Древние ступени вьются по склону горы между высоких сосен, в тяжелом воздухе двадцати последних столетий. Душа самой тишины, седая и терпеливая, как эти ступени, живет здесь. Ступени очень широкие, двадцать человек могут пройти по ним в ряд. Коричневые и оранжевые лишайники образуют странные символы на старых камнях, а изумрудный мох покрывает их мягким ковром. Ступени поднимаются то круто, то совсем полого, но всегда по обе стороны стоят плечом к плечу могучие сосны — настороженные, бдительные, вечные часовые.

У подножия сосен — изогнутые лавры и карликовые рододендроны, одинаковые по форме и одного роста — с коленопреклоненного человека. Их жесткие блестящие листья напоминают звенья кольчуги. Они похожи на зеленых лучников Квеньяна, которые охраняют богиню, когда она выходит весной, чтобы разбудить деревья от зимнего сна. Высокие сосны как настороженные часовые, лавры и карликовые рододендроны как склонившиеся лучники говорят на странном, безмолвном, но очень внятном языке. «Подняться ты можешь, спуститься ты можешь, но пройти через нас — нет!»

На склоне появилась женщина. Она шла, упрямо склонив голову, как человек, который идет против сильного ветра. Только воля заставляла двигаться неповинующееся тело. Белое плечо и одна грудь ее были обнажены, на плече — кровавые ссадины, четыре алые полосы, словно след жестокой руки с длинными стальными когтями. Женщина плакала.

Ступени стали круче. Женщина подняла голову и увидела, какой трудный подъем ей предстоит. Женщина остановилась, глубоко вздохнула. Повернулась, прислушиваясь. Казалось, вся она ушла в напряженный слух, все ее тело превратилось в натянутую струну, по которой нервно пробегали быстрые арпеджио ужаса, В сумерках юнаньских плоскогорий видны были, как сквозь неосязаемый хрусталь, каштановая с медными прядями шевелюра и прекрасное лицо, искаженное страхом. Серые глаза ее тоскливо смотрят на каменные ступени, но и они как будто тоже не смотрят, а слушают…

Женщина беременна… Женщина слушает саму себя. Женщина слушает себя и тишину.

Из-за изгиба бастиона донеслись голоса — гортанные и монотонные, гневные и спорящие, приказывающие и протестующие. Донесся топот множества ног, — он приближался неуверенно, с остановками, с долгими паузами, но все же — неумолимо. Это ханг-худзе, разбойники, убившие какой-то час назад ее мужа, Кенвуда и носильщиков. Если бы не Кенвуд, они убили бы и ее. Но у них еще будет такая возможность. Теперь они напали на ее след.

Женщина хотела умереть. Джин Мередит отчаянно хотела умереть. Она верила, что после смерти окажется рядом со своим милым супругом, которого она так любила, хоть он и был вдвое старше ее. Если бы они убили ее сразу, как только настигнут… Но она знала, что они этого не сделают.

Она боялась даже подумать о том, что ждет ее перед смертью. У нее даже нет оружия, чтобы самой убить себя. А под сердцем у нее зреет новая жизнь…

Но сильнее желания смерти, сильнее страха пытки, сильнее зова нерожденного ребенка горела в ней жажда мести. Не мести мерзким ханг-худзе — они всего лишь стая диких зверей и поступают так, как велит им их дикая природа. Мести тем, кто их направил. Она была уверена, что кто-то сделал это. Это стремительное убийство не было случайным.

Он как пульс, как голос крови, этот призыв к священной мести. Биение его усиливается, заглушая горе и ужас. Как будто в ее душе забил какой-то горький недобрый источник. Когда его темные волны поднимутся выше, коснутся ее губ, она сделает глоток… и к ней придет знание… — кто должен понести кару. Она должна ждать. Она должна узнать и отомстить. Она должна жить…

Ибо сказано: Аз воздам.

Как будто кто-то прошептал ей в уши эти прошедшие через тысячелетия слова. Она ударила себя в грудь сжатыми кулаками. Холодными глазами, в которых высохли слезы, посмотрела в спокойное небо. И ответила:

— Ложь! Как и все, чему меня учили… Я больше не верю в Тебя! Месть! То, что поможет мне отомстить, будет моим Богом!

Голоса и шаги теперь слышались совсем близко. Странно, как медленно, как неохотно они приближаются. Как будто чего-то опасаются. Она посмотрела на заросли, окружающие лестницу. Для нее они непроходимы. Если она попытается там спрятаться, ее сразу найдут. Она должна подниматься выше. Там, наверху, может быть какое-нибудь укрытие… может быть, там располагалось святилище…

Да, это очевидно: ханг-худзе боятся каменных ступеней… они поднимаются так медленно, так нерешительно… спорят, возражают…

Она заметила впереди еще один поворот. Если она доберется до него раньше, чем они ее увидят, возможно, они прекратят погоню. Она быстро двинулась вверх. В десяти шагах выше на лестнице, преграждая ей путь, сидела лиса. В шелковистой красно-рыжей шубе. С необычно широкой головой и раскосыми зелеными глазами. На голове серебристо-белое пятно в форме колеблющегося на ветру пламени свечи.

«Какая стройная и грациозная лиса», — машинально подумала Джин Мередит… «Словно заколдованная женщина». Безумная мысль, рожденная отчаянием и отказом от Бога, которого ее с детства учили считать всеблагим, всемудрым, всемогущим, пронзила ее мозг. Она протянула к лисе руки. И закричала:

— Сестра, ты слышишь меня, я знаю! Спаси меня! Я должна отомстить… сестра!

Она только что пережила смерть своего мужа под ножами ханг-худзе, она ждала ребенка… кто знает, какие фантазии могли возникнуть в ее воспаленном воображении… Но лиса, будто поняв Джин, медленно спустилась по ступеням. Она и впрямь была похожа на хрупкую изящную женщину. Лиса остановилась на расстоянии вытянутой руки и смотрела на Джин своими раскосыми зелеными глазами — яркими и блестящими, как драгоценный камень цвета зелени моря. Никогда Джин не видела таких глаз у животных. В этом взгляде чудилась легкая насмешка, чуть заметная угроза. А когда взор лисы пробежал по окровавленным плечам Джин и остановился на ее большом животе, женщина могла поклясться, что увидела в раскосых глазах человеческое понимание и жалость. Джин снова прошептала:

— Сестра, помоги мне!

Послышался внезапный взрыв гортанной речи. Они совсем близко, ее преследователи, сразу за поворотом… Скоро они увидят ее. Она стояла, с надеждой глядя на лису… она сама не понимала, на что надеется.

Лиса скользнула мимо и, казалось, растаяла в кустах. Исчезла. Беспросветное отчаяние ребенка, который обнаружил, что тот, кому он верил, бросил его на растерзание зверям, обрушилось на Джин Мередит. То, на что она надеялась, от чего ожидала помощи, было слишком смутным и не поддавалось выражению. Надежда на чужого бога — теперь, когда она отказалась от своего? Или более древнее чувство выплеснулось в этом ее обращении к животному? Возвращение к незапамятному прошлому, когда человек считал, что у зверей и птиц есть такие же души, как у него самого, только животные ближе к природе, и она дает им сверхчеловеческую мудрость… Звери — слуги и посланники богов, сами почти боги. И вовсе не так давно святой Франциск Ассизский говорил с животным и птицей, как с людьми, называя их братом Волком и братом Орлом. И разве святой Конан не крестил тюленей на Оркнейских островах, как он крестил язычников? Прошлое никогда не умирает в человеке. И иногда открываются двери в иные миры, и оттуда выходят такие странные вещи… И кто может поклясться, что они нереальны?

Лиса, казалось, поняла ее, и даже пообещала… Но тут же покинула ее, убежала. Последний шанс потерян… Всхлипывая, Джин снова побрела по лестнице.

Слишком поздно. Ханг-худзе показались из-за поворота. Дикий хор воя и лая. Сумбур вместо музыки. Симфония смерти. С непристойными жестами, выкрикивая страшные угрозы, они бросились к Джин. Впереди, с лицом, изрытым оспинами, с ножом в руке, несся предводитель, полукровка-тибетец, тот самый, что первым ударил ножом ее мужа. Неспособная пошевелиться, не в силах даже закрыть глаза, Джин смотрела, как они приближаются. Предводитель заметил это, хохотнул, отдал короткий приказ, и вся свора пошла шагом, всячески насмехаясь над ней, продлевая ее мучения.

И вдруг они замерли! Что-то похожее на язык рыжего пламени мелькнуло на ступенях между ними и ею. Лиса! Она стояла, спокойно разглядывая растерянных ханг-худзе. Надежда вернулась к Джин Мередит. Холодный ужас отступил. К Джин вернулась способность двигаться. Но она не пыталась бежать. Не хотела бежать. Крик о мести рвался из нее. Она чувствовала, что ее безмолвный призыв достиг лисы…

Лиса повернула голову и посмотрела на нее. Джин увидела, как сверкнули ее зеленые глаза, как оскалились в улыбке белые зубы.

Когда она отвела взгляд, ханг-худзе уже пришли в себя. Предводитель достал пистолет и выстрелил в лису.

Джин Мередит увидела — или подумала, что видит — невероятное. На месте лисы стояла женщина! Высокая и стройная, как молодая ива. Джин Мередит не могла посмотреть в ее лицо, ей видны были только рыжие волосы, аккуратно уложенные на маленькой красивой головке. Шелковое красно-рыжее длинное платье без рукавов. Женщина подняла руку и указала на предводителя. Его люди застыли в ледяном ужасе, разинув глупые рты и широко распахнув тупые глаза.

Женщина медленно опустила руку. И вслед за рукой, вместе с ней опустился тибетец. На колени, потом на четвереньки. Он смотрел ей в лицо, оскалив зубы, как собака. На губах его показалась пена. Потом он, уже как волк, набросился на своих людей. С воем прыгал, вцеплялся в горло, рвал зубами и ногтями. Люди в гневе и страхе закричали. Отчаянно пытались отбиться.

Блеснули ножи. Предводитель, дергаясь в конвульсиях, упал на ступени. Выкрикивая что-то на своем диком наречии, его люди устремились вниз по лестнице и вмиг исчезли. Джин Мередит не выдержала напряжения и закрыла лицо руками. А когда опустила ладони, охнула: на месте женщины вновь стояла шелковистая, красно-рыжая лиса. Джин видела, как сверкнули зеленые глаза, как обнажились в улыбке зубы. Лиса подошла к ее ногам.

Слабость охватила Джин. Женщина склонила голову, опустилась на колени, закрыла глаза дрожащими руками. Она ощутила рядом незнакомый аромат — беспокойный, пробуждающий странные туманные образы… Услышала низкий сладкий смех. Мягкий голос прошептал:

— Сестра!

Она подняла голову. Над ней склонилось изысканное женское лицо. Раскосые глаза цвета морской волны под широким белым лбом… красно-рыжие волосы спускаются на лоб… серебристо-белая прядь, напоминающая по форме пламя свечи, колеблющееся на ветру… длинный, но изящный нос, ноздри слегка раздуваются… маленький рот, красный, как королевский коралл, в форме сердца…

На этом изысканном лице, воздушная, словно вуаль, легкая насмешка, слабая угроза, в нем мало человеческого. Руки белые, длинные и стройные. Они коснулись лба Джин Мередит и сразу успокоили ее, прогнали прочь страх и горе.

Джин снова услышала странные, сливающиеся звуки, слегка насмешливый голос существа, которое понимает человеческие чувства и желания, но само никогда не снисходит до такой ерунды.

— Ты отомстишь своим врагам, сестра!

Белые руки коснулись ее глаз… Все поплыло куда-то, голова закружилась… больше Джин ничего не помнила… даже себя самое…

Джин Мередит казалось, что она лежит на чем-то мягком в слепой, безграничной, непроницаемой тьме. Она ничего не помнила и знала только, что она это она. «Я это я», — подумала Джин. Тьма, в которой она лежит, мягкая, добрая. «Я нерожденный дух в чреве ночи,» — подумала Джин. «Но что такое ночь… и что такое дух? Я довольна, я не хочу рождаться вновь». Вновь? Это значит, что она уже рождалась… раньше… и тут в ее сознании всплыло имя: Джин. «Я Джин… но кто это — Джин?» — подумала Джин.

Она услышала два голоса. Один женский, мягкий и сладкий, со сдерживаемой дрожью, как натянутая струна. Она уже слышала этот голос… раньше, когда была Джин. Мужской голос низкий, полный спокойствия, человеческий… да, в нем есть что-то человеческое, чего нет в сладком голосе женщины. Она подумала: «Я Джин, я человек…»

Мужчина сказал:

— Скоро она должна проснуться. Сон ее глубок, и она может утонуть в нем. Но сон не должен утопить жизнь.

— Сон подчиняется мне. Он отпускает ее. Скоро она проснется, — ответила женщина.

— Она будет помнить? — спросил мужчина.

— Да, — ответила женщина. — Но она не будет страдать. Как будто все произошло не с ней, а с кем-то другим. Ей будет очень жаль эту другую, но сама она будто умерла вместе со своим мужем. Да так оно и есть. Смерть унесла с собой печаль, боль, горе. У нее осталась только память.

Джин показалось, что на какое-то время она вновь потеряла сознание… хотя никакого времени не могло существовать и окутавшей ее темноте… да и что такое время?

Тишину нарушил задумчивый мужской голос:

— Но память не принесет ей счастья.

Женщина ответила со звонким насмешливым смехом:

— Счастье? Я считала, что ты достаточно мудр, чтобы не говорить всерьез о такой чепухе, священник. Я дала ей покой, а это гораздо больше счастья. Да она и не просила счастья. Она хотела отомстить. И я помогу ей.

— Но она не знает, кто… — начал мужчина.

— Знает, — прервала его женщина. — И я знаю. И ты знаешь. Ты успел вырвать это из сознания тибетца, когда он умирал. А если ты все еще в это не веришь, поверишь, когда виновник придет — а он придет, чтобы убить ее ребенка.

— Убить ребенка! — прошептал мужчина.

Голос женщины похолодел. Он не утратил сладких интонаций, но стал звучать угрожающе:

— Ребенок не должен достаться ему, священник. Не сейчас. Позже, когда ты получишь сигнал…

Снова в ее голосе послышалась насмешка…

— Я собираюсь совершить путешествие… я слишком долго жила среди этих холмов. Пора повидать другие места… и я не хочу, чтобы опрометчивость спутала мои планы…

И снова Джин Мередит услышала ее холодящий смех.

— Не бойся, священник. Тебе помогут мои сестры.

Он спокойно ответил:

— Я не боюсь.

Голос женщины снова стал мягким, насмешка исчезла.

— Я знаю это. У тебя хватило мужества и мудрости, чтобы открыть запретные двери. Но меня держат тройные путы: обещание, клятва и желание. Когда наступит время, я смогу больше… но пока я беспомощна, эти путы держат меня. Поэтому мне нужен ты, священник.

Человек, который придет…

Голоса стихли. Тьма вокруг Джин медленно начала рассеиваться. Постепенно она сменилась зеленоватой серостью. Джин в отчаянии подумала: «Я должна родиться снова. Но я не хочу этого!» Свет начал резать глаза. Среди мутной серости показался изумрудный круг. Он становился все ярче, ярче…

Джин лежала на низкой постели, в гнезде из шелковых подушек. Рядом с ней — огромный древний бронзовый сосуд, похожий на купель для крещения. Ладони тысячелетий оставили на нем густую патину, похожую на мягкие зеленоватые сумерки. Солнечный луч упал на сосуд, и патина засверкала, как крошечное солнце. На боках высветились странные геометрические рисунки, спирали и изгибы ли-вен — символ грома. Сосуд стоит на треножнике… да ведь это древняя обрядовая купель династии Танг, которую Мартин привез из Юнани несколько лет назад… она была у них дома… Джин снилось, что она была в Китае и что Мартин… что Мартин…

Джин резко села и через широко раскрытую дверь выглянула в сад. Широкие ступени полого спускались к овальному бассейну, по краям которого гибкие ивы склоняли зеленые щупальца в голубую воду, где красовались глицинии с висящими гроздьями белых и светло-желтых цветов, азалии, подобные языкам пламени. Розовые лилии покрывали водную гладь. А на другой стороне маленькая сказочная пагода, покрытая разноцветной черепицей, и по обе стороны пагоды стройные кипарисы… да ведь это же их сад, сад голубой пагоды — Мартин воссоздал то место в Юнани, где живет его друг, старый мудрый священник… Очень похоже, но не совсем.

Что-то здесь не так. Горы не совсем такие, как вокруг их ранчо. В форме правильных конусов. Их ровные голые склоны из розового камня окружены деревьями… они похожи на огромные каменные шляпы с зелеными полями…

Джин повернулась и подробно осмотрела комнату. Помещение широкое и длинное, но насколько длинное, ей не видно, потому что солнце, вливавшееся в высокое окно и играющее на древнем сосуде, образовало непроницаемый блистающий занавес. Джин заметила на потолке мощные балки, потемневшие от времени, со странными резными символами. Слоновая кость и сверкающий лак. Низкий странно изогнутый алтарь из зеленого гагата, на нем церемониальные предметы незнакомой формы, большой бронзовый кувшин с крышкой в форме головы лисы…

Из тени за древним тангским сосудом появился человек, одетый с ног до головы в шелковое серебристо-голубое одеяние, на котором искусно, словно паутиной, вышиты даосские символы, а ниже, на серебряной груди, все та же голова лисы. Человек лыс, лицо у него тяжелое, лишенное выражения, кожа гладкая и слегка желтоватая, как древний пергамент. Ему можно дать и шестьдесят лет — и триста. Но глаза его просто приковали внимание Джин Мередит. Большие, черные, подвижные, поразительно живые. Молодые глаза на лишенном возраста тяжелом лице. Этот взгляд вливал в нее силу, спокойствие, уверенность, и все сомнения, все страхи, вся неясность словно улетучились из сознания. Впервые… после того страшного эпизода мозг ее стал ясным, хрустально чистым, мысли снова принадлежали только ей.

Она все вспомнила. Но вспомнила так, будто это случилось с кем-то другим. Ей было жаль этого другого, но сама она горя не чувствовала. Она была спокойна. Черные молодые глаза вливали в нее этот покой.

— Я вас знаю, — сказала Джин. — Вы Ю Чин, мудрый священник, которого любил мой муж. Мы в Храме лис.

— Я Ю Чин. Ты права, дочь моя, — тот самый мужской голос, который она слышала в мягкой полудреме.

Она попыталась встать, но — внезапно ощутив слабость — снова опустилась на постель. Он сказал:

— Ночь и день, и еще ночь и часть дня ты спала, — сказал Ю Чин. — Теперь тебе нужно поесть.

По-английски он говорил медленно, подолгу подбирая слова…

Он хлопнул в ладоши, и мимо зеленого сосуда скользнула сквозь столбы солнечного света женщина. Так же, как и он, лишенная возраста, с широким умным лицом и большими раскосыми черными глазами, добрыми и очень мудрыми. Халат прикрывал от полной груди и до колен ее сильное, крепкое, смуглое, как будто вырезанное из дерева, тело. В руках у нее был поднос, на нем чашка дымящейся похлебки и овсяной хлеб.

Женщина села рядом с Джин Мередит, подняла ее голову, прислонила к своей полной груди и начала кормить, как ребенка. Джин заметила, что сама она обнажена, на ней только тонкая рубашка из мягкого голубого шелка с серебристым символом лисы.

Священник кивнул, глаза его улыбались.

— Фьен-ви будет ухаживать за тобой. Скоро ты окрепнешь. Я вернусь. И мы поговорим.

Он вышел в широкие двери. Женщина скормила ей похлебку и хлеб. Потом ушла и вернулась с бронзовыми бутылками, в которых плескалась горячая и холодная вода. Она раздела Джин, вымыла, вытерла, снова облачила в свежую серебристо-голубую рубашку, обула ноги в сандалии… Трижды Джин пыталась заговорить с ней, но женщина только качала головой и бормотала на каком-то диалекте. Джин не поняла ни слова.

Солнце передвинуло луч с большой тангской купели. Джин лениво лежала в постели. Мозг ее был кристально прозрачен. Джин помнила все, что произошло, но оставалась невозмутимой, как лесной пруд, который отражает тучи, когда собственная его поверхность остается неподвижной. Но под этой внешне спокойной поверхностью скрывалось что-то безжалостное, алмазно твердое, что внушало бы боль и горечь, если бы Джин не знала, что ее желание будет удовлетворено…

Она вспомнила, что рассказывал ей Мартин о Ю Чине. Китаец, чьи предки были просвещенными правителями за десять столетий до того, как Человек из Галилеи был распят на кресте, он изучал западную науку в Англии и Франции, но не удовлетворил свою жажду истинной мудрости. Вернувшись в землю своих отцов, он принял философию Лао-Цзи и уединился в древнем храме в Юнани, известном как Храм Лис. С этим храмом связывались странные легенды, все в округе почитали и боялись его. Здесь Ю Чин проводил жизнь в размышлениях и ученых занятиях.

Как же Мартин его называл? Владельцем тайного знания. Повелителем иллюзий. Она знала, что Мартин уважал Ю Чина больше всех людей.

Джин подумала, не является ли женщина, ухаживавшая за ней, одной из его иллюзий… не принадлежит ли мир, в котором она живет, его фантазии… Но думала она об этом как-то лениво, всерьез это ее не волновало…

Ю Чин показался в дверях, подошел к ней, и опять убаюкивающий покой заструился из его глубоких глаз. Джин попыталась приподняться, поприветствовать его: мозг ее был ясен, но тело не слушалось. Ю Чин коснулся ее лба, слабость исчезла. Он сказал:

— Все хорошо, дочь моя. Теперь нам нужно поговорить. Выйдем в сад.

Он хлопнул в ладоши. По его сигналу появилась смуглая Фьен-ви, и с ней двое одетых в голубые одежды мужчин. Они несли кресло. Женщина подняла Джин, усадила в кресло. Мужчины вынесли ее в широкие двери, спустились по пологим ступеням к голубому бассейну. Джин с интересом осматривалась.

Храм стоял на выступе горы. Он был выстроен из коричневого камня и темного дерева. Стройные колонны, изгрызенные зубами столетий, поддерживали изогнутую крышу, крытую голубой черепицей. От широкой двери, через которую они вышли, спускался двойной ряд статуй лисиц, похожий на аллею сфинксов в Фивах. Аллея заканчивалась на полпути к бассейну. По склону горы вилась древняя лестница, по которой Джин тогда поднималась… Там, где лестница подходит к храму, росло покрытое белыми цветами дерево. Оно колебалось на ветру, как пламя свечи.

А весь храм неуловимо похож на голову лисы, морда лежит между лап — скульптурных аллей, вершина горы — лоб, а белое цветущее дерево как белое пятно в волосах той женщины…

Они подошли к бассейну. Лицом к синей пагоде стоит скамья. Фьен-ви накрыла ее подушками. Джин Мередит заметила, что у скамьи есть ручки, а на конце каждой ручки голова лисы. На спинке скамьи вырезана цепочка танцующих лис. По обе стороны скамьи выбиты в камне маленькие тропки, будто следы небольших зверьков, которые спускаются на водопой.

Джин посадили на скамью, и она утонула в подушках. Если бы не эта скамья, было бы полное впечатление, что она сидит у бассейна, который Мартин построил на их калифорнийском ранчо. Там, как и здесь, ивы опускают в воду зеленые щупальца, там, как и здесь, свисают бледно-аметистовые и белые соцветия глициний. Там, как и здесь, царит мир.

Ю Чин заговорил:

— Камень брошен в пруд. Рябь бежит кругами, круги достигают берега. Но вот волна стихает, и пруд становится прежним. Камень коснулся дна, пруд затих…

Она спокойно ответила, почти физически ощущая прозрачную ясность сознания:

— Вы хотите сказать, Ю Чин, что убийство моего мужа — такой камень?

Он продолжал, как будто не слышал ее слов:

— Но есть жизнь внутри жизни, и над жизнью, и под жизнью… И то, что произошло в пруду, могли ощутить и многие другие. Жизнь — это пузырь, в котором много других пузырей, мы их не видим, и пузырь, который мы знаем, тоже лишь часть большего пузыря, который мы также не видим. Но иногда мы ощущаем красоту больших пузырей, чувствуем свое родство с меньшими… и когда меньшая жизнь касается нашей, мы говорим о демонах… а когда нас касается большая жизнь, мы называем это небесным вдохновением, вспоминаем ангела, говорящего нашими устами…

— Я поняла вас, — вновь прервала его Джин. — Убийство Мартина — это камень. Он уйдет вместе с рябью… но он потревожил пруд, внутри которого много меньших прудов. Ну, хорошо, и что же?

Ю Чин медленно ответил:

— Есть такие места, где занавес между нашим миром и другими мирами особенно тонок. Где можно перейти из мира в мир. Почему это так, я не знаю… Но древние различали такие места. Они называли тех, кто незримо живет в таких местах, genii locorum — духи местности. Эта гора, этот храм — такое место. Поэтому я и живу здесь.

— Вы имеете в виду лису, которую я видела на ступенях? — спросила Джин. — Женщину, в которую превратилась лиса и свела с ума тибетца. Лису, которую я попросила о помощи и назвала сестрой. Женщину, которая прошептала мне, что я получу возможность отомстить, и которая назвала меня сестрой? Ну, хорошо, и что же?

— Ты все говоришь правильно. Убийство твоего мужа было камнем, упавшим в воду. Нужно подождать, пока уляжется рябь. Но это место… и это время… и теперь рябь не сможет улечься, пока…

И снова она его прервала, новая мысль мелькнула в ее мозгу, когда блеснул солнечный луч, отразившийся от камней на дне пруда.

— Я отвергла своего Бога. Существует он или нет, но этим я открылась для других жизней. И сделала это там и тогда, где и когда эти другие жизни, другие миры совсем рядом. Я принимаю это. И опять-таки — и что же?

— У тебя сильный дух, дочь моя, — заметил Ю Чин.

Она ответила с иронией в голосе:

— Еще оставаясь в темноте, незадолго до своего пробуждения, я как будто слышала разговор двоих, Ю Чин. Один голос был ваш, а другой — женщины-лисы, которая назвала меня сестрой. Она обещала мне покой. Что ж, он у меня теперь есть. И обладая этим покоем, я приобрела что-то нечеловеческое, как ее голос. Скажите мне, Ю Чин, вы, кого мой муж называл повелителем иллюзий, скажите — эта женщина на ступенях — одна из ваших фантазий? Исходит ли мой покой от нее или от вас? Я не ребенок и знаю, что вам легко было бы это сделать — с помощью наркотика или просто вашей ноли, — пока я лежала без сознания.

— Дочь моя, если это и иллюзии, то они созданы не мною. Если это иллюзии, то я, как и ты, подвержен им.

— Вы тоже видели… ее? — спросила Джин.

— И ее сестер. Много раз, — кивнул головой Ю Чин.

— Но это еще не доказывает, что она реальна, — рассудительно заметила Джин. — Фантазия вполне может перейти из одного мозга в другой…

Он промолчал. Она резко спросила:

— Я буду жить?

Он без колебаний ответил:

— Нет.

Она немного подумала, глядя на щупальца ив и сплетения глициний. Прошептала:

— Я не просила счастья. Она дала мне покой. Я не просила жизни, просила дать мне возможность отомстить. Но меня и месть больше не интересует.

— Это неважно. Ты столкнулась с другим миром. Ты просила и получила обещание. Рябь на пруде не уляжется, пока обещание не будет выполнено.

Она рассеянно глядела на конические холмы. Рассмеялась.

— Они похожи на большие каменные шляпы с широкими полями. Интересно, какое под ними лицо.

— Кто убил твоего мужа? — неожиданно спросил Ю Чин.

Она подняла руки, сплела их вокруг шеи. Сказала ровным голосом, будто читала по книге:

— Мне исполнилось двадцать лет, когда я встретила Мартина. Я только что кончила колледж. Ему было пятьдесят. Но в глубине души он оставался мечтательным мальчиком. О, я знала, что у него очень много денег. Но это не имело значения. Я любила его. Я любила в нем этого мальчика. Он предложил мне выйти за него замуж. Я согласилась.

Чарлз с самого начала возненавидел меня. Чарлз — его брат, он на пятнадцать лет моложе. И жена Чарлза тоже меня ненавидела. Видите ли, у Мартина не было других родственников. Если бы Мартин умер, все деньги достались бы Чарлзу. Они и не думали, что он женится. Последние десять лет Чарлз управлял делами: шахтами, акциями, инвестициями. Я не виню Чарлза за его ненависть ко мне. Но он не должен был убивать Мартина.

Медовый месяц мы провели на ранчо Мартина. Знаете, у него бассейн и сад точно такие же, как у вас. Только горы вокруг покрыты снежными шапками… И у него большой бронзовый сосуд, как у вас. Он рассказал мне, что точно скопировал сад, в котором живет у голубой пагоды Ю Чин. И что у сосуда тоже есть двойник в Храме лис Ю Чина. Он много рассказывал мне о вас…

Потом он вдруг срочно захотел приехать к вам, в ваш храм. Мартин оставался все таким же мальчишкой. Желание захватило его. Я была согласна на все, что могло сделать его счастливым. И мы отправились. До Нанкина нас сопровождал Чарлз. И ненавидел меня все больше — я чувствовала — с каждой милей этого пути. В Нанкине я сказала Мартину, что у меня будет ребенок. Я знала это уже несколько недель, но скрывала от него, боясь, что он откажется от путешествия и будет очень грустить. Но больше я не могла держать это в тайне. Мартин страшно обрадовался. Он рассказал все Чарлзу, который, разумеется, еще больше возненавидел меня.

Мартин написал завещание. В случае его смерти Чарлз, как и раньше, будет исполнять обязанности доверенного лица, распоряжаться деньгами и делами, его доля даже увеличится. Но все состояние — а это миллионы — переходит ко мне и ребенку. Чарлзу он завещал только полмиллиона.

Мартин прочел ему завещание. Я присутствовала при этом. И Кенвуд, секретарь Мартина, тоже. Я видела, как побледнел Чарлз. Он старался казаться довольным, озабоченным только тем, чтобы ничего не случилось с его братом. Но я догадывалась, что у него на сердце недоброе.

Кенвуду я, наоборот, нравилась, а Чарлзу нет. Однажды вечером в Нанкине, за несколько дней до нашего выхода в Юнань, он пришел ко мне. Старался отговорить меня от участия в путешествии. Насчет истинных причин он не распространялся, говорил о моем состоянии, тяжелом пути и так далее, но звучало это неубедительно. Наконец я прямо спросила его: в чем дело? Он сказал, что Чарлз тайно встречался с Ли Конгом, известным китайским деятелем. Я ответила, что у Чарлза есть право выбора знакомых. Кенвуд сказал, что Ли Конга подозревают в связях с преступниками, действующими в Сычуани и Юнани, в том, что он получает и реализует краденое и награбленное. Кенвуд добавил:

— Если вы с Мартином умрете до рождения ребенка, Чарлз унаследует все. Он ближайший и единственный родственник, потому что у вас больше никого нет. Вы отправляетесь в Юнань. Очень легко известить одну из тамошних банд. И тогда братец Чарлз получит все деньги. Конечно, бесполезно что-нибудь говорить вашему супругу. Он как ребенок, верит всем, а Чарлзу больше всех. Это кончится только моим увольнением.

Конечно, он был прав. Но я не могла поверить, что Чарлз, несмотря на всю ненависть ко мне, может убить брата. Нас было двое, плюс Кенвуд и приятная шотландка, мисс Маккензи, которую я отыскала в Нанкине и которая согласилась сопровождать нас, так как мне нужна была помощь. Всего в группе было двадцать человек, — остальные китайцы, но очень хорошие и надежные. Мы медленно, неторопливо пошли на север. Я сказала, что в Мартине жил мальчишка. Нет надобности говорить о его отношении к вам. И он любил Китай, старый Китай. Он сказал, что старый Китай теперь сохранился в немногих местах. И прежде всего в Юнани. Он хотел, чтобы наш ребенок родился… здесь…

Она некоторое время сидела молча, потом рассмеялась.

— Он родится здесь. Так, как мечтал Мартин… — Снова помолчала. Сказала слегка удивленно: — Это как-то странно… смеяться в таких обстоятельствах! — Потом спокойно продолжала: — Мы двигались довольно тихо. Меня несли в носилках. Всегда медленно, осторожно… из-за ребенка. Две недели назад Кенвуд сказал мне, что слышал, будто на нас нападут в определенном месте. Он много лет провел в Китае, знал, как добывать информацию, и я понимала, что с самого нашего выхода он наблюдал, и увещевал, и угрожал, и подкупал… Он действовал. Он сказал, что организовал контрнападение, что бандиты попадутся в собственную ловушку. Он ужасно ругал Чарлза. Говорил, что если бы мы добрались до Ю Чина, то были бы в безопасности. Потом он сказал, что, должно быть, ему подбросили ложные сведения. Контрнападение не понадобится. Я считала, что у него слишком разыгралось воображение.

Но мы все-таки попали в засаду. Им не был нужен выкуп. Им нужно было уничтожить нас. Они не дали нам ни одного шанса. Должно быть, мертвые мы для них дороже живых. Я поняла это, когда выбежала из палатки и увидела, как зарубили Мартина, как падает бедная Маккензи. Кенвуд мог бы спастись, но он умер, чтобы дать возможность убежать мне…

— Ю Чин, что вы со мной сделали? — сонно спросила Джин Мередит. — На моих глазах убили моего мужа… Я видела, как человек отдал за меня жизнь… и я переживаю за них не больше, чем если бы они были тростинками под серпом… что вы со мной сделали, Ю Чин?

— Дочь, если вы мертвы… и все ныне живущие мертвы, имеет ли это значение? — Ю Чин ответил вопросом на вопрос.

Джин сказала, качая головой:

— Но я не мертва! И не мертвы те, что живут сейчас. Я предпочла бы быть человеком, Ю Чин. И страдать, как человек.

— Это невозможно, дочь моя.

— Я хотела бы испытывать человеческие чувства, — сказала Джин. — Добрый Боже, как я хотела бы мучений…

Джин вздохнула и закончила свой рассказ:

— Вот и все. Кенвуд заслонил меня собой. Я бросилась бежать и оказалась на этих ступенях. Увидела лису, потом она превратилась в женщину…

Ю Чин продолжал:

— Ты видела тибетца, полукровку, который, завывая, как бешеный пес, набросился на тех, кто преследовал тебя. Видела, как тибетец пал под ножами своих людей. Я успел подойти раньше, чем он умер. Мы принесли его сюда. Я проник в его потухающий разум. Я узнал, что глава ханг-худзе Шенси нанял их, чтобы они полностью уничтожили ваш отряд. И что им пообещали не только все ваше добро, если вы все будете убиты, но и тысячу таэлей серебра. И когда тибетец спросил, кто гарантирует получение этой суммы, тот, что его нанял, проболтался спьяну, что это Ли Конг.

Она обхватила рукой подбородок, посмотрела на голубую пагоду и на бассейн… задумалась…

— Значит, Кенвуд был прав. Надо было его послушаться. Это Чарлз…

Потом сказала:

— Я почти ничего не чувствую, Ю Чин. Но одно чувство во мне все же живет. Это ненависть, Ю Чин…

Мне всего двадцать четыре года. Слишком рано умирать, не правда ли, Ю Чин? Но что сказала та женщина, когда я была в темноте? Что та моя часть, в которой есть место добру и жалости, умерла вместе с Мартином? Она права, Ю Чин… Вы правы. И я думаю, что хотела бы воссоединиться с этой своей частью.

Солнце садилось. Аметистовая вуаль опустилась на конусы гор. Неожиданно они как бы растаяли, растеклись… Пространство между вершинами стало хрустально прозрачным. Голубая пагода засверкала, словно была сложена из темных сапфиров, за которыми вспыхнули маленькие солнца. Джин вздохнула.

— Как здесь красиво, Ю Чин. Я рада, что я здесь… умру.

Рядом послышался шорох маленьких лап. По одной из высеченных в камне тропок пробежала лиса. Еще одна скользнула к бассейну, и еще, и еще. Они спокойно лакали голубоватую воду, с любопытством поглядывая на Джин.

Скользили минуты, часы, недели, прошел месяц. Каждый день Джин сидела на скамье у бассейна. Смотрела, как опускают свои ветви ивы, как лилии, словно большие розовые жемчужины, раскрываются и закрываются, рождаются и умирают на голубой глади бассейна, смотрела, как хрустальные зеленоватые сумерки окутывают конические вершины, смотрела, как с наступлением темноты приходят к бассейну лисы.

Теперь они относились к ней по-дружески, эти лисы, приветствовали ее, сидели рядом, заглядывали в глаза. Но никогда не приходила та стройная лиса с белым пятном между раскосыми зелеными глазами. Джин хорошо узнала смуглую женщину Фьен-ви и крепких слуг. А из разбросанных в округе деревень к храму приходили пилигримы; они украдкой, со страхом взирали на нее, когда она сидела на скамье рядом с лисами, и даже простирались перед ней ниц, как будто она какое-то божество, перед которым следует преклоняться.

И каждый день был точно таким, как день предыдущий. И она думала: «Дни без печали, без страха, без радости, без надежды ничем не отличаются друг от друга. И поэтому нет никакой разницы, умру я завтра или через год».

Какую-то сверхсильную анестезию получила ее душа — то ли от загадочной женщины на ступенях, то ли от Ю Чина. Она не испытывала никаких эмоций. И даже к будущему ребенку не было никакого чувства. Джин знала только, что должна его выносить.

Но однажды она ощутила слабое любопытство. Она хорошо понимала, что у мудрого священника из Храма лис есть свои средства, чтобы узнавать новости о мире.

Она спросила:

— Чарлз знает о засаде… о том, что я еще жива?

— Еще нет. Посыльные, которых к нему отправляли, не дошли до него. Пройдет несколько недель, прежде чем он узнает.

— И тогда он придет сюда, — сказала Джин, — ребенок уже родится, когда он придет сюда, Ю Чин?

Он ответил:

— Да.

— А я буду жива, Ю Чин?

Он промолчал. Она рассмеялась.

Дом Небесных Ожиданий оказал своим присутствием честь Пекину, еще не переименованному тогда в Бэйпин. Дом скрывался в самом сердце Древнего Города. Популярные здесь ожидания обычно были прямой противоположностью небесным. Во всяком случае, они имели отношение к весьма неортодоксальным представлениям о прекрасном.

Но, кроме хозяев Дома, никто не знал, что происходит за его стенами. Никогда никакие тайны не выходили за его пределы. И почти никакой информации нельзя было получить о Доме Небесных Ожиданий и его обитателях.

В сущности, здесь отмывали деньги, полученные в результате мероприятий, к которым неодобрительно относятся даже и наименее цивилизованных странах, — таких мероприятий, как шантаж, воровство в крупных размерах, контрабанда, пиратство, убийства… Хозяева дома получали щедрую долю от каждой успешной операции в обмен на абсолютную защиту от препятствий, подслушивания, шпионов, в обмен на продуманные ценные советы специалистов по поводу любого сомнительного аспекта предприятия.

Кандидаты в члены наиболее изысканных лондонских клубов никогда не проверяются с той тщательностью, как ищущие права войти в Дом Небесных Ожиданий — нужно быть законченным мерзавцем, чтобы это заслужить. Но возможности, которые предоставлял Дом, стоили любых усилий. Через три недели после рождения ребенка Джин в одной из комнат этого дома сидел Чарлз Мередит. Он не был здесь своим человеком, но признанные посетители дома обладали правом приводить гостей, которые нуждались в тайных услугах.

Привилегия для гостей сомнительная, хотя они об этом и не знали. Было вполне вероятно, что кое-кто из них никогда и нигде больше не появится. В таких случаях было почти невозможно установить их связь с Домом Небесных Ожиданий. След всегда терялся на дальних подступах к Дому. И если впоследствии обнаруживали их тела, то в таких обстоятельствах, что никогда нельзя было заподозрить Дом Небесных Ожиданий: там были специалисты не только по мошенничествам, но и по всяческим алиби. Хотя Чарлз Мередит ничего этого не знал, он все равно беспокоился. Во-первых, у него в кармане было много денег, очень много. Пятьдесят тысяч долларов. Во-вторых, он понятия не имел, где находится.

В назначенном месте он отпустил кули, сопровождавшего его из отеля, к нему подошел другой кули, который назвал правильный пароль; потом его везли по каким-то улицам, потом через узкий переулок; потом он обнаружил себя в извивающемся коридоре, потом оказался в прихожей, где его с поклоном встретил китаец и провел в эту комнату. Он никого не видел и ничего не слышал. Он ценил секретность — но, черт побери, всему есть предел! И где Ли Конг?

Он встал и нервно прошелся по комнате. Испытал легкое удовлетворение, нащупав под мышкой пистолет. Чарлз был высокого роста, худой, со слегка обвисающими плечами. Серый цвет глаз казался странным на смуглом лице. Открытый лоб, хищный нос крючком… Неприятнее всего рот, в котором отражалась жестокость и привычка потакать своим слабостям. Внешне энергичный, осторожный, деловой американец, не способный, конечно же, потворствовать убийству своего брата.

Он повернулся, услышав звук открывающейся двери. Вошел Ли Конг. Этот человек когда-то закончил один из американских колледжей. Отец питал надежды на дипломатическую карьеру сына, и обучение в Америке было частью исполнения его планов. Ли Конг пошел другим путем. Он узнал в мельчайших деталях все темные стороны американской жизни. Этот опыт, а также природные склонности и таланты, позволили ему занять высокое положение в Доме Небесных Ожиданий… На нем был строгий вечерний английский костюм. Внешне он полностью походил на того, кем надеялся его сделать отец. На самом же деле это был абсолютно беспринципный человек, начисто лишенный морали и совести.

Мередит раздраженно воскликнул:

— Какого дьявола вы так долго сюда добирались, Ли Конг?

Глаза китайца сверкнули, но ответил он вежливо:

— Плохие новости летят быстро. Хорошие идут медленно. Я не пришел слишком рано и не опоздал.

Мередит подозрительно спросил:

— Что это значит?

Ли Конг ответил, внимательно глядя на него:

— Ваш почтенный старший брат поднялся к дракону.

Серые глаза Мередита сверкнули. Рот его искривился в жестокой гримасе. Прежде чем он смог заговорить, Ли Конг добавил:

— С ним поднялись и его недостойные слуги. Все, кроме… — он замолчал.

Тело Мередита напряглось. Он вытянул голову вперед, словно хотел клюнуть собеседника. Тонким голосом спросил:

— Кроме?

— Когда вы минуту назад упрекнули меня в медлительности, — сказал Ли Конг, — я ответил, что не пришел раньше времени и не опоздал. Поэтому я должен принести не только хорошие новости, но и дурные…

Американец прервал его:

— Черт вас возьми, Ли Конг, кто уцелел?

— Жена вашего брата, — ответил китаец.

Лицо Мередита побелело, потом почернело от ярости. Он прошептал:

— Боже!

Потом взревел:

— Вы все испортили! — Рука его дернулась к пистолету под мышкой, но сразу опустилась. Он хрипло спросил:

— Где она?

Китаец заметил его движение, но не подал виду. Спокойно ответил:

— Она бежала в Храм лис, владение старого друга вашего брата Ю Чина.

Мередит заревел:

— Как они ее отпустили? Почему не пошли за ней?

— Они пошли за ней! О том, что случилось дальше, вы услышите… когда заплатите мне, мой друг.

— Заплачу! — Ярость победила благоразумие. — Когда эта шлюха жива? Я скорее увижу вас в аду, чем заплачу вам хотя бы цент!

Китаец бесстрастно сказал:

— Но с тех пор она также поднялась к дракону. По стопам своего супруга… Она умерла при родах.

— Оба умерли… — Мередит опустился в кресло, дрожа, как человек, с которого спало огромное напряжение. — Оба умерли…

Китаец следил за ним с застывшей злобой во взгляде.

— Но ребенок — жив! — сказал он.

Некоторое время американец сидел неподвижно, сверля китайца взглядом. На этот раз он взял себя в руки. Холодно сказал:

— Значит, вы играли со мной? Ну, что ж, слушайте. Вы ничего не получите, пока ребенок не последует за родителями. Ничего! И если вы задумали меня шантажировать, то помните: если вы обвините меня, то и сами отправитесь на встречу с палачом. Подумай об этом, желтая обезьяна!

Китаец закурил сигарету. Спокойно продолжил:

— Ваш брат мертв, в соответствии с указаниями. Его жена тоже умерла — это также соответствует указаниям, хотя и умерла она позже остальных. В нашем договоре не было речи о ребенке. Я не думаю, чтобы вы смогли добраться до него без моей помощи. — Он улыбнулся. — Разве не сказано, что тот из двух братьев дурак, кто считает себя неуязвимым?

Мередит ничего не ответил, мрачно глядя в потолок. Ли Конг продолжал:

— К тому же я могу поделиться информацией, дать совет… очень важный для вас, если вы решитесь идти за ребенком. А вам придется идти, если девочка вам нужна. И наконец — разве не написано в «Книге перемен», что в мозгу человека много входов, но только один выход? В этом Доме старинное высказывание переосмыслено. У этого Дома только один вход, но зато много выходов, и у каждого выхода ждет смерть.

Он снова помолчал, потом сказал:

— Подумай над этим, белый братоубийца!

Американец вздрогнул. Он вскочил на ноги, потянулся за пистолетом. Сильные руки схватили его за локти. Он оказался совершенно беспомощен. Ли Конг подошел к нему, вытащил пистолет и сунул в свой карман. Руки отпустили Мередита. Он оглянулся. Сзади стояли два китайца. Один держал алый шнурок для удушения, другой короткий обоюдоострый меч.

— Две из смертей, охраняющих выход. — Ли Конг был сама вежливость. — Можете выбирать. Рекомендую меч — это быстрее.

Мередит не был трусом и отличался редкой жестокостью, но тут он столкнулся с воплощенной безжалостностью.

— Вы выиграли, — сказал он. — Я заплачу.

— И немедленно, — улыбнулся Ли Конг.

Мередит достал пачку банкнот и протянул ему. Китаец пересчитал их и кивнул. Что-то сказал двум палачам, и они вышли. Потом очень серьезно добавил:

— Мой друг, вам повезло, что я понимаю: оскорбления, произнесенные представителем молодого народа, не обладают той же силой, как если бы были нанесены человеком моей расы, гораздо более древней. В «Книге перемен» написано, что нас не должно смущать внешнее сходство: нельзя одинаково оценивать слова взрослого человека и ребенка, пусть это те же самые слова. Кроме того, я чувствую себя перед вами в определенном долгу. Случилось так, что из посаженного в этом доме семени вырос деформированный цветок. Это, — серьезно продолжал Ли Конг, — пятно на чести дома… Поэтому я предлагаю, чтобы мы обсудили дальнейшие шаги без гнева и взаимных упреков.

Мередит учтиво сказал:

— Простите меня за мои слова, Ли Конг. Я вел себя как последний болван. Я приношу свои извинения.

Китаец поклонился, но не принял протянутой руки. Он продолжал:

— Ребенок в Храме лис. В Кансу это чрезвычайно почитаемое место. О девочке заботится Ю Чин. Он не только мудр, но и очень могуществен. К тому же, верный друг вашего покойного брата. Если Ю Чин что-нибудь заподозрит, вам будет очень трудно способствовать счастью вашего брата и его жены на небе, присоединив к ним дочь. Вы должны считать, что Ю Чин не просто подозревает вас — он все знает.

Мередит недоверчиво спросил:

— А что он может подозревать? Откуда он может знать?

Ли Конг, прежде чем ответить, задумчиво размял сигарету.

— Священник очень мудр. К тому же, как и у меня, у него есть опыт контакта с вашей восхитительной цивилизацией. Женщина жила с ним несколько недель, следовательно, он мог понять, кому будет выгодно… гм… исчезновение ваших почтенных родственников. Ему должно показаться крайне подозрительным, что ответственные за это прискорбное событие не стали, как требует обычай и как велит логика, удерживать пленников ради получения выкупа, они… гм… устранили их на месте. Естественно, он спросит себя почему. Наконец, как говорят свидетели, у Ю Чина есть доступ к источникам информации, недоступным другим людям, — живым людям, я хочу сказать. Мертвые, — сардонически заметил Ли Конг, — разумеется, знают больше…

Мередит презрительно спросил:

— О чем это вы? Духи, предсказание будущего — и прочий вздор?

Ли Конг задумчиво смотрел на него, потом ответил:

— Нет, не совсем это. Что-то близкое к классической идее о союзе с природой, природными духами, существами из другого мира, более древнего, чем мир человека, все еще живущими на Земле. Что-то вроде духов, обитающих в дубовой роще Додоны, или тех, что говорили с Сивиллой в гроте в Кумах, или, если перейти к более близким временам, тех, что наставляли Жанну Д’Арк с ветвей arbre fee, волшебного дерева в Домреми.

Мередит рассмеялся.

— Добрый Боже! И все это я слышу от вас?

Ли Конг невозмутимо ответил:

— Да, от меня! Я… я то, что я есть. Я ни во что не верю. Ни в добро, ни в зло. Я смелый человек. Но говорю вам: я не стал бы подниматься по ступеням Храма лис, сколько бы золота вы мне ни предложили.

Мередит подумал: «Он просто пытается запугать меня. Желтая собака старается не допустить меня к храму. Почему?» Произнес он только последнее слово:

— Почему?

— Китай очень стар, — сказал Ли Конг, — древние верования здесь еще сильны. Например, распространены легенды о женщинах-лисах. Женщины-лисы — духи природы. Разум земной, но нечеловеческий. Родственный дубовой роще Додоны, Кумскому гроту, волшебному дереву Жанны Д’Арк. В них многие верят, особенно в Кансу. Эти… духи… обладают силами, недоступными человеку. Потерпите немного, я вам расскажу о них. Они могут принимать только два земных облика: лисы и прекрасной женщины. Встречаются и мужчины-лисы, но легенды в основном связаны с женщинами. Для них не существует времени, вернее — они его хозяева. Для тех, кто оказывается в их власти, день может показаться тысячелетием, а тысячелетие — одним днем. Они могут открывать двери в иные миры, миры ужаса и миры радости… Если эти миры и иллюзорны, они не кажутся таковыми тем, перед кем распахнулись двери. Женщины-лисы могут помочь такому путешествию, а могут и помешать ему.

Мередит подумал: «Мы, кажется, подходим к сути». Китаец спокойно продолжал:

— Они могут заставить поверить во что угодно. Возможно, они создают фантомы, могут ранить и убивать. Они капризны и могут делать добро, независимо от добродетельности человека. Особенно они внимательны к беременным. Они могут войти в беременную, проникнуть внутрь через ее грудь или под ногтями пальцев… Они могут войти в нерожденного ребенка, который скоро должен родиться. В таких случаях мать всегда умирает. Они не могут вытеснить душу ребенка, но могут жить рядом с ней, вместе с нею. Странные легенды, друг мой, сам я в них не верю. Но именно из-за них ничто не может заставить меня подняться по ступеням Храма лис.

Мередит снова подумал: «Он пытается запугать меня! Что он обо мне думает — что я полный идиот и поверю этому суеверному бреду?» Он сказал высоким голосом, на который срывался, когда терял хладнокровие:

— Что это за игры, Ли Конг? Вы хотите меня обмануть? Хотите сказать, что вы на моем месте не пошли бы в храм за этим ублюдком? Почему?

Китаец ответил:

— Мой друг, моя игра с вами сыграна. Я не говорю, что вы не пойдете. Но, вы правы, если бы я был на вашем месте, то не пошел бы. Ни за что.

Американец ударил сжатым кулаком по столу.

— И вы хотите, чтобы я серьезно воспринимал этот вздор? Не думайте, что откажусь только потому, что какая-то желтая… — он испуганно смолк.

Китаец вежливо закончил:

— Из-за каких-то суеверий желтых людей. Позвольте указать вам еще на несколько тревожащих обстоятельств. Считается, что в Храме лис живут пять таких женщин-лис. Пять… духов. Они сестры. Ко мне были отправлены три вестника с сообщением о результате засады. Первый должен был добраться до меня через три недели после происшествия. Он исчез. Второго отправили с неделю спустя. Он тоже исчез. Но третий, с вестью о смерти жены вашего брата и о рождении ребенка, прилетел как на крыльях ветра. Почему не дошли первые два? Потому что кто-то хотел, чтобы мы были в неведении до рождения ребенка? Кто?

Далее, из Кансу не пришло вообще никаких вестей о нападении на вашего брата. Это, друг мой, ставит перед нами дополнительные проблемы. Вы не можете сказать, что знаете о смерти вашего брата. Вам придется говорить, откуда вы это знаете. Поэтому официально послать за ребенком вы не можете. Вам придется ехать самому — под каким-нибудь предлогом. Мне кажется, что тот, кто пропустил третьего вестника, хочет, чтобы явились вы сами.

Мередит снова ударил по столу.

— Я поеду!

— В-третьих, — продолжал Ли Конг, — мой вестник сообщил, что сбежавшая женщина поднялась по лестнице Храма лис. И когда воины почти догнали ее, между нею и ими оказалась лиса. И что эта лиса превратилась в женщину, которая, в свою очередь, превратила их предводителя в бешеного пса. И они удрали. Я думаю, — задумчиво сказал Ли Конг, — что я тоже удрал бы.

Мередит ничего не ответил, но продолжал как заведенный ударять кулаком по столу, а в глазах его полыхала ярость.

— Вы думаете, — сказал Ли Конг, — о трусливых желтых собаках! Конечно, они убежали. Полны по горло ромом и опиумом! Конечно!

Именно так Мередит и подумал, но предпочел промолчать.

— И наконец, — сказал Ли Конг, — жена вашего брата умерла при рождении ребенка…

— Потому что шлюха-лиса забралась в нее, — усмехнулся Мередит и, откинувшись, засмеялся высоким тонким смехом.

Китаец на мгновение утратил свое спокойствие, привстал, потом снова сел. Потом терпеливо сказал:

— Если решитесь подниматься по лестнице, поезжайте верхом на лошади. Предпочтительно на английской, на которой охотятся за лисами.

Он зажег новую сигарету.

— Если решитесь отправиться, возьмите с собой двух человек, таких же свободных от позорных суеверий, как и вы. Я знаю как раз двоих. Один немец, другой француз. Храбрые и решительные люди. Поезжайте втроем. Держите при себе как можно меньше китайцев. Когда подойдете к храму, поднимайтесь по ступеням одни. Туда не берите с собой ни одного китайца, — он серьезно сказал: — Я поручусь за этих двоих. Больше того, за них ручается Дом Небесных Ожиданий. Конечно, им нужно будет заплатить.

Мередит спросил:

— Сколько?

— Не знаю. Думаю, много. Вероятно, не меньше пяти тысяч долларов.

Мередит подумал: «Вот зачем он все это придумал. Это ловушка».

Ли Конг будто прочел его мысли. Он очень неторопливо и взвешенно сказал:

— Послушайте, Мередит. Я больше ничего от вас не хочу. Я не говорил с этими людьми. Они не знают и не узнают от меня ничего о той операции, за которую вы мне только что заплатили. Наши дела закончены. Вы мне не нравитесь, и я надеюсь, что мы больше никогда не встретимся. Я внятно говорю?

Мередит так же неторопливо ответил:

— На редкость внятно. Продолжайте.

— Они должны только знать, что вы беспокоитесь о брате. Когда по дороге вы обнаружите, что ваш брат и его жена мертвы и что остался ребенок, вы, естественно, захотите забрать с собой ребенка. Если вам откажутся отдать ребенка и понадобится кого-то убивать, они вам очень помогут. Это все. Я сведу вас с этими людьми. И позабочусь, чтобы все, с кем у меня есть связь, не мешали вам на пути в Кансу и на обратной дороге — если вы ухитритесь уцелеть. Если бы не обязательства, о которых я говорил, я бы и этого не сделал. Я и пальцем бы не пошевелил, чтобы помочь вам. После того, как вы выйдете из дверей этого дома, вы для меня больше не существуете. Я не желаю иметь ничего общего с Ю Чином и с теми, кто идет в Храм лис. Если мы когда-нибудь встретимся — не заговаривайте со мной. Не показывайте, что мы знакомы! Никогда не говорите со мной, никогда не пишите мне, не думайте обо мне. Между нами все кончено. Ясно?

Мередит, улыбаясь, кивнул. Подумал: «Я ошибался, думая, что он не хочет пускать меня в храм. Желтая крыса просто боится… он верит в эти идиотские предрассудки! Даже Америка не смогла выбить этого из его тупой китайской башки!»

Мысль эта позабавила его. Помогла отнестись к Ли Конгу с презрительной снисходительностью. Пробудила приятное чувство собственного превосходства. Он сказал несколько свысока, вернув былой гонор:

— Ясней, чем вы думаете, Ли Конг. Где я встречусь с вашими друзьями?

— Они будут у вас в отеле ровно в час, если вас это устроит.

— Устроит. Как их зовут?

— Они вам скажут. У них будет с собой моя письменная рекомендация.

Ли Конг встал. Он остановился у двери и вежливо поклонился. Мередит прошел мимо него. Они миновали коридор и через извилистый переулок выбрались на улицу. Это была не та улица, с которой он вошел. Его ждал кули. Ли Конг с поклоном усадил его.

— Пусть наши тени больше никогда не соприкоснутся, — церемонно сказал китаец. И добавил неожиданно угрожающим тоном: — Ради вашего здоровья!

Повернулся и исчез в переулке. Кули быстро побежал.

Месяц спустя в середине солнечного дня Мередит выехал на зеленую поляну и увидел первые ступени лестницы, ведущей к Храму лис. Рядом с ним ехали фон Бреннер и Лассаль, два храбрых и решительных человека, которых рекомендовал ему Ли Конг. Они вели себя крайне деликатно. Без всяких комментариев они приняли его объяснение, что он хочет узнать о судьбе брата, проявили должное сочувствие и не задавали неудобных вопросов. Оба могли говорить по-китайски и на нескольких диалектах. Лассаль знал Кансу и был даже немного знаком с местностью, в которой расположен Храм лис.

Мередит для маскировки расспрашивал жителей в тех поселках, через которые проезжал Мартин, и здесь немец и француз были его переводчиками. Когда им сообщали, что это место отряд брата миновал в добром здравии, казалось, что они верят, будто для Чарлза это добрая новость.

Либо они превосходные актеры, либо Ли Конг сдержал слово и действительно не посвятил их в подробности. Но вторая версия вскоре после вступления в Кансу несколько поколебалась. Француз слишком небрежно сказал, что если нужно подобраться к храму незаметно, минуя все деревни, то он знает обходной путь. Он заметил, что священник храма, несомненно, осведомлен об их приближении, но ожидает, что они пойдут обычной дорогой. Таким образом его можно застать врасплох.

Мередит оказался в затруднительном положении. Согласиться с этим предложением значило признать, что истинная цель экспедиции — храм, а то, что он говорил раньше, всего лишь предлог, и беспокойные расспросы в пути — обман. Он резко ответил, что у него нет причины заставать священника врасплох, что Ю Чин почтенный ученый, старый друг его брата и когда они до него доберутся, беспокоиться будет не о чем. Почему Лассаль считает, что нужно действовать тайно? Француз вежливо ответил, что если бы он знал об этой дружбе, такая мысль ни на мгновение не пришла бы ему в голову.

Сам же Мередит опасался Ю Чина не больше, чем женщин-лис Ли Конга. Вспоминая, как китаец старался запугать его своей болтовней об этой желтой Матушке-Гусыне, он испытывал презрение, которое несколько компенсировало перенесенное унижение. Он часто слышал, как Мартин превозносит мудрость и добродетели Ю Чина, но это лишь доказывало, насколько непрактичен был Мартин, который просто преждевременно впал в старческое безумие, что стало ясно, когда он женился на этой юной искательнице богатства, годной ему в дочери… Это был уже не тот брат, какого он знал раньше… кто мог бы сказать, как пошли бы дела дальше… это безумие могло их всех разорить, погубить… Старческий мозг в здоровом теле… если бы Мартин страдал от какой-нибудь тяжелой неизлечимой болезни и попросил бы помочь ему умереть, Чарлз, несомненно, сделал бы это… ну, и какая разница между этим и тем, что он в действительности сделал? То, что пришлось пожертвовать девчонкой и ее отродьем, конечно, плохо… но другого выхода не было.

Так Мередит оправдывал себя. Но, разумеется, у него не было причин довериться своим спутникам.

Он не совсем понимал, что станет делать с ребенком, когда тот окажется у него в руках. Девочке всего два месяца, а дорога в Пекин долгая. В храме должна быть какая-нибудь женщина. Он устроит так, что она поедет с ними в Пекин. Если что-то случится, если девочка в пути заболеет, это не его вина. Ее законное место, очевидно, в семье ее отца. А не в языческом храме в глубине Китая. Никто не обвинит его, что он захотел привезти ее домой… даже если с ней что-нибудь произойдет.

Но, поразмыслив, он решил, что это опасный вариант. Придется привезти ее целой и невредимой и доказать, что она дочь его брата. Лучше доставить ее в Пекин живой… может, даже лучше, если она живой попадет в Штаты, и будет законно установлена опека и передано наследство. Времени впереди много. А он получит свои полмиллиона и увеличенный процент с доходов, это поможет продержаться до тех пор, пока… что-нибудь не случится и все состояние не перейдет к нему. Он цинично подумал: «Ну, что ж, пока это чертово отродье в безопасности».

Утром они проехали через деревню. Их встретил староста и в ответ на обычные вопросы дал полный отчет об убийстве, бегстве Джин, о ее смерти в храме и о рождении ребенка.

Рассказ был настолько подробен, что у Мередита родилось легкое подозрение. Как будто этот человек заучил свой текст. Время от времени он подзывал какого-нибудь жителя для подтверждения его слов. Но все же Чарлз постарался проявить должное горе и желание наказать убийц. А Бреннер и Лассаль, разумеется, выразили ему глубокое сочувствие.

Наконец он сказал:

— Прежде всего нужно увезти ребенка в Пекин. Там я найму хороших белых нянек. Здесь придется найти женщину, которая будет заботиться о ребенке в дороге. Я хочу, чтобы девочка как можно скорее оказалась в Штатах под присмотром моей жены. И хочу привести в действие механизм наказания убийц, хотя понимаю, что здесь особенно надеяться не на что…

Спутники согласились, что желательно побыстрее отвезти девочку к его жене и что надежд на наказание убийц мало.

И вот теперь он стоит, глядя на древние ступени, которые приведут его к цели…

— По этой лестнице не подняться на лошади, если только это не цирковая лошадь. А таких здесь, кажется, нет.

Лассаль улыбнулся.

— К храму на лошади вообще не подняться. Там выше ступени еще более крутые. А тропы никакой нет. Нужно идти пешком.

Мередит подозрительно сказал:

— Похоже, вы хорошо знаете это место, Лассаль. Вы бывали раньше в храме?

— Нет, но я разговаривал с теми, кто в нем был, — ответил француз.

— Ли Конг посоветовал мне взять лошадь. Сказал, что женщины-лисы боятся их, — улыбнулся Мередит.

Бреннер рассмеялся:

— Die Fuchs-Damen! Всегда хотел их увидеть. Точно так же, как хотел увидеть одного из тех лунных лучников, о которых говорили во время войны. Да! Лучника я хотел бы угостить пулей, но для женщины-лисы у меня нашлось бы другое оружие. Да!

Лассаль уклончиво заметил:

— Трудно кое-что изгнать из головы китайцев, кое-какие вещи…

Бреннер сказал Мередиту:

— Я хотел бы задать вопрос. Насколько далеко мы зайдем, пытаясь забрать ребенка? А если священник решит нам его не отдавать? Как далеко мы можем зайти, убеждая его? — И задумчиво добавил:

— Староста сказал, что со священником три женщины и четверо мужчин. — Потом еще более задумчиво: — Рассказ старосты был полон подробностей. Он подозрительно много знает. Мне это не нравится, совсем не нравится.

Лассаль кивнул, ничего не говоря и вопросительно глядя на Мередита.

— Не вижу, на каком основании Ю Чин отказался бы отдать нам ребенка, — пожал плечами Мередит. — Я его дядя и законный опекун. Отец девочки, мой брат, оставил распоряжение на случай своей смерти. Ну, он умер. Если священник откажется отдать ребенка добровольно, я буду иметь право применить силу. Если священник при этом будет ранен, винить он должен только себя. Если его люди нападут на нас и будут ранены, мы в этом не виноваты. Так или иначе, ребенка я заберу.

Лассаль мрачно сказал:

— Если дело дойдет до схватки, обратно поедем тем путем, о котором я вам говорил. В Кансу для нас будет лучше, если мы не покажемся ни в одной деревне. И нам придется ехать со скоростью, которая может повредить ребенку.

— Надеюсь, у нас не будет неприятностей с Ю Чином, — ответил Мередит.

Путешественники привели с собой четвертую лошадь, крепкое животное с широким китайским седлом, на каких ездят женщины. Лошадей они привязали внизу и начали подниматься по лестнице. Вначале они разговаривали о всякой чепухе, постепенно их голоса поглотила окружающая тишина. Высокие сосны смотрели, как они проходят мимо. Скорчившиеся кусты следили за ними. Путники никого не видели, ничего не слышали, но постепенно стали такими же настороженными, как сосны и кусты, руки их не отрывались от рукоятей пистолетов, как будто прикосновение к оружию придавало им уверенности. С лиц их тек пот, как струится он со спин испуганных лошадей, когда они чувствуют, но не видят и не слышат опасность.

И тут все напряжение пропало, улетучилось, сгинуло. Они по-прежнему молчали, но распрямились, перевели дыхание, руки их оставили рукояти оружия. Перед ними показалась черепичная крыша Храма лис и его мирный голубой бассейн. На каменной скамье сидел человек. Он встал и пошел к храму. По обе стороны от него шли рыжие собаки. И вдруг путники поняли, что это не собаки, а лисы.

Путники обогнули храм. В коричневой стене не было двери, — только шесть высоких окон, казалось, наблюдали за их приближением. Сами они никого не видели. Подошли к фасаду храма. Человек, которого они заметили у бассейна, ждал их здесь. Лисы исчезли.

Мередит ожидал встретить пожилого человека, слабого, может быть, даже дряхлого. Лицо, которое он увидел, несомненно, старое, но глаза на нем молодые и поразительно живые. Большие, черные, подвижные, они притягивали к себе. Одет человек был в серебристо-голубое одеяние, на груди серебром вышита голова лисы.

Мередит подумал: «Он совсем не таков, как я ожидал». Он нетерпеливо покачал головой, как будто избавляясь от оцепенения. Сделал шаг вперед, протянул руку. Сказал:

— Я Чарлз Мередит. Вы Ю Чин, друг моего брата…

Священник ответил:

— Я ждал вас, Чарлз Мередит. Вы уже знаете, что произошло. Деревенский староста милостиво снял с меня тяжесть вручения вам первого цветка печального знания.

Мередит сообразил: «Откуда он об этом знает? Деревня отсюда в половине дня пути. Мы двигались быстро, и никто не мог добраться сюда раньше нас».

Священник взял его протянутую руку. Но не пожал, а пальцами обхватил запястье. Мередит почувствовал, как странные холодные иголочки покалывают его руку, распространяясь к плечу. Черные глаза пристально смотрели на него, и он ощутил то же прохладное оцепенение в мозгу. Рука разжалась, взгляд отпустил. Мередит почувствовал, что одновременно что-то уходит из его мозга.

— И ваши друзья… — Ю Чин так же схватил руку Бреннера, глянул ему в глаза. Потом повернулся к Лассалю. Француз убрал руки за спину, отвел взгляд. Поклонился и сказал:

— Для меня это слишком большая честь, почтенный отец мудрости.

Мгновение Ю Чин задумчиво смотрел на него. Потом обратился к Мередиту:

— О вашем брате и его жене больше сказать нечего. Они ушли. Вы увидите девочку.

Мередит резко ответил:

— Я пришел забрать ее с собой, Ю Чин.

Священник, казалось, его не услышал.

— Идемте в храм, и вы ее увидите.

Сквозь изъеденные временем колонны он прошел в зал, в котором умерла Джин Мередит. Трое следовали за ним. В зале стояла странная пугающая полутьма. Мередит предположил, что это сказывается контраст с ярким солнцем. Казалось, все помещение заполнено молчаливыми внимательными тенями. Алтарь из зеленого камня, на нем пять древних ламп молочного гагата. Лампы круглые, и в четырех из них горят свечи, превращая светильники в четыре маленькие луны. Священник подвел их к алтарю. Неподалеку стоял огромный бронзовый сосуд, похожий на крещенскую купель. Между алтарем и сосудом — старая китайская колыбель, а в ней запеленутый ребенок. Девочка. Она спала, поднеся ко рту сжатый кулачок с ямочкой.

Священник негромко сказал:

— Это дочь вашего брата, Чарлз Мередит. Нагнитесь. Я хочу вам кое-что показать. Пусть ваши друзья тоже посмотрят.

Трое склонились к колыбели. Священник осторожно откинул пеленку. На груди, над сердцем, было родимое пятно в форме колеблемого ветром пламени свечи. Лассаль поднял руку, показывая пальцем, но прежде чем он смог заговорить, священник схватил его за запястье. Посмотрел французу в глаза. Строго сказал:

— Не будите ее.

Француз несколько мгновений глядел на него, потом прошептал онемевшими губами:

— Вы дьявол!

Священник отпустил его руку. Спокойно сказал Мередиту:

— Я показал вам это родимое пятно, чтобы вы его узнали, когда снова увидите девочку. А это, Чарлз Мередит, будет не скоро.

Мередит почувствовал приступ гнева, голова закружилась… Он прошептал:

— Загородите меня, Бреннер! Лассаль, придушите его!

И наклонился, чтобы взять девочку из колыбели. Застыл. Руки схватили пустой воздух. И ребенок, и колыбель исчезли. Он поднял голову. Священник тоже исчез.

На месте Ю Чина стоял ряд лучников. Больше десяти. Четыре светильника отбрасывали на них тени. Они были в древних кольчугах, на головах блестели черные шлемы. Из-под забрал смотрели с бесстрастных лиц желтые раскосые глаза. Луки натянуты, тетивы напряжены, треугольные головки стрел, как змеи перед укусом… Мередит тупо смотрел на них. Откуда они взялись? Во главе цепи стоял гигант семи футов росту, с каким-то древним лицом, как будто вырезанным из грушевого дерева. Его стрела была нацелена Мередиту в сердце. Остальные…

Он прыгнул назад, встал между Бреннером и Лассалем. Они недоверчиво смотрели на линию лучников. Чарлз увидел, как немец поднял пистолет, услышал, как он хрипло сказал:

— Лунные лучники…

Услышал крик Лассаля: «Бросай, дурак!» Услышал щелчок тетивы, свист стрелы, увидел, как стрела пронзила запястье немца и пистолет со звоном упал на пол храма.

Лассаль бросил свой пистолет и крикнул:

— Не двигайтесь, Мередит!

Неожиданно под алтарем в свете четырех светильников Мередит снова увидел колыбель и в ней спящего ребенка.

Рядом с колыбелью стоял Ю Чин.

Священник поманил его. Лучники расступились, и Мередит прошел к алтарю. Ю Чин смотрел на него непроницаемым взором. Тем же спокойным тоном, совершенно лишенным гнева или упрека, сказал:

— Я знаю правду о гибели вашего брата. Вы считаете, что я ничего не смогу доказать. Вы правы — не смогу. В земном суде. А другого вы не боитесь. Но слушайте внимательно: у вас все же есть основания бояться меня. Однажды ребенок вашего брата будет послан к вам. До этого дня аккуратно заботьтесь об интересах девочки и не пытайтесь — прямо или косвенно — ей повредить. У вас есть деньги, оставленные вам братом. В вашем распоряжении проценты с состояния. Пройдет не меньше семи лет, прежде чем она появится. Хорошо используйте эти годы, Чарлз Мередит. Постарайтесь хотя бы отчасти загладить причиненное вами зло, хотя, конечно, полностью погасить свой долг вы не сможете. Но говорю вам: не пытайтесь отыскать ребенка, прежде чем его к вам пришлют. Не досаждайте мне. А когда она явится к вам, дело будет уже не в моих руках. Вы меня поняли, Чарлз Мередит?

Мередит услышал собственный голос:

— Я вас понял. Все будет так, как вы говорите.

Ю Чин достал из-под одежды пакет.

— Здесь описаны обстоятельства смерти вашего брата, смерти его жены и рождения ребенка. Они засвидетельствованы мною и другими очевидцами. Моей подписи достаточно, чтобы документу поверили. Я указал причины, по которым считаю бесполезным добиваться наказания убийц вашего брата и его спутников. Написал, что предводитель нападавших пойман и казнен. Это правда! Истинные причины моих действий останутся вам неизвестны. Теперь поднимите ваше бесполезное оружие — по крайней мере, здесь оно бесполезно — берите бумаги и уходите!

Мередит взял документы. Поднял пистолеты. Повернулся и прошел между лучниками к выходу, где под прицелом стрел стояли Бреннер и Лассаль. Они вышли из храма и двинулись по древней дороге.

Молча, как в полусне, миновали они бдительные сосны и вскоре оказались на поляне, где оставили лошадей…

Немец вдруг разразился проклятьем. Все трое будто проснулись. Фон Бреннер воскликнул:

— Стрела! Черт, где моя рана? Никакого следа! Лассаль, Мередит, смотрите, никакого следа!

Лассаль очень тихо ответил:

— Никакой стрелы не было, фон Бреннер. И лучников не было. И давайте побыстрее уйдем отсюда.

— Но я видел, как ударила стрела, — возразил Мередит.

— И лучников видел.

— Подержав человека за запястье, Ю Чин овладевает его мозгом, — произнес Лассаль. — Если бы мы не поверили в реальность лучников… мы бы их и не увидели. Лучники не могли причинить вам вреда, фон Бреннер. Но священник управлял нами. Нам пришлось поверить в их реальность. — Он отвязал свою лошадь. Повернулся к Мередиту, поставив ногу в стремя. — Ю Чин угрожал вам?

Мередит с угрюмым весельем ответил:

— Да… но дал мне семь лет отсрочки.

— Хорошо, — сказал Лассаль, — тогда мы возвращаемся в Пекин. Переночуем в деревне этого слишком информированного старосты, назад поедем открыто. Но быстро.

Он стиснул коленями бока лошади и поскакал вперед. Остальные последовали за ним. Лошадь с широким китайским седлом спокойно смотрела им вслед.

Через два часа после наступления темноты они добрались до деревни. Староста был вежлив, — дал им пищу и ночлег, — но крайне неразговорчив. Мередит молчал. Перед тем как закутаться в одеяло, он сказал Лассалю:

— Когда священник схватил вас за руку, вы собирались что-то сказать… что-то о родимом пятне на груди ребенка. Что именно?

— Я хотел сказать, что это символ женщины-лисы, — спокойно ответил Лассаль.

— Не прикидывайтесь, что вы верите в этот вздор!

— Я вам говорю только, что такое пятно — символ женщины-лисы.

Вмешался фон Бреннер:

— Я видывал странные вещи в этом проклятом Китае и в других местах, Пьер. Но никогда стрела не протыкала руку человека, чтобы не оставить никакого следа…

Лассаль терпеливо ответил:

— Послушайте, Франц. Священник — великий человек. Я видел, как нечто подобное проделывают так называемые волшебники в Индии и Тибете. Но никогда не видел такой полноты, такого совершенства. Лучники пришли в наш мозг по воле священника — да, это я знаю. Но говорю вам, Франц, если бы вы поверили, что стрела пронзила вам сердце, сердце ваше остановилось бы. Повторяю — он великий человек, этот священник.

— Но… — начал Мередит.

— Ради Бога, неужели вы так ничего и не поняли? — Лассаль закутался в одеяла и замолчал.

Мередит долго не мог заснуть. Он размышлял.

«Ю Чин ни черта не знает. Если бы знал, разве пообещал бы отдать мне ребенка? Он понимает, что ничего нельзя доказать. Он считает, что может запугать меня, и когда девочка вырастет, я со страху отдам ей наследство. А Лассаль такой же сумасшедший, как Ли Конг. Лучники все время где-то прятались. Они, конечно, реальны. А если это гипноз, хотел бы я посмотреть, как я вспомню все это в Нью-Йорке!»

Он рассмеялся.

Очень хорошее соглашение, решил он наконец. Вероятно, священник не пришлет ему девочку… еще лет десять. А тем временем… «Хотел бы я посмотреть на этот ряд лучников в ночном клубе Бронкса!» Экспедиция завершилась успешно. Священник такой же сумасшедший, как Мартин.

Чарлз был доволен. И уснул спокойным глубоким сном.