и со всякими прибамбасами… Он считал, что в жизни все должно быть красиво — по хай классу, а такая жизнь очень дорого стоит!
И вот все это благолепие развеялось в прах! Он узнал, какой ценой все это было куплено, а самое страшное, понял, кто такой на самом деле его отец: жалкий трус, пресмыкающийся перед бандитами!
Это было так страшно… Мальчишку начинала бить дрожь, едва перед глазами вставала лесная поляна, запруженная иномарками, группа стоящих в сторонке мужчин, а посередине двое: низенький смуглый с мясистым лицом, которого называли Малхазом, и его отец.
Спрятав в густом подлеске велосипед, Мишка подкрался к самому краю поляны, откуда все было видно. На противоположном краю, у кромки леса грудой свалены были широкие крепкие доски и брус, а правей, ближе к болоту, виднелось строение без окон и крыши — видать, недостроенное. Возле него лежали электропилы, высились горы стружек и штабеля не распиленных бревен. Поляну украшали пеньки…
Из своего укрытия за кустами дикой малины Мишка не мог слышать всего — до него долетали только отдельные фразы и куски разговора. Вначале парень не подозревал ничего дурного: катаясь утром на велосипеде, он заметил на дороге машину отца, замыкавшую целую колонну, неспешно следующую за тяжело груженным военным грузовиком, и решил — поедет за ними. И страшно удивился, когда вся процессия неожиданно свернула с бетонки в лес — тут его любопытство совсем распалилось и, прячась, чтоб не заметили, двинулся следом.
По мере развития действия на поляне парень понял, что дело плохо — отцу угрожают, и все оборачивается совсем не так, как тот ожидал.
— Об этом не было уговора, — разводил он руками, растерянно глядя на людей Малхаза, покуривавших возле машин. Один из них, курчавый кавказец с толстенной золотой цепью и перстнем-печаткой на пальце, смачно сплюнул на колесо отцовской «вольво», перехватив его взгляд.
— А ты не дергайся, Толик. Твое дело — десятое… — Малхаз усмехался, мерно покачиваясь на широко расставленных коротких ногах: с пятки на носок, с носка на пятку… И прищелкивал пальцами. И глядел на отца так, точно тот был стеклянным, и застывший пристальный взгляд его проницал насквозь.
— То есть, как десятое? Ведь склад-то на мое имя! А если узнает кто? Да мне… Да вы что?!
— А это уж твое дело — чтоб никто не узнал… Дело нехитрое! У тебя склад древесины. И лесопилка. А больше ты ничего не знаешь. Ты понял? Эник говорил, что ты деловой. Умный! Эник, ты не ошибся? — Малхаз обернулся к тому кучерявому, который плевал на колесо. — Кажется, ты нам не человека — дерьмо подставил! Я вижу, у него слишком много проблем…
— Сейчас у него не будет проблем, Малхаз! — Эник отделился от группы своих и не спеша направился к Круглову. Правая его рука скользнула в слегка оттопыренной карман брюк.
Мишка изо всех сил стиснул зубы, чтобы не закричать, но сдержался, успев сообразить, что он отцу не поможет — только хуже будет… Отец был один против вооруженных бандитов. Парень одно подумал: если они начнут убивать отца, он все равно не выдержит — кинется… И еще подумал, что когда вырастет, при нем всегда будет оружие — нож или пистолет.
Эник вразвалку подошел к Мишкиному отцу и левой рукой, улыбаясь, небрежно потрепал его по щеке. А потом что-то произошло, Мишка не разглядел, только отец сдавленно охнул и, скорчившись, упал как подкошенный. И стал кататься по траве. Глаза и рот его были широко раскрыты, но крика не было — он захлебнулся собственным криком…
Эник лениво пнул отца ботинком под ребра, потом рывком вздернул его за шиворот и поднял на ноги. Круглов стоял, пошатываясь, держась за живот. С неимоверным усилием он заставил себя разогнуться и поднял глаза на своих мучителей. Губы и подбородок тряслись. Эник резко выбросил ногу и саданул отца в пах. Тот снова упал.
Мишка почувствовал, как теплая влага стекает у него по ногам, а на штанах расплывается темное пятно. От страха и унижения он готов был завыть, но нельзя — могли услышать. И тогда, чтобы заглушить рвущиеся рыдания, он стал грызть землю.
Когда он снова поднял глаза, Эник уже закуривал, вернувшись к подельникам, которые молча скалились, даже не переменив своих поз: покуривали да поплевывали, привалясь к иссиня-черному джипу «чероки», похожие на стаю мух, облепивших дохлого навозного жука.
— У тебя еще есть проблемы? Или ты все понял? — Малхаз достал сигарету и повертел ее в толстых коротких пальцах.
Мишкин отец пошатывался перед ним, молча уставясь в землю бессмысленным взглядом. Потом его вырвало.
Малхаз отвернулся и кивнул своим.
— Все в порядке! Толик немного устал, но он наш человек. Он больше не будет задавать лишних вопросов. Что стоите, как стадо баранов? Выгружай бочки!
Его люди побросали недокуренные сигареты и кинулись к стоявшему чуть поодаль зачехленному грузовику. Двое солдат, охранявших груз, подоткнули брезент, откинули бортик и стали перекатывать к краю какие-то темно-сизые бочки и передавать их на руки подоспевшим молодчикам. Те оттаскивали бочки к недостроенному сараю и заносили их внутрь.
Малхаз все это время не двигался с места, продолжая внимательно изучать Мишкиного отца так, точно это было неизвестное ему насекомое. Наконец он сложил руки за спину, еще раз качнулся с пятки на носок и тоном, каким говорят с неразумным ребенком, сказал:
— Ну вот видишь, а ты беспокоился! Все о’кей, Толик, зачем нервничать? Ты делаешь хорошее дело — у тебя классная лесопилка. Тебя будут уважать… Организуй все, как надо: зароешь бочки поглубже — и ни одна собака про них не узнает! Утечки не будет, эти американцы старательные ребята, они знают свое дело! Металл в этих бочках такой, что лет пятьдесят пролежат без коррозии… Да что я тебе говорю — ты и сам взрослый мальчик, сам видел… Все чисто, Толик! Ты правильно рассудил — получишь такие деньги, что хоть весь район грязный будет — тебе начхать! С такими деньгами можешь свалить куда хочешь: хоть в Калифорнию, хоть на Канары… С женой и сыном. Кстати, Толик, мне нравится твоя жена…
Круглов медленно разогнулся, — он все время продолжал покачиваться в полусогнутом состоянии, — и поглядел на Малхаза. И во взгляде его сверкнула такая ненависть, что даже тот передернулся и отступил на шаг.
— Ну-ну, не надо бояться. Ничего я твоей семье не сделаю… если, конечно, ты сам не наделаешь глупостей. Но я вижу, ты не наделаешь, ведь знаешь, что с Малхазом не шутят!
Он обернулся к своим и еле заметно кивнул одному — очень толстому одышливому человеку с отсутствующим взглядом. Тот метнулся к джипу, открыл багажник и вынул из него небольшой аккуратненький дипломат. А перед Малхазом вытянулся по струнке Эник:
— Все на месте. С шофером и солдатами как?
— Не здесь. Толик у нас чистенький должен быть! Нам не надо следов возле склада…
Он поглядел на часы.
— Поехали, поехали! — и повернулся к Круглову. — Пока, Толик! Живи, работай, все теперь у тебя есть. Но если хоть одна сука узнает, что в этих бочках… считай, нет у тебя ни жены, ни сына. На твоих глазах с ними до-о-олго разбираться будут! А ты сам позавидуешь своим дохлым предкам!
Он повернулся на каблуках, сплюнул и вразвалку пошел к «мерседесу». Одышливый одним резким рывком швырнул дипломат под ноги онемевшему Круглову. Тот пролетел метров пять и, врезавшись в землю, от удара раскрылся. Пачки долларовых купюр зашелестели под ветром, две или три вывалились на землю, и зеленые бумажные бабочки запорхали над опустевшей поляной.
Мишкин папа бухнулся на четвереньки и стал собирать разлетевшиеся бумажки. Взревел мотором и двинулся с места военный грузовик, за ним неслышно тронулся «мерседес». Одышливый толстяк чуть задержался, внимательно оглядывая покидаемую поляну, и когда мимо него на карачках проковылял Мишкин папа, пытавшийся ухватить ускользающую зеленую бумажку, тот осклабился и пнул незадачливого компаньона под зад!
Этого Мишка уже не мог вынести… Что-то в нем взорвалось, его подбросило и вынесло из малинника; ничего не видя, не слыша, парень бросился напролом через чащу, как обезумевший дикий кабанчик, — только бы скорей унести ноги от этого ужаса, от этого зрелища, которое точно гусеницами, перемололо его безмятежное детство…
Только отъехав от страшной поляны на ощутимое расстояние и почувствовав себя в относительной безопасности, Мишка остановился, слез с велосипеда, укрылся в кустах и ткнулся лицом во влажный пушистый мох. Он трясся, икал, хохотал, он зашелся в истерике: мир на глазах разлетелся в куски и разноцветными шариками бренчал под ногами. Его отец все ему врал, все — он оказался совсем не таким, каким Мишка себе его представлял, он предал его, Мишку, предал его веру, его мечту о сильном и мужественном отце, об отце-победителе… Кумир пал с алтаря, но если он, — самый лучший человек на свете, — оказался таким слабаком, таким трусом, что тогда думать об остальных?
Встреча с Веткиной мамой, которая обнаружила его тут, в кустах, вернула к действительности. Сбежав от нее, он отъехал на полкилометра в сторону дома, сел у обочины и стал думать. Что делать дальше? Сбежать в Москву? Но ему пока не позволяли жить одному — скандал будет. Вернуться и сделать вид, что ничего не было? Продолжать по-прежнему шутить и резвиться с отцом? Невозможно… Он сейчас ненавидел отца за то, что тот посмел оказаться не тем человеком, которого так любил он, Мишка! И все же… жалость, жгучая жалость к нему, униженному, оплеванному, огнем распаляла Мишкино, сердце. Он был готов на все, лишь бы помочь отцу, отомстить за него. Готов был жечь, стрелять, убивать! Но только не покоряться этой ужасной реальности, этой жизни, которая могла смять, искалечить в одну минуту только оттого, что всегда найдется тот, кто сильней…
Да, теперь Мишка сам убедился: в жизни существует только один закон — закон джунглей! Кто успел — тот и съел! Да, его отец дал слабину, потому что был один против стаи. Выходит, его правило одиночки, который ни с кем всерьез не повязан и всегда сам по себе, оказалось химерой. С этими мафиози он действовал в одиночку, чтоб все денежки загрести, и проиграл. Почему проиграл? — вдруг оживился Мишка, — он ведь теперь при деньгах, значит, выиграл? Да, оплеванный, да, прибитый, но богатый, ведь так?
Какое-то время парень боролся с собой — перевешивали то тяга к деньгам, то представление о мужской чести… Мишка так и не смог разобраться во всей этой мешанине и понял только одно: он никому не позволит мешать себя с грязью! Его никто не посмеет пнуть коленом под зад! Такой ценой не нужны ни «вольво», ни виллы с бассейном… Хотя, конечно, без них тоже плохо…
Он вконец измучился, решая эту головоломку, но здравый смысл вовремя подсказал, что успеет еще об этом подумать. И решить, что ему надо. А сейчас он вернется домой. И постарается не подавать виду, что ему о чем-то известно… Тут его осенило: а о чем, собственно, стало известно? О том, что отца побили? О том, что ему заплатили за молчание большие деньги? Но о чем Круглову-старшему следовало молчать? Что было в тех металлических бочках?
Преодолевая страх, он вернулся на злосчастную поляну. Там уже никого не было. Только глубокие колеи от шин грузовика да ветер, что развеивал по траве древесную пыль.
Мишка опять припрятал велосипед и осторожно, на цыпочках подобрался к сараю. Глушь, тишина… Решение пришло быстро: в два счета парень взобрался на недостроенную дощатую стену и спрыгнул внутрь. Там в два ряда стояли сизые бочки с надписью по-английски «Опасность!» На некоторых виднелись знаки, нанесенные черной краской, вроде звездочки из трех расширяющихся лучей. Вроде, он где-то видал такие же знаки… Кажется, по телевизору или… И тут его осенило: радиация! Опасность радиоактивного заражения — вот что означали эти трехпалые звездочки! Мишка так от них шарахнулся, что больно ушиб плечо о сучок, торчавший из плохо обструганной доски сарая. Уже не скрываясь, он кошкой взметнулся на стену, спрыгнул вниз и что есть мочи дал деру с этой растреклятой поляны.
Радиоактивные отходы, вот что было в тех бочках! Американцы — народ старательный, так, кажется, говорил этот гад, Малхаз… Значит та мерзость вывезена из Штатов, потому что там никто травиться не хочет, там здоровьице берегут! А здесь хоть трава не расти — были бы деньги… Мишка силился вспомнить что еще говорил отцу этот гад. Кажется… да, точно, он сказал, что коррозия, а значит, утечка, не грозит еще лет пятьдесят. А еще, что даже если весь район грязный будет, отцу на это начхать… Весь район, ни фига себе! Да ведь до Москвы — рукой подать, каких-нибудь жалких сорок километров. А грунтовые воды… А колодцы… вода! Она станет радиоактивной! И московская тоже. Погоди, погоди паниковать, — убеждал себя Мишка, — ведь это только еще МОЖЕТ БЫТЬ, этого еще нет. Вот именно, еще… Разве тут можно рисковать — это же верная смерть! Лучевая болезнь и что там еще…
И во всем этом будет повинен отец! Нет, этого допустить нельзя. Потомки не простят и вообще… Да, какие потомки, хрена с два! — вертелось в Мишкиной голове, — никаких потомков не будет. И тебя, старик, тоже не будет, — вдруг пронзило его, и от этой чудовищной мысли он тормознул, кубарем слетел с велосипеда и завыл на земле, вцепившись ногтями в коленки.
Судороги страха еще долго его корежили, не отпускали… Только под вечер Мишка добрался домой. Сел к столу — родители пили чай. И когда отец устроил ему разнос: мол, где пропадал столько времени, — он не выдержал — заржал, загоготал ему в лицо… за что немедленно схлопотал по морде. Сбежал к себе, зарылся под одеялом и хохотал, хохотал… Мать едва его успокоила.
К ночи у него начался жар. И бред. Парень метался, весь мокрый, в поту, слезы мешались с соплями и вопил: «Сволочи, сволочи! Ненавижу!!!»
Утром, когда он утих, решено было всей семьей ехать в Москву. Мишка ни в какую не соглашался, требовал, чтобы его оставили в покое — он никуда отсюда не сдвинется. Тогда Круглов-старший подсел к нему на кровать и принялся уговаривать: дескать, что ты, сынок, далась тебе эта дача, мы на Канары махнем, не глядя, я тебе лошадь куплю — ты ж давно мечтал заниматься верховой ездой… Но Мишка цедил сквозь зубы, чтобы все подавились этой лошадью, что он в гробу видал эти Канары, ему и здесь хорошо… Никуда не поедет!
Круглов, плюнув, вышел из комнаты, Мишка взвыл и кинулся за отцом, прижался пылавшей щекой к его теплой большой руке, дрожал и плакал, и плакал… А когда отец потрепал его по щеке, вспомнил тот же же жест бандюги и удар, который за ним последовал, дернулся, боднул головой, заорал: «Да, пошел ты!» — и выскочил вон из дома…
Прежний Круглов-старший для него умер, пропал, растворился в утре вчерашнего дня, навсегда отошедшем в безвременье вместе с проданным Мишкиным детством. А новый отец… он для сына еще не родился, его снова нужно было выстроить для себя, нарисовать, не жалея мрачных багровых оттенков, которыми отныне окрасилась жизнь. И мальчишка разрывался между желанием задавить, растоптать в душе любые чувства к отцу и сладостно-горькой слабостью повиснуть у него на шее, приняв и простив все, что теперь он, Мишка, знал о нем…
Но он не сделал ни того, ни другого, стараясь свыкнуться с сосущим чувством безнадежности и потерянности, которое, как казалось, поселилось в нем навсегда. И поддался наконец на материны уговоры уехать, видя, как мать испугана и огорчена этой странностью в поведении сына. Он понял, уж она-то никак не должна страдать из-за мужских разборок, и эта ясность, единственная средь полного хаоса, несколько помогла примириться с жизнью.
В результате он выторговал себе еще несколько дней на даче, которые отец шутя называл «прощальной гастролью». Вообще отец в эти дни много и натужно шутил, созвал дружков-приятелей, смотался в город за всякой всячиной и закатил пир горой, попутно одаривая всех фирменными шмотками и бирюльками, жене приволок немыслимо дорогое вечернее платье с голой спиной «от Диора» и велел надеть его тут же, на даче, на пирушке с друзьями, распивающими «Мартель», сидя на бревнышках возле мангала для шашлыков, неподалеку от слегка покосившегося дощатого туалета…
Так Мишкина мама и просидела весь вечер — в этом сногсшибательном платье до полу с обнаженной спиной. Она уже начала дрожать от холода, когда Мишка догадался принести ей из дома шерстяную кофту, — отец ничего не видел, не замечал, он был пьян.
В эти дни Круглов не просыхал с утра до вечера, и однажды, когда Мишка побежал за тяпкой к сарайчику, где хранились садовые инструменты, он услышал прерывистые короткие рыдания. Отец плакал. Мишка всего этого вынести больше не смог и напился втихую, пока взрослые ходили на пруд купаться. Его вырвало прямо на мамино платье, брошенное на спинку стула в Мишкиной комнате, чтоб никто из пьяных гостей невзначай не попортил… Отец для порядку опять ему морду начистил, а с матерью сделалась истерика: то ли из-за того, что сын напился, то ли из-за погубленного платья…
Так прошла неделя. Все это время Мишка держал в голове одно дело, которое ему нужно было успеть позарез, а именно: попрощаться с Манюней. Он исколесил на велике всю округу, но Машки и след простыл, точно ее и не было! Калитка все время была на замке, только однажды Мишка обнаружил ее открытой и, как на крыльях, кинулся к дому… Но встретил там одного Машкиного отца, который что-то невнятное бормотал насчет того, что Маши нету и вообще, мол, шел бы, парень, отсюда! Но он все-таки продолжал поиски: смотался к дому Ветки на берегу пруда, но и там не было никого, а на двери висел здоровенный замок. Тогда Мишка ткнулся к Борьке и узнал ужасную новость: Борьку с приступом эпилепсии увезли в районную больницу! Мишка — к Алешке, может, этот хлюпик знает, где Маша… Но того тоже не было, дом был пуст, а соседи сообщили ему, что Алешина мама и бабушка — в местной больнице, в Свердловке, а где сам Алеша, они не знают…
«Черт знает что такое тут происходит!» — недоумевал Мишка, решив, что его приятели, как видно, все сговорились, чтобы бросить его одного и именно в тот момент, когда он нуждался хоть в чьем-то участии… Оставалось покориться судьбе и уехать, представив эти проклятые места воле случая или рока или черт знает еще чего, потому что в высшие силы Мишка не верил…
«Не хотят общаться со мной — и не надо, им же хуже!» — злобствовал он, грызя ногти. И радовался, что никого не надо предупреждать. Только одно его мучило — Машка! Он хотел, чтобы она немедленно свалила отсюда и никогда в жизни носа бы не показывала в здешних краях! От одной мысли о том, что веселая золотовласая Машка, его первая любовь, станет жертвой радиоактивного заражения, ему делалось плохо. Он гнал от себя эту мысль, повторяя, как заведенный: «Пятьдесят лет, они продержатся пятьдесят лет!» Но, как говорится, если сто раз сказать «халва», во рту слаще не станет! Он не верил, что с теми бочками все обойдется, ждал чего-то ужасного… и отчего-то догадывался, что даже на пресловутых Канарах спасения от этих мыслей он не найдет…
И вот настал день отъезда. Вещи сложили еще накануне, их набралось порядочно, и днище перегруженной «вольво» чиркало по земле на ухабах. Они проезжали станцию, когда Мишка вдруг заметил Манюню на базарчике возле железнодорожной платформы у края шоссе. Машка покупала у торговки мятые помидоры и была какая-то на себя не похожая.
Мишка завопил, что есть мочи: «Пить хочу!» — так громко и неожиданно, что отец невольно резко ударил по тормозам… Удар, толчок — в задний бампер их «вольво» впаялся ободранный «жигуленок». Мишкин отец, матерясь, полез выяснять отношения, а парень моментально воспользовался моментом и через миг был уже возле Машки.
Она взглянула на него с таким видом, точно он смертельно ей надоел — эдак вскользь и с раздраженной гримаской. Кивнула, мол, привет, и продолжала прерванный разговор с продавщицей.
— Вы же сказали — по семь, а выходит по восемь! А если по восемь, у меня не хватает…
— Сколько тебе не хватает? — Мишка сунул руку в карман и извлек оттуда несколько измятых двадцатидолларовых бумажек.
Он почувствовал, что при одном звуке ее голоса, у него повлажнели ладони.
— Вот, возьми! Купи себе что-нибудь… от меня.
Ее изумленные глаза широко раскрылись и стали совсем зелеными.
— Ого! Откуда у тебя… такие деньги?
— Да это так, пустяк, на карманные расходы! — брякнул он. — Разве это деньги? Ты когда-нибудь пачки зеленых видела?
Он почувствовал, что его понесло, но первый приступ бахвальства тут же сменила острая потребность выложить ей все до последней капли: про поляну, про отца, про себя… Но подступившая было волна откровенности разбилась о несокрушимую стену ее равнодушия.
— И видеть не хочу! Чушь какая! Чем у тебя голова забита, Мишенька? Забаловали любимого сыночка, а он и рад папашиными деньгами сорить… Дурак! — с отвращением выпалила она, не глядя на него.
Продавщица сиплым севшим голосом требовала от Машки какие-то деньги, Мишка, чтоб только она заткнулась, сунул ей двадцать долларов и буквально силком оттащил упиравшуюся Манюню в сторонку, к березе.
— Слушай… — он так волновался, что она даже губки скривила презрительно, но поняв, что этот тип пытается сказать что-то действительно важное, вмиг посерьезнела.
— Слушай меня внимательно! У меня времени нет совсем, я уезжаю… вообще, с концами! Вот! Тут такое… В общем, сматывайся отсюда вместе со своим папашей придурочным. Он мне даже не сказал, где тебя найти… Я тебя так искал, ездил тут везде… Понимаешь… только не перебивай, это очень важно! Тут опасно. Тут… в общем, в лесу радиоактивные отходы. На поляне. В сарае. Не знаю, наверно, его уже достроили. Он вообще папин, но это не папа, не он! Он лесопилку корешу своему перепродал… Ой, что я несу, дело не в этом! Там бочки. И знак на них. Уезжай!
— Миш, ты чего? Съел что-нибудь?
— Дуреха ты, ничего я не съел — я серьезно. Я случайно там оказался и тайком подглядел. Там бандиты… ну, мафия! Кавказцы, не знаю кто… грузины или чеченцы. Да, это не важно. Они эти бочки в сарае спрятали. Велели в землю зарыть. А радиация — она же везде проникает и сквозь землю пройдет. И в воду… Ты, Маш, в общем, уезжай отсюда. Потому что… я тебя живой видеть хочу. Я тебя целовать хочу… всю жизнь! Поняла, дура?!
И Мишка, очертя голову и чувствуя, что сердце у него сейчас разобьется, неловко обхватил Машку руками, стиснул ей плечи и приник горячими губами к ее — прохладным и нежным… Это длилось одно мгновенье, Машка дернулась, вырвалась, занесла уже руку, чтоб влепить ему по физиономии, но… рука ее медленно опустилась. А в полыхавших лучистым светом зеленых глазах словно дрогнуло что-то… дрогнуло и ожило. С непонятной для самой смесью протеста, восторга, негодования и нежности она глядела на него, позабыв обо всем на свете… Таких слов никто никогда ей в жизни не говорил. И той силы, с которой они были сказаны, она еще ни в ком не встречала…
— Миша-а-а! Скорей! Ми-и-и-ша-а-а! — донеслось со стороны шоссе.
— Ну, иди… Тебя зовут. Ну, что стоишь? Иди! И… спасибо тебе, — шепнула она.
— За что? — он с трудом заставил себя, только что ощутившего лепестковую нежность ее губ, оскверниться произнесением бренных ненужных слов.
— За то, что… предупредил. Ты и, правда, насовсем уезжаешь?
— Ага. Только я тебя разыщу, слышишь, Машенька! Весь город на уши подниму, но разыщу тебя!
— Зачем весь город на уши?.. Я живу на Первой Брестской, напротив Дома кино. Дом тридцать три, квартира три. Только я там раньше осени не появлюсь.
— А мы уезжаем… насовсем — ну, из страны. Мои предки…
— Ми-и-и-ша-а-а! — зычный голос Круглова плыл над базарчиком.
— Только я с ними никуда не поеду. Я останусь здесь, слышишь, Маш? Ты мне веришь?
— Ну… может быть.
— Тогда уезжай отсюда, как можно скорей уезжай! Пожалуйста… для меня.
— А почему собственно… — возник было в Машке привычный протест, но она осеклась и только молча кивнула. А потом вдруг ткнулась носом в его горячую щеку, и Мишку всего пронзила дрожь, когда золотистый хвост ее волос на мгновенье лег ему на шею…
— Ладно, Миш, с этим я разберусь. Ты не волнуйся. Иди…
И она отступила на шаг, побежала… и быстро смешалась с толпой.
Остаток той страшной ночи, когда Вере мерещились призраки, она пролежала без чувств на полу в гостиной. Ее обнаружила Маша, поднявшаяся на рассвете, чтобы попить воды. На крик сбежались Алеша и Веточка. При виде бездыханного тела матери Ветка взвизгнула и как подкошенная рухнула возле нее на колени. Она гладила и целовала Верин холодный лоб и онемевшие губы, орошая их горючими слезами до тех пор, пока голубые прозрачные веки не дрогнули, не раскрылись… Вера пошевельнулась, приподнялась на локте и, притянув к себе голову дочери, шепнула ей на ухо:
— Это был не ангел… не ангел!
Потом спрятала лицо в ладонях и жестом попросила детей оставить ее одну. А когда они покинули ее, озираясь по сторонам и силясь понять, что же так ее напугало, Вера с трудом поднялась, присела к столу и долго сидела, глядя за окно в сероватую дымку раннего утра. И думала, думала…
Приняв решение, она позвала детей, велела собрать самое необходимое и сообщила, что они уезжают. В Москву. Пока все будут жить у нее…
— А как же папа? — вскинула ресницы растерявшаяся Манюня.
— А моя мама? И бабушка… Они же здесь рядом — в больнице, — поддержал ее протест Алексей.
Вера, зажмурившись, замахала руками.
— И слышать ничего не хочу! Обо всем подумаем после — в Москве… Я отвечаю за вас, вот и предоставьте все мне! Я должна быть уверена, что вы в безопасности… А там поживем — увидим… А теперь быстро за дело! Алеша, сгоняй-ка на велосипеде на станцию, посмотри расписание, чтобы нам в перерыв не угодить. Девочки, а вы собирайтесь.
Алеша пожал плечами, вывел велосипед и уехал. Вера села к окну. Ждать. Ни на что другое она не была способна…
«И все-таки ты бежишь… Бежишь с поля боя! — протестовал ее внутренний голос. — Но я не могу рисковать детьми! Что еще остается делать? Я ведь чуть с ума не сошла! А если им такое привидится, выдержит ли их психика? Слава Богу, удар этой ночью пришелся по мне, а что будет завтра? Нет, бежать, отсюда, бежать! Права была Шура! Черт-те что в этих местах творится! Нельзя подставлять детей, разгадывая эту головоломку…»
Девчонки уже собрали нехитрый свой скарб, уже по три раза напились чаю, а Алеши все не было. Ожидание слишком затягивалось — за это время он уж раз двадцать мог бы сгонять на станцию! И теперь Вера молила Бога, чтоб Алеша вернулся живой и невредимый, и корила себя за то, что отпустила его одного.
Он появился к обеду. Брел понурый, пешком. Не слишком спеша…
— Что случилось, Алеша? — Вера рванулась к нему, уже предугадывая ответ.
— Что случилось? Поезда отменили. Совсем! Поломка на путях или что-то еще в этом роде, я так и не понял… Собственно, никто не понял. В билетной кассе говорят: поездов сегодня нет и не будет. А почему — не знаем. Я спрашиваю: кто знает? Они — в Монино знают, поезжайте туда. А до Монино на электричке минут двадцать пилить, да у меня с собой денег нет… Ну, я плюнул и решил про автобусы разузнать — возле станции экспресс останавливается, который до Щелковского автовокзала идет. Там — ни души… Я понял, что и автобусы отменили. Вернулся к кассе — я там велосипед свой оставил, просил старушку какую-то за ним поглядеть. Ни старушки, ни велосипеда!
— Неужели бабуля свистнула твой велосипед? — поразилась Манюня. — Он же такой тяжеленный — я его еле-еле с места сворачиваю…
— Да нет, конечно, скорее всего бабуля ушла — надоело ей ждать. А дальше — дело одной минуты…
— Да-а-а, жалко велосипед… — покачала головой Веточка.
Но видно было, что думала она вовсе не о велосипеде. Вера перехватила ее взгляд, и они кивнули друг другу, поняв и без слов, что догадываются об одном…
Местность не хотела их отпускать! Она их не выпустит, можно и не пытаться. Не желая поддаваться этому кошмарному приговору, Вера метнулась к дверям.
— Идем на шоссе! Поймаем машину — довезет же кто-нибудь нас до Москвы…
Ее остановила Веточка. Бледная и внешне спокойная, она подошла к матери, обняла ее и сказала:
— Мама, не надо. Ведь ты уже поняла… — она обвела взглядом застывших друзей… — Мы все уже поняли. Нас отсюда не выпустят. По крайней мере… до тех пор… Ну, не знаю! — Она сбилась, рассердилась на себя и притопнула ножкой: — Мама, ну, помоги же мне!
— Пока мы не выполним то, что нам предназначено, — договорила за нее Вера. Она мягко высвободилась из рук Веточки и присела к столу. — Что ж, так тому и быть! Алешенька, придется тебе сходить за Ксенией. Хотя, зачем же, все вместе к ней и пойдем. Ее дом — единственное наше пристанище, здесь оставаться больше нельзя.
Вера перекрестила их на дорожку, подхватили вещички, заперли дверь, кинули последний взгляд на свой опустелый дом и на тот — молчаливый, вражеский, стоящий на другом берегу, — и тронулись по тропинке к шоссе.
— Мама, а ты не расскажешь, что было ночью? Что тебя так напугало? — на ходу обернулась к ней Веточка.
— Потом… — кивнула ей Вера, глядя как впереди на тропинке завиднелся чей-то знакомый силуэт.
Ксения! Не прошло и пяти минут, как все с радостным криком кинулись ее обнимать. Она задыхалась, пот стекал по нежной алебастровой коже — живот уже значительно мешал при ходьбе.
— Ксенечка, а мы ведь к тебе! — заявила Вера, обнимая и целуя ее. — Всем табором!
— А я почувствовала, — смеясь, отвечала она, целуя детей. — Словно вы позвали меня, а я скок-поскок — и навстречу! Так звали?
— Еще как! — выпалила Вероника, в восторге оглядывая ее круглую колыхавшуюся при ходьбе фигуру.
— На денек приютишь? — пряча тревогу, спросила Вера.
— Почему на денек? На все лето! — тоном, не терпящим возражений, заявила Ксения.
— Нет, миленькая, не сходи с ума — эко выдумала: чтобы такая орава свалилась на твою голову! Нет, денечек у тебя отсидимся — и в город…
— Мели Емеля! — рассмеялась Ксения. — Вот увидишь — будет как я говорю. А ты лучше, как придем, спать ложись: вижу — ночью не выспалась! Отоспишься — тогда и поговорим.
— С тобой не поспоришь, — констатировала Вера, с легкостью соглашаясь с ней.
Вскоре они подошли к домику на берегу Клязьмы. Вера и не заметила, как и думать забыла о своих страхах. Точно сам облик рыжеволосой лучащейся светом и радостью Ксении изгонял страх.
Через полчаса полянка над обрывом уже звенела от звонкого смеха девчонок, Алеша, вытянув шею, гонялся за ними, пытаясь завладеть карикатурой, которую они вдвоем накарябали на клочке бумаги. На ней был изображен Алеша в позе пиита, читающего стихи, сидя на шее старушки, угоняющей велосипед… Злился он страшно. Но бегать, высунув язык, за девчонками было одно удовольствие — плевать ему на пропавший велосипед!
А Вера с Ксенией, сидя возле окна, любовались детьми, к которым присоединилась и маленькая Лёна, ковылявшая по полянке с беспрерывным счастливым лепетом, смешно размахивая загорелыми ручонками.
— Птицы вы мои перелетные… — улыбалась Ксения, сложив руки на животе. — Как же я вам рада! Теперь все пойдет на лад.
— Откуда ты знаешь? — вскинула голову Вера.
— Так… — она мечтательно поглядела вдаль. — Чувствую. А потом мой дом освящен, ни один призрак не явится! Здесь мы все под защитой. То, что ты ночью пережила, это дьявольское наваждение… — Ксения покачала головой, не находя нужных слов. — Теперь все позади. Старайся не думать об этом, не вспоминай. Отсидись дома с недельку, а там… Начнем действовать.
— А как? Что нам делать? Куда ни кинь — одни загадки! Вопросы, на которых ответа нет. Это мы с тобой перед детьми хорохоримся, делаем вид, что нам все ясно и понятно. А нам ничего не понятно. Не знаю как ты, но я совершенно запуталась!
— Ну, не сгущай краски, — Ксения поднялась и взяла со стола пяльца со своим вышиванием. — Кое-что мы все-таки поняли. Кто-то пытается завладеть нашей волей. Подавить ее страхом. Выходит, наше сознание представляет собой огромную ценность!
— Да уж, ценность… — усмехнулась Вера. — Мечутся бабы как курицы, поджавши хвост, где уж тут ценность-то?
— И все-таки… — спокойно возразила ей Ксения, втыкая иголку в вышивку — она вышивала крестом какой-то замысловатый узор. — Представь себе, ценность! Ее не купишь за деньги… Мы повстречались в этих краях с незнаемым, и понять можем что-то, только пройдя весь путь до конца…
— А где он, наш путь? — не унималась Вера.
— Не волнуйся, подскажут. Только нельзя спешить. Мне кажется, — продолжала Ксения, подкрепляя свои слова ровными стежками иголки, — что сейчас надо бы затаиться. Не шевелиться. Знаешь, как рыбкам, которые залегли на дно, чтобы щука не слопала!
— И долго нам залегать?
— Поживем — увидим… Экая нетерпеливая! Ты пока свое дело делай.
— Это какое-такое дело?
— То, которое здесь начала, с которого заново в себя поверила. Роман свой! Машинка пишущая есть у меня — мужа моего, Паши. Две у него — одна в городе, другая здесь. Вот сиди и пиши. Сама говорила, мол, творчество — это и есть то главное, что нас объединяет и вызывает огонь на себя. Его-то бесы и боятся как черт ладана! Они сломать этот дар в нас хотят, а мы, знай себе, — потихонечку… Полегонечку… Стежок за стежком, слово за слово. Так и выберемся. Только ты ничего не бойся. Этого-то они и добиваются — страха, душевных судорог, чтобы сердце зашлось.
— Да, пожалуй, права ты, — Вера задумалась, навалясь грудью на подоконник и вглядываясь в противоположный берег реки, на котором паслись козы. — Все, что от Бога, прогоняет страх, проясняет душу. А именно этого они не хотят, именно от этой ясности и тянут в сторону. Значит, думаешь, главное — не бояться?
— Я в этом уверена. Что бы ни было — не дать себя на страх подловить. Я понимаю — легко сказать! И все-таки это возможно.
— Славная ты моя! — Вера поднялась, присела на корточки подле подруги и прижалась щекой к ее руке, лежавшей на животе, мерно вздымавшемся в такт дыханию.
— С тобой так хорошо, так легко. И откуда в тебе спокойствие это? В наши-то дни! И без детеночка в животе с ума сходишь…
— Он меня защищает, — улыбнулась Ксения. — Силы дает. Он — меня, я — его. Ой, вот опять!
— Что опять?
— Толкается! Знаешь, это так странно… Он еще даже солнца не видел, а уже борется, уже действует… живет!
— Он у тебя не иначе боксером будет.
— А может, это она? — рассмеялась Ксения.
— А ты не знаешь? На ультразвук не ходила? Сейчас пол ребенка определяют…
— Не хочу. Вот родится — тогда и узнаю…
— А когда?
— А августе. Где-то к концу… Месяца полтора осталось.
— Ох, Ксенечка, какая же ты смелая! Я бы так не смогла. Полтора месяца до родов, а она одна на даче без телефона живет! Да и врача нет поблизости…
— А я не одна — со мной Лёна. Да и вы тут, чего ж волноваться? Ведь главное — не то, что вокруг, а то, что внутри. Ясно ли на душе?.. А мне тут спокойней. Душно в городе, сама знаешь. И в прямом и в переносном смысле.
Их беседу прервал запыхавшийся Алеша.
— Теть Вер, теть Ксень, мне к маме в больницу пора. Девочкам можно со мной?
— Лучше не надо, Алешенька, — за двоих ответила Ксения. — Дело — к вечеру, пропусти один день. Давайте договоримся: выходить из дома только с утра. На ночь глядя — ни-ни… День сегодня выдался суматошный: переезд, твоя злополучная поездка на станцию… Завтра с утра и поедешь — мой велосипед возьмешь. А девочки со мной в магазин отправятся, мне их помощь нужна.
На том и порешили. И дни потекли за днями. Девочки помогали Ксении по хозяйству, Алеша большую часть дня проводил возле матери — его бабушке стало лучше и ее перевезли в город. Там за ней присматривала Алешина тетка — двоюродная сестра Елены. А он садился на Ксенин велосипед и через пятнадцать минут уже въезжал на горку, где приютилось приземистое деревянное здание местной больницы. Елена вскоре пошла на поправку — врачи говорили, удар прошел по касательной, скользнув вдоль черепа. Чуть выше виска имелась небольшая трещина. Лечащий врач Елены шутил, что она родилась в рубашке: на полсантиметра ниже — и все — даже операция уже не спасла бы! Он боялся, нет ли внутричерепной гематомы — опухоли на мозге. Но слава Богу, рентген показал, что нет… Через неделю Елена могла уже говорить и встречала сына слабой тенью улыбки. Сама она была похожа на призрак. Алеша садился рядом, брал ее за руку и рассказывал обо всем происшедшем за день в домике на берегу. Пересказывал их долгие разговоры после вечернего чая, догадки, сомнения… И Елена легким пожатием пальцев отвечала ему. Он никогда еще не говорил с матерью о сокровенном, о том, что так волновало его — о мире невидимом, о душе, силах зла… Как оказалось, все это задевало Елену не меньше, чем его самого. Она пыталась приподняться на своей неудобной железной кровати, глаза разгорались, словно ей передавалось Алешино возбуждение. А он радовался этому пониманию и говорил, говорил… А иногда, неожиданно для себя, начинал читать ей стихи. Свои и чужие. И теперь, когда ничто ее не отвлекало, как она слушала!
Ему велено было возвращаться до наступления сумерек, но он частенько засиживался возле матери, а потом сломя голову летел под откос с горы, когда поселок уже пустел — фабричные рано ложились. Пересекал мостик над Клязьмой, сворачивал влево, проезжал окраину Свердловки с колдобинами и сараюшками, и летел что есть сил сквозь туман, сгущавшийся над береговой поймой. Несмотря на довольно высокий берег, Клязьма весной разливалась и затопляла широкую ровную луговину, на которой среди строящихся коттеджей стоял домик Ксении. От этого весеннего половодья трава все лето сохраняла сочную свежесть, зеленая луговина сплошь поросла цветами, и девчонки не уставали тащить в дом полевые букеты. И каждый раз влетая на сумеречную луговину, начинавшую подергиваться влажным туманом, Алеша чувствовал себя так, словно впервые здесь оказался, и велосипед его замедлял ход, вплывая в неведомое…
Вечерами, когда ясное темное небо мерцало звездами, ребята собирались на скамеечке над обрывом, укрытой в тени трех красавиц-лип. Они сидели, болтая ногами, глядели, как скользит по реке туман, слушали ночные вздохи и шорохи и мечтали, мечтали… Каждый вслух о своем или вместе о том, как они соберутся в городе и ничто — ни учеба, ни расстояния не помешают дружить. И еще, они обязательно устроят нечто вроде тайной организации, куда будут принимать только самых проверенных и близких друзей, займутся поиском кладов, разгадыванием загадок и тайн, все узнают о древних чудесах и чудесном — уж они-то смогут многое разгадать — кто бы в том сомневался?! О том, что прежде им предстоит разгадать тайну местности, даже не заикались — все, словно сговорившись, старательно избегали разговоров на эту тему. Да и немудрено — события последних дней напугали их не на шутку.
Ксения брала девчонок с собой, когда отправлялась в Свердловку за продуктами. Они помогали ей тащить сумки и веселили своим неумолчным щебетом. Правда, как правило, щебетала одна Манюня — Ветка отмалчивалась, погруженная в размышления, которыми ни с кем не делилась. Что-то варилось в ее голове — мысль какая-то, ни днем ни ночью не дававшая ей покоя…
Частенько Ксения выбиралась из дому одна. Свои одинокие прогулки она оправдывала необходимостью много ходить — мол, для беременных это наиважнейшее дело! Вот и бродила по окрестностям, в Леониху пару раз наведалась, на станцию выбралась и не раз навестила село Анискино, что километрах в пяти за Свердловкой — стройная колоколенка тамошней церкви виднелась издалека, а гулкий воскресный благовест достигал их уютного домика на берегу. Ксения никому не открывала цели своих одиноких прогулок, но всегда возвращалась с добычей: то святую воду из церкви в прозрачной бутыли притащит, то церковные книги толстенные — и до полуночи сиживали они с Верой над ними, пока дети тщетно ломали головы: что там взрослые затевают… А они ничего не затевали — они «образовывались», как говаривала Ксения, посмеиваясь над собой. Обе решили, что детей все же стоит держать подальше от этих углубленных занятий — не готовы они, да и любой «перегиб» во всем, что связано с верой, мог привести к обратному результату — к протесту, к сердечной смуте…
А Вера… Словно в омут головой бросилась она в свой роман, и он захватил ее без остатка. Она поняла, что должна изжить страх, материализовав его на своих страницах, отвести беду, воплотив ее в слове… Вера взялась за оружие — единственное средство самозащиты, которое ей было доступно. Ее оружием стало слово! Она будет биться словом, биться со злом. Всю жизнь! Это оружие хотели выбить из ее рук, сбить с пути… Но она не поддастся. И пускай эта битва кому-то со стороны могла показаться химерой, иллюзией — для Веры то была самая осязаемая, самая что ни есть реальнейшая реальность. Она была не более призрачна, чем сама жизнь, похожая на страшный сон…
Вера решила выстроить ту ситуацию, в которой оказались они, смоделировать ее подобно тому как архитектор воссоздает пространство на листе ватмана. Вот и она, Вера, станет архитектором слова, она построит невидимый дом, под кровлей которого их собрала судьба. В нем были подвалы, хранящие древние тайны, и ключ от них был утерян… В нем были комнаты, где бродили они — герои ее романа, бродили, как в лабиринте, испуганные, растерянные, не понимая, куда попали и есть ли отсюда выход. В нем был чердак с оконцем, растворенным в небо, и тот, кто сумеет подняться туда, быть может, разглядит ангела, распростершего над домом покров своих крыл, — ангела хранителя, который укажет им выход…
Всех их, всех шестерых она ввела в свой роман, и никому ни слова не сказала об этом. А образу героини придала черты Веточки.
Да, она шла на риск! Хотела провести дочь над пропастью. Провести сквозь испытания, боль и страх, чтобы, преодолев этот ужас в романе, ее реальная Веточка смогла победить. Вера соединила ее судьбу с реальной историей Женни. Незнакомка из прошлого и собственная дочь вдыхали жизнь в образ ее романа. Их души, поступки и помыслы преображались в слове и обретали новое качество, новую, нетленную жизнь… Вера защищала их — своим словом. Ту, которая давно умерла, но быть может, до сих пор, неприкаянная, блуждала где-то в этих краях, взывая о помощи… И ту, что была частью ее самой, ближе которой не было никого на свете…
Магией творчества, магией слова Вера хотела выправить их судьбу, защитить… И слово стало для нее молитвой. И каждый раз, прежде чем сесть за письменный стол, она молила Бога, чтобы он помог ей защитить тех, кого любила, дал ей силы, чтобы слово стало как щит, заслонявший ушедших и нынешних — тех, кто жил рядом с ней в ее разорванном времени.
И Ксения любовалась, глядя на Веру, когда долгими часами сидела она за печатной машинкой, и свет ночника освещал склоненный задумчивый силуэт. Ксения понимала, что задумала Вера, догадывалась, какая ответственность легла ей на плечи, и верила: Вера справится, дар ее — истинный, настоящий, а роман, что рождается в эти июньские ночи в маленькой комнатке над рекой, всех их вытянет, он всем поможет — этот Верин роман.
На Троицу поднялись порывистые ураганные ветра. Сумасшедшая жара отступила, но стихийные духи, похоже, не собирались удовлетвориться содеянным — наигравшись с жарой, они спустили на землю своры ветров, рвущих в клочья всякое стремление к покою… И деревья в смятении кланялись ветру, а те, что покорствовать не хотели, подламывались и падали. Сдерживая безотчетный страх, люди прятались по домам и приникали к окнам, глядя, что делается на дворе… И для многих старых ветвистых яблонь, усыпанных завязью, этот буйный отцветший май, это лето стали последними…
Ксения волновалась за свой красавец-дуб: выдержит ли, ведь стоит над самым обрывом! Но он крепился, стоял, а вот одна из лип не удержалась и рухнула в реку. И пятеро, приникшие к стеклам, — глядели, как она падала, глядели и ничем не могли помочь… Все, что они могли, это только жалеть, не поддаваться панике. Стихии устроили великолепный спектакль, казалось, смысл его в том, чтобы зрители почувствовали себя совершенно беспомощными и беззащитными. И словно для усиления эффекта ветры перемежались с короткими исступленными ливнями и грозой.
Это длилось дня три. Все ждали Троицы — надеялись, что благодать этого дня прорвет кольцо осады гневных стихий. Нарвали букеты цветов — готовились с раннего утра пойти в церковь.
Однако задуманное не сбылось. Ксения, исстрадавшаяся за истерзанные деревья, с самого раннего утра в воскресенье почувствовала себя плохо и лежала, сложив руки поверх одеяла. Рядом на стуле водворилась Лёна. Удивительное дело: почти все эти дни она сладко-пресладко спала, Ксения ее не будила даже к обеду. Всеобщая усиливающаяся тревога и беспокойство никак не коснулись ее. Теперь девчушка сидела рядом с матерью и держала за руку, то напевая что-то, то лепеча, будто хотела рассказать Ксении о той радости, которая была ведома ей одной.
Конечно, без Ксении в храм не пошли — не захотели одну оставлять. Вера, радуясь, что может спокойно весь день поработать, плотно прикрыла дверь в свою комнату, и стук печатной машинки наполнил тишину присмиревшего дома. Ксения вскоре поднялась и перебралась в общую комнату, в которой имелся камин, а перед ним стояло ее любимое кресло-качалка. Она попросила Алешу растопить камин и уселась в кресло, накинув на плечи вязаную ажурную шаль с кистями. Лёна в этот день не отходила от матери и теперь пристроилась у нее в ногах на цветастом лоскутном коврике. Ксения за все утро не произнесла ни слова, только с каким-то новым упрямым выражением, крепко сжав губы, глядела в огонь. Точно сама себя в чем-то переубеждала или ждала чего-то… В этом молчаливом занятии ей никто не мешал.
А Манюня… Ох, как ей было плохо! Машка чувствовала себя брошеной. Прошло уж больше недели, как перебрались они сюда, в домик на берегу, а отец ни разу не навестил ее.
Едва Вера немного пришла в себя после кошмарной ночи, она оседлала Ксенин велосипед и отправилась к Сереже на дачу. Дома, однако, никого не было, и она оставила Сергею записку, в которой сообщала, как добраться до их нового обиталища. Особо отметила, что все его с нетерпением ждут, не говоря уж о Маше… Никакой реакции не последовало, Сережа как в воду канул. Вера с Ксенией напрасно ломали головы: то ли уехал внезапно, то ли так занят собой, что о дочери позабыл… Будто это не он радовался как мальчишка, встретив на пыльной деревенской улице свою златокудрую дочку! Обе мучились, глядя как Машка страдает: она впервые в жизни почувствовала себя позабытой, ненужной — и кому? — отцу, который ее боготворил, к которому она примчалась, преодолев все препятствия, радуясь, что хоть это лето они проведут вместе, вдвоем!.. А он два шага не может пройти, чтоб с ней повидаться.
Предательство отца у Манюни в голове не укладывалось. Ей легче было поверить, что он околдован, тем более, что эта идея, хоть ни разу вслух и не высказанная, витала в воздухе… Да, Машка страдала, и то Вера, то Ксения уж не раз перехватывали ее, потихоньку выводящую велосипед, чтобы мчаться к отцу. Они, как могли, уговаривали ее, объясняя, что папа болен, и как только он выздоровеет, все будет по-прежнему — ведь он обожает ее, Манюню, и скоро, уже совсем скоро они будут вместе…
Правда, когда наступит это желанное «скоро», никто не знал. Машка плакала по ночам, и все места себе не находили, думая как ей помочь. Алеша стал читать ей стихи — свои и чужие. Вечерами они усаживались на широкой доске качелей, нависавших над кручей, и подолгу легонько раскачивались, уносимые мерным ритмом стиха в пространство поэзии, и Алешина рука, соскальзывая с каната, обнимала Машкину талию, а ее золотая головка склонялась к его плечу…
И Вероника, — бледная повзрослевшая Вероника, — она была предана пытке огнем. Огнем пылало ее одинокое сердце! На качелях места хватало лишь для двоих…
Ах, как ей хотелось быть на Машкином месте! И чтобы стихи свои он читал только ей… Она смотрела на них и ждала: вот сейчас демоны мстительной злобы проснутся в ее душе, вот сейчас она кинется к ним, подхваченная острым и бешеным чувством протеста, и столкнет обоих с обрыва… пускай побарахтаются с их хваленой поэзией!
Но душа ее маялась, тосковала и… не ведала зла. Прежде взрослости, прежде опытности, прежде страсти в ней рождалось смирение, кротость и тихая отстраненность. Словно берегла силы, которых — знала! — отмерено было не так уж много. Берегла не для житейских бурь, даже не для своей готовой расцвести женственности, — берегла для какой-то неведомой ей покуда стези — тайной, заветной, которая ей одной предназначена. И стезя эта не от мира сего…
И все думала, думала Вероника… И такая глубокая строгая сосредоточенность окутывала ее всю, такой далекой казалось она от всего, что волнует мечтательный девичий ум и сердце, что Ксения порою даже пугалась, наблюдая за ней. И не раз подступала к Вере, чтобы поговорить о дочери, но та только отмахивалась: мол, не мешай! Вера совершенно выключилась из жизни и ушла в свой роман. Она отныне пребывала в ином измерении, и всякий раз, когда поневоле приходилось возвращаться к обыденности, плохо сдерживаемые досада и раздражение прорывались в ней.
Видя, как Вера нервничает, когда ее отвлекают, Ксения решила подругу не дергать и попытаться самой разобраться в том, что творится с Веточкой. Может быть, поговорить с ней, попробовать ей помочь… Ксении не нужно было особых усилий, чтобы угадать, в чем тут собака зарыта: достаточно вечерами взглянуть на качели и подметить напряженный, застывший Веточкин взгляд…
Она всей душой переживала за Ветку, зная как много бед может причинить неокрепшему сердцу первое неразделенное чувство, и не сомневалась — Ветка ревнует! Ее гложет зависть, обида и боль, озлобленность может свить гнездо в ее сердце… Она думала, как Ветке помочь, и удивлялась Вериной холодности — могла бы на время прервать работу, чтоб побыть рядом с дочерью, поддержать, отогреть… Нельзя в эти дни оставлять ее наедине с собой, ни один роман этого не стоит! Так думала Ксения и начинала не в шутку сердиться на Веру.
Июнь хмурился и гримасничал, ветры мяли траву, истерзали кусты и деревья, а люди чувствовали себя такими измученными и уставшими, словно дни напролет кланялись грозовым ветрам до земли. Их чувства смешались, померкли… Это вялотекущее существование всем действовало на нервы, но никто не находил в себе сил, чтобы встряхнуться, очнуться и взять в себя в руки.
И дети, и взрослые старательно избегали разговоров о странных событиях, собравших их под одной крышей. Они с готовностью подменяли друг друга у плиты, в походах за продуктами, в уборке и стирке, как будто все сызмальства выросли в одной семье и с полуслова понимали друг друга. Только, казалось, семья эта заражена вирусом какой-то нездешней болезни.
Меланхолия? Сплин? О, нет — их болезнь была глубже, серьезней. Каждый чувствовал в себе нечто такое, чего втайне боялся, и это нечто скрывало в себе смертельную угрозу для окружающих… Что-то жуткое, темное в душе каждого стремилось прорваться наружу. И тень самого себя, своего незнакомого, дурного и заразного «я» пугала больше самых страшных напастей.
Миг — и ты перейдешь черту. Миг — и ты переступишь! И никогда больше не станешь собой, возврата нет! Бездны, бездны… Каждый с ужасом угадывал их в себе, и тот неслышный, невидимый ураган, что таился в душе, был стократ разрушительней зримых явлений…
Они ни разу не собрались на военный совет. Они ждали. Хоть и не знали — чего… Видно, время настало такое — ждать…
И Алеша читал стихи. Машка их слушала. А Ветка кругами ходила вкруг дома под порывами ветра, придерживая на голове новую шляпку с бантом. Как-то раз не удержала-таки, и обреченная шляпка, описав полукруг, с беспечностью упорхнула в реку. Ветка даже не ахнула — стояла и смотрела, как течение уносит ее любимую, давно желанную шляпку. Молча повернулась, молча ушла в дом и маме не сказала ни слова… А та на другой день даже не поинтересовалась, где Веткина шляпка. Вера глядела на всех и словно не замечала, словно видела нечто такое, что было для нее в миллион раз важней, чем эти реальные, такие напуганные и близкие люди…
А Ксения… Она ждала Духов день и молилась. Молила Бога защитить их от неведомой и оттого еще более страшной опасности. Молила, чтобы Отец Небесный помог им сбросить душевное оцепенение, вернуться к жизни. Но этой жизни они боялись смертельно!
И Духов день не замедлил…
С самого утра Ветка беспокойной пташкой вилась возле двери в материну комнату, оттуда доносился ровный стук печатной машинки. Пару раз Ветка осмеливалась приоткрыть дверь и просунуть голову внутрь, но поскольку никакой реакции не последовало — Вера даже не повернулась в ее сторону, бесполезные свои попытки оставила… Алеша весь день провел к больнице у мамы, Манюня сидела в кровати, обхватив руками коленки и угрюмо уставившись в одну точку. Ветка хотела было подойти к ней, но раздумала. Высунула нос на улицу — ветер сразу запорошил глаза пылью, и она шмыгнула внутрь. Ксения, которая вышивала у нерастопленного камина, не могла больше смотреть, как она мается, и подозвала к себе девочку.
— Ветка, ты не могла бы мне немножко помочь? — она протянула Веронике свою вышивку. — Как думаешь, к этому зеленому полю какой оттенок больше подходит? Чтобы было контрастно и в то же время изысканно?
— К зеленому? — Ветка задумалась. — Может, лиловый? Нежный такой… Вот, у вас как раз есть нитки лиловые.
— Ты думаешь? — Ксения вертела вышивку, прикладывая к ней нитки разных оттенков. — Да, вкус у тебя — ничего не скажешь! Зеленое с лиловым, сиреневым — это излюбленное сочетание мирискусников… Ну, группа была такая, объединение художников в начале прошлого века — «Мир искусства» называлась, — пояснила она, подметив Веткин недоуменный взгляд.
— Я как-то… — начала Ветка, явно сомневаясь, стоит ли откровенничать или замять разговор. — Ну, в общем…
— Ну, ну, смелее! — Ксения ободряюще улыбнулась.
А Ветка, словно засохший цветок к воде, потянулась к этой улыбке, впитала ее всеми порами, вздохнула… и решилась на откровенность.
— Я очень мало знаю… ну, об искусстве, художниках. Мама, она в университете училась, но со мной об этом не говорит. Может, думает, мне это не интересно. А мне интересно! Я где-то в газете прочла, что все цвета имеют свое особое значение. Тайное. Там было написано «мистическое».
— Ну да, это значит, сокровенное, загадочное.
— Вот! Это мне ужасно интересно. Я бы хотела знать об этом все, что только возможно. Читать побольше… и вообще.
Ксения видела: разговор этот дается Ветке с трудом. Точно не было того первого их совета, на котором все чувствовали себя так свободно, где не нужно было подыскивать слов… А тут Ветка как будто говорить разучилась, словно их разделяла невидимая стена.
«Мне казалось, мы с Веткой дышим одним воздухом… — подумала Ксения, досадуя на себя, как будто именно в ней крылась причина Веткиной зажатости и недоверчивости. — А сейчас точно кто-то мешает нам. Надо бы постараться эту преграду сломать, не то мы с нею можем чужими сделаться. Раз пробежал холодок отчуждения — и прощай понимание, прощай близость! Нет, голубушка, милая, я тебя не отдам!»
— Присядь со мной, киска! Ничего, что я тебя так назвала? — она испытующе взглянула на девочку, которая напоминала трепетную стрекозу: одно движение, шорох — и порх! — улетит…
— Тетя Ксенечка! Вы можете называть меня как хотите — мне все в вас нравится… — и сама испугавшись неожиданно вырвавшегося признания, Ветка зарделась и закусила губу.
— Спасибо! — Ксения сделалась очень серьезна. — Скажи мне… только честно. Ты на маму сердишься, да? Тебе сейчас трудно, а она занята и как будто этого не замечает… Только давай говорить без виляний и реверансов — начистоту — мы с тобой люди близкие и, надеюсь, это надолго. Не отвечай сейчас ничего, вижу, ты все понимаешь. А я… я тоже многое вижу. И хочу сказать… не обижайся на маму, голубка! Ей сейчас трудно очень… Неподъемную тяжесть она себе на плечи взвалила.
— Как это?
— То, чем сейчас мама твоя занята — это спасенье для нас. Я в нее верю. Я не вправе тебе открыть — только она может, если сочтет возможным… Похоже, попали мы в очень непростую историю, и корни ее — в далеком прошлом. А мама твоя эти узлы старается развязать.
— Сочиняя роман? При чем же тут мы?
— Ее роман о нас. О том, что было с нашими предками, чьи страсти, неизжитые, непрочувствованные, неочищенные, передаются нам, детям. И что с нами будет, если мы — каждый из нас — не найдем и не пройдем собственный путь. Твоя мама… в своем романе она соединяет судьбы и времена. Она нас спасает, во всяком случае делает попытку спасти.
— Но как, как? — Веткины глаза загорелись лихорадочным блеском, точно разговор этот прорвал шлюзы, сдерживающие в душе все передуманное и перечувствованное в эти дни.
— Погоди, Веточка, не спеши… Здесь нам спешить нельзя. И говорить слишком много тоже нельзя. Поверь мне! После, потом — в Москве. А здесь… Постарайся мне поверить: не обижайся на маму! Она с тобой! Каждую минуту… В эти дни она ближе к тебе, чем ты думаешь. И не обращай внимания, что она раздражается, если ее прерывают. Когда человек входит в иное пространство — его нельзя дергать попусту. Он должен сам…
— В какое иное?
— Понимаешь, ее роман — это как бы иное измерение. Она не здесь, не с нами. Она — там. Ведь творчество — это тоже магия, если хочешь. Волшебство. Только оно — от Бога, спаси нас, Господи, и помилуй! — с глубоким вздохом шепнула Ксения и перекрестилась.
Ветка задумалась.
— Тетя Ксенечка! — она смутилась и отвела взгляд. — Мне как-то неловко сознаться, но я… в общем, не до конца верю.
— А у веры и нет конца.
— Да, я понимаю… Душой-то я верю, а разум мой сомневается. Вы понимаете, ну была бы я старушкой неграмотной и все твердила бы: крест да молитва! Мне мама призналась, что слова эти ей кто-то как бы шепнул в душе. И священник в нашей гимназии тоже говорит, что это сила, против которой любое зло бессильно…
— Священник в гимназии? — переспросила удивленная Ксения.
— Ну да. У нас гимназия — с православным уклоном. К нам священник после уроков по четвергам приходит — отец Арсений. И про святое рассказывает.
— А, понятно! Только ты не сбивайся, лапушка.
— Да, постараюсь. Ну вот! Я понимаю, что мир совсем не такой каким кажется, есть мир невидимый, он скрыт от нас… и его нельзя линейкой измерить. Я Достоевского этой весной начала читать. Много читала. Хотя «Властелин колец» Толкиена… в общем, там все понятно! А Достоевский — он все в тебе переворачивает… жутко так! Как он говорит: поле битвы — в душах людей. Ой, теть Ксень, я так много лишнего говорю, но иначе совсем собьюсь, а мне важно эту мысль за хвост ухватить, а то я ее никогда не поймаю…
— Не волнуйся, поймаешь! Ты все сможешь, я вижу. Ты ведь только в самом начале пути — и не надо спешить. Мы потихоньку пойдем. Ты сказала, отец Арсений вам объяснял, что крест и молитва — самая крепкая броня, нерушимая. Так?
— Да, именно так.
— А ты сомневаешься?
— Ну… неужели этого хватит? Только крест и молитва… и все?!
— А чего бы тебе хотелось? Ракеты и пули — против того врага, которого видно, а против невидимого — и оружие нужно особенное, которое воздействует на ином, тонком уровне. А там все устроено не совсем так, как привыкли мы разуметь нашей логикой. Там все как бы наоборот.
— Как это?
— Как же это сказать?.. Врасплох ты меня застала! Ну представь: Иисус Христос с точки зрения житейской логики победитель или побежденный?
— Наверное… побежденный. Да?
— Ну, конечно! Он приговорен к смертной казни и приговор приведен в исполнение. Смерть в нищете, в одиночестве — даже ученики отреклись! С точки зрения земной логики — полный крах. А в нем — величайшее чудо, воскресение и победа! Великая тайна агнца. Любовь… Тут она начинается, в той точке, когда говорят: возьми! Когда отступает ненасытное «я», когда оно меркнет и сквозь оболочку — сквозь тленное и жадное естество, которому поклоняется мир, начинает светиться нетленный свет. Зерно духа… Но, наверно, я слишком путано говорю, да?
— Нет-нет, я все понимаю. Просто у этих темных… магов и как их там, ведьм, колдунов… Сколько у них всего! Заговоры, колдовство, обряды всякие, заклинания… А верующему человеку это нельзя. Запрещено. Почему же все так несправедливо устроено? Им все можно, а нам — ничего…
— Глупенькая ты моя! — Ксения прижала к себе Веткину голову. — Нет тут ответа на уровне «дважды два» и влезла ты, можно сказать, в самые дебри! Нам бы хорошего батюшку, да не один вечер с ним провести за беседой… Ну, разве ж я в две минуты могу тебе объяснить и всю историю падения ангелов, а вслед за тем человека, и искупление как возможность залечить эту рану, этот чудовищный разрыв… Как наш мир называется, помнишь? Царство Князя мира сего! Все в нем устроено по его закону.
— Все? — переспросила Ветка с таким отчаянием, что Ксения поняла: надо прекращать разговор — ей сейчас и без того больно…
— Нет, конечно, не все! А иначе не было бы на земле ни света, ни радости. Только нельзя забывать, что мы — в стане врага. И всегда уповать на высшее милосердие и защиту. Знаешь, мне иногда кажется, есть единственный способ выиграть в этой гонке, которая называется жизнью…
— Какой же?
— Быть не от мира сего!
— И тогда тебя не уловят?
— Ты просто не впишешься в их систему координат — ты станешь свободной… Но этот путь не для нас.
— Почему?
— Такая сила нужна! Мы не сдюжим.
— Тетя Ксенечка, а все-таки если попробовать, а? — Ветка с надеждой заглядывала ей в глаза. — А если постараться, а? Ведь тогда радость нас не покинет? Ведь ничего нет чудесней ее — радости! Когда вся душа… ну, что я говорю — вы же знаете. А самое страшное — это когда дверца захлопывается.
— Как это?
— Ну, когда ты живешь и знаешь: как бы ты ни старался, хоть бы из кожи вылез — ты не сможешь взлететь! Подняться над собой, хоть на миг стать поближе к небу. Когда жизнь… как бы это сказать? Черно-белая, что ли. Плоская такая! Как правило в учебнике: встал, умылся, поел, позанимался, погулял — и все — ложись спать! Глупость какая-то! Пусто все… Страшно так… Надежда гаснет. А я не могу без надежды!
И через секунду Ветка уже заливала горячими слезами Ксенины шею и плечи. Она уткнулась в ее теплоту, в ее надежную ровную взрослость — в покой, который исходил от нее. И Ксения радовалась этим слезам, да что там — ее собственные скоро смешались с девичьими.
«И пусть, и пусть!» — только повторяла она про себя.
И сразу обеим стало легко.
Откуда ни возьмись — топ-топ — заявилась Лёна, которая накануне, в Троицын день, ни на шаг не отходила от матери, а сегодня — ищи ее! — то в кустах, то в цветах… Ветка подхватила девчушку к себе на колени, Ксения ручонки ее потрогала — холоднющие! — и ну дыханием отогревать. И Веточка тоже дышит, старается, а сама — знай себе — все говорит, говорит…
— Тетя Ксенечка, знаете, у меня все из головы эти дни не выходит…
— Ну?
— Да, письмо-то последнее Женни… То, которое Алешка спас, а потом в кармане забыл, а мама его в ту страшную ночь нашла — оно из кармана выпало. Помните? Мама его нам всем здесь читала.
— Ну, конечно, помню!
— Ну вот. Она пишет там, помните, что батюшка местный ее до причастия не допустил. А я думаю: как же так? Человек к нему с надеждой пришел, с просьбой о помощи, а он… Ни-и-зя! Прям как в советские времена! На все вопросы один ответ — низя и все!
— Ну, не мешай кислое с пресным!
— Да это я так, к слову. В общем, виновата, мол, не достойна! А она, бедненькая, у самого края одна-одинешенька… И кроме него ведь никто в таком деле не может помочь. Как же так — бросить ее без помощи?
— Ох, лапушка моя, сложно это! Ведь после такой ее исповеди не мог он Женни до причастия допустить. Колдовство — страшный грех! Может быть, один из самых тяжких… И она этот грех совершила, втянуть себя в это позволила. Как же после такого причаститься самой крови и тела Господня, прикоснуться к этой тайне святой, если она по доброй воле на вражью территорию шагнула? Она же от Господа отступилась! Нет, батюшка прав был, вначале нужно искупить этот грех, исправить свой путь… самой. Да, самой! А то как получается: сам с пути своротил, а батюшка виноват… В таких случаях священник епитимью накладывает, а человек какое-то время без причастия остается. И потом тот батюшка Женни в помощи вовсе не отказал. Он ведь сказал ей, как быть дальше, что делать, чтобы она смогла оборвать эту связь, чтобы снова стала свободной…
— Это все так и все-таки… Как подумаю о ней — как ей, наверное, было плохо, как страшно… Ой, кошмар! — И тут еще… — она отвернулась, прервавшись на полуслове.
— Что еще? Ну, что сникла? Ветка, мы договорились — если уж доверять — так во всем! О чем ты сказать мне хотела?
— Я подумала, Машин папа… дядя Сережа. Он ведь тоже…
— Что? Он тоже нуждается в помощи?
— Да. Он тоже, как Женни, связался с этим… ну, с колдовством!
— Ты в этом уверена? — Ксения даже чуть растерялась. — Да, чего уж таить — я и сама догадываюсь, что с Сережей дело нечисто. Похоже, все именно так, как ты сказала. Только во всем этом нужно еще как следует разобраться, прежде чем совать нос в эти дела.
— Ну да, а время идет! Так и бросим его одного? Пускай погибает, да? Мама, понимаете ли, всех спасает — роман свой пишет! А ведь она мне говорила, что пообещала дяде Сереже помощь. И что? Она ему свой роман читать принесет? Бред какой-то!
— Ветунчик, не кипятись! Это моя вина, я тебе толком так ничего и не объяснила. Но тут ведь мало одних объяснений — тут чувствовать надо и верить. Что кривишься? Да, верить. Поверить твоей маме, довериться ее интуиции… Она теперь наш рулевой! Если хочешь знать, я ей очень верю. Единственный человек, который способен вытащить нас всех из этой каши — это она, твоя мама!
— Ну-ну… — Ветка снова недоверчиво хмыкнула. — Ну ладно, может оно и так, только нельзя нам ждать у моря погоды, надо дядю Сережу вытаскивать. Хотя бы ради Машки — она ведь совсем извелась. Не может понять, как такое возможно: был папа, души не чаял, а потом пф-ф-ф — и улетучился! Я вот думаю, тетя Ксенечка, где бы нам батюшку какого-нибудь разыскать? Лучше, конечно, знакомого… Вы говорили, у вас есть духовник?
— Есть-то есть, да только…
Чьи-то тяжелые шаги послышались на веранде. Дверь сотряслась от резкого стука и тотчас же распахнулась.
— Как говорится, извините за беспокойство! Не тут ли проживает в настоящий момент сестрица моя Вераша?
Пригнувшись, чтобы не задеть макушкой притолоку, в комнату шагнул широко ухмыляющийся человек совершенно бандитского вида под два метра ростом.
— Простите… как вы сказали? Ваша сестра? Вера? — В первые мгновения Ксения так растерялась, что с трудом подыскала слова. Она отложила вышивку и медленно, с усилием поднялась с кресла. Лёна подскочила, как мячик, и подкатилась к ногам вошедшего. Видимо, он показался ей великаном из сказки. Запрокинув голову, она рассматривала его со смешанным чувством ужаса и восторга. Ветка тоже вскочила, оглядываясь по сторонам в поисках какого-нибудь тяжелого предмета на случай, если придется обороняться.
— Да вы не пугайтесь, я в самом деле брат ее, Юрий Громов. Вернее, лет шесть уж будет как Громо-ф-ф! Подданный Соединенных Штатов, чтоб им узлом завязаться! Х-ха! — и он раскатисто расхохотался, смешно прищурившись и обнажив великолепные белые зубы, а каждое его «ха», вылетавшее из бычьего горла, подскакивая и веселясь, загремело по комнате.
Три дамы, стоявшие перед ним как на параде — выстроившись по росту, дружно улыбнулись в ответ. Невозможно было поверить, что обладатель такого смеха мог замыслить что-то недоброе. Ксения только подумала про себя, что не знает Вериной девичьей фамилии, как дверь в комнату распахнулась и на пороге предстала виновница события.
— О боже, Юрасик! Ты-то как здесь оказался, — ахнув, воскликнула Вера, так и застыв в дверях.
— Как-как, сеструху проведать приехал. Ну, здравствуй, — и через секунду она уже вырывалась из его медвежьих объятий.
— Ой, да пусти ж ты, дурень! Все кости сломаешь!
Он исполнил ее приказание, и смущенная Вера развела руками.
— Ну вот вам, пожалуйста, те же и брат! Ксенечка, познакомься, это Юрий, брат мой двоюродный, прозванный мною в детстве Горынычем за неуемную силу и отсутствие интеллекта.
Перехватив Ксенин укоризненный взгляд, Вера добавила:
— Не волнуйся, шутки он понимает. По крайней мере понимал до тех пор, пока не сбежал в Америку. Ну что, будем чай пить?
— Почему чай, у меня есть кое-что и получше, — похохатывая, Верин кузен бухнул на табурет объемистую дорожную сумку, из которой тут же принялся выставлять на стол всякую всячину. Чего только не было: и прозрачные ломтики балыка в целлофановой упаковке, и отварной язык, свернувшийся завитком, и какие-то деликатесные салаты в пластмассовых плоских баночках, две курицы, маслины без косточек, дырчатый сыр, разноцветные пакетики соков, две бутылки шампанского, штоф джина «Гордон» и пакет апельсинов. Все это великолепие живописной грудой высилось на столе, а несколько солнечных мячиков, не удержавшись, упали на пол и заводными игрушками побежали по комнате.
— Юрка, ты в своем репертуаре! — всплеснула руками Вера. — Все у тебя через край!
— Гулять — так гулять! Надо ж отметить встречу. Сколько мы, Верка, не виделись? С весны девяносто седьмого?
— Ну да. Пять лет!
— Ну вот, а ты говоришь… Так, где у вас тут можно руки помыть? — деловито озираясь по сторонам, он уже стягивал через голову свитер.
— Да погоди ты хозяйничать! Он такой у нас — всюду как дома, — извиняющимся тоном бросила Вера. — Ксенечка, ты извини этого чурбана, пожалуйста. Он вечно так — сваливается на голову в самое неподходящее время. И не спросит: кстати, некстати… Сущий дикарь, честное слово!
— Да что ты, Верочка, почему же некстати? — Ксения старалась казаться серьезной, хотя с трудом сдерживалась, чтобы не прыснуть от смеху — явление Юрасика ее почему-то страшно развеселило. — Нам как раз требуется грубая мужская сила. Попросим Юру дров наколоть. Юр, вы как, не откажетесь? А то мы тут с Верой совсем закисли вдвоем с девчонками. Один Алеша у нас — луч света в бабьем царстве…
Она наконец не удержалась и прыснула, глядя как он прохаживается, засучив рукава, растворяя по очереди все двери и заглядывая в комнаты. Все это он проделывал с довольной ухмылкой и деловитой ухваткой хозяйственника, при этом такая очевидная наглость отчего-то Ксению вовсе не раздражала.
— Та-а-ак! Алеша, значит, у вас! Кто такой, почему не знаю?
Он остановился, уперев руки в крутые бока, выставив обозначившееся пузцо и с удовольствием глядя на маленьких и больших женщин, во все глаза глядевших на него.
Ветка тоже не удержалась и прыснула.
— Ага, а эта красотка, выходит, моя племянница. Невеста! Фотомодель! Джулия Робертс! Только малость смурная какая-то. Ну ничего — живенько приведу вас в порядок. Я вас заставлю круглое таскать, а плоское катать! Ха-ха-ха-ха-а-а-а! — он дернул головой вбок, точно понукая пространство, которое не желало звенеть от хохота, вторя его настроению.
— Юрка, паршивец ты этакий, налетишь как цунами — все от тебя вверх дном переворачивается. Ксенечка, ты на этого дурня внимания не обращай. Правил приличия для него не существует, с чужими привычками и желаниями он не считается — наскочит как басурман и давай: чтоб все под его дудку маршировали строевым шагом! Он ведь у нас, бедолага, военное училище закончил — и с тех пор уверен, что весь мир будет вскакивать по его команде «подъем»!
— А что, никто ведь не жаловался! Все довольны, — бухнул Юрасик.
— Ладно. Давай-ка я свой промах исправлю. Юрка, как ты, наверное, уже понял, мы с Веткой гостим у Ксенечки, которая приютила тут у себя целую ораву. Почему так случилось — о том разговор особый. Малютка Лёночка — Ксенина дочка. Здесь с нами живет еще Маша — Веточкина подружка и Алеша — он их ровесник. С его мамой несчастье случилось. Так что тут тебе целый Ноев ковчег, животных вот только не наблюдается. А жаль — я бы с радостью собаку завела!
— Так какие проблемы? Сейчас нарисуем. В момент! Я мимо Щелкова проезжал — так там у вокзала щенков продают. В ряд стоят. Любые породы — пожалуйста! Вмиг смотаемся — будет тебе от Юрасика ценный подарок.
— Ну да, Ксении сюда еще нехватало щенка. Юрка, опомнись!
— А что… — Ксения, улыбаясь, глядела на брата с сестрой. — Я бы только порадовалась.
— Ну так какие проблемы? Едем?
— Да не дергай ты — время к обеду, надо детей покормить.
— Хороши детки! Сами покормятся! Ну ладно, соорудите из этого добра чего-то на стол, а я пройдусь. Как говорится, обозреем окрестности!
Тут входная дверь приоткрылась, и в нее просунулось порядком испуганное личико Машки.
— Машенька, проходи, не пугайся. Это не призрак, а персона вполне осязаемая — брат мой приехал, — объяснила Вера.
— Да я… Тетя Ксения, вот помидоры — Машка протянула прозрачный пакетик. — Там, на станции Мишку встретила.
Она с трудом расцепила стиснутые пальцы, сжимавшие пакет, и принялась растирать освободившуюся ладонь.
— Ну, и что Мишка? — Ксения, глядя на ее сведенную руку, заподозрила что-то неладное. — Что у тебя с рукой, Машенька? Ведь пакет, вроде бы, не тяжелый. А? Узнала ты что-нибудь?
Машка зыркнула на незнакомца и отвела глаза. Нет, при чужаке она ничего не расскажет, подумали Вера с Ксенией и, обменявшись быстрыми взглядами, поняли, что догадались об одном.
— Спасибо, девочка, — Ксения ласково провела рукой по ее волосам, принимая пакет с помидорами. — Очень кстати они — сейчас будем обед готовить. Познакомься с дядей Юрой. Он Верин двоюродный брат.
— Мой американский дядюшка! — скорчив гримаску Юрасику, заявила вдруг до сих пор молчавшая Веточка. Только теперь все заметили, что она очень возбуждена.
— Прям-таки американский… Хрена-с-два! Каким ты был — та-а-аким ты и оста-а-ался! — пропел он, фальшивя. — Хотя, тетки, Америка — страна, что надо! Классная страна. Только вот вас там нет. Не хватает! И это очень погано.
— Ну ладно, Юрка, с этим мы разберемся, — прервала его Вера. — Ты, вроде, пройтись хотел?
— Понял, меня уже нет! Эй вы, трое, оба ко мне! — скомандовал он обеим девицам, в недоумении уставившимся на него.
— Девчонки, не обращайте внимания, это у него шутки такие, — прокомментировала Вера. — Армейский юмор.
— А-а-а, — протянула Манюня, тряхнув головой, словно отгоняя какую-то назойливую мысль. — Ну, тогда ладно.
Машка оценивающе и без тени стеснения оглядела Вериного кузена с ног до головы и осмотром, по-видимому, осталась довольна. Похоже, и его облик, и манеры подействовали на нее успокаивающе — она кокетливо улыбнулась Юрасику, от этого он совершенно растаял.
— Вот… — Юрасик кивнул на груду гостинцев. — Питайтесь. Привез тут вам. Н-да-а-а… Верка, а мы ведь с тобой… того! Старички! Вот оно — светлое будущее. Двадцать первый век! Да-а-а. — Он восхищенно присвистнул. — Просто-таки Брыжжыт Бардо! Клаудиа Шиффер! И как вы тут вдвоем с этими красотками управляетесь? По мне — так неизбежен конфликт отцов и детей!
— Ладно, Юрка, ступай! — Вера, смеясь, выталкивала его на улицу. — Он может заболтать до смерти, — пояснила она, оборачиваясь к хихикающим девчонкам.
— Племянница, не слушай ее! — отступая к веранде, он вскинул руки, изображая полную капитуляцию. — Для твоего дяди Юры главное — дело. Болтовня — это по вашей части…
Вера захлопнула за ним дверь и навалилась на нее, хохоча, и покачивая головой.
— Ой… Ксенечка… ты уж извини…
— Да за что?
— Да за нашествие это. Сначала — мы. Потом еще и Юрасик. А он кого хочешь с ума сведет.
— А по-моему он симпатичный, — вставила Машка.
— И по-моему тоже, — кивнула Ксения. — И все-таки, Машка, ты явилась какая-то перевернутая.
Машка, не отвечая, принялась подбирать рассыпанные по полу апельсины.
Вера сделала знак подруге: мол, не трогай ее сейчас. Она не сомневалась: Манюня получила на станции какое-то известие, и оно не из тех, которыми спешат поделиться. Значит, скорее всего, это недобрая весть. Потому и мнется девчонка — всполошить их боится. Сама мается, мучается, а этой новой бедой нагружать никого не хочет. «Как она все-таки изменилась», — подумала Вера, окидывая пристальным взглядом Манюню, помогавшую Ксении перетаскивать продукты на кухню, — та действовала быстро, ловко, без лишних слов. За этот месяц, с тех пор как они познакомились, девчонка стала заметно серьезней, ее лукавая беззаботность, делавшая ее похожей на хитренькую лисичку, подевалась куда-то, ей на смену явилась пугливая чуткость подростка.
Вера перевела взгляд на дочь и невольно вздохнула: как ей хотелось бы признать благотворные перемены и в Ветке! Но если Манюню словно пронизывал солнечный свет, то Ветка… она становилась все сумрачней. Как будто ее уводили все дальше и дальше в чашу. Она теперь отводила взгляд, едва его перехватывал чей-то другой — будь то материн, Ксенин или Алешин… Все больше погружалась в себя, все глубже тонула в собственном «я», стараясь никому не показывать виду, что думает на самом деле.
«И в эти тяжелые дни я, как назло, совсем ее бросила. Так можно и дочь потерять… Что мне делать, ведь пока не закончу вещь, ни о чем другом не могу думать. Да, жестоко, но иначе мне роман не осилить… А я должна!»
Она направилась в свою комнату и, уже стоя на пороге, бросила остальным:
— Ну, я вижу вы тут справитесь без меня…
Дверь за нею захлопнулась, и через минуту послышался стук печатной машинки — Вера села ткать свой незримый покров, который, как она верила, защитит ее близких. Да, все они — все семеро, если считать Елену и Лёну, стали друг другу родными и близкими. И связь их казалась теснее кровной. А тем человеком, которому удалось связать их судьбы в один узелок, была она, Вера. Но теперь, оставаясь с ними, она была далеко, немыслимо далеко! Дальше, чем брат ее, Юрий, который ровным широким шагом направлялся к шоссе, пересек его и углубился в лес. Он шел к нелюдимому пруду.
Часа три спустя, когда обед, подогреваемый в третий раз, перепрел на сковородке, Юрасик вернулся. Первой его заметила Лёна, смеясь и тыча пальчиком в сторону его «жигулей», стоявших неподалеку от дома. Ксения выглянула в окно и увидела Юру, перекладывающего что-то в своем багажнике. А по лугу на полной скорости мчался Алеша.
— Ну, наконец-то… — покачала головой Ксения, выходя на крыльцо. — Юра, мы уж начали волноваться.
— А чего обо мне волноваться, что мне сделается? — он пробухал ботинками по крыльцу, и комья грязи, облепляющей их чуть не до самых шнурков, рассыпались по веранде.
На шум из комнаты вышла Вера и, заметив этот урон, нанесенный чистоте и порядку в доме, замахала на брата рукой, будто отгоняла назойливую осу.
— Куда ты… назад, назад! Ты погляди, что натворил! А ну, снимай ботинки! И где ж это вымазаться так умудрился, в болото, что ли, залез?
— Ладно, ладно, сейчас все уберу. Веник давайте. А где был — там меня уже нет!
Он уселся на верхней ступеньке и принялся снимать ботинки. Алеша слез с велосипеда и с некоторой опаской остановился возле крыльца, разглядывая рассевшегося по-хозяйски громилу.
— А ты, значит, Алексеем будешь? — Юрий, крякнув, стянул второй ботинок и встал. — Ну, здорово, — он протянул Леше руку. — Джин пить будем?
— Я тебе покажу джин! — подлетела Вера и погнала брата в комнату. — Алеша, молодчина, успел как раз к обеду, — подмигнула она на ходу Алеше, который с нескрываемым интересом поспешал за ошарашившим его незнакомцем.
Время шло к вечеру, все жутко проголодались и пообедали молча. Убрав со стола, Ксения с Веткой подали фрукты, а Юрасик открыл вторую бутылку шампанского. Его бутылка джина была уже наполовину пуста.
— Ну что, мать, разрешим девицам по бокалу шампусика? — Юрасик разделывал апельсины, раскрывая дольки в форме цветущего лотоса.
— По глоточку можно, — сказала Вера.
— Ну, девки, налетай! — он щедро плеснул в кружки девчонок. — Ну а ты, как, дозрел до хорошего глотка джина? — он окинул оценивающим взором Алешу, уже поднявшегося из-за стола и собравшегося выйти из комнаты.
— Нет, спасибо… Не хочется. Мне к маме нужно.
Алеша коротко кивнул, поблагодарил всех и вышел.
— Хм… Мужик! — одобрительно хмыкнул Юрасик и прищелкнул пальцами. — Ладно, на нет и суда нет. Так, красавицы, ну как оно, в голову ударяет?
Машка коротко хихикнула и отпила еще глоток. Ветка сидела с отсутствующим видом, глядя в спину удалявшемуся Алеше.
— Эй, племянница! Шампусику не подлить?
— А? — Ветка повернулась к нему, и теперь он заметил слезы у нее на глазах.
— Та-а-а-к! Все понятно, — Юрасик дернул головой и плеснул себе добрую порцию джина. — Смотрите только — не передеритесь из-за него…
— Да как вы можете! — Ветка вскочила, чуть не опрокинув свой стул. — Это… это подло! Да! — ее лицо исказилось, и она стрелой вылетела из комнаты.
Машка тоже вскочила, готовая кинуться за подругой, но Вера ее остановила.
— Пусть сама справится. Сейчас ей лучше побыть одной. — Она укоризненно взглянула на брата. — Нервы и так на пределе — не надо было девочкам шампанского пить.
— Ага, значит шампанское — не надо, а всю эту бодягу расхлебывать — надо! — Он поднялся — огромный, красный, разгневанный — и его зычный голос загремел над столом.
— Дуры! Мокрые курицы! Черт-те что творят! Сидят тут… в дерьме варятся, детей под удар подставляют. Глаза бы мои не глядели. Рассея, чтоб ее!.. Киснут! Крылышки растопырили и сидят. Этакая немощь… — при каждом пушечном выстреле своих обличений он взмахивал руками, точно хотел взлететь. — Хрен знает чего напридумают, голову сами себе задурят, от страха обделаются — и сидя-а-ат! Сидя-а-ат! А потом говорят — жизни нет.
— Юра, опомнись, — тихо сказала побелевшая Вера. — Ты не у себя дома.
— Да, вот именно! У себя я бы такого не допустил. Сидят друг у друга на головах, фантазию свою развивают — а у детей жуть в глазах. Вы что детей подставляете? Не нравится тут — не заладилось что-то — так по боку его, отдых этот! Отдыха-а-ают они! На пленэре. Интеллигенция хренова! Одна на сносях — так ей бы беречься, как хрустальную вазу живот свой носить — а она напустила полный дом чужого народу, байки сестрицы моей сумасшедшей слушает и дово-о-ольна! Это что? Это дело?
— Юра, довольно! — Вера встала. — Или немедленно прекрати — или собирайся. Тебя сюда никто не звал. Я понимаю, в твоей Америке жизнь на раз постигается — и ты, ее всю постигши до косточки, можешь других учить, только… Не вмешивайся в чужую жизнь, понял? Тут тебе под четыре правила арифметики людей подвести не удастся — не уместятся! И вообще, как ты здесь оказался? Как нас нашел? О, господи! Ксенечка… Прости меня за всю эту чушь ради бога…
— Ничего, Верочка, мне как раз Юру очень интересно послушать. В его словах правда есть.
— Вот! Хоть одно слово здравое! — Юра склонился к Ксениной руке, спокойно лежащей на подлокотнике кресла, поцеловал, вернулся к столу и, встав за Вериным стулом, склонился над ней. — Ты, Верка, прости, если наговорил чего лишнего. Волнуюсь я, тетки, за вас, не серчайте! Давайте лучше по родственному во всем разберемся. Я что — я приехал на днях. Звонит мне Шура. Вся в соплях. Ох и ах — Верка гибнет! С ней вот-вот беда приключится. А какая беда — начал пытать ее — а она тпру, да ну… Полная каша в голове — ни черта я не понял! Какой-то дом, какая-то атмосфера… ну, вы сами знаете: Шурка моя — театральный критик… Развела турусы на колесах. Прям система Станиславского! В общем, давай, говорит, спасай сестру. Хватай ее с Веткой и забирай. Так что, как видите, меня сюда звали — Шуренция заполошная. Все объяснила — где дом ваш стоит, как его в лесу разыскать. Ну, я машину у другана своего одолжил — и сорвался. Все дела побросал между прочим. Я ведь только на неделю в Москву приехал…
— И как же ты нас нашел? — Вера несколько поостыла. — Нас ведь там нет, в доме том. А где мы — никто не знает…
Уже сказав это, она вспомнила о записке, оставленной Сергею, где подробно описывалось, как к ним добраться, но промолчала.
— Как нашел? Очень просто. Шурка в Москве мне план нарисовала. Подробный. Тут у меня где-то он… — Юрасик порылся в кармане и достал измятую бумажку с немыслимыми Шуриными каракулями. — Добрался до места. Дом ваш быстро нашел — среди этого пустынного поселения на берегу у него одного вид более или менее жилой. Занавески на окнах. Хм! — он боднул головой, по-видимому, стараясь удержаться от красочных комментариев по поводу выбранного сестрой места для отдыха. — Ну вот. Гляжу — пусто. Дверь заперта. Обошел вокруг дома — никого. Уж думал — в Москву уехали, решил возвращаться. А от пруда ко мне по тропинке особа женского пола идет. Платком по самые брови повязана. Юбка до полу, по травке — шурк, шурк…
— Ну, ну, не тяни! — при этих его словах Вера аж подскочила.
— А я не тяну — чего скачешь? Подходит ко мне и говорит: «Вы своих ищете? Женщину с дочкой? Так они переехали?» И подробненько объясняет, как на машине сюда к вам добраться. Знакомая что ль какая-то? Только очень странной она мне показалась.
— О, Господи, — Вера тихо опустилась на стул. — Это она! Значит она все о нас знает…
— И не только о нас, — подхватила Ксения. — Похоже, она знает все. Это ее ты искала? О ней мне рассказывала?
Вера молча кивнула, от волнения у нее разгорелось лицо. Девчонки не встревали в разговор, только слушали, боясь пропустить хоть слово.
— А больше… больше ничего она тебе не сказала? И не назвалась никак?
— А зачем? — Юрасик недоуменно пожал плечами.
— Чего нам с ней — чай пить? Указала дорогу и ушла. Да что за тетка такая? Ты гляжу аж вся перекосилась!
— А куда она ушла? — Вера затаила дыхание, ожидая ответа.
— Никуда. То есть, по своим делам, наверное… Я не глядел.
— Ну а где она была, когда ты сел в машину? На месте стояла или по тропинке к лесу пошла?
— Да я и внимания не обратил. Сел в машину, завелся и поехал. А, нет — оглянулся, кажется, только ее уже не было.
— Ну ладно, — Вера с силой нажала ладонями на столешницу, пытаясь успокоиться. — Как нашел нас — понятно. И что делать теперь собираешься? Учить уму-разуму?
— Ох-хо-хо… — Юрасик поднялся, обошел вокруг стола и ласково прижался щекой к Вериным волосам, склонившись при этом чуть ли не в три погибели. — Пойдем-ка, Вераша, спокойно поговорим. Чай, пять лет мы с тобой не виделись. Ведь я повидаться хотел, на племяшку поглядеть… Вижу, что у вас своя жизнь, в влезать в нее не собираюсь… Но хоть поговорить-то по-человечески мы можем с тобой? — Он перевел взгляд на Ксению. — Простите великодушно, если что не так…
— Что вы, что вы, Юрочка, все так! — Ксения кивнула Вере. — Верынька, пойдите поговорите, а мы пока с девочками все тут приберем.
Ксения, задумавшись, вертела в руках апельсин, когда Машка, разомлевшая от шампанского, изрекла, растягивая слова:
— А я на станции Ми-ишку встретила. Он мне та-а-акое сказал…
— И какое такое он сказал? — все еще поглощенная своими мыслями, обронила Ксения.
— Чтоб я уезжала отсюда. Он сказал, тут где-то в лесу радио… актифф, тьфу! Ра-дио-ак-тив-ные отходы зарыты. Вот! Я сначала так перепугалась, та-а-ак! А потом… п-ф-ф… забыла совсем. Да! А сейчас вспомнила.
Ксения медленно подняла на нее глаза… и без звука осела на пол.
На Машкин крик Юрасик одним прыжком был возле Ксении. Бережно поднял беременную и перенес на кровать. Испуганные девчонки жались в дверях, но в комнату Вера их не пустила. Бледная как полотно, она только, как заведенная, повторяла про себя: «Господи, что же делать? Что делать? Вдруг роды?»
Ксенин живот мерно и ровно дышал под тоненькой тканью платья. Пульс был учащенный, но вполне ритмичный. Через минуту она тихо охнула и открыла глаза. И тут же прикрыла рукой.
— Милая, как ты? — стоя на коленях возле ее кровати, Вера боялась вздохнуть.
— Ничего… какая-то внезапная слабость. К перемене погоды, наверное… — еле слышно ответила та и приподнялась на подушке.
— Ты лежи, Ксенечка, тебе нельзя шевелиться. Машка, умолкни! — сердито бросила Вера через плечо всхлипывающей Манюне, которая просунула голову в дверь.
— Это я, я во всем винова-а-ата, — канючила та, утирая слезы тыльной стороною ладошки.
— Никто… не виноват, — с усилием выговорила Ксения. — Сейчас отлежусь — пройдет.
— Боже, я уж думала преждевременные у тебя начались, чуть с ума не сошла! — Вера поднялась с колен и присела в ногах кровати.
— Нет, ребеночку моему спешить некуда, — слабо улыбнулась Ксения. — Он у меня умница — знает, что время еще не пришло.
— Ксенечка, ты уверена, что все в порядке?
— Может, я вас быстренько в Москву отвезу? — предложил растерянный Юрасик, который не знал, как себя вести и что делать, глядя на ее вздымавшийся и опадавший живот.
— Не беспокойтесь, не надо. Это просто слабость, пройдет. Пусть вам Маша… Машенька все расскажет. Все, что узнала… Пусть. А я полежу.
Она слабо махнула рукой, мол, хочет остаться одна… Все на цыпочках вышли из комнаты, и Вера плотно прикрыла дверь.
— Манюня, детка, да что с тобой? — она с удивленьем глядела, как Машка беззвучно рыдает, закрыв руками лицо и стараясь громко не всхлипывать, чтоб только не беспокоить Ксению.
— Про что это Ксения велела тебе рассказать? — Юрасик нерешительно приблизился к девочке, не зная, как ее успокоить. — Ну? Чего ты? Такая хорошая… Эй, отставить рев! Копать от забора до обеда! От меня до следующего пня шагом марш!
Машка не выдержала — фыркнула и тут же опять захлебнулась слезами. Потом кое-как утерлась платком, уселась за стол и рассказала о своем разговоре с Мишкой.
— Ну-ну! — буркнул Юрасик, когда она замолчала. — Ну и ну, тишь да гладь у них… Благолепие! Да-а-а… — он замолк, внимательно разглядывая свои крепко сжатые кулаки.
— А ведь я, похоже, знаю, где это место… — Вера вскочила и закружила по комнате. — Ну, то есть, это, конечно, только предположение… но все говорит за то, что там оно!
— Что «оно» и где это «там»? — хмуро вопросил Юрасик, не глядя на сестру.
— То место в лесу, где эта гадость может быть спрятана. Мы с Алешей как-то утром на дачу шли, а мимо целая колонна машин проехала. Грузовик военный, крытый брезентом, там еще солдатики возле борта сидели, я помню, а за грузовиком иномарки. Знаешь, «крутые» эти. Целая кавалькада. Они в самый бурелом с бетонки свернули. Там не ездит никто. И помню еще — Мишка на велосипеде за ними ехал. Точно он!
— Солдатики, говоришь? — Юрасик наконец поднял голову, по-видимому, удовлетворившись созерцанием своих кулаков. — Ладно, сеструха, пошли-ка поговорим. Девицы, вы тут за хозяйкой нашей приглядывайте. Если что — сразу ко мне, — и они вдвоем скрылись в Вериной комнате.
Был уже поздний вечер, когда вернулся Алеша, когда вышла из своей келейки Ксения, вышла и опять легла. Девочки накормили Алешу ужином и сидели тихо как мышки. Они умирали от любопытства: о чем ведут разговор Веткина мама с американским дядюшкой…
А разговор за плотно прикрытой дверью вспыхивал, как костер: то Юрасик, то Вера, выходя из себя, пытались доказать что-то один другому, потом затихали, и беседа их теплилась, тлея искорками изредка долетавших слов, но чей-нибудь возмущенный возглас разжигал ее снова…
Наконец Ветка не выдержала: сказала с рассеянным видом, что хочет перед сном подышать свежим воздухом, выскользнула из дома и на цыпочках пробралась к раскрытому окну маминой комнаты — как раз над речным обрывом. Понимая, что делает плохо и мама таких ее действий совсем не одобрила бы, Ветка все же не смогла устоять перед распиравшим ее желанием подслушать этот взрослый, таимый от всех разговор.
Она примостилась на корточках, вжалась спиной в кирпичный фундамент, затаив дыхание и боясь пошевелиться. Так и сидела, ни жива ни мертва, и слушала, тишину — в разговоре возникла длинная пауза. Наконец очень близко, прямо над головой, громыхнул голос дяди — видно, он встал как раз у окна:
— Да, да, что ты на меня глаза вылупила?! Спалить его к чертовой матери!
— Сжечь дом? Да ты с ума сошел! — мамин голос даже немного охрип от волнения.
— Конечно, я понимаю: как принимать решение, как нужно действовать, вы в кусты… Ох, эта рассейская манера — лучше сгнить заживо, лишь бы ничего не менять! Вот и киснут, и киснут, и грызут себя, и грызут… Соплями изойдут от сомнений, но чтоб сделать что-то простое, конкретное — это ни-ни. Не трогайте нас, мы такие тонкие, такие сложные и духовные… Страшно — аж жуть!
— Слушай, оставь этот тон. Слушать противно! Этот разговор никуда нас не приведет, добрых три часа переливаем из пустого в порожнее.
— Уж прости, роднуля, раз в пять лет можно и перелить хоть и три часа! Экая ты нежная — я понимаю, ты меня дубиной считаешь. Ладно, плюнул — забыл. Хорошо, я по-твоему человек примитивный, что с меня взять? Одно слово — сапоги… Взял под козырек — и вперед!
— Юра, я тебя умоляю… я сейчас уйду.
— Все, все, молчу! С мировоззренческими боями покончили. Но я не понимаю, пусть я чурка, но тогда ты мне объясни… И подоходчивей, если можно. Раз ты твердо уверена, что все зло в этих местах — от этого дома, как так можно: сидеть и ждать? Чего, спрашивается, чего? Надо делать что-то, только не сидеть, сложа руки. Сама ж говоришь — за Ветку боишься. Да еще эти двое: Алеша с Машей на твою голову… а Ксения с ее животом, ее зачем в это втянула? Если ты такая тонкая, можешь мне объяснить? Вас тут всех в самом деле, что ль, хрен знает чем опоили? Ты за детей отвечаешь! Если, как говоришь, этот чертов дом представляет для вас опасность, так спали его к матери! Сама ж говоришь — он ничейный. Пустой. Он тебя свалить хочет, а ты вали его. Наповал. Только так, Верка, в жизни никак по другому!
— Я тебе уже объяснила: здесь в лобовую не пойдешь. Не получится. Здесь другая битва и другие силы в ней действуют. И я не сижу, сложа руки, ты знаешь…
— Ну да, этот роман твой… Х-ха! Курам на смех. Знаешь, ты эти финтифлюшки прибереги для кого другого, меня ими не проймешь. Тонкости, понимаешь, во мне не хватает, чтоб понять всю эту дурь!
— Юра, я пытаюсь тебе объяснить, это сложно все очень. Да и сама не во всем еще разобралась… Даже близко не подошла. И ты не сбивай меня, ради бога!
— Да я не сбиваю, я тебя вытащить из этой бодяги хочу, дурища ты стоеросовая! Помнишь, баба Надя тебя так называла? В точности ты такая и есть — дурища типичная стоеросовая. Ну что ты, что ты, сестренка…
Ветка поняла, что мама тихонько плачет, а Юрасик прыгает над ней, стараясь утешить. Она осторожно высвободила онемевшую правую ногу, размяла стопу рукой, нашла удобное положение и перенесла всю тяжесть на левую. В разговоре этом она не все понимала, но ясно, что речь шла о жутком доме на дальнем берегу пруда.
Вера всхлипнула, замолчала, потом зашептала чуть слышно, но все же достаточно ясно, чтобы Ветка расслышала:
— Юрочка, понимаешь… нельзя махать дубинкой в священной роще.
— Это что ж за роща такая священная?
— Да, мир наш… не нами созданный. Говорят ведь: не лезь со своим уставом в чужой монастырь. Мы ведем себя так, словно все знаем, все понимаем и результат наших действий нам ясен как дважды два… а он получается совсем не таким — этот результат, и все погружается в хаос. Все беды от этого — изначально, от праотцев. А мы платим за это, за свою немыслимую самонадеянность. И каждое поколение мнит о себе больше, чем предыдущее, и только больше ломает дров. И конца этому нет. Нету, Юрочка!
— Ну да, а ты хочешь этот бурелом разгрести, который от праотцев, так? Ну это не самонадеянность, скажи мне, не глупость, Вераша, а? Маленькая моя! Не бери ты на себя больше, чем можешь!
— А кто знает, что он может на самом деле? Я не беру — я просто пытаюсь научиться чувствовать. Как бы заново научиться, понимаешь? С миром быть в ладу и не мстить ему за то, что он не такой, как хотелось…
— Значит, все принимаешь? И зло, и хаос, и тех, кто тебя сломать хочет? Сама ж говорила, что нашла свой путь, а тебя всеми силами хотят сбить с него, заморочить… Ты и с этими будешь в ладу? Что-то тут у тебя не складывается. Говоришь, началась твоя битва. Выходит, знаешь, что со всеми нельзя по-хорошему…
— Ну, конечно, но ты опять передергиваешь! Я говорила о том, что битва в моем представлении… она другая. Не такая, как принято представлять: удар за удар, слово за слово… Люди ведь примитивны: нас обидели, значит мы будем мстить! Сколько зла от желания взять реванш, доказать свое! А если разрушить схему? Смотри: ты ударил, значит уверен — будет ответный удар, ты готов к нему, ждешь… А если его нет? Нет и не будет?
— Это и есть твоя битва? Непротивление злу, безударные гласные? Х-ха!
— Юрка, как трудно с тобой говорить… ты все упрощаешь. Если действовать по мирским законам — ты на территории зла. И оно настигнет тебя, непременно, Юра! Но если ты… перестаешь махать кулаками, выходишь из-под власти закона «зуб за зуб», ты станешь свободным. И зло… оно тебя не настигнет. Потому что ты подпадаешь под покров небесной защиты и признаешь над собой только высшую волю и власть… не знаю, поймешь ли меня…
— Ох, Верка, ты всегда была фантазеркой. А в жизни все проще. Пан или пропал!
— Да пойми, не на все своя воля, Юрка, миленький, не на все! Мы барахтаемся на поверхности и думаем, что видим причину событий, а корни их — в глубине. Хотим выкарабкаться из трясины, а нас засасывает все глубже. А я не хочу барахтаться. Не хочу! Дышать хочу вольно и глубоко. И любить, научиться этому, а это совсем не просто! Вот я и тку свою ткань слово за словом и хочу вложить в это всю свою душу. А дом, который ты предлагаешь сжечь… он часть того мира, который создан не мной. И я не хочу его разрушать. Ведь ты не скажешь: убей того, кто тебе угрожает. А ведь это одно и то же. Ну, почти… Одно и то же, подумай, Юрочка! Этот дом прорастает корнями в прошлое, что бездна, которую нельзя тревожить. Последствия могут быть просто ужасны. Нельзя сводить счеты с прошлым, даже если в нем таится опасность! А этот жуткий дом… он сам уйдет. Он должен исчезнуть сам! Если, конечно, на то воля Божья.
— Но ты сама говорила: он слишком опасен! Он угрожает вам — тебе, детям… Я-то думаю, это бабские бредни, пусть так, но бредни-то ведь твои! А ты мне не чужой человек. И я только понять хочу тебя… и помочь.
— Ох, Юрка, я сама себя не всегда понимаю. Знаю только, что его воле могу противопоставить свою. Его разрушению свое творчество. Только так и никак иначе! Он хочет разрушить меня, но это не значит, что он дождется от меня ответных действий в этом же роде… Я на другой территории, понимаешь, в ином пространстве. Я сама создаю свою реальность — такую, какую душа велит! И в романе выстраиваю точно такую ситуацию, в которой мы оказались, и разрешаю ее по-своему.
— То есть, таким манером ты можешь как-то воздействовать на события? Заколдовать их, что ли?
— Вот, ты уже кое-что зацепил! Только творчество — это всегда молитва. Тут многое сплетено, всего и не объяснишь. Если хочешь, это еще и попытка уйти от мира в свой монастырь…
— И что, по-твоему, все понаписанное и понамалеванное — дар Святого Духа? И все по славу Творца? Бред! Да ты погляди, каким мраком иной раз от творений этих горе-художников веет! В страшном сне не приснится!
— Так о том-то и речь! Эти несчастные еще при жизни в провалы адовы заглянули, не уберегли свой свет, не сдюжили с даром своим. Потому что самым яростным нападкам подвергается сознанье художника.
— Прошла писать губерния! Ладно… Твою песенку про темные силы я вроде бы изучил. Хохочу-заливаюсь! Ты давай ближе к телу. Вот говоришь, этот дом поселил в тебе жуткий страх и ты страх этот изжить хочешь. И чтоб девицы тоже бороться с ним научились. Сама подумай: разве не бред? Не лучше девок в охапку — и ходу отсюда?
— Тогда этот страх на всю жизнь в нас останется. Если при первом же столкновении со злом отвести взгляд, сбежать… тогда в душу всякая нечисть, как по столбовой дорожке полезет. Ты сам своей слабостью проторишь ей эту дорожку. И тогда уж все, трудно выкарабкаться! Поэтому я и рискую, подвергая девчоночьи души таким перегрузкам, чтоб они закаленными стали. Сильными. Чтобы постоять за свет свой смогли! А сбежим, кто скажет, что страхи и призраки за нами вслед не потянутся?
— Положим, призраков видела ты одна. Не хотел говорить, но ты меня все-таки вынудила. Верка, по-моему, с тобой не совсем все в порядке. Психотерапевту хорошему показаться бы не мешало. Шурка ведь мне писала, как ты тяжело переживала развод. Этот лох твой, чтобы ему пусто было! А, хрен с ним, найдем покудрявее! У меня в Нью-Йорке, знаешь, ребята какие?! И русские, и американские… на любой вкус. А мозгляк твой этот гребаный по сравнению с ними — тьфу! Плюнуть и растереть. Ладно, про это поговорим еще… а сейчас давай-ка я тебе хорошего дохтура подыщу. За любые деньги!
— Юра, оставь это, Богом прошу!
— Ладно… Оставим. И все-таки я спалю этот чертов дом!
— Юрасик, миленький, ну как ты не понимаешь? Если уничтожить его, на всю жизнь горечь останется. Не могу объяснить, только чувствую. Без него местность была бы иной. Простой дачной местностью. Если хочешь, мне иногда кажется, что тяга к творчеству… она возникает здесь как противостояние злу.
— По-твоему, не будь этого дома, душа бы не пела? И не тянуло бы так к этому творчеству хренову, чтоб его…
— Может быть… Не знаю, может, это вообще в природе нашей души? Когда замерцает угольками в ночи что-то жуткое, так хочется эти угли разворошить, чтоб огнем полыхнули! Знаешь, этот пустой дом для меня как заслонка в печи. Он усиливает тягу, горение… Приоткроешь заслонку, приблизишься к тайне, и в душе возникает тяга гореть. Творить свою собственную реальность. И знать, что каждое слово воздействует на ту явь, которая его породила. Вот это и есть мое действие. Моя битва. И если когда-нибудь и решусь сжечь этот дом, я сделаю это в своем романе.
— И тогда он исчезнет? Обрушится, сгинет? Сам уйдет, да? Твое слово вызовет какие-то там вибрации, и реальность на них отзовется?
— Может быть… В жизни есть чудеса, но это не чудо. Вернее, чудо в самой реальности скрыто, растворено в ней, в самой плоти жизни! Только происходит оно совсем не с каждым, а только с тем, чья душа навстречу раскрыта. Готова вместить его. Ждет!
— Ну вот, теперь-то я понял! Ты и ждешь… Она чудес ждет, сестрица моя. Ну, порадовала! Нет, вы тут все сумасшедшие, все! Маниловы хреновы. И это никогда не изжить, никогда! Это в крови. Болезнь такая — русский характер. Загадочная русская душа, мать ее растак! Вместо того, чтобы действовать, они, понимаешь ли, ждут чудес… Да-а-а-а… Что ж мне делать с тобой, бедная моя? Как мне тебе втолковать, что за тебя никто ничего не сделает и жизнь никто за тебя не проживет. Учиться надо быть победителем, а иначе… тихое прозябание в придорожной канавке.
— Это твоя правда. Ты нашел ее, свою формулу жизни, доказуемую и ясную, вроде квадрата. Которая отвергает все, что в нее не вписывается… Поэтому чудо в твою жизнь не войдет — оно в нее просто не впишется. А у меня своя правда. Другая. Вот и предоставь мне прозябать в придорожной канавке. Я не люблю шоссе…
— Да ты просто жизни боишься! Если хочешь, воображение — это болезнь! Удел тех, кто не способен добиться успеха и попросту сворачивает с дороги в туман. Сбегает и блуждает там, путаясь в соплях и ожидая, что вот сейчас явится принц из сказки, расстелет на столе свои алые паруса и выложит на них нечто… чего нет у других. А сказать тебе, что такое реальность, которую ты презираешь, сказать? Может, проймет! Так вот, реальность — это двое солдат, которых нашли мертвыми в твоей излюбленной придорожной канавке! Два трупа, Вера! И не где-нибудь, а в километре отсюда. И нашли их с неделю назад. Шурка в газете прочла и в набат забила — меня сюда погнала…
— Неужели это те самые, которых я в грузовике видела?
— Те или не те — не суть! Ты тут разводишь турусы на колесах: ах, мой роман! Ах, нужно победить в себе страх! А страх — он не ждет. Вот ты живой, а через миг тебя нет. Труп. И все! И никаких борений. Просто не успеешь, понятно? Так вот, из всего, что ты мне наговорила, я понял одно. Все эти призраки, удары по голове ниоткуда и прочая дребедень — плод твоего больного воображения. Никто ничего подобного тут не приметил, ни дети, ни взрослые…
— Но Ветка тоже видела призрак в колодце!
Ветка еле сдержалась, чтобы не завопить: «Видела, видела!» Ей ужасно хотелось защитить мать, в этом споре она была целиком на ее стороне. Сердце ее расширилось от ужаса и восторга: было страшно, что где-то рядом произошло убийство, но эта жестокая и жуткая правда меркла по сравнению с теми словами о жизни, о чуде, которые она впервые услыхала от мамы, подслушивая здесь, под окном…
— Вера, очнись! Пойми, что опасность реальна. Она не призрак и не фантом! Ты поселилась с девчонкой одна в лесу и этого не побоялась. А от собственных выдуманных страхов шарахаешься! Так вот, бояться надо самого простого повседневного зла, которое ездит по дорогам, бродит по улицам, забирается в дом… Имя ему — насилие, и больше никакого зла в этом мире нету.
— Что ты предлагаешь? То, что узнала Манюня и в самом деле ужасно…
— Наконец-то соизволила снизойти до моих предложений. Так вот, я предлагаю вещи очень простые: собирайся и завтра утром мы втроем едем в Москву.
— А Манюня с Алешей? А Ксения? Предлагаешь их бросить? Или твое милосердие простирается только на своих…
— Сейчас я тебе так съязвлю, что вверх тормашками полетишь! Достала меня, мать, честное слово!
— Ладно, Юрка, не кипятись! Слушай, давай перенесем все это на завтра, а? Я устала дико, а надо бы еще сесть поработать.
— На ночь глядя?
— Так ночью лучше всего работается.
— Н-да! Все не как у людей. Только учти: еще на один такой разговорчик я попросту не способен — отвык языком молоть. Так что решай сейчас…
— Юрка, не приставай. Такое за пять минут не решишь…
— Тебе для ТАКОГО еще пять лет надо? Хрена с два! Кончай валять дурака, не на такого напала! Во мне где твои штучки… Даю пять минут — пойду прогуляюсь. А, кстати, вещицу одну тебе покажу.
— Какую вещицу?
— Увидишь…
Судя по удалявшемуся стуку его каблуков, Юрасик вышел из комнаты. До Ветки больше не доносилось ни звука — видно, Вера сидела, не шевелясь, в глубокой задумчивости. Ветка тоже не двигалась. И вдруг ей в голову пришла шальная мысль: а что если выпрямиться, взобраться на подоконник и — готово дело! Не надо потом себя грызть, что подслушивала… Признается маме во всем, на шею кинется и будет молить, чтоб ни за что дядю Юру не слушала — ни в какую отсюда не уезжала! Ветка почти не сомневалась, что мама на нее не рассердится.
Она уже приступила к осуществлению своего плана, когда где-то в глубине дома послышался шум, топот, потом истошный Машкин крик: «Я боюсь его! Дядя Юра, скорее!» Ветка кинулась на подмогу. У нее совсем затекли ноги и онемела спина, так что разогнуться девчонка смогла только завернув за угол и миновав опасный обрыв. Через минуту она была у крыльца, чтобы проникнуть в дом наиболее традиционным способом.
И вдруг словно смерч смял ее, подхватил и понес — в темноте Ветка не заметила человека, притаившегося у двери. Это он поднял шум, пытаясь проникнуть в дом, — дверь успели захлопнуть прямо у него перед носом.
Увидев девчонку, вынырнувшую из-за угла, он набросился на нее: одной рукой обхватил обе кисти, другой стиснул горло, и убедившись, что мушке не вырваться из паутины, утробно рассмеялся, издавая странные булькающие горловые звуки.
В этот момент луна выскользнула из-за тучи и осветила его лицо. Это был Машкин отец, дядя Сережа!
От ужаса Ветка зажмурилась и закричала, но вместо громкого призыва на помощь, у нее вырвался тоненький жалкий писк. Она ожидала всего — схвативший ее человек мог быть вором, бандитом, убийцей, но только… только не Машкиным папой! Вывернув шею, она попыталась заглянуть ему в глаза: в голову пришла невероятная мысль — а вдруг это шутка! И вот сейчас он, смеясь, опустит ее на траву и спросит: «Ну что, здорово я вас всех напугал?»
Но тот, кто сжимал ей горло, — он был не человек. Монстр в обличии Сережи! Монстр, выползший из легенд и обладавший нечеловеческой силой и бездушием автомата…
Внутри у него что-то как бы все время непрерывно побулькивало, клокотало… Он зарычал, встряхивая свою жертву, ее длинные тонкие ноги в сандалиях дернулись, а потом безжизненно закачались над землей. Чудище периодически встряхивало добычу, как бы похваляясь ею перед теми, кто был в доме.
— Маш-ку. Отдай мне Маш-ку. Ей пора до-мой. До-о-мой. Маа-а-ашу! — взвыло ОНО, приближаясь к крыльцу.
Машка, криком крича, умоляла дядю Юру сделать что-нибудь. Тот метался перед запертой дверью, как разъяренный вепрь, и требовал чтобы его выпустили наружу, — мол, в секунду разделается с этим недоноском, — но Ксения стояла несокрушимой стеной: она заслоняла собою дверь и, умоляюще сложив руки, шептала:
— Нет, Юрочка! Нельзя туда. Сейчас… Сейчас мы что-нибудь придумаем. Господи, Господи!
Машка, дрожа, прижималась к Алеше, лицо у него было в крови, а левый глаз совсем заплыл…
Когда Юрасик вышел из Вериной комнаты и, не спеша, направился к машине, все в доме уже собирались ложиться. Он открыл багажник и извлек из него какой-то довольно объемистый плоский предмет, завернутый в кусок мешковины. Бережно прижимая к себе этот, по-видимому, весьма ценный предмет, он направился к дому. Занес свою ношу в дом и вышел опять — покурить. Из-за густого куста жасмина выступила темная фигура и шагнула к крыльцу, на котором как раз появился Алеша — тот решил встретить Ветку, которая что-то уж чересчур задерживалась…
Юрасик спокойно прошел мимо замершего у крыльца человека, но, заметив странное выражение на Алешином лице, приостановился и обернулся.
— Вам кого, эй?
— Ма-шу! — раздельно и глухо произнес человек голосом, лишенным живых интонаций. — Отдайте мне Ма-шу. Я пришел за ней.
Юрасик даже несколько оторопел: он никогда не слыхал подобного голоса — как у автомата, и попытался вглядеться в лицо нежданного гостя. Его опередил Алексей — одним прыжком он очутился возле пришельца.
— Маша останется здесь! Она с вами никуда не пойдет! — крикнул парень, вытянув руки перед собой.
Не обращая на парня никакого внимания, человек двинулся вверх по ступенькам, глухо трубя:
— Вера, Маша здесь? Отдай мне Ма-шу.
— Боже, не пускайте его! — всполошилась Ксения, угадав, кто стоит там, в темноте…
Все произошло очень быстро, буквально в секунды: Алеша кинулся на пришедшего, стараясь его оттолкнуть, и был отброшен таким мощным ударом, что налетев спиной на входную дверь, начал тихо сползать по ней… Юрасик кинулся к парню, Ксения, распахнувшая дверь, крикнула: «Сюда, скорей!», он подхватил парня подмышки и втащил внутрь. Дверь захлопнули и заперли изнутри на ключ… Вера и не подозревала, что Ветка находится где-то там, на улице, в темноте, уверенная, что дочь давно спит…
И тотчас, как дверь захлопнулась, ночной гость кошкой метнулся в сторону, на миг исчез, а потом вынырнул из мрака с добычей — он волок Ветку, сдавливая ей горло.
Верин крик разорвал тишину. Она кинулась к двери, но Ксения крепко обхватила ее сзади за плечи, плача и умоляя:
— Милая, мы все пропадем! Все! Машеньку пожалей! Он не причинит Ветке вреда, слышишь?! Я уверена — не причинит!
— А ну пусти! — заорал Юрасик, пытаясь оттолкнуть Ксению, вставшую у него на пути, но выпиравший живот был ее лучшим аргументом… Она повторяла, как заведенная:
— Это не человек, Юра, не человек! Ты с ним не справишься! Он убьет тебя, Юрочка, не ходи! Нельзя отпирать — не человек это!
— А я буду смотреть, как он племяшку мучит? — взвыл Юрасик, решившись наконец осторожно отстранить Ксению, которая одна еще что-то соображала — Машка и Вера, похоже, утратили эту способность.
Юрасик не успел отпереть дверь — та рухнула на него, вышибленная из петель чудовищной силы ударом…
На пороге стоял зверь: в проломе двери за спиной у него клубилась ночь, луна осветила налитые кровью глаза, подергивающуюся верхнюю губу, звериный оскал… Ветки с ним не было — видно, бросил за ненадобностью. Раз с ним меняться не захотели, он, как видно, решил сам взять свое!
Монстр в обличии Сережи протянул к Машке руки и замычал. Она завизжала, да так отчаянно, что, казалось, этого крика стены не выдержат… Покров, которым был обернут некий плоский предмет, принесенный Юрасиком, соскользнул на пол, свет луны дрогнул, поплыл… и осветил картину в овальной раме. Портрет молодой женщины.
В прихожей свет не горел, и эффект появления из темноты, — словно из ниоткуда, — этого старинного портрета был так неожидан, что все застыли. Потом существо, снесшее дверь, завыло и на губах у него запузырилась пена. Он задрал голову, судорожно дернулся и ничком, как подкошенный, рухнул на пол перед портретом.
Лежащий на полу вздрогнул, приподнял голову. Со стоном сжал виски, снова рухнул ничком… Юра с Алешей расступились, пропуская Ксению, та присела рядом с лежащим на корточки, смочила кончики пальцев водой из бутылочки и, что-то шепча, принялась осторожно умывать и кропить его лицо.
Вера увела в свою комнату полубесчувственную Веточку, дала ей снотворного, уложила в постель и вернулась к остальным. На пути ее настигла нелепая мысль, что они с Веткой у себя дома смотрят жуткий триллер по видео — обе прежде это занятие очень любили…
«Ну да, — горько усмехнулась она, — не хватало только пакетика с чипсами! А фильм — что надо: ни режиссер, ни актеры друг другу в мастерстве не уступят…»
— Ну как? Получается что-нибудь? — Вера присела рядом с Ксенией возле неподвижного тела. — Тебе нельзя сидеть на корточках долго — давай я!
— Погоди, сейчас… Кажется… Сережа! Сережа, вы меня слышите? — негромко, но настойчиво позвала Ксения, снова омыв ему лоб и виски.
— Машенька, подойди! — ободряюще кивнула она помертвевшей Манюне, которая опасливо наблюдала за этими манипуляциями, — иди, не бойся! Ну? Вот так, хорошо.
— Сережа, мы здесь. Все здесь: и Маша, и Вера, и Веточка. А я — Ксения — меня вы не знаете, а я вас знаю — заочно. У вас был обморок, а сейчас вы пришли в себя. Машенька, ну помоги же отцу…
Сережа тяжело приподнялся на локте. Судорожно зевнул. Отвернулся.
— Что это? — расслышали низко склонившиеся над ним Маша с Ксенией в хриплом выдохе губ…
— Юра, помоги, — Ксения подала знак, махнув рукой, — и Юрасик, скривившись и не тая своего отвращения к лежащему человеку, принялся поднимать его на ноги.
— Спасибо, я сам.
Сергей, неуклюже переступая затекшими ногами, с трудом добрался до ближайшего стула и тяжело рухнул на него, стиснув руками виски — как видно, голова раскалывалась от боли.
Вера, задержав дыхание, готовая в любую секунду отпрянуть, приблизилась к нему. Пододвинула стул и села.
— Сережа… Вы помните что-нибудь? Как вы появились здесь — вы это помните?
— Нет… — он медленно поднял голову. — А… где я?
— Папочка! — Машкин крик взорвал напряжение. — Папа, я здесь!
Он неловко вскочил, только теперь заметив ее, опрокинул стул… Она, плача, целовала ему щеки, лоб, нос. Его лицо все еще было влажным от святой воды, которой омыла его Ксения. Теперь к этой влаге примешались соленые Машкины слезы. Сережа стоял, крепко обнимая дочь. Манюня, пряча зареванное лицо у отца на груди, спросила о чем-то, тот что-то ответил, неуверенно улыбнулся и осторожно, несмело, будто стыдясь, погладил ее по голове, по спутанным, растрепавшимся волосам… Руки заметно дрожали.
Вера почувствовала себя неловко: эти двое сейчас совсем не нуждались в свидетелях! Она кивком поманила остальных на кухню, там Ксения уже заварила чай. На тарелке высились горкой многослойные аппетитные бутерброды.
Разглядев при ярком свете багровый Алешин синяк, Ксения ахать не стала, а только быстро, без лишних слов умыла его разбитое в кровь лицо и выдала старый медный пятак — и откуда он только здесь взялся! Вера в который раз поражалась, глядя на нее: эта женщина всегда делала именно то, что нужно, и тогда, когда нужно. При этом заботы ее никогда не казались назойливыми — ей хватало деликатности вовремя оставить человека в покое…
Глядя, как ожил мальчишка от этой заботы, с какой забавной старательностью осваивал методику борьбы с синяком, Вера подумала, что они в последние дни совсем его позабыли… Алеша явно чувствовал себя лишним.
А Алеша… он и в самом деле ощущал себя в эти дни совершенно заброшенным. Да и навязчивая идея, будто он тюфяк тюфяком, казалось, навечно угнездилась в его неокрепшем сознании… И тут он ожил! Он чувствовал себя так, словно до сего времени барахтался под водой, а теперь вынырнул на поверхность, глотнул свежего воздуха, увидел солнце, звезды, цветы… Он впервые шагнул навстречу опасности, навстречу собственному страху и, услыхав от Юрасика короткое: «Ну как ты, мужик?», ощутив крепкое пожатие его руки, протянутой, чтобы помочь мальчишке подняться, — сдержанное рукопожатие равного с равным, — Алексей убедился: нет, он не тюфяк, не рохля, не жалкий очкарик. Он поверил в себя!
Он рассматривал в зеркало свой фингал с такой гордостью, будто тот был орденом Святого Георгия, данным в награду за храбрость.
Словно очнувшись, парень с изумлением озирался вокруг и счастливая полуулыбка блуждала на приоткрытых губах. Так вот она, жизнь! Непредсказуемая, загадочная, — жизнь позволила ему убедиться в той непостижимой легкости, с которой она менялась мгновенно и вдруг. Миг — и в доме, где поселилась тревога, ожил теплый ласковый свет — достаточно было взглянуть на Манюню, прижавшуюся к отцу… Миг — и липучий назойливый страх лопнул, как мыльный пузырь, и то, что казалось неодолимой преградой, ушло без следа. Одно Алеша не понимал, не мог понять: как случилось, что добрый, приветливый человек — Машкин папа — превратился в самого настоящего монстра, стал чудовищем, а потом, словно по мановению волшебства, снова самим собой… Так не бывает, не может быть, думал Алеша. Он не поспевал за реальностью, за подвижным, изменчивым ритмом ее метаморфоз.
Глядя одним глазком сквозь приоткрытую дверь на прежнего дядю Сережу и на картину в овальной раме, Алеша смутно догадывался, что причина его преображения кроется в этой картине. В ней — ключ к загадке. Выходит, монстр, который таился в Сереже, прорвался наружу благодаря этой картине? Или, напротив, она загнала его внутрь — в тот глухой каземат, где он скрывался до срока… И может быть, — да, Алеша, готов был принять эту догадку на веру, хоть все его существо противилось ей, — в душе каждого человека, КАЖДОГО — в том числе и его самого, — имелся такой каземат… И монстр, который прячется там, в любой момент может выйти наружу.
Но он не хотел думать об этом — он наслаждался мерным течением времени, покоем, теплом… Он вдруг почувствовал, что все это — все, что существует вокруг, может стать плотью его поэзии. И почему-то ясно, как никогда, осознал, что мама скоро поправится — и без всяких последствий, увидел себя вместе с ней сидящим в лодке на подернутой ранним туманом реке, понял, что Машка добьется чего-то очень большого и важного в жизни и что он любит Ветку…
Он застыл с чуть глуповатой блаженной улыбкой, прижимая к вспухавшему синяку прохладный пятак и прослушиваясь к оживавшей в груди незнакомой и смелой пульсации. Этот женский образ на картине… Он так долго и пристально вглядывался в него, что рама картины растворилась в зыбкой ночной полутьме, высвеченной чуть мерцающим млечным соком луны… И дева с портрета была здесь, среди них — стояла, облокотившись на стол, и смотрела в сторону кухонки. Может быть, ее привлекал золотистый уютный свет, лившийся из приоткрытой двери. Взгляды их встретились… Алеша взглянул и на мгновение прикрыл свой единственный зрячий глаз. А когда вновь открыл его, ему показалось, что тень распростертых над незнакомкой ангельских крыл растет, ширится, осеняя их всех, притихших у самого края ночи…
И тогда все его существо пронзила сладкая щемящая боль — отзвук чудесного, к которому душа еще была не готова… В нем поднялась волна чувств такого накала, что разом сработали защитные механизмы: Алеша словно бы полетел куда-то, его подхватили… теплота, темнота… Он спал.
— Смотри-ка, — шепнула Ксении Вера. — Он плачет во сне.
— Это не слезы, — вздохнула та с облегчением, поглядев на него. — Это освобождение.
Спал Алеша недолго. Юрасик, шевельнувшись неловко, смахнул со стола тарелку с очищенной кожурой апельсинов. Чертыхнулся, вскочил, принялся собирать осколки и разлетевшиеся по всей кухонке оранжевые лепестки.
— На счастье! — тихонько рассмеялась Ксения.
— Попробуй сейчас, — шепнула она Вере тихонько. — Сейчас — самое время.
— Ты думаешь? — та с сомнением оглянулась на приоткрытую дверь.
— Ну конечно, потом будет поздно. Пока он наш, пока рядом Машка… Нет, только сейчас!
Вера кивнула и осторожно, чтобы не разбудить Алешу, на цыпочках прошла мимо него в комнату, где сидели Сережа с Манюней.
Она не заметила, что Алеша больше не спит, а он длил блаженное пребывание на границе яви и сна и невольно старался расслышать, о чем пойдет разговор… Но дверь Вера плотно прикрыла, и через минуту парень услышал сквозь дрему, что дверь снова хлопнула — на кухню скользнула Машка, кинулась к Ксении и спрятала у ней на груди свое счастливое пылающее лицо.
— Вот видишь? Все хорошо, — Ксения почесала Машку за ухом, словно кошечку. — Ну, киска, видишь?
Та с облегчением вздохнула, подняла сияющие глаза.
— Мы никогда так откровенно не разговаривали. Папа говорил со мной совсем как с взрослой. О маме, о доме… Почему мама ушла. И что ему без меня очень плохо. Вот! Как же быть-то, теть Ксень?
— Ты погоди об этом — сначала нужно, чтобы папа твой выздоровел.
— Тетя Ксенечка, а что с ним, а? Вы думаете, это болезнь? А она заразная? Но ведь сейчас он такой, каким был, и абсолютно здоровый, честное слово! Может, это само пройдет, а? Может, уже прошло?
— Не прошло и само не пройдет… Ты не думай сейчас об этом. Мы с тетей Верой обо всем позаботимся, хорошо?
Машка задумчиво кивнула, лицо ее помрачнело.
— Ну вот, вы со мной — как с маленькой! А ведь решили — со всеми во всем откровенными быть. Не помните? На военном совете?
— Прекрасно помню — как не помнить! Придет срок — и ты все узнаешь. И потом — наоборот, я тебе доверяю как взрослой и рассчитываю, что ты не будешь задавать лишних вопросов. Есть у нас с Верой план один в отношении твоего папы… Но ты ведь знаешь: одно лишнее слово — и все может рухнуть! Знаешь ведь — при таком враге, как у нас, нельзя много болтать.
— Все поняла: молчу, молчу! — с готовностью замахала руками Манюня.
— Ну вот и умница! Твоя задача — Ветку подстраховать. Ей теперь будет трудно общаться с твоим папой…
— Ну да, после такого… — покачала головой Машка. — Как она вообще это пережила! Я бы кажется сразу с ума сошла, ей богу!
— Я думаю, когда она все поймет, не будет зла держать на твоего отца. Это ведь был не он…
— А кто? Ой, молчу! — спохватилась Манюня, встретив Ксенин укоризненный взгляд.
— Ты к Ветке иди, побудь с ней.
— Всю ночь?
— Да, хорошо бы до утра. И когда она очнется — сразу нас зови, поняла?
— А папа? Он с нами останется? — с надеждой спросила Манюня.
— Н-не знаю. Не уверена, — протянула Ксения и отвела взгляд. — Ну, иди, иди!
Выходящая Машка столкнулась в дверях с Верой.
— Ну что? — нетерпеливо спросила Ксения.
— Согласен! — с радостью кивнула Вера.
— Слава Богу! — Ксения глубоко вздохнула. — Но ты понимаешь… это же чудо! Самое настоящее! Мы все погибли бы… по логике-то. Ведь какая силища?! А Машка? Он ее бы забрал и такой же бы сделал… Он бы ее туда потащил — я думаю, она ИМ тоже нужна…
— Да, похоже… — Вера налила себе в чашку крепкой заварки. — И это действительно чудо.
— Но что подействовало? Картина?
— Да, она. Наверное, и святая вода, и дом твой… Он же освящен — вот его бесу это и не понравилось — спрятался, в угол забился.
— А Сергей понимает, что с ним?
— Кажется, начинает догадываться. Ему сейчас очень плохо: больно, стыдно… Как я его ни уговаривала — хочет уйти. Может, и правда ему лучше побыть одному…
— Да, но пока мы все не устроим, пока над ним не совершен обряд, все может опять повториться! И в любой момент — днем ли, ночью — ты понимаешь?
— Я понимаю.
— А он?
— Он тоже.
— Что же делать?
— Нам — поскорей с священником договориться. Не знаю — всякий ли на это пойдет… Это ведь уметь надо.
— А я думаю — не в одном этом дело… Тут большая духовная сила нужна. И смелость. Ладно, я думаю, священника мы найдем. Но как он сам-то, Сережа? Справится ли? Ведь, мало ли что прикажут ему… В реку с обрыва кинуться, под поезд прыгнуть — да, все, что угодно!
— Он просит отдать ему на время картину. До тех пор, пока душа его чужой воле подвластна, он считает, что картина может помочь ему. Говорит, она будет как щит! И я думаю — если он так чувствует…
— Пусть забирает. Знаешь, я даже боялась, что ты предложишь ему остаться, а он согласится. Сама понимаю, не предложить — нельзя. Дать ему уйти в такой ситуации — все равно, что выгнать голого на мороз… Но раз он уверен в картине и на свои силы как-то еще полагается… Знаешь, я как об этом подумаю — сама себе делаюсь противна… Нельзя его сейчас одного отпускать, нельзя! Слабый он. Сгубить его могут. Да и нас всех — через него… Ведь сегодня это уже чуть-чуть не случилось…
— Чуть — не считается.
— Ну да, конечно, но если один раз пронесло — это не значит, что пронесет и в другой. Мы обязаны предусмотреть все возможности…
— Как и ту, что ОНО в нем может проснуться в любой момент. Вернее, я думаю — само ОНО не просыпается, его как бы включают. Посредством магических операций. Именно поэтому я и не предложила ему остаться. А потом, я здесь не хозяйка! Да он ни за что и не согласится — он ведь прекрасно осознает, какая в нем таится опасность. А картина…
— Кстати, как она здесь оказалась? Знаю, что Бог послал, но ведь у всякого чуда существует… как бы это сказать? Некая точка опоры в пределах обыденности. Зацепочка, что ли.
— Юрасик — эта твоя зацепочка! Я его под шумок в сторонку оттащила и все про картину выспросила. Помнишь, он прогуляться пошел? Еще грязи в дом натащил перед ужином?
— Перед обедом…
— Не важно! Так вот, он нашел тот ужасный дом. По Шуриному описанию. Она ему даже план набросала… Ну вот, в дом он войти не смог — заперто. Ломать дверь не решился. А возле дома там есть что-то вроде сарайчика, вросшего в землю. Юрка сказал, мол, его точно туда потянуло. Обошел вокруг и дверцу увидел неплотно прикрытую. Все строение так сильно осело, что дверца эта не закрывалась. Вошел… Он говорит — на картину падал косой луч света из узенького оконца под самой крышей… Эта девушка на портрете — она как живая была. Так смотрела на меня, говорит… Будто хотела что-то сказать, просила о чем-то. Ну, Юрасик, не будь дурен… Он, конечно, понимал, что это сильно на воровство смахивает, но ничего поделать с собой не мог. Да ты сама его видела — он человек простой: сказано — сделано! Он там, в этом сарае с ней разговаривать начал: нечего, говорит, тебе в такой дыре делать, пойдем-ка со мной на волю! Обернул ее какой-то тряпицей и понес. А как сюда притащил — в багажник укрыл до поры. Говорит, после хотел показать.
— Точно диктовал ему кто-то… — предложила Ксения.
— Так и вышло. Все совпало: он достал ее из багажника в тот момент, когда… ЭТО к дому приблизилось. Не будь в доме этой картины — неизвестно, говорили бы мы с тобой, попивая чаек? Ведь монстр никого бы не пощадил!
— Я вот думаю: был ли ему такой приказ — нас всех прибить? Или только забрать Манюню?
— Что толку думать — все равно не узнаем. Нам важно теперь… ой, смотри, он уходит!
Они обе приникли к окну и увидали во мгле силуэт человека, быстрым шагом удалявшегося от дома. Обеими руками человек прижимал к себе картину, тщательно завернутую в широченную Верину юбку. Дойдя до калитки, человек обернулся и помахал им рукой.
Ксения быстро-быстро крестила удалявшуюся фигурку. Услышала тихий всхлип… обернулась.
— Верочка, что ты? — она обняла не сдержавшую слез подругу. — Мы все устали, это пройдет. Пойдем спать. А все-таки у нас был удивительный день! Ведь мы победили, Верка! Хоть не окончательно, хоть ненадолго, но победили. Ну! Хватит нюнить!
— Мне его жалко, — Верины губы по-детски кривились. — Как он там один… Что с ним будет?
— Ну, если такая, как ты, о нем слезы льет — будет только хорошее…
…И лето дрогнуло и понеслось под уклон. Духов день переломил в нем заносчивое самоуправство. В буйнотравье, в низкой пристальной синеве, в упрямстве ветров притаилась смиренная благодать — ожиданье покоя. Поворота к меду, к яблокам, покойным полям — к полноте и простору Спаса.
Но до августа было еще далеко — разгорался июль, подгоняя сомлевших горожан к водоемам. Даже за городом было нечем дышать, настоявшиеся на жаре травы смешивались с густым хвойным духом лесов, и дурман, этот действовал не хуже сонного зелья. Только вечером, когда спадала жара, жизнь оживала, и ленивое оцепенение отпускало своих невольников на свободу.
Но в домике на берегу Клязьмы сопротивлялись этой разъедающей волю ленивой поре. Из города привезли мощный импортный вентилятор. Во дворе Юрасик соорудил душевую, водрузив на деревянный каркас громадный железный бак с краником. Внизу настелили доски, устроили слив, сооружение задернули непрозрачной ярко-оранжевой пленкой и по очереди там плескались, смывая в прохладный струях воды лень и истому.
Оранжевое сооружение прозвали «Вырви-глаз», а вентилятор — Циклопом. Кажется, обоих их полюбили, и чувствуя это, они отвечали взаимностью. Циклоп старательно вертелся на одной ножке, подбадривал и обхаживал «своих» с неутомимой заботой и жужжал с каждым днем все радостней и бодрей! Ксения разводила руками — и откуда только взялась эта немыслимая оранжевая пленка… Юрасик уверял, что обнаружил на чердаке, но она не верила — считала, что он где-то ее купил, специально подобрав этот жуткий цвет, чтобы покуражиться, глядя как тетки станут носиться вокруг немыслимого сооружения, сокрушаясь и всплескивая руками… Однако, сокрушаться никто не стал — все «на ура» приняли чудовищный цвет купальни и норовили почаще туда наведываться. В самую жару возле «Вырви-глаза» выстраивалась очередь, и стало принято в шутку вести в этой очереди шутливые разговоры «о высоком», за что Алеша прозвал душевую еще и «Термами Каракаллы».
Это все была внешняя, бытовая сторона жизни, в которой пряталась ее сердцевина — настроения, раздумья, предощущения — осторожные шаги к неведомой цели.
Без Юрасика они бы, наверно, не сдюжили… По крайней мере, так думала Ксения. Веру брат чаще всего раздражал — зычным голосом, хохотом, топотом он мешал ей работать. Она не в шутку сердилась на его бестактность, «квадратность» и солдафонство — невесть что еще в нем находила — высовывалась из своей комнаты, выдыхала гневно: «Сгинь!», «Исчезни!» — и в сердцах хлопала дверью. А он, блаженно улыбаясь, приставлял растопыренные ладони к плечам и трепыхал ими, точно крылышками, или поднимался на цыпочки, закатывал глаза, складывал руки на животе — крестообразно — и так, семеня, выплывал из комнаты — умирал сен-сансовым лебедем, сильфидою отлетал в выси небесные, фертом, чертом коленца откалывал, веселил обитателей «Вишневого зада» — так он окрестил их поместье над Клязьмой, издевательски высмеивая всяческие интеллигентские ахи, охи, утонченность чувств и прочую дребедень…
Самое интересное, что он сам попался на удочку! Но ни за что не признался бы, что здешняя жизнь хоть как-то его захватила. А ведь зацепила же — через день после ночного явления Сережи Юрасик смотался в Москву, в три дня провернул все дела, которые должен был решить в недельный срок пребывания в Москве, сообщил семье, что задерживается на неопределенное время по делам фирмы и рванул назад, к своим подмосковным курышкам — так он любовно-ласкательно обозвал своих родственниц сотоварищи…
Поскольку бездействие было не в его натуре, Юрасик тотчас затеял какое-то дельце в окрестностях — раскручивал филиал по производству чего-то — чего именно не говорил, а его «курышки» и не вдавались. Он подключил к предприятию своих старых друзей, московских знакомых, которые к нынешним временам, как и он в Штатах, обзавелись в столице собственным бизнесом. Исчезал на день — на два и возвращался гогочущий и страшно довольный.
— Ну, курышки, я вам скажу… закрутим мы тут с вами делов. Тут не место — чистый клад! Это я вам говорю! Мы тут такого наворотим — Америка ахнет. Партнерчика намедни нарыл — обалдеть! Фраер вонючий! Ну ничего — я его научу работать — вы тут привыкли дрыхнуть до десяти, а как оттрубили на службе — пельменей напхались — в койку с книжкой или телик до обалдения… Не-е-ет, так у нас не пойдет! Гнильца рассейская! Хорош загнивать — обкушались. Я этого партнера свово — Саню — я с него семь шкур спущу и человеком сделаю. Он у меня, фраер вонючий, будет плоское катать, а круглое таскать! Нон стоп, тетки, и все о’кей! Ну чего тут у вас, рассказывайте…
С абсолютной невозмутимостью человека без предрассудков он поселился в их домике без приглашения, но произошло это столь естественно, что Ксения не сомневалась: она сама предложила Юрасику пожить вместе с ними. Он не стал своим в их компании, но и чужим не был.
Юрасик, признавая превосходство курышек по части проницательности и интуиции, в их дела не встревал и намерений не касался. Только один раз он попробовал возмутиться их действиями и взбунтовался — когда наутро после Духова дня узнал, что добытая им картина отдана Сергею.
Но присутствовавшие за столом — дело было за завтраком — так на него посмотрели: молча, без слов, что Юрасик понял: либо он подчинится их негласному уставу, отрицающему примат материальных ценностей над свободной душой, либо в тот же миг должен этих чудачек оставить и более не тревожить визитами…
Он выбрал первое — подчинился. Он не мог дать себе отчет: почему он, Юрий Громов, торчит тут, в этой Богом забытой дыре. Юрасик как мог оправдывался перед собой: дескать, у сестры крыша поехала — нельзя же бабу в таком состоянии одну бросить! Нет слов, как он потешался в душе над бабьими страхами — над всеми этими Буратинами, птичками и ангелочками, о которых ему рассказала сумасбродная сестрица Вераша… Он сам себе не хотел признаваться, что не мог толком в себя прийти с тех пор как возникло на пороге, вышибив дверь, жуткое ухмылявшееся НЕЧТО! Хотелось что-нибудь учинить, чтобы перешибить в памяти тот цепенящий страх… И потом в самом деле жаль было бросать одних этих шалав-курышек: после ночного явления Сережи он и сам убедился — опасность им и впрямь угрожает.
Да еще радиация… Юрасик знал за собой одну черту, которую тщательно таил от других, потому что черты этой страшно стыдился — была она ничем иным как наивным мальчишеским любопытством. Что-то все ж таки странное творилось в здешних краях, и эта каша ему не слишком-то нравилась — не любил он всякой дури, мистики всякой — с души воротило! Но, похоже, влез-таки он в эту кашу, и до тех пор, пока не дотумкает, из чего эта каша варена, пока любопытство свое не утолит, не будет ему покоя! «Чет-то тут не то!» — сомневался он, мотаясь за рулем в Москву и обратно — в Страхолюдово, как он называл про себя эти края. «Это, конечно, пускай, это сколько угодно… — думал он, яростно выкручивая руль, когда объезжал рытвины и колдобины на проселках, — только он с этой хреновиной разберется!» И потом, в самом деле неплохо основать филиал в часе езды от столицы…
Надо сказать, в «Вишневом заде» компанию он стеснял недолго. В уголочке участка, за качелями, по-над-рекой в три дня поставил себе времянку — щитовой сборный домик в две комнаты. Спросил только у Ксении — не будет ли ее муж возражать, если у них еще один домик будет, а он пока в нем поживет? Она, глядя на все это с большим изумлением, сказала, что, конечно, не будет… Вот только как быть с расходами? Они ведь не смогут ему возместить. Юрасик аж ногами затопал: и думать, мол, не могите об этом! Вера, глядя на брата, развившего столь бурную деятельность, только головой качала. А он все похохатывал и говорил:
— Не квохчите, курышки! Скоро у меня тут по соседству дворец стоять будет. Для вас построю. Ну, может, вы и меня туда пустите… Считайте — это моя благодарность за то, что натолкнули меня на идею — жилу здешнюю ковырнуть… — И никаких проблем, ха-ха-ха!
Захаживал на огонек, затаскивал неподъемные сумки с гостинцами и, смущаясь, мялся в дверях, пока Ксения или Вера не приглашали зайти. Тогда он заходил, опустошал свои сумки, обжигаясь, жадно глотал горячий крепкий чаек — он предпочитал всем напиткам крутой кипяток — как, гогоча, объяснял удивленной хозяйке. Слушал, сидел… Рассказывал новости. Помалкивал. И глядел на них. На хоровод ясных женский лиц — таких, казалось бы, обыкновенных и все-таки необычных — чем-то особенным отличались они от тех, что ему приходилось встречать в Москве.
«О Штатах и говорить нечего — там таких лиц хоть убей не встретишь! Только Ольга моя немного на них похожа… Хотя чем, спрашивается? Нет, придумываю… Соскучился, что ли? Вроде сюда наладился ехать потому что дома осточертело все… Дома! А где дом-то? Там — коттедж двухэтажный с бассейном… правда, не до конца выкупленный. Тут в Москве — квартира мамина. Одна мать-старуха сидит, никуда сниматься не хочет. Ладно, вот построю тут, в Страхолюдове этом охрененный дворец — чтобы всем моим бабам места хватило…»
Каким именно бабам — каких конкретно он в этом мечтательном монологе называет «своими» — Юрасик не знал. Но знал одно — похоже, сам он немного того — поехал! И что удивительно — это ему даже нравилось.
Он похож был на деловитого, наглого и вороватого кота, рыскавшего по окрестностям, чтобы стянуть что плохо лежит. При этом он был кот не дикий и не домашний — он был кот, который ищет хозяина. И как только найдет — разом воровать перестанет!
Об этом открытии Ксения как-то поведала Вере на полном серьезе, но в последний момент не выдержала — фыркнула и вся затряслась от беззвучного смеха. Видно, разговор о Юрасике доставил ей удовольствие: смех ее был добродушным, в нем не было ни доли ехидства или злобной насмешки. Впрочем, Вера вообще ни разу не слышала, чтобы Ксения отзывалась о ком-то со злостью…
А вот сама она прямо-таки поразила подругу: кинулась защищать брата, которого обычно только и делала, что шпыняла.
— Да он же честнейший человек, Юрка! Я вообще не знаю как он бизнесом занимается — его по логике сто раз уж должны были бы облапошить. Он ведь последнюю копейку отдаст, рубашку снимет! Сколько из-за этого Ольга, жена его, с ним мучается: у самих, бывало, есть нечего, а он откуда-то из загашника последнюю заначку достанет и приятелю даст. Ему и долгов не возвращали, и обманывали его — а он, знай, свое: спокуха, Дункель, мы катапультируемся! Поговорка у него есть такая. А ты говоришь, вороватый…
— Да что ты накинулась на меня — я же ничего плохого… Ой! Не могу… Как ты говоришь: спокуха… Дункель? Слушай, мне нельзя так смеяться — дите возмущается!
— Он мечтатель — Юрасик, это знать за ним надо. Причем мечты у него одна почище другой, заносит его порой просто немыслимо… Другой с его хваткой, энергией давно бы миллионером сделался, а он… Не сложилось у него в Америке-то — я же вижу… То ли не прижился, то ли кишка тонка оказалась вписаться в ритм тамошних дельцов… не знаю. Только сама идея для него очень часто важнее ее осуществления — типичный «наш человек» — меня корил, что, мол, жизни боюсь, придумываю свой собственный мир и прячусь в нем от нее, а сам точно такой же! Только его придумки чуть-чуть другие, иначе к жизни привязанные.
— Я это уже поняла.
— Ну вот! А ты — кот! Да еще наглый и вороватый.
— Дурочка… Это ты на него рычишь, а я только Бога благодарю за то, что его нам послал. Когда он где-то тут, рядом — как-то спокойнее…
Так они потихоньку вплывали в июль. Все было более или менее спокойно, точно Юрасик, ракетой ворвавшийся в их затаенное существование, распугал всех демонов, что ополчились на них, и те спешно меняли тактику, готовясь к новой атаке.
После разговора с отцом Манюня преобразилась и вся светилась ласковым разгоравшимся светом — таким по-весеннему щедрым было ее цветение.
Веру с Ксенией все больше беспокоила Ветка. После кошмарного происшествия она окончательно замкнулась в себе и сторонилась общения и любых разговоров. Особенно выводили ее из себя расспросы о самочувствии — она от этого прямо-таки бесилась и в любую погоду выбегала из комнаты — в дождь ли, в жару, в день или в ночь…
И Вера с удвоенной яростью бралась за работу — она ныряла в роман, как в омут головой, и работа кипела — шла к концу… Ксения старалась следить, чтобы подруге во время ее «глубоких погружений» никто не мешал. И сама, как правило, в комнату к ней не входила.
И если Вера спешила соткать для них защитный покров, как героиня из сказки, то Ксения решала более прозаическую задачу: она должна была отыскать священника.
В ту страшную ночь, когда на них напал монстр в обличии Сережи, обе — и Вера, и Ксения — не сговариваясь, пришли к одному: Сережу можно спасти только изгнав беса, который его одолел. А для этого необходимо было выполнить два условия: первое — получить его собственное согласие на проведение особого обряда. И второе — согласие священника-экзорциста, которого нужно найти. Ведь не всякий священник пойдет на такое…
Согласием Сережи они в ту же ночь заручились. И отпустили его, лишь убедившись, что он тверд в этом решении. И с тех пор каждый день кто-нибудь навещал Сережу в его дачной тиши — чаще всего Вера. Тревога за этого человека, подвергавшегося смертельной опасности, была единственным из всех мыслимых оправданий, способных отвлечь ее от работы.
Манюня заглядывала к отцу по два раза на день. Алеша тоже стал у него частым гостем, мало того, похоже, они подружились. И даже задумали одну совместную работу: Алеша написал поэтическую балладу, которую пока никому не показывал, а Сергей пробовал ее иллюстрировать и тоже хранил в тайне свои наброски. Только один человек ни разу не навестил Сережу — это была Ветка. Она не могла преодолеть в себе ни обиду, ни страх, и пока, похоже, не было никаких надежд на то, что ей это удастся. Слишком сильный шок ей пришлось пережить!
Конечно, всех занимала тайна картины. Сергей считал, что именно ее он видел в доме молочницы, откуда она потом внезапно исчезла и оказалась в сарае возле пустого дома на берегу… Двух мнений тут быть не могло: это был портрет Женни, и именно этот портрет так потряс душу Сергея, что он сумел высвободиться из-под чуждой магической власти. Как будто кто-то надавил невидимую пружинку и — р-раз! — пробка рванула, и джинн вылетел из бутылки. Только о какой пробке могла идти речь, если бутылкой в данном случае была его живая душа…
Удивительно, но он оказался прав, понадеявшись на помощь картины. Он не отходил от нее ни на шаг, старался не покидать участка ни на минуту, чтобы оставаться в пределах защитного поля картины, и ни разу не посещал пустой дом на берегу пруда. По крайней мере, полагал, что это именно так — Сергей теперь ни в чем не был твердо уверен.
А Ксения, следуя известному правилу о пользе прогулок для дам в ее положении, взялась отыскать священника. Но эта ее миссия покуда не увенчалась успехом. Первая попытка была предпринята в деревне Анискино. Старинный храм Рождества Богородицы, стоявший у развилки Щелковской трассы и поворота на Монино, был недавно отреставрирован — церковка с колоколенкой сияла первозданной праздничной белизной. Возле паперти по бокам закрытых дверей зеленели две свежесрубленные березки, украсившие храм к Троицыну дню. Ксения тронула ручку дверей — те были заперты.
— Миленькая, ты к завтрему приходи, — послышался у нее за спиной слабый старушечий голос. — В пять часов завтра служба будет.
— Завтра? — переспросила Ксения, оборачиваясь к собеседнице. На нее глянули выцветшие голубенькие глаза, снизу вверх глянули, и взор этот получился как бы искательным, потому что старушка, согбенная, кривенькая, была Ксении едва ли не по плечо…
— А сегодня никак нельзя мне батюшку повидать?
— Не-е-е, миленькая, сегодня батюшки нету. Вчера, как литургию на Духов день отслужил, так к себе в город уехал. Он ведь московский, наш отец Михаил, сюда на машине ездит. Вот завтра часикам к трем прикатит, а в пять часов служба начнется — акафист Божьей матери по средам.
— Вот оно что… — разочарованно протянула Ксения, машинально стягивая с головы платок, который повязала перед тем, как войти в церковь.
— А что, больно торопишься? Или срочное что у тебя? — старушка никуда не торопилась и продолжала высматривать в лице собеседницы что-то одной ей внятное. — Вижу, ребеночек уж вот-вот… Иль о крестинах уговориться спешишь? А и молодец — нынче мало из молодых кто с дитями в церкву торопит…
— Ну почему же? — удивилась Ксения. — По-моему, сейчас как раз молодежь больше к вере тянется.
— Ну, это может в городе или еще где… А у нас — не, у нас тугой народ. Молодые чуть что к бабке шастают… приворот и всякое это… тьфу! — она медленно двинулась по выложенной плиткой дорожке, стуча палкой, и Ксения тронулась следом за ней.
— И неужто в само деле колдуют? Надо же, а я думала из молодежи никто в такое не верит… И что, помогает им бабка? — она спросила об этом, продолжая вести разговор как бы «на автопилоте», но думала в эту минуту совсем о другом. И никак не ожидала последующей реакции.
Ее собеседница преобразилась: из светленькой, простенькой как ее сатиновый платочек бабуси — в разъяренную Бабу-Ягу. Она застучала палкой: по видимому, с трудом сдерживаясь, чтобы не треснуть идущую рядом по ногам или по спине, — видно, только выпирающий круглый живот той ее и удерживал. Глазенки вытаращивались, на левом глазу, видно, лопнул сосудик — он стал красный, дикий, страшенный… — а старуха все тянула свою черепашью шею — старалась до Ксениного лица дотянуться, брызгала на нее слюной. Вся она — трясучая, маленькая — от гнева словно бы выросла, укрепилась и зашипела, тыча в Ксению кривеньким подагрическим пальцем в ритм выплевываемым словам:
— Вот так вот вы все: нонче в храм, а назавтра к колдуну на поклон! У, злодейки! Креста на вас нет! Бога не боитесь — ради мужиков-поганцев на все готовы! Лишь бы мужика залучить! Манька вон Осеевская, почитай, третью семью разбила. А все через приворот. И то еще что — глазят, порчу наводят, жить людям не дают. А все она — Инка-говнючка, ведьмака поганая! Сети свои пораскинула, а те сучки так и летят туды, так и летят! И ты летишь, что — не так? Небось мужик от брюхатой-то нос воротит — вот туды и направишься? Тьфу, не глядели б мои глаза!
— Да что вы, бабушка? Опомнитесь! Я ж у вас про батюшку спрашивала. А вы… накинулись, да так зло. Зачем так?
Бабуся, похоже, опомнилась, поняв, что и вправду переборщила. Перед ней тяжело вздымался и опадал живот незнакомой беременной женщины, на которую она ополчилась ни за что ни про что… Она прерывисто вздохнула, перекрестилась, пожевала губами и тронула за руку незнакомку, которая не накричала на нее, не обругала и не ушла, как сделала бы на ее месте любая другая, а продолжала стоять возле, будто в недоумении или ожидая чего-то.
— Ты прости меня, милая. Не в себе я! Внучке моей, Маринушке, худо совсем. Уж я молюсь, за нее, молюсь… — она снова истово перекрестилась на храм и положила низкий поклон — откуда только взялась в ней такая легкая гибкость…
— Уж свадьбу ее назначили. На второе августа. А Манька-злодейка взяла — и в одночасье ее Митьку-то и отбила! Околдовала мужика! Это дело известное. Тут ведь… Кто только по тропинке-то по той не ходил? Проторенная тропинка — испокон веку в этих краях этим ходом хаживали.
— Как ходом, бабушка?
— Известно каким! К колдуну! За приворотным зельем. Кого хошь могут к тебе присушить, а надоел — так и прочь прогнать! И то еще самое безобидное. Я вот боюсь, как бы Инка хуже чего не сделала… Сохнет ведь Маринушка, жизнь из ней утекает. Да. То-то вот и оно… — Старуха смолкла и в землю потупилась.
— А что же батюшка ваш, ничего с этим сделать не может? Разве не существует против колдовства никаких церковных обрядов? Особых молитв? Должна ведь быть от такой беды православная защита?
— И-и-и, миленькая… — старуха подняла на нее помутневшие глаза — в них стояли слезы. — Для того еще вера нужна — крепкая вера, чтобы в церковь за этим прийти. Нужно себя превозмочь, во всех грехах своих, которые от рожденья от самого, слезно покаяться. Ничегошеньки не скрыть. Поститься, молиться, что ни день. Батюшку слушать. Если надо, епитимью, которую на тебя наложат, принять. Это работа, милая, а кто в таком деле — душевном — работать захочет? Нынче как? Раз — повернули кнопочку — и телевизор тебе! Программы разные. Интересно! Опять же, город близко. А там — чего нет?! А это — церковной жизнью по правде жить, на ней стоять — нет, это не для попрыгунчиков. А нонче все прыгают — с одного на другое. Вот так!
— Но разве вы, человек мудрый, видящий, что с внучкой делается, не можете ей глаза открыть? Объяснить, чем ей такое грозит. Разве она сама себе враг и сил не найдет, чтобы выкарабкаться?
— Ох, и не говори! — старуха безнадежно отмахнула рукой. — Вот ты говоришь — сил найдет. Не-е-е, миленькая! Силы-то — они от бесовского наговора иссякают. Воля у человека падает. А это ведь самая что ни на есть сердцевина — воля-то… И потворники дьяволовы про то лучше нас знают. Косют под корень! В сердцевину бьют. Да. Так что Маринка моя меня не послушает. Она ведь сама избалованная — не захочет себя превозмочь. И делать потом — что ни день, что ни день… Не! Им, теперешним, быстро надо! Время такое, говорят, быстрое. Вот и…
Она снова махнула рукой и, понурясь, побрела прочь от церкви. Но не пройдя и пяти шагов, приостановилась и оборотилась к Ксении.
— Не серчай на меня, прости грешницу! Совсем я плоха стала. Повалила меня беда эта. Душа со злом бороться не хочет — ослабла душа.
— Как это вы говорите, со злом бороться не хочет? Вы же молитесь — какое ж тут зло?
— А что я на тебя напустилась как собака какая — это ж разве не зло? В человеке много всякого варится, а он — знай — должон из тьмущи этой дорожку свою находить. Себя самого тащить — сам не потащишь, никто не вытянет! Да. А у меня руки опускаются — вот злоба-то и накипает. Прям волной иной раз хлестнет — уж едва выгребаюсь. А ты завтра-то приходи, милая! Батюшка наш хороший, хошь и молодой. Только он в эти дела не ходит — стороной обходит. Мал еще — силов не скопил.
— То есть, как это? Куда не ходит?
— Да, супротив колдовства. Он, по правде сказать, — тут старуха понизила голос до шепота и огляделась: не слышит ли кто? — он, миленькая, поперек их идти боится. Он у нас — человек новый, приход этот у ево первый… Может, оно и правильно. Всяк свою силу знай! А то поспешишь — людей насмешишь. Да и то — здешние случай тот крепко помнят: когда батюшку тутошнего колдун своротил.
— Это как — своротил?
— А так. Это в старину было — еще до революции. Был тут сильный колдун, а тут почитай во всякие времена колдовали… Ну вот. А тот больно власть над местами этими взял. И священник… как бишь звали его? Не попомню, прости, Господи! Он на пути того встрял. Хотел от сетей его молодую хозяйку усадьбы освободить. Она к ему, сердечная, прибегла, молила: батюшка, выручай! Ну, он и…
— А как звали эту молодую хозяйку? Случайно не Евгения?
Ксения вся подобралась, как гончая, что напала на след…
— Не помню, миленькая… Да на что тебе? Она в той усадьбе жила, что в Свердловке на горе стоит. Там теперь только погань всякая ночами гуляет… Да. Вот через них-то — через колдунов такое и делается — где было чего — там и нет! Порушено все…
— А священника того… который пытался ее спасти… Не отцом Арсением звали?
— Отцом Арсением? Может, и так. Я про то много не знаю. А так — память в народе живет. Ну вот, пересеклись их дорожки, и колдун батюшку как есть опрокинул. Тот попивать стал — да быстро так — в две недели сгорел! Во! Горячка сделалась у него, из города за ним приехали забирать, а он кричит, народ клянет на чем свет, крестом машет… ну, крестом-то наперсным — направо, налево… По лбу, по лбу народ поприкладывал — не один лоб, говорят, в кровь рассадил! Еле его повязали. Не-е-ет, с колдуном сходиться — дело опасное. Надо силу большую иметь.
— А он не имел?
— Вот, выходит, и не имел! С тех пор так и сгинул — не слыхали боле у нас про него.
— А что стало с той хозяйкой усадьбы? Известно о ней что-нибудь?
— Ой, я, миленькая, не скажу. Вроде померла она вскоре. Да, вроде руки на себя наложила! Только могилы ее здесь нигде нет. Муж ее, он из старых дворян был, знатного рода… только как звали не помню. Память слабая стала. Ну вот, он муж-то ее, здесь лежит.
— А где, бабушка?
— Да, тут вот, за храмом. Здесь издавна хоронили — возле церковной ограды. Наша церковь старая — восемнадцатого века, да! Тут и священники лежат, царствие им небесное, и купцы из тех, что побогаче. Тут и Четвериков, владелец свердловской фабрики. В Свердловку внуки-правнуки его приезжали из самого Парижа. Во Франции живут. Поглядели, сюда, к могилке его, приходили — и обратно. Не воротишь старого-то… Ох, чтой-то заболталась я…
Старушка повернулась, чтобы идти: явно не хотела продолжать разговор. Но Ксения поспешила ее обогнать и заступила дорогу.
— Еще одно слово, бабушка! Извините, что беспокою вас, но… вы обмолвились о некой Инне… Ведьмой ее называли. Кто она, и неужели вся деревня и вся округа знают, что там-то и там-то колдунья живет? Неужели нет тут никакой тайны и каждый может к ней обратиться?
Старуха медленно подняла на Ксению свои тусклые глазки. Только теперь они смотрели зорко, цепко смотрели…
— А почто она тебе? Инна та.
Ксения на секунду смешалась: признаться старухе или оставить свой подлинный интерес при себе. Она хорошо помнила Верин рассказ о колдунах и не сомневалась: Вера упоминала женское имя Инна. Но, чувствуя, как цепляют и колют ее невидимые крючочки старухиного взгляда, решила своей собеседнице всю правду не открывать.
— Это чистое любопытство. Понимаете… вы меня так поразили! Я и не предполагала, что в современных деревнях так развито колдовство…
— Ох, брешешь, девка! Ты разве газет не читаешь? Почитай, в каждой газетке про это пишут — тут тебе всяко: и белая, и черная магия. Одна снимет порчу, другая наведет! Что хошь выбирай! Так что и в городе, и в деревнях добра этого…
Она махнула рукой, словно разрывая нить этого разговора. И сердясь, мрачнея, уже совсем было собралась уходить, не удостоив Ксению внятным ответом, но вдруг повернулась, приподняла палку и концом ее тыча в сторону своей собеседницы прорычала:
— А про любопытство ты мне не бреши! Вижу я твой интерес! Лю-бо-пы-ы-тная! Тьфу! — она сплюнула и пристукнула палкой. — Все одно полетишь к ведьмаке поганой — вижу я тебя, смиренница! Все одно к ней потянешься — а у нас тебе дорожку подска-а-ажут, дорого не возьмут… а как до нее — до говнючки дойдешь передай: мол, родная сестра Евдокия ее прокляла! Так и передай — за внучку свою Маринушку, которую эта сучка с давнего невзлюбила. И не будет ей теперь ни пути, ни дороженьки, чтоб ей сгореть, мерзавке, и куском подавиться!
Старуха, продолжая поносить на чем свет стоит «ведьмаку поганую», сотрясаясь от ярости и постукивая своей палкой, пошла прочь, не взглянув на Ксению. Теперь, когда ее — понесло, в старухиной речи прорывалась явная нецензурщина, которой та предалась с остервенелым неистовством.
Ксения стояла недвижно, провожая странную бабку взглядом до тех пор, пока колдуньина сестра Евдокия не свернула вбок по деревенской улице и не скрылась из глаз.
Деревенские, проходившие мимо, криво ухмылялись при виде бранящейся гневной бабуси, что по виду была — чистый «божий одуванчик». Видно, ее знали тут все, а коленца она, скорее всего, и не такие выкидывала…
Ксения было решила пойти вслед за ней, чтобы узнать, где живет ее неожиданная знакомая. Но передумала. И двинулась в сторону церковной ограды. Ей пришлось обойти церковь кругом, прежде чем она наткнулась на каменные кресты со стертыми надписями, вросшие в землю плиты. В основном, судя по останкам надписей, которые еще можно было хоть и с трудом разобрать, здесь покоились представители духовенства. Нашла Ксения и могилу владельца Свердловской фабрики — массивная глыба гранита с выраставшим над ней крестом выделялась среди скромных и строгих надгробий. Но вот… да, похоже, это было именно то, что она искала — позеленевший от времени мраморный крест, на котором было высечено: Дурасов Петр Константинович, род. 16.04.1868 ум. 2.08.1916. Ниже скупой строчки цифр никакой надписи не было…
Так обитатели домика на берегу узнали фамилию мужа Евгении — а значит, по-видимому, и ее — Дурасова. Узнали они и другое — нет смысла надеяться на анискинского батюшку отца Михаила, а значит, надо продолжать поиски. Но более всего их поразило известие об Инне-колдунье, которая, не таясь, занималась своим ремеслом на глазах всей округи, приобретая в здешних краях все большую популярность…
— Что ж это за семья-то такая, в которой эти сестрички выросли: Инна и Евдокия? — подивилась Вера, услышав Ксенин рассказ.
— Да уж, сестрички: одна, значит, колдует, а другая — в церкви поклоны бьет. А потом возле той же церкви матерку припускает. Хороша парочка! — веселился, прихохатывая, Юрасик.
— И потом, имена как будто совершенно несовместимые: Инна — вполне современное имя, а Евдокия — устаревшее… ну, не знаю, как это лучше назвать… — замялся Алеша, который разливал чай, — они собрались за ужином.
— Ладно, не это для нас сейчас главное. Надо будет — и со странностью в именах сестер разберемся, — решительно прервала обсуждение Вера. — Сейчас задача номер один — священника отыскать. Остальное — потом.
— А мне не дает покоя эта неизвестность… про Женни, — внезапно проговорила дотоле молчавшая Веточка. Сбилась и смолкла, потупясь.
— Что, Ветка? — участливо наклонилась к ней Вера. — Что тебя беспокоит?
— Да нет, ничего…
Она явно отговорилась, не желая продолжать участие в разговоре. Ее мама ясно давала понять, что теперь им не до разговоров — теперь надо действовать и чем скорее тем лучше… И ей не хотелось сбивать всех с намеченного пути.
Но для самой Ветки во всей этой истории самым главным была судьба Женни — светлой бабочки — Психеи, попавшей в сеть колдуна! Ей не будет покою, пока она не поймет, что сталось с Женни, помог ли ей хоть кто-нибудь — одинокой, измученной страхом… Кто шел ей навстречу из затерянной лесной пустынки? Где ее могила? Правда ли, что она покончила с собой? И какую роль в ее несчастной судьбе сыграла картина.
Она не будет больше прятаться по углам, хныкать в подушку и сидеть сложа руки… Она начинает действовать!
…Что-то как будто скопилось в воздухе, что-то надвигалось на них — это все чувствовали. Близость конца спокойным дням на реке как будто начертана была на незримом полотнище. И полотнище это хлопало на ветру, заставляя невольно вздрагивать — поднялся ветер. Тучи — молчаливые, грозные — быстро шли по небу, день, спаленный июльской жарой, гас на глазах.
Ксения за последние две недели обошла все окрестности — все искала священника. Но результат был тот же, что и в Анискине, — неудача. То священник был в отпуске, то болел, а скорее она получала вежливый и снабженный велеричивыми рассуждениями отказ. Местные батюшки как сговорились! А один — последний из всех, найденный ею в городке Лосино-Петровском, в местной Всехсвятской церкви, так тот прямо сказал: не ищите такого батюшку в здешних краях — пустое это занятие, не найдете. На все ее взволнованные расспросы: отчего так, он только мялся, улыбался рассеянно, а потом проронил что-то невнятное об истории местности. Слегка кивнул, повернулся и ушел, пряча стыд: он боялся! И страх его внезапно передался ей. Ксения кое-как, переваливаясь с боку на бок, добралась восвояси, тормознув на дороге попутку, и решилась наконец: все, баста! На этом ее блуждания по окрестностям кончены, хотя цели она не достигла. Стало ясно: кроме как в Москве, подходящего священника им не найти…
Ксения сразу вся как-то сникла, уединившись в уголке с книжкой в руках. Вера только раз решилась нарушить ее непривычное затворничество и попросила подсказать Юрасику, как связаться в городе со священником, может быть, с ее — Ксении — духовником…
В ответ она услыхала прерывистый вздох и растерянный шепот:
— Нет… после тогда… Не сейчас! А теперь знаешь что? Пусть Юра Лёнку мою в город захватит, так будет лучше. Поживет у тетки пока, я адрес дам.
Ничего не понявшая в этом сумбуре подруга пожала плечами и направилась к брату, передав ему просьбу отвезти Лёну в город и попросив разыскать знакомого батюшку, который еще Ветку крестил. Нарисовала план на бумажке — для верности и церковку его обозначила в переулочке неподалеку от Трубной. Юрасик этот планчик в карман пихнул и сестру успокоил, чтобы не сомневалась: все, что надо, он сделает, и девочку куда нужно пристроит, и священника хоть из-под земли — да достанет! С тем и уехал — он теперь навещал их редко, все больше мотался по городу да по области — кажется, дела здешние ладились. Он и сестре на ушко шепнул, что на днях пойдут решающие переговоры о покупке участка земли близ живописной речной излучины неподалеку от «Вишневого зада». Земля вся в этих краях давно уж была поделена, и влезть в тепленькую кампанию местных землевладельцев было не так-то просто, однако старые друзья обещали помочь.
— Не боись, сеструха, скоро заживем! — крикнул он напоследок ей в ухо, стиснул плечи до хруста и чуть тряхнул от избытка нежности.
Проорал — и был таков. И уехала Лёна. Остались курышки одни куковать. И наступило второе августа — Ильин день.
Духота целый день давила такая, что стало ясно — к вечеру будет гроза. Да и как без грозы — Илья Пророк шуток не шутит. Ветка от духоты этой в лесу пряталась — с самого раннего утра за грибами ушла. Манюня на кровати с книжкой валялась, распахнув окна.
Ксения вышивала, сидя возле «Циклопа», погруженная в свои мысли. Невеселые, видно, мысли ей думались — переносицу рассекла глубокая суровая складка. Эту складку подметила Вера, метеором промчавшись в кухню из комнаты, чтобы заварить крепкого чаю. Заварила — и назад понеслась — работать. Вера который уж день подряд стучала на машинке как сумасшедшая, почти не вылезая из своей кельи, говорила, что выходит к финалу.
Как увидела Вера морщину горькую Ксении, про себя подивилась: думала ли прежде, глядя на Ксению, точно лучившуюся теплом и светом, что человек она, много страдавший, многое испытавший… Только сейчас, невзначай подсмотренная, эта резкая поперечная морщина на переносице Вере о том рассказала.
«Надо бы с Ксенией поговорить, — думала Вера. — Печаль у нее, может, и горе какое». Но все это промельком, налету вспыхнуло в ее голове и погасло. Все в ней звенело от полноты бытия, от предстоящего погружения в работу, ее спорого хода, наполнявшего Веру ощущением лета на бешено мчащем коне, которого ей едва удавалось сдерживать на поворотах, чтоб не вылететь на скаку в бездну, в провал — в срыв сознания…
И вот наконец в апогее дня — в четвертом часу — домашние услыхали ее торжествующий крик.
— Все! Кончено!!! Мы победили!
Она появилась на пороге комнаты возбужденная, растрепанная и обессилившая. Ксения успела заметить слезы у нее на глазах, да только потрясая рукописью и размахивая руками, Вера их быстро смахнула.
— Все, все, Ксенюшка, милая! — Вера не выдержала и расплакалась, вся скривившись как маленькая. Ксения обхватила ее растрепавшуюся темноволосую голову, целовала и сама, как дитя, смеялась и плакала.
Нет, до конца они обе не верили! Не верили, что роман послужит залогом освобождения. Да и не только им — Вера считала, что те, кто жил здесь давным-давно, чьи судьбы она воплотила в своем романе, — страдальцы, не вынесшие тягости бытия, не сумевшие свет души своей защитить, — они тоже, там, в мире ином, почувствуют облегчение.
— Ну, и что теперь? — спросила Ксения, когда волнение улеглось.
— Не знаю, — при этой мысли Вера заметно погрустнела. — Надо бы в Москву — потаскать по издательствам… Но как-то не хочется. Пускай отлежится пока, я чуть в себя приду. Мы с ним только что родились: он ведь ребенок мой, благодаря ему снова я стала мамой — правда-правда, очень чувство похожее, только… более раскрепощенное, что ли. Понимаешь, нет этой зависимости от кормлений, пеленок — этой плоти, материи — свобода, полет… Хорошо! — она закинула голову, тряхнула рассыпавшимися волосами и рассмеялась.
Выйдя со своей ношей на крыльцо, Вера увидела, как по сизому небу, наползая одна на другую, шли тучи. С реки веяло холодом, а одинокие, резкие порывы ветра били в лицо, возвещая скорое приближение грозы.
Она постояла немного, вдыхая посвежевший воздух и вернулась в дом. Ксения перехватила ее на пороге.
— Обедать будешь? Слушай… А можно прочесть? Вещь ведь закончена…
— Ну, конечно! Только ты извини — дам второй экземпляр. Я знаю, что это глупо, но мне почему-то хочется, чтобы первый полежал какое-то время тихо-спокойно. Ну, чтобы его не трогал никто. Пускай попривыкнет к нам. И вообще… — она не закончила, Ксения прервала ее:
— Ну, чего тут не понятного? И какие обиды?
— Ты заодно ошибки поправляй, если что.
— Ладно. Ручкой или карандашом?
— Карандашиком лучше. А я потом обведу. Ну, чего ты на обед нам придумала?
— Да не я — Манюня придумала. Такая стала мастерица готовить! — и Ксения приобняла за плечи зардевшуюся Машку.
А Манюня и впрямь за то время, что прожили они под Ксеньиным кровом — за месяц с небольшим — проявила явный интерес к поварскому искусству. То были плоды Ксениной выучки — сама она, когда ей хотелось порадовать чем-то диковинным, могла бы дать фору любому шеф-повару столичного ресторана. Только тут, в глуши, какие деликатесы? И потихоньку, мало-помалу, взяла она под свое крылышко любопытную Машку, которая вечно нос совала во все кастрюльки — что там бурлит? Вот и научила ее готовить блюда самые простые, но такие вкусные — пальчики оближешь.
Вот и сегодня, едва Ветка пришла с грибами, Манюня отбросила книжку, выхватила у подружки корзину и понеслась на кухню — священнодействовать.
И теперь на столе дымилась картофельная запеканка с грибами, щедро политая сверху сметаной.
— Ветка, чего надулась, как мышь на крупу? Ешь давай, пока не остыло! — подстегивала ее Ксения, заметив, что та еле-еле ковыряет вилкой в тарелке.
— Чего-то не хочется. Жарко очень — мне бы попить…
— Чаю сейчас выпьем зеленого — по жаре самый лучший напиток. Извините, господа, кроме чаю напитков у нас не имеется. Опустели закрома Родины! Может, на днях Юрасик нагрянет — вот тогда отыграемся — всегда чего-нибудь газированного привезет.
— Сам он у нас газированный! — вставила Вера, желая хоть как-то растормошить онемевшую от жары дочь. — Вечно бурлит, шипит и пенится.
— Точно — газированный джин! — подхватила Манюня, сдувая со лба выбившуюся золотистую прядь.
— Ты имеешь в виду питье или духа в бутылке? — рассмеялась Ксения. — Алеша, еще кусочек. Да, мать, удалась запеканка-то, молодец! Скоро и меня переплюнешь. Вот как приедет Юра, я ему целый список составлю, чтоб из Москвы нам привез, и такую штуку научу тебя запекать, что…
— Ой, а к нам, кажется, гости, — выглядывая в окно, упавшим голосом известила Вера.
Все головы повернулись к окну, из которого открывался вид на входную калитку и на лужок за ней, где Юрасик обычно ставил машину. Там под яростным солнцем сверкал притормозивший только что бордовый иномарочный кузов — то ли «оппель», то ли «фольксваген» — из домика было не разглядеть. За рулем сидел какой-то мужчина, дверца соседнего с ним сиденья распахнулась и оттуда, тряхнув распущенными волосами, вынырнула незнакомая женщина, одетая в ярко-лиловый открытый коротенький сарафан.
Увидев ее, Манюня слабо пискнула, выскочила из-за стола и шарахнулась в сторону своей комнаты с таким видом, будто собиралась там спрятаться.
— Машенька, что ты? Кто это? — едва ли не одновременно спросили Вера и Ксения.
Ярко-лиловая дама с очень решительным видом шла к дому.
— Это… моя мама!
Манюню шатнуло, и она присела на стул.
— Вот тебе, батюшка, и Юрьев день! — развела руками Ксения, ставя на стол заварной чайник и зачем-то снимая с него крышку. Душистый дымок потянулся над притихшим столом.
— Да уж, вот некстати-то! — обронила Вера, с резким звоном водворяя крышку на место. — Ох, Машенька, извини, что это я — мама быть некстати не может! Надо бы выйти — встретить ее…
— Вот и может, и может! — крикнула Машка отчаянно: она вся скукожилась, упрятав лицо в сжатых. — Я не хочу! Вы понимаете, не хочу! — осеклась она, снова вскочила…
Ксения крепко ее обняла, в макушку поцеловала и легонько подтолкнула к входной двери.
— Милая, тут ничего не сделаешь — иди к ней. Ох-хо-хо… — переживая за Машку, она покачала головой и взглянула на Веру. — Ну что, скандал будет?
— Посмотрим, — та опустила глаза. — Мы ведь не можем насильно держать ее. Мать все-таки…
Машка уже сбежала с крыльца и шла к матери. Та бросила ей с ходу несколько гневных коротких реплик и, не дожидаясь ответа, влепила звонкую пощечину. Машка пошатнулась, дернулась и, спотыкаясь, побежала к реке.
— О, Господи! — выдохнула побледневшая Ксения. — Бедная девочка!
Воинственная особа уже поднималась к ним на крыльцо. Ни одна из собравшихся за столом не поднялась ей навстречу — все сидели, точно громом пораженные, не зная, как вести себя в этой нелепой ситуации — получалось, что все они — заговорщики, бывшие с девочкой заодно и покрывавшие ее бегство от матери. Алеша один стоял, выпрямившись, стоял с таким видом, будто готовился кинуться в рукопашную, которую, очевидно, могла навязать островитянам явившаяся мамаша…
— Не знаю, как вас приветствовать — не имею чести быть с вами знакомой… — начала с порога напористая валькирия, резким жестом откидывая с плеч пряди крашеных бронзовеюще-ярких волос. Под цвет волос был и ее густой ровный загар — его оттенок свидетельствовал о заморском происхождении.
— Вы, я думаю, уже поняли, кто я. Да, — кивнула она головой, — я Машина мама! Ирина Степановна!
Она оглядела комнату победным взором и, открыв свою сумочку, принялась рыться в ней. Ее пальцы, сверкавшие яркими гранями разноцветных камней в золотой оправе, нервно рвали и дергали содержимое сумочки.
— Вот, думаю, этого хватит! — наконец отыскав желаемое, она швырнула на стол пять измятых стодолларовых купюр. Одна бумажка замерла на краю, качнулась и спикировала на пол. — Так сказать, за стол и кров. Не думаю, что вам мало покажется, учитывая ваши, мягко говоря, не блестящие условия…
Она снова обвела всех присутствующих презрительным взором, ожидая, по-видимому, какой-то реакции. Но никто не проронил ни слова — все молчали, только видно было, как Алеша сжимал и разжимал кулаки, спрятанные в карманах, а Веточка вся напряглась, готовая то ли крикнуть что-то, то ли расплакаться.
— Не знаю, как моя дочь оказалась у вас и что вы за люди, — да меня это мало интересует. За это безобразие мне Сергей Алексеевич ответит! А вы скажите спасибо, что не стану уголовного дела против вас возбуждать — вы ведь у меня дочь украли! Так и знайте — это воровством называется. И имейте в виду — я еще у Машки узнаю, чему вы ее тут научили… И если что… — она не договорила, только угрожающе дернула головой. — Бандиты, честное слово!
— Это вы бандитка! — не выдержав, крикнула Ветка хриплым голосом. — Как вам не стыдно… бить!
— Ветка! — Вера стала за спиной дочери и притянула к себе за худенькие вздрагивающие плечики.
— А вот это не твое собачье дело… соплячка! — шагнув к Ветке, выдохнула ей в лицо крашеная валькирия. — И подумать только: моя дочь среди таких… — она обвела сидящих мечущим молнии взором, — драных кошек! — Она круто развернулась, но нога подвернулась на высоком каблуке, и разъяренная женщина, едва не упав, пошатнулась, клюнула носом дверной косяк и, чертыхнувшись, сбежала с крыльца, бросив через плечо:
— Ее вещи возьмете себе «на чай»!
После ее ухода какое-то время в комнате сохранялось тягостное молчание. Только Ксения, нагнувшись с усилием, подняла с пола упавшую бумажку и, присоединив ее к остальным, подала Алеше, кивком указывая на стоявшую у ворот машину.
Он и без слов все понял — опрометью скатился с крыльца и бегом помчался к машине. Вернулся через пару минут, вытирая руки о потертую ткань своих джинсов.
— Все! Отдал.
Ксения благодарно пожала ему руку повыше локтя.
Минут через пять из-за дома показалась плачущая навзрыд Манюня, которую гнала, толкая в спину перед собой, изрыгающая гневные тирады мамаша. Рванула заднюю дверцу, впихнула туда девчонку… Дверца захлопнулась. Мотор приглушенно заурчал. Колеса пробуксовали на мягкой земле, машина дернула задом, тронулась…
Все, уехали!
— О, Господи! — только и смогла повторить помертвевшая Ксения.
Верины губы дрожали. Ветка, убежав в комнату, вся в слезах упала на кровать. Алеша рванулся за ней, но обернулся, без слов — одним взглядом — спрашивая у Веры: можно? Та с улыбкой кивнула: да, можно… Он вошел к Ветке и затворил за собой дверь.
— Ну вот, мы с тобой кошки драные! — Вера присела возле подруги на корточки, положив голову ей на колени.
Она пыталась шутить, смыть с души грязь, которую занесла в их дом Машкина мама.
И Ксения кивала ей в лад, криво, потерянно улыбалась и терла глаза. Машка, милая златовласка… Как теперь без нее?
— Мы найдем Машку в Москве… Обязательно! Слышишь? — говорила Вера, пряча у нее в коленях убитое лицо. — Мы будем вместе. Веришь ты мне?
— Да, — слабо обронила Ксения. — Может быть…
— Но иначе не может быть, Ксенечка, родненькая моя! Мы же все стали родные за эти дни. Родные и близкие. А эта… разве она ей — мать?
— В том-то и дело, что мать, — Ксения осторожно высвободилась. — И вот этого — не исправишь! И никто ничего тут сделать не может. Ладно, знаешь что? Давай-ка чай пить. Зови ребят.
Но Вера приложила палец к губам, указывая на прикрытую дверь в Веткину комнату.
— Пусть они… Не будем их трогать.
После обеда горизонт затянула мрачная свинцовая синева. Вдали погромыхивал гром, а у них над рекой еще по-прежнему пылало и парило. Предгрозовая духота только усиливала тягостное ощущение, оставшееся после недавней отвратительной сцены.
— Скорей бы уж дождь! — вздыхала Вера, и страдальчески морщилась, выходя на веранду и поглядывая на небо.
Ксения с головой окунулась в Верин роман. Она давно мечтала заглянуть в него хоть краешком глаза, но тайком не хотела: даже Ветке не велено было к нему прикасаться.
Но вот роман окончен и запрет снят. Вера нервничала — первый читатель перелистывал страницы рукописи, в которую она душу вложила…
Как-то Ксения воспримет роман, какой он — живой или мертвый? Вера места себе не находила.
Минут через двадцать после отъезда Манюни показались Алеша с Веточкой. Девочку было не узнать: глаза ее словно бы вдруг прозрели и будто вместили весь мир — такое блаженство сияло в них. Достаточно было взглянуть на обоих, чтобы признать классическую картину первой влюбленности.
Вера улыбнулась им, пряча грусть. Вот и Веткино детство кончилось. Впереди взрослые беды и редкие радости. Хотя, почему редкие? Как знать…
Пряча улыбку и смущенно потупившись, они попросились прогуляться до ужина. Думали навестить Алешину маму, а потом немного пройтись по Свердловке.
— Мы еще в Леониху хотели зайти, — добавила Ветка.
— Что ж, прогуляйтесь, милые! — Вера с трудом удержалась от слез. Голос невольно дрогнул.
«Что-то я в какую-то плаксу сопливую превращаюсь, — подумала, рассердясь. — Ладно. Главное, кончен роман! Выложилась, конечно, он всю силушку выпил, значит, живой, если всю меня взял без остатка. Теперь только книжки читать, гулять… Хорошо!»
Она запрокинула голову, потянулась и рассмеялась. Сходящие с крыльца Ветка с Алешей обернулись, недоуменно на нее глядя. Вера помахала им вслед, а когда эти двое, взявшись за руки, пошли по дорожке, трижды перекрестила удалявшиеся фигурки.
И все же не выдержала — разревелась…
«Только бы у них все было хорошо, Алеша славный… Правда, зеленые ведь совсем! А, что толку загадывать — жизнь покажет. Теперь твое дело, мать, небольшое — ночами не спать — волноваться… Нет, дудки, — улыбнулась она. — Не стану мамашей-наседкой! У меня свое дело есть. Вот только… удалось ли мне хоть отчасти разгадать эту загадку: тайну Женни, тайну местности… поможет ли это нам? Какими мы выйдем из этой истории, из этого лета, живыми или мертвыми? Бывает, живет человек, а душа у него истлела. Ох, не надо об этом: мысль — она воплощается!»
Она тряхнула головой и собралась было спуститься с крыльца, чтобы немного пройтись по берегу, как послышались торопливые Ксенины шаги.
— Что, прочитала? — Вера с надеждой обернулась к подруге и невольно отпрянула, увидев ее лицо.
Боль, гнев, отчаяние — все было в нем! Вера ожидала любой реакции — от рассудочного холодного анализа до восторга… Чего угодно, только не этого — во взгляде подруги был страх. Нет, не страх — ужас, с которым Ксения, сжимавшая листы рукописи, глядела на нее.
— Зачем ты это сделала? — каким-то чужим, искаженным голосом спросила она у Веры, замерев в трех шагах, точно боялась приблизиться.
— Что? Да что такое с тобой, на тебе лица нет!
— Лица? Можешь считать, что меня вообще нет!
— Господи, Ксения! Не мучь, объясни толком!
— Зачем у тебя в романе новорожденный? Зачем он тебе, этот ребенок? Ты ведь знаешь, что мне пару недель осталось… Зачем ты трогаешь это… нельзя же так, неужели тебе не понятно? Нельзя этой темы касаться, как ты могла, Вера, ты просто убила меня, понимаешь, убила! Без ножа зарезала…
Говоря это, она лихорадочно озиралась вокруг, словно ища опоры, поддержки, и не найдя, стала спускаться с крыльца, левой рукой сжав висок, а другой — листы рукописи. Двинулась по дорожке, все ускоряя шаг, — Вера за ней, — она выскользнула за калитку, заспешила ковыляющей походкой к реке, — Вера вслед едва успевала, — и вот Ксения уже бежала вдоль берега, спотыкаясь и бормоча что-то как заведенная… Наконец ей удалось нагнать беглянку на самом обрыве — та зацепилась подолом своей широкой юбки за куст шиповника и в сердцах дергала ткань, стараясь высвободиться.
— Ксенюшка! Милая моя! Да, погоди ты — нельзя же так! Пойдем в дом, поговорим спокойно. Смотри, ветер какой — ты простудишься. Ну! Прошу тебя, не надо, пойдем…
— Не трогай меня! Отойди!
Ксения рывком оборвала подол и шарахнулась в сторону. Комья земли под ногами посыпались в реку — она стояла на самом краю.
— Не подходи ко мне! Слышишь? Не смей!
— Ксенечка, пожалуйста… — Вера осторожно подбиралась к подруге, замершей над обрывом. Она понимала, что та не в себе и пыталась дотянуться до нее, чтобы успеть удержать, если та сделает еще хоть шаг к пропасти.
— Ты предательница! Ты меня предала! Ты… — гнев душил Ксению, она задыхалась, свободная рука теребила верхнюю пуговку платья, видно, пытаясь ее расстегнуть.
— Ксенюшка, хорошая моя, миленькая, пожалуйста, выслушай меня!
Вера старалась выиграть время и тихонько подходила все ближе к подруге. Их уже разделял какой-нибудь метр, когда с куста, возле которого застыла Ксения, сорвалась большая шумная птица и, хлопая крыльями, шарахнулась прочь, задев ее по лицу.
Ксения вскрикнула, накренилась — ее повело к обрыву. Вера в этот миг успела схватить ее за руку и резко дернула на себя.
Потеряв окончательно равновесие, Ксения взмахнула руками… Шквальный порыв ветра вырвал у нее листы рукописи, взметнул их над ней и развеял по воздуху.
Бедная женщина, дрожа, опустилась на землю — у нее ноженьки подкосились, когда опомнившись, поняла, что была на волосок от гибели. Вера кинулась к ней, села рядом, обняла, и вдвоем они глядели, как белые страницы одна за другой, танцуя, опускаются на воду.
— Ну вот и все! Я его погубила… твой роман, — Ксения, бледная как полотно, боялась поднять глаза и, вся сжавшись, точно ожидая удара, уставилась в землю.
— Господи, о чем ты… У меня же первый экземпляр есть! Ксенюшка, родная, поднимайся-ка… Вот так, обопрись на меня… Пойдем.
Гроза приближалась. Гулкие раскаты грома все нарастали и разрывались, казалось, прямо над головой, небо недобро мерцало зарницами, и в этом тревожном свете лица обеих женщин казались призрачными, неживыми…
Ксения еле шла, Вера с трудом довела ее до дому. Небо сплошь заволокла черная мгла. Они успели скрыться до первых тяжелых капель дождя, но когда Вера плотно прикрыла за собой дверь и осторожно усадила почти бездыханную Ксению, хлынуло как из ведра.
— Миленькая, может, сердечного накапать тебе? — Вера с тревогой заглядывала в искаженное мукой лицо подруги — ее глаза, испуганные, расширенные, глядели перед собой в одну точку, на коже выступила испарина. Ксения дышала тяжело, загнанно, ритм дыхания то и дело сбивался.
— Ксенечка! Что? Началось! — воскликнула Вера, боясь услышать ответ.
— Н-нет… ничего… Сейчас отдышусь.
Ксения отвернулась, вся сжалась, втянула голову в плечи. Вера чувствовала: сейчас ей больше всего хотелось бы стать невидимкой…
— Миленькая, дай я тебя уложу…
— Нет. Погоди! — Ксения поднялась, точно прислушиваясь к чему-то, но услышать что-либо в мощных раскатах грома было попросту невозможно.
— Что ты? Почудилось что-нибудь?
— Вера… бери с собой все… самое… Нет, не бери — поздно уже. Я сейчас…
И больше ни слова не говоря, Ксения, спеша как могла, проковыляла на кухню, схватила какую-то сумку, побросала в нее, что подвернулось под руку — нож, булку, спички, кастрюльку, — и, не глядя по сторонам, как безумная устремилась к двери.
— Господи, да куда ты! Там же ужас что делается!
Но Ксения только махнула рукой, зовя ее вслед за собою. Она уже приоткрыла входную верь и стояла на пороге, на фоне стены дождя.
В этот момент сверкнуло, ударило — да так, что Вера на миг ослепла. Уши у нее заложило — она уже ничего не слышала и почти ничего не видела — видно, разряд молнии полыхнул совсем близко от дома. Казалось, он пронзил ее всю насквозь, лишил воли, способности мыслить, напитав душу первобытным животным страхом. И, подхваченная волной этого детского ужаса перед стихией, она безропотно подчинилась велению Ксении — полуживой от слабости, но не потерявшей самообладания.
Чуть не на ощупь, шаря руками по стенам, — электричество вдруг погасло — Вера пробралась в свою комнату. В ее голове пульсировала единственная мысль: «Рукопись! Рукопись!»?? Она схватила со стола аккуратную объемистую стопку бумаги, первую попавшуюся тряпку в качестве обертки — кажется, это было ее полотенце, и, прижимая к груди драгоценную ношу, вынеслась на крыльцо.
— Ксения, что ж мы делаем?
— Быстрее!
Низко наклонив голову, та торопливо спускалась с крыльца и через секунду уже вымокла до нитки.
— Может быть, зонтик? — крикнула Вера ей вслед, понимая, что никакой зонт в такой ливень им не поможет.
Их смутные силуэты едва виднелись в сплошной пелене дождя. Со стороны могло показаться, что это не люди — призраки — плывут над землей к калитке…
Внезапно чудовищный треск послышался позади. Обе женщины обернулись, но ничего не смогли рассмотреть даже в свете блистающих молний под плотной завесой дождя.
— Вера, не отставай… — Ксения на ходу обернулась и протянула подруге руку.
— Ксана… что это было? — Вера ухватила протянутую ей руку, но шла, полуобернувшись назад, к дому, откуда доносились какое-то надсадное скрипение и грохот.
Так, крепко схватившись за руки, подруги достигли леса, начинавшегося за шоссе. Здесь лило уже меньше, кроны деревьев шатром раскинулись над головами, сдерживая яростные потоки дождя. Тут по крайней мере можно было расслышать друг друга.
— Нам надо бы где-то укрыться… — Ксения пыталась выжать подол своей юбки, облепившей ей ноги, но быстро поняла, что затея эта бессмысленная…
— Можешь мне объяснить, что все это значит? Куда ты из дому сорвалась? И этот шум… — Вера сердилась на себя за свою душевную глухоту — ее подруга оказалась более чуткой, предугадав грозившую им опасность.
— О, Господи, ну, что ты пытаешь — откуда я знаю! — глухо бросила та каким-то придушенным голосом. И добавила, переведя дух. — Я будто приказ услыхала: немедленно уходить! Чтобы понять, что происходит, нужно хоть сколько-то времени, а у нас его не было. Не знаю я, что… Там беда! Мы успели — и это главное. Мы потом все узнаем. Но думаю — дома больше нет…
— Как нет? О, Господи! — Вера сжала ладонями лицо Ксении, казавшееся детским без обычной пушистой рамки рыжих волос — мокрые потемневшие пряди прилипли к коже.
— Послушай… — Вера грела руки подруги в своих — они дрожали от холода. — Нам надо поскорее в тепло, ты вся дрожишь. Может, обратно на шоссе и проголосуем?
— А потом куда?
— Ну, не знаю… В Москву!
— А Ветка? Алеша?
— Да не пропадут они! Сейчас тебя надо спасать!
— Спасать-спасать… Ох! — Ксения внезапно присела, и лицо ее исказила гримаса боли.
— Что, милая, что?! Неужели?..
Вера боялась поверить, но сомнений быть не могло — у Ксении начинались роды!
…Они никак не могли оторваться — лежали и целовались, и душный запах цветущих трав вплетался в привкус их поцелуев, словно дурман приворотного зелья.
Но Ветке с Алешей не нужен был никакой приворот: с торопливостью юности они стремились к любви каждой клеточкой естества, внезапно ощутившего способность радоваться, оживать… Прежде замкнутые и одинокие, они прорвались друг к другу, отбросив игры кокетства, ложный стыд и теперь наслаждались неведомым чувством родства.
Да, наконец они вырвались на свободу! И ее полнота и внезапность была так велика, что на какое-то время оглушила их, приникших друг к другу, лишив способности думать, соображать — она насыщала их ровным звенящим гудением жизни, одним махом повернувшей для них колесо судьбы и вознесшей над пропастью.
Они оба признались, что предчувствовали этим летом одно: каждый по-своему ощущал неумолимое приближение катастрофы, каждого как будто влекло к чему-то необъяснимо-пугающему, похожему на неприметный с виду, но мощный водоворот, в который затягивает теченье реки, и преграды этому нет…
Оба таили в себе это предчувствие и все больше замыкались в себе, пытаясь обрести точку опоры. Беду отвела любовь. Она вырвала из подступавшего хаоса и вновь возвращала к жизни.
Они лежали в разогретой траве, оглушенные стрекотаньем кузнечиков, и глядели друг другу в глаза, находя в них блеск всех сокровищ мира. Время от времени кто-то задавал другому едва слышный вопрос и различал в ответ легкий шелест — губы шептали ответ и вновь умолкали. И эти двое вновь погружались в созерцанье друг друга — мир был самим совершенством, а они — центром Вселенной и ничто не могло нарушить эту гармонию — ни отдаленное ворчанье грозы, ни низкий свинцовый фронт буревых облаков, идущий с востока…
Конечно, они не перешли последний предел, конечно же нет… и не потому что чего-то боялись! Просто оба слишком долго пребывали в состоянии, близком к анестезии: оба сознательно тормозили, морозили свои чувства, и теперь ощущали, как заморозка отходит… Было немножко больно, но эта боль говорила о возвращении к жизни.
Да, прежде оба жили, скорее, не чувствами, а раздумьями, и потому кровь должна была разгореться, прежде чем они испытают потребность нарушить последний запрет, мешающий до конца постичь чувственную природу любви. Эта вершина была для них впереди, да они и не очень стремились к ней. Им довольно было той теплоты, что рождалась в душе от одного взгляда, прикосновения…
Прямо над головами прогрохотало, и Веткины ресницы дрогнули от неожиданности. Алеша приподнялся в траве, оглядывая небосклон.
— Смотри-ка… К нам гроза приближается, скоро здесь будет. Надо бы к дому, а так не хочется!
Он снова кинулся на траву и прижался щекой к ее горячим, нагретым солнцем и землей волосам.
— Моя Вероника… Ника… Богиня победы! Ты — моя самая-самая! Навсегда…
— Ника… Пусть так и останется. Так и зови меня, хорошо?
И вновь травы запутались у них в волосах, а когда эти двое смогли оторваться друг от друга, над головами у них грохнуло так, что оба разом вскочили.
— Слушай, надо бежать! Сейчас хлынет.
— Леш, подожди… Смотри, холмик странный какой!
— Где?
— Да вот! У края полянки.
— Угу… Он как будто искусственный — смотри: ровный со всех сторон, округлый, правильный… Похоже, его тут специально насыпали.
— Интересно, а для чего?
— Ну, не знаю… Ой, а вот еще — погляди! Только гораздо ниже.
— Да, и форма совсем другая — вытянутая в длину.
— Странные какие-то холмики. Слушай пойдем-ка отсюда!
— Ой, Лешенька, тут родник! Колодец… Иди сюда! Попробуй какая вода — всю жизнь пила бы!
— Ага, вкусная!
Он пил из ее ладоней, подставленных ковшиком, вода была ледяная, с особым привкусом чистоты. Алеша пил с такой жадностью, как будто набрел на оазис в пустыне, и Ветка с внезапной серьезностью черпала и черпала водицу и подносила ладони к его губам. Она поила его с такой заботой и щедростью, точно все в этот миг — и солнечный свет, и вода родника — принадлежало ей, а она — жрица священного храма — приобщала неофита к святым дарам, свершая ритуал посвящения…
— Ну вот, хорошо! — она удовлетворенно кивнула, как, будто закончила важную и сложную работу и теперь можно отдохнуть с сознанием выполненного долга.
— Куда нам теперь? — над ними уже грохотало вовсю, день померк, лес тревожно шумел, стелясь над землей под порывами ветра.
— Слушай, а где это мы? Я как-то не очень себе представляю… — Ветка, с испугом поглядывая на небо, зябко поежилась.
— Да, вроде шли вдоль шоссе, потом вглубь… Мне казалось, мы вот-вот должны выйти к тропинке, которая соединяет бетонку со Свердловкой. Надень-ка пока… — он накинул ей на плечи свою джинсовую куртку.
— Странно… Кажется, все эти места наизусть знаю. Сколько мы тут с мамой ходили, потом с Машкой, с тобой… А это место совсем незнакомое.
— Ничего страшного — в лесу это бывает.
— А может, нас леший водит, а?
— Не говори глупостей — просто нам надо идти в одном направлении — сейчас сориентируемся и вперед! Так… Вроде бы, Свердловка должна быть у нас за спиной. Значит, если мы хотим добраться до дому, нам надо повернуть назад, а если…
Они шли по лесу наугад, раздвигая ветви кустов и деревьев. Их окружал настоящий бурелом — повсюду валялись поверженные стволы великанов-елей, густые светлые мхи пружинили под ногами, кое-где показались пушистые хвощи — неизменные спутники болот. Похоже, начался дождь, но здесь было сухо — сплошной зеленый шатер простирался над головами.
— Алеш, я хотела тебе одну вещь сказать.
— Ну, скажи.
— Знаешь… у меня давно уже есть одно такое дурацкое желание. Ты будешь смеяться!
— Не буду. Какое? Ну, не ломайся же, Ника!
— Я не ломаюсь… Просто я загадала, что если сделаю одну вещь, то все исполнится, а если сейчас об этом тебе скажу, то все испорчу. Загаданное как бы сглазится, понимаешь?
— Вот уж не знаю… По-моему, нет. Мне кажется, все о чем мы с тобой говорим, для нас яснее становится. Я сам начинаю понимать это лучше…
— Да, у меня тоже так. И мне только теперь стало ясно, какая я раньше была дуреха!
— Ничего подобного…
— Нет, была… Была! Сочиняла очень много! Вот. Ну ладно, мы все время сбиваемся, я никак тебе сказать не могу, и лес какой-то глухой… Ладно! В общем, у меня было странное чувство, что если я загляну в тот колодец на краю деревни, в который мы с мамой заглядывали, когда только приехали сюда — в первый же день, мы тогда свои отражения увидели — в глубине и еще что-то… вроде чьей-то головы, только длинной, вытянутой, как дыня. Чушь, конечно! Но мы обе это видели, правда… И я загадала: если в конце лета снова приду к тому колодцу, загляну в него и никого, кроме собственного отражения, там не увижу, — значит, все будет у всех хорошо: Сережа выздоровеет, твоя мама тоже, мы с тобой… ну мы уже есть, да?
— Да. Мы есть! — очень серьезно, без тени улыбки ответил Алеша, крепко сжав ее маленькую прохладную ладонь.
— Ну вот! В общем, все страхи, которые были, все, что чудилось маме… Этот кошмар с Сережей… Борька! Эти глаза на картине — все, понимаешь? Все это уйдет так же внезапно, как началось. То есть, это значит, что мы с этим справились. Лето прошло, мы тут, не испугались, не сбежали, не растерялись — мы вместе… вот только Машка! Но она же не сама — ее мать забрала, правда?
— Правда. И потом, мы ее в Москве найдем.
— Ага, обязательно! И Мишку тоже — он неплохой, хоть и не наш.
— Погоди, ты, по-моему, сейчас одну очень важную вещь сказала.
— Какую?
— «Не наш»! Получается, есть некие признаки, по которым мы можем твердо отличить своих от чужих, так?
— Да, получается… Здорово! У меня просто так, бездумно сорвалось, а ты эту мою бездумную мысль за хвост поймал!
— Она очень даже «думная»! Только надо это как следует все продумать.
— Про «наших» и «не наших»?
— Да. Про «не наших» и думать нечего, а вот мы… Знаешь, это подтверждает одну догадку, которая здорово меня зацепила, когда у мамы в больнице сидел. И стихи сочинял. Так вот. Мне кажется… только не перебивай, а то я собьюсь. Понимаешь, я вдруг понял, что все, что летом с нами случилось, это как бы… естественный отбор, что ли.
— Как это?
— Ну, сама местность нас отбирает. Понимаешь? Она заставила нас пройти через испытание. Собственно, их было много — этих испытаний.
— Страшный дом. Да?
— Да. Он — самое главное. С него все началось.
— Нет, началось все с писем.
— Ну да, но из них мы поняли, что все самое страшное происходило именно в этом доме. Нас еще долго отвлекали от этого идеей отыскать клад.
— Да, мы в начале только про это и думали.
— А теперь?
— Теперь? — Ветка в ответ рассмеялась. И потерлась лбом о его твердое худое плечо. Им не нужно было слов, чтобы понять, что такое настоящий клад, который они наконец отыскали.
— Ну вот! И где-то в середине пути — в середине лета мы интуитивно почувствовали, что дело тут вовсе не в кладе и что вообще клад — это ерунда!
— Ну, не совсем ерунда…
— По сравнению с тем, что здесь происходит, я имею в виду…
— А, ну да!
— Так вот, мы как бы преодолели эту ступеньку, не купились на обманку — и вышли на следующий уровень. А Борька не смог — он об эту идею как бы расшибся.
— Ты хочешь сказать, он «поехал» из-за идеи клада? Мол, только протяни руку — и разбогатеешь? Но ведь и Мишка этой идеей горел.
— Горел, и здорово, да! Может быть, Мишка просто оказался сильнее? А Борьку местность вышвырнула как торнадо какую-нибудь козу или корову…
— Слушай, но ведь это ужасно! Жестоко, чудовищно… не знаю.
— Да! Но он оказался чужим, он не прошел испытание — и не получил инициации… Он, может быть, выкарабкается, но для этой жизни он не готов — он никогда сюда не вернется. СЮДА я понимаю как некое состояние души…
— Ох, ты просто меня ошарашил! Во-первых, что такое инициация?
— Обряд посвящения в тайное знание, недоступное для неподготовленных, непосвященных. Этот обряд тоже проходит в несколько этапов.
— Так во что же хотят посвятить нас? И кто эти неведомые жрецы?
— Погоди, не перескакивай. Ты сказала: «во-первых». А где твое «во-вторых»?
— Во-вторых… В чем смысл всего этого? Что за состояние души такое особенное? Вот и все! Коротенький такой вопросик!
— Слушай, откуда я знаю! Я просто пытаюсь рассуждать вслух, вместе с тобой.
— Значит, ты думаешь, что только пройдя испытание, можно получить некое знание? Приобщиться к какому-то тайному кругу. Так?
— Да, похоже на то. Местность собирает своих.
— Для чего?
— Не знаю. Может быть, чтобы мы смогли что-то найти?
— Но что?
— Это… это в душе. Знаешь, время… оно такое материальное! Все спешат, хотят выкарабкаться куда-то, где сытнее, надежнее — в общем, где почва под ногами есть. Понимаешь?
— Ты говоришь о нашем времени?
— И о нем. Хотя во все времена так было. Это же понятное стремление человека — жить лучше!
— А ты хочешь сказать, местность собирает тех, кто этого не хочет?
— Может быть, тех, для кого это не самое главное. У кого есть еще… тайничок такой. Если хочешь, клад!
— Клад?
— Ну да! Это такое беспокойство — тайное желание идти неприметными лесными тропами. Жить в лесу…
— Как это, не понимаю…
— Ну, это такой свет в глазах. Не знаю, как объяснить — я сам еще не понимаю. Если хочешь, это вера в чудо и ожидание чудес, а лес — это как бы пространство души — зеленой, свободной, она цветет, понимаешь? Она умеет цвести!
— Душа цветет… Ох, Алешка!
— Мне кажется, вот таких и собирают здесь, чтобы посвятить их в рыцари тайного храма.
— И как называется этот храм?
— Не знаю, может быть, храм Отворяющих Двери…
— Как это?
— Ну, не знаю… Потому что слово «творчество» — от корня «твор» — отворять — врата, окна, двери… Отворить свою дверь — это значит найти свое предназначение. А тот, кто его находит, он как бы вдыхает жизнь в свое время. Делает его настоящим… Как поэты, художники, музыканты, полководцы, философы — ведь мы учимся ощущать то, прошедшее, далекое время только по их делам, их творениям. Вот и получается, что они вошли в свое время, отворили путь к нему — как врата.
— Ой, Леш, это как-то так неожиданно… и слишком сложно. Я об этом еще подумаю и скажу тебе, ладно?
— Ты потом меня еще обгонишь и поймешь то, чего не понял я. А я буду тебя догонять.
— Мы так и будем наперегонки вдвоем, да? Всегда?
— Всегда!
За разговором они не заметили, что лес значительно поредел, стал светлее — в нем все чаще попадались лиственные деревья — березы, дубы, осины… Зато дождь, хлеставший вовсю, теперь настигал их, и снова где-то поблизости ухал рассерженный гром — отошедшая на какое-то время гроза вновь приближалась.
Укрывшись вдвоем под Алешиной курткой, они неожиданно выбрались на опушку — лес кончился. Перед ними сквозь дымку дождя виднелась деревенская околица — это была Леониха.
— Ты что-нибудь понимаешь? — выбивая зубами дробь, спросила Ветка у своего спутника, обнимавшего ее одной рукой.
— Нич-чего не понимаю! — он крепче прижал ее к себе, чтобы согреть, хотя сам был не теплее ледышки — на обоих нитки сухой не было. — Я думал — мы выйдем к бетонке, где-то посередине между дачами и твоим прежним домом в лесу. А мы… выходит, мы почти у самой станции!
— Да, получается, мы шли лесом километра четыре, но пути этого почти не заметили. И потом, Леш, нет тут такого леса, которым мы шли! Я ж говорю — мы тут с мамой каждый кустик облазили — я этот лес в первый раз вижу!
— Да-а-а, дела! Ну ладно, теперь-то куда? Ты продрогла совсем, еще простудишься, надо бы нам дождь у кого-нибудь переждать.
— Но мы ж в деревне не знаем никого. Только этого… пьяницу, который сына бил.
— И журналы вам дал. Вспомни, с него-то все и началось! Давай к нему?
— Ни за что! Чтоб вы с ним подрались?
— А что? И подеремся! — он теперь горы готов был свернуть.
— Я сказала — нет!
— Нет — так нет, только переждать все равно надо. Пошли, а там разберемся.
И они, пригибаясь под проливным дождем, задами, через огородики и картофельные поля, побежали к Леонихе.
Нет, определенно эта прогулочка будет стоить им воспаления легких! В Алешиных кроссовках хлюпала вода, Ветка, несмотря на холод, вся горела — ей казалось, что лоб ее внутри пылает огнем — похоже, поднималась температура. Они выбрались на центральную деревенскую улицу где-то посередине и спрятались под плакучими ветвями одинокой березы, стоявшей у некрашеного забора.
Дождь и не думал кончаться — видно, зарядил до утра, гроза разъярилась вовсю, разряды грома ухали так, что уши закладывало, молнии, полыхавшие одна за другой, похоже, наводили ужас даже на тех, кто укрылся в относительной безопасности городских квартир…
Что ж говорить о тех, кто в эти минуты не знал приюта…
Алеша видел, что Ветка еле держится на ногах, до дома — далеко, кроме того, двигаться по такой грозе просто опасно… Впрочем, как и стоять под деревом! Он уже начинал впадать в панику, глядя на дрожащую Ветку, как дверь деревенского дома, что за забором, приотворилась, а на крыльце завиднелась тоненькая детская фигурка, зазывно машущая рукой.
— Ника, гляди… Вроде нас зовут?
— Похоже, нас! Больше тут никого… Ну что?
— Пошли! Выбора у нас нет.
Они проскользнули в незапертую калитку, пробежали по затопленной дорожке и в два прыжка поднялись на высокое крыльцо. Гостеприимно раскрытая дверь быстро захлопнулась. Они оказались в полутемных сенях, где пахло сеном, яблоками, молоком и еще чем-то сладким, домашним. Может быть, детством…
— Проходите. Замерзли небось… — очень серьезно пригласила их в дом малютка, в которой оба, приглядевшись, признали Лизу, младшую дочку деревенского пьяницы.
— Ой, Лизанька, здравствуй! — обрадовалась ей Ветка, присев на корточки. — Как же ты нас узнала — на улице такой дождь — не видать ничего!
— Осень плосто, — с тем же выражением взрослой сосредоточенности проскрипела Лизанька и настойчиво потянула гостью за руку — в натопленную теплынь.
— Идите, идите-ка, не смущайтесь! — послышался бодрый веселый голос, и взорам вошедших предстала невысокая пожилая женщина. — Лизанька вас приметила: вон, говорит, хорошие под дождем пропадают! Давайте сюда, хорошие, поближе к печке — тут у нас все сохнет в два счета! Сохните, путешественники. Ох, миленькая, да у тебя руки, как лед, — воскликнула хозяйка, взявшая Ветку за руку, чтобы усадить в кресло поближе к жарко растопленной печке.
Лизина бабушка всплеснула руками и взялась за дело. Сетуя на непогоду, на грозу, которая, по ее выражению, как с цепи сорвалась, на ребят, затеявших прогулку по лесу в Ильин день, когда с самого обеда было ясно, что хлынет, она обращалась то к внучке, то к нежданным гостям, то к молнии и грозе, к печке, самовару и коту Кузьке и сновала по комнате, быстро и ловко делая свое дело: накрыла на стол, подала Ветке с Алешей по паре нагретых на печке шерстяных носков, подтерла лужицы, протянувшиеся вслед за вошедшими по всей комнате, надела на Лизу теплую пуховую кофточку… Горе-путешественникам тоже дала по сухой вязаной кофте, и они не отказались — настолько уютно и по-домашнему почувствовали себя в этом простом гостеприимном доме.
Бесшумно и легко перебирая ногами в опушенных мягоньким светлым мехом бордовых тапочках, Антонина Петровна — так она назвалась — успела пожаловаться на неказистый вид нынешних яблок — то ли дело были яблоки в ее детстве, проведенном в приволжском селе Еленовка близ Саратова… Расставляя на свежей отглаженной скатерти блюдечки и тарелки своими узловатыми искривленными от подагры пальцами, она, смеясь, вспоминала, как со старшей сестрой своей Нинкой воровали они эти яблоки из специальных глубоких ям, вырытых в земле их бабушкой и засыпанных листьями — так их принято было сохранять до зимы… Яблок-то было вдоволь, но им непременно хотелось утащить потихоньку от строгой и властной бабушки несколько прозрачно-золотых душистых плодов, которые теперь, из непомерной дали прошедших лет кажутся райскими…
— А даль непоме-ерная, да! — улыбаясь мягкой и светлой улыбкой, то и дело озарявшей ее лицо, покачала головой Антонина Петровна. — Мне ведь скоро восемьдесят восемь! Да, уж в октябре…
— Вы шутите, Антонина Петровна! — не поверила Вероника, переглядываясь с пораженным Алешей. Назвать их хозяйку старухой язык бы не повернулся.
Ясной нестарческой бодростью светлел ее облик, казалось, все ей легко, потому что каждодневная привычка одолевать возраст, немощь, рожденная действенным строем души, помогала по сотне раз на день обретать второе дыхание, как бы воспарять над собой, над унынием и усталостью.
Было что-то роднившее ее со «статс-дамой» — несгибаемой Кирой Львовной — Алешиной бабушкой. Но Антонина Петровна при всей своей явной твердости и «правде» характера была неизмеримо теплей и мудрей. И в ней крылась железная незгибаемость, стальной каркас воли, но он весь был словно высвечен изнутри, одухотворен, размыт золотистым свечением ее прямого глубокого взгляда. Она и тут сумела превозмочь себя — черта, которая у другого могла к старости обратиться в сущее самодурство.
Творящая сила женственности, потребность преображать и на старости лет не покидали бабу Тоню — как она, лукаво прищурившись, попросила себя называть. Ее больные уродливые руки лелеяли каждый наступающий день, принося ему в жертву нескончаемую заботу о близких, словно моля быть к ним добрым и щедрым, отвести от них боль, беду… О себе баба Тоня не думала, но врожденный дар женственности не позволял ей опускаться — здесь, в деревенской глуши, в Леонихе, где ее могли видеть лишь куры да пьяный зять, она стойко оправляла морщинистую шею в крахмальное кружево воротничка! Это, пожалуй, была единственная роскошь, которую она себе позволяла. Но эта роскошь была тем центром тяжести, который удерживал быт от качаний, шатаний и катастроф…
Конечно, в тот первый вечер знакомства Ветка с Алешей всего этого знать не могли — просто им было с ней хорошо. Их укрыла от непогоды святая и вечная русская бабушка, о которой каждый из них мог только мечтать, и оба невольно по-доброму позавидовали Лизаньке, защищенной от всех мыслимых на земле невзгод своим морщинистым ангелом-хранителем…
Да, оба они, сидя у печки в сладостном полусне, подумали об одном: тот, кого пригрела в детстве такая вот бабушка Тоня, должен вырасти очень щедрым! Такой человек ничего не боится — все страхи она сызмальства сдувала с души своим неслышным дыханием…
И оба, напоенные чаем, провалились на какое-то время в баюкающую дремоту, словно вернулись в детство — словно и над ними распростерла покров защиты бабушка Тоня. Тем временем она сидела в уголке диванчика, украшенного вышитыми подушками, и вязала носок — спицы волшебно посверкивали в полутьме избушки в отблесках танцевавшего в печке огня. Рыжий кот Кузя свернулся у ног хозяйки, лениво поигрывая клубочком. Гроза. Теплынь. Детство…
Продлись, помедли последняя прощальная минутка… Будто натягивалась незримая тугая струна где-то в потаенном уголке создания — в самом сердце: сквозь радость взросления — он и она — оба вдруг ощутили острую боль: это резко оборвалась в них струна, связывающая с детством. Их детство, и подростковая затерянность, и шальная безрассудность юности — все пронеслось разом, в одно мгновение — и мимо, мимо… оборвалось.
Оба вздрогнули, глаза широко открылись… Лягушачья кожа детства, невидимая ни для кого, кроме прищуренных близоруких глаз бабы Тони, бормочущей полувслух счет спускаемых петель на пятке, лежала возле ног, на плетеном половичке. И небо ахнуло и полыхнуло огнем, громом и молнией освящая эту метаморфозу.
— Эх, красота какая! — Антонина Петровна даже причмокивала от восхищения, выглядывая в окно при особенно гневной вспышке молнии.
— Бабуска, лазве тебе не стлашно? — притопала к ней Лиза и уселась в ногах, прижавшись к коленям.
— Мне-то? — она оправила очки, сползшие на нос. — Я люблю грозу.
В этот миг блеснуло и бахнуло так, что Алеша и Ветка аж подскочили — их сонливость как рукой сняло.
— Не ровен час молния угодила куда-то… В дерево или в дом, не дай Бог… — Антонина Петровна снова выглянула в окно. — Ни зги! Эко хлещет… Рассказали бы мне что-нибудь. Что притихли, путешественники? Так хорошо рассказывали… Я уж всех ваших прямо в лицах себе представляю: и твою маму, Ветка, и хозяюшку вашу — Ксению. Надо же… В наше время — и такая женщина! Всех пригрела. Вот это я понимаю!
— Да мы уж почти все рассказали, — подал голос Алеша.
— Так и живем все вместе, — подхватила Ветка угасшую нить разговора. — Только вот Машку вчера мама ее забрала.
Повисла дышащая теплом и огнем недолгая пауза. Баба Тоня все выглядывала и выглядывала за окно, точно ожидала там что-то увидеть, хотя тьма стояла кромешная. Только белые от ярости выблески молний рассекали тьму.
— Нет, нет, это ясно — угодило куда-то! Вот увидим завтра — как прояснится.
— Вы думаете… в дом угодило чей-то? — переспросила Ветка.
— Наверняка! Где-то горит — я чувствую. Ну да, что теперь? Нет, вы никуда у меня не годные! Ну никак! Неужели нечего рассказать?
Она поднялась, с трудом распрямив затекшие негнущиеся колени, и вставила в розетку вилку электрического самовара.
— Давайте, что ли, чайку!
— Баба Тоня! — решилась наконец Ветка. — А ведь это мы хотели бы вас кое о чем расспросить. Вы не против?
— Да я с удовольствием! И о чем?
— Вы понимаете, — Ветка оживилась и незаметно ткнула Алешу в бок: мол, давай, помогай. — Мы хотели бы побольше разузнать обо всем, что связано с этой местностью — ну, с усадьбой свердловской, с судьбой ее владельцев… и еще с тем пустым домом на дальнем берегу пруда.
— Да, с тем, который начинается там, где бетонка лесная сворачивает и сливается с трассой, — подхватил Алеша.
— Ах, вот оно что… С домом, говорите. Ну давайте-ка, выкладывайте еще свои вопросцы — вижу, многое вас в этих краях привлекло. Наверно, и многое отпугнуло? Так?
— Вот именно! Вы, как в воду глядите! — заволновался Алеша.
— А еще… — Ветка нерешительно поглядела на Алешу, но он кивком подтвердил — дескать, ей можно все говорить. — Еще в самом начале лета ваш зять… не знаю его имени-отчества, — замялась Ветка, — отдал нам старинные журналы, а в них мы нашли письма Евгении — Женни — молодой владелицы той старинной усадьбы. Очень странные письма.
— Я бы добавил — трагические! Человек чувствует, что гибнет, молит о помощи… Умная, красивая, видно, женщина.
— И очень талантливая! — перебила Ветка. — Она писала стихи. Я уверена, что она была ужасно талантливая!
— Так, так… — Антонина Петровна слушала внимательно, не перебивая, и пристально вглядывалась в лица своих новых друзей поверх очков.
— Ну вот, такая женщина — и, понимаете, ее словно затягивает в черную дыру. Точно редкий портрет заливает грязное чернительное пятно, которое уже ничем не смоешь…
— Да, кстати, портрет… — торопилась Ветка. — Дядя Сережа… Ну, это отец нашей подруги Маши — мы о них вам уже говорили… Так вот, дядя Сережа обнаружил здесь, в деревне, потрясающей красоты портрет.
— Он в него просто влюбился! — поддакнул Алеша.
— Да! Причем, такой портрет — ему место в музее, а он в доме простой молочницы… Ой, я вас не обидела? — спохватилась Ветка: хозяйка ведь тоже была простой деревенской женщиной…
— Ну что ты, Веточка! Продолжай.
— И вот. Портрет из того дома потом исчез — Сережа к ним заходил, купить хотел… а портрета — и след простыл!
— Ага! — почему-то обрадовалась баба Тоня.
— Да. А потом Юрасик… ну, это мамин двоюродный брат — мы о нем…
— Я помню, помню, деточка! Продолжай…
— Так вот. Юрасик нашел портрет в заброшенном сарае возле того дома на берегу. Он его взял… Ну, понимаете, он подумал, что хозяина у этой вещи попросту нет, раз она в такой дыре бесхозная брошена. Он — хороший…
— Конечно! Конечно, Юрасик хороший! — с уверенностью согласилась Антонина Петровна. — И, по-мо-ему, он все правильно сделал. Я бы на его месте и не то еще оттуда бы утащила!
— Вот-вот… — довольная Ветка переглянулась с Алешей. — И Юрасик притащил портрет в наш дом. То есть, не наш, а Ксенин. И когда туда пришел Машкин папа… — она осеклась: рассказать кому бы то ни было о том, что случилось в тот страшный вечер, было попросту невозможно — так это было неправдоподобно.
— Я вижу, ты затрудняешься объяснить… — улыбнулась ей Антонина Петровна. — Это бывает, особенно в таких очень старых историях, корни которых тянутся глубоко в прошлое… По-моему, как раз с такой вот историей вы и столкнулись. Вижу, вы многое поняли, о многом догадываетесь, но кое-что для вас остается загадкой. И тянет, влечет вас ужасно… Так?
Оба радостно закивали в ответ.
— Лизанька, принеси-ка мне другие очки. В этих я только вязание вижу, — пояснила она. — А мне хочется видеть сейчас ваши лица. Спасибо, милая! — она взяла из лапок внучки новые очки, протерла их чистым клетчатым носовым платком, заодно утерла слегка запачканную щечку девочки и пригласила всех снова сесть к столу — пить чай. Благо, самовар уж кипел вовсю…
— А как же вы… — не удержалась Ветка, — как же вы в таких очках за окно-то глядели?
— Да мне не глядеть надо было.
— А почувствовать? — негромко спросил Алеша.
— Вот, вот… Почувствовать.
— Ну и как? Удалось?
— Боюсь, что да. Спета песенка… — она глубоко задумалась. — Так на чем я… а! Знаю я тоже не слишком много, хоть история эта в свое время сильно меня увлекла. Очень я ею интересовалась, пока не поняла, что этот интерес не для всех. Не каждого он впускает и не каждого выпустит!
— Как это? — удивилась Ветка.
— А так. Повредить человеку может. Любопытство-то до добра не ведет. Она таинственная — история эта. Очень! А прикасаться к тайне не всем дано. Шарахнуть может.
— Вот дядю Сережу и шарахнуло! — как бы про себя, еле слышно выговорил Алеша.
— Что? А, может быть… Но это уж ваш рассказ. А прежде — мой.
Она задумалась, глядя на отблески пламени, падавшие на пол из приоткрытой заслонки. Потом вздохнула, поднялась, поцеловала внучку, возившуюся с котом, и легонько подтолкнула к двери.
— Ну, ступай, Лизушка, ступай, с Богом. Ложись-ка, маленькая, я к тебе через полчасика загляну.
Лиза послушно покатилась по комнате и исчезла где-то в глубине избы. Было тихо. Только потрескивали сухие поленья в печке.
— Письма те я читала. Хоть и грех! Да… — Антонина Петровна снова вздохнула и подперла щеку ладонью — грустная сидела, поникшая. Только теперь стало заметно, как круглится ее спина, выгибаясь от затылка до поясницы под натянутой тканью платьица. — Поэтому все, что вам о Женни известно, и мне не новость.
— Но… Антонина Петровна, — осмелилась тихонько перебить ее Ветка, — мы не все письма читали. Они пропали… в пруду. Их туда порывом ветра смело.
— А! Значит, он постарался… — горько усмехнулась хозяйка, поджав губы и покачивая головой.
— Кто он? Мы ведь ничего, ну ничегошеньки не понимаем! Только догадываемся, что жил тут давным-давно какой-то ужасный человек. Колдун, может быть. Его портрет все время пытается нарисовать Машкин папа.
— Портрет… — повторила Антонина Петровна. Она теперь почти не слушала того, что ей говорили, — думала о чем-то своем. — Выходит, забрал-таки портрет он у Любы…
— Что? Что вы сказали? — переспросила Ветка, вся напрягшись в предвкушении нового поворота этой захватывающей и туманной истории. Бабушка Тоня явно знала об этом гораздо больше, чем соглашалась делиться…
— А? Да это я так, о своем. Думаю, с чего бы начать. Не так начнешь — и сбиться недолго… Да-а, пожалуй… пожалуй с нее, голубушки, и начну!
Она глубоко вздохнула, приоткрыла заслонку в печи и поворошила прогоравшие поленья короткой загнутой на конце кочергой.
— Сама она, Женни-то, умница да раскрасавица была. Из старинного рода. Уж не помню, не князей ли Одоевских побочная ветвь? Ну, расписывать ее я не буду — сами на портрете видали!
— Так на портрете и в самом деле она? Мы не ошиблись?
— Никак не ошиблись. Она. Моло-о-денькая была, когда замуж вышла. За Дурасова — владельца того имения, которое теперь по кусочкам рассыпается там, в поселке. Ох, беднота нынешняя! Ни на что у них денег нет — только бы грести под себя… Да. Сплошное ворье!
— Это вы о ком? — вежливо поинтересовался Алеша.
— Да, о ком же — о руководстве теперешнем! Что те — московские, что наши — главы Щелковского района. Эх, пострелять бы! — С озорной улыбкой вдруг выпалила она.
— Да что вы, Антонина Петровна! — не удержалась Ветка, никак не ожидавшая от этой тихой и мудрой женщины эдакой кровожадности.
Впрочем, говорила это Антонина Петровна вовсе беззлобно — скорей по привычке. Видно, это ее «пострелять» вырастало из дебрей времен, в которых ей довелось пожить, и лексикон той поры отложился в памяти, как модный тогда мотивчик, который можно вполголоса напевать, грустя о былом и слегка подтрунивая над собой — над собственной сентиментальностью, которая вроде бы и не с руки, ан живет, точит сердце, и от этого никуда не деться… Вот так же звучало в устах бабы Тони это страшное «пострелять» — она помнила это слово просто потому, что оно было созвучно дням ее молодости. А сама суть его была ей столь же чужда, как, скажем, современные джинсы или черный лак для ногтей…
— Так вот, значит, вышла она замуж, — продолжала бабушка, не обращая внимания на восклицание Ветки, — и видно, мужа своего не любила. Уважала, ценила — это да. Но любви не было. Он был старше. Намного! Был богат. А ее-то родные бедны. Голь перекатная! И обнищали… Еще дед ее, говорят, все деньги в пух проиграл. А отец… Вот она и… да! Попала в здешние края.
— И когда это было? Хотя бы примерно? — полюбопытствовал Алеша.
— Точно не скажу, вроде в начале того века.
— Там, в Анискине, возле церкви могила Дурасова Петра Константиновича. Это и есть ее муж?
— Он, миленькие мои. Бедный!
— Почему бедный? Вы же говорите, он был богат. И прожил по тем временам немало. Там, на памятнике даты жизни есть. Кажется, Дурасов умер в шестнадцатом году…
— Ну, может быть, — незадолго перед революцией это было. Он умер примерно через год после Женни. Не пережил всего… Ну, не буду, не буду, — улыбнулась Антонина Петровна, видя нетерпение ребят. — Так вот. Сами вы читали письмо, в котором она радуется всему здешнему, как ребенок. Пишет брату, что ожила, духом воспряла, стихи, мол, сами собой рождаются… Ну все в этом роде. Она его очень любила, братца-то, Николушку.
— Он был художником?
— Ну, верно служил еще где… Но и рисовал, это да! Известным стал. Он ей не родной брат — двоюродный. И вроде, влюблен был в нее. И портрет, который Юрасик ваш утащил — он написал, Николушка. Всю свою душеньку в этот портрет вложил, чтобы спасти сестру.
— От этого человека… В письмах она не называет его по имени, а только ОН заглавными буквами. Нет, называет: только однажды, кажется, Вязмитинов. Так, Алеша?
— Кажется, Вязмитинов, да.
— Это она от страха! Очень, миленькие, она боялась его. Потому и выросли буквы-то — и стало ОН. Как о дьяволе, прости Господи, не к ночи будет сказано… Хотя он и был чистый дьявол!
— Кто ж он был, бабушка Тоня?
— Кто его знает? Теперь не поймешь уж точно-то — кто… Он приехал сюда почти в одно время с молодой хозяйской усадьбы. Вроде, из Парижа. И с ним молодой человек — то ли приятель, то ли родственник.
— В письме говорится — секретарь.
— Ну, может и так. Скорее всего, этот молодой помогал старому бесу в его опытах. В занятиях тайных его…
— Так чем же он все-таки занимался?
— Э-э-э, миленькие! — Антонина Петровна снова взяла отложенное было вязание. Спицы легко и быстро, чуть позвякивая, замелькали в ее руках. — Кто знает… Это ведь все, что я вам говорю, — мои домыслы, да молва людская. И тогда никто о нем ничего толком не знал — а что ж теперь? В прошлом веке многие увлекались гаданием, спиритизмом — столоверчением как тогда называли… Еще говорили много о животном магнетизме… Мол, взглядом можно заставить всякого человека, если собрать всю волю в кулак, обернуться, на тебя посмотреть… И всякое такое. Мол, мысль через все преграды и расстояния проходит и достигает цели. Масоны были, оккультисты всякие… Теперь много об этом пишут. А в мое время только шепотом передавали.
— И он… вовлек Женни в это?
— Не только вовлек. Он ее сознательно погубил! Во всяком случае, я так думаю.
— Но как? В письмах сказано, что он заставлял ее совершать вместе с ним магические обряды и требовал, чтобы она узнала, где спрятано? Мы только несколько писем смогли прочесть — остальные пропали. А в других не говорилось — что он хотел найти? Чего искал? И при чем тут она, Женни? Почему он сам не мог отыскать, если был таким всезнающим, магом и все такое?
— Я вам могу только о своих догадках сказать.
— Так нам это и нужно! — с жаром воскликнула Ветка.
— Ну, за этим дело не стало. Я думаю, тут было вот что. У ней талант был от Бога — может, вышла бы из нее другая Ахматова или Цветаева…
— Но Ахматова только одна! — вмешался взволнованный Алеша.
— Алешка, не перебивай, это и так ясно! Баба Тоня хотела сказать о величине, масштабе таланта…
И тут они с недоумением глянули друг на друга. В глазах был немой вопрос: откуда у этой простой деревенской бабушки знание поэзии? Образная литературная речь? Стихи Ахматовой и зять-пьяница — совместимо ли?.. Они поняли — разгадка в ее биографии. В судьбе. Они ведь, по сути, ничего не знали о ней… А спросить не решались.
Между тем Алеша продолжал разговор:
— А где-нибудь стихи ее сохранились?
— Там, в письмах было три или четыре — уж точно не помню. Хороши стихи! По мне — так уж точно, а там не знаю… Может специалисты скажут — мол, ерунда!
— Не думаю, — нахмурившись, буркнул Алеша. Ему было до слез жалко погибших стихов.
— Если мы будем цепляться за каждое слово, до утра протянем, — не выдержала Антонина Петровна. — Вы уж или слушайте, или брошу рассказывать!
— Все, все, все — молчим, молчим! Пожалуйста, дальше! — Ветка тайком ущипнула Алешу — дескать, не перебивай!
— Ну хорошо. Так вот, у одаренных людей — душа особенная. Чуткая очень. И этот Вязмитинов, видно, использовал Женни и ей подобных в своих тайных целях. Он погружал их в транс и заставлял сосредоточенно искать что-то ему одному ведомое. Мысленно искать, конечно. Такие, как он, которые мнят себя чуть ли не Богу равными и знанием своим кичатся, — они ненавидят тех, кому и в самом деле многое от Бога дано. Кому не надо власти над миром — поют себе, как птицы небесные. И этот мерзавец хотел сам себе доказать, насколько власть его велика — он стремился подавить ее волю, сломать, как тростинку. Чтоб не развился, не расцвел талант, не сделала она на земле предназначенное… А это уж прямое бесовское умышление. Он хотел связать ее мысли, чувства — всю ее, милую, паутиной своей оплесть. Через нее получить то, что нужно ему… Но этого мало — видно, хотел он, чтобы она стала проводником его мыслей, его темной воли.
— Как это? — тихонько спросила Ветка, боясь, что баба Тоня опять рассердится.
— Ну, то есть сбить с дороги и на свою тропу своротить. Заставить ее в стихах, в жизни говорить то, что ему надобно. Чтоб через нее не свет на землю пролился, а мрак, чернота… И, главное, страх! Это его первое оружие. Через него он и одолел ее. Бойтесь страха, мои милые! Противьтесь ему всей душой — не пускайте в душеньку, не отпирайте двери… Ведь душа наша, как чаша весов, качается — глядь — и склонилась ко злу. И темные силы проникают в нас, если открыть им ворота. Да, хоть щелочку! Совершил гадость какую — хоть малую, или боишься чего — затосковал, приуныл, а они — тут как тут! Незаметно, вроде бы, все происходит. И Вязмитинову это удалось — сломил он Женни, сгубил ее душеньку.
— А нашла она то, что он требовал от нее? И что это было?
— Вот чего не знаю — того не знаю… Может, кто о том и ведает, только мне — ничего не известно. Известно чем дело кончилось.
— Чем же? — вся как натянутая струна шепнула Ветка.
— Ох… и говорить-то не хочется. Руки она на себя наложила! А ведь это смертный грех… Даже на кладбище таких не хоронят, в церкви не отпевают — нельзя. Где она похоронена, неизвестно. Много тут в этом деле загадок. Но многое дальше — до нашего времени тянется. Ведь руки-то она на себя наложила, уже когда ребеночка родила! И ребеночек этот — дитя Вязмитинова, а не законного мужа ее, старика. А изверг хоть тоже уж был не молод, а все ж таки не старик. И потом, любил он ее. Ненавидел, завидовал, презирал за слабость… но любил. Таким душам прозрачным, которые не от мира сего, — им защитник нужен. Горе, если бес какой на пути подвернется — за собой увлечет! Вот и он — велел ей дитя тайком родить и от мужа скрыть. А она ни в чем лгать Дурасову не хотела. Родила-то она не дома — скрывала тяжесть свою от всех — утягивалась, терпела, сердечная… У ней старая нянька была, которая всюду за Женни следовала. Только в тот странный дом на берегу хода ей не было. Но когда родить Женни пришлось — он бабку пустил, та принимала ребеночка — родился мальчик. Женни от обмана, от грязи этой совсем была не в себе. Ребеночка он велел в доме оставить и бабку при нем. Женни приходилось на каждом шагу обманывать Петра Константиновича, которого она за второго отца почитала и такой пакости ему делать никак не хотела… Ан вон оно вышло как — что значит бесовское наваждение! Совсем потеряла голову бедная, слегла… Сыночек в том доме — в гнезде стервятника, куда ей и ступить-то страшно! Няня при нем, но от этого ей не легче — ей уж жизнь была не мила. Не хотела она дитя Вязмитинову поручать, а сама видела, что слабеет — сил не было жить на белом свете. И понимала, что не вызволить ей ребетеночка из паутины — уж погиб он, едва родившись… Вот она в горячке босая выбежала на обрыв и…
— В Клязьму? — ужаснулась Ветка.
— Туда! Вытащили, да уж поздно… Петр Константинович слег — не вынес позора. Как же — молодая жена — да утопилась! Он же человек был известный — срам на всю родню. Вот и умер он вскоре, так о ребеночке не узнавши… А няня Женни — она ребенка и воспитала.
— В том доме?
— Зачем? У Вязмитинова много домов да имений было. Он поселил их в Лосино-Петровском — это недалеко отсюда — по направлению к Монино. Здесь дорога от Анискино через Свердловку, через село Осеево — и вот тебе Лосино-Петровское. Там усадьба у него была. В дом тот, что на пруду, он верхом приезжал… редко когда ночевал там.
— Антонина Петровна… Извините, можно вопрос?
Та, едва заметно улыбнувшись, кивнула.
— Откуда вы знаете это так подробно?
— Откуда? — она выдержала паузу как заправская актриса. — Да от самого сына ее Льва Вязмитинова! Он ведь и посейчас в этих краях живет…
…Вера не помнила, как они оказались на этой поляне. Ей запомнилось только, что Ксения, едва начались схватки, устремилась в самую чащу, точно ее туда на аркане тащили… Придерживая живот, она рвалась куда-то, приговаривая как в бреду: «Туда… Туда… Сейчас! Сейчас!»
Мир полыхал, объятый небесным огнем — молнии били влет. Буря свирепствовала там, за чертой векового леса, он был мрачен и глух — ветер грозно рычал в верхушках елей, которые почти не пропускали сюда, в самую глушь, ливень со шквалом ветров.
Вера каким-то отдаленным краем сознания подивилась незнакомому лесу: хоть они с Веткой и облазили здесь все вокруг, но такого бурелома, таких мхов в этих краях не видали… Впрочем, думать она была не способна — ее обуял дикий, панический страх за Ксению. И куда ту несет?! Что делать? Ни одна, ни другая не имели опыта акушерства, да еще в таких условиях… Вера послушно поспешала за Ксенией — и откуда только у той столько сил вдруг взялось? Животом, руками, головой раздвигает ветки, лезет вперед с упорством, и все молча — без крика, без паники — только торопится так, точно вот-вот ее поезд уйдет.
И вот наконец поляна. Ксения сразу, как выбралась сюда, упала без сил, стараясь не задеть свой живот. Вера — к ней.
— Господи, как ты меня пугаешь! Ну куда ты рванулась так, Ксенечка?
Та не отвечала — только слабо улыбнулась ей, успокаивая — мол, ничего, прорвемся.
Поляна была небольшая, полукруглая. Ветви трех старых дубов и нескольких клонящихся к центру березок, перекрещиваясь, образовывали над ней живой зеленый шатер. У края поляны Вера приметила круглый высокий холмик, а рядом с ним еще два — пониже, поменьше. Подошла, рассмотрела. Земля травой поросла и цветами. Ромашки, зверобой, крупные колокольчики… Услыхала какой-то тихий журчащий звук. Огляделась — под корнями дубовыми, окруженный орешником крошечный родничок, забранный потемневшими деревянными плашками вроде колодца. Водица прозрачная, чистая — сразу захотелось напиться.
— Ве-ра! — услышала она за спиной сдавленный стон.
Ксения приподнялась на локте и глядела на нее громадными, полными слез глазами. Лицо ее исказилось от боли — видно, еле сдерживалась, чтобы не закричать в голос.
— Сейчас я, Ксенюшка, милая! Потерпи, родная! Сейчас, сейчас…
А что — сейчас, как тут терпеть — вот уж загадка! В век не разгадать…
Вера тут только сообразила, что судорожно прижимает к себе завернутую в полотенце рукопись, которую прихватила из дома. Она с трудом разжала онемевшие пальцы, листы рассыпались под ногами. Этот экземпляр — первый, вычитанный — теперь был единственным. Последним.
— Так… что там нужно? Вода… горячая. Господи! Где ж я ее возьму? Ножницы или нож — пуповину перерезать! Ох, что делать? Что? — она заметалась как затравленная возле стонущей Ксении — та побелела как мел и дышала раскрытым ртом часто и тяжело, словно рыба, вытащенная из воды.
— Так, Вера! Возьми себя в руки! — приказала Вера сама себе, изо всех сил колотя по бедрам сжатыми кулаками. — Не смей паниковать. Так! Горячая вода. Значит, надо ее разогреть. Значит — костер! Так… Спички. Нужны спички!
— Там… — еле слышно подсказала ей Ксения. — Там моя… сумка.
Вера кинулась к сумке и нашла там спички и нож.
— Ну вот… — усмехнулась она про себя, — что еще нужно, чтобы принять роды? Да ничего!
Дождь все-таки проникал сюда, хоть и слабый, мелкий, сдерживаемый раскидистым живым шатром над головой. Повсюду было много хвороста, кусочков коры, поваленных деревьев, с которых можно было обломать крепкие ветки на растопку, но все это было мокрое — не годилось. Древесину нужно было хоть немного, да просушить…
Вера больше не сомневалась ни секунды — у ее ног лежало как раз то, что нужно: сухая плотная бумага — лучший материал для растопки!
И вот уже весело трещал огонь, пожиравший чернеющие листы. И рука той, которая разожгла его, не дрогнула. А глаза оставались сухи.
Первый отчаянный крик Ксении потонул в громовом вопле природы. Вера метнулась к подруге, чуть не опрокинув свое сооружение, которое она приладила над костром — кастрюльку с водой, повешенную на какой-то железке, укрепленной на двух рогатинах…
— Господи, помоги нам! — взмолилась она на коленях, подняв лицо к зеленеющему пологу, скрывшему грозное небо.
— Не бойся, я помогу! — послышался у нее за спиной низкий грудной женский голос.
Вера, не веря своим ушам, обернулась. У края полянки стояла та, кого они так долго и безуспешно искали. Женщина в длинной юбке.
Довольная произведенным эффектом, Антонина Петровна поднялась и, покачивая головой — мол, да, — есть много на свете непостижимого! — прошла по комнате к буфету, стоявшему в противоположном от печки углу, открыла застекленные створки и достала миску с домашней баклажанной икрой и вазочку с вишневым вареньем.
— От этих разговоров что-то есть захотелось! Давайте-ка, садитесь к столу, сейчас снова самовар вскипячу, чайку попьем. Вижу — куковать нам еще долгонько…
Ветка с Алешей сидели как громом пораженные, хотя гроза давно миновала, дождь утих и теперь на дворе только слегка капало. Эти редкие капли звонко булькали в лужах, образовавшихся после потопа, залившего сад. Цветы и кусты склонились чуть не до земли, намокшие огуречные плети были заляпаны мокрой землей, дородные кабачки и пестренькие продолговатые цуккини еле виднелись среди луж на грядках. Они выглядывали из-под прибитых листов и казались весьма недовольными. Мол, что за безобразие допустила хозяйка!
Как ни странно, на ночь глядя прояснилось — на дворе просветлело, хотя стоял уж глубокий вечер — по-видимому было около девяти. Давно пора было вернуться домой — Вера с Ксенией, наверное, волновались, но отбившиеся от дома островитяне позабыли о доме, о времени — они были добровольными пленниками бабушки Тони. Ее рассказ поразил их и, онемевшие, потрясенные, они ждали его продолжения.
Антонина Петровна, как нарочно, все тянула паузу — сходила в комнату к Лизаньке проверить: спит ли она. Вернулась, строгая, помрачневшая — устала, как видно…
— Ну что? Притихли, птички? Больше не чирикаете? Ага, самовар поспел — не мнитесь, не мнитесь — давайте к столу.
— Антонина Петровна! — взмолилась Ветка, не выдержав паузы. — Ради Бога, что дальше?
— А что дальше? Жизнь! Только без Женни… Я искала могилу — ни следа! Так, видно, Бог ее наказал. А Лева? Ну что — он рос. Няня Паша растила. Вязмитинов сюда более не заглядывал. Разом, говорят, после ее смерти оборвался он как-то. Пооблез, поутих. Старик стал, одно слово… А Лев как вырос — у кромки леса здесь домик себе поставил. Садик развел. Это там, махнула она рукой, — в той сторонке.
Рука указывала направление к Свердловке.
— Зажил там один. Глухо-тихо. Но здешние его все равно сторонились — ведь люди знают, что дети платят за ошибки родителей. Все наши грехи в вас, мои хорошие, проявляются! Да, суровый закон, но так оно есть по правде. От него, будто, ждали: вот увидите — этот пойдет по стопам отца… И надо сказать, ожидания Левушка оправдал! Настоящий что ни на есть колдун выродился! Да уж… Хотя с самого нежного возраста он ненавидел отца. Ненавидел за мать! И за себя — неприкаянного, одинокого. Вязмитинову-то, видишь ли, было не до него — тот в своих книгах все копошился. Все чего-то искал… Да в усадьбу Глинки наведывался неподалеку. От Лосино-Петровского до нее рукой подать. Ходил там, вынюхивал, разведывал… Думал. Аж почернел весь, говорят.
— А что это за усадьба… Глинки?
— Ее еще знаменитый Брюс построил, сподвижник Петра Первого. Но это уж даль неохватная — восемнадцатый век! Так что места эти не простые — вон какие люди здесь жили.
— А чем этот Брюс знаменит?
— Он был полководец известный. Но больше слава о нем шла как о чародее и колдуне! Лаборатория была у него в имении, где он ночи сиживал напролет — все что-то там химичил. Искал чего-то…
— А может… — задумался Алеша, — Нет ли связи какой-то между занятиями этого Брюса и делами Вязмитинова?
— А, ты про это? Связь — она, милый, во всем есть! Как без нее? Ты думаешь, этот наш разговор — он просто так? Ничто не просто так! Каждая мысль — она действует. Злая — как яд в организме накапливается. А организм-то большой, — она вскинула руки и широко развела, — все что есть вокруг нас. Весь свет! Потому мы и в ответе за мысли свои — за каждую, даже шальную, случайную. Ведь они навсегда поселяются в мире невидимом. Влияют и на него, и на нас, на потомков наших… Особенно мысли тех, кто их в своем художестве на веки запечатляет. Потому что в душе у таких красота поет! А когда удастся им мечту свою воплотить, людям ее показать — мол, глядите милые, радуйтесь… тогда зверь отступает. Ох, сбилась я что-то…
— Я вас про Брюса спросил.
— А-а-а… нет, Алешенька, не сладить мне! Уж больно сложный у нас разговор. О том, что тебе интересно, ты сам потом разузнаешь. А мне не по силам. Ох, мои хорошие, что-то головушка клонится — приму адельфан.
Антонина Петровна снова поднялась, охая при каждом шаге — видно, ноги у ней ломило, — и порывшись в деревянной шкатулочке, достала упаковку своего излюбленного лекарства, о чем она им торжественно объявила: мол, чудодейственное средство, чуть что — его принимаю… И вернулась к столу.
— Хорошо-то как у нас! Тепло… Да, так о чем я… ну да! Левушку маленького няня Паша растила шесть лет — потом с миром преставилась. К тому времени Вязмитинова уж не было — тут уж вовсю воевала революция… забрали Леву к себе тутошние, деревенские. Родители соседки моей — молочницы Любы.
— Той, у которой Сережа нашел портрет! — вскричал Алеша.
— Той самой. Я вначале-то перескочила, когда говорила, что зажил Лева один. Где ж ему одному — мальчонке-то… Пропал бы! Голодно было — двадцатые годы… ну вот. Они, соколики, за воспитание да за труды забрали кое-что из вещей, которые у мальчишки от отца да матери оставались. Основное-то от отца… От Женни только этот портрет, которые братенька ее, Николушка, с любовью писал. А история портрета такая: когда Женни брату свои тревожные письма писала, он в отъезде был, а она об этом не знала. Волновалась, маялась, что ответа нет… Как воротился он в Москву — целая стопка посланий ее у него на столе дожидается. Он прочел их и ахнул. И — сюда! Приехал — а она уж беременная. Поздно было… И что делать — тут у ней муж, которого беспокоить нельзя — сердечник он был. Тут и цепи ее — дом у озера, которые она по собственной воле разрубить уже не могла… Вот так. И он тогда вернулся в Москву, побросал в саквояж кисти, краски, холст — все, что художнику нужно, и опять сюда. И — давай писать ее портрет. Такую написал, какой она и была — даже краше прежнего. Силой души своей пытался превозмочь, побороть ее душевный недуг, вырвать ее у беды, у страха… Но страх — он великая сила! Он — корень всех зол. А Николушка — светлая душа — он над образом Женни ангела-хранителя запечатлел. Чтоб тот, значит, всегда, что бы ни было, крылами душу ее осенял. Вплоть до Страшного суда, пока земля держится… Вот и сейчас, она, бедняжка мыкается то ли в чистилище, то ли… ну, не нам, грешным знать — а только ангел ее душу и теперь покрывает нездешним покровом. И верится мне, что от этой святой защиты спасется ее душа…
Баба Тоня украдкой смахнула слезинку, увлажнившую впадинку возле щеки.
— Ну вот, не удержалась — зарюнила! Ох, грехи наши тяжкие… Вы, путешественники мои, коли уж выпало вам с историей этой спознаться — не забывайте о ней, помните: может спасти нас одно-единственное душевное усилие близкого человека. Только тут любить надо, всю душу в это вложить… Как Николушка! Портрет-то уж больно хорош получился! Ну вот. Когда Лев отдельно от всех поселился — портрет он своим приемным родителям в деревне оставил. В знак благодарности. А может, еще потому, что глядеть на него не мог. Погибшая мама… тут кто хошь надорвется. А у Льва нервишки-то были совсем никуда! Рвался он вечно на части. Отца ненавидел и в то же время во всем хотел его превозмочь! Подражал ему — в манере одеваться, в походке, во всем! Старомодным ходил тут — этаким призраком — напялит отцовский черный сюртук, шейный платок повяжет — и ну давай! Пыжится, тужится — тоже посвященного из себя строит. Маг, чародей! Глубоко зараза эта в него проникла. Он мечтал обрести власть над людьми, как отец! И еще он винил его за все, что случилось с матерью, за грехи перед Богом винил — за то, что отец с помощью магии смешивал по-своему судьбы людей, а в душе издевался над ними. Словом, мнил себя властелином мира! А это ведь все — от дьявола — чисто бесовская власть. Конечно, старший Вязмитинов был слугою его — Князя тьмы, только теперь не узнать: сделал ли он сознательный выбор, поклоняясь врагу, или его использовали, и сам он был такой же куклой, как многие в его руках… Про то уж теперь не узнаешь. А вот Лева… он совсем конченый — в нем нет той силы, которая была в отце! Мечется от одного к другому: то — хочет великим прослыть на всю округу — да что там! На всю Москву! Стремился салон магических услуг открыть в городе — знаете, это сейчас модно стало, да и деньги этим зарабатывают большие… То эту цепочку хотел разорвать и уничтожить все — все следы прошлого — даже тот дом на берегу… Только прошлое не стереть. Тут, говорят, появлялись фантомы — ожившие помыслы Вязмитинова-старшего. И не только его. Силой магии можно материализовать образ, который кто-то запечатлел на бумаге. Или на холсте… это все одно. Даже в мыслях! Ведь недаром маг заставлял Женни читать стихи. Видно, в том ее состоянии это был полубред, полный кошмарных образов, которые он потом оживлял с помощью магии. Он населял ими окрестности, веселясь от того, что люди шарахались или того хуже — с ума сходили, повстречавшись с этими чудищами. Я думаю, тем же и Левушка балуется!
— А как он это делает? — не удержался Алеша.
— И-и-и, милый, об этом ты у него сам спроси! — рассердилась Антонина Петровна. — А мне это, видишь, неинтересно…
— Баба Тоня, не слушайте его, пожалуйста, продолжайте! — Ветка умоляюще сложила ладошки.
— А чего тут продолжать — кончен рассказ. Что тут прибавишь? Так и живет этот несчастный, разрываясь между желанием растоптать все, что связано с прошлым, и мечтой превзойти отца. Сам себя он, по-моему, ненавидит. А ненависть — она разъедает душу. Не завидую я тому, кто с ненавистью в сердце живет — мир ему могилой кажется… Вот так Левушка заплатил за гордыню отца — сломанной жизнью… Эх, если б люди понимали, как далеко простираются ветки того дерева, на котором растут наши промыслы… сквозь века простираются, в необъятную даль! Хорошо еще, что у него нет детей. Хотя последние годы он живет не один — нашел себе… так сказать, спутницу жизни! Она его в его раздрае и борениях тянет вниз — это и дураку ясно! И сама ведьма, может, правда больше прикидывается, но подколдовывает — это точно… И его восхваляет — дескать, великий мастер, всю округу себе подчинил! Тьфу!
Антонина Петровна не удержалась — разгневалась. Потом все ж опомнилась — перекрестилась на образ Николая Угодника, стоявший на полочке над столом.
— Баба Тоня… а эту его спутницу случайно зовут не Инной Павловной? — осторожно, чтобы своим любопытством не вызвать новую волну раздражения, поинтересовалась Ветка.
— А откуда ты знаешь? — удивилась та.
— Да… понимаете, похоже, мама у них в гостях побывала.
И настал черед любопытствовать да выспрашивать их хозяйке. Ветка с Алешей рассказали ей все, что знали о том туманном дне, когда Вера, заблудившись, попала в дом колдунов.
— Ну и ну! — возмутилась бабушка Тоня. — Выходит, ищут несчастную жертву на роль Женни. Все повторяется — круг замкнулся. Вот и Сережа ваш, как я погляжу, он ведь, похоже, поддался. Сцапали его! А мама твоя молодец — вырвалась!
— Она роман заканчивает — об истории девушки, похожей на Женни. Которой много было дано, только не сумела справиться с этим… Засосало. Правда, мамина героиня все-таки себя побеждает.
— Э-э-э, миленькая, это ведь сплошь да рядом! У нас повсюду, куда ни кинь — на просторах-то наших — все одно: надрыв, жалость, тоска… и страх. Жуткое что-то. Словно призрак оборотня огнем полыхает в ночи!
— Ох, как вы это сказали! — поежилась Ветка.
— Что поделаешь — на этом мы вырастаем. Тяга к колдовскому, запретному до сих пор ведь в нас не изжита. Это и печет нас, и точит, душит… Язвами язвит — а не мрет! Да еще эти годы мертвые — без веры, без Бога — почитай не одно поколение выросло так — без твердой земли под ногами да без тайны в сердце. Без тайны небесного не вывернуться нам — уж больно тряская наша почва — живем как на болоте. Вроде поверху мхи да травы, а под ними — бездна. Шагнешь неверно — и ухнешь. А ухнешь — не выпустит… Но вера — она творит невозможное. Думаешь: все — погиб человек, а глядишь — выкарабкался. Расцвел, распрямился — и ну шагать по невидимой лестнице! Все дальше, дальше — через страдание, боль, страх… к отцу своему, который не помнит зла и примет всегда, примет с любовью заблудшего своего ребенка. И залюбуется он в его цветущем саду…
Антонина Петровна говорила тихо-тихо, низко наклонив голову, будто сама с собой. Маленькая, сухонькая — она была похожа сейчас на замерзшую птичку, что сидит, нахохлившись, сжавшись на промозглом ветру. Сидит и мечтает о незримых садах небесного града.
— Ребенки-то — они все хорошие… они помнят. О том, что было там, откуда мы и куда идем… Потом забывают. И он, Левушка! Бедный, бедный… Потерянный жалкий птенец. Возомнил себя повелителем местности, которая сдунет его, словно лист сухой — и ни следа не будет, ни памяти. Ведь один он. Эта его… не в счет. Не захотел он тогда ребеночка-то… А я, грешница, как хотела! Только не допустил Господь. А сегодня ведь его день рождения! На Илью Пророка родился, а отец-стервец и тут настоял на своем — чтобы назвали Львом…
Антонина Петровна, похоже, позабыла, что перед нею сидят жадные слушатели, которые ловят каждое слово. Она заговаривалась, бормотала, вспоминала что-то свое, интимное. И Ветка с Алешей, краснея, что стали невольными причастниками чужой тайны, догадались, что их хозяйку связывало в свое время с сыном Вязмитинова не одно лишь соседство. Видно, любила она его… ребенка хотела. И до сих пор болело и ныло о нем ее уставшее сердце.
На ступеньках послышались шаги. Антонина Петровна легко встрепенулась — сущая птичка — и, прислушавшись к шагам, облегченно кивнула:
— Ну, слава Богу! А я уж волноваться начала, что его долго нет. Петька явился. Вот шаталомный!
И вправду — дверь распахнулась и в комнате возник давний знакомец — внук Антонины Петровны, Лизин брат Петр. Увидел гостей, ничуть им не удивился как будто визиты дачников для него были делом обычным: хмыкнул нечто нечленораздельное и принялся стаскивать военный брезентовый дождевик, укороченный едва ли не наполовину и все ж таки волочившийся по полу. За ним потянулся по полу мокрый след.
— Ты чего ж не здороваешься? — укоризненно поинтересовалась у внука Антонина Петровна. Видишь, люди у нас незнакомые…
— Почему? Мы знакомы… — с расстановкой вымолвил паренек, стараясь во всем подражать взрослой манере. Он старательно хмурился, изображая усталого мужика, вернувшегося домой с работы или с «левого» заработка. — Ихняя мать меня от папаши отбила, — внезапно он широко ухмыльнулся, обнажая щербатый рот. — Так-кая тетя, что ты, ба! Папаня до сих пор вспоминает.
— Это что, правда? — удивилась Антонина Петровна. — То-то Лизанька о чем-то таком лепетала мне — я грешным делом ей не поверила. Она говорила, что знает вас: ваша мама кота нашего от Петьки спасала.
— Было такое… — улыбаясь и подмигнув Алеше, ответила Ветка, — он ведь этого эпизода не знал. — Петь, теперь-то ты можешь сказать: зачем ты кота за хвост к дереву привязал?
— Кузю за хвост? Ах, негодник! — возмутилась бабушка Тоня и показала Петьке кулак. — Мало, видно, достается тебе, что на рожон лезешь. И в чем бедный кот виноват? В том, что отец у тебя… А! — она махнула рукой, горько поджала губы и притянула к себе вихрастую голову парня. — Эх ты, горе мое!
— Ладно, ба… — он вывернулся, скинул резиновые сапоги, надел тапочки, добыл из закутка за дверью половую тряпку и начал умело подтирать пол. — Ну че, ба, Лизка дрыхнет?
— А ты думаешь? — усмехнулась бабушка. — Без задних ног!
— Ага… А пожрать есть чего?
— Экий дремучий — весь в отца! — словно извиняясь за внука, обратилась она к гостям. — Сейчас покормлю. Ты пока Веронике ответь — вопрос тебе задан.
— А, кота-то… Он птицу мою задушил. Любимую. С оранжевой грудкой. Не знаю как называется… я ее Кукой звал. Она ко мне прилетала в сад… кормил ее. А этот придушил, — он кивнул на мирно спящего Кузю. — И нет чтоб голодный был: сожрал бы — я б его понял. А он так — поиграть…
— А зло часто делают, чтобы потешиться, поиграть, — подхватила бабушка Тоня. — Это у нас сплошь да рядом. Силушку свою пытают. Сила есть — ума не надо.
— А ведь и Вязмитинов… тешился, — вставила Ветка. Ей ужасно хотелось возобновить прерванный разговор.
Антонина Петровна заметно ожила — и откуда только в ней силы взялись — ведь уже на глазах засыпала! Засновала по комнатке, собирая на стол. Вышла в секи, притащила трехлитровую банку соленых огурцов, Петька вытащил перочинный ножик, деловито открыл банку и стал вытаскивать продолговатые пупырчатые огурчики, пахнущие так аппетитно, что у ребят слюнки потекли.
— Сейчас, сейчас… — хлопотала возле стола баба Тоня. — Вот-вот отварная картошка поспеет…
Алеша под столом толкал Веткину ногу, подавая ей знаки, мол, пора и честь знать! Дождь кончился, гроза отгремела, наступил тихий свежий спокойный вечер. Пора по домам!
Ветка вздохнула и поднялась с неохотой.
— Ну… — она шагнула к Антонине Петровне и коснулась ее руки. — Пора нам. Не знаю, как вас благодарить… Пригрелись мы тут у вас. Так хорошо, что прямо уходить не хочется! Спасибо вам, Антонина Петровна! Огромное вам спасибо! — она крепко жала сухую старческую руку, а потом неожиданно склонилась над ней и прижалась к горячей коже щекой. На глаза навернулись слезы.
— Ну, миленькая, что ты! Что ты! Все хорошо. Все у вас хорошо, — бабушка Тоня гладила ее склоненную голову. — Детоньки, вы приходите ко мне! К обеду приходите. Или к ужину — у меня всегда вкусненькое найдется. Мне что — мне ведь скучно одной. Это сейчас, летом, и Лиза у меня, и Петька. Тут, в деревне они в основном со мной, в моем доме живут. А осенью переедут — дочка в город перебирается. Невмоготу ей с окаянным этим… Ох, прости Господи! Вот и останусь одна… А вы приходите.
— Так ведь мы тоже к осени в Москву переедем.
— Понятное дело. Ну, на каникулы! А мне кажется, — прищурилась она, — вы надолго в этих местах осядете… Не отпустят!
— Кто нас… не отпустит? — испугалась вдруг Ветка.
— Да ты не боись! Это по-доброму сказано. Местность вас собрала — она вас назад тянуть будет. Ангел-хранитель вас сюда позовет, он вас отметил — он не оставит…
— Какой… ангел-хранитель? — вся встрепенулась Веточка.
— Да, здешний. Ведь у каждого храма, у каждого старого места есть свой ангел-хранитель. И из тыщи людей он отбирает своих и будто бы отмечает незримой печатью. Они век будут помнить то место и приходить туда, чтобы душу свою тем светом лечить, набраться сил, чтобы дойти до цели. Ведь у каждого своя цель: у кого — детей нарожать, у кого — построить дом для большой семьи, у кого — лекарство новое изобрести… Есть тут, кстати, место одно волшебное — вся животворная сила здешняя от него… Колодец в лесу. С ним многое связано, чудотворным слывет. Святая старица в старые времена его выкопала, жила возле него в лесу. Жизнь ее… ой! Какой там роман — вот настоящие чудеса — заслушаешься! Нет, наша земля столько тайн хранит — каждый клочок земли… Станешь всю жизнь изучать только одну деревеньку — а всего про нее не узнаешь. Это как колодец: чем дальше — тем глубже… Любое место, если оно Богом отмечено, силой своей обладает и собирает своих. Такие вот, как вы, у кого свет в глазах, у кого душа красоте раскрыта. А место то и само их силой питается, и одаривает своих — на всю жизнь им силу дает… Кому — любовь негасимую, кому — детей, кому — талант какой… клад бесценный.
Ветка с Алешей переглянулись. Антонина Петровна угадала их мысли о кладе. О воле местности, отсеивающей своих. Да, она думала так же — значит и они не ошиблись.
— Не знаю уж как там на самом деле, только всем сердцем я в это верю! И вам говорю — вот увидите: это лето станет началом для вас. Испытаний будет полно — на век хватит. Но если не бояться ее — жизни-то — все одолеешь. Все темное выветрится, как дым, если с верой идти… Ох, что-то я заболталась. Раньше, вроде, не было за мной привычки этак-то проповедовать. Эх, дружочки мои, как жить хорошо! Жить бы да радоваться. Слушайте ангела, слушайте, милые… Поведет за собой, вы только не отступитесь! Нет, видно, помирать мне скоро, раз такие напутствия раздаю…
— Не-е-е, ба, это у тебя после грозы. Ты всегда в грозу разговорчивая, — возразил ее внук, вовсю уплетавший колбасу с огурцами.
Антонина Петровна рассмеялась, и все тотчас заулыбались довольные — ее слова отчего-то нагнали на всех грусть, точно баба Тоня с ними навек прощалась: слова ее и впрямь походили на напутственное благословение.
— Завтра приходите. Я вам для мам и для Ксении вашей гостинцев приготовлю — я с ними хочу познакомиться. Это ведь можно, так?
Ветка с Алешей с готовностью закивали, пообещали, что зайдут непременно и старших сюда приведут — будут дружить домами!
Они уже выходили в сени, Петька, утерев рот рукой, вышел провожать, когда Антонина Петровна приметила в углу груду мокрой белой бумаги.
— А это что такое? — грозно спросила она у внука. — Ты зачем этот хлам притащил?
— А, это? Это так… почитать. Интересно больно! — уклончиво ответил тот, почему-то зарделся и отворотился к стене.
— Так, так, так… Говори-ка! Чего такое и откуда ты взял?
Ветка приблизилась к смятой вымокшей кипе бумаги и взяла листок, что лежал сверху.
— Боже мой! Это же… — она с несказанным удивлением обернулась к мальчишке. — Это рукопись моей мамы!
— И все-таки, я тебя очень прошу: давай заглянем к дяде Сереже!
— Послушай, никуда он не убежит, а с нашими что-то неладное…
Ветка с Алешей распрощались с пригревшим их домом в деревне и спешили на берег Клязьмы — Ветка мчалась со всех ног, уверяя Алешу, что рукописи романов никто просто так в воду не бросает — раз такое случилось, значит что-то стряслось!
Она засунула мокрые листы под свитер, чтобы с ними, не дай Бог, еще чего не случилось, и так тряслась над этими листами бумаги, что Алеша даже чуть-чуть к ним приревновал.
Едва Ветка увидела кипу жеваной влажной бумаги, тотчас признала в ней мамину рукопись, кинулась к ней, схватила, прижала к себе — и ну тормошить Петьку: откуда, мол, взял! Тот говорит: подобрал на реке. Они с приятелем Митькой — тот на пару лет был постарше — взяли лодку и рыбалить отправились: под дождем обычно классно клюет! Конечно, рыбку эту, клязьминскую никто есть не будет — кому травиться охота? Но удовольствие все равно потрясное, опять же — Кузьку-кота подкормить… Он, Петька, видно, испытывал перед пострадавшим котом смутное чувство вины и хоть как-то свое безобразие загладить хотел. Вот и двинулись на рыбалку. Глядят — по воде листы бумаги плывут. Этакой вереницей. Мальчишки через борт лодки над водой перегнулись — и листочки один за другим подобрали. Все до единого! Ну, тут дождь начался, гроза — да такая силища страшная шла на них — тут уж не до рыбалки, еле ноги унесли. А Петька еще в лодке начал листы проглядывать. Где-то с середины начал. Оторваться не мог! Потом, пока у Митьки грозу пережидали — он полромана прочел. Домой притащил. А как увидел Веткины глаза, какими она на эту бумагу смотрела, аккуратненько стопочку подровнял и ей отдал. Только попросил попозже как-нибудь дать ему дочитать — очень эта история его захватила! Ветка обещала, конечно. И сразу заторопилась домой. С Антониной Петровной договорились о встрече — в конце недельки зайдут вместе с мамами: Алеша надеялся, что маму его буквально на днях выпустят из больницы.
И побежали. Ветка спешила очень. А Алеша к дяде Сереже захотел заглянуть. Прямо-таки зуд у него начался — надо зайти — и точка! Ветка кочевряжилась, верещала, но потом сдалась: вдвоем — не страшно. Что уж скрывать — этого человека она боялась смертельно…
Сережа гостей не ждал — не до гостей ему было. Он спешил закончить работу — так спешил, как-будто всадник с занесенным мечом гнался за ним по пятам. А гнаться за ним было нечего — он никуда не бежал — стоял у этюдника. И писал картину — акварель — светлую, праздничную, яркую, точно не тучи протягивались над головой, а врата небесные над ним отворились, и отблеск неземной красоты озарял тех, кого художник изобразил на картине.
Он встал до рассвета. Неосознанное, неясное чувство томило — нужно что-то успеть! Непременно успеть, чтобы сбылось все желанное, потаенное, чтоб все лучшее, что скопилось в душе, воплотить… Он хотел запечатлеть это лето и тех, что окружали его в причудливой вязи дней…
На переднем плане стояла незнакомая женщина в монашеском облачении. Лицо ее было спокойно. Пристальный ясный взгляд устремлен прямо на зрителя. Платок, повязанный на голове, прикрывал высокий лоб по самые брови. Левая рука лежала на груди возле сердца, а правая поднята в благословляющем жесте. За нею стояла Женни — незнакомка с портрета, ставшая всем им, собравшимся в здешних краях, близкой и дорогой. Да, Женни им стала родной. Она была в том самом платье, в котором изображена на старинном портрете, в мочках ушей посверкивали те же сапфиры, но губы ее улыбались и в глазах сиял умиротворенный свет. Женни как бы выглядывала из-за благословляющей воздетой руки монашенки. За ней чуть поодаль полукругом стояли три женщины. На руках у той, что была в центре, лежал ребенок. Мальчик. Мать склонялась над ним, заглядывая в лицо. Это была Ксения. Рядом, обнимая ее, стояла Вера. Она улыбалась, оглядываясь на стоявших чуть позади Ветку с Алешей. Подле Ксении с другой стороны — Елена. Одной рукой она поправляла волосы — на голове было нечто вроде повязки — скорее, косынка.
Длинные их одежды вились под ветром, кроны деревьев живым куполом сходились над головами, и над каждым венцом сиял цветной ореол, вроде ауры. Сливаясь, они уходили ввысь, к небесным вратам. А над землей, над колокольней природы, над вереницей женских фигур, вводящих в мир новорожденного ребенка, склонялся ангельский лик.
На картине кроме младенца был изображен только один мужчина — Алеша. Больше никого художник, как будто не помнил, не знал, — не было тут мужчин, одни только женщины…
— Что же пожелать, если так получается… — разговаривал он вслух сам с собой, нанося легкие удары кисточкой по листу плотной бумаги — ему осталось совсем немного — только проработать нижний левый угол: центр композиции и ее верхний план были завершены.
— Да уж… Не тянем мы, мужики, что-то совсем не тянем! Ломимся в открытые двери, а души мертвеют, гаснут. Ради хлеба пашем, бьемся, тремся, может, сила и копится — дескать, ништяк, рынок нам по плечу — прорвемся! — а это только сила землю топтать! Новые гунны… Варвары! Да, вот такой поворот. Это по-русски: урвать и сбежать потихоньку… А вы, милые, — он, едва дыша, начал подправлять светящийся ореол над головой старицы — так про себя называл центральный персонаж картины. — Вам одним дано сохранить нити, протянутые из прошлого. Вы одни не боитесь ступать на тропинку меж безднами: светом и провалом во тьму. В душе она — та тропинка, и с нее в один миг сорваться можно в безумие… в небытие. Я так шел, меня так вели… Но кто вел?
Он почувствовал, что говорит что-то странное — речь становилась как бы чужой, невнятной. Нехотя, словно боясь встречи с чем-то опасным, оглянулся… за спиной на специальной подставке, сколоченной из деревянных плашек, стоял портрет Женни. Его ангел-хранитель, незримо защищающий душу. На холсте у верхнего края зияла рваная рана.
Сережа вздрогнул и выронил кисть. Потом нагнулся, подобрал, осторожно отложил в специальный желобок, постоял секунду недвижно… Взгляд его перебегал с картины на старинный портрет и обратно. Он начал дышать часто и тяжело, точно остановился после долгого бега.
Огромная темная птица, хлопая крыльями, метнулась к портрету — и откуда только взялась — и острым твердым клювом снова пробила холст — на этот раз чуть левее. Образ ангельских крыл, покрывавших застывшую Женни, разорвался, распался на части. Сквозь дыру в холсте виднелись доски крыльца.
— Нет, нет, нет! — задохнулся Сережа, отмахиваясь руками, будто вокруг него осы вились. — Не хочу больше! Не надо… Оставь меня в покое — я не тот… не тот человек. Тебе нужен другой — честолюбец, ищущий славы, денег! Ищи его. Это не я! Не я… Между успехом и духом я выбираю дух. И всегда… только это. Другого… нет, не хочу.
Но, видно, он не мог сопротивляться той силе, которая приказывала ему, властвовала над ним. Рука его протянулась к лежащей кисти, пальцы, дрожа, судорожно сжали ее. Он обмакнул ее в красное, хотя до сих пор вовсе не использовал этот цвет…
…Через пятнадцать минут, как бы перечеркивая центральные фигуры, на листе акварели возникли глаза с узкими вытянутыми в длину зрачками. Темные, бездонные, жуткие, с красным узором воспаленных белков…
Это были глаза демона. Глаза страха. Сергей почувствовал, будто провалился туда — сгинул в них. Тот свет, который только что озарял картину, померк для него.
Закончив, он отступил на шаг и… завыл! Тоскливо, протяжно, по-волчьи. И ногтями, выпачканными в краске, стал царапать лицо, как бы сдирая звериную маску, прораставшую изнутри — маску того существа, что дремало в нем до поры, свернувшись под сердцем… Оно дремало, и только глухой грозный рык, неслышный никому, кроме него самого, прорывался изредка сквозь телесную оболочку. Он опять услыхал этот рык, и от этого звука хотелось бежать, сломя голову. Но от себя самого не убежишь!
Да, Сережа только теперь осознал весь ужас, всю бездну падения. Он больше не человек! Ведь человек контролирует свои действия, владеет собой… А он не владел! Он был рабом того дикого звероподобного существа, которое жило в нем. В любой момент этот монстр мог овладеть им, заставить делать то, что в здравом рассудке он никогда бы не совершил! Какое-то время его хранила картина — портрет Женни. Ему показалось, что он одолел своего демона, и тот покинул его навсегда. Оказалось, это не так. Тот просто дремал, убаюканный той тихой светлой мелодией, которая рождалась в душе Сергея, пока он смотрел на своего ангела — на ту женщину, которой он, не задумываясь, отдал бы душу, лишь бы она была с ним, лишь бы с нею все было хорошо, и она осталась жива… Она, о которой мечталось ему в далеких юношеских снах, желанная родная душа в женском обличье. Та, с которой его разлучило время, разделив их жизни нерушимой стеной столетия.
Он понимал, дело не в одной только Женни. Дело в чем-то еще — быть может, в силуэте ангельских крыл, осенявших ее фигуру, быть может, в какой-то незримой ауре, которую излучал этот портрет. И вот, когда эта аура оказалась нарушена, когда нападение бешеной птицы разорвало нити холста, зверь проснулся, просунул в душу к нему свой коготь, поддел, повернул… и потащил к себе! И он, Сережа, оказался абсолютно беспомощен перед этой силой — ему было не за что зацепиться…
«Нет, чем так — лучше конец! — пронеслось в голове. — Чтоб меня, как пустой футляр, по земле таскали? Перебьются! Кое-что я сделать все же могу…»
Он сорвал с этюдника свою акварель, с которой глядели в мир глаза зверя, и порвал на мелкие кусочки! Потом кинулся к дому. Вернулся. Подхватил портрет, поднялся с ним на крыльцо, скрылся в комнате. Что-то стукнуло, звякнуло — Сережа недолго возился там: короткий сдавленный крик разорвал тишь сада, замершего перед грозой.
Небо накрывала мутная свинцово-бурая мгла. Багровые отсветы вспыхивали на востоке. Первый резкий порыв ветра рванул деревья, и с яблонь посыпались мелкие недозрелые плоды. Надвигалась гроза.
Сережа нетвердыми шагами спустился с крыльца. Вышел в сад и опустился на землю под ветвями той яблони, которую обнимал, когда уходила Вера. Обнимал и плакал. Он тогда крикнул ей: «Я люблю вас!» Теперь он знал, что пытался позвать на помощь. Таким вот странным способом — объясняясь в любви! И она уловила фальшь, она очень чуткая, она так… похожа на Женни! Только сильнее ее — гораздо сильней. Слава Богу, она вне опасности.
— Прощай, моя придуманная любовь, — шепнул, улыбаясь.
Он подумал, что быть может, если бы лето пошло по другому, если б не случилось того, что случилось — не забрел бы он в тот заброшенный дом — как знать, — они с Верой могли бы… Да, могли ощутить в сердце живое тепло. Чувство близости и родства они уже испытали… Что же, может, своим уходом он отведет от нее беду.
Слабея, он лег на траву, протянув вперед онемевшую руку и ощущая щекой ласку шелковистой травы. Теплый густой ручеек стекал в траву из перерезанных вен. Его быстро впитывала земля.
— Знать бы, какие цветы растут на крови… — его язык заплетался, веки отяжелели.
— Господи, прости… Видишь, ИМ не достался! Здесь с моей помощью ИМ не наделать зла…
Уже проваливаясь в ватную темноту, он услышал отдаленный шум мотора. Машина подъехала к калитке, остановилась. Хлопнула дверца. За ней — калитка.
— Эй, хозяин! — послышался громкий окрик.
Он не ответил — не мог. Немота сковала язык.
— Ах ты, черт! Малхаз! Гляди-ка, он тут. Этого еще не хватало…
Над телом склонилось несколько голов. Сережа какое-то время еще слышал смутные голоса, словно сквозь толстенные двери… Потом все земное пропало — пора было собираться в путь…
И все-таки его не оставили в покое — спустя минут пять он очнулся от нестерпимой боли в руке — ее туго-натуго перевязывали повыше локтя чьими-то подтяжками. Кругом слышались ругательства, надсадное сопящее дыхание, запах перегара и сигаретный дым.
Сергей с усилием приоткрыл глаза. Зажмурился. Застонал.
— Давай, давай! — над ним склонялся кто-то, звонко хлопая по щекам. — Ну, жмурик, давай, нет времени возиться с тобой.
Кто-то снова смачно выругался. Послышался гортанный смех.
Сережа неимоверным усилием заставил себя приподняться на локте. Ему показалось, что тело весило не меньше того мешка с картошкой, который они с приятелем едва дотащили до бункера овощебазы…
— Что вы? — его голос показался ему самому незнакомым.
— Давай-ка, друг, подымайся! Разлегся тут… Ты уж прости, но помрешь ты попозже — понимаешь, ты в округе один-единственный врач! Поэтому ты нам нужен. Давай, вставай. Придется еще поработать.
Его подхватили под мышки и поволокли к машине. Кинули на заднее сиденье. Мотор неслышно завелся, машина тронулась.
Один из бандитов, — Сергей сразу понял, в чьи руки попал, — разжал ему рот и заставил проглотить хорошую порцию коньяку. Голова кружилась. После выпитого он стал лучше соображать, но твердо держаться не мог.
Мимо мелькали заборчики дач, ворота — и вот они вывернули на знакомое бетонное шоссе, пролегавшее через лес, шоссе, по которому столько ходил он в Свердловку, в уютный домик на берегу пруда и в тот — другой, источающий зло.
Молнии озаряли все небо, — пока Сережа лежал без памяти, разразилась гроза, — да такая, что чертям в аду стало тошно. Он потихоньку огляделся: их было трое. Один — главарь, которого звали Малхазом. Другой — кучерявый светловолосый Энвер — Эник, правая рука главаря. Третий грузный, пузатый, одышливый, похоже, астматик — при каждом физическом усилии, резком движении он тяжело и хрипло сопел. К нему почему-то не обращались по имени — Малхаз подзывал его едва уловимым кивком головы или просто говорил, что делать, обращаясь в пустоту — тот немедленно спешил исполнять приказание…
Боли в запястье Сергей почти не ощущал — рука совсем онемела и он не мог пошевелить пальцами. Но туго-натуго перетянутое предплечье сильно ему досаждало — подтяжки глубоко врезались в мягкую плоть, сдавленное место горело огнем. Как ни странно, Сережа почувствовал, что силы понемногу к нему возвращаются — видно, бандиты вкололи ему что-то возбуждающее.
Плавно колыхаясь и покачиваясь, машина свернула с бетонки вправо — на поросшую кустами дикой малины лесную просеку. И вскоре остановилась возле неширокой поляны. Впереди, у дальнего ее края, виднелось деревянное строение без окон, вытянутое в длину, нечто вроде сарая. Повсюду грудились горы древесной стружки, валялись свежесрубленные стволы деревьев, доски, штабеля дров. Глядя на эту поляну, на валявшиеся в траве электропилы, на неуклюжий, наспех сколоченный длинный сарай, Сереже подумалось, что это напоминает ему театральную декорацию. Только вот не хватает софитов — поляна тонула во мгле.
Эник выключил мотор и погасил фары. Вокруг было пусто. Тихо. Гроза взяла паузу. Только мерно шумел дождь. Кивком Малхаз приказал пленнику выбраться из машины. Растворяя дверцу, Сергей задел за ручку больной рукой и застонал — боль была такой острой, что его затошнило.
В этот миг молния прошила темноту над поляной — и в ее свете Сережа увидел людей, ничком лежавших на траве. На первый взгляд, их было трое. Лежали смирно, похоже, навек успокоились — лицом вниз.
— Ну вот, доктор, приехали! Медикаменты найдешь в багажнике вон той машины, — бандит указал на большой темный джип, стоявший чуть в стороне, в кустах. — Тех не трогай — это не наши люди. Ты займешься вот этим. Он должен жить! Понял? Это мой племянник. Поможешь ему — будет тебе хорошо. А нет… А тебе, козел вонючий, — он пнул один из трупов, валявшихся в траве, — теперь вообще ничего не объяснишь… Самому сообразить надо было, что в бочках… Купился на сказку о каких-то отходах, вот и лежишь дохлый, как вобла. И ни ухом, ни рылом, что твой старый друг Малхаз в этих контейнерах наркоту хранил…
Говоря это, Малхаз пересек поляну и остановился возле входа в сарай. Сережа едва различал силуэт лежащего человека, который едва слышно постанывал. Весь он был залит кровью. Щелкнув пальцами, бандит подозвал врача.
— Мне будет трудно что-либо сделать, — присев на корточки перед раненым, сказал Малхазу Сергей. Он с трудом разлеплял запекшиеся губы, голоса почти не слышно — тот сел. — Видите, темь какая! Мне ж не видать ничего…
— Эник, мальчик! — повернулся Малхаз к помощнику. — Подгони поближе машину. Вот так хорошо. Фары не выключай. Теперь видно?
— Да. Вода нужна — рану промыть. Принесите инструмент, — командовал Сергей, расстегивая рубашку на раненом.
Все, началась работа. Он — профессионал. Он был главным теперь.
— Ну что? — наклонился к нему Малхаз, в его голосе был испуг. — Опасно?
— Отойдите, мешаете! — кинул через плечо Сергей. — Конечно, опасно — он ранен тяжело, легкое пробито. Хорошо хоть, что навылет. Что вы там копаетесь? — крикнул он, оборачиваясь.
Через поляну к ним уже бежал Эник с чемоданчиком, какие бывают у врачей скорой помощи — там был набор необходимых медикаментов, перевязочный материал, обезболивающее…
Обрабатывая рану, Сергей подумал: хорошо, что он работал в приемном отделении. К ним в больницу потоком везли раненых — сплошные огнестрельные, словно Москва превратилась в поле боя… Он наблюдал за действиями хирургов, иногда сам помогал, если специалистов не хватало. Так что основы хирургии, заложенные в институте, не угасли в памяти, да и пальцы у него, по словам коллег, были чуткие, что и требуется для хирурга!
Еще он подумал, что врача повсюду из-под земли достанут — ну откуда могли узнать в здешней глуши, что он врач? А ведь узнали же… Кто-то направил бандитов на восемьдесят седьмой участок. Знакомясь с людьми, Крымов никогда не говорил о своей специальности психотерапевта, всегда отделывался общими словами: мол, врач, работаю в Боткинской… Вот и нарвался.
Молнии безумствовали, мрак рассекали белые вспышки, поляна теперь и впрямь превратилась в подобие театральной декорации, мерцающей в пляшущем неестественном свете. Похоже, близилась кульминация.
«Да-а-а, — подумал, усмехнувшись, Сережа. — Вот и развязка! Немая сцена… Вот только поклонов не будет. И цветов не дадут — а жаль! Люблю цветы. Вере б отнес… Ха-ха-ха…»
Он засмеялся про себя, голова его затряслась от этого неслышного смеха, и Малхаз недоуменно посмотрел на врача: мол, что это с ним… Может, того… кончается?
Малхаз приблизился, склонился над Сергеем, — тот уже заканчивал перевязку, и тронул его за плечо. Сергей обернулся. Вспышка молнии осветила его лицо.
Малхаз сдавленно охнул. Отшатнулся. Наткнулся ногой на валявшееся бревно, споткнулся и, чертыхнувшись, рухнул на землю.
Теперь он был на земле, а тот, кто скорчился над телом раненого, выпрямился во весь рост. Сделал шаг, другой, медленно переставляя ноги. Он надвигался на упавшего как призрак, как статуя Командора, как неумолимый рок! А тот, точно загипнотизированный, не мог пошевелиться, не мог отвести глаз… Во взгляде застыл смертный ужас.
Минутой раньше, думая о скорой развязке, Сергей удивлялся своему спокойствию. Он не сомневался: как только закончит с раненым, его тут же убьют. Но страха не было. И не потому, что сам недавно смерти хотел — нет, это умерло в нем, будто упала в сознании невидимая стена, отделившая попытку самоубийства от течения жизни, защищавшая память от пережитого: лезвие ножа — боль — хруст перерезанной кожи и сухожилий… Нет, он не боялся смерти — он боялся другого. Знал: того, кто хоть раз в жизни почувствовал в себе монстра, ничто другое не напугает…
И едва он подумал об этом — о том, что внутри, как в коконе, скрывается нечто, стремясь прорваться наружу, — понял: что-то в нем изменилось. Точно кто-то засмеялся внутри, радуясь близкой свободе. Он поднял голову: медленно, тяжело, точно пытаясь сопротивляться подступавшей чудовищной метаморфозе… Перед ним во тьме леса горели глаза. Глаза дьявола! Он узнал его. Он был с ним знаком. И подчинялся ему. И тот, кто прятался у него внутри, был плотью от плоти этих глаз…
И подчиняясь немому приказу, он распрямился и встал.
… И когда Малхаз увидел того, кто только что был Сергеем, он только тоненько взвизгнул, заслоняясь рукой, и не успел выхватить лежащий за поясом пистолет…
Ветка с Алешей тихонько толкнули незапертую калитку участка, где обитал Машкин папа. Его в саду не видать — значит, в доме. Ступеньки, терраса, приоткрытая дверь…
Кровь, целая лужа крови!
Ветка завизжала, в ужасе отшатнувшись назад. Алеша быстро привлек подругу к себе, пряча ее лицо у себя на груди.
— Пойдем отсюда.
— К-куда? — она вся дрожала.
— Смотри-ка, и здесь тоненький кровяной след… — Он наклонился над крыльцом, пошел по дорожке, всматриваясь в почти незаметную полоску крови, тянувшуюся из дома.
Они остановились под яблоней, где возле примятой травы виднелась кровяная лужица. Видно, тот, кто пролил здесь свою кровь, лежал здесь… И довольно долго.
— Ага, дальше крови нигде не видать. И тела не видно… Что же такое?
— Ох, ради Бога, пойдем отсюда! Не могу больше. Я хочу домой. В Москву хочу… Доконало меня это все. Поедем, Алешенька! Как только мама твоя из больницы выйдем — уедем… А?! — умоляла Ветка.
— Ладно, подумаем. Ника, никогда не поверю, что ты можешь бросить все так, на полдороге, и сбежать, не поняв, что тут случилось и как. Где дядя Сережа? Да мало ли… Тут же все тайной пропитано!
— Я тебе говорю — с меня довольно! — она прижалась к нему, вцепившись в руку повыше локтя. Ей показалось, что все эти ужасы могут отнять у нее того, о ком она так мечтала, кого ждала в ночной темноте, лежа без сна… Того, кто был теперь рядом с ней.
— Хорошо мы это обсудим, — сказал он, как самому показалось, солидным тоном, но вышло довольно смешно: голос сорвался, и Алеша, что называется, «дал петуха»! Сиплый писк увенчал его коронную фразу.
— Ну что? Куда мы теперь?
— Понятия не имею, — он справился с голосом и стоял, в растерянности озираясь по сторонам.
— Может, домой? Наши, небось, думают, что мы утонули…
— Погоди. Мне одна вещь никак покоя не дает!
— Какая-такая?
— Слова Антонины Петровны. Помнишь, она все прислушивалась к чему-то, за окошко глядела… Говорила: молния наверняка угодила в чей-то дом. А потом губы скривились, — он попытался изобразить то скорбное выражение, которое появилось на лице бабушки, — и сказала: «Спета песенка!»
— Ну и что? Ты думаешь, это она о дяде Сереже?
— Что ты! Она его, наверное, и не встречала ни разу…
— Тогда о ком?
— Вот это-то я и хочу… Знаешь, давай-ка быстренько сбегаем к твоему бывшему домику. А, давай?
— Слушай, я уж набегалась! И вообще… — она зябко поежилась, — не хочу я туда. По крайней мере сегодня! Понимаешь, не хочу!
— Только на одну минуточку. Всего на одну! Ну, Ника, пожалуйста… Я чувствую — нет, я просто уверен, что там…
— Что?
— А вот давай поглядим. Это недолго. Заглянем на берег пруда — и сразу домой!
— Ну ладно.
Ветка, понурившись, побрела к воротам.
В лесу пахло гарью. Что-то горело поблизости, и пожар был явно не маленький — чтобы загорелось под таким проливным дождем, нужна стихийная мощь огня.
Дымом тянуло со стороны пруда. От волнения у ребят перехватило дыхание. Переглянувшись, они ускорили шаг и перешли на бег. Дым плыл им навстречу.
Задыхаясь, они выбежали на берег пруда и, ахнув, остановились как вкопанные. Впереди, в отдалении рвался в небо невиданный факел! Дом Вязмитинова пылал, объятый ревущим пламенем, оранжевые языки сталкивались, корчились и вихлялись, как-будто исполняя какой-то гротескный танец, они куражились, наслаждаясь своим могуществом, и пожирали утлую деревянную плоть. Сквозь грозный рык пламени слышался стонущий треск — дом рвался на куски, сыпался, оседал. Он уходил в небытие, прочь из земного мира, в котором отныне будет жить только память о нем…
— Алешка! — только и смогла выговорить Ника, часто и тяжело дыша и заслонившись от жара рукой.
— Да-а-а-а… Значит, Антонина Петровна правильно угадала. Но выходит… он там!
— Кто?
— Сын Вязмитинова. Левушка! Ведь она сказала: «Спета песенка!»
— Но, может быть, она имела в виду именно дом — рассадник зла! Дескать, это место больше не будет ужас на людей наводить, никто там не сможет совершать обряды магические — спета песенка! Может, так?
— Я все-таки думаю, она имела в виду не дом, а хозяина. Чего гадать — мы скоро узнаем. Только давай отойдем подальше — такой жар, что стоять невозможно.
Они отступили к деревьям. Ветка на каждом шагу оборачивалась, не в силах оторваться от жуткого, завораживающего зрелища. Она прижалась спиной к стволу ели, не обращая внимания, что смола может испачкать маечку И громко, по-детски всхлипнула.
— Ника, ты что? — Алеша хотел заглянуть ей в глаза, но она отвернулась, всхлипывая и хлюпая носом. — Ну вот, ты все-таки простудилась наверное… Надо бы нам домой. Пойдем, а? Ника, Никушка…
— Сейчас. Знаешь… мне его жалко!
— Да ну тебя, нашла кого жалеть!
— Понимаешь, он мучился! Мне кажется, он со всем этим покончить хотел. Бросить все… магию эту. Только она его не пускала. Ведь когда джинна выпустят из бутылки, его не загонишь обратно. Все эти фантомы… картины. Вспомни, что стало с дядей Сережей. Я думаю, тот, кто всем этим занимается, подпадает под власть демонов не меньше, чем его жертва. Не мог он сам вырваться, понимаешь?
— Нечего было этой гадостью заниматься, людей окручивать. На его счету, я думаю, не одна жертва. Помнишь, твоя мама рассказывала: тут погибла дочка молочницы. Как-то странно погибла. Она от этого дома шла, помнишь?
— А, это маме дядя Сережа рассказывал. Да, вспоминаю. И все же нельзя этому радоваться. Ну… если он там.
— Да никто не радуется. Просто что-то кончилось. Круг замкнулся. Не знаю…
— Что ты имеешь в виду?
— С гибелью дома завершен какой-то отрезок времени. Историях тех, кто был со всем этим связан: Женни, Вязмитинов, Левушка… Молочница, Антонина Петровна. Мы…
— Мы?
— Я уверен, наш интерес к этому как-то на все повлиял. Что-то сдвинулось изменилось, не знаю я как сказать… Только чувствую, так и есть! И в нас самих тоже что-то переменилось. Мы — другие, стали другими за лето. Разве не так? Мы как бы помогли замкнуть круг истории этих мест. И начать новый. Уверен! Если это так — если мы и впрямь смогли выполнить волю сил Света — то это… даже не знаю как сказать. Это просто чудо какое-то!
— Чудо… — Вероника спрятала лицо в ладонях. — Вот и мама тогда говорила о чуде…
— Когда?
— В тот вечер, когда дядя Сережа за Машкой явился. Ну, ты помнишь… — она помрачнела.
— Как не помнить… — он нежно коснулся губами ее полуприкрытых подрагивающих ресниц. — Пойдем домой, ты действительно устала.
Вспомнив тот кошмарный вечер, он подумал, сколько же Ветке тогда пришлось пережить, когда очутилась она в тисках безумного монстра… Нет, в самом деле, хватит с нее. И его дело — не растравлять ей душу заумными разговорами, а отогреть, успокоить.
Они кинули последний взгляд на пожарище — только что с жутким треском обрушилась крыша. Огонь перекинулся на сарай. Скоро и от него останется только груда обугленных головешек…
Но Ильин день готовил им новые сюрпризы. Вернувшись к бетонке, чтобы выбраться по ней из лесу на шоссе, они увидели, как позади, в том месте, где они только что проходили, толпятся люди, вспыхивают мигалки машин «скорой помощи», со стороны шоссе мимо них со свистом пронеслась милицейская «Волга».
— Слушай, там что-то случилось! — Ветка вцепилась ему в руку, не замечая, что делает больно.
— Да. Причем, что-то серьезное. Пошли?
— Пойдем!
И вновь они рысцой понеслись по дороге.
Они прибыли почти одновременно с очередной «скорой», которая притормозила у обочины. Выпрыгнувший из нее человек в белом халате замахал руками, подзывая двоих, тащивших носилки. Они выбирались на дорогу с лесной просеки, уходящей вглубь. На носилках лежало что-то, прикрытое простыней.
— Давайте! Давайте сюда! — командовал врач с вновь прибывшей «скорой».
— Там еще двое. Кошмар! Вся поляна в крови!
— У меня места — только на одного. Все, я уехал!
Носилки задвинули в утробу машины, дверцы захлопнулись, врач вскочил на подножку — развернулись, уехали…
Ветка с Алешей несмело топтались возле устья лесной просеки. Оттуда бежали еще двое с очередными носилками. Простыня, прикрывавшая тело, в нескольких местах насквозь пропиталась кровью.
— Бр-р-р! — Ветка отвернулась, ей стало нехорошо.
— Э, э, ну-ка, давайте отсюда! — заметил их человек в штатском, командовавший милицейскими и врачами. Он то и дело переговаривался с кем-то по рации.
— Мы хотели…
Алеша не договорил. Он и сам не знал, чего собственно они хотели… Они боялись признаться, что с ужасом ждали: вот-вот оттуда — из глубины продрогшего мокрого леса вынесут на носилках кого-то знакомого…
— Все, ребята, жмите отсюда. Делать тут нечего! Слышь, парень, я не шучу. Смотри, девчонка твоя аж вся позеленела…
В тот момент на просеке показались очередные носилки. Только лицо того, кто лежал на них, не было прикрыто.
— Шеф, тут у нас жив один! Куда его?
— Давайте сюда! — оперативник в штатском кивнул санитару, караулившему на «скорой», которая, как видно, стояла в резерве. Тот кинулся раскрывать заднюю дверь.
— Алеша! Это же… — Ветка не смогла договорить — ком стоял в горле.
На носилках лежал дядя Сережа!
— Ника, я поеду с ним!
— Э-э-э, пацан, ты куда? — санитар преградил дорогу.
— Это… мой дядя. Дядя Сережа. Мы с дач — с восемьдесят седьмого участка. Он в лес пошел погулять… А что с ним?
— А-а-а, это меняет дело. Ладно, поезжай.
— Я только должен своим сказать, куда мы — в какую больницу?
— В Щелково поедем, в районную. Давай залезай. Время идет!
Алеша крепко сжал Веткину руку, крикнул на ходу:
— Я должен узнать, что с ним! Жди!
И они умчались.
А Ветке и вправду стало нехорошо, колени у нее подгибались. Вид крови, носилки, трупы, прикрытые простыней…
Ее состояние заметил командир с рацией.
— Ты все еще здесь? Э, да на тебе лица нет. Вот черт, еще тебя не хватало! Полезай в мою машину. Коля! — он кивнул сержанту, сидевшему за рулем. — Найди девчонке чего-нибудь успокоительного. Валидол хотя бы… Там есть в аптечке.
Ветку мутило, тошнота подкатывала к горлу. Коля плеснул ей в стакан из термоса немного горячего кофе.
— На, тут еще осталось немного. А что это у тебя тут топырится? — лукаво прищурился он и протянул руку к ее животу, где под майкой была спрятана пострадавшая рукопись.
Ветка хлопнула его по руке.
— Не ваше дело!
И тут же подумала: «Ну почему я бываю такой грубой? Ведь он же не хотел ничего плохого. Просто скучно ему, а я…»
В этот миг она заметила женщину, вышедшую из леса с той стороны, куда уходила лесная тропинка, ведущая в Свердловку.
Кофе выплеснулся из стаканчика, и крик разорвал притихшие было окрестности.
— Ма-а-ма-а-а-а!
Ветка кинулась к Вере на шею, плача от радости. Ее бурная реакция на то, что мама жива-здорова, никак не стихала, и Вера осторожно отвела Веткины руки, чуть ее не задушившие…
— Подожди… погоди. Ну, Ветка, же!
— Мамочка, как ты здесь оказалась? Ой, да ты же вся мокрая!
— Это потом. Все — потом. Не до того сейчас — Ксения там… Вера махнула рукой в сторону леса.
— Что? — удивилась Ветка, вытаращив глаза.
— Родила она! Мальчика. Там что — «скорая» стоит?
— Ой-ей-ей! — завизжала Ветка. — Родила! Мальчика! Да как же… Что, в лесу? Как это вас угораздило, мама, в такой дождь?
— Прекрати причитать сейчас же! — прикрикнула на нее Вера. — Ты разве не поняла — Ксении нужна помощь. Немедленно!
И минут через десять дежурная «скорая», что стояла на месте трагедии, уже мчала Ксению с малышом в районную больницу. По всей видимости в ту же — Щелковскую, куда только что увезли Сергея.
— У вас нет сигареты? — подошла Вера к человеку в штатском.
— Прошу! — он протянул ей пачку.
— Мам, ты же не куришь! — Ветка прямо-таки остолбенела, глядя как мама закуривает.
— День сегодня тяжелый… — она обратилась к мужчине, давшему ей прикурить, игнорируя Веткино восклицание.
— Да уж! — он скептически поджал губы и покачал головой. — Такое не часто бывает. Что ж эта ваша… мамаша? Хорошо, хоть ребенок жив! Эк ее угораздило в лес… И вы хороши! Надо было давно ее в город…
— Да. Надо было… — машинально согласилась с ним Вера. Но мысли ее были далеко.
— А день и впрямь сумасшедший! Тут у нас… — он выразительно свистнул.
— Что случилось? — Вера только теперь сообразила, что все эти врачи, милиционеры, оперативники с рацией собрались здесь не зря…
— Что случилось? Похоже, очередная мафиозная разборка. Мы это место давно приметили — было тут нечто вроде подпольного склада. Сейчас там пусто — хоть шаром покати… Видно, вывезли все! Одни трупы…
— О, Боже! — Вера взглянула на Ветку, потом на оперативника. — А эта красавица… давно тут?
— Не беспокойтесь, она ничего не видела. Тут парень с ней был — так он с раненым уехал. В Щелково.
Вера вопросительно подняла брови. Кровь прилила к ее бледному лицу.
— Да, мам, Алеша с дядей Сережей уехал, чтобы узнать: как он, в какую палату положат, — чтоб мы могли проведать его.
— И тяжело он ранен?
— Там разберутся. Наше дело — следствие. Н-да, круто тут поработали!
— И что… много убитых?
Вера с испугом поглядывала в сторону лесной поляны. Это о ней они говорили с Юрасиком. Он был прав — когда сталкиваются интересы бандитов — один миг, секунда — и кто-то уже не жилец! Брат остерегал ее. Но жертвой стала не она — Сережа… Что привело его на растреклятую поляну? — думала Вера, хмурясь и поеживаясь от холода.
— Убитых?.. Хватает! Простите, сударыня, но более ничего сообщить не могу.
Он кивнул ей и отошел в сторону. Его рация включилась, кто-то передавал сообщение.
Ветка прислушалась, глаза ее округлились.
— Мама! — пискнула она, кивая на рацию.
— Понял… Понял! Еду!
Человек в штатском быстро направился к своей машине, но Ветка его опередила, перебежав дорогу.
— Это наш дом! Вернее, той женщины, которая родила. А мы с мамой живем у нее.
Оперативник вопросительно взглянул на Веру.
— Дочка услышала… Там сообщили, что какой-то дом разрушен оползнем. Попросту сполз в Клязьму! Вы знаете, по-моему, это действительно наш дом!
— Ладно, поехали!
…Они стояли над обрывом и молча глядели на изуродованные останки того, что еще днем было домом.
— Мамочка… — Ветка жалась к матери. — Только подумать — вы же могли…
— Ксения вовремя почувствовала. Она буквально за минуту до беды выскочила в чем была. Она и меня спасла, понимаешь? И сыночка своего. Милая моя… — Вера вытирала слезы. — Что ж… Пойдем!
— А куда, мамочка?
— В самом деле… Куда глаза глядят! — она деланно рассмеялась, пытаясь приободрить дочь. — Куда ты хочешь? Может в Москву? Похоже, наше лето закончилось.
— Ой, нет мам, давай, в больницу. В Щелково! Проведаем, как там Ксенечка? Как дядя Сережа?
— Ну да — ведь и Алеша там! — понимающе улыбнулась Вера. — Послушай, а что это у тебя тут торчит? — она только теперь заметила как оттопыривается над юбкой Веткина майка.
— А! Знаешь, это просто немыслимо — ты не поверишь… Я хотела тебе сюрприз потом сделать. Но ты заметила, поэтому… вот!
Она приподняла майку и извлекла из-за пояса юбки смятую пачку бумаги.
— Что это? Быть не может… Нет! — Вера села в траву, лихорадочно вороша грязные листы, покрытые вязью печатных знаков.
— Ветка, ты… Ты сама не знаешь, что для меня сделала!
Вера подняла сияющее лицо, в глазах стояли слезы.
— Мам, да что ты… Это второй экземпляр! У тебя первый есть — выправленный. Что? — она начинала кое-что понимать, вглядываясь в потрясенное лицо матери. У той был такой вид, будто ей вернули потерянного ребенка.
— Доченька, нет у меня первого — он пропал. Сгорел. Вернее, я сама его подожгла…
— Как сама? Мам, это же дурной тон — рукописи палить! Тебе ж известно — они не горят!
— Дурашка моя! Ветка-конфетка! Боже, что я несу! Я потом тебе расскажу. Я не хотела! Но так получилось. Надо было воду согреть для Ксенечки. Прямо в лесу, под дождем… Все вымокло — хворост и ветки. А эта бумага — она сухая была. Ну вот! Ох…
Вера все еще глазам не верила — рукопись каким-то чудом вернулась к ней! Она перебирала листы, шевелила губами, перечитывая отдельные фразы, узнавала, улыбалась им, заглядывая в них, как мать глядит в глаза новорожденному…
За этим занятием ее и застал Юрасик. Он с шиком развернулся на лужайке возле калитки Ксениного участка, выбрался из машины и махнул рукой темно-вишневому «жигуленку», ехавшему за ним следом. Тот тоже притормозил. Дверца раскрылась. Покряхтывая, показался высоченный весьма дородный мужчина с рыжеватой окладистой бородой и округлым пузцом, выпирающим из-под свитера.
— Эй, сестрица! — крикнул Юрасик, открывая калитку. — Погляди-ка, кто к нам приехал!
Крикнул и оторопел. Вера поднималась с травы неподалеку от того места, где росли пышные флоксы, обрамляющие крыльцо. Ни флоксов, ни крыльца, ни дома! Вывороченная буровато-песчаная почва с корнями, торчащими из песка — они слегка колыхались под ветром. Колоссальная яма, полная кирпичного крошева. Широченная дорожка, опадавшая вниз в Клязьму.
Он кинулся к берегу, наклонился, забравшись на уцелевший кусок фундамента…
Глубоко внизу, накренившись над самой водой, цеплялся за осыпавшийся край земли цельный кусок стены. Над водой полоскалась прозрачная тюлевая занавеска. Верин письменный стол наполовину торчал из воды. Чуть ниже по течению веером рассыпались доски, еще сохранявшие обрывки обоев. Остальное унесло вниз по реке…
— Ну и ну! — только и смог выговорить обалдевший Юрасик.
— Юрка, а ну слезь оттуда! — Вера вскочила и кинулась к брату. — Эй, слезай! Почва еще не успокоилась — может новый обвал случиться.
Спутник Юрасика прохаживался по берегу, внимательно озирая урон, нанесенный оползнем.
— С вами тут не соскучишься! Ладно, Верка, гостя встречай! Хотя, задача эта невыполнимая — как тут встретишь, когда ни стола, ни стула…
— Батюшка! — обрадовалась Вера.
— Ну здравствуйте, здравствуйте! Как моя крестница? А вот она! Ну, как ты, Вероничка-клубничка!
— Здравствуйте, отец Валентин!
— Ну, славно тут у вас… славно! Только вот… домик чуть-чуть уплыл? Жаль, конечно, но это дело поправимое. А что-то я хозяйки не вижу, которая вас приютила. Ксения, кажется, так ее величают? Мне Юра по дороге рассказывал.
— Так, батюшка. Только сейчас ее нет. В больнице она.
— Что такое? — посерьезнел отец Валентин.
— Это целая история, батюшка. Родила она, в лесу родила, а мне пришлось у ней ребеночка принимать.
— Вот как! И что же — справились вы?
— Ох, батюшка… Страшно вспомнить. Вроде справились. Мальчик родился. Только мы не вдвоем там были, на той поляне — женщина с нами была, очень мне помогала. Вернее, я — ей. Она все знала: и когда надо тужиться, а когда терпеть… Пуповину травой — стеблями крепкими перевила, потом ножом ее — р-раз — и все… Я едва на все это глядеть могла.
— Отчего же? — внимательно глядя на нее, поинтересовался священник. — Это ведь дело для вас не новое…
— Да, батюшка. Но я-то рожала в больнице, среди врачей. Аппаратура всякая. А тут чуть что не так и…
— Ну, слава Богу, раз все обошлось. Хорошо. Тогда, если не возражаете, к ней и отправимся, к роженице. Поздравить надо!
— Ты придумала, как его назовешь?
Ксения только что покормила ребенка, и он сопел, лежа на низком столе, по краям которого соорудили нечто вроде бордюра из свернутых одеял и подушек. Отделения для новорожденных в больнице не было — мать с ребенком согласились принять в виде исключения — врач со «скорой» уговорил.
Над малышом склонились лица в белых марлевых полумасках, так что трудно было понять: кто есть кто.
— А чего тут думать! — пробасил отец Валентин. — Илюшкой надо назвать. Сегодня ведь Ильин день.
— Больно крутой святой у твоего сына, Ксенюшка! — вставил свое Юрасик. — Громы и молнии будет метать твой Илюха — вот помяните мое слово!
— Я вообще-то хотела Федей назвать… — еле слышно проговорила молодая мама. Волосы ее разметались по подушке, на лбу блестели капельки пота. — Но раз батюшка говорит… Пусть будет Илья.
— Вот и славно, через недельку мы его и окрестим, — констатировал батюшка.
— Посетители, прошу всех покинуть палату. Все, все, все, никаких возражений! Маме нужен покой. И ребенка разбудите…
Спорить с главврачом, к тому же явно пошедшим навстречу роженице, было бы несправедливо. Покивав и почмокав губами возле «кроватки» ребенка, гости тихонько выбрались из палаты и прикрыли дверь.
И все-таки Вера от них приотстала. Оглядываясь на дверь и ожидая, что вот-вот ворвется разъяренный главврач, она присела на край кровати.
— Ну… как ты?
— Хорошо… — Ксения полуприкрыла глаза, подтверждая, что все с ней в порядке.
— Господи, как же я испугалась! — Вера перевела взгляд на маленького. — Илюшка твой просто красавец! Надо же, богатыря какого родила — четыре восемьсот пятьдесят! Это не шутки…
Ксения улыбнулась и выпростала из-под одеяла руку. Ее пальцы дотянулись до Вериной ладони и ласково скользнули по ней.
— Милая моя девочка… — шепнула Вера. — Знаешь, когда появилась эта женщина… Ой, а мы ведь даже не знаем, как ее зовут, спросить не успели… Надо же! Я ее разыщу — обязательно — вот увидишь. И все узнаю о ней.
— Не узнаешь, — прошелестела Ксения.
— Почему?
— Ну… Не надо об этом. Пока…
— Непонятное что-то ты говоришь. Ну ладно. Я молиться за нее буду.
— Помолись лучше не за нее, а ей… Ей самой!
— То есть… — Вера опешила. Острая догадка вдруг молнией полыхнула в ней. — Ты думаешь…
— Да. Она явилась в земном обличье, чтобы… помочь нам.
— Она святая?
— Не просто. Она хранит эту землю. И Москву… Всех нас. Наш ангел-хранитель!
— И ты что-то знала о ней?
— Я для того и приехала на лето сюда, чтобы ей помолиться. Ради этого дом здесь купила. Только вот могилы ее не нашла. Ходила, искала — и никак…
— Так значит, этот круглый холм на поляне — ее могила?
Ксения закрыла глаза, подтверждая догадку подруги.
— И ты про нее мне расскажешь?
— Конечно… Только я мало знаю.
— И мы вместе придем к ней, когда ты поправишься!
— Не думаю… что она явится нам во второй раз.
— Ты хочешь сказать, что она… не всем открывает путь? Что не всякий в лесу дорогу найдет?
— Уверена! По крайней мере, пока это так…
— Боже, но почему?
Ксения покачала головой и прикрыла глаза, давая понять, что устала и хотела бы отдохнуть.
— Милая, только еще вопрос. Скажи, почему ты не захотела, чтобы Юрасик отыскал в Москве твоего духовника? Что ты от меня все это время скрывала? Я ж это ясно почувствовала, а теперь, когда все позади, по-моему, можно и рассказать. А? Или все же не хочешь?
— Почему не хочу? Не хотелось мне… прошлого своего ворошить. Больно очень! Делала вид, что у меня все хорошо, чтоб не жалели, так легче было. А батюшка мой… он все знает. Поневоле напомнил бы… И вы бы сразу все поняли.
— А что, Ксенечка… Ох, прости меня, дуру настырную, ради Бога! Нашла время мучить расспросами!
— Ничего… — роженица опять улыбнулась Вере и, подняв руку, коснулась ее лба. — Я полюбила вас всех… Тебя. Веточку. Лешку, Юрасика…
— Он весь испереживался за тебя. Меня отругал.
— Да. Он очень… — она не договорила и с усилием сглотнула, как будто ком в горле мешал говорить. — Я… Мы с мужем расстались. Весной. Я была на четвертом месяце. Мне пришлось ненадолго уехать. Пока я была в отъезде, он… ну ты понимаешь. Прямо в дом водил… женщину эту. Я не выдержала — ушла. Лёну забрала. Жили мы у тетки. Потом…
Вера плакала, глядя на нее. Пыталась прервать. Но Ксения поднесла палец к ее губам.
— Раз уж начала… Так вот, я заняла денег и купила этот дом. На реке. Он пропал?
— Да. Его нет.
Ксения кивнула. Какое-то время молчала. Ее губы дрожали.
— Так получается, тебе негде жить? — спросила Вера.
— Получается так. Нам негде, — мать взглянула на сына. Он спал.
— Милая, не думай сейчас об этом, — воскликнула Вера. — Мы что-нибудь вместе придумаем. Мы же вместе теперь?
— Да. Лёна как?
— Не беспокойся. С ней все в порядке. Я ее заберу.
— Хорошо.
Ксения отвернулась к стене. Вера молча поцеловала ее и вышла.
А этажом ниже отец Валентин в это время сидел у кровати Сережи. Трое мужчин — соседей по палате — тактично вышли и покуривали на лестнице, ожидая, пока батюшка закончит беседу.
Сережа был ранен. Легко — в ногу. Но был очень слаб — потерял много крови еще до ранения, когда пытался свести счеты с жизнью, перерезав себе вены. Сразу же по прибытии в больницу ему сделали переливание крови, и теперь он лежал под капельницей.
Они говорили долго — не менее получаса. Врачи беспокоились, но все же смилостивились, вняв уговорам Веры, и дали поговорить. Она уверяла, что для больного эта беседа с батюшкой жизненно необходима.
Это и в самом деле было так. Когда отец Валентин, поднявшись, чтобы уйти, благословил больного и протянул ему для поцелуя нательный крест, Сережа потянулся к нему с такой жадностью, с какой ребенок тянется к материнской груди. Потухшие глаза его ожили, заблестели. И когда священник ушел, он прикрыл ладонью глаза чтобы никто не видал, что он плачет.
У дверей палаты дежурил милиционер: Сережа был единственным оставшимся в живых свидетелем происшедшего на поляне. И все понимали: пока следствие не разберется, пока в деталях не будет восстановлен весь ход событий, Сережа — под подозрением.
А батюшка, покинув палату, был просто подавлен, мрачен. На взволнованные расспросы он только махнул рукой, сокрушенно склонил голову и, теребя бороду, отговорился: мол, все потом!
Потом так потом. Но все — и Вера, и Алеша, и Веточка — понимали, что Сережа и впрямь замешан в кровавом побоище. Да что там — они боялись себе признаться в том, что он и есть главный убийца. В глазах у них стояло чудовище, в котором не было ничего человеческого…
Вера буквально вцепилась в дежурного сержанта с мольбами рассказать о происшествии на поляне. Тот отнекивался, сердился, клял любопытную на чем свет, но наконец сжалился и поделился тем, что знал. Выходило следующее: две враждующие группировки схватились возле подпольного склада, замаскированного под лесопилку. Что они не поделили — бог весть… это предстоит выяснить. Балашихинская группировка, похоже, перестреляла соперников. Четыре трупа осталось после побоища. Дальше вышла необъяснимая пауза — существовал явный разрыв во времени между первой серией убийств и второй. Кто-то напал на победителей, причем изничтожил их голыми руками. Сержант весь зеленел, когда говорил об этом. Малхаз — главарь группировки и двое его людей были буквально разорваны на куски, будто на них напал медведь или еще какой дикий зверь, обладавший невероятной силой и жестокостью. Кроме Сережи, уцелел еще один человек — племянник Малхаза. Его рана была обработана, ему была сделана профессиональная перевязка — видно, тут поработал врач.
Милиционер еще не знал, что раненый, которого он охранял, был врачом. А те, с кем он разговаривал, не знали, что руки, и грудь — весь торс Сережи были залиты кровью. Он весь был в крови, точно купался в ней. Двоих уцелевших свидетелей и, возможно, участников дикого побоища разместили по разным больницам.
Во всем этом ужасе предстояло разобраться следствию, а пока… Пока Сереже предстояло вылечиться и набраться сил, чтобы предстать перед судом. В каком качестве — подсудимого или свидетеля — никто не знал.
Происшедшее сбило все планы — нужно было возвращаться в Москву. Ксению с малышом выписали через неделю, и Вера забрала их к себе. Вскоре из больницы отпустили и Елену. Они с сыном тоже перебрались в город — в себя приходить и ухаживать за неокрепшей еще Кирой Львовной. Вместе ездили в Щелково — навещать Сережу. О случившемся он говорить не хотел — весь цепенел, зажимался, прятал руки под одеяло. И только все спрашивал — помнит ли батюшка об их разговоре? Они уговорились о чем-то. О чем — никто из них не открыл.
И вот, наконец, настал день, когда Сережу выписали из больницы. Перед тем следователь, неоднократно навещавший больного, взял с него подписку о невыезде. О предварительном заключении пока речи не было — никому и в голову не могло прийти, что он, с его сложением и комплекцией мог сотворить то, что содеял неизвестный убийца…
На исходе успенского поста, в канун дня Успения Богородицы отец Валентин обзвонил всех, кто был причастен к судьбе Сережи. И попросил их назавтра прийти к нему в церковь — в маленький старинный храм Сергия Радонежского, что в Крапивинском переулке неподалеку от Трубной.
Рано утром — в половине седьмого — двери храма распахнутся для них. Обычно служба начинается в девять, но тут случай был исключительный. Священник сказал, что просит их поучаствовать в особом обряде. При этом предупредил, что подросткам лучше бы не ходить — обряд необычный, всякое может случиться, а людей с неокрепшей психикой он может попросту напугать.
Однако, в храм пришли все. И Машка, и Алеша, и Веточка. А накануне собрались у Веры с Веткой, где теперь обитала Ксения с новорожденным и маленькой Лёной: как говорится, в тесноте, да не в обиде.
Были тут и Юрасик с Еленой — собрались за круглым столом в просторной гостиной окнами на Патриарший пруд. Золото кое-где пробивалось в зеленеющих кронах красавиц-лип, обрамляющих пруд. Стояли последние летние дни.
Сначала все сидели притихшие, тревожно вглядываясь в пламя мерцавших свечей, которые Вера расставила на столе в старинных бронзовых подсвечниках. Все знали, что предстоящая церемония связана с Сережей. В душе все догадывались о том, чему посвящен обряд, но боялись признаться в этом.
Обряд изгнания бесов! Тут не могло быть гарантий, что все пройдет гладко, что силой своей молитвы и веры вместе со священником они смогут одолеть зло в душе одержимого. Зло, которое может оказаться сильней…
Наконец Вера решилась прервать тягостное молчание и предложила всем вместе вспомнить события уходящего лета. С самого начала — как приехали, как познакомились… Все с радостью уцепились за эту возможность, чтобы хоть как-то отвлечься от грядущего испытания. А кроме того, что и говорить, бывшие «островитяне» всей душой тосковали по летним дням, когда их подхватили и понесли те удивительные события, которые помогли им найти друг друга.
Они многое пережили. Многое поняли. И убедились в том, какая сила нужна, чтобы одолеть неуверенность, смуту и страх, что мешают исполнить задуманное, сбивают с пути, опрокидывают душу в хаос и рвут на части…
Местность похоже, их признала своими. Да они прошли через все, не изменив себе, а значит, не изменили и ей. Камертон, определявший родство, был светлой мелодией духа, светом души, способной противостоять смуте времени, искусам эгоизма, предательства и презренной корысти. Та мелодия, которую напевало уходящее лето и местность, созвавшая их, называлась любовью.
И теперь эта мелодия витала над притихшим столом, отражалась в глазах влюбленных, теплела в душе матери и той, которая не отступила перед словом, не предала свой дар, и в награду ей самое важное, о чем говорилось в романе, сбылось…
Теперь Вере было ясно, почему Ксения так испугалась, прочтя о новорожденном ребенке, — никто не знает, как отзовется слово на самом деле — защитит или навлечет беду… Часто страницы, написанные сердцем, душою, становятся пророческими, слово воплощается, будто фотоснимок в проявителе. Однако бывает, что пророчество сбывается с точностью до наоборот. Как случится на этот раз? Тогда Ксения этого не знала. Но теперь… Теперь она с благоговением, с неким священным трепетом глядела на Веру, которая в самом деле стала ей ангелом-хранителем. Ей и ее детям. В особенности, новорожденному Илюшке.
В романе героиня не хотела ребенка. Боялась, что он не даст ей исполнить задуманное — стать настоящей большой художницей. И все-таки родила! И ребенок помог ей преодолеть свою слабость, стать сильной. Более того, он помог ей состояться в искусстве. Словно второе дыхание в ней открылось, новый свет озарил работы… Она смогла обрести новое качество, новую красоту. И, похоже, думала Ксения, так и происходит. Она жила теперь с доселе неведомым ощущением полноты жизни.
И Вера знала — круг беды, который замкнулся над ними, — холод жестокого времени, неурядицы, одиночество, боль, — все развеется. Все станет тенью, тающей под лучами встающего солнца. Это солнце горело в них, заполняя души светом и радостью. Той уверенностью и надеждой на лучшее, которая приходит с верой и дается лишь тем, кто смог превозмочь себя и не отступил пред жизнью.
Воспоминания у каждого были свои. Маша думала про Мишку — он все-таки молодец: не побоялся предупредить их о смертоносном хранилище. Интересно, где он, как он? Она ждала, что он отыщет ее — адрес ведь у него был.
Манюня стала строже, серьезней, очень похорошела, но душа ее тосковала. Может быть, это было связано с необходимостью жить с матерью? Манюня всем сердцем рвалась к отцу. Ее не отговаривали — хотя, нечего скрывать, — побаивались за нее. Ведь Сережин душевный недуг… Но об этом предпочитали не говорить. По крайней мере, сегодня! Ведь завтра… Завтра решится все!
Вспомнили Борьку. Елена призналась, что вначале, после случившегося, просто его возненавидела. Прибить готова была, конечно, если б поправилась. И даже не столько за кровь свою горела местью она, сколько за несостоявшееся участие в долгожданном спектакле — с роли, конечно же, сняли… Но при всем при том было и хорошее — в больнице ее навещал режиссер. Надо же — в такую даль приезжал! Он, как мог, успокаивал, увещевал — дескать, выздоравливайте и ни о чем не беспокойтесь — я вас беру в труппу. Она сначала не верила, думала: просто утешает больную. Но вот на днях свершилось: зачислена в штат. Да еще какую роль дали — Елену в «Днях Турбиных»!
Все поздравляли ее, Вера включила магнитофон, бравурные звуки шопеновского полонеза заполнили комнату, и свечи как-будто вспыхнули ярче, их живой свет замерцал в глазах, заиграл в хрустале, отразился в оконном стекле, высветил акварели Сережи, забранные под стекло, и старинный портрет.
Женни была с ними. Глядела на них. Улыбалась…
С всеобщего согласия отреставрированный портрет поселился у Веры. А немногие уцелевшие письма решено было передать Антонине Петровне. В первое же воскресенье сентября намечалось проведать ее и передать письма.
Вера с Алешей с восторгом рассказывали о ней, об ее необычной судьбе. Перед отъездом в Москву они навестили бабушку Тоню, и она, по своему обыкновению угощая их чаем с вареньем и домашней баклажанной икрой, рассказала немного о себе. Оказывается, по праву рождения, по воспитанию, по призванию ей вовсе не место в деревне. Недаром ребята еще удивлялись городскому строю ее речи. Она была родом из семьи учителя. Родилась и выросла в Москве. Окончила гимназию. Долгие годы работала в Некрасовской библиотеке. Муж ее был военным. В тридцать шестом его забрали, а через год и ее. Четырнадцать лет лагерей! Пересылки, лесоповал… Муж не вернулся. В тюрьме она познакомилась со вторым своим мужем — Александром Алексеевичем — он был лесоустроителем, и когда их реабилитировали, к счастью, обоих одновременно, они уехали жить в эти края, куда его определили лесничим. Тут у них родилась дочь Татьяна. Александр Алексеевич прожил в деревне недолго — скончался от сердечного приступа. Это было в конце пятидесятых. Дочь пришлось поднимать одной. Устроилась на Свердловскую прядильную фабрику — сторожихой. Ночные дежурства, часто в две смены подряд… Дочь отбилась от рук, стала гулять, забеременела. И уж после — со старшим Петенькой на руках — вышла за деревенского. За того самого пьяницу, который сыграл в этой истории свою роль. Он сначала так-то не пил, — говорила Антонина Петровна. А внука им вдвоем с дочерью было не вырастить: работу в здешних краях — по тем временам довольно глухих — найти было трудно. Вот и связалась Танюшка с этим человеком, надеялась, что он выправится. Он не выправился. Пил все злее, опускался все больше. Родилась Лиза.
Антонина Петровна хотела забрать дочь с внуками и в Москву перебраться — если б устроиться где-нибудь при большом заводе — дали бы комнату… Но упустила время. Тут сыграл свою роль Лева Вязмитинов, чью страшную смерть она сердцем почуяла.
Левушку нашли-таки в сгоревшем доме. Левушку, которого Антонина Петровна любила…
Так закончилась история мрачного дома на дальнем берегу пруда. Много судеб он погубил, но круг замкнулся: Вера с Ксенией были убеждены, что Вязмитинов-младший навлек-таки на себя Божью кару. Чаша терпения переполнилась. Один удар молнии — и колдовское проклятие, тяготеющее над окрестностями старинной усадьбы, развеялось в прах!
Его похоронили на кладбище в лесу близ Леонихи. И единственный человек, который шел за гробом, была Антонина Петровна. Женщина, ради которой он оставил ее, Инна Павловна, слывшая в округе колдуньей, провожать его не пришла.
Звено за звеном сплеталась цепочка событий, составлявших историю местности. И жертвами темных сил, воплощенных в Вязмитинове, начавшем страшную летопись погубленных судеб, в первую очередь становились дети… Левушка — сын несчастной сломленной Женни… Дочка Антонины Петровны. Ветка предположила, что Левушка все-таки и бабу Тоню сумел подчинить, — не смогла она вырваться, не успела… А не то — такая сильная женщина нашла бы возможность укрыть внуков от разнузданного отца, и дочь увезла бы в город, подальше от деревенской трясины, где Татьяна смогла бы найти себя…
Этот гибельный список можно продолжить. Дочка молочницы — Света, сгоревшая в три дня после того, как тайно сумела проникнуть в жуткий запертый дом. Борька… Даже Мишка — хоть он и не поплатился рассудком за то, что слишком загорелся поиском клада, жаждой богатства, еще немного — и он тоже потянулся бы к молчаливому дому. А тут уж… Судьба Борьки, драма Сережи говорили сами за себя… Да, как ни странно это звучит, местность обладала собственной волей! Собственным восприятием тех, кто приезжал сюда. И тот, кто не вписывался в ее светлую ауру, не совпадал с ритмом дыхания, неминуемо шел по дорожке к жуткому дому, хранящему свои тайны. Местность отторгала таких…
Ветка вспомнила свой разговор с бабой Тоней: сделаешь гадость, совершишь зло — и в душе приоткроется дверца во мрак… Да, похоже, именно этот урок преподало им уходящее лето…
Вере не хотелось, чтобы тяжкие мысли оседали в душе перед завтрашним испытанием. А разговор все вился кругами, то и дело возвращаясь к теме темного дома. Видно, сама мысль о нем обладала магической властью. И тогда Вера переменила тему.
— Юра, что нас не посвящаешь в свои ближайшие планы? Когда уезжаешь? Жена, небось, думает, ты тут в Москве романчик завел. Ведь ехал в Москву на недельку, задержался вон сколько!
— А что жена? Как я решу — так и будет.
— Что ты имеешь в виду?
— Не захочет сюда насовсем возвращаться — пускай остается!
— Как? Так ты остаться решил?!
Все лица обратились к Юрасику.
— Не решил еще. Но… подумываю. Вот дом поставлю — там и решу!
— Интересно! — не удержалась Ксения. — По-моему, люди сначала решают уехать им или остаться, а потом уж и ставят дом.
— То люди… А то — я! У меня ж все не как у людей, как говорит моя сестрица Вераша… Ну как я вас таких тут оставлю? А? Нет, я сначала хочу убедиться, что вы все пристроены. А то что ж — у вас тут на сорок баб полтора мужика нормальных, все повывелись. Или сбежали — кто в Штаты, кто в Израиловку. Что ж вам теперь — вымирать? Дудки!
Все не выдержали — расхохотались. А он продолжал: — Домик зимний поставлю. Возле того, который уполз. Тоже гад — ну кто его, спрашивается, просил? Так нет — и этот сбежал. Убег! Очень вы, бабы, видно, страшные — даже дом вас испугался! А если правду сказать… Прикипел я к вам.
Почему-то при этих словах он выразительно поглядел на Ксению, и она глаз не отвела.
— Ну вот, деньги есть пока — выгорел мой проект. Принесли вы мне, тетки, удачу! Отчего же не поделиться? Считайте, это ваш процент. Дом строю на две семьи — с двумя отдельными входами. Чтоб вы там на кухне друг друга не передавили… Я ж вижу — ты, сеструха, спишь и видишь как бы обратно в лес ускакать. Небось новый романчик ваяешь? Ага, по глазам вижу! Ты, кстати, тот, что окончен, пристроила?
— Нет пока. Я не спешу, — почему-то смутившись, ответила Вера. — И потом, перевод надо к сроку сдать… Сижу над ним с утра до ночи.
— Ну да, всему свое время, — согласился Юрасик. — Но ты все-таки не тяни — походи по издательствам.
— Вот после… — Вера вздохнула, оборвав фразу на полуслове.
— Что после? После чего?
— Да так… Ну, я имела в виду после того как… В храм сходим, за Сережу помолимся… — Она резко встала и, взяв ножницы, принялась снимать нагар со свечей.
Вечер угасал, солнце полыхало огнем в окнах напротив. Завтра вставать ни свет ни заря, но расходиться никому не хотелось. Да и не по себе было… кто знает, что завтра произойдет? Не даром многие батюшки подобного обряда опасного избегали… Ведь та сила, что выходит из одержимого — если, конечно, выйдет! — может не подчиниться приказу священника, несмотря на силу молитвы, и одолеть любого другого…
Если можно из тела выйти, можно в него и войти…
Нет, сейчас нельзя думать об этом, ведь мысль воплощается! У них не должно быть ни тени сомнений в успехе завтрашней битвы.
И Вера решилась.
— Ксенечка, не знаю, захочешь ли ты теперь говорить. Может быть, это для тебя настолько интимно… Но все-таки, если можешь, расскажи нам о ней. О той, кто спасла тебя и Илюшку.
Ксения выпрямилась, вздохнула. Поправила прядь волос, оглядела присутствующих… Все, затаив дыхание, смотрели на нее.
— Я знаю — ты рассказала… — начала она медленно, понизив голос, — я нарочно приехала в эти края, чтобы найти ее. То есть, не ее, а могилу. Как-то я прочитала мемуары Анастасии Цветаевой — маленькую такую книжечку, она мне случайно в руки попалась — кто-то из гостей принес и забыл у меня. А я… я оторваться от нее не могла — всю душу она мне перевернула. Особенно история Блаженной старицы Евфросиньи. Анастасия Ивановна очень почитала ее, ездила к могиле Блаженной ежегодно в течение пятнадцати лет. И непременно с канистрами для чудотворной воды из источника. Я все эти годы мечтала съездить туда, но знаете, как бывает — дела, суета, все недосуг… А как случилась со мной беда — муж ушел… Перед тем долго мучал — ведь он связи своей не скрывал, да и женщину эту я знала, в доме она бывала не раз… В общем, если б все это по-другому было — по человечески… Я понимаю — всяко бывает, ну, влюбился, устал от меня… Можно понять. Но так, как он… я чуть с ума не сошла — уж очень жестоко! Ох, что-то меня понесло…
Она глотнула вина из бокала и продолжала уже чуть спокойнее.
— Квартира, в которой мы жили, раньше принадлежала его родителям. У меня была маленькая комнатка в коммуналке, которую мы сдавали. Гроши, конечно, но все-таки. И самое удивительное: муж мой, Паша — он совсем не злой человек, интеллигент, переводчик, в толстых журналах стихи его… Вот опять! Никак не сосредоточусь — это ведь к нашему вопросу никак не относится.
— Все относится. Все! — очень серьезно сказал вдруг Юрасик, встал, обошел вкруг стола и, низко склонившись, поцеловал Ксении руку. — Не стесняйся, не сдерживай свою боль — все расскажи. Мы тебе не чужие! И легче будет. Это сколько времени беду свою ты таила, да так… никто и не думал, что на душе у тебя…
— Я думала! — возразила Вера. — Еще как думала! Как это может нормальная женщина сидеть в глуши на последних сроках беременности? Когда кругом — ни помощи, ни машин, ни врача… и Лёнка еще на руках! Думала, что же это за человек — муж твой, если допускает такое? И когда я стала все это обмозговывать, да прикидывать на себя: мол, я так могла бы? — то поняла, что ни одна разумная женщина в таком положении рисковать бы не стала. Значит, тут что-то не так. Но какая выдержка, Ксения, подруга моя дорогая! Я просто преклоняюсь перед тобой.
— Да уж — ни слова резкого, ни упрека, а у самой в душе кошки скребут… — подхватил Юрасик, откровенно любуясь Ксенией, чем подверг ее в краску. — Черт возьми, я таких женщин не встречал! Да где их и встретишь, если одна ты такая… — Он внезапно перешел с Ксенией на ты, но звучало это так естественно, точно он знал ее долгие годы.
— Тятя Ксения, а ваши родители как же? Они в Москве? — смущаясь, спросил Алеша.
— Они на Ваганьковском! — был ответ.
— Ох, простите! — Алеша притих и стало слышно, как жужжит назойливая осенняя муха, колотясь о стекло.
— А твоя комнатка? — не утерпела Вера.
— А там вот-вот должен был начаться капремонт. С выселением. Еще в начале весны. Дом старый, на Арбате. Ремонт не меньше чем на год затянется. Ну, я по друзьям, по знакомым — стала взаймы просить, под залог своей комнаты. Решила ее продать потом — в Москве жить не хотела. Дали восемь тысяч. Услышала — продается дом, как раз столько и стоит. Небольшой летний домик с участком на берегу Клязьмы, новый совсем, только прошлым летом построенный. Я понимала, конечно, что летний домик меня с детьми не спасет, но мне тогда не до рассуждений было. Знаете — ночь простоять, да день продержаться! Мне все говорили — это дешево — восемь соток плюс дом. А дешево так потому, что хозяева срочно его продавали — им тоже деньги были нужны. Ну я и купила. И переехала. Это просто чудо было: я тогда молилась старице день и ночь, хотя иконки ее у меня не было — ничего, только книжечка эта Анастасии Цветаевой… Я просила: помоги старица Евфросинья, укрой меня с детьми! Не дай пропасть! И буквально через пару дней узнала, что продается этот домик. Как раз в тех краях, где могила ее. Значит, думаю, молитву мою услыхала. Позвала. И я стала ходить могилу искать. В книжке примерно описано, как ее найти — круглый холмик «таинственной формы» — это не мои слова, так у Цветаевой, Анастасия Ивановна вспоминает, как один раз заплутала со своим спутником, не могла отыскать к этому месту дороги — так им жаворонок дорогу указал! Я вам книжку дам — прочитаете. А я — ну никак! Все обошла — нету такого места. С колодцем и круглым холмиком, возле которого два других — поменьше: могилы священников. Колодец тот старица выкопала сама, в возрасте ста лет. Потом у колодца построили купальню, она была разрушена, как и часовня, что когда-то над могилой стояла. Похоронили там старицу в 1855 году, и с тех пор могила ее как была — по грудь человеку — так и стоит, не оседая под снегом и проливными дождями. Но это я вперед забегаю, я ведь сначала хотела о ней самой рассказать. Судьба удивительная! Старица по рождению была княжной, звалась она Евдокия Григорьевна, княжна Вяземская, и была фрейлиной Екатерины Великой. Но, видно, тяжко ей было при дворе. И вместе с двумя другими фрейлинами решила она исчезнуть — да так, чтобы все думали, будто они погибли, и не искали их. Так и сделали — с подругами разделись они у берега Царскосельских прудов, одежду свою оставили, пруд переплыли, а на другом берегу надели крестьянское платье, заранее приготовленное, и направились к митрополиту Филарету. Пешком. И каждую он на подвиг благословил. А Евдокию — выпускницу Смольного, дворянку голубых кровей — благословил митрополит на подвиг юродства! И она его соблюдала. Всю жизнь! Приняв монашество, приняла она имя Евфросинья, и навсегда распрощалась с миром… Я уж говорила, что в возрасте ста лет блаженная выкопала колодец, и в той воде люди исцелялись от самых разных болезней. Она мечтала на этом месте построить обитель… А прожила она 120 лет. Я мало знаю о ней, хочу все, что есть, собрать по крупице. Может быть, удастся книжку издать. Вы прочтете у Цветаевой то немногое, что там есть: и как старица по молитве Анастасии Ивановны исцелила ее семилетнюю внучку, у которой начиналось заражение крови, — это было далеко от Москвы, они тогда в Новосибирской области жили… И как старица защитила Цветаеву от воров, которые на нее напали… Только это крохи — я и не представляю себе, сколько доброго она сделала! Дело целой жизни — собрать все сведения, восстановить это все… Но я опять отвлеклась. Не пускала она меня, не могла я найти источник. Уж отчаялась — думала, видно за грехи мои не пускает. Но чтобы она САМА, в собственном своем молодом обличье явилась — да еще роды помогала принять — нет, этого я не ждала…
— Так та женщина, которую мы видели в Свердловке — старица Ефросинья? Княжна Вяземская? — вытаращила глаза Манюня. — Быть того не может… Это же самое настоящее чудо!
— Постойте… А бывало, что святые кому-то в самом обычном виде являлись? — подала голос Веточка. — Ну, без нимба, сияния и всего такого… Ой, я, кажется, что-то не то говорю!
— Нет, Ветка, по-моему, самое то! — поддержал подругу Алеша. — Мне тоже это безумно интересно — бывало такое?
— Как же — сколько раз! — подхватила Вера. — Тот же Николай Угодник — святитель наш московский — он не раз являлся как самый обыкновенный старик, старец с бородой — в разных местах бывало такое и в разные времена… И во сне он являлся…
— Во сне многие являлись — а тут наяву! — возразила Ветка.
— Что тут скажешь… Видно, долго еще отмаливать — благодарить за чудо такое. Недостойная… — Ксения все-таки не выдержала — голос сорвался и, вскочив, она выбежала из комнаты.
— Получается, она нам за лето трижды являлась, — вслух подумала Вера. — В первый раз — на мосту, потом тебе Юрасик — возле дома в лесу, когда подсказала, где нас искать. И в третий — возле собственного источника, когда Ксенюшка рожала… Выходит, мы все — под ее защитой. Следила она за нами. Нет, слово неточное: не следила, а…
— Оберегала. Так? — подсказала Ветка.
— Умница! Именно так. Господи, в голове не укладывается! Ведь теперь надо по этой горящей точке всю жизнь повернуть. Сделать что-то такое, чтобы не зря… Ох, трудно об этом!
— А знаете, я вот что думаю… — негромко, задумчиво начала Елена. Мне кажется, дело не только в нас. Просто долгая-долгая история кончилась. Хотя, что я — это совсем не просто. Сначала вы, потом я — мы все почувствовали незримую связь с погибшей Женни: письма, портрет — все это было не случайно, все сыграло свою роль. Вас как будто негромко спросили: интересно вам? Близко? Задело? Беретесь распутать? И вы с ходу погрузились в атмосферу всего, что связано с трагедией Женни, со стариной, со страшным домом… Сережа вон даже слишком! Он вошел в эту историю с той — другой стороны. А вы — нет, вы остались тут — где источник. Он — там, где дом… Не знаю, понятно ли я говорю?
Все молча закивали, не желая прерывать.
— И еще я думаю, это лето подвело черту. Каждого, кто «подключался» к прошлому этого места, будто спрашивали о чем-то. Им предлагали выбор. Думаю, спрашивали и Левушку. И убеждали: остановись! Хватит! Этих не трогай! Я не знаю, это может быть что-то совсем другое — я наугад говорю. Он не прислушался или ответ его был отрицательным, он сделал свой выбор, и результат — груда пепла! А у нас — Илюшка! И мне кажется… твой роман, Вера! Он оборвал движение по спирали сходных событий. Они ведь повторялись точь-в-точь, с небольшими изменениями. Сережа почти в точности повторил путь Евгении. Оба в душе художники, оба — талантливы, оба подпали под черную власть. За слабоволие она заплатила жизнью, он… не знаю. Будем надеяться на лучшее. Так вот… Помнишь, брат Женни, Николушка, чтобы ее спасти, защитить, пишет портрет. Только опаздывает: душа ее неизлечимо больна. Вот я и думаю — и ты, Вера тоже хотела защитить всех: и Сережу, и Ветку, и Ксению — всех, втянутых в магический круг. Так?
— Так… — обронила Вера.
— Но ты не опоздала! Твоя помощь пришла вовремя. Более того, ты не только не испугалась пропустить через себя всю метафизику местности, чтобы прожив это, переболев этим, воплотить в слове, ты принесла свое метафизическое дитя в жертву, сожгла рукопись! И эта жертва все искупила! Такой она была… кровной, что ли — не могу слова нужного подобрать. Искупила всех, кто стал жертвой магии, причем, думаю, не только нас нынешних, но и давно ушедших — и прежде всего Женни… Она там, в небытии, может быть, в чистилище. На ней страшный грех — самоубийство… А тем, кто не заслужил прощения, необходима память, молитва… Наша помощь! Понимаете? Мы все время думали о ней, переживали за нее, мучались, что не можем помочь! А вдруг мы тем самым именно это и делали — помогали! Вдруг ей теперь откроется путь на небеса?!
— А помните, мы говорили, что Женни нас позвала? — подхватила Вероника. — Точно она хотела до нас достучаться, просила о чем-то. Я вот думаю: поняли мы ее — о чем она нас просила?.. Может, хотела чтобы мы отыскали могилу — ведь могила ее не найдена.
— Или хотела, чтоб мы узнали о старице, об источнике, — кивнула Вера. — О мечте построить обитель. Может быть, когда мечта блаженной исполнится, и Женни обретет покой…
— Да, мне кажется, они как-то связаны — блаженная и погибшая Женни, — вступил Алеша. — Помните, в письме: а навстречу мне… Мы еще гадали: кто вышел из лесу ей навстречу… Похоже, теперь мы знаем ответ: старица явилась к ней. Ведь она давно умерла к тому времени, как развернулись в усадьбе все те события, и все же пришла на помощь! Как нам теперь… Только, кажется, помощь ее тогда пропала зря.
— Ну, что ты говоришь! — возмутилась Ветка. — Как это зря? Такое не может быть зря…
— Тихо, тихо, Ветка, — прервала ее Вера. — В любом случае мы можем только догадываться. А просьба Женни… Да, я думаю, она хотела, чтобы мы разыскали ее могилу… если она вообще существует. И еще — узнали о том, чего же хотел от нее Вязмитинов. Нашли то, что спрятано! Нам нужно попробовать. Не сейчас, так на следующий год. Слава Богу, дом-мучитель, который сгубил ее, уничтожен. И в этом отчасти и наша заслуга.
— Не «отчасти» и не «наша» — она целиком твоя! — с жаром возразила Елена. — Я вижу, ты сама недооцениваешь последствий того, что сотворил твой роман. Ты ведь как-то «подключила» его к реальности, как — не знаю! Для меня это загадка. Волшебство! Магия творчества… Но это службишка — не служба… Помните, в Библии история Авраама? Господь требовал, чтобы он принес в жертву своего сына. А потом отвел занесенную руку. Так вот, рукопись — это тот же ребенок. Для автора, думаю, это так. Понимаешь, Вера, ты принесла ее в жертву. А потом, после того как рукопись сгорела, — она вернулась к тебе. Чудом! Ты этим жестом разорвала круг беды — я уверена! Да! И еще я уверена, что молния угодила в дом черного мага именно ПОСЛЕ того, как ты сделала это. Сразу после! Вы противостояли: Вязмитиновы — оба — и ты. И ты выиграла эту битву! Я читала книгу Анастасии Цветаевой, и знаю эту историю. Правда, я не ходила искать могилу… не знаю почему. Видно, время мое не пришло. Там говорится, что сбылись все пророчества старицы Евфросинии, кроме одного: что на месте источника будет обитель. Но если она умерла в тысяча восемьсот пятьдесят пятом году, то со дня ее смерти прошло около ста пятидесяти лет… и все это время за это святое место боролись темные силы. Дьявол хотел его отобрать! Не боюсь этого слова… Но после всего, что случилось, после того, как ты, Вера, описала эти события… Да не просто так — ты ввела в действие всех нас — пусть в измененных обличьях, с измененными именами и судьбами, но ты провела нас через испытания в своем романе. И с твоей помощью мы их выдержали. Мы не сплоховали. Так вот, враг проиграл! И я знаю, теперь будет обитель! Неизвестно когда, но будет — не сойти мне с этого места! Теперь, когда дом погиб, стерто зло, мешавшее сбыться мечте старицы. Это не мы — это она победила! Все эти годы она вела незримую битву со злом, мешавшим ей воплотить мечту… А теперь, Вера, скажи мне… Я ведь не читала еще романа — только слышала о нем… Скажи — писала ты, что дом гибнет? Ты его сожгла?
Вера, не отрывая взгляда от разгоревшегося лица Елены, отрицательно покачала головой.
— Нет. В тексте этого нет. В романе этот дом покидают. Совсем. Он стоит пустой. Но если честно… я думала об этом. Более того, я…
— Это я предлагал ей спалить дом! — подал голос Юрасик, — и не в романе, а наяву! Она не согласилась…
— Но мысль ваша исполнилась, Юра, значит, в этой истории есть и ваша лепта! — воскликнула Елена.
— Еще какая! — рассмеялся Юрасик, обращая ее слова в шутку.
Но было видно — сказанное за этим столом его глубоко задело, хотя сам он себе не хотел в том признаться.
— А мне кажется… — тихо, едва слышно шепнула Ветка, но ее слова все ясно услышали. — Я думаю, что главным действующим лицом этой истории стал знаете кто? Илюшка, вот кто! Как знать, может, именно он построит тот монастырь. Как архитектор, строитель, не знаю, кто…
— Только не как монах! — вмешался Юрасик.
— Почему же? А если в том его предназначение? Пусть сам отыщет его, я только помогу, как смогу… — в комнату неслышно вернулась Ксения. На руках у нее лежал спящий Илья и смешно морщил носик во сне. Все тихонечко поднялись со своих мест и окружили маму с ребенком. — Может быть, он уже знает, кем ему быть! И про себя смеется над нами, — улыбнулась Ксения.
— Во всяком случае, его рождение было чудесным. Войдя в этот мир, он разорвал длинную-предлинную цепочку зла! — шепнула Вера. — Ну что, Илья-пророк? Как там было, на небесах?
Мальчик открыл глаза. Они показались небесными бездонными колодцами, раскрывавшими тем больше тайн, чем дольше в них погружаться…
Ветка с Алешей переглянулись и без слов поняли друг друга. Перед самым отъездом в Москву они сделали то, что было загадано — сходили к колодцу у края деревни. И заглянули туда. Там они увидали два слившихся отражения — две головки, приникших друг другу. И никаких призраков! Они растворились бесследно. И чтобы навеки запечатлеть в памяти происшедшее, Алеша крепко обнял и поцеловал подругу — и в далекой воде отразился круг, потому что их отражения слились в одно. А круг, как известно, самая совершенная форма.
— Пусть в нашей жизни все совершает круг! — пожелал он, все еще крепко обнимая ее.
— Да, и пусть все возвращается на круги своя… — поддакнула ему Ветка.
— Но только хорошее! — уточнил Алеша.
— Плохое будем кидать в колодец. Приедем сюда — и — бух! Ты не против? — она наклонилась, перегнувшись через край. Да так смело — Алешка даже испугался, что она свалится, и ухватил за пояс джинсов.
— Уу-у-ух! — ответило эхо, глухо и остерегающе.
— Пойдем-ка отсюда! — он потянул ее прочь.
— Пойдем. Ведь лето кончилось, да?
— Наше лето… оно никогда не кончится.
…И теперь они стояли в кругу друзей, улыбаясь друг другу, как заправские заговорщики.
Утро следующего дня было зябкое, хмурое. Подзнабливало, несмотря на то, что оделись тепло. Дворами вышли к Пушкинской площади, стали спускаться к бульварам — дорога вела вниз, под уклон. Страстной, Петровский, впереди показалась Трубная площадь, но свернули не доходя — вправо, в узенький выгнутый дугой переулок.
И вот она, церковка. Низенькая, приземистая, в землю осевшая. Луковка купола, никаких украшательств, строгие лаконичные архитектурные формы, на двери — старинный железный засов. Три ступеньки, ведущие к проему дверей — за века, что стояла она, уровень землицы московской рос, поднимался, а церковь не двигалась — как стояла так и стоит. Только оказалась как бы проросшей сквозь землю…
Перекрестились на икону, что над входом, поежились — зябко, жутко… Как там Сережа, где? Там, внутри? Вошли.
— Проходите, проходите, пожалуйста. Сейчас батюшка будет. — Их встретил приветливый коренастый служитель в цивильной одежде. Плотная серая рубаха заправлена под широкий крепкий ремень, густая борода лопатой, широкое озабоченное лицо. — Если хотите, можно раздеться. Вот здесь плащи свои вешайте. Холодно? Ничего, согреетесь.
В храме никого не было. Только этот сторож, служка — они не знали, как называется его должность при храме. Справа на длинном столе разложены книжки, иконы, Молитвослов, Псалтырь. Всем этим хозяйством ведал их новый знакомый, Николай. Тут же можно было купить и свечи — тоненькие и большие, которые долго горят — на всю службу хватит… Вера взяла всем по такой долгой свечке, Ксения набрала тонких, маленьких, чтоб можно было и родных помянуть, и во здравие поставить, и Спасу, и Богородице.
Николай, заговорщически пришептывая, рассказывал им о святынях храма.
— Вот это наша главная святыня — чудотворный крест! — он подвел Веру, которую принял за главную, к огромному, сиявшему позолотой кресту в полтора человеческих роста. Он был прислонен к основанию несущего столба, поддерживавшего арочные своды. Сам крест был деревянный и весь испещрен маленькими позолоченными ячейками, в которых по объяснению Николая были вставлены частицы святых мощей.
— Это крест был сделан в Иерусалиме по заказу патриарха Никона. Он в точности повторяет размеры и форму Голгофского креста. Долгая у него история, потом как-нибудь расскажу… А сейчас помолитесь за друга вашего. И вот еще что, — он повернулся к Юрасику. — Тут мужская сила понадобится. Мы с вами будем держать его, когда батюшка ко кресту подведет. Крепко надо держать!
— Я тоже могу помочь! — выступил вперед Алексей.
— Не, малой, ты пока погоди. Вам всем нужно чуть подальше держаться. Ваше дело — молитва. Повторяйте про себя молитвы, какие знаете. Лучше всего: «Да воскреснет Бог», «Достойно есть», «Живый в помощи»… — Видя их сокрушенные лица, он догадался. — Не знаете? Не беда. Тогда повторяйте: «Радуйся, Пречестный и Животворящий Кресте Господень, прогоняяй бесы силою на тебе пропятого Господа нашего Иисуса Христа, во ад сшедшего и поправшего силу диаволю…» Хотя бы это… Или так молитесь — как душа подскажет. А, приехали!
Он кинулся к выходу: снаружи хлопнули дверцы машины — прибыл отец Валентин, который привез Сережу. По уговору ночь накануне обряда они провели в доме священника.
Вошел батюшка, Николай испросил благословения, шепнул:
— Мы готовы.
За спиной батюшки стоял белый, немой от волнения Сережа.
— Свечки зажгите, — вполголоса распорядился отец Валентин. — Вы все встаньте сюда — к стеночке. Сергей — вы вперед. Вы, Юра, с Николаем, вот так — по сторонам от него. Ну, благословясь!
Священник неожиданно густым и глубоким басом запел слова молитвы. Трепетало пламя зажженных свечей, высвечивая лики Спаса, Богородицы, старинный образ Сергия Радонежского. Загорелся, мерцая нездешним светом, вызолоченный крест. К нему Юрасик с Николаем подвели Сережу. Тот дрожал всем телом, его так колотило, что слышно было, как стучат зубы.
— Сережа, надо поцеловать крест! — отец Валентин стоял возле креста и протягивал руки к одержимому, призывая его сделать шаг. Было заметно, что священник сам очень напряжен — он ожидал самого худшего.
Но Сережа остался на месте. Он не смог шагнуть, хотя от чудотворного креста его отделяло расстояние в каких-нибудь полтора метра. Дрожь его все усиливалась — все тело ходило ходуном.
— Сережа, надо шагнуть вперед. Ты сможешь. Ну!
Николай, поддерживая дрожащего под руку, громко читал молитву:
«Да воскреснет Бог, и расточатся врази его, и да бежат от лица Его ненавидящии Его! Яко исчезает дым, да исчезнут; яко тает воск от лица огня — тако да погибнут беси от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением, и в веселии глаголящих…»
Видя, что Сергей не владеет собой, отец Валентин приказал:
— Поднесите его. Поднимите и поднесите!
Юрий с Николаем приподняли Сергея — он дергался, на губах показалась пена, — и крепко держа его, наклонили так, чтобы он мог коснуться креста.
Едва это произошло, и Сережа ткнулся лбом в поверхность креста, жуткий раскатистый крик огласил невеликое пространство храма.
Это был не крик человека.
Низкий, вибрирующий и звучный, как рев дикого зверя.
Женщины отшатнулись невольно. Вера первая пришла в себя и шепнула:
— Креститесь… молитесь за него…
Алеша стоял между женской группой и мужчинами, держащими Сережу. Он шагнул вперед. И сразу опрокинулся навзничь, отброшенный ударом каблука — одержимый дергал ногами, стучал по каменному полу, мотал головой. Пена ручейком стекала с его перекошенных губ.
— Держите его, крепко держите! Нужно, чтоб сам! Давайте помолимся.
Отец Валентин скрылся в алтаре и вышел, неся чашу со святой водой и евхаристическое копие. Ровно и мерно взмахивал он копием, поминутно окуная его в святую воду, и струйки ручьями стекали со лба несчастного. После священник окадил его ладаном и снова начал петь слова молитвы. Время для собравшихся остановилось. Только громкий голос священника и хриплое, булькающее мычание одержимого были приметами земного времени, земных звуков, но они — эти приметы — как бы растворились в ином измерении — в инобытии, которое знаменовали собою иконы. Они жили! Лики светились внутренним светом. И кажется, что он разгорался все явственней по мере того, как обряд подвигался к своей кульминации. Вера, не отрываясь, смотрела на сверкающий крест. Какая-то особая сила, казалось, наполняет ее — сила, с которой ничто не страшно.
Медленно, стараясь двигаться незаметно, она отделилась от замершей группки и неслышно подошла вплотную к Сереже. Видно было — он совсем обессилел. Новый чудовищный звук разорвал тишину.
— Не-нет! Н-не-е-ет!
Это было как предсмертный стон. Но звук! Сказать, что от него волосы встали дыбом — ничего не сказать. Тело цепенело при этих звуках, человека охватывало неодолимое желание спать…
— Н-не хочу-у!
— Господи, помоги ему! — взмолилась Вера и коснулась пальцами креста. Мужчины, державшие одержимого, глазами делали ей знаки: мол, куда — опасно! Но она не обращала на них внимания. Ощущая пальцами гладкую прохладную поверхность дерева, она наклонилась к самому лицу измученного человека.
— Сереженька! Я здесь… Поцелуй меня…
Ее лицо было напротив основания креста. Мутный взгляд несчастного стал осмысленным. Он на какой-то миг перестал биться и… увидел Веру. Она улыбалась ему. И пальцем указывала на свои губы.
— Ну… Поцелуй же… Ты боишься меня?
Он начал подаваться вперед — к ней навстречу. И в тот самый миг, когда его посиневшие губы готовы были коснуться ее, она скользнула вбок, отстранилась — и Сережины губы коснулись креста!
Вопль, который вырвался в этот миг, был непереносим, непередаваем. Он исходил не из легких, не изо рта — вопило нутро, утроба, все существо, которое разом как-то сникло, сломалось. Он резко перегнулся пополам, точно получил удар под дых. Упал… Казалось, у изножия креста валялась груда тряпья.
— Хорошо. Теперь, Сережа, ты должен поцеловать сам. Ну же, немного осталось, потерпи! — склонился над ним отец Валентин.
Полуживой человек приподнялся на руках — ноги не держали. Взглянул на священника, как будто впервые видел. Детское недоумение выражалось теперь на его лице. И вдруг из глаз хлынули слезы. Губы скривились, но уже не гримасой, не судорогой, а выражением горькой обиды — обиды на самого себя. Это был стыд! И освобождение…
Стоя на коленях — худой, измученный — он целовал крест. Жадно, покаянно, с невыразимым облегчением. Он ничего не видел вокруг, не помнил, не замечал…
А стоящие у него за спиной вдруг обмерли. На противоположной стене храма возникла тень. Громадная — под потолок! Она двигалась согнувшись, двигалась по стене, и это немое призрачное движение было самым жутким кошмаром, который им довелось пережить.
Все стояли, не шевелясь, пока черная тень не исчезла. Священник кивнул с облегчением. На лбу его выступила испарина.
— Помолимся во славу Господа нашего!
Он громко запел молитву, потом обошел храм, окропляя святой водой. Сережа сник у подножия креста. Он был без чувств.
Когда обряд закончился, Сергея подняли и посадили на стул у входа. Лицо ему обмыли святой водой. Он медленно приходил в себя. Но сам идти не мог. Юра с Алешей подхватили под руки и повели на воздух — к машине. А храм уже начал наполняться людьми — начиналась праздничная литургия.
Вера с Ксенией подошли поблагодарить батюшку. Он, похоже, и сам был еле живой — напряжение, страх за тех, кто добровольно подверг себя опасности, страх за святыни храма… Он шел на риск!
— Батюшка, как же вы! Ведь вам еще целую службу служить…
— С Божьей помощью, дорогие мои, с Божьей помощью… Не забудьте — сейчас нельзя оставлять его одного. Первое время плохо будет. А через недельку на исповедь приведете. Причастится — и, Бог даст, начнет оживать.
— А нам на исповедь к вам… можно?
— Всенепременно. Славная вы моя! — он с отеческой нежностью взглянул на Веру. — И какая бесстрашная… Не видал еще таких бесстрашных. Ну, с Богом! — он перекрестил их и широким шагом направился к алтарю.
Началась служба.
Они вышли на улицу. День распогодился, выглянуло солнышко, бульвар шелестел, приветствуя редких праздных прохожих. Сереже на воздухе стало легче, он попросил немного его подождать, перебежал на бульвар и сел на скамейку, подставив лицо последним теплым лучам.
Он был один. Никто не решался его тревожить. До радости было еще далеко, но свет… он уже теплился в нем. Это был свет надежды.
Машка не отрывала глаз от отца. Испуг ее еще не прошел — она стояла, пряча похолодевшие пальцы в карманах курточки, ошеломленная, напряженная. Она даже не представляла, что в человеке — где-то в потаенной его глубине — может скрываться такое…
— Это ушло, Машенька. ОНО не вернется! — тронула ее за локоток Вера.
— Да… Но как страшно. Боже, как страшно! — она уткнулась в воротник Вериного плаща.
Та шептала ей что-то на ухо и гладила теплые вызолоченные солнцем волосы.
— Теть Вер, а его оправдают? — она подняла лицо.
В эту минуту Вера не могла ее разуверить.
— Конечно, милая! Обязательно оправдают. Но это не главное ведь. Теперь…
— Да, я понимаю, но все-таки… Как жить, если знаешь, что твой отец… убийца! Но ведь не мог он, не мог убить этих троих — да еще таким диким способом — у него просто силы бы не хватило. Нет, не мог! Чисто физически… Ведь уже проводили следственный эксперимент, сказали — не по зубам! Кишка тонка… что-то в этом роде. И отпечатков его там нет — ни на оружии, ни на чем… Он не стрелял в них, а руками… нет, папочка, я знаю — это не ты! — с силой выговорила она, глядя на бульвар, где застыл на скамейке обессилевший человек.
— Ну что, потихоньку двинемся? — вполголоса спросила Ксения. — Мне пора Илюшку кормить. Елена, поди, с моими двумя замучилась! Надо ее выручать.
— Да, сейчас. Подождем еще минуту. Кажется, он… да, идет!
Сергей резко запрокинул голову, встал. Сунул руки за спину. И быстрым шагом пошел к ним навстречу. Кажется, силы к нему возвращались.
Подойдя, он низко поклонился им всем, стоявшим тесной стайкой у края бульвара.
Женщины сгрудились вкруг него, затормошили — подшучивая, смеясь, стараясь вовлечь его в жизнь, в радость…
— Ну что, к нам? — улыбаясь, предложила Вера.
— Куда ж еще? У тебя, сестрица, скоро светский салон образуется. Будешь прямо Анна Павловна Шерер! — хохотал Юрасик.
— А почему бы и нет? — в тон ему отвечала Вера. — На Патриарших скоро каток замерзнет, развесят цветные лампочки, музыка будет играть… Хорошо! У кого есть коньки? Чтоб к декабрю все коньками обзавелись. Считайте — это будет пропуск на мои светские вечера!
Ветка с Алешей чуть поотстали от остальных. Впереди шел громадный Юрасик, хохмил, грохотал и нежно поддерживал под руку Ксению. Ее небольшая фигурка после родов обрела девичью стройность, а лицо светилось от счастья. Скоро этот громогласный неунывающий человек достроит дом в три этажа, где поселятся и она с детьми, и Вера с Веткой, и где сам он хотел поселиться… Кажется, Ксении это было вовсе небезразлично…
Сережа напряженно выпрямился и шел, крепко держа Веру под руку, но в глаза ей глядеть не смел. Глаза ее были грустны, хоть и старалась шутить и смеяться. В то, что зверские убийства на лесной поляне совершил шедший рядом с ней человек, Вера не сомневалась.
Но как тут быть? Как с этим жить? Нет ответа… Да, конечно, это сделал как бы не он, а то чудовище — зверь, чья тень мелькнула на церковной стене, один из сонма служителей Князя мира сего. Но от этого было не легче…
И дело было даже не в том: оправдают — не оправдают Сережу… Над ним будет вершиться иной — Божий суд. Единственный суд, который она признавала!
— Какая же твоя мать молодчина! — восхищался Верой Алеша. — Если б не она…
— Конечно, она у меня… — Ветка не договорила, любуясь мамой. — Но знаешь, мне совсем не хотелось бы, чтобы…
— Ты имеешь в виду дядю Сережу? — помог ей Алеша. — Не волнуйся, мне кажется… тут как Бог даст. А раз так — то, что бы ни было — только к лучшему. Если свыше дано, чтоб они были вместе — значит, он окончательно выправится. А нет… тут ничего не поделаешь.
— И все-таки он ей не пара! — поджав губки, заявила Ветка. — Ей нужен такой, который сильнее ее. А таких нет! Мужики-то сейчас пошли… сам знаешь!
— Тоже мне — знаток мужиков! — он шутливо ущипнул ее за ухо. — А может, такой, как твоя мама, вовсе и не сила нужна, ей самой ее не занимать! Может, ей другое нужно…
— А что другое?
— А вот что…
Он преградил ей дорогу, обнял… и они замерли в поцелуе, который останавливал время, погружая в блаженную теплоту.
И пусть они не разгадали до конца тайну местности — ведь так-таки не узнали, где спрятано то, к чему стремился Вязмитинов? Что таила местность такого, во имя чего он погубил Женни? Из-за чего чуть не погиб Сергей?..
Это был следующий уровень постижения тайны, постижения местности. А вместе с ней — и себя. Быть может, к этому они были еще не готовы… нужно двигаться дальше. Душу крепить и готовиться к новым битвам.
Громадный купол небес раскрыл свой шатер над Москвой, над подмосковными рощами, над притихшей местностью в излучине Клязьмы. Тихий шелест слышался над прудом, над останками обгорелых развалин… Шелест невидимых крыл успокаивал пруд — он засыпал… Надо было хорошенько выспаться, потому что весной придет пора оживать.
Местность поджидала своих.