Имя Род встречается в многочисленных церковных поучениях против восточнославянского язычества с XII по XVII в. (Мильков, 1999; с. 95, 101, 333, 366–367, Гальковский, 1913, т. 2).

Значение слова «Род» применительно к славянскому пантеону вызывает немало вопросов. И. И. Срезневский в числе синонимов слова «Род» приводит «геенна, огонь неугасимый». Он же указывает, что это – имя божества древних славян (Срезневский, 1989, т. 3, ч. 1, кол. 135– 138). В Слове Исайи пророка (XII в.) Род и Рожаницы как бы противопоставлены самому библейскому богу-творцу: «… Служат Богу и волю его творят, а не Роду, ни Роженицам, кумиром суетным…».

«Того ради не подобает хрстианом игр безовскых играти, иже ест плясание, гудба, песни мырскыя и жрътва идлъская, иже молятся огневи пре овином и вилам и Мокошии и Симу и Ръглу и Перуну и Роду и Рожаници… » – предупреждает Слово о мздоимании (Там же, c. 84–89).

В XVI в. в «Уставе преподобного Саввы» находим исповедальный вопрос: «Не сблудила ли с бабами богомерзкие блуды, не молилася ли вилам, или Роду и рожаницам, и Перуну, и Хорсу, и Мокоши, пила и ела?» (Аничков, 1914, с. 267).

Казалось бы, особое положение Рода в славянском пантеоне вполне доказательно обосновано академиком Б. А. Рыбаковым (Рыбаков, 1981, с. 438–470). Отталкиваясь от обратного, он сделал широко известный вывод об исключительной роли Рода у славян, опираясь на текст: «...Вседержитель, иже единъ бесмертен и непогибающих творец, дуну бо человеку на лице дух жизни, и бысть человек в душю живу: то ти не Род седя на воздусех, мечеть на землю груды, и в том ражаются дети... Всем бо есть творец Бог, а не Род» (Слово о вдуновении). Справедливости ради отметим, что мысль не нова. Она появилась еще в XIX в., но в полной мере ее развил и явил миру Б. А. Рыбаков.

Большинство современных последователей природной веры вслед за Б. А. Рыбаковым, одним из наиболее ярких и в то же время неоднозначных по ряду высказываемых концепций[2] историков XX столетия – называют в качестве Бога-Творца именно Рода.

«Обожествление Рода вряд ли случайно. Священный смысл божества заключен в его имени, и каким бы ни было это имя, до нас не дошедшее, символично, что табуировавшее его слово было словом Родъ. Еще в прошлом веке К. Н. Бестужев-Рюмин писал: “Что касается Рода, то нечего искать в нем предка, а надо остановиться на свидетельстве одной рукописи XVI века, приводимой Н. В. Калачевым: “То ти не Род седя на воздусе мечет на землю груды, и в том рождаются дети”. Таким образом, Род не есть олицетворение рода (gens), а сам создатель” (1872, с. 24). Б. А. Рыбаков считает это указание важным и согласен с Бестужевым-Рюминым, а между тем в его работе ясно говорится: “не Род” все это делает, а кто-то другой, и ниже становится ясным, кто именно: “Всем бо есть творец бог, а не Род” (Рыбаков, 1981, с. 449). Согласиться с тем, что язычники противопоставляют Рода христианскому Богу, значит утверждать единобожие древних славян, что, конечно же, странно. Славяне – язычники, они поклонялись многим богам, которых христиане назвали впоследствии бесами. Родъ, скорее всего, – выражение обобщенного представления культа предков и плодородия, на что указывает и этимология корня (*ărd– ‘успех, урожай, прибыль’, но и ‘забота’; см.: Трубачев, 1959; на с. 152 говорится о том, что корень имеет также значение ’происхождение’). Лишь в позднейшей традиции Родъ упоминается наряду с наименованиями атрибутов “воинского бога”, обычно свойственных Перуну: гром и молния (Рыбаков, 1981, с. 452)» (Колесов, 2000, с. 24–25).

Однако при внимательном прочтении текста, а главное, знакомстве с другими источниками, возникает достаточно много замечаний и вопросов к его представлениям о язычестве древних славян. Например, из текста «Слова о вдуновении…» никак не следует, что именно Род является богом-творцом, хотя именно ему противопоставляется. Можно сделать лишь вывод, что Род, по представлениям язычников, участвует в зачатии и/или рождении детей, а также как-то соотнесен с воздушной стихией.

Нельзя не обратить внимания на следующее обстоятельство: языческие воззрения древних славян, как они предстают в трудах Б. А. Рыбакова (1981, 1987), уже не вполне соответствуют современным научным знаниям об уровне общественного развития, достигнутого нашими предками накануне внедрения христианства. Вкратце поясним свою мысль.

Появление четко упорядоченного, иерархически выстроенного пантеона присуще народу (народам), который уже образовал единое государство. О славянах VII–IX вв. мы этого сказать не можем. Протогосударственные образования появляются лишь у отдельных племен, которые – невзирая на общность языка и культуры – уже достаточно далеки друг от друга. Держава князя Само[3], пусть недолговечная, появляется в VII в., а раннефеодальное государство, известное нам ныне как Древняя Русь, окончательно складывается лишь в X–XI вв. (см., напр., Кузьмин, 2003). С другой стороны, славяне долго сохраняют многие древнейшие черты времен единства общности.

Индоевропейцам присуща вера в некоего единого бога, подателя благ и творца (Дюмезиль, 1986). В то же время в языческих верованиях славян отчетливо прослеживается и сильное матриархальное начало.

В самом деле, родовые отношения и развитый культ предков не могли не сделать значимым некое божество, прародителя и родителя рода, племени, народа. Как говорится, если бы его не было, его следовало бы придумать. Но действительно ли его называли Род? И всеобщим ли он был?

Вопросов возникает очень много, куда больше, чем может показаться. Часть из них – в конце этой главы…

Впрочем, нельзя не вспомнить, что Прокопий Кесарийский (VI в.) писал о «склавинах и антах»: «Они считают, что один только Бог, творец молний, является владыкой над всем, и ему приносят в жертву быков и совершают другие священные обряды. Судьбы они не знают и вообще не признают, что она по отношению к людям имеет какую-либо силу; и когда им вот-вот грозит смерть, охваченным ли болезнью или на войне попавшим в опасное положение, то они дают обещание, если спасутся, тотчас же принести богу жертву за свою душу, и, избегнув смерти, они приносят в жерт ву то, что обещали, и думают, что спасение им куплено ценой этой жертвы. Они почитают и реки, нимф, и всяких других демонов, приносят жертвы всем им и при помощи этих жертв производят и гадания» (Свод…, с. 183).

Надо думать, Прокопию Кесарийскому греческий Олимп был известен «с пеленок» и, казалось бы, ему проще пойти по пути Геродота, именовавшего скифских богов греческими именами, или Плутарха, который именовал по-эллински богов египетских. Но почему-то Прокопий предпочел говорить о Едином «склавинов и антов» иносказательно, не называя его Зевсом или Юпитером. Это лишний раз подтверждает, что отнюдь не Громовержец в представлении тогдашних южных славян был высшим божеством их пантеона. Прокопий посчитал, что сравнивать с Единым Зевса (в поучениях против язычества позднее сопоставляемого с Перуном) неправильно.

У ведических ариев (середина II тыс. до н. э.) стрелами-молниями владел грозный бог (но отнюдь не громовник!) – Рудра (см., напр., РВ, 7.46.1). В Атхарваведе сказано: «Красным Он поражает того, кто ненавидит Его». Творцом же молний у ариев был Тваштар, выковывающий оружие громовержцу Индре (см. раздел «Сварог»).

Прабог, Единый[4], Рудра «по определению» древнее демиурга Тваштара – благоустроителя, который упорядочивает уже существующий первородный мир, выковывает солнце, небосвод и жилища Богов. Рудра – «владыка этого огромного мира», «сильнейший из сильных». Он и есть «бог богов» индоевропейцев в представлении ариев (РВ II, 39, 9; I, 43, 1–4.). В Ведах вездесущий Рудра выступает и в негативном проявлении – как разрушитель Мира.

Если принять точку зрения, что главный бог индоевропейцев и (пусть даже в более позднее время) славян – повелитель молний, восходящий к Рудре, то напрашивается вывод, который уже делали многие авторы: верховный бог славян – Перун. Но Перун всего лишь громовник, он не кует солнце и небосвод. Сопоставимы ли по значимости в божественной иерархии Рудра и Перун? Ни в коем случае: Рудра и громовник Индра – совершенно разные боги! Да, маруты-рудры, «дети» Единого (Сущего в Не-Сущем) Рудры сопровождают Индру, но сам Индра, сколь бы велик он ни был, в представлениях ариев с Единым не сопоставим.

Если Род существовал как особое, выделенное божество, то его вполне могли изображать именно так.

«… Мужчина с вытянутым лицом, на котором обозначены глаза, нос, рот и подбородок. Голова завершается полукруглой шапкой, придающей всей скульптуре четко выраженную фаллическую форму. Общая высота идола около 70 сантиметров… Шекснинский идол разделил судьбу многих языческих изваяний, брошенных в воду во время принятия христианства… Место, где в 1893 году при расчистке русла Шексны обнаружили идола, приобретенного затем новгородским собирателем древностей В.С. Передольским, остается, к сожалению, неизвестным. Есть, однако, серьезные основания полагать, что идол – из древнего города Белоозера или его ближайших окрест ностей. Район Белоозера был центром славянского населения, а каменные идолы, подобные шекснинскому, встречаются на территориях, занятых лишь славянами, а не финно-уграми» (Н. А. Макаров, цит. по: Колесников, 1971)

Авторитетный историк религий М. Элиаде отмечает: «… Оплодотворители сменяют небесных богов. – Вытеснение богов неба божествами грозы и порождения проявляется также и в сфере культа» (Элиаде, 1999, с. 190). Он указывает на характерную для разных народов смену главенствующих божеств с небесных на Громовника или бога плодородия (что чаще всего одно и то же). По его наблюдениям, подобная смена происходит не только у индоевропейцев. Но в выраженном виде эта смена прослеживается разве что у греков и римлян (и на недолгий срок – у восточных славян), а не у всех без исключения народов индоевропейского древа. Возможно, дело в особенностях географического положения этносов и их исторического развития (вопрос, требующий отдельных разысканий).

Кстати, «Новгородская кормчая книга» (1280) содержит тексты, в которых осуждаются те, «иже въ получай върують и въ родъсловие, рекъше в рожаница» – то есть, согласно И. И. Срезневскому, в судьбу (Срезневский, т. 3, стб. 141). Поэтому уместно связывать Рода и с судьбой (особенно в связи с Рожаницами).

В источниках, возможно, названо еще одно вполне конкретное славянское прозвание Первобога, старого бога: Стрибог. Кто не помнит эпического: «Се ветри, Стрибожи внуци, веют с моря стрелами на храбрыя полкы Игоревы»?

Стрибога ошибочно принято считать исключительно богом ветров. Он упоминается в древнерусских источниках (ПВЛ под 980 г.; «Слово о полку Игореве…», по учениях против язычества). Вместе с тем в Польше имеется название населенного пункта близ Скерневиц Strzyboga, что делает сомнительным предполагаемое Фасмером и Трубачевым заимствование из древнеиранского *Srоbaγa– “возвышенный бог”. «Это имя толковалось как исконнослав. – “устроитель добра” – и сближалось со *strojiti (см. строить)… Но от *striti ожидалось бы *striibogъ» (Фас мер).

Рельеф, предположительно изображающий древнеболгарского языческого жреца

Имя «Стрибог» часто пытаются истолковать как «старый бог» – дядя, тятя, отец, старший, опираясь на древнерусское стрый – «дядя по отцу». Последнее слово сравнивают с др.-инд. pítşvyas «брат отца, дядя», авест. tűirya-, лат. patruus «брат отца, дядя», греч. πάτρως – то же, д.-в.-н. fatureo – то же, fetiro, нов.-в.-н. vetter «кузен, двоюродный брат». Сюда же относят древнерусское собственное имя Строй (Фасмер; Трубачев, 2006, с. 79–81).

Б. А. Рыбаков предполагал, что Стрибог не столько собственное имя, сколько эпитет, определение Единого, верховного божества как отца Вселенной: «Стрибог (“бог-отец”)… Род (“рождающий”) – эти слова могли означать одно патриархальное мужское божество, пришедшее на смену архаичным представлениям о Небесных Владычицах» (Рыбаков, 1981; также см. Гаврилов, Наговицын, 2002, с. 377–382).

У болгар и боснийцев известно поверье, что ветер посылают людям Бог и святой Илья. Хорошо известно, что святой Илья заместил древнеславянского Перуна, связанного с грозой, а значит, и с ветрами. Кто же (или что) тогда «Бог»? Может быть, Богом называли именно Стрибога, «Старого/старшего бога», «Бога-отца»? О значимости этого великого бога говорит его место в перечислении языческих кумиров из летописей.

Но, по большому счету, это не слишком удачное истолкование, ибо слово «Стрый» довольно уверенно указывает на степень родства, отличную от «первой». Стрый – родственник, брат родителя, но не родитель. Сокращение же слова «старый» как «стрый» в источниках неизвестно…

Татищев со ссылкой на Мацея Стрыйковского и изъятия из «рускаго древняго летописца» указывает, что у славян были: «1) Перун, грома бог, ему же неугасаемая жертва от дров дубовых, яко у грек и римлян Юпитеру содержана, 2) Стрибо, 3) Мокос, скотов [бог. – Авт.], 4) Хорс, 5) Дидо, богиня брака и любви, 6) ея сын Ладо, или Лело, равный Купиде, 7) Тор, 8) Купало и пр.» (Татищев, т. IV, с. 116).

Однако суждение о том, что до реформы Владимира, который «…княжа в Киеве и постави кумир на холме вне двора теремного Перуна древяна, а голова его серебряна, а оус золот, и Хорса, и Дажьбога, Стрибога, и Семаргла, и Мокош» (ПСРЛ, II, 56), Перун занимал лидирующее положение, представляется весьма сомнительным. Сегодня эту точку зрения у нас рьяно отстаивают разве что Л. С. Клейн (Клейн, 2004) и, отчасти, В. Я. Петрухин.

Правда, последний при этом полагает еще и что «при этом учрежденный Владимиром в Киеве пантеон едва ли мог представлять собой реальное средоточие религиозного культа, собрание богов с дифференцированными функциями. Судя по лингвистическим реконструкциям, основанным на значении теонимов, функции божеств этого синкретического пантеона дублировались и пересекались – Хорс и Дажьбог воплощали солнце, Дажьбог и Стрибог давали и “простирали” благо. Симаргл, если сопоставлять его с Сэнмурвом, вообще “выпадал” из высшего “божественного” уровня, будучи химерическим существом, собакой с птичьими крыльями, вестником богов, но не персонажем одного с ними ранга. Показательно вместе с тем, что Симаргл замыкает список мужских “божеств” – далее следует единственный женский персонаж пантеона, Мокошь, чье имя определенно связано с представлениями о плодородной влаге, “матери – сырой земле”; таким образом, находит себе объяснение и место Симаргла – посредника между небесными богами и богиней земли. Летописный список богов, очевидно, не был конструкцией древнерусского книжника, а во площал древнерусскую языческую космологию – летописные списки имен (этнонимов, антропонимов) вообще отличались особой точностью передачи традиции и особой структурой, когда список начинался с главного (обобщающего) персонажа и т. д.» (Петрухин, 2004, с. 250)[5].

На наш взгляд, постановка в источниках Перуна на первое место связана с обращением к реформе Владимира – событию яркому, но неоднозначному. Но, быть может, Стрибог и есть эпитет (прозвание) того же Бога-вседержителя, «подспудно» присутствующего в договоре князя Игоря с греками и отличного от Перуна?

В поучениях против язычества встречается жалоба, что в народе-де «кумирьскую жертву ядять… верують Стрибога, Даждьбога и Переплута, иже вертячеся ему пiють в розех» (Лет. рус. лит. 99, 108-9).

Стрибога могли изначально считать богом пространства и неба. Соотнесение понятий «пространство» и «ветер» знаково. В известном смысле ветры – то, что деятельно заполняет и, если можно так выразиться, определяет пространство. Сказки приписывают ветрам всеведение (по крайней мере, прослеживается некая связь с судьбой). Всем памятна сказка А. С. Пушкина о спящей царевне и семи богатырях, где королевич Елисей узнает о судьбе своей суженой от ветра. В мифах многих народов они переносят вести и волю богов. В «Слове о полку Игореве…» ветры названы «Стрибожьими внуками». Поход Игоря неудачен и направлен на нарушение порядка и единства как в Русской земле, так и в степи. Вот Стрибог и гневается, через своих внуков предвещая беды, написанные ослушникам «на роду». Его внуки-ветры разгоняют тучи, очищают небо, символически участвуют в борьбе. Они имеют стрелы-молнии и копья.

Рудра, как и Стриба, считается прародителем ветров-марутов (рудр), старым Богом.

Полезно обратиться и к образу карело-финского Укко, который почти полностью соответствует индоевропейскому представлению о верховном боге-творце – о Боге, Стрибоге или даже Роде.

Уже из самой первой руны Калевалы мы узнаем о том, как Укко посредством ветра и воды зародил в жене своей Ильматар, раздув ей чрево, великого песнопевца Вяйнямейнена и помог богине при родах. В образе Утки на колене Ильматар Укко свил гнездо и снес железное яйцо первотворения, из которого произошел весь прочий Мир.

Существенно, что от того же ветра понесла и черноликая слепая богиня Ловьятар, породив благодаря совету Укко (и при посредстве Лоухи, «Похъелы хозяйки»), девять злых сыновей, несущих беды всем смертным. С большими ухищрениями их побеждает сам Вяйнямейнен (руна 45).

Как Единый, Укко равно поддерживает и созидательное («доброе»), и разрушительное («злое») начала.

К сожалению, даже весьма авторитетные современные исследователи не избежали «очарования» громовника и по инерции проецируют на него сведения, которые к Перуну отношения не имеют. Так, опять же В. Я. Петрухин пишет: «Восприятие культа Перуна, как дружинного культа божества, которое почиталось верховным у славян уже в VI в. (по свидетельству Прокопия Кесарийского), упорядочивало позиции княжеской дружины…» (Петрухин, 1995, с. 141). Но ведь это своего рода подтасовка – ведь Прокопий, как мы прекрасно знаем, вовсе не называет имени верховного бога «склавенов и антов». Он свидетельствует лишь, что славяне знают и бога – владыку всего и что он создатель, творец молнии. Таковым могли быть и Сварог, и древний родитель ветров Стрибог.

Еще один фаллический идол из числа славянских древностей (изображение Рода?)

По древности почитания со Стрибогом может соперничать разве только Велес, тоже традиционно старый Бог, упоминаемый еще в договорах с греками Олега и Святослава. В договоре Игоря его имя тоже могло быть заменено на «Бог». В противном случае следовало бы предположить, что при Игоре произошла некая неизвестная нам религиозная реформа, принизившая роль «скотьего» бога.

Связь Рода с рождением и смертью – вне зависимости от его истинного положения в пантеоне – не вызывает сомнения хотя бы в силу имени. Рудра также почитался как даритель жизни и смерти. У него просили никого не убивать, а также помощи и лекарств в случае болезни. Следовательно, Рудра тоже был хозяином жизни и смерти.

О Стрибоге же достоверно можно говорить, что он каким-то образом связан с ветрами, но ветер – воплощение жизненной силы, дыхания (Славянские древности…, т. 1; Ермаков, 1997; Ермаков, 2005), в славянском мировоззрении связан с жизнью и смертью.

С воздухом, духом, ветром славяне соотносили саму жизнь. В апокрифах говорится, что Бог вдыхает в человека душу. Воздух описывали как дыхание, дуновение, ветер. Дуновение же и дыхание связано с зарождением жизни, животворящим духом: «Душа, представляемая как дыхание, отождествлялась с воздухом, паром, ветром, вихрем» (Славянские древности…, т. I). Кстати: «В разговорной речи Древней Руси родъ – рождение, порождение» (Колесов, 2000, с. 24).

Рудра. Современное викканское изображение

Итак, однозначно доказать, что славяне отождествляли Рода и Творца невозможно – вне зависимо сти от нашего на то желания. Более или менее справедливо суждение, что Род «ответствен» за воспроизводство племени и народа и что это имя может являться «прозванием», эпитетом одной из ипостасей Творца. С учетом связи с Рожаницами его можно считать повелителем или подателем судеб – не в смысле греческого fatum`а, но в смысле славянских представлений о доле–недоле, уделе, удаче и т. п.

Нельзя исключить, что древнейшее имя создателя у славян все-таки Стрибог (властелин Неба – прародитель ветров, воспоминание о временах индоевропейского единства).

– Изменится ли что-то (и что именно) в оценке главного бога-творца славянского языческого пантеона с учетом более выверенного на основании новейших исследований перевода слов Прокопия Кесарийского, согласно которому славяне «считают, что один из богов – создатель молнии – именно он есть единый владыка всего?» (Свод… , 1991, с. 183; Карпов, 2008, с. 44)?

Шкловский идол, X в. Окрестности г. Шклова, Могилевская обл., республика Беларусь. Белорусский исторический музей (Минск) (фото В. В. Розова)

– Почему в большинстве текстов средневековых поучений против язычества Род не упоминается отдельно от Рожаниц?

– Почему имя Род (при том, что имя его включает праславянский корень *ord/ard) известно только у восточных славян, а в западноевропейских источниках в явном виде отсутствует?

– Возможно ли проследить географию источников, в которых упомянут Род, и какие из этого последуют выводы, если принять во внимание разницу в верованиях и даже в происхождении славянских племен Новгородского севера и Киевского юга?

– В Роде обычно видят сугубо патриархальное божество. Однако в русских поучениях против язычества в контексте греческой мифологии (неплохо известной средневековым русским книжникам), Род сопоставляем с Аполлоном («Атремидом», «Артемидом»). У Аполлона, в свою очередь, есть мать и сестра (Лето/Латона и Артемида). Если следовать методу аналогий, то уже одно это наблюдение исключает возможность признания его Верховным божеством, не так ли? Однако древние эллины называли Аполлона главным богом гипербореев, а Гиперборея примерно совпадает с областью расселения праславян.

Высшим богом западных славян (в ряде источников именуемых также «рутены» или «вандалы», а ранее – «венеды»[6]), в первую очередь, ругов-руян, «первенствующих среди прочих народов славянских», и сорбов был Свентовит. Характерно, что его уважали и почитали также германские народы Северной Европы. Англо-норманнский хронист Ордерик Виталий в 1068 году пишет о славянах: «Лютичи не знали истинного Бога, но, опутанные сетями невежества, поклонялись Гводену, Туру и Фрее и другим ложным богам или скорее бесам» (Гильфердинг, с. 155, прим. 643). Возможно, речь здесь идет о Свентовите, Прове (Проно)[7] и Прие (или Живе?), переименованных на германский лад. Отождествление Одина и Свентовита Ордерик сделал, по скольку второго из упомянутых представляли «богом богов» западных славян и, подобно Одину, считали покровителем воинских искусств. Прове, как и Тюр, – бог справедливости. Прия – славянская Венера – согласно «Mater Verborum» могла именоваться у германцев Фрея, так как последняя – «госпожа ванов, богиня венедов»[8].

Мыс Аркона на о. Рюген (бывш. Руян), на котором находилось святилище Свентовита (фото Д. Ждановой, 2007)

Знаменитый храм Свентовита стоял на острове Рюген в святилище Аркона и был разрушен данами лишь в 1168 г., то есть много позже поры, когда в государствах Европы возобладало преимущественно христианство. Храм был одной из последних святынь европейского язычества, и пока он стоял, языче ская вера у значительной части балтийских славян преобладала.

Еще в середине XVI в. помнили, на каком языке говорила эта самая русь – ругии-ране с острова Руян-Рюген. Герард (Георг) Меркатор в «Космографии» пишет: «На острове Русция том живали люди идолопоклонники, раны или рутены имянуемые, люты, жестоки к бою, против христиан воевали жестоко, за идолов своих стояли. Те рутены от жестокосердия великого едва познали после всех христианскую веру. Того острова владетели таковы вельможны, сильны, храбрые воины бывали, не токмо против недругов своих отстаивалися крепко, но и около острова многие грады под свою державу подвели… и воевали с датским королем и со иными поморскими князьями и с Любскою областию воевали много, и всем окрестным государствам грозны и противны были. Язык у них был словенской да вандальской. Грамотного учения не искали, но и заповедь между собой учинили, чтобы грамоте, не токмо воинским делам прилежные охотники были… » (цит. по: Забелин, 1908).

Предположительный облик идола Свентовита. Рисунок из музея на о. Рюген

Именно Рюген может с большим успехом претендовать на роль мифического острова Буяна, на котором лежит камень Алатырь русских заговоров (см., напр., Гаврилов, 2008, с. 123–140).

Что знаем мы о создателях храма Свентовита от современников?

«Ране, у других называемые руанами – это жестокие племена, обитающие в сердце моря и сверх меры преданные идолопоклонничеству. Они первенствуют среди всех славянских народов, имеют короля и знаменитое святилище. Поэтому, благодаря особому почитанию этого святилища, они пользуются наибольшим уважением и, на многих налагая иго, сами ничьего ига не испытывают, будучи недоступны, ибо в места их трудно добраться… Племена, которые они оружием себе подчиняют, они заставляют платить дань своему святилищу, жреца у них почитают больше, чем короля. Войско они направляют, куда покажет гадание, а, одержав победу, золото и серебро относят в сокровищницу своего бога, остальное же делят между собой» (Гельмольд, 1963).

«Один из (этих) островов зовется Фембре. Он лежит против области вагров, так что его можно видеть из Альдинбурга [Старгорода]… Другой остров [Руян] расположен напротив вильцев [Волин, лютичи]. Им владеют ране, храбрейшее славянское племя. Без их решения не положено ничего предпринимать в общественных делах: так их боятся из-за их близких отношений с богами или скорее демонами, которым они поклоняются с большим почтением, чем прочие» («Деяния священников Гамбургской церкви», цит. по: Адам Бременский, 1959).

«Свянтовид был наивысший бог вандалов с четырьмя головами или лицами» (Кранций и Арнкиель, средневековые историки цит. по: Татищев, 1995, т. IV, ч. 2).

Френцель называет его «De Svantevito, Deo Soraborum Slavorumque supremo» («Свентовит, наивысший бог сорбов-славян») (Frentzel, 1719).

Свентовит – «Ares, bellum» («Mavors: Mavortem poete dicunt martem») сопоставлен с богом войны Аресом (Чешскія глоссы…, 1878).

«Город Аркона лежит на вершине высокой скалы; с севера, востока и юга огражден природною защитой… с западной стороны защищает его высокая насыпь в 50 локтей… Посреди города лежит открытая площадь, на которой возвышается деревянный храм, прекрасной работы, но почтенный не столько по великолепию зодчества, сколько по величию бога, которому здесь воздвигнут кумир. Вся внешняя сторона здания блистала искусно сделанными барельефами различных фигур, но безобразно и грубо раскрашенными. Только один вход был во внутренность храма, окруженного двойной оградою… В самом храме стоял большой, превосходящий рост человеческий, кумир, с четырьмя головами, на стольких же шеях, из которых две выходили из груди и две – к хребту, но так, что из обеих передних и обеих задних голов одна смотрела направо, а другая – налево. Волосы и борода были подстрижены коротко, и в этом, казалось, художник сообразовывался с обыкновением руян. В правой руке кумир держал рог из различных металлов, который каждый год обыкновенно наполнялся вином из рук жреца для гадания о плодородии следующего года; левая рука уподоблялась луку. Верхняя одежда спускалась до берцов, которые составлены были из различных сортов деревьев и так искусно были соединены с коленами, что только при внимательном рассматривании можно было различить фуги. Ноги стояли наравне с землей, и фундамент сделан был под полом. В небольшом отдалении видны были узда и седло кумира с другими принадлежностями. Рассматривающего более всего поражал меч огромной величины, ножны, черен которого, помимо красивых резных форм отличались серебряной отделкой… Кроме того, этот бог имел также храмы во многих других местах, управляемые жрецами меньшей важности. Кроме того, при нем был конь, совершенно белый, у которого выдернуть волос из гривы или хвоста почиталось нечестием… Святовита символизировали разные знаки, в частности, резные орлы и знамена, главное из которых называлось Станица… Власть этого небольшого куска полотна была сильнее власти княжеской» (Grammaticus, 1931).

Саксон Грамматик. Рисунок современного художника

Итак, кумир бога Света (Белого Света, Светлого бога?) – четырехлик (возможно, две головы женские). Символами Свентовита являются меч, рог и, не исключено, лук, изображенный на ряде средневековых гравюр. Требы Свентовиту (и/или Белобогу) приносили в виде высокого пирога, который резали на четыре части и, быть может, разносили затем на все четыре стороны в направлении взоров Свентовита. Кумир Белобога был облеплен мухами, слетавшимися на запах жертвенного вина. Из-за этого его отождествляли с Вельзевулом («Повелителем мух»). На деле речь идет только о том, что требы совершались возлиянием непосредственно в уста кумира (или, возможно, мазали жертвенным медом). Одним из главных праздников Свентовита-Белобога можно считать день осеннего равноденствия, когда урожай собран и пора озаботиться новым урожаем – уже следующего года.

Как мы увидим, Свентовит и Белобог есть разные имена одной и той же Силы, а потому вполне уместно именно в этом разделе рассмотреть вопрос «дуализма» основной пары противоположностей славянских пантеонов.

Петр Альбин в «Мейссенской хронике» под 1590 г. (хотя иногда ее неправильно называют «Миснейская летопись») указывает: «Славяне для того почитали Чернобога как злое божество, что они воображали, будто всякое зло находится в его власти, и потому просили его о помиловании, они примиряли его, дабы в сей или загробной жизни не причинил он им вреда». Возможно, в этом мы склонны усматривать свидетельство наличия у Чернобога неких посмертных судейских функций.

Мыс Аркона на старинной немецкой карте Рюгена

Реконструкция святилища Свентовита в Арконе (по Л. Нидерле)

«Есть у славян удивительное заблуждение. А именно: во время пиров и возлияний они пускают вкруговую жертвенную чашу, произнося при этом, не скажу благословения, а скорее заклинания от имени богов, а именно, доброго бога и злого, считая, что все преуспеяния добрым, а все несчастья злым богом направляются. Поэтому злого бога они на своем языке называют дьяволом, или Чернобогом, то есть черным богом» (Гельмольд, 1963). Понятно, что бывшее «злом» в понимании доброго христианина, не обязательно являлось таковым в глазах язычника (и не только славянина). В трактате «De originibus linguae Sorabicae» при описании сербо-лужицкого пантеона Абрахам Френцель называет Czernebog`а последним в числе богов как антагониста Свентовита, занимающего первое место в пантеоне (1696) (Михайлов, 1998, с. 392– 399). Имя «доброго» Белого бога присутствует в «Mater Verborum» – «Belboh: Белъбогъ – beel, baal». Интересны в этом смысле и некоторые построения Д. Шеппинга (Шеппинг, 1997), хотя их и считают устаревшими и не вполне научными.

Еще один вариант реконструкции врат Арконы (по Л. Нидерле)

Чернобог из книги А. Г. Маша «Сокровища Ретры» (возможно, хотя сомнительно, что это – прорисовка подлинной культовой фигурки)

Среди традиционных религий индоевропейцев только зороастризм ставит в космогоническом аспекте знак равенства между темным началом и злом. Вот почему даже когда мы узнаем от Гельмольда о «злом Чернобоге» и «добром Белобоге», мы вполне можем понять, что его христианское толкование противопоставления Белого и Черного богов может не иметь ничего общего с идеей добра и зла. Речь идет о разных проявлениях бинарных противоположностей, разных качествах и, в общем-то, понятиях.

Христианство же воспринимает идеи гностиков. Гностицизм был своеобразным ответом средиземноморского язычества на знакомство с малоазийскими мистическим учениями и на общественные проблемы рубежа эр. Основная идея всех гностических течений – непримиримая борьба материального и духовного, злого и доброго начал во Вселенной: «Гностическое раздвоение выступает с полною резкостью именно в космогонии: мир признается прямо злонамеренным созданием противобожественных сил» (Вл. Соловьев). Действительно, по мнению гностиков, тварный мир создает недобрый бог, слившийся позднее с нечистым христиан. Дуалистические легенды о сотворении мира Светлым и Темным демиургами существуют практически у всех соседей древних славян. Следы влияния гностиков и их последователей богомилов прослеживаются и в восточнославянской традиции (Громов, 2002), однако это не значит, что первоначальный дуализм всенепременно нужно сравнивать с христианскими или гностическими представлениями и выводить все из последних (хотя подобное иногда случается) (Васильченко, 2005). Совместное творение (пусть даже в порядке соревнования) и непримиримое противостояние двух противоположных сил – очень разные вещи.

Идол четырехликого божества (Свентовита), найденного в Волине (совр. копия из Польши)

«Отсюда злого бога Дьяволом и Чернобогом, то есть черным богом, доброго же Белбогом, то есть белым богом называли. Фигуру этого идола, высеченную в камне, можно поныне видеть на Руяне, на полуострове Виттов, в народе именуемую как Виттольд, как бы “Древний Вит”. С большой головой, густой бородой он скорее выглядит чудовищем, чем вымышленным богом» (История Каменской епархии, XVII в.).

Веком ранее: «Изображение идола Руяны, высеченное на камне, можно видеть в селе Альтенкирхен, в притворе храма. Более похожего на чудовищного злого демона, чем на какого либо бога; прежние жители острова называли его Святовитом, нынешние же Витольдом…» (Давид Хитреус, «Саксонская хроника», XVI в.). Сопоставляя Черного и Белого богов, упомянутый ранее Петр Альбин привел и иное имя бога света: «XI. Чернобог был черный бог; подобно как Ютробог – бог зари». Явно руяне почитали и такого бога, который, судя по имени, олицетворял утреннюю зарю.

«Фигура с рогом». Славянское изображение на камне, ныне встроенном в стену одной из церквей в Альтенкирхене. Иногда отождествляется со Свентовитом, что спорно (бога все же изображали четырехликим)

На тождество Свентовита и Белобога первым в отечественной науке обратил внимание А. Гильфердинг (Гильфердинг, 1885; История балтийских славян, 1994, с. 177–179).

«У славян имеется много разных видов идолопоклонства. Ибо не все они придерживаются одних и тех же языческих обычаев. Одни прикрывают невообразимые изваяния своих идолов храмами, как, например, идол в Плуне, имя которому Подага; у других божества населяют леса и рощи, как Прове, бог альденбургской земли, – они не имеют никаких идолов. Многих богов они вырезают с двумя, тремя и больше головами. Среди многообразных божеств, которым они посвящают поля, леса, горести и радости, они признают и единого бога, господствующего над другими в небесах, признают, что он, всемогущий, заботится лишь о делах небесных, они [другие боги], повинуясь ему, выполняют возложенные на них обязанности, и что они от крови его происходят [выделено нами. – Авт.] и каждый из них тем важнее, чем ближе он стоит к этому богу богов» (Гельмольд, 1963).

Под «богом богов» автор подразумевает Свентовита, который с его точки зрения есть едва ли не главный противник бога христианского: «Среди множества славянских божеств главным является Святовит, бог земли райской, так как он – самый убедительный в ответах. Рядом с ним всех остальных они как бы полубогами почитают. Поэтому в знак особого уважения они имеют обыкновение ежегодно приносить ему в жертву человека – христианина, какого укажет жребий. Из всех славянских земель присылаются установленные пожертвования на жертвоприношения Святовиту…

Аркона и местоположение храма Свентовита по данным раскопок К. Шукхардта

<…> Святовит, бог земли руянской, занял первое место среди всех божеств славянских, светлейший в победах, самый убедительный в ответах. Поэтому и в наше время не только вагрская земля, но и все другие славянские земли посылали сюда ежегодно приношения, почитая его богом богов… И велел король [Вальдемар] вытащить этот древний идол Святовита, который почитается всем народом славянским, и приказал накинуть ему на шею веревку и тащить его посреди войска на глазах славян и, разломав на куски, бросить в огонь. И разрушил король святилище его со всеми предметами почитания и разграбил его богатую казну. И повелел, чтобы они отступили от заблуждений своих, в которых рождены были, и приобщились к почитанию истинного бога…» (Там же).

Збручский идол как изображение Свентовита (рисунок XIX в.)

Рассматривая изображения Збручского столпа, имеющего трехчастное вертикальное деление и фаллический облик, Б. А. Рыбаков сопоставляет Свентовита и Рода. Этот столп, выкрашенный некогда в красный (рудый, кровяной) цвет – цвет жизни и Верхнего мира, по мнению ученого, есть олицетворение Рода (Рыбаков, 1987).

Кровь считалась признаком рода и родства (ср. выражения «братство по крови», «кровные узы», «кровная родня», «кровосмесительный брак» и т. д.). В пурпур облачались жрецы Свентовита, а его кумир в Арконе скрывался за пурпурным занавесом. Отметим, что «отцов богов» римского Юпитера и этрусского Тина также окрашивали в храмах в красный цвет. Одежду такого цвета могли носить лишь люди, находившиеся на наивысших ступенях общественной лестницы (Василевич, 2006).

Однако Свентовита как Белобога скорее можно сопоставить лишь с верхним четырехликим (как в описании очевидца разграбления Арконы Саксона Грамматика в «Gesta Danorum») изображением на столпе. Если Збручский столп символизирует Единого Бога, изображение соединяет образы четырехликого Белобога-Свентовита в Срединном явном (явленном) мире и трехликого Чернобога (Велеса?) в Нижнем навьем (неявленном) мире. Нижний ярус столпа находился под землей и был невидим (возможно, непосвященные о нем и не знали).

С точки зрения Б. А. Рыбакова, на нижнем ярусе столпа изображен именно Велес. В таком случае Збручский столп воплощает единение в общем роду эвгемерических богов славян, то есть их легендарных вождей-прародителей из Вышнего Мира; их потомков, умерших и ушедших к Чернобогу в Нижний Мир славян-пращуров; наконец, их «внуков»-наследников, живущих на Белом Свете в Срединном Мире пред оком Световита.

Крестильная купель с изображением четырехликого Свентовита в приходской церкви в Альтенкирхене (Германия, о. Рюген). Высказывалось предположение, что купель сохранилась еще с языческих времен, но это маловероятно. Скорее всего, такой вид был придан ей для привлечения вчерашних язычников в лоно церкви

«Слово святого Георгия изобретено в толцех о том, како първое погани суще языци кланялися идолом и требы им клали; то и ныне творят» свидетельствует: «… Проклятого же Осирида рожение. Мати бо его ражающи оказися и того створиша богом и требы ему силны творяху, окньнии… И от тех избыкоша древне халдеи и начаша требы им творити великия – роду и рожаницам пороженью проклятого бога Осира… Извыкоша Елени класти требы Атремиду и Артемиде, рекше роду и рожанице… [рассказ о том, как культ перешел к египтянам и римлянам, опущен. – Авт.]. Тако и до словен доиде се же слова, и ти начали трапезу ставити Роду и рожаницам переже Перуна бога их. А преже того клали требы упиремь и берегыням. По святом крещении Перуна отринуша, а по Христа Господа Бога нашего яшася, нь и ныня по украинам их молятся проклятому богу их Перуну, Хърсу и Мокоши и вилам, нъ то творять акы отдай… » (Паисieв сборн., XIV в.)[9].

Приведенные слова – повод затронуть еще раз проблему бога Рода.

Гадание на будущий год в день осеннего равноденствия. Подмосковье, 2007 г.

Род явственно сопоставлен со светодавцем Аполлоном («Атремидом»), а Рожаница – с нерожавшей Артемидой (см. раздел «Рожаницы»). Светоносного Аполлона и тогда, и впоследствии христианские книжники вполне могли отождествлять с Люцифером (Светоносным, в трудах отцов церкви «Сыном зари»), то есть основным противником библейского бога. Возможно, отсюда и упоминание Рода. Однако обращает на себя то известное обстоятельство, что культ Аполлона еще в античности связывали с Гипербореей – землями севернее Фракии и Скифии. Это согласуется с областью почитания «бога богов» славян, подобно Аполлону, властителя света и предсказателя. То, что Аполлона сравнивали еще с каким-то божеством, помимо Рода (если считать Рода и Свентовита одним и тем же богом), свидетельствует текст «Поучения духовным детям»: «Уклоняйся перед Богом невидимых: людей, молящихся Роду и рожаницам, Перуну, и Аполлону, и Мокоши, и Перегине, и ко всяким богам мерзким требам не приближайся…» (Азбукин, 1896).

По мнению ряда польских авторов, на реплике средневекового славянского медальона – знак бога Свентовита

… По свидетельству Диогена Лаэртского (II в. н. э.), греческих и персидских богов сопоставляли разные авторы поры расцвета античной культуры: «Аристотель в первой книге “О философии” считает, что маги древнее, чем египтяне, что они признают два первоначала – доброго демона и злого демона и что первого зовут Зевс и Оромазд, а второго – Аид и Ариман, с этим согласны также Гермипп (“О магах”), Евдокс (“Объезд Земли”) и Феомп (“Истории Филиппа”)» (О жизни, учениях и изречениях…, I, 8).

Иными словами, древние греки называли Аидом ту же сущность, что зороастрийские маги именовали Ариманом (Ангхро Майнью). Правда, едва ли древний эллин воспринимал властителя царства мертвых как злое начало, но что-то же позволило носителям Традиции провести такое сопоставление: «Аид несмирим, Аид непреклонен; но зато из богов ненавистнее всех он и людям» (Илиада, XI, 155)! Что характерно, до нас почти не дошли гимны, посвященные Аиду, хотя в честь других олимпийских богов их достаточно.

Возможно, гимнов было немного, но для нас главное, что «благое они (эллины) приписывают Зевсу Олимпийцу, дурное – Гадесу (т. е. Аиду)...» (Плутарх). Аид – «повелитель ушед ших от жизни», никому нет возвращения из его владений (Гесиод, Теогония, 850, 869–775). У орфиков Аид – «не данный в ощущениях, невидимый, незримый» (Орфей. Языческие таинства, 2001, с. 272); («Шлем Аида-владыки сумрак ночной сохраняет» (Гесиод, «Щит Геракла», 227), «Афина шлемом Аида покрылась, да будет незрима Арею» (Илиада, 5. 844). Одно из имен Аида – Плутон. По свидетельству современников, это – эпитет, связанный с богатством: «Имя же Плутона пошло от богатства, так как богатство приходит из-под земли» (Платон, «Кратил», 403а). Согласно орфическому гимну «Плутону», он – «хтонический Зевс», то есть неявленная третья ипостась Зевса[10]:

На старой почтовой открытке – голова Свентовита как деталь отделки городской ратуши в Познани (Польша)

В других вариантах перевода формулировки более точные: «Плутон, земными ключами всеми ты обладаешь»; «Отец единый дел непроявленных; проявлений – Судья святейший и вседержитель блестящеславный» (Книга Орфея, 2001, с. 52–53). Не случайно, видимо, Вергилий именует Плутона immitis tyranni, то есть безжалостным тираном, ведь в царстве Аида терпят наказание многие, преступившие законы богов (Вергилий, IV, 492).

Святилище Аркона находилось на северной оконечности о. Руян (Рюген). Современная карта острова

Гравюра, изображающая рюген ского бога Свентовита (по Montfaucon Bernard de. L’Antiquité expliquée et represetneé en figures. Paris, 1722)

Славяне «…Плутона прозывали Ныя (Nya); его считали богом подземного мира, хранителем и стражем душ, покинувших тела, и просили у него после смерти провести в лучшие места преисподней, и поставили ему главное святилище в городе Гнезно, куда сходились изо всех мест» (Длугош, I, I, 47–48; II, VII, 447).

Подчеркнем именно «загробный» характер судейства Плутона/Ныя, отличный от земного суда Прове. «Запрещаем также пляски и песни, в которых призываются имена идолов Ладо, Леля, Йеша, Ныя, что обычно делают во время праздника Троицы» (Статут…, 1980, с. 39). Мацей Стрый ковский в «Хронике польской, литовской и всей Руси» (1582) пишет: «Плутона же, бога пекельного, которого звали Ныя, почитали вечером, просили у него по смерти лучшего усмирения непогоды».

Д. Громов убедительно показал, что персонаж Старый Старик из сказки «Бой на Калиновом Мосту» («Иван Быкович») или родственный ему Вий, былинный слепой отец Святогора, а также св. Касьян в народном православии – позднее переосмысление образа некоего черного бога, одного из властителей Навьего мира (Громов, 1999). Возможно, этот бог и есть Nya Я. Длугоша.

Ранее уже выявлены основные черты архетипов белого («светлого») и черного («темного») богов (Белкин, 1997; Гаврилов, 2000; Гаврилов, 2001; Гаврилов 2002; Гаврилов, 2004), но, полагаем, здесь умест но перечислить их еще раз, внеся ряд уточнений.

Чур Свентовита (современная работа, Польша)

– Белый и Черный боги – прабоги, боги старшего поколения. Изначально они могут восприниматься ипостасями Единого бога или Великой Матери, нести и рождение, и смерть. Позднее они часто отходят на второй план, им на смену приходят поколения младших богов, которые отражают появление новых социальных отношений и зарождение классового общества.

– Белый и Черный боги – соперники. Первый обладает атрибутами белизны или Света, а второй – хтонический, «темный» персонаж. Помимо черноты под землей, ему подчинена чернота на земле и чернота на небе.

– Черный бог связан со смертью и миром мертвых, ему подчиняются менее значимые «темные» персонажи. Белый бог, напротив, противостоит смерти и миру мертвых.

– Черного бога символизируют животные (ворон, волк или пес, и змей, выезжающий из/из-за воды) как ипостаси Черного бога или проявления, подвластные ему. Белый бог зооморфически связан с благородными птицами, крупным скотом (бык или корова, тур, олень) и чаще всего противостоит змею.

– Иногда Белый бог обладает подчеркнуто светлым (зорким) взглядом, а Черный бог частично или полностью «слеп» в Свете Белом. Это символизирует их власть в явьем (явном) и навьем (не-явном) мирах. Предположительно можно думать, что Белый бог также ограничен во владениях Черного (правда, указания на это отсутствуют).

Каменная голова Свентовита, найденная в г. Свентоборге (Дания)

– Белый и Черный боги связаны с зарождением новой жизни и судьбами людей.

– Блага в мире от Белого бога: Белый бог – просветитель, он добывает и дарит людям и иным Богам знания; Белый бог активно преобразует мир. «Вред» в мире от Чернобога: он препятствует изменению мира Белым богом или выступает как подстрекатель своего светлого противника.

– Иногда Белый бог ассоциируется с молодостью, а Черный бог – со старостью. Тогда их встреча – это испытание Белого Черным, а Света – Тьмой. В соперничестве с Черным богом Белый бог обретает целостность и избавляется от собственной ущербности, обретая Силу.

– Белый бог участвует в творении Вселенной либо препятствует ее порче. Чернобог не в меньшей степени задействован при создании Вселенной либо портит только что созданный Мир, внося в него изменения, которые впоследствии послужат к поступательному развитию сотворяемого Мира.

– При взаимодействии Белого и Черного богов появляются Время–Пространство и движение. Безоговорочное господство любого из них влечет за собою смерть и застой. Поэтому столкновение, спор между ними необходимы как условия развития сущего и поэтому, в конечном счете, ни один из них не может победить окончательно[11].

Идея противостояния и неразрывности противоположностей, в том числе Чернобога и Белобога пронизывает все традиционное мировоззрение. Она находит отражение в противопоставлении основных (архетипических) образов: Тьма – Свет, черное – белое, левое – правое, женское – мужское, низ – верх, плохое – хорошее и т. д.

Однако с точки зрения язычника мир все же един.

Пусть Свет и Тьма различны, в особенности на физиологическом уровне, они оставляют единое целое. Идея в первую очередь «единства», а потом уже «борьбы» противоположностей присутствует в мировоззрении всех индоевропейских народов вплоть до поры проникновения в него мировых религий, отрицающих единство Света и Тьмы.

Образы «темных» богов можно разделить на два основных типа:

Первый – образ разрушителя или Трикстера, приводящего старый мир и отношения в нем к краху.

Второй – образ культурного героя, Бога магии, повелителя Дикой Природы и охоты, властителя или стража Иного мира или проводника туда. Зачастую они смыкаются, но в любом случае тесно переплетены. Роль культурного героя чаще выполняет Белый Бог, собственно Творец. В таком случае, в дуалистическом мифе о творении соревнующийся с ним второй демиург выступает как трикстер…

– Каково соотношение Свентовита, «бога богов» – с Творцом? Если продолжать проводить древнеиранские параллели: как у Спента Майню с Ахура Маздой (или даже Зерваном)? Или он в понимании славян-«гиперборейцев» и есть Белый Творец? При поиске ответа на вопрос есть смысл обратить внимание на такое обстоятельство: «Верованиев то, что “Световiт – бог Слонца i самы глауны”, отмечено в этнографических записях по Белоруссии еще в 80-х годах прошлого [XIX. – Авт.] века» (Беларуская мiфалогiя, 2006, с. 455-456).

– Не является ли все-таки противопоставление Белобога и Чернобога как «доброго» и «злого» не христианским? Вдруг налицо некое, допустим, древнеиранское (Ахура Мазда и Анг хро Майнью) или подобное ему гностическое влияние? И если это так, то как соотносится Митра с Радегастом Сварожичем?

– Во Львовской области известен заповедник «Вознесение» (в народе «Кайзервальд»). Среди прочих объектов имеется два, интересующих нас в рамках данной работы. Первое – капище на горе Баба, и Святовидово Поле (топоним местный). Какова же на деле география почитания Свентовита? Насколько широко славяне знали его именно под этим именем?

«Готтофред в хронике 402 года по Христе от древних писателей сказует, что вандалы с королем их Радогостом в двести тысяч числом в Италию нападение учинили… И сии имена королей довольно свидетельствуют славян, ибо имя Радегаст самое славянское и славяне идола Радегаста почитали. К тому же имя Радегаста видно от владетеля вандалов дано… » – записал В. Н. Татищев в 1748 г., составляя «Историю Российскую» (Татищев, 1995, гл. 39).

Примерно в те же годы М. В. Ломоносов указывал: «Радегаст держал на груди щит с изображенною воловою головою, в левой руке копье, на шлеме петух с распростертыми крылами» (Ломоносов, 1952, т. 6, гл. 4).

Именно так выглядит Радегаст на… части опубликованных после указанной работы М. В. Ломоносова (1766) изображений. Речь идет о признаваемых большинством ученых поддельными ритуальных фигурках из храма в Ретре (год публикации 1771). Напрашивается вывод: либо Михайло Васильевич видел самих кумиров, либо пользовался независимым от составителя – Андреаса Готлиба Маша источником (Masch, 1771; русское издание Маш, 2006).

А вот как говорили о Радегасте и его храме очевидцы и современники.

«Славяния в десять раз больше нашей Саксонии, если причислять к ней чехов и живущих по ту сторону Одры поляков, которые не отличаются от жителей Славянии ни своей внешностью, ни языком… Славянских народов существует много. Среди них наиболее западные вагры, живущие на границе с трансальбингами. Их город, лежащий у моря Алдинбург (Старград). Затем следуют ободриты, которых теперь называют ререгами, а их город Магнополис (Велеград). К востоку от нас (от Гамбурга) живут полабинги (полабы), город которых называется Рацисбургом (Ратибор). За ними лингоны (глиняне) и варабы. Далее следуют хижане и черезпеняне, которые отделяются от долечан и ратарей рекой Пеной и городом Дымином. Там предел Гамбургской епархии. Хижане и черезпеняне живут к северу от реки Пены, доленчане и ратари – к югу. Эти четыре народа по причине храбрости называются вильцами, или лютичами. Есть еще и другие славянские племена, которые живут между Лабой и Одрой… из всех них самыми могущественными являются ратари, живущие в центре… Их город – всемирно известная Ретра – седалище идолослужения, там построен огромный храм в честь демонов, главный из которых Радигост. Изображение его сделано из золота [надо полагать, выражение связи с Солнцем? – Авт.], ложе из пурпура. Самый город имеет девять ворот и окружен со всех сторон глубоким озером, через которое для перехода построен бревенчатый мост, но через него разрешается переходить только идущим ради жертвоприношения или вопрошения оракула… Говорят, что от Гамбурга до храма четыре дня пути» (Адам Бременский, «Деяния священников Гамбургской церкви», ок. 1066)[12].

Радегаст из прильвицкой коллекции (по А. Г. Машу)

Ретра и ее окрестности (по А. Г. Машу)

«II … за день до нашего прихода к реке Одер, к нам присоединились лютичи, следуя за своими идущими впереди богами. 23. Хоть я с большим содроганием могу говорить о них, все же, чтобы ты, любимый читатель, узнал про лживое их суеверие и еще более бесполезный культ этого народа, я коротко расскажу, кто они и откуда сюда пришли. 17. Есть в округе редариев некий город, под названием Ридегост, треугольный и имеющий трое ворот; со всех сторон его окружает большой лес, неприкосновенный и свято почитаемый местными жителями. Двое из этих ворот открыты для всех входящих; третьи же, обращенные на восток и самые маленькие, открывают дорогу к лежащему неподалеку морю, весьма страшному на вид. В городе нет ничего, кроме искусно сооруженного из дерева святилища, основанием которого служат рога различных животных. Снаружи, как это можно видеть, стены его украшают искусно вырезанные изображения различных богов и богинь. Внутри же стоят изготовленные вручную идолы, каждый с вырезанным именем, обряженные в шлемы и латы, что придает им страшный вид. Главный из них зовется Сварожич; все язычники уважают и почитают его больше, чем остальных. Знамена их также никогда не выносятся оттуда, за исключением разве что военной необходимости; причем вынести их могут только пешие воины. 24. Для тщательной заботы о святилище местными жителями назначены особые служители. Когда они собираются там, чтобы принести жертву идолам или смягчить их гнев, те сидят, тогда как осталь ные стоят рядом; тайно перешептываясь друг с другом, они с трепетом копают землю и, бросив жребий, узнают истину в делах, вызывающих сомнение. Окончив это, они покрывают жребий зеленым дерном и, воткнув в землю крест-накрест два остроконечных копья, со смиренным послушанием проводят сквозь них коня, который считается наибольшим среди прочих и потому почитается как священный; несмотря на брошенный уже жребий, наблюдаемый ими ранее, через это, якобы божественное животное они вторично проводят гадание. И если в обоих случаях выпадает одинаковый знак, задуманное приводится в исполнение; если же нет, опечаленный народ отказывается от затеи. Старинное, опутанное различными суевериями, предание свидетель ствует, что когда им угрожает страшная опасность длительного мятежа, из названного моря выходит огромный вепрь с белыми, блестящими от пены, клыками и, с радостью валяясь в грязи, являет себя многим…

Современная статуя Радегаста, выполненная по мотивам приль вицких статуэток (Польша)

…25. (18.) Сколько округов в тех краях, столько там и храмов, в каждом из которых почитается неверными идол того или иного демона. Причем вышеупомянутый город занимает среди них особое положение. Отправляясь на войну, они прощаются с ним, а с успехом вернувшись, чтят его положенными дарами; путем жребия и коня, как я уже говорил, они старательно выясняют, что служители должны принести в жертву богам. Особо сильный гнев их смягчается кровью животных и людей. Всеми ими, называемыми общим именем лютичей, не управляет какой-то один правитель. Решение необходимого дела обсуждается в общем собрании, после чего все должны дать согласие на приведение его в исполнение…» (ок. 1018) (Титмар Мерзебургский, 2005)[13].

О Радегасте здесь сказано как о названии города, а имя бога – Сварожич. Скорее всего, это следствие непонимания автором хроники славянского словообразования. «Сварожич» в силу звучания имени – отчество, эпитет бога по отцу (т. е. Сварогу). Адам Бременский настаивает, что бога зовут Радигост, а город – Ретра: «…Варвары отрубили ему [епископу. – Авт.] руки и ноги, тело выбросили на дорогу, голову же отсекли и, воткнув на копье, принесли ее в жертву богу своему Радигосту в знак победы. Все это происходило в столице славян Ретре, в четвертые иды ноября» [10. XI.1066][14].

По данным фон Писториуса, впервые описание идола Радегаста появляется в 1492 г. в первом печатном издании Саксонской хроники Конрада Бото. На гравюре, помещенной под 1133 г., изображен бог Радегаст и сделана подпись: «В Мекленбурге ободриты почитали бога, именовавшегося Радигост, который имел на груди щит, на котором была изображена черная бычья голова, а еще имел в руке секиру, а на голове – птицу» (Ball, 1854).

Радегаста, видимо, почитали также и чехи. Он упомянут в «Mater Verborum» как потомок (внук) бога Крът`а (Кродо) – «Mercurius: Radihost vnuk Krtov (Kirtow)». Значит, Радегаст и есть Сварожич, а Сварог тем самым – сын Кродо.

Современное изображение Радегаста (Польша)

Существенно, что и на землях вятичей, согласно летописи, «пришедших из ляхов», можно найти поселения, связанные с именем этого бога. Таковы Радогошь на реке Нерусса к северу от Севска и к западу от Крома. Предполагается, что Радигощ – прилагательное от имени Радегаст, образованное по такой же схеме, как прилагательное «вещий» от слова «весть».

Сложности с толкованием смысла имени и особенности почитания божества не могу не привести к появлению критических взглядов, с которыми можно не соглашаться, но которые следует принимать во внимание:

«В источниках Сварожич и Радогост никогда не отождествляются. <…> Первое известие здесь относится к началу XI века и принадлежит немецкому хронисту Титмару, который сообщает, что в земле славянского племени редарей есть город Радогощ, в котором поклоняются главному богу Сварожичу… <…> славяне не знали изначально славян ских так называемых теофорных имен, т. е. личных имен, которые включали бы в себя теонимы, имена богов (в отличие, скажем, от древнегреческой и многих других традиций). Признавая существование бога по имени Радогост, следовало бы признать его уникальность по этому признаку (да еще с полным совпадением по форме с антропонимом!).…От славянских имен на -гост закономерно возникают притяжательные по первоначальному значению топонимы типа Радогощь, Будогощь, Волигощь (т.е. город Радогоста, Будогоста и т. д.). Такого рода топонимы как раз и отмечают средневековые источники на западнославянских территориях. Есть они и на Украине: Радогоща на Житомирщине и Радогоща на Черниговщине, Мала Радогоща и Велика Радогоща в Хмельницкой области. С этой точки зрения, признавая Радогоста в качестве божества, надо было бы указать на еще одну его уникальную характеристику: это единственное славянское божество, которому “принадлежал” большой славянский город, метрополия. Но как раз следов подобной теократии в язычестве славян не наблюдается: славянские города принадлежали князьям, людям, но божествам – никогда» (Зубов, 1995).

Обложка книги Р. Шцезяка «Прильвицкие идолы», выпущенной в 2006 г. краеведческим музеем Нойебранденбурга, в котором в настоящее время хранятся фигурки (вопреки множащимся слухам об их пропаже или уничтожении). Согласитесь, дело за малым…

Споры по этому поводу пока не окончены.

Естественно ожидать, что божество, чьим животным является петух, возвещающий своим криком приход Солнца, должно быть каким-либо образом связано с Солнцем. На солнечные мотивы указывает и конь (общеиндоевропейский символ Солнца). Обращает на себя особое внимание и упоминание Титмара про вепря. Ведийский бог Вишну, сын кузнеца-Тваштара[15], также воплощался в вепря, который поднимал клыками мир из Первовод. Надо полагать, и Сварожич-Радегаст – сын кузнеца Сварога, бог порождающих сил и света, являл себя предкам в зверином обличии. «В сем сходятся дьявол Сварожич и вождь святых, ваш и наш Маврикий? Те, кто впереди вздымает священное копье, и те, кто пачкает человеческой кровью дьявольские знамена?» (1008) (Письмо св. Бруно Кверфутского к императору Генриху III цит. по: Матерь Лада, 2006).

«… Суть иные вендов роды, между Эльба и Одер реками живут и далеко к полудню простираются, как и гурули, гевельды, сущие при Гибале реке и Доксе, левбузы, ивилины, сторреланы с иными. К западной же стороне провинция винулов, которыми ленчане и редари именуются. Город их славный Ретра, там капище великое и главный бог их – Радегаст… Их четыре племени и они называются лютичами, или вильцами; из них хижане и черезпеняне, как известно, обитают по ту сторону Пены, ратари же и долечане желали господствовать вследствие того, что у них имеется древнейший город и знаменитейший храм, в котором выставлен идол Радегаста, и они только себе приписывают единственное право на первенство потому, что все славянские народы часто их посещают ради получения ответов и ежегодных жертвоприношений… » (Гельмольд, 1963).

Френцель говорит о нем так: «De Radegastos. Marte Soraborumque altero supremo Deo» (Френцель А., Commentarius). Следовательно, в сербо-лужицком пантеоне «второй высший бог» Радегаст – фигура не менее значимая, чем сам Свентовит, а Ретринский храм не менее значим, нежели Арконский. Но все-таки Радегаст и Свентовит, скорее, разные боги: у них очень разная атрибутика.

Осенний обряд «мост Таусеню», восстановленный на основе свидетельств западноевропей ских источников

Одновременно, возможно, имеются сообщения о Радогосте и как об историческом лице. Греческий сторик Феофилакт Симокатта, повествуя о войне Византии с аварами и славянами-антами, упоминает вождя последних Ардагаста: «Ардагаст отправил полчища сла вян для похода за добычей» (Свод… , т. II, с. 19) и так далее. Но в примечании к тек сту сказано: «Имя славянского вождя Ардагаст отчетливо делится на две части. Вторая его половина возводится к общеславян скому *gostь “гость” из герм. ‘gast (см. Свод, I, 335), но первая вызывает споры. Если согласиться с тем, что ликвидная метатеза имела место еще на стадии праславянского языка, тогда корень “арда” вполне можно считать видоизмененным “рада/о”, а все имя – звучащим как “Радогость”… По сообщениям Адама Бременского и Гельмольда, так называли главного бога поморских славян… В качестве антропонима это имя широко встречается в древнеболгарском, старочешском и старопольском языках. Однако М. Фасмер критиковал эту гипотезу на том основании, что ликвидная метатеза относится в славянских языках к более позднему времени… Этот контраргумент весьма серьезен, но все же следует помнить, что в греческих заимствованиях из других языков гласные часто меняются местами с плав ыми согласными – по мнению Е. Ниминена, это могло произойти и в данном случае» (Свод… , т. II, с. 45).

Вместе с тем многие историки (см., напр., Алексеев, 2005, с. 271) считают правильным как раз имя Радогост. В таком случае мы можем иметь дело с обожествлением легендарного предка-воителя. Увы, сведений об Ардагасте/Радогасте немного. Известно, что Ардагаст был не простым союзником аваров, державших тогда в зависимости часть антов, даже не только вождем племени или союза племен, но имел в своем подчинении некоторую территорию («подвластную страну»).

Итак, сведения о почитании или следы почитания Радегаста/Радагаста, вопреки критикам, обнаруживаются в балтийском регионе, у чехов и в области расселения вятичей в Восточной Европе. Постепенно становится более ясным и смысл имен богов: «При толковании имени польского короля “Земовит”, сына легендарного Пяста, хронист приводит народное толкование его имени. По мнению же польских лингвистов (Zierhoffer K., Tasszycki W.), первая часть имени Земовит (Semouitus) восходит к праславянскому и старославянскому sem, senrbja (семья; лат. persona), а вторая – к общеславянскому vit (хозяин, владелец; лат. dominus)» (Великая хроника, 1987, с. 63, 208).

Таким образом, суждение лингвистов применительно к именам Световита, Яровита, Ругевита, Поревита означает, что первый есть властитель Света; второй – хозяин Яри (ярости, подобной буйству природы весной?); Руевит – хозяин ругов, а Поревит, возможно, достатка или прибытка.

– Прав ли В. Н. Татищев, ставя знак равенства между «варварами», напавшими на Рим в 402 г., и славянами, первые археологически достоверные сведения о которых датируются VI в. (их связывают с так называемой культурой Прага-Корчак)?

– Каково соотношение Свентовита и Кръта, если вообще возможно говорить о чем-то подобном?

– Фантастическое допущение: Сварожич и Свентовит – может ли быть так, что суффиксы этих слов есть разные (диалектные) прочтения одной и той же формы (отчества), а не к основе «хозяин» – Сварог-Сварожич, ?-Светович/Светич?

Слово trickster (англ. «обманщик, ловкач») пришло в современный русский язык из языка психологов и означает персонажа, который, невзирая на внешне отрицательные черты, в конечном счете действует скорее во благо, хотя способы его действий могут вызывать, мягко говоря, неприятие.

В предшествующих работах одного из авторов (Гаврилов, 2004; Гаврилов, 2006б) архетип трикстера уже был рассмотрен довольно подробно. Основные черты его таковы:

1. Трикстер появляется для нарушения сложившихся устоев и традиций, он привносит элемент хаоса в существующий порядок, способствует деидеализации, превращению мира идеального в мир реальный.

2. Трикстер – неподконтрольная никому фундаментальная Сила, результат действия которой непредсказуем даже для самого трикстера. Трикстер – это провокатор и инициатор социально-культурного действия и изменения творения, которое выглядит как порча.

3. Трикстер традиционно выступает посредником между мирами и общественными группами, способствует обмену культурными ценностями между ними и переводу информации из области непознанного (Мир Иной, Навь) в область познаваемого (Белый Свет, Явь). Он делает неявное явным, первым вторгаясь в область неизведанного.

4. Трикстер – господин многих искусств, мастер на все руки, иногда он – спутник культурного героя, его проводник или его Тень, а то и сам культурный герой; тот, кто проверяет претензии героя на Силу. Трикстер – добытчик знаний через нарушение социального или космогонического запрета, инициатор мифологического (архетипического) действия.

5. С точки зрения этической системы культурного героя трикстер почти всегда аморален. Он стоит на грани мира людей и первобытного мира Дикой Природы, поэтому с точки зрения человека как общественного существа смешон, нерассудителен или бессознателен. Зачастую обладает ярко выраженными чертами соблазнителя-гиперсексуала и обжоры. Склонен к перемене пола.

6. Трикстер – оборотень, перевертыш, игрок, для него не существует привычного представления о жизни и смерти, ибо игра всякий раз может быть начата сначала и в любой момент прекращена (Гаврилов, 1997, с. 67–73; Гаврилов, 2006б). Он не всегда выходит победителем из затеянной игры и может попасть впросак, став жертвой собственной хитрости.

7. Трикстер выступает как Старый Мудрец, с одной стороны, и как юнец – с другой, в зависимости от того, каков находящийся рядом с ним культурный герой, чье чувст во собственной значимости Трикстер умаляет.

Кто же есть трикстер в мифологии древних славян и в их, так сказать, «домашней» Природной вере? Первый, кого обычно называют исследователи – Черт. Хотя образ черта, конечно, имеет дохристианское происхождение, между чертом в язычестве и чертом в христианстве есть разница. В отличие от христианского, в языческих представлениях черт не плохой, а просто иной, так как находится за чертой жизни и смерти. Говоря современным языком, он такой же «аутсайдер», как и Трикстер.

Идол Одина. Из скандинавских древностей

Нельзя не признать, что христианские представления о дьяволе оказали серьезное влияние на облик беса и/или черта. В фольклоре и на народных картинках черти – антропоморфные существа, покрытые черной шерстью, с рогами, хвостами и копытами (нередко с одним копытом, что есть признак одновременного пребывания в двух мирах или принадлежности Иному миру). Черт – вылитый греческий бог природы Пан, плоть от плоти Дикого Леса.

Известны народные представления о подвижности, «вертлявости» чертей (бесов), их способности к исключительно быстрому передвижению (Березович, Родионова, 2002, с. 7–44). Черт, подобно трикстеру, находится в пространстве, отдельном от людей и от богов. Ему присуща способность к оборотничеству: он превращается в черную кошку, собаку, свинью, змея, но чаще всего в человека – странника, младенца, кузнеца, мельника. Черт постоянно вмешивается в жизнь людей, причиняет мелкие неприятности, принуждает к неоправданным поступкам, насылает морок, заставляет плутать пьяных, провоцирует на преступление, самоубийство, соблазняет женщин, стремится заполучить душу человека (Мифы…, т. 2, с. 625).

Но в итоге «порча» Божьего Творения чертом оказывается посвятительным испытанием, которое устраивает Темное начало Светлому.

Известно, что скандинавского бога-трикстера Одина именовали богом висельников (повешенных). В этой связи упомянем о связи веревки вообще с нечистой силой или даже дьяволом. Это находит отражение в ситуации самоубийства, которое «благословляется» нечистой силой. Бытуют истории о том, как девушка, привязавшая веревку, чтобы повеситься, была спасена ангелом-хранителем, после чего услышала брань удалявшегося черта (Новичкова, 1995, с. 596); как мужик, собиравшийся повеситься, видел во сне ухмылявшегося черта с веревкой (Черепанов, 1996). «Воздействие нечистой силы на висельника, надевающего на себя петлю по наущению или прямо с помощью дьявола, считается и у славян почти повсеместно причиной самоубийства» (Славянские древности…, т. 1, с. 378). Вспомним и о чудодейственных свойствах, приписываемых веревке, из которой была сделана петля.

Черт занимается подменой детей и их воспитанием (что, кстати, может косвенно указывать на то, что Велес выступал как покровитель или воспитатель молодых людей), удачно защищает своих любимцев на светском суде, оказывается, кстати, кумом Бабы-яги.

Подобно трикстеру Уленшпигелю, черти подсовывают недостойным нечистоты вместо причастия (Зеленин, 2002, с. 171–175, 299, 304). Конечно, и они попадают впросак – например, их подстреливает охотник, а, проиграв спор, черти, подобно лешим, вынужденно отдают право беспрепятственной охоты и/или волшебные предметы добру молодцу, а оброк – мужичку типа Балды (Сказки и песни Белозерского края, 1999, №№ 7, 35, 42, 96). Черт дает мужику деньги под залог души и остается с носом, в обмен на душу служит вместо солдата и не выдерживает тягот службы (Садовников, 2003, № 79–80). Если же обратиться к европейскому фольклору, то черт тоже уступает в находчивости Пьеру или Жаку-пройдохе (Франц. нар. сказки, 1959, с. 266–276).

В славянском фольклоре и в эпосе ближайших соседей славян сохранились множественные фрагменты дуалистического мифа о сотворении мира и самого человека двумя началами – божественным и «дьявольским», стало быть, Светлым и Темным, подчас двумя братьями. На проверку в этом мифе так называемый Белобог (или собственно Бог) выступает как культурный герой, а его спутник и соперник, соревнующийся с ним (т. е. Чернобог) проявляет себя как самый настоящий Трикстер.

Уточка – распространенный на северо-западе Европы оберег, возможно, связанный с преданиями о сотворении мира (XIV в.)

«Стал Господи мир творить, где народу жить. Распустил он море-окиян; надо землю сеять. Прибежал лукавый чорт, да и говорит Господу: ”Ты, Господи, все творишь: весь мир сотворил, окиян-море напустил; дай мне хошь землю насеять”. – “Сей!” – сказал Господи. Сеял, сеял лукавый – никакого толку! “Опускайся ты, лукавый, – сказал Господи, – на самое дно моря, достань ты, лукавый, горсть земли”; вынырнул – глядь, всю землю водой размыло. Опустился в другой – тоже: в горсти нет земли. Опустился лукавый в третий раз и, по божьему по веленью, оставалась за ногтем песчиночка. Бог взял ту песчиночку и насеял всю землю, с травами, с лесами, со всякими для человека угодьями. – “Будем с тобой, Господи, братьями родными, – сказал лукавый Господу: Ты будешь меньшой брат, я большой!” Господи усмехнулся. “Будем, Господи, братьями ровными”. Господи усмехнулся опять. “Ну, Господи, ты будешь старший брат, я меньшой!” – “Возьми, – говорит Господи, – возьми меня за ручку повыше локотка; пожми ты ручку ту изо всей силы”. Лукавый взял Господа за ручку выше локотка; жал ручку изо всех сил, устал от натуги, а Господи стоит да только усмехается. Тут Господь только взял лукавого за руку: лукавый так и присел. Господи наложил на лукавого крестное знамение, лукавый и убежал в преисподнюю. Люди, да еще святые люди, нарицаются сыны божии, а лукавый хотел к Господу в братья залезть!» (Киреевский, 1986, т. 2, с. 38).

«Стал Господи мир творить, где народу жить. Распустил он море-окиян; надо землю сеять. Прибежал лукавый чорт, да и говорит Господи: “Ты, Господи, все творишь: весь мир сотворил, окиян-море напустил; дай мне хошь земли насеять!” – “Сей!” – сказал Господи. Сеял, сеял лукавый, – никакого толку! – “Опускайся ты, лукавый, – сказал Господи, – на самое дно моря, достань ты, лукавый, горсть земли»”. Опустился лукавый на дно моря, захватил лукавый горсть земли; вынырнул: глядь – всю землю водой размыло. Опустился в другой, – тоже: в горсти нет земли. Опустился лукавый в третий раз, и, по Божьему по велению, оставалась за ногтем песчиночка. Бог взял ту песчиночку, и насеял всю землю, с травами, с лесами, со всякими для человека угодьями» (Буслаев, 1859, т. I, отд. 2, с. 100).

«В начале Света благоволил Бог выдвинуть Землю. Он позвал Черта, велел ему нырнуть в бездну водяную, чтобы достать оттуда горсть земли и принесть ему. – Ладно, думает Сатана, я сам сделаю такую же землю! Он нырнул, достал в руку земли и набил ею свой рот. Принес Богу и отдает, а сам не произносит ни слова… Господь куда ни бросит землю – она вдруг является такая ровная-ровная, что на одном конце станешь – то на другом все видно, что делается на земле. Сатана смотрит… хотел что-то сказать и поперхнулся. Бог спросил: чего он хочет? Черт закашлялся и побежал от испугу. Тогда гром и молния поражали бегущего Сатану, и он где приляжет – там выдвинутся пригорки и горки, где кашлянет – там вырастет гора, где привскачет – там высунется поднебесная гора. И так бегая по всей земле, он изрыл ее: наделал пригорков, горок, гор и превысоких гор» (Афанасьев, 1994, т. 2, с. 458–462).

«По старосветному Окиян-морю плавало два гоголя, первый – бел-гоголь, другой – черен гоголь. И теми двумя гоголями плавали сам Господь Вседержитель и Сатана. По божию велению, по богородицину благословению Сатана выздынул со дна синя моря горсть земли. Из той горсти Господь сотворил ровные места и путистые поля, а Сатана понаделал непроходимых пропастей, ущелий и высоких гор» (Ончуков, 1998).

«Вот, когда Бог сотворил воду, то и говорит Сатане: “Поди в море, возьми со дна горсть песку и принеси Мне, Я сотворю землю”. Сатана достал со дна две горсти песку (он уж тогда задумал обмануть Господа и так же творить как он), принес одну горсть и подал ее Богу, а другую затаил у себя. Бог бросил горсть песку – и родилась земля. Но когда он ушел, и кинул свою горсть Сатана, то на земле появились горбины и каменные горы. Вот почему на земле родились горы» (Бурцев, 1910, т. 6, с. 121).

«Бог человека по своему образу и подобию создал, и черт тоже захотел сделать: написал и вдунул в него свой дух. Выскочил козел рогатый – черт испугался и попятился от козла. С тех пор он и боится его. Вот почему в конюшнях козла держат, и на коноводных тоже – где бывало пар до ста лошадей, всегда козла держали. Он – чертов двойник» (Садовников, 2003, с. 248).

А вот версия создания человека, изложенная еще языческими волхвами в споре с Яном Вышатичем, усмирителем белозерских язычников в пересказе самого Яна (христианина по вероисповеданию) и летописца. Человека создали Бог и Сатана: «Бог мывся, отерсе ветхем и сверже с небесе на землю; и распреся сатана з богом, кому в нем творити человека. И сотворил диавол человека, а бог душу в онь. Тем же аще умрет человек, в землю идет тело, а душа – к богу». Ян тех волхвов повесил, «и в другую нощь медведь возлез, угрыз, снесть их… » (ПСРЛ, т. I). Скандинавский Локи тоже участвовал в сотворении человека.

Индоевропейские корни летописного свидетельства о волхвах весьма убедительно, на наш вгляд, обосновал Л. Р. Прозоров, невзирая на появившуюся в Интернете критику в его адрес (Прозоров, 2006а).

Следующий рассказ записан в Пензенской губернии у мордвы по историческим меркам недавно. Нередко русские язычники, не желавшие поступиться верой предков, уходили на восток. На Волге они смешивались с местным финно-угорским населением, и миф накладывался на миф: «Человека хотел сотворить не Чам Пас, а Шайтан: собрал глины, песку и земли от семидесяти семи стран света, но слепить благообразно тела не мог – то слепит свиньей, то собакой, то гадом; а ему хотелось сотворить человека по образу и подобию Божию. Позвав птичку-мышь, он сказал ей: “Лети на небо, там у Чам Паса полотенце висит; когда он в баню ходит, тем полотенцем обтирается; висит оно у него на гвоздике, заберись ты в один конец полотенца, свей гнездо, разведи детей, чтобы один конец полотенца стал тяжелее и упал бы ко мне на землю”. Летучая мышь так и сделала. Шайтан обтер полотенцем слепленного им человека, который получил образ и подобие Божие, но вложить в него живую душу он не мог. Когда Господь оживил его, Шайтан вступил с ним в спор: и на его долю из человека надобно что-нибудь ему дать. Решили так: “Образ и подобие от моего полотенца, – сказал Чам Пас, – и душа моя, а тело пусть будет твое”. А птичку-мышь Чам Пас наказал за службу Шайтану: отнял у нее крылья и приставил голый хвост, так же как у Шайтана, и дал такие же лапы, как и у него» (Веселовский, 1889, с. 10–11).

Как указывает Д. Громов, зафиксировано свыше десятка фольклорных вариантов данного сюжета (Громов, 2005, с. 8–29; Труды экспедиции…, 1872, с. 145; Радченко, 1910, с. 74–76; Галицько-руськi народнi легенди, 1902, с. 222, № 388).

Всеотец навь-бог Один. Скандинавская скульптура XIX в.

«Шол по земя Господь Бог, а с ним дьявол. Ну, тот, который людей сомущает, и здумал он и Бога сомутить. И так и шли они. Им на путе стречатца куча земли. “Кто, – говорит дьявол, – из нас сильнее, ты али я, покажем свою силу”. Взял землицы, плюнул на нее, в руках повалял и сделал вроде как статуй, человека обрисовал. “Вот видишь, он на меня походит (похож)”, – говорит дьявол Исусу Христу. Ну, подошел Исус Христос к етой статуе. А она на полу лежит. Дьявол не мог ее уставить, штоб стояла. Так подошел Исус Христос, взял капочку самую земли на ладонь, на руку-то, маленько слюной спустил, размешал эту грязь, да по губам и помазал этому-то статую. Потом в лицо дунул – дух доспел. Статуйто и оживел, стал, поднялся и пошол. Дьявол-то улетел. Тело-то в нас дьяволово, от земли, а душа-то Богова – она завсегда и после смерти уходит к нему обратно на небо» (Фольклор Приангарья, 2000, с. 47–48).

«Чорт сотворил тело человека из глины, но не мог оживить его; Бог сказал чорту: “Отдай мне человека, я дам ему жизнь”; чорт отдал, чтобы посмотреть, как это сделать». Далее черт пропускает момент творения, и так и не узнает, как Бог оживил человека (Зеленин, 1914, с. 675–676).

«Тай вiн тогди злипиў з земли чоловiка и зачьнў на него хiкати, плювати, харкати, аби єго оживити, а далп телепає ним, шторцує – не мож. Приходит Пан-бог и питає еп: – «А ти шо, мой, робиш?» – «А, каже, я собi зробиў товарищi, бо ти, каже, маєш товаришi, а я ни маю; хочу собi зробити также товаришi». – А Бог каже: – «А деж ти годен собi товаришi зробити?» – «Тай казаў єму ити вiд того гет и вiвернуў того чоловiка, тим шо вiн – оссина єму – обхаркаў у середину, и оживиў єго и назвав єго Адам» (Матерiяли до гуцульської демонологiї, 1909, с. 66).

«Бог сотворил ангела по образу своему и подобию, а дьявол, как нечистая сила, стал ему завидовать и начал из земли и воды составлять тварь, которая во всем походила на ангела. И так он из земли создал человека, поставил его на солнце сушиться… Нечистый невесело смотрел на свое создание, которому не мог дать души. В это время пришел Господь Бог и спросил его: – “Что это такое, что ты слепил из земли?” – “Человек”, – отвечал дьявол. – “Так что же он не ходит?” – “Не могу дать ему души”, – ответил дьявол. – “Э, хорошо, – сказал Господь. – Так я ему дам душу, и, пока он жив, пусть будет моим, а когда умрет – твоим”. Дьявол согласился на это условие. Тогда Бог, рад тому, что даст душу еще одному созданию, усмехнулся и дунул в лицо человека. И вот человеческое лицо озарилось божеской светлостью, стало милым и улыбающимся, как у ангела, а очи тихонько открылись, и в них явился лик Божий, исполненный ангельским блаженством. И поэтому и теперь у человека, который ничего не имеет на душе, которого не мучит никакой грех, на лице видны душевная чистота и ангельская благость, как в тот момент, когда ему Бог своим духом дал душу» (Вольтер, Вукичевич, 1915, с. 101–114.).

Все перечисленное в точности соответствует мифологическому представлению о трикстере по выделенным выше второму, а отчасти пятому и шестому признакам.

Любопытно заметить, что легенды о низвержении «Черного бога» и его помощников весьма часто включают объяснение возникновения во Вселенной многообразной «нечистой силы» (причем далеко не всегда на библей ский манер)[16]: «На небе у Бога были андели. Их было много. Жили ладом, хорошо. Потом о чем-то застырили промеж собя – это андели и Бог-то. Бог-то взял и спихнул их с неба. Ну, они полетели вниз, на землю. Кто куда упал, тот таким и доспелся. Новой упал в лес, доспелся лешим, новой в баню – так банник, а другой на дом – тот суседка; на мельницах живут мельники, на гумне и ригах – рижники. В воде опеть же водные черти. А один упал в чан с пивом, баба наживила, ну там хмельник живет» (Фольклор Приангарья…, с. 48).

Нечистая сила в русских сказках выступает в том же качестве, что и классические трикстеры эпосов других народов. «Антихристы прежде всего к таким подъезжают, таких желают поймать в сети, которые благочестивые и богомольные» (Соколовы, 1999, I, с. 33). Нечистый дух крадет женщин или навещает их по ночам (Там же, с. 380).

Христианская церковь приписывала чертовщину, шутовство или бесовство всем прежним языческим богам. «Куда же древле погании жьряху бесом на горах, ныне же паки туды святые цьркьви стоят», – отмечал новгородский летописец (ПНЛ, 1950, с. 103)[17]. «Шутовство», «шутов» – понятия поры двоеверия, эвфемизмы, тесно связанные с местами почитания, обрядовыми действиями и собственно языческими божествами.

Черт на русском лубке XVIII в.

В апокрифе «Хождение Богородицы по мукам» говорится: язычники «это те, которые богами называли: солнце и месяц, землю и воду, зверей и гадов, кто в жестокосердии своем дал богам имена, как людям, и те, которые почитали Утрия, Трояна, Хорса, Велеса, превратив бесов в богов. И в этих злых богов верили люди». Дословно по другому списку с упоминанием и Перуна: «Вероваша, юже ны бе тварь Бог на работоу створил, то они все богы прозваша солнце и месяц землю и водоу, звери и гады, то сетьнее и члвчь окамента оутрия трояна хрса велеса пероуна на Богы обратиня бесом злым вероваша, доселе мракмь злым одержими соуть, того ради сде тако моучаться».

Таким образом, чтобы обнаружить Трикстера и Чернобога в славянском пантеоне, надо искать «беса из бесов». И есть лишь один бог, наиболее соответствующий описанию беса в «поганстве»: Велес (Славянские древности…, т. 1, с. 164–166)!

В мифологии соседей славян – древних балтов – имя этой Силы различно: Виелона, Велнс или Велс, что, собственно, и означает «черт», «дьявол». Он постоянный противник Громовержца и владелец мира мертвых, пастырь душ. У тех же балтов «Velu mate» – мать мира мертвых, а «veles» – души умерших (Славянские древности…, т. I, с. 210; Гаврилов, 1997, с. 70–76). У литовцев существовал особый праздничный ритуал, посвященный богу Виелоне. Для праздничного пира закалывали свинью и приглашали Виелону вместе с мертвыми принять участие в этом пире. У литовцев в день поминовения усопших («время Велса») принято было сжигать кости животных (Мифы…, т. I, с. 228–229). Это подтверждает, что балтийский Велс, как и славянский Велес, был властителем загробного мира.

В. Н. Топоров соотносит с именем Велеса и слово «власть». Великость и власть – Велес – он велий есть. В самом деле, «великий, церк. велий, превышающий обычную меру, сравнительно с другими обширный, большой; о человеке славный великими, знаменитыми подвигами; но, в сокращенном виде, иногда относится и к росту… Велес м. ряз. (велец. велеть, великий) укорно, повелитель, распорядитель, указчик. Велибный, кур. высокий и сухопарый. Велебный» (В. И. Даль).

Гермес. Римская бронзовая копия с греческого оригинала

В реконструкции змееборческого мифа В. Н. Топорова и Вяч. Вс. Иванова Велес является противником Перуна, крадущим у Громовика скот. Как известно, приблизительно тем же занимался Гермес, воровавший коров у солнечного Аполлона. При этом почему-то обычно редко вспоминают, что среди балтских мифов, дошедших до нас, особое место занимает не столько миф о противоборстве громовика и хтонического властителя мертвых, сколько цикл дуалистических литовских преданий о Диевасе и Велсе (Велнясе). Он перекликается со славянскими средневековыми богомильскими ересями и с дуализмом угро-самодийских народов. Велс (Велес) выступает как один из творцов мира, соперник культурного героя и Белого бога Диеваса[18], по сути как Трикстер и Чернобог. Велняс – литовский Велс. Образ Велняса широко распространен в фольклоре и народном декоративно-прикладном искусстве. Он рогат, иногда имеет копыта, связан с водой, глаз его – «окно в болоте». Велняс мудр, строит мосты, покровительствует музыке и танцам.

Вид святилища Ромово (Ромуве). Гравюра из книги К. Хартноха «Старая и новая Пруссия» 1684 г., созданная по описанию Симона Гринау

Прусским аналогом Велса/Велняса был Патолс/Пеколс. Он входил в триаду Богов, наиболее почитаемую в Ромово (Ромуве). По сообщениям средневековых источников, это святилище выглядело следующим образом: посреди просторной равнины стоял огромный дуб. В нем находились три ниши, в которых стояли изваяния Перкунаса, Потримпса и Патолса. Статуя Перкунаса имела вьющуюся черную бороду, огненно-красный лик и такого же цвета сноп лучей вокруг головы. Перед нею пылал неугасимый костер. Справа от Перкунаса стояло изваяние приветливого безбородого юноши в венке из колосьев – Потримпса, бога рек и источников, подателя плодородия и хорошего урожая. Главным символом его была змея, обитавшая в глиняной урне, укрытой сеном. По левую сторону от Перкунаса находилась статуя Патолса – бога преисподней и ночных призраков, воплощения ужаса. Он имел вид бледнолицего, седобородого старика с белым платком на голове (вар.: в рогатом шлеме). Символами Патолса были три черепа – человека, коня и быка.

Применительно к змееборческому мифу следует обратить внимание еще на одно существенное обстоятельство. Его часто называют «основным» мифом, что, по меньшей мере, странно. «Основной» миф по определению должен быть объяснительным, то есть содержать точку зрения на то, «откуда есть пошел белый свет» или откуда появились люди. Но отнюдь не быть посвященным частному, в общем-то, вопросу взаимодействия богов. Из всего, что нам известно о славянской мифологии, такому объяснению скорее соответствует либо текст Голубиной/Глубинной книги (если очистить его от поздних христианских наслоений) – в части творения мира из тела великана-первочеловека (инд. Пуруши, сканд. Имира, славянского – преимущественно белорусского – Волота[19] (Беларуская мiфалогiя, 2006)), либо предания о сотворении человека – по большей части дуалистические.

Имя властителя Иного (навьего) мира у славян варьируется в списках летописи и поучениях против язычества – Велес, Волос, Власе, Власий, Влас – «скотий бог», «скотий», то есть дикий, лютый, звериный. Если же толковать «скот» как синоним богатства, достатка (что тоже не лишено смысла), то Велес предстает в качестве не просто старшего, но одного из древнейших богов (ибо скотоводство появилось раньше земледелия).

Вероятно, Велес, подобно Гермесу, податель богатства (через скот, основное богатство кочевых племен – «бог скотов» (О идолах Владимировых), а позднее просто бог наживы и достатка.

Велеса нередко сравнивали с Паном, козлоногим сыном Гермеса, богом дикой Природы (ср.: «Veles: Велесъ – Pan, ymago hircina» (Mater Verborum); «Гермес вместе с Гекатой множит скотину» (Гесиод, Теогония, 445)). А. Н. Афанасьев обратил внимание, что в словацкой колядке слово «велес» прямо употребляется в значении «пастух»: «Пасли овцы велесы при бетлемском салаше… » (Афанасьев, 1852, с. 25). Мир дикий, звериный не относится ни к миру людей, ни к жилищам Богов. Он нечто промежуточное. Это самое место для бога-трикстера, эдакого Одина в облике предводителя буйной Дикой Охоты.

Велес, конечно, пастырь, но – дикий, потусторонний. Не исключено, что такое представление о Велесе восходит к представлению о том, что одна из душ человека после смерти воплощается в зверя.

Есть любопытное предположение, что древним именем северогерманского Вотана – скандинавского Одина, возможно, было Вольс или Вельс. Предположение основано на именовании одного из «родичей» Одина, Беовульфа, «потомком Вольса/Вельса» (герм. wolf/wulf – волк, имя сказочного оборотня Волха-Волоха, умевшего превращаться в рыскучего зверя, тоже созвучно не случайно) (Погодин, 1923, с. 151). Волки сопровождают Одина. Известны и жертвоприношения Вотану-Одину волков, которых вешали на столбах, именуемых «волчье дерево» (Иванов, 1979, с. 154 и прим. 15).

«Ц(а)рь же Леонь со Олександромъ миръ сотвориста со Олгом, имьшеся по дань, и роте заход(и)вше межы собою: целовавше кр(е)сть, а Олга водивше на роту и муж(и) ег(о) по рускому закону, кляшася оруж(и)емъ своим, и Перуном, б(о)гомъ своим, и Волосомъ, скот(ь)емъ б(о)гомъ. И утвердиша миръ» (Радзивиловская летопись по поводу договора Олега с греками). Теми же богами клялся князь Свято слав, скрепляя договоренности с византийским владыкой.

Впрочем, считающийся весьма авторитетным знатоком славянского язычества Генрик Ловмянский доходит до того, что описывает как «новшество» появление имени Волоса в договоре Святослава 971 г.: «Культ Волоса, еще неизвестный в 944 году, был в 971 году совсем новым, поддерживаемым рыцарством [так в тексте. – Авт.]; возможно, он возник и оформился в ходе болгарских войн Святослава. В русских источниках, кроме договора 971 года, Волос как божок существует только в качестве литературного заимствования из этого же договора, и то очень редко…» (Ловмянский, 2003, с. 88–91). Ну да, конечно! Великое новшество! Господину Ловмянскому, надо думать, невдомек, что тот же «божок» известен как выдающийся бог еще по договору Олега с греками 907 года. Интересно, это традиционная нелюбовь католика к язычеству или стародавняя неприязнь поляка к своим восточным соседям?

Разумеется, Г. Ловмянский обрушивается на А. Брюкнера (Brückner, 1918, s. 76–85), имевшего куда более взвешенную точку зрения: «Как и Нидерле, Брюкнер не сомневался в существовании славянского Велеса, известного также чешским источникам как обозначение дьявола, что имеет и литовскую (velnias – дьявол, veles – души мертвых), а также албанскую аналогию – veles. По его убеждению, Велес является “значимым славянским богом”, однако не богом скота, а, скорее всего, “клятвы, слова и договора – ничего более убедительного нет”, далее Брюкнер называет его еще богом “нави, страны душ и умерших предков”… Он также доказывал, что Велес – это старая языковая форма слова Волос (как melko – молоко)… Другие исследователи отвергали отождествление Велеса и Волоса как необоснованное с языковой точки зрения…»

Г. Ловмянский, впрочем, как мы уже говорили, вообще считает большинство славянских богов поздним литературным вымыслом, пытаясь доказать, что средневековые славяне вплоть до X–XI вв. верили в лучшем случае в «демонов». Придерживаясь подобной логики, остается признать лишь, что славянское язычество скрыто, но непрерывно развивалось под маской «народного христианства» или параллельно официально принятой религии, поскольку следы почитания богов и сведения о них имеются в немалом объеме, пусть и разбросаны по разным источникам.

Однако еще в XIX в. спорный, как уже говорилось, во многих доказательствах и выводах, но весьма информированный Д. О. Шеппинг писал: «…Добровский утверждает, что имя Велеса нередко и встречается даже в чешских книгах XVI века, хотя ныне оно совершенно забыто. Наконец, как замечает Волонский, существует еще некоторое родство между богом стад и названием валахов или влахов, которые сами зовут себя волосами. Это подтверждается, по его мнению, гербом валашского княжества, который состоит из бычачьей головы, намекающей на прежнее поклонение Волосу, от обоготворения которого этот край, столь богатый скотом, и мог получить свое название. Это мнение подтверждается еще тем, что в Валахии, как и в России, Св. Власий почитается народом за покровителя скота.

Все это достаточно показывает нам, что Волос не только достиг полной степени своего развития как кумир <… .> достоверно можно предположить, что Велес в первобытном своем значении принадлежал к богам солнца тем более, что бык и рога во всех вообще делах служили всегда символами богов солнца и самое имя нашего Волоса, как увидим дальше, весьма сходно по значению и звукам с халдейским Ваалом или Балом.

Культовый камень в Беларуси, называемый Велес

В Белоруссии Велес является под именем Богана, и тамошние крестьяне говорят до сих пор еще о родившемся или умершем скоте: Боган родил теленка; Боган задушил овцу и т. д.; у поляков поклонение скотному богу раздробилось на несколько низших личностей, как то: Горданычъ – покровитель телят; Ратаыныча покровитель лошадей; Гардунытис – бог телят; Припаршисъ хранитель поросят; Кремара и Крукис – боги свиней; Курвейчин или Ерайчын – бог ягнят; Валхына или Волчина – покровительница домашних зверей и Гуди – покровительница оленей и богиня лесов…» (Шеппинг, 1997).

Суждение Шеппинга о первоначальном поклонении Велесу как солнечному богу в части доводов действительно не выдерживает критики: ближайшие аналоги Велеса у других индоевропейских народов (Гермес, Меркурий, Шива) – лунные боги. Но само по себе оно интересно и вот почему. Из истории религии известно то обстоятельство, что при смене общественного уклада главные боги (у индоевропейцев изначально небесные, солнечные) как бы переходят «вниз», принимая на себя ответственность за Нижний мир или за хаос.

С именем Велеса (белорус. Вялес, Волас) перекликаются народные названия созвездия Плеяд – «Валасажары, Власожельцы, Валасынi» (Беларуская мiфалогiя, 2006, с. 100– 102).

В греческой мифологии семь Плеяд связаны с Гермесом. Одна из них – его мать Майя, то есть «магия», а прочие считаются ее сестрами. Это еще раз подтверждает, что Велес и Гермес – имена одной Сущности у разных народов индоевропейской семьи.

Если Велес как один из Старших богов, владетелей Дикого мира, был связан с охотой и скотоводством, то при развитии земледелия он вполне мог уступить место «наверху» новой Силе – когда сам Дикий мир стал воплощением хаоса за пределами поселения.

Возвращаясь к началу раздела, заметим: идея переноса имен из настоящего в прошлое то Нестором, то даже самим Никоном (которому больше нечем было заняться, надо думать), то есть приписывание им вставок по части имен славянских богов в договор Олега 907/912 гг., в известной степени антирусская и даже антиславянская. Во всяком случае, норманистская точно.

Танцующий Шива. Индуистская статуэтка

Скажем, финский академик В. Й. Мансикка (1884–1947) пытается доказать, что «описанный акт клятвоприношения не входит в состав самого договора, сочинен самим Нестором из элементов» договоров 944 и 971 гг. Он, как и Ловмянский, утверждает, что имя бога Волоса впервые появляется в договоре 971 г. и попало в рассказ об Олегове походе из этого договора. Наконец, он делает фантастический по простоте душевной вывод, что раз «…других указаний на то, чтобы русские имели обычай клясться своими богами, мы не имеем. На скандинавском же севере, на родине Варягов [ну-ну! – Авт.; ср. Кузьмин, 2003], клятвы именами одного или нескольких богов были чрезвычайно распространены, причем особенное значение придавалось клятвам, подкрепленным именем громовника Тора…»

Разумеется, Мансикка предполагает, что тупые русские научились клясться своими богами у «Варягов» (Мансикка, 2005, с. 71–75). Осталось сделать заключительный шаг и утверждать, что в договоре Олега если и были имена богов, то только скандинавских, но потом переписчики из чувства ложного патриотизма столетия спустя заменили их на имена русских богов. Как вы понимаете, академика Фоменко и Ко нам мало! Надо, чтобы еще и профессионалы обнаруживали христианские подделки русских языческих старин!

У «классика жанра», чешского слависта конца XIX – 1– й половины XX вв. Любора Нидерле, коего издатели (в рекламных, видимо, целях) подают как «единственного в своем роде подлинного энциклопедиста истории и культуры древних славян», написано:

«Только один круг (славян), а именно балтийский, создал ряд действительно славянских богов, создал и храмы, и касту славянских жрецов. Все это, очевидно, произошло под влиянием заморской германской культуры, которая в скандинавских землях и в вопросах религии была на более высоком уровне развития и уже задолго до XII века оказывала сильное влияние на славян, занимавших побережье Балтийского моря» (Нидерле, 2005, с. 304–330).

Настолько сильным, что большинство божеств западных славян многоголовы и многолики, тогда как германская мифология не знает ни единого многоголового аса или вана. Настолько сильным, что скандинавы-язычники… уважали и почитали приношениями Свентовита и его святилище на острове Рюген в Арконе. Эта «более высокая» культура сложилась у народностей, которые не один век находились едва ли не в зависимости от руян и платили дань Арконе. Воистину, «неладно что-то в королевстве Датском…» Хотя, конечно, норов у славянских жителей Руяна был даже по тем временам отнюдь не сахарный – и отрицать это невозможно, да и не нужно.

«…Несомненно также, что княжеская варяжская дружина принесла в Киев культ своих старых скандинавских богов и прежде всего культ скандинавского Тора, бога грома и молнии», – утверждает далее Нидерле, уподобляясь дешевому норманисту, каковые не только не повымерли к началу XXI в., но даже подрасплодились.

Справедливости ради отметим: археология показывает, что контакты Руси и Скандинавии были более тесными, нежели думали ранее, но скандинавы (не варяги, это не этноним!) отнюдь не играли ту «культуртрегерскую» роль, которую хотели бы навязать относительно славян норманисты. Бытовые скандинавские предметы находят в Восточной Европе не только в Гнездово или Старой Ладоге. В 1999 г. они обнаружены в Подмосковье. Но там же найдены и арабские дирхемы, и ирландские кресты… В общем, спор этот бессмысленный и бесполезный. Общались, жили рядом, учились чему-то друг у друга представители разных народов. Прочее уже давно блистательно рассмотрели выдающиеся русские историки еще XIX века, такие как Д. И. Иловайский (Иловайский, 1996) и С. А. Гедеонов (Гедеонов, 2004). Следом за ними это сделали наши современники А. Г. Кузьмин, В. В. Фомин и другие (Славяне и Русь…, 1998; Сборник Русского исторического общества, 2003; 2003, с. 187–293).

Гермес, уносящий младенца Диониса. Античная мозаика

Но оставим норманизм и прочие того же сорта теории Л. Клейну и его единомышленникам, а сами вернемся в основное русло разговора.

Есть основания полагать, что именно Велес следит за исполнением законов и договоров, он отец и рассудитель истины, подобный Гермесу, Меркурию и Одину, тогда как удел Перуна – карать за нарушение клятв. «Вторый (идол) Волосъ, бог скотiй, бяше у них (язычников) во великой чести» (Густинская лет.).

«В грамоте св. Антония Римлянина XII в. приводится, между прочим, имя Волоса вместо Власия: “на Волховом тудоре с женою и детьми одерен Волос”. У мордвы, потомков ростовской мери, до сер. XIX в. сохранялась память о Волосе, которого здесь олицетворяли в виде большого камня, а это представление древнего Волоса очень напоминало изображение на одной старинной иконе св. Власия сидящим на скале, а кругом его скот. В некоторых местах праздник св. Власию не всегда совершался по указанию церковного месяцеслова. Простой малороссийский люд, который глубоко чтил этого угодника, переносил день памяти его с 11 февраля на четверг Сырной, или Масленой, недели, находя Сырную неделю более приличным временем для празднования памяти св. покровителя стад потому, что с наступлением Сырной недели начиналось особенно употребление сыра, масла, сметаны, молока – продуктов, доставляемых домашним скотом. Св. Власий почитался защитником домашнего скота от злого существа, именуемого Коровья смерть» (Калинский, 1877).

Упоминание Велеса в договоре рядом с Перуном – покровителем князя не случайно и ничуть не противоречит гипотезе В. Н. Топорова о конфликте между Перуном и Велесом. В этом смысле чрезвычайно любопытно свидетельство современного белорусского ученого В. С. Цитова: «У больш раннi перыяд язычнiцтва В. лiчыўся ахоўнiкам дзiкiх жывел, богам паляничых, у гэтай iпастасi ен фiгуруе i ў старажытных балтаў; адначасова В. лiчыўся апекуном маладых воiнаў [выделено нами. – Авт.], якiх ен надзяляў сiлай, талентам, тонкiм слыхам» (Народная культура Беларусi, 2002, с. 92).

Параллели тому находятся в том числе у германцев (ср. Сага о Велсунгах) и у римлян. Причиною же подобного отношения к Велесу может быть, на наш взгляд, связь бога магии и потустороннего мира с обрядами посвящения, которые наверняка бытовали и у средневековых славян.

Германцы также призывали в паре «Меркурия» с воинственным «Марсом»[20] – богом воинского искусства. Все та же пара: «мудрый и хитроумный» Марс и «не совсем положительный» Меркурий. Описывая войну двух германских племен, Тацит сообщает: «Обе стороны заранее посвятили, если они победят, Марсу и Меркурию войско противника, а по этому обету подлежат истреблению у побежденных кони, люди и все живое» (Тацит, XIII, 57). Под именем Гермеса-Меркурия греки и римляне подразумевали центрально-германского бога Вотана – «Отца павших», который, как и Гермес-Меркурий, забирал души умерших на Тот Свет, на «Елисейские поля».

Аид и Персефона (рельеф из Локр). Терракота. 470–460 гг. до н. э.

Несмотря на явную «черноту», Велес, равно как Один, Меркурий и Гермес – бог наук, мудрости, а кроме того, и красноречия. В «Слове о Полку Игореве»: «Чи ли воспети было, вещий Бояне, Велесовь внуче… » Таким образом, Боян – наследник и последователь Велеса в его искусстве вещать, пророчествовать, творить.

Н. М. Карамзин пересказывает «для любопытных» «басни», в одной из которых написано: «Словено-Русские князья, обрадованные такою грамотою (от Александра Македонского), повесили оную в своем капище с правой стороны идола Велеса… Чрез несколько времени восстали от их рода два князя Лях (Мамох, Лалох) и Лахерн, воевали землю Греческую и ходили под самый царствующий град: там, близ моря, положил свою голову Князь Лахерн (где создан был после монастырь Влахернский…)».

Скорее всего, он заимствовал эти сведения из «Древней Российской Вивлиофики» под редакцией Н. И. Новикова (Новиков, 1773–1790), либо, что даже вернее, из Новгородского Хронографа (1680), опиравшегося на произведения еще более ранние (Сказания Новгорода, 2004, с. 47–61):

«…Сии ж князи словено-рустии, иж таковыя высокия чести сподобишася от всего державнаго того самодержца [т. е. Александра Македонского. – Авт.] прияти и сию пречестнейшую епистолию почитаху вельми и обесиша ю в божницы своей по правую страну идола Велеса и честно покланяхуся ей, и праздник честен творяху в началный день примоса месяца… » («Сказание о Словене и Русе и городе Словен ске» из Новгородского Хронографа).

Указывая на поэтическую функцию Велеса и данные этимологии, В. Н. Топоров высказал оригинальную гипотезу о «…*veleti как обозначение особого типа речевой деятельности при др.-ирл. fi l e “поэт” *uel-, особенно при учете мотива прижизненного нисхождения поэта (филида) в царство смерти» (Славянские древности, т. I, с. 210–211). Заметим, кстати, что и Боян растекается «мыслею», скорее всего, именно по Мировому древу, соединяющему все миры, в том числе Нижний. Есть любопытное предположение о том, что в данном фрагменте Слова имеется в виду не «мысль», а «белка-мысь» (диал. уст. «мышь»). Если так, то тем более очевидна связь образов Велеса и Гермеса – вестника богов (ср. упомянутую белку Рататоск (Грызозуб), что переносит сплетни от «от ящера» у корней Иггдрасиля к орлу на его ветвях и обратно).

Как уже отмечалось, чехи и после принятия христианства помнили Велеса как одного из самых могущественных «демонов» и приносили в жертву ему черных кур и голубей (Ирасек, 1952, с. 15). Чешский писатель XV в. Ткадлечек упоминает демона Велеса в триаде «черт – Велес – змей».

В Слове св. Григория сказано о поклонении славян «скотноу богоу и попутникоу и лесну богу» – то есть, вероятно, Велесу – богу скотьему, покровителю путешест венников, богу лесов. Стоит особо отметить, что эпитет «скотий» означает еще и «дикий». «Волохатость» (волосатость) Велеса восходит к представлениям древнейшей охотничьей магии, оборотничеству, символизируя власть над Дикой Природой. С этой точки зрения нескошенная пшеница (так называемая «Николина» или «Велесова бородка»), которую оставляли на поле еще в первой четверти XX в., есть не что иное, как языческая треба Велесу, который со стороны Леса пасет/оберегает стада. Это треба лесному хозяину – медведю – лишь бы скот не воровал сам, а пас бы, пребывая, как и долженствует трикстер, на границе между Космосом и Хаосом, охраняя имущество людей от чуждого Леса (волков этого леса?). В этом смысле любопытная скандинавская параллель: Я. Гримм в «Германской мифологии» сообщает, что и в христианские времена жнецы, обращаясь к Одину с мольбой о хорошей жатве, становились вокруг посвященного ему участка, закручивали колосистый хлеб, орошали его пивом, и потом, скинув шляпы и приподнявши вверх серпы, трижды возглашали громким голосом: «Воден, прими своему коню корм».

Любопытное свидетельство имеется у Епифания Премудрого в «Житии Сергия Радонежского» (1417–1418): «Некоторые из них (зверей) стаями выли и с ревом проходили, а другие не вместе, но по два или по три или один за другим мимо проходили; некоторые из них вдалеке стояли, а другие близко подходили к блаженному и окружали его, и даже обнюхивали его. Среди них один медведь имел обыкновение приходить к преподобному. Преподобный, видя, что не из злобы приходит к нему зверь, но чтобы взять из еды что-нибудь немного для пропитания себе, выносил зверю из хижины своей маленький кусок хлеба и клал его или на пень, или на колоду, чтобы, когда придет, как обычно, зверь, готовую себе нашел пищу; и он брал ее в пасть свою и уходил. Когда же не хватало хлеба и пришедший по обыкновению зверь не находил приготовленного для него привычного куска, тогда он долгое время не уходил. Но стоял медведь, озираясь туда и сюда, упорствуя, как некий жестокий заимодавец, желающий получить долг свой. Если же был у преподобного лишь один кусок хлеба, то и тогда он делил его на две части, чтобы одну часть себе оставить, а другую зверю этому отдать; не было ведь тогда в пустыни у Сергия разнообразной пищи, но только хлеб один и вода из источника, бывшего там, да и то понемногу. Часто и хлеба на день не было; и когда это случалось, тогда они оба оставались голодными, сам святой и зверь. Иногда же блаженный о себе не заботился и сам голодным оставался: хотя один только кусок хлеба был у него, но и тот он зверю этому бросал. И он предпочитал не есть в тот день, а голодать, нежели зверя этого обмануть и без еды отпустить». Сергий Радонежский – вообще очень любопытная личность в отечественной истории…

Медведь и козел (коза) – непременные участники восточнославянских народных обрядовых шествий и праздников с переодеванием (Даркевич, 1988, с. 217). Явно не случайно в ряде русских сказок на козле наездником выступает сам черт.

Об «особости» Велеса свидетельствует отсутствие его столпа в пантеоне князя Владимира. Столп в Киеве был, но наособь – не на холме, а на Подоле. Между тем и разделываются с Велесом, отправляя чура в загробный мир по реке, то есть не уродуют, но хоронят старого Бога: «А сам [князь Владимир. – Авт.] в Киев вшед, повеле испроврещи и избита кумиры, овыи иссещи, а иныя ижжещи; а Волоса идола, егоже именоваху скотья бога, веле в Почайну реку въврещи…» (Иаков-мних, цит. по: Макарий (Булгаков), с. 530–533).

Впрочем, в Ростове много позже каменный кумир Велесу рушат. В житии Авраамия Ростовского сказано: «Чудский конец поклонялся идолу каменну, Велесу». К Велесу приравнен бес, владеющий знанием о спрятанных кладах. И Авраамий, уничтоживший «идолу камену» Волоса в Ростове, «едва не стал жертвой беса», преобразившегося в свою противоположность – «в образ воина, который возвел на него навет “царю” Владимиру». Бес «обвинил Авраамия в том, что тот занимается волхвованием, что он утаил от князя найденный им в земле медный котел с деньгами». Поступок вполне в духе этого бога.

В «Сказании о построении града Ярославля» – источнике XVIII в., восходящем к древней записи, «которая хотя и подновлялась позднее, но, тем не менее, в достаточной степени отразила истинный ход событий», прямо говорится, что прежде скоморохов именно волхвы были непосредственными жрецами «скотьего бога»: «Сему же многокозненному идолу и керметь (капище) створена бысть и волхов вдан, а сей неугасимый огнь Волосу держа и жертвенная ему кури». Жрец гадал по дыму костра, и если гадал плохо, а огонь угасал, его казнили. «И люди эти клятвою у Волоса обещали князю жить в согласии и оброки давать ему, но только не хотели креститься… При засухе язычники молили слезно своего Волоса, чтобы низвел дождь на землю… На месте, где некогда стоял Волос, тут и дудки, и гусли, и пение, раздававшееся много раз, и плясание некое было видимо. Скот же когда на этом месте ходил, необычной худобе и недугу подвергался… Говорили, что вся эта напасть была гневом Волоса, что он превратился в злого духа, дабы сокрушить людей, как сокрушили его и керметь» (Краеведческие записки, 1962, с. 90–93).

Здесь, на месте Авраамиева монастыря в Ростове Великом, находилось Велесово капище (фото С. Ермакова, 2007 г.)

Велес – бог-оборотень, хозяин магии и сокровенного, властитель перекрестков, навий бог (Гаврилов, Наговицын, 2002, с. 234–324). С большой долей вероятности можно считать, что Велес – водчий и пастырь мертвых, как его балтские «родичи» и св. Николай. Сам св. Николай, очевидно, заменил Велеса в период двоеверия (там же, с. 275–279). «Бежит река огненная, чрез огненну реку калиновый мост, по тому калинову мосту идет стар матер человек; несет в руках золотое блюдечко, серебряно перышко… сбавляет с раба божьего семьдесят болезней» (там же, с. 295).

И идет он с той стороны по Калинову мосту, из Иного мира, через реку смердящую (мертвую) – Смородину.

Навий властитель идет или, по меньшей мере, проводник в Мир Иной! (см. Гаврилов, Ермаков, 2008)

Река у индоевропейцев вообще, в том числе и у русских, «осмысляется как граница между мирами, как путь в иной мир. Вот почему некогда, в соответствии с древним похоронным обрядом, покойника пускали по воде. Память об этом способе погребения сохранилась в слове “навь”, “навье” – мертвец, которое является однокоренным с navis (лат.), что значит корабль. Не случайно у многих народов, в том числе у славянских, существовал обычай захоронения в ладье, что обеспечивало покойному возможность благополучно перебраться в иной мир, находящийся за водной преградой…» (Криничная, 2001, с. 420–427).

Во многих русских сказках в качестве основного действующего персонажа фигурирует Никола Чудотворец, чье имя заменило в народе имя великого языческого Бога – Велеса.

На особое почитание русскими св. Николая указывают свидетельства иностранцев, бывавших на Руси в позднем средневековье (Горсей, 1990, с. 269).

«Среди всех народов русские более прочих привержены чревоугодию и суевериям. Их покровитель, святой Николай, удостаивается большего числа поклонов и молитв, нежели все святые вместе взятые. Русский не молится Богу, он по клоняется святому Николаю и обращается к нему с любыми своими нуждами. Его изображения можно видеть повсюду: в столовых, в кухнях и всех прочих местах. Воистину, это их семейный Бог. Каждый входящий в дом сначала должен поклониться иконе, а потом уже приветствовать хозяина. Мне приходилось видеть московитов, которые, взойдя в комнату, где по какой-то невероятной случайности не было святого образа, бежали в соседнюю искать оный. Как и во всех доведенных до крайности религиях, сии обычаи суть пережитки язычества… » – писал Джакомо Казанова, посетивший Москву в 1765 г.

Дмитриевский собор во Владимире возведен в конце XII в. Его стены изукрашены барельефами, в которых многие исследователи и энтузиасты усматривают не столько образы персонажей христианской мифологии, сколько образы двоеверные. Тогда на фото – гусляр (возможно, тот самый Боян)

До сих пор и у западных славян отмечается, вероятно, важнейший из праздников, день св. Микулаша, т. е. св. Николая, который «… имеет еще древнюю языческую традицию и связан с божеством, охранявшим скот» (Грацианская, 1975, с. 105–106, 111).

Великоморавское княжество, видимо, возникло из предгосударственных образований Центральной Моравии и Юго-западной Словакии конца VII–VIII вв. Топонимы ино гда могут служить неплохим доказательством иных гипотез. Наиболее значительное городище моравов того периода находится в местности Валы, около Микульчиц. И топоним этот, не исключено, связан с культом Велеса/св. Николая.

Как отмечает С. М. Толстая, у кашубов в Польше под именем Николая был известен злой дух, который загадывал загадки заблудившимся в лесу. Если человек отгадывал, Николай выводил его из леса, а если нет, то человек попадал во власть нечистой силы, отдавал душу дьяволу.

Чествование св. Николая как хозяина скота отмечено и в Польше. Николе молятся здесь при выгоне скота на пастбище и называют «патроном скота» (patrуn od bуdtа), а также «скотьим пастырем» (pasterz dobytku) и т. п. В этих молитвах скот выгоняется со словами: «Wyganiojcie bydelecko na zielona lacke! Panu Jezusowi w racke. Pod Matki Boski ploszcyk, Swietygo Mikolaja losecke» (Kotula, 1976, s. 50, 53, 91).

Вот характерное обращение к св. Николаю в образе хозяина диких животных с просьбой оградить скот от лесного зверя. Обратите внимание: волк уподобляется псу, а пес – существо служивое. Не иначе, псы Николая – волки, как есть псы – два волка – и у Одина.

Это широко известное белокаменное изображение на Дмитриевском соборе во Владимире многие историки также склонны толковать как изображение Велеса

Впрочем, псы в народной традиции еще и служители лукавого: «Создал Господь Адама и Евгу и пустил их жить в пресветлом раю; а к воротам райским приставил собаку, зверя чистого; по всем раю ходила. И повелел Господи собаке, зверю чистому: «Не пускай, собака, зверь чистый, не пускай ты чорта лукавого в рай: не напоганил бы он моих людей». Лукавый чорт пришел к райским воротам, бросил собаке кусок хлеба, а та собака и пропустила лукавого в рай. Лукавый чорт возьми да и оплюй Адама с Евгой; всех оплевал, с головы до последнего мизинчика во левой ноге. Приходит Господи – только руками об полы ударил! На Адама с Евгой глянуть срамно! Но Богу, известно, не обтирать их стать, не марать же рук в чертовы слюни: взял да и выворотил Адама с Евгой. От того и слюна погана. “Слушай, собака,– сказал Господи,– была ты, собака,– чистый зверь: ходила по всем пресветлом раю; отныне будь ты, пес,– нечистый зверь; в избу тебя грех пускать, коли в церковь вбежишь – церковь снова святить”. С тех пор не собака зовется, а пес: по шерсти погана, а по нутру чиста» (Собр. Киреевского, 1986, с. 38–39).

Собака (волк) – воплощение темных сил не только и не столько в христианстве народном. Такой подход проникает в обычай, видимо, из официального церковного взгляда на собаку или волка как на нечистое животное.

Святой Власий со стадами скота и святой Спиридоний. Новгородская икона ХVI в.

Успенский также особо отмечает, что и восточные, и западные славяне перенесли культ «скотьего бога» Велеса в первую очередь на св. Николая (Успенский, 1982, с. 31–117). Автор проводит подробный функциональный анализ, так что его работу можно считать выдающейся по качеству и количеству привлеченного материала, а также по методике изыскательской работы. После труда Успенского о сопоставлении Велеса и св. Николая сказать что-либо новое трудно.

У подвергавшихся христианизации ближайших соседей славян в период насаждения православия прежние основные божества язычников также приобретают имена христианских святых и их противников.

Следовательно, предположение о том, что Велес «скрывается» под именем Николая Чудотворца, на наш взгляд, вполне обосновано.

Вероятно, сказочные истории с участием Николая Чудотворца восходят к более древним пластам языческого наследия. Так, Никола является под видом нищего, калики перехожего, неузнанным и набивается либо в попутчики, либо в постояльцы. Спутники или хозяева само собой не берут старичка в расчет. В этом-то и состоит их ошибка. Но это не только просчет, но и традиционная убежденность культурного героя в том, что именно он обладает правом на Силу (Богатство) и Удачу. Никола Чудотворец покровительствует наживному купеческому делу, исцеляет или воскрешает любимых культурного героя (Белозерск., 1, № 38–77), но в то же время наказывает охотников, которых предостерег от опасности, а те не послушали старика; учит уму-разуму попутчика (кузнеца или попа), обделившего товарища в дороге (Садовников, 2003, № 89).

Классикой стала былинная история Михайло Потыка, в которой Николай Чудотворец являет себя как могучий волшебник (Былины, 1993). Михайло Потык был превращен своей женой Марьей в камень. Его едут спасать Илья и Добрыня, названые братья. По пути к ним пристает «калека перехожая» и, понятно, напрашивается в сотоварищи. Богатыри в полный скок, «калека» еле шагает, а догнать его не могут (вспомним заодно Миколу Селяниновича и Святогора). Калека в конце называется Николой. И творит он чародейство, коего не могут сделать ни физически сильный Илья, ни Добрыня. Чары Марьи, то есть Мораны-Морены-Мары, богини смерти, развеивает более древний бог со сходной сущностью, бог магии и смерти Велес/Николай Чудотворец, выступающим под видом своего «волхва», калики перехожего.

Следы почитания Велеса прослеживались в народной культуре и фольклоре вплоть до начала XX в. Так, трава, кусты, деревья и т. п. назывались в народе «волосами земли» (по Е. Дмитриевой)

Еще один тип историй, когда Чудотворец ставит в неловкое положение того или иного русского мужика (см. например, «Бедный мужичок и Николай Чудотворец»): «Один мужичок дожил до такой бедности, что нечего было продать и купить хлеба. И вот молится он Николаю Чудотворцу: “Николай Чудотворец, пойдe я от бедности красть к богачу, а ты спаси меня, свечку поставлю тебе, если исполнишь мою просьбу”. Приходит бедняк к богачу, вошел в клеть, взял деньги и стал выходить вон, да нечаянно задел он ногою обо что-то – загремело, застучало да и свет стал появляться. От страху он без оглядки побежал в поле и видит, что за ним бегут два мужика. Не зна, куда спрятаться; видит мелкий лесок, он туда. А там корова палая. Он – залезь в нее. Мужики мимо пробежали, не заметив его. Когда мужики скрылись, бедняк вышел из коровы и пошел домой» (Смирнов, 2003, № 53).

Волосатое существо (возможно, некое позднее осмысление Велеса) на русском лубке середины XVIII в.

«А в воскресенье пошел в церковь, поставил свечку в десять копеек Николаю Чудотворцу в благодарность за спасение. Выходит он из церкви и встречает мужичка. Мужичек и спрашивает у бедняка: “А что, мужичек, исполнил ли ты завет-то свой?” – «А разве ты знаешь про мой завет?” – “А если бы не знал, так у тебя не спрашивал”, – отвечает встречник. “А коли знаешь, так скажу тебе, что исполнил”. – “А каково тебе было лежать в падине-то?” – “Желанный ты, мой батюшка! Уж коли ты знаешь про мое дело, так не говори никому. Лежавши-то в падине, я ведь чуть не умер”. – “Ты чуть в падине не задохся, а я от твоей свечки, которую ты поставил в церкви, чуть не задохся. Так вот что я тебе скажу: трудись ты до поту лица, а никогда не давай завета никакому святому и никогда не ставь свечи, когда идешь на кражу; уж больно тошно было стоять в церкви от твоей свечи”. Видит тут этот мужик, что перед ним стоит сам Николай Чудотворец, пал на колени и со слезами просит Николая Чудотворца: “Прости ты меня грешного!” Николай Чудотворец оградил этого мужика крестом и скрылся» (Боровичи, 1903).

Отметим, что, идя на воровство, мужик обращается к Чудотворцу, который по необходимости должен обладать чертами Трикстера. Действительно, Николай, преподнеся незадачливому вору урок, не говорит ему ничего душеспасительного о вреде воровства, но просто предостерегает, чтобы в следующий раз воровал сам, а на Бога и святых не уповал… Вполне в духе Гермеса, покровителя воров.

В историях третьего типа Чудотворец сразу действует как мудрый советчик. Подобно Велесу, Никола покровительствует путникам, например: он подсказывает Садко, как спастись от Морского царя. Словно Гермес к Одиссею, Никола приходит к Садко во сне и научает, как выбраться на свободу[21]. В духовных стихах «О каликах перехожих» св. Николай вообще становится покровителем моряков. Мореходы верили, что «Св. Николай доставит попутный ветер и на некоторое время освободит их от гребли и работы… » (Олеарий, 1906).

Миколе, как и Велесу – богу наживы и Удачи, посвящает Садко золотую казну. И к нему же обращается за прибавлением богатства и удаче в торговле, причем господь Бог явно поставлен на одну ступень со св. Николаем:

Похож Никола на волохатого Велеса и обликом. Иногда Никола не назван по имени и похоже, что такой вариант былины более древний, но по образу «белыя седатыя старика» мы без труда понимаем, о ком идет речь:

Кроме того, «стар-матер человек Микола» покровительствует при заговорах, а функции его, судя по их текстам, в точности совпадают с функциями древнего Велеса (Чародейство. Волшебство…, 1998, с. 151, 295, 321). В дополнение к уже упомянутым заговорам от зверя лесного и на сохранение скота приведем такие: «Святый Николае отворяет морскую глубину, поднимает железные врата, залучает от раба Божия усови аду в челюсти»; «Святой Николай, ты разрушаешь горы, разрушаешь камни. Разрушь горе, колдовство, чародейство, зависть, ненависть, сделки, сглаз, от плохой минуты рабу Божьему не на час, не на два, а навсегда».

«Зимний Микола едет на санях»… «Ехал в санях Микола, просил ночлега. Обещал приехать в мае на телеге». На санях является под Новый Год Чудотворец под именем Морозко. Характерно, что в эпоху «развитого православия» гроб с телом усопшего в восточнославянских деревнях продолжали ставить на сани (Велецкая, 2003). Смерть и поныне ассоциируется с холодом, поэтому не удивительно, что зимние духи в двоеверческой традиции носят навьи имена (от корня *мр – Мороз, Морозко) (Ончуков, № 108). Они привечают добрых и трудолюбивых людей, а злых замораживают или позорят.

Древнеболгарское изображение Деда Коляда (или, возможно, Деда Мороза), в котором исследователи видят воплощение Велеса

Морозко, или же Дед Мороз, дедушка Смерть, в православии соответствует именно Николаю-угоднику (одна из причин, по которой сегодня церковь так стремится «прибрать» к рукам совершенно языческий персонаж). Мороз появляется как белый, седой Рождественский Дед в числе ряженых. Он, по-видимому, является также и воплощением мудрой старости. Достаточно вспомнить волшебных коней Сивку-Бурку вещую каурку или Сивого мерина из русских сказок. Именно Сивка запряжен в сани Рождественского Деда, в день Коляды провожают Сивого старика, а тот метлой заметает за собой след. Старость и юность сходны. Николай и Дед Мороз любят ребятишек и всячески угождают им, щедры и выполняют просьбы взрослых и детей. Иногда упоминают двух или трех Морозов – Синий нос, Красный нос и Белый нос (степени обморожения?) – но это, видимо, лишь образы трех зимних месяцев.

Никола Чудотворец чаще встречается либо на дороге (он, как и Гермес, пилигрим, дорога – его вотчина), либо в лесу, где он покровительствует животным, подобно все тому же Велесу (или лешему – см. «Николо Дубеньский» (Ончуков, № 139), «Николо Дуплянский»). «…Леший, переправляя похищенных (им) с одного берега на другой, уподобляется Харону, перевозящему мертвых по водам подземных рек». Леший обладает даром предсказания будущего. «…Кроме того, леший уносит душу человека после его смерти, если тот оказывал ему услуги при жизни» (Криничная, 2001, с. 420–427). Лес также издревле осмысляется как потусторонний мир, обиталище мертвых. Все это действительно прочно увязывает древнего Велеса с представлениями о лешем, бытующими в России и ныне.

Велес – бог по преимуществу северный. Значит, и искать подобные сказы о нем необходимо в соответствующих сборниках: там меньше наслоений. Традиция не умирает… Среди предреволюционных изданий хотелось бы выделить собрание «Сказки и песни Белозерского края». Уже в первом томе сборника братьев Б. и Ю. Соколовых содержатся «Николай Чудотворец и Иван купеческий сын» (Белозерск., с. 368–375; 162–167; 236–238; 446–449); «Савелей богатой и Микола Милостивой»[22]; «Мужик несчастной и Микола Милостивой»[23]; «Николай Чудотворец»; «Завистливый поп и Николай Чудотворец»[24]. В самом деле, Николай со всей языческой откровенностью научает уму-разуму и служителей христианской церкви, выступает, как и Илья Муромец, покровителем (голи), того обездоленного, нищего класса русского народа, который сам не способен противостоять бесчинствующей власти и которому остается лишь смеяться или уповать на Николу.

«Навии бьют полочаны». Миниатюра из Радзивилловской летопись о событиях 1092 г. в Полоцке. Невидимые существа угрожали жителям. Но, кем бы они ни оказались на самом деле, властителем Навьего мира считали Велеса

Совокупность разнообразных функций Николы нашла отражение в следующем мифологическом, в общем-то, рассказе Генриха Штадена (немца, служившего опричником при Иване Грозном) о походе Грозного на Псков в 1570 г.: «Великий князь [Иван Грозный] отдал половину города [Пскова] на грабеж, пока он не пришел ко двору, где жил Микула (Mikula). Этот Микула – прожиточный мужик (Kerls); живет во Пскове во дворе один, без жены и детей. У него много скота, который всю зиму ходит во дворе по навозу, под открытым небом, растет и тучнеет. От этого он и разбогател. Русским он предсказывает многое о будущем. Великий князь пошел к нему на двор. Микула же сказал великому князю: “Довольно! Отправляйся назад домой!” Великий князь послушался этого Микулы и ушел от Пскова обратно в Александрову слободу» (Штаден, 1925, с. 54). Никола, с одной стороны, олицетворяет собой материальный достаток, он связан со скотом, он прорицает, а с другой – выступает как защитник народа, причем противостоит в этом качестве княжеской власти; спасение Пскова при посредстве Николы закономерно выглядит как чудо.

Никола-Велес лукав и часто не только оставляет в дураках не только Илию-Перуна (Смирнов, 2003, № 54), но и подставляет под мужицкие палки самого Иисуса (Зеленин, 2002, с. 409–410). Знаменательно, что это противопоставление могло не только четко осознаваться в русском народном православии, но и восприниматься как грех. Успенский отмечает: «Так, сибирский крестьянин Артемий Сакалов, записывая (в середине XVIII в.) свои грехи, кается в том, что в минуту невзгод у него вырвалась фраза: “Владыко человека лупит, а Никола видит и не отнимет”» (Покровский, 1979, с. 54).

Николе, как и Трикстеру, приписывается способность противодействовать верховной небесной власти. Никола выступает как крестьянский и вообще народный святой, покровитель народа, – отмечает Успенский. – Эта демократическая сущность Николы очень ярко проявляется в русских переделках греческих сказаний о нем, когда, например, в греческой версии св. Николай помогает корабельщику, но в русской – крестьянину, и где Никола может именоваться даже «смердовичем», «мужицким заступником» (Tschizewskij, 1957, s. 613).

Знаменитая фигура медведя на горе Собутка (Польша), скорее всего, восходит к еще дославянским временам. Однако славяне вполне могли связывать ее с Велесом или его мест ным аналогом

Современная колядная маска рогатого «иномирного» существа

Достаточно характерно также фольклорное определение Николы как «бурлацкого бога»: «”Батюшка Никола – Бурлацкой бог”; “Мыкола-икона, Бурлацький бог”», – отмечает Успенский со ссылками на разных дореволюционных авторов. «Подобное восприятие Николы, – заключает он, – соответствует восприятию Волоса как бога “всей Руси”» (Иванов, Топоров, 1973, с. 56; Иванов, Топоров, 1974, с. 45, 62).

Словом, можно утверждать, что функции Николы Чудотворца в период двоеверия у славян совпадают с основными чертами бога-трикстера, подобного Гермесу и Велесу. По-видимому, этот образ находит полное выражение в индоевропейском фольклоре и Северной Традиции – в текстах, относящихся к смене социальных эпох или смене базовых мировоззренческих парадигм.

В большинстве случаев трикстер, несмотря на его разрушительную роль, рассматривается как герой положительный, и результат его работы как трикстера до момента смены социально-культурной системы, в конечном счете, тоже идет во благо.

«Нарушитель спокойствия – ветер, дующий в Европу из бескрайней и первобытной Азии, проносящийся по широкому фронту от Фракии до Балтики. Иногда он дует извне и разметает народы перед собой, как сухие листья, а иногда действует изнутри и внушает людям идеи, сотрясающие осно вы мира. Это стихийный Дионис, врывающийся в Аполлонийский порядок. Назовем творца этой бури Вотаном, и мы очень много сможем узнать о его характере, изучая историю и ход революций и беспорядков, которые он породил в духовном и политическом мире. Но чтобы понять его характер совершенно точно, надо вернуться в то время, когда человечество использовало мифологический язык и не пыталось объяснить каждую вещь, примеряя ее на человека и его ограниченные способности. Язык мифов уходит вниз, в глубочайшие первопричины, в психику и ее автономные силы. Древнейшая интуиция человека воплотила эти силы в богов и описала как можно полнее и тщательнее в соответствии с их разнообразными характерами в мифах. Это стало возможным, потому что здесь – проблема основных и неизменных типов или образов, присущих бессознательному многих народов. Поведение народа получает свой специфический характер из собственных, лежащих в основании образов, и, следовательно, можно говорить о некоем архетипе “Вотана”. Как автономный психический фактор, Вотан порождает эффекты коллективной жизни людей и в соответствии с этим также раскрывает свой характер. Так что Вотан имеет характерную биологию, вытекающую из его особенностей, совершенно независимую от природы человека. Лишь иногда, время от времени, люди падают, сраженные непреодолимым влиянием этого бессознательного фактора» (Юнг, 1936).

– Настолько ли неправ Д. Шеппинг, когда объявляет Велеса одним из проявлений Первобога?

– Если Велес – покровитель молодых воинов, тогда в каких отношениях находятся он и воинские боги славян?

– Велес и Чернобог – разные имена одной сущности?

Все это части Гефеста[25],

Или же:

Это фрагменты орфических гимнов Гефесту – божественному кузнецу древних греков. Сам Единый-Рудра также мыслился антропоморфно (Шветашватара Упанишада, III, 3): «3. (Имеющий) повсюду глаз и повсюду лицо, повсюду руку и повсюду ногу, сотворив небо и землю, Единый бог выковывает (их) руками и крыльями». Однако, не исключено, что слово «выковывает» – скорее, аллегория переводчика. В буквальном смысле этим мог заниматься Тваштар, непосредственный ведический «предшественник» славянского Сварога.

«10. Тваштар, имеющий все формы…» (РВ I, 13); «19. Бог Тваштар, обладающий всеми обличьями Савитар[26], дал процветание потомству, многократно породил (его), и все эти существа – его (потомство)» (РВ III, 54); «4. …Бог, овладевший вселенной, – Тваштар, единодушный с божественными женами» (РВ II, 31); «9. Ведь Тваштар – могучий (творец) видов – Он создал всех животных. Пожертвуй нам их процветание!» (РВ I, 188).

Тваштар Ригведы, этрусский Велханс, греческий Гефест, римский Вулкан, балтские Телявель или Калвайтис (Калвелис)… наконец, славянский Сварог – все это, на наш взгляд, имена одного и того же бога-кузнеца, демиурга, преобразователя первозданного Мира на разных индоевропейских языках.

Сходен с ним и карело-финский кузнец-демиург Ильмаринен, «небесный вековечный кователь», который сковал над Землей свод Неба, отделяющий семь небес Мира бога Укко от Земли, же выковал Солнце и Месяц.

«Сварог происходит от санк. Svar – светить, сиять, блестеть. Suar – значит: 1) солнце, 2) солнечный свет, солнечное сияние; 3) светлое пространство вверху, небо, как местопребывание праведников и богов. Чрез прибавление суффикса происходит Svarga, которое означает: 1) имя прилагат. – идущий по небу, находящийся в небесном свете, небесный; 2) имя существительное небо, преимущественно как местопребывание богов и блаженных, чему явно соответствует наш Сварог. Итак, Сварог управлял движимым, облачным небом. Следовательно, Сварог и небо обозначение одного и того же понятия» (Гальковский, т. 1, с. 15–19).

Санскритское svaru означает «стрела», а стрелы бога сопоставляют либо с лучами света, либо с молниями, которые тоже есть небесный свет или огонь. Это мнение известного русского фольклориста А. Н. Афанасьева (Афанасьев, 1996, с. 193).

В Ипатьевскую летопись вставлен отрывок из славянского перевода «Хроники» Иоанна Малалы:

(В год 6622 (1114)). «…И после потопа и после разделения языков «начал царствовать сначала Местром, из рода Хама, после него Иеремия [т. е. Гермес. – Авт.], затем Феост [т. е. Гефест. – Авт.], которого и Сварогом называли египтяне. В царствование этого Феоста, в Египте упали клещи с неба, и начали люди ковать оружие, а до того палицами и камнями бились. Тот же Феост закон издал о том, чтобы женщины выходили замуж за одного мужчину и вели воздержный образ жизни, а кто впадет в прелюбодеяние, тех казнить повелел. Потому и прозвали его бог Сварог»… «Прежде же женщины сходились с кем хотели, точно скот. Когда женщина рожала ребенка, она отдавала его тому, кто ей был люб: “Это твое дитя”, и тот устраивал праздник, и брал себе ребенка. Феоста же этот обычай уничтожил и по становил одному мужчине одну жену иметь и жене за одного мужа выходить; если же кто преступит этот закон, да ввергнут его в печь огненную»… «Того ради прозвали его Сварогом, и чтили его египтяне. И после него царствовал сын его, по имени Солнце, которого называют Даждьбогом, 7470 дней, что составляет двадцать лунных лет с половиной. Не умели ведь египтяне иначе считать: одни по луне считали, а другие <… > днями годы считали; число двенадцать месяцев узнали потом, когда начали люди дань давать царям. Солнце царь, сын Сварогов, то есть Даждьбог, был сильным мужем; услышав от кого-то о некоей богатой и знатной египтянке и о некоем человеке, восхотевшем сойтись с нею, искал ее, желая захватить ее (на месте преступления) и не желая отца своего закон нарушить, Сварога. Взяв с собою мужей нескольких своих, зная час, в который она прелюбодействует, ночью в отсутствие мужа застиг ее лежащею с другим мужчиною, которого сама облюбовала. Он схватил ее, подверг пытке и послал водить ее по земле египетской на позор, а того прелюбодея обезглавил. И настало непорочное житье по всей земле Египетской, и все восхваляли его». Но мы не будем продолжать рассказ, но скажем вместе с Давыдом: “Все, что пожелал, сотворил Господь на небе и на земле, в море, во всех безднах, подымая облака от краев земли”» (ПСРЛ, т. II).

Именование Даждьбога Солнце-царем – буквальный перевод скифского имени Колоксай. После появления трудов Б. А. Рыбакова с большой долей вероятности можно также говорить о том, что упомянутая Геродотом пара «Таргитай–Колоксай» и пара «Сварог–Даждьбог» восходят к единому мифу.

Бог-кузнец вооружает своих сыновей-воинов, но в первую очередь бога-громовника: Тваштар[27] – Индру. Возможно, славянский Сварог точно также вооружает Перуна (?).

В украинских преданиях и сказках кузнец (Кузьма-Демьян или даже больше – единый персонаж с двойным именем Козьмодемьян) выковывает первый плуг и запрягает Змея, на котором и пропахивает гигантские борозды – Змиевы валы (древние укрепления в Среднем Поднепровье). Не исключено, что с мифом о герое-кузнеце связан образ легендарного основателя Киева – Кия: его имя созвучно со словом «кый» – обозначением дубинки или, быть может, кузнечного молота (ср. «ковать»)[28].

Кузьма-Демьян, как хорошо сегодня известно, – имя Сварога под христианской «маской» (см., напр.: Серяков, 2004).

Нет сомнений в том, что и Даждьбог – это Свет-Сварожич. О Вулкане (то есть Гефесте) как об отце лучезарного Аполлона говорит и Цицерон (Цицерон, 1997).

В белорусском фольклоре (однако, сравнительно позднем) проводится параллель между «Божычем» и «светлым солнцем Дажбогом». Божыч выступает как сын Перуна и его жены Громовицы. Праздник Каляды рассматривается как рождество Божыча, пик борьбы подземного царя Карачуна и распорядителя морозов Зюзи с самим Перуном. Зюзя перевоплощается в медведя и, сопровождаемый метелями, гоняется за женой Перуна. Громовица прячется от преследователей и рождает Дажбога (Беларуская мiфалогiя, 2006, с. 131–132).

Но Огонь-Сварожич – отнюдь не Даждьбог, потому что Солнце и Огонь несколько разные сущности. Они, видимо, соотносятся как Савитар и Агни. Ведь и Агни (Огонь) – блистательный и неукротимый сын Тваштара (РВ I, 95, 2–5; III, 4, 9; VIII, 102, 7).

Однако Свет тоже бывает разный. «Бог богов» Свентовит воплощает Белый Свет, а молодой Даждьбог – свет солнечный.

Как уже было сказано выше, молнии – традиционное оружие бога-громовника (громовика), хотя и не его одного. Бог-кузнец Тваштар, отец бога огня Агни, выточил оружие Индре (РВ, 1,95.2; 1,52.7; 1,61.6). На основе параллели с «Ригведой», как мы уже заметили, можно предположить, что «создателем молний» у славян тоже был кузнец, которого звали Сварог, отец Огня-Сварожича, кующий перуны Громовнику. Тому находятся и не столь уж отдаленные фольклорные и мифологические параллели.

Хтонические киклопы куют молнии и Зевсу, не исключено, что тем же занимается и Гефест, выковывающий оружие Богам и героям.

«Муза, Гефеста воспой, знаменитого разумом хитрым! Вместе с Афиною он светлоокою славным ремеслам людей на земле обучил…» (Гомеровский гимн Гефесту: Эллинские поэты…)

Согласно «Прорицанию вельвы», одним из первых деяний асов стало изготовление кузнечных орудий. Правда, ковали они вначале исключительно золото. Значит, символически тогда и был «Золотой век». В отреченных книгах Золотой век отождествляется с царствованием Гермеса – (И)еремия, после которого настает царствование Сварога-Гефеста-Феоста и век же лезный: «О Ермии. По смерти же Дыеве сына Кронова царствова в Италии сын его Еремии лет 45. Бе же муж хитр и умуоучен, иже изобрете руду златую перве и ковати злато… » (Креховская палея, 1985). Впрочем, деяния Феоста приписывают и Ермию (Гермесу): «Ермий от древних царей по разделении язык во скоре бысть, прежде Авраама великаго. Сей повеле во своем царствии мужу едину жену держать, и добродетели его ради спадоша ему железная клещи с небесе. Ими же коваша орудиа на противникы» (О еллин ских мудрецах, 1985).

Сварог в представлениях современных польских язычников

Получив от бога-кузнеца оружие, культурный герой или иной бог многократно увеличивает собственную мощь. То же происходит, когда Тваштар вытачивает ваджру – «дубину победной силы» – для Индры (РВ I, 52; I, 61; I, 85). Индра убивает Вритру и освобождает похищенные им воды.

В русских сказках кузнец с сыном (позднее Кузьма и Демьян) выковывают герою (Ивану, Никите, Покатигорошку и т. п.) палицу, которую тот с легкостью мечет: вначале (испытывая) в небо, а потом в змееобразного противника при походе в Навий мир, за речку Смородину. Справив оружие герою, идущему для свершения подвига по ту сторону Калинова моста или реки Смородины или спускающемуся в Пекельное царство, кузнец с напарником, в которых угадываются черты Сварога и, возможно, его сына Огня, помогают ему справиться с могучей ведьмой-воительницей (Змеихой, пролизывающей железные двери кузнецов насквозь), преследующей героя.

В «Слове св. Григория на просвещение, надписываемом како первое погани суще языцы служили идолом», переводчик вставляет в текст произведения имена известных ему славянских богов: «Тем же богом требу кладоуть и творят, и словеньскый язык, вилам, и мокошьи, диве. Пероуноу херсоу, родоу и рожаници, оупирем и берегыням, и переплутоу, и верьтячеся пьют емоу в розех, и огневи сварожицю молятся, и навьмь мевь творять…».

Н. М. Гальковский справедливо указывает: «Сближение Сварога с Гефестом, если всмотреться в него, сделано летописцем не случайно. Гефест по понятию греков был искусный кузнец. До наших дней сохранилась подблюдная песня, имеющая какое-то мифологическое значение, о кузнеце с тремя молотами, которого девушка просит сковать подвенечный убор – золотой венец, перстень и булавочку, иначе говоря, устроить ее брак. Имеем в виду общеизвестную “Идет кузнец из кузницы”. В слове Христолюбца огонь называется Сварожичем. Не произошел ли Сварог от Сварожич. Суффикс [29]-ич обозначает отчество*, принадлежность кому-нибудь, например: Иванов-ич (сын Ивана). Предполагаем, что слово Сварожич могло существовать раньше Ивана, т. е. сын раньше отца. Засвидетельствованное древними памятниками у балтийских славян именование бога солнца[30] и бога огня у русских одним и тем же именем Сварожич говорит в пользу предположения, что название Сварог существовало раньше, чем Сварожич, если не как наименование бога неба, небесного круга или, что наиболее вероятно, как название божества первобытного несозданнаго огня, творца мира…» (Гальковский, т. 1).

Симаргл (?) на русальном браслете (прорисовка А. Потапова)

На наш взгляд, притяжательное прилагательное не может появиться ранее существительного, как признак не может появиться раньше сути.

В «Слове некоего Христолюбца…» (из Златой Цепи, XIV в.) двоеверных христиан упрекают, что они «веруют в перуна и в хорса и в мокошь и в Сима и в Рьгла и в вилы… и огневися молять, зовуще его Сварожицем и чесновиток богом творять…»

Но если Сварожич – отчество Огнебога, то каково же имя его?

Вообще в вопросе о Семаргле авторы не смогли прийти к единому мнению. Один из авторов (Д. Гаврилов) склонен полагать, имя бога огня – Симаргл-Семаргл-Семургл-Семаергл-Самарглъ («За ним кликну Карна, и Жля поскочи по Руской земли, Смагу мычючи в пламяне розе» (Слово о полку…)). Оно может восходить к древнерусскому «смага», то есть «огонь» (ведическое Агни).

Это неординарное предположение идет вразрез не только с мнением Б. А. Рыбакова, но и с приведенным выше «Сима и в Рьгла и в вилы… и огневися молять». Если думать, что Сим и Рьгл есть Семаргл, то при чем тут «огневись»? Д. А. Гаврилов считает, что, поскольку Огонь присутствовал на капищах в живом и явном виде, то собственно Огнебогу-Семарглу вовсе не обязательно ставили чуры и столпы. Сам огонь и был его символом. Вторую часть имени Семаргла-Симаргла (-ръглъ, -ръгл,– ргл) Д. А. Гаврилов возводит к слову «рыгать (рыгати)». Таким образом, с его точки зрения, имя этого бога означает «пламенем, огнем рыгающего (пышущего пламенем) летучего смока». На русальных браслетах присутствует образ крылатого полупса-полузмея. В русских заговорах он известен, как пенежный, то есть огненный змей. В любом случае, вопреки Б. А. Рыбакову, Симаргл едва ли тот же персонаж, что Переплут[31].

В тот же смысловой ряд встает и известный заговор:

«От огненного змея, летающего к женщине, которая по нем тоскует (370) Втыкают в порог и во все щели избы траву мордвинник и затем говорят:

Как во граде Лукорье летел змей по поморию, града царица им прелыцалася, от тоски по царе убивалася, с ним, со змеем, сопрягалася, белизна ел умалялася, сердце тосковалося, одному утешению предавалася – как змей прилетит, так ее и обольстит. Тебя, змей, не боюся. Господу Богу поклонюся, преподобной Марии Египетской уподоблюся, во узилища заключуся. Как мертвому из земли не вставать, так и тебе ко мне не летать, утробы моей не распаляти, а сердцу моему не тосковати. Заговором я заговариваюсь, железным замком запираюся. каменным тыном огораживаюсь, водой ключевой прохлаждаюся, пеленой Божией Матери покрываюсь; аминь» (Симбирск, у., зап. В. Юрлов, арх. общ. – по Л. Н. Майкову).

По мнению ряда исследователей, на фрагменте средневековых Золотых ворот из Владимира изображены грифон и семарглы

И. Е. Забелин полагал, что Сим и Регл восходят к ассирийской основе и означают поклонение огню. А. С. Фаминцын интерпретировал Ерьгла как Ерыла, то есть Ярило, оставив Сим необъяснимым. У Н. М. Гальковского слово Симаргл понято как Семи-Ярило (предполагая что так назван идол Ярилы с семью головами).

Неординарной точки зрения придерживается Л. Р. Прозоров, который вслед за А. С. Фаминцыным считает имя Семарьгл ошибкой переписчиков, принявших одну буквы «ы» за две – «ьг». Таким образом, следует читать Сем Ерыл или Сим Ярила (Прозоров, 2006б, с. 238– 239).

В. Я. Петрухин, рассматривая пантеон Владимира довольно, на наш взгляд, поверхностно, рассуждает так: «При этом учрежденный Владимиром в Киеве пантеон едва ли мог представлять собой реальное средоточие религиозного культа, собрание богов с дифференцированными функциями. Судя по лингвистическим реконструкциям, основанным на значении теонимов, функции божеств этого синкретического пантеона дублировались и пересекались – Хорс и Дажьбог воплощали солнце, Дажьбог и Стрибог давали и “простирали” благо. Симаргл, если сопоставлять его с Сэн мурвом, вообще “выпадал” из высшего “божественного” уровня, будучи химерическим существом, собакой с птичьими крыльями, вестником богов, но не персонажем одного с ними ранга. Показательно вместе с тем, что Симаргл замыкает список мужских “божеств” – далее следует единственный женский персонаж пантеона, Мокошь, чье имя определенно связано с представлениями о плодородной влаге, “матери – сырой земле”; таким образом, находит себе объяснение и место Симаргла – посредника между небесными богами и богиней земли. Летописный список богов, очевидно, не был конструкцией древнерусского книжника, а воплощал древнерусскую языческую космологию – летописные списки имен (этнонимов, антропонимов) вообще отличались особой точностью передачи традиции и особой структурой, когда список начинался с главного (обобщающего) персонажа и т. д.» (Петрухин, 2004, с. 250).

Широко распространено также стремление вывести имя божества из слав. сrьмя и считать покровителем всходов (Рыбаков, 1987).

В академической науке наиболее распространено мнение о том, что имя Симаргл есть раннее, едва ли не скифской поры, иранское заимствование (ср. с крылатым псом Симаргом/Синмурвом; подробнее см.: Васильев, 1999).

Кто прав? Вопрос пока остается открытым…

Богом жертвенных мест и огня на них, вероятно, считали отца Сварога Кръта (Кродо). Обращает внимание сходство его имени со словом «крада», то есть жертвенный огонь и подношение, принесенное на такой огонь. Согласно «Mater Verborum», дед Радегаста-Сварожича («Radihost vnuk Krtov») отождествлялся с Сатурном (Чешскiя глоссы…). Вероятно, «крады» предкам и есть то, за чем следит сей древний бог. Не исключено, что к его ведению относятся и погребальные костры.

Кродо. Средневековое изображение (1492) из «Хроники Зассов» брауншвейгского горожанина Конрада Ботхе (из книги Г. Вирта «Хроника Ура Линда» (Вирт, 2007, с. 229)). Вирт видел в нем божество фризов, память о примордиальной традиции

Любопытно в этой связи обратить внимание на следующее: словен. krуљnja, диал. krуsna «носилки для груза», чеш. krůsna, krosna – то же, польск. krośna «рама для ношения стекла», русск. кросно (ткацкий станок) (Фасмер). Мы сознательно выбираем западнославянские параллели (по региону почитания Кродо). Со всем уж натянутым, хотя и небезынтересным, представляется здесь значение польского krośna, ибо небо славянами на разных этапах развития мыслилось не только выкованным из железа или меди, но и стеклянным.

Арабский автор Ибн Русте в труде «ал-А’лак ан-нафиса» при описании обряда самоубийства славянских жен земли Ва.ат (предположительно, имеются в виду вятичи) сообщает: «Все они поклоняются огню» (Гаркави, 1870).

Нельзя здесь не обратить внимания на растиражированное ныне утверждение современного белорусского автора Л. Т. Мирончикова, который с опорой на А. Гильфердинга утверждает, что «у древних славян не существовало поклонения этой стихии. И понятие огня передавалось термином “цяпло” (“раздуў цяпло” с помощью трута, “загасiў цяпло”). Отсутствие у славян традиций поклонения огню и образу, подобному “Агни”, обусловливалось различием погребальных традиций у славян и индоевропейцев. Индоевропейцы-скотоводы имели традицию сжигать умерших на огне, и дым представлялся той дорожкой, по которой душа умершего отправлялась в небо. <…> У славян, этническое формирование которых связывалось с оседлым земледелием (кочевого скотоводства они не знали), погребальная традиция выражалась в том, что на дно ямы в качестве подстилки укладывали сено или солому, зарывали умершего, делали холмик и ставили деревянный знак, но чаще сажали деревце. Погребальная традиция славян не требовала обряда, связанного с огнем, поэтому не нужен был и мифологический образ огня» (Мирончиков, 2004, с. 5–6).

Когда бы не расхожесть и не массовые тиражи подобных, неизвестно на чем основанных, «игр сознания» и пусть других, но не более «научных» домыслов, о них и вспоминать бы не стоило. Нам остается лишь порекомендовать автору или его последователям включить в список изученной литературы труды А. В. Арциховского, В. В. Седова и «хотя бы» того же Б. А. Рыбакова, который, несмотря на нашу критику в его адрес, был и остается крупнейшим отечественным ученым – историком и археологом. А еще лучше автору самому хотя бы раз поучаствовать в археологических раскопках средневековых славянских поселений и некрополей, дабы установить, поклонялись славяне огню или нет. На собственном опыте заметим, что деятельная помощь археологам весьма проясняет ум и упорядочивает понимание того, как и чем жили наши предки[32].

Низвержение идола Кродо. Старинная немецкая гравюра

Возвращаясь к проявлениям почитания огня, мы придем к заключению о правомерности допущения, что Огонь-Сварожич или некий Крът следят за погребением на костре.

Кродо, кстати, считали и богом саксов. Остатки его культа были прослежены в Гарце. Истукан Кродов стоял на высокой, поросшей лесом горе. Это был старик с обнаженной головой, голыми ногами он стоял на рыбе, опоясан был шерстяною белой повязкою, держал в одной руке колесо, а в другой сосуд с цветами и плодами (dey grüte Düvel tour Harzborg). Наличие колеса указывает, скорее всего, что этот бог связан со временем, со сменой сезонов. На это же указывают плоды и цветы в его руках. Поскольку венеды (так германцы именовали западных славян) чествовали его на Радуницу, не вызывает сомнения связь его и с миром предков.

Известна также хорватская поговорка «не все пойдем в Кротово царство, иные к черту». Она может указывать, что царство Кродо перекликалось с «благими временами» римского Сатурна или «островами блаженных» греческого Кроноса, где пребывают тени лучших из героев и титанов. Возможно, он, подобно Сатурну, мог отождествляться и с переменой эпох, «золотым веком» славян.

Крът вобрал в себя все хтониче ские черты, оставив Сварогу во владение свет, огонь и «эфир». Такое при изменении пантеона вообще происходит довольно часто. Некогда великие и древние боги-демиурги сменяются более молодым поколением богов, как было, например, у древних греков, когда поколения Урана (небо) и Кроноса заменили Олимпийцы во главе с громовником Зевсом.

Как следствие разве что в «Mater Verborum» осталось упоминание некоего бога по имени Сытивратъ (Sytivrat), который также может быть сопоставлен с Сатурном, предшест вующим Перуну-Юпитеру, и который свергнут с Олимпа оружием громовника: Saturnus. Saturnum pagani illum esse ajunt qui primus ab Olimpo venit arma Jovis fugiens. Индра оттеснил самого Тваштара:

Из Ипатьевской летописи следует, что Сварог также утвердил некоторые законы, регулирующие семейные и брачные отношения, потому он бог брака, и в наших русских сказках, равно и в заговорах, кует кузнец свадебки и судьбы в виде волоса, способствуя прибавлению рода русского. Иначе говоря, Сварог выступает в роли «упорядочивателя» мира, культурного героя, известного многим индоевропейским народам.

«20. Когда же придут к нам жены, Тваштар с прекрасными ладонями пусть наделит (нас) сыновьями!» (РВ VII, 34).

Тваштар способствует зачатию плода на микрокосмическом уровне точно так же, как он творит и Мироздание на макрокосмическом.

«12. Прекрасно действующий, прекраснорукий, отзывчивый, соблюдающий закон Бог Тваштар пусть даст нам (все) это на помощь… » (там же).

C чудесным Кузнецом, выковывающим волос-судьбу, мы встречаемся в мифе о Святогоре, которому Кузнец ее указал в виде спящей за тридевять земель в горной хижине девушки-богатырки. В любовных заговорах с призывами-прошениями сковать свадебку, приковать добра молодца обращаются в период двоеверия к Кузьме и Демьяну (Чародейство. Волшебство…, 1998).

В России день Кузьмы и Демьяна относился преимущественно к числу девичьих праздников. Девушки снимали загодя избу, где собирались справлять кузьминскую вечеринку, ходили по домам, собирали продукты к ужину и сообща варили пиво. «Ссыпчины» эти устраивали преимущественно для себя, но к вечеру приглашали парней, и тогда начиналось веселье – совместные игры молодежи, ухаживания и «жениханье» (Славянская мифология…, 1995). Кузьминки – куриная смерть. На это обращает внимание М. Л. Серяков, проводя параллели со словами авторов средневековых поучений против язычества, сокрушающихся о том, что идолам своим славяне приносят в жертву много кур (Серяков, 2004, с. 32–33). Кстати, и второй Сварожич – Даждьбог – неким связан образом со свадьбами. По сообщению В. Н. Топорова, «в песне с Волыни “князь” (жених) по пути на свадьбу встречается с Дажьбогом на восходе солнца» (Славянские древности…, т. 1, с. 209). Здесь существенны три мотива – пути Даждьбога, его покровительство (участие) в свадьбе и соотнесение жениха с Солнцем.

Итак, Сварог – соединитель, связыватель, культурный герой, учитель и просветитель. Он же – породитель (отец) значительного числа богов не только восточных, но и западных славян. Это явно указывает на древность его почитания. Не исключено, что на каком-то этапе небесный коваль Сварог действительно воспринимался как бог-Творец (по меньшей мере, демиург «второго поколения»).

– Можно ли ставить полный знак равенства между Сварогом и Создателем? Или все-таки Сварог – более культурный герой, нежели «абстрактный» бог-создатель?..

– Каково соотношение Световита – бога Света, «бога богов» и Сытиврата? Как Аполлона, с одной стороны, и Крона с Ураном, с другой?

– Известно, что славяне разделяли свет собственно солнечный и Этот, Белый вообще, а также Тот Свет. С каким светом следует скорее связать Сварога? Имеет ли он какое-то отношение к перворожденному Белому Свету?

Авторы поучений против язычества постоянно подчеркивают, что само солнце не есть божество, ибо оно «бездушно, бессловесно и огненно» (Наследие Илариона Киевского, 1986, ч. 1, с. 17–89). Это полностью противоречит представлениям древних. Раздельное почитание Солнца и солнечного Света как одухотворенных сущностей, личностей, т. е. богов, встречается у многих народов.

Так, у этрусков бога солнечного диска именовали Усил, а света – Каве; у древних греков солнце называли Гелиос, а бога света – Аполлон; у северных германцев хозяйка солнечного диска – Соль, а бог света – Фрейр («князь светлых альвов»).

У русичей богом солнечного света можно считать Даждьбога (которого мы уже сравнили с Фрейром). Бог солнечного диска именовался, по всей видимости, Хорс.

Хорс на протяжении многих веков упоминается в письменных источниках: в списках русских летописей (пантеон князя Владимира), в апокрифе «Хождение Богородицы по мукам», в поучениях «О идолах Владимировых», «Память и похвала Владимиру», «Слове некоего Христолюбца», «Слове о том, како первое погани суще языци кланялися идолом», в «Житии блаженного Володимера». «Слово о полку Игореве» (1185) указывает на некий ночной путь Хорса, ибо Всеслав рыскал в образе волка именно ночью: «Всеслав князь людем судяше, князем грады рядяше, а сам в ночь волком рыскаше; из Кыева дорискаше до кур Тмутороканя, великому Хорсови волком путь прерыскаше». «… Иные по оукраiнамь молятся емоу проклятым болваном Перуноу, Хорсоу, Мокши, виламь… » – писали еще в XIV в. (Слово о покаянии, цит. по «Словарю церковно-славянскаго языка» А. Х. Востокова).

Есть интересный текст из путевых заметок немца Вундерера, который путешествовал по Руси в самом конце XVI в. (точно позже 1581): «Перед городом (Псковом) мы видели двух идолов, которые были издревле поставлены жрецами и которым они поклоняются. Именно, Услада, каменное изображение, которое держит в руке крест, и Корса (Хорса), который стоит на змее, имея в одной руке меч, а в другой – огненный луч» (Морозкина, 1994, с. 36). Змееборец с мечом и огненным лучом (копьем? молнией?) этими атрибутами сильно напоминает св. Георгия.

В первом томе «Поэтических воззрений… » А. Н. Афанасьев приводит извлечение из средневекового апокрифического текста с беседой трех святителей, где сказано: «Два ангела громна есть: еллинский старец Перун и Хорс жидовин – два еста ангела молниина» (Афанасьев, 1994, т. 1, с. 250).

М. А. Васильев отмечает, что этот отрывок апокрифа рождает многочисленные вопросы, в том числе: почему Хорс в «Беседе» причислен к «ангелам» грома и молний? (Васильев, 1999) Отнесение к властителям этих природных стихий Перуна естественно. Однако Хорс мог превратиться в «ангела» грома и молний, потому что на Руси источником молний считалось, в частности, Солнце. Так, на миниатюре Никоновской летописи (XVI в.) молнии показаны исходящими из уст солнечного лика (Даркевич, 1961, с. 95–96; Арциховский, 1944, с. 110).

Дополнительным основанием могло стать то, что Хорса и библейских ангелов объединяла огненная и световая природа. На Руси «Беседа трех святителей» появилась достаточно рано. Не позднее XIV в. ее начинают включать в перечень отреченных книг, а наиболее ранние свидетельства бытования «Беседы» у восточных славян относятся, возможно, к концу XII в. Как считает М. А. Васильев (1999), выводы специального анализа, проведенного Ф. И. Буслаевым и А. П. Щаповым, дают основания полагать, что разбираемый фрагмент «Беседы» (точнее, его протограф) восходит к эпохе достаточно древней, когда память о Перуне и, что особо важно в качестве временнoго индикатора, Хорсе (послемонгольским первичным источникам не известном) и их функциях еще не изгладилась (Буслаев, 1861, с. 15, 31; Щапов, 1906, с. 35-44). Речь идет о времени, когда христианство уже стало проникать в народную толщу и усваиваться ею, однако языческих божеств ангелы и святые еще не заместили полностью, что также отсылает к домонгольскому периоду.

В. Н. Топоров более века спустя после Забелина в ряде работ изложил остроумную хорезмийско-хазарскую гипотезу происхождения богов «жидовина» Хорса и Семаргла, которая, впрочем, пока остается гипотезой, пусть даже и довольно убедительной (Топоров, 1995)[33]. Впрочем, еще Н. М. Гальковский, опубликовавший и проанализировавший почти все известные к началу XX в. средневековые поучения против язычества, отрицал восточное происхождение имени Хорса. Он высказал предположение, что: «Заимствование Хорса, может быть, сказалось в том, что он в “Беседе трех святителей” назван “жидовином”»…

Исходя из убеждения, что князь Владимир поставил в Киеве в 980 г. идолов не только «своих», русских, богов, но и идолов других племен, Е. В. Аничков полагает, что Хорс был именно божеством торков, обитавших около Тьмутараканя (Аничков, 1914). Однако достоверных оснований для такого утверждения нет…

Обычно в письменных памятниках при перечислении богов Хорс упоминается сразу после Перуна. Скажем, в Начальной летописи имена богов стоят в таком порядке: «Поставил [Владимир] Перуна, Хорса, Дажбога». Два последних имени, обозначающих солнце, приведены рядом. Может быть, это не и случайно: например, летописец или древний писатель заменил заемное или устаревшее и малопонятное слово «Хорс» русским «Даждьбог».

Пьетро Перуджино. «Аполлон и Марсий». 1480-е гг. Лувр

Осмелимся допустить, что Хорс, будучи, подобно Дажьбогу, божеством солнца, имел все же в представлениях славян некую особость, то есть олицетворял какое-то другое свой ство Солнца. Основанием для такого предположения может служить, скажем, «Слово о полку Игореве», согласно которому князь Всеслав «прерыскаше» – то есть перебегал, пересекал – путь светилу.

Солнце, поднимаясь на востоке и опускаясь на западе, как бы описывает круг. И греческое χόρος именно «круг» и означает. Вспомним, что «хоросом» называли круглый подсвечник, находившийся в древнее время в храмах под самым куполом. Он обозначал небесный свод, круг. Одновременно греческое χόρος и русское «Хорс» могут восходить и к одному общему корню. В таком случае за разъяснениями значения этого русского божества нет нужды обращаться к восточным заимствованиям. Хорс мог быть названием Солнца в его ежедневном «круговороте», как над, так и под (?) горизонтом.

Подтверждение этому мнению находим в Слове и откровении святых апостолов: «В прелесть великоу не внидят мняще богы многы пероуна и хорса дыя и трояна и инии мнози, ибо яка то человецы были суть старейшины Пероунь в елинех, а Хорс в Кипре, Троянь бяше царь в Риме» (Гальковский, т. 2, с. 49–54).

На Кипре, который принадлежал то финикийцам, то египтянам, то грекам, а потом и вовсе туркам, некогда располагались известные святилища Аполлона Гилата, многочисленные храмы в его честь – в Куриуме, Старом Пафосе, Идалионе, Тамассосе[34]. До сих пор туристам рассказывают, что используемый здесь виноградный пресс даровал киприотам бог солнечного света Аполлон, а первую лозу посадила сама Афродита.

Автор перевода или даже самого текста был явно учен в греческой традиции, а сама рукопись есть, вероятно, пересказ с греческого конца XIII – начала XIV вв. Иначе говоря, ему было прекрасно известно, что в то время, когда эллины в материковой Греции почитали Зевса-Перуна, а римляне чтили своего императора Траяна, на Кипре господствовало поклонение богу света Аполлону, то есть Хорсу.

Культ солнечного царя характерен и для одних из возможных предшественников («сопрародителей») славян – скифов-сколотов. Геродот (История, IV, 5–6) рассказывает о попытках овладения сыновьями предка-прародителя скифов символами царской власти. Победителем вышел младший брат по имени Колаксай (скифское Xola-xsaya – «Солнце-царь»)…

Солнечно-громовые знаки на полотенцах русского северного дома (Карелия, Марциальные воды, 2007 г.; фото Д. Гаврилова)

Знаменательна и показательна необычная для восточнославянской традиции форма теонима «Хурсъ», содержащаяся в ряде древнерусских памятников, в том числе в некоторых старейших списках «Проложного Жития Владимира». Выявляемая с высокой степенью вероятности двойственная огласовка имени восточнославян ского солярного божества Хърсъ/Хурсъ фонетически полностью соответствует реконструируемому сармато-аланскому xors/xcurs – «Солнце-царь». Ведущее место культа «Солнце-царя» в верованиях сармато-аланской ветви восточных иранцев предопределило и его положение среди южной части восточных славян-язычников в качестве одного из высокочтимых божеств, бога «великого», согласно «Слову о полку Игореве» (Васильев, 1999).

Правда, при принятии скифского иранского происхождения имени Хорса восхищает глубина исторической памяти заимствования – около пятисот или шестисот лет. Если же отвергать гипотезу, что праславяне обитали на территории Причерноморья, то истоки оного заимствования вовсе непонятны.

Но вообще… Будь Хорс в понимании автора «Слова…» чужеродным, тюрским или «жидовским» богом, стал бы он именовать его «великий»? Как-то странно все это.

На существование у славян женской ипостаси Солнца имеются лишь смутные указания в позднем песенном фольклоре в виде сравнения девушек с Красным Солнышком, глядящим в окошко. По большому счету, это даже не указания, а намеки. То, что оно изначально вполне могла и даже должна была быть, указывает общеславянская основа самого слова Солнце – сълън, имеющая женский род. Так что богиню Солнца славян в достоверных источниках найти не удается. Зато известно о солнечном боге Сварожиче-Даждьбоге (Радегасте). Солнце-царь, выкованный (то есть рожденный) Сварогом, имеет отчетливую военную функцию.

Здесь нужно заметить, что славяне, как и германцы, различают Луну и Месяц. Вероятно, если попытаться истолковать смысл известного мифа о том, как был разрублен Месяц, то в историческом ключе есть смысл связать его с переходом от лунного к солнечному календарю, что примерно совпадает с переходом к земледелию.

Тогда ущерб Месяцу причиняет бог типа Гелиоса (Хорса или Сварожича-Даждьбога). В таком случае Месяц стоит сопоставить с предшественником солярного культа Еремием-Эрмием-Гермесом (Лунным богом), иначе говоря, с все тем же трикстером Велесом, соблазняющим Солнечную Деву.

Сказанное требует от нас забежать несколько вперед…

Славянская Великая мать-Геката – пряха Макошь, богиня магии и колдовства, хозяйка перехода из этого мира в потусторонний, может быть до известной степени сопоставлена с Луной апокрифических текстов. Не исключено, что и служение Рожанице (славянская Артемида) и Морене (славянская Персефона) тоже относится к лунному культу. Луна способствует произрастанию растений и получению урожаев вообще, а также непосредственно влияет на те особенности женщины, кои не свойственны мужскому организму. Кроме того, Луна воздействует на приливно-отливные явления, на психику и т. п.

Древнеболгарские обереги в виде всадников, которые, возможно, следует связывать с солнечным конем и божеством Солнца

Яркий пример почти пантеистического оживотворения природных стихий дает ряд апокрифов, в частности, «Видение апостола Павла». В зачине апокрифа приводятся эмоционально напряженные стенания природы, взбунтовавшейся против нечестия людского. Солнце, Луна и звезды предлагают Богу-Вседержителю покарать «грешных»: «Солнце великое, светлое, молясь Богу, [так] говорило: “Господи Боже, Вседержитель, до каких пор я буду смотреть на людские беззакония и ложь? Повели, и я сотворю им по моей силе, пусть они поймут, что Ты один Бог”. И опять был глас ему [Солнцу, раздавшийся с неба и так] говорящий: “Я знаю это все, ибо око Мое видит и ухо Мое слышит. [Но знай] – человеколюбие Мое ожидает их, когда они обратятся [к Богу] и покаются [в грехах]. Если же не придут ко Мне, [то] Я их буду судить”. Многократно и (Л. 230) Луна и звезды вопрошали Бога, и [так] говорили: “Господи Боже, Вседержитель! Ты отдал нам власть над ночью. До каких пор мы будем смотреть на прелюбодеяния и кровопролития, которые творят сыны человеческие? Повели нам, [Господи], и сотворим им [наказание] по силе нашей, – пусть познают, что Ты – один Бог”. И был глас [с небес], [так] говорящий им: “Я знаю все это, ибо око Мое видит и ухо Мое слышит, но долготерпение мое ожидает их, когда они обратятся [ко Мне] и покаются. Если же не придут ко Мне, Я их буду судить”.

Многократно воды вопрошали [Бога] о сынах человеческих и [так] говорили: “Господи Боже! Сыны человеческие осквернили святое имя Твое в нас”. И был глас [с небес] и [так] сказал: “Я знаю все [о них] еще прежде жизни их. [Я жду, когда они покаются] и обратятся [ко Мне]. [А если не покаются и не обратятся, то] Я буду их судить”.

Многократно же [и] Земля обращалась с мольбой к Богу, жалуясь на сынов человеческих. И говорила [так]: “Господь Вседержитель! Я больше всех творений осуждена. Не могу [далее] терпеть распутства, и разбоя, и воровства, и клятв [ложных], и волхвования, и клеветы, и оговора, и всех зол, что [люди] творят. [Не могу терпеть, как] отец восстает на сына, а сын – на отца, брат же – на брата, странник – на странника, и оскверняют жену ближнего своего, ибо отец восходит (Л. 230 об.) на ложе сына, а сын также восходит на ложе отца своего. И всем [этим] они осквернили место святое Твое [церковь], принося жертвы имени Твоему. И потому осуждена я больше всех творений, что не хочу, [а вынуждена] давать силу свою плодам, [которые выращивают] сыны человеческие. Но повели мне, [Господи], и не дам силу свою плодам”. И был глас Господний, [так] говорящий: “Я вижу все, и нет [никого], кто укроется от Меня за грехи свои и беззакония. Я вижу [все, но] Моя милость ожидает их, [ожидает до тех пор], пока они обратятся ко Мне. Если же не придут ко Мне, – я буду их судить”.

Итак, видите, сыновья человеческие, что вся тварь [все, что создано Богом] повинуется Богу. Люди же одни [только] грешат. Поэтому, ради всего этого, сыны человеческие, благодарите Бога [за долготерпение и милость] непрестанно каждый день и каждый час… » (Мильков, 1999, с. 561–576).

Исследователи подчеркивают, что этот сюжет из «Видения апостола Павла» можно на первый взгляд принять за плод фантазии автора, за выразительный художественный прием, не имеющий никакого отношения к реалиям жизни. Однако в пантеистической двоеверной ереси новгородских стригольников, которые проповедовали покаяние Земле, мы обнаружим аналогичную ситуацию, когда одухотворенная часть Природы (в данном случае Земля) реагирует на грехи людей (Мильков, Милькова, с. 369–371).

Стефан Пермский (ок. 1345–1396), осуждая покаяние в грехах Земле, описывает как раз такое вочеловечивающее (способность чувствовать) и обожествляющее (способность быть высшим судией) восприятие ее, которое было свойственно древним язычникам: «А кто исповедается земли, то исповедание не исповедание есть, земле бо бездушна тварь есть, не слышит и не умеет отвечати и не въспретит съгрешащему» (Казакова, Лурье, 1955, с. 241). Стало быть, еще его современники почитали Богиню Мать Землю и доверяли ей самое сокровенное. Но исповедь земле сохранилась как реликт язычества в некоторых старообрядческих течениях.

Апокрифический мотив жалоб природы сопоставим с архаическими сказочными приемами одушевления природных стихий и объектов, которые выступают в роли говорящих персонажей. Как отмечает В. В. Мильков, в самом одухотворении природы пробивается еще не угасшее архаическое мироощущение. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что в сюжете фигурируют Солнце, Луна, Земля и воды – наиболее почитаемые в дохристианскую эпоху священные объекты, воплощавшиеся в образах подателя благ Хорса-Даждьбога, Велеса, великой Матери-Мокоши[35], Царицы-водицы. Поэтому совершенно не случайно в апокрифе именно они «узурпируют» божественную прерогативу судить и карать. Полемический заряд текста явно рассчитан на отклик в сердцах тех, кто веками воспитывался на сказках и трепетном отношении к живой и обладающей душою природе. Ведь возмездием беззаконникам, прибавляющим одни грехи к другим, грозят священные с точки зрения традиционного восприятия объекты окружающего мира.

Апокриф разве что не называет соответствующих имен богов, которые были воплощениями стихий. Однако двоеверному читателю, конечно, было ясно, что угроза проистекает от тех, с кем издревле связывались надежды на благополучие, кому при испрашивании благ адресовались жертвы и моления участников сначала языческих, а затем двоеверных ритуалов.

Не вызывает сомнения тот факт, что «вопиющие» к Богу светила и стихии в понимании автора текста уже далеко не «бози небеснии, а друзии земнии, а друзии польстии, а дрезии и воднии» (Гальковский, т. II, с. 52)[36]. Но в том же «Видении апостола Павла» они выступают в качестве могущественных сил, небезучастных к происходящему и способных влиять на ее течение. Наследие свергнутых языческих богов в апокрифических образах говорящих Солнца, Луны и Земли достаточно явственно. По мнению В. В. Милькова, автор неканонического сочинения не противопоставляет резко язычество христианству, а скорее, в завуалированной форме даже проводит мысль об их преемственности: ведь в его изложении уже не вполне божественные, но все же живые и могущественные природные стихии и объекты признают верховную власть стоящего над ними Вседержителя, являющегося единовластным управителем мира. Вот оно – двоеверие «во плоти».

Остается упомянуть о симметрии солярного календаря, наличествующего у всех индоевропейцев. В качестве примера рассмотрим оппозицию Коляды и Купало, зимнего и летнего солнцеворотов, у славян.

Купало(а) – летний бог. По Густинской летописи, «пятый (идол) Купало, якоже мню, бяше богъ обилiя, якоже у Еллинъ Цересъ, ему же безумныи за обилие благодарениe принишаху в то время, егда имяше настати жатва».

В поучении «О идолах Владимировых», он – «бог плодов земных».

По тому же Поучению, Коляда – бог праздничный. «Шестый (идол) Коляда, ежу же праздник прескверный бяше декаврия 24» (Густинская лет.). Коляда (Каледа) диаметрально противоположен Купале. Он знаменует поворот годового коло, прибытие Света, умирание старого и приход молодого. Чествования Коляды продолжались в разных местностях с 21–24 декабря по 2–5 января.

Вместе с тем сегодня более распространено (а в науке почти общепризнано) мнение о том, что Коляда – не божест во, что в средневековых источниках произошла путаница, смешение названия праздника и имени божества. Причем, по мнению большинства ученых, слово это заимствованное.

Коляда – «1) “святки, сочельник, колядование – хождение с песнями под рождество”; 2) “зимнее солнцестояние”, колядка “песенка при колядовании”, укр., блр. коляда, ст.– слав. см. образ (Euch Sin.), болг. коледа “рождество”, сербохорв. коледа “колядка”, словен. kolйda “колядование”, чеш. koleda “коляда”, польск. kolęda – то же. || Заимств. из лат. calendae, не через греч. καλάνδαι» (Фасмер). Интересно, каким же тогда образом произошло заимствование? И не вспомнить ли нам еще и Солнце-царя Колоксая?

Колядные атрибуты – коза и личина – в экспозиции Музея народной архитектуры и быта Республики Беларусь

Если распространенное ныне название «комоедица» упоминается в белорусских источниках (откуда оно, собственно, и пошло) лишь с XVII–XVIII вв. и еще может быть понято как заимствование от греческого или латинизированного «комедия» (в значении «театрализованное действо»), то здесь ничего подобного мы не наблюдаем.

Способов проверить, действительно ли название «Коляда» воспринято от латинского calendae, у нас нет. Этим словом в римском календаре называли первые числа месяцев, приходящиеся на время, близкое к новолунию. Повторимся: как произошло такого рода заимствование из латинского, вовсе непонятно.

Любопытно в качестве дополнения привести еще и суждение авторитетного исследователя европейской Традиции Н. Пенника: «…Богиня солнца [Сауле. – Авт.] является еще одним примером божества в небесной колеснице. Праздник в ее честь – Каледос – проходил в середине зимы: по полям и деревням люди несли изображения солнца, моля о процветании в будущем году. Во многих моментах Каледос схож со скандинавско-британскими святками: в Балтии тоже наряжались в красочные костюмы журавлей, коз, лошадей, медведей и быков, сжигали blukis (святочное бревно) и ели свинину» (Пенник, Джонс, 2000, с. 308).

Найджел Пенник крайне мало осведомлен о собственно славянской истории и мифологии, но в том, что касается древних верований других народов Европы, ему вполне можно доверять. Приведенное свидетельство ценно также для понимания общеевропейского происхождения и смысла праздничной новогодней обрядности. А в процитированных словах нам важно, что балтийские народы (в данном случае литовцы), дольше других сохранявшие языческую веру, едва ли стали бы использовать заимствованное название для одного из важнейших праздников годового круга. Особенно если учесть, что прочие названия литовских праздников – исконные.

Празднование в честь Купалы получило не менее широкое распространение. Правда, необходимо оговориться, что во многих местах России (преимущественно на севере) Купалу не праздновали вообще, а в пору летнего солнцеворота отмечали Ярилин день, или Ярилки.

«Некоторые украинские этнографы XIX в., рассматривали Купалу как девичий праздник. “Мужчины только присутствовали, но в хороводах, танцах и песнях не участвовали”, – писал Н. Маркевич. Преимущественно о девушках говорили также В. Пассек и др. Между тем древнерусские авторы указывают, что в праздновании Купалы принимали участие лица обоего пола, причем не только молодежь, что, собственно, ясно и из характеристики, дававшейся купальским игрищам» (Кирчук, 2005).

Купальский хоровод. Из собраний белорусских этнографов

На праздновании Купалы (Причерноморье, 2002 г.)

Скорее всего, если Купала и имел статус божества, то такое его представление носило местный характер. Купалой называли одетую женщиной обрядовую куклу, которую сажали под украшенным деревом. Однако в Полтав ской губернии такую куклу называли Марой или Мареной (дерево здесь не известно). Именем Купало или Купайлец в Белорусии называли костер (Традыцыйны фальклор…, 1996).

В ночь на Купалу начинается убывание силы света, избыток которой способен привести к гибели всходы. Соединяются Огонь и Вода, «солнечное» и «лунное», что приводит к появлению животворящего пара. «Сему Купалу, бесу, еще и доныне по некоторым странам безумные память совершают, начиная июня 23 дня, под вечер Рождества Иоанна Предтечи, даже до жатвы и далее… С вечера собираются простая чадъ, обоего полу, и соплетаютъ себе венцы изъ ядомого зелия, или корения, и перепоясовшеся былием возгнетаютъ огнь, инде же поставляютъ зеленую ветвъ, и емшеся за руце около обращаются окрест оного огня, поюще своя песни, пречлетающе Купалом; потом чрез оный огнь прескакуютъ, оному бесу жертву себе приносяще… » (Густинская лет.).

У Купальского костра (Подмосковье, 2007 г.)

В послании игумена псковского Елеазарова монастыря Панфила псковскому князю Дмитрию Владимировичу Ростовскому (1505) говорится о том, что в канун рождества Иоанна Предтечи «чаровницы» – мужчины и женщины по лугам, болотам, лесам, полям ищут якобы какие-то смертные травы «на пагубу человеком и скотом… тут же и дивиа корение копают на потворение мужем своим: и сиа вся творят действом дьяволим в день Предтечев с приговоры сотанинскими» (ПСРЛ, т. V, вып. 2). А в самый праздник Предтечи, совпадающий с летним солнцеворотом, то есть собственно с Купалой, «во святую ту нощь мало не весь град возмятется, и в селех возбесятца в бубны, и в сопели, и гудением струнным, и всякими неподобными игры сотонинскими, плесканием и плесанием, женам же и девам и главам киванием, и устнами их неприязнен клич, вся скверные бесовские песни, и хрептом их вихляниа, и ногам их скакание и таптаниа; ту же есть мужем и отроком великое падение, ту же есть на женское и девичье шатание блудное им воззрение, такоже есть и женам мужатым осквернение и девам растлениа. Что же бысть во градех и селех в годину ту – сотона красуется кумирское празднование, радость и веселие сотонинское, в нем же есть ликование… яко в поругание и в бесчестие Рожеству Предтечеву и в посмех и в коризну дни его, не вещущим истины, яко сущии идоло служителие бесовскии праздник сеи празноють…» «Сице бо на всяко лето кумиром служебным обычаем сотона призывает и тому, яко жертва приноситца всяка скверна и беззаконие, богомерское приношение; яко день рожества Предотечи великого празнуют, но своим древним обычаем».

Обычаи эти сохранились по сей день. «Ничтоже сумняшеся» нынешние церковники уже нацелились прибрать себе этот народный праздник, освятить его и объявить православным, как и многие иные языческие по сути и происхождению действа и обряды.

– Не был ли Хорс божеством некоего народа, обитавшего подле Каспийского моря? В этом смысле любопытны разыскания ученицы А. Кузьмина С. Галкиной о тесных контактах славян с северокавказскими племенами аланов (носителей салтовской культуры) (Галкина, 2003, также см. Плетнева, 1989).

– Может быть, Владимир ставил на холме не одних славянских богов, а богов подвластных ему племен? Не был ли Владимиров «холм вне двора теремного» своего рода сборным пантеоном, в том числе включавшим и неславянских богов?

– Уместно ли говорить о Хорсе применительно к пантеонам славян севера Европейской России, и если да, то налицо общность индоевропейских корней или непостижимым образом проникшее сюда южное влияние?

– Не правильнее ли предположить общее происхождение слов Коляда и calendae от общего источника?

Впрочем, и такое предположение по-прежнему не отвечает на вопрос:

– Следует ли считать Коляду божеством, персонифицированным воплощением праздника зимнего солнцеворота или просто другим названием Зимних Святок?

– Следует ли рассматривать Купалу и Коляду как неотъемлемые божества славянского пантеона, особенно применительно к Русскому северу, западным и балтийским славянам или это вообще поздние «книжные» заменители подлинных имен действительных богов?

– Что служит причиной отсутствия праздника собственно Купалы на значительной части территории Северной и Северо-западной Руси? Только ли исчезновение исторической памяти?

Перун-громовержец: бог воинов, властителей или земледельцев?

По распространенному в отечественной науке мнению общеславянский культ Перуна восходит к культу бога грозы (грома) в индоевропейской мифологии и имеет много общих черт с культом Перкунаса балтов, а этимология его имени восходит к богу дождя и грома Парджанье, чьи молнии уподоблены стрелам к колчане (РВ, VI, 75). Еще ведические арии наделяли бога грозы военной функцией. Так, муже ственного Индру, «повелителя битв и мужей… убивающего врагов, завоевывающего награды», призывали для захвата добычи и поддержки в сражениях (РВ, IV. 12. 1–5, 13). Видимо, поэтому громовника принято считать покровителем военной дружины и ее предводителя (у славян – князя), особенно на Руси (Иванов, Топоров, 1974).

Конечно, Индра, бог скотоводов-арьев, мчащихся на колесницах по азиатской равнине за две–три тысячи лет до н. э., вполне может иметь некоторые общие черты с Перуном, богом земледельцев-славян лесной и лесостепной полосы Русской равнины. Но еще больше сходных черт у Перуна должно быть тогда с громовержцами народов, более близких славянам и во времени, и в пространстве.

«Ц(а)рь же Леонь со Олександромъ миръ сотвориста со Олгом, имьшеся по дань, и роте заход(и)вше межы собою: целовавше кр(е)сть, а Олга водивше на роту и муж(и) ег(о) по рускому закону, кляшася оруж(и)емъ своим, и Перуном, б(о)гомъ своим, и Волосомъ, скот(ь)емъ б(о)гомъ. И утвердиша миръ… » (Радзивиловская летопись).

На основании упоминания рядом клятв оружием и именем Перуна обычно делают вывод о том, что Перун – славянский бог войны или что воинская функция для него главная. Хотя подобный пассаж давно уже стал общим местом в работах по истории Древней Руси и перекочевал в научно-популярные и просто расхожие описания язычества, оснований для подобного вывода вовсе недостаточно.

Из текста летописи явственно следует, что сопровождавшие Олега русы клянутся своим оружием, «своим богом» Перуном, а также неким Волосом, диким (скотьим) богом, который, стало быть, как бы «не их». Если допустить различие между богами по роду занятий (воины клянутся Перуном и оружием, а купцы или послы-дипломаты – Волосом-Велесом), то где в таком случае упоминание того, на чем клянутся эти самые «гражданские» купцы, в отличие от «военных»? На товарах? На грамоте? На злате? Ничего похожего! Следовательно, скорее всего, оружие – предмет, непосредственно к Перуну не относящийся. Вместо креста, который целуют греки, русы используют оружие. Только и всего![37]

Если мы обратимся к списку сравнительно поздней Новгородской 4-й летописи (1418–1428), то в нем вообще упоминания Перуна в договоре нет, что лишний раз подтверждает идею об отсутствии связи между оружием и Громовержцем в летописном тексте о клятвах: «Цар же Леон и Александр мир сътвориста с Олгом, имшеся по дань, и роте захотевше межю собою, целовавше сами кресть, а Олга и мужи его водиша на роту по Роускомоу и законоу, кляшася ороужием своим и Власьем[38] скотьим богом; оутвердиша миръ… » (ПСРЛ, т. IV, ч. 1, с. 20). Допустим (хотя это и нелепо), что Новгородский летописец имел «застарелую» в поколениях нелюбовь к Перуну, чей культ насильственно утверждался на Севере дядей князя Владимира Добрыней, и потому удалил имя этого бога из списка договора. Но если заглянуть в Патриаршую (Никоновскую) летопись (первая треть 1500– х гг.), обнаружится то же самое. Имени Перуна нет, русы Олега клянутся оружием своим и скотьим богом Власием: «Царь же Леонъ и Александръ миръ сотвориста съ Олгомъ, имышеся по дань, и роте заходиста межи собою, целовавши сами крестъ, а Олга и мужи его водиша на роту по Рус скому закону, кляшеся оружiем своимъ и Власiемъ скотьим богомъ; и утвердиша миръ… » (ПСРЛ, т. XI, с. 19).

На знаменитой иллюстрации к Радзивиловскому списку (не самому, в отличие от Лаврентьевского, древнему) послы русов держат в руках мечи, коими, надо полагать, и клянутся. Но не меч – атрибут Громовержца, традиционно орудующего громовыми стрелами, палицей, метательным топором или секирою.

У балтов, где Перкунас при верховном боге Диевасе действительно исполняет некоторые воинские функции, меч упомянут лишь единожды – в мифе, раскрывающем карательно-охранительную роль балтского Перкунаса (рассказ о «небесной свадьбе» Солнца и Месяца). По пути на нее бог грома подносит дубу золотой пояс. Свадьба происходит в медном саду на белой песчаной горе, где цветут золотые розы и серебристый мак. В присутствии самого верховного бога Диеваса, Солнце и Месяц кидают друг другу золотое яблоко, а Перкунас радостно отплясывает. Однако уже на следующее утро Месяц покидает свою красавицу-жену, увлекшись молодой утренней зарей Аушрой. Перкунас в гневе разбивает дуб, а Месяца разрубает мечом (объяснение убывания Луны). Это единственный случай, когда упоминается меч громовержца.

Перкунас и Перкунателе-Жемина

Вот как выглядит основа этого литовско-латышского мифа по А. Фанталову.

С появлением Перкунаса у Велса появился могучий противник. Однако гнев бога грома проявился не сразу. Велс похищал у него скот и оружие[39]. Перкунас был влюблен в Вайне (радугу) и собирался жениться на ней, но в день свадьбы [четверг. – Авт.] та бежала с Велсом. Громовержец проклял Вайне и низверг ее с небес вниз, где она превратилась в богиню земли Жемину. Велса же Перкунас отныне всюду преследует, поражая молниями (по некоторым представлениям, молнии испускают небесные жернова). Спасаясь, тот прячется в камни и деревья или превращается в черную кошку, собаку, свинью, козла и человека. Перед решающим боем кузнец Телявель выковывает громовержцу новое оружие. Кульминационный момент преследования – гроза, разражающаяся животворным дождем. Вечером Перкуна Тете (“мать молний”) окунает пропыленного и уставшего сына в море, после чего он является утром свежим, во всей своей сияющей силе.

У греков мечами владели бог войны Арес (ср. со скифским Ареем, чей огромный меч, вкопанный на кургане острием к небу, обагрялся кровью), лучезарный Аполлон, хитроумный Гермес и темный Аид. У германцев меч – атрибут белого аса Хеймдалля и светлого Фрейра, а также темного Суртра и бога справедливой битвы Тюра. У западных славян обладателями грозных мечей были бог войны Руевит и воитель Белобог-Свентовит.

Вооруженный дубиной (палицей, булавой) Перун не мог быть «узкоспециализированным» покровителем воинских искусств (вытеснив более древних богов – Стрибога, Дыя, Сварога). Но он, несомненно, являлся богом небесной мужской силы, господствующей над землей и проливающей на нее сверху живительный дождь.

В 945 г. князь Игорь призывает послов и идет с ними на холм (где, возможно, и располагалась дубовая роща с идолом Перуна, а потом был установлен весь пантеон князя Владимира), «положили (они) оружие свое и щиты, и золото, и приведены были к присяге Игорь и мужи его, и сколько было язычников Руси; а христианскую Русь приводили к присяге в церкви святого Ильи… » (Багрянородный, 1989, с. 49). Современники вообще свидетельствуют об особом почитании восточными славянами дуба, как считается, посвященного именно Перуну. Однако опять в тексте нет ни слова о том, что Перун – божество войны. Все, что в нем есть – лишь указание, что к богу-судье не приходят с оружием и с золотом, то есть ему нельзя угрожать и его нельзя подкупить! Освободившись от оружия (мечи были дороги, стало быть, по большей части от секир, способных поранить священную дубовую рощу) и золота, язычники были приведены к присяге-роте. Понятно, что и в церковь русам-христианам с оружием тоже входить не годится.

Истолковать летопись в том смысле, что язычники принесли к идолу обнаженные мечи, щиты и золото (оставив все это в дар) невозможно, ибо крещеная русь явно находится в более выигрышном положении: она ни оружия, ни золота нигде (особенно в церкви) не оставляет. Следовательно, речь действительно идет о том, что в дубовую рощу Перуна или к его идолу нельзя являться с оружием и золотом.

Но, может быть, описание поставленного Владимиром идола Перуна позволит утверждать, что Перун – бог войны или воинского искусства? Ничего похожего нет ни в Радзивиловском и ни в каком ином списке русских летописей: «И нача кн(я)жити Володимеръ в Кыеве единь, и постави кумиръ на холмъ внъ двора теремнаго: Перуна древяна, а глава ему серебряна, а усъ золоть, и Хорса, и Дажеб(о)га, и Стробога, и Семарьгла, и Мокошь. И жряху имъ, наричюще а богы, и привожаху сыны своа и дщери и жряху бесом, и оскверняху землю требами своими. И осквернися кровьми земля Руская и холмъ той…»

Исчерпывающие сведения об идоле Перуна содержатся в Густинской летописи: «Во первых Перконос, си есть Перун, бяше у них старший бог, создан на подобиe человече, ему же в руках бяше камень многоценный аки огнь, ему же яко Богу жертву приношаху и огнь неугасающий з дубового древия непрестанно паляху; аще ли бы случилося за нерадениемъ служащаго иерея когда сему огню угаснути, таковаго же иерея безъ всякого извета и милости убиваху».

Идол Перуна (?) из раскопок в Новгороде

«Въ первых постави началнейшаго кумира, именем перуна бога грому и молнию и облаков дождевых на пригорку высоком над буричевым потоком подобию члвечку. Тулов его бе от древа хитростне изсечен главу имущь слияну от сребра уши златы нозе железны. Въ руках же держаше камен по подобию перуна палающа. Рубинами и каръбуклем украшен…» (О идолах Владимировых)[40].

«У новгородцев, когда они были язычниками, был идол по имени Перун – бог огня (русские “Перуном” зовут огонь). На том месте, где стоял идол, построен монастырь, сохранивший еще название от него: “Перунский монастырь”. Идол имел вид человека, а в руках держал камень, похожий на громовую стрелу или лук. В честь идола этого они днем и ночью жгли костер из дубового леса, и если прислужник из лени давал погаснуть огню, его наказывали смертной казнью. Когда, однако, новгородцы были крещены, и стали христианами, они бросили идола в Волхов. Как они рассказывают, идол поплыл против течения, и когда он подошел к мосту, то раздался голос: “Вот вам, новгородцы, на память обо мне”, и на мост была выброшена дубина. Этот голос Перуна и впоследствии слышался в известные дни года, и тогда жители сбегались толпами и жестоко избивали друг друга дубинами, так что воеводе стоило большого труда их разнять. По сообщению достоверного свидетеля – барона фон Герберштейна, подобные вещи происходили и в его время. Теперь ни о чем подобном не слышно… » – сообщает Адам Олеарий в книге «Описание путешествия в Московию», написанной примерно в 1636 г. и впервые изданной в 1647 г. Ссылается он на сочинение барона Сигизмунда Герберштейна «Записки о Московитских делах», бывавшего в 1517 и 1526 гг. на Руси (Олеарий, 1996). Так называемые «палицы Перуна» – деревянные, с наконечниками из олова, долгое время хранились в Борисоглебской церкви[41] Новгородского кремля, пока в 1652 г. митрополит Никон не распорядился прилюдно сжечь языческие орудия, чтобы никто уже ими «не мог тешить дьявола».

Любопытно, кстати, что доступные сведения о подобных новгородским потасовках-драках позволяют допустить… их изначальную ритуально-обрядовую основу[42]. Хотя бы потому, что едва ли не важнейшей первоначальной их причиной были споры на вече – то есть споры вследствие желания найти наилучшее решение, которое будет (пусть в далеком языческом изначалии) более всего соответствовать обычаю, миропорядку, воле богов. В таком случае естественно связать подобные ритуальные поединки именно с Перуном как судьей, повелителем и хранителем порядка и закона.

Идол Перуна, окруженный бесами, на миниатюре Радзивилловской летописи. В руках его – молния

Как бы то ни было, это пусть соблазнительное, но только предположение.

Рассматривая пантеоны западных и восточных славян, А. Гильфердинг отмечает: «Перун был бог вполне вещественный, подобно Зевсу и Юпитеру, он владел не благородным светом, а разрушительною молниею; замечательно, что вообще молния не почиталась у Балтийских Славян, как у прочих язычников, принадлежностью божества, или по крайней мере не составляла такой принадлежности, которая бы обратила на себя внимание современных писателей: писатели же эти, особливо же начитанный в Вергилии и других древних поэтах Саксон Грамматик, не пропустили бы в изображении богов Балтийско-Славянских черты столь видной и столь сходной с классическим образом Юпитера» (Гильфердинг, 1855, т. I; 1994, ч. I, с. 172–173).

В «Mater Verborum», у чехов, соседствующих с восточными славянами, «Perun: Перунъ – Jupiter, Perunova: Перунова – Jovis». Юпитер-Перун, несомненно, правящий бог, могущественный, сильнейший из всех в плане той физиче ской Силы, которой наделены и Тор, и Зевс (способный пересилить олимпийцев, взявшихся за один конец цепи, ухватившись за другой ее конец). Но это сила, карающая за неисполнение чего-либо, обязательств перед князем, например. Сила, следящая за исполнением Правды, хороша она или нет. И потому, увы, славянский Перун – не бог воинского искусства непосредственно, он – покровитель князя в том смысле, что князю надо править (в том числе и карать за непослушание холопов, данников и прочих с применением воинской силы).

Юпитер. Римская статуя I в. н. э. из собрания Государственного Эрмитажа

Слово «Перун» в значении «небо» использовано в ряде древнерусских рукописей XV в.: «Колико есть небесъ? Перунъ есть многъ» (Срезневский, т. 2, ч. 2. 920). По средневековым представлениям небес в самом деле несколько. Но из этого ответа на вопрос отдельные исследователи, опуская сам вопрос, обычно почему-то делают космиче ских масштабов вывод: мол, бог Перун настолько велик и главен, что предстает смертному во всех мыслимых образах. И вообще – именно Перун-то и был главным, а то и единственным богом «всея славян». Впрочем, в сторону эмоции!

Сравнивая тексты гомеровских гимнов Зевсу и Аресу, мы обнаружим, что первый значительно короче, нежели прочие (Эллинские поэты, 1963; Летописец эллинский и римский, 2001, с. 35). Вот характерные эпитеты Богов: Зевс – судья-воздаятель, владыка державный, а Арес – Победы родитель, сверхмощный боец, златошлемный, меднооружный воин.

Быть может, мы найдем указание на покровительство Зевса войне и военному искусству в Орфических гимнах? Нет, ничего похожего! Зато есть прямое указание на вспомоществование Зевса физическому здоровью и целительские функции (они же отмечены и в культе Тора) (Орфические гимны, 1988). «Демоном, оружья любителем» именуется у орфиков именно Арес, покровитель войны и воинских искусств.

Статуя Зевса Олимпийского (современная компьютерная реконструкция)

«На избах, равно как и на одежде славянской, Перунов знак – знак того, что этот дом (а тело как дом души) находится под защитой великого бога. Огонь Перуна – это молния, а мечет он с небес свои стрелы, целясь в противников мира богов. В последней схватке с порождениями Кощея Перуну предстоит победить или погибнуть, но пока эта схватка не состоялась и обычным объектом преследования Перуном является нечистая сила. Перун – наиболее извест ный из пантеона восточных славян главным образом из-за скандальной его славы: первые христианские авторы сообщают, что именно Перуну приносят в жертву людей. Подобные истории, практически без отклонений, рассказывали римляне о кельтах, германцы о пруссах, испанцы об индейцах… Во всяком случае, за Перуном закрепилась репутация бога войны (что отчасти справедливо) и верховного бога русов (что неточно)… Все же следует понимать, что верховным богом Перун не был, поскольку в язычестве вообще не принято громоздить иерархические системы: боги могут различаться занятиями, свойствами, даже некими “величинами”, но это не делит их на старших и младших. Другое дело, что в той или иной области Руси воздвигалось прежде всего святилище того бога, который более соответ ствовал хозяйственным запросам» (Якутовский, 1994).

В соседней с Русью Литве культ Перкунаса был в расцвете еще в XIV в. Не исключено, что именно союзному Золотой Орде полуязыческому Великому княжеству Литовскому, чьи войска не поспели на Куликово поле в 1380 году, возможно, мы обязаны упоминанием Перуна (т. е. Перкунаса): «Мамаи же царь… нача призывати боги своя: Перуна, Салманата, Мокоша, Раклия, Руса и великаго своего помощника Ахмета» (Поведание о Мамаевом побоище).

«Хроника Литовска и Жмойтська» сообщает о языческом князе Гедимине, правившем в начале 1300-х годов: «Огонь вечный перунови. Поставил еще Кгедимин болвана перунова з каменя кременистого великого, c которого попы огонь поганские кресали, в руках держачи, и огонь ему вечный з дубины в день и в ночи палили на том местцу, где теперь костел святаго Станислава в замку от Ягелля, внука Гедиминового, збудованый… » Таким образом, кремень, ударами о который можно добыть искры, также является атрибутом Перуна.

Указание на рассмотренный выше запрет приходить к богу с оружием есть в польских свидетельствах о вере литовцев, а также в германских текстах, повествующих о жизни западных славян. Речь идет о Прове/Проно, главном боге альденбургской земли, боге правосудия и священных дубовых рощ, державшем в руке «красное железо испытаний»:

Средневековое изображение Тора – скандинавского громовника

«I, 84. Пробыв же у царька эту ночь и еще следующие день и ночь, мы отправились дальше по Славии… И случилось так, что по дороге мы прибыли в рощу, которая – единственная в той земле – вся лежит на равнине. Там среди очень старых деревьев мы увидели священные дубы, посвященные богу той земли – Прове. Их окружало свободное пространство, обнесенное деревянной, искусно сделанной оградой, имевшей двое ворот. … Сюда во второй день (понедельник) каждой недели весь народ страны с царьком и жрецом имел обыкновение собираться на суд. Входить в огражденное место запрещалось всем, кроме жреца и желающих принести жертву, или же тех, кому угрожала смертельная опасность, ибо таким никогда не отказывали в убежище. Ведь славяне питают к своим святыням такое благоговение, что место, где расположен храм, не позволяют осквернять кровью даже во время войны… Когда мы прибыли в эту рощу, в это место кощунства, епископ воодушевил нас, чтобы мы решительно приступили к уничтожению рощи. Сам же он, сойдя с коня, сбил шестом разукрашенную переднюю часть ворот. И, войдя в ограду, мы разрушили всю изгородь вокруг тех священных деревьев и, свалив в кучу, разожгли костер, однако не без страха, как бы на нас не обрушилось возмущение местных жителей. Но бог уберег нас… » (Гельмольд, 1963).

Культовый камень Перун (Беларусь)

Подобный божий суд бытовал, по-видимому, у всех северных народов до весьма поздних времен. Вот что пишет А. В. Циммерлинг в примечаниях к «Саге об исландцах»:

«Божий суд обычно предполагал несение каленого железа. Затем руку перевязывали, а в положенное время судьи решали, зажили ли раны. Данная норма для решения спорных вопросов, например при наличии тяжких обвинений против лица (подозрения в воровстве, колдовстве) или при наличии серьезных претензий со стороны лица на наследство, родство с кем-либо и т.п. использовалась в скандинавском областном праве. Отменена в Норвегии в 1247 г. указом папского легата кардинала Вильгельма Сабинского» (Тордарсон, 2007, с. 365).

Мы уже оговорились, что Прове, в отличие от «загробного» Nya, – прижизненный бог-судья и вершитель справедливости. В «Саксонской хронике» Конрада Бото сказано (1495): «1123 г. В Ольденбурге был бог, именовавшийся Прове, и он стоял на столбе, и имел в руке красное железо испытаний, и имел знамя и длинные уши, и пару сапог, а под ногой – колокол». «De Prove, deo sive praeside Justitia ac fori» (Френцель), то есть Прове надзирал за правосудием.

Громовый знак на полотенце избы – реконструкция жилища XVIII в. (Карелия, Марциальные воды)

Сходные функции «аса тинга» выполнял, согласно воззрениям древних исландцев, бог Тюр (Тиу) – он же, судя по надписи на одном из алтарей у стены Адриана (Хьюзстедс, Англия, II в. н. э.), «Марс тинга» у фризов (Simek, 1984, p. 251). Тюра именовали еще «стражем храмов». Ему, как и Прове, был посвящен второй день недели. Перуну же, как известно, посвящали четверг. Следовательно, вопреки внешнему впечатлению, Прове не является полным западнославянским аналогом нашего Перуна…

«Да имеем клятву от Бога, в которого веруем, в Перуна и в Велеса, скотьего бога, да будем золоты, как золото, и своим оружием да иссечены будем… » – клянутся воины Святослава в большинстве списков летописей. Клянутся именами двух богов, каждый из которых по-своему следит за исполнением клятв и договоров (может, еще и потому, что Перун наказывает беззаконников при жизни, а Велес – на Том Свете).

Если представлять Ящера как противника бога Грома или бога Света, то на роль «родственника» змееобразного существа претендуют греческий Тифон и/или Пифон, германский Мидгардский Змей и/или Нидхегг – пекельный дракон, грызущий корни Мирового древа.

Однако в упоминавшемся уже нами бродячем средневековом сюжете «Сказание о князьях Словене и Русе» приведена легенда об основании Новгорода-Словенска и упоминание Перуна… отнюдь не в роли змееборца, а самого уподобленного крокодилу:

«Старший же сын этого князя Словена Волхов, бесоугодник и чародей, ненавидящий людей, с помощью бесовских ухищрений стал колдовать и принял тогда облик лютого зверя, крокодила, и залег он в той реке Волхов, перегородив путь водный, и непокорных себе стал пожирать, а других хватать и топить. Потому и люди, находившиеся тогда в язычестве, называли того, окаянного, богом, и “громом”, или “Перуном” его нарекли; по-белорусски “гром” значит “Перун”. Построил тот окаянный чародей для ночных волхвований на собраниях бесовских маленький городок на одном месте, называемом Перыня, где стоял кумир Перуна. А неразумные рассказывают сказки об этом Волхве, так говоря: “Вместо бога сел, окаянного заменяя”. Наше же христианское истинное слово, проверенное неложным испытанием, свидетельствует об этом окаянном чародее-волхве, что он был жестоко побит и удавлен бесами в Волхове, и бесовскими чарами окаянными его тело было вынесено и выброшено на берег вверх по той реке Волхову, напротив того колдовского городка, что ныне зовется Перыня. И здесь неразумными со многими слезами погребен был окаянный, с великой тризной языческой, и могилу насыпали над ним очень высокую, как это принято у язычников. И по прошествии трех дней там, где совершалась тризна по тому окаянному, провалилась земля и поглотила мерзкое тело крокодила, и могила его стала на дне ада, и до сих пор, как говорят, есть следы этой ямы, ничем не заполняемой» (Сказания Новгорода Великого, 2004, с. 52).

Эта легенда записана Тимофеем Каменевичем-Рвовским, иеродьяконом Троицкого Афанасьевского монастыря в конце XVII в., то есть приблизительно в то время, когда в Новгороде по образцу польских хроник М. Стрыйковского собирали поздние летописи, содержащие немало любопытных фрагментов (возможно, к ним относится и так называемая Иоакимовская летопись, доставшаяся на какое-то время В. Н. Татищеву и также включавшая рассказы о дорюриковской истории Новгорода и Руси и о крещении Новгорода).

В рукописи Большой Синодальной библиотеки, называемой «Цветник» (XVII в.), также сказано: «Наше же христианское истинное слово… о сем окоянном чародеи и волхве – яко зло разбиен бысть и удавлен от бесов в реце Волхове и мечтанми бесовскими окоянное тело несено бысть вверх по оной реце Волхову и извержено на бег против волховнога оного городка, иже нне зовется Перыня. И со многим плачем от невеглас ту погребен бысть окоянный с великою тризною поганскою. И могилу ссыпаша над ним вельми высоку, яко есть поганым». Волховство и чародей ство – занятия явно не для Перуна, так что мы имеем дело с наложением одна на другую двух легенд.

Волх, ставший военным вождем, в отличие от остальных богатырей русских былин, обладает способностью к оборотничеству. За редким исключением оборотни всегда имели отношение к хтоническим силам и Дикой Природе. В этом смысле Волх являет собой пример перехода от магии охотницкой к магии воинской.

Зверь-коркодил на русском лубке XVIII в. Обратите внимание на весьма своеобразный внешний вид существа, который сильно отличается от словесных его описаний

Однако как пришлый культ Перуна потеснил более древний местный, так сравнительно скоро разорили и Перуновы требища – причем те же, кто их ставил.

В летописях сохранилась легенда, подтверждающая сведения Герберштейна: «В год 6496 (988). Крестился великий князь Владимир Святославич и взял у Фотия-патриарха первого митрополита Киеву Леона, а Новгороду – епископа Иоакима Корсунского, а по другим городам разослал епископов, и попов, и дьяконов, которые крестили всю землю Российскую. И была радость повсюду. Когда пришел епископ Иоаким, он требища разорил и Перуна, что в великом Новгороде стоял на Перыни, срубил и повелел его тащить в Волхов. И связав его веревками, волочили его по калу, ударяя палкой и пихая его. А в то время вселился бес в Перуна и начал кричать: “О горе мне! Ох, достался я на расправу к этим немилосердным судьям”, и бросили его в Волхов. Когда же он плыл мимо Великого моста, то метнул палицу свою на мост и сказал: “Пусть ею поминают меня новгородские дети”, которой и доныне безумные бьются, творя потеху для бесов. И запретил Иоаким никому Перуна нигде не вылавливать. Однажды вышел пидблянин рано на реку, собираясь везти в город горшки, и вдруг увидел, что Перун приплыл к берегу. И оттолкнул он Перуна шестом, говоря ему: «”Перунище! Ты досыта ел и пил, а теперь поплыви прочь”, и поплыл Перун из света в преисподнюю, то есть во тьму кромешную» (из Новгородской 3-й летописи) (Сказания Новгорода Великого, с. 94–95).

Низвержение идола Перуна в Киеве (с картины художника М. Макарова)

Культ молниеносного Перуна-Перкуна-Пекунаса имел широкое распространение в Литве наравне с культом земного огня и короля (королевы) Ужей и много позже Гедимина, о чем свидетельствует Ян Длугош:

«Владислав, король польский, при содействии католических князей, прибывших с ним, прилагал много стараний к тому, чтобы рыцари и простые люди, отвергнув ложных богов, которым они, обманутые тщетой языческих заблуждений, до тех пор поклонялись, согласились почитать единого истинного бога и поклоняться ему и исповедовать христианскую веру.

Варвары, однако, оказывали сопротивление этому и заявляли, что с их стороны было бы нечестиво и дерзновенно, вопреки установлениям предков, изменить себе, покинуть и ниспровергнуть своих богов, главными из которых были следующие: огонь, его они считали вечным, он поддерживался жрецами, подкладывавшими дрова днем и ночью; леса, почитавшиеся ими священными; ужи и змеи, в которых, по верованию язычников, невидимо пребывают боги. Этот огонь, почитавшийся варварами, как вечный, и сохранявшийся в Вильно, главном городе и столице народа, где жрец, называвшийся на их языке “знич”, берег его и питал усердным подкладыванием дров (а также давал ответы молящимся, вопрошавшим божество о будущем ходе вещей, будто бы получая их от бога), король Владислав распорядился потушить на глазах у варваров. Капище и жертвенник, на котором совершалось заклание жертв, король также приказал разрушить; сверх того, он повелел вырубить рощи в лесах, почитавшиеся священными, и сломать в них ограды; а ужей и гадов, которые имелись в каждом доме в качестве домашних богов, перебить и уничтожить.

… У литовцев, пока они пребывали во тьме язычества, существовало унаследованное от предков священное празднество и обычай: в начале октября месяца, после сбора урожая, отправляться с женами, детьми и домочадцами в леса, почитавшиеся священными, и приносить в течение трех дней отчим богам быков, баранов и прочих животных в жертву и полное сожжение; а после жертвоприношений и священнодействий проводить эти три дня в празднествах, играх и плясках, предаваясь пиршествам и пьянству; и это празднество было главным и важнейшим, от которого никому нельзя было уклониться.

Также, возвратясь из вражеских земель с победой или с добычей, они воздвигали из груды дров костер, на сооружение которого каждый кидал по полену; в огне этом сжигали самого красивого и знатного пленника, полагая, что такого рода нечестивым сожжением они более всего угождают своим богам и умилостивляют их. Нам неясно, однако, унаследовали ли они этот обычай от предков или сами измыслили обряд, так как язычеству вообще свойственно в своем ослеплении возрастать в своих заблуждениях.

Кроме того, они сжигали своих покойников, что было, как мы знаем, в обычае не только у италиков и латинов, но и у прочих народов. Однако литовцы благодаря множеству лесов и рощ имели особые леса, в которых каждое селение и каждый дом и семья располагали особыми кострищами для сожжения по обычаю тел покойников. При этом к сжигаемому человеческому телу присоединяли наиболее ценных животных и вещи: коня, быка, корову, седло, оружие, пояс, ожерелье, кольцо, и все это сжигали вместе с трупом, не считаясь с тем, что вещи могли быть золотые или серебряные. Согласно этому обычаю был предан сожжению в лесу Кокивейт, близ замка и селения Мижехолы, великий князь литовский Ольгерд, сын Гедимина[43] и отец Влади слава, короля польского (похищенный смертью в заблуждении язычества), вместе со своим лучшим конем, одетый в затканный жемчугами и драгоценными камнями жупан, в великолепной пурпурной одежде, расшитой золотом, и с серебряным позолоченым поясом…

Эллинский громовник Зевс проникает к Данае в облике золотого дождя (краснофигурный рисунок на античной вазе)

…Те же самые святыни, боги и священнодействия были у литовцев, что и у римлян в пору их языческого заблуждения. Вулкана они почитали в огне, Юпитера – в молнии, Диану – в лесах, Эскулапа – в ужах и змеях, в главных городах поддерживали огонь, который они называли и считали вечным. Этот огонь сохранялся жрецом, который давал даже, будучи научен бесом, двусмысленные ответы тем, кто приносил жертвы и вопрошал его; Юпитера же они почитали в молнии и называли на своем народном языке Перкун, как бы percussor. Также и многие леса они чтили как священные, так что проникать в них и подымать на них руку, срубая деревья или листву, считалось преступлением; ибо того, кто срезал листву или вступал в эти леса, бес умерщвлял или изувечивал, поражая ту или другую часть тела. Наконец, почти в каждом доме они содержали гадов и змей, давая им в пищу молоко, и резали им петухов в качестве умилостивительной жертвы… » (Длугош, 1962).

Таким образом, подводный «бог» Ящер выступает как противник Бога-Вседержителя (возможно, в понимании язычника XI в., Перуна). Тор, между прочим, назван недругом Мирового (Мидгардского) Змея, коего почти поймал в Океане, но этот сын Локи сорвался с крючка. Предсказано, что в Рагнарек Тор будет биться со Змеем и убьет его, но и сам погибнет, отравленный ядом чудовища.

Не удивительно, что у соседей балтов – ляшских полян, псковских кривичей и новгородских словен и в уже сравнительно позднее время как отголосок веры в Мирового Змея, Ящера (?) прослежен обычай почитания «гадов». В поучениях против язычества «гадов» сих именуют крокодилами. Агент английской торговой компании Джером Горсей свидетельствует: «Я выехал из Варшавы вечером, переехал через реку, где на берегу лежал ядовитый мертвый крокодил, которому мои люди разорвали брюхо копьями. При этом распространилась такое зловоние, что я был им отравлен и пролежал больной в ближайшей деревне, где встретил такое сочувствие и христианскую помощь, что быстро поправился» (1589).

Упоминание о крокодиле-ящере встречается еще в XI в. В «Беседе Григория Богослова об испытании града» в разделе, посвященном рыболовству и связанными с ним языческим обрядам, записано: «… Ов [некто, который. – Авт.] пожьре новоду своему, имъшю мъного [благодарственная жертва за богатый улов. – Авт.]… бога створьшаго небо и землю раздрожаеть. Ов реку богыню нарицает, и зверь, живущь в ней, яко бога нарицая, требу творить».

Следы обитания загадочных «русских крокодилов» хранят топонимы многих озер и рек Северо-запада: река Ящера, озеро Ящино, населенные пункты Ящера, Малая Ящера и др. В окрестностях Москвы можно упомянуть Спас-Крокодильный монастырь близ Клина (ныне село Спас-Крокодилино). Возможно, на Новгородчине в районе развалин Рдейского монастыря существовало капище. В этих краях Ящера рассматривали как отца Волхова или даже самого Волхова.

Вновь свидетельство Сигизмунда Герберштейна: «Эта область изобилует рощами и лесами, в которых можно наблюдать страшные явления. Именно там и поныне очень много идолопоклонников, которые кормят у себя дома каких-то змей с четырьмя короткими ногами наподобие ящериц, с черным и жирным телом… с каким-то страхом благоговейно поклоняются им, выползающим к поставленной пище… » (Псковщина, 1517–1526).

А вот свидетельство из русского (Псковского) летописца: «… Изыдоша коркодилы лютии из реки и путь затвориша, людей много поядаша, и ужосашося люди и молиша Бога по всей земле. И паки спряташася, а иных избиша. Того же году представися царевич Иван Иванович, в Слободе, декабря в 14 день» (1582) (ПСРЛ, т. XXX).

Может показаться, что загадочные русские ящеры исчезли по мере наступления нового времени, но это не совсем так: «Лета 1719 июня 4 дня была в уезде буря великая, и смерч и град, и многие скоты и всякая живность погибли. И упал с неба змий, Божьим гневом опаленный, и смердел отвратно. И помня Указ Божьей милостью Государя нашего Всероссийскорго Петра Алексеевича от лета 1718 о Куншткаморе и сбору для ея диковин разных, монструзов и уродов всяких, каменьев небесных, и прочих чудес, змия сего бросили в бочку с крепким двойным вином… ». Подписана бумага земским комиссаром Василием Штыковым.

Итак, из века в век разные авторы утверждают, будто в реках Русского Севера жили неизвестные науке (или не известные на данный момент) животные. Однако значит ли это, что именно они легли в основу мифов и преданий о Змее/Ящере, которых так много сохранилось в преданиях народов Европы? Отнюдь! Надо думать, что в какой то момент общеевропейский образ Змея (Дракона, Ящера) в лучшем случае соединился с местно почитаемыми животными. Иначе говоря, один миф наслоился на другой или на местнопочитаемые «объекты» – в результате чего и получилось такое странное «раздвоение». С одной стороны, ящеры-коркодилы божественные существа, с другой – вполне «зримые» животные. Но, даже найдя следы этих загадочных «коркодилов» (или – вдруг! – их самих), не надо спешить тут же объявлять их теми самыми божествами наших предков -славян.

Особо чествовали «коркодила»-Яшу на Ореховый Спас. Возможно, поддонному властителю бросали в воду девичью куклу (а прежде, не исключено, и саму девицу).

«Змей – очень древний и сложный образ; он связан со стихиями огня и воды; с небом, дарующим земле дождь; с самой землей и ее плодородием; с подземными пещерами и их богатствами; с культом предков. Но в то же время может вступать в отношения с живыми людьми, принимая человеческий облик. Одну из граней общего воззрения славян на змея отражает тема ”Мифический любовник”, требующая отдельного изучения. Она имеет свой круг сюжетов и мотивов, разрабатываемых разными фольклорными жанрами: былинами, сказками, заговорами» (Козлова, 2000).

«Справедливо мнение, что мифологические образы Громовержца и его противника, как и многое другое, дошли до нас в разрушенном, искаженном виде. Чтобы восстановить их (если это вообще возможно), нужно пройти через слой позднейших переосмыслений и переделок и собрать по крупицам то, что рассеяно в разных фольклорных жанрах, этнографических комплексах и прочих составных частях народной культуры» (Там же).

С учетом спора Перуна и Змея ныне весьма распространено стремление отождествить Змея с Велесом (Семенова, 2006, с. 43 и др.). Отталкиваются они от внешнего сходства роли Велеса как божества Нижнего мира и образа Ящера. Вольно или невольно подталкивает к этому и Б. А. Рыбаков, проводящий знак равенства между Ящером и Аидом: «…Славянский Ящер, женившийся на утопленной девушке, соответствует Аиду, богу подземного мира, супругу Персефоны. А жертва приносилась не самим этим силам сезонного действия, а постоянно существующему повелителю всех подземно-подводных сил, содействующих плодородию, т. е. Ящеру, Аиду, Посейдону» (Рыбаков, 1987).

Кельтский громовник Таранис. Рельеф на котле из Гиндуструпа

Вопрос роли Ящера у восточных славян на деле довольно сложен: все свидетельства о его почитании сводятся к нескольким обрядовым играм, в приговорах которых упоминается «Яша», археологических находках сосудов с резным изображением змеевидного существа и особой роли змей у балтов. По совести говоря, этого маловато… Во всяком случае для постановки знака равенства между «Змеем-коркодилом» и Велесом. Соответственно, возникают большие сложности и при толковании мифа о противостоянии Перуна и Велеса как «основного» мифа славян.

Двоеверные черты отмечаются в народном и апокрифическом толковании образа ветхозаветного пророка Ильи, который и заменил Перуна в народном сознании. Ильин день (20 июля по старому стилю) со множеством признаков древнего языческого культа (от запретов до ритуальных трапез и освящение «жертвенной пищи») торжественно справляли еще в последние годы царской России. Надо полагать, что этот-то день и был одним из исконных праздников в честь громовержца Перуна. Именно в конце июля – начале августа проходят в средней полосе России самые сильные и частые грозы (по крайней мере, если не случаются обычные в наши дни погодные аномалии), и именно эта пора – преддверье сбора урожая, который в немалой степени зависит от благосклонности небесных сил.

На вершине горы Перун в Словении ныне стоит часовня в честь св. Георгия. В древности на этом месте располагалось святилище Перуна

Двоеверие, пусть и не вписывавшееся в строгие рамки средневекового церковного канона, было объективной реальностью. Отражением этой реальности и являются широко распространившиеся на Руси списки апокрифов. Известен апокрифический текст, согласно которому ветхозаветный пророк воспринимался даже как могущественный Бог-Творец. В «Синаксари» (XVI в., Национальный музей в Праге, № 12) на вопрос: «Кто сотворил небо?» следует ответ: «Илья» (Мильков, с. 371–372).

Топорики Перуна – древнеславянские языческие обереги, которые нередко встречаются при раскопках в различных областях расселения славян

По народным поверьям, во время грозы Илья разъезжал по небу на огненной колеснице и побивал молниями чертей-бесов (а порою и змеев). Отождествление Громовержца с ветхозаветным Ильей было, очевидно, обусловлено представлением о Перуне в облике небесного огня.

В этнографических сборах Илья предстает верховным распорядителем водно-небесной дождевой стихии. Согласно каноническим церковным воззрениям, перемены погоды находятся непосредственно «в компетенции» Вседержителя. В церковной практике приняты обращения к святым, «специализирующимся» на том или ином виде помощи людям. При этом святые выступали как посредники, способные умолить Бога о просимом, Илья же «узурпировал» функции Вседержителя и стал действовать напрямую – как демиург. В «Похвале пророку Илье» отразились народные воззрения на Илью-пророка как на преемника бога-громовника (Рождественская, 1987).

«Перенял» Илья и некоторые иные свойства могущественного славянского божества, в частности, творческие функции, влияние на погоду, плодородие и благополучие. св. Илья следит за соблюдением клятв. Воспроизведение части этих свойств в народных повествованиях об Илье – двоеверный реликт языческого мышления.

Совокупность приведенных сведений показывает, что:

1. Перун – громовержец, владеющий громами и молниями, муж-плододавец, проливающий дожди на жену-Землю. Плодородие, столь необходимое земледельцу, может отождествляться и с физическим здоровьем мужа (и жены?). Он – славянский Зевс, позднее осмысление Дыя[44].

2. Воинская функция Перуна на основании славянского материала «в лоб» не реконструируется и может быть принята во внимание только при сравнении с культом Индры и Перкунаса. Видимо, если она и присутствовала, то была поздней производной от властных функций и выделена не у всех славянских племен.

3. Перун соотносится с неугасимым Огнем (возможно, обновляемым от молнии, тогда – «небесным огнем»). Ему приносили в жертву врагов, а также жрецов, не уследивших за его священным Огнем[45].

4. Символами Перуна являются камень (кремень) или огненная палка (громовая стрела, держава, булава, молот, палица). Некоторые авторы проводят аналогии между молотом и небесной мельницей (жернова которой дают искру молнии)[46].

Современный алтарь, сложенный для празднования Перунова дня (20–21 июля)

5. Именем Перуна клянутся при заключении договора. Перун – державный правитель, он карает за неисполнение закона, договора, клятвы. В этом смысле культ его, несомненно, княжеский по сути. Перун – бог Порядка, осуществляющий закон и его олицетворяющий.

6. Перун может рассматриваться как повелитель небесных вод и действительно должен находиться в «особых» отношениях с Велесом, который в этом случае может быть рассмотрен как властелин вод «нижних».

– И. И. Срезневский (т. II, ч. 2, с. 920) приводит летописное высказывание «Перун есть многъ». Его принято толковать с точки зрения множественности небес традиционной славянской картины мира. Однако с таким же успехом можно предположить, что перед нами – память о том, что все языческие боги являются проявлениями Единого создателя, имеющего отношению к небу. В этом случае Перун к XV веку мог уже восприниматься как верховный бог. Насколько это справедливо?

Камень-идол, почитавшийся как Перун в Чадогощенском районе Вологодской области

– Каково же в действительности соотношение Ящера и Велеса? Справедливо ли ставить между ними знак равенства?

– Уместно ли сопоставление Ящера и Мидгардского змея скандинавов?

– Если считать, что «основной миф» должен быть космогоническим и иметь объяснительный характер, а также признать таковым описание сложных отношений Перуна с неким «нижним божеством», какую картину мира этот миф описывает?

– Насколько допустимо все-таки предположение о том, что в культе Ящера перед нами предстает почитание неких палеоживотных «коркодилов»? Есть ли в этом случае связь между Ящером и представлением о глотании неким существом светила (преимущественно Солнца) при затмениях? Какова она? И не послужили ли солнечные затмения основой представлений о похищении Солнечной девы Лунным богом?

Перынь, где предположительно находилось капище Перуна

«Сага о Книтлингах» рассказывает, что даны разорили на острове Рюген три святилища: «122 (1168 г.). [Датский король Вольдемар в Коренице] приказал сокрушить трех идолов, которые именовались Рунвит [т. е. Руевит], Турупит и Пурувит [т. е. Поревит]. Эти идолы такие чудеса творили: если кто желал сойтись с женщиной в городе, то они сцеплялись, будто псы, и не прежде разъединялись, чем покидали город. <… > Там захватили у идолов много денег, золото и серебро, шелк, и хлопок, и пурпур, шлемы и мечи, кольчуги и всякого рода оружие. Пятый идол звался Пизамар. Он был в Асунде, так именовался город. Идол также был сожжен. (Другой бог) назывался Черноглав (Tiarnoglofi), это был их бог победы, который ходил с ними в походы; имел серебряные усы. Он дольше всех сохранялся; только на третий год после этого его захватили, Турупит и Пурувит». «Турупит» – явное искажение: у Саксона Грамматика третьим идолом Кореницы назван Поренут.

«В городе Юлине… некоторые роды[47] сохраняли своих идолов… [в том числе] покровителей войны и торговли Яровита и Поревита, как бы Марса и Меркурия…» (Давид Хитреус, «Саксонская Хроника», XVI в. (Свод…, т. II)).

Бог войны Яровит, чье капище было также в городе Волегасте, по свидетельству очевидцев отчасти сходен с поздним Марсом (Герборд, III, 4–5). Соответственно, его можно сравнивать с греческим Аресом и скандинавским Тюром. Символом Яровита был огромный золоченый щит, скорее всего, олицетворявший солнце, поскольку праздники в честь него устраивали перед началом лета (как и восточнославянскому Яриле), когда призывали плодородие на поля. Щит этот нельзя было сдвигать с места, кроме как во время войны. Герборд указывает, что «бог Яровит по-латыни зовется Марс» (Там же, III, 6). Возможно, Яровит из Волегоща и Руевит с острова Рюген – два имени одного божества западных славян (ср. русск. «ярый» и «рьяный»). Ругевит или Руевит известен как бог войны.

Саксон пишет о том же событии, что и «Книтлингасага»: «Отличием этого города [Кореница] были здания выдающихся храмов, заметные блеском превосходного мастер ства. Достоинство местных богов пользовалось почти таким же почтением, как среди арконцев – авторитет общественного божества… Главное капище находилось посреди передней части храма, которая так же как и капище, не имея стен, завешана была пурпуровой тканью, так что кровля лежала на одних колоннах. Служители [церкви], разломав ограду двора, взялись за внутренние завесы храма. Когда они сорваны были, то дубовый идол Руевита безобразно раскрылся со всех сторон». Он имел восемь мечей и семь ликов «под одним черепом» и был исполинского роста. Четыре головы были мужские и две женские, седьмая – звериная – была на груди. «Восьмой, обнаженный меч держал в руке; вложенный в кулак, он был крепчайше прибит железным гвоздем, так что нельзя было извлечь, не разрубив, что показало рассечение. Ширина была его больше человеческого роста, высота такая же, что [епископ] Абсалон, встав на цыпочки, едва достигал до подбородка топором… Этого бога почитали, совсем как Марса, возглавляющим силы войны» (Saxonis Grammatici, P. I, V, II, XIV, 822–827, 837–838, 841–843).

Весьма характерно, что Ярович-Ярило в русских и белорусских источниках предстает то в виде Яры-Ярилихи, то в виде мужчины с огромным фаллосом. Ярило – стареющий, умирающий и воскресающий бог, побеждающий своим рождением Зиму-Мару, сшибающий с нее рога. Корень *яр присутствует в таких специфических выражениях, как «яровая» овца (ярка), яровые хлеба. А вот образцы употребления данного корня в женском роде: ярость, ярь, ярина (овечья шерсть), яра (весна).

Марс-Арес. Римская копия с греческого оригинала

Не случайно месяц март носит имя всепобеждающего подателя земного плодородия Марса. Функционально (и, не исключено, этимологически) западнославянскому Яровиту (Руевиту), славянскому Яриле соответствуют римско-этрусский бог ярой силы возрождения природы Эрил, имеющий, как и Марс, несколько жизней, хетто-хурритский Ярри, аккадский Эрра, греческий Арей.

Первоначально Марс входил в первую триаду богов (Юпитер, Марс, Квирин). По мнению большинства исследователей, был богом дикой природы, стихийного плодородия, всего неизведанного, находящегося за оградой селений, а позднее и войны.

Особо Марса почитали в первый месяц древнего италийского календаря (то есть в марте). В это время принято было совершать обряд изгнания зимы, а животные Марса – волк, конь, бык, дятел – вели родившихся весной юношей, указывая им места для поселений.

Марс – бог-очиститель: к нему обращались с просьбой даровать плодородие земле, семейству, скоту и рабам. В жертву Марсу в лесу приносили быка. Его считали отцом основателей Рима Ромула и Рема. Копьем и щитом Марса потрясал полководец, уходя на войну. Когда военные действия заканчивались, устраивали конные состязания и приносили в жертву Марсу коня из победившей квадриги. Кровь коня собирали и сохраняли: считалось, что она имеет очистительную силу.

В позднейший период функции Марса как бога-хранителя общины Рима отошли на второй план, его стали считать тождественным греческому Аресу (богу коварной [! – Авт.], вероломной войны, сыну Зевса и Геры), однако представление это по преимуществу книжное. С Марсом же римляне отождествляли и главных богов племен, с которыми они сталкивались, давая местным богам имя Марса с добавлением местных эпитетов (например, Марс Тингс у германцев на Рейне).

Таким образом, древний римский Марс предстает перед нами в несколько ином обличье, нежели привычное большин ству читателей. Некоторые исследователи даже провели параллели между почитанием Ярилы и культом бога такой же ярой силы – Диониса-Вакха (на наш взгляд, небезосновательные).

Сегодня в Яриле многие склонны видеть солнечного бога. Надо думать, подобная точка зрения есть в немалой степени следствие, во-первых, распространения идей исследователя XIX в. А. Фаминцына, во-вторых, является результатом христианизации мышления людей, стремления видеть во всех персонажах славянской мифологии Единого бога.

Вместе с тем небезинтересно, на наш взгляд, поискать параллели между Ярилой и скандинавским Фрейром. «Нет аса славнее Фрейра, ему подвластны дожди и солнечный свет, а значит, и плоды земные, и его хорошо молить об урожае и о мире» (Младшая Эдда, «Видение Гюльви, 24. О Фрейре и Фрейе»). От него зависит достаток людей. Фрейр – сын бога моря и ветра Ньорда, мало уступает в красоте самому Бальдру. Время Фрейра – лето. С Ярилою его роднят такие качества, как «ответственность», любве обильность и плодородие (в том числе явно связанная с ним выраженная фаллическая атрибутика) и, одновременно, некое созвучие имен.

Средневековый скандинавский идол Фриггра (Фриканна), нередко ошибочно отождествляемого с Фрейром

Впрочем, славянский Ярила, даже если он и приходится Фрейру дальним «родственником», живет куда меньше и связан лишь с началом лета, Ярилу обычно хоронят в купальские дни.

Однако и Фрейр связан со смертью-возрождением. В «Саге об Инглингах» он упомянут в качестве шведского короля-предка, обожествленного за богатый урожай и спокойную жизнь в пору его царствования. Фрейр (Ингви-Фрейр) был тайно похоронен в холме, куда затем три года подряд складывали дань.

Меч Фрейра (и здесь невольно хочется вспомнить сокоренное с именем Ярила слово «ярость») упоминается в «Поездке Скирнира» (стр. 8–9) – магический пылающий меч, сражающийся по собственной воле, – единственная в мире защита от огненного великана Суртра, который в конце времен придет с юга и вступит в борьбу с богами на стороне разрушительных сил. Однако Фрейр отдает свой меч отцу Герд в качестве выкупа за невесту, а отец Герд вручает его Суртру. Этим мечом Суртр и уничтожит девять миров в день Рагнарек. Меч, который Фрейр отдает врагу, может символизировать плодородие (фаллический символ). В последней битве Фрейр выходит на бой с Суртром, вооружившись оленьими рогами.

Но вернемся к Яриле. Парадоксальным образом он – позд ний бог, упоминаемый в источниках XVII–XVIII вв., что порою дает основание ряду исследователей вообще отрицать его существование у славян.

Рисунок идола Ругевита, выполненный по средневековым описаниям, представлен в краеведческом музее на о. Рюген

Гальковский отмечает: «Древние памятники совершенно не упоминают об Яриле. Одно из первых упоминаний об Яриле содержится в увещевании св. Тихона Задонского жителей г. Воронежа (1763 г.). “Из всех обстоятельств праздника сего видно, что древний некакий был идол, называемый именем Ярилой, который в сих странах за бога почитаем был, пока еще не было христианского благочестия”. Есть предание, что близ города Галича стоял на горе идол Ярило, в честь которого совершался трехдневный праздник в неделю всех святых. Ярилин день не везде праздновался в одно и то же время: он праздновался то в день всех святых, то на другой день Петрова поста и проч. Празднество сопровождалось плясками и хороводами. Центральной фигурой праздника был человек, чаще всего женщина, убранная цветами и лентами, иногда кукла. Ярило одного корня с современными словами ярый, яровой (хлеб, сеемый весной); яриться – иметь похоть. Яруном в Смоленской губернии называют быка – оплодотворителя… Вероятнее всего, Ярило происходит от ярь и служило для обозначения растительных сил природы… Как было уже сказано, праздник Ярилы справлялся приблизительно около Петрова дня. В это время дни начинают уже убывать (после 9 июня), и потому в некоторых местах тогда же справляют “проводы весны”, которую изображал ряженый человек, или похороны чучела, называемого Кострубонькой или Костромой. В Кинешме праздник Яриле справляется на лесной поляне. Празднуют два дня: в первый день Ярилу встречают, а на второй погребают…» (Гальковский, 1916).

С Ярилой или его европейскими параллелями нередко связывают весенние праздники в честь пробуждения плодотворящей силы природы, когда яро идет в рост все. На картине Р. Бракенбурга (1700 г.) изображены выборы Майской Королевы (Музей изящных искусств в Будапеште)

Гальковский осторожен в высказываниях и связывает с солнцеворотом не саму фигуру Ярилы, а лишь праздник. Он считает, что в обряде Ярилы «был погребальный элемент, вероятно, в знак сокращения дней после 9 июня, или поворота солнца с лета на зиму».

Первые сезонные обряды Яриле проходили в апреле и как-то сочетались с празднованием Дажьбога, Лады и Леля на языческую Красную Горку (конец апреля – начало мая). Однако главные праздники в честь Ярилы начинались 4 июня и завершались в конце месяца, сочетаясь с ритуалами Мокоши, Дажьбога, Сварога, Хорса, Купалы, Лады и Леля. Ярильные ритуалы (ярилки) носили ярко выраженный эротиче ский характер, а при их проведении использовали фаллические символы. В «Слове об идолах» (нач. XII в.) говорилось, что язычники «чтут срамные уды и в Образ сотворены, и кланяются им, и требы им кладут».

Майское дерево. Современная реконструкция НИО «Северный ветер» (Подмосковье, 2008 г.)

Описание праздника Ярилы, совершавшегося в сер. XVIII в. перед Петровым днем (29 июня) в Воронеже, оставил свт. Тихон Задонский. Праздник проходил на площади за старыми воротами. Туда сходились одетые в лучшие платья городские и окрестные сельские жители. Главным на празднике был «юноша в бумажном колпаке, украшенном бубенцами, лентами и цветами, с набеленным и нарумяненным лицом, изображавший собой Ярилу». После его появления начинались пляски и игры, продолжавшиеся вокруг костров, горевших на возвышенном месте. иногда всю ночь Нередко эти гуляния, называемые ярилками или ярильным днем, носили «разнузданный» характер, а молодые девицы приходили на них «поневеститься».

«В небольшой статье, увидевшей свет в конце XIX в., Н. М. Мендельсон сообщил о гулянье молодежи в Петровское заговенье[48]; гулянье называлось “справлять ярилки” и имело “разнузданный характер” <…> в Дединове (Зарайский уезд Рязанской губернии) ярилки продолжали праздновать в конце XIX в. после воскресенья перед Петровским постом в роще, на холме, именуемом Ярилина плешь. Участники праздника (участие семейным было запрещено) приплывали на челнах. Затем возжигали костер, пели песни “с причинкой”, т. е. неприличные, после чего начинались разнузданные оргии, заканчивавшиеся только к утру. На вопрос, кто же такой этот Ярила, которого так почитают, отвечали (если перевести ответ на дозволенный язык): “Он, Ярила, любовь очень одобрял”[49]. Сообщалось также, что двадцатью–тридцатью годами ранее оргии были еще разнузданнее. Эти сведения сыграли важную роль в доказательстве архаичности образа Ярилы» (Кутенков, 2004, с. 112–113).

Весенние праздники славян в Альпах имели много общего с купальской обрядностью восточных славян. Молодежь прыгает через праздничные костры (рис. Monarche, 1889)

Современный образ Ярилы на праздновании Зеленых святок (Подмосковье, 2007 г., преддверие Купалы)

Согласитесь, что увидеть в таком (мало отличающемся от прочих!) описании память о почитании солнечного бога, мягко говоря, затруднительно. Но Фаминцын с упорством, достойным лучшего применения, настаивает на солнечном характере Ярилы, против очевидных фактов обратного:

«Ярило или Ярыло, в смысле бога весеннего солнца, до сих пор живет в сознании белоруссов, вообще сохранивших в обрядах и верованиях своих множество весьма древних черт и мотивов. Белоруссы представляют себе “Ярылу” молодым, красивым, разъезжающим на белом коне, в белой мантии, с венком из цветов на голове; в правой руке он держит человеческую голову, а в левой – маленький снопок ржаных колосьев» (Фаминцын, 1884, с. 225–231). Голова обычного существа отдельно от тела не живет, стало быть, это либо мертвая голова, символизирующая хтонический мир, либо вещая голова сверхсущества, побежденного Ярилой. Сноп, конечно, служит указанием на вспомоществование плодородию, но для этого вовсе не обязательно быть солнечным богом (вспомните тех же эллинских Диониса, Триптолема и пр.)! Такая символика скорее указывает на идею возрождения из мертвой (подземной) материи земного (явьего).

Разумеется, Фаминцын сам же это и подтверждает:

«Ярилины игрища и гуляния происходят, вследствие того, не в начале, а в конце весны, или даже летом, т. е. при проводах отходящей весны, именно в конце мая или в июне, непосредственно перед началом и в первый день Петрова поста, в более редких случаях – даже тотчас после поста. Само игрище ныне местами (в старину, быть может, повсеместно) заключается обрядом погребения отживающего свой век, вместе с весною, бога» (Там же).

Рисунок идола Поревита, выполненный по средневековым описаниям, представлен в краеведческом музее на о. Рюген

У индоевропейцев отыскать умирающего бога Солнца нам не удалось, хотя, конечно, ряд персонажей, как, например, Бальдр и Геракл, близкие по функциям Яриле, проходят через смерть и возрождаются с новой Силой.

Следом за Фаминцыным о Яриле как «олицетворении “припекающей” стороны солнца, вызывающей в природе похоть (ярь)», говорят и некоторые современные славянские язычники. Почему-то все исследователи и сторонники солнечного аспекта Ярилы забывают: нет ни одного солярного бога, чей культ бы носил фаллический характер.

Можно припомнить разве описанного Адамом Бременским некоего Фриккона (Фриггра) из Уппсальского храма. По недоразумению его изображение (с фаллом в состоянии крайнего напряжения) (см. стр. 183) отождествляют со светлым Фрейром (опровержение см.: Гаврилов, 2006б, с. 72–73).

«Ярило изображался стариком или куклой с непомерно большим фаллосом: любезного бога чествовали, носили процессией, пели во хвалу его песни и в заключение, с причитаниями, плачем и завываниями, хоронили. В Ярилиных игрищах воспроизводится в драматической, хотя, разумеется, более первобытно-деревенской форме, чем в древней Греции, та же самая идея кончины представителя весеннего плодородия, возвратившего всю природу к новой жизни после зимнего сна, а затем, с наступлением высшего солнцестояния, удаляющегося, умирающего, уступая место возвращающейся зиме. Вспомним мифы о Персефоне, Адонисе, Аттисе, Дионисе, во цвете лет умирающих с окончанием весны… Причиной тому, что Ярилин погребальный праздник отправляется не в самое время высшего солнцестояния, как бы можно было ожидать, служит, без сомнения, препятствующий такому игрищу Петровский пост. От этого Ярилины игрища обыкновенно отправляются на Всесвятской неделе, т. е. перед самым Петровским постом, и кончаются в первый день поста, если же отправляются позже, то уже тотчас после Петрова дня, т. е. по окончании неудобного для игрища времени поста.

Ярило как миф известен, кроме Белоруссии, в Тверской, Костромской, Владимирской, Нижегородской, Рязанской, Тамбовской и Воронежской губерниях. Кроме того, от имени Ярила произошли многочисленные названия местностей и в других губерниях: Яриловичи в Тихвинском и Валдайском уездах, также в Черниговской губернии, Ярилово поле в Костроме, Ярилова роща под Кинешмою, Ерилово в Дорогобужском уезде, Ярилов овраг в Переяславль-Залесском уезде, Ярилова долина около Владимира…» (Фаминцын, 1884).

Быстро же стареет солнце (с середины апреля по июнь), если Ярило его олицетворяет! Конечно же, он – бог совершенно иных Сил, и мощь их не небесная и не солярная, а земная или даже подземная. И даже способ захоронения Ярило (разрывание на части или закапывание) – это возвращение ярой силы обратно Земле до будущих времен.

Так же у Фаминцына: «Еще в весьма недавнее время в некоторых из вышепоименованных мест совершался ежегодно обряд погребения Ярила. В Костроме в этот день народ собирался на площадь после обедни. Из среды толпы избирался старик, одевали его в лохмотья и давали ему в руки гроб с чучелом – Ярилою, представлявшим мужчину с его естественными принадлежностями. После того начиналось шествие из города в поле. Женщины в это время завываниями и причитаниями выражали скорбь и отчаяние; мужчины пели песни и плясали; дети бегали взад и вперед. В поле вырывали палками могилу и гроб, заключавший в себе Ярила, закапывали в землю, с плачем и воплем. Игрище оканчивалось плясками и играми. Всесвятское заговенье (и гулянье) и по уничтожении описанного обряда сохранило название Ярило. Подобный же обряд совершался еще в начале нынешнего столетия в Калязинском уезде (Тверской губ.) под старой сосной, куда и впоследствии, когда обряд уже исчез, народ собирался по привычке, для гуляния. В Галиче (Костромск. губ.) в начале нынешнего столетия напаивали какого-нибудь старика, шутили над ним и забавлялись, как над представителем Ярила. Его водили на луг, где устраивались хороводы и игры. Каждая молодица или девушка, принимавшая участие в хороводе, предварительно кланялась “Яриле” в пояс…» (Фаминцын, 1884).

Так называемый «Геровит из Вольгаста»

А вот строки из обрядовых песен, которые пели Яриле еще в середине XIX в.: «Волочился Ярила по всему свету, полю жито родил, людям детей плодил. А где он ногою, там жито копою, а куда он ни взглянет, там колос зацветае»

Таким образом, справедливо суждение, что Ярило (Яровит) – воплощение не столько плодородия и уж, тем более, не солнца, но той силы, которая побуждает зеленеть поля и леса, пробуждает в людях любовное стремление друг к другу и, переходя из мира богов в мир людей, ежегодно умирает, проникнув во все живое. Эта сила приводит к заключению небесного брака, обеспечивая союз Земли и Неба, что вершится в самую короткую ночь в году. Затем она напитывает собою плоды земли и, возможно, подобно некоторым другим богам плодородия, по осени вновь уходит в мир богов – дабы воротиться вновь следующей весной[50].

– Почему роль Ярилы в белорусской обрядности выполняет девушка, хотя и снабженная выраженными мужскими признаками?

– Какова связь Ярилы и Купалы с учетом того, что на Русском севере праздник летнего солнцеворота называли Ярилин день? Не связан ли обычай похорон Ярилы с памятью о древнейшем обычае ритуального жертвоприношения «священного царя» типа Диониса (не лишенного, согласно «Деяниям Диониса» Нонна Панополитанского, воинских черт), известном нам из античных источников (см., напр.: Грейвс, 2005)?

– Правомерно ли полное отождествление стареющего и умирающего, но воскресающего Ярилы и бессмертного Яровита (=Марса), и если да, то в какой степени?

– Возможно ли существование связи между Перуном–Поренутом?

– Каково соотношение Яровит–Ярила–Эрил–Геркле–Геракл? Уместны ли вообще подобные параллели?

В трактате XVII в. о богах лужицких сорбов А. Френцель посвятил одну из глав некой Тригле «De Trigla, Dea Poli, Soli Salique» (Commentarius). Возможно, это стоит перевести не «Богиня полей и земли», а «Богиня неба, земли и благополучия». «Полей» – от ошибочной интерпретации слова «Poli». «Polus – небесный свод» + «solum – земля, почва» + «salus – благополучие, безопасность». Ошибку повторили М. Глинка с А. Кайсаровым – славянофилы начала XIX в. У ряда авторов даже возник соблазн сопоставить мифическую Триглу с трехтелой Гекатой.

Однако изначально такой богини – Тригла или Триглава – нет и, скорее всего, не было. Зато известен общеиндоевропей ский божест венный принцип «Триглав». Упоминание об этом принципе встречается не только в ведической традиции, но и у Платона («Пир). Возможно, отдельные славянские племена со временем обожествили его. «Mater Verborum» так характеризует этот персонаж: «Trihlav – Triceps, qui habet capita tria capree»[51].

Из «Жизнеописания Оттона Бамбергского» мы узнаем о существовании у славян в городе Штетине «трехглавого изображения божества, которое имело на одном туловище три головы и называлось Триглавом». Согласно средневековому историку Эббону, Триглав – наивысшее языческое божество («summus paganorum deus») с золотой повязкой на устах и глазах. Согласно Герборду, он властвует над тремя мирами – небом, землей и подземным миром, а также причастен к гаданию посредством огромного черного коня (Житие епископа Оттона, II, 30; III, 22, 32). Расположенный на трех холмах город Штетин, по свидетельству Герборда (ок. 1120), сам по себе был местом служения этому богу о трех головах. Храм Триглава находился на высочайшем из трех месте. Завладев боговым столпом, Оттон уничтожил тело идола, а соединенные три головы забрал в качестве трофея и отправил в Рим как доказательство обращения поморян в христианство.

Триглав – священная гора южных и некоторых западных славян

«III.1. 1126 г. Щецин … заключает в себе три горы, из которых средняя и самая высокая посвящена верховному богу язычников Триглаву; на ней есть трехглавое изваяние, у которого глаза и уста закрыты золотой повязкой. Как объясняют жрецы идолов, главный бог имеет три головы, потому что надзирает за тремя царствами, то есть небом, землей и преисподней, а лицо закрывает повязкой, по скольку грехи людей скрывает, словно не видя и не говоря о них» (Monumenta Germaniae…, т. XIV; Scriptorum, 1865, т. XII цит по: Матерь Лада, 2006).

Как мы знаем, белому богу Свентовиту (также высшему божеству, «богу богов») посвящен белый конь, но сам обряд гадания весьма сходен. На Збручском кумире, который Б. А. Рыбаков отождествил с Родом, в нижнем ярусе также изображено некое трехликое божество.

Трехликий идол, найденный в окрестностях Магдаленсберга (Шентленской горы) в Каринтии (Словения), датируется римским временем. Ряд западноевропейских исследователей полагает весьма высокой вероятность того, что он изображает Триглава как божество

Это должно бы навести на мысль, что германские авторы называли Триглавом черного бога, в пользу чего говорит и поклонение славян Штетина ореху (по словам того же Герборда), который считают навьим деревом, связанным с нижним миром. В поздних сербских источниках сказано: некий великан Троян боится солнечного света и у него козлиные уши (это согласуется со сведениями «Mater Verborum»), что тоже указывает на хтонический характер персонажа. Впрочем, у западных славян многие божества многоголовы и многолики, однако лишь одно именуется с точки зрения количества «голов». Нет среди имен ни Семиглава, ни Пятиглава, ни Четырехглава… А уж чего, казалось бы, проще: назвать того же Световита «Четырехликим». Вывод напрашивается.

Триглав из прильвицкой коллекции (музей в Нойеольденбурге)

Германцы только решили, что Триглав – божество, но Триглав – не отдельный, пусть даже высший, бог, а собст венно обожествленный принцип единства и противоположности трех его составляющих (Гаврилов, Наговицын, 2002, с. 190–233). И уж в любом случае – не богиня.

Триада высших литовских богов на изображении «древнего Литовского флага» (по T. Narbutt, 1835)

Если под идеей о «триадах» кельтских бардов кроется некое историческое зерно, можно предположить, что Триглав, упоминаемый в области тесных славяно-кельтских контактов, неким образом связан с этими представлениями.

Однако… очень авторитетный филолог XIX в. А. Н. Веселовский (2006) в примечании на с. 113 к работе «Св. Георгий в легенде, песне и обряде» пишет: «Обратим, кстати, внимание, на украинское сказание, будто лунные пятна – пастух Kotar, любимец богини Триглавы (?), перенесенный ею на месяц, который он поливает водою и тем заставляет расти». И что, собственно говоря, делать с подобным известием? Возможно, что и ничего, если такое сказание имеет книжное происхождение.

– Почему, собственно говоря, мы обязательно должны считать «принцип троичности», каким бы он ни был по сущностному содержанию, всенепременно мужским (ср. ирл. Боги Дану – Богини Дану)? Быть может, мы делаем это из-за недостатка сведений или налицо сугубо психологическая привычка считать нечетные числа мужскими?

В многочисленных поучениях против язычества Рожаницы или одна из них, Рожаница, сопутствуют Роду при его упоминании (Гальковский, 1913, т. 2). В «Вопросах Кирика» – памятнике словесности XII в. – находим: «Аже се Роду и Рожанице крають хлебы и сиры и мед… » «Извыкоша елени класти требы Атремиду и Артемиде, рекше Роду и Роженице, тации же игуптяне. Також и до словен доиде се слов, и ти начаша требы класть Роду и Рожаницам… а се егуптяне требы кладут Нилу и огневе, рекуще Нил плододавецъ и раститель класом… » (Слово св. Григория). Род сопоставлен с Аполлоном-Атремидом (Артемидом): «Артеми, юже нарицають Родъ» (Мученiе св. Трифона, 1854). Тем самым эта Рожаница может быть близка Артемиде. Одно из прозвищ Аполлона – Мойрагет, то есть «водитель богинь судьбы» (Павсаний, 1938, X, 24, 4–5).

Греческие мойры на восточном фронтоне Пантеона

Логика заставляет нас и связать Рожаниц с тем, что «написано» или пишется при рождении, «на роду». Исходя из параллелей с эллинским пантеоном, у славян могло быть всего две или три высших Рожаницы.

Одна (именуемая выше Артемидой) приняла роды у собственной матери, поэтому Аполлон и Артемид, и Летоид одновременно («Атремид» – явная ошибка переписчика): «Но к Артемиде, деве небесной, стрелы носящей, в родах хранящей, я громко взывала» (Еврипид, «Ипполита»). У Аполлона есть и карательная функция в сфере судьбы: он исполняет высший закон. Так, например, им была наказана Ниоба с дочерьми. Обратим особое внимание на соседство в одном тексте с ним и Мойры, что нашло, вероятно, свое отражение и у славян. «Гибельной Мойрой и сыном Лето я погублен» (Гесиод, Сошествие Пирифоя, 2). (Главных мойр всего три, но под «гибельной Мойрой» понимают именно Артемиду, чьи стрелы столь же смертоносны, как и Аполлоновы).

По мнению Б. А. Рыбакова, на этой северорусской вышивке XIX в. на боковых конструкциях второго яруса «церкви и трапезной» изображены Рожаницы

Старинный рисунок с изображением скандинавских норн – «местного воплощения» греческих мойр или римских парок

Велико значение Рожаниц: «То, иже служат Богу и волю его творят, а не Роду, ни Роженицам, кумиром суетным, а вы поете песнь бесовскую Роду и Роженицам» (XVI в.) (Сб. Троицк.).

Под Рожаницами у славян многие понимают Ладу и Лелю, о которых будет сказано ниже, хотя ни разу в рукописях поучений их не именуют так непосредственно. Ясно, что Рожаницы – девы жизни и судьбы, которым «с робятъ первыя волосы стригутъ и бабы каши варятъ на собрание рожаницамъ» (Цветник, XVII в.), но еще в XIII в. люди «готовающеи ражаницам трапезоу и исполняюще демонови чьрпания» (Паремейник, 1271), «а овце вернии людьи, иже работають Богу, а не рожаницам» (Изборник, XIII в.). Отмечали ученые монахи и «ставление трапезы рожаницам и прочая вся служенья дьавола» (Паисiев сборник, XIV в.).

Представление о божествах или духах, присутствующих при рождении человека и прозревающих его будущее, присутствует во многих мифологических системах и перекликается с легендами о норнах, мойрах, пряхах, парках и т. д.

У западных славян (чехи, поляки…) принято отождествлять рожаниц с Суденицами или Суденичками, которые также играют роль судьбоносных предсказательниц.

«В древние времена был обычай вопрошать богинь рождения о будущей судьбе детей. По этому обычаю и Фридлев захотел узнать о судьбе сына; он принес торжественный обет и, помолясь, вошел в храм богов. Там он сразу увидел трех женщин, сидящих в особо отделенном месте. Первая из них, настроенная по-доброму, подарила мальчику благородную стать и любовь со стороны других людей; вторая же в качестве своего дара дала ему щедрость; а третья, женщина, настроенная злобно и желающая всем вреда, не пожелала признать даров своих сестер и, решив отменить их, наградила мальчика грехом скаредности. Так добрые дары других были испорчены ядом одного злого жребия… » – пишет Саксон Грамматик в 6 главе «Истории данов» (Saxo Grammaticus, Gesta Danorum…, VI).

Сбор на «Ляльник» (фото 1902 г.). Чествование Рожаниц, по мнению ряда исследователей, приходилось на 5 мая (22 апреля по ст. ст.): В некоторых селениях накануне Юрьева дня (6 мая) праздновали «Лялю». Для этого в третьем часу пополудни собирались хороводы, выбирали самую красивую девушку, перевязывали ее разной зеленью, а на голову надевали венок из свежих цветов, сажали на скамью и водили круг нее хороводы. Мужчин на такие действа не допускали

«Время настало, когда предначертано было, чтоб Артур (британский король) родился. Как только он появился на свет, эльфы приняли его, они заговорили (bigolen) ребенка могучими чарами (galdere), они дали ему силу величайшего воина. Во-вторых, они предначертали ему быть благородным королем. Третье он получил от них – дар долгой жизни. Они вручили ему, королевскому наследнику, наиболее превосходные дары, дабы он стал самым щедрым изо всех живущих людей. Этим эльфы наделили его и, затем, этот ребенок процветал… » – сообщал в XIII в. в поэме «Брут» английский священник Лайамон.

Это уже были лишь отголоски исконной веры германских народов в то, что сразу после рождения к каждому ребенку приходят богини судьбы и предсказывают всю его грядущую жизнь. Его судьба и зависела от того, какие именно норны пришли к новорожденному: «И эти (норны) из рода “богов”, а другие эльфийского рода. Третьи же из семейства карликов-двергов… » (Снорри Стурлусон, «Видение Гюльви»). «Много их и все они разные: некоторые из семейства асов, некоторые из семейства эльфов, некоторые дочери Двалина… » (Сага о Вельсунгах).

– Справедливо ли представление Рода и Рожаниц в качестве своего рода «Триглава» как матери, дочери и ее брата-близнеца?

– В каких соотношениях тогда могут находиться Род и Рожаницы, если продолжать считать его богом-творцом?

– Достаточно ли у нас оснований, чтобы говорить только о двух или трех Рожаницах славянского пантеона? Или Рожаниц в пантеонах славян было больше? Скажем, некоторые исследователи норовят поставить знак равенства между Рожаницами и звездным скоплением Плеяды.

На протяжении двух веков ученый мир спорит о подлинности старочешских глосс «Mater Verborum». Энциклопедия «Мифы народов мира» пером В. В. Иванова ссылается на «Mater Verborum» как на вполне достоверный источник (Мифы народов мира, т. 2, с. 454). В то же время его неизменный соавтор В. Н. Топоров оговаривается насчет сомнительности словаря (Славянские древности, т. 1, с. 213). Срезневский, первый отечественный исследователь и издатель «Mater Verborum» и глосс пришел к выводу, что их «четвертую долю, 339, можно считать подлинно древними, а все другие, 950, должны быть рассматриваемы как новые подделки». Мы рассматриваем сведения из них в сочетании с прочими латиноязычными источниками и пренебрегать ими в таком соседстве – особенно при обнаружении перекличек – едва ли стоит.

Изображение литовской богини Сауле, возможно, род ственной Светлуше. Этот идол использовался в сельских обрядах еще в конце XIX в.

Так вот, согласно чешскому средневековому словарю «Mater Verborum», у западных славян есть богиня Света (возможно, Солнца?) – Светлуша – «Lucina dea», и, предположительно, она может оказаться женским воплощением белого бога Свентовита.

Современный оберег-подвеска с изображением Сауле, балтской богини Солнца и плодородия

В таком случае она очень близка балтской богине солнца Сауле, что разъезжает по миру на огненной колеснице (девяти колесницах). Поскольку все полевые работы зависели от силы Солнца, Сауле молились на восходе и на закате с непокрытой головой. Когда лунный бог Менуо (Меннес) женился на Сауле, а потом изменил ей, богиня призвала Перкунаса, и они разрубили ветреника пополам.

– Фантастическое предположение: если окажется, что высказанное ранее предположение о тождестве окончаний *ич и *ит обоснованно, не будет ли оно основанием рассмотреть это женское божество как матриархальную предшественницу («мать») Свентовита?

Чтобы описать еще одну пару славянского языческого пантеона – Дива и Диву, Дыя и Дию (Дивию), потребуется предисловие.

В санскрите «deva» – производное глагольного корня *div, одно из множества значений которого – «сиять». От того же корня происходят слова «div» и «diy», у которых есть общие косвенные формы в ведийском (напр., «dyaus» в именительном и звательном падежах – с разным ударением; «dive» в дательном и т. д.). Основы их в санскрите чередуются. И «div», и «diy» означают «небо», «день» и т. п. Соответственно, у этих слов также есть немало производных. Буквальное значение слова «deva» – «небесный». В шести гимнах Ригведы бог неба Дьяус упомянут рядом со своей женой Притхиви – землей. Именно его рассматривают иногда как первого и верховного бога индоевропейцев.

Согласно «Дыевому служению» и «Слову и откровению святых апостолов», Дый или же Дий – бог славян (Гальковский, т. 1, с. 10–11). По «Летовнику» Георгия Амартола, некий Серхух первым ввел в Вавилонской земле эллинский обычай почитать подвиги и деяния древних бывших ратников или князей. Впоследствии же несведущие люди стали почитать знаменитых предков за богов: «Яко богы небесныи почитахоу, и жрехоу им, а не яко человекомь мрьтвьном бывшем» (Там же).

Таким образом, люди стали обожествлять людей же, но выдающихся, сделавших какое-нибудь открытие или изобретение. Таковы, например, Посейдон, изобретший кораблестроение, Гефест, ковач меди и пр. Но эти обоготворенные герои были простыми людьми. «И древле оубо иже от творць глаголемых богов, диа и крона и аполонаа, и ироя, мнеще, человеци богы быти, прельщаахоусе чтоуще». Потом под этими именами стали обожествлять стихии. «Диа дьжда реше быти», то есть Дий – это дождь (или податель дождя, то есть бог Неба). Далее сказано, что люди послужили твари паче Создателя, обоготворили небо, землю, животных, птиц и гадов («Именовахоу Диа небо»). Итак, Амартол под Дием в самом деле подразумевает божество дождя и неба, то есть Зевса. В Эллинском Летописце первой редакции Дий отождествлен именно с Зевсом: «Егда же время ей б родити нарицаемаго Пика Зевсом ижи ес Дий». Ниже: «Крон же остави сына своего Пика Зевеса, те ес дый, остави в Асури» он овладел западными странами. В Хронографе второй редакции Дий вновь сопоставлен с Зевсом: «О Зеусе еже есть Дий». Дый и Дий – два разных написания одного имени.

Имя Дый имело и форму женского рода. Его супруга Дыя, вероятно, богиня земли: «Ов требоу створи на стауденьци, джда искы от него, забыв яко Бог с небес дждь даеть. Ов несущим Богом жьреть, и Бога створьшаго небо и землю раздружаеть. Ов реку богыну нарицаеть, и зверь живущь в неи, яако бога нарицая, требу творить. Ов Дыю жьреть, а дроугыи Диви. А ин град чьтеть. Ов же дьрьн вскроущь, на главе покладая, присягу творить; ов присягы костьми чловечами творить. Ов кобени птить смотрить. Ов сретения сумьниться. Ов мущьн скот, творя убиваеть. Ов в неделю и в святыя дни делаеть, прибыт к себе, творя свою погыбель, да елико в сею неделею сделаеть, тем дьньмь погоубить. Ов на мащьх лжю присязаеть» (Слово Св. Григория, Беседа Григория Богослова).

Так как практически во всех индоевропейских мифологических системах существует симметрия женского и мужского, пара «земля – небо», напрашивается предположение, что Див (Дый) и Дива (Дия) являются именно такой парой. Что Див соотносится с небом (Верхним Миром) этимологически и сюжетно, видно хотя бы из «Слова о полку Игореве»: «Збися Див, кличет верху древа – велит послушати земли незнаеме» (не имеется ли в виду Мировое древо?); «Уже снесеся хула на хвалу; уже тресну нужда на волю; уже вержеся Дивь на землю».

По мнению того же Гальковского, до греческих книжников у славян никогда не было такой богини – Дивы. Однако рискнем предположить, что богиня все-таки была, просто в силу тех или иных обстоятельств ее стали называть на греческий лад. Или же Дивия – имя собственное, которое восходит к индоевропейскому корню. Напомним, что из литовской мифологии нам известно о супружестве высшего мужского божества Диеваса и протобогини Дейве.

Латыши называют Дейве (Жемину) Zemes mate – Мать Земля. Диевс ее супруг. Иначе говоря, Дива, Дивия и есть богиня Мать Сыра Земля, славянская Гея, которая оплодотворяется небесными водами Дыя-Дива.

Не стоит путать ее с другой богиней – Деваной или Джеваной. Согласно «Хронике Польши» Длугоша, она – богиня лесов и охоты. По списку «Mater Verborum» она – «Девана», Летницы-Латоны и Перуна-Юпитера дочь: «Devana Lentnicina i Perunova dci: Девана Diana Latone et Jovis fi lia»; она же, вероятно, Dzievvauna А. Френцеля: «De Dzievvauna seu Dzievonia, Dea ferarum Silvestrium, Silvarumque», то есть «О Дживане или Джевоне, богине лесов и диких животных». По-видимому, это тоже не собственное имя богини, но нарицательное, и речь идет о неком божестве славян, уподобленном Диане римлян.

А вот богиня Своба (Svoba) в «Mater Verborum» упомянута как «Feronia, dea paganorum». Смысл имени непонятен, по крайней мере, из древнерусского языка. Гильфердинг предположил, что Своба, как и Феронiя, была «богиня свободы, богиня вольноотпущенных» (Гильфердинг, 1885; История балтийских славян, 1994, с. 183). Но, скорее всего, выстраивая подобную связь, он заблуждался: древние греки отождествляли Феронию с хтонической Персефоной. Ферония была хтоническим божеством древних италиков и упомянута, например, у Вергилия в «Энеиде» (VIII, 563–565). Дионисий Галикарнасский переводит имя Феронии на греческий язык то как Антофора (Цветоносная), то как Филостефания (Любящая венки), то как Ферсефона. Словом, прослеживается некая связь богини с растительным миром (Мифы народов мира, т. 2, с. 306). Что именно имел в виду автор «Mater Verborum», сказать уже затруднительно. Все будут только догадки.

Еще одна божественная пара, кстати, – Перун и Перуница. Женой Перуна, как мы видели, названа некая Летница, в «Mater Verborum» сопоставленная с Латоной. Другие ее имена, вероятно, Громовица, Меланья, царица-Молния.

Словенам известна супружеская пара Перун – Баба. Она обладает рядом атрибутов Мокоши или Бабы Яги как божества, связанного, по мнению ряда исследователей, со смертью и возрождением, одно из воплощений Великой Богини (ср. Gimbutas, 1989).

– Восходит ли славянский Дый к индоевропейскому Дьяусу или налицо переосмысление некоего бога средневековыми грекоязычными монахами, своеобразная калька с эллинского Зевса? Можно ли в противовес этим версиям предполагать влияние верований балтских народов?

По созвучию Летница–Лето–Лато–Лада А. Н. Афанасьев сопоставляет богиню Ладу с женской ипостасью Громовника: «Богиня Лада, в христианской замене ее Богородицею, чествуема в народе прозваниями громницы и огненной Марии» (Афанасьев, 1994, т. 2, с. 143, 498). У него же упомянут «суд Солнцевой матери», коего следует дожидаться людям. Мария здесь: мать Иисуса Христа, богородица.

В народной же молве Огненная Марина (Мария) считается сестрой громовержца св. Ильи, которая вынуждена скрывать от брата день его именин, дабы тот не развеселился и не пожег бы все живое молниями (Славянские древности…, с. 183). Вспомним, что иной раз сестра и жена Зевса Гера также усмиряет его гнев. Характерно, что она же охраняет от укуса змей, прямых врагов Перуна-Илии и властвует над ними. В день Марии (за три дня до Перунова дня) запрещены все женские работы. Ее молят защитить от пожаров и засухи.

Сказанное не мешает нам более доверять сведениям «Mater Verborum» («Lada: Лада – Venus, dea libidinis, cytherea»). Здесь Лада – богиня любви, сходная с Венерой, богиня желаний, отличается от той же Летницы (супруги Перуна-Юпитера).

Если отцом огня у славян выступает Сварог (Гефест, Вулкан), так и Ладу надо сопоставлять с Афродитой (Венерой), женой Гефеста[52]. В таком случае огонь Ладин иного свойства, это пламень страсти. По «Синопсису» она – богиня брака. Именно Лада, возможно, упомянута в «Повести о построении бенедиктинского монастыря на Лысой горе» (XVI в.) под именем Gardzyna («Охранительница») и в паре Lado и Lely в польских церковных запрещениях языческих обрядов начала XV в. (Urbanczuk, 1947, s. 88).

Христианизированный культовый камень с изображением т. наз. «бабы» (Беларусь). Возможно, руки ее были разведены в стороны еще в языческие времена. Тогда она напоминает изображения Рожаниц (?) на русских вышивках

«Лысая гора названа от замка Лысец, который на ней был, названный так потому, что был бел. В том замке одна госпожа перед тем жила. Превознесшись от гордости, что победила Александра Великого под той горой, велела она почитать себя как богиню Диану… на том же месте был храм трех идолов, которых звали Лада, Бода, Леля. К ним простые люди сходились в первый день мая, молитвы им творить и жертвы им приносить». По приказанию княгини Дубравки храм разрушили, а поставили там Троицкий монастырь.

То, что чествование Лели и Лады приходилось на первые числа мая, дает основания говорить, что они все же богини, а не божества мужского (Лель) и среднего (Ладо) рода. На первые же числа пятого месяца солнечного года у русских и белорусов приходится Красная горка – праздник по преимуществу женский, а по представлениям католиков в ночь на 1 мая на Лысой горе ведьмы проводят шабаши.

Из несколько более ранней (1423) «Ченстоховской рукописи Яна из Михочина», мы узнаем, что «в эти три дня (Троицких праздников)… сходятся старухи, женщины и девушки, но не в храм, не на молитву, а на пляски, не бога, а дьявола, то есть Йеша, Ладо, Леля, Ныя. Такие если не покаются, да пойдут с “Yassa, Lado” к вечному проклятию». В ряде других польских поучений против язычества XIII–XIV вв. говорится, что именно девушки поклоняются идолам именно в эти дни. Таким образом, Леля – богиня. Лишь в странных фантазиях авторов XVI–XVIII вв. она стала мальчиком Лелем. Было бы глупо искать поклонения юному богу у «старух». Лель возник из желания непременно заиметь в славянской мифологии своего Купидона.

Культ Лады и дочери ее Лели подробно рассмотрен Б. А. Рыбаковым, склонным видеть в них Рожаниц, с одной стороны, а с другой стороны, отыскивать аналогии с Латоной и Артемидой из страны гипербореев (Рыбаков, 1981, 1987). Если же проводить аналогию между Ладой и Деметрой, Леля будет тождественна жене Аида Персефоне (обратите внимание на соседство имени славянского Аида бога Ныя и богини Лели в процитированной рукописи).

Возможно, на русских вышивках рожаницы (Леля и Лада) представлены как две Лосихи. Между ними на изображении находится фигура Макоши или некоего солярного бога (Даждьбог?). Леле посвящена рябина, а также береза. Металл Лели, по аналогии с лунным культом Артемиды, – серебро.

Лелю упоминают часто рядом с Ладой-Ладом. Лада, очевидно, еще и богиня брака, она представляется женой бога Лада. По принятому в современной науке мнению, Лада и Лад(о)[53] – одно божество; за выделение бога Лада в свое время сильно ругали такого известного исследователя, как Фаминцын (Фаминцын, 1884). Однако значительное число упоминаний бога Лада имеется в первоисточниках: Лад (Синопсис); Ладо или Ладон (Густинская летопись, О идолах Владимировых); Ладон – «Польская хроника» Я. Длугоша (в ней он сравнивается с Марсом, а Венера – любовница последнего); Alado (в польских церковных запрещениях языческих обрядов начала XV в. (Рыбаков, 1981)). Божест во Ладо имеет и признаки гермафродитизма. Ср.: Dedis Dewie («Дид-Ладо – великое наше божество»), что указывает на его значительную древность.

На старинной русской вышивке, возможно, изображена Лада или Леля в позе орации

«Четвертый (идол) Ладо (си есть Pluton), богъ пекелный, сего верили быти богомъ женитвы, веселiя, утешенiя и всякого благополучiя, якоже Елины Бахуса; cему жернты приношаху хотящiи женитися, дабы его помощiю бракъ добрый и любовный былъ. Сего Ладона беса, по некакихъ странахъ, и доныне на крестинахъ и на брацехъ величаютъ, поюще своя некiя песни, и руками о руки или о столъ плещуще, Ладо, Ладо, преплетающе песни своя, многажды поминаютъ» (Густинская лет.).

Налицо явное несоответствие пекла и Плутона с благополучием и браком. Почему? Видимо, речь идет не об Аиде/Гадесе, а о муже Афродиты/Венеры – повелителе огня Гефесте/Вулкане, в самом деле хтоническом, пекельном (свергнутом с небес) боге, который кует свадьбы и судьбы в виде волоса, способствует доброму браку и богатству. Вулкан соответствует славянскому Сварогу, которого иногда вполне могли соотносить с Творцом. По созвучию имен, как было в обычае у славян (Род и Рожаница, Див и Дива, Дый и Дия), Лад и Лада составляют супружеские пары.

Итак, Лада может отождествляться с римской Венерой или греческой Афродитой (женой Вулкана/Гефеста), или греческой Персефоной, супругой пекельного Плутона-Аида. В таком случае, если Ладу сравнивают с Венерой, то Лад близок Марсу. Если Лада близка к Деметре или Персефоне – Лад соотносится с Аидом-Плутоном.

– Если вслед за Б. А. Рыбаковым соотносить Ладу и Лелю с Роженицами (что отнюдь не однозначно так), не окажутся ли имена Лад и Род эпитетами некоего мужского божест ва, упоминаемого с ними «в связке» и оттесненного затем «вниз», как Ситоврат и Кродо?

Прия – еще одна «славянская Афродита», «Aff rodis, Venus» по «Mater Verborum» (либо, по данным А. Н. Афанасьева, богиня весны в четверке Прия – весна, Спожина – лето, Овсень – осень, Сива – зима). Скорее всего, Прия неким образом связана с эддической Фрейей, которая сама происходила из ванов (которых иногда связывают с праславянами), и имела брата-близнеца Фрейра. Фрейр и Фрейя – германский вариант этой семейной пары. Возможно, у восточных славян Прия могла именоваться Ладой.

В качестве гипотезы предположим, что западнославянская богиня плодородия Порвата (аналог Прозерпины, согласно «Mater Verborum») имеет некое отношение к этимологически близким к ней мужским божествам тех же западных славян. Речь идет о Поренуче или Поренуте (Porenutius) и Поревите (Porevith). «De Porenuito, Deo embryonis», то есть бог произрастания, «De Porevitho praedarum <… > bello oppressorum Deo» (Френцель). Тогда Поревит – бог охоты и добычи, воинской удачи.

Фрейя на средневековом изображении

Porevith – один из трех богов, чье пятиглавое изображение было сокрушено в Коренице: «122 (1168 г.) «Датский король Вольдемар в Коренице… приказал сокрушить трех идолов, которые именовались Рунвит, Турупит и Пурувит. Эти идолы такие чудеса творили: если кто желал сойтись с женщиной в городе, то они сцеплялись, будто псы, и не прежде разъединялись, чем покидали город… Там захватили у идолов много денег, золото и серебро, щелк и хлопок, и пурпур, шлемы и мечи, кольчуги и всякого рода оружие…» (Сага о Книтлингах).

Средневековое изображение ведьмы, возможно, восходит к образу Фрейи

– Нестыковка: Фрейе посвящена пятница (ср. англ. Friday; нем. Freutag) – день, который в восточнославянской мифологии уверенно связывается с Мокошью. Прямой связи Мокоши (в каком угодно воплощении) с весной проследить (пока?) не удается. Единственный ключик – бытование средневекового названия созвездия Водолея «Мокрешь», которое В. В. Титов связывает с Мокошью и, возможно, небезосновательно (Титов, 1999) и попытки привязать Мокошь к Матери Сырой Земле, которую традиционно почитают именно весной, во второй ее половине. Если признать эту точку зрения, то выстраиваются очень интересные археоастрономические связи, но пока сугубо предположительные. Так что нестыковка продолжает оставаться нестыковкой…

Пришла пора обратиться к еще одной женской божественной паре – Карне и Жле (Желе). Из «Слова некоего Христолюбца» известно о бытовании даже в XVII в. парных языческих обрядов «желенья и карания». Богиня Зела была известна западным славянам – чешский хронист середины XIV в. Неплах из Опатовиц упоминает Zelu: «Habebant enim quoddam ydolam, quod pro deo ipsorum colemant, nomen autem ydoli vocabatur Zelu» (Славянские древности…, т. 1, с. 213).

Б. А. Рыбаков сопоставляет «Зелу» с Желей «Слова о Полку Игореве». Однако такой бог есть и в немецком переводе «Хроники Дилимила» (XIV в.): «Зелу был их [имеются в виду князья чехов] бог».

Вацлав Гаек из Либочан в «Чешской хронике» (1541) говорит: «734 г. <…> статуя из золота в виде человека, сидящего на троне, была вылита, что несла образ и имя бога Зелу. Ее поместили в особом святилище внутри дворца, и каждый князь ее с особой набожностью почитал, бросая в огонь вместо фимиама обрезанные волосы и ногти. 735 г. Либуша… свершив своим богам жертвоприношение в храме Зелу, узнала о своем смертном часе… Была она погребена… облаченная в лучшие одежды, положенная на носилки, облитые смолой, в левой руке держа кошель с пятью золотыми монетами, которые муж Пржемысл в жертву неведомому богу в ее пальцы велел вложить, в правой – две серебряные монеты, одну – проводнику, другую – перевозчику Харону».

Знаменитая картина из собрания ГИМ «Похороны знатного руса» кисти академика живописи Г. Семирадского написана на основе заметок Ибн Фадлана и других очевидцев, однако, конечно, в значительной степени не соответствует нашим сегодняшним знаниям о похоронном обряде славян и русов и их материальной культуре

Желя, жаление – плач, скорбь по умершим, голошение неотъемлемая часть погребального обряда. В поучении против язычества «Слове святого Дионисия о жалеющих» сказано: «Дьявол желению учит и иным бо творит резатися по мертвых, а иных в воде топитися нудит и давитися учит». У вятичей по смерти мужа жены совершали обряд самоубийства путем повешения. Он мог быть связан с почитанием богини Жели. Из украинских источников известно еще одно ее имя – Журба.

В славянском сказочном фольклоре встречаются такие женские имена, как Карина, Кара, Кручина. Возможно, они восходят к богине погребальных обрядов «карания» по имени Карна, парной Желе: «О, далече зайде сокол, птиць бья, к морю! А Игорева храбраго полку не кресити! За ним кликну Карна, и Жля поскочи по Руской земли, смагу мычючи в пламяне розе. Жены руския въсплакашась, аркучи: “Уже нам своих милых лад ни мыслию смыслити, ни думою сдумати, ни очима съглядати, а злата и сребра ни мало того потрепати!”» (Слово о полку Игореве).

Средневековое литое скандинавское изображение валькирии, образ которых, возможно, имеет некое сходство с Карной и Желей

Обращает внимание сходство имени матери богов Коруны в «Слове св. Григория» и Карны. Автор «Слова» не называет Богинь славянскими именами, употребляя греческие: «… Бесятся жруще матери бесовьстеи Афродите богине, и Коруне – Коруна же будетъ Антихрисця мати – и Артемиде проклятой». Не исключено, что в глазах монаха Коруна – это Персефона-Кора, родившая Диониса-Загрея во всем схожим с «диаволом» (см. Орфический гимн Дионису, воскурения благовонной смолой). В любом случае как жена Аида Персефона участвует в похоронных мистериях.

Тризна по Олегу. Рисунок В. М. Васнецова (1899 г.)

Пекельность богов Йеши (?), Ныя и Ладо, вместе с которыми в поучениях против язычества упоминаются Лада и Леля, также может косвенно свидетельствовать о причастности этих божьих жен к погребальным обрядам.

С обрядом самоубийства женщин – «кульминацией жаления и карения» – «сати» мы сталкиваемся в описании арабских путешественников обычаев славян-русов и у ближайших их соседей.

«После поражения литовцев и эстов тевтоны с семигаллами возвратились к захваченному у обоих этих народов; добыча оказалась несметной: тут и кони, и скот, и одежды, и оружие. Спасенные, по милости божьей, все возвратились домой здравыми и невредимыми, благословляя бога. Один священник, бывший в то время в плену у литовцев по имени Иоанн, рассказывал, что там пятьдесят женщин, потерявших мужей, после этого повесились. Это потому, конечно, что они надеялись вскоре же встретиться с ними в другой жизни… » – сообщает Генрих Латвийский (1205) (Хроника Ливонии, 1938).

Еще Маврикий в «Стратегионе» восхищается славянками-язычницами: «Жены же их целомудренны сверх всякой человеческой природы, так что многие из них кончину своих мужей почитают собственной смертью и добровольно удушают себя, не считая жизнью существование во вдовстве» (Свод…, 1994, т. 1, с. 369).

Подробно описан обряд добровольного предания себя смерти русской девушки и Ибн Фадланом. А вот что пишет араб Ибн Русте о славянах-русах в труде «ал-А`лак ан-нафиса» (XI в.): «Когда у них умирает кто-либо из знатных, ему выкапывают могилу в виде большого дома, кладут его туда, и вместе с ним кладут в ту могилу его одежду и золотые браслеты, которые он носил. Затем опускают туда множество съестных припасов, сосуды с напитками и чеканную монету. Наконец, в могилу кладут живую любимую жену покойника. После этого отверстие могилы закладывают, и жена умирает в заключении» (Гаркави, 1870).

Он же сообщает о земле Ва`ат (скорее всего, вятичей): «Женщины же [их], когда случится покойник, царапают себе ножом руки и лица. На другой день после сожжения покойника они идут на то место, где это происходило, собирают с того места пепел и кладут его на холм. И по прошествии года после смерти покойника берут они бочонков двадцать больше или меньше меда, отправляются на тот холм, где собирается семья покойного, едят там и пьют, а затем расходятся. И если у покойника было три жены и одна из них утверждает, что она особенно любила его, то она приносит к его трупу два столба, их вбивают стоймя в землю, потом кладут третий столб поперек, привязывают посреди этой перекладины веревку, она становится на скамейку и конец завязывает вокруг своей шеи. После того, как она так сделает, скамью убирают из-под нее, и она остается повисшей, пока не задохнется и не умрет, после чего ее бросают в огонь, где она и сгорает. И все они поклоняются огню…»

– Не являются ли имена Жели и Карны подлинными именами Рожаниц или эпитетами Лели и Лады?

– А. Н. Веселовский (2006) предполагает возможность параллелей между именем Желя и словом «жалеть», а также между именем Карна и словом «кара», при этом допуская их связь с рожаницами-суденицами, которые нарекают судьбу новорожденному (одна – хорошую, другая – плохую). Насколько он прав в таких предположениях?

С большой достоверностью можно говорить о почитании богини по имени Подага. «… У славян имеется много разных видов идолопоклонства. Ибо не все они придерживаются одинаковых языческих обычаев. Одни прикрывают невообразимые изваяния своих идолов храмами, как, например, идол в Плуне, имя которого Подага…» (Гельмольд, 1963, I, 83). Возможно, Подагу следует рассматривать как женскую ипостась Огня-Сварожича или Даждьбога.

По сообщению В. Н. Топорова, «в украинской народной песне с Волыни Дажьбог высылает соловушку замыкать зиму и отмыкать лето» (Славянские древности…, т. I, с. 208-209). Здесь же обнаруживается и мотив чрезмерного жара – пожар, спаливший деток-птенцов. Возможно, первоначально он связывался с Солнцем-Даждьбогом (ср. в плаче Ярославны: «Светлое и тресветлое солнце!… Чему, господине, простре горячюю свою лучю на лады вои… »).

Это тем более не лишено смысла, что, согласно Фасмеру, праславянское *žego из *gego родственно лит. degù, dègti – «жечь», лтш. degu, degt – «гореть», др.-инд. dáhati – «горит, сжигает», авест. dažaiti, алб. djek – «сжигаю», аор. dogja, бретон. devi – «сжигать» и др. Сюда же относят лит. dãgas – «жар, зной, жатва», dagà – «жатва», гот. dags – «день».

В этом смысле не исключено также, что Подагу действительно можно связывать с Даждьбогом как подателем урожая и того, что последнему способствует.

Френцель путает ее имя на свой лад: «De Pogoda, seu ut alii scribunt, Podaga, dea serenitatis seu temperiei», т. е. «о Погоде, или, как другие, Подаге, богине ясного дня или умеренности».

Древнеболгарская богиня-подательница благ. Ассоциируется с землей, но не исключено и другое значение ритуального изображения

Скорее всего, Френцель смешал мужское божество Погоду и жен ское Подагу.

С учетом почитания Сварожича западными славянами, а также вятичами (также имевшими западнославянское происхождение), мы можем предположить, что у Огня, как и у молнии (Меланья-Перуница), могла быть женская ипостась.

– Все же: Подага или Погода?

– Нельзя ли сопоставить имя богини не столько с «поджигать» (жечь, жгу), а именно – и в первую очередь -«подавать»?

К числу общеславянских, несомненно, стоит отнести еще богинь Смерти и Жизни.

Великая Жива, богиня жизни и плодородия, по средневековым польским источникам дочь Свентовита и некой Нонцены, т. е. дня и ночи. Ян Длугош (сер. XV в.) сопоставлял Žywye и Vita.

А. Стрыйковский связывает некоего «бога ветра шумящего Живе» и Погоду, «бога ясных и веселых дней». Двумя веками позже Прокош говорит о боге Живе как о верховном боге, сыне некоего бога Тржи. Живе у Прокоша «творец жизни, долгого и счастливого благополучия, особенно ему поклонялися те, кто услышит первый крик кукушки… Считалось, что этот верховный владыка Вселенной превращается в кукушку, дабы объявить им срок жизни…» Впрочем, это уже весьма и весьма позднее книжное мифотворчество, но весьма характерное: не исключено, что Жива и Живе образовывали некогда пару.

Зато, рассказывая об обычаях современных ему западных славян, Гельмольд несколькими веками ранее сообщал о Живе: «После того как умер Кнут, по прозвищу Лавард, король бодричей, ему наследовали Прибислав и Никлот[54], разделив государство на две части и управляя: один землей вагров и полабов, другой землей бодричей. Это были два мрачных чудовища, очень враждебно относившихся к христианам. И в эти дни во всей славянской земле господствовало усердное поклонение идолам и заблуждения разных суеверий. Ибо помимо рощ и божков, которыми изобиловали поля и селения, первыми и главными были Прове, бог альденбургской земли, Жива, богиня полабов, и Радегаст, бог земли бодричей. Им предназначены были жрецы и приносились жертвы, и для них совершались многочисленные религиозные обряды. Когда жрец, по указанию гаданий, объявляет празднества в честь богов, собираются мужи и женщины с детьми и приносят богам своим жертвы волами и овцами, а многие и людьми – христианами, кровь которых, как уверяют они, доставляет особенное наслаждение их богам. После умерщвления жертвенного животного жрец отведывает его крови, чтобы стать более ревностным в получении божественных прорицаний. Ибо боги, как многие полагают, легче вызываются посредством крови. Совершив, согласно обычаю, жертвоприношения, народ предается пиршествам и веселью» (Гельмольд, 1963, I, 52).

Жива. Гравюра из книги Вестфалена, 1740 г.

В «Mater Verborum» Жива сопоставлена с Церерой-Деметрой по признаку причастности к плодоношению: «Ziva: Жива – dea frumenti Ceres, – Diva Estas». В сербо-лужицком пантеоне А. Френцеля приведены еще вариации этого имени как богини жизни: «Siwa Polon. Zyvvie, Dea vita». Крупнейшее святилище Живы было в полабском городе Ратибор. Зарубежные авторы XV–XVII вв. перерисовывают друг у друга ее изображение в виде пышногрудой нагой женщины с плодами в руках. По смыслу имя богини близко к слову «жизнь» и связано с идеей достатка (ср. «нажива, пожива»).

Главный же источник по истории хозяйства, быта, социальной структуры и нравов поморян – «Житие Оттона Бамбергского», составленное по рассказам участников двух миссионерских поездок этого епископа в Поморье по приглашению польского князя Болеслава III в 1124 и 1127 гг. и написанное в форме диалога бамбергским монахом Гербордом около 1160 г.

Согласно «Житию», служение богам и богиням у славян могли выполнять только матерые женщины: «Кн. II, гл. 23. В деревне неподалеку от города Камень некая вдова, богатая и очень знатная, пренебрегая христианской религией, говорила, что поклоняется отечественным богам и не хочет по случаю какой-либо новой суеты отступить от старинного предания своих предков. Она имела многочисленную семью и пользовалась немалым уважением, деятельно управляя своим домом. Муж ее, когда был жив, имел обычно для сопровождения его 30 лошадей со всадниками, что в той земле считалось весьма значительным. Ибо ведь силу и могущество знатных лиц и военачальников там привыкли оценивать по обилию или числу лошадей. “Силен, могуществен и богат такой-то человек,– говорят они,– он может держать столько-то и столько-то коней”; и так, услышав о числе лошадей, узнают они число воинов. Ведь никто из воинов обычно не имеет там более одного коня. … Все воины сражаются без щитоносца… Только князья и военачальники довольствуются одним, самое большее двумя слугами.

Случилось так, что в некое воскресенье, в пору жатвы, когда народ со всех сторон торопился в церковь, упомянутая выше вдова ни сама не пошла, ни людям не позволила, но, более того, говорила в возбуждении: “Идите жать на мои поля! Это ведь полезнее, чем служить тому невесть какому новому богу, которого привез нам из своей страны этот Оттон, епископ Бамбергский. На что он нам? Разве вы не видите, сколько добра и сколько богатств дали нам наши боги? … Поэтому отступиться от почитания их – большая несправедливость.

Проводы Мораны-Маржаны. Современная этнографиче ская реконструкция (Польша)

Итак, идите, как я вам сказала, жать наши нивы. И чтобы вы меньше боялись, приготовьте мне повозку: я сама поеду с вами в поля на жатву”. Приехав на поле, она сказала: “Что я делаю, то и вы так же делайте”. И тотчас, засучив рукава и подобрав платье, схватила в правую руку серп, левой же, держа колосья… но внезапно… застыла неподвижно… » (Житие Оттона, епископа Бамбергского, 1987).

Возможно, у южных славян прославляющие Живу обрядовые песни продержались вплоть до XIX в. (Веркович, 1881, IV, 5,5–13), но в силу сомнительности источника едва ли стоит относить их складывание ко временам глубокой древности.

Наиболее вероятная противница и наследница Жизни – Маржана, Морена (Марена), Морана. Согласно «Хронике Польши» Marzyana – Ceres (Церера), т. е. обладает теми же плодородными функциями, что и Жива по «Mater Verborum» (Длугош, I, I. 47–48; II, VII, 447). «Mater Verborum» соотносит саму Морану с Гекатой и Прозерпиной («Morana: Ecate, trivia vel nocticula, Proserpina»). По А. Френцелю, Marzava – «De Marzava, Dea Morte, Dea Mortis» (Михайлов, 1998). У чехов в позднем средневековье Морана – персонаж, связанный не просто со смертью, но и с зимой (Ирасек, 1952, с. 17).

Тем не менее, ясно, что она тоже богиня плодородия, как и темная Персефона у греков (в таком случае «славянской Деметрой» естественно считать Живу). Иными словами, Морана-Морена может восприниматься как богиня Жизни-Смерти в своей древней ипостаси.

Для изгнания Мары-Морены-Марены использовали кочергу и обряд опахивания. С разрушительной сутью богини связаны такие понятия, как «мор», «морок» (и, вероятно, «море» как иной мир). Саму Марену можно понимать как ипостась древнейшей Великой Матери – хозяйки жизни и смерти. В этом случае она является темной стороной богини Макоши, о которой речь впереди. Не случайно Макошь сравнивали с Гекатою.

В предпоследнее воскресенье перед пасхой (так называемое «смертное» или «кветное (вербное»)) воскресенье чехи и словаки еще в начале XX в. совершали так называемый «вынос смерти». Он бытовал во множестве вариантов. Главный объект действа, соломенная кукла, была одета либо в женское платье (морена, маржена, марена), либо в мужское (маржак). «Смерть» могла быть обряжена в праздничное платье, даже в наряд невесты, а то и в лохмотья. От этого зависело и отношение к ней. Нарядную «морену» именовали Маржена Прекрасная, Маржена моя милая. Солому, шедшую на ее изготовление, потом разбрасывали по полям для прироста урожая.

Проводы Морены. Подмосковье, март 2007 г.

«Девушки в праздничных одеждах шли с фигурой “смерти” по деревне, затем ее бросали в воду, сжигали или разрывали в клочья… Парни могли носить маржака, одетого в рваное мужское платье. Они подбегали к девушкам, несущим женскую фигуру, старались свалить ее своим чучелом, и потом также бросали его в воду…

Пожилые женщины в северной Словакии объясняли обряд выноса марены необходимостью изгнания зимы. Они даже вспоминают, что когда в одну из весен не выполнили этого обряда, наступило такое холодное лето, что пришлось торжественно выносить морену уже летом.

О древности этого обряда свидетельствует строгое его запрещение чешским синодом в 1366 г., которое было повторено еще раз в 1384 г. Несмотря на это, в самой Праге молодежь торжественно выносила смерть даже в XVII в. В старых обрядовых песнях, сохранившихся в некоторых областях Чехии до второй половины XX в., часто повторяется, что морена за кого-то умерла. Песни состоят из вопросов к морене и ее ответов, где называются лица или группа людей, за которых она была принесена в жертву:

Предположительно, место, где находилось капище в честь Марены (заповедник «Вознесение», окрестности современного Львова) (фото Д. Даннера)

Восточные славяне чествовали Марену, вероятно, на Сретение (Сречу), когда, согласно одной из реконструкций, зима-Мара первый раз встречается с приближающейся весной-Живой (лето, соответственно, связывается с Ладой, а осень – с Лелей). 12–18 февраля ее задабривают, чтобы зима не затянулась, и зовут весну (так называемые Первые заклички весны). Кульминацией празднований дней Марены считается Масленица, когда Марену сжигают, возвращая на Тот Свет.

Впрочем, это, скорее, перерождающий Марену обряд, так как она позднее участвует в Купальских мистериях (мареной до сих пор называют деревце, заламываемое в поле и бросаемое в реку) (Славянские древности, т. 3, с. 180– 182). Обряд утопления куклы Маржаны в реке описывает Мартин Бельский в «Хронике Польской» (1551) (Bielski, 1829, s. 120-121).

– Tři с чешского переводится как «три» (числительное). Не кроется ли за словами Прокоша другое именование Триглава?

О братимся, наконец, к Великой Матери древних славян, одно из имен которой – Макошь. Имя Макошь/Мокошь имеет индоевропейскую основу *mok– (Этимологический словарь, 1992, вып. 19, с. 131-134).

У Фасмера Мокоша – «“домовой в образе женщины с большой головой и длинными руками”… сюда же др.-русск. Мокошь – языческое божество… чеш. местн. н.[азвание] Mokosίn… др.-русск. имя собств. Мокошь (м.) в Псковск. писцовой книге 1585 г. … Вероятно, ее следует понимать как богиню плодородия. От мокрый. Сомнения Ягича в существовании этого др.-русск. божества устарели ввиду диал. названий… Гадательно сравнение с др.-инд. makhás “богатый, благородный”, также “демон”… или с герм.– батав. Hercules Magusanus (Шпехт 170), а также с греч. μάχλος “похотливый, буйный”…» (Фасмер).

Она чаще прочих упоминается в поучениях против язычества и она – единственная богиня из пантеона князя Владимира: «И нача княжити Володимеръ въ Киеве единъ и постави кумиры на холъму вне двора теремнага: Перуна деревяна, а голова его серебряна, а оус золот; и Хоръса, и Дажьбога, и Стрибога, и Семарьгла, и Мокошь» (ПСРЛ, т. 2, стб. 67).

«Еще и иныя идолы мнози бяху по имени, оутъляд или осляд. Корша или хорсъ, дашуба или дажб. Стриба или стрибог симаргля или семургл (семаергля или самаргл). И макош или мокошъ, им же бесом помраченнии людие аки бгу жертвы и хваления воздаваху» (О идолах Владимировых).

Пряха на русском лубке (фрагмент)

«Того ради не подобает хрсти аном игръ безовскых играти, иже ест плясание, гудба, песни мырскыя и жрътва идлъскаа, иже молятся огневи пре овином и вилам и Мокошии и Симу и Ръглу и Перуну и Роду и Рожаници» (Слово о мздоимании).

«… Иные по оукраниам молятся емоу проклятым болваном Переноу, Хорсоу, Мокши, виламь» (Слово о покаянии, цит. по: Словарь церковно-славянскаго языка А. Х. Востокова).

В XVI в. в «Уставе преподобного Саввы» находим такой исповедальный вопрос: «Не сблудила ли с бабами богомерзкие блуды, не молилася ли вилам, или Роду и рожаницам, и Перуну, и Хорсу, и Мокоши, пила и ела?» (Аничков, 1914, с. 267).

В позднее время, как полагают, она оставалась покровительницей прядения и вообще женщин под именем Параскевы Пятницы.

Геката трехтелая. Бронзовое изображение I–II вв. н. э. Рим. Капитолийские музеи.

Белорусские иссле дователи отмечают, что в малоизвест ных русским авторам рукописях XV– XVI вв. отмечен обычай присягать именами Бога, Божьей Матери и святой Пятницы. Точно также, по свидетельству Яна Ласiцкага (Лясицкого) конца XVI в., белорусы, помимо Бога и Божьей Матери, почитали еще Святого Миколу и Пятницу (Беларуская мiфалогiя, 2006, с. 325–326).

По сообщению А. Френцеля, монах Альберих из Трех Источников в «Хронике» (XI в.) писал: «II. 1003 г. Император Генрих… подчинил себе винделиков, народ, граничащий с свевами. Эти винделики почитали Фортуну; имея ее идол в знаменитейшем месте. Вкладывали ему в руку рог, полный напитка, приготовленный из воды и меда…»

Представление о Макоши может быть соотнесено с верованиями древних греков в прядильщиц судьбы – Мойр, а также с германскими пряхами судеб – Норнами и Фригг – женой Всеотца-Одина, прядущей на своем Колесе. В силу того, что главные богини-пряхи и предсказательницы тройственны, также, вероятно, и Макошь имела двух меньших сестер или ипостаси – счастливую судьбу – Среча-Доля, и несчастливую – Несреча-Недоля. Отголоски этого представления есть и в позднем русском фольклоре.

У литовцев богиня счастья и судьбы Лайма (Лайма-Далия) образует триумвират вместе с Деклой и Картой. Лайме посвящены липы. Надо отметить, что вместе с ней судьбами мира управляет еще и сам Диевас, литовский Творец, старейший и могущественнейший из рода богов.

Геката. Мрамор. Государственный музей древностей. Лейден (считается репликой несохранившегося произведения Алкамена).

Счастливая Доля (Съряшта, Среча) в сербских источниках (Караджич) описана как прекрасная девица, прядущая золотую нить, Несчастливая Доля – старуха (зла Несъряшта, Несреча), которая «танко преде». Но счастливую долю или убогую недолю дает Судьба (Усуд!). Это и в самом деле напоминает триумвират Рода, суда которого не избежать никому, и двух рожаниц, тем более пара «Усуд и Съряшта» встречается во многих сербских сказаниях и пословицах. Вот одна из них: «Когда Съряшта отделена от Несъряшты – темная ночь (отделена) от белого дня». «В основе сообщенных нами преданий, – заключает А. Н. Афанасьев, – кроется мысль, что Доля и Недоля – не просто олицетворение отвлеченных понятий, не имеющих объективного значения, а напротив – живые мифические лица, тождественные девам судьбы (рожаницам)» (Афанасьев, 1994).

Выразительницей Судьбы часто выступает Баба-Яга – еще один образ древней Богини-Праматери. Подчас в русских сказках мы встречаем еще двух ее сестер-прях. Характерно, что герой или героиня получают от них в подарок путеводный клубок, напоминающий нить Ариадны. Возможно, в поздних русских сказках, отражающих исходные архетипичные образы, Бабой-Ягой именуется именно Макошь, а ее младшие сестры-пряхи – Ягишнами.

Баба-Яга на знаменитом рисунке члена «Мира искусства» И. Я. Билибина

Особый интерес представляет «Слово св. Григория… о том как поганые суть язычники кланялись идолам и требы им клали, то и ныне творят». Существует оно в массе списков и носит различные названия, иногда его просто называют «Слово св. Григория» или «Слово об идолах». В поучении осуждается то, что требищной кровью из ран «… мажют Екадью б(о)гиню, сию же деву вменяют и Мокашь чтут» (Паисiев сборн.) или «иже от первенець лаконьская требищная кровь, просашаемая ранами то их епитемья, и тою мажютъ Екатию [вар.: Скатию, Екадию] богыню, сию же девоу творять и Мокошь чтоутъ» (XV в.) (Рук. Coф. Новг. Собр.).

Итак, современниками язычества, составителями поучения или переписчиками Макошь по каким-то причинам соотнесена с Гекатой. Геката Трития – покровительница путей и перекрестков.

Подобные же задачи решает, кстати, и Яга, указывающая путь из мира живых в мир мертвых. Геката – богиня магии и колдовства. Весьма характерный обряд посвященной ей женской магии описан античным поэтом Овидием в седьмой книге «Метаморфоз» и в кровавом обряде омоложения Эсона, отца предводителя аргонавтов: «Два алтаря сложила из дерна Медея. Справа – Гекаты алтарь и жертвенник Юности – слева». Этим лишний раз подтверждается древность и иномирная сущность богини Гекаты, а значит, и нашей Макоши: что может быть противоположностью юности, как не древность, старость, смерть? «К Мокуши ходют» гадать еще в XIX в. Традиционно Баба-Яга – ведунья и колдунья.

Уже вполне эвгемеристичная Геката в изложении поздних авторов сохраняет темные черты грозной богини: «(2) У Перса была дочь Геката, дерзостью и беззаконием превосходившая даже своего отца. Увлекаясь охотой, она в случае неудачи вместо зверей убивала из лука людей, а увлекаясь изготовлением смертоносных зелий, она изобрела так называемый аконит, и испытывала силу каждого зелья, добавляя его в пищу чужеземцам. Приобретя большой опыт в этих делах, Геката прежде всего погубила зельем собственного отца и унаследовала царскую власть. (3) Затем она воздвигла святилище Артемиде, в котором стала приносить в жертву богине приплывающих в ее страну чужеземцев, прославившись так своей свирепостью…» (Диодор Сицилийский, IV.45.2–3).

Согласно античному поэту VIII в. до н. э. Гесиоду, Геката – скотья богиня: «Вместе с Гермесом на скотных дворах она множит скотину… » (Теогония).

Благодаря В. И. Далю сохранилась пословица «Мокуша стрежет овец». Скот – символ богатства и достатка в хозяйстве. Впрочем, не только за овцами следит Макошь-Параскева, в ее власти порядок в доме, ибо она – богиня-хозяйка.

Богиня-пряха Фригг, жена Одина, соотносимая со славянской Макошью (со средневекового изображения) (Пенник, Джонс, 2000)

В русских сказках Яга владеет стадом кобылиц (вариант: коров или овец), которых в качестве испытания дает пасти Ивану-царевичу. К ведающей все на Свете сказочной Яге в обучение поступает падчерица Василиса.

У Гесиода же: «Вверил ей (Гекате) Зевс попеченье о детях, которые узрят после богини Гекаты восход многовидящей Эос». Таким образом, Геката впускает в Этот мир детей в процессе их рождения из мира Того. Символом материнского лона, символом земного чрева, символом перерождения издревле являлась печь. Согласно реконструкции А. Андреева, Баба-Яга припекает детей в печи, изгоняя некую хворь (собачью старость), «ягать» – диалектное «орать при родах». Яга – повитуха, которая посвящает дите «в люди». Из существа среднего рода дите становится ребенком определенного пола. Погружая дите в печь, Яга перерождает его человеком.

Считается, что именно Макошь изображена на русских вышивках между двух лосих-рожаниц, иногда даже с рогом изобилия или рогами – символом плодородия. Кстати, характерный женский рогатый головной убор – турицу – еще в XIX в. носили на народных праздниках. Как следствие хтонической природы богиня имеет непропорционально большую голову на изображениях. Возможно, Макошь является своего рода наследницей «неолитической Венеры». Эта древнейшая богиня была подательницей и жизни, и смерти, изображать ее лицо считалось запретным, куклы богини также имели большую голову.

«Матерь богов многославная, преддверная, мощная силою», – так именует Гекату Прокл в гимне «Гекате и Янусу» (Античные гимны, 1988, с. 277). Она – Преддверная, так как держит ключи от входа в царство смерти, подобно Яге, а у Гесиода в «Теогонии» (412–414) Геката предстает подательницей удачи и счастья. «Славный удел ей… править судьбою земли и бесплодно-пустынного моря,… более всех почитают ее и бессмертные боги», что опять роднит ее с Макошью. Есть намек и на связь Гекаты с животным миром:

Яга дает герою вещи, которые приносят ему удачу на охоте, в походе, в добывании чего бы то ни было. Ей служат звери и птицы, она еще и мать ветров, властительница всадников Дня, Ночи, Зари, а ее полет сопровождается буреломом и иными подобными явлениями. Впрочем, и явление Гекаты также всегда хтонично.

Есть еще одна важная для понимания образа Макоши особенность (Гаврилов, Наговицын, с. 325–334), замечательное упоминание о которой можно найти у В. Н. Татищева в «Истории Российской»: «Ректор Апиц во утверждение сего [что новгородские словене пришли на Ильмень из западных славян] приводит, якобы новагородцы древле герб имели воловью голову, как и мекленбургский; токмо я сего нигде не нахожу, токмо что идола Мокоса имели с воловьею главою». До Татищева о Mokossi с рогатой головой писал Георг Андреас Шлейзинг в своей «Древней и современной религии московитов» (Schleusing, 1698). Со ссылкой на сведения некоего еврея-купца, бывшего в Киеве во времена до Шлейзинга, он описал действвовавший еще в XVI или XVII в. храм язычников и четырех идолов в нем: Pioruni, Mokossi, Chorsi, Stribi. На изображении – существо, покрытое густой шерстью, имеющее четыре рога и козлиные ноги[55]. В этой связи вспоминается классиче ское скульптурное изображение древнегреческого Пана. Как воплощение Природы и дикого леса, Велес подобен Пану: «Veles: Велесъ – Pan, ymago hircina» («Mater Verborum»), козлоподобный, позже его отождествляют с рогатым Сатаной. Известны по меньшей мере еще три упоминания Мокоша-Мокоса в мужском роде. Из знаменитого собрания пословиц Даля известна: «Бог – не Макеш, чем-нибудь да потешит». Это второй источник, где «Макеш-Мокос» назван богом, а не богиней. Согласитесь, правильнее было бы тогда говорить не о Боге, а Матери Божьей[56]!

Наконец, в третий раз в мужском роде имя это употребляется в «Поведании о Мамаевом побоище великаго князя Дмитрия Ивановича Донского»: «Мамаи же царь… нача призывати боги своя: Перуна, Салманата, Мокоша, Раклия, Руса и великаго своего помощника Ахмета» (по рукописи, имевшейся в распоряжении И. И. Срезнев ского: Срезневский, т. II, ч. 2, с. 920). В. Н. Татищев со ссылкой на польского средневекового автора Мацея Стрыйковского и его изъятия из «рускаго древняго летописца», как уже указано в самом начале, утверждает, что был у славян некий бог «Мокос, скотов».

Человеческие фигуры на традиционных русских вышивках, ассоциируемые с Макошью (по Б. А. Рыбакову)

Алтарь Макоши. Современное прочтение (Подмосковье, начало 2000 гг.)

По устной информации А. В. Платова, некоторые священные камни в Литве носят характерное имя «Мокас». В литовской традиции это имя принадлежит некоему архаическому балтскому мифологическому персонажу. Приблизительное значение – Умеющий, Могущий, иногда «Учитель». Мокас представлял собой своего рода персонификацию духа предков, которые, по литовским поверьям, живут в священных камнях, он помогал женщинам зачинать детей. С этим связаны специальные ритуалы у священных камней (Василявичюс, 2000, с. 125–133; Tarasenka, 1958).

«Множество легенд в Литве связано с большими камнями, в которых обнаружены отверстия или “отпечатки ног”. Просверлить дыру в камне – означало оплодотворить земную силу, которая обитала в нем. Скапливающаяся в отверстиях дождевая вода приобретала магические свойства…» (Гимбутас, 2004, с. 204–205). Найденный в Литве в XIX в. огромный камень в виде бюста женщины по верованиям литовцев мог вызвать беременность у женщин, считавшихся бесплодными.

По сообщению Н. Пенника и П. Джонс, «у камня Одина, камня с отверстием в Крофт-Один, Оркни, приносили клятвы вплоть до 1814 года, когда его разрушил один крестьянин. В 1791 году старейшины Оркни обвинили молодого человека в том, что он нарушил “данное Одину обещание”, т. е. клятву, принесенную на камне Одина. Все приходившие к этому камню оставляли в качестве подношения хлеб, сыр, кусок материи или камешек. На гравюре на дереве 1823 г. изображены “спящие камни” в Оркни – Кольцо Стеннес, известное как храм Луны, где женщины просили Одина освятить их обручение» [выделено нами. – Авт.] (Пенник, Джонс, 2000, с. 285).

Баба-Яга и красна девица. Федоскинская роспись шкатулки по мотивам сказки «Снегурочка»

Из описания 1836 г. известно, что в Литве существовали каменные памятники, обычно высотой 6 футов (180– 190 см), они были гладко обтесаны и окружены изгородью. Традиционно подобные сооружения посвящались богиням, которые проводили свое время на камнях и пряли нити людских судеб. «В 1605 г. один из иезуитов сообщал о почитании камней на западе Литвы: “Мощные камни с плоскими поверхностями назывались богинями и почитались как защитники урожая и животных”» (Гимбутас, 2004, с. 205).

Связь с судьбой, урожаем, животными и родами указывает на сходство верований литовцев и славян в божество типа Макоши-Мокоса.

Образ (черта) Велса/Вельняса в Литве также ассоциируется со священными камнями. Это может служить любопытным дополнением к предположению о том, что у славян Мокос (как мужской вариант имени Мокошь) – одно из имен мудрого Велеса, Великого бога славян.

В индоевропейской традиции боги, имеющие сходные имена, обладают и сходными функциями.

Мокос и Макошь, вероятно, образуют такую же пару, соединяющую в себе мужской и женский принцип бытия, как Род и Рожаница, Дый и Дива, Лад(о) и Лада, Свентовит и Светлуша… И тем, кто исследует язычество как традиционную культуру, стоит поискать такую симметрию для каждой богини или бога.

Итак, вот основные функции Макоши:

1. Богиня Судеб, Пряха.

2. Великая Мать, подательница удачи, счастья, достатка; возможно, связана с урожаем.

3. Богиня колдовства, ведунья.

4. Властительница Перехода из этого мира в мир Иной, которой жизнь и смерть подвластны в равной мере.

5. «Скотья богиня» и хозяйка дикой Природы.

6. Покровительница жен и хозяек.

– Разработчики теории о змееборческом мифе рассматривают Макошь как супругу Перуна. Вместе с тем имеющиеся сведения позволяют видеть в образе Макоши женскую ипостась Велеса. Каково их действительное соотношение и возможно ли, что оба наблюдения равно справедливы?

Из ряда богинь, имя коих употребляется во множественном числе (Рожаницы, Судиницы/Суденицы – от некоего бога Суда (?); лиховицы, сопровождающие Марену), упомянем и Велесовых жен. Волосыни с астрономической точки зрения это звезд ное скопление Плеяды. Согласно И. И. Срезневскому, который ссылается на сочинение Афанасия Никитина «Хожение за три моря», они же Власожелищи, Бабы («Волосыни да кола в зорю вошли, а Лось головою стоит на восток») (Срезнев ский, 1989, т. 1, с. 295). Вообще имя (или прозвание) «Бабы» может быть приложено ко многим богиням, чьи имена со временем оказались забыты, или которые под влиянием христианства были низведены до уровня мелких бесов.

Из малодостоверных или поздних стоит упомянуть еще двух Богинь. Первая – Циця или Цизя (по Френцелю, «Dea Nutrice vel Nutricum»), она же, вероятно, Дидилия-Дзифилия – богиня брака, сопоставляемая с Венерой (по Длугошу). Возможно, имя как-то соотносится с просторечными именованиями женской груди, кормящей и питающей. Кроме того, это могут быть и эпитеты более значимых богинь.

Вторая – Злата Майя, эпитет которой соотносится с именем Slota Вава. Согласно «Веде славян» А. Верковича – авторскому произведению, созданному на основе южнославянского фольклора в XIX в., – это мать бога Коляды (Веркович, 1881, II, 1–5; I, 1–37). У него же Злата Майя – жена Зеленого Егория-Юрия, – возможно, позднего народно-мифологического наследника богов Ярилы, Хорса или Даждьбога времен двоеверия.

Н. К. Рерих. Идолы. Набросок (1900 г.). Идолы явно женские, пусть даже и весьма фантастические…

В общем и целом в источниках при желании можно найти упоминания и о других божествах, в том числе женского пола. Сложность, однако, очевидна: нельзя сделать никаких выводов, кроме гадательных, об их положении в пантеоне, степени распространенности и взаимоотношениях с иными персонажами.

– Золотая Баба (Злата Майя) – образ, относящийся скорее к мифологии уральских или финских народов, хотя предания о нем были весьма широко распространены и в Европе. Ее изображение присутствует даже на старинных картах (Косарев, 2003). Френцель уже вполне мог слышать эти легенды. Надо ли однозначно исключать возможность проникновения этого персонажа в авторское произведение именно в качестве заимствования, не имевшего первоначально отношения к славянам?

Нет никакого сомнения, что пантеоны различных славянских племен были гораздо шире и разнообразнее, поэтому охватить в одной небольшой книге всех богов трудно, даже невозможно. В предшествующих главах мы стремились не столько показать полноту и богатство языческих пантеонов различных славянских племен, сколько выстроить некие «стержни», определить опорные точки. Вокруг этих точек слагается сложная совокупность «младших» богов, природных духов, почитаемых персонажей. Они тесно сливаются с духами предков, которыми, как мы уже говорили в самом начале книги, в известном смысле являются все божества древних славян.

Можно сказать, что именно неразрывная генетическая связь предков и природных духов обеспечивала славянскому (и не только славянскому) язычеству ту, как теперь принято говорить, «экологичность», которой столь не хватает в нашем технократическом мире, почти полностью изгнавшем старину (обычай, традицию) из повседневного бытия.

Славянские верования в природных духов разнятся от местности к местности, обладая вместе с тем множеством общих черт. Так ныне вышло, что благодаря литературе фэнтези у нас более известны «гномы» или альвы-«эльфы», на худой конец – сильфы или саламандры. Это прискорбно, ибо начинать постижение мифологии и предания следует, думается, со своего, родного…

Что с того, что в славянской мифологии нет слова «альв» (или «эльф»)? Однако кто ветры-стрибы из «Слова о Полку Игореве», как не первородные духи воздуха? Обратившись к более позднему фольклору, уместно вспомнить и о Хозяйке Медной Горы из сказов Бажова. Она вполне соответствует эльфийской «княгине из Горы». Наш друг Ренат Мухамеджанов, в 1990-х гг. исходивший Урал вдоль и поперек, уверяет, что горняки и по сей день с почтением поминают Хозяйку. А Огневушка-Поскакушка (опять из уральских сказов в переложении Бажова)? Кто она, как не представительница Народа Огня, русская «саламандра»? Ну, а кто не слышал о водяных – духах рек, озер – разве это не Народ Вод? А разве лешие – не Народ Лесов?

Н. К. Рерих. Идолы. Рисунок из цикла «Начала Руси. Славяне» (1901)

В общем, тема эта необъятная, очень интересная, не утратившая значимости и сегодня. И пусть мы вели речь несколько о другом, а «младшие» или, если уместно так сказать, «местные» божества заслуживают отдельной книги – и, вероятно, не одной. Так что не обмолвиться напоследок о тех, вера в которых бытует и по сей день повсеместно, будет неправильно.

О них – в силу большей близости к повседневности – мы знаем больше, нежели о богах в полном смысле слова. И древнейшие пласты представлений и знаний о них отчетливо проступают сквозь весьма христианскую на первый взгляд окраску. Так, нередко легенды о низвержении «Черного бога» и его помощников содержат изначальные предания о возникновении природных духов (или, если говорить языком православного христианства, «нечистой силы»)[57]. Например:

«На небе у Бога были андели [ангелы. – Авт.]. Их было много. Жили ладом, хорошо. Потом о чем-то застырили промеж собя – это андели и Бог-то. Бог-то взял и спихнул их с неба. Ну, они полетели вниз, на землю. Кто куда упал, тот таким и доспелся. Новой упал в лес, доспелся лешим, новой в баню – так банник, а другой на дом – тот суседка; на мельницах живут мельники, на гумне и ригах – рижники. В воде опеть же водные черти. А один упал в чан с пивом, баба наживила, ну там хмельник живет» (Фольклор Приангарья, с. 48).

Итак, вера в природных духов была широко распространена в России еще в XIX в., да и в веке двадцатом она бытовала, а потому многажды описана в трудах народоведов, пересказывать собранные ими сведения нет никакой необходимости – тем более, что большинство этих трудов доступны современному читателю. Позволим себе привести лишь небольшой их перечень:

Русскiй народъ, его обычаи, обряды, преданiя, суеверiя и поэзiя. Собр. М. Забылинымъ. – М.: Изданie книгопродавца М. Березина, 1880. – 607 с.

Ильменские водяные. По изд.: Остряков П. Суеверия в Новгородской губернии // Новгородские губернские ведомости, 1861. – №46. – С. 394–398 / Традиционный фольк лор Новгородской области. – СПб.: Тропа Троянова, 2006. – С. 362–370.

И сейчас продолжают выходить объемные и чрезвычайно интересные исследования о «низшей» мифологии славян. Интерес к «дивному народу» не ослабевает. Отметим в числе таких изданий:

Власова М. Новая АБЕВЕГА русских суеверий. – СПб.: Северо-Запад, 1995. – 383 с.

Криничная Н. А. Русская народная мифологическая проза. Истоки и полисемантизм образов. В 3 т. Т. 1: Былички, бывальщины, легенды, поверья о духах-«хозяевах». – СПб.: Наука, 2001. – 584 с.

Мифологические рассказы и поверья Нижегороского Поволжья. – СПб.: Тропа Троянова, 2007. – 496 с.

Представления восточных славян о нечистой силе и контактах с ней. Материалы полевой и архивной коллекции Л. М. Ивлевой. – СПб.: Петербургское востоковедение, 2004. – 448 с.

На деле их, конечно же, гораздо больше.

– Каково истинное соотношение представлений о высших богах славянского язычества и «низшей» мифологии позднего времени? Принято считать, что часть свойств и качеств богов перешла со временем к «нечистой силе». Надо думать, это отчасти справедливое мнение. Но оценка «количества» перехода затруднительна. Сегодня мы знаем, что языческие верования и память о богах сохранялась гораздо дольше, нежели нас пытались уверовать авторы XIX и, отчасти, XX вв. Посему, на наш взгляд, вопрос по-прежнему весьма и весьма актуален…

Родился в Москве. Окончил МХТИ им. Д. И. Менделеева (1993). Служил в армии. Один из разработчиков универсального языка междисциплинарного общения и изобретательст ва диал (1986–1997, совм. с В. В. Куликовым и С. В. Ёлкиным). Преподавал в группах школьников и студентов теорию творчества. Публикации по теме «тренинг интеллекта» (с 1990). Изобретения в области игровой культуры (столбовые «русские» шахматы, 1996). С 2000 года работает в области креативных информационных технологий.

Постоянный автор альманаха «Мифы и магия индоевропейцев» (1997–2002), «Вестника Традиционной Культуры» (2004–2006), журнала «Порог» (с 2000) и т. д. Статьи и книги в области традиционной языческой культуры. Один из основателей международного общественного движения «Круг Языческой Традиции» и Совета Круга (с 2001; см.: Манифест языческой Традиции / Гаврилов Д. А. и др. – М.: Издательство «Ладога-100», 2007. – 40 с.).

Автор текстов баллад популярной фолк-рок группы «Дорога Водана» (см.: Пройти Дорогой Водана: сборник баллад и авторских песен. – М.: Социально-политическая мысль, 2006. – 128 с.). Пишет романы и рассказы в жанре историко-героической фантастики (с 1996).

Участник Аналитической группы «Северный Ветер» (с 1998), один из учредителей и координаторов Научно-исследовательского общества «Северный ветер» (с 2007).

Основные публикации

Гаврилов Д. А., Ёлкин С. В. Протоязык и традиционализм. – М: МИФИ, 1997. – 98 с.

Гаврилов Д. А., Ёлкин С. В. и др. Старые и новые столбовые шахматные игры. – М.: СИНТЕГ, 1998. – 100 с.

Гаврилов Д. А., Наговицын А. Е. Боги славян. Язычество. Традиция. – М.: Рефл-Бук, 2002. – 464 с.

Гаврилов Д. А. Великий и Ужасный. Фантастические рассказы. – М.: Социально-политическая мысль, 2002. – 248 с.

Гаврилов Д. А. Егоров В. А. Наследие Арконы: фантастический роман. – М.: АСТ, 2005. – 381 с.

Гаврилов Д. А. НордХейм. Курс сравнительной мифологии (древних германцев и славян). – М.: Социально-политическая мысль, 2006. – 284 с.

Гаврилов Д. А. Трикстер. Лицедей в евроазиатском фольк лоре. – М.: Социально-политическая мысль, 2006. – 240 с.

Русское языческое миропонимание: пространство смыслов. Опыт словаря с пояснениями / сост. Гаврилов Д. А., Ермаков С. Э. – М.: Ладога-100, 2008.

Потомственный москвич. Окончил художественную школу, учился в МГУ. Служил в армии. Специалист в области музейного дела и охраны памятников. Интересуется различными загадочными явлениями с начала 1980– х гг. С середины 1980-х гг. вплотную занялся изучением геоактивных зон. Организатор множества экспедиций по «странным местам», местам Силы (с 1987). В том же году серьезно занялся лозоходством. Лекции и семинары в разных городах СССР, России (с 1989), Беларуси (с 2007).

Первая публикация «по теме» – статья «Про древние камни, драконовы вены, святые и гиблые места», написанная совместно с Т. Фаминской, – увидела свет в 1991 г. на страницах газеты «Голос» и вызвала большой резонанс. Именно в этой статье впервые в широкой российской печати было упомянуто ныне хорошо всем известное слово «Фэн-Шуй».

C 1991 г. активно сотрудничает с Ассоциацией «Экология Непознанного», вице-президент Ассоциации (с 1996). В 1994– 1997 гг. – член редколлегии научно-информационного вестника АЭН – ИТАР-ТАСС «Аномалия». В 1992– 1993 гг. – участник разработки проекта нормативных документов по учету геопатогенных зон для Минстроя РФ. Имеет научные работы, более ста публикаций. Пришел к убеждению, что феномен НЛО и «аномальных» зон следует рассматривать в контексте более широкого пласта проблем. Осознав, что так называемые «загадочные явления» невозможно понять без осмысления и восстановления традиционного миропонимания, в 1996–2000 гг. тесно сотрудничал с А. В. Платовым и альманахом «Мифы и магия индоевропейцев».

В 1998 г. стал (совместно с А. В. Платовым) учредителем и координатором Аналитической группы «Северный ветер» (до 2001 г.).

В 2001–2008 гг. – главный редактор проекта «Русская Традиция» и издательства «Ладога-100». Главный редактор информационно-аналитического вестника «Аномалия» (с 2006).

Являясь одним из руководителей молодежного этнографо-экологического клуба «Великий Кристалл», в 1995-2007 гг. проводил летние подрост ковые полевые экологические лагеря и экспедиции, участвовал в археологических раскопках на территории Московской области (с 2000). Член эксперт ных советов на молодежных экологических конференциях разного уровня.

В настоящее время основная сфера исследовательских интересов – традиционное миропонимание славян и индоевропейцев, нематериальное культурное наследие, проблемы его восстановления и сохранения, а также изучение вопросов практического использования его в современных условиях. Осенью 2007 года объявлено о воссоздании Аналитической группы «Северный ветер» в новом качест ве – как Научно-исследовательского общества, занимающегося вопросами нематериального культурного наследия индоевропейцев и славян. Координатор и учредитель НИО «Северный ветер».

Основные публикации

Ермаков С, Фаминская Т. Практиче ские аспекты энергоинформационного обмена. – М.: Экология, 1996.

Ермаков С, Фаминская Т. Тайны Живой Земли. – М.: Ассоциация «Экология Непознанного», 1997.

Ермаков С, Фаминская Т. Тайны Живой Земли: изд. 2-е, испр. и доп. -М.: Северный ковш, 2001.

Миков Е., Ермаков С. Исцеляющие руки Зари: Зоревая медицина: книга 2. – М.: Издательство «Ладога-100», 2004.

Ермаков С. Тропою забытого волшебства: очерки о геомантике. – М., Издательство К. Кравчука, 2005.

Ермаков С. Книга начинающего лозоходца. – М.: Издательство «Ладога-100», 2007.

Миков Е., Ермаков С. Золотые ладони Зари: Зоревая медицина: книга 3. – М.: Издательство «Ладога-100», 2007.

Русское языческое миропонимание: пространство смыслов. Опыт словаря с пояснениями / сост. Гаврилов Д. А., Ермаков С. Э. – М.: Ладога-100, 2008.

Контакт с авторами: http://northernwind.ru/