Эта книга для тех, кто хочет совершить еще одно Магическое Путешествие по таким, казалось бы, знакомым улицам и площадям. Для тех, кто ищет магию в своей обыденной жизни. Кто жаждет своей Магической Недели. Только на этот раз это будет Путешествие во Времени. Потому что нет ничего притягательнее и для историков, стремящихся раскрыть древние тайны Москвы, и для тех, кто просто любит наш город и хочет узнать его потаенные секреты и тайны Времени – его потоков и линий, параллелей и меридианов.
v 1.0 – создание fb2 – (Legenda)
Эта книга не для тех, кто собирается изучать по ней историю. Хотя истории здесь много, да и малоизвестных исторических деталей предостаточно. Эта книга и не для тех, кто воспринимает жизнь только с магической точки зрения, часто забывая о реальности. Хотя и мистики на страницах, которые вы будете читать, много – возможно, даже переизбыток.
Это книга для тех, кто понимает, что понятная РЕАЛЬНАЯ жизнь всегда связана с жизнью тайной, загадочной – ФАНТАСТИЧЕСКОЙ. Особенно когда речь идет о старинном городе, тем более о таком, как наша неповторимая Москва. Связь реальности и фантастики здесь столь же неразрывна, как обычный, дневной, хлопотливый город связан с городом ночным – магическим, настораживающим, но и притягательным одновременно.
Эта книга для тех, кто хочет совершить еще одно Магическое Путешествие по таким, казалось бы, знакомым улицам и площадям. Для тех, кто ищет магию в своей обыденной жизни. Кто жаждет своей Магической Недели. Только на этот раз это будет Путешествие во Времени. Потому что нет ничего притягательнее и для историков, стремящихся раскрыть древние тайны Москвы, и для тех, кто просто любит наш город и хочет узнать его потаенные секреты, чем тайны Времени – его потоков и линий, параллелей и меридианов. Тем более что все написавшие мне после первой книги «Москва мистическая» (Коровина Е.А. Москва мистическая. М.: Центрполиграф, 2012) как раз сетовали, что хоть книг про город и много, но вот городских преданий и легенд как раз не хватает. А без легенд, пусть и с налетом литературности, реальная история теряет множественность своих красок. Ну что ж, пусть будет побольше яркости и праздничности на нашей Мистической Неделе. Разве это плохо?
Итак – начнем.
Старый город всегда насыщен мистикой. Наша Москва известна с 1147 года, но историки и археологи уверены в том, что на самом деле город на века и века старше. Конечно, наверное, Париж или Лондон древнее. Считается, что первый основан в III веке до н. э., а второй – в 43 году н. э. Но вот самые мистические города Европы и мира основаны примерно в ту же историческую эпоху, как и наша Москва. Древняя Прага, город алхимиков, чернокнижников и колдовства, известна с IX века. Кёльн, чей собор напрямую связан с Апокалипсисом, – с X столетия, хотя в хрониках упоминается с 29 октября 1237 года. Легенда утверждает, что именно Кёльнский готический собор является символом развития цивилизации. Пока собор строится, наш мир строится тоже. Если же собор наконец окажется достроенным, миру незачем будет больше существовать, и его ждет конец света. Однако пугаться не стоит – собор до сих пор окончательно не закончен и все еще достраивается.
Словом, среди старинных мистических городов Москва вполне в общем временном ряду. Однако имеются и отличия. И заключаются они, несомненно, именно в качестве той мистической природы, которая окутывает наш город. Нельзя сказать, чтобы Москва была городом любовной мистики, как, например, тот же Париж. Но это и не столица выверенной приземленной мистики, как город торговых бюргеров – Берлин. Хотя и любовное наваждение, и торговое притяжение в Москве весьма и весьма присутствуют.
Не может Москва похвастаться и тем, что была застроена в единый определенный период, как, например, Флоренция или Венеция во времена Возрождения. Хотя, несомненно, в нашем городе множество стариннейших зданий, но все они – разных веков. Сейчас древнейшим признан Свято-Даниловский монастырь, построенный в конце XIII века по приказу князя Даниила Александровича (Данилы Московского). Правда, до наших дней дошли не сами постройки за монастырскими стенами, а лишь их подклети. Кто не знает, это нижние этажи деревянных или каменных домов, не жилые, а предназначенные для хозяйственных нужд.
А вот из реально сохранившихся старинных церковных зданий наидревнейшим считается Спасский собор Спасо-Андрониковского монастыря, построенный в 1420–1425 годах. Сам этот монастырь основан еще в 1357 году, но тогда его главный храм был деревянным. Однако после пожаров, случавшихся по Москве регулярно, решено было установить собор из белого камня, который благополучно возвышается и по сей день. Он был расписан великими живописцами земли Русской – Андреем Рублевым (ок. 1375/80–1428) и его сотоварищем Даниилом Черным (ок. 1350–1428), но, к сожалению, сейчас от росписей осталось только несколько фрагментов.
Гражданским же древнейшим зданием Москвы является легендарная Грановитая палата в Кремле. Она была возведена в 1487–1491 годах по указу Великого князя Московского Ивана III (деда Ивана Грозного) специально выписанными из Италии архитекторами Пьетро Антонио Солари и Марко Руффо. Первоначально строение называлось Большой палатой, которая и служила в качестве «переднего приемного покоя государева». До того, как появился Кремлевский дворец, именно Большая палата выступала как главный приемный парадный княжеский зал. Грановитой же ее потом стали величать потому, что стены ее украшены с внешней стороны каменной рустовкой, привычной для итальянских зодчих, но необычно величавой для русского глаза.
Словом, даже самых старинных построек в Москве достаточно. Однако в отличие, например, от старых европейских городов они не являются градообразующими. Конечно, наш Кремль стоит вот уже шесть веков. Но он – всего лишь точка на плане нашей Москвы. А по всему городу древняя энергетика хоть и проходит по «точечным застройкам», но не доминирует, как, например, в тех же городах Италии или той же Праге.
Москва – причудливая смесь энергетики ВСЕХ эпох. И если, например, в городах Европы прошлые века концентрируются и оседают в центре, вынуждая создавать в Старом Граде или Старом Мясте музеи под открытым небом, потому что энергетика древних времен не желает смешиваться с современной энергетикой, то в Москве этого не происходит. Здесь старинные постройки ничего особого для себя (кроме бережного отношения) не требуют. Старинная энергетика без капризов перемешивается с энергетикой современной жизни. И это создает невероятное ощущение для города и его горожан. Не потому ли, идя по Москве, никто особо не удивляется, что на древних улицах и в переулочках можно встретить… иное время. Чаще – прошлое. Но иногда – и кусочек будущего, как некую мечту, еще не осуществившуюся. Недаром же в разных мемуарах и воспоминаниях сохранились примеры смешения московских времен. Например, великий русский исторический живописец Василий Суриков увидел на Красной площади картины из Петровской эпохи. Время словно приподняло для него завесу из Прошлого. Вот как сам живописец записал это:
«Началось здесь, в Москве, со мною что-то страшное твориться. Куда ни пойду, а всё к кремлевским стенам выйду. Эти стены сделались любимым местом моих прогулок именно в сумерки. Темнота начинала скрадывать все очертания, все принимало какой-то незнакомый вид, и со мною стали твориться странные вещи. То вдруг покажется, что это не кусты растут у стены, а стоят какие-то люди в старинном русском одеянии, или почудится, что вот-вот из-за башни выйдут женщины в парчовых душегрейках и с киками на головах. Да так ясно всё, что даже остановишься и ждешь: а вдруг и в самом деле выйдут?
И вот однажды иду я по Красной площади, кругом ни души. Остановился недалеко от Лобного места, засмотрелся на очертания Василия Блаженного, и вдруг в воображении вспыхнула сцена стрелецкой казни, да так ясно, что сердце забилось. Почувствовал, что если напишу то, что мне представилось, то выйдет потрясающая картина…»
Вот так Высшие силы, переплетя Прошлое с Настоящим, показали художнику его будущую картину, названную потом «Утро стрелецкой казни». Видно, ее написание было предопределено Судьбой.
А вот археологи Алексей и Прасковья Уваровы четко увидели в 1860 году Будущее – здание своего Исторического музея, которое будет построено только почти четверть века спустя, в 1883 году. Той зимой Уваровы вышли по заснеженной Тверской улице к Красной площади. И вдруг.
Глыба взвивающегося вверх огромного дома заслонила весь вид. Да и не дом это вовсе – то ли замок, то ли дворец с двумя башнями по бокам, а наверху.
– Гляди-ка! – крикнул Алексей молодой жене. – На башнях львы и единороги, а на крыше снег. Словно крыша, поднимаясь, зачерпнула его с земли!
Но Прасковья не видела белого снега. Она смотрела вниз, к подножию невесть откуда взметнувшегося здания, – там на тротуаре алела кровь. Пятно разливалось, растекалось, увеличивалось.
– Ах! – И Прасковья в ужасе упала на руки мужа.
Прошло больше двадцати лет, и в 1883 году состоялось открытие главного детища графа и графини Уваровых – Императорского Исторического музея.
Прямо на Красной площади вознесся прекрасный дворец-замок, созданный по проекту архитектора В.О. Шервуда и инженера А.А. Семенова. На башнях его поселились золоченые львы и фантастические единороги, а на крыше навсегда лег белый российский снег.
Вот только спустя полтора года после открытия музея граф Уваров умер. Но Прасковья Сергеевна продолжила дело мужа. И даже когда началась революция и революционный произвол вынудил ее бежать из Москвы в Майкоп, первое, что сделала эта уже старая и небогатая женщина, было начало новых раскопов курганов и дольменов возле южного города.
И уже потом, уплывая на последнем пароходе из Новороссийска и глядя на тающий родной берег, Прасковья Сергеевна Уварова вспомнила видение той далекой снежной, но счастливой Москвы – взметнувший ввысь фантастический дворец. Вот только граф Уваров увидел тогда диковинных львов и единорогов на башенках с ликующем белым снегом на крыше, а Прасковья Уварова, пережившая мужа, – лужи крови на мостовой. Все так и вышло.
То есть в Москве века и времена спокойно проходили друг через друга. Они не путались, но вплетались, ни у кого не вызывая раздражения. Прошлое и Будущее проявлялись в Настоящем, Настоящее готовило Будущее. И москвичи никогда не смеялись над таким странным раскладом времен, не вскидывали скептически брови – мол, так не может быть. Как ни странно, для москвичей мистический склад ума всегда был в порядке вещей. Это вам не немецкие бюргеры и филистеры Берлина или Гамбурга, не «аглицкие негоцианты», для которых, как говаривал Чарлз Диккенс, реально только то, что «можно потрогать руками и отразить в торговых записях». Но москвичи-то всегда знали (или хотя бы догадывались): ГЛАВНОЕ И ТАЙНОЕ не отражается ни в каких бумагах. Это тайное живет только глубоко в сердцах и еще в. кривых, стареньких, неприглядных с первого взгляда переулках и улочках, перестроенных то великими архитекторами, а то и строителями-недоучками, перекрученных древними ветрами, «штопаных и перештопаных», но навсегда скрепленных временными нитями. И этот узор или ковер времен невозможно разорвать, если только вообще не уничтожить. Но и он тогда возродится, как феникс из пепла. Потому что само материальное, уличное тело города и есть средоточие его временного континуума. И время выстроит его заново – но опять же по законам Вечности.
Получается, Москва – не просто место для проживания, но и… своеобразная машина Времени, где это самое Время творится, аккумулируется, возрастает и рассредоточивается. Оно собирается в разных местах, умножается, а потом снова «выдается» городскими Силами для нужд Города и его Горожан.
Ведь собственно Время города и равно сумме личных времен всех москвичей. Каждый вносит свою лепту. И общее время складывается из всех времен. Не потому ли столь просто найти в таком городе ЛЮБОЕ время? Вот Суриков увидел прошлое, а легендарный будущий летчик Валерий Чкалов там же, на главной площади Москвы, – будущее: свои полеты и воздушные победы-преодоления. Выходит, времена в городе не статичны, не закреплены и… доступны для тех, кто ХОЧЕТ их увидеть и понять.
Но как же так?! Ведь москвичи – не маги, не колдуны и алхимики. Это, например, в Злата Праге вам каждый экскурсовод покажет на любой дом, уточняя: «Здесь жил известный алхимик, которого потом Гёте назвал Фаустом//. Здесь – Бен Бецалель, сотворивший Голема на глиняных ногах. Здесь – живописец Арчимбольдо, создававший на картинах облики людей из овощей, цветов и плодов…» А у нас по Москве если и был какой заумный гений-чернокнижник, так только и вспоминается, что Яков Брюс, живший на легендарной Сухаревой башне. А больше-то никого и не вспомнить…
Откуда же тогда у москвичей мистическое мышление?! Они же все в обыденных делах и заботах, говоря по-новомодному, иностранному – в бизнесе. А по-русски да по-старому говорили купцы – «по выгоде», «по случаю». И вот показательно – те выгодности и случаи купцы обсуждали не с учеными-алхимиками или чернокнижниками, и даже не с народными гадалками и ворожеями, кои имелись на окраинах Москвы. Нет! Если уж ученым пророкам веры не было, то про ворожей вообще говорили как у Островского: «Да все врут они!» По-настоящему-то купцы и другие почтенные горожане верили. своим супругам-матушкам. Да-да, любая купчиха тех времен вполне могла и картишки раскинуть, и просто, глядя на блюдце с утренним чаем, верно предсказать будущее – совет дать мужу «на выгоду», да еще и прошлый «случай» припомнить.
И что же получается? А то, что практически каждая москвичка обладала собственным мистически-пророческим мышлением. Да и нынешние бизнесмены вполне могут вспомнить, как верно и точно говаривали-советовали-считали их собственные бабушки. Видно, прожив долгую жизнь в домах нашего древнего города, каждая бабушка получала свой провидческий дар. И хоть пословица учит, что «бабушка надвое сказала», но московские бабули редко ошибались.
Вот на Тверском бульваре я слышала такое суждение московской бабули, одетой по-старинному – в шляпке и в перчатках-митенках:
– Время – это круговой виток, но идущий все время вверх – на развитие. Он и будет составлять положительное развитие жизни. Но есть и другой круг, из двух замкнутых витков состоящий. Это лента Мёбиуса, а для времени – настоящая ловушка. Если по такому кругу пойти, тоже будет казаться, что идешь вверх – на развитие. Только это неправда. На самом деле круг Мёбиуса замкнут – из него нет выхода.
Вот так же время и в нашем городе – идет оно по круговой спирали: вверх на развитие. И не дай бог ему вдруг завиться в двойной круг ленты Мёбиуса. Тогда наступит упадок. А что, разве каждое создание не родится и не умирает? Города так же – рождаются и рассыпаются в прах. Сколько было их, великих, непоколебимых… А глядишь – уже и нет. Хорошо, если память останется. А то и вовсе засыплют пески Времен.
Только вот что это за круги в городе-то? Откуда они берутся в нашей Москве? Не догадались? А давайте взглянем на город сверху.
Я ненавижу свет
Однообразных звезд.
Здравствуй, мой давний бред —
Башни стрельчатой рост! <…>
Будет и мой черед —
Чую размах крыла.
Так – но куда уйдет
Мысли живой стрела?
Началась наша земля, всем понятно, от Кремля. Здесь еще в бронзовом веке (2-е тысячелетие до н. э.) возникли первые поселения на Боровицком холме. Кому интересно, пусть посмотрят «Загадочную энергетику Ведьминой горы» в моей книге «Москва мистическая». А здесь только вспомним, что Ведьминой горой называли тогда Боровицкий холм потому, что в старые времена «ведьма» было словом не ругательным, а очень даже почтенным. Означало оно «та, кто ведает», предвидит, посоветует. Были и ведьмаки «мужеска полу», то есть люди мудрые, ведающие главное. И потому в центре холма располагались не только великокняжеские жилища, но и община жрецов – тех самых, ведающих. Конечно, до объявления этого поселения городом Москвой оставались еще века, но жизнь-то кипела. Люди рождались, жили, умирали. Хоронили их тут же – в черте холма и бора. Немудрено, что современная история, эзотерика и искусство считают, что со времен язычества на Кремлевском холме скопилась немыслимая толща энергетики. Конечно, скопилась. Представляете – какой пласт Времен и насколько он спрессован?! Ведь дворцы, площади и башни христианского Кремля стоят на ТОЙ ЖЕ САМОЙ небольшой полоске земли, что была средоточием языческого мира. Однако спорно другое утверждение историков и эзотериков – что энергетика эта считается отрицательной. Почему?!
Конечно, здесь размещались не храмы из «сорока сороков» и не иконы благословляли строящийся город, а «идолища поганые». Только вот отчего они поганые-то? В них люди так же, как после и мы в иконах, видели богов, а правильнее – свое, человеческое стремление к божественной сути. Конечно, как в любой жизни, там находилась и отрицательная энергетика, только, думается, положительной было куда больше. Иначе откуда бы люди брали силу на постройку, расширение и украшение города?
А ведь строили, расширяли и украшали. Сначала это было городище в пределах нынешнего Кремля, Красной площади и Белого города (между улицами Варварка и Большая Никитская). Ясное дело, холм переименовали поблагозвучнее – с приходом христианства на Русь Ведьмина гора стала неактуальной. Зато появился Боровицкий холм. В его названии выразилась и его мистическая суть: он же не просто являлся холмом на Бору, но становился борцом-оборонителем живших на нем людей. К тому же Ведьмина гора, хоть и накрепко забытая, все равно вносила свою лепту. Энергетика Кремля позволяла ведать, провидеть да еще и в обе стороны – видеть прошлое и провидеть будущее. Но каким же накалом должна была она обладать! Немудрено, что таковую силу мало кому по плечу перенести. Да и от самих видений-прозрений любой человек способен потерять голову. Шутка ли – увидеть то, что было, а еще ужаснее – то, что будет?! Не всякий вынесет.
Да, энергетика места была сложной – но не за счет пресловутой отрицательности, а за счет Места Силы огромнейшей. Ведь мало того, что земля была намолена в языческие времена, а потом в христианские, впитала силу судеб живущих на ней людей, под землей именно в данном месте существовал еще и энергетический разлом, постоянно выбрасывающий на поверхность свою особую силу. Такое место не каждый сможет освоить, а силу перенести. Кто-то в этом месте почувствует себя на коне, а кто-то как в темном погребе. Одного сила окрылит, а другого и к земле придавит.
Не потому ли в кремлевских стенах селились только самые выносливые, можно даже сказать, одержимые делами и властью? Остальные предпочитали расселяться поблизости. Именно так возникли различные слободы проживания прежнего «обслуживающего персонала» – поваров на Поварской, мясников на Мясницкой, соляных дел мастеров на Солянке. Даже знаменитый «одержимец» Иван Грозный постоянно сбегал из Кремля в какой-нибудь царский дворец или вотчину. И делал он это не потому, что руки залиты кровью, а душа корчилась в бесовском припадке. Просто даже ему, тирану, была тяжела энергетика Кремля, ибо ее надо было «переварить» и излить куда-то. Ведь каждый человек, попавший на Боровицкий холм, служил неким проводником всего огромного пласта энергий этого места. Здесь можно начать защищать страну, делать что-то масштабное для всех людей. И тогда энергия наделит такого деятеля и защитника невиданными силами. Но можно поступить по-иному – выплескивать эту энергию в оргиях, казнях, пытках и прочих темных делах, коими столь азартно увлекался тот же Иван Грозный (о других, более поздних «деятелях» земли Русской и говорить страшно). Вот только возмездие за разбазаривание мощнейшего потока энергии всегда настигнет. Не потому ли Грозный царь часами валялся на каменных плитах церковного пола в покаянных молитвах? И не потому ли сбежал из Москвы в новое место, чая устроить там столицу и отбиться от захлестывающего энергетического потока, царь Петр I? Ведь на самом деле, сколь величайшим бы его ни величали, в повседневной жизни был он простым робким парнем, страдающим вечной неуверенностью в себе, да еще и падучей болезнью. И только супруга его, ставшая Екатериной-императрицей, но все равно оставшаяся прачкой Мартой Скавронской, умела по-крестьянски сноровисто укрощать темные страсти Петра, облегчать его боль и унимать падучую. И между прочим, Екатерина I, крайне редко бывавшая в Москве, больше всего любила Кремль. И другие русские императрицы – Елизавета Петровна и Екатерина II – чувствовали себя в кремлевских стенах преотлично. Видно, сказывалась близость энергетики Ведьминой горы.
Кремль времен Алексея Михайловича. 1662 г.
А вот цари-мужчины не были замечены в любви к Боровицкому холму. Один только Александр I искренне обожал Кремль. Но ведь на то он и Освободитель Европы, победитель Наполеона. Видно, его энергетика, как и мощь его бабушки Екатерины Великой, была созвучна вековому Кремлю.
Сегодня холм занимает примерно 27,5 гектара. И обычно люди представляют его почему-то круглым. Спроси любого, даже москвича – есть ли на карте Москвы кольцо? Каждый скажет: первое и самое старое кольцо – это кремлевские стены. А вот и ошибется! Нет, конечно, стены Кремля – старейшие в городе, но вот если поглядеть с высоты, Кремль – не круг, не овал, а. треугольник, еще и не слишком правильной формы. То есть хоть и известно, что наша Москва строилась по круговой форме (такой принцип называется радиально-кольцевой), замыкающейся на Кремле в центре, но сам Кремль никакой кольцевой формы не имеет.
Но если взглянуть на кремлевский треугольник мистическим взглядом, возникает картина немного необычная. Во-первых, если учитывать, что изначально город строился по реке Москве, и древние соборы, дворцы и палаты располагаются за оборонными стенами, опять же ближе к реке, то вырисовывается треугольник вершиной вверх. Такое расположение указывает на символ неугасаемой жизни и сильнейшую солнечную энергетику. В магических раскладах такой треугольник символизирует дух победного огня и относится к красному спектру – самому сильному в цветовой гамме. Ну а как называется наша главная площадь? Конечно же Красной. Да и сами стены Кремля сложены из красного кирпича. Вот и говорите после этого, что древние строители не знали магических азов. Знали. И применяли умеючи.
К тому же треугольник – число 3. Символ триединства жизни – отец, мать и ребенок, символ Живоначальной Троицы – Отец, Сын и Дух Святой. То есть наш город изначально выстраивался как СЕМЬЯ и ДУХОВНОСТЬ Божья. Ну а в нумерологии (науке о числах) тройка – символ любимчиков Фортуны, Удачи, Везения. Выходит, недаром древние москвичи замыслили свое городище треугольным.
Когда же появились те стены древнего Кремля, что мы и сейчас можем видеть? Однозначной даты нет. Стены из красного кирпича пришли на смену белокаменным, построенным во времена Дмитрия Донского. Именно с этого времени столицу и стали называть Белокаменной. Ну а когда возвели стены Белого города, название укрепилось еще более. Но вернемся к красным стенам Кремля. Их возвели на рубеже XV и XVI веков – между 1485 и 1516 годами. То есть строили их основательно – целых тридцать лет. Может, потому и стоят?
Кремль
Впрочем, существует и мистика такой легендарной устойчивости. Предания гласят, что под каждую из двадцати башен поместили по живому человеку, который добровольно согласился пожертвовать собой ради защиты всего народа московского. Конечно, скорее всего, эти легенды выдуманы. Но ведь ничего не возникает на пустом месте. Значит, за время постройки кремлевских стен погибло множество народа. Впрочем, иначе такие постройки в те времена и не могли бы возникнуть. Стройка-то шла вручную.
Знаете, какую территорию охватили стены и башни Кремля? Больше 27 гектаров. А длина самих стен? Чуть больше 2 километров и 200 метров. И помните? Башен – 20. То есть основным числом Московского Кремля стало 2. И не улыбайтесь, вспоминая – «Опять двойка!». В мистическом выражении 2 – число парности, общения, друзей, разговоров и контактов. Носители этого числа – генераторы идей. Они могут влиять на огромные массы людей, заставлять делать нечто такое, о чем раньше и думать не думалось. Ну чем не самое подходящее число для столичных функций?
Вот только 2 – еще и женское число. 1 – мужское, а 2 – женское. Недаром считается, что у нашей Первопрестольной женская душа – шумная, говорливая, суетящаяся. Москва-матушка, в отличие от Петербурга-батюшки. Двойка гостеприимна, сочувственна, готова всех принять, перезнакомить и перемешать по своему усмотрению. Недаром говорят, что Москва – большая деревня. С первого взгляда она подавляет, хоть и не вникает в суть приезжающих. Но и по ранжиру ставить не стремится – как выйдет, так и выйдет. Отсюда и незадача – не Москва строит людей, как, например, Берлин или Лондон, но люди строят свой город. И город подстраивается под их усилия. Однако, как истинная хозяйка, Москва поступает дальновидно: сначала принимает да потчует, но потом начинает отбор – кого оставит, а кого и выгонит. Ну а на место выгнанных готова принять новых партнеров. Это же женская душа – она не может без пары, надёжи и опоры.
И еще женская душа не может без тайны. Не потому ли первой среди кремлевских башен заложили в 1485 году Тай-ницкую. Возводил ее итальянский фортификатор и зодчий Антон Фрязин. На самом деле архитектора звали Антонио Жилярди (Джиларди), ну а «фрязинами» тогда на Руси именовали всех, кто приехал с Запада с земель фрязей (франков). Надо сказать, что был этот Фрязин не простой зодчий, а доверенный посланник Ватикана. Ну на сие «посланство» москвичам было наплевать, а вот умение зодчего возводить «постройки с тайнами» пришлось весьма кстати. Вот и Тайницкая башня строилась с секретом: внутри нее имелся тайный ход к Москве-реке и тайник-колодец на случай осады. Там же в многочисленных ответвлениях Тайницкой башни были сделаны и потайные клети, подклети и помещения для хранения сундуков с царскими сокровищами. Недаром именно здесь уже пятый век ищут знаменитую великую библиотеку Ивана Грозного – легендарную Либерею.
Но есть у башни еще одна тайна: в разное время разные историки и современники замечали странные события, происходящие вокруг ее стен. То здесь появлялись люди в старинных одеждах, то, напротив, реальные горожане исчезали и не объявлялись потом. Так известно, что во время освобождения Кремля от польских войск, поддерживающих самозванца Лжедмитрия, прямо невесть откуда возникла под стенами башни целая ватага нищих в рванье и хламье совсем не по погоде – шла середина мая, а ватага была в драных зипунах из сермяги, обычно носимых нищими в морозы. Откуда посреди военного люда взялась ватага убогих, так никто и не понял. Но дело кончилось плохо – нищие попали под раздачу и с московской и с польской стороны. Так все и погибли.
Ну а уже в XIX веке, через пять лет после Отечественной войны 1812 года, прямо под стенами Тайницкой башни невесть откуда возникли полдюжины солдат, уверявшие офицера полиции и четверых нижних чинов, коим пришлось забрать бедолаг и отвести в дознавательную, что они только что с поля боя. Но какие бои? Война с Наполеоном окончилась еще в 1814 году. Словом, солдат отправили по этапу – нечего возникать возле неприкосновенных стен Кремля. А ну как они какую заварушку учудить хотели?
Правда, позже один из дознавателей все-таки сумел узнать, что действительно был таковой случай – шестеро солдат прямо на глазах пропали в дыму сражений под Смоленском. Но ведь шла война. И все были уверены, что солдат убили. А они воно как – объявились у стен Тайницкой башни, да еще пять лет спустя.
После таких известий солдат решено было даже отозвать с этапа и порасспросить поподробнее. Но, увы, все они скончались, кто не пережив перехода, а кто и просто потому, что умом тронулся. Тяжелы переходы по времени-то…
Поразительно, но «тайницкий портал» функционировал и в ХХ веке. Хотя, казалось бы, с чего? Башню же много раз разбирали, реставрировали и восстанавливали – дважды в XVIII и столько же в веке XIX. Та красавица высотой в 38 метров и 40 сантиметров, которую мы сейчас видим, была восстановлена в формах, стилизованных под архитектуру XVII столетия, в 1862 году. То есть, на взгляд историков, она вообще «новодел». Вот только древние подземные ходы, подземелья и тайники никто и трогать не трогал. Да и неизвестно, где они проходили, – забылось все давно, уже и планы XVII века созданы «по примерности очертаний». Но видно, и новые очертания Тайницкой, вставшие на прежнем месте и прикрывшие старинные тайны, несут в себе все ту же энергию смешения веков. Отсюда и переходы во времени.
Другая мистическая башня Кремля – вы не поверите – та самая площадка, через которую почти все посещающие Кремль ходят каждый день – белая и толстенькая Кутафья башня. В ХХ веке через нее шли делегаты, приехавшие со всех мест Советского Союза на разные заседания во Дворец съездов, сейчас народ по вечерам идет на концерты и спектакли. И между прочим, ступая по мощеному коротенькому мосту, мало кто знает, что идет прямо по давным-давно засыпанному ограждающему рву, по которому были в стародавние времена пущены воды реки. Да-да, эта красавица башня, толстая и, казалось бы, неуклюжая, на самом деле была одной из главных боевых башен, грозной преградой для осаждавших Боровицкий холм. Мост через реку поднимался, ворота наглухо закрывались – и Кремль становился неприступной крепостью. Ну а те резные навершия, что сейчас так живописно смотрятся на башне, на самом деле грозные бойницы, из-за которых осажденные могли вести прицельный огонь по нападавшим. Не подумайте, что в те времена были ружья, а тем паче винтовки. Нет – метали камни, зажженные факелы и горшки с горящей смесью. И что показательно – именно эта боевая башня-стрельница-барабан (как ее называли) и сохранилась единственная из предмостных башен Кремля, то есть тех, что служили для защиты мостов, ведущих в саму крепость. Строил ее в 1516 году опять же Фрязин (мы уже знаем, что это не фамилия, а прозвище, данное москвичами приезжим итальянцам-французам), но по имени Алевиз. Историки и архитекторы до сих пор спорят – был ли это Алевиз по прозвищу Старый, или уже приехавший в 1504 году в Москву Алевиз Новый. Спор идет, но одно ясно: Кутафья башня была создана на славу – до сих пор стоит в первозданной красе, не считая ажурной верхней декоративной надстройки, сделанной в 1865 году «для красы». И сейчас у боковых ворот башни можно увидеть щели-прорези для цепей подъемного моста и других подъемных механизмов. Ни цепей, ни моста давно нет, а прорези остались.
Кстати, откуда такое название? Москвичи давно уже забыли, что «кут» по-старинному – это укрытие, защищенный угол. И точно – боевая башня защищала воинов. Но есть и другая версия, согласно которой кутафья – это полнотелая, дородная женщина-хозяйка. Действительно, именно на такую особу похожа толстая, принаряженная башня с белокаменным верхом. Важно одно: Кутафья – башня с чисто женской энергетикой. Сама она мистикой практически не занимается, но весьма напористо и объемно отдает эту свою яркую женскую энергетику окружающим ее стенам и постройкам. Ну а рядом с ней что? Правильно – Александровский сад.
Туда как раз и выходит одна из сторон кремлевского треугольника. Не потому ли там, в Александровском саду, могут материализовываться самые невиданные и инфернальные силы. Но что удивительно – все эти силы, возникнув, не могут навредить – только помочь! Энергетика Александровского сада не умножает силы, как Красная площадь. Это энергетика более мягкая, скорее не мужская (ян Красной площади), а женская (инь). Интересно, что по прошествии времен Красный борок (так именовалось место) стал Красной площадью (то есть поменял род названия с мужского на женский), но его мужская энергетика осталась. А место, где позже был разбит Александровский сад, раньше именовалось Кутафьей мостицей. Мостица – это деревянная мостовая перед стоящей рядом Кутафьей башней. И так уж определилось, что энергетика здесь женская, защитная. Эта энергетика не привносит силу извне, а находит ее внутри самого человека. Вот почему даже самые мощные инферно-силы не властны навредить, ведь они не могут овладеть человеком без его внутреннего разрешения и согласия.
Однако вызвать эти самые инфернальные энергетические сущности Александровский сад может. Почему? Да потому, что в центре его – на ярусе Верхнего сада (а в нем существуют, между прочим, три яруса: Верхний, Средний и Нижний) – имеется невероятной силы портал, которому подвластно практически все: перенести во времени и пространстве, показать будущее и высветить прошлое.
Об этом странном и непостижимом месте писали в летописях, когда никакого Александровского сада еще и в помине не было. Так, в XVI веке сообщалось, что под северо-западной стеной Кремля сгинули несколько стражей, отправившихся осмотреть состояние стены. А в другое время на том же месте, напротив, появились люди, одетые в странную короткую одежду, говорящие вроде по-русски, но все ж таки не понятно.
В XVII веке летописи сообщали, что у северо-западной «Боровицкой кладки» в темные безлунные ночи регулярно появляются какие-то непонятные тени, сущности, «образины», которые, встряхнувшись, принимают облик горожан и исчезают в темноте улиц. Первые Романовы даже проводили расследования по этому «возникновению нелюдей», но ничего не добились – ни понимания, ни результата. «Образины» как шастали, так и продолжили это делать.
Но что показательно – никаких неприятностей после их появления на Москве не случалось. Значит, пройдя через портал на северо-западной стене, они теряли свою темную, отрицательную, злую сущность. А может, через этот портал могут проходить только доброжелательные «не люди». Или, может, силы Боровицкого холма охраняли людей, а силы будущего Александровского сада усмиряли и умиротворяли сущностей.
Трудно сказать точно. Но одно ясно – энергетика и портал Верхнего яруса Александровского сада не несут для города ничего плохого. А вот Нижний ярус сада, хоть и выстроенный когда-то, теперь закрыт для посетителей. Да о нем и не знает практически никто. На Верхний ведут тоненькие асфальтированные тропинки, на Среднем ярусе как раз и гуляет основная часть гостей сада. Ну а где Нижний ярус, лучше не интересоваться. Ведь кто знает, вдруг именно оттуда – снизу – может просочиться такая энергетика, которую люди не смогут воспринять. Недаром же Нижний ярус не функционирует. Сейчас он надежно зацементирован при постройке выхода из метро в ту сторону, где находятся кассы Кремлевского Дворца съездов.
А вот на Верхний ярус Александровского сада можно подняться. И я никогда не понимала, отчего практически никто из посетителей не делает этого? Оказалось, разгадка проста. Этот ярус не видно снизу – с тех дорожек, где гуляет основная масса народа. И если тоненькая тропка еще угадывается с основного пути Среднего яруса, то лужайки надежно скрыты. Да-да, там есть прелюбопытнейшие лужайки, о которых никто и не знает! Там можно просто сесть на траву, можно загорать хоть топлес, хоть голышом – никто и не увидит.
Невероятные, зачарованные лужайки, наводящие на фантазии об эльфах и феях, – в центре Москвы! Они примыкают прямо к старинной мощной кладке стены. Ее можно потрогать руками. На ощупь она… теплая и мягкая. А ведь это кирпич и камень. Точно – женская энергия.
Но разве только она царит в Москве? Нет, здесь имеется необходимый баланс. Ведь город полон и мужской энергетики. Недаром же все начиналось с треугольника – огненностойкого и алого. И самая сильная мужская энергетика вокруг Кремля концентрируется как раз на Красной площади. Недаром там не просто возникают мечты и стремления, как в Александровском саду, но и видятся результаты, подсказываются возможности осуществления. Энергия Красной площади настолько сильна, что, попав туда, человек чувствует, что становится всесильным, может сделать все и прямо сейчас. Ведь именно туда сливается Сила древнего Кремля, когда выходит в город. Вспомним – с другой стороны Кремлевской набережной энергию гасит вода Москвы-реки.
А вот на Красную площадь просто выплескивается временной и энергетический поток. Камни брусчатки, расположенные прямыми ячейками, не дают этой энергии растекаться на улицы Москвы, вот она и скапливается. Именно ее концентрат дает такие странные эффекты: кто-то испытывает на центральной площади России восторг и эйфорию, кто-то, впадая в некий транс, видит будущее. Но практически все получают огромный заряд силы. Недаром же наши космонавты перед полетом приходят на Красную площадь. И не одни они. Здесь можно встретить и новобрачных, и отправляющихся в дальние края, и студентов перед экзаменами. Словом, сюда интуитивно приходят люди, у которых впереди новые свершения, дела, испытания – те, кто хотят, чтобы все в их жизни сложилось удачно.
На город упали туманы
Холодною белой фатой…
Возникли немые обманы
Далекой, чужой чередой…
Однако вернемся к истории. Пришли времена, когда жителям стало тесно в стенах Московского Детинца, как тогда величали Кремль. Город разрастался. Территории Кремля уже явно оказалось недостаточно для всех жителей. И если изначально поселение на Бору (на Ведьминой горе или Боровицком холме – кому как больше нравится) защищалось природными ресурсами (с одной стороны – Москвой-рекой, с двух других – рвами под Бором), то расширившемуся городу понадобилась новая надежная охрана. И тогда древние фортификаторы-архитекторы возвели вторые стены безопасности.
Новые стены воздвигли в «новом» районе расселения жителей – в Китай-городе. На самом деле ни к какому Китаю название отношения не имеет. «Кита» – это плотная связка жердей, из которых и поставили новую городскую стену. Есть и вторая версия, исходящая из того, что строительство стены в 1530-х годах было поручено итальянскому зодчему и фортификатору, которого на Руси конечно же назвали по-своему – Петрок Малой, опять же – Фрязин. Возможно, он говорил о стене – «цитта», то есть стена цитадели-крепости. Но по-русски все одно выходило – «кита». Вот и угнездился Китай-город в нашей столице.
Если взглянуть на современную территорию Москвы, то можно понять, что в те далекие времена в черту Китай-города вошли земли, отходящие веером от Красной площади до современных Охотного Ряда, Лубянки и Варварки. Однако скоро стало понятно, что и Китай-город не может вместить и укрыть всех москвичей. Решено было строить новые, еще более продолжительные стены. Вот тогда-то и пришла древним зодчим гениальная мысль воздвигнуть вокруг треугольника кремлевских стен не дугу, как в Китай-городе, а полноценный охранительный круг.
Круг, как известно, самая сильная черта ограждения. Ну уж это все знают. Недаром же Хома Брут чертил магические круги, о которых рассказал нам Николай Васильевич Гоголь в «Вии». Да и молодожены надевают друг другу на палец кольца, призванные оградить их будущую совместную жизнь от всех напастей.
Фрагмент Китайгородской стены
Ну а треугольник, вписанный в круг, на языке символов означает «жизнь, вписанную в вечность». Более того – жизнь земную (треугольная твердь), входящую в вечность (небесный круг). Еще этот символ прочитывается так: треугольник – живая человеческая энергия, уходящая в просторы космоса-круга. Ну а с точки зрения символа времени это означает, что поток вечного времени (круг) всегда будет иметь свободный вход в земное существование данной территории (треугольник). То есть город, выстроенный в подобном плане, всегда будет иметь свои порталы времен. И время станет выходить здесь на поверхность хоть из космической истории, хоть из земной. Вот откуда встречи людей различных времен, о которых рассказывал тот же Суриков. И заметьте, это не призраки или привидения. Это смещение времен, происходящее таким способом, что все участники временного события чувствуют себя реально живыми. Не потому ли и встреченные Суриковым бабы в старинных одеждах пугались его так же, как и он их?
Это сегодня, чтобы «вычитать» все эти символические премудрости, надо облазить энциклопедии. А в древности люди знали и понимали все это. Не потому ли дальнейшее строительство Москвы пошло по кругу?
Итак, понадобилось Кольцо. Ну а какое кольцо мы сейчас знаем в Москве? Точно – Бульварное.
На самом деле это кольцо сложилось еще до бульваров. И что показательно – не по установке сверху, а интуитивно – «как народная тропа». Жители просто расселились дальше по округе, то есть теперь уже явно по кругу. И в XVI веке для защиты новых территорий была возведена третья стена (после Кремлевской и стены Китай-города) – стена Белого города.
Откуда название? От двух составляющих. Во-первых, постройка была из белого камня. Во-вторых, сюда переселилась самая «белая кость» – бояре и особо приближенные дворяне. Вот и вышел Белый город. Простояла стена почти век. Потом, в конце XVIII века (1770–1780), Белогородскую стену разобрали. К тому времени она уже давно оказалась в черте разросшегося города. Вот на ее месте и разбили бульвары: надо же было москвичам где-то гулять, как тогда говорили – променад делать.
А знаете, что значит слово «бульвар»? По-французски это и есть – «крепостная стена». Вот только в те времена в Париже давно уже все крепостные стены были снесены, а на их месте высажены деревья, разбиты клумбы и аллеи. Вот и наши бульвары стали местом прогулок и отдыха. Сейчас это 10 бульваров, идущих друг за другом по кругу. Самый длинный – Тверской бульвар (857 метров), самый короткий – Сретенский (214 метров), самый широкий – Страстной (123 метра). Но вот незадача – на самом деле Бульварное кольцо опять же не кольцо. Оно не замыкается! Просто вы ходит к территории Кремля и рассекается с юга Москвой-рекой. То есть выходит эдакое «кольцо под любой размер» – разъемное.
Что же получается? Все три стены, исторически известные как КОЛЬЦА (Кремль, Китай-город и Белый город), на самом деле не таковы, просто идут, расширяясь по городской спирали. Но ни одно из них не замкнуто в неразрывное кольцо. И о чем это говорит?
Да о том, что жизнь города не замкнулась, не остановилась. Круг без замкнутости говорит о том, что данное пространство готово включить в себя и другие территории. Оно не остановилось в развитии, подвижно, готово вобрать в себя еще и еще. Словом, витки такого круга ведут к развитию, расширению, благосостоянию. Хотя, впрочем…
Если мы взглянем на карту Москвы, то увидим, что Бульварное кольцо выходит на Кремль с двух сторон. И Москва-река здесь вполне может выполнить функцию соединения круга в замкнутое кольцо. Ну а учитывая, что у нас на Руси девять месяцев, считай, холод, при котором Москва-река покрывается льдом, то застывшие воды реки и вправду могут играть роль соединительного элемента. Особливо если вспомнить, что основной функцией московских бульваров стала прогулочная. Но ведь и на льду Москвы-реки в прежние времена постоянно то катались на коньках, то устраивали фейерверки. Словом, немудрено, что кольцо бульваров Москвы стало кольцом городской Силы.
Если вам не хватает внутренней Силы, уверенности в себе, самооценки, идите на сильнейший бульвар города – Тверской. Он самый старый и самый протяженный. Еще в «прожектированном плане Москвы 1775 года» он был проложен там же, где и находится сейчас. Его сразу же засадили не тополями (деревьями очень быстро растущими, но имеющими негативное свойство выкачивать энергию из живых существ, в том числе и людей, оказавшихся рядом; у нас на остановке общественного транспорта такой тополь стоит – сам в три обхвата, ветки прямо-таки к толпящемуся народу тянутся; а как постоишь около него, так сил нет даже в автобус забраться), как на других бульварах. Нет, на Тверском высадили сначала березы, потом – липы, то есть самые добрые и сильные для человека деревья-доноры. Наши предки-славяне, как и магические знатоки природы – друиды, абсолютно обоснованно считали, что энерегетика именно этих деревьев ближе всех к человеческой. Береза – Древо радости и исполнения надежд. Липа – Древо счастья и охранительница рода людского. Не потому ли эти деревья используются практически во всех магических обрядах?
Так вот Тверской бульвар, созданный в конце XVIII века архитектором С. Кариным, – главное место Силы в Москве и основной генератор этой городской Силы. Если поздней весной, когда земля уже тепла, вам посчастливится прийти на Тверской бульвар, вы можете увидеть странную картину: люди, скинув обувь, идут по его земле босиком. Думаете, они спятили? Ничуть не бывало! Мало того, что сам бульвар набрал Силу за более чем три века, так ведь и до прокладки этого зеленого кольца здесь люди жили. Только представьте, сколько энергии накопили дорожки, деревья и даже скамейки Тверского бульвара? Немудрено, что сведущие люди, ступая по бульвару босыми, собирают его сильнейшую энергетику. Потом они потратят ее на свои дела, замыслы и осуществления.
Но что делать, если, например, человек настолько полон сил, что живет уже как в лихорадке? Ему бы неплохо отдать такую лихорадочную энергию, заменив ее на другую. Где сделать такое? Для этого, дорогие горожане и гости столицы, есть другой знаменитый бульвар – Покровский. Ну, уж фильм-то «Покровские ворота» все смотрели. Конечно, никаких ворот давно нет. Хотя во времена строительства бульваров они были, как и Никитские ворота, от которых начинается Тверской бульвар. Но все это были ворота в стенах того самого Белого города, которые снесли и на месте которых в конце XVIII века и начали обустраивать Бульварное кольцо. Покровский оказался выстроенным последним – уже в 1820 году. Он разбит на две части, как бы разрезан напротив Казарменного переулка. Это воспоминание о военных казармах, кои начали строить по приказу Павла I, но так и бросили потом по причине смерти императора-заказчика.
Для нас важно другое: первая часть Покровского бульвара отбирает у человека ненужные ему эмоции, темную энергетику, неприятные воспоминания, вторая часть – восстанавливает его силы и нужную светлую энергетику. Здесь хорошо себя чувствуют влюбленные, мечтатели и белые маги, но весьма плохо те, кто дружат с темными силами или занимаются черной магией. И еще – здесь полезно побродить тем, кто влюблен безответно, безнадежно. Силы бульвара освободят их душу от негативных чувств и вернут надежду на лучшее будущее.
Но вернемся к стенам Белого города и к преинтереснейшей детали: дабы защитить город не только от нашествия вражеского, но и духовно-отрицательного, Москву обнесли монастырями по территории Белого города. Всего святых обителей было 11. Среди них легендарные: Ивановский (между Большой Ивановской улицей и Солянкой), Сретенский (улица Сретенка), Рождественский (угол улицы Рождественка и Рождественского бульвара) и др. А вот церквей оказалось в стенах Белого города двадцать. То есть они повторили число, благодатное для города, который начал строиться от Кремля, где именно 20 оказалось ведущим числом.
Войти в центр из Белого города можно было только в городские ворота. Было их (а при них и башен) тоже 11, как и монастырей. Мистичнейшее и крайне сильное число, господствующее в нумерологии – науке о числах. 11 именуется «господином просветлителем» или просто «просветлением». Число это напрямую связано с Высшими силами, получает от них поддержку. Но за это и само должно вносить просветление в земную жизнь – окормлять всех, кто вокруг. Вот и монастыри, башни и ворота Белого города веками окормляли и охраняли москвичей. Так что, право же, стоит назвать эти ворота, тем более что хоть самих ворот и нет, но названия сохранились – просто места, где они располагались, стали называться площадями.
• Всехсвятские (Трисвятские) – между Пречистенкой и Волхонкой, выходившие к Большому Каменному мосту;
• Чертольские (Пречистенские) – сейчас площадь Пречистенские Ворота;
• Арбатские (Смоленские) – сейчас площадь Арбатские Ворота;
• Никитские – сейчас площадь Никитские Ворота;
• Тверские – ранее площадь Тверские Ворота, сейчас Пушкинская площадь;
• Петровские – сейчас площадь Петровские Ворота;
• Дмитровские (в XVII веке переделаны в глухую башню);
• Сретенские – сейчас площадь Сретенские Ворота;
• Мясницкие – сейчас площадь Мясницкие Ворота;
• Покровские – сейчас площадь Покровские Ворота;
• Яузские – сейчас площадь Яузские Ворота.
И уж неизвестно – то ли мистика Силы подсобила, то ли просто строили на совесть, но некоторые ворота Белого города уцелели даже после сноса его стен – аж до второй четверти ХХ века. Например, Сухаревские (бывшие Сретенские ворота) просуществовали до 1934 года. Они и стали одним из самых мистических и псевдоприключенческих символов-знаков нашего города. Не верите? Вспомните легендарную Сухареву башню у Сретенских ворот.
Сретенские ворота находились на углу улицы Сретенка и нынешнего Садового кольца. Откуда такое название? От старинного слова «сретать», то есть, по-нынешнему, – встречать. Летописи гласят, что в 1395 году Тамерлан пошел на Москву. Особо обороняться москвичам было нечем. Да и количество горожан истаяло – накануне был «великий помор» – то ли от эпидемии, то ли с голодухи. И тогда великий князь Московский Василий Дмитриевич приказал перенести из Владимира в Москву легендарную Владимирскую икону Божьей Матери, по преданию, написанную с еще здравствующей Богородицы евангелистом-живописцем Лукой, который теперь и считается покровителем всех художников.
Сухарева башня
26 августа 1395 года москвичи вышли встречать икону за черту города – желали оказать ей честь. И икона оправдала все самые невероятные ожидания. Тамерлану в ту ночь приснилась Святая Заступница земли Русской. И так она его напугала и такие беды посулила, если нападет на город, находящийся под ее защитой, что наутро Тамерлан свернул ставку и ушел из московских земель.
А на том месте, где происходила легендарная московская встреча (среча) Владимирской иконы Божьей Матери, горожане и возвели Сретенский монастырь. Ну а по нему и улица стала Сретенкой, а потом и ворота Сретенскими, и башня тоже.
В конце XVII века (уже при Петре I) Сретенские ворота решено было сделать каменными.
Они были возведены на пересечения нынешнего Садового кольца и улицы Сретенка в 1692–1695 годах по инициативе самого Петра Великого и по проекту архитектора Михаила Чеглокова, который царь лично одобрил. Но названы были теперь уже не Сретенскими, а Сухаревскими в честь сподвижника Петра – стрелецкого полковника Лаврентия Сухарева. Во время легендарного Стрелецкого бунта 1689 года Сухарев перешел на сторону юного Петра, и именно его полк охранял молодого государя.
Славный поступок храброго полковника. Вот только в историю Сухаревские ворота вошли, связанные с именем не военного, но чернокнижника-мага. Ведь над воротами воздвигли Сухареву башню. Ту самую – мегамистическую, в которой самый легендарный московский «колдун» Яков Брюс разместил свою обсерваторию, тайную лабораторию, ну а потом, по преданию, и сундуки с сокровищами, коллекцию запрещенных и богопротивных магических книг во главе с особо потайной Черной книгой, в которой были описаны «чудеса великия и мерзкия» – от простого колдовства до рецепта бессмертия.
Хотя на самом деле, конечно, все было не так, как шептались москвичи, крестясь при упоминании черного колдуна Брюса.
Улица Сретенка
Яков Вилимович Брюс (1670–1735), сподвижник Петра Великого, ученый, астроном и математик, лекарь и инженер, личность до сих пор совершенно загадочная. Трудов о нем составлено немерено, только вот во всех трудах все разное. Словно о разных людях речь идет. По одним сведениям, этот загадочный ученый родился в Москве, по другим – в Пскове, по третьим – еще где-то. И случилось это то ли в 1669, то ли в 1670, то ли в 1675 году. Брюс вообще любил заметать следы, запутывать людей. Когда же он умер, то долгое время бытовали легенды о том, что Брюс жив, но то ли прячется от властей, отправивших его в ссылку в одно из отдаленных имений, то ли от дьявола, которому он продал душу, но не желает отдавать. Словом, Брюс вел себя так, чтобы недоброжелателям легче было приписать ему крамольные мысли, тайные страсти, а то и вовсе общение с дьяволовыми силами.
Отец Брюса – Гвилем Роберт, именуемый на Руси Вилимом Романовичем, приехал служить Алексею Тишайшему, отцу Петра I, из Шотландии еще в 1643 году. И был он не лекарем, не магом, а храбрецом воякой и дослужился до подполковника. Сам Яков тоже начинал в «потешном полку» юного Петра, потом участвовал в Азовских походах, выказав «реальную смелость» и получив награду деньгами и поместьями, коих в общей сложности за верную службу он получил от Петра более 700.
Однако военная служба не прельстила молодого сподвижника Петра. Уже вернувшись из Азовского похода, он составил карту России, невероятную по тем временам. Потом он будет сопровождать Петра в поездках по Европе и там увлечется астрономией и астрологией. Собственно, и свой знаменитый «Календарь» Брюс составит прежде всего как астроном и математик. В 1698 году Брюс даже напишет книгу «Теория движения планет», где первым из русских ученых будет продвигать теорию всемирного тяготения.
Увы, даже став человеком «зело ученым» – астрономом, математиком, химиком, военным инженером, – в народном сознании Брюс останется чернокнижником, колдуном, сообщником дьявола. Припомнят и его происхождение из шотландского клана Брюсов, чьи предки правили Шотландией столетия назад и, как говорят, продали душу сатане, чтобы удерживать власть. Недаром после смерти Брюса москвичи стали передавать из уст в уста легенду о его Черной книге, в которой он описал свое магическое искусство и секрет вечной молодости, да не решился никому показать, а так и замуровал в стенах своей знаменитой Сухаревой башни.
На самом же деле Брюс обосновался в Сухаревой башне потому, что именно здесь создали Навигацкую школу – учебное заведение, необходимое для подготовки будущих мореходов и штурманов. В просторнейшей башне оборудовали не только классы для занятий, физическую и химическую лаборатории, рапирный класс, но и жилые помещения для учеников, живших на «полном государственном коште». На крыше башни обустроили самую современную «астрономию и астролябию», ведь моряки искони ориентировались в море-океане по звездному небу. Во всем этом и принял самое деятельное участие ученый и астроном Яков Брюс. Там он и оборудовал свой рабочий кабинет, а впоследствии и жилые покои, где останавливался, когда приезжал в Первопрестольную из новой, строящейся по указу Петра столицы – Санкт-Петербурга.
Улица Сретенка
Однако москвичи воспринимали его занятия наукой по-своему. И башня на Сухаревке будоражила их воображение, вселяя ужас. По ночам в башне не гаснет свет – колдун-чернокнижник глядит на небо в свои ужасные подзорные трубы. А ну как из-за его черного взгляда звезды с неба посыплются – эдак ведь никому мало не покажется и рухнет мир!
Словом, Брюса не просто боялись – ненавидели. Сухаревку старались обходить стороной, а если все же случалось – крестились истово. Не помогло даже составление нужнейшего в хозяйстве пособия – календаря, «в коем по состоянию погоды предсказывается урожай и неурожай хлеба и всего произрастающего же описываются темпераменты каждого человека, судя по тому, кто под которым из двенадцати небесных знаков родился». Назывался календарь пространно: «Предзнаменование времени на всякий год по планетам, или Предзнаменование действ на каждый день по течении Луны в Зодии». А если короче: «Календарь, или Месяцеслов христианский». Впрочем, во всех последующих переизданиях (а его переиздавали вплоть до начала ХХ века) он именовался просто «Брюсов календарь». И между прочим, с середины XVIII века стал столь популярен, что два века сам жанр календаря именовался в России просто – «брюс». Первые два листа «Брюсова календаря» вышли в 1709 году, последние с пояснением – в 1711 году. На каждый день там был дан не только расклад планет и Луны, но и советы по домашнему и сельскому хозяйству, предсказания погоды, плохого и хорошего на день, да там даже рассказ о сотворении мира был, ну и, конечно, святцы, по которым жили. Еще там содержались предсказания на год, на день и «вообще того, что случится». И разработан календарь был на 300 лет вперед. Словом, этот труд стал настоящей энциклопедией жизни. Правда, стоит отметить, что не один Брюс принимал участие в создании этого творения. В самом календаре напечатано, что издан он «под надзрением Его Превосходительства господина генерала-лейтенанта Якова Вилимовича Брюса тщанием библиотекаря Василия Киприянова 2-го мая 1709 года».
Две сотни лет по этому календарю люди жили, нарекали детей, предсказывали погоду и события. По нему гадали на будущее, начинали и заканчивали дела и сделки. Словом, он был настольной книгой. Правда, к предсказаниям относились скептически. Да и что взять с календаря, который безапелляционно утверждает, что, например, в день 30 октября 1821 года «появится на свет человек велик»? «Лутчий между братиями своими», которому, несмотря на «хвори телесны», «сыщут славу труды неподымаемы», но который, обретя эту славу, умрет от «кровления». Но каково же было изумление потомков, когда они поняли, что именно в названный день родился великий писатель Федор Михайлович Достоевский, один из лучших сочинителей своего времени, который будет писать действительно «труды неподымаемы» – огромные романы, будет болеть и умрет от разрыва легочной артерии и кровотечения горлом.
Или вот два предсказания ХХ века. На 1917 год: «Кровопролитная война между просвещенными народами… счастливое побоище…» Действительно, начнется революционная война, но почему побоище счастливое? Да потому, что все дрались за счастье народное.
А вот предсказание на 1998 год: «Великая перемена… новый образ правления… счастливое побоище…» Действительно, перемена – дефолт. И новый образ правления. Ну и опять побоище за счастье народа. Довольно точно сказано, учитывая, что Брюс писал это за три века до случившегося. Недаром Петр считал Брюса «мужем наимудрейшим», верным соратником в делах реформаторства. Жаль, что народ представлял Брюса колдуном, с ужасом обходя стороной дом чернокнижника на московской Сретенке. Даже учеников Брюс находил с трудом. А кто знает, найди бы он тогда достойных продолжателей, может, в России было бы побольше своих Нострадамусов, может, они смогли бы объяснить нам наши будущие ошибки, чтобы мы не делали их?..
Немудрено, что с петровских времен мистическая слава Сухаревки так и не развеялась. И хотя в XIX веке на Сухаревке возникла самая что ни на есть едкая клоака города – Сухаревский рынок, в просторечии именуемый Сухаревкой, куда по вечерам боялись захаживать не только сами москвичи, но и городская полиция, поскольку грабеж и убийства оказывались там ежедневными «обычными обстоятельствами». Однако и тогда мистико-романтическая слава тех мест не исчезла. По-прежнему особо чувствительные люди видели там призрак то самого Брюса в черном плаще и старинном напудренном парике, то его помощников – колдунов и ведьм. Кое-кто даже клялся в том, что прямо в небе над башней видел кружащих на помеле ведьм, особливо под 1 мая, когда наступает главный ведьмин праздник – Ночь на Лысой горе, или, по-западному, Вальпургиева.
Ну а энтузиасты по-прежнему искали главное сокровище Брюса – Черную книгу, спрятанную в тайных подвалах, а может, в стенных тайниках Сухаревой башни. В таком контексте вполне оправданна история сноса башни уже в 1934 году. Во-первых, ее сносили после личного письма Сталина. А как известно, вождь народов вообще-то разбирался в мистике и даже тяготел к оккультным знаниям. Думаю, он знал и о легенде существования мистической Черной книги, потому что повелел сносить Сухареву башню не абы как – под бульдозер, а разбирать буквально по кирпичику. При этом многочисленные бригады рабочих сменялись чуть не каждый день и тут же, расформировываясь, направлялись на другие места работы. А после каждого рабочего дня на выходе всех тщательно обыскивали. Руководили всем спецсотрудники НКВД, опять же занимавшиеся не абы чем, а секретными вопросами магических искусств. Однако сколь ни разбирали башню по кирпичику (даже землю просеивали), но ничего, и уж тем паче никакой Черной книги не нашли.
Вот только правда ли это, что столь тщательно искали? Не работали ли «на публику», а сами при этом старались скрыть то, что искать и не следовало? Недаром же говорят, что среди надзирателей за работами было несколько, как уже потом выяснилось, членов тайного братства «Роза и Крест», прозванных в Европе розенкрейцерами. Откуда в Москве вдруг тайный орден из давних веков, неизвестно. Но не о нем сейчас речь, а о том, что на самом деле после сноса надземной части Сухаревой башни ее подвалы и фундаменты… уцелели. О чем стало известно только лишь в наше время, в 2006 году, когда при строительстве подземных переходов под Сухаревской площадью были проведены раскопки. Но опять же частичные, быстрые и мало детальные. Как будто углубляться в обследование фундамента не рекомендуют некие мистические городские силы. Что ж, город вполне может хранить свою тайну. А вот энтузиастов – искателей сокровищ чернокнижника Брюса и его «зело потаенной» Черной книги до сих пор масса. Так что, если встретите в том районе человека в старинном черном плаще и напудренном парике петровского времени, не сильно пугайтесь. Вполне возможно, что это не сам восставший из могилы Яков Брюс, а всего лишь тот, кто жаждет сыскать его земные и оккультные секретно захороненные клады. По преданию, тому, что одет как колдун Брюс и похож на него ликом, они вполне могут открыться. Вот и бродят двойники чернокнижника-астролога по ночной темноте. Надеются…
Правда, есть указания на то, что Черная книга с сундуками, набитыми золотом, находится никак не в Сухаревой башне, а в подмосковной усадьбе Брюса – в Глинках. Там астроном-колдун поселился в 1726 году после смерти Петра I и своей последующей опалы и жил безвыездно. Там же и умер при самых загадочных обстоятельствах. Легенда гласит, что когда Брюс постарел, то решил омолодить себя с помощью мертвой и живой воды. Только для этого требовалось… умереть. Поэтому Брюс дал ценные указания своему доверенному слуге – что и как следует сделать. По указанию колдуна слуга срубил ему голову волшебным мечом и разрубил на несколько кусков (уж простите за подробности). Дальше разные легенды рассказывают по-разному. Наиболее правдоподобная «версия» такова: слуга испугался содеянного. Не просто же разрубить человека! Ну а когда сбрызнул тело, как велел хозяин, мертвой водой, вообще ужаснулся. Ибо тело срослось даже без шрамов. Вот тогда-то слуга в панике и сбежал из имения. Хотя далее ему следовало окропить тело колдуна живой водой, чтобы тот полностью ожил.
Усадьба Глинки
Понятно, что все эти присказки основаны на народных поверьях о мертвой и живой воде. Ну а Брюс вечно экспериментировал в своей лаборатории да сверялся по звездам. В свое имение Глинки он вывез из Сухаревки и оборудование и инструменты. Так что в Глинках устроил и лабораторию, и обсерваторию. Неудивительно, что часть историков и кладоискателей считает, что сокровища, магическую библиотеку и саму Черную книгу нужно искать именно в Глинках. Тем паче что именно там сохранилось прямое указание на «волшебные силы» графа Брюса. В имении есть скульптура… дракона, очень уж точно выполненная. Хотя, конечно, кто знает, как эти самые драконы выглядят? Но есть и легенда. Брюс сумел вызвать из потустороннего мира это мифическое существо, а когда то отказалось выполнять его приказы, обратил бедного дракона сначала в ящера, а потом и вообще в камень. Словом, указания на тайные сокровища, спрятанные в усадьбе, имеются.
Еще искателей привлекает пруд, на котором, как утверждает молва, московский чародей катался на коньках летом и на лодке зимой. Потому что умел летом замораживать воду в лед, а зимой, напротив, лед размораживать. Конечно, умелые химики пожмут плечами – ведь такое при определенных знаниях вполне возможно. Сейчас в каждом доме стоят холодильники, прекрасно замораживающие лед и летом. И почему бы Брюсу не спроектировать такую холодильную камеру? Ну а как не дать воде замерзнуть с помощью особых реактивов, сейчас могут научить даже в школе. Но во времена Брюса все это воспринималось как колдовство.
Но неужели не было в практике Брюса реальных чудес – тех, что можно было бы ощутить сквозь века?
Кое-какие рассказы о таковом имеются. Говорят, что Брюс оставил потомкам не только укрощенного дракона, но и заколдованного двуглавого орла на шпиле усадьбы. Помните Золотого петушка из сказки Пушкина? Тот предупреждал своего царя о грядущем нашествии. Орел же Брюса оказался куда сильнее – он не просто предупреждал о событии, но еще и указывал, чем дело кончится. Так, в конце XVIII века управляющий усадьбы влюбился в служанку при господском дворе. И однажды, когда шел мимо орла на шпиле, увидел, что орел держит в когтях огромную золотую монету. Управляющий и решил – это к богатству. И точно – когда он кинулся в ноги помещику (до 1791 года усадьбой так и владели потомки Брюса) с просьбой дозволить ему выкупить девушку, чтобы потом с ней обвенчаться, то получил согласие. По тем временам это было невиданное дело. Ведь по общему правилу даже свободный человек, женившийся на крепостной девице, сам становился крепостным. А тут, узнав про монету в лапах волшебного орла, помещик продал жениху невесту. Это ли не чудо?! Но вышло даже еще волшебнее – помещица, хорошо относящаяся к девушке, дала за ней приданое. Вот вам и деньги!
Словом, даже если это и не колдовское чудо, то все равно душа Брюса должна быть вознаграждена за такое. Ведь его изделие помогло влюбленным обрести счастье.
А накануне нападения французов в 1812 году многочисленные свидетели увидели в когтях российского, пусть и волшебного, орла французского ястреба, сильно потрепанного и скрюченного. Ну а через месяц, как началась война, по Москве распространилось предание веков – сам московский чародей предсказал французам поражение от лап российского орла. И ведь так и вышло – и браво, Яков Вилимович Брюс!
В 1815 году у правнучки Брюса Е.Я. Мусиной-Пушки-ной-Брюс (не путать с Пушкиными; Мусин-Пушкин – тот, что открыл рукописную жемчужину «Слово о полку Игореве») усадьбу выкупил купец Иван Усачев, разбогатевший на писчебумажной отрасли. Но жить там не стал, а использовал постройки для хозяйственных нужд своей фабрики. И что бы вы думали? Правильно, колдовской усадьбе это не понравилось! И производство Усачева пришло в полный упадок. Усадьбу Глинки тоже пришлось продать. Потом и сама фабрика из писчебумажной стала хлопкопрядильной. И теперь в усадебных флигелях ткали и пряли. Потом фабрику и усадьбу выкупил купец Колесов. Но и ему не «свезло» – помер купец. Ну а усадьба отошла его супруге – купчихе. Осмотрев усадьбу, Колесова пришла в неистовство – вокруг странные каменные фигуры, вроде того же дракона. Стены украшены дурацкими страшными масками, ну а в парке – вокруг дома, на аллеях и при павильонах – голые мужики с бабами, про которых говорят, что они «каки-то там грецкие боги с богиньками». Каки богиньки – один срам кругом!
Словом, купчиха приказала всю эту «срамную скульптуру» раздробить да и использовать при строительстве плотины на протекающей рядом реке Воре. Правда, некоторых мраморных девок с парнями расколотить не удалось. Тогда их зарыли. С тех пор и стали твориться странности – то Воря из берегов хлынет (а ведь тихая была река), то из-под земли в саду стоны слышатся. Местные стали поговаривать, что и не скульптуры то были вовсе, а живые люди, запертые колдуном Брюсом в мрамор-камень. И вот теперь тех бедолаг в землю живьем закопали – они и маются. Ну а в довершение ко всему стал сам граф дуре-купчихе сниться.
Словом, Колесова из усадьбы сбежала. В 1902 году фабрика вообще разорилась, так что флигеля и другие постройки Брюсовой усадьбы остались без присмотра. Ну а в революцию, понятно, все, что еще оставалось, вообще растащили. Но в 30-х годах в усадьбе устроили дом отдыха, а с 1948 года – санаторий «Монино». Конечно, особо отреставрировать Глинки санаторию не на что. Ну хоть в порядок привели – и то ладно. А вот энтузиасты и местные краеведы открыли в «Монино» музей Я.В. Брюса. Работает по воскресеньям – приезжайте поглядеть, как колдуны-то жили.
Уже в конце ХХ века энтузиасты провели биолокацию фундамента усадьбы Брюса. Выяснилось, что под фундаментом действительно есть полые камеры (комнаты, коридоры, тайники?), в которых имеется скопление предметов из металла, дерева и стекла. Скорее всего – предметы из лаборатории Брюса. Но вот следов книг пока не обнаружено. Впрочем, все впереди. Существует легенда, что, когда в усадьбу явится истинный наследник (и не по крови, а по делам) Брюса, ему в руки все и дастся. А до тех пор Брюс все своей печатью запечатал – мало ли кому и как захочется распорядиться его наследством и наработками. А ну как один только вред все это принесет? Магическое наследство – оно же непредсказуемо…
Обитатели домов, близлежащих к этому красивому зданию около метро «Бауманская», уже давно привыкли к незнакомцам, которые подолгу стоят у дома из старинного красного кирпича на Разгуляе. Конечно, у дома есть адрес: Спартаковская улица, 2/1. Но его по-прежнему зовут Дом на Разгуляе. Что за Разгуляй такой? Легендарный московский трактир, а по-старому – кабак, разве не помните? Открыт он был еще аж в XVII веке, но на этой улице (впрочем, тогда улицы еще не было, а был Покровский тракт) обосновался где-то в 1750-х годах и просуществовал еще больше века – вплоть до 1860 года.
Дом на Разгуляе
Как написал современник, посетивший Москву в XVII веке: «Перед городом есть у них общедоступное кружало, славящееся попойками, и не всегда благородными; однако со свойственными московитянам удовольствиями. У них принято отводить место бражничанью не в самой Москве или предместье, а на поле, дабы не у всех были на виду безобразия и ругань пьянчуг…»
Конечно, не всем помнить места городских кабаков. Но адрес Спартаковская, 2/1 известен и самым интеллигентнейшим людям. Потому что это – знаменитая усадьба Мусиных-Пушкиных. Красавец дом с внушительной колоннадой и прилегающими хоть и меньшими, но тоже красивыми постройками и пристройками возвел Матвей Федорович Казаков – тот самый прославленный архитектор Москвы, что строил здания Сената в Московском Кремле, университета на Моховой и Благородного собрания (в советское время переименованного в Дом Союзов) в Охотном Ряду.
Дом на Разгуляе, вид сзади
Граф Алексей Иванович Мусин-Пушкин (1744–1816) поэту Пушкину приходился дальним родственником и имел с ним общего предка. Сам же Алексей Иванович тоже был человеком не последним – известным государственным деятелем, историком, собирателем старинных рукописей. Это он нашел оригинал рукописи «Слова о полку Игореве». Однако сохранить не сумел. Во время грандиозного пожарища Первопрестольной, в которую вторглись войска Наполеона в 1812 году, жемчужина русской литературы сгорела.
Так вот граф был женат на Екатерине Алексеевне Волконской. Ну а та не только продолжала славную фамилию Волконских, но и приходилась внучатой племянницей московскому чародею Брюсу. По легенде чернокнижник изготовил для этой молодой пары чародейные часы, которые должны были показывать будущее, если под ними встать. Часы эти поместили на уличной стене дома, дабы и москвичи могли воспользоваться предсказаниями. Разве плохо – встать под часами и увидеть то, что предстоит тебе в Твоем Времени?
Однако воспользоваться волшебными часовыми пророчествами никто не сумел. То ли сам граф Мусин-Пушкин, то ли его наследники отказались заплатить Брюсу. Тогда он в сердцах и воскликнул, проклиная свою работу:
– Пускай отныне эти часы показывают только плохое! Хорошее время ко мне уйдет, а тут пусть только не-время останется!
И стало по слову чародея. Часы перестали показывать время правильно. Те, кто оказывались под ними у Дома на Разгуляе, уверяли потом, что проходили под часами всего-то по паре секунд, а потом выяснялось, что уж и день прошел. То есть часы выкачивали из людей их время и передавали его… куда, кому? Неужто ненасытному колдуну Брюсу? А что – колдуны, они такие, им чужое время надобно…
А потом и вовсе заметилась странность. Перед нашествием Наполеона в 1812 году мраморная доска, на которой крепился часовой механизм, наливалась кровавым цветом, пророча кровь, гибель и прочие несчастья горожанам. То же случилось и перед революцией 1917 года. Есть свидетельства, что даже перед началом Великой Отечественной на стене дома появились следы крови. Часы Брюса пророчили беду.
Впрочем, Брюса ли? Сопоставим даты. Яков Вилимович Брюс умер в 1735 году. А Мусин-Пушкин сумел родиться только спустя 9 лет. То есть заказать часы чародею никак не мог. Равно как и то, что умерший Брюс не мог выполнить заказ. Откуда же пошла легенда? Из двух источников. Во-первых, на Разгуляе первой половины XVIII века действительно стояло несколько домов, в которых жили потомки московского чародея. И между прочим, потомков было много. Например, племянник Брюса жил в центре Москвы там, где сейчас Брюсов переулок. А во-вторых, супруга Мусина-Пушкина действительно имела отношение к роду Брюса.
Но откуда же взялись сами часы? Внучка графа Алексея Ивановича Мусина-Пушкина – Софья Мещерская раскрыла семейную тайну. Оказалось, часы установил на доме воспитатель графских детей – французский аббат Сюрюг. Он был образованным и просвещенным человеком, создал учебники по истории, мифологии и французской литературе. И как вспоминала потом Софья, «когда часы установили, на Разгуляй стали стекаться толпы народу – полюбоваться на невиданную в Москве диковину, а в полдень сюда приходили часовщики со всего города – сверять точное время».
Но неужели москвичи часов не видели?! Или это создание техники действительно было таким уж необычным? Сейчас, конечно, трудно судить. Но исследователи думают, что это были не механические циферблатные часы, а солнечные. К тому же не просто показывающие время, но и служившие вечным солнечным календарем. Вокруг их стержня, который в зависимости от положения солнца показывал то или иное время, были выбиты непонятные обычным людям астрологические и оккультные знаки, цифры, вероятно взятые из нумерологических символов времени. Словом, москвичам все это казалось таинственным и загадочным. Ну а все загадочное страшит. К тому же желобы от стержня и его крепежа снизу напоминали крест, ну а сама часовая мраморная доска была похожа на вертикально установленный гроб со срезанными, как у домовины, углами. В общем, глядя на диковинку, было отчего поверить в магическую силу странных часов.
Мистика усугублялась еще и тем, что, по поверью, крест часов указывал, в какой стороне старых улиц можно сыскать клад. И ведь пробовали – искали! Конечно, никто ничего не находил. Но иногда, не найдя, сходили с ума. Жадность-то, она и не до такого доведет.
Однако после революции простые горожане обратили внимание властей (народная власть ведь должна была блюсти интересы простых москвичей), что в данном районе непонятно почему происходит огромное количество самоубийств. Словно все, кто проживают в зоне странных часов и даже просто проходят под ними на улице, впадают в черную меланхолию. Та развивается в синдром безнадежности, ну а оттуда и до суицида всего шаг. Вот власти и распорядились стержень снять, знаки на доске сколоть, ну а саму ее закрасить.
Однако если поглядеть на стену дома под определенным углом, то закрашенную доску еще долго потом можно было разглядеть. Ну а перед войной, на рубеже 1930-х и 1940-х годов появились странные известия. Якобы прямо из стены дома под часовой доской время от времени появляются мужчины, одетые по старинке – в армяках и поддевах. Они в удивлении таращат глаза, истово начинают креститься, будто не понимают, где очутились. Иногда являются и молодухи в разноцветных сарафанах, словно участницы ансамбля народной самодеятельности. Но, увидев, где очутились, впадают в панику и начинают голосить. Всех этих невесть откуда взявшихся гостей столицы забирали в местное отделение милиции, ну а оттуда они попадали в НКВД, откуда уж никто не возвращался. Кем они были, эти люди? Пришельцами из прошлого, «перемещенцами в пространстве»? Но тогда приходится признать – часы «не-времени» оказались настолько сильными, что даже после уничтожения ухитрялись делать свое дело – перемешать времена, создавая Непонятное время. И открывался очередной портал пространства, коих так много в нашей мистической Москве.
Жизнь вернулась так же беспричинно,
Как когда-то странно прервалась.
Я на той же улице старинной,
Как тогда, в тот летний день и час.
Итак, все три «кольца», о которых москвичи привыкли говорить, на самом деле не были замкнуты. Кремль – и вовсе треугольник. Китайгородские стены представляли собой полукруг со стороны Красной площади. Да и знаменитое Бульварное кольцо, возникшее на территории разрушенных стен Белого города, оказывается замкнутым только зимой, когда на Москве-реке станет лед. Но было же и истинное «окольцевание»! Хотя сейчас мало кто вообще знает такое название – Земляной город. А вот именно его стены и стали первым реальным кольцом вокруг Москвы.
Этот защитный земляной вал с деревянными стенами и башнями (34 башни – сравните с всего 20 башнями Кремля) был выстроен вокруг Москвы в самом конце XVI века при Федоре Иоанновиче (втором сыне Ивана Грозного) после набега крымского хана Казы-Гирея II. Перед валом вырыли большой и глубокий ров, заполнив его водой из Москвы-реки и окрестных речушек. В центр города с территорий, вошедших в черту Земляного вала, можно было войти только через ворота стен Белого города, о котором уже шла речь. Сейчас ворот, естественно, нет. Но некоторые их названия сохранились в городской топонимике. Это и те самые легендарные Покровские ворота, Никитские и Арбатские (ныне это названия площадей, которые образовались после снесения ворот) и другие.
Несмотря на свою большую протяженность и сложность постройки, оборонительное сооружение Земляного города было создано за довольно короткое время – с 1592 по 1593 год. Ведь ожидался новый набег крымского хана. Да и западные соседи не дремали. Так что русские мастера постарались и на этот раз обошлись безо всяких заморских архитекторов. В народе Земляной город даже называли Скородомом – за рекордное время постройки. Но не стоит думать, что вал возводили на пустом месте. На этих территориях, хоть и не входивших в черту города, издревле располагались окрестные деревни, монастырские территории, чуть позже стали возникать и ремесленные слободы.
Время возникновения ремесленных слобод можно проследить по истории одной из самых знаменитых улиц Москвы – легендарного Арбата. Считается, что его название произошло от арабского слова «рабат», то есть предместье, пригород. Конечно, во времена зависимости Москвы от ордынских ханов это возможно. Вот только первое упоминание Арбата в летописях таково: «Погорел совсем на Орбате Никифор Басен-ков». Кто он такой – теперь не узнать. Но написание Орбата через «о» говорит в пользу не арабской версии его наименования, а о чисто русской. И не «Орбат» он вовсе – а «Горбат», потому что и рельеф местности в перепадах от низин до холмов, и сама улица извивиста. До конца XIV века вся эта территория вообще называлась Вспольем. Это говорило о том, что она не была заселена, а представляла чисто поле, то самое, о котором всегда упоминают русские сказки, когда говорят, что вышел, например, герой «Конька-Горбунка» (чувствуете созвучие – горбат – горбунок?) в чисто поле звать своего Конька. Действительно, куда ж идти скликать магического помощника? – не в центр же, а только на окраину, подальше от любопытных людских глаз.
Однако «горбатское» Всполье недолго находилось без употребления. Уже в первой четверти XV века его застроили и заселили мастеровые и ремесленники, обслуживающие великокняжеский двор. На Арбате и окрестных ему улочках обосновались те, кто обслуживал княжеские конюшни: кузнецы, седельники, уздечники, выгульщики и другие. Отсюда вся слобода и была названа Конюшенной.
Конечно, дома строили быстро и недорого – из дерева. Отсюда постоянные пожары, как, впрочем, и по всей столице, в то время тоже деревянной. Ну а во времена Смуты, 20 марта 1611 года, весь Скородом (дома и стены) вообще был сожжен польскими войсками. Восстановили его только спустя тридцать лет – в 1641 году, уже при царе Алексее Михайловиче (батюшке Петра I). При этом стены охватили еще большую территорию, а башен стало аж 57. И между прочим, самые опасные стороны от татарских набегов (Серпуховские и Калужские) сделали каменными. Тогда же в укрытие Земляного вала вошло и Замоскворечье, до того не входившее в территорию Земляного города. Жители района за Москвой-рекой даже прозвали насыпь, наконец-то и их укрывшую, Твердью. Так и получилось твердь-кольцо.
Два века Земляной вал защищал москвичей. Впрочем, уже к середине XVIII века обветшали не только деревянные стены, но и обрушились каменные. Так что в 1783 году московский главнокомандующий, генерал-губернатор граф Захарий Чернышев приказал срыть и разобрать Земляной вал, превратив его опять же в зону променада для горожан. Впрочем, времена были сложные, и до срытия вала дело так и не дошло. Сначала не хватило денег, потом начались Наполеоновские войны, ну а потом Бонапарт и вообще в нашу Первопрестольную сам пожаловал. Ну это известно – как пожаловал, так и отжаловал.
А вот у Захария Чернышева, кроме снесения вала, была и еще одна задумка – выстроить здание, нужнейшее городу – резиденцию «городского головы». И в 1782 году Чернышев выстроил на Тверской улице, 13 дворец московского генерал-губернатора. И стоит заметить, что на его нижний этаж пошел камень разбираемых в то же время стен Белого города. Так что традиция налицо. Не знаете, что за дворец такой? Неправда! Здание Моссовета советских времен, а ныне здание Московской мэрии перед памятником Юрию Долгорукому знают все. А вот те, кто прочтут книгу дальше, узнают и об авантюрных приключениях, и о мистической подоплеке, с которой связано это здание.
Но пока речь не о нем, а о Земляном городе с его валом. Во время грандиозного пожара 1812 года вал, как, впрочем, и почти вся Первопрестольная, выгорел начисто. Ну а после войны, во время работ по восстановлению города с 1816 по 1830 год вал был вообще срыт, ров засыпан, а владельцев домов, стоявших вдоль старого вала, обязали разбить на своих участках сады. Что они и сделали весьма охотно. Теперь понимаете, чем дело кончилось? Конечно же Садовой улицей и ее продолжением по кругу, то есть нынешним Садовым кольцом. Именно оно и стало ПЕРВЫМ действительно замкнутым кольцом нашего города.
Следующим кольцом стал так называемый Камер-Коллежский вал. Однако это кольцо ни при первоначальной постройке, ни при последующих достройках-реконструкциях никогда не являлось замкнутым вокруг Москвы. Ведь это были просто земляные насыпи вокруг города на тех местах, где в город входили основные транспортные дороги. И это было не оборонительное сооружение, как стены Белого или Земляного городов, а таможенное, созданное в 40-х годах XVIII века. Словом, бизнес-кольцо осьмнадцатого столетия. На каждой дороге были установлены заставы, дабы собирать пошлину и не пропускать недозволенные товары. Очень быстро вокруг небольших помещений застав появились и подсобные строения, а главное – кабаки с постоялыми дворами, где каждый въезжающий мог переночевать или подождать свои грузы, запаздывающие в пути. Ну уж о кабаках на заставах все наслышаны. До 1754 года на этой таможенной границе города существовало 16 застав по всем главным дорогам. Потом их стало 18. И хотя таможенный досмотр в 1750-х годах был отменен, но зато введен паспортный контроль, который проводила полиция. С середины XVIII века заставы стали фактически отмечать границу города. А в 1806 году она была проведена здесь официально.
Имена основных застав знают все: на Трехгорном валу (сейчас Улица 1905 года) была Трехгорная застава (позже – знаменитая фабрика Трехгорной мануфактуры – легендарная Трехгорка), на Бутырском – Бутырская (отсюда, понятно, Бутырка), ну и далее – заставы Преображенская, Рогожская, Семеновская, Калужская, Дорогомиловская и другие. Каждое название – история!
Москва в границах Камер-Коллежского вала. 1836 г.
Ну а почему сам вал был назван Камер-Коллежским? А потому, что при Петре I были учреждены Камер-коллегии (сейчас сказали бы министерства). Камер-коллегия занималась управлением государственными доходами, в том числе и сбором налогов, как говорили – податей. Уже тогда считалось, что сие учреждение создано «для соблюдения равенства между податями в зависимости от уровня подушных доходов». Вона еще с каких пор власти предержащие заботились о равенстве! А мы и не знали. Теперь вот знать будем.
А еще знаете, какова была основная функция стражей на заставах? Проглядеть по поданным бумагам – кто имеет право на торговлю водкой в Москве, а кому не положено ее ввозить. Имели право только откупщики, то есть те, кто заплатил подати за откуп такой торговли. Словом, отслеживание водочной торговли и тогда считалось основной функцией государства. Вот для этого и возвели 18 застав и насыпали вал длиной в 37 километров.
Вокруг вала с обеих сторон очень быстро расплодились кабаки не только на заставах, но и просто – по надобности. А надобность, конечно, имелась. Хотя байки о том, сколь дико народ пил в кабаках, больше приукрашены. Обычно мужики пили, когда вырывались «на торг» из семейного плена. Но вообще-то байка о всеобщей российской пьянке – это байка. Наши предки и работать вполне умели. Иначе как бы они вывели Россию в начале ХХ века в самую развивающуюся державу мира?
Но конечно же и кабаки свои мистические легенды в жизнь Москвы вносили. Но ведь чего спьяну не привидится? Масло в огонь подливало и то, что именно за стены Камер-Коллежского вала власти приказали вынести все кладбища. Вспомним хотя бы Преображенское, Рогожское, Семеновское. Понятно, что вокруг вала расселилась голытьба – кому ж селиться на окраинах? Ну и начались разборки, разбойничанье. Ну а где разные преступники с преступлениями – там и что? Конечно, тюрьмы. Вот Бутырская тюрьма и нам всем известна. Века пережила, можно сказать.
Немудрено, что по Москве ходили легенды и о разбойниках Марьиной рощи, и о призраках Преображенской или Измайловской застав, где обычно являлись стрельцы, некогда учинившие бунт супротив Петра Великого. А вот на Семеновской заставе объявился совсем странный призрак. И ведь уже заставы-то давно не было. Сам вал срыли еще в середине XIX века. Но вот территория Семеновского отличилась и в ХХ веке.
Вокруг Семеновской заставы издавна сложилась Семеновская слобода, где главным стал Слободской проезд. В 1922 году его переименовали в проспект Буденного в честь бесстрашного революционного маршала-военачальника. С 1912 года здесь размещались корпуса завода (сначала совместного российско-французского, а потом и российского), который теперь носит название «Салют» имени М. Фрунзе (опять же советского военачальника) и имеет адрес – проспект Буденного, 16.
Завод этот изначально выпускал продукцию самых высоких технологий своего времени – авиационные двигатели-моторы. А вот именовался довольно сказочно – завод «Гном». В 1912 году он был филиалом французской фирмы «Гном-Рон». И поначалу двигатели здесь лишь собирались, а все детали поставляли из Франции. Но вот только они постоянно задерживались в пути, а частенько оказывались вообще некачественными. Их приходилось «доводить до ума» уже на самом «Гноме» вручную.
И тогда инженер-рижанин Федор Федорович (по-иному – Теодор Теодорович и даже Генрихович) Калеп в 1911 году изготовил на базе моторов «Гном» собственный авиационный мотор К-60. Через пару лет усовершенствовал его. Да так удачно, что все летчики отметили, что его моторы, установленные на самолеты, обладали более высокими эксплуатационными качествами, чем французские. Так началась история авиационных двигателей и моторов России. Но в апреле 1913 года первый российский конструктор авиадвигателей умер в самом расцвете сил. Ему всего-то было 47 лет. И вот в цехах «Гнома» стали поговаривать – не успокоился конструктор, является приглядеть за производством. Конечно, это было большое допущение. Ведь на самом деле Калеп большую часть работы провел на заводе «Мотор» в Риге, где был совладельцем и директором. На московском же заводе его двигатели только доделывались, сравниваясь с французскими. Но, видно, рабочим было приятно утверждать, что конструктор и после смерти печется о своем детище. Ну не нравилось им французское руководство. Хотелось погордиться своим, российским мотором.
После революции завод стал «Салютом», но продукция его по-прежнему ценилась невероятно высоко. Развивающемуся производству понадобились новые площади. И чего далеко ходить? Прямо рядом находилась территория старого Семеновского кладбища. Правда, о нем имелась историческая память. Образовалось оно как раз после насыпи земляного Камер-Коллежского вала – тогда было решено вынести за его кольцо московские кладбища. Вот и у Семеновской заставы быстро соорудили погост. В основном хоронили здесь служивый люд – солдат и младших офицеров, поскольку недалеко был Лефортовский военный госпиталь. После Отечественной войны 1812 года сюда свезли найденные по Москве тела французских захватчиков. Уже в ХХ веке скорбные ряды пополнились теми, кто был убит во время революции 1905 года – рабочими Красной Пресни. Ну а там подоспела Первая мировая война и Октябрьская революция. И все внесли свой вклад в пополнение Семеновского кладбища.
Однако власти мало когда отличались почтением «к отеческим гробам». Так что в 1930-х годах часть территории кладбища (вдоль улицы Семеновский Вал) решено было отдать под промышленные площади завода «Салют». Весной 1935 года на кладбищенских воротах вывесили объявление о том, что некрополь закрыт и захоронения запрещены. Кое-как сровняв могилы с землей, на их месте спешно возвели новые цеха и ангары. И в одном из них разместился опытный цех для испытания авиационных двигателей. И началось непонятное.
Рабочие, остающиеся в ночную смену, стали жаловаться на… непонятно как возникающий липкий страх, головокружение и боль, на то, что они чувствуют чье-то постороннее и пугающее присутствие. Дошло до того, что люди стали отказываться выходить в ночную смену и пересказывали друг другу леденящие душу истории о встречах с… призраком.
– А потому, – шептались рабочие, – что цех этот построили прямо на костях. Кладбище было тут. Вот покойники и мстят. Не любят они, когда их тревожат!
Правда, в «органах» подумали иначе. Какие призраки, когда вокруг полно иностранных шпионов, жаждущих выведать и украсть технические секреты Страны Советов?! Да и собственных вредителей в стране масса. Небось гримируются под призраков и пытаются сорвать работу по испытанию новых двигателей.
Происходящим заинтересовался НКВД. Решено было поручить разведку опытному товарищу – коммунисту со стажем и потомственному рабочему, который, кстати, в 1920-х годах и сам работал в ЧК, – Ивану Сергеевичу Храпову. В датах данные несколько расходятся. Есть записи, что расследование начали в декабре 1939 года, а есть – что весной 1941-го. Скорее всего, просто дело двигалось медленно, потому что то, что выяснялось, не лезло ни в какие ворота. Понятно, что о ТАКОМ просто боялись доложить начальству.
Храпова перевели в испытательный цех, он познакомился с рабочими и стал выходить дежурить в ночную смену. Поначалу ничего подозрительного не происходило, но вот на испытание поступила новая модель мотора. В первый же день, проходя по цеху, внимательный Храпов услышал сдавленный и испуганный вскрик. Молодой парень, стоявший у испытательного стенда, вдруг побелел и мелко затрясся.
– Что такое? – метнулся к нему Храпов.
Но парень уже пришел в себя. Протер глаза и прошептал:
– Ничего… так… показалось…
Через пару часов подключили мотор на другом испытательном стенде. Но только он начал работать и подошедший рабочий попытался увеличить мощность, как мотор взревел, а испытатель схватился за горло.
Подбежавший Храпов подхватил рабочего, пытаясь узнать, что происходит. И тот, путаясь, сказал, что, едва он собрался запустить мотор на большую мощность, некто невидимый схватил его за горло.
К вечеру запустили мотор на третьем испытательном стенде. И снова, едва рабочий на стенде попытался увеличить мощность, его тоже некто невидимый схватил за горло, пытаясь помешать испытаниям. Это был уже явный саботаж и, конечно, вредительство.
Храпов распорядился, чтобы испытания проводили на одном стенде. Бегать по всему цеху было не ко времени. А вредителя следовало схватить за руку с поличным. Но странные случаи прекратились.
Однако ночью произошло новое ЧП. Храпов остался в цеху с одним мотористом. Подошла полночь. Глаза у старого рабочего стали закрываться, и тут вдруг он услышал дикий грохот двигателя, за ним… полное молчание. Но как двигатель мог замолчать?! Храпов с трудом разлепил веки и увидел невероятную картину: стенд работал вхолостую, а у стены дрались двое – моторист ночной смены и некто… белесый, почти прозрачный. Невысокая фигура, седые волосы и такие же усы. И этот призрак пытался оттолкнуть моториста от испытательного стенда, на котором вхолостую крутился мотор.
Храпов кинулся к мотористу на помощь. Нужно оттолкнуть постороннего «белесого», а потом и скрутить этого врага народа. Ясно же, что это проникший в цех вредитель, а может, и шпион. Вот только руки Храпова прошли сквозь белесую фигуру. И сам призрак растворился в воздухе.
И в этот миг двигатель, взвыв на стенде, вдруг задымил. И моторист, и Храпов вздрогнули в диком испуге – если бы этот мотор запустили на полную мощность, он бы взорвался. И тогда покалечил бы и Храпова, и рабочего. Выходит, призрак, не дав этого сделать, спас им жизнь. Он что же, понимал, что мотор неисправен и взорвется?!
Наутро Храпов доложил все пришедшему человеку из «органов». Тот, конечно, выслушал. Но только плечами пожал. С одной стороны, не доверять заслуженному рабочему-чекисту и коммунисту со стажем у него не было оснований. С другой – мало ли чего может примерещиться человеку в возрасте – хоть сто раз заслуженному…
Конечно, Храпов почувствовал, что веры ему нет. Потому сам пошел по начальству и предложил перепроверить сборку и комплектацию моторов новой серии. Выяснилось поразительное – моторы с браком. Много дней и ночей думал потом старый рабочий – а ведь призрак не просто так бродил по испытательному цеху и не давал рабочим включать неисправные моторы на полную мощность. А ну как они бы включили их все? И людей и цех разнесло бы вдребезги…
А однажды в заводской многотиражке старик наткнулся на статейку о «пионере моторостроения» и увидел размытую фотографию с подписью «Федор Калеп». Ахнул да и кинулся к мотористу, с которым дежурил у стенда в ту роковую ночь. Моторист поглядел и присвистнул:
– Гляди-ка, он!
– Никому не сказывай! – зашептал старик Храпов. – Молчи! Не поверят. Затаскают еще…
Выходит, правду сказывали старые рабочие про то, что инженер и после смерти контролировал выпуск своих двигателей. Вот и ограждал людей от смерти.
Неправда это, что ушедшие всегда пытаются напакостить живым. Чаще они как раз пытаются уберечь тех, кто остался. Особенно те, кто при жизни были хорошими людьми. Потому и прорываются из своего времени в наше. А как иначе? Все мы – москвичи. И время у нас одно – московское.
Поезд ушел. Насыпь черна.
Где я дорогу впотьмах раздобуду?
Неузнаваемая сторона,
Хоть я и сутки только отсюда.
Замер на шпалах лязг чугуна.
Вдруг – что за новая, право, причуда?
Бестолочь, кумушек пересуды…
Что их попутал за сатана?
Итак, настало время технического прогресса. Рубеж ХХ века отметился невероятно бурным вхождением научных открытий в гущу жизни. Главными стали, конечно, электричество и телефонная связь. Именно эти два фактора – электрическое освещение и проводная связь – и позволили возвести вокруг Москвы реальное – железное – кольцо.
Конечно, железные дороги существовали уже многие десятилетия. Первая – Царскосельская, соединяющая Петербург с загородной царской резиденцией в Царском Селе, – была открыта еще в 1837 году (между прочим, всего шестая в мире). Вслед за ней железные рельсы потянулись по всей стране. Но вот чтобы железную дорогу строили для нужд одного города, а уж тем паче обводили ею город так, чтобы можно было объехать его по кольцу, – это была абсолютно новая идея, а за ней и воплощение.
Строительство началось 3 августа 1903 года. И первый участок Окружной дороги был построен уже летом 1904 года. Знаете, что это было? Перегон от Павелецкой линии. Сама эта линия называлась Рязано-Уральской и была построена еще раньше – к концу XIX века, а ее главный вокзал – Павелецкий (тогда именовавшийся Саратовским, ибо в том городе находилось управление этой дорогой) – был открыт в 1900 году. Ну а Окружная дорога протянула свой первый перегон от Павелецкой линии до… станции Канатчиково. Внимание! Не путать с Канатчиковой дачей, то бишь с психбольницей, о которой пел незабвенный Владимир Высоцкий, хоть психиатрическая больница № 1 и находится рядом (построена в середине XIX века).
Станция же Канатчиково сохранилась до сих пор (Канатчиковский проезд, 6) – двухэтажное коричневое здание, больше похожее на терем с белыми наличниками, дом обходчика и два жилых дома для работников станции. Вот как строили – на века. Неудивительно, что именно с этой станции и начали реставрацию Московской Окружной дороги (Малого кольца) в наше время в 2002 году. И теперь станция работает.
Всю же Окружную Московскую дорогу открыли в 1908 году. Станций тогда было тринадцать. Но для пассажиров были открыты девять: Лихоборы, Серебряный Бор, Военное Поле, Канатчиково, Кожухово, Черкизово, Белокаменная, Владыкино и Воробьевы Горы. Все огромное замкнутое кольцо тянулось на 54 километра и охватывало территорию Москвы и области (около 85 километров). Отсчет станций начинался от Николаевской (потом Октябрьской, ныне Ленинградской) железной дороги и шел по часовой стрелке.
Московские газеты сразу же стали печатать расписание движения поездов. Цена за проезд была довольно высокой (20 копеек за перегон). Так что прокатиться, объехав всю Первопрестольную с пригородами, вышло бы 3 рубля 40 копеек. Учитывая, что зарплата рабочего составляла примерно 20 рублей, для основной массы горожан это было недоступное удовольствие. Так что никаким спросом пассажирские перевозки не пользовались. В конце сентября 1908 года выяснилось, что пассажиры заплатили всего… 132 рубля. И потому Малая Окружная Московская железная дорога быстро перешла на товарные грузоперевозки для нужд города.
Однако вот прошел век, и сегодня мы вновь обращаемся к идее Окружной железной дороги. Сейчас в ней 12 действующих грузовых станций. И хоть кольцо все то же – 54 километра, но с учетом примыкающих веток и подъездных путей железнодорожное полотно разрослось уже до 145 километров. И это ВТОРОЕ – после Садового – ЗАМКНУТОЕ кольцо вокруг Москвы.
ТРЕТЬЕ ЗАМКНУТОЕ кольцо имеет свою необычайную специфику. Оно не наземное, как все до него, и замкнутые, и не замкнутые, оно – подземное. Надеюсь, все уже поняли, конечно, это Кольцевая линия Московского метрополитена. Кто особо интересуется мистикой метро, отсылаю к первой книге «Москва мистическая». А сейчас нас интересует только кольцо.
Кольцевая линия метро открылась не враз. Задумана она была еще в 1930-х годах при строительстве первой линии московского метро (от «Сокольников» до «Парка культуры»). Но потом была война, разруха и восстановление. Так что до Кольцевой линии строители добрались только в конце 1940-х. Первая очередь Кольцевой – от «Курской» до «Парка культуры» открылась в 1950 году. Вторая – от «Комсомольской» до «Белорусской» – начала перевозки через два года. А в 1954 году метрокольцо замкнулось, пройдя от «Краснопресненской» до «Киевской» и соединившись с «Парком культуры».
Между прочим, начальную схему Московского метрополитена утверждал лично товарищ Сталин. Проектировщики в своих первых планах никакой Кольцевой линии вообще не предусматривали. Напротив, предлагали радиальные нити. Но говорят, Сталин, выслушав этот радиальный план развития метро, недовольно посмотрел на чертеж. И вдруг неожиданно поставил на схему кофейную чашку, которую держал в руке.
– Вот ваш главный недостаток! – проговорил он. – В плане нет единства – кольца. Его и постройте!
Именно поэтому, согласно легенде, Кольцевая линия неизменно изображается на схеме метрополитена Москвы коричневым «кофейным» цветом.
Правда, открыли Кольцевую линию уже после смерти «лучшего друга советского метро». Но проектировать начали задолго – и под его чутким руководством.
Еще говорят, что Сталин решил кольцевать линии метрополитена не по прихоти или наитию – о необходимости кольцевой структуры наземной и подземной Москвы он прочел не где-нибудь, а в рукописи сильнейшего московского колдуна – легендарного чернокнижника Якова Брюса, о котором мы уже говорили.
Сталин лично ознакомился с теми рукописями Брюса, что оставались в секретных архивах. Сохранились документы, где «отец народов» настаивал на том, чтобы Москву и дальше строили в соответствии с астрологической картой, составленной некогда Брюсом. И даже, когда грандиозное подземное строительство завершили в 1950-х годах, обнаружилось, что волю Брюса и Сталина все-таки выполнили. На Кольцевой линии построили двенадцать станций – по числу знаков зодиака. И вышло вот что: станция «Курская» точно соответствовала первому знаку зодиака Овну, «Таганская» – Тельцу, «Павелецкая» – Близнецам, «Добрынинская» – Раку, «Октябрьская» – Льву, «Парк культуры» – Деве, «Киевская» – Весам, «Краснопресненская» – Скорпиону, «Белорусская» – Стрельцу, «Новослободская» – Козерогу, «Проспект Мира» – Водолею, «Комсомольская» – Рыбам.
Даже если бегло взглянуть на эту раскладку, сразу видится ее правота. Та же «Комсомольская» выходит аж на три вокзала, то есть люди, как рыбки, расплываются во все концы. «Новослободская» принадлежит Козерогу – самому упертому, консервативному знаку, не любящему перемен. Так и вышло – именно на этой станции позже всех построили пересадочный узел. От нововведений она старалась удержаться до последнего. К тому же Козерог – зимний знак, на него приходится Новый год. Вот и станция горит подсвеченной мозаикой, как елка разноцветными фонарями. И ни одного такого оформления ни на какой другой станции нет: ведь Новый год – единичный праздник года.
Ну а «Белорусская» (воин-Стрелец) украшена изображением воинской славы. Дева, обожающая развлечения, имеет в своем ресурсе именно «Парк культуры». К тому же Дева считается самым интеллигентным знаком зодиака – так что не просто парк, но именно – культуры.
Ну разве не оккультная схема? Мало того, что это кольцо существует под землей, так оно прямо-таки насыщено мистикой. Недаром на Кольцевой линии метро больше всего необъяснимых событий. Еще бы, кольцо – средоточие подземного мира города. Практически все пассажиры, что путешествуют именно по этой линии метро, готовы подтвердить – поездки здесь самые тяжелые, настроение падает даже у самых завзятых оптимистов. Здесь всегда душно и трудно дышать. Толпа напирает особо жестко. На станциях вечно непонятные звуки. Часто мерещатся и разные видения. Недаром именно по этому кольцу ходит поезд-призрак московского метро.
Невероятно, но факт – жуткий поезд встречало много людей. Каждый месяц 30-го числа по Кольцевой линии метро проносится, притормаживая у перронов, этот мистический состав. Пассажиры в нем сидят или стоят не шелохнувшись. Не слышно никаких звуков, не видно ни одного движения. Обычно двери этого призрачного поезда не открываются. Да и большинство реальных пассажиров, ожидающих на платформе, поезда-призрака не видят. Но исключения все же находятся. Наверное, это люди, обладающие особо развитой психикой и некими экстрасенсорными возможностями.
Мистики говорят, что этот полночный поезд везет особых пассажиров – тех, кто погиб на прокладке и стройках метрополитена. Кто знает, сколько народа засыпало землей при проходке станций, сколько умерло от истощения и измотанности на той стройке коммунизма? Сначала, чуть не вручную, напрягая все силы, используя заключенных, как скотину, чья жизнь ничего не стоит, строили в 1930-х годах первое метро от «Сокольников» до «Парка культуры», потом возводили подземные дворцы после войны, уже в 1950-х. И опять – почти без помощи машин, на людях, как на тягловой силе. Сколько же строителей и прокладчиков погибло! И уместились ли они в один поезд, или по Кольцевой линии бродит тьма таких поездов-призраков, в которых до сих пор, как в бессмертной ленте Мёбиуса, «крутятся» загубленные души, не находя покоя?
Кстати, почему это происходит на Кольцевой линии? Ответ прост – Кольцевая соединена переходами со всеми другими. Она – средоточие. Так где же ходить поезду-призраку, чтобы охватить все станции метро, как не по подземному кольцу?
Но ведь и горожанам где ездить? Кольцо – основная магистраль подземки. Портал, принимающий не только современных пассажиров, но и хранящий где-то в недрах своей памяти пассажиров Вечных, навсегда оставшихся на стройках тех ударных советских пятилеток. И запомним – ТРЕТЬЕ ЗАМКНУТОЕ кольцо города.
Век скоростей востребовал скоростные магистрали. Ясно, что дерево, камень, железо для этого уже не годились. На помощь пришел железобетон – материал ХХ века (хотя на самом деле он, как тандем железа и бетона, придуман еще в 1861 году).
Москва разрасталась, и ее транспортные проблемы требовали решения. Главное, нужно было разгрузить исторический центр мегаполиса от транзитного транспорта, следующего через Москву или в другой конец Москвы. Вот тогда-то в середине 1950-х годов и было начато построение Московской кольцевой автомобильной дороги (МКАД) – четвертого ЗАМКНУТОГО кольца вокруг Москвы. Вообще-то знатоки помнят, что проектный план и начало строительства пришлись еще на рубеж 1930–1940-х годов. Но война прервала эти планы. И возникла МКАД поэтапно только в 1950–1960-х годах. Сейчас длина кольца почти 109 километров. На нем 76 мостов и путепроводов, в том числе и шесть больших мостов через Москву-реку. Ширина МКАД рассчитана на десять транспортных полос – по пять в обе стороны. Теперь дорогу постоянно реконструируют и «улучшают». Но все улучшения идут по принципу незабвенного В.С. Черномырдина: «Хотели как лучше, а получилось как всегда». Транспортная проблема как и осталась проблемой. Ну а пробки на МКАД давно стали притчей во языцех.
Не решило транспортную проблему и еще одно автомобильное кольцо, выстроенное в конце 1990-х – начале 2000-х годов, – Третье транспортное. Его проложили в черте города, в южной части оно даже идет параллельно Окружной дороге и имеет три тоннеля – Лефортовский, Кутузовский и Гагаринский. Общая длина Третьего транспортного кольца (ТТК) – 36 километров, а тоннели занимают 5 километров. Оно и стало пятым ЗАМКНУТЫМ кольцом вокруг нашего города.
Итак, подытожим. Всего вокруг Москвы выявилось семь колец:
• Бульварное кольцо (не замкнутое);
• Садовое кольцо (первое замкнутое);
• Камер-Коллежский вал (не замкнут);
• Окружная железная дорога (Малое кольцо Московской железной дороги – второе замкнутое);
• Кольцевая линия метрополитена (третье замкнутое кольцо);
• Московская кольцевая автомобильная дорога (МКАД – четвертое замкнутое кольцо);
• Третье транспортное кольцо (ТТК – пятое замкнутое).
И о чем это может говорить пытливому уму? Нет, не о том, что хоть и есть семь кругов, но все равно не пройти, не проехать – кругом пробки. Семерка – число… магии. Эзотерики считают, что именно 7 отражает двойственность мира, включающего две ипостаси – мира явного (Яви) и мира тайного, наважденческого (Нави). Это число земных тайн и сокровищ – вспомните семь чудес света. Но это еще и число тайн Космоса и Времени (7 правящих планет и дней недели). А также и число гармонии и красоты (7 цветов радуги, 7 нот). Это число вечного учения, постижения, но так и не раскрытия существа тайны.
Так и город, окольцованный семью кольцами, – ему суждено вечно стремиться к чему-то, делать, создавать, познавать, но так и не познать. Вспомним, Петербург – город результата. Москва – город смешения всего со всем и каждого с каждым. А при таком «растекании по древу» когда еще результат наметится!..
Однако при таком вечном двигателе есть и самая положительнейшая сторона. Семерка – это три плюс четыре. Цифра не парная. А вот восьмерка – 4 и 4 – цифра парная и двоякая. А еще знаете, что такое восьмерка? Это лента Мёбиуса – закольцованный перевертыш, из которого нельзя вырваться. Такая лента – морок. Кажется, что поднимаешься вверх, на новый виток, а глядишь, и опять оказываешься на том же месте, а то и вовсе скатываешься вниз.
Получается, нашему городу еще сильно повезло. Окольцованный семь раз, он наращивает энергию. Хоть и тратит ее часто зазря, но все равно поднимается вверх по пути развития. И от стагнации его как раз и отделяет отсутствие еще одного кольца – восьмого. Так, может, будет лучше построить вокруг него не еще одну кольцевую дорогу, как сейчас предлагается? Еще одно кольцо проблемы не решит. Может, надо искать какое-то иное решение транспортных проблем?
Зато в магическом плане семь колец вокруг Москвы придают городу невероятный магический потенциал. Хорошо это или плохо? Это как поглядеть. Магические кольца несут невероятную энергию. Семерка подталкивает горожан на знание, познавание. Каждый день необходимо узнавать нечто новое, причем не важно что – новости планетарного масштаба или просто городские сплетни. Все пригодится. И верно: кто владеет информацией, владеет миром.
Наш город – наисильнейший плавильный магический «котел». Не потому ли сюда рвутся только лучшие силы со всей страны? Но Москва переплавляет не только судьбы, но и времена. Не потому ли здесь неимоверное количество порталов времен – постоянно открывающихся, к тому же абсолютно неконтролируемых? Почему так? А потому, что общее время слагается из времен отдельных людей. А москвичи, замотанные «переплавками» и городской суетой говорливой столицы, практически уже не имеют личного времени. Получается, они свое-то время не контролируют. Куда уж им контролировать время городских порталов? Вот и появляются на наших улицах и площадях «странные личности», «непонятные незнакомцы», путаются времена и переходят друг в друга.
Этому способствует и еще один фактор: пять замкнутых колец. Пятерка – число огненной стихии, свободолюбивой и непредсказуемой. Это число любопытства, жажды впечатлений, приключений и риска. Она тянет людей к авантюрам, быстрому обогащению, подзуживает на разные неожиданные выходки. Пятерку называют «великим посвятителем». Она посвятит вас во что угодно – потом не жалуйтесь. Недаром наш город перемелет всех. Принцип пятерки – все или ничего. Девизом может стать поговорка: пан – или пропал. Она будет требовать карьерного роста, таскать в путешествия, твердить, что жить надо по полной программе – от рассвета до заката. А потом и всю ночь. Словом, вперед – и с песней! И если у вас не хватит на такую жизнь энергии, она просто выкинет вас на обочину своего пятого кольца. Пятерка требует побед. Недаром олимпийским символом стали пять колец. Конечно, скажут, что это символ пяти континентов. Но это пятерка – азарт, риск, усилия на грани всех возможностей и победа.
Такова и жизнь в современной Москве. От первого кольца обороны (Земляной вал) она переходила ко второму кольцу общения и деловых связей (Камер-Коллежский таможенный вал). Вобрала в себя земную энергию технической цивилизации (Окружная железная дорога) и подземную энергию (Кольцевая линия метро). Набрала скорости на МКАД и ТТК. Пять – цифра развития, движения и любопытства, однако и параметр непредсказуемости, неустойчивости. Наши пять замкнутых колец уже не охраняют город, как могли бы, например, четыре (4 – устойчивость). Но пять колец, как пять лучей загадочной звезды, тянут в пять разных сторон. Не потому ли современные горожане не могут определиться в собственных желаниях, жаждут «все или ничего», не то что не заботясь, а даже и не задумываясь о результате.
Словом, система охранительного круга перестала работать. Но чтобы не пойти вразнос, системе нужно как-то выпускать пар. Вот для этого и хороши два незамкнутых кольца. Не потому ли москвичи до сих пор столь трогательно относятся к своим бульварам и помнят о расположении древних застав, что Бульварное кольцо и сеть улиц, названных «валами», позволяют городу замедлять стремительный бег по пяти замкнутым кольцам?
Ну а время затормаживает этот безумный бег по-своему – опять-таки создает порталы, дабы перемешать тягучие времена прошлого со стремительным разбегом настоящего. Отсюда и те же явления – странных гостей и таинственных незнакомцев. Город и время хранит нас, неразумных. Ведь мы сами втиснули себя в пять авантюрных колец. Впрочем, кто знает, может, нам суждено именно стать «панами» и получить «все», а не «ничего». Может, такая круговерть жизни и времен задумана свыше? И может, если мы рассмотрим тайны своего города и его загадочные места, мы сумеем понять что-то важное?
Начнем, пожалуй.
Вы – останьтесь. Вам за мною
Не идти. Туман – глубок.
Я уйду, закроюсь мглою…
Путь неведом и далек…
Сегодня при слове «Останкино» возникает единственная ассоциация – крупнейший телецентр в Европе, чья телебашня занимает пятое место по высоте в мире. Впереди Останкинской башни только небоскребы Бурдж-Халиф (Дубай), «Небесное Дерево» Токио, телебашни в Гуанчжоу (Китай) и Торонто (Канада).
Казалось бы, работать в таком престижнейшем месте – одно удовольствие. И вправду, поначалу люди рвутся «на телевидение» – хоть одним глазком взглянуть. Но вот закавыка: побывав в любом из помещений студий «Останкино», почему-то потом всегда и всем рассказывают, сколь там некомфортно – огромные коридоры нагоняют страх, кажется, что в них заблудишься раз и навсегда, приглушенный свет в переходах навевает странную тоску и тревогу, накрывающие человека прямо-таки «с головой». Входя в телецентр, люди обычно улыбаются, но на выходе ни одного не то что улыбающегося – спокойного лица не встретишь. Кажется, все, кто вылетает из разных зданий центра, несут в город тревогу, сумятицу, некую мистическую жуть. Да там даже время идет по-своему – то останавливается, то летит стрелой. Сколько прошло – непонятно. Куда ушло-расплескалось – неизвестно. Ощущение времени вообще теряется, оставляя в душе человеческой пугающее ощущение неустойчивости, непредсказуемости и вообще хаоса дальнейшей жизни.
Рабочие, служащие, дикторы, актеры – все, кто трудится в «Останкине», конечно, ссылаются на нервозность работы, постоянную нервотрепку, вечную хроническую усталость, головные боли и депрессию, жалуются на то, что их жизнь словно «сжигается на кострах искусства». Но почему тогда они не хотят вырваться из этой своей замкнутой круговерти, развеивающей их жизни? Почему до последнего остаются на своих местах, берясь даже за плохо оплачиваемую работу «на нервах», но все равно в другом месте себя «никак не видят»? Почему в конце концов даже те, кто уволился из «Останкина», мучительно тяжело привыкают к новому месту работы, а часто и просто так ездят поглядеть на «свою башню»?
«Все это – тлетворное притяжение медиабизнеса и масс-искусства», – скажут одни. «Это просто погоня за известностью хоть на час, а еще за большими бабками», – присовокупят другие. Но неужели люди могут не обращать внимания на тяжелое самочувствие и нервное истощение? А на странные мысли, которые начинают роиться в голове, на дикие чувства, начинающие разъедать душу, они тоже не обращают внимания?!
А мысли в районе «Останкина» имеют весьма трагический оттенок. Статистика самоубийств там непонятно высока. И ведь не неизлечимо больные кончают с жизнью, а вполне нормально до того живущие люди. То есть жил человек себе и жил. И вдруг – бац! – и нет его. И способ ухода из жизни у всех одинаковый – шаг в окно с высоты. Прямо в Небеса. Причем частенько и с детьми за руку. Да, был случай и вовсе невероятный. Молодая мама пододвинула стол к окну, взяла за ручку дочку и шагнула вниз. А вслед за ними шагнула и соседка, забежавшая поглядеть, а что это такое тяжелое здесь двигали.
Отчего же такая странная атмосфера, столь притягивающая самоубийства?! Сюда даже приезжают люди с разных концов Москвы, чтобы, шагнуть вниз. Конечно, рационалисты скажут: жизнь такая плохая, вот люди и не выдерживают. Технари вспомнят бесчисленные силовые кабели и сильнейшее электрическое поле, влияющее на людскую психику. Но мистики и эзотерики тяжело вздохнут…
Они-то кое-что знают. Ну а, как известно, умножающий знание умножает печаль, Так сказал Соломон, а он был Мудрым. На самом деле людей притягивает сама земля. Ведь здесь, в Останкине, издревле еще до XIV века было кладбище. самоубийц. По церковным законам их не разрешали хоронить на обычных погостах, ведь они совершили самый страшный грех – отказались от жизни, дарованный им Богом. Отринули этот Божий дар. Стоит вспомнить, что такое отрицательное отношение к самоубийству существует не только в православии, но и в других религиях. Например, индусы считают, что человек, совершивший грех самоубийства и тем самым доказавший, что он не нуждается в жизни, больше ее никогда и не получит. Высшие силы не разрешат его душе переродиться. Напротив, неудавшуюся душу просто распылят в космическом пространстве.
Так вот, самоубийц в Останкино свозили со всей Москвы (тогда же это была даже не окраина города, а совсем отдаленное место), не закапывали в землю, а просто сбрасывали в один общий ров. И это продолжалось века. Неудивительно, что вся земля была усеяна останками. Отсюда и прозвание ее – Останкино или Останково, как говорили раньше. Жуть, верно?
Останкинский дворец-музей
Неудивительно, что в первые же дни работы по возведению комплекса Останкинской башни, в 1960 году, случилось страшное – ковш экскаватора наткнулся на какую-то полость. Та осыпалась. И глазам ужаснувшихся строителей и бегавшей вокруг любопытной детворы предстали старые полуистлевшие кости. Огромное количество костей. Останки…
Этот случай записала в октябре 1960 года Наталья Захарова, бывшая тогда пионервожатой одной из останкинских школ. К ней прибежали дети, испуганные, но с лихорадочно блестящими глазами.
– Нас выгнали со стройки! – перебивая друг друга, кричали они. – Но мы такое видели!..
Немудрено, что этот район веками имел ужасающую репутацию. Даже когда в конце XVII века графы Шереметевы воздвигли там свои палаты и дворец, перестроили и починили развалившиеся избы своих крепостных и привели все хозяйство в порядок, дурная слава места не улетучилась. Да, в Останкинский дворец съезжалось множество гостей. Ну а в знаменитый крепостной театр, где в оперных партиях блистала Параша Жемчугова, великая певица с чисто русской трагической судьбой, охотно и не раз приезжали императоры и императрицы. Но вот деталь – никто из гостей никогда не оставался у Шереметевых на ночь. Все стремились разъехаться по своими домам. Видно, все-таки, несмотря на хлебосольность графа и великое искусство его крепостных актеров, гости чувствовали себя в Останкине не в своей тарелке.
И было с чего! Конечно, граф не рассказывал приглашенным историю своих земель. Но этого и не требовалось – гости и сами знали трагические легенды и события останкинских мест.
Конечно, самим Шереметевым усадьба досталась в приданое после женитьбы Петра Борисовича Шереметева на княжне Варваре Черкасской в 1743 году. Ну а роду князей Черкасских Останкино было пожаловано еще государем Михаилом Федоровичем Романовым.
Это все приятные истории. Но были и потайные – ведь и до XVII века Останкино существовало. Но почему-то именно о тех временах никто не хотел вспоминать.
Первые документально подтвержденные упоминания об Останкинских кладбищенских землях относятся к 1558 году. Тогда царь Иван Грозный пожаловал эти бесхозные, тогда еще подмосковные земли своему любимцу боярину Алексию Сатину. Тот и порешил построить здесь родовую усадьбу. Дом-то боярин построил. Но когда собрался распахать пустошь, на которой потом, спустя полтора века, и был возведен шереметевский Останкинский дворец, к нему неожиданно заявилась горбатая старуха. Никто не знал, как ее зовут, сколько ей лет. Но все окрестные жители помнили ее всегда. Горбунья занималась зельеварением, то есть варила травы, лечила болезных и страждущих, а по совместительству приглядывала за старыми могильниками. Конечно, когда кто-то заболевал, то кидался к старухе, величая уважительно бабушкой, но как выздоравливал, тут же менял свой взгляд, обзывая старуху ведьмой. Это уж так заведено.
Бабка-то, видно, была умной. Она не только могла наперед предсказать, что случится, поворожить на хорошую жизнь, но и понимала, что кладбищенские земли трогать не след. А уж тем паче отводить их под пашню. Ведь, попробовав ее урожая, можно и на тот свет отправиться. Так что, явившись к новому хозяину, боярину Сатину, старуха горбунья изрекла:
– Не смей распахивать! Не тревожь останковую землю. Ослушаешься – быть беде!
Но разве бояре кого слушают? Сатин приказал начать работы. Крестьяне повиновались – и первая борозда вспорола землю.
Вот только на другой день прибыл к Сатину приближенный царский человек – некий выходец из немецких земель, называемый Орном и ставший в Москве любимцем Ивана Грозного, ну и, конечно, влиятельным опричником. О чем толковали два царских любимца, неведомо. Но известно другое – к вечеру после большой ругани и потасовки боярин Сатин сбежал из своего нового жилища. Его сыскали с собаками и увезли в Кремль. Ну а там милостивец-царь Иван приказал казнить боярина. Как объявили – за мятеж. Ну а за что на самом деле – неведомо. Вот только опричник Орн получил награду – пожалованные теперь уже ему останкинские земли.
Первое, что сделал, – начал раскапывать землю вокруг новопостроенного дома. Что искал? Окрестные жители усмехались: известно что – небось боярин Сатин богат был, а вот после смерти никаких сокровищ в доме не найдено. И где же тогда они? Ясно – закопал где-то.
Через пару дней в новое поместье Орна прискакали его дружки-опричники. Жизнь круто изменилась. Днем компания спала, зато по ночам гуляла. Крики, песни на непонятном языке, странные для русского слуха инструменты приводили окрестных жителей в ужас. Но потом началось и вовсе светопреставление – перерыв землю вокруг дома, Орн со товарищи начали раскапывать могилы по всему Останкину.
И снова явилась старуха горбунья. Снова попыталась урезонить зарвавшегося горожанина:
– Почто занимаешься бесчинствами? Почто трогаешь могилы? Почто не уважаешь предков?
– Это же не мои родственники! – осклабился Орн.
– Все человеки – родственники, – проговорила старуха. – Все произошли от прародителей – Адама и Евы. Все жили, каждый в свое время. И на их костях теперь вот и мы живем. И должны уважать тех, кто был до нас.
– Какое мне дело до тех, кто жил прежде? – зло оскалился Орн. – Я живу в свое время. А на остальное мне плевать!
– Не бывает «своего» времени! – отрезала бабка. – Время – общее. Просто каждый вносит в общую ткань свой вклад.
– Ежели так думать, – вскинулся опричник, – то из общего котла каждый может и себе взять. Не позаимствовать ли мне времечка, чтобы жить века?
– Ишь скалишься! – Горбунья тяжело оперлась на клюку. – Не будет у тебя больше времени! Осталось тебе три дня и три ночи!
Бабка круто развернулась и пошла прочь. Опричник хотел кликнуть стражу, чтобы накостыляла бабке за такое пророчество, но почему-то застыл, даже рта не сумев открыть. И только подумал: «Вот ведьма! Да чтоб ей – да ее же пророчество! Ну а уж время-то ее я вполне себе забрать могу!»
Ночью опричник вышел потихоньку, чтобы товарищи не увидели. Он знал, где обитает старуха горбунья – в старой деревянной хижине на противоположном краю Останкина. Там поутру и сыскал удавленную бабку парнишка, что пришел к ней за травяным лекарством для отца, вывихнувшего ногу. Слух о смерти знахарки-ворожеи облетел округу. Впрочем, компания Орна не обратила на него никакого внимания. Им предстояло дело государевой важности, ради которого они и сидели вдали от Кремля в останкинской усадьбе. Но этой ночью им предстояло встретить возвращающихся тайных царевых слуг, посланных по секретному поручению самим Иваном Грозным.
В чем была цель такого тайного указа, знал только Орн. Доверенные слуги государя Московского везли ему одну из самых древних и могущественных реликвий – старинный золотой перстень. Несколько ночей кряду царь Иван Васильевич беседовал об этом перстне с Орном. Видно, доверял. Что ж, и цари должны хоть кому-то доверять. Вот только сам Орн отлично знал, чем кончили ближние бояре, коим Грозный тоже доверял. Костер, плаха, яд, удавка – вот чем наградил их пресветлый государь за доверенность.
Но Орн решил по-другому – по-своему. Перстень, который везли из дальних стран царевы слуги, был не только золотым, но и магическим – всемогущим. Потому что являлся стариннейшим Перстнем Мироздания. Человек, владевший им, мог владеть и пространством и временем. Мог получить неограниченную власть и всепрощение во всех делах своих. Владелец перстня становился подобен богу, ибо и сам перстень был создан одним из древнейших богов – древнеегипетским Гором. Царь Иван называл того бога Хор или просто Ор без придыхающей согласной. Еще и заметил, что Ор совпадает с фамилией Орна. Может, потому и отличил его доверием среди всей опричнины?
Древний Гор египетский был богом наимогущественнейшим. Он победил своего врага, злодея Сета, освободил от его власти народ, воскресил своего отца Осириса, убитого Сетом. За то Осирис и отдал Гору во владение царство живых. Сам же стал владыкой царства мертвых. То есть получалось, что, как сын, Гор был царем живых, а как наследник, – царем мертвых. Вот и Иван Грозный мечтал получить Всевластие, стать равным богам, ибо очень уж страшился Божьего суда. Вот ведь человек-то! Днем режет заживо, а по ночам валяется на каменном полу, грехи замаливая. Странна она, эта загадочная душа русская. Да и страшна к тому же…
Словом, поразмыслив, Орн решил сделать по-своему. Доверенных слуг царя он встретит. Перстень Гора-Ора у них заберет. Самих их, как приказал Грозный, зарежет. Но вот кольцо Мироздания оставит себе. С ним и скроется.
Ночью все прошло как задумывалось. Пока други-опричники сражались с охранниками царских посланцев, Орн сумел пробиться к самим доверенным лицам. От доносчиков он знал, что магический перстень зашит в поясе у одного из них. Так что сначала зарезал обоих, а потом вспорол на одном из тел пояс, даже не снимая его.
Тяжелое золотое кольцо упало в ладонь, приятно радуя весом и блеском. Орн удовлетворенно хмыкнул и, заскочив за давно приготовленным мешком с собранными по дому ценностями, вскочил на резвого коня. Миг – и он полетел стрелой. Прочь от этого дома, прочь от Останкина, прочь из Москвы.
Луна светила не сильно, но и не слабо. В самый раз для тайного и поспешного отъезда. И вдруг. луна закрылась облаком. Ветер закрутил ветки деревьев. Конь под Орном захрапел и вдруг встал, едва не выбросив всадника из седла.
Прямо на расстоянии вытянутой руки перед опричником выросла из-под земли корявая фигура горбуньи, черная в отраженном свете луны. Старуха злобно ухмылялась и протягивала руку:
– Добыл колечко, иуда? Ну тогда давай!
И от этого простого жеста кровь Орна застыла в жилах.
– Прочь! – дико заорал он. – Ты мертвая!
– И чего? – хихикнула горбунья. – Заберу колечко и буду жить вечно!
– Это я буду вечен! Ведь это я забрал твое время себе!
– Не в коня корм, голубчик! – плотоядно улыбнулась черная бабуля и стукнула клюкой о землю.
Конь, заржав, выгнул спину и сбросил всадника. Орн грохнулся наземь, сломав шею. Вещунья даже не наклонилась к нему, а только щелкнула пальцами. Из потаенной складки рубахи Орна выплыл перстень Ора и подлетел к скрюченной ладони.
– Разве ж можно так-то? – вздохнула вещунья. – Такое сокровище по миру таскать?! А ну как попадет в лихие руки? И ведь чуть не попал. Что лют-царь Грозный, что опричник-убивец. Не им владеть Перстнем Мироздания! Конечно, таких перстней семь. По разным странам скрыты. Но в наших землях, видно, мне его хранить придется. Других-то хранителей не сыскалося.
И горбунья медленно побрела по полю. О чем она думала? Чего хотела? Где спрятала потом мистический перстень – неизвестно. Но известно иное – с тех пор она стала вечным призраком Останкина. Или его вечной хранительницей?..
Потому что накануне разных трагических событий она являлась к людям, стараясь предупредить о зле, пожаре, убийстве и других несчастьях. В 1799 году император Павел посетил Останкино, гостя у графов Шереметевых. Стража оттеснила москвичей, которые сумели как-то пробраться поближе к Шереметевскому дворцу. Но старая горбатая женщина в опрятном платочке все же сумела неведомым способом оказаться рядом с императором. Охранники кинулись к ней, но Павел остановил их. Он и сам был не чужд магическим знаниям и сразу почувствовал в старушке нечто мистическое. Целый час он беседовал с ворожеей – с глазу на глаз при закрытых дверях. Когда вышел к Шереметевым, только и сказал: «Теперь я знаю, чего ожидать». Охрана меж тем кинулась в залу к старухе. Но там никого не было.
По преданию, останкинская вещунья предсказала Павлу, что он будет править четыре года, четыре месяца и четыре дня. Три четверки – число неотвратимости трагического события.
– Не нам, смертным, спорить с судьбой! – сказала пророчица.
– Но где я умру? – спросил Павел, которого с рождения притягивали детали его будущей смерти.
– Там же, где и родились, государь! – кратко ответила провидица.
Другая встреча останкинской горбуньи зафиксирована в 1856 году. Тогда в уже заброшенный Останкинский дворец приехал Александр II. Поднимаясь по каменным ступеням парадного крыльца, император оступился. Но его поддержала под локоть невесть откуда взявшаяся старуха:
– Осторожно, государь-батюшка! Тебе же еще четверть века править. Ты Богу надобен.
– Коли надобен, управлюсь, – прогудел император. – Коли с Богом-то…
– Но убьет тебя безбожник! – жалостливо прошептала старушка и… исчезла.
Как известно, так и вышло. Двадцать пять лет – с 1855 по 1881 год – Александр, освободитель народа от крепостного права, царствовал в России, ничего не боясь. Но 1 марта 1881 года был убит бомбой, брошенной народовольцами-безбожниками.
А ведь останкинская горбунья пыталась предупредить государя о безбожниках-то. Но видно, чему быть – того не миновать. И именно в правление Александра по России прошла огромная волна безбожия. Ну а потом наступил и девятый вал…
А останкинская «ведьма» по-прежнему предостерегает москвичей. Говорят, даже перед трагическим пожаром на Останкинской телебашне редакторы видели в коридорах ее призрак. Черная старуха горбунья что-то беззвучно кричала и махала клюкой. Потом, конечно, сказали – это она и виновата. И никто не подумал, что это наговор. Черная вещунья, напротив, пыталась предупредить, что через пару часов начнется страшнейший пожар за всю историю и Останкина, и Москвы. Что людям надо покинуть роковое место. Но кто ж будет слушать стариков, хоть и призрачных?..
Ну а что же перстень Ора или Гора – кому уж как приглянется?
Куда спрятала его старуха – подальше от ненасытных людских глаз, неведомо. Но существует легенда о том, что однажды, прямо перед приездом императора Павла в Останкинский дворец, перстень Ора явил себя людям. По одному варианту, крепостной живописец графа Шереметева увидел во сне некую фигуру и, поднявшись, еще не придя в себя со сна, зарисовал виденное. Получился портрет с довольно размытыми чертами лица, зато с точным детальным изображением завораживающего кольца странной формы на пальце у ночного видения. По другой версии – незнакомец лично явился к художнику и приказал написать портрет. Но позировал всего раз, отчего живописец сумел зарисовать только кружева и старинное золотое кольцо на пальце, само же лицо незнакомца осталось непрописанным.
Есть ли во всем этом доля правды, не ясно. Но Павел I, прибыв в Останкинский дворец и поговорив с вещуньей, действительно потребовал показать ему коллекцию живописи и работы крепостных художников. И долго стоял, разглядывая один из портретов, где был нарисован кавалер в чем-то голубом. Легенды утверждают, что голубым был камзол кавалера. Но сотрудники музея (а сегодня Останкинский дворец – музей) считают, что речь может идти и о портрете, где портретируемый в широкой голубой ленте через плечо, и даже о портрете мальчика в голубом.
Вот только замечательная деталь – после посещения Павла этот портрет пропал. Ну а потом, когда появился вновь, кольца на пальце кавалера уже не было. Нет его и на картинах, сохранившихся до наших времен. Видно, останкинская ворожея позаботилась о том, чтобы даже изображение кольца никого не смущало. Ну а «показ» его предназначался только для одного императора Павла с его трагической судьбой.
Останкинская башня
Впрочем, о кольце Гора не забыли. Его искали всегда. В 1812 году французы вошли в Москву, и в Останкине разместился полк генерала д’Орна. Сам генерал повел себя странно. Он ездил по окрестностям. Найдя переводчика, пытался наладить беседу с окрестными крестьянами. Те, порывшись в коллективной памяти, вспомнили, что некогда, во времена Ивана Грозного, в этих местах был дом, подаренный царем ближнему опричнику Орну. И хотя тот вроде был из немцев, но все равно фамилия его походила на фамилию французского генерала. Так что крестьяне решили, что нынешний генерал – потомок того, давно сгинувшего опричника. Вот и не клеились беседы с французом. А ну их, супостатов этих!
Но нашелся в деревне один крестьянин, крепкий середнячок, задумавший срубить с француза деньжат на хозяйство. Конечно, объегорить захватчика – дело святое. Крестьянин понял, что на самом деле ищет француз. И ведь не в сундуках с сокровищами дело-то было, как думали окрестные жители. Крестьянин-середнячок уразумел, что генерал ищет то магическое кольцо, которое вроде бы забрал некогда его предок себе, но потом потерял.
Ну а ловкий крестьянин вспомнил, как однажды шел он по заросшей пустоши. Утомился и устроился отдохнуть под раскидистым старым дубом – кстати, единственным деревом на всей пустоши. Раскинул руки лежа, а пальцы-то и попали то ли в кротовую нору, то ли в расщелину между корнями дерева. И вот там-то, в расщелине, нащупал крестьянин какой-то небольшой мешочек. Хотел вытащить, да тут его как молнией ударило. В глазах потемнело, пальцы затряслись. Откатился он подальше от дуба, но как в себя пришел, снова протянул руку к расщелине. И опять так плохо стало, что аж небо с овчинку пригрезилось. Плюнул тогда крестьянин: ну ее, эту находку, себе дороже станет!
И вот теперь, припомнив все это, решил он рассказать французу – пусть генерал сам из-под дуба странную находку вытаскивает. А ему, сметливому крестьянину, золотишка отсыплет.
Хорошая мысль! Да только не случилось задуманного-то. Пришла в сумерках в деревушку старуха горбунья с кривой клюкой да и прошла прямо к избенке сметливого крестьянина. Немного времени там провела, потом опять через всю деревню, не таясь, вернулась. Вышла за околицу да и. сгинула в темноте. А наутро крестьянина-то на лавке мертвым нашли. И полетели по деревне разговоры: хотел, дескать, покойник французу д’Орну тайное место останкинского клада открыть. Да вот хранительница Останкина его остановила. И ведь прилюдно явилась – на виду у всех. Видать, всех предупредить хотела – с каждым предателем так станется!
В общем, уехал генерал д’Орн не солоно хлебавши. Значит, не время еще отдавать кому-то Перстень Мироздания. Нет еще столь достойных людей, чтобы временем и пространством распоряжаться. И уж тем более не французскому генералу и даже не самому Наполеону такое могущество в руки давать.
Впрочем, не один перстень Гора таится где-то на свете. Поминала же останкинская горбунья о семи перстнях. И вот однажды – в 1860 году – один из перстней сыскался. Тогда известный французский египтолог маркиз Пьер д’Агрен нашел на раскопках в египетской Долине фараонов странный перстень с необычной гравировкой: два равносторонних треугольника, перечеркнутые тремя параллельными, но прерывающимися линиями. Подобный узор не встречался на древнеегипетских кольцах и талисманах, но найден он был в могиле жреца, которого, если судить по надписям, звали Шуа, или Жуа, или Яуа. Конечно, читателям ХХ века, знакомым по роману «Мастер и Маргарита» Булгакова с именем Иешуа, сразу видится некая аналогия. И конечно же она весьма спорна. Древнеегипетский жрец явно не может иметь ничего общего с прообразом самого Создателя, так что и странный его перстень, скорее всего, просто некий жреческий знак.
Египтолог д’Агрен вообще не усмотрел ничего выдающегося в перстне – мало ли открытий приносит египтология чуть не каждый день… Ну узор, не встреченный ранее. ну камень, из которого его выточили, не знаком…
Впрочем, любой ученый всегда любопытен. Вот и Пьер отдал перстень на экспертизу. Выяснилось, что реликвия была изготовлена не из камня, а из керамики особого рода, со временем почти не отличающейся от природного материала (недаром ее даже прозвали ассианским камнем). Но вот время создания перстня поразило всех: драгоценная реликвия оказалась старше самых древних пирамид. Более того, эзотерики, подключившиеся к изучению необычного перстня, заявили, что символы, изображенные на перстне, обладают крайне сильной энергетикой. Они способны охранить обладателя кольца от сильнейших негативных влияний и от любой агрессии, на него направленной. Известный французский исследователь Арнольд де Белизан даже высказал гипотезу, что перстень жреца Шуа перешел к нему через множество поколений от цивилизации, которая существовала задолго до древних египтян. Так, может, это была Атлантида и загадочный перстень некогда принадлежал жрецу-атланту?
Всерьез или с улыбкой Белизан высказал такую версию, история умалчивает. Но известен поразительный факт. Нашедший необычное кольцо египтолог Пьер д’Агрен сделал с него несколько копий, которые весьма понравились его со-братьям-исследователям. Одна такая копия перстня жреца-атланта оказалась у легендарного английского археолога-египтолога Говарда Картера. 4 ноября 1922 года он нашел засыпанный вход в гробницу Тутанхамона. Открытие этой фараоновой гробницы стало крупнейшей находкой в истории египтологии. Однако, как это ни странно, практически все участвовавшие во вскрытии гробницы ученые скончались при загадочных обстоятельствах. Отсюда и пошли разговоры о проклятии фараонов. Одного лишь Картера легендарное проклятие не коснулось. Он умер только в 1939 году у себя дома в своей постели и от вполне естественных причин.
Оказалось, что перед началом работ предусмотрительный лорд Картер надел себе на палец копию старинного «перстня атлантов». Словом, можно считать, что ученым был проведен своеобразный эксперимент, доказавший неоспоримую истину: даже дубль «перстня атлантов» действительно обладает мощнейшей энергетикой и охранительной силой.
Теперь этот перстень Атлантиды находится в Лувре. Но думается, что среди семи колец, по-прежнему называемых перстнями Гора, он не главный. Наверное, потому и показался людям. А вот Перстень Мироздания, хранящийся где-то в недрах Останкина, к людям не спешит. Хотя при строительстве Останкинской башни и телекомплекса строителям несколько раз попадались старинные схроны. Встречались там и монеты, и ювелирные поделки. Но никакого перстня не находилось.
Зато после укрепления котлованов под постройку жителям района стало являться одно странное привидение, начавшее появляться и в комплексе телезданий, и в домах, выстроенных для работников студии на прилегающих улицах. Кудлатый человек с черной бородой на старинный манер шептал лихорадочно, что ему нужно время, а потом происходило. очередное самоубийство. Так не злодей ли опричник Орн выманивал людей из окон многоэтажек, чтобы они, упав на землю и разбившись, отдали ему свое время, которое им больше не понадобится на этой земле? А мы-то все на бабушку-горбунью грешим. Говорим, старуха ведьма виновата. А в чем ее вина? В том, что, как древняя ведунья, она много чего ведает? В том, что предупредить нас, горожан, старается? И не ее вина, что не пришло еще время для открытия людям Перстня Мироздания и всех его тайн.
Ну а когда ж оно придет? Про то нам неведомо. Но ясно одно: как только – так сразу. И перстень найдется, и Мироздание свои тайны откроет.
Река времен в своем стремленьи
Уносит все дела людей
И топит в пропасти забвенья
Народы, царства и царей.
А если что и остается
Чрез звуки лиры и трубы,
То вечности жерлом пожрется
И общей не уйдет судьбы.
Как известно, в архивах хранится столько всего, что даже самые опытные архивисты не знают содержания всех документов. Но ведь там не только документы – на архивное хранение попадают и письма, бумаги, записные книжки простых людей, что дружили, переписывались, общались с разными знаменитостями.
Обычно такие папки попадают в поле архивных требований случайно, так сказать, за компанию – вместе с основными запросами. Именно так – случайно – и обнаружилась то ли страница из дневника, то ли отдельная запись интересного случая, оставленная некоей Тамарой Яблочкиной. Нет, она не была в родстве с блистательной корифейкой Малого театра – актрисой Александрой Александровной Яблочкиной. Наша Тамара просто обожала театр и в силу «родства» фамилий стала горячей поклонницей Александры Александровны. Надо сказать, что старейшая актриса прославленного Малого театра дожила до 98 лет. А значит, в 1956 году, о котором пойдет первый рассказ Тамары, актрисе было ровно 90 лет. Конечно, она уже не выступала на сцене, но никаким старческим маразмом не страдала и активно занималась общественными делами. Жила она рядом с Малым театром – в начальном доме тогдашней Пушкинской улицы (ныне снова, как до революции, Большой Дмитровки). Сейчас этого дома нет. На его месте филиал Большого театра. Но в то время у стены этого дома, выходившей как раз на угол Большого театра, был даже небольшой огороженный садик с кустами сирени. Там прославленная актриса и любила гулять. Там же принимала и гостей, в число которых входили и самые преданные поклонники. Вот там-то, сидя на скамеечке в лучах потеплевшего апрельского солнца, преданная поклонница Тамара и услышала рассказ старой актрисы о наводнениях в самом центре… Москвы.
Конечно, это невероятно, но по улицам и площадям Москвы разливались и Москва-река, и Яуза. В теплом апреле 1908 года эти реки затопили все Замоскворечье и даже Кремль, стены которого оказались под водой на 2,5 метра. А сами воды в реках поднимались до 9 метров.
– Но я была поражена наводнением Неглинки, – проговорила Яблочкина. – Ведь она – вот тут, рядышком. – И красивым актерским жестом Александра Александровна описала широкий круг. – Вы же знаете, милочка, что Неглин-река еще в начале XIX века была забрана в трубу. Отсюда и название площади здесь недалеко – Трубная. Оттуда она и течет под землей как раз под Неглинной улицей, а потом и под Малым театром проходит. То есть вот здесь вокруг. – И снова красивый актерский жест. – Но то ли характер у реки хулиганистый, то ли мастера поработали не слишком хорошо, но Не-глинка постоянно вырывается наружу.
– А вы сами видели наводнение? – полюбопытствовала Тамара.
– И не раз! Помню, в мае 1923 года воды было столько, что по Театральной площади лодки ездили – возили нас, актеров, из Малого театра в Большой. А Вася Спиридонов, наш рабочий сцены, не подумав, открыл одну из дверей театра. А та ниже уровня воды оказалась. Так весь коридор и затопило. Ковры потом два дня во дворике сушились. А на Трубной тогда вообще целый дровяной склад снесло – такой напор воды, что дрова из склада выбило. Ну они прямо по площади и поплыли. Извозчиков и экипажи – да, да, милочка, тогда еще по Москве ездили извозчики! – до верха колес заливало. Так что никто уж на них и не ездил. Да-с, скажу я вам, жуткая картина, милочка…
Старая актриса прикрыла глаза. На ее лице действительно мелькнуло выражение ужаса. Тамара насторожилась, встрепенулась – наверное, не стоило заставлять вспоминать неприятное девяностолетнюю даму. Но тут Александра Александровна прижала пальцы в перчатках к вискам, укутанным в теплый вязаный платок (поверх его конечно же кокетливая зимняя шляпа – актриса ведь и в сто лет актриса!), и, вздохнув, прошептала:
– Мало кому рассказывала, милочка… Но сейчас расскажу. Конечно, раньше за такие разговоры можно было бы и в лагеря угодить, но теперь ведь можно вспомнить. Как это говорят? – теперь «оттепель» у нас в стране. Рискну – расскажу!
В 1923 году было мне уже 57 лет. Много я чего пережила и много перевидала. Не буду Бога гневить – и при Императорских театрах жила хорошо, и при народной нашей власти нисколько не хуже.
– Потому что талант все ценят, – робко сказала Тамара.
– Да, талант… Но… – старуха запнулась, – не один талант на сцене нужен. Нужна еще фантастическая вера в разные предлагаемые возможности.
– В предлагаемые обстоятельства! – подсказала Тамарочка. – Так Станиславский говорил.
– Нет, я не про то, милочка, – поджала губы актриса. – Я про мистический склад ума, про фантастическое видение мира. Можете мне поверить, я уже век живу, кое-что поняла…
– Что же?
– А то, что не один только явный мир вокруг, но и тайный, не всем видимый. И в нем такие загадочные события происходят… И он с нашим миром частенько пересекается. Вот послушайте!
В 1923 году я в театральной квартире при училище жила. Оно тогда называлось «Театральные мастерские при Малом театре». Тогда было нужно подчеркивать, что и актеры – «рабочие» искусства. Это теперь училище просто Щепкой в честь незабвенного Михаила Семеновича Щепкина зовут. Тогда – нет. Тогда все было строго.
Вот в день наводнения-то мне бы и поспешить в свою квартиру на Неглинке, 6, но мне у портнихи было назначено – дальше по Неглинке – в нумере 15. А портниха для актрисы, сами понимаете, милочка, – важнейший человек.
Пятнадцатый дом – большой, из старых доходных. Напротив него как раз знаменитые Сандуновские бани в доме 14. Ну через Театральную площадь меня рабочие на лодке перевезли. А уж на пересечении Кузнецкого Моста посуше стало, там же возвышение. Тут я извозчика наняла. Хоть и не далеко, но по воде не пойдешь. Помню, вода колеса заливала, но все-таки передвигаться можно. Подъехали мы к дому 15. Там крыльцо было на возвышении. Поднялась я по ступеням, обернулась на извозчика, чтобы брызгами не залил. Вода-то грязнющая. Неглинка уж давно не река – клоака. Ну и зацепила как-то взглядом Сандуны. Фантазия-то актерская – сразу Лизавета Сандунова, певица, на чьи деньги бани-то были построены, вспомнилась. Странная судьба – вроде муж любил до беспамятства, а потом взял и бросил. Вздохнула я, конечно, – вот она, мужская любовь. Но сама-то пошла к портнихе. Платья – важней всего. Долго у нее просидела. Примерка – процесс не из легких. Вышла я от нее уже по темноте. Вода спала. Хотя, конечно, все равно по тротуарам не пройдешь. Грязно, склизко. Решила постоять – подождать извозчика. Остановилась на ступенях-то – а тут меня и окликнули.
Улица Неглинная, дом 15
Голос женский, тихий и даже робкий: «Позвольте на ваши колечки взглянуть!» У меня аж сердце упало. Воришка, что ли? Оглянулась – не похоже. Дама невысокого роста – я против нее великанша. Лицо интеллигентное. Но вот платье… Я же актриса – моду веков знаю. Незнакомка в одежде стиля Бидермайер – это начиная с 1820-х годов. Лиф притален, талия чуть повыше естественной, юбка свободно ниспадающая. А для тепла на даме – спенсер, тогдашний укороченный пиджачок. Говорят, его придумал английский лорд Спенсер. Когда тушил пожар в своем имении, фалды фрака ему сильно мешали. Он их взял и оборвал. Словом, никак моя незнакомка в 1923 год не вписывается. Я было решила – актриса. Но ведь я в Москве всех в лицо знаю. Но этой не видала. Вот только всмотрелась получше – темно уже – и сердце-то у меня прямо в пятки ушло. Дама точь-в-точь как на знаменитом портрете Лизаветы Сандуновой – и спенсер, и шляпка. Мне аж жутко стало. А незнакомка снова за свое: «Позвольте на перстенек взглянуть!» Я и не хотела – рука сама к странной даме потянулась. Та взглянула и заохала: «Нет, не то! Что я ищу – другое!» – «Но позвольте, что же вы ищете?» – говорю я, а у самой чуть не зубы стучат. «Перстень заветный, матушкой Екатериной подаренный», – говорит дама. И что меня за язык дернуло? Ляпнула я вдруг: «Так вы – Сандунова Елизавета? Я читала, что вам государыня перстень подарила, а вы его продали». – «Заложила, – уточнила дама. – Потом выкупила. Но оно опять потерялось. Вот теперь ищу». – «Но как же вы в ХХ век-то прошли?» – «По Неглинке, – объяснила дама. – Река – проводник Времен. Сама все время обновляется – течет в будущее. А берега, теперь, конечно, каменные своды, все те же остаются. Вот и можно в определенные дни, когда поток обретает самую большую силу, перейти из одного времени в другое. А мне почему-то показалось, что в ХХ веке мой перстень обнаружится. Вы ничего не слыхали?» Я только головой покачала. Если б такой перстень нашелся, все бы узнали – и коллекционеры, и газеты. Ну и я бы, конечно. Грешна – всю жизнь старинные кольца скупала. Мне бы его и принесли. Но не было такого. Хотела я об этом Лизавете сказать, да и застыла – никого рядом. Был призрак – и нету. Потому и говорю вам, милочка, хорошо, что я – актриса. Другая бы на моем месте завопила, со страху в обморок упала. Но у меня, как у каждой хорошей актрисы, мистическое мировоззрение. Мы верим в приметы, в знаки судьбы и прочее. Вот и я до сих пор верю, что столкнулась в призраком певицы Сандуновой. С тех пор вот уже тридцать лет все жду – а вдруг перстень ее объявится, вдруг кто его принесет на продажу. Я бы купила. Хоть мне по возрасту уже и не должно быть дело до украшений-то. Но ведь красота притягивает в любом возрасте… – Старуха замолчала. Завздыхала. О своем. О пережитом.
А Тамара тогда подумала: «Чудит старая актриса. В привидения верит. Неглинка – река Времени… Глупо-то как…»
Но спустя девять лет Тамара совсем по-другому вспомнила эту историю. Потому что и сама попала в нечто подобное.
14 июня 1965 года Неглинка-река снова вышла из берегов. На этот раз «помогли» еще и проливные дожди. Подземные стоки не выдержали столько воды и выплеснули всю ее на поверхность. Липкая подземная грязь, пахнущая всякой мерзостью, распространилась вместе с водой почти на 25 гектаров в центре – от Трубной до опять же Театральной площади. Правда, теперь наводнение не было столь уж мощным – всего-то полутораметровый уровень воды, а местами и меньше. Но все равно вода просочилась в подвалы, нижние этажи домов. Оказался залитым и склад ЦУМа, который, как известно, находится на Неглинной улице. Товары, конечно, промокли, многие пришли в негодность.
Тамара в тот вечер шла по верхней части улицы Кузнецкий Мост. Туда вода не дошла. Хотя затхлый запах витал и здесь, не позволяя останавливаться. И тут…
Тамаре показалось, что второпях она чуть не наступила на грязную кучу. Но та вдруг… подскочила, взвизгнула. И не куча вовсе – девчонка, худущая, вся в лохмотьях, грязная. Приподнялась с мостовой и снова бухнулась – прямо Тамаре в ноги:
– Прости, матушка-барыня! Прости душу грешную!
Тамара отскочила, сама чуть не завизжав от неожиданности и… страха. Что-то в девчонке (или молодой девушке?) было непонятное, вгоняющее в оторопь. Не то, что она была измождена и худа до предела – прям узница Освенцима. И даже не то, что в ноги бухнулась и матушкой-барыней назвала. А нечто совсем странное – от девушки исходило непонятное свечение и веяло холодом, от которого, кажется, вмиг озябло не тело, но душа Тамарина.
А девица тем временем попыталась обнять ноги ошалевшей Тамары. Ну это уж слишком! Тамара тряхнула ногой и тут поняла вообще немыслимое – пальцы девушки прошли сквозь ее ногу, но она не почувствовала никакого прикосновения. Да что же это?! Мало того, что сумасшедшая какая-то, так еще и… призрачная. Неужели действительно – призрак? Но где?! В центре Москвы – на Кузнецком Мосту?!
Из оторопи Тамару вывело причитание девицы:
– Так вы не матушка-барыня? Нет, вижу, что нет! Вот слава те, Господи! А я уж думала – попалась…
– Кому попалась?
– Дак барыне нашей, Дарье Николаевне Салтыковой!
Тамара скривилась – про Салтычиху все помнят. Уж больше двухсот лет прошло с ее смерти, а память о проклятой душегубице живет. И то – за пять лет почти полтораста загубленных душ. Хозяйка пытала крепостных собственноручно – обливала кипятком, протыкала раскаленным прутом, резала ножами. Больше всего ненавидела девушек и молодых женщин, особливо если те, не дай бог, были хороши собой. Изверг. Но почему эта призрачная девица говорит о ней?!
– Дак мы ж в ее владениях! – отозвалась та.
Тамара подняла взгляд по направлению протянутой девичьей руки. Угол Кузнецкого Моста и Рождественки. Теперь это дом с тройным номером – 20/6/9.
– Это сейчас все выглядит не как тогда, при барыне-то. – прошептала девушка. – Я уж не впервой тут оказываюсь. Понимаю, что другие времена. Но все в ужасе – вдруг наша душегубица тоже по временам странствует.
– Как же можно странствовать?! – изумилась Тамара. Она даже позабыла про страх – любопытство взяло верх.
Угол улиц Кузнецкий Мост и Рождественка, дом 20/6/9
– Дак ведь река Неглинка… – протянула призрачная девушка. – По ней и ходим во времени-то…
Тамара вдруг вспомнила отчетливый голос старой актрисы: «Река – проводник Времен. Сама все время обновляется – течет в будущее. А берега, теперь, конечно, каменные своды, все те же остаются. Вот и можно в определенные дни, когда поток обретает самую большую силу, перейти из одного времени в другое».
Выходит, старая актриса не выжила из ума, как тогда показалось Тамаре. Получается, Неглинка – портал времен, дорога для потока Времени.
– Но как вы здесь ходите? – изумилась Тамара.
– Дак я и сама не ведаю… Просто выносит меня. Я-то еще в 1756 годе в Неглинку кинулась. Слава богу, меня Митрич, приближенной к матушкиным покоям, упредил: знает про тебя Дарья Николаевна-то…
– Что знает?
– Что мы с Васяткой-конюхом… ну что люба я ему. Он мне открылся. Ну и я ему в руки далася… По-благородному-то это «любовь» прозывается. Ну а у нас по-простому говаривали – «в руки пошла».
Вона как! Тамара вскинулась – так вот откуда выражение «пойти по рукам». Выходит, изначально оно имело совсем не отрицательный смысл, не осуждающий.
– Матушка-то этого не выносила совсем! – все объясняла девица. – Она ж Кровавой Барыней не враз стала. А как муж умер да осталась она без мужской ласки-то, начала ухажеров приманивать. Ну и влюбилась в одного – Николай Андреевич Тютчев его звали.
Тютчев… Что-то вспоминается. Действительно, дед нашего знаменитого поэта Тютчева имел какую-то любовную интрижку…
– Хороший был барин, добрый, – продолжала девушка. – Частенько нас предупреждал, что матушка не в духе. Но однысь увидел Кровавую Барыню в деле, как она дворовых-то секла – так любовь с него, словно чулок, и спала. Убежал он от матушки-то. Ну а потом и вовсе другую замуж позвал. Так наша барыня-то так осерчала – два десятка девок кипятком залила. Одну, на сносях уже молодуху, прутом железным проткнула. Господь Спаситель, как же кричала, бедная… Мотька, слуга, тогда ухи заткнул – не было возможности крик-то такой страшный слушать, – дак матушка в сердцах, распалясь, ему ухи-то и отрезала. Очень уж она тогда на всех влюбленных осерчала. Особливо на девок. Все ей казалось, раз не может наказать невесту Тютчева, так своих девок изведет. Ну и изводила. Так что, прознав, что ей про меня с Васяткой известно стало, я в Неглинке и утопилася. Все легче, чем издохнуть, проткнутой железякой-то. Потому я тоже ребеночка ждала. Ну а раз меня не достать уж было, Салтычиха-матушка Васятку кипятком в бочке залила.
– И как же теперь? – со страхом осведомилась Тамара.
– А ничего… – Девица улыбнулась. – Тута много девок – кто от любви в речку кинулся, кого мужики, чтоб скрыть свой грех, столкнули. За века-то тут тысячи душ последний приют нашли. Но беда – тесно нам. Вот и выталкивает вода наружу. А кто и сам выходит. У нас же цель имеется. Если кто живую душу вместо себя в речку заведет, так сам из водного плена вырвется. Но мы, Салтычихины девки, другую цель имеем. Хотим в каком-нибудь времени Кровавую Барыню подстеречь и с собой уволочь.
– Не выйдет у вас, – проговорила Тамара осипшим голосом. – Ее за зверства осудили в 1768 году и подвергли гражданской казни.
– Казнили? Вот счастье-то! – Девушка всплеснула руками.
– Нет, гражданская казнь – это когда человека привязывают к позорному столбу. Ее на Красной площади при всех привязали. Над головой у нее сломали шпаги.
– Это зачем?
– Так показали, что лишают ее дворянства, что теперь она – никто. А потом увезли в Ивановский монастырь и там посадили в каменный мешок.
– Это хорошо! – улыбнулась девушка. – Выходит, перед смертью она узнала, что такое страдания. Но с другой стороны – плохо. Ивановский монастырь в Белом городе. Там Неглинка не течет. А мы не можем выходить за пределы реки-то. Значит, нам Кровавую Барыню не словить ни в каком времени. Плохо… Но может… – Призрачная девица подняла глаза на Тамару. – Может, я тебя словлю?
Тощая призрачная рука протянулась к Тамаре, начала расти на глазах, пытаясь дотянуться до горла, засветилась в наступающих сумерках… Тамара взвизгнула и непроизвольно перекрестилась. Конечно, как и все жители Страны Советов, она не должна была верить в Бога. Но уж слишком часто Тамара общалась со старой актрисой Яблочкиной. А Александра Александровна верила стойко и истово, даже несмотря на то, что вера запрещалась и высмеивалась. И вот теперь Тамара непроизвольно вспомнила молитву, которой ее учила старая актриса.
– Отче наш, – зашептала Тамара, – иже еси на Небесех…
Призрак бедной утопленницы дернулся и растаял в вечернем сумраке. Был или привиделся? Непонятно. Одно ясно: старая актриса спасла жизнь своей верной поклоннице.
Конечно, в нашем городе Москва-река – градообразующая. Недаром у города и реки одно имя. Но Неглинка – река тайная. И хотя в лучшие времена была у нее длина всего-то 7,5 километра и числилась она лишь притоком Москвы-реки, но влияние ее на жизнь города всеобъемлюще. Даже заключенная в 1817 году в трубу и спрятанная под землю, она мистическим образом воздействует на москвичей.
Река-миф. Река-призрак. Но ее символы на всей поверхности центра: район Самотеки с Самотечной площадью – там, где река текла, казалось, возникая сама собой, но на самом деле питаясь из многочисленных ручьев; Цветной бульвар – там, где некогда по берегам были разбиты цветочные сады, Трубная площадь и Трубные улицы – там, где реку спрятали в трубу, Неглинная улица – ну это название говорит само за себя. А чего стоит только проложенный через Неглинку Кузнецкий мост – тоже мост-призрак, которого уже давно нет, на месте которого теперь крепкая булыжная мостовая. Но ведь именно там, на Кузнецком, обосновались самые легендарные московские призраки: серый экипаж с призрачным возницей, который забирает в вечность ночных зазевавшихся прохожих, призрак несчастной француженки Жужу, погибшей под колесами лихача в начале ХХ века, или вот уже упоминаемые призраки замученных крепостных Кровавой Барыни Салтычихи.
А рядом с усадьбой Салтычихи – между Кузнецким Мостом и Лубянкой – существовала от петровских до екатерининских времен еще и Канцелярия тайных дел с пыточными камерами и прочими прелестями для развязывания языков. Так что немудрено, что в ХХ веке на том же месте возникли строения Лубянки – ЧК – НКВД СССР. Словом, для призраков загубленных душ – место вполне подходящее. Ну а воды реки действительно потоки Времени.
Конечно, поначалу Неглинка была прекрасной, чистой рекой, не отягощенной никакими страшными воспоминаниями. Известно, что еще с XIV века здесь кипела жизнь. Река получила свое название то ли оттого, что у нее было неглинистое дно, то ли оттого, что по берегам ее росли лиственницы (негла – разновидность названия этого дерева), то ли оттого, что без глины была во многих местах заболоченной (Неглинок – означало болотце). Еще ее прозвали Самотекой, потому что текла как бы ниоткуда – сама по себе. Хотя на самом деле она наполнялась водами разных ручьев (вбирала в себя 17 притоков) и 11 прудов.
Начиналась она к западу от Марьиной рощи из большого болота, называвшегося в XVII веке Пашенским, Памшенским или Помшинским (по-мшинским – то бишь «по мши-ну» – мху). Марьина роща и само по себе место легендарное. Но у Помшинского болота есть и собственная легенда. Она рассказывает о том, что некогда в этих местах было вполне пригодное для проживания безо всякого болота место. Примерно в XIV веке там обосновался некий барон Резняк (видно, обожал резать да убивать), невесть как явившийся в Московию из заморских земель. И был он жестокосерден и пощады не знал. Всего опасался, видно, было чего. Особо не любил незнакомых, невесть откуда забредающих странников. Таких он сажал в особую башню пыток и приказывал казнить. Но однажды молодая цыганка вызволила одного из странников и прокляла земли барона. Самого его оборотила в волка. А земли баронские стали болотом, отягощенным мистической и жестокой историей. Про это непременно стоит почитать московскую легенду, данную в конце книги, чтобы сейчас не прерывать рассказ о собственно Неглинной реке. Но одно ясно: даже исток реки Неглинки был овеян мрачными и мистическими легендами – что уж говорить о самих водах реки?
От истока река Неглинка идет по Стрелецким улице и переулкам, району Сущевки (Старосущевки и Новосущевки), от района станции метро «Новослободская» переходит на Самотеку (Самотечные улица, переулки и площадь). Затем Не-глинка заходила под Цветной бульвар и выходила в районе Трубной площади, где в 1817 году и была заключена в огромную трубу. Потом река поворачивала на юго-запад. Вы не поверите, но и сейчас она течет под ЦУМом, Театральной площадью, Манежной площадью, выходит к Кремлевской стене, идет под Александровским садом и у Водовзводной башни Кремля впадает в Москву-реку. А мы ничего этого не видим, для нас Неглинка – река-призрак. Так стоит ли удивляться, что там творятся самые наимистичнейшие дела?
Судите сами. В 1966 году проведено второе устье, поскольку, как показали постоянные наводнения, одно устье не справляется с водами хулиганистой Неглинки. От Театральной площади прорыли коллектор километр длиной и 4 метра шириной под улицами Никольской и Варваркой. Так что Неглинка начала сливать воды в Москву-реку рядом с гостиницей «Россия». Собственно, в то время гостиницу-гигант и строили – начали в 1964-м и закончили в 1969-м. Здание вышло – картинка. Только вот жить в нем никто не рвался. Даже командировочные постояльцы старались слинять из нее – хоть к друзьям, хоть к знакомым, хоть просто на постой за свой счет. Мой друг, поживший там 10 дней, заявил, съезжая, что уж неделю спать не может, и не в тараканах, кишащих там, дело, но в самом духе и настроении. Все время что-то кажется ночами, мерещится. Ему, например, грезился мужчина во фраке и котелке по моде конца XIX века, а его коллеге – какая-то боярышня в старинной шубе с рукавами до полу.
И ведь немудрено! Именно на истоке реки скапливается больше всего странного мистического негатива, призрачных видений, прошедших сквозь Времена. Ну и что в итоге дал этот негатив? Гостиницу «Россия» вместе с ее знаменитым концертным залом и рестораном, где пытались возродить старинный «Яр»… снесли. И на ее месте никак не могут решить, что же строить.
Неудивительны и те фантасмагорические события, что происходят во время наводнений, когда Неглинка набирает самую Силу.
В 1973 году во время мощного наводнения (вот и второе русло не спасло!) произошло ЧП – прямо на Неглинной улице из коллектора воды подняли на поверхность. труп неизвестного мужчины. Одежду его сочли старомодной – но ведь каких только чудиков не живет в Москве. И в конце века столичные старорежимные старушки часто то в шляпки, то в митенки облачались. Впрочем, криминалисты, прибывшие на место, одеждой не стали заморачиваться – за время пребывания в воде она истлела и разорвалась. Но вот во внутреннем зашитом кармане обнаружилась невероятная находка – тяжелый золотой перстень с большим бриллиантом. Наверняка краденый. Иначе отчего карман зашит?
Милиционеры прошерстили архивы – выяснили, что подобный перстень ни у кого во времена СССР не пропадал. Конечно, возможно, кольцо украли у коллекционера-антиквара, но ведь тогда было не как сейчас – все коллекционеры тоже стояли на негласном учете. И про их коллекции тоже было известно. Ни у кого из них подобного сокровища не имелось.
И вот тогда следователь Егор Соболев решил обратиться за ответом к истории… реки Неглинки. И обнаружилась фантастическая, но реально произошедшая история, связанная с перстнем, подаренным Екатериной Великой некоей певице. Наверное, вы уже догадались, что певицей той была Елизавета Сандунова. Та самая, о которой рассказала невероятную историю легендарная актриса Александра Яблочкина. Та самая певица, что выстроила на Неглинке-реке легендарные бани, существующие и по сей день.
Но какой же мистической нитью оказался связан перстень, выловленный из Неглинки XX века, с певицей века XVIII? А давайте вспомним историю…
Молодой тенор Метальников подловил у проходной Петровского театра Евлампию Прохорову да и зашептал на ухо:
– Скажи нашим юным певуньям, бабушка, что начальство на завтра банный день назначает!
Прохорова, исполнявшая роли благородных старух, аж крякнула от удовольствия – вот вовремя! А то от новых декораций пыль столбом, от свежекрахмаленых костюмов тело чешется, да и на майских улицах Москвы жарища. Конечно, ежели кто богат, в собственной бане городскую пыль смыть может. Да актерам свои баньки откуда взять? Сполоснешься в лохани – вот и все мытье! Пару лет назад общественные бани в Москве в одну ночь сгорели. Теперь только купчиха Ломакина держит «помойное заведение» на реке Неглинной. Народ туда затемно очереди занимает.
– С утра женскому полу назначено, а с полудня – мужескому, – сладко прошептал молодой тенор. – Ну уж а я пораньше прибегу. Наши сударушки в рубашках – краса-истома. Подгляжу! Особенно за новенькой певицей – Лизонькой Сандуновой!
– Цыц, охальник! – Старуха Прохорова ткнула молодого тенора под ребро пальцем. – Это мы тут к простым нравам привычные, а Елизавета Семеновна – столичная штучка. В Санкт-Петербурге, говорят, любимицей самой императрицы Екатерины Великой была!
– А что ж тогда в Москве оказалась, вроде как в ссылке? – удивился Метальников.
– Это дело непонятное… – огрызнулась старуха. – Темное дело…
– Все темные дела на просвет одинаковы! – Молодой ловелас сверкнул очами. – Муженек-то у Сандуновой, хоть и первостатейный артист, да на десяток лет своей сударушки старше. Небось та и завела амуры непозволительные. Вот из столицы и спровадили.
– Молчи, сплетник! – зашипела Прохорова, поведя глазами.
Тенор обернулся да ахнул – на лестнице стояла та самая столичная штучка. Лихо подкрутив ус, театральный повеса кинулся к ней поцеловать ручку. Да только натолкнулся, как на стенку, на холодный взгляд красавицы.
Хороша, ничего не скажешь! Глаза темные, бездонные, фигурка точеная, плечи обнаженные словно из алебастра вылеплены. Но ишь как неприступна. Руки не подала и только осведомилась глубинным бархатным голосом:
– Мы, кажется, не представлены?
Ну прямо дворцовый церемониал! К чему такой за кули-сами-то? Любимец театральных дам не привык к холодным взглядам.
– Я – ваш партнер, тенор Метальников! – усмехнулся он. – Позвольте вам первой сообщить: в завтрашний выходной начальство назначает банный день!
Красавица даже не смутилась, только плечами пожала – мне, мол, что? И тут коварный ловелас не сдержался с подковыркой:
– Вы ведь у нас в оперной труппе самая молодая будете. Так что вам, несравненная, почетная обязанность выпадет – журавлем воду для наших почтенных матрон качать!
Старуха Прохорова оттеснила насмешника:
– Не слушайте его, красавица наша! Конечно, у нас тут все по-простому. В Петербурге-то, говорят, водопроводы провели. А у нас в московских баньках люди сами себе воду из Не-глинки нехитрым журавлем качают. Да вас это не коснется, на то девчонки из хора есть. Зато помоемся все всласть! – И старуха сладко зевнула.
Сандунова натужно улыбнулась и выскользнула из театра. Вот как жизнь повернулась! В Санкт-Петербурге была Лизонька оперной примой, пела перед самой государыней, а в Москве она никому не известна. Тут свои оперные примы есть. Пусть и не такие умелые, как блистательная Сандунова, зато свои, любимые. Хорошо мужу, Силе Николаевичу, он на московской сцене еще задолго до петербургской играл. Здесь его все помнят, считают лучшим комиком. А Лизе вон предлагают воду для московских старух таскать!..
А ведь было время… Лиза зацокала каблучками по мощеной мостовой – не хочется брать извозчика, когда идешь, все ярче вспоминается…
Семь лет назад, в январе 1787 года, 15-летняя Лиза впервые спела в концерте на Эрмитажной сцене, и не что-нибудь, а сложнейшую арию из оперы Паизиелло «Служанка-госпожа». Придворные громко, ничуть не заботясь о чувствах исполнителей, обсуждали певиц. Лизой все восхитились – меццо-сопрано, редкое по красоте и силе с диапазоном в три октавы. Сама императрица пожелала ее пред свои светлые очи. Высокая, грузная, но все еще обаятельная, Екатерина Великая стояла в Голубой зале, одетая по-домашнему в расшитый жемчугами капот, ведь и сам Эрмитажный театр считался «домашним». Живые глаза императрицы жадно впились в молоденькую певицу, которая присела в нижайшем реверансе, опустив очи долу.
– Как тебя зовут, милая? – с улыбкой осведомилась императрица.
Лиза заалела, как маков цвет, и еле слышно выдавила:
– По афише – Лизонька… А фамилии нет…
Императрица удивленно повернулась к стоявшему рядом князю Безбородко:
– Ты у меня за театрами надзираешь. А ну растолкуй, как это – нет фамилии?
Князь вытер испарину:
– Так ведь девушка – сирота. Неведомо чья. Одни говорили – конюха Яковлева внучка, другие – повара Федорова. Если б в шесть лет не взяли ее в Театральную школу, померла бы с голоду.
И тут Лиза обрела дар речи.
– Матушка! – закричала она, рухнув на колени перед этой доброй женщиной, заинтересовавшейся ее судьбой. – Вы – моя матушка! Другой не знаю!
Екатерина подняла девушку:
– Раз я твоя мать, сама и фамилию дам. Вот недавно астроном-англичанин сэр Уильям Гершель открыл новую планету – Уран называется. А я открыла тебя. Будь же с этого дня Урановой!
Вот так по велению императрицы и обрела Лиза свою первую сценическую фамилию. Придворные ей ручки целовали, а в Москве какой-то теноришка без представления лезет. А все потому, что муж, не отходивший ни на час от жены в Петербурге, теперь все время где-то пропадает. У него же пол-Москвы в приятелях, а Лиза до сих пор своих театральных товарок путает – она ведь близорука…
А когда-то страстная любовь была! Сила Сандунов играл с Лизой в придворном театре – приятным баритоном пел в комических операх, а в драмах славился в амплуа «театральных слуг»: исполнял Скапена в переработке пьесы Мольера, Слугу двух господ в комедии Гольдони. Был Сила красив, авантажен – глаза жгучие, притягательные, волосы как вороново крыло. Весел, обаятелен по-кавказски, недаром выходец из родовитой грузинской семьи. В двадцать пять лет приехал в Москву, попал в театр да и не смог жить без сцены. С родными повздорил, фамилию по-русски переиначил. Сначала играл в Москве, а с 1783 года в Петербурге. Увидел Лизу и, как кавказский мужчина, «впал в страсть». Подарок сделал поразительный – специально для любимой примы перевел либретто оперы Монсиньи «Прекрасная Арсена», благо образование имел превосходнейшее. Ну как такого не полюбить?..
А тут еще императорский подарок. Однажды после спектакля матушка Екатерина подарила Лизе бриллиантовый перстень с собственной руки: «Ты, милая, прекрасно на сцене любовь играешь. Но мой венчальный подарок не для игры – его только жениху будущему отдашь, когда время придет!» Вот время и настало. Сила катал ее на тройке по Невскому, приносил букеты с Марсова поля. Тайком, конечно. Увидела бы полиция, что актер ломает сирень на «царском поле», посадили бы в кутузку. Но Сила бесстрашный и ловкий – ни разу не попался.
Одно плохо: все время вертится вокруг Лизы сиятельный князь Безбородко – то по головке погладит, то щечку ущипнет, а то и вовсе норовит липкими губами чмокнуть. А перед премьерой оперы «Дианино древо», назначенной на конец января 1790 года, где Лиза должна была исполнить роль Амура, вообще ужасный случай вышел. Лиза до сих пор дрожит, когда вспоминает…
Тогда Уранову позвали в костюмерную. Там уже суетились портнихи. Туника Амура оказалась до того коротка – ничего не прикрывает… Лиза завертелась перед зеркалом, не заметив, что портнихи куда-то исчезли. Улыбнулась своему отражению да и застыла на месте. Из зеркала на нее смотрело сластолюбивое лицо Безбородко в белом парике. Лиза взвизгнула, пытаясь прикрыться Амуровой туникой. Да что скроешь под кусочком ткани с ладошку?..
– Не пугайся, мой Амурчик! – страстно зашептал князь. – Я добр, я щедр. За один твой поцелуй подарками завалю! Небось слышала, как я танцорку Лёнушку своей возвышенной любовью жаловал? Судьбу ей устроил: замуж за действительного статского советника выдал. В приданое с целого города откуп налоговый пожаловал – ежегодный доход 80 тысяч. Сверх того дом в Петербурге подарил, 300 тысяч стоящий…
Лиза слушала жаркий шепот и вжималась в холодное зеркало. Кто ж не слыхал о щедротах светлейшего князя! Да только Лизе и финал той истории известен – задушил как-то статский советник свою жену Лёнушку. А на следствии показал: сама нечаянно на длинной косе удавилась.
Оторвавшись от зеркала, Лиза выпалила прямо в распаленные глаза князя:
– Я, ваше сиятельство, замуж за актера Сандунова выхожу!
Безбородко скривился:
– Зачем тебе этот нищий? Гляди, что я тебе принес! – И князь вынул пачку ассигнаций такой толщины, в какую и не верилось. – Полмиллиона – только допусти до себя! – И князь сунул пачку прямо в декольте Лизочки.
Та вскрикнула, отпихнула сиятельного сластолюбца и, не глядя, бросила деньги в горевший старый камин…
На другой день узнала Лиза, что князь выслал Силу в Херсон. Да не просто выслал, а велел при оказии продать его в рабство на какой-нибудь турецкий корабль. А саму Лизу сластолюбец собрался похитить и увезти в одно из своих имений, где у него тайный сераль. Для государыни же приготовил легенду: мол, девушка не выдержала разлуки с любимым и утопилась в Неве. Княжеский камердинер даже взял в театре один из костюмов Урановой. Назавтра его должны найти у самой воды. Вот тогда-то Лиза и поняла – нельзя медлить! На ближайшем спектакле выбежала она на сцену с прошением. А где еще она, актриса, могла увидеть императрицу? В тот вечер шла опера «Федул с детьми» на музыку русского композитора Пашкевича и испанского маэстро Мартин-и-Солера, работавшего в Петербурге, по пьесе самой государыни. И вот, трогательно раскрасневшись, Лиза запела арию героини – рассказ о том, как приезжал в деревню городской вертопрах, «серебром дарил», «золото сулил», пытался соблазнить невинную девушку. «Но я в обман не отдалась!» – гневно пропела Лиза и, подбежав к ложе Дирекции, где, словно простой автор либретто, сидела императрица, упала на колени:
И Лиза протянула государыне «жалобную петицию».
Наутро ее вызвали в приемную малых эрмитажных покоев. Екатерина сидела за столом рабочего кабинета и что-то быстро писала. Лиза кинулась ей в ноги: «Матушка! По вашему совету я дареный перстень берегла. Как вы велели, хотела жениху отдать – актеру Сандунову. Да разлучили меня с любимым!» Екатерина оторвалась от письма:
– Жениха твоего в Петербург вернут. Я фельдъегеря послала. Вашу свадьбу я разрешаю и приданое тебе дам. Но про выходку Безбородко вам придется забыть. Я своего канцлера ценю!
Свадьба состоялась 14 февраля 1791 года в придворной церкви Зимнего дворца. И думаете, волокита Безбородко оставил молодоженов в покое? Наоборот! Столкнувшись с Лизой, теперь уже Сандуновой, за кулисами, сановный развратник только весело хохотнул:
– А ты еще краше стала! Жаль, что не от моих трудов. Но не бойся, я наверстаю!
И наверстал-таки! После каждого спектакля слуга князя приносил Лизе то жемчужный браслет, то алмазные сережки. Горячая грузинская кровь бросалась Сандунову в голову, но рассудок сдерживал порыв, и разъяренный актер, скрипя зубами, кидал очередное подношение на поднос и кричал слуге: «Вернуть князю!» Но однажды Сила обнаружил объемистый кошелек с инициалами Безбородко и, не сдержавшись, устроил жене первый скандал.
Вечером, исполняя роль вольнолюбивой цыганки Гиты в опере Мартин-и-Солера «Редкая вещь», Лиза бросила злополучный кошелек в ложу князя и пропела:
Публика пришла в восторг. Приятно ведь видеть, что простые актеры одерживают победу над всесильным вельможей. Безбородко натужно улыбался. Но разве светлейший князь привык проигрывать?.. Наутро в квартиру Сандуновых совершенно открыто доставили шкатулку с бриллиантовым гарнитуром – ожерелье, кольцо, браслет, сережки. И бумагу за подписью князя: «Благодарю за приятнейшее удовольствие!»
Сила буйствовал. Лиза хохотала:
– Отошлем назад! Посмотрим, что Безбородко обратно пришлет!
– Пару индийских слонов! – буркнул Сандунов, но успокоился.
В конце концов, бриллианты можно взять за моральный ущерб. К тому же мало ли что случится… Вон новый директор князь Юсупов стал придираться к Сандунову – и играет он-де плохо, и ролей для него нет.
– Это он в угоду Безбородко! – утешала жена.
Но Сила уже решил – они оставят властолюбивую столицу и уедут в спокойную Москву. Там актера Сандунова помнят и любят. И верно, в 1794 году Петровский театр встретил его с распростертыми объятиями. Но не его жену…
Лиза оторопело оглянулась: куда она забрела, вспоминая петербургские годы? Ох уж эта Первопрестольная! В столице все улицы прямы и ведут в центр, а в Москве одни кривые переулки, где враз потеряешься. Придется брать извозчика.
На съемную квартиру она вернулась заплаканная. В дверях столкнулась с мужем – тот сиял, как начищенный самовар, и так же раздувался от гордости.
– Чему ты радуешься? Тому, что я проплутала два часа, не находя дороги?! – озлилась Лиза.
Сила подхватил жену на руки:
– Больше не будешь плутать! Я дом купил в двух шагах от театра прямо на Неглинке, рядом со знаменитыми воронцовскими садами. А записать дом хочу на твое имя. Представляешь, как звучит: особняк актрисы Императорских театров госпожи Сандуновой!
Лиза ахнула – нет, не умерла любовь! Ее Сила столь же щедр и пылок, как в Петербурге. На другой же день отправились смотреть новый дом.
Сандуны
– А баня в нем есть? – спросила Лиза.
Сила почесал в затылке. Дом всем хорош – просторный светло-желтый особняк в два этажа с мансардой. Рядом – большой ухоженный пруд. Ну кто ж знал, что жене еще и баня понадобится?! Конечно, чтоб доказать свою любовь, Сандунов на все готов. Баня так баня! А впрочем… Сила прикинул: может, построить не только для себя? Вон, говорят, купчиха Ломакина со своих «общественных бань» деньги лопатами гребет. Отличная идейка – будет откуда средства на обеспеченную старость взять! Сила ведь уже не мальчик – пятый десяток разменял.
Да только участка за домом для больших бань маловато. А соседи цены бешеные заломили. Однако Лиза от мужа не отстала:
– А помнишь, Сила, шкатулочку, князем даренную? Не скупить ли участки за ее цену?
Сказано – сделано. Продали княжеские бриллианты, совсем было по рукам с соседями ударили, но один опять заартачился – еще тысчонку запросил. Сила домой хмурый вернулся. А Лиза свое гнет:
– Все равно наш верх будет!
Пошла да и заложила кольцо, дареное «матушкой». Так на княжеские бриллианты да императорский перстень знаменитые бани и начали строиться.
Больше десяти лет Сандуновы дело налаживали. Водопровод провели, не то что у Ломакиной. Водоотвод сделали из Москвы-реки. Там вода чище. А в загаженную к тому времени реку Неглинку только использованную воду сливали. Все это заняло много времени. Так что только в 1806 году бани открылись. Сила нанял опытных банщиков да расторопных слуг. Теперь посетители могли получить в бане различные услуги – помыться и попариться, подстричь ногти и волосы, срезать мозоли. В штате числились лекари-костоправы, всегда готовые размять косточки, и лекари-травники, тут же заваривающие свое хитрое варево. Главному банщику Сандунов выдал несколько серебряных шаек – для особо знатных персон, кои посещали так называемое «дворянское» отделение. С особым размахом устроили буфет с огромным выбором вин и напитков. А вместо тесных предбанников Лиза уговорила мужа сделать небывалое – в «простонародном» отделении большие и чистые раздевальные залы, а в «дворянском» – даже с зеркалами и мягкими диванами с белоснежными простынями. Пусть люди не просто моются, но и общаются всласть! И ведь права оказалась – уже на другой год в «дворянских» залах образовался своеобразный «банный» клуб – все, кто собирался в знаменитых московских салонах да в «аглицком» клубе, валом повалили к Сандуновым. По тем временам это было невиданным делом. Недаром москвичи даже имя баням ласковое придумали – Сандуны.
И сразу же легенды банные появились – женщины заговорили о том, что коль помоешься из серебряной сандуновской шайки, сразу станешь самой желанной для своего мужчины, как Лиза для мужа Силы Николаевича. Невесты в баню перед свадьбами повалили, дамы в годах за серебро банное аж дрались. И столько с банями хлопот оказалось, что решили Сандуновы сдать их в аренду той же Авдотье Ломакиной. Отчего не сдать – дела налажены…
Жить бы без хлопот да радоваться, да только стал Сила у друзей неделями пропадать, к жене интерес потерял. Расстроенная Лиза решила меры предпринять – сама пошла в Сандуны из серебряной шайки помыться. Раз вся Москва говорит, что серебро – заговоренное, неужто не поможет оно хозяйке?! Сняла Лиза отдельный кабинет, набрала полную шайку горячей воды да и услышала разговор в соседнем кабинете.
– Говорят, хозяин бань, актер Сандунов, теперь целыми днями в особняке дворянки Столыпиной просиживает. Да не саму Столыпину привечает, а ее дворовую девку Лизавету Горбунову! – взволнованно взвизгивал один женский голос.
– Не дворовая она уже! – хихикая, отвечал другой. – Столыпина ее за воспитанницу держала, а теперь и вовсе вольную дала. Так что Сандунов одну Лизавету на другую сменял, и ведь что та, что другая – без роду без племени!
Лиза выскочила из бани, еле накинув салопчик на мокрое тело. Вбежала в дом, задыхаясь от слез, на кровать бросилась. Что же это?! Она ради Силы из родного Петербурга в незнакомую Москву уехала, считай, сцену бросила – ведь здесь ей петь почти нечего. А он изменщиком оказался: жену на дворовую девку променял.
До ночи она прорыдала. А ночью во сне покойную матушку-императрицу увидела. Та гневалась: «Говорила я тебе, Уранова, никому перстень волшебный не отдавай! А ты его ради каких-то бань продала. Вот и парься теперь!..»
Наутро Лиза приказала слугам собираться:
– В Петербург уедем!
Так что, когда через день вернулся Сила домой, там было пусто – ни жены, ни слуг.
В Петербурге Елизавета Семеновна Сандунова вновь стала петь на императорской сцене – и опять с фурором. Особенный успех выпал на ее долю, когда во время войны 1812 года она начала выступать на концертах с русскими народными песнями, а потом и сама стала сочинять песни «в русском стиле».
Тем временем изменщику Силе пришлось-таки оставить сцену – любовь с «вольноотпущенной девкой» не прошла незамеченной для театрального начальства. К тому же актер прижил с невенчанной женой еще и незаконного сына Виктора, которого записал на свою родовую фамилию Зандукели. Да и со здоровьем начались проблемы. И в 1820 году Силы Николаевича Сандунова не стало. Вот тогда-то Елизавете Семеновне опять пришлось вспомнить дорогу в Первопрестольную: «вдова» Горбунова начала судебную тяжбу за часть «наследства», отписанную ей Сандуновым. Тяжба тянулась несколько лет, и, казалось, конца ей не будет. Елизавете Семеновне, жившей в Петербурге, приходилось не раз приезжать в Москву. В один из таких приездов она сильно простудилась.
Была осень 1826 года. Верные слуги отпаивали хозяйку липовым чаем. Поправившись, Сандунова решила себя побаловать – пошла в ювелирную лавку. Склонилась над витриной и ахнула – в синей бархатной коробочке светился перстень с бриллиантом, подаренный когда-то покойной Екатериной Великой, да потом проданный «на бани».
Домой она вернулась сияющая. Но уже к вечеру загрустила:
– Вот нашлась потеря, да уж Силы нет. Некому подарить!..
В ночь на 22 ноября (с 3 на 4 декабря) 1826 года Елизавета Семеновна Сандунова легла спать, надев на безымянный палец вновь обретенный перстень. Как оказалось, в последний раз: к утру ее нашли бездыханной. Но что самое удивительное, перстень с ее пальца таинственно исчез. Может, она вновь отдала его мужу – теперь уже встретившись с ним на Небесах?
Всякое, конечно, быть может. О владелице Сандунов, которые сразу же полюбились москвичам, по городу ходили разные легенды. Мало кто знал, что хозяйка бань – на самом-то деле актриса. Все думали, что она из купчих. Еще меньше людей знало, что Елизавета Сандунова уехала в Петербург, бросив изменщика мужа. Но ведь куда-то же она делась? Не потому ли москвичи рассказывали эту историю чисто по-русски – уверяли, что, узнав об измене мужа, бедная Лиза просто утопилась в той самой Неглинке, на берегу которой и стоял ее дом.
Еще рассказывали, что перед строительством бань ходила Елизавета советоваться к знаменитой гадалке, жившей на Трубной площади. Ну как без гадалки-то?! Москвичи всегда свято верили предсказаниям. В каждом околотке своя, чуть не штатная гадалка имелась. Но к цыганке, осевшей на Трубной площади, ездили со всего города. Так вот говорят, что эта гадалка предрекла Лизе нечто нехорошее. Даже отговаривала покупать дом и строить бани на «гнилой воде». Пугала «водными мертвецами» да девицами, утопившимися в Неглинке от несчастной любви да позора. Говорила:
– Не будет тебе там счастья! Мертвяки его себе заберут.
И москвичи уверяли друг друга, что бедная Лиза поверила гадалке и пыталась отговорить Силу строить дом с банями. Но тот – горячий кавказский человек. И потому жену только высмеял.
Так или нет, ходила ли Лизавета к какой-нибудь гадалке, неизвестно. Но была верная душа, знавшая правду, – компаньонка Елизаветы Варвара Петровна. Много лет пробыла она рядом с певицей, все ее чувства и страхи ведала. Так вот, услышав про гадалку, Варвара Петровна только плечами передергивала и говаривала:
– Глупости это! Актрисы Императорских театров не суеверны.
Знала Варвара и то, о чем не догадывались поклонники певицы Сандуновой-Урановой. На самом деле, играя на подмостках героические роли, в жизни Лизонька была робкой, скромной женщиной, зрение которой было испорчено ярким светом сценической рампы. Она во всем полагалась на мужа, но тот… Варваре было тяжело вспоминать, но, увы, из песни слова не выкинешь… Сила, когда-то готовый умереть за обожаемую жену, по приезде в Москву частенько ее поколачивал. А раз так толкнул, что бедная Лизонька упала с лестницы и повредила ногу. С тех пор так и ходила, прихрамывая. И только в театре держала форс – выступала королевишной.
Что ж, ценители оперного искусства, а потом и драматического превозносили Елизавету Семеновну. Ведь Сандунова играла и в драме, первой выступила в роли Амалии в только что поставленной романтической пьесе Ф. Шиллера «Разбойники». Варвара старательно вырезала и наклеивала в особую тетрадь газетные строки. Например, такие: «Впечатление, которое производила она на современных зрителей, было чарующее. Этому способствовала ее красота, выразительное лицо, прекрасные, живые глаза – все это, сохраненное до пожилого возраста».
Как верно сказано! Варвара тоже всегда готова была говорить о хозяйке хвалебные слова. Но имелась все-таки одна деталь, о которой верная компаньонка помалкивала. Оказалось, что Елизавета, заболев, приказала:
– Коли вдруг помру, знаю, сюда «вдова» Горбунова явится. Небось подумает, чем поживиться. Ты хоть все ей отдай. Но перстенек мой с руки сыми и отнеси его в церковь Святых Елизаветы и Захария в Златоустовском монастыре.
Варвара Петровна так и сделала. Едва скончалась ее хозяйка, перстенек был снят и положен в особую шкатулочку. Да только сначала скорбные хлопоты, потом бумажные дела, но и спустя неделю не отвезла Варвара в монастырь заветный перстенек. Уж дней с десяток прошло, а вдруг ночью слышит компаньонка шум какой-то в бывшей хозяйской спальне. Хотела вскочить да обмерла – ноги не держат. А ну как Елизавета или, того хуже, сам Сила Сандунов покойный в дом явился?
Задрожала Варвара мелко, креститься начала, молитву прошептала про себя – шум и стих. Побоялась компаньонка в спальню входить, только утром осмелилась. Дверь приоткрыла, а там…
Окошко настежь. Секретер старинный взломан. Обе шкатулки с драгоценностями на полу валяются. Обе пустые. Видать, воры посетили дом покойницы. Все с собой и утащили. Перстенек заветный тоже украли.
Конечно, полицию вызвали. Но что ее вызывать-то?! Пристав только и сказал:
– Идите на Трубную площадь. Там теперь вовсю крадеными вещами торгуют. Может, заметите свои пропажи. Нам скажете. Ну а уж мы тут как тут.
Варвара Петровна плюнула в сердцах да и решила: Бог дал – Бог и взял. А вот «вдова» Горбунова долго еще про драгоценности «мужниной жены» спрашивала. Но тоже ничего не добилась. Все, в том числе и заветный перстень, как в воду кануло.
И вот спустя два века выяснилось, что действительно кануло в воду. В речку Неглинную. Видно, речные боги наказали обидчика – не стерпели того, что позарился кто-то на заветный перстень.
Вот и сгинул вор вместе с колечком на дно Неглин-реки.
А знаете, что самое невероятное? После того как было заведено дело о нахождении неопознанного тела после наводнения в августе 1973 года, следователь Соболев присовокупил найденный антикварный перстень к делу. Только вот тот впоследствии. исчез. Не надо думать прямолинейно – потерялся или сперли. В те годы преступление вообще было редкостью, тем более с трупом и историческим налетом. Да и никаких краж в милиции быть не могло – себе бы дороже стало. Только вот перстень как испарился. То есть он вышел из воды на поверхность, считай, что спасся. Но в руки никому не дался. Может, до сих пор бродит – ищет хозяйку…
А вот бани Сандуновские на берегу Неглин-реки себе новую хозяйку сыскали. Но обо всем по порядку. Сначала о самих банях.
Сандуны быстро обросли собственной историей, легендами и тайнами. Банщики «дворянского» отделения вовсю хвалились друг перед другом, кто какого почетного гостя помыл да попарил. Среди завернутых в белоснежные простыни посетителей особым успехом всегда пользовался рассказ о том, как парился «смуглый поэт Пушкин». Банщики смачно рассказывали, что был он такой молодой да крепкий, что любого банщика до седьмого пота доводил. А сам, исхлестанный на полке веничком из молодых берез, резво бросался в ванну со льдом. Да только через минуту выскакивал на полок и снова требовал, чтобы банщик «отпотчевал» его хорошенько. Бедным банщикам, чтобы угодить поэту, меняться приходилось, а тому – хоть бы что.
В буфете любили вспоминать другую историю – о Денисе Давыдове, легендарном герое войны 1812 года. Сей гусар, накинув простыню, выползал из парилки в буфет и требовал брусничной воды, декламируя из Пушкина: «Боюсь, брусничная вода мне б не наделала вреда!» Хорошо, коли буфетчик бывал в курсе и подносил воду вкупе с водкой, а то разгневанный неразбавленным брусничным приношением гусар мог и оплеуху влепить.
Купеческое сословие в Сандунах свою легенду заимело. Оказалось, чтобы стать счастливой в браке, купчихе-невесте надлежало накануне свадьбы помыться в отдельном кабинете из серебряной шайки. Купчихи свято верили, что сама красавица Сандунова из этого серебра мылась, оттого муж ее столь горячо и любил.
Потом появились и «семейные» отделения. Правда, вместо жен с мужьями, их оккупировали дамы с модными болонками и кошечками. Так что банщицам приходилось мыть не только двуногих, но и четвероногих посетителей.
Однако без хозяйки плохо. После смерти Елизаветы Семеновны наследникам Силы, «вольноотпущенной Горбуновой и ее сыну Виктору», они не понадобились. Все банное дело Горбуновы продали внуку купчихи Авдотьи Ломакиной, той самой, что держала «помоечные места» еще до Сандуновских бань. Однако внук ее Василий вкладывать деньги в «помойное дело» не счел нужным. Так что бани потихоньку приходили в упадок. Нет, конечно, москвичи по-прежнему их любили и все еще звали Сандунами, но… все уж было не то.
В конце концов Василий Ломакин заложил Сандуновские бани купцу-миллионщику Ивану Фирсанову, владельцу крупнейших дровяных складов, но выкупить не сумел. Купец же сам банями не заинтересовался и сдал их в аренду простому сандуновскому банщику Петру Бирюкову. Только и сказал:
– Он это дело получше моего знает!
Купец-миллионщик Иван Григорьевич Фирсанов был личностью по тем временам интереснейшей. Хоть и жил в самом центре Москвы – на Кузнецком Мосту в угловом доме 15, что выходил окнами и на Кузнецкий и на Рождественку, но «место» свое на социальной лестнице знал. И частенько в семье говаривал:
– Мы не абы каки богатеи. Отец мой в Серпухове дровами торговал. И мне быть бы дровяником, но Бог помог. Взял меня в Москву крестный – мир праху его! – купец первой гильдии Семен Семенович Щеголев, которого я как отца почитаю.
Что ж, Ивану Фирсанову было чем гордиться. Всего сам добился. Начинал в лавке купца Щеголева в Старом Гостином дворе, что на улице Ильинке. Торговали там не абы чем, а ювелирными изделиями и драгоценными камнями. Дело это тонкое: во-первых, соблазн – на прилавках же товар на тысячи рублей лежит, во-вторых, глаз верный нужен, чтобы не обмануться: где драгоценный камень, а где стекляшка. Но Иван Фирсанов оказался честен и чутье имел отменное: из мальчика на побегушках стал приказчиком, а потом и оценщиком. Свое дело открыл. Сначала скупал у помещиков старинные драгоценности. И торговал ими всего-то на лотке. Только к тридцати годам скопил достаточно денег для открытия собственного дела уже в Новом Гостином дворе. И лишь в 1857 году он смог купить первый собственный дом недалеко от Тверской улицы – в Старопименовском переулке, что напротив знаменитого Благовещенского.
Туда Иван Григорьевич и жену молодую привез. И опять же все с приключениями, а вернее, со своим расчетом и норовом. Родители приглянувшейся ему Шурочки Назаровой отказали сразу и наотрез. Не был тогда еще Фирсанов мил-лионщиком-то. И как же он поступил? А взял да и украл девицу из пансиона. А уж когда уладил свои сердечные дела с Шурочкой да объявил всем, что она у него живет, тогда и послал заново сватов. Что было делать родителям – соглашаться на то, чтобы их дочь славили на каждом углу?! Москва ведь город хоть и большой, но патриархальный. Это вам не самодовольный Петербург. В Москве злые языки кумушек бал правят. Словом, пришлось согласиться на брак. Да только вот невероятность-то – через пару лет купчишка третьей гильдии Ивашка Фирсанов враз миллионщиком заделался. Ну кто бы подумать о таком мог?!
А вышло вот что. В 1861 году, как указ об отмене крепостного права объявили, помещикам не с чего стало жить. Вот они и понесли распродавать семейные ценности. А расторопный Иван Фирсанов тут как тут:
– Готов взять, дабы вам помочь. Конечно, больших денег дать не могу. Сами понимаете, сейчас ни у кого денег нет. Но все, что имею, вам отдам.
А сам огромной своей лапищей уже и загребает к себе серьги, броши, перстни золотые да брильянтовые.
Помещикам куда деваться? Деньги нужны. Вот и спускали все за полцены. Ну а на разнице Иван Фирсанов себе миллионы и сколотил. И, набрав капитал, стал делом заниматься, а не камешки оценивать – начал торговать лесом и строить в Москве дома.
В делах он был крут. Если что – и беспощаден. Однажды на него напали воры, знавшие, как, впрочем, и вся Москва, что Фирсанов постоянно возит с собой наличность. Так он одного убил просто ударом кулака, а второго зарезал. «Жуткий человек!» – шептались по Москве. А купец не побоялся даже следствия. Сам явился в полицию. Был уверен, что оправдают.
К тому времени он уже прикупил дом на самой богатой улице города – на Кузнецком Мосту – тот самый, угловой – 15/8, строение 2 (иначе Рождественка, 8). В 1875 году переделал его по проекту архитектора М. Арсеньева. Надо сказать, что дом был с «реальной историей». Мало того, что здесь были удивительные магазины – «Бриллиантовая лавка Фульда», «Магазин воздушных шаров Фельдштема», «Дагерротипия Мюкке» (то есть предшественница фотомастерской – одна из первых в Москве), но здесь еще и драматург А. Сухово-Кобылин (кто не знает – автор «Свадьбы Кречинского») снимал квартиру для своей возлюбленной Луизы Симон-Диманш, в убийстве которой драматурга и обвинили.
Однако продавался такой дом и в таком месте весьма за умеренную цену. Дотошный Фирсанов, конечно, поинтересовался – почему? Ему и рассказали легенду про Серый экипаж.
Молва утверждала, что в начале XIX века, когда Кузнецкий Мост еще действительно был мостом через реку Не-глинку, а не улицей, насыпанной поверх русла реки, то есть до 1817 года, когда реку решено было заключить в подземную трубу, располагались здесь французские лавки. Торговали типично французскими товарами – нарядами, косметикой, парфюмерией. Лавки быстро набрали оборот, хозяева разбогатели. Ну а там, где появляются большие деньги, что надо? Верно – банки и игорные дома. Первые были легальными, вторые, как обычно, нет. Поэтому, чтобы не подвести запрещенный бизнес, экипажи сновали вокруг и останавливались только около здания трех банков, открытых абсолютно законно. Но на самом деле извозчики дожидались тех, кто выходил из игорных домов. И стоит сказать, что не все проигрывались, многие, наоборот, выходили с карманами, полными золотых и ассигнаций.
И вот нашелся один извозчик – решил заграбастать куш с такого выигравшего счастливчика. Посадил в свой экипаж, завез в глухомань да и убил там. Денежки, известно, себе забрал. Только у убитого помещика было трое сыновей-удальцов. Выяснили они, что отец их взял извозчика, одетого в неброскую серую одежду, сел в неприметный серый экипаж – с тех пор его никто и не видел. Проследили парни того извозчика и узнали, что через день после исчезновения их отца положил душегубец в банк огромную сумму денег, совпадающую с отцовым выигрышем.
Долго думать сыновья не стали – взяли и убили серого возилу.
Да только с тех пор в самые глухие и темные ночи стал появляться на Кузнецком Мосту Серый экипаж с возницей в сером. Иногда он долго стоял без дела, иногда вообще уезжал, но иногда все же подъезжал к человеку, вышедшему из игорного дома. И никогда не ошибался – тот, к кому он обращался, всегда оказывался из тех, кто проигрался вдупель.
– Барин! – предлагал Серый возница сладким голосом. – Видя ваше положение, готов подвезти в любой конец Москвы за 10 копеек.
А надо сказать, что самая малая цена на короткий маршрут в пределах Садового кольца составляла 40 копеек. Ясно, что проигравшийся охотно соглашался, еще и благодарил, садясь в Серый экипаж. Вот только никто бедолагу никогда уже больше не видел.
Другой бы человек, выслушав такую мистическую историю, сто раз подумал, покупать ли дом – тем паче именно тот, перед которым, по преданию, чаще всего и появлялся в сумерках Серый экипаж с призрачным возницей. Но крутого Фирсанова эта история не проняла. Больше того, уже через пару недель после покупки дома старый греховодник сделал немыслимое – приказал перекрасить все свои экипажи в серый цвет и выдал кучерам плотные серые накидки.
– Коли и явится экипаж с того света, ему придется жить по законам моих возниц. А коли захочет по-своему – так у них кулаки набольшие. Отмутузят так, что мало не покажется.
Словом, и на привидение хладнокровный Фирсанов нашел управу. И действительно, никакого постороннего Серого экипажа не встречали на Кузнецком Мосту, пока там верховодил Фирсанов. А вот после смерти Фирсанова в 1881 году Серый экипаж вновь начал появляться, пугая до смерти зазевавшихся прохожих.
Ну а в начале XXI века мистическая и кошмарная слава дома подтвердилась еще раз. Когда в 2009 году старое здание решено было то ли отреставрировать, то ли перестроить, активисты города решили бойкотировать стройку. 5 августа 2009 года один из КамАЗов крайне неудачно развернулся и, естественно, не желая того, наехал на известную общественницу, защитницу исторической застройки города Людмилу Дмитриевну Меликову. У пожилой женщины оказалась поврежденной нога, и она попала в больницу. Там она и скончалась 7 августа. И что поразительно – КамАЗ был тоже серого цвета. Вот и не думай после таких случаев, что призраки вырываются на свободу и собирают свою жатву…
Впрочем, при Фирсанове никаких трагедий не случалось. Он был почти жесток с подчиненными, так же как и крут со своей семьей. Хоть и любил жену Шурочку и единственную дочь Верочку, но свой верх держал безжалостно.
Как потом вспоминала дочь, «счастья молодости я не знавала». В 17 лет тятенька решил выдать ее за банкира Воронина. Не посмотрел даже, что дочь в ужас пришла от ненавистного замужества. И тогда девушка решилась на невиданное – побег из родительского дома.
В то ужасное утро ноября 1879 года с неба моросил колючий дождь. Осень припозднилась. В эдакую погоду и собак на улицу не выгоняют!.. Впрочем, и Верочку никто не гнал – сама выбежала. Но как было поступить иначе, когда тятенька, уходя в лавку, пообещал, что именно сегодня в полдень он приедет с женихом?!
Жених!.. Да разве так можно назвать старика банкира Воронина?! Лицом не гож, губы противные, руки липкие. Ну как за такого замуж идти?! Уж Верочка и молила папеньку не губить ее молодость, и рыдала горючими слезами – все зря. Уперся Иван Григорьевич – и точка. Говорит: либо увижу тебя за Ворониным замужем, либо мертвой. Ясно, что ни того ни другого бедной девушке не хотелось, вот она и сбежала из дома.
Проплутала по грязным московским улицам, завернула за угол какого-то дома, поскользнулась да и съехала на проезжую часть. А тут как на грех извозчик-лихач: «Посторонись!» Да как же посторониться, когда ноги не держат? Только закричала не своим голосом да и покатилась в придорожную канаву…
И ведь все равно нашли! Отец самолично, ругаясь на чем свет стоит, привез непокорную дочь домой. А может, это счастье, что привез?.. Иначе померла бы беглянка. И так потом целый месяц маялась кашлями да простудой. Правда, надеялась: вдруг отец поймет, сколь ненавистно ей замужество? Куда там! Миллионщик-промышленник Иван Фирсанов всю жизнь придерживался самых строгих домостроевских правил. По хватке и беспощадности купцы прозвали его «лесным волком», вот и дочь свою, единственную наследницу, не пощадил: выдал-таки за приятеля – банкира Воронина.
Но ничего хорошего из этого брака не вышло. Муж оказался ревнив да скуп: держал молодую жену взаперти, из расходов каждую копейку считал. Одно слово – банкир. Красавица Верочка так и не узнала ни счастья, ни веселья. Казалось, уж и вся молодость пройдет мимо, но в 1881 году умер грозный папаша Фирсанов. Вера тут же взяла свою судьбу в собственные руки: вызвала поверенного и приказала начать бракоразводный процесс. Конечно, дело оказалось нелегким: ненавистный банкир своего не упустил – затребовал миллион отступного наличными. Но Вера была готова на все. Зато у нее теперь началась независимая жизнь – вольготная да веселая. В особняке, доставшемся от отца, она собрала золотую московскую молодежь: коммерсантов и чиновников, художников и актеров. Все молоды, веселы и симпатичны. Постных-то лиц Вера и при прежней жизни насмотрелась.
Только вот после балов да развлечений Вера до утра просиживала над бумагами, пытаясь разобраться в папашиных делах. Через пару месяцев уже вникла во все хозяйство, затребовала поверенных и объявила, что отныне станет вести дела самолично. Так началась ее предпринимательская жизнь.
Впрочем, не одни деловые хлопоты занимали Веру Фирсанову. Помнила она, сколь тяжела может быть подневольная жизнь женщины. Но ведь участь вдов еще хуже. Не потому ли начала она строить Дом для вдов и сирот – большой, удобный, четырехэтажный. И содержать его взялась на свои деньги.
Ну а в усадьбе Фирсановке устроила Вера эдакий подмосковный культурный центр, потом на свои же деньги провела туда ветку железной дороги. А как не провести? В ее Фирсановку приезжали и подолгу гостили и Шаляпин, и Рахманинов, и другие известные или только начинающие актеры, композиторы, литераторы, живописцы. Как же им добираться-то?
Однажды на зимнем маскараде два совсем еще юных насмешника, художники Валентин Серов и Константин Юон, подхватив Веру под локотки, зашептали с двух сторон:
Улица Пречистенка, дом 20
– Обратите внимание на гвардейского поручика Ганец-кого! Единственный наследник польского магната-миллионера. В вас влюблен, сохнет-убивается!
Вера взглянула и обомлела – этого красавца она видела частенько. Но подойти тот никогда не решался.
– А мы его сейчас приведем! – И развеселые приятели кинулись к поручику, сдерживая хохот.
– Надули купчиху! – потер руки Юон.
– У нее денег немерено! – резонно заметил Серов. – А дружище Ганецкий весь в долгах. Может, она их заплатит?
Вышло еще забавнее – Вера за поручика замуж выскочила. Уж после свадьбы узнала, что никакого папы-магната отродясь не было. Правда, Ганецкий-старший – прославленный генерал, герой Русско-турецкой войны 1877 года. Однако денег у героя нет. Но разве ж в них, проклятых, счастье? Много ли имела его Вера, когда была женой банкира?! Счастье в совместном труде. А умница Алексей Ганецкий сразу же предложил жене вместе делами заниматься. Молодая аж прослезилась: это же невиданное, чтобы муж претендовал не на состояние жены, а на общие хлопоты! В конце концов, Вере не за бухгалтерскими книгами торчать надо, а пожить-повеселиться, пока молодость не ушла. Делами мужчина заниматься должен.
Обосновались молодые на Пречистенке в доме № 20. Конечно, у Фирсановых по Москве больше двух десятков домов – и все в центре. Но дом на Пречистенке Вера купила сама в 1884 году у известного купца Владимира Дмитриевича Коншина, родственника Третьяковых, Морозовых и Рябушинских. В этом доме Веру не преследовали никакие воспоминания ни о самодуре-отце, ни о вражине-муже номер один. Здесь они с Алексеем могли строить свою жизнь как захотят, без огляда на кого-либо.
Однако скоро жизнь молодой четы окрасилась непонятными мистическими тонами. По вечерам в комнатах раздавались непонятные звуки, по ночам слышались тяжелые вздохи. Вера стала зажигать ночники, Алексей все чаще заговаривал о том, что надо бы провести в доме заморскую диковинку – электричество. Но когда Вера услышала цену, вопрос о заморском чуде технической мысли был снят. Дорого!
Но тем временем муж все больше нервничал, Вера вспоминала историю о том, как папаша Фирсанов отвадил от своего дома на Кузнецком Мосту привидение Серого экипажа. Но чтобы столь же успешно избавиться от угнетающего настроения и загадочных стонов-звуков, следовало узнать, кто виновник.
Вера решила выяснить, кто жил в доме до Коншина. Ведь и сам Владимир Дмитриевич почему-то весьма быстро и недорого продал этот дом. Значит, и он столкнулся с чем-то непонятно-неприятным?
Оказалось, что до 1861 года в этом доме на Пречистенке жил, здесь же и умер блистательный генерал, герой Отечественной войны 1812 года Алексей Петрович Ермолов. Только вот чем покойный генерал, отличавшийся невероятным бесстрашием на боях сражений, мог побеспокоить чету новых жильцов, купивших дом, который некогда был его? Да он должен был бы радоваться, что в дом въехали молодые и влюбленные люди, ведь генерал и сам был жизнелюбив и азартен.
Однако была в его жизни одна мистическая история, с которой он прошел всю жизнь и о которой стало известно после его смерти. Вот что раскопал неутомимый Алексей Ганецкий.
Герой Отечественной войны 1812 года и покоритель Кавказа, генерал Ермолов был одним из лучших русских военачальников, человеком огромного личного мужества, пользовавшимся безграничной любовью в армии. Уже при жизни подвиги генерала воспевали Пушкин, Лермонтов, Жуковский. Молодой Лев Толстой обсуждал с Ермоловым тему своей будущей эпопеи «Война и мир».
Однако в истории Алексей Петрович Ермолов остался не только как символ доблести русского оружия. Сохранились многочисленные свидетельства того, что генерал обладал поразительным даром предсказывать судьбу, и, как правило, безошибочно.
Так, например, в ночь перед Бородинским сражением он попрощался со своим другом – молодым генералом Кутайсовым, сказав, что тот «найдет свою смерть от пушечного ядра». И действительно, на следующий день Кутайсов был убит ядром, выпущенным с французской батареи. Напротив, за день до битвы под Лейпцигом 1813 года Ермолов в разговоре с бароном Остен-Сакеном как бы вскользь заметил:
– Не робей, пули для тебя еще не отлито! – Потом сделал небольшую паузу и добавил: – Да и вообще никогда не будет отлито.
И ведь как в воду глядел! Дмитрий Ерофеевич Остен-Сакен не только не получил ни одной царапины в Лейпцигском сражении, но не был ранен и в десятках последующих, участником которых он стал за свою полувековую службу в русской армии.
Поговаривали, что способности к предсказанию у Ермолова проявились неспроста. Вспоминали, что когда он в молодости был в ссылке в Костромской губернии, то сумел встретиться со знаменитым прорицателем того времени монахом Авелем. И якобы Авель открыл ему некую тайну – как возможно увидеть будущее. Так это или не так, сейчас уже не установишь. Однако же есть документально подтвержденный исторический факт – за пятьдесят с лишним лет до своей кончины Ермолов с абсолютной точностью знал об основных событиях, которые произойдут лично с ним на протяжении всей его последующей жизни, включая и дату собственной смерти. И обстоятельства, в которых он получил эти знания, были весьма и весьма загадочные.
В то время Алексей Петрович служил «всего лишь» в чине подполковника и был послан в небольшой провинциальный городок провести одно служебное дознание. И вот как-то вечером сидел он за столом в комнате выделенного ему дома, обдумывая показания разных людей, с которыми столкнулся в ходе расследования. Внезапно прямо перед своим столом Ермолов увидел незнакомого человека, судя по одежде – местного небогатого горожанина. Алексей Петрович вздрогнул – видать, так глубоко задумался, что даже скрипа отворяемой двери не услышал. Хотел позвать ординарца, да язык словно к нёбу прирос. Хотел спросить у незнакомца, что тому нужно, да и как он вообще здесь оказался, но и тут какая-то сила остановила. Незнакомец же, нисколь не смущаясь, взглянул прямо в глаза Ермолову, улыбнулся и вдруг потребовал:
– Возьми перо и бумагу. Пиши!
Как завороженный, Ермолов потянулся за чистым листом, а пришедший, опять улыбнувшись, начал диктовать: «Подлинная биография. Писал генерал от инфантерии Ермолов…»
Алексей Петрович хотел было возразить, что никакой он еще не генерал, а пока лишь скромный подполковник, но опять ничего не смог вымолвить и, словно загипнотизированный, исписал целый лист бумаги, на котором предстали основные события всей его последующей жизни. Здесь говорилось и о войне 1812 года, и о поездке ко двору персидского шаха в 1817 году, и о событиях на Кавказе, и об опале генерала при Николае I, и о весьма долгом периоде жизни в отставке вплоть до кончины в весьма почтенном возрасте. Закончив диктовать, таинственный человек удовлетворенно вздохнул и вдруг неожиданно исчез, словно его и не было. Ермолов же, очнувшись, кинулся к своему ординарцу, находившему в соседней комнате. Но тот поклялся, что никто не проходил в кабинет его высокоблагородия. Более того, и не выходил оттуда. Да и сама входная дверь дома давно была закрыта на замок.
Понимая, что история эта выглядит несколько странной, Ермолов долго никому о ней не рассказывал. И только в глубокой старости поведал о ней одному из своих близких знакомых. Знакомый этот отправлялся со спецпоручением в Европу и зашел попрощаться с Алексеем Петровичем в его московский дом на Пречистенке. Было это в конце 1859 года, и тогда Ермолову шел уже 83-й год. Друг тревожился, застанет ли он в живых старика, когда вернется.
– Не бойся, – сказал Ермолов. – Езжай спокойно. Я не умру до твоего возвращения.
– Ты уж постарайся! – пошутил гость.
– Нечего улыбаться! – хмуро сказал Ермолов. – Я точно всё знаю.
– Ну уж и точно? Точно только Бог может знать, а нам, грешным, ничего не ведомо…
– А вот это не всегда. Ежели Бог допустит, и человеку всё может быть ведомо!
– Ну это как сказать…
Генерал тяжело поднялся со своего массивного кресла и пробурчал:
– Не веришь… Да и я бы не поверил, кабы сказали. Но вот смотри!
Ермолов подошел к письменному столу и извлек из него пожелтевший от времени лист бумаги:
– Узнаешь, чей почерк?
Друг взглянул:
– Твой!
– Тогда смотри. – Ермолов раскрыл пожелтевшие листы. – Здесь записаны все важнейшие даты моей жизни. И записал все это я еще в молодости.
И Алексей Петрович рассказал другу ту самую таинственную историю, случившуюся с ним много лет назад. Он даже показал своему собеседнику весь документ, закрыв лишь последнюю строку.
– Этого тебе не надо читать, – произнес он. – Здесь записаны год, месяц и день моей смерти.
Друг прочел все внимательно и изумился. В самом деле, в документе точно были изложены основные факты ермоловской биографии. Да и бумага по виду была довольно старая. Но, быть может, старик решил пошутить и разыграть своего гостя? Тем более что последнюю строчку посмотреть не дал. Но уж как-то не похоже все это было на характер Ермолова, явно не склонного к подобным розыгрышам.
Сомнения развеялись окончательно, когда после смерти генерала в его архиве обнаружился тот самый документ с указанием абсолютно точной даты кончины – 11 апреля 1861 года. Надо сказать, что и встретил генерал свою смерть весьма примечательно. Он спокойно сидел за столом в своем любимом кресле, постукивая по старой привычке ногой об пол. То есть он спокойно ждал – уверенный в том, что произойдет.
Случай этот, ставший известным после смерти генерала, наделал много шума. Современники живо обсуждали его, гадая, кто же был таинственным незнакомцем, посвятившим Ермолова в тайну его собственной судьбы? Персонажем вещего сна? Вряд ли, ибо подобные сны если и предсказывают события, то не в таких количествах и не с такой точностью. Видением некоего духа в спиритуалистическом понимании? Сомнительно. Ведь генерал не узнал в таинственном госте никого, с кем был бы знаком.
Впоследствии сын генерала Ермолова в подробностях пересказал загадочную историю, приключившуюся в молодости с его отцом, известной исследовательнице оккультных явлений Елене Петровне Блаватской. Она живо заинтересовалась этим случаем и даже посвятила ему большую статью под выразительным названием «Астральный пророк». В статье этой в соответствии с постулатами оккультизма и эзотерической философии она утверждала, что случившееся было проявлением некоего высшего «эго» генерала Ермолова. Ведь если принять доктрину о том, что для индивидуального бессмертного «эго» человека в Вечности не существует ни прошлого, ни будущего, а только одно бесконечно длящееся настоящее, то окажется вполне естественным, что «вся жизнь Личности, которую одушевляет «эго», от рождения до смерти, должна быть столь же ясно видна высшему «эго», как она невидима и скрыта от того ограниченного зрения, которое имеет его временная и смертная форма». По версии Блаватской, Ермолов, работая поздно вечером, внезапно впал в некое дремотное состояние. И личность его внезапно стала восприимчивой к присутствию своего высшего «эго». Именно по его подсказке Ермолов и записал чисто механически все события открывшейся ему биографии.
Что же касается образа странного человека, одетого как небогатый горожанин, то он, по мнению Блаватской, относится к «тому классу хорошо известных явлений, которые знакомы нам как ассоциации идей и реминисценции в наших сновидениях». Иначе говоря – своеобразным отражением множества горожан, которых Ермолову перед этим пришлось опросить в ходе своего расследования.
Что ж, может быть, такое объяснение предвидения генерала Ермолова и справедливо. Кто знает? Поговаривают, что к нему же склонялся в старости и сам генерал, когда на вопрос одного из знакомых, прознавших об этой интригующей истории, ответил, что таинственным человеком был… он сам – только пришедший из будущего.
Выслушав такую историю, Вера поежилась. Неужто такое возможно? Хотя почему бы и нет? Говорят же сведущие люди, что все времена переплетаются. Часто идет человек по городу и вдруг понимает, что уже был тут. Но когда и как – вспомнить не может. Смог ведь папаша Фирсанов изгнать зловещего возницу Серого экипажа с Кузнецкого Моста. Так почему бы и Верочке не заставить старого генерала вести себя поприличнее и не пугать ее с мужем. Даже если он умер и не может найти себе покоя в ином мире, это не повод тревожить обитателей мира, который он покинул.
Но как это сделать? Вера и не представляла. Но у Ганец-кого была богатая фантазия.
– Понимаешь, – сказал он жене, – генерал записал свою жизнь на листок бумаги. Так почему бы не дать ему новый лист и не оставить на столе в кабинете настольную лампу? Пусть пишет и не мешает нам!
Конечно, странный выход. Но ведь попробовать-то можно. И вот, как стемнело, положили на стол в кабинете бумагу и писчие принадлежности, оставили настольную лампу, а сами ушли, плотно затворив дверь. И даже слугам запретили подходить к кабинету.
Помогло! Непонятно почему – но помогло. Видно, генералу и вправду не хватало на том свете своих записок. Так что живых обитателей он в ту ночь не потревожил. Да и в последующие тоже.
На радостях Вера решила отблагодарить милого мужа. Да если б не его умное предложение, так и не спали бы они ночами, слушая охи да вздохи неспокойного генерала-мистика. Понеслась она в банк, выписала десятка два чеков на полмиллиона и приказала назавтра выдать их «господину Ганецкому на ближайшие расходы по делам». Только возлюбленный муж иное применение чекам нашел – отнес в свой банк да и обменял на прежние долговые обязательства. Про это Вера, конечно, не узнала. Зато уже скоро выяснилось, что денег на дела у мужа не хватает – как он заметил: «слишком уж развернулся». Но Вера такому «развороту» только обрадовалась. Главное, муж при деле, дома тихо-спокойно, а денег на всё хватит. Однако, видать, не хватило, потому что у Ганецкого новое предложение появилось:
– Хорошо бы нам, Верочка, к банному делу присмотреться. Вон Хлудов в Китайском проезде Центральные бани выстроил, огромнейшие барыши имеет, а твои Сандуны, от папаши оставшиеся, на глазах разваливаются. Давай Хлудова обойдем, по-новому бани перестроим. Конечно, придется много денег вложить, зато потом – какие доходы будут!
На другой день отправилась чета Ганецких в Сандуны. Муж стал банное хозяйство оглядывать, пометки себе делать. А Вера велела принести в отдельный кабинет серебряную шайку – ту самую, легендарную, которой, говорят, красавица Сандунова пользовалась. Банщиц выгнала, сама в заветную шайку воды набрала. Пока мылась, покойную красавицу просила-молила, чтоб дала и ей, новой хозяйке Сандунов, любовь столь же сильную и верную, что и сама имела. Вышла к мужу распаренная, розовая, кровь с молоком. Ганецкий ее в охапку сгреб да домой на тройке повез. Внес на руках в спальню, уложил на постель белоснежную да и зашептал:
– Богиня, нимфа, Венера из пены!
Наутро Венера, вся еще в истоме, поверенного вызвала и приказала устроить продажу Сандунов «господину Ганецкому». Плату назначить 10 рублей и кредит «банный» открыть без ограничения.
Подписывать документы пошли в кабинет. Поверенный удивился:
– Неужели вы уж работали с утра? Вон лампа-то на столе горит.
Ганецкий улыбнулся. Не рассказывать же поверенному о домашнем призраке бравого генерала? Но тут взгляд его упал на столешницу – за стопкой бумаги стояла крохотная серебряная шаечка, из тех, коими торговали в Сандунах в качестве сувенира. Из такой посудинки знатоки банного дела водочку распивали. Но здесь-то она откуда?
А тут и Вера сувенирчик разглядела и тоже ахнула:
– Ну точно по мыслям! Видно, хорошее мы дело затеяли!
А про себя подумала: «Видно, генерал тоже одобряет наше банное дело!»
Однако думать при свете дня – одно, а вспоминать ночью – совсем другое. Вера детально опросила прислугу – не приносил ли кто из них сувенир в кабинет. Никто не признался. Напротив – выходя после допроса, все только крестились. Боялись слуги духа генеральского. Да и сама Вера стала замечать, что все чаще вокруг оглядывается. И на душе тревожно. Видно, надоело генералу писать свои заметки. Решил он снова попугать своих постояльцев. Ну а когда Алексей в клубе оставался или у друзей ночевать, Вера начинала всерьез подумывать, не перебраться ли в другой дом.
Проблему решила просто – приглядела за Сандуновскими банями место для нового дома – на Неглинной улице, 14 – так, чтобы бани как раз за домом находились. Уж коли заниматься ими – чего же далеко ходить?!
А у мужа уже и новое предложение наготове:
– Надо бы о новинках банного дела по всему миру выведать. Съезжу-ка я быстренько в Европу да Турцию. Сама знаешь, сколь турецкие бани славятся!
И вот полетели в дом на Пречистенке телеграммы:
«Осмотрел Париж. Еду в Ирландию. Вышли денег. Целую».
«Осмотрел Лондон. На очереди Вена. Перешли деньги».
«Приплыл в Стамбул. Дел много. Телеграфируй сумму».
Словом, мировое банное турне растянулось почти на год. Зато вернулся Ганецкий с грандиозными планами:
– Оснастим бани по последнему слову техники. Все лучшее от Востока и Запада. Залы отделаем каррарским мрамором и уральским малахитом. Настоящий банный дворец будет!
А Вера уж на все согласна. А больше всего хочется съехать из дома беспокойного генерала на Пречистенке в новый спокойный дом. Пусть без разных исторических ценностей, зато – тихий. В котором они в Алексеем начнут новую жизнь.
Так и вышло. В 1894 году на месте старых бань начал строиться истинный дворец с мраморными залами, малахитовыми каминами, яшмовыми украшениями. Для постройки пригласили одного из самых востребованных московских архитекторов – 44-летнего Бориса Васильевича Фрейденберга. Правда, архитектор оказался чересчур уверенным в собственной правоте, а Ганецкий обладал просто-таки взрывным характером. Так что заказчик с архитектором ругались чуть не каждый день. В конце концов Фрейденбергу надоели придирки Ганецкого, и он отказался заканчивать постройку и бань, и дома. Довести банное дело до конца взялся его ученик и помощник – 38-летний Сергей Михайлович Калугин. Дом же достраивал Владимир Иванович Чагин, молодой московский архитектор, представитель нарождающегося направления – модерн.
Дом вышел – загляденье. Выходил на две улицы – Неглинную и Петровские линии. Один декор чего стоил – и весь в «водной тематике»: на крыше – скульптуры купающихся мальчиков, на куполе – резвящиеся тритоны, над входом с Неглинной улицы – юноша и девушка на морских конях, выскакивающих из вздыбленной морской пены. О комфорте жилья внутри и говорить не приходилось. Для себя же строили – не в доход сдавать.
Бани вышли еще грандиознее. Неглинка-то к тому времени уже грязным болотом слыла – как из нее воду брать?! Провели особую водопроводную нитку от Москвы-реки. Но это только для технических нужд. Для мытья же пользователей вырыли 700-метровую артезианскую скважину, чтобы вода абсолютно чистой была. Для мягкости воды стали использовать новомодные американские фильтры типа «Нептун», для освещения – диковинные для того времени электрические лампочки, во дворе поставили собственную электростанцию. Добился-таки Алексей своей мечты – уломал жену на «электрические расходы».
14 февраля 1896 года при огромном скоплении начальства, духовенства и купечества состоялось освящение Сандунов. Вера слушала торжественные речи и вдруг поняла – второе рождение бань произошло ровно через 90 лет после их постройки. Да и сама Вера ровно на 90 лет младше красавицы Сандуновой. Мистика какая-то, предопределение!..
На другой день москвичи в бани валом повалили, как на экскурсию, – красотами любоваться. Но самый большой фурор настал для Сандунов, когда электричеством от банной электростанции осветилось московское венчание на царство императора Николая II.
Теперь вход в общие залы стоил 5 копеек, в дворянские – рубль, но наибольшим спросом пользовались 27 «личных кабинетов» с отдельными парилками. Плата за них доходила до 10 рублей, но все равно купцы, дворяне и интеллигенция обожали там «позаседать». Богемный народ иногда даже спал там. Сам Шаляпин, большой друг Верочки, укрывался в «кабинете» от особо ретивых поклонниц. В самом деле, где найти укрытие надежней, чем в мужской бане? А вот вечно смущающийся Антон Чехов, наоборот, хоть и любил попариться, но ходить в модные Сандуны опасался: там ведь все светские вертопрахи гужуются – заговорят, забаламутят, и отвязаться от них неловко, и времени потраченного жалко. И между прочим, жил Чехов теперь в том самом доме на Пречистенке, 20, откуда сама Фирсанова хоть и переехала на Неглинную улицу, но дома не продала, а стала сдавать внаем.
Слушая восторженные похвалы «баням Ганецкого», Вера мужем страшно гордилась. Но однажды узнала неприятное – поигрывает ее муженек в картишки. А как-то поутру, когда Ганецкий отсыпался после очередной карточной ночи, прикатил управляющий банком – сам красный, от волнения заикается, не знает, как сказать. В конце концов выложил: проигрался Верин муженек в пух и прах и подписал закладную на Сандуны.
Вера, конечно, не поверила. Но тут управляющий сказал с обидою:
– Воля ваша, Вера Ивановна, но мы, Ермоловы, всегда стоим за правду!
Вера про себя только ахнула – фамилия управляющего прозвучала как предупреждение от давно уж и забытого генерала Ермолова. Ну как не прислушаться к словам? У Веры словно глаза открылись. Вспомнила, как, имея чеки на полмиллиона, Ганецкий у нее постоянно денег просил. Да и катаясь по Европе, небось не столь новинки банного дела высматривал, сколь с волоокими одалисками парился. А недавно Федор Шаляпин во хмелю выложил Вере, что Ганец-кий по Тверской с какой-то певичкой на лихаче раскатывает. И ведь все за ее, Верины, денежки! Вот вам и мужская помощь – один обман немереный!..
Словом, Сандуны Вера выкупила, а мужу-обманщику на дверь указала. Да только тот миллион отступного затребовал. Вера своего первого мужа вспомнила. Такса такая, что ли, у проклятущих мужиков?.. Выписала Вера чек и заплакала. Не помогла заветная серебряная шайка певицы Сандуновой. А может, Вера сама неправильно действовала? До свадьбы надо было из серебра мыться, а не после…
С тех пор решила Вера Ивановна от всяких «замужеств» держаться подальше, тем более что дел множество. Ее лесоторговые предприятия были разбросаны по всей стране, строительства шли в разных городах, но главные ее детища были, конечно, в любимой Москве: строительства аж на 26 участках. И за все Вера взялась железной рукой. В среде промышленников ее даже прозвали «предпринимательской бабой». В прозвище звучала, конечно, издевка: как это баба может дела вести?! Но было и уважение: ведет ведь, да еще и с миллионной прибылью!
Из дома на Неглинной перебралась Фирсанова в дом на 1-й Мещанской улице – подальше от воспоминаний. В те годы на Мещанской (несмотря на неприглядное название) проживал цвет богатейшего московского купечества. Дом № 5 принадлежал чаеторговцу Сергею Васильевичу Перлову – тому самому, что к приезду китайского принца в Москву открыл на Мясницкой улице легендарный чайный китайский домик – ныне магазин «Чай. Кофе». В доме № 41 жил Матвей Федорович Кузнецов – «король русского фарфора» (помните, знаменитый кузнецовский фарфор?). Фирсанова же поселилась в доме № 3, построенном еще в 1885 году по проекту архитектора В.П. Загорского.
Трудилась Вера Ивановна без обмана, но и долгов не прощала. Вот за долги-то и отошел к ней ресторан «Прага» (Арбатская площадь, 2/1). Был он некогда прославлен, богачи и интеллигенция там откушивали, но ныне прогорел. Вера его переделала, обустроила интерьеры с невиданной дотоле роскошью: не ресторан – чистый дворец!
В начале ХХ века Вера Ивановна вступила в Торговую палату. И опять решила вести дела не абы где, а в новом дворце торговли. 7 февраля 1906 года открылась ее торговая галерея, равной которой не было во всей стране, – Петровский пассаж (улица Петровка, 10). Строили его архитекторы Калугин и Фрейденберг (те самые – «сандуновские»), а увенчал стеклянными галереями инженер Шухов (впоследствии строитель знаменитой первой телебашни Москвы). Москвичи окрестили уникальный пассаж чудом света – очень уж он напоминал легендарные висячие сады Семирамиды. В нем были представлены все самые знаменитые российские и зарубежные фирмы. Вот тогда-то Фирсанову и назвали «самой роскошной предпринимательницей России» и даже заговорили о статусе почетного гражданина города. Но…
Революция распорядилась иначе. Какое там почетное гражданство – устроительница московской роскоши оказалась в нищете! Веру Ивановну выселили из дома на 1-й Мещанской улице в крохотную комнатенку коммунальной квартиры на Арбате, 47/23. Всего семь лет назад Вера Ивановна финансировала строительство этого дома по проекту архитектора М.Д. Холмогорова. Дом возводился как доходный – уютный с большими квартирами. Но сразу после революции жильцов уплотнили. Квартиры стали коммунальными. Эксплуататорше трудового народа «нетрудовому элементу гр. Ганецкой (Фирсановой) В.И.» досталась комнатка в 6 метров, в которой раньше разгружали дрова. Фирсанова стала лишенкой – без права на паспорт, свободное перемещение и продовольственный паек – практически без права на саму жизнь. Правда, она еще могла ходить мимо своей «Праги» или пассажа. Заходить туда уже не имело смысла – денег не было. По ночам, лежа без сна на железной кровати, Вера невольно вспоминала, сколько средств угрохала на благотворительность: выстроила Фирсановский дом для вдов и сирот, дом-школу для слепых детей, провела железнодорожную ветку в Фирсановку, ежегодно жертвовала по полмиллиона на развитие искусства и культуры, на деятельность больниц, приютов, школ. Но все оказалось напрасно. Даже из Фирсановского дома повыгоняли вдов и сирот, разместив там очередное ведомство новой власти, проще говоря, еще одну бюрократическую структуру.
Как Вера мыкалась, трудно представить!.. Не умерла только потому, что помог старый друг Федор Шаляпин, устроил гримершей в один из московских театров. С этим театром Вера Ивановна и сумела выехать на гастроли за границу. Обратно не вернулась – с 1928 года обосновалась в Париже. Не бедствовала – консультировала французских промышленников, но ужасно тосковала по Москве, а больше всего по Сандунам. Часто ей снилась та самая серебряная шаечка, но теперь уже без воды – пустая. Но однажды ей показали недавно снятое фото залов бани, уцелевшей в революции. И, увидев, что Сандуны не потеряли своей былой роскоши, Вера Ивановна счастливо расплакалась. Ее не стало в 1934 году. В тот год ей исполнилось бы 72.
А Сандуны открыли для советского народа. Предполагалось, что там безо всяких чинов и званий будут мыться сообща. Но только старые бани-то знали, что голые хоть и все равны, но кто-то – равнее. В «кабинетах с ресторанами» гуляло теперь совдеповское начальство, а простой люд по-прежнему мылся в общем отделении. Но случилось с Сандунами и невиданное – бани стали героями кинематографа. Началось все с великого «Броненосца «Потемкин»: Сергей Эйзенштейн снял в бассейне Сандунов гибель макета крейсера. Новые времена принесли новое культовое кино – главные кадры фильмов «Ты – мне, я – тебе» и «Старый Новый год» тоже снимались в сандуновских предбанниках и парилках. В наше время в отделениях «высшего разряда» проходили съемки «Олигарха», детективного сериала «Маросейка, 12», популярнейшего ТВ-проекта «Куклы». Говорят, там даже снимали знаменитый «бал Сатаны» для фильма «Мастер и Маргарита». Правда, по каким-то мистическим причинам фильму Юрия Кары так и не удалось выйти в широкий прокат вплоть до 2011 года. Но Сандуны тут точно не виноваты.
К концу советской эпохи бани, как и все хозяйство, зачахли, но в 1992 году началась реконструкция. Сегодня они воссозданы во всем великолепии. Их с прежним восторгом посещают и деятели искусства, и спортсмены, и завсегдатаи тусовок. Там можно встретить и Ширвиндта, и Юрского, и Сафина, и Буре. Бывали в московском банном дворце и заезжие звезды – Дольф Лундгрен и Клод Ван Дамм. Снимались там и голливудские фильмы – например, «Командировка в Москву» из популярного сериала «Полицейская академия» и «Красная жара» с самим Шварценеггером. Так что и вы, дорогие читатели, будете в Москве – заходите! Вдруг там Шварценеггер с Ван Даммом в натуральном виде сидят и новую мыльную оперу снимают…
А вот в знаменитом жилом доме на Неглинной, 14 вплоть до конца ХХ века располагался знаменитейший на всю Европу магазин «Ноты». И, зайдя туда, люди еще могли представить, сколь грандиозным и роскошным было некогда это жилье. Однако культура, а музыкальная тем паче, никогда не приносила особого дохода. «Ноты» закрылись. Как шутили злые языки, накрылись медным тазом. Вот уж точно – в банную тему…
Теперь здесь галерея, ресторан и… элитное жилье. Выводы можете сделать сами. Кому какие ближе.
Наверняка можно сказать только одно: никакое привидение или дух-призрак не сможет начудить больше, чем сами люди. Особливо в таком мистическом городе, как наша Москва.
Силы потайные, силы великие,
Души, отбывшие в мир неведомый!
К вам взываю!
Конечно, хорошо говорить о мистических тайнах города, когда речь идет о старинных центральных районах. Там же все пропитано историческими легендами, секретами прошлого и загадками столетий.
Но ведь у Москвы имеются и новые районы. С ними-то как? Сыщутся ли у них загадки и тайны?
Ну это уж как посмотреть…
Район Гольяново вошел в состав Москвы только в 1960 году. До того здесь был столичный пригород. Ну а до первой четверти ХХ века – и вовсе деревни: Гольяново, Черницыно и Калошино. (Оговоримся сразу – правильное склонение этих названий на «о» нас занимать не будет. Ибо устоявшегося правила на этот счет нет. Вот и мы станем склонять, когда это покажется уместным, и нет, когда хорошо читается и без склонения.) Во второй половине ХХ века о Калошине хоть что-то знали – там была промзона с большими заводами. В Гольяново существовало старинное кладбище (Курганская улица, ныне – дом 11) и Бабаевский пруд, вокруг которого сложилась зона отдыха. Но вот про Черницы-но мало кто даже и слыхивал. Место это в просторечии называлось «у кинотеатра «Урал» или просто «на кругу», потому что рядом с кинотеатром существовала круговая транспортная развязка. Ну а когда уже в начале XXI века кинотеатр закрыли, а потом и вовсе снесли, остановку общественного транспорта переименовали с «Кинотеатра «Урал» в это самое «Черницыно». Однако даже местные жители пожимали плечами:
– Откуда такое название – неизвестно.
А ведь на самом деле многие очень даже хорошо осведомлены об истории этого места, хоть и не подозревают об этом.
Впрочем, у нас так частенько – мы знаем о чем-то, но не связываем это ни с чем другим. Как? А вот смотрите! Оперу Мусоргского «Хованщина» все слышали, да и про саму эту Хованщину (стрелецкий бунт, устроенный царевной Софьей против юного братца Петра, будущего Петра Великого) учили в школе. Жители московского Черницына, конечно, не исключение. Но как-то не думают они о том, что гадалка Марфа из оперы «Хованщина» (помните знаменитую сцену гадания с не менее знаменитой репликой, обращенной к князю Хованскому: «Тебе угрожает опала»?) и ведунья Марта, живущая в «их селе» в XVII веке, о которой нет-нет да и проклюнется память веков, – одна и та же личность.
Про эту легендарную Марту известно, конечно, мало. Но жила она в селе Черницыно весь XVII век. И ездили к ней гадать со всех окрестностей, ну и, ясно, из Москвы-столицы. А поскольку вряд ли гадалка могла прожить сто лет, то сам собой напрашивается вывод: гадальным ремеслом занималась не одна, а, скорее всего, несколько женщин в роду. Провидческий дар обычно передается от бабушки к внучке, хотя, конечно, и дочь может его получить. Скорее всего, всех девочек в семье называли одним именем. Правда, для Руси того времени – это непривычно-иностранное имя. Но возможно, черницынская ворожея и не была никакой иностранкой, а просто взяла себе имя вроде и загадочно звучащее, но и вполне сопоставимое с привычным именем Марфа.
Само же сельцо Черницыно, стоящее по речке Сосенке, уходит корнями в глубь веков. В письменных источниках упоминается как раз с XVI века. Тогда оно принадлежало Алексеевскому стародевичьему монастырю – тому самому, легендарному, что с XIV века стоял в Чертолье на том самом месте, где в XIX веке возвели храм Христа Спасителя, ну а Алексеевскую обитель перевели на Красносельскую улицу. История эта, окрашенная трагедией и мистикой, описана в книге «Москва мистическая». Но вот сыскалось и продолжение давних преданий.
Опять же стоит напомнить, что монастырь назывался стародевичьим вовсе не потому, что там проживали старые девы или «старые девушки». Напротив – это было почетное название. Оно указывало на то, что этот девичий монастырь – самый главный по старшинству – древнейшая женская обитель Москвы. Ведь она была открыта еще в 1358 году по благословению Московского митрополита Алексия – отсюда и наиболее почитаемый в монастыре святой – святой Алексей, человек Божий.
Царь Михаил Федорович по восшествии на престол после Смутного времени отличил Алексеевский монастырь своими милостями. Дело в том, что наследником Михаила Романова являлся его старший сын царевич Алексей (будущий царь Алексей Михайлович, батюшка Петра I). Вот в Алексеевскую обитель и потекли обильные дары, ей отписали угодья и земли. В числе них оказалась и деревенька Черницыно. Впрочем, думаю, что тогда деревня еще не имела такого имени. Ведь «черница» – это монахиня в черном клобуке. Вот и стала деревня Черницына, то есть принадлежащая монастырю. Конечно, земля здесь была не особо пахотной, местами болотистой из-за поречья, местами холмистой да «вздыбленной» из-за неровностей рельефа. Но деревня была «с бором и угодьями», то есть, по Далю, имела «все нужное и полезное в обиходной сельской жизни, что дает природа». Однако крестьянских дворов здесь существовало мало. И хотя земля имелась, народ чурался переселяться. Видно, сказывалась молва о черницынской ворожее.
Действительно, на отшибе – в той части бора, что теперь входит в состав национального парка Лосиный Остров, – посреди небольшой черемуховой рощи (были в старину и такие чудесные места, погубленные потом острыми топорами) стояла избенка Марты-вещуньи. Сюда и приезжали тайком те, кто хотел узнать свое будущее или получить какую другую магическую услугу. Во пору цветения черемухи народ подтягивался особо. Да только, говорят, в ту пару недель, что вокруг разливалась белая кипень, ворожея принимала только избранных.
Но все проходит. От ворожеи (или от целого рода вещуний) осталась только сцена гадания Марфы на оперных подмостках, там ее изображают статной и властной девицей, скрывающей свою красоту под темным платком. А вот жители Уральской, Иркутской улиц, Иртышских проездов, особенно тех домов, что недалеко от лесного массива, часто пугают малышню, так и стремящуюся улизнуть в близлежащие пролески Лосиного Острова, что вот, мол, явится лесная бабка, злая старуха и заберет ослушников. Однако малолетние неслухи ничуть не страшатся. А может, они просто чувствуют, что лесная бабушка ничего плохого не сделает?
Однажды семилетняя дочка моей приятельницы рассказала маме, что им с подружкой помогла пройти по лесной дорожке «старая тетенька в темном платочке». А в школе у них мальчишки говорят, что, если заблудишься в лесу, надо позвать Марту и Глеба. Те, мол, сто лет в лесу живут и помогут – выведут на асфальтированную дорогу. Конечно, ребятня любит придумывать. Да и как вообще можно заблудиться там, где вся территория покрыта культурно заасфальтированными тропинками и обустроена лавочками? Но ведь на грех и посреди трех сосен люди кружат!
Одно известно точно: древнюю ведунью Марту, ставшую местным привидением, в районе не боятся. А горожане, захаживающие в любую погоду в пролески Лосиного Острова «подышать воздухом», любят рассказывать о Марте местные легенды. Кое-что я записала и приведу здесь, а несколько преданий вынесла в приложение. Уж очень они своеобразны. Прочтите – удивитесь, насколько поэтические «воспоминания веков» могут сыскаться в обычном спальном районе.
Вот первый рассказ дамы лет тридцати пяти – из тех, что по современным меркам все еще проходят по разряду «девушек».
«В тот год (а был это конец «лихих девяностых») я шла вечером по Байкальской улице к Гольяновскому пруду. Уже темнело. Освещения тогда по улицам почти не было. Так что я не удивилась, что в темноте ко мне прибилась бабулька – вдвоем не так страшно. Была она в черном платочке, сползшем на глаза, с клюкой и в засаленной кофте. Я решила, что это богомолка, идущая в нашу церковь Святых Зосимы и Савватия. Других-то церквей в округе нет, вот и ходят туда все наши бабушки.
Мне тогда подумалось: конечно, старушка-божий одуванчик особо не поможет по темноте, если что, но хоть крик поднимет. Впрочем, от крика в тех местах пользы никакой. Сначала по Байкальской улице до площади Белы Куна – промзона (новых домов, что там сейчас, еще не было), потом Гольяновский пруд, где дома вообще начинаются по-чудному – с номера 5. Потому что там, где должны стоять номера 1–3, как раз и есть сам пруд. То есть, может, эти дома там, в воде, у водяного и стоят, но на поверхность не выходят. Так что дорожка вдоль пруда опять же темно-страшная. Это теперь вокруг парк, чистое сокровище с фонарями, горящими так, что светло как днем. А в «лихие девяностые» в этом Гольяновском парке у пруда чуть не каждый месяц трупы находили. Разбой же был в порядке вещей.
Вот мы с бабулькой и ковыляли по темноте. Она мне про окрестности рассказывала. Наверное, думала, что от этого не так страшно будет. И такая начитанная бабка оказалась! Это от нее я узнала, что городскую застройку здесь начали только в 60-х годах. От деревни Черницыно осталось только название Черницынского проезда. Потом мы к пруду повернули. Старушка про него речь завела. Мол, раньше это была другая деревня – Гольяново. И до 80-х годов прошлого века на месте пруда было болото, превращенное местными жителями в свалку. Но под 0лимпиаду-80 местностью решили заняться – а ну как гости столицы увидят эдакое хламное место? Болотце осушили, сделали водоотток в речку Сосенку, и до того частью забранную в трубу, ну а теперь уже однозначно ставшую подземной рекой. Мне, конечно, сразу же вспомнилась самая таинственная река-призрак Москвы – Неглинка. У нее длина 7,5 километра. А у нашей Сосенки знаете сколько? Почти 9 километров. То есть, представляете, наша речка больше знаменитой Неглинки! А вы говорите, мы – окраина. Да у нас собственные достопримечательности есть. Мне тогда бабулька рассказала, что от подземной Сосенки на поверхность сейчас аж три пруда выходят. У леса в Лосином Острове Бабаевский пруд, средний – наш Гольяновский, а рядом с метро «Преображенская площадь» – Черкизовский. Но наш Гольяновский к природе ближе всех. На нем и утки, и даже чайки. Может, только лебедей не хватает. На этом рассуждении бабулька вздохнула. Видно, лебедей ей хотелось.
И тут… Из-за деревьев, посаженных вокруг пруда, выскользнула парочка хулиганов. Впрочем, это раньше их так звали. Теперь приходилось величать по-тюремному ласково – братками. Только вот намерения у этих бритоголовых, ясно, были не братскими. Один пиханул бабку. Второй схватил меня за руку – потянулся снять колечко, предательски блеснувшее в тусклом свете фонаря. Я уж и сама собралась ему помочь – я-то себе дороже колечка, но…
Я и понять не успела, как бабка лихо вдарила клюкой того, кто стоял к ней поближе. Бугай прямо-таки рухнул наземь. Второму досталось по голове – сзади. Он явно не ожидал нападения. Но тощенькая бабулька так вдарила его, что браток растянулся рядом с приятелем. И вот что самое поразительное – когда бабуля замахнулась на второго, я увидела в темноте ее клюку. Да-да, увидела в темноте. Потому что клюка светилась! Странным тягучим грязно-синим отсветом.
Конечно, мало ли до чего додумалась техника. В то время как раз начали появляться указки с подсветкой. Но чтобы светилась старая грязная клюка?!
Я в страхе уставилась на побоище. Два братка лежали, не подавая признаков жизни. А ну как эта «божья коровка» их прикончила?! А бабулька как прочла мои мысли:
– Не боись! Я тихонечко. Вон уже и зенки разлепляют. Ты туточки постой. И глаза прикрой. А я их шугану – чтоб впредь не шастали.
Бабулька подошла вплотную к лежащим на земле боровам, присела рядышком и… покрылась сама таким же призрачным светом, что и ее клюка.
– Знамо, кто я? Я – Марта. В друг раз урою! С собой на тот свет заберу!
И таким ужасом от старушенции повеяло, что передать невозможно. А ведь она меня предупредила: «Закрой глаза». Но я, дура, не послушалась. И что теперь со мной будет?! Это же призрак, привидение… Ноги мои сорвались с места и понесли меня, не разбирая дороги. Главное – подальше».
Вот какую поразительную историю иной раз доведется услышать от случайной соседки по микрорайону. Впрочем, может, потому, что я до таких историй сама охоча, мне их и рассказывают? То ли люди чувствуют, что мне это интересно и я не стану смеяться от неверия, то ли просто везет на рассказчиков? Нынче ведь мало кто кого выслушивать станет…
Дома я, конечно, начала рыться в книгах. Хорошо, что библиотека огромная – что-то от предков осталось, что-то сама прикупила. В Интернете же про историю наших мест мало что имеется. Конечно, масса времени на поиски ушла. Но оно того стоило. Потому что узнала я массу интересного.
Например, такой факт: еще в 1808 году в нашем Черницыне закончилось… крепостное право. Представляете?! А случилось это так. В конце XVIII века император Павел пожаловал деревню митрополиту Московскому и Коломенскому Платону, поскольку тот уже владел землями Черкизова и Калошина, граничащими с Черницыном. Но настроение Павла, как известно, часто менялось. И когда митрополит осудил его некоторые нововведения, император практически взял Платона под домашний арест – запретил выезжать из Москвы и все дары свои забрал обратно. Черницыно снова оказалось в казне и уже при императоре Александре I было отдано во владение дочери погибшего в русско-турецкую войну генерала Григория Гейкинда, вероятно, за проявленную особую храбрость. Генеральская дочь, Наталья Григорьевна, вышла замуж за статского советника Зайцева и заглянула в имевшуюся подмосковную деревушку. Там уже давно была пустошь, а жители отсутствовали. Зайцевы решили все же взяться за благоустройство земель. Да так рьяно, что Черницыно с тех пор прозвали «Натальин выселок». Дело в том, что предприимчивая Наталья в 1807–1808 годах выселила сюда 11 душ крепостных из близлежащего села Гольяново. Село то возникло хоть и куда позже, чем Черницыно, но оказалось ближе к проезжей дороге, и потому жители его куда богаче. Там, в Гольянове, имелся ловкий управляющий барским имением, однако тоже крепостной – Филипп Иванов. Вот он-то и предложил то ли своему гольяновскому барину, то ли Зайцеву большие деньги за то, чтобы ему с родней отписали вольную. Уж как они там все это обстряпали, неизвестно, но известно, что в «Натальином выселке» появились 11 мужеских душ (женский пол по тем временам вообще нигде не считали) Ивановых, которым Наталья Зайцева выдала вольную и перевела в статус «свободных землепашцев». Так в 1808 году Черницыно стало первопроходцем земли Российской – у него появилась целая деревня вольных, а не крепостных людей. Правда, поначалу в деревне было всего 5 домов, но надо же с чего-то начинать.
Филипп Иванов начал с леса. Рубил, пилил, продавал. Естественно, не гнушался и браконьерством. Женщины его семьи начали с пряжи и шелкоткачества. Словом, деревня-семья не бедствовала. Однако всех смущало одно: Филипп часто уходил из деревни – туда, где еще сохранились невырубленные черемуховые деревья. И рубить их глава семьи не дозволял. Может, там, посреди стволов, оставшихся от былого ароматного богатства, Филипп видел Марту? Говорил с ней? Спрашивал совета?
Про то неизвестно. Но легенды о том, что Филипп знается с местными привидениями и чертовщиной, сохранились. Недаром рассказывают, что, углубив и вычистив природный пруд у леса, Филипп начал называть его Бабаевым или Ба-байкиным (сейчас утвердилось название – Бабаевский пруд). Хотя потом уже местные уверяли, что был, мол, такой барин из иностранных баев-бабаев, но знающие люди всегда объясняли, что бабай – это ночной дух, умеющий летать по воздуху, для которого нет преград и который очень любит порядок. Недаром именно им пугали непослушных детей: «Вот бабай придет и заберет тебя!»
Бабаевский пруд
Однако Филипп Иванов никаких ночных духов не боялся. Зато всегда знал цены в Москве на лес и ткани. И когда цены падали, ничего не продавал. Зато если отвозил товар в Москву, значит, там точно цены вверх полезли. Соседи даже зло шутили, что ему новости черт по воздуху приносит. А может, это был не черт, а местный бабай? Он же как раз «по воздусям» и путешествует…
Правда, все эти «связи с нечистой силой» могли объясняться и вполне земно. Ивановы были старообрядцами. Между прочим, и Марфа в «Хованщине» Мусоргского – староверка. Кстати, это свидетельствует о том, что в местах Черницына и Гольянова издавна находили приют согнанные со своих привычных мест сторонники «древляго русскаго благочестия», как именовали себя старообрядцы. Гонимые и преследуемые никонианами, они вынуждены были сбиваться в «сборы» и таиться многие столетия. И право слово, приятно, что среди давних жителей Черницына и Гольянова находились честные и неробкие люди, готовые дать приют страждущим. Думается, что именно эти единоверцы-странники и рассказывали Филиппу Иванову новости про цены, останавливаясь в его деревне на ночлег. В других-то деревнях староверов и на порог не пускали – боялись возмездия властей.
Еще в Черницыно иногда заглядывали… «пожилые» и «старые» девушки. «Пожилыми» считались в ту пору девицы от 23 до 28 лет, не сумевшие выйти замуж. Ну а если и к 29 годам бедняжки не смогли сыскать себе мужа, то переходили в разряд «старых дев». Впрочем, в разных местах были разные градации наименований, но одно оставалось неизменным: если девица не замужем, это позор не только для нее, но и для всей семьи. Вот и отправлялись девицы в тайное путешествие в лес к границам деревень Черницыно и Гольяново. По преданию, в лесу том была избушка, войдя в которую и устроив определенный ритуал можно было заманить в свою судьбу суженого. Ну а после такой мистической приманки он объявлялся и в жизни. Ездили в заповедный лес и мужчины. У них своя легенда имелась. Там, в лесу, надо было сыскать синий камешек. Не важно, какого размера, хоть крошечный булыжник, но непременно должен быть у него синий оттенок. Потому что такой Иссинь-камень и приманит к человеку ЕГО Счастливую Долю.
Считалось, некогда таким камнем владел князь Север Остуда. По магическому поверью, когда Доля находилась, камень нужно было отдать. Но кому – непонятно. Вот Север и не стал ломать голову, а просто сбросил кольцо с пальца где-то в районе ручья Вешний исток. Кто найдет – тому и Доля. Вешний исток так был назван потому, что не замерзал даже в мороз. Почему – сейчас не узнаешь. Того ручья, притока речки Сосенки, давно нет. Но видно, Север верил, что к мистическому по тем временам истоку будут приходить особые люди, верящие в магию. Они и найдут заветное кольцо. И возможно, будут лучше знать, как поступить с ним дальше. Неизвестно, находилось ли кольцо. Но энтузиасты ищут его и по сей день.
Легенду эту про Иссинь-камень вы тоже можете прочесть в приложении. Здесь же мы поговорим о реальной истории. Хотя кто знает, что реально, что легендарно? Иногда все это свито в такой клубок, что не разовьешь и за сто поколений.
Итак, снова – реальная деревушка Черницыно. Уже вторая половина XIX века пошла. Но вот какая закавыка обнаружилась – население деревни росло крайне медленно, зато благосостояние – верно. Ревизия 1857 года (это спустя полвека выхода на вольные хлеба) выявила в деревне 7 дворов с 53 душами обоего пола. Даже к концу XIX века здесь имелось всего 17 дворов с 58 жителями. Зато – невероятный случай по тем временам – практически все мужское население оказалось грамотным. Да и женщины тоже умели поставить подписи и посчитать по домашним нуждам. И никаких школ в деревне не наблюдалось. То есть они сами себя учили. Вот вам и староверы! А к концу века они вообще выкупили у государства свои земли. То есть это стала ИХ земля. И не общинная – они ее поделили! Вот вам и черницынцы – право слово, опять есть чем гордиться! Уже в 60-х годах XIX столетия они открыли у себя бумаготкацкую фабрику, а потом и фабрику по выпуску одеял. 58 жителей, из которых половина (конечно, женщины) хлопотала по дому, то есть в общественном производстве не могла быть занята, – и две фабрики! Это ж честь и хвала. А мы их не помним…
Куда ж такое годится-то?! Не потому ли приходится бедной Марте бродить по окрестностям и рассказывать свои разные истории? Может, хоть дети прислушаются…
Вы не поверите, но спустя какое-то время мне довелось снова услышать рассказ о Марте, до сих пор гуляющей по Черницыну и Гольянову. Рассказ этот был о еще более трагических обстоятельствах. И поведала мне его соседка по очереди в химчистке «Диана». Стояли мы долго, потому что дама впереди нас затеяла нервное выяснение отношений с приемщицей, которая попыталась объяснить даме, что вещь с пятном надо было приносить в чистку тут же, а не ждать неделю, пока пятно присохнет окончательно. Дама слушать ничего не желала, взвилась на дыбы и высказала под финал разговора, что пришлет для разбирательств своего бойфренда, а он известный в районе браток. Приемщица только плечами пожала, наверное, слышала на своей работе и не такое. Она повернулась к следующей клиентке, и началось новое нудное разбирательство. А вот стоящая за мной женщина среагировала на возглас о братке:
– Ну держись!
Я обернулась к ней и высказала:
– Какой браток? Сейчас же не «лихие девяностые»!
– А в нашем районе и в девяностые не сильно шалили, – проговорила женщина. – Хотя я разок попала на такое…
– А что – такое? – не удержалась я.
Ну прямо как подтолкнул меня кто-то с вопросом. И правильно сделал! Потому что женщина рассказала весьма примечательную историю. Привожу, как могу:
– В 1996 году шла я домой. Хотела путь сократить, пошла по задворкам Алтайской улицы – с другой стороны домов. Иду и вдруг слышу. выстрелы. Конечно, я знала, что по Москве тогда шли разборки. Но чтобы вот так попасть самой?!
Оглянулась – гляжу, я мимо бань иду. Конечно, бани – громко сказано. Так, что-то в подвале помещалось вроде какой-то помывочной. Народ поговаривал, что туда братки ездят париться. И вот – подтверждение: выстрелы…
Я к месту приросла. А куда деваться? Стою на открытом месте. А из дверей этих полуподвальных бань мужик выскочил. Ну, думаю, сейчас его же братки по нему палить и станут. А тут как раз и я стою…
И вдруг – за спиной у меня голосок надтреснутый: «Иди вперед! Не стой!»
Я глянула через плечо – бабка в темном платочке с клюкой. Хвать меня за руку и бегом к домам. Только мы проскочили и в подъезд юркнули, за нами опять выстрелы. Видно, действительно кто-то из бани выбежал и за тем, кто удрал, припустился, стреляя на ходу. Ну дела! Получается, меня бабка прямо из эпицентра событий вытащила.
От бега-то я стою, тяжело дыша. А божьему одуванчику хоть бы хны. Только глазками зыркнула и клюку свою из руки в руку, как шикарную трость, перекинула. Я даже подумала: может, ее клюка из тех же магических прибамбасов, что и легендарная трость Воланда, помните у Булгакова?
А бабка хихикнула, платочек спал – гляжу, а она молоденькая совсем. Моложе меня. Фантасмагория какая-то. Хотела спросить, да – миг… и нет ни бабки, ни молодки. Стою одна в подъезде дома рядом с моим. Вот как такое понимать? Подумала, у меня глюки от страха. А потом вечером по местному кабельному каналу «Аметист» сказали, что действительно была перестрелка на Алтайской.
– А вы про Марту когда-нибудь слышали? – поинтересовалась я.
– Это про местное привидение? Это только бабки болтают.
На нашу беседу вдруг среагировал мужчина сзади. Тяжело же стоять в очереди.
– А что, на Марту вполне похоже. Говорят, она то старухой, то девчонкой оборачивается. И между прочим, раскрасавицей.
– Ну да… – привычно среагировала женщина. – Вам, кобелям, только про красавиц думать…
– При чем тут кобели? – фыркнул мужчина. – Легенда есть…
Но какая легенда и про что, узнать не удалось. В приемную вышли сразу две приемщицы, и очередь мгновенно растеклась на три ручейка. Все мы – и я, и женщина, и мужчина – начали объяснять приемщицам про свои заказы.
Впрочем, узнать про местную легенду мне все-таки привелось. На нашем конце Лосиного Острова есть своеобразное место встреч. Там поставлены столы, и стекаются туда старички и старушки со всей округи – то в домино играют, то даже в картишки. Ну а когда общество не собирается, там одиночки сидят. Вот я там как-то и присела. А ко мне старушка подошла. Абсолютно современная – в джинсиках и, как теперь модно называть, тунике – проще говоря, длинной рубашке без пуговиц. Вот она-то и рассказала старинную историю. Как водится, про Любовь. Ну а я же обожаю все это записывать. Вот и записала, как смогла. Сейчас на нее отрываться не станем, но в приложении она есть. Почитайте: «Сегодня ночью не придется спать. Легенда деревни Черницыно».
И не говорите потом, что живете в глухом и отдаленном районе Москвы – в «Натальином выселке». Свои предания есть везде.
Летняя жара 2010 года сделала из Москвы филиал ада. Сначала больше месяца москвичей поджаривали на солнцепеке за 30, а затем и под 40 градусов. Потом начался вообще кошмар – загорелись подмосковные торфяники, и столицу накрыл едкий смог. Стало не просто удушливо жарко, но вообще нечем дышать.
С утра до вечера «спецы» (а на самом деле мало что понимающие люди) пытались давать москвичам советы. Все это словоблудие было двух сортов: одни с пеной у рта кричали: «Срочно уезжайте!», другие с еще более жуткой истерикой заклинали: «Закройте окна, задвиньте шторы и ни в коем случае не выходите на улицу!» При этом первые забыли, что большинство москвичей работает, да и дети и пенсионеры не могут вот так просто сорваться вмиг и ехать куда-то. Ну а вторые, кажется, искренне и сами не понимали, что советовали, – ведь при закрытых окнах и почти сорокаградусной жаре бетонные дома москвичей превращались в настоящие ловушки смерти. Ну а кондиционеров у большинства народу и в помине не было. Во-первых, потому, что их не разрешали ставить без специального оформления бумаг. Во-вторых, потому, что их покупка, установка и платное разрешение стоили баснословных денег. Да и невозможно было купить их и тем более установить в те проклятые дни.
Гольяновский пруд
Утром в воскресенье 8 августа стало совсем невыносимо – это был уже третий день совершенно угарного смога. Радио надрывалось в советах закупориться в бетонных жилищах и не высовывать носа на улицу. Но мы с мужем решили по-иному – мы вышли на улицу. И поразились, насколько там легче дышать. Ведь у нас под окнами Гольяновский пруд, вокруг него – деревья. Конечно, они почти не дают тени, но все равно хотя бы бетонные стены не давят на психику. Вода брала на себя основной удар, и кажется, даже запах внизу чувствовался меньше, чем в «законопаченной» от этого запаха квартире-душегубке. К тому же в 15 минутах ходьбы от Гольяновского пруда – лес Лосиного Острова. Правда, до него идти по солнцепеку под 40 градусов. Но мы переглянулись и решили – рискнем.
О, как мы были правы! Вот это и надо было советовать обезумевшим от жары и жуткой гари москвичам – выходить из квартир-душегубок под деревья, на любой клочок природы – хоть под куст, хоть на травку. Ну а в нашем Лосином Острове был рай. Вот когда можно было понять и почувствовать, что это такое. Это не развлечения с гуриями, не какой-то там особый комфорт. Рай – это место, где можно дышать. Конечно, вонища в лесу тоже чувствовалась – но не до такой же степени! Словом, к вечеру мы вернулись домой, почти отдышавшиеся. И тут раздался звонок. Моя вернейшая подруга, живущая на соседней улице, говорила таким голосом, что мне стало воистину страшно…
– Не могу больше. – шептала она заплетающимся языком. – Звоню проститься. Вдруг что…
– Ты дома? – встрепенулась я. – Немедленно выходи на улицу!
– Нельзя… – прошептала подруга. – Врачи велели все щели законопатить и дома сидеть.
– Никого не слушай! – закричала я. – Иди во двор к первому попавшемуся дереву! Отдышись немного и ползи в лес!
– Нельзя на улицу. – повторяла дурацкое убеждение подруга.
– Я сейчас к тебе приду! – кричала я. – Сама тебя выведу!
– Не надо… Сама небось еле на ногах стоишь, – спохватилась подруга.
– Тогда иди на улицу!
Наверное, я орала так истошно, что она таки пошла. Осмелилась. И уже через несколько минут звонила почти в эйфории:
– Я во дворе. Тут у нас деревья и кустарник. Тут гораздо лучше. Почему же они убеждали всех не выходить из дому?!
Я не стала спрашивать, кто такие – «они». И так ясно! Эти самые «они» наверняка вели речь о том, что надо законопатиться в квартире, включив КОНДИЦИОНЕР на всю катушку. «Они», там, на верхах, даже и не подозревали, что у москвичей никаких кондиционеров отродясь не водилось. Эти «они»-советчики вообще жили не в нашей реальности.
Подруга позвонила примерно через час – уже из леса, где вполне отдышалась. Только и сказала:
– Кажется, ты меня спасла…
А сколько тех, кто поверил, что надо закрыться в бетонной душегубке, просидело там в дни смога – и сколько потом поплатилось здоровьем за этот странный совет – «Не выходите из дома»?..
Конечно, сначала-то все вроде пережили этот ад. Но спустя пару месяцев у массы народа обнаружились сердечные, сосудистые, кожные и аллергические заболевания, не прошедшие и по сей день и ставшие хроническими. Вот уж воистину – хроника московской жары.
Но мы с мужем вечером 8-го числа опять выползли на улицу. Сидели напротив своего пруда. Молчали. Мысль была только одна: если и завтра все продолжит идти по нарастающей – жара и ядовитая гарь, – это станет началом конца. Кто знает, смогут ли даже деревья и наш пруд противостоять нарастающему аду. А люди – они же, как моя подруга, верят, что надо сидеть в бетонных душегубках, – что будет с ними? Ведь даже сейчас, под ночь, почти никто не выполз из квартир. А может, они уже не в состоянии? Ведь прошептала же моя подруга: «Не могу больше… звоню проститься…»
Неужели правда – и это начало конца?..
Белая фигура – высокая, тонкая – возникла на берегу Гольяновского пруда. Мужчина в белой длинной, по колено, рубахе, свободных льняных брюках и белых кроссовках подошел вплотную к воде и вскинул руки. Рывок, резкий вскрик. И на том берегу пруда возник отклик. Зажглись два огня – темно-алых, кровавых. Что это было? Не понять. Гольяновский пруд большой. Не пруд – озеро разливное. Если в Бабаевском пруду всего-то зеркало воды в 1 гектар, то Гольяновский разлился почти на 9 гектаров. К тому же ночь – фонари еле горят. Это теперь вокруг пруда на Алтайской улице – иллюминация, там же создали благоустроенный парк. А в 2010 году от фонарей были одни остатки. Не потому ли два огня на противоположном берегу высветились резко и тревожно? То ли две фары машины, то ли два прожектора. Но больше всего они походили на пару волчьих окровавленных глаз. И глаза эти замигали в странном ритме.
Мужчина в белом напрягся. Его тонкие пальцы вскинулись в каком-то напряженном взлете. Миг – и они повторили ритм мигающих кровавых огней. Пальцы сжимались и разжимались, руки закрутились в странном хороводе. Мужчина снова что-то гортанно выкрикнул… И вдруг я поняла… Это маг. Белый маг работал у воды Гольяновского пруда.
Почему здесь? НЕ потому ли, что наша река Сосенка, заключенная в трубу, стала подземной? Рекой-призраком. Мистической рекой, проводящей Времена и Тайны. Правда, сейчас из-за чудовищной жары она явно обмелела, потому что уровень воды в пруду сильно упал. Наверное, и силы реки истончились тоже. Не потому ли белый маг пришел сюда колдовать-работать не один? Кто-то на другом берегу пруда поддерживает его алыми огнями. Огонь. Вода. Воздух. Земля под ногами. Четыре основные стихии, с которыми работают маги. Но есть еще одна – металл. И словно в ответ на мои мысли руки мага задрожали в воздухе, и стало ясно, что на его руках множество железных браслетов. Значит, он подумал и о пятой стихии – металле.
Обычно магические ритуалы сопровождаются ритмичными звуками – песнями, барабанными ударами. Но сейчас ничего этого не было. Только два яростных и резких вскрика мага. И вот прозвучал третий. Руки в белом взметнулись вверх, словно в прощальном всплеске. Огни на том берегу пруда тут же погасли. Белая фигура отшатнулась от воды и медленно побрела прямо на нас. Мы с мужем сидели на скамейке, оцепенев. Казалось, маг подойдет. Но он, тяжело дыша, обошел нашу скамью и остановился сзади. Муж почему-то вздохнул и повернулся к магу спиной. А я смотрела, не в силах оторваться. Лица этого человека не было видно. Только белеющая высокая и худая фигура. И мне почему-то казалось, что он стоит, покачиваясь, не потому, что устал, а потому, что хочет что-то сказать, но не решается. Я начала подниматься навстречу. Но тут он махнул рукой и, повернувшись, быстро пошел прочь. Ну а я снова плюхнулась на скамью.
На восходе взошло яростно-оранжевое солнце, и москвичи уже приготовились к его новой смертоносной атаке. Но произошло неожиданное – столбик термометра упал. Ядовитая гарь развеялась. Из темной пелены воздух вновь обретал былую прозрачность. Подруга позвонила и, не доверяя себе, спросила:
– Это действительно пахнет не так ужасно или мне кажется?
Ей не казалось. Москвичи были спасены.
Но едва муж вышел из дома, как вернулся назад:
– Там, у подъезда, мертвый!
Я выскочила. Внизу толпились люди, ошарашенно переглядываясь. В небольшой канавке обожженной жарой земли лежал человек в белом. Лицо было спокойно. И поза почти безмятежна. Он сделал свое дело – закрыл город от смертельной жары. Но все имеет свою цену. И он ее заплатил.
Правда, на другой день снова повеяло удушливой гарью. Но ядовитый поток воздуха как пришел, так и ушел. Значит, маг был все-таки силен и знал свое дело. Значит, и цена была отмерена и предназначена заранее.
Только вот как он собирался с силами, чтобы выйти к воде? Для меня это страшная загадка. Он знал, на что шел. Но, наверное, все же надеялся на мистические силы подземной реки. И не выходили ли в ту же ночь другие маги на другие мистические реки и иные Места Силы Москвы? Может, и так. Кто знает?..
И еще я все время думаю: почему взмахом руки маг остановил меня, не дав подойти? Может, если бы я оказалась рядом, ЦЕНА поделилась бы на двоих?
Но он явно не хотел этого…
Может, в других старинных городах и не так, но в Москве страсть к различным собирательствам просто-таки разлита в воздухе. А как иначе? За века здесь столько скопилось – всего и разного, что каждый коллекционер сыщет свою нишу. Впрочем, старые коллекционеры любят говаривать по-своему: «Мы не собрания копим, а ВРЕМЯ СОБИРАЕМ. Не абы зачем, а чтобы прошлое с настоящим перешло в будущее. И сами мы не накопители, а СОБИРАТЕЛИ ВРЕМЕН».
С этим вряд ли кто поспорит. Именно они, коллекционеры, выуживая, казалось бы, никому не нужные вещи, книги, даже просто старую одежду, что в просторечии именуется рваньем, находят в этом старье истинные жемчужины, которые спасают от уничтожения. Да не будь собирателей всех мастей, мы бы и не знали, чем люди раньше пользовались, что надевали, на что дивились и чем восторгались. Да и разве собиратели – не археологи времени?! Восстанавливают по крупицам, внося свой вклад в то, чтобы Прошлое не кануло в Лету. При таком подходе и настрое немудрено, что коллекционеры – народ мистически настроенный. Легенд и преданий в их среде ходит немерено. И каждая история у них – таинственная. Каждая особого рассказа требует. О всем не напишешь. Но самые интересные загадки и тайны все же вспомянем.
Самые впечатляющие и поражающие воображение тайны конечно же сопряжены со Временем. А клады тут занимают первейшее место. Старинные схроны-то всегда притягивают. Но эта загадка по-своему уникальна, ибо имеет развязку как в реальном, так и в виртуальном мире.
Курантов бой и тени государей.
О тайных кладах Московского Кремля не писал только ленивый. Однако практически все истории основаны только на изустных преданиях. Но существует записанный рассказ о таинственных «подземельных макарьевских сундуках» – редкий пример реальности происшедшего.
История этого легендарного клада, получившая всеобщую городскую огласку, началась в 1718 году и закончилась уже в ХХ веке. А впрочем, по-настоящему-то и не закончилась. Дожидается своих исследователей.
Итак – осень 1718 года. На престоле Российской империи в далеком, почти призрачном для Москвы Санкт-Петербурге – Петр I Алексеевич. Ну а у нас место действия конечно же Москва, Преображенский государев приказ. Главный герой – Конан (по-иному Конон) Осипов, пономарь церкви Иоанна Предтечи, что на Пресне.
Здесь сразу следует сказать, что церковь эта – не столь старинная, сколь основательная и почитаемая. Лет тридцать назад, в 1680-х годах, она была возведена еще деревянной, но уже имела почитаемую святыню – икону «Рождество Святого Иоанна Предтечи». Поначалу в церкви не было и ста дворов прихожан. Однако к началу нового XVIII века их число увеличилось до 200 с лишком. Впрочем, по московским меркам даже того времени это было невелико число. Но дело-то оказалось в том, что все они были весьма состоятельными. Можно даже сказать, тогдашними богачами. И то место у реки Пресни (то есть пресноводной, годной для питья, не заболоченной, как многие иные речки в округе, как, например, в том же Чертолье) было замечательным. Церковь возвели на взгорье и у излучины реки. Неудивительно, что деревянной она простояла всего-то пару десятилетий. Богатые прихожане собрали денежки на обновление – возведение храма каменного, о чем и было в 1714 году подано прошение в соответствующие государевы органы: «В прошлых годех построена у нас церковь деревянная во имя Рождества Иоанна Предтечи, что за рекою Преснею, которая от давних пор весьма обветшала».
Впрочем, прихожане несколько лукавили – церковка еще стояла весьма прочно. Но раз деньги собраны – можно и каменный храм строить. Да вот загвоздка. Строительство-то началось, но быстро оказалось свернутым. Ибо по всей стране вышел указ, запрещающий каменное строительство, «поелику весь камень должно на строительство Новой столицы переправляти». Новая столица, это как все понимают, град Петра – Санкт-Петербург. Вот и застыло развитие каменного зодчества во всей стране. Осталась еще на 15 лет деревянной и церковь Иоанна Предтечи, что на речке Пресне в Москве. Только в 1728 году (уже спустя три года после смерти Петра Великого) запрет будет снят и строительство храма возобновится.
Но пока церковка деревянная, неказистая, никакого особого почета к ее служителям не имеется. Не потому ли ее тощий пономарь Конан Осипов несколько раз пытался прорваться к приехавшему по делам в Москву из Петербурга начальнику Преображенского приказа князю Ромодановскому. Пономарю-то его дело казалось делом большой важности. Но, видно, и в те времена чиновничий люд не стремился к разговорам со всякими просителями. Стража просто выбрасывала настырного Осипова вон, а однажды и побила. Вот тогда-то пономарь и не стерпел – гаркнул прилюдно:
– Государево Слово и Дело!
Такой клич означал уже не личную нужду, а дело государевой важности. И потому стражники не посмели вновь выгнать Конана, а пропустили к начальству – пусть разбирается. В конце концов, если настырный пономарь соврал, и дело его не важно для императорских нужд, его примерно накажут. Неправильное провозглашение «Слова и Дела» грозит тяжелыми последствиями: могут и на дыбу вздернуть, могут и язык вырвать да глаза выколоть.
Однако у Осипова нашлись веские доказательства для употребления тайного клича. Причем такие, что простого пономаря тут же отвезли в дом князей Ромодановских, где в то время гостил самый влиятельный представитель этого старинного рода – личный друг самого императора Петра I – Иван Федорович Ромодановский.
Сей вельможа был сыном «князя-кесаря» Федора Юрьевича Ромодановского – личного друга и наиприближеннейшего придворного царя Петра I. Недаром же Петр оставлял Федора Юрьевича руководить царством в период своих заграничных поездок. Именно он расправлялся со Стрелецким бунтом, ему же император доверил и руководство Преображенским приказом, который занимался сыскным делом.
Ну а после смерти отца «князем-кесарем» и любимцем Петра стал и сын – Иван Федорович. 24 февраля 1718 года император лично написал Ивану Федоровичу Ромодановскому: «Как словесно Вашему Величеству били челом, так и письменно доносим, дабы благоволили дела Приказу Преображенского принять так, как блаженные памяти отец ваш управлял».
Не стоит удивляться, отчего Петр именует Ромодановского-сына Величеством – император сам присвоил ему такой титул. Петр вообще любил притворяться «никчемным», «почтенным слугой» и пр. Он же знал, что он – император. В данном же случае Петру необходимо было, чтобы Ромодановский-младший служил ему столь же усердно, сколь Ромодановский-старший. За-ради верного служения можно и не такую записку написать. Вот Ромодановский-сын и начал стараться. А тут как раз и подвернулся пономарь Конан Осипов. Правда, поначалу «князь-кесарь» не особо внимательно выслушал пономаря. Но…
Хитрый пономарь речь повел исподволь. Объяснил, что по долгу церковной службы частенько сталкивается с историями, всплывающими на исповеди того или иного высокопоставленного прихожанина. Конечно, пономарь – не священник, но и у него есть уши. Вот и услышал он как-то сбивчивое воспоминание бывшего дьяка Большой казны Василия Макарова. Тот рассказывал о каком-то старинном тайнике в подземельях Московского Кремля. Деньги там, видать, немалые. Ну а нынче все понимают, что молодое государство Петрово остро нуждается в средствах, вот Конан и решил рассказать, что узнал.
Ромодановский только хмыкнул. Кажись, дело скучное – обычный донос или, того хуже, выдумка. Но следующее имя, произнесенное Осиповым, заставило князя прислушаться.
– Речь идет о мятежной царевне Софье! – выдохнул пономарь.
Князь напрягся. Опальная старшая сестрица императора Петра I, правившая 7 лет – с 1682 по 1689 год, – до сих пор считалась «персоной вражьей», хоть ее уж давно и на свете не было.
– Это случилось в первый год ее правления… – начал объяснять Осипов.
Дьяк Василий Макаров в то время занимал в Большой казне место, которое мы сейчас назвали бы министром финансов. И вызвала его царевна Софья. Повелела пойти с проверкой в тайное подземелье. И шел он через весь Кремль замаскированным подземным ходом от Тайницкой башни до Собаки-ной, она же Арсенальная Угловая. Ход был древний, осыпавшийся. Софья лично проинструктировала Макарова, где, как и куда сворачивать. Доверяла, значит. И дьяк доверие оправдал. Перекрестился три раза у входа, положился на милость Божью и шагнул в темный, осыпающийся проход. Освещая путь потрескивающим факелом, пробрался под Благовещенским собором, потом под Грановитой палатой. Ну а потом увидел справа две черные толстенные железные двери, запертые на тяжеленные висячие замки, а поперек дверей – цепи железные наверчены. Открывать замки дьяку не было приказано, а велено было поступить по-другому: посветить свечой в оконца, вырубленные около каждой двери. Оконца те забраны были железными решетками, но коли всунуть через решетки свечу, станет видно, что внутри. Макаров так и сделал, да и обомлел. За каждой дверью оказалось по каменной палате, и обе заставлены сундуками аж под самые своды. Вокруг – вековая пыль, так что ясно: к ним давно уже не притрагивались. На сундуках тяжелые замки и смутно белеющие огромные восковые печати – все нетронутые. Словом, царский тайник в целости и сохранности.
– Ну а что могло бы там храниться? – Конан уставился на князя Ромодановского победным взором. – Ясно, богатства несметные, веками накопленные. Вот бы добраться до тайника да вынуть сокровища!
Ромодановский снова хмыкнул:
– А тебе, конечно, десятину, которая наводчику полагается! А вдруг там не золото с бриллиантами, а одежонка ненужная или книги старые, ветхие? Вроде потерянной библиотеки царя Ивана Грозного, коя называлась Либереей.
Конан только голову склонил:
– Что ж, может, по моему слову и делу, вы станете спасителем сей Либереи, Ваше Величество?
Что ж, Ромодановскому, пребывающему на посту главы Преображенского сыскного приказа, заявление Осипова пришлось весьма кстати. Трудов никаких. А может случиться Великая находка, за которую император осыплет милостями. И вот в октябре 1718 года начались поиски. Ромодановский дал Осипову в помощь подьячего Петра Чичерина и повелел приказным кремлевским дьякам оказать нужную помощь. По тем временам – приказ серьезный. И поиски начались споро. Да только быстро закончились. Вот как описывает это историк того времени:
«И оный подьячий тот вход осмотрел и донес им, дьякам, что такой выход есть, токмо засыпан землею. И дали ему капитана и 19 солдат, и оный тайник обрыли и две лестницы обчистили, но стала земля валиться сверху. И оный капитан… послал записку (без бумаги наверх и в те времена было никак не обойтись! – Е. К.), чтоб подвесть под той землею доски, чтобы тою землей людей не засыпало. И дьяки людей не дали и далее идти не велели, и по сию пору все не исследовано».
Как же так?! А приказ Ромодановского, неужто его ослушались? Увы. Просто глава Сыскного приказа к тому времени укатил в Петербург. Там кипение жизни и большая политика. Ну а москвичи – народ спокойный да медленный. Тут своя политика: меньше знаешь – крепче спишь. А скорее – дольше живешь… Наверное, это и втолковали наконец Конану Осипову, который еще пару раз порывался искать сокровища, кои видел Макаров. Словом, пришлось Конану забыть о «кладах государевой важности». Больше того – уехать из города неизвестно куда.
Век никто не интересовался тайными сокровищами кремлевских подвалов. Но вот в роковой 1812 год в Москву пожаловали незваные французы. Наполеон, склонный к разным загадочным историям, прознал про давний рассказ о «макарьевских сундуках» и начал их поиски. Да только раз уж тайник не дался своим, куда до него французам! У них быстро нашлось более насущное дело – отступать обратно. Вновь про рассказ Конана Осипова вспомнили только летом 1894 года, когда исследованиями подземелий Кремля занялся сиятельный любитель старины, князь Н.С. Щербатов. Но и ему не хватило денег на раскопки. Хоть князь и сумел организовать расчистку нескольких тайных ходов, но к «макарьевским сундукам» не пробился.
Больше повезло российскому историку, археологу И.Я. Стеллецкому. Он начал изучение подземелий Кремля еще в 1908 году, свято поверив в существование некогда потерянной библиотеки Ивана Грозного. Впрочем, и от других кладов он бы не отказался. Стеллецкий начал раскопки в 1914 году – быстрые и успешные, но их остановила Первая мировая война. Словно сама История с большой буквы не позволяла раскапывать тайны Кремля. Но неугомонный Стеллецкий от мечты не отказался и после Октябрьской революции начал забрасывать письмами Моссовет, ЦИК, Совнарком. Бесстрашно обратился, наконец, к самому Сталину. И отец народов дал добро. 1 декабря 1933 года Стеллецкий с бригадой рабочих из Управления коменданта Московского Кремля начал раскопки под Угловой Арсенальной (Собакиной) башней.
С первого же дня начались радостные открытия: оказалось, свод тайного хода не поврежден, он просто заложен белокаменными глыбами на крепчайшем растворе. Когда замуровку проломили на полтора метра, открылся более узкий проход, в конце его лестница, потом сводчатые арки, снова ходы. В одном из таких ответвлений ученый и признал тот самый тайный ход, ведущий к «макарьевским тайникам». Тут, как и полагается, состоялось заседание специальной комиссии, куда входили представители комендатуры Кремля, директор Оружейной палаты В. Клейн и виднейшие архитекторы А. Щусев и Н. Виноградов. Комиссия дала добро на дальнейшие работы, но… в Кремль Стеллецкого больше не впустили. Ему просто не выдали пропуск, ничего не объясняя. Подземелья же вообще замуровали. Ну чистая мистика…
Впрочем, были и реальные объяснения. Одни ученые считали, что всему повредило убийство С.М. Кирова – все хоть в чем-то сомнительные дела были прикрыты. Другие напоминали, что работы не совсем свернули. Просто всем видимые раскопки оказались прекращены. Но возникла небольшая группа «поисковых специалистов», которые работали тайно, привлекая в качестве рабочей силы солдат-срочников. И потому немудрено, что часть современных исследователей считает, что советские спецы все же пробились к сундукам, о которых рассказывал Конан Осипов. Что же сталось с сокровищами? Как пишет известный историк-кладоискатель: «Они были использованы по прямому назначению. Иными словами, они теперь украшают чей-то скромный, но почти царский быт».
Поразительно иное – исчезнув с реального горизонта, «сокровища Конана» неожиданно появились в мире виртуальном. Виной всему оказался молодой американский писатель Роберт Ирвин Говард. С 1932 года он начал сочинять истории о легендарном Конане-варваре. Впрочем, вначале этот персонаж не произвел фурора, зато к концу ХХ века каждый землянин уже знал о приключениях легендарного Конана в его волшебно-виртуальном, кинематографическом и компьютерном, мире. И знаете, что самое поразительное? Вначале Говард назвал всего героя «спасатель», что звучало как «Конан-осиа» (от древнееврейского – спасать). Ну прямо Конан Осипов! Вот и не верь после этого во взаимопроникновение реального и вымышленного миров! Особенно если вспомнить, что в одной из историй бесстрашный Конан спасает прекрасную принцессу, заточенную свирепым братом в Красную башню (не напоминает вражду Софьи и Петра?). И между прочим, принцесса посылает своего мужественного спасителя в подземелье, где в тайных сундуках хранятся ее сокровища. В начале XXI века рассказ перевели в компьютерную игру – и вот до сих пор народ увлеченно бродит по подземельям в поисках кладов. Так, может, уже не важно, есть ли тайник в реальности – в виртуальном мире каждый найдет свой клад.
Государь, король дон Педро,
Ты лишился бы покоя,
Если б ведал, если б знал ты,
Что нависло над тобою.
Всему миру известно, что Оружейная палата Московского Кремля – музей-сокровищница, где хранятся сокровища и драгоценности, собранные русскими царями и властителями, выполненные кремлевскими мастерами и полученные в дар от посольств иностранных государств.
Оружейная палата
Казнохранилище необъятно: крупнейшие собрания золотых, серебряных изделий, драгоценных камней и ювелирных шедевров, государственные регалии, памятники оружейного искусства, коронационные платья, парадная царская одежда, вышитая золотом и драгоценными каменьями, собрание экипажей и парадного конского убранства. И еще многое и многое. За каждую вещь любой коллекционер жизнь бы отдал!
Вот и сокровище, о котором среди собирателей ходят особые легенды, кажется, должно было бы быть именно там. И говорят, иногда оно там объявляется. Но потом опять пропадает – на года, а то и на века. Так что же это за мистическая Греза коллекционеров?
Это легендарная смарагдовая, то есть изумрудная, печать царя Алексея Михайловича.
Известно, что Петр Великий прорубил окно в Европу. Однако на самом деле еще его батюшка, царь Алексей Михайлович, уже, если можно так сказать, приоткрыл форточку: начал налаживать связи с тамошними государями, интересоваться искусством и даже завел Комедийную хоромину – театр при своем дворе, что по тем закостенелым временам было поступком крайне новаторским.
Прознал Алексей Михайлович и о тогдашней моде вырезать печати прямо на драгоценных каменьях. Дело это требовало крайнего мастерства и было весьма трудоемким, но русские мастера лицом в грязь не ударили – создали для батюшки-царя «печать на смарагдовом камне» (так именовался изумруд). Да не абы какую печать-то! Если на сапфировой печати, приписываемой королю раннего Средневековья Алариху, было выгравировано всего-то три слова: «Аларих, король готов», то на изумруде русского царя отечественные левши сумели поместить не только пышный герб страны, но и полный титул государев: «Царь Великая, Белая, Малая» и так далее – по уставу. Воистину – шедевр творения!
Алексей Михайлович очень гордился своим печатным перстнем, часто пользовался для подтверждения той или иной бумаги – и гравировка на изумруде ни капельки не стиралась! Иногда по особому расположению царь показывал сей изысканный перстень почетным русским и иностранным гостям. Те только ахали, особливо иностранцы. Вот только после смерти государя в 1676 году среди его личных и государственных драгоценностей уникального перстня не оказалось. Куда делся – неизвестно. Ясно другое: не стоило, видно, показывать да гордиться…
Прошло время, сын царя Алексея Михайловича, Петр Алексеевич, ставший Петром I Великим, в ноябре 1712 года был проездом в Берлине (ездил по делам, а заодно и подлечиться на курортах Карлсбада). Так вот в Берлине Петру надарили всяких редкостей – знали, что еще со времен первого пребывания в Европе русский самодержец трепетно собирает всякие диковинки для свого кабинета редкостей, именуемого на голландский манер Кунсткамерой. А вот надворный обер-комиссар Липманн торжественно преподнес русскому царю подарок, который даже привередливого Петра привел в восторг. Хитрец Липманн где-то разыскал для подарка. исчезнувший некогда из царской казны перстень-печатку батюшки нынешнего императора – Алексея Михайловича. Где пропадал сей изумрудный скиталец, осталось тайной, но и пышный русский герб, и все титулы государевы были на месте и нисколько не стерлись от времени. Умели же русские мастера делать!
Довольный сверх меры, Петр Алексеевич самолично привез в собственном кошельке батюшкину диковину на родину. В то время в новопостроенном Санкт-Петербурге как раз решено было заложить новое помещение для Кунсткамеры. И как только в 1714 году оно было готово в Летнем дворце, Петр лично отнес туда и положил на почетнейшее место изумрудную печатку покойного батюшки. Еще и подчеркнул: «Я и сам пытался по камням резать, потому знаю, сколь трудно таковое сотворить на смарагдовом камешке. И пусть сей перстень будет не вещь-память от отца моего, а истинное произведение искусства. Таковым его и считать!»
Что ж, любил наш Петр во всем давать ценные указы, указал и место изумрудного шедевра. Да только после смерти Петра Алексеевича Кунсткамера перестала пользоваться особым вниманием. Многие экспонаты попортились, обветшали, некоторые и вовсе пропали от времени. Дошло до того, что многоньких вещей недосчитались при переписи, которую повелела произвести Елизавета, дочь Петра, после коронации 25 апреля 1742 года. Вот и изумрудный перстень-бродяга из Кунсткамеры опять исчез куда-то. Куда, почему – неизвестно. Известно иное: взошедший на престол спустя 54 года Павел I, весьма тяготевший к мистике и оккультизму, пытался разыскать этот исчезнувший перстень. Конечно же он нуждался не в печати и не в драгоценных камнях (к тому времени стараниями Екатерины II, матери Павла, казна российская была полнехонька) – император-мистик верил в то, что герб и титулы государя, выгравированные на изумрудном перстне, могут наградить владельца кольца особой мощью и силой в управлении государством.
Конечно, по приказу Павла перстень усердно искали, да напрасно. Впрочем, и времени-то большого для поисков не оказалось – через четыре года после воцарения Павел I, как известно, был убит.
Однако говорят, что после смерти Павла Петровича изумрудная печать тайно появилась в Москве – в легендарной Оружейной палате. Оттуда ее тайно и с особой охраной переправили в тогдашнюю столицу – Санкт-Петербург. И немудрено, что когда 31 марта 1814 года русские войска вступили в Париж, окончательно победив армию Наполеона, на указательном пальце императора Александра I ярким смарагдовым лучом переливался некий старинный перстень, который можно было использовать и как печать. Получается, что исчезающий изумруд снова вернулся неисповедимыми путями. Потом и легендарная гадалка Ленорман, которую царь российский удостоил аудиенцией, свидетельствовала, что на пальце победителя-самодержца был изумрудный «перстень Силы». Впрочем, Ленорман хоть и была провидицей, но судьбу драгоценному перстню не предсказала. Да и до того ли ей было? Достаточно, что ей пришлось предсказать трагическую судьбу некоторым русским офицерам, тем самым, что в будущем стали декабристами-бунтовщиками. И стоит отметить, что Ленорман не хотела делать столь ужасных предсказаний…
А вот изумрудный бродяга после возвращения из Парижа не появлялся на публике. И опять же неизвестно, то ли он затерялся сразу же по прибытии в Петербург, то ли потом. Но среди перстней Николая I, вступившего на престол после внезапной смерти брата Александра, такого кольца не было. Куда исчезла смарагдова печать – тайна. Но приоткрылась она только в 1880-х годах, во времена царствования императора Александра III. Говорят, у него старинный изумрудный перстень-печать имелся. И ведь поразительно: царствование этого монарха прошло на удивление спокойно. А ведь его батюшку, Александра II, убили террористы-первомартовцы. Но при Александре III внутренняя и внешняя политика оказалась такой «сильнодействующей», что император вполне мог сказать: «Пока русский царь ловит рыбу, Европа подождет!»
Однако после смерти Александра III никакого изумрудного перстня-печати не обнаружилось. На престол вступил его сын – Николай II. Чем закончилось его правление – известно. Не известно только, куда же опять исчез легендарный смарагдовый авантюрист. А может, еще сыщется? Кто знает…
Я не знаю. Я не знаю.
Но меня томит мечта:
Может быть, – от нас сокрыта —
Есть Иная Красота, —
Выше всех красот открытых.
Я ее люблю, боюсь…
Может быть, – в ней – смерть, убийство,
Но я к Ней иду, несусь!
Старые коллекционеры честно предупреждали начинающего: «Не увлекайся, Павлуша! Собирание картин – дело сумеречное. Разные художники разное изображают: любовь, страх, ненависть. А ты все это в свой дом понесешь – станешь чужие чувства переживать, чужими страхами маяться. А еще попадаются такие картины мистические. Особливо портреты почивших красавиц. Заглядишься на такую, а она из тебя жизнь-то и высосет…»
Такие разговоры Павел Михайлович Третьяков слышал не раз, да только плечами пожимал: известное дело, коллекционирование – пагубная страсть. И коварна, и азартна, и расточительна. Вот и сегодня Третьяков из бюджета вышел.
Поехал спозаранку «по художникам». К одному на чердак еле забрался. Там вся теснехонькая мастерская холстами заставлена. Картин много, а на столе – корка хлеба. Видать, не берут картины-то. Сам хозяин уж пожелтел с голодухи, а за занавеской его жена кашляет. Посмотрел Третьяков холсты – не бог весть что, но один эскиз стоящий. Вынул «катеньку», да совестно стало. А тут из-за занавески еще и писк послышался – видать, детеныш голодный…
В общем, оставил Павел Михайлович в той убогой мастерской 300 рубликов. Возвращался в свою контору на Ильинке, ругал себя: разве можно за эскиз столько денег платить?! Да только как вспомнится голодный писк, сердце щемит – все бы отдал…
Правда, особливо и отдавать пока нечего – не миллионщик! Тятенька покойный, Михаил Захарович, оставил сыновьям в 1851 году капиталу по 100 тысяч. Павлу Михайловичу было тогда почти 19, а Сергею Михайловичу – 17 лет. Сестрам состояние было отписано особо. С тех пор за 20 лет в текстильной торговле Павел нажил еще 200 тысяч: по московским меркам – деньги не особо большие. Но как не помочь простым русским художникам?..
Свою первую картину – «Стычка с финляндскими контрабандистами» Василия Худякова – Третьяков купил в 1856 году, когда ему было 24 года. Правда, рассмотрев, понял: действия на холсте хоть и много, но оно не захватывает по-настоящему. Зато другое купленное полотно – «Искушение» никому не известного художника Николая Шильдера – поразило начинающего коллекционера. Глядя на него, Третьяков словно видел происходящее – вот вам мистическая сила картин, про которую говорили старые собиратели. На холсте старая сводня предлагала браслет молодой девушке. Та отказывалась, но долго ли она продержится – в нищете в сыром полуподвале? А у старухи и богатый клиент наготове. Велико искушение-то… Эта правдивая сценка так потрясла молодого Третьякова, что он не только выложил за картину приличную сумму, но и вставил странный пункт в свое завещание: 8 тысяч рублей серебром просил «употребить на выдачу в замужество бедных невест за добропорядочных людей». Вот как странно начиналась коллекция…
Устало опустившись в любимое кресло своего кабинета, Павел Михайлович еще раз просмотрел записи в конторской книге: действительно, недостача выходит. А как не вовремя! На днях получил письмо от Федора Васильева. Талантливейший пейзажист, молодой еще, и надо же – чахотка! Пришлось дать денег на поездку в Ялту – может, вылечится. И вот снова пишет: «Положение мое самое тяжелое, безвыходное: я один в чужом городе, без денег и больной!» Придется рубликов пятьсот отослать. Опять расходы…
Павел Михайлович поднялся из-за стола и растянулся на черном кожаном диване. Суматошная жизнь! Но что ни говорите, нет лучшего места на свете, чем его дом в тихом Лаврушинском переулке Замоскворечья.
Дом этот вблизи Николо-Толмачевского храма выбирала семья Третьяковых. Когда еще был жив отец Павла – Михаил Захарович. Но вот въехать в новый дом Третьяков-старший не успел. Тихо-тихо скончался. Девятнадцатилетний Павел остался в семье за старшего.
Происходили Третьяковы из малоярославцев. Там, в Малоярославце, их купеческий род – не богатый, но старинный – был известен еще с 1646 года. В Москву же Третьяковы перебрались в 1774 году. Тогда главе дома – Елисею Мартыновичу – было уже 70 лет. Но этот крепкий и хваткий старик не побоялся перемен. Сначала семья поселилась на Бронной улице. Но центр города был дорог. Да и семья быстро разрасталась. Решено было подумать о жилье в Замоскворечье. И от центра близко, и общество купеческое, и дома не столь дороги. Торговала семья «полотняным набивным товаром», то есть тканями. И в первой четверти XIX века имела пять лавок на улице Ильинке, где располагались тогда холщовые и златокружевные торговые ряды.
Отец Павла, Михаил Захарович, жил со своей многочисленной семьей в дедушкином доме в Голутвине, тогда еще не распавшемся на несколько Голутвинских переулков. Домик тот был небольшим, но с просторным мезонином и находился рядом с колокольней церкви Николая Чудотворца. Там и родились и Павел Михайлович, и его младший брат Сергей. Но потом отец, Михаил Захарович, перебрался в большую наемную квартиру в доме № 8/10 на углу 1-го и 3-го Голутвинского переулка. Весь этот большой дом принадлежал купцам Рябушинским, и они даже считали его родовым домом. Но вот ведь перекрестье судеб – в 40-х годах XIX века здесь поселились Третьяковы и прожили до смерти отца – Михаила Захаровича.
И вот в 1851 году ставший старшим в роду Павел Михайлович обосновался с домашними неподалеку в Лаврушинском переулке – в доме, только что купленном и обставленном. На первом этаже жил сам Павел, его брат Сергей и старшая сестра с мужем. Второй этаж был отдан маменьке Александре Даниловне и девочкам – младшим сестрам.
Однако время шло. Все сестры оказались замужем, и все разъехались по Замоскворечью. Брат Сергей, всегда тяготеющий к европейской жизни, счел Замоскворечье «сиволапым местечком» и перебрался на другую сторону Москвы-реки в дорогущее и новомодное «итальянское палаццо» на Пречистенском бульваре, 6/7 (ныне это Гоголевский бульвар. – Е. К.).
И вот теперь в доме в Лаврушинском переулке остался только Павел. Но слава богу, конечно, не один – с обожаемой женой и детьми. Теперь здесь все только по его вкусам. На всех стенах – картины. В кабинете – самая любимая – «Грачи прилетели» Саврасова. Смотришь: простая русская весна, а душа оттаивает, оживает…
И вдруг… Кто-то вскрикнул в доме. Еще и еще, словно захлебываясь. Павел Михайлович вскочил с дивана. Почему-то вспомнился писк голодного ребенка в мастерской, куда ходил утром. Третьяков кинулся наверх в детские комнаты. В неясном свете ночной лампы из коридора вылетела 6-летняя Верочка, старшая дочка, и бросилась к отцу:
– Папа! Не отдавай меня!
Сбежались слуги. Жена, Вера Николаевна, пробилась сквозь их толпу и схватила Верочку на руки. Дочка зарыдала еще сильнее:
– Они звали меня, мама! А я не хочу к ним! У них страшно!
Третьяков взглянул туда, куда показывала девочка. Напротив двери в ее комнатку трепещущий свет лампы выхватывал из темноты огромную «Майскую ночь» кисти Крамского. Тяжелый лунный свет. Колдовское затягивающее озеро. Призрачные русалки, вышедшие на ночной берег…
– Зачем ты повесил эту жуткую «Ночь» в детский коридор, Паша? – Вера Николаевна, уложив Верочку, вошла в кабинет мужа.
– А куда мне ее девать? Прислуга отказывается убираться в зале, где висят эти утопленницы! Вот я и взгромоздил картину на комод в верхнем коридоре, думал: там темновато, ее не видно, а потом я место найду. Да тут, как на грех, нянька на комод лампу поставила. Верочка дверь открыла, а там – русалки…
– Намыкаемся мы, Паша, с твоими картинами! – Вера Николаевна нервно заходила по кабинету. – Я недавно мимо «Чаепития в Мытищах» Перова прошла, так толстый поп с картины на меня столь презрительно глянул, будто я ему действительно чай пить мешаю!
– Я и сам, Веруша, чувствую, – тихо сказал Третьяков, – картины своей жизнью живут. Недавно перенес два портрета на одну стену и сразу понял: не хотят они рядом висеть. Друг другу завидуют – ну чистые авантюристы! И точно – утром один портрет упал – видать, выжил его соперник!
– Это они нас скоро выживут! – Вера Николаевна остановилась и с вызывом взглянула на мужа. – На улице жить станем – вот тебе и все авантюры с приключениями!
– А разве плохо на свежем-то воздухе? – заулыбался Третьяков. – Щеки у нас будут – кровь с молоком. Прямо на улице чаи распивать станем.
Ну как с таким насмешником спорить?..
А ведь говорят, в детстве Паша был тихим и даже нелюдимым. Когда семья в Сокольники гулять ездила, прятался у себя в комнатенке, из дома выходить не хотел. А в юности друзья прозвали Павла архимандритом – больно робок он был с женщинами. Да он два года боялся к Вере Николаевне подойти, издали любовался. Однажды так завороженно засмотрелся, что с первого яруса в театре чуть не грохнулся.
– Кто это? – поинтересовалась тогда юная красавица Верочка Мамонтова.
– Молодой Третьяков, – ответила ее сестра Зинаида. – Купец первой гильдии из Замоскворечья. Торгует льняным полотном. Говорят, текстильную фабрику строит, пароходы покупает. Да еще и деньги тратит на собирание картин.
Сестры вышли в фойе и направились к спускавшемуся по лестнице поклоннику. Так тот вообще ретировался из театра. Близорукой Вере и рассмотреть его не удалось. Ну что прикажете делать с таким робким обожателем? Пришлось подключить то самое искусство, перед коим столь благоговел Павел Третьяков. В конце концов, семейство купцов Мамонтовых тоже не чуждо «наукам красоты». Мать Веры искусно играла, отец, Николай Мамонтов, прекрасно пел дуэтом со своим младшим братом Иваном. Сын Ивана, двоюродный брат Веры – Савва Иванович, бредил театром. Сама Вера и сестра Зинаида славились по Москве как прекрасные пианистки и часто играли на публике в четыре руки. Вот и решено было пригласить Павла Третьякова на музыкальный вечер.
Павел пришел к Мамонтовым, но забился в угол за штору. Однако после первого же выступления Веры выбрался «на свет» и бросился к приятелю:
– Какая чудесная пианистка!
Приятель не растерялся и подтащил Павла прямо к инструменту. Верочка подняла глаза и наконец увидела вблизи своего восторженного обожателя. Он ничуть не походил на замоскворецких купцов – тонкое нервное лицо, высокий лоб, ясная улыбка. Да он оказался красив, этот недотепа!
Уже на другой день Третьяков примчался к Мамонтовым с визитом. С тех пор в доме часто слышались наставления прислуге: «Не ставьте чашки на край! Уберите с дороги маленький столик!» Влюбленный недотепа ухитрялся смахивать на пол чашки, сворачивать столы и стулья. Но предложение осмелился сделать Верочке только через несколько месяцев. Свадьбу сыграли 22 августа 1865 года, а в октябре 1866 года родилась старшая дочка – Верочка (ни о каком другом имени Павел и слушать не захотел!), через год – Сашенька, в 1870-м – Любушка, и вот в 1871-м наконец-то сын – Миша. Но что делать – больной. Каких только врачей Вера не звала! Все только головами качали: «Тяжелые роды, голубушка! Надеемся, ребеночек выправится…» Но диагноза никто не ставил. В конце концов Павел привез двух немецких светил. Грузные, холеные, они долго осматривали Мишу, ощупывали толстыми пальцами, потом пошли пить чай. Говорили по-немецки. Вера хоть и знала язык, но от волнения ничего не понимала. Попив чаю, доктора попросили привести старших детей. В сопровождении бонны три девочки робко вошли в гостиную. Немцы спрашивали их о разных вещах на ломаном русском. Девочки пугались и путались. Наконец их отослали, и врачи по-русски вынесли вердикт: «Девошк – есть норма, малшик – найн». Потом один врач брезгливо заговорил с другим по-немецки. Вера разобрала только: «Idiotismus».
Всю ночь она рыдала. Павел терпеливо утешал:
– Не верю я немецким диагнозам! Выправится наш мальчик!
Спустя пару недель он приставил к Мишеньке старушку Ольгу Николаевну и возложил все надежды на любовь и заботу. Но время шло – Миша начал прибавлять в весе, но не в уме.
…Тонкие пальцы Веры Николаевны тревожно бегали по клавишам. Теперь дом просыпался под звуки ее рояля и засыпал под них. По утрам звучали бурные пассажи, будто она набиралась от них мужества на целый день. По вечерам звуки становились печальными и болезненными, словно она отдавала им свою тревогу. Однажды, когда Вера Николаевна начала играть, дом огласился диким ревом. Оказалось, девочки залезли под рояль и, услышав печальную игру матери, зарыдали в голос. Пришлось выудить их из-под инструмента.
– Зачем вы залезли под рояль? – рассердилась мать.
Люба набычилась и закричала, вытирая слезы:
– Надо же нам где-то играть!
А рассудительная Верочка объяснила:
– Папа говорит, по дому играть и бегать нельзя. Говорит, от нашего топота картины могут со стен упасть. А «море Айвазовского» вообще из рамы выплеснется!
Вечером Вера Николаевна завела с мужем свой давний разговор:
– Неужели не видишь, Павлуша, в доме житья не стало! Детям играть негде. В комнатах воздуха нет – все стены завешаны. Краска, лак, скипидар – разве это запахи для детей? Одно из двух: либо я с детьми, либо твои картины!
Третьяков озабоченно потер свой нос (ну что за странная привычка!):
– Ты же знаешь, Веруша, вы все мне дороги. Не могу я выбирать! Да, собирательство – страсть. И как говаривали древние, люта эта страсть и тягостна…
Вера отмахнулась:
– Так про уныние говорят!
Павел вздохнул:
– Вот я без картин и приду в уныние-то! Не могу я без оной страсти… Но я вот что надумал – пристрою-ка к дому крыло. Перенесу туда картины. Будет художественная галерея!
И начались «галантерейные хлопоты» – именно так, перепутав галерею с галантереей, говорили дети. Два года возводилась пристройка, а в начале 1874 года началась развеска картин. Третьяков самолично таскал все, что мог поднять. К вечеру, вымотанный, засыпал прямо в кабинете. Но посреди ночи вскакивал, будил жену:
– Веруша, мне кажется, «Арестанты на привале» Якоби замерзают. Бери одеяла, укроем их!
Вера сопротивлялась:
– Они не ненастоящие, а нарисованные!
Но Павел уже бежал в галерею со свечой в руке, тревожно смотрел на термометры в зале:
– Двенадцать градусов! А должно быть не меньше шестнадцати!
Наконец на исходе весны 1874 года на садовой калитке дома в Лаврушинском появилась скромная вывеска: «Картинная галерея». И потянулись посетители.
Продать свой холст в Третьяковскую галерею стремился всякий художник. Но не всякую картину Павел Михайлович покупал. Художественный вкус у него был отменный – ни сухих академических, ни претенциозных картин он не брал. Только правда жизни интересовала Третьякова, и от художников он требовал: «Не надо мне ни богатой природы, ни великолепной композиции, ни эффектного освещения! Дайте мне хотя бы лужу грязную, да чтобы в ней правда была!»
Лаврушинский переулок, дом 10
Он и сам был таким – скромным, непритязательным, застенчивым. Не любил ни балов, ни собраний, ни торжественных приветствий – ну не светский был человек! Не то что его младший брат Сергей Михайлович. Тот слыл модником, острословом, душой общества. Даже проживал не в купеческом Замоскворечье, а на аристократическом Пречистенском бульваре. Дружбу водил с сенаторами и с высшим светом.
В 1877 году отцы города выбрали его московским городским головой. Но и он горел той же страстью, что и брат – собирал коллекцию картин, правда преимущественно французских. Из Парижа присылал брату подробнейшие письма. Как-то написал: «Купил 3 великолепные пейзажа Добиньи. Счастлив!» А через неделю: «На место моих трех Добиньи приобрел одного очень хорошего». Потом: «Поменял 5 своих картин – Добиньи, Коро, Руссо, Милле, Труайе – на 3 других, среди них Курбе. Счастлив!» А потом и вовсе – смех: «Своего Курбе сбыл, Руссо приобрел опять». И снова – счастлив!
Зато его собрание удостаивалось разных Почетных листов со всей Европы, и Сергей горделиво показывал их в России. А Павел Михайлович, когда получил почетное звание коммерции советника, совсем сконфузился. Вере так объяснил:
– Я сегодня в самом хорошем настроении был, а открыл газету – там о присвоении этого звания пишут! Разумеется, я его употреблять никогда не стану. Но ведь никто не поверит, что искренне! Уже прихлебатели с поздравлениями являлись. Хорошо, успел сказать швейцару, что меня нет!
Так, оконфузясь, Павел неделю дома и просидел!..
В дом Третьяковых зачастил Василий Суриков и очень всем понравился. Небольшой, плотный, похожий на неуклюжего молодого медведя, он мог быть и страшным, и невероятно нежным. А уж по характеру этот выходец из Сибири оказался вообще непредсказуем. Москвичи рассказывали о нем разные небылицы. Говорили, что однажды он продал купцам две работы за огромную цену, а на другой день рванулся вдогонку за покупателями. Бросил им деньги, выхватил картины да и уничтожил. Купцы еще ахали: хорошо – картины, а не нас самих! А сам Суриков жаловался на Москву:
– Со мной здесь, в древнем городе, начало твориться что-то страшное. Выйду на Красную площадь, вдруг кажется: у стены Кремлевской люди стоят. И все – в старинных русских одеяниях. Словно дверь в другую эпоху передо мной открывается – и жутко, и любопытно! А как-то подвечеру остановился я у Лобного места, и вдруг передо мной словно вспыхнула сцена стрелецкой казни. Да так ясно, аж сердце забилось!
Это трагическое полотно Третьяков усмотрел еще в мастерской Сурикова. Решил выкупить для галереи, 8 тысяч серебром не пожалел. Но тут к Сурикову заехал Репин. Посмотрел на картину и говорит:
– Что ж у вас ни одного казненного нет? Вы бы хоть одного на виселице повесили!
Суриков призадумался. И впрямь, какая казнь, ежели нет казненных? Взял да и пририсовал повешенного. Но тут как раз его старая нянька в мастерскую вошла. Увидела да в обморок и грохнулась. А в тот же день еще и Третьяков заехал. За голову схватился и заорал благим матом:
– Что вы картину-то портите?! Ведь ожидание казни страшней, чем она сама!
Пришлось стереть повешенного. Так и отправили стрельцов на передвижную выставку – в одном жутком ожидании. И кто-то из посетителей окрестил картину «Утро стрелецкой казни»…
После выставки огромное полотно с трудом пристроили в галерее. Суриков бродил по залам, объясняя Вере и девочкам:
– Вы этого полотна не бойтесь! Я уж отбоялся, пока писал. Ужаснейшие сны видел: казни каждую ночь, кровью кругом пахнет. Поверите ли, засыпать боялся! Но Бог уберег: всё в снах осталось – и ужас, и кровь. Нет ничего этого на картине!
Вера Николаевна восхищалась:
– Зато вам удалось передать нашу дикую и зверскую историю!
Той осенью 17-летняя Верочка решила углубленно изучить Петровскую эпоху. Набрала книг, долго читала, в конце концов, пошла взглянуть на полотно Сурикова – для наглядности. Больше всего поразилась не стрельцам, а молодому царю Петру – столько гнева и исступленности было в его лице! Вечером прилегла на кровать, а встать не смогла. Врачи констатировали горячку. Вера Николаевна ночи сидела с больной, обнимала, пытаясь прогнать бред. Но бред оказался крепким, как царская водка, – Верочка бредила страшным царем Петром…
В конце 1880-х в Лаврушинский переулок тайно привезли запечатанную картину. Павел Михайлович сам пронес ее в дом, повесил не в галерее, а в зале и накинул простыню. Жене объявил коротко:
– Картина Репина Ильи Ефимовича «Иван Грозный и его сын Иван».
Вера ахнула:
– Та самая, запрещенная Святейшим Синодом?!
– Она самая! – И Третьяков сдернул простыню.
Вера онемела от ужаса: безумный царь только что убил сына. Тот лежал на полу. И кровь, повсюду кровь…
– Зачем ты ее купил? – тихо спросила Вера. – Ведь по высочайшему указу ее хотели уничтожить!
И тут Третьяков взорвался:
– А теперь не посмеют – это моя частная собственность!
– Но картину запрещено выставлять! – попыталась образумить мужа Вера.
И тогда Третьяков почти спокойно сказал:
– А мы и не будем!
В начале 1889 года он повесил «Грозного» не в зале, а в маленькой комнатке, закрытой для наплыва публики. Но избранным показывал картину сам. Открывал дверь, скидывал белое покрывало, и. Красный персидский ковер, лежавший на полу комнатки, оказывался как бы продолжением ковра на полотне. Входившим посетителям казалось, что убитый сын Грозного лежит прямо на полу этой реальной комнаты. Люди испытывали шок. Домашние же, зная о страшной картине, старались в эту комнату вообще не заходить. А уж если нельзя было миновать – крестясь, пробегали мимо.
Да, не все гладко. Коллекционирование – лютая страсть и тягостная. Недавно Третьяков узнал немыслимое. Прямо из залов его галереи стали пропадать рисунки! К тому же выяснилось, что сами художники тайком заменили несколько своих работ на копии. Конечно, копии авторские, но не оригиналы! А однажды Третьяков обнаружил на картинах следы свежих красок. Оказалось, начинающие художники, копирующие работы старших, сверяют свой цвет прямо на холстах. Словом, воры, подделыватели и варвары! Разве уследишь за ними – всего-то с двумя помощниками?!
– Я решил закрыть галерею для посещений! – объявил Третьяков жене. – Хочу просить московские власти взять ее под свое крыло. Пусть будет городская галерея, где в каждом зале – смотритель. Иначе все разворуют и испакостят!
Два года шли переговоры. Наконец решили: московские власти станут содержать галерею на свои средства, а Третьяков – покупать картины для пополнения. На 15 августа 1893 года наметили официальное открытие «Галереи братьев Третьяковых, которую они передают городу Москве» – четыре громадные пристройки вокруг ставшего вдруг крошечным дома в Лаврушинском переулке. 1276 картин и около 500 рисунков. Павел Михайлович не хотел пышных торжеств. С утра он медленно бродил по своим залам, в одном остановился и завздыхал: брат Сергей не дожил до этого дня. Год назад, 26 июля 1892 года, он внезапно скончался в Петербурге. Свою коллекцию французской живописи XIX века завещал для будущей Третьяковской галереи. Вот бы радовался открытию, не то что Павел, который так не любит торжественных мероприятий!..
Третьяков нащупал первую ступеньку новенькой лестницы и шагнул вниз. Говорят, на открытие в галерею приедет сам Александр III с семьей. И вот надо выходить встречать, кланяться. Павел Михайлович спустился на пару ступенек, и тут вдруг громко стукнула входная дверь. К ужасу своему, Третьяков увидел, что у подножия лестницы появился император. Коллекционер хотел ринуться навстречу, да побоялся скатиться по навощенным ступенькам. Так что император был вынужден подниматься ему навстречу. Вера Николаевна, выбежавшая вслед за мужем, растерялась. Получалось, не император оказывал честь собирателю, а тот, спускаясь, императору. Как бы конфуза не вышло! Но на середине лестницы Третьяков и Александр встретились, и император первым пожал коллекционеру руку.
Потом все пили кофе в Васнецовском зале, рядом с «Богатырями» и «Аленушкой». Причем сначала кофе разливала хозяйка, затем – сама императрица. Потом пошли по галерее. В Суриковском зале государь заговорил о приобретении «Боярыни Морозовой», но Третьяков ответил:
– Она уже не моя. Принадлежит городу, а вместе с ним – России!
И тогда Александр III низко поклонился Павлу Михайловичу.
После посещения императора начальство расстаралось пожаловать «господину Третьякову» потомственное дворянство. Но тот решительно отказался:
– Я купцом родился, купцом и помру!
И ведь как в воду глядел! В 1895 году по Москве пополз слух о болезни Третьякова. Говорили, что у него расширение желудка и, наверное, язва. Шептались, что он приводит в порядок свои дела и стал необычайно прижимист – за каждый рубль торгуется. Впервые отказывает художникам во вспомоществовании. Верещагин, мол, просил взаймы крупную сумму, а Третьяков не дал. Хоть и мог бы – капитал уже на миллион тянет…
В конце 1897 года в дом в Лаврушинском доставили новое полотно. Несмотря на все несчастья, галерея требовала пополнения. Вера Николаевна взглянула на бирку: «Васнецов В.М. Царь Иван Васильевич Грозный». Опять этот ужасный Грозный! К чему бы? Правда, Васнецов – замечательный, светлый художник. Вряд ли это недоброе знамение…
Увы! Через несколько месяцев, в марте 1898-го, Веру Николаевну разбил паралич. У нее нарушилась речь. Павел Михайлович не понимал ее, и она беззвучно плакала. Третьяков уходил в кабинет и там отчаянно рыдал. «Всю жизнь на проклятые картины грохнул, даже не мог решить, что мне дороже: галерея или Верочка? – думал он. – Теперь вижу: Верочка! Чтобы поправилась, все бы картины отдал! Да отдавать-то уже нечего. Всё принадлежит городу…»
Бледный, худой и желтый, Третьяков бродил по галерее. Ночей не спал, снова и снова перевешивая картины. Тайком, чтобы никто не услышал (поднимут ведь на смех!), разговаривал с холстами. Все чаще вспоминал предостережения, услышанные в молодости: «Высосут они из тебя жизнь!» Коллекционер горестно вздыхал: если б только из него! Но чем провинилась Веруша?! Да и сам Павел Михайлович из-за болей в желудке почти ничего не ест. Из-за переживаний обессилел донельзя. «Люта эта страсть и тягостна…» Да и ненасытна – все галерея забрала себе, ничего уже создателю своему не оставила…
В конце концов Третьяков свалился. 4 декабря 1898 года вызвал священника исповедоваться и причаститься. По окончании исповеди сказал: «Берегите галерею!» Потом, вздохнув, зашептал: «Верую!» То ли жену звал, то ли Бога… На третьем «Верую» его не стало.
От Веры Николаевны хотели скрыть смерть мужа. Но она поняла и написала едва разборчиво: «Требую быть там». Дочери отвезли ее в залу для прощаний. Она сидела в инвалидном кресле, глядела на Пашеньку, лежавшего в цветах, и кивала ему: «Я скоро!» 7 декабря при огромном стечении народа художники, возглавляемые Васнецовым и Поленовым, отнесли на руках гроб с телом Третьякова на Даниловское кладбище. Речей, которых столь не любил Павел Михайлович, не произносили. Просто долго стояли у свежей могилы. Вера Николаевна на похоронах не присутствовала. Через четыре месяца она и так ушла к мужу.
После смерти Третьякова под одним из ящиков письменного стола нашли странное завещание. Павел Михайлович распорядился, чтобы после его кончины никто не имел права пополнять галерею новыми работами, ведь «собрание очень велико, оно может сделаться утомительным, да и характер собрания может измениться».
Спустя 15 лет Васнецов, посетивший Третьяковскую галерею, писал Грабарю: «Не совершили ли мы преступления относительно памяти П.М., видоизменяя его драгоценный дар Москве и русскому народу? Даже скромный фасад его дома на парадный переделали – в псевдорусском стиле. Я уж и жалею, что по моему проекту. Невольно кидается в глаза, что собственно Третьяковской галереи, быть может, уже нет, а есть городская галерея только имени Третьяковых, составленная из картин, пожертвованных Третьяковым, и из картин, приобретенных после него».
И хранитель Третьяковки Грабарь долго еще думал: прав ли был Третьяков, запрещая пополнять галерею? Или все-таки права галерея, вечно и ненасытно требующая пополнения?..
Собиратели времен
Я блуждал в игрушечной чаще
И открыл лазоревый грот…
Неужели я настоящий
И действительно смерть придет?
Оба создателя образа незабвенного Остапа Бендера – Илья Ильф и Евгений Петров – были и сами большие шутники, обожавшие розыгрыши. К тому же оба они, как и полагается истинным газетным корреспондентам, которые могут полагаться только на себя, были людьми весьма предприимчивыми.
На самом деле Петров – псевдоним, взятый по имени отца. Тот был учителем истории и вполне мог гордиться прожитой жизнью, ведь оба его сына – Валентин Катаев и Евгений Петров – стали уникальными писателями. Собственно, именно из-за того, что Валентин Катаев уже прославился своими сочинениями, Евгений и взял себе псевдоним, посмеиваясь:
– Да сколько же будет в литературе кататься Катаевых?
В Москву Петров приехал из Одессы в 1923 году. Поселился он в Кропоткинском переулке в небольшом домике № 5 (сейчас сохранился лишь участок, сам старенький дом снесен). Эту огромную, бестолковую, переполненную коммунальную квартиру позже он вместе в соавтором Ильей Ильфом описал в «Золотом теленке», назвав Вороньей слободкой. Но на самом деле название возникло задолго до появления культового романа. Один из современников писателя вспоминал:
«Такое название Евгений Петрович сперва дал своему реальному жилищу, а потом уже перенес его в роман вместе с похожим описанием обстановки и обитателей этой квартиры. Были в действительной «Вороньей слободке» в Кропоткинском и «ничья» бабушка, и «трудящийся Востока – бывший грузинский князь», и многие другие персонажи, описанные в романе».
Описание оказалось настолько ярким, что москвичи с тех пор так и звали свои легендарные коммуналки – Вороньими слободками. У Евгения Петрова была особая страсть: он всю жизнь коллекционировал конверты. На почтах он скупал их пачками. Но как достать конверты, погашенные иностранными штемпелями, тем более в 30-х годах ХХ века, когда Советская страна жила за железным занавесом? Гениальный «папа» Остапа пошел по стопам «сыночка»: придумал феноменальный ход. С разрешения Союза писателей он «переписывался» с кем-то из-за границы, а на самом деле отсылал письмо на. заведомо ложный адрес. Естественно, через пару месяцев конверт возвращался к самому Петрову с пометкой: адрес неверен. Зато на нем стояло множество различных штемпелей иностранных почт.
И вот однажды в апреле 1939 года Петров послал письмо в Новую Зеландию, столь любимую литераторами еще по культовому роману Жюля Верна «Дети капитана Гранта». Петров придумал город Хайдбердвилл, уверенный на сто процентов, что такого замысловатого названия просто не может быть. Придумал и улицу Ратбич, дом № 7. Затем сотворил самое главное имя адресата: Мэрилл Оджин Уэйзли. Немного зная английский язык, составил коротенькое послание:
«Дорогой Мэрилл! Прими искренние соболезнования в связи с кончиной дяди Пита. Прости, что долго не писал. Надеюсь, что с Ингрид все в порядке. Поцелуй от меня дочку. Она, наверно, уже совсем большая. Твой
Письмо вернулось только в августе. Но это было не его, Петрова, письмо! Вскрыв неизвестный конверт, писатель прочел:
«Дорогой Евгений! Спасибо за соболезнования. Нелепая смерть дяди Пита выбила нас на полгода из колеи. Поэтому, надеюсь, ты простишь, что мы не сразу ответили. Мы с Ингрид часто вспоминаем те два дня, что ты провел с нами. Глория совсем большая и осенью пойдет во второй класс. Она до сих пор хранит мишку, которого ты привез ей из России. Твой друг
Прочтя такой ответ, Петров смутился. Не может же быть подобных совпадений! Он никогда не знал никакого семейства Уэйзли, не был в Новой Зеландии и уж конечно не дарил никакой девочке Глории никаких мишек! Да он же всех их придумал – и город, и семейство! Может, это чья-то шутка?! Петров еще раз внимательно осмотрел конверт. Он был настоящий! Как и штемпель «Новая Зеландия, почта Хайд-бердвилл». И адрес отправителя, и имя, полностью выдуманные, оказались реальны! Но главное, как он мог быть с ним знаком?!
Петров перевернул конверт и наконец понял, что там еще что-то есть. Оказалось, фотография. На обороте подпись: «Высылаю фото, которое я тогда сделал, но ты, торопясь, не смог забрать». И дата: «9 октября 1938 года». С фотографии на писателя смотрел он сам, обнимавшийся с каким-то мужчиной крепкого телосложения. У Петрова дыхание перехватило. Да что же это такое?! Он не знает этого человека, а 9 октября прошлого года он был…
И тут писателю вообще чуть не стало плохо. Он вспомнил, что именно в этот день загремел в больницу в бессознательном состоянии. У него отказали легкие, и врачи несколько дней боролись за его жизнь. Так что же выходит, в это время его дух (или фантом – называйте как хотите) попал в Новую Зеландию, общался там с этим самым Мэриллом?! Не потому ли в памяти писателя всплыли его координаты, когда он думал, что просто придумывает их?!
Все это было слишком невероятно, чтобы забыть о странном письме и оставить все как есть. Петров написал второе послание Мэриллу. Но 1 сентября развернулась Вторая мировая война, и ответа не пришло. Ну а потом началась Великая Отечественная война. Евгений Петров, несмотря на белый билет, добился назначения военным корреспондентом. Он часто летал на фронт и передовую. 2 июля 1942 года самолет, на котором он вылетел на линию фронта, пропал. Вероятно, он был сбит фашистами. Евгению Петрову было всего-то 39 лет.
Ну а в Москве на квартиру Петровых принесли письмо из. Новой Зеландии. Вдова писателя не говорила по-английски, и ей перевели текст. Сначала шло взволнованное приветствие Мэрилла, потом его восхищение мужеством советских людей, сражающихся с фашистскими завоевателями. А в конце старый друг Петрова вспоминал, что когда писатель гостил у них, то бесстрашно влез в холодное озеро.
«Я испугался, когда ты стал купаться, – писал Мэрилл. – Вода была очень холодной, но ты сказал, что тебе суждено разбиться в самолете, а не утонуть. Прошу тебя, будь аккуратнее – летай по возможности меньше…»
Получается, Евгений Петров, а вернее, мистическая составляющая его подсознания заранее знала, как погибнет писатель…
Недаром его друзья вспоминали, что, садясь в самолет, он всегда становился хмурым и замкнутым. Это он-то, который в обычной жизни постоянно шутил…
А посреди толпы задумчивый, брадатый
Уже стоял гравер – друг меднохвойных доск…
Каждые Времена собирают свои коллекции. Раньше москвичи – Третьяковы, Рябушинские, Морозовы – собирали картины и скульптуры. Для этого в их просторных особняках хватало места. Ну а если нет, так они специальную пристроечку возводили, как говаривал Павел Михайлович Третьяков, – флигелек. Ну а как коллекция разрасталась – могли и целый музей для нее построить.
После революции, понятно, все изменилось. Коллекционирование было признано буржуазным пережитком. За такое можно было и в лагеря попасть. Но, конечно, страсть пересиливала, коллекции все равно собирались – только уже по-тихому, таясь, озираясь. Ну а поскольку «большие» предметы – картины, мебель, скульптуры – требовали площадей, то основная масса коллекционеров перешла на «малогабаритные» собрания – марки, монеты, спичечные коробки и прочая. Среди них оказались и филокартисты. Не знаете, кто это? А это те, кто с истинной страстью собирает открытки.
Для таких коллекций много места не требовалось – альбомчик к альбомчику можно поставить на книжную полочку. Правда, и тут хватало подводных камней и опасений. Ведь все «буржуазное», ясно, попало под запрет, в том числе и дореволюционные открытки. Да и то – к чему они девчонкам в алых косыночках, плюющим семечки на лавочках московских бульваров, или парням в красных рубашоночках, орущим по вечерам после работы матерные частушки? Дореволюционные открытки – ведь сохраненные воспоминания о дамах-красавицах в элегантных платьях, о праздновании Рождества с рождественской звездой, о праздниках именин с цветами и шампанским. Весь этот ушедший мир с его ценностями и красотой был объявлен бывшим. Ну а его открытые письма, некогда радовавшие людей, опасными. За хранение их можно было и в ЧК попасть.
Но люди хранили. Во избежание возможных репрессий отклеивали марки царских времен, заклеивали чистыми листиками бумаги адреса и текст на обороте «Со светлым Днем Пасхи!», «Со Святым Рождеством!», дабы никто не мог уличить их в том, что член семьи был когда-то «их сиятельством» или «штабс-ротмистром» и даже просто проживал в доме «их благородия господина такого-то».
Открытка с домом Пашкова
Впрочем, со временем появились и открытки советских времен. Сначала агитационные, репродукции дозволенных картин, потом потихоньку – изображения детишек, цветов, сельских колхозных пейзажей и городских улиц, переименованных в честь героев нового времени.
История, о которой пойдет речь, касалась именно такой открытки, изображающей знаменитый дом на Моховой – бывший дом Пашкова, ну а в советские времена – ставший одним из зданий Библиотеки имени В.И. Ленина.
История этого дома легендарна и загадочна. Вкратце дело обстояло так. Особняк был построен на одном из самых сильных и мистических мест Москвы. Недаром же в романе М. Булгакова Воланд со своей свитой отдыхали именно на террасе этого старинного дома, откуда вся Москва им являлась как на ладони. Но вот во времена «темные» – века эдак с XIII или XIV – земля эта именовалась Ваганьковским холмом, а потом и Старо-Ваганьковским и принадлежала царскому дому. Ибо именно сюда выходили тайные ходы, прорытые из Кремля на случай осады. Тут же и находились меняльные дворы, где за определенный взнос в царскую казну меняли «заморскую денгу» на отечественную – московскую. Ну а в тайных подвалах подземных ходов располагались секретные схроны – сундуки с царскими запасами.
Словом, место было секретное, потаенное, вполне мистическое. Обо всем этом можно прочесть в книге «Москва мистическая». Здесь же просто упоминание – для осознания места и времени. Даже если взглянуть попристальнее на само название улицы – Моховая, есть о чем призадуматься и чему удивиться. Конечно, историки уверяют, что здесь продавали сухой мох, который раньше использовался в строительных работах для заделки щелей и мелких дырок. Вот и стала улица зваться Моховой. Но мы посмотрим производные от слова «мох». Мохнатый – так называли черта, дабы не поминать нечистого. Мошить – закладывать мхом щели, но и скрывать, набрасывать пелену, утаивать. Моховать – заделывать дыры, но и. колдовать. Забавно получается – моховать на Моховой. Нет, недаром Воланд облюбовал это местечко…
Однако и другие чувствовали волхвование Моховой. Недаром ее, как и весь Старо-Ваганьковский холм, окружили церквями сплошным кольцом. Пусть непонятные, неземные Силы окажутся заперты понадежнее.
В 1783 году весь огромный земельный участок, практически весь Старо-Ваганьковский холм, купил отставной капитан-поручик лейб-гвардейского Семеновского полка Петр Егорович Пашков. Был он из военной семьи, но сказочно разбогател отнюдь не на военном поприще, а на винных откупах. Говорят, стал первым водочным королем России. Связи имел огромные, вот и сумел прикупить на вечное пользование землю в самом престижном районе Москвы.
Дом Пашкова
Выкупив участок, приказал все имеющиеся постройки снести и заново выстроить парадный и роскошный дворец, дабы поразить всю Москву немереным богатством. Действительно, денег на постройку не жалел. В архитекторы взял великого Василия Баженова, строившего в самом Кремле государев дворец, да не потрафившего Екатерине Великой не столь своими постройками, сколь вечными стремлениями отразить в этих постройках масонское видение мира, начиная от особых знаков масонства и кончая мистическими символами мироздания.
Правда, к тому времени, когда Пашков пригласил Баженова выстроить свой дворец, архитектор уже был не в чести – грянула «царицынская катастрофа» – Екатерина повелела снести построенный дворец в Царицыне. Но Пашков от архитектора не отказался, напротив, пообещал громадное жалованье. Не потому ли обиженный на монаршую власть Баженов развернул дворец Пашкова задом к Кремлю?..
Как бы там ни было, великолепнейший белоснежный дворец был готов в самые кратчайшие по тем временам сроки – Пашков справил новоселье уже в 1786 году. Вся Москва сбегалась посмотреть на новое чудо света. Действительно, дворец был невероятно красив, а вокруг него разбит волшебный сад, куда запустили ярких разноцветных птиц, свезенных из иноземных стран. Еще были выкопаны пруды «на аглицкий манер» с лебедями и двумя бассейнами. И весь город сходился на том, что прекрасней этого дома-дворца и быть не может.
Однако счастья в «прекрасных» стенах не было. Видно, гений места, восхитившись белоснежной постройкой, характера не сменил и в обещаниях обманул. Баженов, грезивший о прощении императрицы, которое она бы дала, увидев столь прекрасный дворец, в своих ожиданиях обманулся. Его авторство так и не признали официально. И до сих пор идут споры – кто же автор блистательного классицистического Пашкова дома. К тому же никакого особого гонорара архитектор не получил от прижимистого заказчика. Сам же Пашков, несмотря на все неимоверное богатство и красоту своего дворца, радости тоже не испытал. Вскоре его разбил паралич, вынудив передвигаться на коляске. Пашков перестал выходить, дворец сделался замком, в котором жизнь замкнулась в четырех стенах. Ну а поскольку Пашков никого не принимал, то даже год его смерти не удалось установить. То ли он скончался через четыре года после постройки дворца, то ли прожил в замке добровольным привидением до 1800 года. Словом, Пашков дом похоронил своего хозяина заживо…
Мрачная история из мрачных времен… Но кто бы знал, что и история научного ХХ столетия – века атома, нейтрино и первых компьютеров – окажется не светлее? Однако вернемся из прошлых времен XIX столетия в год 1947-й к одному из московских коллекционеров. Фамилия у него была как раз Пашков. Не потому ли он и занялся коллекционированием изображений Пашкова дома, долгое время до революции называвшегося Музеем Румянцева (тоже коллекционера, подарившего коллекцию городу), а в послевоенные годы ставшего главной библиотекой Страны Советов.
Были у коллекционера Пашкова разные изображения старинного распрекраснейшего особняка Москвы. Ведь наш Пашков работал в типографии «Московский рабочий» на Петровке, 17. Там, в типографском киоске, он мог прикупать себе разные издания. Но особое предпочтение отдавал наш собиратель открыткам. Ну а после войны как раз «Московский рабочий» и начал печатать на открытках изображения Москвы как столицы государства, победившего фашизм. Сыскался и другой грандиозный повод – празднование 800-летия самой Москвы. Так появились изображения Красной площади, центральной улицы Горького и знаменитого здания Моссовета (бывшего дворца московского генерал-губернатора – того самого здания, о котором уже шла речь, но будет разговор и дальше). Но восторг нашего коллекционера вызвала плотная открыточка с эмблемкой «800 лет Москвы», датированная 1947 годом – «Москва. Здание Государственной библиотеки им. В.И. Ленина (б. Румянцевский музей). Гравюра на дереве художника М.И. Полякова». Цена 40 копеек. Тираж всего-то 50 тысяч. Редкость по временам, когда открыток издавалось хоть и мало, зато тиражи их зашкаливали за миллионы.
С трепетом приобрел Пашков это «открытое письмо» в местном типографском киоске и принес домой. А надо сказать, что жил он на Пречистенке в домишке, ютившемся во дворе старинного дома № 5, построенного еще в XVIII веке – тогда же, когда и сам знаменитый дом Пашкова. Правда, дом ТОГО Пашкова блистательно возвышался над городом, а дом нашего Пашкова уже готов был разрушиться. Но что коллекционеру до потеков на стенах, если в его руках истинное сокровище – новая открытка.
Она и вправду была хороша. Картон плотный. Печать отменная, глубокая. Четкость редкостная – каждую линию видно. Конечно, гравюра была черно-белой. Но цвета угадывались, «прочитываясь» на раз. Прекрасный белоснежный Пашков дворец возвышался на холме. К нему вела анфилада гранитных лестниц – округлая, словно приглашающая подняться и войти. Над самим зданием символом времен трепетал алый флаг Победы. По тротуару у здания шли прохожие. Они о чем-то переговаривались, весело оглядываясь друг на друга. Они были радостны и счастливы – люди, победившие в ужасающей войне. И как приметы будущей – еще более счастливой и обеспеченной жизни по мостовой ехали автомобили. Один. Второй. Третий…
Коллекционер Пашков ахнул. Третьим был пугающий «черный воронок». Тот самый, в котором к москвичам являлись ночные гости, увозившие в неизвестность вновь открытых «врагов народа». И Пашкову вдруг абсолютно четко представилось, что «воронок» этот заворачивает на его улицу Пречистенку и вдруг въезжает во двор его дома № 5. Еще секунда – и раздается стук в ЕГО дверь.
Господи, спаси! Уж лет двадцать Пашков, как истинный советский человек, не произносил никаких молитв. Да и 1947 год не столь страшен, как приснопамятный 1937 год, будь он проклят! Но руки у коллекционера задрожали, ноги сами понесли его к стулу, на который он и упал в холодном поту.
Ну будь бы он сам – один. Но ведь жена милая – Любушка. И сынок Ромушка. Они же станут семьей «врага народа». Им же все в жизни будет закрыто, если от него не отрекутся. А не отрекутся – так и их ждет лагерь…
Пашков провел рукой по вспотевшему лбу. Что это он?! Это же открытка! Простая открытка! С чего он взял, что она – вещая?! Надо успокоиться и лечь спать. Скорее всего, он просто устал – переработал. Вот и мерещатся ужасы…
Наутро придя на работу, Пашков застал в типографии создателя гравюры – художника Полякова. И уж не ясно, с каких глаз, но старый печатник вдруг кинулся к нему, потащил в укромный закуток на лестнице и зашептал жарко, уговаривая:
– Товарищ! Мил мой человек! Убери, будь другом, «воронок» с картинки! Ну чего людей пугать?! Ведь краса-то какая – белоснежный дом! И люди веселые – впереди же праздник. 800 лет столице нашей! А тут…
Пашков замялся, закашлялся. Он же и не знал толком этого художника – а ну как тот прямиком побежит в органы?! Пропал тогда и сам Пашков, и семья его, да и в типографии начнутся чистки. Как же – не углядели, не выявили «врага народа» с его смутными речами!
Но Поляков только пятерню запустил в свои черные волосы:
– Да оно, конечно, батя… Но ведь я не сам. Опытные товарищи из Союза художников подсказали, что выгравировать-то. Да и тираж ведь издан!
– А мы переиздадим! Допечатаем! Она же быстро разойдется, эта открыточка. Всего-то 50 тысяч на всю страну. Да ее уже через пару недель и не станет. Раскупят. А ты убери «воронок» и по новой приноси!
– Ты что, не понимаешь, батя? – прошептал Поляков. – Это ж по новой Комиссию проходить надо. Цензурировать. Печати «к дозволению» получать.
– А зато переиздание! Сам знаешь, так только в особых случаях делают.
– Где же я его возьму, случай такой?
– А тут уж я постараюсь. – Пашков нервно облизнул губы. Плохая привычка, а никак не отделаешься. – Я ж в Трудовом комитете. Я ж старейший печатник. И член партии. Мы от народных масс бумагу напишем. Что очень нравится картинка. Что дух советского патриотизма и все такое. Ты только флаг сделай поболе, и чтоб он колыхался. Праздник ведь! Не хочется о плохом-то думать!
– Ну ладно… Я погляжу…
Поляков вздохнул, оглянулся – не подслушал ли кто – и пошел вниз по лестнице. А Пашков остался, тяжело дыша. И все думал: чего это он завелся? Зачем с такой просьбой высунулся? Надо быть как все. Тише воды ниже травы. Высунувшуюся голову-то уж точно в «воронке» пригнут…
Но видно, в просьбе старого типографского рабочего-коллекционера была высшая надобность. Уже через пару месяцев вышла другая открытка. На ней все то же самое. Только среди машин «черного монстра» нет. А Пашков дом – такой же красавец.
И вот надо же, в тот день, а вернее, в ту ночь, когда печатник Пашков принес домой эту новую «исправленную» открытку, во дворе его дома № 5 раздалось урчание мотора. Пашков выглянул и ахнул в ужасе. «Воронок» – машина органов! Сердце упало куда-то вниз и, наверное, покатилось по полу. За кем?! Неужели за ним?!
Но вышедший из машины особист обошел «воронок» и ткнул ногой по колесу.
– Менять надо! – послышалось во дворе.
Сколько же людей замерли у окон, не зажигая света?! Сколько сердец застучало в ужасе?!
А из машины тем временем выскочил второй – парень помоложе.
– Щас сделаем, Ефим Ефимович! Сей миг! И поедем. Сей миг!
Парень вытащил запаску и начал сноровисто менять колесо.
Сколько невидимых людей за окнами облегченно вздохнули. Не за мной! И вообще ни за кем! Просто остановились. Колесо поменять. Господи Святый – просто колесо поменять!..
Уже через полчаса, как машина уехала, дом засыпал. В радости. Не сейчас! Не сегодня! Можно поспать. И только Пашков, непонятно почему вытащивший из комода свою новую открытку, то ли молился на нее, то ли вспоминал со счастливой улыбкой художника Полякова. Кто знает, может, и правда просьба старого коллекционера и труд художника-гравера сделали невозможное – отвели беду от жильцов дома на Пречистенке?! Кто знает? Неисповедимы же пути Господни.
Ну а современные коллекционеры и сейчас гоняются за редким тиражом «допечатки» той легендарной открытки. Белый дворец возвышается над легендарной Моховой. По мостовой неспешно идут люди, наверное думая о предстоящем празднике города. И машин мало – всего два роскошных вместительных и по-старому громоздких, но таких красивых автомобиля.
Вот такую историю рассказал старый филокартист. Конечно, открытки – всего лишь малая часть быта. Не картины, не книги антикварные. Но и у них есть свои легенды.
P. S. Михаил Иванович Поляков (1903–1978) – известный советский художник-гравер, мастер книжной иллюстрации. На его творчество оказал сильное влияние наш великий гравер Владимир Фаворский.
Поляков работал в разных жанрах и техниках (писал и маслом, и гуашью). Но предпочтение отдавал все же гравюре и ксилографии. Здесь у него был высочайший уровень профессионального мастерства и собственный стиль. Больше всего Поляков любил работать в книжной графике. Он иллюстрировал произведения А.С. Пушкина, В.А. Жуковского, И.-В. Гёте, В. Гюго, Г. Гейне, Ф. Вийона и др. При жизни ему принесли известность два альбома – «Максим Горький» и «Пушкинские сюжеты» (рубеж 40–50-х годов ХХ века).
Сейчас его творчество подзабыто. А ведь хороший был человек и замечательный художник. Может, вспомним?
О, читанные многократно
Страницы, юности друзья!
Вы, как бывало, ароматны!
Взволнован так же вами я!
Букинистика – страсть, пожалуй, самая привязчивая. Начнешь коллекционировать старинные книги и отказаться не сможешь. Букинистами становятся раз – и на всю жизнь. Потому и советуют бывалые люди сто раз прикинуть, «примерить» на себя и лишь потом приниматься за собирательство книг.
Статистика как-то подсчитала, что в мире читают книги четыре человека из пяти, а вот покупать книги с целью составить хоть малую коллекцию старается каждый шестой (!). Недаром у любителей книг существует целый негласный мир. Там есть и собственные святые покровители – конечно же евангелисты, написавшие великие тексты. Иоанн Богослов, апостол, евангелист, верный ученик Христа, автор Откровения (Апокалипсиса), считается покровителем писателей, редакторов, издателей и всех иных людей, связавших свою жизнь с книгой. Его день православная церковь отмечает 21 мая. Православные также молятся святителю Дмитрию Ростовскому (день памяти 4 октября), составившему 12-томное собрание Жития Святых. Католики же считают покровителем писателей и журналистов святого Франциска Сальского, епископа Женевы, жившего на рубеже XVI и XVII веков. День его памяти отмечается 24 января.
Правда, у католических журналистов есть и особый святой – польский священник Максимилиан Кольбе. Он практически может считаться нашим современником – жил в первой половине ХХ века. В конце 30-х годов ксендз Кольбе редактировал католический журнал, отличавшийся яростными антифашистскими настроениями. За что и поплатился – фашисты бросили ксендза в Освенцим. Но он и там продолжал служить мессы, давая людям последнюю надежду, стойкость и мужество. 14 августа 1944 года Максимилиан Мария Кольбе (в миру Раймунд Кольбе) поменялся местами с незнакомым ему человеком, отцом маленьких детей, и добровольно пошел вместо него на смерть. Этот день и стал днем его памяти.
Есть покровитель и у тех, кто пишет для Всемирной паутины, а также у всех пользователей и компьютерщиков – святой Исидор Севильский. Он родился в Испании в 560 году. Из бедного студента стал одним из самых образованных людей своего времени. Создал энциклопедии, словари, историю готов и даже историю сотворения мира. В 1999 году папа римский утвердил именно его, как стремящегося к всеохватному образованию, покровителем всех, имеющих отношение к Интернету. Есть собственная покровительница и у телевидения – святая Клара Ассизская, монахиня XIII века. И таковой она стала не случайно. Когда на склоне дней Клара уже не могла участвовать в мессе, изображение службы непостижимым образом появлялось на стене ее кельи. День памяти Клары Ассизской – 11 августа.
У книжников есть и «личные» праздники: Всемирный день писателя – 3 марта, Всемирный день литературного романа – 10 октября, Всемирный день книг – 23 апреля. Последняя дата имеет и мистический смысл – в этот день ушли из жизни в 1616 году два величайших гения литературы – Уильям Шекспир и Мигель де Сервантес. Правда, дата эта более чем символическая – Англия тогда жила по юлианскому календарю, а Испания – по григорианскому. Но ведь совпадение дат никогда не бывает случайным. В них Небеса приоткрывают свой скрытый смысл.
Но от международных книжных событий вернемся к нашим – московским. Оказывается, и у московских собирателей книг – букинистов, коллекционеров – имеется собственный, московский, городской покровитель – Иван Андреевич Чихирин. Родился в последних годах века XVIII и прожил 75 лет, то есть умер в конце 70-х годов XIX века. Образования никакого не получил, но слыл блестящим самоучкой. Цитировал по памяти многие произведения. Старался все разузнать о книгах, которые продавал по Москве всю жизнь. Водил дружбу со многими образованнейшими книгочеями (аристократами, коих называл боярами, и разночинцами, коих кликал книгочинами), был вхож в дома интеллигентов и даже профессоров Московского университета. Все любители книг знали – стоит попросить милейшего Ивана Андреевича, и тот сыщет в кратчайший срок нужную книгу хоть из-под земли. Отсюда и привычка коллекционеров-библиофилов XIX века – обращаться к Чихирину. Отсюда и примета, оставшаяся среди букинистов даже после смерти этого удивительного торговца и любителя книг, – если нужна какая-то книга, следует обратиться к духу Ивана Чихирина. Потому что, и уйдя на тот свет, он не утратил любви к книгам и всегда готов помочь человеку, который ищет то или иное издание, ту или иную книгу или даже рукопись.
Между прочим, подобное отношение «читателей страждущих» напоминает отношение читателей библиотечных в стенах главного книгохранилища нашей страны – в Библиотеке имени Ленина, что расположена, как известно, на самом мистическом месте Первопрестольной – Старо-Ваганьковском холме, в наикрасивейшем строении столицы – легендарном доме Пашкова.
Уж непонятно, то ли потому, что библиотека помещается в мистическом здании, то ли потому, что имеется острейшая надобность, но в стенах книжного собрания вот уже больше 60 лет обитает. необычайный «библиотекарь», помощник, бесплотный страж книжных сокровищ. Как думаете, кто подходит на такую роль? Конечно же страстный книговед, знаменитый библиограф, коллекционер и, наконец, литератор. Именно таким был при жизни Николай Александрович Рубакин (1862–1946) – личность примечательнейшая и талантливая. Именно таким он и остался после смерти, не пожелав уйти на тот свет и оставшись «призраком при книгах».
В юности Рубакин окончил сразу три факультета Петербургского университета: юридический, естественный и историко-филологический. Но главным стремлением этого удивительного человека стало народное образование. Он был просто фанатом всеобщей грамотности, учебы и самообразования. В качестве секретаря Комитета грамотности способствовал открытию множества школ, образовательных учреждений и конечно же общедоступных библиотек.
Первым в мире Н. Рубакин стал рассматривать процесс чтения с научной точки зрения и положил начало библиопсихологии – науке о восприятии текста. Самым известным его трудом стала книга «Психология читателя и книги». Впоследствии ХХ век развил его идеи в психологии творчества, психолингвистике, структурном анализе текста.
Рубакин и сам не чужд был литературному творчеству, работал на ниве издательства. Вместе с великим просветителем-издателем И. Сытиным Рубакин выпускал дешевые «копеечные» книги для массового читателя. Но больше всего времени ученый уделял книжному собирательству. Его личная библиотека была огромной. Практически любая книга, вышедшая с конца XIX и в первой трети ХХ века как в России, так и за рубежом, находила там свое место.
Все это огромное собрание книг Рубакин и завещал Библиотеке имени Ленина. И хотя он умер 23 ноября 1946 года в Швейцарии (Лозанна), где лечился до войны и не смог выбраться на родину в трудные военные годы, всю его обширнейшую библиотеку удалось привезти в Москву. И вот удивительно – преданный своей библиотеке книговед Рубакин хоть и бесплотной тенью, но приехал вместе со своими книгами. Видно, не мог с ними расстаться. С тех пор он и обитает в книгохранилище Библиотеки Ленина, иногда даже показывается в читальном зале. Тогда там становится особенно зябко и холодно, ведь при появлении привидений температура воздуха мгновенно падает. Однако серого полупрозрачного книговеда не стоит бояться – он добрый призрак и материализуется, только когда читатель не может определиться, что ему надо, или служащие библиотеки никак не могут отыскать нужную книгу. Пожилые и много повидавшие библиотекари отлично знают: если что-то никак не ищется, надо попросить Николая Александровича. Именно так – уважительно, по имени-отчеству – следует тихонько обратиться к Рубакину. И тот поможет отыскать нужную книгу на километровых полках хранилища.
Если же читатель оказывается в трудном положении, то и он может обратиться к Рубакину за советом и помощью. Стоит лишь попросить. Во всем этом есть только одна пугающая сторона – когда попросил не ты, а кто-то другой. А ты сам сидишь себе в огромном читальном зале, забыв обо всем, склоняешься над интересной книгой, вокруг разлит тусклый свет от настольных ламп в зеленых абажурах, и вдруг. Атмосферу зала пронзает мгновенно разлившийся холод, где-то – непонятно, то ли сзади, то ли сбоку – раздаются скрипящие шаги, на потолке вдруг начинают плясать серые тени. В таком случае не стоит пугаться и вскакивать с места, наоборот, надо повести себя поскромнее – уткнуться в книгу и делать вид, что ничего не замечаешь. И вот чья-то легкая тень проскальзывает мимо твоего стола, сосед впереди, лихорадочно листавший книгу, успокаивается. Шелест страниц пропадает – сосед нашел в огромном фолианте нужный абзац.
– Благодарствую, Николай Александрович! – тихо шепчет он. – Помогли найти то, что нужно!
И никакой тени уже и в помине нет. И в читальном зале становится гораздо теплее, и мятущиеся всполохи исчезают с потолка. Книговед Рубакин помог и исчез.
Доброе привидение, до сих пор помогающее людям.
Вот и наш герой – букинист XIX века Иван Андреевич Чихирин – до сих пор готов помогать увлеченным собирателям редких книг. Но и к нему тоже, конечно, следует обращаться с просьбой. Но как и где? На первый вопрос ответ простейший – как умеете, так и просите. А вот где просить? Это уже надо рассмотреть куда детальнее.
Общий принцип опять же несложен – просить Ивана Андреевича поспособствовать в поисках редких экземпляров надо там, где его призрачный дух можно встретить в нашем городе. Впрочем, в иных-то городах Чихирин и не бывал.
Ну а как его узнать – как собиратель выглядел?
Современники, например московский букинист конца XIX века Афанасий Астапов, вспоминали о легендарном «книжном черве» так:
«Старик был высокого роста, физиономия выразительная, имел длинную бороду, журавлиную походку; в разговоре был, что называется, остановистым, умел ловко пользоваться, где нужно, своеобразной начитанностью. Одевался в летнее время в долгополый сюртук, а зимою – в тулуп. Костюм этот, думается мне, служил ему лет тридцать».
Берсеневская набережная, дом 4–8
Вот такое описание, из коего ясно, что при торговле и собирании книг не нажил себе Чихирин никакого богатства. Жил Иван Андреевич более чем скромно – снимал на Берсеневской набережной сторожку за 2 рубля 50 копеек в месяц. Детей у них с женой не было, так что жили вдвоем. Не отходя от дома, обеспечивали себе еще и невероятный приработок – ловили на Москве-реке сорванные в воду сучья деревьев, снесенные доски, согнанную ветром щепу. И это давало им возможность не тратить деньги на дрова. В общем, экономили на всем, окромя книг.
Так что первое место, куда и сейчас стоит пойти, чтобы попросить Ивана Андреевича о помощи в находке редких изданий, это будет Берсеневская набережная, о которой мы еще поговорим. Сторожка же Чихириных стояла рядом с тогдашним яхт-клубом. Вы удивитесь, но Московский яхт-клуб и ныне все там же – на Берсеневке, дома 2–6.
Берсеневская набережная, дом 6
Следующий по значимости адрес, куда можно заглянуть, – Смоленская площадь. Там до 20-х годов ХХ века располагался старый Смоленский рынок, с начала XIX века излюбленное место торговли старыми книгами. Чего только там было не встретить! И старопечатные уникальные книги в телячьих переплетах, и редкостные инкунабулы, рукописи с прорисованными заглавными литерами. Ну а уж о книгах XVIII века и говорить нечего. Это сейчас они – редкость, антиквариат. А тогда их свозили возами из библиотек разорившихся аристократов. Ну а уж как возок-то прибудет, наш Иван Андреевич никогда не зевал.
Впрочем, торговать на одном месте он не любил. А надо сказать, что по ту пору Москва была наводнена книготорговцами. Но продавали тогда «бумажный товар» не в магазинах – дорого было магазинные-то площади снимать, – а просто на уличных лотках. У Чихирина было несколько излюбленных мест. И все по ранжиру! Например, учебниками и разными научными книгами торговал он около ограды старого Московского университета. Это называлось «по решетке». Ограда та и по сей день жива. Можете сходить – поглядеть.
Старое здание МГУ
Романы, приключения и разные «любовные творения» продавал Иван Андреевич на Театральной площади – «у дома Челышева, на приступке». Тогда там была трехэтажная гостиница с банями и трактирами. Между прочим, ее строили по проекту знаменитого московского архитектора Осипа Бове – того самого, что создал Большой театр. Так что дом был известнейшим. Недаром получил и имя собственное – москвичи звали весь этот комплекс построек Челышами. Вот у этих Челышей-то и шла особо бойкая торговля книгами. Ну а если чего на лотках нет – то пожалуйте, подойдите к Ивану Чихирину. Он ваш заказ на особую бумажку запишет и скажет, когда за нужной книгой являться. И никогда не обманет. А знаете, что за место это сейчас? В начале ХХ века вместо дома купца Челышева была выстроена… гостиница «Метрополь» (сейчас – Театральный проезд, 2).
Гостиница «Метрополь»
На лето наш книголюб «выезжал» в парки – Сокольники, к Останкинскому дворцу, в Петровско-Разумовское. «Летом он путешествовал, не за границу, разумеется, а по московским окрестностям, – писал тот же Астапов. – Накладет, бывало, в мешок пуда три товара литературного содержания, вроде сочинений Загоскина, Булгарина и переводов Вальтера Скотта. С великим терпением таскал он эту литературу на своих плечах, хотя бывали дни и без почина».
Что ж, раз на раз не приходилось. Случались дни и без приработка. А бывало и так, что, приобретя у каких-нибудь неразумных наследников целую библиотеку, то есть добыв книг на продажу на год вперед, Иван Андреевич расстраивался, чуть не плакал. Обидно ему было, что не ценили люди книги, разбазаривали то, что раньше предки их покупали с любовью, составляя собственную библиотеку. Сколько раз говаривал Чихирин жене в сердцах:
– Не ценит народ хорошую книгу! Настоящие редкости – новиковские мистические издания, Руссо прошлого столетия мне за копейки продали!
– Так это ж хорошо! – дивилась жена. – Выгодно!
Александровский сад
А старый букинист вздыхал:
– Выгодно… Но обидно-то как! Не ценят книгу-то. А вчера барин к моему лотку на тройке пригнал. И знаешь, что купил? Книги по росту – чтоб точно по полутора вершков были. На содержание-то и не смотрел – брал все без разбора. Лишь бы на его полки в шкафы книги вошли тють-в-тють. Ну как такому в руки хорошую книгу отдать? У меня, знаешь, был томик Вольтера. Точно в полтора вершка. Так я его еле успел с прилавка убрать. Не хочу, чтоб книга в шкафу пылилась непрочитанной.
Вот, оказывается, и века назад книги брали «для мебели» или «под мебель». Но у старого букиниста были свои принципы.
Кремль. Спасская башня
Очень любил он торговать всякими познавательными книжками – дешевыми, чтоб народ мог купить без ущерба для кошелька. Для этого шел, знаете куда? В Александровский сад. Там располагался у самой первой входной решетки. А чтобы заставить читателей обратить внимание на серьезную познавательную книгу, зазывал, рассказывая о разных любовных романах. Составит вокруг лотка читателей, а сам вместо романчика-то и начнет говорить то про книгу о планетах, то о воздушных потоках или еще о чем умном. Глядишь, при такой рекламе его познавательные книги-то и сметут.
Ну а в одну из вербных суббот Чихирин взял да и перенес свою палатку с книгами прямо на Красную площадь, под бочок к Спасской башне. Другие-то книгоманы и продавцы ему говаривали:
– Никто там книги не продавал и покупать никто не станет! Туда народ за зрелищами ходит – балаган поглядеть или как кого секут. Все развлечение. А ты с книгами…
Но Иван Андреевич не дрогнул:
– А почему бы на главной площади страны не главное продавать-покупать, то есть КНИГУ?!
И точно – стали-таки покупать.
Так что и вход в Александровский сад, и Красную площадь тоже можно смело записать в излюбленные адреса нашего книголюба-букиниста.
И если вы букинист, собираете-продаете старинные книги (букинистика ведь и значит по-французски продажа старых книг), смело вспоминайте про Ивана Андреевича Чихирина. Он и в делах поможет, и в поисках нужных книг.
P. S. Третьего дня дала почитать эту главу одному коллекционеру «на пробу». Так не знаю, понравился ли ему текст, только вот знаю, что шел он мимо гостиницы «Метрополь» и вспомнил про старика Чихирина. А у моего собирателя книг уже месяц как была мечта – увидел он на одном из сайтов, что продают томик стихов Ахматовой 20-х годов. Хочется купить – но дороговато. Нет сейчас таких денег. И вдруг… Вернулся вечером домой, а тут звонок. Продавец согласен сбросить цену. Вот свезло-то! Или, может, и правда старый букинист помог – поспособствовал?..
Он никому не делал зла
И пил шампанское рекою.
Что похвала и что хула
Тому, кто спрятан под землею?
Актеры, как известно, любят расслабиться – выпить и закусить, особенно при приятной компании. Впрочем, и иная творческая интеллигенция не чужда такому времяпрепровождению. Да и кто ж откажется?!
Начиная с XIX века, как возникли в Москве стационарные Императорские театры, образовались вокруг них, а то и на отдалении, так называемые артистические кафе. Самым известным в ХХ веке было кафе напротив МХАТа в одноименном проезде. Теперь этому проезду возвращено его исконное название – Камергерский переулок, возникшее от того, что тремя домами тут владели настоящие камергеры Императорского двора. Современный Камергерский переулок вообще весьма плотно «набит» кафе и ресторанами. Теперь они тут чуть не в каждом доме.
В одном из них (не будем давать название, чтобы нас не упрекнули в рекламных устремлениях) в доме № 5 по Камергерскому переулку отмечала какое-то свое событие одна из актерских компаний. В середине вечера, когда все присутствующие признали уже, что жизнь прекрасна и вообще удалась, к ним подошел с поздравлениями какой-то посетитель этого ресторана-кафе. Похвалил одного из присутствующих за новую роль, поцеловал ручку у молодой актрисы, высыпав груду комплиментов. После этого гостя, естественно, пригласили за стол. Через пару минут все уже были уверены, что знакомы давным-давно и вообще Димаша – славный парень. И только одна умная девушка поинтересовалась, на него глядя:
– А разве теперь модно носить банты?
Димаша смутился, погладил свой франтоватый бант, завязанный вместо галстука, но его выручил хозяин вечера:
– Ты, наверное, сразу после спектакля? Переодеться не успел? Островского, что ли, ставили?
Димаша улыбнулся:
– Лучше – водевиль! «Лев Гурыч Синичкин, или Провинциальная дебютантка» господина Ленского слышали?
Актеры зашумели – конечно же «Льва Гурыча» знали все. Играть в таком классическом водевиле большая честь. Мало кому удается. Скупы театры нынче на старинные водевили. Да и мастеров-актеров, способных на водевильную искрометность, давно нет. Были Андрей Миронов да Людмила Гурченко. А теперь что?!
Но вот, выходит, Димаша сподобился – сыграл в «Синичкине». Кого – спрашивать не стали. И так жаба за душу взяла – завидно стало.
Словом, все покряхтели немного, но решили «хорошо сидеть» и дальше. Потому «Льва Гурыча» из головы выкинули, а Димаше стали наливать побольше – может, упьется и оскандалится?.. Тогда и не будет завидно, что он в водевиле играл.
В общем, Димашу упоили аж через край. Даже в такси его засунули. Когда сами стали рассчитываться, оказалось, счет большеват. Хозяин вечера, молодой мхатовец Леонид, из кармана последнюю мелочь выгреб.
Официантка даже разжалобилась, глядя, как он мелочь считает.
– А вы этого прощелыгу зря поили! – сказала она. – Думаете, он весельчак Ленский? Нет! Его просто зовут как Ленского. А бант он специально напяливает и про «Льва Гу-рыча» заливает, чтобы его на халяву покормили.
– А при чем тут Ленский? – удивился Леонид.
– Вообще-то водевилист Ленский давно помер, еще в XIX веке! – встряла умная девушка.
– И что? – фыркнула официантка. – Мало, что помер. Разве не знаете, что он уж третий век по кафешкам-ресторанам бродит?
– Привидением, что ли?! – ахнула девица.
Официантка скривилась:
– А еще артисты! Простых театральных легенд не знаете! Весельчак Ленский – кафешный призрак. И к нам заглядывает. Он вообще любит именно артистические кафе. К кому в зале подсядет, тех успех, слава, богатство ожидают. Но только в том случае, если его хорошо встретят, накормят-напоят. А если ему что не понравится, так этот актер-призрак вмиг провал организует. Тогда прощайся с актерской карьерой. Все пойдет под откос. И ничего не поможет.
– Ну, думаю, это сказки! – пробормотал Леонид, расплачиваясь.
– Вовсе нет! – отрезала официантка. – У него даже подражатели нашлись. Не один Димаша бант нацепляет и по артистическим кафе болтается. Плохо ли – на халяву поесть?! И ведь никто не гонит. Все боятся себе карьеру испортить. А ну как он – настоящий Ленский?
Дома любопытный Леонид прочитал все, что нашел про водевилиста и в книгах, и в Интернете. Оказалось, Дмитрий Тимофеевич Ленский (1805–1860) – прелюбопытнейший человек.
Никакой он не Ленский, а Воробьев, из зажиточных московских купцов. Такие на сцену в актеры на хаживали. Вот и Воробьев-старший определил сына по почтенной коммерческой части и даже пристроил клерком в отделение английского банка в Москве, но сын пошел поперек. Как потом часто говаривал: «Много горя я принес старику!»
Однако на своем Димаша (его и вправду так звали приятели) настоять сумел – пошел на сцену. В 1824 году дебютировал на сцене театра в доме Пашкова на Моховой. Нет-нет, не в легендарном доме, где сейчас Библиотека им. В.И. Ленина. Речь идет о другом доме, выстроенном наследником Пашкова рядышком с домом-легендой на пересечении Моховой и Большой Никитской (по Никитской улице – дом 1). Теперь в этом корпусе находится аудиторное здание МГУ, во второй половине ХХ века размещался и Студенческий театр. Ну а при возведении здания на рубеже XVIII–XIX веков его владелец, племянник Пашкова, предназначал дом не для частной жизни, а для общественной: городских балов, увеселений, театральных постановок.
Однако артистическая карьера Ленского не задалась, хотя он и сыграл Молчалина в «Горе от ума». Но у него обнаружился иной талант – он умел писать хлесткие тексты, смешные репризы и сочинять веселые стихи. Из всего этого и вышел водевиль – в то время жанр самый востребованный. Конечно, знатоки разругивали этот «легкий жанр» в пух и прах, зато публика валом валила. И на бенефис каждый актер стремился поставить именно водевиль. Ведь как написал Ленский:
Вот все московские и петербургские актеры и умоляли Ленского: «Напиши водевиль!» И весельчак строчил – легким пером, не особо утруждаясь. Создал больше ста водевилей. Не брезговал брать сюжеты из чужих книг, перелицовывать французские водевили на русский лад. Но среди многочисленных поделок встречались у него и настоящие жемчужины, вроде «Льва Гурыча Синичкина».
Улица Неглинная, дом 6/2
Однако, стряпая свои бесконечные водевили, Ленский ничуть не обогатился. Хуже – большой любитель компаний, он не вылезал из долгов. Чаще всего его видели в кофейне Баженова, тестя знаменитого трагика Мочалова, на Неглинной в доме № 6. С 1860-х годов там разместилось легендарное Театральное училище при Малом театре. А в 1840-х годах в этом, тогда двухэтажном, здании располагались под одной крышей артистическая кофейня Баженова и трактир Печкина. Вот там-то и отдыхали актеры Большого и Малого театров. Общались, читали газеты (редкость по тем временам), ели-закусывали и, ясное дело, «вспрыскивали». Конечно, «денежные» актеры платили сами. А вот «голытьба» частенько откушивала за счет гостеприимного, хлебосольного Ленского. Ну как тут не влезть в долги? «Тут поневоле будешь промышлять куплетцами!» – писал Ленский в Петербург другу – великому трагику Василию Каратыгину. Однако раскошеливаться за других острослов не переставал. А все потому, что был уверен: его товарищи талантливы, а у него самого таланта на копейку. Правда, друзья думали иначе. В Москве вообще считали его самым одаренным современным остряком. И надо сказать, что свои остроты он расточал не только в литературе, но и в обычной жизни. Причем если для сцены Ленский выбирал тон веселого смеха, то в жизни это часто оказывалась язвительнейшая сатира.
Вот несколько случаев, передающихся москвичами из уст в уста.
Однажды Ленский был вынужден прийти с прошеним к важному московскому чиновнику. Народу в приемной была тьма. Ждать пришлось так долго, что один старенький генерал уже совсем занемог. Уселся на стульчик и начал обмахиваться треуголкой. Да так ретиво, что из нее перья выпали. Ленский поднял одно да и заключил в сердцах:
– Вишь, как замучилась публика – даже генералы линять начали.
В другой раз побывал он у одной артистки. Та столь довела мужа, что бедняга начал пить. Сама же дива завела кучу любовников. Ленский не утерпел и написал на эту парочку эпиграмму:
Ленский вообще был способен на едкие и злые эпиграммы и отзывы. Но к нуждающемуся человеку он становился настолько внимателен, что мог в прямом смысле отдать последнюю рубашку. Сколько раз он выручал коллег-актеров деньгами, сколько раз приходил на помощь, хлопотал за них часто себе во вред! Только человек самой отзывчивой и доброй души смог так перевести знаменитое стихотворение «Нищая» П. Беранже, что любое его прочтение, исполнение вызывает отклик в душе каждого. И надо сказать, что строки Ленского производят большее впечатление, чем оригинальное стихотворение Беранже. Что ж, в этих строках – судьба не одного поколения российских актеров.
Стихи эти Ленский создал в 1840 году, и несколькими годами позже великий русский композитор Александр Алябьев положил их на музыку. С тех пор они часто читались с эстрады, как стихотворение, и пелись, как романс. И даже спустя века эти строки находят отклик в сердцах слушателей. Уже в конце ХХ века легендарная исполнительница русских романсов Галина Карева незабываемо пела «Нищую». На строке «Она ж у вас просить стыдится…» певица обращалась прямо в зал, словно предчувствовала, что пройдет всего несколько лет – и народные артисты, любимые миллионами, окажутся в самом жестоком и плачевном положении во время «лихих девяностых» – без заработков, без поддержки власть имущих, просто выброшенные из самого искусства.
А по окончании романса Карева демонстративно кланялась в так называемую актерскую ложу. Во все века там обычно сидели приглашенные старые актеры. И певица кланялась как будто бы им. Но в 1980-х годах там уже восседали то партийные бонзы, то «нужные люди», способные к доставанию «дефицита». И как странно и почти обвиняюще звучали слова: «Она ж у вас просить стыдится…»
Такое исполнение вызывало шок. Зрительный зал замирал, словно осмысливая услышанное-увиденное. И только потом взрывался аплодисментами. И на глазах многих зрителей выступали слезы. Оказалось, что весельчак и балагур Ленский смог предвосхитить ужасающее и плачевное положение, в которое попадет цвет российской культуры в конце ХХ века…
А вот в жизни водевилист Ленский никогда не унывал. Легкий на подъем, он становился душой любой компании. Знакомые, малознакомые и вообще незнакомые москвичи постоянно зазывали его к себе. Все знали: Ленский – человек-праздник, фонтан шуток и веселья.
Скончался Дмитрий Тимофеевич Ленский в 1860 году, то есть всего-то 55 лет от роду. Перед смертью говаривал:
– Мало ли я водевилей нашкрябал? Не в них суть. Суть жизни в том, чтобы первосортных, талантливых людей от второго сорта отличать. Первым-то помогать надо, а вторые, как сорняки, сами пролезут.
Не этим ли правилом начал он руководствоваться и после смерти, когда уже московским призрачным любителем веселья стал хаживать по артистическим кафе? Как там говорят? Кто понравится весельчаку Ленскому, тому он и в карьере поможет, а кого сочтет второстепенным, тому и провал на сцене учинит.
Вот только много подражателей-двойников у Ленского появилось. Конечно, все хотят поесть-попить на халяву.
Именно так думал Леонид, когда его теплая компания собралась снова, и опять к ним подсел какой-то франт со старинным бантом на шее, назвавшийся Димашей. Но на этот раз актеры не повелись на разводку – отшили быстро нового самозванца.
И что бы вы думали?! Уже на следующий день все, кто был в той компании, почувствовали неладное. У кого-то фильм отложили до лучших времен, кто-то пробы не прошел, а кого-то и вообще с роли сняли.
Так что же это выходит – неужели второй Димаша был настоящий Ленский, актер-призрак? Но вроде никаких признаков привидения не возникало – и холодно не становилось, и замогильным ветром не веяло, и никакого страха не возникало. Вот ведь настоящий актер – притворился живым человеком!
Однако спросить о весельчаке Ленском было не у кого. Словоохотливая официантка, что обслуживала компанию в прошлый раз, не работала. А та, что подходила к столику, имела такой грозный вид, что и подступиться страшно. Вот кому бы ужасного призрака изображать!
Словом, если к любой другой компании подойдет весельчак Димаша, надо держать ухо востро. Даже если вы и не актеры. Кто его знает, может, Ленский обижается не на одну свою актерскую братию…
Кто, зная тебя,
не поверит тебе на слово своего имения,
тот сам не стоит никакой доверенности.
Эта история началась много лет назад, когда я услышала, как моя 10-летняя подружка-ровесница разговаривает со своей бабушкой.
– Сейчас съездим в «Детский мир», ну а потом, если купим, заглянем на улицу Фурманова.
Подружка кивнула и подошла к своей вешалке в раздевалке. Дело происходило после уроков в школе, куда бабушка пришла встречать внучку. Пока мы одевались, подружка прошептала:
– Ладно уж, сгоняем на этого Фурманова… Может, и вправду домик купим…
– Какой домик? – не поняла я.
– В «Детский мир» кукольные домики привезли. Вот бы повезло, чтоб купили!
Кукольный домик!.. По советским временам это была недостижимая мечта каждого ребенка – и не только девочки. Мальчики тоже охотно занимались кукольными домиками. Вот только обладали ими счастливчики, те, кому родители ухитрились привезти волшебную игрушку из-за границы. Да я бы за ней на край света пошла, не то что в «Детский мир» поехала…
Вот и у подружки Ларочки уже глазенки горели – хотелось игрушку мечты!
Вечером она позвонила:
– Беги ко мне! Купили!!!
И я побежала. Подружка жила в доме, примостившемся с обратной стороны нашего. Только вот до него действительно надо было «бежать», то есть идти минут десять, потому что прямого прохода не существовало. Наши дома стояли между кривых и тесных московских проулочков и закоулков.
Словом, ввалилась я к Ларочке запыхавшаяся. От нетерпеливого предвкушения удовольствия даже пальто швырнула на вешалку, не глядя, и ринулась в Ларочкину комнату.
На столе стояло ЧУДО. Светлое, деревянное, покрытое лаком. Две комнаты внизу и одна большая наверху. Крыша из деревянных жердочек съемная. Задняя стенка сплошная, а в боковых вырезано по огромному окну для каждой комнатки. Передней стенки, естественно, нет. Ларочка достала маленькую куклу сантиметров с восемь и ввела ее в новое жилище. Прислонила к стенке:
– Теперь будешь здесь жить!
Потом подружка повернулась ко мне:
– А ты свою взяла?
У меня тоже была такая же куколка, мы даже наряды для них шили вместе, но я не сообразила взять ее с собой. Вот дура!
– Завтра принеси! – почему-то шепотом проговорила подружка. Наверное, от очень уж большого восторга.
И было от чего прийти в восторг: наши куклы станут жить в собственном домике!
Но тут нам вдруг стало как-то невыразимо печально. Мы посмотрели друг на друга.
– Мебели нет! – несчастно проговорила Ларочка.
– И посуды, и игрушек! – чуть не всхлипнула я. – В доме должны быть игрушки…
– Игрушки можно взять от маленькой елочки, – сообразила Ларочка. – У тебя была где-то…
– Ага! – немного утешилась я. – А мебель… а посуду?..
– Бабушка! – завопила Ларочка. И когда бабуля вошла, заплакала. – Мебели нет!
С тех пор бабушка с внучкой стали частенько ездить в магазин «Детский мир». Дефицитную кукольную мебель и посуду можно было купить только там.
И однажды вечером раздался долгожданный звонок:
– Мебель купили! Беги скорей!
Я влетела к подружке, когда обе наших куклы уже гордо восседали на крошечных стульчиках, спинки которых, как и вся другая мебель, были раскрашены красными цветами. Красота! Уют!
– Представляешь, после магазина бабушка потащила меня опять на улицу Фурманова. Мы даже замерзли там! – говорила подружка.
Но я, глядя на волшебную картинку домика и мебели, пропустила ее слова мимо ушей.
Вспомнила только потом, когда через пару месяцев Ларочка с бабушкой ухитрились купить еще и посуду куклам в домик.
– Опять на Фурманова катались! – сообщила подруга. – И вот! Угадай, что ба под домик положила?
Конечно, я не угадала, хоть и перечислила много чего. Но Ларочка отогнула угол скатерти, на которой расположился домик, и я увидела десятку – большие деньги по тем временам! Надо же… И зачем?!
Расспрашивать я постеснялась. Ну а потом, после окончания учебного года, подруга объявила мне, что она уезжает за границу. Родителей назначили какими-то там представителями, и они берут ее с собой. Больше подружки я уже не видела. Потому что к тому времени, когда ее семья вернулась в Москву, бабушка уже обменяла их ветхое и разваливающееся жилье на новую квартиру.
А вот о кукольном домике, переулке Фурманова и денежной купюре под скатертью я узнала совершенно поразительную мистическую историю. Оказалось, все это теснейшим образом связано одно с другим. А во главе угла лежат конечно же тайны московских улиц.
Улица Фурманова, куда бабушка таскала внучку после каждой покупки кукольного домика и его причиндалов, получила свое название в 1933 году в память о писателе Дмитрии Фурманове, создателе романа «Чапаев», по которому был снят культовый советский фильм. До того это место называлось Нащокинским переулком, в честь генерала Нащокина, который владел здесь домами и сам жил в конце XVIII века.
Угол Гагаринского и Нащокинского переулков, дом 4/2
Генерал этот происходил из древнего и славного рода Нащокиных. Предок их приехал в русские земли еще в начале XIV века из далекой Италии. Там он находился в опале, а у нас, при дворе великого князя Тверского Александра Михайловича, попал в фавор, поскольку был опытным и мужественным воином. Прозвище Нащока, которое получил то ли он сам, то ли один из его храбрых сыновей, тоже говорило о ратных делах. Нащеека (именно так, с двумя «е») значило затылок, непробиваемый в боевой схватке. Видно, крепкая голова была у Нащокина. Недаром впоследствии все они становились военными и отличались в сражениях. Добыли не только славу, но и огромные богатства – дома и усадьбы в Петербурге и Москве.
Однако самым знаменитым в истории стал Павел Воинович Нащокин, который тоже честно пошел на воинскую службу, но быстро понял – муштра и плац не для него. Дело в том, что был Павел Воинович по складу скорее философом и ценителем искусств. Но главное – он являлся ближайшим другом Пушкина, у которого поэт обычно останавливался, приезжая в Москву. Тут стоит напомнить, что сам Павел Воинович в Москве домов не имел, а снимал их. Так, в конце 1820-х годов он снимал дом там, где жили его предки – на углу Нащокинского и Гагаринского переулков, если считать по первому – дом 2/4, по второму – 4/2. В XIX веке эти места называли по старинке – «у Сивцева Вражка» (вариант – на Сивцевом Вражке), потому что рядом был овраг (вражек), по которому протекла речка Сивка. Называли ее так потому, что вода в ней была грязная (сивая). Сама она впадала в легендарный ручей Черторый (по легенде, прорытый чертями), о котором уже шла речь. Напомним, его местность – Чертолье – одна из самых загадочных и мистических территорий Москвы. Сейчас это Пречистенка. Название пошло от иконы Пречистой Девы Марии. Доминантами сегодняшнего района Пречистенки служат нововозведенный храм Христа Спасителя и Музей изобразительных искусств имени Пушкина на Волхонке. Действительно, кому же спасать территорию от нечистого духа, как не храмам – Веры и Искусства?
Но во времена, когда Павел Нащокин поселился в Нащокинском переулке на Пречистенке, не существовало еще ни храма Христа Спасителя, ни тем паче Музея искусств. А вот речка Сивка уже была заключена в трубу около Арбата, так что грязи в районе поубавилось. Место было тихое, но уютное. В гостеприимный дом Павла Воиновича приезжали частые гости. Заезжал сюда к другу и Пушкин после того, как вернулся из ссылки в 1826 году.
Они дружили с детства. Павел был на два года младше Пушкина (родился в 1801 году), учился в Царскосельском лицее вместе с младшим братом поэта. В отличие от Пушкиных семейство Нащокиных было богато. Отец Павла – прославленный генерал, обласкан монаршей милостью. Но сынок от него мало взял – был избалован матушкой, во всем ему потакавшей.
Недаром Павел получил от столичной «золотой молодежи» прозвание оригинала, а проще говоря, шалопая. Чудил в Петербурге – и как только свои шуточки-то выдумывал?! Переехал от матери в свои съемные апартаменты и нанял в дворецкие карлика. Отсылал его знакомым в. подарочном букете. Занесут такой огромный букет в гостиную, а из него, как чертик из табакерки, «карла» выскочит в самом фантастическом наряде. Ясное дело: мужчины – в шоке, дамы – в обмороке. А в 1821 году Нащокин устроил и вовсе хулиганскую выходку: поспорил с лихим гусаром Луниным, впоследствии – знаменитым декабристом, что тот осмелится проскакать на коне по Невскому нагишом. Так бретер Лунин пари выиграл. Правда, прямо на главном проспекте столицы его и забрали в участок – голого, но довольного, ведь выигрыш того стоил. Конечно, скандал замяли, но вот тогда-то родственники взяли судьбу беспутного шалопая Нащокина в свои руки – определили Павла в армию, в Измайловский полк. Однако оригинал Нащокин и в привилегированном полку не задержался. В 1823 году в отставку вышел и снова начал куролесить. Повел жизнь бурную и бесшабашную. Снял целый бельэтаж в огромном доме на Фонтанке, куда и созывал гостей-приятелей. Ночные карточные игры переходили в попойки, кутежи и катанья по ночному Невскому в каретах, отделанных золотом.
Правда, загулы частенько сменялись поэтическими вечерами, а бессмысленные траты – «щедрой благотворительностью на дела искусства» (как отмечали современники): Павел помогал многим литераторам и художникам. Сам он искусствами не занимался, но умел весьма красочно рассказывать. По его рассказам Пушкин написал «Дубровского» и «Домик в Коломне». А Гоголь посвятил Нащокину несколько глав из второй части «Мертвых душ». Сам же Павел Воинович говорил о себе: «Я – человек разнонасыщенный: и добрых дел заводила, и страшный мот и кутила».
Но, видно, игры с живыми людьми Нащокину надоели, и взялся он за игру в. куклы. Начал создавать себе диковинную игрушку – кукольный домик. Точно – недоиграл в детстве.
Домик обустраивал как будто он – реальный. Может, потому, что собственного дома у Нащокина никогда не было – одни съемные. Вот и решил – хоть маленький, но СВОЙ собственный, по своему усмотрению во всем обустроенный. Был тот домик-крошечка высотой в два аршина (около 142 сантиметров) со стеклянными стенами – чтобы видно, что внутри. Настоящий стеклянный замок, обошедшийся, между прочим, в 40 тысяч. За эдакие-то деньги можно было два реальных дома купить! Только ведь в реальных-то все по чужому вкусу устроено, а тут все по его будет – Нащокинскому!
Впрочем, еще одну версию появления домика-игрушечки обосновал друг Нащокина и Пушкина – их ровесник, известный писатель-романтик Александр Вельтман, о фантастической судьбе которого мы говорили в книге «Москва мистическая». Так вот в своей «московской романтической повести» «Не дом, а игрушечка!» Вельтман рассказал, что дом на углу Гагаринского и Нащокинского переулков, куда переехал Павел Воинович, на самом деле состоял из двух старых домов. А в каждом из них жило по дедушке-домовому. Но когда оба дома новый хозяин объединил в один, домовые стали ссориться, выясняя, кто теперь главнее. Один кричал: «Я!», но ведь и второй – то же самое. И вот более умному дедушке пришла в голову мысль – внушить хозяину (то есть Нащокину), что неплохо было бы устроить у себя кукольный домик. Уж где домовой такой видел, неизвестно. Но размечтался умный дедушка, что станет снова два дома (большой, а в нем маленький), и тогда у каждого домового будет свое место.
Уж как он объяснил это Нащокину, неведомо. Но результат налицо – Павел Воинович взялся за обустройство кукольного дома. Средств, конечно, не пожалел. На первом этаже устроил жилые покои, отделанные словно во дворце: пол выложен мозаичным паркетом, стены – то мраморные, то обитые золотым штофом, кругом микроскопические картины и скульптурки, библиотека с крошечными вынимающимися книгами, бильярд с шарами и киями. На втором этаже – танцевальная зала с тремя серебряными люстрами, многочисленными канделябрами на малахитовых подставках. Посредине – обеденный стол, сервированный на 60 персон, в дальнем углу – ломберные столики с крохотными колодами карт. Было там даже крохотное фортепианце, на котором можно играть, нажимая на клавиши вязальными спицами. Даже о винном погребе Павел позаботился: внизу в подвале в открытых ящиках поместил малюсенькие бутылки, но с реальными напитками. Всю обстановку долго собирал по частям: что-то привез, что-то заказал со всего мира – из Франции, Германии, Голландии и даже Китая. Не просто кукольный дом для игры – для жизни. Дом мечты Павла Нащокина. А может, правда, и его домового. Ведь тому точно подходил размер домика-игрушечки. Но кто бы мог подумать, что эта игрушка не просто спровоцирует повесть-сказку Вельтмана, но и окажет влияние на реальную жизнь Павла Нащокина!..
Обрастая реальной обстановкой, домик-крошечка обретал и… собственный характер. Первым заметил это вездесущий Пушкин. Еще до свадьбы Александр начал восторженно расписывать Натали зачаровавшую его игрушку друга.
«…Что за подсвечники, что за сервиз! – восхищался Пушкин, описывая домик Нащокина в письме к жене, – он заказал фортепьяно, на котором можно будет играть пауку…» В другом письме Пушкин восклицал: «Домик Нащокина доведен до совершенства – недостает только живых человечков».
И они появились! Павел заказал на Петербургском Императорском фарфоровом заводе фигурки Пушкина, Гоголя, самого себя, ну и, конечно, прелестных дам. Всех разместил в доме своей мечты – пусть живут на счастье, разве ему жалко?
Сам же Пушкин, живой и здоровый, часто гостил у Павла в 1831–1833 годах, жил в боковой юго-восточной комнате, уютной и светлой. Но главное – очень теплой, с двумя кафельными печами, ведь и Пушкин, и Нащокин были теплолюбивы (сказывались итальянские и африканские корни). «Очень теплый дом! – восхищались очевидцы. – Пушкину там было уютно». Недаром поэт частенько говаривал, что по всей Москве только Нащокин и любит его по-настоящему. Неудивительно, что 18 февраля 1831 года Павел Нащокин присутствовал на свадьбе Пушкина и Натали Гончаровой.
Впрочем, влюблен тогда был не один Пушкин. Павел Воинович познакомился в Москве в знаменитом ресторане «Яр» на Кузнецком Мосту (дом 9/10) с Ольгой Солдатовой, дочерью знаменитой цыганской певицы Стеши, которой восторгался Пушкин. Красавица Ольга Андреевна, как и ее легендарная матушка, пела в известнейшем московском цыганском хоре Ильи Соколова. Помните —
Вот и душу Нащокина обворожила прелестная Ольга. Конечно, обвенчаться было невозможно – их разнило социальное положение, но влюбленные зажили вместе. У них родились дети. Дочку назвали Александрой в честь Пушкина. Поэт даже стал ее крестным отцом. Да вот несчастье – девочка простудилась, заболела и умерла в июле 1831 года.
Сынок Павлуша тоже сильно болел. На докторов и лекарства требовались деньги. К тому же Павел Воинович, желая хоть как-то утешить несчастную Ольгу, завалил ее подарками, нарядами, драгоценностями. Однажды даже купил золоченый экипаж. Все это даже у такого богача, как Нащокин, пробило брешь в бюджете.
Ольга решила помочь, как умела – цыганской магией.
– Я с бывалой цыганкой посоветовалась, – однажды проговорила она. – И вот что та мне сказала: «Твой Павел вообще может никогда не беспокоиться о средствах. Он же создал собственный мир, пусть и сотворит себе вечное богатство».
Нащокин усмехнулся:
– Про что это вы, цыганки, мне говорите? Не пойму никак. Меня даже маменька из завещания выкинула – не нравился ей мой образ жизни. Так что богатств я ниоткуда не жду.
Но Ольга показала на кукольный домик, стоявший на столе в центре залы:
– Раз ты здесь сумел сотворить целый мир, так сотвори себе богатство!
Павел удивился:
– Но как?
Ольга улыбнулась:
– Чтобы деньги не переводились, положи под дом купюру покрупнее!
Павел фыркнул:
– Да у меня всего 100 рублей остались, и те потратить надобно!
Цыганка сверкнула черными глазищами:
– Клади, делай, что говорю! Пусть хоть день полежат. Ну а уж если невмоготу станет, и ты все-таки деньги возьмешь – из первых же средств, что придут, сразу возместить надо!
Павел положил купюру под днище домика и… через пару дней получил нежданное наследство. С тех пор так и пошло: как деньги подходят к концу, появляются либо нежданные средства от родственников, либо друзья отдают старинный долг, либо сам Павел выигрывает в карты. Впрочем, фартило не всегда. В карты он играл столь разорительно, а запросы у него оказывались столь велики, что даже цыганская магия за ними не поспевала. И тогда Нащокин начинал распродавать свои богатые коллекции – монеты, картины, фарфор, бронзу, но чудо-домик берег.
Но к 1834 году из «теплого дома» на Сивцевом Вражке пришлось съехать. Как, почему – теперь не узнаешь. Зато известно другое – с Ольгой Нащокин разошелся, и в новый московский дом в Воротниковском переулке переехал уже без нее, хоть и с сыном Павлушей. Цыганка Ольга вернулась в хор, ну а непутевый Павел Воинович стал все чаще наезжать в Петербург. Ну и так уж вышло, что там 2 января 1834 года он женился на девице Вере Александровне. У той была страшная судьба: она являлась незаконнорожденной дочерью дальнего родственника Павла Воиновича – Александра Нащокина. И прижил тот ее от крепостной крестьянки. И вот то ли уж пожалел Павел девицу, то ли решил, что дочь крепостной не будет иметь к нему никаких претензий и ничем не ограничит его свободу, но только взял он ее в законные супруги. И надо сказать, не прогадал. Вера ни в чем мужу не перечила, и тот жил словно холостой. Даже в Москву он жену не привез, оставив в Петербурге.
Жилище в Воротниковском переулке, 12, близ Триумфальной площади было даже комфортабельнее, чем в Сивцевом Вражке. Переулок был страннейший по Москве. Еще когда только построили Кремль, в том переулке поселились его ключари – те, кто закрывал на ночь ворота Кремля, а потом и возникшего Белого города. Словом, место жизни почтеннейших и богатых. Недаром обитатели этих мест косо смотрели на беспутного шалопая. Тот и прозвал свой дом «холодным».
Но привычек своих Павел и тут не сменил. Друзья съезжались в его хлебосольный дом чуть не со всей России. Приезжал и Пушкин из Петербурга. В мае 1836 года Пушкин был в гостях у Нащокина, опять восхищался домиком-игрушечкой – и кто бы знал, что в последний раз – до трагической дуэли было уже рукой подать…
Дом Нащокина
После смерти друга Павел возненавидел свою игрушку. Слишком отчетливо та напоминала о счастливых временах, когда они с Пушкиным обустраивали домик и мечтали подарить его Наталье Николаевне! Бедняга Павел и не осознал, как схватил кочергу, решив разнести дом в щепки. Но увидел вдруг фигурку поэта, спокойно сидящего в игрушечной библиотеке, – и рука не поднялась. Больше того, подумалось: а ведь друг Сашка жив, пока живет в этом волшебном доме!..
В особый тайник домика Нащокин положил необычный траурный талисман. Дело в том, что, когда поэт умер, Нащокин вместе с двумя другими ближайшими друзьями Пушкина, по обычаю того времени, разделили между собой в знак вечной памяти три последние купюры, которые лежали в бумажнике поэта. Это были три 25-рублевки, и друзья написали на них год, день, число и час смерти Пушкина. Впоследствии Павлу давали большие деньги за эту «смертную 25-рублевку», но он, хоть и часто находясь на мели, ее не продал.
После смерти Пушкина Нащокину стало тяжело даже являться в Петербург, и он окончательно перебрался в Москву. Здесь его привлекло доселе невиданное мистическое действие: столоверчение с вызыванием духов. И Павел начал вызывать дух незабвенного друга Пушкина. Однако друг почему-то не приходил. Павел удвоил усилия. Начал проводить сеансы в своем доме в той самой зале, где располагался кукольный дом. Однажды произошло неожиданное. Когда Павел начал вызывать дух Пушкина, фарфоровая скульптурка поэта, спокойно сидевшая в домике, вдруг повалилась на пол. Испуганный Павел счел это нехорошим знаком и прекратил сеансы столоверчения. Он сжег все бумаги и даже освятил свою квартиру. Так домик снова проявил свой характер, запретив хозяину заниматься спиритизмом.
Правда, любопытный Нащокин тут же взялся за алхимию – стал ездить к какому-то доктору-чернокнижнику в Сокольники. Алхимик уверял его, что может «делать рубины при лунном свете». И даже как-то продемонстрировал Нащокину свое умение: зажал кулак его левой руки, потом разжал, и на ладони Нащокина появился большой алый камень. «Нужно только еще 10 тысяч, чтобы купить необходимые магические травы!» – прошептал алхимик.
Пораженный Павел пообещал привезти деньги, а магический рубин забрал домой. Положил на обеденный стол в кукольном домике, зажег все серебряные люстры и малахитовые канделябры, чтобы полюбоваться на рубиновый свет. Да только при свете нащокинского домика рубин почему-то начал выцветать. Павел насторожился и решил подождать несколько дней – денег не возить, а рубин рассмотреть получше. Впрочем, через пару дней не утерпел – поехал в Сокольники. Но оказалось, что за это время полиция уже арестовала «алхимика» за многочисленные мошенничества. Видно, мнимый чернокнижник выцыганивал деньги не у одного Нащокина. Впрочем, Павлу еще повезло. Или его опять спас домик?..
Однако дела Нащокина, привыкшего жить на широкую ногу, подрасстроились. Правда, и тут случались маленькие чудеса. В одну из комнат своего домика Нащокин еще давно поместил фигурку старинного приятеля Александра Степановича Кокошина, с которым весело кутил в юности. Но оказалось, что к зрелому возрасту Кокошин остепенился, скопил капитал и начал заниматься благими делами – давал нищим офицерам по 5 рублей, а штабс-офицерам – по 10. Однажды, когда пришла крайняя нужда, Нащокин и вспомнил о приятеле: «Что ж он у меня в домике даром живет? Пусть оплачивает проживание!» И что бы вы думали? Богач действительно стал регулярно давать Нащокину деньги. Шутил: «На проживание!» А ведь это было правдой. Домик заботился о своем хозяине из последних сил.
Но однажды Павел Воинович поступил крайне опрометчиво: потратил последнюю купюру, вынутую из-под днища домика, а когда снова получил деньги, не возместил траты. То ли средств не хватало, то ли он уже позабыл о наказе цыганки. И случилось страшное – пожаловали кредиторы. Пришлось Нащокину скрепя сердце заложить свой чудо-домик московскому нотариусу Пирогову за 12 тысяч. Конечно, Павел надеялся выкупить свое сокровище, собирал деньги. Уже с 1851 года он даже переехал на бедную квартиру между Новоконюшенным и 1-м Неопалимовским переулками у церкви Неопалимой Купины близ Девичьего поля. Но все старания поправить дела оказались тщетными. В 1854 году Павел Воинович Нащокин умер, так и не сумев вернуть свое чудо – домик-крошечку. Похоронили Нащокина на Ваганьковском кладбище.
Домик же так и остался в руках нотариуса. Но и тому не принес выгоды – долго не хотел продаваться, пока его не купил антиквар Волков, за ним – некий архитектор, который ожидал большой заказ от города. Но заказа не последовало. Словом, чудо-домик не желал помогать новым хозяевам!
На четверть века он вообще затерялся и обнаружился только уже в начале ХХ века в коллекции художников – братьев Галяшкиных. Они отреставрировали старинное чудо и в 1910 году показали на выставке. Но домик сенсации не вызвал, и потому постранствовал еще несколько лет – наверное, искал хозяина. Не найдя никого, он осел в Музее А.С. Пушкина в Петербурге – все-таки Пушкин был ему не чужой. Так самым невероятным образом исполнилось страстное желание семьи Пушкиных иметь это волшебное сокровище. В начале XXI века чудо-игрушку привезли на выставку в реальный дом Павла Воиновича в Москве – ныне галерею «Дом Нащокина». И началось необъяснимое: в реальных стенах что-то вздыхало и постукивало, а помещения домика отзывались теми же тоскливыми звуками. Видно, домик показывал, что все еще скучает по своему настоящему хозяину.
Поразительная история, верно? Обычно люди разделяют судьбу с родными и близкими, иногда просто с незнакомцами. Но это пример того, как судьба человека оказалась самым роковым образом связана с игрушкой. Или она была связана с какими-то силами московских улиц и переулков? Не зря же бабушка моей подруги ходила на улицу Фурманова, то есть в переулок Нащокина. Зачем? Может, покупая игрушечный домик, она хотела прикоснуться к той силе, что более века назад благоприятствовала созданию нащокинского кукольного домика? Мудрая бабушка хотела получить часть той невидимой, но вечной силы, которую разбудила некогда цыганская магия. Недаром же старушка положила под кукольный домик внучки купюру, как это делал некогда Нащокин, наученный цыганкой.
Только по прошествии многих лет я поняла задумку старушки. Ведь после ее повторения старинных магических действий семья Ларочки и впрямь выбилась из бедности – родители моей подруги получили заграничную командировку, в которой сумели поднакопить денег. Да и сама бабушка выгодно обменяла их старое жилье на более комфортабельное.
Но ведь тогда кукольный домик был недосягаемой игрушкой, не то что теперь. Так, может, тем, кто сейчас мечтают выбраться из бедности, стоит посоветовать действовать как та мудрая бабушка? Купить кукольный домик, обустроить его и походить-погулять по нащокинским местам, а лучше всего постоять на углу Нащокинского и Гагаринского переулков. Там, придавленный огромными современными бетонными зданиями-коробками, еще сохранился двухэтажный флигелек – реальный «теплый дом», где Павел Воинович опробовал денежную магию для своего тайного домика души.
Жизнь упала, как зарница,
Как в стакан воды ресница.
Изолгавшись на корню,
Никого я не виню…
Когда троллейбус № 1 проезжал мимо Пушкинской площади, я услышала сдавленный шепот:
– Береги сумку! Береги сумку!
Я встрепенулась: какой знакомый рефрен. Точно так моя бабушка всегда шептала мне, боясь, что в транспорте кто-нибудь либо оберет меня, либо порежет сумку.
Но на этот раз не моя, а чья-то чужая бабушка-божий одуванчик дергала то ли внучку, то ли уже правнучку за руку. Девчушка лет двенадцати равнодушно жевала жвачку, не обращая ни на кого внимания.
– Береги сумку! – снова взъелась бабка. – Мало ли что! Вдруг опять Шпейер шпыряет!
Словосочетание «Шпейер шпыряет» вышло таким фактурным, что сразу резануло слух и запомнилось. Но девчушке было не до всяких там шипящих на «ш». Она только лениво пробормотала:
– В гробу я видала твоего Шпейера!
– Береги сумку! – заученно повторила бабка, пропуская мимо ушей грубую интонацию девочки.
И вдруг какой-то старичок, стоявший по правую руку от меня, повернулся к бабке и прокричал:
– Не волнуйтесь! Шпейер давно умер!
– А вы его в гробу видали? – прокричала бабка, высунувшись с левой стороны.
– Лично я – нет!
– И никто не видел!
Они еще несколько минут переругивались через меня, а мне оставалось только головой крутить, глядя то в сторону бабки, то старика. Надо бы отойти от греха подальше. Но как? Люди в троллейбусе плотно прижаты друг к другу.
Выйдя из транспорта, я все думала: о каком Шпейере они вспоминали? Шпейер шныряет или Шпейер шпыряет – как говорила бабка?
Потом не раз и не два пришлось мне услышать, как люди старшего возраста, не обнаружив после поездки в общественном транспорте кошелька или бумажника, говаривали:
– Опять Шпейер шпыряет!
Любопытство взяло верх – я стала искать, кто такой этот Шпейер. И что такое «шпырять» или «шнырять».
Оказалось, шнырять – значит бегать, разведывать, высматривать с какой-то (обычно неприглядной) целью. Именно так определяется это действие в легендарном Словаре Даля. А шпырять – это согнать, стащить, короче – спереть что-то. Украсть. То есть бегать-высматривать что-то, дабы потом украсть.
Но тогда кто такой этот Шпейер? Интернет тут же услужливо подсказал, что это:
1) средневековый город на Рейне;
2) сокращенное название старинного собора этого городка.
Но разве Интернет всегда прав? Ничуть не бывало! Наш Шпейер – вполне живой человек. То есть, конечно, был таковым. Павел Карлович Шпейер, именовавший себя даже бароном, слыл виртуознейшим аферистом и мог обчистить любого. Вот только жил сей барон во второй половине XIX века. Но как же он мог бы претендовать на сумку девчонки, ехавшей в троллейбусе начала века XXI?!
Вообще-то Шпейер, блестящий светский мошенник, работал по-крупному и с размахом. И никаким транспортным воришкой, вроде, не был. К концу XIX века мир вообще захлестнула волна дерзких, но элегантных афер. И мало кто помнит, что первыми на этом пути были именно наши российские ловкачи.
Эта таинственная организация десять лет будоражила воображение обывателей. Газеты с удовольствием смаковали случаи, которые можно было бы ей приписать. Особо привлекали слухи о том, что в ее рядах много «людей из общества». Но доподлинно никто ничего не знал.
Все началось с хандры. Стояла осень 1867 года. Дождливая Москва пасмурно хмурилась, не зная, чем заняться. Светские щеголи, купеческие сынки, отпрыски состоятельных обывателей разгоняли хандру на улице Маросейке в доме № 4 (от середины ХХ века до 1990 года москвичи знали ее как улицу Богдана Хмельницкого), принадлежавшем молодому купцу Иннокентию Симонову. Оборотистый купец устроил у себя тайный фешенебельный бордель для развлечения избранных. При нем – игорный дом. Но и за зелеными столами было скучно.
И вот однажды после второго ящика выпитого шампанского Симонов предложил создать клуб… ловкачей и мошенников. Не чтобы грабить и убивать – упаси Боже! Но чтобы хоть чем-то повеселиться. Он напомнил разгоряченным юнцам о серии модных романов месье Понсона дю Террайля, рассказывающих о похождениях повесы Рокамболя, и юнцы решили завести собственное «тайное общество». Название взяли у четырех шулерских карт. Так родился Клуб червонных валетов.
Улица Маросейка, дом 4/2, стр. 1
В председатели выбрали Павла Карловича Шпейера. Тот был сыном почтенного генерала, имел экономическое образование и ныне служил в Московском городском кредитном обществе. Как и все повесы, он был молод, правда, говорят, уже ступал по скользкой дорожке: обналичил поддельный вексель. Но кто не без греха? Тем более что вины Павла Карловича доказать не удалось. На должность кассира тоже нашелся удалой молодец – игрок и кутила Алексей Огонь-Догановский. У того азарт был в крови. Отец его, Василий Семенович, профессиональный игрок, ухитрился осенью 1830 года выиграть у самого Пушкина аж 30 тысяч, и при этом остаться с поэтом в приятельских отношениях. Пушкин даже сделал Василия прообразом Чекалинского из «Пиковой дамы», а Гоголь переиначил его фамилию для своего городничего Сквозник-Дмухановского из «Ревизора»…
Свою деятельность «валеты» начали с галантных развлечений. Наряжаясь в черные демонические костюмы, пугали дам, пытаясь их поцеловать и выхватить перчатку или платочек. Срывали котелки с припозднившихся путников. Но эти мелкие проделки быстро приелись. Решили подумать о чем-то более «зажигательном». К тому времени клуб уже разросся, заведя филиалы в разных городах России. К 1874 году насчитывалось почти полтысячи «валетов», среди которых было много чиновников и служащих, особенно почтового ведомства. И хитрец Шпейер решил именно с их помощью приступить к крупной игре, рассчитанной чуть не на год.
Операцию начали 22 августа 1874 года в Смоленске. Там на почте уже больше месяца пылился сундук с «готовым платьем, оцененный в 950 рублей». Сумма посылки была значительной, и тем более странно, что за ней никто не приходил. Когда срок хранения истек, вызвали полицейских и решили вскрыть сундук. Увиденная картина всех ошарашила. В большом сундуке оказался меньший, в нем – совсем крохотный. Никаких готовых платьев там не обнаружилось. Зато в третьем сундучке лежала брошюра «Воспоминание об императрице Екатерине Второй по случаю открытия ей памятника».
Почтовики с полицейскими пришли в ярость: какой-то шутник, потехи ради, выслал идиотские посылки да еще и не забрал их?! Провели дознание: брошюра оказалась издана совершенно легально в московской типографии. Правда, продавалась она плохо, поскольку верноподданнических чувств покупатели не изъявили. И потому типография была рада не глядя сбыть тираж какому-то господину.
Словом, дело закрыли. Однако через пару недель выяснилось, что чуть не все почтовые отделения страны оказались заваленными сундуками с «Воспоминаниями об императрице». Смысл аферы раскрылся не сразу. Оказалось, что почта, оценивая сумму за пересылку и страхование груза, выдавала расписку на гербовой бумаге. Ну а гербовые бумаги-расписки можно было заложить в банк и получить до 75 процентов от проставленной в них стоимости. Что и сделали «червонные валеты» по всей стране, получив живые деньги. И между прочим, сумма набралось немалая – полторы тысячи, по тем временам капитал! Но что самое поразительное: действия были проведены в рамках закона. Все понимали, что это афера – блестящая и остроумная, но… ненаказуемая.
Гениальная комбинация произвела впечатление на весь криминальный мир. Ею восхитилась сама царица воровских афер – Софья Блювштейн, более известная в широких кругах как Сонька Золотая Ручка. Говорят, между ней и Шпейером даже случился роман. Может, вдохновленный именно им блистательный ум Шпейера и разработал Великую аферу – ту самую, что послужит образцом для мошенников всего мира на все времена.
План был дерзкий, и осуществить его следовало коллективно и стремительно. Шпейер объявил «валетам», что задумал утереть нос «ненавистным англичашкам» и продать им дом московского… генерал-губернатора. Разумеется, фиктивно – то-то смеху будет!
И вот в начале 1875 года в Москве произошли два совершенно незначительных события. Во-первых, группа «червонных валетов» открыла в центре на 2-й Тверской-Ямской улице небольшую, но роскошную нотариальную контору – швейцар у двери, пара ловких стряпчих за конторками, стол для клиентов аж с позолоченными чернильницами. Правда, разрешения у городских властей не было испрошено. Но его и не потребовалось, ибо в полицию поступило заявление, что означенная контора всего лишь клуб по интересам для собрания нотариальных служащих в свободное время.
Второе событие было совсем обыденным: сливки московского общества, аристократы и богатые купцы, зачастили в английское представительство, где свели знакомства с крупными торговцами. Затем англичан стали зазывать в лучшие дома Москвы и в их присутствии вести беседы о том, что в нынешние нелегкие времена московские аристократы вынуждены продавать дома вдвое дешевле их реальной стоимости. Англичане, конечно, и не подозревали, что все серьезные коммерсанты, жалеющие в их присутствии, что сами не могут выкупить такие дома (а ведь продать их впоследствии можно с огромной выгодой!), – члены Клуба червонных валетов.
Улица Тверская, дом 13
Однажды на званом обеде Огонь-Догановский поведал английскому приятелю-лорду о продаже дома генерал-губернатора на Тверской, 13 (для справки: в ХХ веке там помещался Моссовет, сейчас мэрия). Этот знаменитый дом построен в 1782 году по проекту легендарного архитектора Казакова и бессменно служит домом для генерал-губернаторов Москвы. Нынешней его владелец – генерал-губернатор князь В.А. Долгоруков.
Надо сказать, что и Шпейер, и Огонь-Догановский, и другие члены Клуба валетов бывали на балах и приемах Долгорукова. Так что никого не удивило, что однажды Павел Карлович явился к князю в сопровождении английского лорда и попросил разрешения показать дом генерал-губернатора заморскому гостю – пусть подивится московской роскоши!
Гость и дивился, осматривая все дотошно и пристально – и сам дом, и пристройки, и конюшни. От великолепия и благоустроенности пришел в восторг, но, как и положено прижимистым англичанам, начал торговаться. Шпейер просил за дом полмиллиона, но лорд сбил цену до 100 тысяч рублей. И что поразительно – при этом присутствовали и друзья, и слуги князя Долгорукова, но никто ничего не заподозрил, поскольку никто, кроме Шпейера, не понимал по-английски. В конце концов все радушно раскланялись, а лорд, вскочив в коляску Шпейера, поехал на 2-ю Тверскую-Ямскую улицу в нотариальную контору. Бедняга торопился, поскольку ловкач Шпейер объявил ему, что все сопровождавшие их в осмотре дома тоже хотят его купить.
Пару дней спустя, как раз когда Долгоруков отбыл из Москвы, английский покупатель подъехал к резиденции генерал-губернатора в сопровождении огромного числа подвод и приказал выгружать вещи. Сам же он на правах хозяина прошел прямо в кабинет Долгорукова. Слуги, не понимая, что творится, вызвали полицию. Явившийся пристав потребовал разъяснений, на что секретарь лорда показал купчую бумагу, заверенную у нотариуса, и расписку в том, что деньги уплачены сполна.
Скандал вышел дикий. Срочно вернувшийся Долгоруков приказал провести расследование. Поразительно, но и расследовать было особенно нечего – полсотни «валетов» тут же взяли под стражу, они ведь и не думали заботиться о конспирации. Для них происшедшее было хоть и злой, но шуткой. И только аферист Шпейер знал, зачем затеяна игра, ибо, прихватив добычу, он благополучно сбежал за границу.
Расследование длилось два года. В начале 1877-го начался судебный процесс. От обвинения выступил опытный прокурор Н.В. Муравьев. Было опрошено 300 свидетелей. Выявилось больше полсотни преступных деяний. Но обвиняемые не унывали. Они надеялись на снисхождение суда присяжных и свое происхождение (36 из них принадлежали к сливкам общества). Они держались свободно, шутили и язвили. Многие были молоды и красивы, и неудивительно, что зал суда оказывался полон романтически настроенными дамочками. После заседания красавцы обвиняемые даже ухитрялись распивать с дамами шампанское. По рассказу очевидцев, самое интересное произошло после речи Муравьева. Из зала заседания вышел почтенного вида старик. Подозвал городового, передал ему запечатанный конверт и велел отнести в суд. Сам же укатил на лихаче. В конверте оказалась визитка Шпейера с карандашной припиской: «Благодарю за сегодняшний спектакль!» Правда это или выдумка, теперь не установить. Но то, что весь процесс был похож на игру, засвидетельствовано современниками.
Но вся бравада закончилась, когда присяжные Московского окружного суда признали «валетов» виновными. Зачинщикам назначили строгое наказание. В Сибирь на долгие годы отправились: сын тайного советника Давыдовский, богатый нижегородский помещик Массари, бухгалтер Учетного банка Щукин, светские щеголи-аристократы Неофитов, Брюхатов, Протопопов, Каустов, купеческие сынки Плеханов и Дмитриев, военный полковник Меерович. Симонов, в доме которого все и началось, оказался разорен и помещен в работный дом. Остальных преступников отправили в арестантские роты. А вот Шпейера так и не нашли. Конечно, владельца украденной фантастической суммы сыскать всегда трудно…
Однако на рубеже XIX и XX веков стала пользоваться популярностью криминальная хроника былых лет. Тогда кто-то и вспомнил о Шпейере. Стали выяснять детали его биографии и обнаружили, что он жил в Европе, но совсем недавно его видели в Москве. Но в каком качестве! Бывший элегантнейший аферист из высшего общества теперь воровал кошельки и визитницы у пассажиров бурно развивающихся в то время трамвайных линий!
Выходит, что постаревший Шпейер просадил все свои фантастические богатства и, оставшись без гроша, занялся мелким воровством. Впоследствии его видели и на маршрутах автобуса, начавшего в Москве свои поездки в 1907 году.
Но это бы ладно! Однако когда в 1933 году в столице были открыты первые маршруты троллейбусов, пойманные карманники, раскалываясь в милиции, признавались, что обучает и руководит ими опять же Паша Шпейер. Но сколько же ему лет – под сотню?!
И даже когда 15 мая 1935 года открылся Московский метрополитен и появились первые метрокарманники, опять возникло имя незабвенного Шпейера. Оно всплывало и после войны, когда город вычищали от криминала. Да этот проныра просто шагал сквозь время! Вор-призрак, аферист-привидение – такого нет даже в Англии, хоть она и славится своими паранормальными явлениями. А вот в Москве есть!
«Шпейер шпыряет! Шпейер шныряет!» – говорят и сейчас. Так что берегите сумки! Прячьте кошельки и портмоне. Призрачный вор барон Паша Шпейер шныряет и по сей день. Особенно в районе Маросейки, Тверской улицы и прочих Тверских-Ямских, где он сумел столь прославиться.
О, знал бы я, что так бывает,
Когда пускался на дебют,
Что строчки с кровью – убивают,
Нахлынут горлом и убьют!
Этот дом советской Москвы знает, без преувеличения, весь мир. Дом на набережной – именно так окрестил его писатель Юрий Трифонов, первым поведавший трагическую историю жильцов этого дома.
Дом на набережной, вид со стороны Болотной набережной
Дом огромен. Занимает три гектара на Болотном острове, о котором, правда, современные жители мегаполиса и не подозревают, что эта земля когда-то была островом. Зато все видят два громадных моста – Большой Каменный и Малый Каменный. В этом доме 12 этажей, 505 квартир и 25 подъездов, которые выходят на улицу Серафимовича (Всехсвятскую) и Берсеневскую набережную. Адреса успокаивают: Серафимович – известный писатель, ну а старинное название – Всехсвятская, понятно, говорит о церкви Всех Святых. Правда, не всем известно, кто такой Берсенев и почему набережная названа по его имени. Но это можно узнать. Берсень – старославянское название… крыжовника. Именно его заросли еще в XIII–XV веках полонили территорию по берегу Москвы-реки. От старинного крыжовника и пошла фамилия. В XVI веке эти земли принадлежали думному дворянину Ивану Никитичу Берсень-Беклемишеву (первая половина XV века – 1525 год). Был сей Берсень человеком выдающимся – дипломатом и государственным деятелем при Иване III, а потом и его наследнике Василии III – том самом Московском Великом князе, который с вселенским шумом развелся с законной супругой Соломонией Сабуровой и взял в жены красавицу-молодицу Елену Глинскую. Помните такую? Это же будущая мать Ивана Васильевича, прозванного Грозным.
Дом на набережной
Развод в государевой семье был делом неслыханным, ни разу до того не случавшимся. И потому многие приближенные как светские, так и духовные лица не просто не одобрили его, а активно выступили против. Среди таких «оппозиционеров» своего времени оказался и славный дипломат Иван Берсень-Беклемишев. Его род был почтенным. По преданию, предок его еще на рубеже XIV–XV веков охранял великого князя Василия I, от которого и получил прозвание «беклемиш», что по-тюркски означает «охраняющий, сторожащий». Но почему вдруг тюркское прозвище? А потому, что именно в толстых зипунах-беклемишах и ходила охрана того времени. Словом, род был дворянским, почтеннейшим. Родовая усадьба Беклемишевых, ну а потом и Ивана Никитича Берсень-Беклемишева, находилась прямо в черте Кремля, около башни, прозванной в народе Беклемишевской. Это как раз юго-восточный угол кремлевского треугольника – около Москвы-реки и Москворецкого моста.
Однако вздорный Василий III в своем стремлении развестись со старой опостылевшей женой и жениться на молоденькой никого не щадил и ничего уже не брал во внимание – ни почтенность верного престолу рода, ни личные заслуги человека. Вот и Иван Никитич Берсень-Беклемишев за свои речи вольнодумные, не одобрявшие развода и новой женитьбы Василия III, поплатился головой. Зимой 1525 года Великий князь Василий приказал обезглавить мятежного Берсеня прямо на льду Москвы-реки. Вот так – с крови – и пошло название Берсеневской набережной. Между прочим, пострадала и… Беклемишевская башня. Василий повелел отныне использовать ее как особо тяжкую тюрьму для опальных бояр.
Правда, потом историки постарались облагородить случившееся – написали, что набережная названа Берсеневской вовсе не по казни мятежного боярина, которого народ любил и потому помянул, как мог. А название якобы возникло от того, что еще в молодости Берсень поставил в своих владениях решетку, дабы отгородиться от «лихих людей, ночами шастающих», проще говоря, разбойников-грабителей. Вот эту решетку и прозвали в народе «берсеневкой», а от нее и пошло название набережной.
Но вот как бы ни было – по казни ли, по разбоям ли – все одно в названии кровь чувствовалась. Недаром вся округа берсеневского дома оказалась впоследствии уставлена церквями, в коих молились за род людской, стараясь изгнать «лихой дух» места. Жилые же дома, несмотря на близость к Кремлю, на той земле почти не возводили. Правда, уже в XIX веке (1885 год) выстроили фабрику легендарного кондитера Эйнема, потом переименованную в не менее легендарный «Красный Октябрь». Но фабрика – не жилые дома. Однако и она не устояла все-таки на сем месте – в 2007 году ее цеха были закрыты, а предприятие переведено на улицу Малая Красносельская – под бок к знаменитейшей Бабаевской кондитерской фабрике (бывшая фабрика Товарищества Абрикосова).
Но не о трудной судьбе кондитеров речь, а о том, что не приживались жилые дома на Берсеневской набережной. Но вот после революционного переезда столицы из Петербурга в Москву обнаружилась насущная необходимость – надо же где-то было поселить переехавших чиновников, первых деятелей революции, членов нового правительства и т. п. Сначала они жили по разным гостиницам Москвы, но потом решено было возвести Дом Правительства. Ну а площади на Берсеневке как раз оказались свободны. Там и началось строительство.
Дом заселили в 1931 году. Там было все для комфортной жизни: прачечная, амбулатория, сберкасса и почта с телеграфом. Еще ясли и детский сад, спортивный зал и клуб, да такой, что потом там вполне комфортно разместился Театр эстрады. Здесь же в доме имелся и продуктовый магазин и универмаг. И конечно, была столовая для жильцов, где те по талонам получали бесплатные обеды, а по желанию и сухие пайки. Квартиры были обставлены мебелью, хоть и казенной, но вполне удобной. Словом, не дом, а воплощенная мечта, включавшая весь уютный и комфортный быт. Вот только почему-то ни счастья, ни радости жильцы не ощущали. Нет, конечно, въехав, они испытывали чувство гордости и возможности смотреть свысока на всех остальных горожан, но проходил месяц, второй, и в сердца жильцов вползал липкий страх. Потому что они начинали понимать, что живут «на виду», «по разнарядке». В квартире ничего им не принадлежит – все казенное, начиная от мебели, кончая шторами на окнах или ручками на дверях. Но того хуже – люди начинали осознавать, что за ними постоянно наблюдают – подсматривают и подслушивают.
Жильцы заметили, что 11-й подъезд их дома нежилой – вечно закрытый, в нем нет ни квартир, ни даже лифтов – только лестница, уходящая вверх и спускающаяся невесть куда в подвальные помещения. Из этого подъезда можно было через подвалы попасть в любой другой подъезд, а потом через тайные проходы между стенами – в любую квартиру. Конечно, жильцы и так подозревали, что вахтеры и лифтеры – агенты НКВД, а в жилой части дома есть тайные квартиры для чекистских нужд – для того, чтобы беседовать с осведомителями, прятать тайных агентов и пр. Но тотальная слежка за ВСЕМИ жильцами явилась болезненным открытием.
Но уж таково было время с его поисками контрреволюционеров и «врагов народа». Ясно, что подобный дом строился не абы как. Курировал стройку лично Г. Ягода – один из главных руководителей органов госбезопасности, нарком внутренних дел СССР (с 1934 по 1936 год). Опять он же лично курировал и аресты «врагов народа», и репрессии «врагов революции», в которых к 1930-м годам обратились те, кто эту революцию и делал в 1917-м.
Так что боялись жильцы Дома на набережной не зря. Интерес Ягоды к ним был детален. Теперь владельцы квартир менялись, как в калейдоскопе. Одних увозили семьями на расстрел или в лагеря, другие вселялись. Теперь уже неохотно, с опаской, но по особой разнарядке. Разве от нее откажешься?..
Семья Федотовых въехала в квартиру правительственного дома в середине 1930-х годов. На самом деле она не была высокопоставленной. Коммунист Федор Каллистратович Федотов хоть и старался, но в партийные боссы не выбился. А в конце 1930-х годов его послали на Алтай, где он и умер от разрыва сердца. Супруга же его с маленьким сыном осталась в Москве в Доме на набережной. Но должность занимала наискромнейшую – работала костюмершей в одном из московских театров. Не потому ли эту семью не коснулись репрессии? Однако именно в этой семье подрастал мальчик, удивлявший тех, с кем он соприкасался.
Лева Федотов родился 10 января 1923 года и рос необычайным человеком. Его не привлекали мальчишеские проказы. Зато он читал взахлеб – и не какую-нибудь приключенческую, а философскую литературу – труды древних греков, например. И еще он вел дневник.
Дневник, конечно, ведут многие школьники. Сейчас это именуется личными страницами в Интернете. Но раньше дневники велись письменно от руки, и это являлось весьма развитым способом познания как мира, так и самого себя. Страницы дневников заполнялись новостями, деталями и описаниями событий, интересных только самому автору, ну, может, еще и горстке его близких друзей. Конечно, во все века имелись еще и литературные, мемуарные, профессиональные дневники, но не о них речь. Детям-школьникам интересны их личные события и переживания. Что сказал учитель, что сделали родители, как отреагировала девочка с первой парты, которой так хочется сказать что-то хорошее, но вместо этого изо рта вылетает очередная грубость. Словом, все то, что взрослые называют очередной ерундой или глупостью.
Но дневники московского школьника Левы Федотова – 15 общих ничем не примечательных тетрадей, заполненных убористыми, легко читаемыми строками с середины 1930 по середину 1941 года, – построены по иному принципу. Нет, конечно, там есть и школьные новости, и красочные детали событий, происходящих с обычным мальчиком, а потом и юношей, но часто эти детали простой жизни соседствуют с совершенно невероятными утверждениями, касающимися глобальных мировых и политических вопросов. Впрочем, то, что они невероятны, думалось только в то время, когда писался дневник. Потом же стало ясно, что они по-настоящему пророческие, ибо отображают Будущее.
Чего стоит, например, запись от 27 декабря 1940 года:
«– Мы здесь такую волынку накрутили, – сказал я, рассматривая 1-ю газету, – что с таким же успехом могли обещать ребятам организованного нами полета на Марс к Новому году!..
– А чем плохая мысль? – сказал Борька. – Если бы осталось место, мы могли бы и об этом написать…
– Только потом добавить, – продолжал я, – что <…> этот полет отменяется и ожидается в 1969 году в Америке!»
Как вам такой пассаж в 1940 году? Школьник Федотов пишет свои слова о полете с Земли на другой космический объект походя, он просто ответил приятелю. Но как – с каким чувством полной уверенности: будет так и не иначе! Еще надо отметить, что в те времена дети Страны Советов видели в мировых лидерах только свое Отечество. Любой другой школьник сказал бы, что полет будет конечно же в СССР. Но не Лева Федотов. Он-то ясно видел, что корабль взлетит в 1969 из Америки. Он что, не патриот?!
Да, патриот, патриот, но… еще и юный пророк. А пророкам невозможно говорить неправду.
Хотя кое в чем Лева ошибся: в 1969 году состоялся американский полет не на Марс, а на Луну. Видно, по молодости лет и пророки ошибаются в деталях.
Однако в своем самом значимом пророчестве Лев Федотов не ошибся. Наверное, уже повзрослел, хотя прошло всего-то полгода. Но это было время, когда и день мог посчитаться за год, а уж год – вообще за целую жизнь. В начале 1941 года 18-летний юноша начал писать целые страницы о. будущей войне. И что самое поразительное: каждая его строка сбылась впоследствии. Немудрено, что обнаруженные во времена «оттепели» его дневники произвели сенсацию. С подачи известного писателя Юрия Трифонова выдержки из них были напечатаны во многих газетах и научно-популярных изданиях. И выяснилось, что простой школьник предсказал не только время начала Великой Отечественной войны, но и ее развитие.
Тут стоит вспомнить, что атмосфера тех лет хоть и была напряженной, но о возможной грядущей войне говорили с энтузиазмом, почти в восторгом. Общество тех лет безоговорочно верило партийной пропаганде, что если война начнется, то доблестная Красная армия в тот же день отбросит врага и перейдет к ведению боев на его территории. Ну а доблестная советская авиация тут же поразит врага в его логове. Так что война окажется краткой и победоносной. Фильмы, романы, газетные статьи взахлеб рассказывали о подобном сценарии. Ну а к началу 1941 года уже со слов самого Сталина было известно: войны вообще не будет. Советский Союз и фашистская Германия, заключившие пакт о взаимном ненападении, братья навек.
И вдруг запись в дневнике Левы Федотова от 5 июня 1941 года:
«Я думаю, что война начнется во второй половине этого месяца или в начале июля, но не позже… Я готов дать себя ко вздергиванию на виселицу, но я готов уверить любого, что немцы обязательно захватят все эти наши новые районы (то есть земли, вошедшие в состав СССР по пакту Молотова – Риббентропа 1939 года) и подойдут к нашей старой границе. Очевидно, у старой границы они задержатся, но потом вновь перейдут в наступление, и мы будем вынуждены придерживаться тактики отступления. Поэтому нет ничего удивительного, что немцы вступят и за наши старые границы и будут продвигаться, пока не выдохнутся. Вот тогда только наступит перелом, и мы перейдем в наступление».
Да полно, мальчик ли писал такое – и на фоне всеобщего энтузиазма военного шапкозакидательства?! Такие аналитические строки по плечу военным теоретикам, а не московскому школьнику. Да кто он такой был, этот Лева Федотов?
«Как это ни тяжело, но вполне возможно, что мы оставим немцам даже такие центры, как Житомир, Винница, Витебск, Псков, Гомель… Минск мы, очевидно, сдадим; Киев немцы также могут захватить, но с непомерно большими трудностями. О судьбах Ленинграда, Новгорода, Калинина, Смоленска, Брянска, Кривого Рога, Николаева и Одессы – городов, лежащих относительно невдалеке от границ, я боюсь рассуждать. Правда, немцы, безусловно, настолько сильны, что не исключена возможность потерь и этих городов, за исключением только Ленинграда.
То, что Ленинграда немцам не видать, это я уверен твердо. Ленинградцы – народ орлы! <…> Окружить Ленинград, но не взять его, фашисты еще смогут… окружить Москву они, если бы даже и были в силах, то просто не смогут… За Одессу, как за крупный порт, мы должны, по-моему, бороться интенсивнее, чем даже за Киев… и я думаю, одесские моряки достойно всыпят германцам… Если же мы и сдадим по вынуждению Одессу, то… гораздо позже Киева».
И ведь это строки не Советского информбюро, а простого юноши. И он писал их в то время, когда на страницах главной газеты СССР «Правда» от 14 июня 1941 года появилось возмущенное опровержение ТАСС, где говорилось, что слухи о скорой войне СССР и Германии абсолютно бессмысленны. Да и весь советский народ был уверен, что гитлеровцы не рискнуть напасть. И вдруг запись Федотова от 21 июня 1941 года – неотвратимо трагическая:
«Я чувствую тревожное биение сердца, когда думаю, что вот-вот придет весть о вспышке новой гитлеровской авантюры. Откровенно говоря, теперь, в последние дни, просыпаясь по утрам, я спрашиваю себя: «А может быть, в этот момент на границе уже грянули первые залпы?» Теперь нужно ожидать начала войны со дня на день».
Поразительные строки! А ведь сверстники Левы в эти дни жили совсем иными чувствами: светлыми, радостными, праздничными ожиданиями выпускных вечеров, когда юный человек выходит из школы в новую счастливую взрослую жизнь. И только Лева Федотов знал, что готовит им эта новая жизнь…
Знание это, однако, оказалось чересчур тяжелым. Через месяц после начала войны Лева написал почти с ужасом: «Справедливость моих предположений была явно не по мне. Я бы хотел, чтобы я лучше оказался не прав!» Но он оказался прав. И в описаниях масштабного отступления, и в предсказаниях эпохальной победы: в ночь с 22 на 23 июля Федотов написал, что Красная армия освободит не только свою страну, но и страны Европы, занятые фашистами, дойдет до Берлина, и там, после тяжелейших боев, будет подписан пакт Победы.
Как московский школьник смог столь точно описать ход войны – загадка. Как, впрочем, и личность этого юного вундеркинда. По свидетельствам его друзей-одноклассников, он вообще был «человеком тайны». За энциклопедические знания в школе его звали «местным Гумбольдтом», за множество невероятных талантов «Леонардо из 7Б». Федотов изучал океанографию и палеонтологию, историю и литературу. Он писал фантастические романы и научные трактаты в стиле XVIII века, рисовал картины и сочинял музыку. Но всегда его притягивали «старинные и странные времена»: обычаи и религия Древнего Египта, история тайных обществ Европы. Друг и однокашник Федотова, будущий писатель Юрий Трифонов, говорил: «Он был так непохож на всех! Страстно развивая свою личность, поспешно поглощал все науки, все искусства, все книги, всю музыку, весь мир. Он точно боялся опоздать куда-то!»
И вот что примечательно: всегда открытый для друзей, Лева ни слова не сказал им о своих дневниках. Видно, понимал, что написанное – явная крамола, за которую можно и пострадать, ведь его видения шли вразрез с генеральной линией партии на быструю и победоносную войну. Но вот вопрос: видя будущее страны, знал ли Лев Федотов о своем будущем? Тогда его поступок вдвойне велик: ибо, обладая законным белым билетом (как все ученые-гении, он был сильно близорук, да еще и плохо слышал), Лев Федотов пошел добровольцем на войну. Впрочем, воевать ему не пришлось: в грузовик, который вез его на фронт под Тулой, попала бомба. Лев Федотов погиб 25 июня 1943 года. Впрочем, есть и иные версии…
Современные исследователи допускают, что НКВД прознал про дневники, и молодого предсказателя арестовали, едва он выехал из Москвы. Из застенков он не вернулся. Ну а подрыв машины инсценирован. Обычный сценарий тех страшных лет.
Что ж, закон выживания был прост: меньше знаешь – крепче спишь. А вернее, живешь, пока не знаешь. Лев Федотов ЗНАЛ. А значит, и жить ему было недолго. Ведь знание – смертельно опасно…
За окном гудит метелица,
Снег взметает на крыльцо.
Я играю – от бездельица —
В обручальное кольцо.
Сегодня в прессе и в Интернете можно найти объявление: «Гадаю». Кто и как теперь только не гадает – на обычных картах и Таро, на кофейной гуще и по руке, по имени или звездам. Но четверть века назад любое гадание совершалось тайно, ибо было осуждаемо, могло привести к самым катастрофическим последствиям – вплоть до исключения из рядов КПСС и выгона с работы с волчьим билетом. Правда, если вы думаете, что от этого страсть к гаданиям угасла, вы ошибаетесь. Стремление узнать будущее – одно из самых стойких в людях. И как бы ни относились к нему власти предержащие, очереди у гадалок, ворожей и предсказателей существовали всегда. Вот и в советские времена гадали, как умели, у себя дома – тайно. Подальше от людских глаз хранили сонники и книги различных способов предсказаний. Ну а самые «отважные» изыскивали по Москве «пророчиц». Конечно, подбивали подружек поехать к такой «бабушке», чтобы не так страшно было. Ну и подружки конечно же ехали.
Вот и моя приятельница Катенька однажды к конце 1980-х годов потащила свою подругу к гадалке. Та жила в центре – в Лопухинском переулке, соединяющем две легендарнейшие в Москве улицы – Пречистенку и Остоженку. Район был старый, известный еще с XIII века. Вот только имя у него раньше было опасливое – именовался он Чертольем. Это сейчас, написав историю этого странного места в книге «Москва мистическая», я знаю, что название пошло всего лишь от того, что до XIV века эти земли просто не входили в городскую черту. И все, что было за ней, именовалось попросту зачертолье. Впрочем, была и другая версия. «За чертой» протекал бурный ручей, чье русло оказалось столь извивисто и прорыто в таких необычных поворотах, что местные жители говорили, что его только черти и могли прорыть. Так и окрестили ручей Черторыйским или Черторыльским. Ну а когда в XVI веке территория Черторыя вошла в черту города, улицы в округе стали называть Чертольскими. Москвичи ведь вполне ладили со своими «чертями», так что название их не смущало. Но вот царь Алексей Михайлович, батюшка Петра Великого, хоть и именовался Тишайшим, но нрав имел вполне реформаторский. Потому и повелел перекрестить Чертолье. Дело в том, что по этой улице он ездил на богомолье в Новодевичий монастырь поклониться иконе Пречистой Божией Матери Смоленской. Вот и нарекли само Чертолье Пречистеньем, ну и улицу Пречистенкой. А вот Лопухинский переулок, отходящий от Пречистенки к Остоженке, получил наименование по фамилии домовладельца гвардии поручика Лопухина, чьи дома стояли здесь в начале XIX века.
Про Лопухиных Катенька с подружкой конечно же слышали. Ведь из рода Лопухиных была первая супруга Петра Великого – Евдокия, на которой его женили чуть не насильно и с которой он развенчался, сослав супружницу в монастырь, как тогда было, как сказали бы мы, модно. Но вот слово «Чертолье» вгоняло Катеньку в трепет. Об истории его возникновения никто и не знал. Не потому ли она потащила с собой подружку? Правда, та отнеслась к этому визиту совершенно спокойно, резонно рассудив: где же еще жить гадалке, как не в старинном Чертолье?
Дело было в декабре. Фонарей в те времена даже в центре Москвы был минимум. Светили они жутким, мертвенным, еле видным светом. Снег на тротуарах никто не чистил. Старые дома смотрелись кошмарно. Это вам не ухоженные реставрированные домики центра сейчас.
Когда же девушки подошли к трехэтажному дому ворожеи, им стало просто жутко. Дверь парадного, еле державшаяся и издавшая при открывании жуткий скрежет, навела их на мысль сбежать из этого приюта пророчеств куда подальше. Но тут отворилась дверца квартирки на первом этаже, и бабушка в сером вязаном оренбургском платке тихонько проговорила:
– Вы ведь ко мне, девочки?
Катенька ахнула, но покорно кивнула. И подруги вошли.
И сразу стало ясно, что бабушка – милая и добрая старушка. Что никакими чертями тут и не пахнет. Что занимается она таким потаенным делом вовсе не от хорошей жизни, а от маленькой пенсии. Ну и еще, может, от одиночества и желания пообщаться. Потому что, едва начав гадать Катеньке, бабушка все время уходила с разговорами куда-то в сторону. То вспоминала, что в этом доме когда-то жила ее большая родительская семья. То начинала описывать, как ее старший брат погиб в автомобильной аварии. То сетовала на то, что собственные внуки ее редко посещают. В общем в гадании бабуля сбилась и, наверное, чтобы оправдаться, сказала:
– По раскладу-то у тебя, девочка, все будет хорошо в жизни. А вот насчет твоего суженого я сказать точно не могу – что и как.
– Но как же… – оторопела Катенька. Она ведь и пришла, чтобы узнать, кто из двух парней, ухаживающих за ней, предназначен ей в мужья. – Неужели вы даже не можете сказать, кто мне больше подходит – Николай или Михаил?
Бабушка замялась:
– Понимаешь, девочка, карты только общую линию наметить могут. Но конечно, если ты хочешь узнать точно имя…
Катенька аж вскочила со стула:
– Хочу! Именно это и хочу! А можно узнать?
Старушка еще больше замялась, вздохнула и сказала:
– Можно, но это не сейчас. Приходи через месяц на Святки. И приходи попозже. Только в полночь такое узнать можно.
– А когда это Святки? И почему в полночь? – выпалила Катенька.
Бабушка объяснила, что Святочная неделя будет на самом деле двенадцать дней после Рождества – с 7 января и до Крещения. А в полночь надо гадать потому, что таково время святочных старинных гаданий. Можно бросать свой башмак и ждать, кто подберет – спросить имя.
– Вспомнила! – сообразила Катенька.
Пушкин!
Ну тут подруга не удержалась:
– Неуч ты, Катерина! Не Пушкин, а Жуковский. Поэма «Светлана»!
Но Катенька только фыркнула:
– Все равно – не подойдет! Как ты это себе представляешь? Ну брошу я сапог – его же подберут. Назад никто не принесет. А слушать под окном сейчас опасно. И вообще – в полночь на улицу выходить?! Да убьют же! Нет, это я пас! – Девушка повернулась к бабуле: – Вы это мне не предлагайте! К тому же я и у себя дома могу на улицу выползти. Зачем к вам ехать?
Бабушка как-то хитро сощурилась и вмиг стала похожа на забавную ведьмочку, которых рисуют в детских сказках.
– Да, если ты будешь гадать у себя дома, то точно можешь нарваться на грабителей! – проговорила она. – Но приедешь ко мне – никуда из квартиры идти не придется. В этом доме можно прямо здесь гадать. И все будет точно!
Тут и подруга заинтересовалась:
– Почему в этом доме можно гадать, и все будет верно?
Катенька поддержала:
– А что за тайна? Расскажите!
И вот какую историю услышали подружки в старенькой квартирке, освещенной тусклым светом бумажного абажура. От сквозняка его бахрома колыхалась, отбрасывая тени, бумага шуршала, словно вспоминая былое. И девушкам показалось, что они перенеслись во времени на несколько столетий назад.
Тогда шел 1736 год. Переулок еще не назывался Лопухинским, хотя одноэтажный дом на этом самом месте уже существовал. Это потом его надстроят, возведут вокруг другие дома. Но тогда, в первой половине XVIII века, этот одноэтажный домик входил в строения большой усадьбы, принадлежащей князю Александру Борисовичу Бутурлину. Тот был человеком военным, находился в звании генерала и под командованием знаменитого фельдмаршала Миниха участвовал в сражениях против турок в Крыму, где и отличился отменной храбростью. Когда же настала зима, войска отошли на зимние квартиры. Ну а герою Бутурлину была оказана милость – Миних разрешил ему вернуться в Первопрестольную к жене и детям. Впрочем, к тому времени сыновья Бутурлина уже служили в Петровой столице – Санкт-Петербурге, делая карьеру при дворе императрицы Анны Иоанновны. В Москве же князя Бутурлина ждали жена и дочка Марьюшка, любимица отца, души в ней не чаявшего.
В Москву генерал возвратился с любимым адъютантом Владимиром. Сей молодой человек, несмотря на годы, обладал самыми достойнейшими качествами – умом и добротой, красой и обходительностью. Но главное – он был мужествен и храбр, и в одной из отчаянных перестрелок спас своему командиру жизнь, заслонив собой. Потом, конечно, маялся ранением, но выжил и снова оказался под началом Бутурлина. И вот теперь князь привез юношу в свою московскую усадьбу.
Стоит признать, что супруга генерала, Марфа Андреевна, встретила молодого адъютанта с весьма кривой улыбкой и ночью же попеняла мужу:
– Не надо было привозить парня в дом! У нас же Марьюшка на выданье. А ну как слухи пойдут!
Бутурлин, конечно, и ухом не повел на женины опасения. На то он и боевой генерал, чтобы не понимать, сколь остер язычок московских сплетниц-тараторок. Только попадись!
Но Марьюшка вела себя примерно. Да и нрава была тихого. Хотя с молодым адъютантом домашняя жизнь сталкивала ее постоянно. То за обедом оказывалось нечетное число гостей (нехорошая примета!), и приходилось сажать за стол молодого человека. То Марьюшке надо было на фортепианах учиться, а ноты переворачивать некому, вот и звали образованного адъютанта. То на уроке танца партнер требовался – опять же кликали ловкого Владимира Львовича, оказавшегося умельцем не только на поле боя, но и в танцевальных па. Словом, молодые люди общались настолько часто, что бедный Владимир с ужасом осознал, что влюбился в Марьюшку.
Но на что он мог рассчитывать? У его отца имелось еще четверо детей. И на всех пятьсот душ крепостных. Жалованье у самого Владимира, конечно, хорошее, но семьей на него не проживешь. Да и как вообще-то он мог мечтать о красавице Марьюшке, если род Бутурлиных богат и знатен до невероятности. Княжеская семья-то…
К Марьюшке же постоянно сватались родовитые да богатейшие женихи. Владимир узнал, что вот только осенью было два предложения – одно от жениха, за которым числилось без малого 15 тысяч душ крепостных (огромное количество), второе от курляндского барона – родственника всесильного императорского аманта – Бирона. Это же какие партии наивыгоднейшие! Ради такого сватовства князь Бутурлин даже на несколько недель из армии приезжал. Но Марьюшка отказала обоим соискателям. А родителям объявила:
– Воля ваша! Я вам не повиноваться не могу. Но я их обоих не люблю. И если вы моей погибели не желаете, не отдавайте меня!
Марфа Андреевна-то тогда, сказывают, на дочь сильно обиделась. Но генерал только кулаком по столу ударил:
– Раз не милы женихи, насильно дочь под венец гнать не стану. – Потом покосился на жену да и ляпнул: – Это ж все равно что тебе вместо меня в постель лягуху засунули бы. Ты бы стерпела?
Марфа Андреевна только фыркнула:
– Да я десятку женихов отказала, тебя дожидаючись!
– Вот и Марьюшка пусть своего суженого ждет! – подытожил генерал. – Нелюбимый муж – хоть золотым будь, все равно – нелюбимый…
Но перед Рождеством поступило новое предложение. Граф из рода Шуваловых, да не просто граф – камергер с ключом, то есть имеющий право входить в любое время в личные покои императрицы Анны Иоанновны с докладом ли, по собственной ли надобности, – приехал из столицы в Первопрестольную да и посватал Марью Александровну. И не просто сватов прислал, но и подкрепил свои намерения бумагой, как это у них в Петербурге водится. Владимир сам эту бумагу первым прочел, потому что генерал Бутурлин доверил адъютанту вскрывать всю почту – и служебную, и личную, потому как никаких секретов у храброго вояки отродясь не имелось.
Владимир, конечно, бумаги на стол в кабинете хозяина положил. Но сам с лица спал. Хотя на другой день и пришлось ему со всеми домочадцами встречать почетного гостя и влиятельного столичного вельможу. Молодой адъютант-то хоть и сам был строен и лицом пригож, но при виде шуваловского камергера у Владимира сердце упало – высок, могуч, красив, обаятелен оказался Шувалов-то.
Ну а вечером мать Марьюшке приказала чуть не на все танцы с гостем становиться – и в куранте, и в лабуре, и в других. Бедный Владимир только головой крутил, провожая скользящую по паркету пару. Но вот после одного танца Шувалов подвел Марьюшку к креслу, видно, та утомилась. Сам за прохладительными напитками отправился. Девушка раскрыла веер, обмахнулась пару раз да и уронила. Владимир метнулся и поднял. Подал, улыбаясь робко. Марьюшка глаза подняла и выговорила:
– Благодарю, что помочь изволили… – поперхнулась словно и прошептала: – Владимир Львович… Владимир…
Уж что дальше сказать хотела, адъютант не узнал. Генеральша Марфа Андреевна подскочила. Дочь за руку дернула и повела куда-то.
Всю ночь Владимир заснуть не мог. Все русая головка Марьюшки мерещилась. Шепотом она его имя произносила. Звала. И будто слезки из глаз катились…
Наутро адъютанта в хозяйские комнаты не впустили. Горничная Марьюшки срывающимся голосом поведала, что госпожа ее, бедная девушка, от предложения камергера с ключом наотрез отказалась. Генеральша сильно гневалась. Ну а сам-то генерал только глазами сверкал. Грозно и огненно.
А на другой день генеральша объявила дочери:
– Не пойдешь за Шувалова – отправим в монастырь!
Марьюшка ахнула и упала без чувств. Только к вечеру вышла из своих покоев вся в черном. В руке узелочек крохотный. Поглядела на батюшку-генерала и сказала:
– Я готова… В монастырь лучше, чем за нелюбимого.
Генерал крякнул да и выскочил из комнаты. В коридоре помялся, рукой волосья пригладил, перекрестился и пошел к жене. Уж что ей сказал, неведомо. Только вышедшая потом Марфа Андреевна, судорожно вздохнув, объявила дочери:
– Ступай к себе! Отец тебя не неволит. Не любишь этого – будем ждать другого. Только гляди – не прогляди суженого-то!
Но с того времени приказала генеральша Владимиру перебраться в самую дальнюю комнатку. И к столу его теперь приглашать перестали. И ноты Марьюшке он уж тем паче не переворачивал.
Ну а девица-красавица начала таять день ото дня. Материной компаньонке, милейшей бригадирше Анне Семеновне, княжна сказала:
– Видно, нет мне пути к моему суженому!
Уж о чем девица такими словами толковала, бригадирша не поняла. Но решила, что надо как-то развеселить подопечную. А тут как раз Святки настали. Самое время для гаданий о суженых-то. Вот и решила бригадирша устроить старинное гадание – пусть Марьюшка узнает имя своего суженого.
Сняла девица, как водится, башмачок да и кинула его на перекрестке московских улиц. Не прошло и пяти минут – бежит какой-то мальчонка, башмаком размахивает.
– Чей башмачок? – спрашивает.
Марьюшка глазами в мальчишку впилась:
– Мой! А тебя как зовут?
– Володька я! – говорит мальчонка. – А за рождественский башмак мзда полагается.
Марьюшка сняла с пальца кольцо золотое и подала. Сама только перекрестилась – за такое имя никакого золота не жаль!
Мать наутро про гаданье узнала – на бригадиршу взъелась:
– Не годится нам такая волшба! Проведи новую!
Бригадирша и пошла ночью с Марьюшкой под окнами слушать. Подошли к одному окну – тихо. Ко второму – тоже ничего не слышно. Только повернулись к третьему, а там вдруг кто-то кому-то говорит:
– Вот занимался бы счетами Владимир Львович, все было бы в ажуре!
Марьюшка белей снега стала. Лицо синевой, что лунным светом пошло. Повернулась к бригадирше и вымолвила:
– Опять Владимир Львович…
А сама еле на ногах стоит. Как слепая до своих покоев добрела.
Наутро генеральша бригадиршу чуть не за волосья отмутузила. Все кричала:
– Это что ж ты делаешь?! Это еще какой Владимир Львович?! Перегадай, ведьма! Чтобы дочь моя и имя такое забыла!
Вот и уговорила бригадирша Марьюшку на третье гадание – самое верное на Васильев вечер, то есть в ночь под Новый год.
Под полночь в старой кладовой стол поставили. На него зеркало. Перед ним два прибора да две свечи. Сама бригадирша из кладовой вышла, но девицу научила, как действовать.
Нужно зажечь свечи, сесть перед зеркалом и произнести: «Суженый-ряженый, приборы на столе! Приходи, пообедай! Покажись, побеседуй!»
Ну а затем надо глядеть в зеркало прямо на отражающиеся огни свечей. Сначала появится блестящая точка. Потом она станет расти. Ну а потом в зеркале и увидится суженый. Но как только его рассмотришь, надо прервать гадание – сказать два раза: «Чур, меня, чур, меня!» И легонько ударить в зеркало. Видение и пропадет.
Ну вот часы на башне Кремля пробили одиннадцать раз. Марьюшка поднялась в старую кладовую. Села перед зеркалом. Боязно…
Зажгла свечи. Страшно!
Перекрестилась и начала говорить:
– Суженый-ряженый! Приборы на столе…
Ну а Владимир Львович как раз в тот миг от приятеля возвращался. Брел еле-еле. Тоска его точила. И беседа с другом не помогла ее развеять. Понимал, бедняга, что никогда не назвать ему Марьюшку своей. А без нее уж лучше в прорубь головой нырнуть. Все не так больно станет…
Поднял он голову и увидел странный колышущийся свет в старой кладовой, куда никто уж годами не заходил.
«Неужели воры? – подумал он. – Али того хуже – пожар?!»
Взбежал он по лестнице. А та рассохлась, заскрипела неимоверно. Кто-то наверху взвизгнул и побежал. Владимир прибавил шагу. Влетел в горницу и там…
Марьюшка в зеркало глядит. Видит своего суженого – взъерошенного, тяжело дышащего, странного. Ахнула девушка и закричала что есть мочи:
– Чур, меня!
Ладонью по зеркалу ударила. Стекло вдребезги. А по пальцам-то кровь потекла…
Марьюшка в ужасе к Владимиру пальцы протянула. Тот сюртук скинул. Рубашку на себе порвал. Начал любимой пальцы бинтовать. Тут за дверью и бригадирша завопила. Сначала-то она и сама убежать хотела. Напугал ее бегущий снизу адъютант. Но потом сообразила она, что это не призрак, а живой человек. Ну и вбежала в кладовую. А как увидела Марьюшку в крови – заорала благим матом.
От ее крика девица-то совсем чуть сознание не потеряла. Владимир ее в охапку схватил. А она холодная как лед. Кинулся он ей ноги растирать…
А тут и сам генерал в кладовую ворвался. Крики-то весь дом разбудили.
– Что случилось? – спрашивает. – Это что?!
Владимир-то ничего и сказать не может. Ну а Марьюшка в себя пришла и ответила:
– Это мой суженый, батюшка!
Вот такая история со святочными гаданиями. Уж как генерал уломал супружницу дать согласие на брак – неизвестно. Но слуги слышали, как он сказал в сердцах:
– Пусть уж Володька ее, как положено, целует, а не в ноги! Неприлично, в ноги-то! Эдак по Москве черт-те о чем подумают!
Что москвичи подумали, опять же – неизвестно. Но зато с того времени вокруг генеральской усадьбы стали на Святки крутиться девушки. Кто башмачок подкинет, кто у прохожего имя спросит, а кто и попросится в полночь в старую кладовую – погадать перед зеркалом.
– И ведь что удивительно, – проговорила гадалка конца 80-х годов ХХ века, – гадания сбывались. Верными были! Услышит какая девица имя Степан – за Степана и выйдет. Ну а Федор – так он и есть суженый. С тех пор, конечно, века прошли. Но говорят, что наш дом стоит на фундаменте того – старинного дома. И стены моего первого этажа старые. Так что у меня гадания верные.
Катенька выслушала все это, но отрицательно покачала головой:
– Все равно не пойду в полночь на улицу!
Бабуля-гадалка улыбнулась:
– И не надо! Будем в квартире гадать. Все равно верно получится. Мы ведь на том фундаменте стоим. На старинном – верном.
Словом, уговорила бабуля Катеньку. 10 января та опять к ней приехала. Потом рассказала подруге:
– Бабка на картах погадала. Потом дала мне на воду поглядеть. Зеркало мы не использовали. В воде я, правда, ничего не увидела. Тогда бабулька заговор старый прочла и вдруг включила радио. А там и говорят: «Поет Николай Огнивцев». А я-то как раз про Николая или Михаила думаю. А бабулька меня к телефону подвела, говорит: «Набирай номер наугад!» Я набрала и спрашиваю: «Это кто говорит?» А парень мне отвечает: «Николай». Представляешь?! И даже голос похож на моего Николая!
Подруга только плечами пожала. Конечно, если в доме такое долгое время гадают на Святки, ясно, что гадания верные. Но чтобы гадать по телефону?..
Потом Катенька и мне эту историю рассказала. Я же интересуюсь разными необычными случаями.
– И знаешь, что самое невероятное? – добавила. – У дома гадалки я еще двух девчонок встретила. Как думаешь, они тоже про его гадательную силу прознали и пришли?
Откуда было мне знать? Тогда о Силе города я и не думала. А уж о том, что гадания вполне могут проходить сквозь века, и понятия не имела. А вот оказывается, не только люди могут странствовать во времени, но и события бродить. В XVIII веке святочные гадания соединили влюбленных, ну а Катеньке подсказали судьбу уже в веке ХХ. И между прочим, она с мужем Николаем вот уж сколько лет живет счастливо. Да они даже не ругались крупно ни разу. Уж мне бы было известно. Я с Катенькой до сих пор общаюсь.
А прошлой зимой на Святки мне пришлось пройти мимо ТОГО дома номер 3 по Лопухинскому переулку. Теперь-то там яркие фонари. Но все равно я поскользнулась – зацепилась за что-то. Оказалось – за чей-то сапожок. Вынырнувший невесть откуда прохожий засмеялся:
– Ишь, теперь вместо башмачков сапожки разбрасывают! Я шла к метро «Кропоткинская» и, забыв про то, что упала, улыбалась. Выходит, народ еще помнит, как гадать на Святки и ГДЕ гадать – около «гадательного дома».
Прервутся сны, что душу душат.
Начнется все, чего хочу.
И солнце ангелы потушат,
Как утром – лишнюю свечу.
В общественном транспорте Москвы в час пик люди притиснуты друг к другу. Именно в это время мне частенько вспоминаются высказывания иностранных психологов про так называемое «личное пространство». Они оценивают его по-разному – кто в 50 сантиметров, а кто и в полтора метра. Это тот самый рубеж, за который не рекомендуется заходить, общаясь с человеком. А иначе, объясняется, он будет воспринимать ваше приближение как намечающуюся агрессию, захват его частной территории, посягательство на неприкосновенность пространства, его окружающего. Вот до чего додумались господа психологи! Им бы в наше метро и другой транспорт в час пик! Какое личное пространство – лишь бы в вагон втиснуться. Какие удобства – лишь бы не раздавили, не удушили в прямом смысле – ведь в вагонах пахнет ВСЕМ и СРАЗУ – и французским парфюмом, и сто лет не стиранными носками, и протухшей селедкой, и водкой с чесноком.
Но бывают и особые запахи. На аромат вроде бы и не различимые, но все равно бьющие даже не по обонянию, а прямо по нервам. Иногда войдешь в вагон, и хочется вдруг из него выскочить, хотя ничем неприятным вроде бы и не пахнет. А иногда вроде бы и никакие не духи разлиты в воздухе, и никакого французского аромата не ощущается, а память чувств вдруг начинает подсказывать нечто радостное и приятное. Какой-то давно забытый аромат – счастья, волнения, предвкушения. Аромат Праздника.
Тот вагон трамвая был набит пассажирами, как сельдями в бочке. 18.30 – самое пиковое время. Народ ломит с работы, домой торопится. Пассажиры, притиснутые друг к другу, вынуждены слушать «тайны» тех, кто едет с друзьями-по-дружками и разговаривает. О каких только тайных секретах не наслушаешься!
– Ты прикинь – прямо приключение! – раздается девчоночий голос. – Иду вчера вечером по улице. Уже темнеет.
– Чего так поздно? – удивляется подружка. – Позвонила бы Михе. Он бы с тобой пошел.
– Я же в центре была. Чего там опасаться?
– Как раз там и надо! Там же после рабочего дня никого нет. Кварталы неживые. Только и жизнь, где ночные клубы.
– Ерунда. Я по Богоявленскому переулку шла. Там рядом, на Ильинке, монастырь. Тихое место. А храм знаешь какой!
– Какой? – съехидничала подружка.
– Богоявленский! Красота. Купола даже в сумерках светятся. Точно – Богоявленский!
– Ну и кто тебе там явился? – ехидно проворковала подружка.
– А ну тебя!
Девчонки замолчали. Обиделись? Подумали о чем-то своем? Подружка очнулась первой:
– Я же вижу, у тебя глаза горят. Говори про свое приключение!
И начался рассказ.
– Я шла, музон слушала. Про Миху думала. Как он мне сережки подарил. Видела?
– Ну-у… – В голосе подружки просквозила девичья зависть. Не большая. Но слышимая.
– От асфальта дымка поднимается. Темнеет. Но еще светло. Я такое время люблю. Как в романе – сумерки. Но в «Дозорах» все снуют, друг дружку лопатят. А по мне так сумерки – волшебное время. Понимаешь, день с ночью встречаются. Обнимаются.
– Ну это когда любовь, – протянула подружка. – Это не те сумерки. Это в саге про вампиров. Когда к тебе кто-то подходит сзади и – хвать!
Опять замешательство. И голос подруги:
– Эй, ты чего? Побледнела? Неужели так и вышло? Прекрасный вампир?!
– Перестань! Какой вампир?!
– А кто?
– Сама не знаю… Он реально сзади подошел и…
– Укусил?
– Дура, да? За рукав потянул просто. Может, до того он и позвал. Но я же плеер слушала. И торопилась. И вдруг – бац – остановка.
– Испугалась?
– Нет. Просто притормозила.
– А он?
– Что – он?
– Молодой? Красивый? А машина какой марки?
– Какая машина?
– Ну рядом же должна стоять его машина!
– Не было никакой машины! Говорю же, я шла. Он за мной. Остановил. Я сняла наушники.
– И что сказал?
– Сказал… – Девчонка замялась. – Сказал, что почувствовал, что я радостная. Что у меня в жизни счастье!
– Эмпат, что ли?
На этот раз не поняла рассказчица:
– А кто это?
– Эмпат – это вроде экстрасенса. Только те мистику чувствуют, а эмпаты могут почувствовать чувства у другого человека.
Подружка хмыкнула:
– А вот и нет! Он круче эмпата! Он запахи улавливает.
– Духи французские?
– Нет! Запахи человеческого состояния. Он мне объяснил, что в каждом состоянии человек пахнет по-особому.
– Ну да, неделю не мылся – запашок и пошел! – опять съехидничала подружка.
– Глупо! – обозлилась рассказчица. – Не буду говорить!
– Ну, Тань… – заныла подруга. – Ну доскажи!
– Ладно… Оказывается, есть запах радости, есть горя, удивления, гнева.
– Так он парфюмер! – ахнула подруга. – Помнишь фильм? Как это еще говорят? Вспомнила – нюхач!
– Похоже! Он сказал, что мечтает обнаружить универсальный запах счастья и радости.
– А что – клево! – одобрила подружка. – Сделал такие духи – и прикинь? Сбрызнулся – и почувствовал счастье. Это же здорово! Можно вылечиться от несчастной любви. Пшик – и позабыл про всю тоску! Здоровско!
– Я ему тоже так сказала! Мало ли горя всякого – а тут от одного запаха радость вернется.
– Ты бы лучше его визитку взяла. Он где работает?
– Не знаю, не поняла я. Он сказал, что работает здесь в химлаборатории на складе в доме Чижова.
– А кто этот Чижов?
– Откуда мне знать? Я даже не понимаю, как это – дом Чижова? Разве стали дома по фамилиям называть?
– Не слышала про такое. По фирмам и магазинам – да. Вон про наш дом раньше говорили – «Копейка», когда там такой магазин был. Теперь говорят – «Пятерка», потому что такой магазин стал. Да ты бы у этого нюхача-то спросила!
– Я хотела…
Пауза.
– И чего?
– А ничего! Он исчез.
– Куда?
– Откуда я знаю? Прям как растворился.
– Так не бывает. Наверное, завернул куда-нибудь. Жаль… А он красивый?
– Не очень видно было. Фонари еще не зажгли. Но при чем тут это?! Хотя, да… красивый… И наверное, очень богатый. Во фрак одет.
– Во фрак?! Значит, олигарх. Кто еще такую хрень носить станет? Наверное, на вечеринку шел.
– Пешком?! Без шофера?
– Наверное, вечеринка где-нибудь в этом переулке. Вот он в какой-нибудь дом и зашел. А жаль… Теперь не встретишь больше. Упустила ты свой шанс, Танька! Надо же, олигарх во фраке! А может, его можно найти? А может, ты спросила, как его зовут?
– Он сам сказал. «Простите, – говорит, – мы не представлены…»
– Прям Версаль! Это ж в какой хлам упиться надо, чтобы такое молоть?! Как в старом веке!
– Вы, говорит, меня не пугайтесь, я – Эрнест Эдуардович.
– Так он старый? – разочарованно протянула подруга. – Только старики по имени-отчеству…
– Нет, молодой. Не больше двадцати пяти.
– Четвертак! Олигарх! Фрак! И ты его отпустила?! – Подруга чуть не завизжала. – Ты дура, да? Надо было за рукав хватать и в любви признаваться. Этой… как ее… с первого раза!
– Взгляда! – отрезала рассказчица. – Говорят – с первого взгляда.
– Однофигственно! – пробурчала подруга и ахнула. – Нам же выходить!
Девчонки затолкались, пробираясь к выходу. Стоявшие в вагоне перемешались заново. Но послышался новый голос. Явно не девчонка – дама. Контральто. И будто даже слегка обиженное:
– Ты чего заслушался? Подумаешь, шмакодявки! Врут они все! Никакого «олигарха» они не видели!
– А тебе завидно, что ли?
Это уже мужской голос. Видно, бойфренд, а может, даже и муж, обративший слишком большое внимание на молоденьких девчонок.
– А знаешь, где эта девица про Эрнеста Эдуардовича прочла? У меня в блоге. Я недавно про свою странную встречу там абзацик выложила. Вот я точно Эрнеста Эдуардовича видела. И он как раз был во фраке. Очень импозантный молодой человек. Высокий, черноволосый. Глаз орлиный. Красавец галльского типа. Знаешь, такой ухоженный, вот только пальцы почему-то в разноцветных пятнах. Я ему даже попеняла. Но он сказал, что перчатки носить сейчас жарко, лето же. А у него пальцы такие от химикалий.
– Химик? – пробормотал мужчина. – И где ты его подцепила?
– Фи, как вульгарно! Тебе можно на девчонок засматриваться, а мне нельзя парой слов перекинуться с приличным человеком? Правду он сказал: я нахожусь в растерянности и часто злюсь на себя. Может, я и правда сделала неправильный выбор? Может, надо было за Вениамина замуж выйти?
Значит, это все-таки муж, а не бойфренд.
И опять мужской голос, теперь уже раздраженный:
– Ну и выходила бы! Кто не давал?
Молчание. И опять мужской голос:
– Так где ты этого Эрнеста нашла?
– Нигде! – отрезала дама. – Сам на Кузнецком подошел. Сказал, что ему очень мои духи понравились – «Шанель № 5».
– Старье! – процедил супруг. – Прошлый век. Сто раз говорил – купила бы что посовременнее. Вон актеры парфюмерию делают.
– А вот Эрнест сказал, что «Шанель» – запах радости! И сказал, чтобы я ими почаще душилась, потому что этот аромат придаст мне уверенности и создаст хорошее настроение. Я даже ему показала свои мини-духи, чтобы он увидел, какая у них этикетка.
– Это еще зачем? – обозленно удивился супруг. – Чтобы у тебя из сумочки кошелек стащил? Пошел бы сам в магазин и купил!
– Дурак! – отрезала дама. – Это же приличный парень. Он объяснил, что не может зайти в магазин – там слишком много духов. У него шок будет. Парфюмеры не могут много запахов одновременно переносить. У них нюх собьется.
– Собака, что ли, охотничья? – пробурчал муж.
– Сам ты собака… – Контральто задрожало от возмущения. – А он воспитанный молодой человек. Ручку мне поцеловал. Я даже решила его в кафе пригласить.
– Ну да, чтоб он тебе там не ручку поцеловал…
– Хам! – Контральто зазвенело.
– По крайней мере, я не пристаю к бабам на улице! – отрезал супруг.
– Тебе просто этого не светит. Тебя отошьют. – Контральто мечтательно вздохнуло. – А вот Эрнест был рад моему приглашению.
– И что дальше? – взвился супруг.
– А ничего… – В голосе дамы прозвучало явное разочарование. – Он кивнул, и вдруг… его не стало. Точно, как сказала эта девица – испарился. На глазах. Раз – и нет! Я потому и в блоге про эту встречу написала. Странно как-то. Я и моргнуть не успела – а рядом никого нет.
– Да он от тебя просто сбежал! – хохотнул супруг. – Выдумаешь тоже – испарился!..
«Конечная остановка!» – объявил динамик. Двери открылись, и народ попер к выходу.
Я даже не успела увидеть, как выглядела дама-контральто с мужем, как раньше не смогла увидеть, что за девчонки рассказывали о своем Эрнесте, ведь я стояла к ним спиной.
Но все равно мысли о странном парфюмере закружились в голове. Загадка. Аромат тайны… Ах, против аромата я не могу устоять!
Я залезла в Яндекс и набрала: «Парфюмер Эрнест Эдуардович».
«Бо», – подсказал мне Интернет.
Эрнест Бо?!
Вот вам и разгадка. Но она не может быть ТАКОЙ! Ведь великий парфюмер Эрнест Бо умер еще в прошлом веке! Как же он мог очутиться на Кузнецком Мосту или в Богоявленском переулке в нашем времени?! Или мог? Ведь дело происходит в наимистичнейшем городе – Москве, где все времена сплетены в тугой узел!
Стоп. Пойдем по порядку. Эрнест Эдуардович Бо родился в Москве в 1882 году и умер в Париже в 1961-м. Семья Эрнеста была потомственно «парфюмерная» – нюхачами были его дед и отец. Именно последний, Эдуард Бо, и приехал в Россию из Франции – работать на крупнейшей русской парфюмерной фабрике тех лет – в «Товариществе высшей парфюмерии Альфонса Ралле и К0». Сам Ралле был известнейшим российским парфюмером, поставщиком Императорского двора, что тогда было равносильно Знаку качества, причем наивысшего. В России семейство Бо быстро обрусело. Дети стали говорить по-русски, но от парфюмерии не отошли. Особенно талантливым оказался второй сын – Эрнест. Он обладал не только отличными навыками и знаниями парфюмера-химика, но и решил идти в «ароматной науке» непроторенными путями – взялся использовать не одни только привычные ингредиенты, но и массу того, что ранее в парфюмерии не использовалось. К тому же, будучи отличным химиком, он начал создавать замечательные и совершенно неожиданные парфюмерные комбинации. Уже в 1907 году 25-летний Эрнест Бо становится главным парфюмером фирмы «Ралле». Это уже невероятная карьера.
Талантливый, крайне работоспособный и дерзновенный молодой парфюмер сумеет создать духи в честь Екатерины Великой («Букет Катрин») и Наполеона («Букет Наполеона»), которые принесут ему известность не только в России, но и за рубежом. Но его главной мечтой останется Аромат Счастья, как парфюмер его называл. Чтобы каждый человек мог, всего лишь приоткрыв пробочку флакона, ощутить радость, забыть про печали и неудачи. Это ли не великая цель?
Так неужели девчонка говорила правду о некоем парфюмере Эрнесте, который мечтает создать Аромат Счастья?! И вот – в статье помечено, что виртуозность таланта Эрнеста Бо дошла до такой степени, что он мог по личному запаху отличить счастливого человека от несчастного, радостного от горюющего. Но вряд ли современные девочки читают такие статьи! Однако и сочинить это сама трамвайная Татьяна не могла. Так неужели действительно встретила Бо в московском переулке?
Но в каком – Богоявленском! А ведь вот и это сказано – именно там были склады и при них лаборатория парфюмерной фабрики Ралле. Девочка еще назвала имя. Какое? Чижов – дом Чижова. Подруга удивилась – у домов не бывает фамилий.
Да, сейчас не бывает. Но до революции дома называли по имени домовладельцев. И вот ведь точно – лаборатория фабрики и склад продукции размещались раньше в доме Чижова.
Пассаж Солодовникова
Ну уж этого девчушка точно не могла знать! Такие знания современным девицам вообще, выражаясь их языком, по фигу. Но ведь сказала же она именно так – дом Чижова. Неужели действительно встретила парфюмера, который почувствовал ее запах Счастья? Ведь у девушки с ее Михой была счастливая любовь. Он ей и сережки подарил.
А как девица описала незнакомца? Молодой, красивый. Действительно, Эрнест Бо был очень красив. Об этом можно судить – фотографии же остались. Во фраке, лет двадцати пяти. В ее понятии – олигарх. Кому ж еще ходить во фраке? Но он пешком – без машины. Конечно, если это действительно Эрнест Бо – откуда у того в 1907 году машина? Тогда по Москве она была редкостью. А Бо еще только начинал – и денег на заморскую диковинку у него еще явно не имелось.
А другая дама – контральто – что она сказала? Пальцы в химикалиях. Реально! Бо же был химиком. Но и воспитан как в высшем свете. Недаром работал на фабрике, которая поставляла парфюм к Императорскому двору. Так что целование ручек для него дело вполне привычное. Это наша дама засмущалась и подумала, наверное, о любви. А для Эрнеста, ясно же, главным был аромат, который он почувствовал у дамы на Кузнецком Мосту.
Но почему именно на Кузнецком? Конечно, это самое модное место в Москве дореволюционной – сплошь магазины французских обнов и парфюма. Кстати, вот в Интернете сказано, что на Кузнецком Мосту в доме Солодовникова был и магазин фирмы «Ралле». Дом Солодовникова – это же впоследствии знаменитейший Пассаж. И если уж Эрнесту Бо и бродить по Времени, то около своей лаборатории и магазина.
А вот и забавные стихи поэта, ректора Московского университета, историка Сергея Михайловича Соловьева (между прочим, троюродного брата великого Александра Блока):
Вот какие раньше парфюмеры-то были – им стихи посвящали, и даже не им самим, а их парфюмерным магазинам!
Но ведь самое сногсшибательное вот в чем! Если Эрнесту 25 лет, ну пусть чуть больше или меньше, то он пока живет в России, в Москве. Потом, когда начнется Первая мировая война, ему придется уехать во Францию. Ведь по паспорту он француз, и его призовут в действующую армию – а Франция, как известно, союзница России. И наш мирный парфюмер проявит себя храбрейшим и мужественным воином. С французской стороны он получит Военный крест и орден Почетного легиона, с российской – орден Святого Владимира с мечами и бантом. Высшие награды!
Вот только на московскую фабрику Ралле он не вернется. Ведь после революции 1917 года фабрику национализируют, и она станет парфюмерно-косметической фабрикой «Свобода».
Эрнест Бо вернется во Францию. Оттуда и начнется его триумфальная слава – ведь это московский парфюмер создаст духи всех времен и народов – легендарную «Шанель № 5». Звезда парижского Дома моды Коко Шанель попросит Бо создать аромат для ее коллекции.
– Это должен быть Аромат Счастья! – скажет законодательница моды. – Ведь война принесла много горя. И людям просто необходимы радость и счастье!
Мечта великой Коко сольется с мечтой выходца из Москвы. Бо сделает несколько пробников и поднесет их Шанель в пробирках. Та понюхает все и выберет пятую. И не станет заморачиваться названием: ясно же, духи – «Шанель», ну а пробирка пятая, значит, «Шанель № 5». В 1921 году появятся 100 первых пробных флаконов духов. С тех пор пройдет уже больше 90 лет, а «Шанель № 5» останется самым изысканным ароматом мира. Вот это долгожительство, учитывая, что во-обще-то ароматы более 15 лет не живут на пике моды. Кстати, потом появятся и «Шанель № 22», и другие номера. Но номер 5-й останется шедевром.
Однажды у Мэрилин Монро спросят:
– Что вы одеваете на ночь?
И она ответит:
– Пару капель «Шанель № 5».
Однако, позвольте, что там рассказывала дама-контральто? Парфюмер Эрнест был поражен ароматом ее духов. И она даже показала ему флакон… «Шанель № 5».
И что получается?! 25-летний Эрнест Бо познакомился с духами, которые ему только предстояло создать в возрасте около 40 лет. Но тогда встает законный вопрос: а создал ли он их или просто вспомнил запах и сумел его повторить?
Невероятно!.. Но ведь дело происходило в Москве. Там, где времена входят друг в друга, смешиваются, путаются. Интересно, а заметил ли парфюмер Эрнест Бо, что общался с жительницами Москвы не своего столетия? Кто знает? Ведь с девчушкой он встретился в сумерках, когда улица была погружена в полутьму. Правда, неизвестно, когда ему повстречалась дама-контральто. Но может, это тоже было, когда фонари еще не зажглись? А может, погруженный в свои мечты парфюмер вообще ничего не замечал вокруг, кроме запахов?
Ведь он думал об Аромате Счастья. Для себя. Для всех людей. Для нашего города.
Если бы и другие москвичи думали об умножении Счастья, каждый и сам был бы намного счастливее и радостнее. Разве это не первейшая задача каждого человека, живущего на земле, – стать счастливым?
Скорее! Снег хлопьями занавесил землю. Кони храпели, отфыркиваясь. Елена гнала коней сквозь слепящий снег.
Скорее! Времени, времени мало. Всего один вечер. К ночи ее хватятся. Запричитает, выбежит на мороз нянька Лукерья. Бестолково засуетятся по воеводскому двору приставы. Отец, воевода, сам схватится за дорожный тулуп. К утру надо ждать погони. Ее, конечно, найдут и вернут. И все-таки она должна успеть!
Скорее! Воеводская дочь Елена, куда несут тебя твои усталые кони? Что хочешь ты найти на старой, заброшенной мельнице? Зачем тебе эта тайная встреча?
Князь Север Романович Остуда. Княже Север, как до сих пор зовут его в округе.
Я не знаю его. Но у него есть Иссинь-камень.
Метель кончилась. Снег мягким покровом лег вокруг старой мельницы. Обвисли еловые лапы. Месяц острым краешком блеснул в окно.
Сбросив шаль и рукавички, Елена стремительно прошла в угол. Там, на поставце, блестели два медных подсвечника каждый на одну свечу. Две свечи, говорят, знак недобрый. Зато магический. Тот, который сейчас нужен. И поначалу нужна только одна свеча.
Свет преобразил горницу. Сразу стало видно, что здесь хоть и не жили, но бывали наездами.
Не снимая шубы, Елена отперла комод. Два полотенца, белых с красными узорами, легли на чисто выскобленный стол. Тонкие девичьи руки поставили два прибора, два кубка из тяжелого серебра.
Теперь нужно сесть и сосредоточиться. Нужно очень ясно представить, что тебе надобно. Нужно безотрывно смотреть на тихое пламя свечи – ждать, пока она вспыхнет резким отсветом. Это и будет Твое Время – от всполоха до того, как погаснет свеча. Так учила бабка. А она понимала толк в ворожбе.
Свеча вспыхнула и зашипела. Пора! Елена распахнула дверь.
Князь ехал один. Места вокруг были пустые и тихие. Сосны поскрипывали под тяжестью белых шапок. Кряжистые ели тяжело оседали под снегом. Вдали угадывалась речка Сосенка, застывшая по зиме. А вот по правую руку от нее имелся ручей Вешний исток. И был тот исток странным – не замерзал по зиме. Недаром поговаривали, что в нем живет нечистая сила. Иначе с чего бы вода била хоть тонюсеньким, но ключом даже в морозы? Видно, и вправду черти суетятся, играют. И пусть себе. Даже хорошо. По крайности, хотя бы разбойников здесь можно не опасаться. Нечистой же силы князь не боялся.
Он смотрел на сухое морозное небо, и ему казалось, что звезды приближаются к земле. И хотя он знал, что это невозможно, мысль, будто сегодня он гораздо ближе к звездам, приводила его в крайнее возбуждение.
Он ничего не пил в этот вечер, но беспечное опьянение все сильнее охватывало его. От этого опьянения он и бежал со двора. В ночь. В мороз. В эти пустынные места, где никто не смог бы его встретить. Он не понимал, что с ним творится. Ему хотелось тишины, покоя, четко хрустящего снега.
А. Саврасов. Лосиный остров в Сокольниках
Сначала Север погнал своего гнедого коня. Возбуждение только усилилось. Тогда князь отпустил поводья. Теперь он плыл сквозь ночь, сбивая снег с еловых лап, окутываясь тишиной и покоем. С ним было все самое дорогое. Верный гнедой – уж лет пять как товарищ по бесконечным странствиям. И заветный перстень на пальце – талисман, оправленный в золото. Кольцо с Иссинь-камнем.
Князь вспомнил… Давно, где-то среди холодных скал, старик с запавшими глазами снял это кольцо в ответ на жадный взгляд Севера. Просто снял, протягивая. И князь со смешанным чувством принял дар – и взять хотелось, и зашвырнуть подальше.
Потом, когда вернулся на родину, взглянуть на удивительный иссинь-свет приезжали не только со всей округи, но и с окрестных земель. Он не давал кольца. Люди требовали. Смотрели – бранились и ахали. Уезжали – возвращались снова. Особенно жадно наезжали двое. Резкий, размашистый княжич, младший сын великого князя Галицкого, и молодой монах из Сергиевской лавры. Север запомнил, как они оба впервые взглянули на камень.
Лосиный Остров
– Синяя Чудь! – нахмурился княжич. Должно быть, камень будил в нем чувство вражды и тревоги. Ведь он называл его так, как когда-то ратные предки Золотую Орду.
Монах ничего не сказал вслух. Только крестился и беззвучно шептал:
– Господи, дай! Дай, Господи!
Много позже Север узнал, о чем он просил. Говорят, он стал богомазом. И Бог дал ему удивительного цвета синеву на иконах. Иссинь-синеву.
Тех святых ликов Северу узреть не пришлось. Но часто потом по ночам мерещился ему шепот молодого монаха: «В ночи звезды частые… в полночь кометы хвостатые…» Видать, синева обожгла тому душу.
И вот сейчас, в лунной ночи, кольцо заворочалось на пальце. Север стянул рукавицу. Буйным пламенем полыхнул Иссинь-камень, словно звезда зажглась промеж пальцев.
«Полночь! – подумал князь, привычно зажмуриваясь. – Самая полночь. А днем синева бледнеет, словно синь разбавляется водой».
Откуда-то из-за горизонта поползло темное облако. Морозный воздух напружинился, словно хотел дать отпор неведомой силе. Ветер взвихрил снег вкруговую. Со всех сторон загудели, застонали, зазвенели ели. И вдруг чернота метели смяла все. Князь так и не понял, то ли конь, угадав чутьем, поскакал на свет, то ли вьюга, подхватив и лошадь и всадника, швырнула их к стенам запорошенной лесной избушки.
Перекрестясь, Север рванул дверь. В сенях высветилась девичья фигурка. Свеча в ее руке тотчас погасла, но Север все же сумел разглядеть, что это – Елена, дочь местного воеводы. Князь видел ее всего раз, и она не произвела на него впечатления. Но сейчас он узнал ее тотчас.
Ветер всхлипнул, словно ребенок. Князь выпустил дверь. Она стукнула – резко и тревожно.
Вмиг Елена схватила другой подсвечник с поставца. Чиркнуло огниво. Зажглась свеча. И воеводская дочь повернулась к Северу. Посмотрела на него напряженно, впригляд. И Север отвел взгляд.
Никогда его, статного и богатого, не смущали женские взгляды. Напротив, ловя их, князь гордился собой. А тут смутился – не пойми почему. И это было впервые.
– Мир дому этому, – сказал он осипшим голосом. – Прости шального гостя, Елена Дмитриевна. На дворе непогода. Позволь переждать?
– Метель кружит, – ответила воеводская дочь и подала свечу.
Север протянул руку и взял подсвечник. Камень в его кольце накрылся алым отсветом.
– Это и есть твой знаменитый камень? – спросила Елена. – Сними, погляжу!
– Неснимаемый он, Елена Дмитриевна, – мотнул головой Север.
– Совсем?
– Зарок дал. Не снимать. Покуда не найду.
– А что ищешь?
– Того не встретил.
– Хоть покажи кольцо. Не хочешь?
– Не хочу! – отрезал князь и сам подивился. Чего вроде? Всем показывал. Никого не жалел. И вдруг эту девчонку жалко?!
«Молода еще, – подумал он. – Жизнь впереди. Многоцветья. Забавы. А этот камень никому еще веселья не приносил. Старик, прежний хозяин, о кольце говорил – не легкое оно. Для всех – нелегкое. А для тебя, княже, может, потяжельше других будет. Долю свою тебе с ним искать. Найдешь – перстень отдай! А кому отдать – не сказал. Да и где ее взять – долю-то? В разных странах был. В заморских княжествах. Домой вернулся. Много чего в жизни нашел: почет, богатство, власть. А вот доли не сыскал покуда».
А вслух князь сказал:
– Заколдован, видно, мой Иссинь-камень. Кто на него заглядится – век смотреть захочет. Покорным для меня станет. Уйти не смеет.
– Не отпускаешь?!
– Зачем не отпускаю? Не колдун я, не ворожейник. В Иссинь-камне Синева запрятана. И тоску по той Синеве камень в людях будит. Увидит его человек однажды – тосковать начинает. Искать всюду ту Синь. Не найдет – ко мне же и ворочается.
– Выходит, и я уйти не смогу?
– Выходит. Зачем тебе это колечко, Елена Дмитриевна? Метель утихнет, я тебе любое привезу – рубин, изумруд, жемчуг.
– Есть у меня. Отец надарил. Покажи это! – Елена потянулась за кольцом, да только князь перехватил руку.
Князю вдруг почудилось – в его ладони не рука, а вся она, эта странная боярышня. А может, и не боярышня вовсе, а сказочная птица – Золото перо. Вспугнешь – улетит. Не сыскать потом…
Как она сюда-то попала? Как из дома вырвалась? Не зря о ней разговоры ходят – огонь-девка!
А может, и вправду – показать? Может, ей так на роду написано – в старой лесной избушке свою тоску-кручину найти? Все находили, с тех пор как бродит Иссинь-камень по свету. Вековая тоска в том камне. Перевернуть ладонь, сказать: «Смотри, Елена! Жарче смотри, обманная Жар-птица. Моей будешь. Не улететь тебе в небо. А взлетишь – ко мне же воротишься!»
– Покажи, Север Романович! Не силой же мне тебе руку разжимать!
– Да и не осилишь ты меня, Елена Дмитриевна. Кончим эту забаву!
– Ну что ж, посидим, вьюгу пережидая. Кончится метель – разъедемся: ты – к себе, я – к себе. Словно и не было встречи.
– Зачем так? Можно и по-другому. К отцу твоему приеду. Вот и свидимся.
– Все равно об этой встрече поминать не станем. Давай за нее выпьем. Вино у меня здесь есть. Еще бабка делала.
– Что ж, если только согреться. Кружку – не больше. Правду про тебя говорят, Елена Дмитриевна. Бедовая ты, не боязливая.
– А чего бояться? Разбойников тут нет – нечистой силы опасаются, ручей незамерзающий стороной обходят. Знаешь, как его в народе зовут? Не Вешним истоком, как в благо-родных-то домах, а Чертогрищем – Чертовым Игрищем. Так что избушку эту все стороной обходят. Ну а забредет какой лихоманец – стукну разок. Рука у меня тяжелая. Да и топор под рукой. В роду у нас боязливых не было.
– А правда ли, Елена Дмитриевна, что бабка твоя ворожеей была? Говорят, для ворожбы эту избушку строила?
Качнулась свеча. Осторожно, Елена! Беда, коль и вторая свеча погаснет. Скорее! Времени, времени мало!
– Пей же, князь!
– За тебя, Елена Дмитриевна!
Он выпил залпом. Взглянул на нее и улыбнулся. И вдруг, удивленно охнув, рухнул на стол. Кубок выпал из раскрытой руки.
Все. Сделано! Теперь спеши – пока горит свеча. Такой зарок передала бабка. Пока горит свеча – это будет Твое Время. Захочешь – найдет на молодца тоска-кручина. Захочешь – начнется метель. Захочешь – завезет конь к старой избушке своего хозяина.
Вот он сидит, опрокинувшись на стол, князь Север Романович Остуда. Рука свисает – сильная, да теперь беспомощная. На безымянном пальце тускло мерцает синий огонь. Надо только снять – и твоя будет Синева, Елена Дмитриевна. Надо только снять – и бежать! Пока горит свеча…
Рванула кольцо воеводская дочь. Вспыхнуло в руке синее пламя.
– Елена!
Нет, не мог он очнуться! Это он бредит. Но почему бредит именно ее именем?!
Огонек на поставце уж совсем короток. Уходит твое время, Елена. Ни о чем не задумывайся. Ни о чем не жалей. Спеши, пока горит свеча! Может, только так надобно? Каждый раз – словно в крайний срок?
Не бойся! Никто не увидит твоего коня. Никто не узнает, в какую сторону ты полетела. Снег идет. Снег все следы покроет.
Откуда родится в человеке тоска по Синеве? Бог дает или дьявол? Не все ли равно! Живет в мире Синева.
Мерцающая Синева озер.
Синее пламя васильков.
И вечная Синь поднебесья.
Бродит по свету Синева. Соблазняет людей. Говорят, в стольном граде на куполе собора какой-то богомаз синие звезды вывел. Богомазу-то руки отрубили, чтоб другой такой красоты не сотворил. А купец один привез из-за моря краску – красит холст синё-синё. Заморская синева – дьявольская. Купца-то пытали. Где взял? Молчит, не сказывает. А однажды, Елена сама слыхала, толковал один странник, что где-то там, за высотой поднебесной, есть другие миры – синие да праведные. Может, так оно и есть. Да только сожгли того странника. Чтоб не болтал лишнего. Видать, особая это тайна – Синева.
И Север – тайна. Где был, что видывал – никому не сказал. А ведь десять лет пространствовал. Ничего не привез – один Иссинь-камень. Видать, дорого она, Синева-то, достается! Теперь к нему люди странные ходят. И сам князь живет единённо, таинственно.
Сильный человек. Как позвал-то: Елена! Чуть не остановилась. Чуть не забыла про все. А сдюжила все-таки. Одолела. Не кого-нибудь – самого князя Остуду Севера. Странного князя. Студеного.
Ох, радость-птица! Вовремя ли прилетела? Хорошо поешь. Надолго ли останешься?
Есть в лесу еще одна потаенная избушка. Не знаешь – не найдешь. Опять же бабка строила. Одной внучке Елене тайну открыла. Да и Елене самой зимой не найти. Тропинку к той избушке только ее конь гнедой знает. Его той дороге бабка лет пять назад научила, пока жила на этом свете. Был еще другой гнедой жеребчик, тоже бабкин выкормыш, тоже знавший дорогу, да сгинул куда-то.
Тихо в избушке. Стены поскрипывают. Метель опала. Только ветер дует. Елена перебирает пальцами жемчужное ожерелье. Иссинь-камень на ее пальце скользит по серебряному жемчугу. Какая радость тихая… нега… безвременье…
Чу! А это – не ветер. Еловые лапы стучат, ломаются. И конский храп будто. Погоня!..
За окном – топот и ржание. За окном – свист и мерцание осинового факела. За окном – чужой мир. Возвратный. Бестолковый.
Отец! Погоня!
Побелевшими руками срывает жемчуг Елена. Кончилось ее время! Сейчас начнется самое страшное. Войдет отец. Закричит. Потащит домой. По дороге – срамить будет. Потом – опять тишина. И вечный спертый воздух, в котором нечем дышать.
Хорошо Северу: он – князь, он мог уехать. А она сидит тут квашней второй десяток лет. Душно. Сердце бьется. Душа рвется.
Только без толку. Все равно не вырваться из душных воеводских покоев. А если и вырвешься в жены какому-нибудь боярину – та же духота, перины да мятный дух до одури.
Трещит шелковая нитка. Катятся по грязному полу отборные жемчуга. Кончилось твое время, Елена Дмитриевна. Погасла твоя свеча.
«Не важно! Теперь все – не важно! Кольцо с Иссинь-камнем горит на моем пальце. Со мной моя Синева. Что бы ни случилось, теперь я знаю, куда прийти. К Синеве».
Только что это?! Синь будто выцветает. Солнце встает – синева пропадает. Неужели свет убивает ее?
А может, всё – обман? Зря люди про камень болтали? Зря Елена этого Севера подманила?
Выходит – всё обман? Отец обманул – не сберег детской радости. Север обманул – растравил душу пустым наваждением. Отец говорил: есть лазурит, голубец, сапфир. Бирюза есть. Иссинь-камня нет. Может, и вправду – нет? На пальце-то – голубая водица. А Север – просто колдун. Черный колдун. Неправедный. Только на его руке кольцо это – кольцо с Иссинь-камнем.
Бежать! Бежать от душных воеводских покоев, где воздух пропитан мятным медом. Бежать от сильных рук Севера, полных наваждения. Бежать от ложной синевы этого камня.
Только бы не попасться никому в руки. Убежать, пока свободна. Где-то же есть настоящая Синева.
Снег, где ты, снег? Где метель, сила и вихрь снега? Не спасти вам меня.
Скрежещут взломанные запоры. Гудят сени от тяжелых шагов. Врываются в сени морозные клубы пара.
Ветер кружит снег, небо и звезды. Кружится. Все кружится. Пол близко. Половицы в щербинах.
И только глаза. Глаза Севера. Откуда?
– Нашел, слава те, Господи!
Так это не погоня. Не отец приехал. Север примчался за своей пропажей. И как только выследил? Не помогло, видать, бабкино заклятье.
– Нашел! Всегда твердил себе – нет товарища верней гнедого. Только он и выручил. Сам как по привязке пришел. Без него не нашел никогда бы.
– Нашел, так бери! – Елена протянула руку. – Бери свое кольцо. И не Синева то вовсе. Так, водица.
– Не обижай камня, Елена Дмитриевна! Не знаешь ведь, а говоришь. К утру он всегда выцветает. Днем чуть синенький. Зато ночью его Синева в полной силе. Сама увидишь.
– Все одно! Забирай, коль нашел. В такую-то даль ездил…
– Ты права – все возьму, что нашел. Эх, Жар-птица, ишь куда залетела! Да ты, никак, плачешь?
«Как объяснить ей – ЧТО нашел? Очи девичьи. Синесиние. Два живых Иссинь-камня. Вот она – доля-то. Вот про что старик говорил. А я-то, дурак, всю землю обошел. Больно далеко искал, видно. В чужих краях своей доли нет. Здесь она, рядом. Сама пришла. Но как сыскала – ужель по Иссинь-камню? Вот для чего, видать, был он надобен – неснимаемый. Но раз Доля нашлась, отдать камень нужно. Только кому?»
Кому? Вам, может?
Кружит ведь по свету Жажда Синевы. Жажда Счастья…
Вчера была охота. Затравили с дюжину волков. Шум, свист, вой. До сих пор по двору валяются обугленные факелы. Вон, на дубовой двери подпаленная доска. Подвыпивший Хмарь ткнул зажженным факелом.
После охоты всю ночь гуляли. Потом весь день барон проспал. К вечеру только глаза открыл. Ушат воды на голову опрокинул. До сих пор дышать нечем.
Барон поднялся на башню. Подошел к бойнице.
Внизу, у края холма, горели костры. Цыгане, оставив кибитки, бурно кричали что-то на своем гортанном языке, спорили, что ли?
– Эй! – крикнул барон, спускаясь.
На лестницу выбежал Хмарь, вытирая засаленные после обеда губы. Спешил. Потому как знал, что барон скор в гневе. Что не так или с помедлением – за то расправа будет. Недаром барона этого, невесть откель в Памшино приехавшего, Резняком кличут. Да ему порезать и зарезать что водицы хлебнуть.
Хмарь склонился – клоненная спина прямую шею сбережет. Но Резняк отчего-то медлил с приказом.
– Там, внизу, – сказал он наконец, – там цыгане. Приведи цыганку!
– Какую? – ухмыльнулся Хмарь.
– Ту, что сама захочет прийти.
Хмарь выбежал. А барон смотрел из окна на алый огонь рябин, на красные листья клена. Хмарь что-то говорил там, внизу, размахивая руками. Из толпы вышла цыганка. Пошла за Хмарем.
Они поднялись на галерею замка. Хмарь впереди, по-прежнему ухмыляясь. Цыганка за ним, скрестив руки под шалью.
Барон цыкнул на слугу, тот мгновенно попятился. Хлопнула дверь. Резняк повернулся к цыганке.
Не красавица и не уродка. Сколько лет – не разберешь. Лицо смуглое. Юбка пестрая. Шаль алая. Вся так и ходит. Словно вихрь кружит.
– Погадаешь? – Барон протянул ей руку.
– Нет. По руке не гадаю! – Она засмеялась. Смех был звонкий, ничуть не боязливый.
– По картам?
– Нет! Не гадаю! – И снова смех.
– Не умеешь, что ли?
– Почему? Все умею. Не хочу! Хочешь, погадаю по звездам? Только наверх надо. На башню. У тебя высокие башни. Пойдем!
И они пошли.
Лестница винтовая. Железная. Вся проржавела.
– А что у тебя здесь, барон? – Цыганка спросила и отвела глаза.
– Слуг держу, которые провинились.
Еще пролет наверх. Ступени скрипят, качаются.
– А тут?
– Воришек держу, попрошаек.
Юбка по ступеням так и крутится. В глазах рябь от этих полос разноцветных.
– А тут кто? – Шаль по плечам передернулась. Алая бахрома по спине раскатилась.
– Тут бродяга один. Говорит, монах. Из монастыря бежал. В годах уже и хворый.
– Так отпустил бы. Зачем держать хворого?
– Бесовские речи говорит. Дворню мою смущает. Всё, говорит, что под одним небом, – общее. Все, говорит, родятся вольными. А вольным, говорит, – воля…
Поднялись на башню. Подошли к бойнице. Внизу полыхали костры. Черными тенями вокруг вились хороводы. Гитара звенела что-то однотонно и завораживающе.
– Ишь, как твои взвеселились! – выдохнул барон.
– Сегодня Ночь цыганской дружбы. Большой праздник. Все, кто вокруг одного костра пойдут, самые верные друзья будут.
– Не скучно живете.
– Нет. Не скучно.
– А мне гадать-то будешь?
Она встрепенулась:
– Буду! Выбери себе звезду, барон. Не думая. Наугад!
– Вон там!
– Бог с тобой, барон! Там нет звезды. Разве ты видишь там звезду?
– А что, нет? Вон – мигает!
– Неужели видишь? Страшный ты человек, барон. Это – Антарес, черная звезда. Она кует страхи и одиночество. К ней обращаются черные маги. Но увидеть ее им не дано. Только волки видят эту звезду.
– Подумаешь, волки!.. Вчера двенадцать штук взяли. Большая охота…
– Слыхала. Флажки красные видала. По лесу трепещут.
Внизу бубны рассыпались частыми ударами. Костры взвились аж до облаков. Искры заметались. И в их точечных огнях вспыхнули алые листья клена. Закружились в огненном вихре. Затрепетали, сгорая.
Барон встрепенулся:
– Других забав нет. Гадай на что есть!
– Хочешь, расскажу про другие забавы? – Цыганка вскинула руку. Алая бахрома скользнула по лицу барона. – Видишь белую блестящую точку? Если долго смотреть – завораживает. И тянет-притягивает. Не оторваться! Это – Занлах. Звезда изгоев и отверженных. Но это – и звезда цыганской дружбы. Кто на нее засмотрится – бродягой станет. Заботу скинет. Печаль скинет. К синим морям пойдет, к зеленым лесам. Каждый день – новое место. Каждый день – новые люди. Каждый день – новая жизнь. Душа новая! Утром небо – твое. Ночью звезды – твои. Мир весь – твой. Ты – его владыка и повелитель. Мир проходит сквозь тебя. Вольному – воля!
…Вольному – воля. Где он это уже слышал?.. Ишь ты – в овраге опять завыли волки. Ничего! Завтра Хмарь их отстреляет. А неплохо было бы пойти за этой блестящей звездой. Просто – идти. Ни о чем не жалея. Ни о чем не думая. Жизнь – новая. Душа – новая. Мир проходит сквозь тебя. И не страшно. А радостно!..
Тени вокруг костра внизу взметнулись вверх. Десятки черных рукавов вскинулись и опали. Хороводы рассыпались. Всё смешалось. Что это они? И где эта… цыганка?
Барон кинулся к лестнице. Торопливо перешагнул пролет. Черт! Дверь к монаху, к этому бродяге, открыта. Так и есть – ключа нет на поясе. Стащила, ведьма! Знала, за чем шла. И ведь не побоялась! И ради кого?! Он же хворый, на ладан дышит…
Барон скатился с лестницы. Вылетел во двор. Хотел крикнуть, чтоб задержали, но слуг не было.
Цыганка с монахом уже внизу у костров. А там и кибитки собраны. И лошади впряжены.
– Стой! – заорал он в темноту. – Слуги, ко мне! Шкуру спущу!
Барон вылетел на огонь. Прямо перед ним – по ту сторону костра – стояли бродяга и цыганка. Красивые в свете пламени и молодые.
– Убью! – зарычал он и прыгнул через костер.
Коротко вскрикнула цыганка и резко вытянула вперед руку. Жгучая бахрома обожгла лицо. Крутанул алый вихрь.
Все выросло в глазах барона – эти двое, угасающий костер, кленовые тени. Запахло паленой шерстью. Замигала на небе кроваво-черная звезда.
Антарес. Занлах. Ночь цыганской дружбы. А его что же, бросили здесь одного?!
Барон поднял морду и завыл. Сильнее, протяжнее. Надо, чтобы услышали в замке! Надо, чтобы завтра началась большая охота!
С неделю, как бабка Настасья уехала на богомолье. А до этого месяц пилила Глеба: нельзя, внучок, жить без радости!..
Будто у него мало радостей в жизни? Богат. Знатен. Родовит. Наследник рода боярского. Красив, умен, уважаем. Это в двадцать-то лет! Чуть не полвоеводства из его рук кормится. Сам воевода каждый день к себе зазывает. Вот только дочка его – Аглая. Строптивица. На язык дерзка. Ясно – воеводская. Была бы дочь Ваньки-ключника, помалкивала бы!..
Молодой боярин пришпорил коня. Надо успеть до темноты. Правда, бабка говорила, тут недалеко ехать. Вот поле кончилось – теперь направо. Конь послушно повернул, но бега не сбавил. Добрый конь.
Бабку не переубедишь. Властного нрава боярыня Настасья Саввична. Вот и внука в руках крепко держит. Поехал бы он лучше сегодня к воеводе, а приходится нестись к ворожее, с которой у бабки старые договоренности. И не отвертишься, ведь слово дал.
Настасья Саввична уже в дорожном возке сидела, еще пять возков с собой брала – как же, родовитая боярыня собралась на богомолье, – а всё внуку наказы кричала. Конца последнего наказа он, правда, не разобрал – возок в путь тронулся. Зато начало стоит в ушах:
– Не забудь! Делай, как я говорила!
Да разве говорила? Вдалбливала! По сто раз на дню:
– Как первый цвет черемухи вскроется, обожди еще день. На третий, когда солнце начнет клониться, и поезжай. Как раз на закате поспеешь. Избу признаешь враз: будет она вся в черемухе.
И точно – мимо не проедешь. Белой копной черемуховая роща стоит на пути. Дух захватывает. Ясно, что тянуло сюда бабку, – красота неожиданная. Нетронутая. Белая красота.
Ну да не до красоты теперь. Дело есть.
Боярин спрыгнул с лошади, привязав ее, недолго думая, прямо к черемуховому стволу. Набрал горсть камушков и начал легонько кидать в окно. Один, второй, третий. Потом перерыв. Потом – еще один, второй. Все, как учила бабка.
Окно растворилось. Показалась фигура в темном балахоне, даже волосы черной тряпицей подобраны.
– Что надо?
– Здравствуй, старая. Я – боярин Глеб. Моя бабка с тобой договаривалась – боярыня Настасья Саввична.
– И о чем? – недоуменно протянула ворожея.
Глеб тряхнул русыми волосами:
– Сама же требовала, чтобы я приехал. Запамятовала, что ли? Говорила моей бабке, что хочешь желание мое исполнить.
Ворожея вздохнула:
– И чего желаешь?
– Зелья приворотного.
– К чему оно тебе?
«Твое какое дело, старая карга!» – хотел ответить боярин, но поостерегся и вслух сказал:
– Вчерась Аглая, воеводская дочка, надо мной насмеялась.
– Что ж, она красавица, к тому ж балованная.
– На глазах у всех людей не в мою повозку села, а к боярину Афанасьеву!
– Ну, этот грех легко простить.
– Ты простить можешь. Тебе за семьдесят. Пожила свое! А я еще и третий десяток не разменял. Не хочу прощать. Не придет Аглая по-хорошему – придется по-плохому.
– Но разве Настасья Саввична не говорила, что приворотами Марта никогда не занималась? – Голос ворожеи зазвучал звонко и негодующе. – Так что возвращайся домой, боярин!
– Ну уж нет! Я и так не собирался сюда ехать, да бабка пристала, как репей. Езжай, говорит, Марта Никулишна твое заветное желание выполнит. Я всю дорогу думал, что бы такое пожелать? Теперь знаю. Хочу, чтоб гордячка Аглая сама меня о любви попросила. В ногах пусть поваляется!
– Достойное желание! – Марта фыркнула. – Неужто других нет?
– Знаешь, что гордячка мне сказала? Хочешь, говорит, чтоб я тебя полюбила, – сумей приворожить.
– Так ведь приворот – ворожба. Дело грешное!
– Тебе ли, Марта Никулишна, о грехах поминать? Рассказывала мне бабушка, как вы с ней в молодости погуляли. Как по ярмаркам ездили, красавцев в твой домишко заманивали да и веселились во все тяжкие. Я вас не осуждаю – ни тебя, ни бабку Настасью. Знаю, что дед мой – изверг был, бил ее, бедную, смертным боем. Вот она и погуливала от него. Ласки-то ведь хочется. Небось многонько мужиков вы с ней приворожили – и не одних купцов-коробейников, а бояр тоже?
– Что было – то было! – перебила боярина Марта. – Да только от сегодняшней ворожбы весь грех на тебе будет!
– Пускай, – согласился Глеб. – Ты сделай, там посмотрим. Только сама подумай, – боярин полной грудью вдохнул черемуховый дух, – какие могут быть грехи в таком белом месте?..
– За травами в другие места пойдем. В леса да в болота.
– Надо – пойдем.
– Но ведь хлопотно! Для приворота-то из избы в дверь не выйдешь. Через окно вылезать надо.
– Раз обещала, значит, лезь! – рявкнул Глеб.
Марта вздохнула, поохала, но полезла. Боярин кинулся помогать. Старухе все-таки за семьдесят. Только та оказалась весьма резвой – легко спрыгнула на землю, не дожидаясь помощи.
– Уговорную фразу помнишь? – спросила она. – Заканчивай за мной: сегодня ночью не придется спать…
– Получим все по желанию нашему, – пробормотал Глеб.
Шли молча. Уходили от черемухового цвета – становилось все темнее. Луна, что ли, закрывалась облаками? Внутри Глеба нарастало чувство неизвестности. Досады. И чего поперся?..
Начался лес. И когда луна заходила за облака, все вокруг покрывала темень. Несколько раз боярин оступался, цеплялся за корни. В конце концов грохнулся. Выругался. Встал.
Старуха крутилась вокруг, но не помогла, а только подлила масла в огонь:
– Сам пожелал приворотного зелья. Поспешай теперь!
– Куда ты меня тащишь? – озлобился Глеб. – Я приехал зелье взять, а не по лесам шастать!
– Неча злиться! – отрезала бабка. – Для настоящего приворота травы надо рвать с тем, кому предназначены.
– Другие ворожеи сами варят!
– Обман это. Не действенно. Так, чтоб деньгу сорвать. Но коль Марта Настасье Саввичне пообещала, будем делать по-настоящему.
Луна наконец-то выбралась из облаков. Стало хоть что-то видать. Марта засуетилась:
– Давай, пока светло, найдем березовую несотопырку!
Она понеслась вперед. Кружила по лесу. Ныряла под елки. В ее-то годы!
У самого боярина все силы уходили на то, чтоб не грохнуться вдругорядь.
– Ну, где ты там? – Голос Марты просто звенел от нетерпения. – Поспешай! – Но сама она вдруг остановилась над упавшим березовым стволом. – Видишь?
Глеб ничего не видел.
– Батюшка лесовой! – Старуха поклонилась на четыре стороны. – Позволь взять. Не сами берем – нужда заставляет!
Голос звучал не по-заученному, а удивленно и азартно. Будто она и сама не верила, что найдет, но, надо же, нашла!
– Березовая несотопырка! – Старуха отодрала что-то с поваленной березы и сунула Глебу под нос. – По-книжному – чага, древесный гриб. Первенький!
Ее глаза горделиво сверкнули в темноте. Будто нашла не гриб первый, а первый бриллиант. Теперь понесется за вторым. И точно.
– Папорот! – радостно провозгласила она. – Теперь надо найти молодой папоротник!
– Да не видать ничего!
– Чем сильнее свою Аглаю любишь, тем быстрее найдешь!
– А может, тут никаких папоротников и нет? – опять обозлился Глеб. И чему старая грымза радуется? Ишь, как разликовалась…
– Раз не нашел ни одного папорота, любишь плохо!
Кого любить-то? Дуру капризную – Аглаю Матвевну? Да она только такому смурному, вроде Афанасьева, и сгодится. Такую целовать – глаза закрывать.
– Вона твой папоротник! – Марта стояла на краю поляны. – Рви три листа. И зачем тебе зелье приворотное? Никакую Аглаю ты не любишь…
Кажется, старая ведьма заулыбалась.
Глеб просто взревел:
– Не твое дело! Найду, кого приворожить!
– А без ворожбы девки не смотрят? – съехидничала старая карга.
– Помолчи, зашибу! – Глеб чуть не чертыхнулся. Это в лесу-то, где всякая нечисть в силе. Ну, достала старая!
Марта метнулась в сторону – поосторожилась все-таки – и тут же запричитала:
– А вона, как по заказу, иванов цвет!
– Это же ромашка обычная. Неча зубы заговаривать!
– Кому – обычная, а кому – нет. Это большая ромашка, еще поповником зовут. А по магии – иванов цвет. Везет тебе, боярин. Обычно кружишь-кружишь по лесу, чтоб все собрать. А тут все – на одной поляне. Сейчас еще развилку рябины сорвем и к болотцу. Вишь, как цвета на рябине много – по осени богато уродится.
– Все-то ты знаешь! – подколол Глеб.
– Училась небось у бабки своей. Ты вот что про рябину знаешь?
– Рябиновку из нее делают. Хороша настойка! – Глеб мечтательно вспомнил, как бабы в девичьей по осени хлопочут перед чанами, полными рябины. Что-то непростое делают. Тайное. Рецепт никому не выдадут. Зато через месяц-полтора принесут в покои Настасье Саввичне первую чарку – распробовать…
– Ясно, мужик, о рябиновке только и думает. – Язвительный голосок вывел Глеба из мечтаний. – А про то, что рябина от любой нечисти защитить может, знаешь? А про то, что любую воду очистить может?
– Как это?
– Опускай в воду свежую рябинову ветку да подержи чуток. Любая вода для питья пригодна станет. Черемуху также использовать можно. Правда, в цвете она сильнее.
Да, видать, бабка многонько знает. Вот к кому наших девок на ученье посылать надо. А то сидят по домам – квашня квашней. Молчат да леденцы сосут мятные. Дух такой – не продохнешь. Сладкий, липкий. А разговорятся – того хуже. Вроде Аглаи. «Вечорась, – говорит, – мамаша меня считать учила. По тараканам. Как таракана убьем – так сочтем. Сорок шесть тараканов насчитали».
– Марта, а ты писать-считать умеешь?
– Марта, конечно, не писарь, но помаленьку всегда могла. – Старуха вздохнула. – А вот внучка хорошо может. Специально у дьячка училась. Всему – счету, грамоте. Дюже любительница оказалась.
– Так у тебя внучка есть? – Глеб искренне удивился. Никогда ведь Настасья Саввична о внучке Мартиной не поминала, хотя о самой Марте рассказывала часто. – Где ж внучка-то? С родителями?
– Родители давно умерли, – нехотя проговорила Марта. – С бабкой живет.
– А сейчас где?
– По лесу ходит.
– Одна? По ночам?
– А чего бояться? Она всю округу с детства знает.
– Небось в тебя – красавица?
Были же красавицы в свое время – эта вот Марта или бабка Настасья. Недаром старухи в людской до сих пор тайком поминают их недобрым словом. Видать, многих мужей Марта с Настасьей сманили. А теперь все говорят, Глеб в бабку пошел и лицом и статью. Если и у Марты внучка красой в нее пошла – мечта, а не девка. Жаль, пропадет в лесной сторожке. Того хуже, по рукам заезжих купцов пойдет. Эх, была бы воля, таких умниц-красавиц переселил бы в боярские палаты. А тех квашней – в деревянные избы. Некогда было б тараканов пересчитывать. Работать пришлось бы. Может, научились чему…
– Смотри-ка! – Голос Марты опять вывел его из дум. – Четверик! Четыре ствола с одного корня растут. Сейчас желание загадаем!
Она быстро забежала в пространство между четырьмя тоненькими стволами, постояла секунду и вылетела:
– Давай ты! Да скорее!
Глеб подошел, цепляясь за стволы. Почему-то земля ухнула из-под ног.
«Вот бы такую девчонку найти – красавицу!» – пронеслось в голове.
А Марта уже тянула за рукав:
– Идем же! Опоздаем! Вон звезда выглянула.
При чем тут звезда? Куда опоздаем? Сели бы, отдохнули.
– Ты чего, боярин? Силы растерял? Видать, жадное желание загадал. Все силы в него ушли.
– А ты все носишься.
– Нельзя останавливаться. Дело наше заговоренное. С остановки добро в худо обратиться может.
Старуха подхватила Глеба и потащила на себе. Только далеко ли утащишь такого здорового да могутного? Пришлось к дереву прислонить.
Глеб стоял, сбитый с толку. Сил не было. Но не это поразило его. Он только что обнимал… нет, не старуху. Хотя она была старухой. Но тело – девичье, налитое!
Старуха… Ведьма! Не она ли его силу взяла? Сама помолодела. А с ним что будет? Специально бабку Настасью уговорила – внука прислать. Молодого! Чтоб на себя молодость перевести.
– Чего ты стал-то пень пнем? Вторая звезда пошла! – Голос звучал визгливо, тревожно. – Вон уже болотце. Борец-траву сорвем и домой. До третьей звезды успеть надо. Шевелись! Забыл уговор – сегодня ночью не придется спать!..
Только Глеб не мог пошевелиться. Страх сковал. Белый страх. Невесомый. Как дух черемухи. Страх прополз по ногам, поднимался вверх. Захватит голову – конец…
Глеб начал вспоминать молитву. Но мысли путались. Губы не слушались. Сейчас эта ведьма приблизится.
«Отче наш! Иже еси на небесех…»
Отступила.
«Да святится имя твое…»
Отошла.
«Да приидет царствие твое! Да будет воля твоя!»
Куда она?
Марта плюнула и побежала. Самой придется траву сорвать. Вторая звезда уже в силу вошла. А как третья появится, без борец-травы можно и не выстоять. Лешак, хуже того – болотница, забрать могут за то, что не уложились вовремя. Сбор трав на приворот – дело нешуточное. Опасное. А Глеб-боярин, как назло, слабачком оказался. Первая же волна силы его и накрыла.
Глеб потихоньку приходил в себя. Мысли пробирались издалека, вытесняя страх.
«Помоги, Господи! Живым выберусь – весь храм свечами уставлю. Монастырю богатый вклад отпишу. Каждый день сам молиться буду. Бабке Настасье с этой ведьмой знаться запрещу».
И тут над лесом полетел крик. Господи, что это?!
– А-а-а!
Глеб дернулся. Вскочил. Побежал.
– Помогите!
Да тут же болото! Ноги скользят. Тина чавкает. Топь!
– Глеб! Глеб!
Это – Марта. Кто ж еще? Но голос звонкий. Девичий. Перепуганный насмерть. А ну как ловушка? Зазовет старуха, последнюю силу возьмет, а самого – в болото! Что ж, бросить? Утопнет ведь…
Мысли колотились, как сердце в груди. А ноги-руки работали. Как вытащил из трясины, и сам не понял. Выволок что-то липкое, грязное. Вода ручьем. Да и сам не лучше. Запутался в ее черном балахоне. Рванул да и опешил…
В снопе лунного света пролились на плечи волосы – золотые, длиннющие, мокрые. Глаза глянули – испуганные, измученные, совсем юные.
– Ты кто? Говори! – Глеб затряс девчонку. – Марта? Ведьма?
– Внучка я ее. – Девчонка оседала в его руках – то ли от испуга, то ли от бессилия.
– А где Марта? Правду говори! – Глеб рывком поставил ее на ноги. – Обратно в болото брошу!
– Умерла Марта. А я – внучка ее! – Голосок предательски задрожал.
Сейчас заплачет или, того хуже, в обморок грохнется. Глеб ослабил хватку.
Но девчонка вдруг вырвалась и понеслась прочь. Глеб кинулся вслед. Нагнал быстро. Остановил резко:
– Рассказывай!
– Что?! Умерла Марта! Третьего дня схоронили. Как черемухе зацвесть.
– А меня зачем вызвала?
– Откуда мне знать? Не я звала. Она!
Девчонка снова вырвалась и зашагала к дому. Глеб пошел рядом. Шли молча. Как вначале. Прошли лесок. Глеб не выдержал:
– Выходит, ты вместо нее меня по лесу водила?
– Выходит…
– А зачем? Почему не сказала, кто ты?
– А ты спрашивал?!
Они вошли в черемуховый сад. Впереди заблестело окно. Девчонка остановилась, примирительно потянула Глеба за рукав:
– Ты не журись! Я все по правилам сделала. Все собрала. Зелье сварить еще успеем. Конечно, сегодня уже не придется спать…
Она прочла недоумение в его лице. Замолчала. Услышала нетерпеливое ржание привязанного коня. И тут краем глаза увидела тень. Что-то огромное метнулось к Глебу. Потом бросилось на нее. Она еще успела услышать крик боярина: «Волк!», увидеть пасть с громадными зубами, ощутить яростное дыхание… И все пропало.
– Отойди! Прочь! – Глеб подымал девчонку, из последних сил пытаясь отбиться.
Любимая собака, прозванная Волком, неизвестно откуда взявшаяся, восторженно прыгала вокруг. Мешала внести девчонку в избу. Пришлось отогнать ногой и пинком открыть дверь. Странно, но на поставце горели две свечи. Колеблющиеся всполохи осветили девичье лицо.
Господи! Да она и впрямь красавица! Вот чудеса-то… Такой красоте во дворце жить, а не в убогой лачужке. Глеб вдруг ясно увидел, как сидит он в своих парадных покоях, бабка Настасья по левую руку, девчонка – по правую.
Да уж – и впрямь чудеса! Волк, его дикий Волк, который никого к себе не подпускал, лизал девчонке руку. Выходит, признал хозяйку. Просил прощения, что напугал. Вилял хвостом – не хотел, мол. И сам боярин Глеб переминался, как дурак, с ноги на ногу, беспомощно повторяя:
– Марта, очнись, Марта!
– Не Марта я, – тихонько прошептала девчонка. – Я – Надежда.
И отчетливо всплыл голос Настасьи Саввичны, отъезжавшей на богомолье: «Не забудь! Делай, как я говорила!» А потом Глеб вдруг понял, что выкрикнула бабушка, когда возок тронулся в путь: «Ступай свою надежду искать!»
Точно – нашел. Точно – свою. И точно – по уговору: сегодня ночью не придется спать…