Полковник Сэмюэль Шеридан Шелби допил остатки бренди, встал, прошелся по роскошному ковру, устилавшему пол гостиной, и остановился перед зеркалом, висевшим над камином. Странно было видеть себя вновь в военной форме. Полковник попытался пригладить свои длинные спутанные волосы, которые явно следовало бы укоротить. Летиция, конечно, останется недовольна его внешним видом и язвительно заметит, что ее супруг похож скорее на лесного бродягу, чем на офицера армии Соединенных Штатов. Однако, возвратившись сегодня утром в Вашингтон после выполнения секретной миссии, Шелби просто не имел еще времени привести себя в порядок. Весь день полковник провел с президентом Джеймсом Мэдисоном и военным министром Уильямом Юстисом. Шелби устало протер глаза и тяжело вздохнул в предчувствии неприятной сцены, неизбежной при встрече с женой.

«Возможно, если бы у нас были дети, все сложилось бы иначе», — мрачно подумал он, плеснул себе еще бренди и опорожнил стакан.

Летиция забеременела вскоре после свадьбы, но разрешилась до времени. Сейчас у Сэмюэля были все основания подозревать, что она намеренно избавилась от ребенка. Президент Томас Джефферсон, предшественник Мэдисона, дал знать Шелби о несчастье, тот не медля бросил все дела в Канаде, примчался домой — и застал жену в спальне, окруженную толпой друзей и знакомых.

У изголовья кровати, как и следовало ожидать, дежурил Ричард Буллок. Сводный брат жены встретил Шелби ненавидящим взглядом, как если бы тот был лично виноват в том, что Летиция потеряла ребенка. А супруга выглядела на удивление похорошевшей, несмотря на пережитое. По плечам рассыпались искусно уложенные серебристые локоны, она смеялась, и легкий румянец заливал ее обычно бледные щеки. Однако, едва муж вошел в комнату, веселье Летиции как рукой сняло. Она с театрально горестным вздохом раскрыла ему навстречу объятия, огромные янтарные глаза наполнились слезами.

Когда Ричард выпроводил посторонних из спальни, Летиция тесно прижалась к груди мужа, уверяя его, что вне себя от боли утраты и никогда больше не отважится завести ребенка. В то время Сэмюэль оправдывал ее настроение перенесенными страданиями, но месяцы сливались в годы, а Тиш оставалась верна принятому решению. Сэмюэлю попадались на глаза губки и склянки с резко пахнувшей жидкостью, которыми пользовалась жена, чтобы избежать зачатия.

А через несколько лет совместной жизни Шелби уже был благодарен судьбе за то, что их брак с Летицией оказался бесплодным. Появись у них ребенок, он стал бы в руках Летиции орудием, с помощью которого она смогла бы манипулировать мужем по своему усмотрению, и вдобавок превратился бы в жертву открытой вражды между родителями.

Полковник присел на диван. В доме царила тишина. Как сообщили слуги, Летиция отправилась к портнихе за новым платьем, в котором намеревалась появиться сегодня на балу у сенатора Дауни. Супруга Шелби не пропускала ни единого приема в Вашингтоне, вне зависимости от того, был ли муж рядом либо в отъезде. В его отсутствие ее неизменно сопровождал Ричард, но это не вызывало кривотолков, поскольку они росли вместе как брат и сестра. «Надо отдать должное Тиш: она никогда не даст повода для пересудов и сплетен», — зло подумал Шелби, внутренне готовясь к тяжелому разговору с женой.

Пробираясь верхом по болотам Флориды, почти задыхаясь порой от жары, полковник много размышлял о том, что ему делать со своей неудавшейся семейной жизнью. Та же проблема стояла в свое время перед его отцом Элхананом Шелби. Но отцу Сэмюэля повезло — легкомысленная француженка-жена без шума и скандалов оставила его и вернулась в Париж. Тиш вряд ли сдастся так же легко. По мнению Сэмюэля, надеяться на это не приходилось. Она обязательно прольет море слез, устроит истерику, станет угрожать и швырять в мужа щетками для волос. Он горько рассмеялся, припомнив, как пытался избежать судьбы, постигшей отца, которого жизнь связала с женщиной с непредсказуемым характером, и поэтому сам выбрал в жены благовоспитанную девушку из аристократической виргинской семьи. Летиция Аннабелла Соамс казалась воплощением скромности, когда Сэмюэль познакомился с ней.

Однако нет смысла бить себя в грудь из-за прошлых ошибок. «Да и напиваться с горя негоже», — мелькнуло в голове, и Шелби решительно заткнул пробкой хрустальный графин с бренди. Какое-то время он угрюмо рассматривал сверкающие грани этого произведения искусства. Из Уотерфорда, куплен на деньги отца Летиции и проделал долгий путь из Ирландии. Большая часть роскошной мебели из красного дерева прибыла морем из мастерских Данкана Файфа в Нью-Йорке. Да и сам этот великолепный дом был оплачен деньгами семейства Соамс.

— Женитьба на богатых счастья не приносит, — пробормотал Шелби, заслышав стук лошадиных копыт во дворе.

Тиш вернулась от портнихи, и верный Ричард следовал за ней, нагруженный горой коробок, перевязанных разноцветными лентами. Из холла донеслись переливы смеха, и в этот момент высокие напольные часы стали мерно отбивать время. Затем послышался голос Тобиаса, торжественно возвестившего:

— Госпожа, хозяин вернулся и ждет вас в гостиной.

Наспех распрощавшись с Ричардом, Тиш распахнула дверь и величаво вплыла в помещение. Никому, кроме Летиции Соамс Шелби, не удавалось довести до совершенства искусство появления на публике. По сравнению с ней меркла даже несравненная Долли Мэдисон, жена президента. Тиш лишь ступила за порог и остановилась, держа маленькую, унизанную кольцами руку у тонкой белой шеи и как бы любуясь собой со стороны. Высоко поднятые бледно-золотистые волосы виднелись из-под полей шелкового красного, в тон платью из богатого бархата на гагатовых пуговицах, капора. Летиция быстро окинула мужа оценивающим взглядом с головы до пят.

— Сэмюэль, дорогой. Я… никак не ожидала. Думала, тебя не будет еще несколько недель, — холодно проговорила она, моментально подметив его помятый мундир и растрепанные волосы, и, сняв капор, поправила прическу.

— Ситуация в Британской Флориде неожиданно резко обострилась, — отозвался Шелби. — Пришлось срочно возвратиться и доложить обстановку президенту.

— Значит, придется воевать? — спросила она, приложилась губами к губам мужа и откинула голову, чтобы насладиться произведенным эффектом.

Он ответил ироническим взглядом и насмешливо сказал:

— Тебе в высшей степени наплевать, будут ли Соединенные Штаты воевать с Британией или даже со всем войском Наполеона.

— Не спорю, но мне кажется, что во время войны перед полковником открывается возможность стать генералом, если заполучить нужную должность и проявить себя, — рассудительно заметила она, снимая пальцами пушинку с рукава мундира, как и надлежит заботливой жене.

Шелби решительно отбросил ее руку.

— Мы обсуждали эту тему уже тысячи раз, Тиш, и так ни до чего не договорились, — возразил он бесстрастным тоном.

Летиция зло топнула ногой:

— Мы не можем договориться, потому что ты слишком упрям и не желаешь думать о будущем. Неужели непонятно, что мой отец мог бы передать тебе свое место в сенате, если бы за тобой числились военные заслуги? Ты мог бы даже претендовать на кресло в Белом доме! Согласись, что совместными усилиями мы можем добиться чего угодно. Победа практически гарантирована, поскольку мы представляем лучшие семьи Виргинии и стоим неизмеримо выше безвестного Мэдисона. Достаточно вспомнить, что его жена происходит из семьи квакеров Филадельфии. Она — никто.

— Эта «никто» — самая гостеприимная хозяйка и любимица нации. Тебе никогда не занять ее места, — отрезал Шелби.

— И все потому, что ты согласен, переодевшись в лохмотья, будто преступник, рыскать повсюду и выполнять всю грязную работу — сначала для Джефферсона, а теперь для Мэдисона, причем все почести достаются им.

— Позволь напомнить, что путь президента не усыпан розами и проблем у него хватает. Я могу принести своей стране наибольшую пользу, если буду делать то, что у меня лучше всего получается. Дискутировать на эту тему я не намерен. Вопрос закрыт, Тиш.

Он с трудом сдерживал гнев, глаза его сверкали недобрым огнем. Почувствовав, что в любую минуту Шелби может взорваться, Летиция решила поменять тактику. Кокетливо взмахнув пушистыми ресницами, она прильнула к мужу, нежно обняла и поцеловала в шею.

— Давай не будем ссориться в твой первый вечер дома, милый. Прости, я была не права и зря вспылила. — Она прижалась к нему полной грудью, затем отвернулась и начала торопливо расстегивать длинный ряд пуговиц на платье. — Запри дверь гостиной, Сэмюэль, — глухо попросила она. — Мы слишком долго не были вместе по-настоящему.

— Нет, Тиш, это не поможет. — Он отодвинулся от жены и перевел взгляд на открывавшуюся за высоким окном унылую панораму «столицы дикости», как прозвали Вашингтон европейские острословы. В заболоченной низине, заросшей густой травой и кустами бузины, вкривь и вкось стояли двух- и трехэтажные кирпичные дома. Рваными ранами выглядели площадки для новых построек, утыканные свежими пнями, грубыми и неотесанными, как и сам город.

Тиш проследила за взглядом мужа и сразу выделила из всех зданий Конгресс, возвышавшийся на северном берегу Потомака. Из окон на противоположной стороне дома открывался вид на резиденцию президента из бледно-желтого камня. Именно эта желанная цель стояла перед мысленным взором Тиш, когда она вскочила на ноги, повела плечами и позволила платью соскользнуть на пол.

— Я все время думала о тебе, Сэмюэль… и очень по тебе соскучилась, дорогой, — проговорила она льстивым голосом и потянула мужа за руку, чтобы развернуть лицом к себе. На ней был кружевной французский корсет, подпиравший роскошную грудь, представшую перед супругом во всем своем великолепии. Сквозь прозрачный розовый шелк лифа проглядывали твердые соски.

Сэмюэль тоже встал и удивленно уставился на жену, которая принялась расстегивать пуговицы на его мундире.

— Ты не перестаешь меня поражать, — насмешливо заметил он. — В день моего отъезда во Флориду ты устроила дикую сцену, орала, как уличная торговка, и проклинала меня. Тогда ты желала только моей смерти и молила Бога, чтобы индейцы сняли с меня скальп либо чтобы англичане поставили меня к стенке и расстреляли. Два года ты не пускала меня в свою постель, а сейчас пытаешься соблазнить, словно ничего не случилось. С чего это тебе понадобилось играть роль любящей жены?

— Что бы между нами ни происходило, в постели тебе со мной всегда было хорошо, Сэмюэль, — нисколько не смущенная, возразила, капризно надув губки, Тиш.

— Ты права, Тиш, — усмехнувшись, признался в собственной слабости Шелби. — Но рано или поздно мужчина обязан начать работать головой, а не только тем местом, что между ног.

— Очень грубо и вульгарно, Сэмюэль, — парировала Тиш, внезапно вернувшаяся к роли горделивой виргинской красавицы, что было непросто для дамы, застывшей в полураздетом виде у окна гостиной.

— Нам следует серьезно поговорить… о самом главном. Посему советую тебе снова облачиться в твое изумительное платье и присесть, а я наполню бокалы. Думаю, нам обоим не помешает добрый глоток бренди.

Пейн, единственный сын Долли Мэдисон, не оправдал ее ожиданий и отдалился от матери. Вероятно, поэтому она взяла под свое крыло Сэмюэля, когда он начал работать в качестве специального агента на Томаса Джефферсона, давнего друга своего отца. Блистательная супруга Джеймса Мэдисона всегда выступала в роли хозяйки на мероприятиях, которые проводились от имени президента, и она же была общепризнанным арбитром во всех спорах насчет социального статуса обитателей столицы еще до того, как ее муж поселился в Белом доме.

«Нет ни одного мужчины в возрасте от восемнадцати до восьмидесяти лет, который не поддался бы очарованию Долли Мэдисон», — подумал Шелби, наблюдая за тем, как жена президента уверенно шествует по направлению к нему, по пути обворожительно улыбаясь и обмениваясь приветствиями с гостями, традиционно заполнявшими по средам ее знаменитый салон. Сама Жозефина Бонапарт не могла бы собрать в своем доме столь блистательное общество и, уж конечно, не шла ни в какое сравнение с неподражаемой Долли.

— Наконец-то ты здесь, Сэмюэль. Должна признаться, я до смерти беспокоюсь всякий раз, как ты отправляешься выполнять очередное опасное задание. Жизнь солдата так подвержена всяким случайностям, — проговорила она, на мгновение притянула Шелби к себе, а потом отстранила, дабы любовно осмотреть с ног до головы.

В свои сорок три года супруга президента была на редкость красивой женщиной. Ее темные волосы еще не тронула седина, молодо сияли ясные голубые глаза, цвет лица поражал свежестью. Одетая в модное муслиновое платье коричневого оттенка и соответствующего цвета тюрбан с кокетливо покачивающимися страусиными перьями, Долли была выше своего малорослого мужа, но все же ей приходилось задирать голову, чтобы взглянуть в глаза Шелби.

— Как видите, Долли, я вернулся из поездки живым и невредимым, и даже без единой царапины, — ответил он, сверкнув белозубой улыбкой.

— Да, вижу, что цел, не говоря уже о том, что красив до неприличия. Уверена, с тех пор, как ты вновь появился в Вашингтоне, все незамужние красавицы не знают покоя, да и некоторые замужние тоже, — добавила она со смехом.

— Пора, видно, ввести меня в курс всех последних сплетен, — в тон ей отозвался Шелби и подчеркнуто любезно предложил Долли руку.

— Ладно. С чего начнем? — весело согласилась та и повела Сэмюэля сквозь толпу гостей к дальней двери, по пути делясь разными мелкими новостями светской жизни. Но едва они оказались в пустынном коридоре, беззаботное выражение слетело с ее лица: — Надеюсь, у тебя есть новости? Что сказал вчера посол?

— Мягко говоря, он был крайне немногословен, против обыкновения, — сухо признал Шелби. — Его британские друзья в Канаде сообщили ему нечто отрезвляющее. Они ожидают, что Америка объявит войну.

— Боюсь, подобного развития событий следовало ожидать, — ирландские голубые глаза Долли сверкнули, — хотя Джемми все еще надеется избежать конфликта.

— Насколько мне известно, «ястребы» в Конгрессе оказывают на него усиленное давление. Именно поэтому я привез из Британской Флориды для беседы с президентом некоего флибустьера по имени Алленворти. Кстати, не вернулся ли новый государственный секретарь? Ему следует послушать этого Алленворти. Сейчас вся южная граница напоминает пороховой погреб, да и в районе Миссисипи очень неспокойно.

— Мистер Монро только что вернулся и будет присутствовать на вашей встрече. Ты мне сообщишь, где она состоится? — спросила она.

Шелби вынул из нагрудного кармана клочок бумаги и передал Долли:

— Алленворти категорически возражает против Вашингтона. Он будет ждать нас в указанном на бумаге месте. Прошу прощения за то, что доставляю неудобства президенту и господину Монро.

— Мне кажется, — в глазах Долли заплясали чертики, — Джемми даже получает удовольствие от всей этой секретности. — Ее лицо посерьезнело, и она притронулась к рукаву Шелби пухлой бледной рукой: — Как поживает Летиция, Сэмюэль?

Шелби грустно усмехнулся, припомнив вчерашнюю стычку с женой, но решил, что вдаваться в подробности не имеет смысла.

— Наша жизнь превратилась в сплошной кошмар, и вряд ли что-нибудь изменится, — сказал он. — Теперь я окончательно в этом убедился.

Шелби пересек небольшую гостиную, где они нашли прибежище, подошел к окну и молча уставился на улицу. Он стоял, выпрямив спину, лицо его приняло жесткое выражение, не позволявшее судить о страшной боли, сжимавшей грудь. Супруга президента искренне сочувствовала молодому человеку, такому гордому и независимому — и такому одинокому. Слишком часто женщины причиняли ему боль, неудивительно, что он им не доверяет. Долли приятно было сознавать, что она относится к тем немногим, кого Сэмюэль глубоко уважает.

— Наверное, это прозвучит не к месту, Сэмюэль, но, по-моему, Тиш просто не та женщина, которая тебе нужна. Возможно, другая…

Перед его мысленным взором встало волшебное видение: пара раскосых зеленых кошачьих глаз в обрамлении огненных волос, но он тряхнул головой, прогоняя наваждение.

— Нет. После этого моего неудачного романтического, так сказать, приключения я не склонен предполагать, что вообще существует женщина для меня. Разве что, конечно, вы сами решитесь бросить президента и бежать со мной куда глаза глядят, — пошутил он, намеренно переводя беседу в более легкий тон.

— Ах ты, льстец! Я же тебе в матери гожусь, — рассмеялась в ответ Долли и сразу прикусила язык, вспомнив, что ветреная и избалованная француженка, мать Сэмюэля, бросила мужа, когда сын был еще ребенком, и вернулась в Париж, забрав с собой любимую старшую дочь. Хотя с той поры брат и сестра воссоединились, сердце отца было разбито, и он медленно угас. — Сэмюэль, я не хотела…

— Я понимаю, Долли. И горько сожалею, что вы не приходитесь мне матерью. — И он поднес ее руку к губам, на что Долли ответила трепетной улыбкой.

— А я сожалею, что ты не мой сын, — проговорила она, и их глаза встретились, выражая полное взаимопонимание.

— Я собираюсь продать свою плантацию, — сменил тему Шелби. — После смерти отца я себя чувствую там не в своей тарелке.

— Я уверена, Элханан не стал бы возражать, — мягко заметила Долли. — Ведь за последние годы ты там практически и не бывал. Все время в разъездах.

— Я думаю пустить корни на Западе. Надеюсь начать новую жизнь в Сент-Луисе.

— В Сент-Луисе? Не там ли твоя сестра с мужем основали торговую фирму?

— Вы никогда ничего не забываете. Действительно, Сантьяго каждый год отправляется из Санта-Фе для торговли с американцами. Теперь, когда подрос их младший сын и его можно брать с собой, Лиза обычно путешествует вместе с мужем. Я не виделся с ними три года, с крестин моего тезки.

— Могу себе представить, как ты ждешь встречи с сестрой, но, Сэмюэль, дорогой… — в ее голосе зазвучали тревожные нотки, — что касается мужа твоей сестры…

— Не волнуйтесь, Долли, — успокоил он. — Мы уже помирились. Сантьяго Куинн — хороший человек, и Лиза с ним счастлива. Он стал неплохим бизнесменом и деньги гребет лопатой, но ему требуется компаньон, которому можно доверять. Так что я намерен войти в долю и займусь обустройством склада их фирмы в Америке.

— Но это же прекрасно! — радостно всплеснула руками Долли. — Для тебя это будет означать начало совсем иной жизни, хотя нам с Джемми тебя будет очень не хватать.

— Это все дело будущего. Я не собираюсь подавать в отставку в ближайшее время. Во всяком случае, пока на горизонте маячит призрак войны.

— Как всегда, долг для тебя превыше всего, Сэмюэль, — серьезно проговорила Долли. — Джемми будет рад этому, но мне бы не хотелось, чтобы ты жертвовал своим счастьем.

Прежде чем он успел ответить, в дверь тихо постучали.

— Это Тоби. Дает знать, что гости меня хватились, — пояснила Долли, дружески похлопав Шелби по руке. — Я передам Джемми твою бумагу с указанием места встречи, как только гости разойдутся. Думаю, к вечеру мой муж и мистер Монро смогут встретиться с тобой и твоим флибустьером.

— Пожалуй, вам лучше пойти одной. Я появлюсь попозже и постараюсь смешаться с толпой. В конце концов, нельзя же допустить, чтобы о супруге президента пошли сплетни. Как вы думаете?

— Ах ты, льстец, — ласково промурлыкала она и выплыла из комнаты.

Оливия решительно вошла за Шелби в темное помещение. Полковник принялся разматывать шарф, которым была перевязана рана. Он делал свое дело спокойно и уверенно. Рука его не дрогнула и в тот момент, когда лицо исказила гримаса боли. Расстегнув затем пуговицы форменного кителя, он быстро вынул из рукава здоровую руку и стал осторожно высвобождать раненую. Наблюдая за этой сценой, Оливия будто приросла к полу хижины и не могла отвести глаз от батистовой сорочки, оказавшейся под кителем. Тонкая ткань плотно охватывала широкие плечи и мягко облегала мускулистый торс. Не успела девушка осмыслить происходящее, как он начал снимать и сорочку. Это уже было чересчур.

— Что вы делаете? — воскликнула Оливия, и на последнем слове ее голос сорвался.

— Чтобы остановить кровотечение, нужно добраться до раны, а для этого необходимо обнажить руку, — рассудительно заявил он, продолжая стягивать безнадежно испорченную сорочку.

Она-то вообразила, будто видела достаточно сквозь тонкий батист, но вскоре поняла, что жестоко ошибалась. Под покрытой бронзовым загаром кожей заиграли мощные мускулы, когда полковник небрежно швырнул сорочку на грубую деревянную скамью возле стола. Грудь Шелби густо заросла черными волосами, спускавшимися узкой дорожкой вниз и исчезавшими под пряжкой пояса, который перехватывал тонкую талию. Оливия была готова позволить своим глазам путешествовать еще ниже, но ее отвлек тяжкий стон, вырвавшийся из плотно сжатых зубов полковника.

Сэмюэль невольно чертыхнулся, когда попытался согнуть раненую руку:

— Кровотечение усилилось. Если его быстро не остановить, я могу потерять сознание и истечь кровью прежде, чем вы доставите сюда врача. Боюсь, придется мне все же воспользоваться этой нижней юбкой.

— Какой юб-бкой? — запинаясь, промямлила она и сразу же сообразила, что сказала глупость.

— Надеюсь, вы не собираетесь упасть в обморок сейчас, когда со стрельбой давно покончено? — поинтересовался Шелби. Он говорил легким тоном, шутливо, но явно чувствовал себя скверно, и на лбу выступила испарина, хотя к вечеру заметно похолодало. — Я бы, конечно, попробовал поискать здесь кусок материи, пригодной для повязки, но весьма опасаюсь, что, даже если найду что-нибудь подходящее, могу схлопотать заражение крови, — добавил полковник, улыбаясь глазами.

Оливия вышла из оцепенения. У него вся рука залита кровью, а она не нашла лучшего занятия, как пялиться на его обнаженную грудь, будто никогда прежде ничего подобного не видела! Впрочем, если быть точной, ей действительно ни разу в жизни не случалось видеть обнаженную мужскую грудь. Непослушными руками Оливия попыталась оторвать кусок от нижней юбки, но плотная ткань не поддавалась.

— Простите. Позвольте мне, — попросил он с наигранной галантностью, опустился перед ней на колени и взялся здоровой рукой за край снежно-белой ткани. В другой руке сверкнул клинок длинного кинжала. Шелби надрезал прошитый край и с помощью девушки оторвал полоску длиной около ярда, чтобы хватило на повязку вокруг руки.

— Оторвите, пожалуйста, еще кусок примерно такой же длины, — попросил он и окунул раненую руку в ведро с холодной водой, которое прихватил с собой и поставил на стол. Сквозь стиснутые зубы прорвалось злое шипение, когда рука погрузилась в воду, но больше он не издал ни единого звука, тщательно промывая рану.

Оливия стояла рядом с кусками ткани наготове, чувствуя себя совершенно беспомощной. Ее слегка мутило от вида воды, густо окрашенной кровью. Безупречной формы плечо Шелби изуродовала глубокая борозда, пересекавшая бицепс. Девушка шумно сглотнула и придвинулась ближе, когда Сэмюэль вынул руку из ведра.

— Я сделаю повязку, — предложила Оливия.

Он вытянул руку и позволил девушке наложить ткань. Шелби ощущал дрожь, сотрясающую тело Оливии и передающуюся рукам.

— Затяните как можно туже, чтобы остановить кровотечение. О-ох! Вот так хорошо, — проговорил он, придерживая конец повязки на ране.

— Я же делаю вам больно! — жалобно воскликнула Оливия и отпустила повязку.

— Да нет же! Вернее, да, но ничего не поделаешь. Придется потерпеть, черт возьми! Ваша задача — обмотать ткань вокруг руки и завязать как можно туже. Только и всего.

С этими словами Шелби начал сам обматывать руку. Оливия тоже снова взялась за повязку. Ее тонкие прохладные пальцы случайно дотронулись до его тела — и сердце бешено забилось в груди девушки.

Теперь они трудились вместе, и время от времени их руки соприкасались. Шелби чувствовал ее шелковистую кожу, и ноздри щекотал исходивший от девушки аромат жасмина. Он наблюдал, как она закусила губу, когда пришла пора завязать узел. У нее были мягкие розовые губы, и ему нестерпимо хотелось их поцеловать. «Совсем с ума сошел, дурень, — пронеслось в голове Шелби. — Женатый человек, а туда же. Да и ничего я о ней не знаю. Кто она? Девчонка, француженка и наверняка вконец избалованна». В общем, вроде бы имелось достаточно причин для того, чтобы держаться от нее подальше, но оказалось, что этого мало. Во время бешеной езды в коляске у девушки растрепались волосы, и сейчас огненно-рыжая прядь то и дело нежно задевала запястье полковника с внутренней, особо чувствительной стороны.

И, забыв об осторожности, Сэмюэль обхватил здоровой рукой шею девушки, притянул ее к себе и прошептал:

— За столь блестяще выполненную работу положено вознаграждение. — И, склонив голову, он провел губами по нежным губам, так его манившим.

Оливия ощутила, что буквально тает от прикосновения к его горячей и твердой груди. Прижав ладони к его жестким волосам, перебирая их пальцами, она подняла лицо, встречая его губы. Их поцелуй был жадным и страстным — и одновременно робким и нежным. Шелби сначала коснулся ее рта, потом прижался плотнее и кончиком языка обвел ее губы, исторгнув у Оливии вздох наслаждения, и лишь тогда проник в теплую глубину ее рта.

Десятки сжигаемых любовью пылких юношей падали к ее ногам, но никто никогда не целовал ее так. Оливия чувствовала, как под ее ладонями учащенно пульсирует его сердце и как отзывается в том же ритме ее собственное. Она испытывала острое удовольствие, зарывшись пальцами в курчавую поросль на его груди, но требовательные губы Сэмюэля увлекали и манили, обещали несказанное наслаждение. Кончик его языка дразняще входил в ее рот, ласкал губы изнутри, вступал в схватку с ее языком, отступал и снова переходил в атаку. Как бы со стороны до нее дошел жалобный тягучий стон, будто плакал потерявшийся котенок, и лишь спустя несколько секунд Оливия осознала, что этот звук исходит из ее груди.

Оливия с готовностью откликалась на ласки Сэмюэля, но в ее поведении проглядывало странное изумление и восторг — словно эта казавшаяся столь опытной красавица испытывала подобное впервые. Но Шелби сейчас был не в состоянии разбираться в этом. Его сжигало желание, не знающее преград, исключающее осторожность. Слишком давно он не знал женщины. По мере того, как обострялась вражда с Летицией, постепенно исчезло взаимное влечение. Два года назад, узнав, что жена посещает пользующегося дурной славой врача, который специализируется на абортах, Шелби дал зарок больше не входить в ее спальню. С той поры он не испытывал к жене ничего, кроме отвращения и неприязни. Когда же природа требовала своего и ему становилось невмочь, он обращался к тщательно отбираемым профессионалкам. Но после этого Сэмюэль терзался столь острыми, мучительными угрызениями совести, что новых встреч искал очень редко и старался забыться в напряженной и опасной работе.

Его непонятное влечение к Оливии Сент-Этьен — настоящее сумасшествие. Девушка явно происходила из хорошей семьи, получила должное воспитание и могла рассчитывать выйти замуж за достойного человека, хотя и вела себя несколько неосмотрительно. Для такой женщины не могло быть места в жизни Шелби. Но почему же его влекло к ней с такой неодолимой силой?

Под мягким покровом ткани рука Сэмюэля сама собой нащупала сладостную выпуклость небольшой груди и охватила ее ладонью. Когда он стал ласкать пальцем твердый сосок, девушка застонала и еще крепче прильнула к нему всем телом, горячо отвечая на охватившую обоих безумную страсть. Шелби погрузил пальцы в пышные шелковистые волосы Оливии и намотал на кулак огненные пряди.

«Если сейчас же не остановиться, — пронеслось в голове Шелби, — я овладею ею прямо здесь, в этой хижине, на грязном, прогнившем насквозь полу, на глазах у наблюдающего за нами вонючего пса. Я слишком долго не знал женщины и поэтому совсем сошел с ума. Только этим можно объяснить мое поведение».

Выругавшись, полковник откинул голову, опустил руки и отстранился, но ему тут же пришлось придержать девушку за плечи — она едва стояла на ногах. Он ощутил дрожь в ее теле и поймал удивленный взгляд. Ее широко раскрытые глаза приобрели цвет темно-зеленых вод пруда, затененного деревьями. В ее взоре читалась немая мольба, столь страстная, что Шелби невольно испытал испуг. «Почему?» — вопрошали ее глаза, и, ни секунды не задумываясь, он ответил:

— Я хотел вас поцеловать с первого мгновения, как увидел. Не отрицайте, вы хотели того же, — поспешил добавить Сэмюэль, удивленный выражением боли на ее лице и ощущением собственной вины.

Стыд охватил Оливию. Щеки пылали. Она подняла руки, прижала ладони к горящему лицу и отступила назад. Боже милосердный! Что она почти позволила этому мужчине?

— После того, что случилось, я вряд ли имею право что бы то ни было отрицать. — Голос у нее срывался, звучал хрипло, как бы издалека. Девушка все еще не пришла в себя. Ее по-прежнему обжигал исходивший от Шелби жар и неодолимо влекло к нему. Его взгляд проникал в душу, и она чувствовала себя обнаженной, как и он, полностью в его власти.

Сэмюэль не мог не ощутить ее беззащитности, и боль, как от пощечины, заставила его отвернуться. Шелби опустил голову и поднял со скамьи свою перепачканную кровью сорочку. Она уже ни на что не годилась: полковник отшвырнул ее и попытался всунуть раненую руку в рукав плотного кителя.

Заметив, какого труда ему стоит эта несложная операция, Оливия приблизилась и помогла втиснуть перевязанную руку в ссохшийся от крови рукав. Надев китель, Сэмюэль стал застегивать пуговицы. Девушка сделала шаг назад, их взгляды встретились и застыли. Покончив с пуговицами, полковник опустил руки. Вид у него был хмурый, но он не отвел глаз.

— Приношу свои искренние извинения, — холодно проговорил Шелби. — Вы спасли мне жизнь, а я повел себя безобразно.

— Вы не сделали ничего, что я бы вам не позволила, — честно призналась девушка, по-прежнему глядя на Сэмюэля.

— Мадемуазель Сент-Этьен, между нами возникло нечто весьма необычное… волнующее… и опасное, — неуверенно начал Сэмюэль, стараясь как-то выразить обуревавшие его чувства и одновременно не сказать лишнего.

— Да, видимо, вы правы, — согласилась Оливия с печальной улыбкой и, немного подумав, добавила: — Поскольку я все равно уже вела себя со смелостью, приличествующей разве что уличной девке, наверное, могу пойти и чуть дальше. Не кажется ли вам, что после всего случившегося между нами вы можете звать меня просто Оливия?

И сразу же стало легче на душе, когда в ответ на ее слова лицо Шелби, до того жесткое и настороженное, озарилось лучезарной улыбкой.

Оливия! Какое чудесное имя! И подходит ей как нельзя лучше.

— В вас нет ничего общего с уличными девками, но смелости вам и впрямь не занимать. И пожалуйста, Оливия, зовите меня Сэмюэль. — Ее имя сорвалось с языка и прозвучало как песня. Кажется, полковник был окончательно покорен. — Думаю, нам нужно поскорее вернуться в город. Ваши родные наверняка места себе не находят от беспокойства.

Они вышли из хижины и направились к экипажу. Обдумывая последние слова Шелби, Оливия пришла к выводу, что он обладает редкой способностью выуживать информацию, при этом ничего не говоря о себе.

— У меня нет родных, Сэмюэль, — сказала она, — только опекун Эмори Вескотт, торговец из Сент-Луиса. Он приехал в столицу по делам.

— Из Сент-Луиса? — переспросил Шелби, застигнутый врасплох совпадением.

Оливия уловила его удивленный тон и повернула голову.

— Да, там мы и живем, но время от времени дядюшка Эмори берет меня с собой, когда отправляется в деловую поездку.

— Даже опекун, который разрешает вам разъезжать в одиночку по глухим сельским дорогам, наверняка будет волноваться, если вы не вернетесь домой до наступления темноты, — заметил Шелби, помогая девушке взобраться в фаэтон.

— Только не сегодня, — живо возразила Оливия. — Он еще не вернулся из Мэриленда… ему должны там заплатить по счетам должники. Дядюшка заметит мое отсутствие только в одном случае — если я не появлюсь к пятнице в полной готовности к возвращению домой. И не забывайте — это я должна доставить вас домой, ведь экипаж мой, а вы всего лишь пассажир. Так что давайте поторопимся, чтобы вы оказались дома до наступления темноты.

— Вы проявляете столь трогательную заботу о моей репутации! Как я могу вам отказать? — ответил Шелби с улыбкой.

Из огнестрельной раны в груди тонкой струей текла кровь и капала на землю, образуя небольшую лужицу. Курьера удалось выбить из седла с первого выстрела, хотя тот гнал лошадь галопом.

Ричард Буллок опорожнил кожаную сумку, прикрепленную позади седла, разложил перед собой ее содержимое и принялся изучать бумаги, не забывая чутко прислушиваться. Если кто-то появится на дороге, его тоже придется прикончить как нежелательного свидетеля. Но этого хотелось бы избежать — Ричард не любил лишней траты сил.

Наконец на глаза попался нужный документ, и убийца с довольной улыбкой сунул его во внутренний карман. Теперь можно никуда не спешить. Теперь у Летиции и Ричарда хватит времени, чтобы завершить начатое дело. Теперь старый друг Сэмюэля Шелби Том Джефферсон не получит письма и не успеет дать ход прошению о разводе до того, как полковник отправится в долгое и опасное путешествие на Дальний Запад.

Сэмюэль не сводил глаз с приближающейся девушки. В ее походке и манере держаться не было ничего от осторожности и коварства светской красавицы; напротив, все в ней говорило о решимости и полной искренности. Полковник знал о девушке крайне мало, но уже сейчас мог твердо сказать, что у нее нет ничего общего с его женой. Да и бледная красота Летиции меркла в сравнении с огненной свежестью молодой француженки.

За продвижением Оливии по залу зорко следил не только Шелби. Не было ни одного мужчины, который остался бы равнодушным. В платье желтого цвета, который к лицу очень немногим, девушка казалась олицетворением самой весны. Тонкий муслин слабо трепетал при каждом ее движении, подчеркивая стройность фигуры и оттеняя легкий загар, чуть тронувший юное лицо, и на этом фоне ярким живым пламенем пылали кольца рыжих кудрей. Украшением ей служили только крохотные жемчужины, искусно вплетенные в прическу и вшитые в верхний край платья. Девушка была воплощением изящества и чистоты.

Шелби испытывал к ней желание столь сильное, будто вернулись годы юности, и страшился этого. Он пробежал взглядом снизу вверх от стройных длинных ног, угадывавшихся под покровом платья, до небольшого упрямого подбородка, на миг задержался на слегка приоткрытых чувственных губах и споткнулся на чуть раскосых экзотических кошачьих глазах. Полковник вспомнил, что сенатор Соамс как-то подарил своей дочери изумрудное ожерелье и серьги. Крупные зеленые камни плохо смотрелись на фоне бледной кожи, но наверняка заиграли бы на тронутой легким загаром шее Оливии, засверкали неистовым блеском в маленьких ушах и перекликались бы с темно-зелеными огнями ее удивительных глаз. Она была рождена для того, чтобы носить изумруды, и никакие другие камни нельзя было себе представить на Оливии. «Прекрати немедленно! — приказал себе Шелби. — Не валяй дурака!» Но в этой девушке было нечто такое, из-за чего Сэмюэль не мог оторвать от нее глаз и его неудержимо влекло к ней.

Оливия прочитала мужской зов в неистовых голубых глазах. Однако полковник не сделал ни шагу навстречу ей. Он демонстративно продолжал стоять в центре зала, красивый и рослый, в идеально подогнанном синем мундире, ожидая, когда девушка подойдет. Интересно, находит ли он ее не менее красивой, чем те блестящие дамы, с которыми он, несомненно, общался в Вашингтоне? Понимает ли он, что она сейчас открывает ему свою душу? Прежде чем храбрость покинула Оливию, она остановилась прямо перед полковником и улыбнулась, мысленно моля Бога, чтобы не позволил ее голосу сорваться.

— Вот мы и встретились вновь, месье полковник. Если помните, я честно предупредила, что обязательно вас выслежу.

— И вы убедительно доказали, что вам нет равных на охоте, — с легкой усмешкой ответил Сэмюэль, — но мне кажется, мы договорились обращаться к друг другу по именам, вы не забыли?

В этот момент снова заиграл оркестр. Не колеблясь ни секунды, Оливия протянула руку со словами:

— В таком случае, Сэмюэль, вы сделаете даме честь, пригласив ее на танец!

В ответ полковник сверкнул белозубой улыбкой, взял руку Оливии и, обнял за талию, притянул девушку к себе намного ближе, чем диктовали правила даже такого нового и несколько неприличного танца, как вальс. Грациозно и свободно они заскользили по навощенному паркету из орехового дерева, подхваченные волнами певучей мелодии, — удивительно красивая, словно созданная друг для друга пара.

— Вы великолепно танцуете, Сэмюэль, — шепнула полковнику Оливия, убежденная, что он слышит, как учащенно бьется ее сердце, подчиняясь волнующему ритму музыки.

— Как и вы, Оливия. Признаться, Сент-Луис удивил меня и порадовал. В Вашингтоне никто не поверит, что в этой глухомани танцуют вальс.

— В прошлом году учитель танцев из Нового Орлеана обучал здесь всех желающих вальсу и прочим новомодным европейским танцам. Не такие уж мы отсталые, как думают в Вашингтоне, — весело отозвалась Оливия. У нее кружилась голова и все плыло перед глазами от ощущения близости этого человека, кружившего ее в вихре вальса.

— Люди здесь действительно не отсталые, а, напротив, скорее весьма передовые, — поддразнил Сэмюэль.

Оливия почувствовала, как густой румянец заливает щеки и поднимается до корней волос.

— Вы считаете, что я веду себя вызывающе? — спросила и тут же пожалела о своем вопросе, когда по его лицу пробежала легкая тень.

Он тут же улыбнулся снова:

— А я-то думал, что только американки славятся прямодушием и откровенностью.

— Что ж, я тоже американка. Во всяком случае, становлюсь американкой. Ведь я живу здесь с пятнадцати лет, можно сказать, с детства.

— Это, конечно, очень долго, — серьезно заметил полковник, — ведь пятнадцать вам исполнилось очень давно.

— Временами именно так мне и представляется, — проговорила девушка и вздохнула, вспомнив смеющиеся лица своих родителей, канувших в небытие навсегда.

Сэмюэль тревожно глянул на пушистые темно-рыжые опахала ресниц, скрывавших эти чудные изумрудные очи. Отчего, интересно, ей неожиданно взгрустнулось? Видно, сказывается переменчивый французский темперамент.

— А вы не тоскуете когда-нибудь по родному дому? — мягко поинтересовался Сэмюэль.

Оливия вскинула голову, почувствовав нечто новое в тоне Шелби.

— Мне очень не хватает отца и матери, но если вы имеете в виду Францию… — Девушка пожала плечами. — Террор начался во Франции, когда я была еще в колыбели, так что я практически ничего не помню и мне это абсолютно безразлично. Потом моя семья все время переезжала из страны в страну, но и те годы не запомнились, потому что я была слишком маленькой. Конечно, приятно путешествовать, но с возрастом мне все больше и больше хотелось обрести настоящий домашний очаг.

— А можно ли назвать домом Сент-Луис? Ведь это всего лишь небольшой пограничный городишко, населенный торговцами, креолами да испанцами и окруженный индейскими племенами.

Сэмюэль говорил так, будто в чем-то хотел убедить самого себя, и Оливия охотно подхватила тему:

— Мне нравится Сент-Луис. Когда-нибудь он станет огромным городом, а вся территория Луизианы войдет в состав Соединенных Штатов.

— Вы говорите совсем как моя сестра. — Неожиданно Шелби поразился, насколько они похожи. Хотя одна была брюнетка, а другая — огненно-рыжая, да и прожили они разную жизнь, у них было много общего.

— У вас очень красивая сестра, — сказала Оливия. — Должна признаться, я приревновала вас к ней, увидев вас вместе.

— Неужели? — Он иронически вскинул бровь.

— Не пойму почему, но в вашем присутствии слова у меня вылетают прежде, чем я успею подумать. — Девушка вновь залилась румянцем. — Странно. Обычно я веду себя иначе.

— Пора и мне признаться в некоторых… несдержанных мыслях и желаниях, которые у меня возникают в вашем присутствии, — проговорил он и утонул в бездонной глубине изумрудных глаз, напоминавших темную пучину вод у берегов Флориды. И столь же опасных.

Оливия вглядывалась в его резкие красивые черты в попытке понять, что скрывается за пронзительным взором, вдруг превратившимся из синего в серый, как сталь. В этот момент музыка смолкла. Они продолжали стоять в центре зала, и его рука по-прежнему лежала на ее талии. Они не замечали, что другие пары начали расходиться.

— Вы говорите так, будто сердитесь на меня из-за ваших… желаний. Но ведь это вы проделали тысячу миль, чтобы оказаться в моем городе.

— С этим не поспоришь, — несколько смутился Сэмюэль и тряхнул головой, отгоняя наваждение. Он предложил Оливии руку, и они стали пробираться сквозь толпу.

— Зачем вы приехали? Не думаю, что вы явились в нашу глушь по велению сердца на мой зов, — сухо заметила Оливия. Этот вопрос казался девушке вполне естественным; она ждала, станет ли он отвечать, так как до сей поры полковник предпочитал не распространяться о себе.

— У вас кошачьи глаза и кошачье любопытство, Оливия. Осторожно, киска, не то попадешь в беду, — пошутил Сэмюэль, распахивая перед Оливией дверь в сад мадам Шуто.

— Значит, мне угрожает опасность? — осведомилась Оливия, когда они вышли на аллею, огибающую здание. Сад был залит мягким золотистым светом фонарей, свисавших с ветвей высоких деревьев.

— Причем не одна, — пробормотал Шелби. Он ощущал под рукой сквозь тонкий шелк прохладную свежесть девичьей кожи, и мысли путались. Вечерний воздух был напоен тонким ароматом роз и нарциссов, которому придавал особую прелесть резковатый запах тумана, потянувшегося с берегов реки с наступлением сумерек. Но полковник чувствовал только запах духов, исходивший от волос Оливии, и думал лишь о том, как бы зарыться в них лицом, рассыпав густые пряди по обнаженным плечам.

В саду было довольно безлюдно, так как к вечеру стало холодать. И вообще, порядочные молодые леди не имели обыкновения блуждать в темноте после танцев на пару со своими кавалерами. Оливия не задумывалась над подобными пустяками и охотно подчинялась своему спутнику, который вел ее по аллее, как бы полагая естественным, что девушка готова следовать за ним куда угодно и поступать, как он велит. После того страстного поцелуя в заброшенной хижине Оливия только о нем и помнила, только о нем и мечтала. Она и сейчас будто вновь ощущала его горячее и сильное тело, его губы обжигали лаской, и она вдыхала его незабываемый запах. Оливия жила этим воспоминанием, как если бы одна короткая встреча связала ее с Сэмюэлем навсегда.

— Мне, наверное, не следовало бы выходить сюда с вами, — опомнилась наконец девушка, когда позади остался неверный свет фонарей и путь озарял лишь серебристый серп молодой луны.

— Наверное, вы правы, — согласился Сэмюэль, увлекая ее все дальше от дома. Они приблизились к каменной стене высотой в десять футов, окружавшей сад. Дальше идти было некуда, и полковник остановился, не зная, как поступить, и растерянно посмотрел на девушку.

Оливия стояла спиной к огромному розовому кусту, усеянному едва распустившимися цветами, и молча смотрела на своего спутника. Налетел легкий бриз, и стройная фигура затрепетала, но не ветер был тому виной. Всем телом Оливия ощущала непреодолимое томное волнение, губы пересохли, появилась слабость в коленях.

Легкая дрожь и слабый вздох не прошли незамеченными, и Сэмюэль окончательно потерял голову. С тяжким стоном он схватил девушку в объятия, стиснул изо всех сил и вместе с ней шагнул за куст. Едва их губы слились в жарком поцелуе, Оливия по-детски тонко всхлипнула и обвила руками шею Сэмюэля.

Из густой тени неподалеку за молодыми людьми зорко следила пара острых глаз. Стоявший у забора человек с удовлетворением наблюдал, как полковник осыпает девушку поцелуями, а она отвечает ему страстно и самозабвенно.

Но когда Шелби уперся спиной в холодную стену, он словно пришел в себя, мягко отстранил девушку и нежно провел пальцами по ее лицу. Они обменялись какими-то фразами, пока Оливия приводила в порядок сбившуюся прическу. После чего он предложил ей руку и повел назад к ярким огням и музыке, доносившейся из дома.

А чуть погодя из тени выступил Эмори Вескотт. Вид у него был сосредоточенный, как если бы он что-то быстро прикидывал в уме, в серых глазах царил холод. Потом на мясистой физиономии торговца словно исподволь возникла коварная усмешка, и он направился следом за молодой парой.

— Смотри, они уже готовятся. Надо подобраться ближе, а то отсюда плохо видно, — предложила Лиза, увидев, что около дюжины всадников сгруппировались у линии старта.

— Вчерашний дождь превратил дорожку в настоящее месиво, — заметил Сэмюэль, когда они стали спускаться с холма туда, где клубилась толпа, в которой исчез Вескотт, как только распрощался с полковником и его сестрой.

— Не горюй, Сэмюэль. Со временем ты привыкнешь к погоде на Миссури. Говорят, если в данный момент погода тебя не устраивает, погоди немного, и она изменится. — И Лиза одарила брата очаровательной с ямочками на щеках улыбкой.

— Сегодня лошадям придется трудно, что должно сработать на Красную Руку. У твоего мужа сильный и выносливый жеребец.

— То есть ты надеешься на это? Ведь иначе ты потеряешь свою лошадь, — поддразнила брата Лиза, но, тут же посерьезнев, спросила: — Тебе не терпится узнать, чего на самом деле хотел Вескотт?

— Боюсь, моя лошадь интересовала его в самую последнюю очередь.

— Возможно, ты привлек его внимание, когда танцевал с той рыжей красавицей, и Вескотт теперь решил познакомиться поближе? Хотел выяснить, годишься ли ты в женихи его подопечной.

— Я вообще не гожусь в женихи. Запомни, — сердито отрезал Сэмюэль и стал искать глазами в толпе Вескотта. — А теперь — навостри уши. Как услышишь английский акцент, дай мне знать, — тихо попросил полковник, внимательно вслушиваясь в разноязыкий гомон толпы.

— Я уже слышала несколько раз, но, на мой взгляд, люди были все не те, кого ты ищешь, — ответила Лиза.

— Я и не предполагал, что его будет просто найти, — мрачно заметил Сэмюэль. — Посмотрю-ка я, пожалуй, с кем заговорит наш друг Вескотт.

— Послушай, Сэмюэль, мне бы хотелось занять место, откуда хорошо видны скачки. Давай выберемся вон к той дубовой роще у пруда. Видишь?

Он проследил за направлением ее руки:

— Ты имеешь в виду те деревья?

— Да. Скаковая дорожка там изгибается, и я знаю место, откуда видно, как всадники выходят из-за поворота на прямую дорогу к финишу. Именно там Сантьяго пустит своего жеребца вскачь, а лошади других участников состязаний уже притомятся.

— То есть ты надеешься, что так будет? — в свою очередь поддразнил сестру Сэмюэль.

Лиза послала кобылу вперед, бросив через плечо:

— Тебе тоже надо надеяться, что все так и случится. Иначе домой будешь добираться пешком.

Пока они двигались сквозь толпу, Сэмюэль присматривался к лошадям и всадникам, которые собрались у стартовой линии. Это была разношерстная компания, отражавшая разноликий характер Сент-Луиса. На породистой гнедой кобыле горделиво красовался креол из Нового Орлеана, одетый богато и броско. Рядом затянутый в потертый кожаный костюм скандинав с трудом удерживал пританцовывавшего на месте пегого коня. По мнению полковника, чистокровный жеребец Сантьяго Куинна выделялся на общем фоне и мог считаться фаворитом. Однако не стоило сбрасывать со счетов и худого костлявого всадника на крепком поджаром жеребце серой масти. Они как бы составляли единое целое и на вид обладали всеми качествами, необходимыми для того, чтобы преодолеть длинную дистанцию по слякотной земле.

Сэмюэль приметил Вескотта, дававшего последние наставления своему жокею, и невольно залюбовался лошадью, которую торговец выставил на скачки. Стройные сухие ноги, горделивая осанка и крутой изгиб шеи свидетельствовали об арабских предках. «Если я выиграю эту кобылу, зачем она мне?» — И Шелби усмехнулся, прикинув, за какую цену ему удастся продать кобылу обратно Эмори Вескотту.

— О чем задумался? — спросила Лиза.

— Думаю, сколько Вескотт заплатит, чтобы оставить при себе свою кобылу.

— Не слишком ли ты самоуверен? Помни — Сантьяго говорил мне, что эта лошадь не проиграла ни разу с тех пор, как у Вескотта появился его нынешний жокей.

Шелби принялся изучать юношу, сидевшего на Цыганке. Жокей был хрупкого сложения, но держался в седле привычно и уверенно. Лицо юноши скрывала широкополая шляпа, под которой была ярко-зеленая косынка, повязанная, как у чернокожих рабов на плантациях, но кожа жокея выглядела слишком светлой даже для человека с легкой примесью негритянской крови. Сэмюэль поймал себя на мысли, что юноша кого-то ему напоминает, но тут всадники переместились — и жокей Вескотта пропал из виду.

Лиза показала брату дорогу к своему излюбленному месту на расстоянии примерно в одну милю от толпы зрителей. Высокий берег над Миссури, поверху по большей части совсем плоский либо слабо волнистый, а в ложбинах, по краям маршрута скачек, сверкают под лучами солнца небольшие пруды. Они образовались, когда рухнули потолки известковых пещер, изрезавших всю округу. Некоторые пруды достигают в глубину семидесяти футов и все окружены густыми зарослями, ко дню скачек уже слегка зазеленевшими.

Едва Лиза и Сэмюэль подъехали к дубовой роще у пруда, как послышался звук выстрела, давший старт скачкам на трехмильную дистанцию. Вперед ненадолго вырвался небольшой вороной, но неопытный всадник, молодой человек в пестром костюме, явно переоценил свои возможности, слишком резво взял с места и вскоре выдохся. Как и ожидалось, Куинн на первом этапе придержал коня, и, когда участники состязаний вырвались из-за первого поворота, группу возглавляли Цыганка и серый жеребец, скакавшие ноздря в ноздрю.

Когда они приблизились к южному краю пруда, Лиза негодующе воскликнула:

— Нет, ты посмотри, что он делает! Жеребец теснит кобылу крупом и пытается сбить с ноги. Такого наездника следует снять со скачек и дисквалифицировать!

— Но ты же знаешь, что на этих скачках нет правил, — напомнил Сэмюэль, с удовольствием наблюдая за тем, с каким искусством жокей Вескотта избегает столкновения с мощным соперником. Но тут на повороте хозяин жеребца пустил в ход ременную плетку, чтобы выбить юношу из седла, полковник выругался и поскакал им наперерез.

Лошади как раз мчались в опасной близости от пруда, и всадник на жеребце пытался оттеснить Цыганку и загнать в воду. На долю секунды показалось, что юноше удастся обойти своего мучителя. Кобыла таки вырвалась вперед, но поскользнулась в жидкой грязи, сбилась с ноги, и мощным рывком жеребец снова настиг ее.

Высокий наездник опять поднял плетку в надежде одним ударом отправить соперника вниз по крутому спуску в ледяную воду неизвестной глубины. Но в этот момент подоспел Сэмюэль, на скаку крепко схватил плетку, и всадник едва не вылетел из седла. Усидев все же, он обернулся и выругался, между тем как мимо один за другим стали проноситься прочие участники состязаний, выходившие на финишную прямую. Тем временем юноша пытался выбраться на сухое место, но копыта Цыганки разъезжались в зеленоватой грязи и не могли найти опоры.

Сэмюэль услышал, как тревожно заржала кобыла и испуганно вскрикнул всадник, и увидел, что лошадь упала на задние ноги и быстро съезжает в пруд. На полпути ее движение задержал толстый узловатый корень. Цыганка сильно ударилась задом, юноша от толчка вылетел из седла и покатился к воде.

Полковник тут же забыл о своем противнике с плеткой, соскочил на землю и бросился к пруду. Высокий наездник пришпорил коня, догнал группу участников скачек и принялся обходить одного за другим, пока не вырвался вперед. Оставалось только перегнать лидера, Красную Руку.

Жокей Вескотта грохнулся в воду с шумным всплеском, издав душераздирающий вопль. Ранней весной купаться в прудах не рекомендуется — вода обжигает холодом. Перед Сэмюэлем стояла задача вытащить мальчишку на берег до того, как тот окоченеет и пойдет ко дну. Полковник осторожно приблизился к краю воды и ухватился рукой за торчавший из земли корень, чтобы самому не оказаться в ледяной купели.

— Успокойся, черт возьми! Держи руку! — крикнул Сэмюэль, балансируя у кромки воды с протянутой рукой и пытаясь дотянуться до барахтавшегося в пруду юноши. Наконец удалось схватить утопающего за кисть. В голове мелькнуло, что кисть слишком тонка для человека, только что с таким искусством управлявшего конем на скачках по сложной местности.

Полковник устроился поудобнее, отпустил корневище и сильнее потянул юношу к берегу, а другой рукой постарался нащупать его кожаный пояс. Но тут Шелби натолкнулся ладонью на нечто мягкое и упругое. Ошибки быть не могло — женская грудь! Полковник уставился на два полушария, четко вырисовывавшиеся под мокрой тканью, потом, переведя глаза выше, изумленно выдохнул:

— Так это вы?

Оливия чуть присела, как от удара, пригвожденная к месту жестким взглядом голубых глаз и оглушенная вырвавшимся из горла полковника громовым проклятьем. Потом она смущенно отвела глаза и попыталась самостоятельно выйти на берег по скользким камням, но без особого успеха. Сэмюэль снова сжал ее руку, рванул на себя, и девушка упала, сбив с ног своего спасителя. Полковник разразился новыми проклятьями, когда его лицо закрыла перепачканная грязью огненно-рыжая прядь.

Он попытался выплюнуть волосы, забившие рот, и смахнуть их с глаз, и как только ему это удалось, гневно заявил:

— Должен вам сказать, мисс Сент-Этьен, у вас довольно неприятная манера попадаться на моем пути в самых неожиданных местах.

— Боже мой, — жалобно проговорила она, поправляя прическу, — вы опять обращаетесь ко мне так официально. Надо ли понимать, что мы больше не друзья?

Сэмюэль приподнялся на локтях, насмешливо посмотрел на девушку и сказал:

— Если учесть, что в данный момент мы находимся, мягко говоря, в весьма двусмысленной позиции, можно смело предположить, что мы больше чем друзья.

Девушка сидела, раскинув ноги, у него на бедрах и при малейшем движении невольно касалась его самым неблагопристойным образом в самом неблагопристойном месте. «Ой!» — Оливия опомнилась и поспешила соскользнуть на землю, поймав внезапно загоревшийся страстью взгляд Сэмюэля.

Боже! До чего хороша! Шелби помнил ее в роскошном туалете на балу у Шуто, но в эту минуту, насквозь промокшая, перепачканная липкой зловонной грязью, в грубой мужской одежде, она казалась еще более обворожительной. Непомерно широкие светло-коричневые брюки и не по росту просторная домотканая рубаха словно бы стали ей второй кожей, нежно облегая и четко вырисовывая прелестные контуры тела. Удивительно, как столь тоненькая женщина может обладать такими округлыми бедрами и высокой грудью. Ладонь Сэмюэля все еще жгло воспоминание о прикосновении к этой груди с твердым набухшим соском. Он почувствовал, что еще мгновение — и он не сможет себя контролировать, приподнялся, быстро подтянул колени и уперся в них локтями.

— Тот мерзавец на жеребце мог вам шею сломать, — сказал Шелби, чтобы разрядить обстановку.

— До него тоже пытались. Как видите, меня от этого не убыло.

Фраза прозвучала несколько двусмысленно, но, прежде чем Сэмюэль успел осознать это, Оливия поспешно продолжила:

— Мне доводилось участвовать в скачках на лучших лошадях дядюшки Эмори в самых разных местах от Сент-Луиса до Восточного побережья, и я почти не проигрываю. Я бы и сегодня пришла первой, если бы Цыганка не сбилась с ноги и не позволила тому жеребцу себя догнать.

Полковник был сражен, не нашелся, что ответить, и только молча провожал глазами аппетитный вертлявый зад, когда девушка стала карабкаться по крутому склону вверх к терпеливо поджидавшей ее лошади. Оливия хвасталась так самозабвенно и беззастенчиво — ни дать ни взять юнец лет шестнадцати, у которого молоко на губах не обсохло, но гонора хватает на десятерых.

— Да вы просто гордитесь тем, что способны разгуливать, вырядившись в брюки! — негодующе бросил ей вдогонку полковник.

— А почему бы и нет? — Оливия обернулась к Шелби. — Я принесла немало денег конюшням Вескотта. Я, можно сказать, родилась в седле. Когда мне было всего четыре года, сам герцог Сан-Джиорно подарил мне моего первого пони, — продолжала девушка. — А что касается этого маскарада — не моя вина, что мужчины не допускают к состязаниям женщин. Видимо, опасаются — и на мой взгляд, абсолютно справедливо, — что в честной борьбе женщины одержат победу над мужчинами.

— Опасаются? — не поверил своим ушам Сэмюэль.

— Да, боятся, и правильно делают, — отрезала Оливия. — Я ни разу не проиграла в Сент-Луисе за последние три года. В общем, с тех пор, как стала участвовать в скачках.

— Зато проиграли сегодня, — проворчал Сэмюэль. — У меня в голове не укладывается, как ваш опекун допускает, чтобы вы подвергали себя риску ради денег. Что это за человек? — Полковник взглянул на девушку и заметил, что ее пробрал озноб. Поднялся легкий ветер, и в мокрой одежде стало холодно. Сэмюэль вскочил на ноги, догнал Оливию, взял за руку и сказал: — Пошли. У меня есть походное одеяло. Надо вас укутать, а то схватите воспаление легких.

С этими словами он потянул ее за собой дальше вверх по склону.

— Погодите, — запротестовала она, пытаясь вырвать руку. — Вначале надо разобраться с лошадью…

Закончить фразу Оливия не успела. Под ее ногами обрушилась земля, и девушка полетела назад, чуть не вывихнув руку, которую сжимал Сэмюэль. От сильного рывка он потерял равновесие и тоже упал. Оба кубарем покатились вниз и оказались бы в воде, не встреться на пути прогнившее бревно, зарывшееся в мягкую почву. Купание в пруду не состоялось. Сэмюэль оказался сверху, прижав к земле широкой теплой грудью хрупкое девичье тело.

— Я весьма признательна, месье полковник, но не кажется ли вам, что в стремлении меня согреть вы вышли за рамки приличий? — ехидно осведомилась Оливия. В зеленых глазах плясали веселые огоньки, и девушка с трудом сдерживала смех.

Сэмюэль посмотрел на нее, потом откинул голову и расхохотался.

— Оливия, ей-Богу, мне в жизни не приходилось встречать такой дьявольски странной женщины, как вы.

Сэмюэль не мог отвести глаз от ее губ, где в уголке прилип крохотный темный комочек. Полковника так и подмывало слизнуть грязь и ощутить вкус нежной розовой кожи.

Оливия улыбнулась, позабыв о насквозь промокшей одежде и возможности простудиться. Никогда прежде ей не было так тепло, покойно и безопасно. И очень хотелось, чтобы Сэмюэль ее поцеловал.

Будто повинуясь ее приказу, он наклонил голову, кончиком языка смахнул комочек грязи и нежно коснулся ее губ. Но на этом пришлось остановиться. Издали послышались громкие крики. Видимо, скачки закончились, пропажа замечена и их принялись искать.

— Думаю, все же надо укутать вас в одеяло, — внезапно охрипшим голосом сказал Сэмюэль, встал и помог девушке подняться. — Только на этот раз пойдем наверх иным путем.

Они преодолели склон по диагонали, выбирая каменистые либо поросшие травой места, и вышли в нескольких ярдах позади мирно щипавшего траву коня полковника. Сэмюэль быстро отвязвал одеяло, завернул в него дрожавшую девушку и вновь спустился вниз, чтобы вывести наверх кобылу Вескотта.

— Ой, Цыганочка, девочка моя дорогая! — обрадовалась лошади Оливия. — Слава Богу, ты жива и невредима, — приговаривала девушка, опустившись на колени и ощупывая передние ноги кобылы.

С другой стороны широкого луга показалась группа мужчин. Когда они приблизились и увидели девушку с длинными огненно-рыжими волосами, послышались сердитые возгласы и стало ясно, что встреча не предвещает ничего хорошего. Лаймен Симмс, владелец ипподрома, был мрачнее тучи, лоб его перерезала складка, глубокая, как от удара топором. За ним подъехал на своем фаэтоне Эмори Вескотт, потом возмущенные господа креолы, в том числе один участник состязаний, которого перед последним поворотом далеко обошла дерзкая девчонка. Только супруги Куинны были счастливы видеть Сэмюэля и Оливию. Лиза сияла радостной улыбкой. Видимо, Сантьяго выиграл скачки.

— Что, собственно, здесь происходит, мисс Оливия? — задал вопрос Симмс, хотя отлично видел все своими глазами.

— Похоже, жокей Олли оказался леди, — выкрикнул со смехом один из проигравших.

— Раз в штанах — какая же это леди? — вставил другой.

— Это неслыханно! — заявил Жорж Жадо. — За столь грубое нарушение правил месье Вескотту и его жокею следует запретить навсегда участвовать в скачках на всей территории Луизианы.

Его слова были встречены всеобщим одобрением, но тут подал голос Симмс.

— Я никогда бы не поверил этому, если бы сам не был свидетелем, — сказал он, отвернувшись от Оливии, зябко кутавшейся в одеяло. — Вы сами знаете, Эмори, — обратился Симмс к Вескотту, — что я обязан наложить запрет на ваше участие в состязаниях на местном ипподроме.

— Не горячитесь, Лаймен. Ведь эта девушка — прирожденный жокей. За три года она десятки раз участвовала в скачках и всегда выигрывала.

— Она женщина, женщинам неприлично участвовать в скачках, и на моем ипподроме я этого не допущу, — упорствовал Симмс.

— Пошли вы все к черту с вашими приличиями! — вмешался наконец Сэмюэль. — Вы что, джентльмены, не видите, что дама окоченела от холода?

— Да, да, конечно, — засуетился Вескотт. — Я позабочусь о ней, полковник, не волнуйтесь. Что касается нашего пари, я готов предложить хорошие деньги за кобылу.

— Дядя Эмори! Неужели вы заключили пари на Цыганку? — вскинулась пораженная до глубины души Оливия.

— Если бы ты пришла первой, у меня бы осталась Цыганка, да еще я бы выиграл этого чудесного жеребца, — зло возразил Вескотт и вновь обратился к Шелби: — Так насчет кобылы…

— Вы найдете меня завтра в конторе Куинна. Там и поговорим, — прервал Вескотта полковник. Ему хотелось только одного: как можно скорее оказаться в помещении и переодеться во все чистое и сухое. Оливии тоже не помешало бы переодеться, но у заносчивой девчонки было свое на уме. Она пушинкой взлетела в седло, посмотрела на своего опекуна, кипевшего от ярости из-за проигранного пари, и перевела взгляд на Сэмюэля, будто предлагая ему попробовать забрать у нее кобылу. Полковник отвернулся от Вескотта и подошел к Оливии. Даже перепачканная грязью с головы до ног, она выглядела чертовски привлекательной.

— Отправляйтесь домой и сразу же в горячую ванну, проказница, — едва слышно шепнул Сэмюэль.

— Вам тоже ванна не помешала бы, — с коротким смешком заметила она. — Теперь мы квиты. Я спасла вам жизнь, и вы не остались в долгу. Если, конечно, я не заболею воспалением легких и не умру.

И, тронув поводья, она поскакала прочь. Сэмюэль немного постоял, провожая ее глазами, и у него было тепло на сердце. Полковник не заметил, как напрягся Вескотт, изучая его и что-то прикидывая в уме. Однако это не прошло мимо внимания Лизы Куинн и вызвало у нее смутную тревогу.

Сэмюэль знакомился с фирмой Куинна, перелистывая пухлые книги бухгалтерского учета. Одна за другой перед глазами мелькали страницы, испещренные мелким бисерным почерком. Выстраивались в длинные колонки списки товаров, включая меха и кожи, кремни для ружей и ленты для дам. Не жалея времени и сил, клерки вели строжайший учет всего, что закупала и продавала процветающая компания.

— Неужели ты ежедневно просматриваешь все это? — поинтересовался полковник, когда они с шурином вышли в огромное складское помещение, оставив позади тесную конторку, где трудолюбиво скрипели перьями служащие.

— Нет, конечно, — рассмеялся Сантьяго, — только выборочно, на предмет серьезных несоответствий.

Они миновали ящики, картонки и бочки, поступившие с Восточного побережья, и связки пушнины, доставленной с необъятных просторов Дикого Запада, и остановились перед дверью кабинета Куинна. Хозяин пригласил гостя внутрь, сам прошел к широкому дубовому столу, сел в кресло, быстро просмотрел нужные документы и передал их Шелби.

Сэмюэль погрузился в мягкое кожаное кресло и огляделся. Помещение небольшое и обставлено со вкусом. Вдоль стен протянулись полки с книгами, в основном испанскими, частью французскими, все это были толстые фолианты в дорогих кожаных переплетах с золотым тиснением. Сэмюэль свободно владел обоими языками, и на него произвел большое впечатление подбор книг, свидетельствовавший о широких интересах и образованности хозяина кабинета. Надо понимать, Сантьяго Куинн был далеко не простым человеком.

— У тебя в руках проект соглашения о партнерстве. Я сам его составил, — сказал Куинн. — Прочитай внимательно и прикинь, все ли тебе подходит. И еще: я уже вошел в долю с Мануэлем Лисой в его весенней торговой экспедиции к верховьям Миссури.

— Вверх по Миссури, говоришь? Когда выходят? — заинтересовался Сэмюэль. — Мне ведь тоже нужно туда отправиться вместе с Лисой в качестве твоего компаньона. Это было бы отличным прикрытием для меня.

Куинн усмехнулся:

— По правде говоря, Лиса двигается в путь со дня на день.

— Он не станет артачиться, если я к нему присоединюсь? Конечно, не в моем действительном качестве.

— Мануэль встретит офицера американской армии с распростертыми объятиями, — заверил Куинн.

— Очень хорошо. Остается только договориться с ним. Сколько это займет по времени?

— Я сам этим займусь. Мне все равно нужно кое-что обсудить с Мануэлем. А пока меня не будет, ты просмотри это соглашение и подпиши, — сказал Сантьяго, отодвинул кресло и встал. В этот момент в дверь осторожно постучали. — Заходи, Лабиду, — отозвался Куинн, полагая, что это старший клерк, но тот оказался не один. Рядом с ним на пороге стоял Эмори Вескотт. От удивления брови Куинна поползли вверх.

— Чем обязан высокой чести видеть вас у себя, господин Вескотт? Или желаете предложить реванш?

Лицо Вескотта налилось кровью: он с большим усилием подавил желание прогуляться по спине дерзкого испанца тяжелой тростью с серебряным набалдашником.

— Нет, по правде говоря, я пришел сюда, чтобы уладить с полковником Шелби вопрос о нашем пари.

Сэмюэль уже почти забыл о пари и о лошади, а вот прелестная наездница со вчерашнего дня практически не выходила у него из головы. Куинн, извинившись, оставил своих гостей наедине, заявив предварительно, что его кабинет в их полном распоряжении.

— Вчера вы изволили упомянуть, что намерены стать партнером вашего шурина в торговых операциях из Санта-Фе, — проговорил Вескотт, обмениваясь рукопожатием с Шелби.

Полковника передернуло от прикосновения мясистой ладони торговца, но он не подал виду и предложил гостю кресло, а сам устроился в другом, у противоположной стены. Лиза абсолютно права. Шелби тоже было не по себе в присутствии Эмори Вескотта.

— Я вложил довольно скромную сумму в дело моего шурина. Выйдя в отставку, намерен поселиться здесь, в Сент-Луисе, — сказал Шелби.

— В самом деле? — вежливо отозвался Вескотт. — И скоро ли, позвольте полюбопытствовать, вы собираетесь в отставку?

Полковник ответил не сразу, отвел взгляд и уставился на дверь кабинета, которую Сантьяго оставил полуоткрытой. Шелби взвешивал вопрос торговца, уловив скрытый смысл в его словах: в голове зажегся сигнал тревоги. «Эта сволочь затеяла со мной какую-то грязную игру, — думал полковник. — Чего ему от меня нужно?» Мог ли Вескотт узнать о миссии, возложенной на Шелби? Торговец был в Вашингтоне именно в то время, когда полковник вернулся из Флориды и докладывал президенту об интригах англичан в том регионе. Тогда же произошла первая встреча Сэмюэля с Оливией. Что это — простое совпадение?

— В настоящий момент в отставку я не собираюсь, — неопределенно ответил Шелби и решил перевести разговор на более животрепещущую тему: — Что же касается нашего пари, если хотите сохранить кобылу для девушки, находящейся под вашей опекой, я готов пойти вам навстречу.

— Что вы, при чем здесь пари? — взмахнул рукой Вескотт, будто отгоняя назойливую муху. — Я пришел поговорить с вами об Оливии, — добавил он с тонкой улыбкой.

Шелби с некоторым беспокойством вгляделся в самодовольную физиономию собеседника. «Итак, речь пойдет о его подопечной», — заключил полковник и вслух сказал:

— И что вы хотели бы сообщить о мадемуазель Сент-Этьен? Надеюсь, на ее здоровье не отразился вчерашний досадный инцидент?

— Нет, нет, на здоровье она не жалуется. Я о другом. Мне стало известно, что вы испытываете к ней… как бы это выразиться… некую слабость… — Вескотт умолк, ожидая реакции собеседника.

— Я был счастлив прийти ей на помощь вчера, — осторожно заметил Шелби. Прозвучавший в ответ резкий лающий смех больно резанул слух полковника.

— Надо понимать, что вы поспешили ей на помощь и на балу у Шуто? Бросьте, полковник! Я своими глазами видел вас там, в саду, и, я бы сказал, вы вели себя как достаточно близкие знакомые.

«Интересно, что рассказала ему Оливия? — лихорадочно прикидывал в уме полковник. — Как много знает эта старая хитрая бестия? Известно ли Вескотту о встрече на глухой дороге в Виргинии? Черт возьми, а если торговец тогда палил из ружья, а рыжей красотке заранее была отведена роль спасительницы?»

Сэмюэль одарил гостя обезоруживающей улыбкой и пожал плечами:

— Да, вы правы. Мы познакомились несколько месяцев назад в Вашингтоне, но встреча была мимолетной. Ваша подопечная, господин Вескотт, совершенно исключительная девушка. Вынужден признать, что между нами возникло определенное взаимное влечение, но, если вы явились сюда с целью заставить меня поступить, как подобает поступать в таком случае благородному человеку, боюсь…

— О, я знаю, что вы уже женаты — на дочери сенатора Соамса. И, естественно, не мог рассчитывать, что вы женитесь на Оливии.

— Вот как? Извините мое любопытство, но все же почему вас так интересуют мои личные дела? — Теперь полковник был твердо убежден, что Вескотт строит против него какие-то козни и ему надо быть на чеку.

Торговец подчеркнуто небрежно пожал плечами.

— Не так уж они меня интересуют, полковник. А о вашей супруге я знаю, потому что сенатор Уортингтон Соамс — мой старый друг, — важно добавил Вескотт.

— В таком случае, не собираетесь ли вы вызвать меня на дуэль за недостойное поведение? — спросил полковник, весьма сомневаясь в наличии у Вескотта подобного намерения. Но что же он все-таки задумал?

— Дуэли противопоказаны людям моего возраста. Да и доводилось слышать о ваших подвигах на поле чести. Несколько лет назад вы расправились с французским дипломатом, который, по рассказам, столь искусно владел шпагой, как мне и не снилось. Нет, у меня на уме чисто деловое предложение. У каждого из нас имеется нечто, чего желает другой. В настоящий момент вам принадлежит моя лучшая скаковая лошадь Цыганка. В моем же распоряжении находится другое, не менее ценное достояние — Оливия. Я предлагаю простой обмен. Как вы на это смотрите?

Сэмюэль побледнел до синевы. Потом на смену шоку пришел приступ гнева.

— Если я вас правильно понял, вы предлагаете мне в любовницы девушку, находящуюся под вашей опекой, в обмен на лошадь? Проклятье! Да это мне следует вызвать вас на дуэль! — взорвался полковник и тут же одернул себя мысленно: «Какого черта я ее защищаю? Вполне возможно, она принимает самое активное участие во всей этой идиотской затее».

— Прошу вас, полковник, успокойтесь. Я не испытываю ни малейшего желания встречаться с вами на дуэли на Мертвом острове, — не теряя хладнокровия, отозвался Вескотт. Деловые переговоры всегда были его сильной стороной. — Зачем спорить? Эта девушка вам небезразлична, она дала ясно понять нам обоим, что отвечает вам не менее пылким чувством.

— Но она из хорошей семьи, даже обладавшей титулом до революции во Франции. По крайней мере, так мне говорила сама девушка. Мне трудно поверить, что столь избалованная девица, как мадемуазель Сент-Этьен, согласится стать моей любовницей, — с циничной усмешкой заметил Шелби, которому тут же стало стыдно за свои слова. Он пришел в ужас, осознав, что всерьез начал обсуждать в высшей степени неприличное предложение. Однако в душе признавал, что готов принять Оливию на любых условиях, и даже в том случае, если она является английским агентом.

— После вчерашнего скандала ни одно приличное семейство в Сент-Луисе не позволит своему отпрыску взять Оливию в жены.

— Она участвовала в скачках с вашего согласия и принесла вам немало денег, выигрывая состязания. Если ее репутации нанесен ущерб, то только вы тому виной.

— Я позволил этой девице участвовать в скачках, дабы отвлечь от других, э-э, более легкомысленных занятий, если вы догадываетесь, что я имею в виду. Ее родители позволяли себе много лишнего и вели, мягко говоря, свободную жизнь, но вы ведь знаете французов? Что с них возьмешь? Люди горячие и непредсказуемые.

Самое большее, на что был способен Шелби в эту минуту, так это сдержаться и не врезать кулаком по ухмыляющейся бульдожьей харе торговца. Сцепив зубы, полковник молил Бога помочь ему сохранить спокойствие, а внутри у него все кипело. Будь проклята эта ведьма! Непостоянная и переменчивая, как погода у берегов Миссури. Манящая и дразнящая, подобно куртизанке, а через минуту — нежно воркующая невинная голубка. Шелби отказывался верить грязным инсинуациям торговца, но все же для них были какие-то основания. Оливия явно привыкла к тому, что мужчины из-за нее теряют голову, кроме того, она определенно позволила Шелби зайти с ней слишком далеко. Оливия разъезжала по глухим дорогам в одиночку, даже переодевалась мужчиной и слонялась по ипподромам, где не место приличной девушке.

Словом, только законченный болван мог связаться с подобной девицей и ее непотребным опекуном. И все же Сэмюэль не мог избавиться от наваждения. Он по-прежнему испытывал неодолимую тягу к ней, хотя опекун подтвердил наихудшие подозрения относительно ее нравственности. Полковник ненавидел себя за то, что намерен был сделать.

— Скорее всего, — сказал он, — я потом об этом пожалею, но сейчас вынужден признать вашу правоту. Действительно, Оливия мне нравится и как будто бы отвечает мне взаимностью. Если она согласна… — Шелби пожал плечами. — Я буду ждать ее сегодня вечером по адресу, который вам укажу, и можете оставить себе свою лошадь.

Полковник прошел к столу, написал на клочке бумаги адрес и передал Вескотту, который тоже поднялся с кресла.

— Прекрасно, полковник. Договорились. Я передам Оливии от вас поклон.

Шелби демонстративно не стал скреплять рукопожатием дурно пахнущее соглашение, в заключении которого он начал уже раскаиваться. Вместо этого Сэмюэль небрежно прислонился к столу, скрестил руки на груди, закинул ногу на ногу и, когда торговец отошел к двери, бросил ему вслед:

— Между прочим, Эмори, ваша разведка плохо работает. Ваши сведения относительно моей первой жены безнадежно устарели. Ее нет в живых. — Сэмюэль зло усмехнулся, заметив на лице отвернувшегося Вескотта удивление и откровенную алчность, и сразу добавил: — Но должен предупредить, что не имею намерения повторять былые ошибки.

— Лишь бы вы меня от нее избавили, а там поступайте, как вам заблагорассудится. Эта девица слишком упряма, сладу нет, и чем скорее удастся сбыть ее с рук, тем лучше, — мрачно прорычал Вескотт и выскочил из комнаты.

Шелби закрыл за ним дверь и вернулся в кресло.

Никто не заметил хрупкой фигурки, скрывавшейся за грудой бобровых шкурок, сваленных у стены рядом с кабинетом Сантьяго. Как только Вескотт отдалился на приличное расстояние, Оливия осторожно выпрямилась, не уверенная, что ноги не откажут служить ей.

Девушку слегка подташнивало, на глаза наворачивались слезы. Но Оливия не позволила себе разреветься. Плачут слабые, а ей нужно собраться и обдумать план действий. Надо бежать! Иного выхода нет. С этой мыслью девушка двинулась вперед, тщательно оберегая юбку от соприкосновения с вонючими шкурами. Саднило в груди, и в глазах резало, но Оливия знала, что виной тому не зловоние, исходившее от шкур.

Какой кошмар! Продана собственным опекуном! А Сэмюэль купил ее, как рабыню на аукционе, обменял на скаковую лошадь. До Оливии начало смутно доходить, почему дядюшка Эмори не был слишком опечален, когда она проиграла состязания и открылось, что в роли жокея выступала девушка. Все произошло в соответствии с задуманным дядей планом.

Еще несколько часов назад новый день так много обещал. Она, подслушав, как Эмори сообщает домоправительнице о намерении отправиться в торговый квартал для встречи с полковником Шелби, сразу решила незаметно последовать за опекуном, а потом будто случайно столкнуться с Сэмюэлем в торговой фирме Куинна, куда она зайдет как бы за покупками. Девушка принялась подбирать наряд получше, чтобы не ударить в грязь лицом перед молодым офицером, который в последний раз видел ее в мужской рубахе и штанах, с ног до головы перепачканную. Целый час Оливия приводила в порядок прическу и примеряла разные платья, чтобы произвести на Сэмюэля самое благоприятное впечатление.

А теперь… Что теперь? Как он мог так поступить? Этим вопросом вновь и вновь задавалась Оливия, пробираясь по длинному коридору склада к выходу на шумную Мейн-стрит. Там она окликнула кучера Оби, поджидавшего ее с легкой коляской на противоположной стороне улицы в тени двухэтажного здания. Оливия бессильно упала на упругое сиденье, зажмурилась и попыталась сосредоточиться. Однако перед глазами тут же встала полуоткрытая дверь кабинета, откуда доносились страшные слова, причинявшие невыносимую боль.

Хотя девушка всегда подозревала, что опекун считает ее обузой и крайне разгневан ее отказом выгодно выйти замуж по его указке, глубина вероломства Вескотта ужаснула Оливию. Конечно, после вчерашнего злосчастного инцидента ее репутация в Сент-Луисе была безнадежно испорчена. Неудивительно, что Эмори Вескотт постарался как можно скорее избавиться от свидетеля собственной ошибки, когда он позволил жалкой девчонке одерживать победу за победой на чисто мужском поприще. Впрочем, предательство опекуна она как-нибудь переживет. Но как жить дальше, если Сэмюэль Шелби тоже ее предал?

Он лгал ей с первой встречи. Тот роскошный дом в Вашингтоне, который, по его словам, ему не принадлежал, Шелби делил со своей женой. Он был женат, но словом об этом не обмолвился. Он позволил ей надеяться, что станет ухаживать за ней, когда приедет в Сент-Луис. Как она была глупа! Таяла, как льдинка под жарким солнцем, от одного его прикосновения. С пылающими от стыда щеками Оливия вспомнила, как тесно прижималась к груди Шелби и страстно отвечала на его жадные поцелуи.

Естественно, после всего этого он решил, что может ее купить и сделать своей любовницей.

Однако самым оскорбительным Оливии показалось холодное и решительное заявление Шелби о том, что, хотя он овдовел, но никогда больше не намерен жениться. Как же он должен презирать ее, да и всех остальных женщин! С изощренным искусством Шелби готов использовать женское тело, но ему в высшей степени наплевать на чувства женщин. Ладно, пора образумиться. Сэмюэль открыл перед Оливией прекрасный мир страсти, а теперь он же заставил девушку познать страшную горечь предательства.

«Ну что ж, Сэмюэль Шелби, посмотрим, будет ли у тебя когда-нибудь шанс узнать обо мне всю правду», — подумала Оливия и несколько успокоилась.

Джеремия, дворецкий Вескотта, с низким поклоном проводил офицера в столовую. В высокие окна за спиной восседавшего за длинным столом хозяина дома лился яркий утренний свет. Видимо, Вескотт только что плотно позавтракал, и служанка убирала грязную посуду.

— Доброе утро, полковник. Я ожидал вас, но думал, что вы появитесь несколько позже. Хотите кофе? Могу предложить бисквиты и ветчину. Сэлли отлично готовит.

— Если вы в самом деле желаете мне что-то предложить, как насчет Оливии? — холодно спросил Шелби, с большим трудом сдерживая гнев. Предыдущей ночью он просидел в гостиной до двух часов, а потом вскочил в седло и проскакал до дома Вескотта, опасаясь, что в пути на девушку могли напасть бандиты. Кроме того, полковник начал подозревать, что его надули. Не обнаружив никаких следов Оливии, он вернулся домой, допил оставшийся в бутылке коньяк и решил, что девушка отвергла сделку, предложенную опекуном. Настроение у полковника было прескверное.

— К сожалению, вынужден вас разочаровать, полковник. Оливии нет дома, — сказал Вескотт, искривив губы в злой усмешке. — Слуги лепечут что-то невразумительное, но, насколько могу понять, эта ветреная девица исчезла вскоре после обеда. Неблагодарная и избалованная тварь, — проворчал он в чашку из тонкого фарфора, из которой пил кофе.

— Она сбежала? От меня? — воскликнул Сэмюэль дрогнувшим голосом. Значит, не случайно он с самого начала подозревал, что девушка не причастна к грязной сделке и стала невинной жертвой заговора.

— При чем здесь вы? — сердито бросил Вескотт. — Я ничего не успел с ней обсудить, и она даже не в курсе нашего разговора. Девица сбежала, и все тут, но волноваться нечего. Она уже выкидывала такие номера, — солгал торговец без тени смущения.

— Вы хотите сказать, она просто уезжает тайком из дома в мужском платье куда-нибудь на скачки? — удивился Шелби. Нет, не может быть. Ни одна женщина не посмеет… но подсознательно полковник чувствовал, что Оливия Сент-Этьен способна на самые непредсказуемые поступки.

— Вернется, ничего с ней не случится. Глядишь, может, и гонора поубавится. Вероятно, подалась на скачки в Каскаскию или Новый Мадрид. Между прочим, Цыганка тоже пропала, — вновь соврал торговец.

Как только Вескотт вчера понял, что Оливия сбежала, он принял меры предосторожности и перевел кобылу в другую конюшню. Торговец уже все перерыл в комнате девушки и обнаружил, что та ничего не взяла, кроме одежды, в которой ездила верхом. Эмори Вескотт сразу же отдал нужные распоряжения, и сейчас его люди рыскали у пристани в поисках чумазого парнишки в широкополой фетровой шляпе.

— Сегодня я отплываю вверх по реке с грузом товаров от фирмы моего шурина и буду в отлучке несколько месяцев. Надеюсь, этого времени вам хватит, чтобы разыскать пропажу, — ядовито заметил Сэмюэль.

— Не беспокойтесь, полковник. Она будет ждать вас, — заверил Вескотт.

Вскинув бровь, Шелби впился взглядом в хитрого торговца, по-прежнему сидевшего за столом. Мясистое лицо Вескотта оставалось бесстрастным и непроницаемым, но в серых глазах светилась настороженность.

— Хотелось бы знать, мистер Вескотт, какую игру вы затеяли? — медленно проговорил Шелби и, не ожидая ответа, покинул комнату.

Приблизившись к потрескивавшим кострам, вокруг которых спали матросы, Сэмюэль спустил молчаливую, но внутренне кипевшую яростью Оливию с плеча и осторожно поставил на ноги. Воинственно вздернув подбородок, она вперила в него ненавидящий взгляд.

— Ну что? Будете вести себя прилично или устроите новую сцену, чтобы привлечь к себе ненужное внимание? — словно между прочим осведомился полковник.

— Самое ненужное для меня внимание — это ваше, полковник, — парировала Оливия.

— Не сомневаюсь. А теперь уберите под шляпу волосы и запахните эту чертову рубашку! — скомандовал он. Глядя сейчас на Оливию, он не мог понять, почему до сих пор никто не догадался, что под мужской одеждой скрывается девушка.

Продолжая сверлить Шелби глазами, девушка привела, насколько могла, в порядок растерзанную одежду и выпрямилась.

— И что вы теперь намерены со мной делать? — с вызовом проговорила она.

Полковник недобро ухмыльнулся и достал из-за пояса кинжал.

— В данный момент, если вы не выполните мои указания, я намерен вас остричь. Так сказать, частично скальпировать.

— Вы не посмеете! — возмутилась Оливия, инстинктивно поднимая руки к волосам.

— Что ж, посмотрим, — полковник молниеносно схватил огненно-рыжую прядь и занес кинжал.

— Ладно! Я уберу волосы под шляпу, — закричала девушка и отпрянула, насколько позволяла удерживаемая им прядь.

Шелби разжал руку и молча проследил, как девушка торопливо и ловко сплела косу и спрятала под шляпу.

— Так-то оно лучше. Хотя теперь ни для кого не секрет, кто вы на самом деле, ваши женские прелести не будут бросаться в глаза. Эту огненно-рыжую гриву видно за милю — слишком большой соблазн для матросов, не говоря уж об индейцах. Какой же уважающий себя воин откажется от такого трофея?

Оливия побледнела. Такая мысль не приходила ей в голову. Шелби, конечно, прав, но девушку раздражали его команды и властный тон. И вообще — этот человек раздражал ее сам по себе.

— Ну что? Вы удовлетворены, господин полковник, сэр? — Оливия встала по стойке смирно и лихо откозыряла, постаравшись вложить в этот жест как можно больше презрения.

— Солдата из вас не получится, впрочем, как и хорошего работника, но раз уж вас взяли в команду, будете мне прислуживать, пока мы вынуждены путешествовать вместе.

— У меня уже есть обязанности. Мне поручено собирать хворост для костров и носить воду.

— Это раньше, когда все принимали вас за мальчишку. Теперь вы будете под моей защитой. Мануэлю я сам все объясню. Думаю, он рассердится, но не очень. Он уже мне говорил, что со своими обязанностями вы справляетесь неважно, так что он не много потеряет, лишившись ваших услуг.

— Неправда! — обиженно запротестовала Оливия. — Я из кожи лезла вон, чтобы ему угодить! У меня мозоли на ладонях и спину до сих пор ломит от работы!

Неужели этот болван-испанец не оценил по достоинству ее старания? Никогда в жизни Оливия так много не трудилась — она таскала тяжелые вещи, беспрекословно выполняла любые распоряжения, постоянно что-то приносила, уносила, убирала и мыла. Девушка непроизвольно бросила взгляд на свои руки, некогда белые и холеные, а теперь огрубевшие, красные, со сломанными ногтями. Она превратилась в жалкую служанку, и виноват во всем этот самодовольный лжец и негодяй.

— И что вы намерены делать? Взять меня в наложницы, как индейскую женщину? Если так, то предупреждаю — вам после этого лучше вообще не спать.

Сэмюэль слушал не перебивая. Конечно, девчонка несет чушь, но говорила она так спокойно и с такой уверенностью, что нужно было прислушаться и задуматься. Помимо воли полковник испытал уважение к девушке, но тут же поспешил одернуть себя. Нельзя забывать, что эта испорченная, избалованная эгоистка своим поведением поставила под угрозу и свою, и его жизни, не говоря уж о миссии, возложенной на Шелби президентом.

— Успокойтесь. Такая, какой вы теперь стали, — вы мне не нужны, хотя матросы могут оказаться не столь разборчивыми, — сказал Шелби. — Вы неопрятны… и от вас дурно пахнет. Точнее, воняет. Однако какое-то время нам друг от друга никуда не деться, и, как мне кажется, вам не мешает поблагодарить меня за то, что я беру вас под свою защиту.

— Я не просила вас о защите! Мне не нужна ваша защита! Оставьте меня в покое! — Оливия внезапно всхлипнула и пришла в ужас, осознав, что по щекам катятся слезы. После тяжких испытаний, выпавших на ее долю, она уже не могла снести холодного тона Сэмюэля и его жестоких слов. Это была последняя капля, переполнившая горькую чашу. Оливия повернулась и попыталась прошмыгнуть в лагерь мимо полковника, но он удержал ее.

— Вы безмозглая маленькая идиотка. Неужели всю жизнь вас только баловали и так и не научили понимать простые слова типа «нет» и «нельзя»?

— Не вам меня учить! — огрызнулась Оливия, стараясь высвободиться.

С проклятием Сэмюэль отпустил девушку, и она чуть не упала.

— Ладно, бегите в лагерь, — прорычал полковник. — Посмотрим, как далеко вы уйдете, прежде чем вас схватят и повалят на землю возле костра. Матросы — народ простой и церемониться не будут, а просто сорвут с вас одежду и по очереди начнут с вами забавляться, пока…

— Нет! — вскричала Оливия, зажмурившись и зажав уши руками. Она снова ощутила себя там, на острове, беззащитной под грубыми лапами насильников, на нее опять пахнуло перегаром и вонью гнилых зубов из тяжело дышащих пастей озверевших мужчин. Девушка содрогнулась при воспоминании, но тут же выпрямилась и гордо вскинула голову: — Хорошо. Вы меня убедили. Знакомое зло лучше пугающей неизвестности. Отныне я отдаюсь под вашу защиту, месье полковник, — с нескрываемым сарказмом заявила Оливия.

— Просто не могу выразить, как я вам благодарен за эту честь, мадемуазель Сент-Этьен, — в том же тоне ответил полковник.

Наконец-то она образумилась и поняла, что нужно поступать не так, как хочется, а как надо. Возможно, теперь удастся дожить до конца путешествия без приключений и не придется драться, спасая девушку от банды похотливых матросов. Причем спасать абсолютно бескорыстно, поскольку Шелби дал себе слово не претендовать на внимание Оливии при любых обстоятельствах, как бы его к ней ни влекло. Да, надо признать, что ему не слишком везет в жизни, а на женщин в особенности. Погруженный в невеселые раздумья, полковник направился к лагерю. За ним на почтительном расстоянии следовала Оливия.

На следующее утро девушка проснулась от холода. Кто-то грубо сдернул одеяло, в которое закуталась Оливия, укладываясь спать, как обычно, за ящиками в углу длинной надстройки на палубе. Лишившись одеяла, девушка сразу почувствовала, как утренняя свежесть пробирает до костей сквозь тонкую рубаху и брюки. Над Оливией склонился Сэмюэль, выражение лица его не предвещало ничего хорошего. В тусклом свете можно было разглядеть темную щетину на подбородке. Сегодня он был не в мундире, а в мягких кожаных брюках, изрядно поношенных и плотно облегавших ляжки. Наряд довершала свободная полотняная сорочка коричневого цвета с распахнутым воротом, откуда выглядывала голая грудь. Полковник смахивал на пирата.

— Вставайте! Мне надо по делам, а вы сварите кофе. Мануэль видел стадо оленей у водопоя в ста ярдах вверх по течению. Попробую раздобыть на завтрак свежего мяса.

Оливия села и протерла глаза.

— Там уже сварили кофе для команды, так что и на вас хватит, — недовольно пробурчала она. Она терпеть не могла вставать рано, и по утрам настроение у нее обычно не из лучших.

— Бурду не пью. Я всегда варю себе кофе сам. — Шелби указал рукой в сторону своих пожитков, где возле тюка валялись почерневший от дыма котелок и мешочек с зернами кофе.

— Почему бы вам и сейчас этого не сделать? Я уверена, что, как бы ни старалась, все равно вам не угожу, — возразила Оливия.

Сэмюэль зашнуровал рубаху и заправил ее в брюки:

— Если хотите, чтобы все поверили, что вы находитесь под моей защитой, вы должны обихаживать меня, как надлежит женщине.

— Я не нанималась на женскую работу. Меня взяли юнгой при сеньоре Лисе.

— Верно, но вас тогда считали юношей. Мы с Мануэлем обсудили новую ситуацию вчера, когда вы отправились спать. С обязанностями юнги вы все равно не справлялись, и хозяин намеревался оставить вас в первом же поселении, которое попадется нам по пути. Нам еще повезло. Когда я ему все рассказал, он был в гневе и едва не решил высадить на берег нас обоих, предоставив добираться обратно в Сент-Луис пешком. Но в конечном итоге он согласился, чтобы до конца плавания вы оставались в моем распоряжении. При условии, конечно, если я гарантирую мир и спокойствие на борту.

«В моем распоряжении!» — Оливия выставила иглы, как рассерженный дикобраз.

— Я не намерена отдавать себя в ваше распоряжение — в том смысле, на который вы намекаете!

Шелби саркастически усмехнулся и смерил Оливию холодным взглядом:

— По-моему, мадемуазель, я достаточно высказался на этот счет. Будете делать кое-что по хозяйству и, как хорошая девочка, прислуживать мне за столом.

— Я вам не девочка.

— Верно. Да и ничего хорошего от вас тоже ждать не приходится.

Какая наглость! Какое самомнение!

— Я отказываюсь быть вашей прислугой! — заявила Оливия, вскакивая на ноги. В этот момент в борт ударила плавучая коряга, и лодка резко вильнула в сторону. Девушка потеряла равновесие и упала бы, если бы Сэмюэль ее не подхватил. Непроизвольно прижав ее к себе и ощутив прикосновение мягкой груди, он сразу отодвинулся.

— Я не намерен содержать при себе избалованных бездельниц, — процедил сквозь зубы полковник. — У вас есть выбор. Либо вы будете на меня работать и таким образом оплатите свое пропитание и проезд, либо я передам вас в руки трех симпатичных джентльменов, с которыми вы имели честь познакомиться прошлой ночью.

Полковник отпустил девушку, надел на шею мешочек с дробью, привязал к поясу рожок с порохом, взял ружье и вышел из каюты.

Оливия опустилась на пол, прижалась спиной к ящику, набитому кусками грубой ткани, обхватила себя руками за плечи и глубоко задумалась. Ей было невыносимо жалко себя. И надо же быть такой глупой и наивной, чтобы полюбить этого самовлюбленного грубияна! Он настолько лишен совести, что вполне может выполнить свою угрозу и отдать ее тем негодяям.

«Он даже не видит во мне женщину! — Оливия тряхнула головой, не желая больше думать об этом. — Черт бы его побрал! Хочет кофе? Хорошо же, я сварю ему такой кофе, вкуса которого он в жизни не забудет». Натянув сапоги, девушка выскочила из каюты.

Над широкой рекой повис густой утренний туман. Желтый шар солнца едва просматривался на востоке сквозь дымку, но на палубе уже кипела работа и матросы готовились к отплытию. На песчаном пляже догорали костры.

Вначале Оливия хотела смолоть кофе в кофемолке, которая хранилась на борту, но потом отвергла эту идею. Подхватив мешочек с кофейными зернами и котелок, девушка сошла на берег по скрипучей доске, служившей трапом.

Плескавшаяся у берега вода потемнела от грязи, смытой в реку весенним половодьем. Впрочем, и в иное время года Миссури не могла похвалиться чистотой и прозрачностью воды. Оливия зачерпнула котелком зеленоватой жидкости, решила, что вода недостаточно мутная, и добавила пригоршню жирного речного ила со дна.

— Вот теперь отлично, — удовлетворенно пробормотала Оливия и положила в котелок горсть кофейных зерен. — В самый раз. Можно выпить и одновременно закусить. Если высокочтимому полковнику это не понравится, может процедить сквозь носок месье Лисы. Тогда будет вдвое слаще.

Девушка прошла к ближайшему костру и поставила котелок на горячие угли рядом с закопченной кастрюлей, в которой бурлило и издавало резкий запах нечто весьма неаппетитное. В животе у Оливии зло бурчало. Она почти ничего не ела с начала плавания, потому что ее мутило от одного вида пищи, которую потребляли матросы. Их рацион состоял из жирной свинины, черствого хлеба и каши. Сидевшая у костра индианка плеснула какого-то варева в жестяную тарелку, сунула ее Оливии и взглянула на нее с нескрываемым любопытством.

Видимо, уже прошел слух, что мальчишка, которого нанял Мануэль Лиса, на самом деле женщина и теперь принадлежит Сэмюэлю Шелби. «И ему даже не пришлось за меня платить, — подумала девушка. — Я досталась ему бесплатно». Оливия отправила в рот кусок чего-то липкого и сероватого с тарелки и принялась медленно жевать, стараясь не обращать внимания на косые взгляды и перешептывания окружающих. Сейчас ее должно интересовать лишь то, какое впечатление произведет на Сэмюэля утренний кофе.

В это время Шелби затаился у водопоя, выжидая, когда олень напьется и поднимет голову. Тогда и можно стрелять. Но на уме была не только охота. Полковник никак не мог решить, что делать с Оливией Сент-Этьен. Конечно, он был слишком груб с ней, но по-иному с этой несносной девицей просто не получалось. Она постоянно выводила его из себя своим вызывающим поведением.

Теперь задним умом Шелби понимал — нельзя было заключать ту грязную сделку с Вескоттом. Следовало, безусловно, отказаться. Конечно, если девушка стала невинной жертвой злого умысла, она могла бы обратиться к Шелби за помощью. К сожалению, теперь узнать правду вряд ли придется. С другой стороны, существуют и другие варианты, которые не следует упускать из виду. К примеру, что Вескотт не врал насчет распущенности Оливии и своего стремления в связи с этим поскорее сбыть ее с рук. Или — и это самое неприятное — что девушка могла быть в сговоре со своим опекуном и намеревалась следить за полковником, информируя англичан о каждом его шаге.

Если последнее предположение справедливо, Шелби оказывался в очень затруднительном положении, так как в скором времени надеялся выйти на след английского шпиона и отправиться на розыски. Как он сможет действовать, имея под боком эту девицу? Ситуация казалась безвыходной. Полковник протер глаза, чуть подвинул ствол ружья, прицелился и выстрелил. Олень рухнул на землю.

По возвращении с добычей в лагерь Сэмюэль увидел Оливию у костра. Она присматривала за стоявшим на углях котелком. Вот и прекрасно. Если быть с ней построже, глядишь, научится выполнять приказы беспрекословно. К полковнику приблизилась индианка и одобрительно кивнула при виде убитого оленя. Ожидать новых поступлений свежего мяса в ближайшее время не приходилось. Сет Уолтон, второй охотник, покидая на рассвете лагерь, сказал, что попытает счастья вдали от берегов реки и догонит судно через день-два. Индианка подозвала подругу, и они принялись разделывать оленя.

Полковник направился к Оливии, которая наблюдала за ним с непроницаемым выражением лица. В утреннем свете девушка выглядела совсем юной и чертовски соблазнительной. Сэмюэль постарался отогнать грешные мысли, преследовавшие его с тех пор, как он впервые увидел Оливию Сент-Этьен, присел у костра и, взяв жестяную кружку, улыбнулся и налил кофе из котелка.

Оливия злорадно ожидала, что он схватится голой рукой и обожжет пальцы, как случилось, когда она сама попробовала это пойло, но Сэмюэль использовал толстую кожаную перчатку, чтобы взяться за горячую ручку, и девушка с сожалением вздохнула. Но как только увидела, что он делает первый глоток, напрочь позабыла о своих ожогах и сладким голосом поинтересовалась:

— Как мой кофе? Нравится?

Сэмюэль поперхнулся, выплюнул густую, дурно пахнущую жидкость и отшвырнул кружку. Что-то застряло в глотке. Надсадно кашляя, полковник попытался вытолкнуть комок, а когда ему это удалось, с удивлением воззрился на лежащие на земле спекшиеся зерна кофе. Он схватил котелок и вылил содержимое в костер, с досадой наблюдая, как на угли летит изрядная порция драгоценных запасов первосортного кофе вперемешку с бурой водой.

— Либо вы до безобразия глупы и не знаете, что кофейные зерна нужно смолоть перед тем, как варить, либо вы вознамерились меня отравить, — зло сказал Шелби. — Ради вашего блага будем надеяться, что вы допустили оплошность по глупости.

Он говорил ровным, спокойным голосом, но в глазах бушевала ярость. На левом виске забилась жилка, и ходуном ходили желваки. Оливия смекнула, что зашла слишком далеко в попытке отомстить, и быстро огляделась, рассчитывая при нужде позвать на помощь. Но сразу сообразила, что кричать бесполезно. Если он решит устроить ей взбучку, а она подаст голос, обитатели лагеря скорее помогут Сэмюэлю, чем его жертве. И она решила сделать попытку уладить дело без вмешательства посторонних.

— Я умею варить кофе, — сказала Оливия, внятно выговаривая каждое слово. — А теперь поступайте как хотите.

Девушка сидела у костра с гордо поднятой головой и сверкающими глазами, глядя на него с таким видом, словно он сам был во всем виноват. Страх выдавали только побелевшие от напряжения стиснутые кулачки. Сэмюэль разозлился не на шутку, но по достоинству оценил мужество гордой девушки. Однако столь грубый проступок нельзя было оставить безнаказанным. Путешествие по диким местам сопряжено с многочисленными опасностями, и новички обязаны строго выполнять приказы опытных людей. В противном случае никому не выжить.

Полковник решил было хорошенько отшлепать проказницу по аппетитному заду, но отбросил эту идею, представив себе, как на эту сцену прореагируют два десятка матросов, истосковавшихся по белым женщинам. В этот момент взгляд Сэмюэля упал на двух индианок, подтащивших тушу оленя к своему костру и устроившихся рядом с ножами наготове, и его осенило. Со зловещей улыбкой, исказившей красивое лицо, полковник сказал:

— Быстрая Нога и Легкий Ветерок нуждаются в помощи. А вам, как выяснилось, не мешает поучиться готовить. Пошли со мной.

Оливия не спешила повиноваться, и тогда Шелби схватил ее за руку и рывком поставил на ноги.

— Не испытывайте мое терпение! Лиса и без того готов в любой момент вас вышвырнуть. А судя по тому, как вы варите кофе, вы и часа не проживете в этой глуши, оставшись одна. — Шелби надеялся, что голос его звучит достаточно угрожающе и Оливия поверит в серьезность его намерений.

Девушка спотыкаясь последовала за полковником. Она вырвала руку, но не попыталась убежать, смирно подошла к костру, возле которого устроились индианки, и ее чуть не стошнило. На песке лежал мертвый олень, у которого из дырки за ухом медленно стекала кровь. В утреннее небо укоризненно уставился огромный шоколадный глаз. Индианка придерживала рукой тушу, а ее подруга орудовала острым ножом, вспарывая живот, и оттуда вываливались теплые, дымящиеся внутренности.

— Метко стреляешь. Внутри чисто. Ничто не разорвано, — похвалила охотника Быстрая Нога, индианка из племени осагов, полная женщина неопределенного возраста. Она шамкала беззубым ртом, но довольно сносно изъяснялась по-английски и была женой американца — охотника Макэлроя.

— Я привел вам на подмогу свою женщину, чтобы вы обучили ее свежевать дичь. Она обещает стать хорошей ученицей.

Легкий Ветерок, хорошенькая молодая сиу, в последнее время жившая с французом, окинула Оливию осуждающим взглядом и сказала, не скрывая презрения:

— Столько лет прожила — и до сих пор не знает простых вещей.

Сэмюэль заметил, как дрогнуло лицо Оливии, обиженной до глубины души, и внутренне улыбнулся.

— Ничего страшного, — сказал полковник, — она все на лету схватывает. Верно, Ливи?

Он ласково назвал ее уменьшительным именем, но это прозвучало как насмешка, и Оливия еще крепче сцепила зубы, чтобы вновь не сорваться и не наговорить лишнего. Значит, вот чем занимаются женщины вдали от цивилизации. Прежде ей не приходилось сталкиваться с этим, так как в Сент-Луисе всю грязную работу выполняли слуги. Оливия даже не готовила чай, а только разливала его гостям во время приемов в доме Эмори Вескотта. Сейчас обе индианки разглядывали ее: старшая — с любопытством, а молодая — явно враждебно. «Ну что ж, — решилась Оливия, — я покажу им. И противному полковнику тоже».

— Ладно, давайте нож. Я займусь этим чертовым оленем, — с напускной лихостью заявила Оливия и присела рядом с индианками.

— Какой нож? — отозвалась Быстрая Нога. — Надо руками.

— Она вас сразу раскусила и понимает, что острый предмет вам нельзя доверять, — рассмеялся Шелби. Скрестив руки на груди, он приготовился наблюдать, предвкушая, что неплохо позабавится.

Оливия уставилась на пожилую индианку, словно та совсем сошла с ума.

— То есть как это руками? — Голос девушки дрогнул.

— Доставай желудок, печень, — принялась поучать Быстрая Нога, одновременно демонстрируя, как это делается. Она подняла реберную часть и стала вытаскивать оленьи внутренности, которые потом пойдут в рагу. Легкий Ветерок умело работала ножом, отделяя мясо от пленок.

От туши исходила теплая липкая вонь, смешивавшаяся с духотой тумана, и, когда Оливия придвинулась ближе и глубоко вздохнула, перед глазами у нее все поплыло. Возникло ощущение, будто земля уходит из-под ног, и в это мгновение девушка услышала довольный голос Быстрой Ноги:

— Печень. Еще теплая!

Индианка держала в руке огромный окровавленный комок, по обычаю предлагая самый лакомый кусок охотнику. Несколько капель крови упали на руку Оливии, с ужасом взиравшей на это подношение, и на руки женщины, по локоть вымазанные кровью.

Сэмюэль быстро понял ошибку. Он так увлекся, наблюдая, как постепенно теряет заносчивость эта французская красотка, что забыл об индейской традиции, которая пришлась по вкусу белым охотникам и трапперам, но самому Шелби была вовсе не по нутру. Теперь приходилось искать выход из щекотливого положения, что было непросто, так как вокруг уже сгрудилась толпа матросов, пожиравших глазами вожделенное лакомство. Сэмюэля спасла Оливия, хотя она к этому вовсе не стремилась.

Борясь с головокружением, девушка остановила взгляд на Сэмюэле: «Боже правый! Неужели он станет есть это?» Когда она поднесла ладонь к неожиданно пересохшим губам, в ноздри ударил тошнотворный запах крови. Девушка в ужасе уставилась на свои красные пальцы и поняла, что перепачкала кровью все лицо. В ту же секунду ее вывернуло наизнанку.

Оливия успела только отвернуться от оленьей туши — и весь ее завтрак вывалился на мокасины французского траппера, с руганью отпрыгнувшего назад. Бросившийся на помощь Сэмюэль схватил ее за плечи и держал, пока девушка кашляла, стонала и билась в судорогах. А вокруг веселились матросы, издевались над полковником, связавшимся с никчемной бабенкой, которая хоть и рядится в мужскую одежду, но выдержки у нее меньше, чем у пятилетнего ребенка.

— Друг мой, мне жаль тебя. Ведь с такой бабой надо самому еду готовить и стирать. Бедняга!

— Хоть в постели-то ее не тошнит, а?

— Полковник, тебе бы ее поменять на хорошую скво. Они-то свое дело знают!

Под смех и улюлюканье Сэмюэль поднял Оливию на руки и понес к воде. А тем временем Мануэль Лиса распорядился, как поступить с печенью и прочими деликатесами. Право на лучший кусок он оставил за собой. А Шелби, отыскав чистое место на песке, бесцеремонно вывалил девушку у края воды. Заросли сухой прошлогодней травы отгораживали их от посторонних глаз.

Оливия звучно шлепнулась на мокрый песок, но физической боли не испытала, страдало лишь уязвленное самолюбие. Она тут же села и открыла было рот, чтобы отчитать Сэмюэля, но, к ее ужасу, из горла вырвался только жуткий хрип. Горло и рот совершенно стянуло после приступа тошноты.

— Выпейте воды и приведите себя в порядок, — мягко посоветовал полковник. — Не спешите. Мы отплывем лишь после того, как индианки закончат разделывать оленя.

Он повернулся и ушел, оставив ее в полном одиночестве, бросил, как вынесенный волной на берег кусок дерева. Никогда еще Оливия не чувствовала себя такой одинокой, жалкой и никому не нужной. А ведь предстояло провести еще не один месяц в глуши, в обществе дикарей, белых и краснокожих, трудившихся до седьмого пота за жалкую похлебку и кусок солонины. При этой мысли по щекам заструились слезы. Однако слезами горю не поможешь. Разве она не поняла это, когда погибли родители?..

Если бы Сэмюэль оказался прекрасным рыцарем, каким она вообразила его при первой встрече, Оливия могла бы вынести невзгоды путешествия хоть до самого истока Миссури. «Но мой принц оказался уродливой жабой», — грустно заключила девушка, вытирая слезы.

Еще немного подумав, Оливия пришла к выводу, что все не так уж плохо. Пока она находится под защитой полковника, ей ничто не угрожает. Успокоившись и несколько утешившись, она умылась, почистилась и побрела к лодке, когда услышала команду Мануэля Лисы готовиться к отплытию.

В течение последовавших дней обстоятельства складывались так, что Оливия и Сэмюэль почти не сталкивались. Днем полковник иногда работал шестом вместе с матросами, но гораздо чаще рыскал вдоль берега за холмами, где дичи было видимо-невидимо. А девушка старалась быть полезной на борту, помогала готовить еду и мыла посуду, когда разбивали на ночь лагерь. Руки ее стали красными, покрылись ссадинами и мозолями, от грязи отчаянно чесалось все тело. Пределом ее мечты были горячая ванна и кусок душистого туалетного мыла. Они снились Оливии по ночам, как в былые времена арабский скакун или бриллиантовое ожерелье.

Каждую ночь на берегу раскидывали небольшие палатки, матросы спали на земле. К счастью, Оливии и Сэмюэлю были отведены спальные места на борту лодки, и каждую ночь девушка с большим трудом втискивалась в узкую щель между ящиками, где ей приходилось спать. Смертельно уставшая за день, она забывалась тяжелым сном под неумолчный храп Мануэля Лисы и Сета Уолтона, выступавших звучным дуэтом до утра. Одно радовало — не приходилось делить ночью палатку с Сэмюэлем Шелби.

При всем том Оливия в душе признавала, что это плавание полно незабываемых впечатлений. Судно продвигалось к цели в основном одним способом — матросы погружали в воду дубовые шесты длиной в пятнадцать футов, с силой отталкивались от илистого дна и шли назад по узким помостам, проложенным от кормы до носа вдоль обоих бортов, чтобы повторить операцию. В погожие дни, когда начинало припекать горячее весеннее солнце, многие сбрасывали мокрые от пота рубахи и продолжали работать голыми по пояс. Оливия на первых порах жутко смущалась при виде полуголых мужчин, но со временем привыкла и перестала обращать на них внимание. До того дня, когда Сэмюэль тоже решил взяться за шест.

Девушка сжималась в комок в углу возле двери каюты и не могла отвести восхищенных глаз от игры мускулов на широкой спине Шелби, ловко и легко работавшего неудобным шестом. По темной от загара коже стекали ручейки пота, сверкая на солнце. Завороженно глядя на него, девушка попыталась представить, какова его шелковистая кожа на ощупь — на вкус… И непроизвольно поднесла пальцы к губам, как бы ища ответа на этот вопрос. И тут же, устыдившись своего недостойного поведения, отвернулась и перевела взгляд на медленно проплывавшие мимо прибрежные утесы.

По обоим берегам Миссури на многие мили протянулись высокие известковые скалы. Под воздействием ветра, воды и палящего солнца на них образовались причудливые выступы и впадины, фантастические фигуры и глубокие пещеры. Там и сям темные провалы и серебристо-белые бугры прикрывала пушистая зелень низкорослых сосен, цеплявшихся могучими корнями, казалось, за пустоту, но продолжавших расти наперекор стихии. Река уходила в бесконечную даль, раскинувшись на милю в ширину, в основном неглубокая, если не считать узких проток вокруг многочисленных островов. Некоторые острова заросли травой и деревьями, но в большинстве представляли собой просто наносные песчаные перекаты. Если поднимался сильный ветер, в воздух поднимались тучи мелкого песка, резавшего глаза, за что индейцы прозвали Миссури Дымной рекой.

В пору весеннего половодья ручьи и мелкие реки, сбегавшие с гор, выбрасывали в воды Миссури всевозможный мусор, и однажды Оливия увидела, как судно стремительно сближается с какой-то чудовищной массой, похожей на скопление крупных валунов. Девушка подняла тревогу, опасаясь, что камни пробьют борт, чем вызвала всеобщее веселье. Оказалось, что плавучая глыба — всего лишь легкая пемза, способная ненадолго оставаться на поверхности, но не представляющая никакой опасности для лодки.

Вспучившаяся Миссури временами вырывала и уносила целые деревья, которые в отличие от пемзы могли причинить ущерб судну. Зачастую бурное течение смывало огромные пласты земли вместе с травой, кустами и небольшими деревьями; все это застревало в узких протоках между островами, и когда Оливия увидела первую такую преграду, то решила, что это большой остров, который надо обойти. Но Лиса скомандовал пристать к берегу.

— А почему бы нам просто не обойти остров на шестах? — наивно спросила девушка у Сэмюэля, изучавшего новую преграду с неподдельной тревогой. Он так глубоко задумался, что Оливия засомневалась, станет ли ей отвечать, но Сэмюэль наконец сказал:

— Это не остров. Видите, как там все дрожит от течения. Это завал. Вокруг завалов всегда очень сильное течение. Работать шестами слишком опасно.

— А как же мы сможем пройти? — допытывалась Оливия, втайне надеясь, что придется развернуться и плыть назад в Сент-Луис.

— Думаю, Лиса велит тянуть лодку канатами, но на это потребуется масса времени. Оставайтесь здесь и никуда не ходите, пока не позову, — велел полковник и пошел к противоположному борту совещаться с матросами.

Далее последовал настоящий кошмар. Матросы обвязали канаты вокруг пояса и полезли в ледяную воду, местами доходившую им до плеч. Канаты цеплялись за коряги, путались, и людям приходилось влезать на деревья, крепить тали, чтобы подтянуть лодку, медленно и тяжко преодолевавшую каждый фут пути. Оливия испуганно следила за темной головой Сэмюэля, который плыл против течения с веревкой в руке. Ощутив под ногами твердую почву, Шелби встал по пояс в воде и принялся подыскивать место, чтобы закрепить канат.

Круглыми от ужаса глазами Оливия изучала завал, ощетинившийся спутанными корнями.

— Боже мой! — вскричала девушка, но никто ее не услышал за ревом воды и руганью матросов.

Оливия боялась, что Сэмюэль поплывет дальше, но он вместо этого прикрепил к концу каната «кошку», размахнулся, ловко зацепил за корни и потянул на себя, закрепляя намертво. Несколько человек дружно взялись за канат и потянули со стороны барки.

На берегу по левому борту в небо уходило высокое развесистое дерево, откинув в сторону над рекой могучую ветку. На него вскарабкался легко, как белка, молодой франко-канадец, пролез по ветке и закрепил там канат, но внезапно раздался жуткий треск, ветка переломилась, и юноша полетел в бурлящий поток и был тут же подхвачен стремительным течением.

Сэмюэль был свидетелем этого происшествия и не задумываясь бросился на помощь. Рассекая воду уверенными взмахами сильных рук, он быстро догнал Кусто, схватил за мокрую рубаху и вытащил на берег. Лиса позвал Рауля Сантандара, испанца из Нового Орлеана, исполнявшего обязанности лекаря, и велел осмотреть француза, у которого нашли перелом руки. Требовалось наложить шину, но это пришлось отложить до того момента, когда судно минует завал.

Несколько раз канаты лопались, и судно содрогалось от ударов о края завала. К счастью, повреждений не получило, только двум матросам, работавшим с шестами у борта, пришлось искупаться. Первый тут же вынырнул и быстро добрался до берега, а второй оказался плохим пловцом, беспомощно барахтался в воде и пытался взобраться на борт с кормы. Ему помогли подняться двое товарищей, за действиями которых наблюдала Оливия.

Сэмюэль с берега увидел, как девушка покидает безопасное место у дверей каюты, где он велел ей оставаться. Черт бы ее побрал! Сейчас вляпается в какую-нибудь историю!

— Эй! — крикнул полковник. — Вернитесь в каюту!

Но девушка либо не слышала, либо не обратила внимания, увлеченно наблюдая, как поднимают на борт насквозь промокшего матроса. Никогда прежде, даже во время сумасшедших скачек, ей не доводилось испытывать столько волнений. На какое-то время новые впечатления даже заставили девушку забыть о неопределенности собственного будущего.

Оливия прошмыгнула мимо матросов, работавших шестами, и высокой мачты, стонавшей под напором захлестнутых вокруг нее канатов, которые тянули лодку против мощного течения, и подошла к рулевому, старавшемуся удержать по курсу судно, которое приводили в движение сила и воля человека.

И тут лодка столкнулась с подводной корягой — деревом, у которого ветви застряли в илистом дне, а ствол и корни временами всплывали на поверхность и представляли серьезную опасность для проходящих судов. Коряга была такой большой, что вполне могла перевернуть лодку. Положение спасли матросы, из последних сил удержавшие судно в равновесии с помощью канатов.

Лодка не пострадала, но без жертв все же не обошлось. Совершенно забывшая об осторожности Оливия зазевалась и от удара вылетела за борт, подняв тучу брызг. А плавать она не умела.

Вода сомкнулась над головой, как крышка гроба. Оливию окружала тьма, холодная как лед и куда-то стремительно мчавшаяся, неумолимо тянувшая за собой. Девушка отчаянно барахталась в попытке всплыть и позвать на помощь. Что, если никто не заметил, как она выпала за борт? И сейчас матросы продолжают тянуть судно все дальше вверх по реке, оставив утопающую в речной могиле! Нет, она отказывалась смириться с такой ужасной смертью!

Внезапно Оливия коснулась дна ногами. Точка опоры! Теперь она знала, в какую сторону нужно устремиться, чтобы оказаться на поверхности. Девушка оттолкнулась что было сил, пытаясь выбраться наверх, помогая себе руками и ногами. Едва Оливия ощутила на лице свежий ветер, она всей грудью вдохнула воздух, успела крикнуть: «Сэмюэль!» — и вновь ее затянуло под воду.

Опять наступила могильная темнота. Девушку несло водой, как щепку. Она отчаянно сопротивлялась, била руками и ногами, но течение засасывало, и легкие разрывались от нехватки кислорода. Неожиданно ее талию охватила стальным обручем могучая рука, выдавив из легких остатки воздуха. Оливия забарахталась с удвоенной силой, чувствуя, как ее тащат вверх.

В глаза ударил солнечный свет, и знакомый голос прохрипел прямо в ухо:

— Хватит вырываться, а то я брошу вас обратно на съедение рыбам.

Тесно прижатая к широкой крепкой груди, девушка отдалась на волю сильным рукам, вырвавшим ее из речного плена.

— Сэмюэль! Ты услышал меня! — всхлипнула Оливия, обняв Шелби за шею, и закашлялась, выплевывая воду вперемешку с песком. Было такое ощущение, будто она успела выпить половину Миссури.

Когда Сэмюэль увидел, как девушка падает за борт, у него на миг остановилось сердце и потемнело в глазах, но, не колеблясь и секунды, он бросился в воду. Хорошо еще, что девушка сумела вынырнуть и позвать на помощь, иначе Шелби пришлось бы искать ее под водой наугад. Слишком быстрое течение и мутная вода, чтобы определить, в какую сторону понесло утопающую. Сейчас, держа ее в руках, он испытывал чувство, которому боялся дать название, и пытался себя убедить, что это гнев.

— Передвигайтесь мне на спину и держитесь крепче, а я поплыву к берегу, — велел полковник и устремился вперед, уверенно рассекая воду.

На мелководье Сэмюэль встал, подхватил девушку под мышки, вынес на зеленую лужайку, положил на землю и присел рядом на колени. Потом поставил Оливию на четвереньки, скомандовав: «Теперь освобождайтесь от остатков воды». Он шлепал ее ладонью по спине, пока девушка не извергла из себя несколько порций мутной воды и речного ила. Обессилевшая, она подняла голову, намереваясь поблагодарить Сэмюэля, но встретила его яростный взгляд и промолчала.

— Как будто мало мне было раньше с вами хлопот, так на этот раз вы превзошли самое себя. Мозгов у вас меньше, чем у белки. Вам же было велено ни на шаг не отходить от каюты в носовой части судна. За каким дьяволом вас понесло на корму? Вы же могли голову расшибить! Впрочем, это не страшно. Голова-то все равно пустая.

— Вы… все… сказали? — с трудом выдавила из себя Оливия, еще не успевшая отдышаться. Горло саднило, казалось, она проглотила столько листьев и веток, что хватило бы на гнездо крупной птице.

— Дорогая мадемуазель Сент-Этьен, я только начал. Если вы еще раз меня ослушаетесь, я спущу вам брюки и покажу, как охотники на бизонов выбивают шкуры.

— Через мой труп! — взвизгнула Оливия.

— Вы и так едва не стали трупом, — мрачно заметил Сэмюэль. — При вашей страсти постоянно нырять то в пруды, то в реки совершенно непонятно, почему вы научились ездить верхом, но не научились плавать.

— Чтобы плавать, надо обнажать руки и ноги на людях, а это неприлично, — с надменностью принцессы возмутилась Оливия.

— Да уж, конечно, вы — истинный пример соблюдения приличий, — съязвил Сэмюэль. — Достаточно посмотреть, как вы щеголяете в мужской одежде на голое тело, демонстрируя всем свою грудь и задницу.

Оливия возмущенно выпрямилась, отчего под мокрой рубахой особенно четко вырисовалась грудь с острыми сосками. По плечам растеклись шелковистые пряди огненно-рыжих волос, в изумрудных глазах металась ярость. Полковнику хотелось ее поцеловать… или прикончить на месте. В данную минуту подходил любой вариант.

Тряхнув головой, Сэмюэль вскочил на ноги. Лучше сбежать, прежде чем он наделает глупостей.

— Женщины разожгли костер в миле отсюда вверх по реке. Там сегодня разобьем лагерь. Идите туда и обсушитесь, не то простудитесь. Я раздобуду для вас сухую одежду.

Оливия присела на корточки. От злости и растерянности она не нашлась, что ответить, и Шелби ушел. «Наверное, вы правы, Сэмюэль Шелби. Если я могла вообразить, будто влюбилась в вас, у меня и впрямь мозгов меньше, чем у белки». С этой невеселой мыслью она медленно встала и побрела к костру, обещавшему тепло.

Втайне девушка надеялась, что Сэмюэль сам принесет ей сухую одежду, но вместо него явился старый матрос, свалил одежду в кучу на землю и уставился на Оливию крохотными похотливыми глазками, словно ожидая, что она станет переодеваться в его присутствии. Глядя на него, девушка не знала, как поступить. Если пройти за кусты, все равно кто-нибудь будет подглядывать. И Шелби далеко, так что на его помощь рассчитывать не приходится. Оливия решила подождать, пока подойдет лодка, и сменить одежду в каюте. Так спокойнее.

Устроившись возле костра, Оливия благодарила Бога за жаркое солнце. Сверху и до талии она довольно быстро обсохла, но сапоги оставались мокрыми и холодили ноги. Тогда девушка сбросила обувь и придвинула ноги поближе к огню.

В таком виде застал ее Сэмюэль, подошедший к костру одним из последних. Его лицо осунулось, рот был сурово сжат. «Видно, еще сердится на меня», — подумала Оливия и решила его игнорировать.

— Вы все еще в мокрой одежде, как я вижу? — резко сказал Сэмюэль и бросил рядом с ней на землю тяжелый узел.

— Не могла же я переодеваться при Жаке! — ответила Оливия, не поднимая головы. — Или вы бы предпочли, чтобы я именно так и поступила? Жак стал бы взимать плату с каждого, кто желает поглазеть, а потом все бы на меня и набросились. — Девушка угрюмо смотрела на лежавший рядом узел, но не интересовалась его содержимым.

— Если бы вы не были так поглощены собой, то могли бы заметить, что все слишком устали, чтобы пялиться на ваши прелести, а тем более на вас набрасываться. Между прочим, двое получили серьезные увечья, когда проходили завал. И Лиса не хочет, чтобы они спали сегодня на земле. Так что на эту ночь мы выселяемся из каюты.

Он говорил бесстрастно, глухим голосом, и поэтому новость показалась особенно неожиданной.

— Вы… вы хотите сказать, что мы должны спать в лагере — вместе? — вскинулась Оливия.

— Если только нет кого-то другого, чье общество вы предпочитаете, — насмешливо проговорил он и широким жестом обвел костры с сидящими вокруг них обросшими, немытыми матросами. — Помнится, вы говорили о каком-то любовнике?

Оливия в ужасе содрогнулась. В эту минуту она ненавидела Сэмюэля, смотревшего на нее сверху вниз с презрительной ухмылкой. Девушку страшила перспектива провести ночь с Шелби. По крайней мере, именно так она назвала охватившие ее чувства. По спине побежали мурашки, и яркий румянец опалил щеки. «Но он же сам говорил, что не хочет меня», — напомнила она себе. Набравшись смелости и гордо вскинув подбородок, Оливия посмотрела прямо в глаза Сэмюэля:

— Полагаю, у меня нет выбора.

— Боюсь, нет, но я позаботился о том, чтобы не ранить вашу чувствительную натуру. Спать на открытом воздухе не придется. Мне надо отлучиться, а вы пока можете поставить палатку. — И Сэмюэль подтолкнул носком сапога тяжелый узел.

— Я? Палатку? — озадаченно переспросила она, поймала в его взгляде презрение и пожала плечами: — Да, конечно, сделаю. А вы где будете? — не удержалась от вопроса Оливия.

— Я помогу Лисе и Сантандару наложить шину на сломанную руку и еще зашить на бедре рану примерно в фут длиной. Кстати, не случалось ли вам выступать в роли медицинской сестры? Ведь наверняка умеете вышивать. Поработали бы своими умелыми пальчиками. Сшивать человеческую кожу наверняка не труднее, чем ткань.

Оливия на секунду представила себя за этим занятием, и ей стало дурно. Девушка побледнела, но крепко сжала зубы:

— Я же сказала, что согласна поставить палатку.

Ее радовало, что ночью они с Сэмюэлем будут как бы отгорожены от чужих глаз палаткой.

Не говоря больше ни слова, Сэмюэль развернулся и отправился на судно, а девушка развязала узел и разложила на земле кусок парусины, моток веревок и короткие дубовые колышки. Палатки ставили себе многие матросы. Оливия это не раз видела, но она никогда не приглядывалась, как это делается. Большая часть палаток уже была установлена, но в некоторых местах еще кипела работа. Девушка стала внимательно наблюдать за жилистым маленьким канадцем, который без особого труда вколотил в твердую глину два ведущих длинных колышка, накинул поверх полотнище, а другой его конец прикрепил к более коротким палкам, ранее вбитым в землю. Со стороны вся процедура показалась предельно простой.

Вначале следовало подыскать удобное место, и оно вскоре нашлось. В дальнем юго-западном уголке лагеря виднелась неглубокая впадина, в которой можно уберечься от храпа, преследовавшего Оливию с тех пор, как началось это ужасное путешествие. И девушка принялась за работу.

Оливия провозилась до наступления сумерек, распутывая веревки и раскладывая полотнище палатки, очень тяжелое и неудобное. Оливия даже не смогла самостоятельно дотащить парусину до места. Глядя на ее мучения, пожилой франко-канадец пожалел девушку и помог ей донести груз до места, не обращая внимания на насмешки матросов, советовавших не связываться с «бабой Длинного Ножа», как они окрестили Оливию. Как только полотнище было доставлено, девушка поспешила поблагодарить француза и поскорее с ним распрощаться, опасаясь, что в любой момент может вернуться Сэмюэль и устроить сцену, застав ее наедине с одним из матросов.

Затем нужно было вбить колышки, что оказалось гораздо более трудной задачей, чем представлялось со стороны. Наконец ей это удалось, но грубый деревянный молоток почему-то чаще попадал по пальцам, чем по дереву, и нельзя было сказать, что колышки вбиты прочно и основательно. Но нужно было спешить, так как стало уже совсем темно и работать приходилось в отсвете костров. Оливия вздохнула и решила, что колышки выдержат.

Она встала и расстелила полотнище палатки, накрыв одним концом высокий колышек, а второй натянув на короткий, и принялась подвязывать веревкой. Однако по центру полотнище провисло, и выправить его никак не удавалось. Оливия развязала веревку в одном конце и, чертыхаясь, заползла под тяжелую парусину. Если придется долго жить в подобных условиях, она приучится ругаться, как пьяный матрос!

От парусины исходил резкий, неприятный запах, было темно, но Оливия упорно лезла вперед. Достигнув центра, приподнялась и попыталась потянуть полотнище влево, чтобы насадить на колышек, и тогда выскочил из земли колышек справа и пребольно ударил девушку по спине. Она вскрикнула и сдвинулась в сторону, в результате вылетели остальные колышки, и Оливия окончательно запуталась в вонючей парусине, и чем сильнее она билась, тем прочнее стягивало ее тело полотнище. Нечем было дышать, она прижалась к земле и попыталась выбраться наружу, но из этого ничего не получилось. В полном отчаянии Оливия перевернулась на спину и стала колотить по непослушной парусине руками и ногами, как малый ребенок, в истерике.

В таком положении и застал ее Сэмюэль. Он отбросил полотнище и помог девушке подняться, пополнив ее словарный запас новыми крепкими выражениями.

— Вы мне напоминаете медвежонка, потерявшего мать. Что бы вы ни делали, все плохо кончается.

— Я не виновата! Ну нет у меня сил, чтобы вбить проклятые колышки в твердую, сухую глину. Я женщина, а не дровосек!

— В таком случае следовало остаться в Сент-Луисе, — отрезал Сэмюэль. Ему не нужно было напоминать о женской сущности Оливии. Сегодня предстояло провести с ней ночь в палатке на двоих, не притрагиваясь к ней. Полковник мысленно проклял жестокую судьбу, связавшую его с соблазнительной девушкой, тяжело вздохнул и стал считать до десяти, чтобы успокоиться и не наговорить лишнего.

— Останься я в Сент-Луисе, вы бы лишили меня невинности, а потом отправились в это путешествие, даже не оглянувшись.

Сэмюэль насмешливо вскинул бровь:

— Ваша невинность, мадемуазель, проявляется только в одном: вы постоянно делаете глупости и потом строите невинные глазки, будто так и надо. И к тому же вечно жалуетесь.

«Жалуетесь»! Это прозвучало несправедливо и обидно. И она, глупая, считала этого самовлюбленного мерзавца привлекательным! Она сжала кулак и замахнулась, но полковник перехватил и крепко сжал ее руку.

— И не пытайтесь, не выйдет! — промурлыкал он, отбросив руку девушки. — Кстати, меня мутит от жаркого, которое готовит Быстрая Нога, и я прихватил кусок оленьего мяса, чтобы поджарить на костре. Как я понимаю, бесполезно надеяться, что вы можете развести костер и приготовить ужин, пока я займусь палаткой.

Знака вопроса в конце фразы не чувствовалось, и Оливия промолчала в ожидании новых распоряжений.

— Можете поджарить мясо на костре Лигеста. Он уже приготовил ужин. Наломайте ивовых веток и насадите куски мяса. Вы видели, как это делается.

Он передал ей нож, который достал из своей поклажи. Заполучив орудие труда, девушка сладким голосом осведомилась:

— Вы не боитесь, что я вам ночью перережу горло?

— У вас не хватит гуманности совершить этот акт милосердия, — сухо парировал Сэмюэль, отвернулся и занялся палаткой.

Как только она удалилась, полковник принялся за дело и убедился, что вбить деревянные колышки в твердый грунт действительно непосильная задача для изнеженной городской девушки. Да и насчет кулинарных талантов Оливии он не питал иллюзий. Что же, черт побери, ему делать с этой девушкой?

Сегодня вернулся Сет Уолтон. По его словам, он повстречал в пути воина из племени осагов. Значит, через пару дней судно достигнет первого из зимних лагерей племени. Полковник намеревался расстаться с Мануэлем Лисой у слияния реки Осагов с Миссури и оттуда начать поиски англичанина, сеявшего смуту среди индейцев. Выходит, нужно найти человека, который взял бы под свою защиту Оливию Сент-Этьен и помог ей вернуться в Сент-Луис. Или даже спуститься ниже по реке, если девица не соврала насчет дяди в Новом Орлеане.

Почему-то перспектива отправить Оливию в Новый Орлеан и, вероятно, никогда более с ней не встречаться не доставила Шелби радости. «Совсем с ума сошел», — пробормотал он, продолжая работать. В уме всплыла дивная картина: он ждет ее прихода в доме, который снял в Сент-Луисе, и вот она появляется в шуршащем шелковом платье, и от нее пахнет жасмином, по плечам рассыпались длинные пряди огненно-рыжих волос, на пунцовых чувственных губах играет улыбка, и Оливия протягивает ему навстречу руки.

Да, приходится признать, что от отвратительного месива, которым обычно потчует Быстрая Нога, его мозги окончательно расплавились. Оливия никогда не встретит его с распростертыми объятиями, она это ясно дала ему понять. Кроме того, он слишком хорошо ее знает, чтобы согласиться на предложенную Вескоттом сделку. Какой бы желанной ни казалась девушка полковнику, надо отделаться от нее раз и навсегда. Единственный выход — найти ей сопровождающего и снабдить деньгами, чтобы Оливия могла благополучно добраться в Новый Орлеан к дядюшке — или к кому там она намеревалась бежать.

Приняв решение, Сэмюэль подумал, что сегодня же следует переговорить с Мануэлем Лисой и убедить его взять девушку под свою защиту. Как только судно причалит у фактории Каунсил-Блаффс, первого на их пути торгового поселения, Лиса наверняка сможет подыскать надежного человека, с которым можно будет отправить Оливию вниз по реке. Поставив палатку, полковник пошел искать испанца.

Тем временем Оливия сидела на корточках у костра и глотала слюну, жадно глядя на куски мяса, нанизанные на палки над огнем. С мяса капал сок, падал на угли и издавал такой аромат, что в животе требовательно урчало. Однако приходилось ждать и терпеть.

Девушка слегка поежилась. Одежда высохла, но ссохлась от грязи и царапала кожу. Может, пока жарится мясо, отойти от костра, отыскать прозрачный ручеек, помыться и переодеться в чистое? Судя по всему, Сэмюэль был прав, когда говорил, что сегодня матросы вымотались, помышляют только об отдыхе и никто не станет к ней приставать.

Оливия посмотрела на мясо и решила, что у нее масса времени до того, как ужин будет готов. Надо бы, конечно, разыскать Сэмюэля и попросить его присмотреть за мясом, пока она переодевается. Не он ли совсем недавно обвинил ее в том, что от нее плохо пахнет! Однако возле палатки его не было видно. Шатается черт знает где!

Девушка подхватила узелок с чистой одеждой и отправилась на поиски ручья, часто оглядываясь. Ей совсем не хотелось, чтобы кто-то за ней увязался. Но все были заняты своими делами. Никто не обращал на Оливию внимания, и лагерь дышал покоем. Взошла луна, высветив серебром Миссури от берега до берега, и, глядя на мирно блестевшие воды реки, трудно было поверить, что днем они несутся бурным темным потоком.

В сотне-другой футов от лагеря Оливия набрела на чистый холодный ручей, бивший из расщелины в склоне известковой скалы, и принялась за дело. Конечно, полковник Шелби страшно разгневается, когда поймет, что она опять нарушила его приказ. Ну и наплевать. Пускай себе дуется и ярится. Да и нож под рукой, если придется обороняться.

Оливия сбросила рубаху, стоявшую колом от засохшей грязи, быстро вымылась по пояс и вытерлась куском полотна, которым запаслась заранее. Затем вымылась от пояса и ниже и переоделась в сухое. Замечательно. Вот только надоело рядиться в бесформенные брюки и домотканые рубахи. А когда-то ей это очень нравилось. В наряде жокея Вескотта она обретала свободу движений, бросала вызов чопорным дамам и чувствовала себя героиней, а позже могла превратиться из Олли в Оливию, носить шелковые платья, сверкать бриллиантами и покорять мужчин.

Сейчас приходилось признать, что существует только один мужчина, которого действительно хочется покорить, а он, подлец, делает вид, будто вообще ее не замечает. Правда, и она хороша — сама его отвергла и сбежала из Сент-Луиса. Но разве у нее был выбор? Сэмюэль разбил ее сердце, отнесясь к ней, как к портовой шлюхе, которую можно купить, а потом вышвырнуть вон.

Теперь еще это ужасное путешествие. Что их ждет впереди? Сэмюэль вроде бы упивается трудностями и опасностями, а она не приспособлена к такой жизни и чувствует себя отвратительно. Хотя в свое время она очень гордилась собой, когда сумела выстоять и выжить, оставшись одна после смерти родителей. «Нет, ни за что не отступлюсь, — решила Оливия. — Ведь было время, когда он меня страстно желал, значит, надо вернуть это чувство, заставить его желать меня снова… может, тогда он сделает мне предложение». Еще немного поразмыслив, добавила, чтобы не уронить собственное достоинство: «Это еще не значит, что я соглашусь стать его женой».

Оливия приободрилась. Чистая, в сухой одежде, она вернулась к костру в отличном расположении духа. Лигест, хозяин костра, звучно храпел, раскинувшись на подстилке и прижав к груди почти пустую бутылку с «мочой пантеры», как называли самогон матросы. Видимо, хозяин распорядился вознаградить команду за тяжкий труд, и теперь все были в стельку пьяны.

«Мужчины!» — презрительно скривилась Оливия, глядя на храпящего Лигеста, придвинулась к углям и в неверном свете стала искать палки с нанизанными на них кусками сочного мяса, но их нигде не было видно. «Неужели украли?» — ужаснулась Оливия и сразу увидела жалкие обугленные комочки. Она достала ножом угольки, тщательно изучила и поняла, что они с Сэмюэлем остались без ужина. «Как это могло произойти?» — жалобно всхлипнула девушка, и именно в этот момент к костру подошел Шелби. Почуяв запах горелого мяса, он угрюмо пнул угли носком сапога и сказал:

— Я же велел нарезать свежих ивовых веток, а вы просто наломали палок с сухого поваленного клена.

— Да какая разница? Ива, клен. Для меня все деревья одинаковые, — стала оправдываться Оливия.

— Ветки сухого дерева сгорают за полчаса, а зеленые держатся на огне гораздо дольше, — пояснил он. — Почему вы не достали мясо с углей ножом, когда оно упало в костер?

— Я на минуту отошла от костра, чтобы помыться и переодеться в сухое. Вы же сами говорили, что от меня воняет, — огрызнулась Оливия.

— Детей в подобных случаях оставляют без ужина, а вы ведете себя, как неразумный ребенок, — с укором сказал Сэмюэль.

— Правильно. Меня нужно морить голодом. Все остальное вы уже испробовали, — жалобно закричала девушка, и тут в ее животе громко забурчало.

— Нет, далеко не все, — возразил он, отшвырнув сгоревшее мясо. — Если вы поторопитесь, возможно, удастся раздобыть немного жаркого у Быстрой Ноги, пока она еще не выкинула остатки. Принесите еду в палатку. — Сэмюэль повернулся и двинулся прочь.

— Я вам не рабыня, Сэмюэль, — крикнула ему вслед Оливия. — Можете сами себе принести жаркое.

Полковник развернулся и холодно сказал:

— В таком случае я буду спать один в моей палатке. Вы все поняли, надеюсь?

Девушка сцепила зубы и отправилась за едой.

Они поужинали у небольшого костерка, который Сэмюэль разложил недалеко от палатки. Время от времени Шелби ловил на себе испытующий взгляд девушки, когда та думала, будто он смотрит в другую сторону. «Наверное, беспокоится, — подумал полковник, — боится оказаться наедине со мной в маленькой палатке». Его это тоже несколько тревожило, но по иным причинам. Хотя временами девушка приводила его в такую ярость, что он готов был задушить ее собственными руками, она продолжала волновать его, как и прежде. Ночью достаточно будет руку протянуть, и… Нет, не годится. Он принял решение, и нужно его держаться.

«Прекрати!» — приказал себе Сэмюэль, бросил ложку в наполовину пустую жестяную миску и отодвинул ее в сторону.

— Ничего не могу понять, — пожаловался полковник. — Этой проклятой индианке удается приготовить прекрасную оленину таким образом, что на вкус — будто вонючая ворона!

— Я тоже этого не понимаю. У моего опекуна всегда были отличные повара! — Оливия не могла удержаться, чтобы не уязвить его, и стрела достигла цели, потому что Сэмюэль посмотрел на нее с нескрываемым возмущением.

— На Миссури люди учатся готовить себе сами… или остаются голодными.

— Или, если речь идет о мужчинах, они могут купить себе женщину, чтобы она готовила за них. — Оливия прикусила язык. Научится ли она когда-нибудь думать, а потом говорить? Девушка покраснела до корней волос, возблагодарив темноту, скрывшую ее смущение, и потихоньку отодвинула миску с едой, к которой почти не притронулась.

— За хорошую женщину в этих местах отдают несколько лошадей, а вы мне достались всего за одну кобылу. — Сэмюэль секунду помедлил и добавил: — Теперь понимаю, что мне следовало оставить кобылу. — Он повернулся и пошел к палатке.

Когда Сэмюэль наклонился, чтобы поднять полог, над его головой пролетела запущенная Оливией миска с жарким, залив одежду жирным соусом и осыпав кусками мяса и овощей. Полковник выпрямился, разразившись громкими проклятиями, и стряхнул с себя пахучее месиво, потом поднял руки, рывком стянул кожаную рубашку и бросил девушке, холодно приказав:

— Это должно быть постирано и готово к завтрашнему вечеру! — И скрылся в палатке.

Оливия бессильно опустилась на землю. У нее пересохло во рту, когда в слабом огне костра она увидела его обнаженный бронзовый торс. Из памяти не изгладилось воспоминание, какой могучей и твердой она ощущала его грудь, когда Сэмюэль сжимал ее в своих объятиях и страстно целовал. Она и сейчас будто чувствовала его мускулистые руки, обхватившие ее в воде и притиснувшие к его телу. На глаза навернулись горячие слезы, и в горле застрял комок, мешавший дышать.

«Я хочу по-прежнему быть желанной… а он меня отвергает… я не нужна ему даже как наложница», — всхлипнула Оливия. Нет, у них ничего не получается, вечные ссоры, и, что бы она ни говорила, что бы ни делала, Сэмюэль только еще больше раздражается. Ну почему все так неудачно складывается? Что происходит? Прежде Оливия никогда не страдала ни из-за одного мужчины, небрежно отвергала самых горячих поклонников, даже самых достойных, которые ухаживали за ней в Вашингтоне. А теперь… Что теперь? Возможно, ее нынешнее состояние объясняется тем, что она оказалась в полном одиночестве в забытом Богом месте среди банды грубых, грязных и опасных людей, брошенная на произвол судьбы своим опекуном, негодяем и предателем? Может быть, ее чувство к Сэмюэлю столь сильно, потому что он единственный, кто был готов оказать ей помощь? «Но я ему не нужна», — стучало в голове.

— Тогда и он мне не нужен, — прошептала Оливия, прекрасно осознавая, что лжет самой себе.

Сэмюэль ворочался в палатке с боку на бок, но не мог заснуть, несмотря на страшную усталость. Прошло довольно много времени, а Оливии все не было, в голову лезли непрошеные мысли, и на сердце было тревожно. Шелби уж было хотел встать и отправиться на поиски Оливии, но в этот момент она откинула полог палатки и вползла внутрь. Как только девушка наконец улеглась, полковник повернулся к ней спиной и моментально заснул.

Оливия лежала на спине, плотно прижав руки к бокам, незряче уставившись в чернильную темень. Палатка казалась крохотной, а спавший рядом мужчина громадным и будто заполнял все пространство. От него исходила враждебность, и девушке было трудно просто лежать рядом, но она боялась повернуться спиной, опасаясь случайно прикоснуться к нему в темноте или, хуже того, громко расплакаться. «Нет, так дальше не может продолжаться», — проносилось в голове.

Судно достигнет торгового склада Мануэля Лисы в верховьях Миссури только через два месяца. Значит, еще два месяца придется терпеть приступы дурного настроения Сэмюэля, выполнять его приказы и молча сносить холодное презрение, если не удастся ему угодить. В Сент-Луисе Оливия наивно полагала, будто самое страшное, что с ней может случиться, — это стать наложницей полковника. Оказывается, гораздо хуже, когда Сэмюэля настолько раздражает ее присутствие, что он не хочет до нее дотронуться.

Память подсказывала все резкие и жестокие слова, которые довелось услышать от Сэмюэля за дни путешествия, и слезы лились рекой, сбегали по щекам и капали на грубое шерстяное одеяло под головой. Несколько раз Оливия чуть было не совершила немыслимое. Ее подмывало обхватить его широкие плечи, прижаться к нему и молить о прощении, просить, чтобы больше на нее не сердился. Когда возникало такое желание, с каждым разом ей все труднее было сдержать себя, пока наконец не стала очевидна простая истина.

Она полюбила Сэмюэля Шелби, а он считал ее ветреной и безнравственной, обычной шлюхой, готовой продаться тому, кто больше заплатит; и цена ей по милости ее опекуна — скаковая лошадь. Но как мог Сэмюэль поверить лживым словам Вескотта после того, как сжимал Оливию в своих объятиях в хижине близ Вашингтона и страстно целовал в саду у особняка Шуто? После того, что было между ними, он должен был верить только ей.

Приходилось признать жестокую правду: Сэмюэль готов верить любой гадости о ней, считая, что раз Оливия не стеснялась скакать на лошади в мужской одежде, то, значит, была недостойна носить его имя. Правда, он вообще не собирался ни на ком жениться, о чем и объявил Вескотту. Но ведь это он буквально довел ее до изнеможения своими жадными поцелуями там, в Виргинии, а в то время в Вашинтоне его ждала законная супруга. Это он был агрессором, а она жертвой. Жизнь так несправедлива.

В конце концов Оливия все же свернулась калачиком и стала засыпать, успев напоследок подумать, что, если посчастливится вернуться в Сент-Луис, она обязательно раздобудет денег на проезд до Нового Орлеана. Там можно начать новую жизнь и выбросить из головы полковника Сэмюэля Шелби. Правда, вначале надо добраться до Сент-Луиса, но обратная дорога вниз по реке не так страшна, как рисовалось прежде. Хотя Шелби много говорил о всевозможных опасностях, подстерегавших путешественников, в пути им не встретилось ни одного враждебно настроенного индейца, даже хищные звери не попадались. И тут Оливия вспомнила о многочисленных бурных ручьях и реках, впадавших в Миссури. Они не являются препятствием, когда плывешь на лодке, но если идти пешком, преодолеть бурные потоки непросто, особенно когда человек не умеет плавать. Вот если бы была лошадь! Однако лошади не было. На этой грустной ноте девушка наконец забылась тяжелым сном.

Ночь стояла прохладная, костер прогорел, и в палатке стало холодно. Оливия озябла во сне и инстинктивно потянулась к теплу, исходившему от Сэмюэля, и он тоже придвинулся, беспокойно ворочаясь с боку на бок. Внезапно он вздрогнул и открыл глаза. Его щеку дразняще щекотала прядь длинных волос, а под одеяло пробралась мягкая рука. Обычно полковник раздевался догола, если ложился спать в нормальной кровати, но в пути предпочитал спать частично одетым. Сейчас, едва пробудившись от сна, он почувствовал, как тонкие пальцы поглаживают его грудь. В ту же секунду Сэмюэль ощутил тепло женского тела, тесно прижавшегося к боку. Нет, не может быть. Просто приснилось.

В полной темноте перед глазами встало чудное видение. Призывно тянула руки и улыбалась огненно-рыжая соблазнительница в прозрачной ночной сорочке. Сэмюэль нежно провел рукой по тонкой талии и ощутил ладонью маленькую упругую грудь, сжал пальцы и почувствовал, как затвердел сосок. Он впился губами в ее губы, требуя языком, чтобы она раскрыла губы. Девушка тихо застонала, раскрыла губы, обвила руками его плечи и тесно прижалась, жадно отвечая на страстный поцелуй.

Теперь Оливии стало тепло. Нет, она вся пылала огнем. В низу живота возникла томящая боль, сами собой задвигались бедра, и обожгло неутолимое желание. Она чувствовала тяжесть мужского тела и ласковые, жадные, требовательные руки, от прикосновения которых бросало в жар и холод. Горячие губы на ее губах вернули девушку к тому блаженному моменту, когда Сэмюэль впервые ее поцеловал. Да, конечно же, Сэмюэль!

Она узнала его, его страсть и пылкие ласки. За те короткие мгновения, которые они провели вместе, Оливия изучила и узнала Сэмюэля. Еще до конца не проснувшаяся, одержимая ненасытным желанием, она отдалась на волю своим инстинктам и его рукам. Они распахнули ворот рубахи и легли на грудь, ласкали и теребили, и все тело ныло и содрогалось. Девушка провела ладонями по его плечам и запустила пальцы в жесткую шевелюру. Оливия не помнила себя, утонув в новых, доселе неизведанных ощущениях, и страстно желала одного — чтобы это длилось вечно.

Сэмюэль попытался сорвать прозрачную ночную сорочку со своей искусительницы, но рука натолкнулась на пояс, а ниже нащупала грубый материал мужских брюк. Ширинка была доверху застегнута. Брюки? Куда подевалась ночная сорочка? Кто пытается его соблазнить? Черт побери! Да ведь это Оливия!

Как будто его окатили ледяной водой из ведра. Ну конечно же, они в палатке, и эта трижды проклятая кошка пытается его соблазнить! Да и сам хорош, нечего сказать. Еще немного, и она бы преуспела. Бормоча проклятия, полковник отпрянул от девушки, словно наткнулся на скорпиона.

— Видимо, вы решили, что скорее поймаете мух на мед, чем с помощью уксуса. — Сэмюэль постарался влить как можно больше яда в свои слова. — Знаете, у вас почти получилось. Вот только нужно было заранее снять брюки. Тогда бы я точно попался.

Оливия еще не пришла в себя. В темноте по-прежнему ничего не было видно, и лишь струя холода побежала по обнаженной груди, только что прикрытой горячей грудью Сэмюэля. Он отодвинулся куда-то, и ей снова стало зябко. Теперь девушка окончательно проснулась и ужаснулась, осознав, что могло произойти. Видимо, во сне она замерзла, в поисках тепла придвинулась к Сэмюэлю, а он подумал, будто она пытается его совратить.

— Если бы я хотела вас соблазнить — а у меня и в мыслях этого не было, — уж я бы сняла брюки, а вы сами видите, что я этого не сделала, — торопливо проговорила Оливия, запахивая рубаху. Она вытащила из-под себя одеяло и завернулась в него, благодарная темноте, скрывавшей их друг от друга. — Я не виновата в том, что вы такой похотливый.

В ответ он снова разразился проклятиями, укладываясь спать и стараясь отодвинуться как можно дальше от девушки.

Когда Оливия утром раскрыла глаза, маленькая палатка показалась просторной и очень пустой, а о прошедшей ночи напоминала только примятая трава в том месте, где спал Сэмюэль. Как ему удалось так тихо собраться и уйти, не потревожив ее сна? Из-за полога доносился гомон проснувшегося лагеря, люди перекликивались, звенели жестяной посудой и снимали палатки, шурша жесткой парусиной.

При свете дня бурные события минувшей ночи представились жутким кошмаром. Оливия села, обхватив руками колени, и погрузилась в грустные размышления. Что теперь о ней станет думать Сэмюэль? Как она посмотрит ему в глаза после того, что произошло? Чуть не произошло. Из глубокой задумчивости девушку вывел звук шагов. Кто-то остановился у палатки, и мужской голос произнес:

— Мадемуазель Сент-Этьен, это Мануэль Лиса. Нам надо поговорить.

— Не понимаю. Как это «он уехал»? — Ошеломленная Оливия глядела на испанца с недоверием и испугом.

— Сеньорита Сент-Этьен, я для того и пришел к вам, чтобы все объяснить. — Мануэль Лиса поднял руки, как бы призывая девушку успокоиться. По-английски он изъяснялся с сильным акцентом и с трудом подбирал слова. — Полковник… ему нужно к осагам. До их селения день пути вверх по реке Осагов. Отсюда не очень далеко.

— Значит, через пару дней он вернется? — с надеждой спросила Оливия, которой совсем не нравилось, что смуглолицый испанец упорно избегает ее взгляда.

— Если все пойдет, как он ожидает, то вполне возможно… — пожал плечами Лиса, — но если ему придется углубиться в территорию осагов, кто знает? Потому-то он и оставил мне вот это. — И он вручил девушке письмо.

Оливия быстро просмотрела письмо:

— Сэмюэль Шелби открывает для меня кредит и разрешает жить в его доме в Сент-Луисе.

Полковник проявил щедрость. Теперь в ее распоряжении была значительная сумма, тысяча долларов, и Оливия могла ее получить в банке «Куинн Меркантайл», где Шелби открыл счет. Девушка залилась густой краской, осознав, что испанец уже сделал из всего этого выводы относительно взаимоотношений, сложившихся между нею и Шелби. Она находится под его покровительством, но они не обручены. Проще говоря, для всех Оливия — его наложница. А прошлой ночью она действительно едва не стала ею.

— Я помогу вам вернуться в Сент-Луис, как только доставлю товары в форты. Сами понимаете, дело прежде всего. А затем мы пойдем обратно, это займет от силы двенадцать — четырнадцать дней.

— А сколько уйдет времени, чтобы добраться до фортов в верховьях Миссури? — спросила Оливия, заметив, что испанец намеренно опустил эту весьма существенную деталь.

— При хорошем попутном ветре мы сможем выиграть дней пять-десять, — ответил Лиса, для убедительности растопырив пятерню.

— Сеньор Лиса, меня интересует, сколько займет все плавание?

— Наверное, два месяца. Но вы не беспокойтесь. Я дал слово полковнику. Я, Мануэль Лиса, обещал ему, что вы будете в полной безопасности. Так я ему сказал, — заключил испанец и кивнул головой, словно это решало дело.

Оливия поняла, что бесполезно спорить с испанцем и пытаться его склонить к возвращению в Сент-Луис. Слезы тоже не помогут. Он вложил все свои сбережения в эту лодку с товарами и будет следовать вверх по реке до конца пути, чего бы это ему ни стоило. Лиса не станет бросать дело из-за какой-то приблудной девицы, даже если она она прольет море слез.

— Когда мы отправляемся в путь, сеньор Лиса? — с показным смирением осведомилась Оливия. Она уже приняла решение.

— Белый Волос сказал, что дал клятву и американцев никогда не предаст, — презрительно процедил сквозь зубы Пожиратель Змей и вытер локтем обильные струи пота, стекавшие со лба. На открытой поляне жестоко припекало осеннее солнце, и воздух дрожал от жары перед глазами троих мужчин, усевшихся в кружок.

Стюарт Парди смерил молодого воина безучастным взглядом. Англичанину понадобилось несколько месяцев, чтобы разыскать небольшую группу юношей-индейцев во главе с Пожирателем Змей, недовольных нынешними вождями племени. С этим молодняком и предстояло сейчас поработать, так как не увенчались успехом попытки привлечь на сторону англичан крупные поселения на реке Осагов с помощью спиртного — переправить туда большую партию виски не удалось. И все из-за Шелби, будь проклят агент президента Соединенных Штатов! Он успел добраться до индейцев раньше англичанина, выступил на Большом совете и убедил осагов сохранить верность договору с американцами. Однажды Парди подвернулся случай расправиться с противником, но дело сорвалось. Не беда, все еще впереди, и в следующий раз этому мерзавцу не уйти.

И все же минувшее лето не прошло зря. Парди сопутствовала удача на переговорах с исконными врагами осагов — сау, живущими на востоке. Добившись от них согласия на поддержку британской короны, Парди двинулся на север и склонил к союзу с англичанами сиу и рисов, но эти племена жили слишком далеко, их поддержка не имела большого значения. Сейчас перед ним стояла самая сложная задача — убедить перейти на сторону Британии самое могущественное в бассейне Миссури индейское племя.

Парди повернул голову, и его почти бесцветные глаза, как заточенные пики, легко пронзили броню самоуверенности молодого воина.

— Разве ты боишься старика? — холодно спросил англичанин.

Дух Огня, ближайший помощник главаря группы недовольных, оскорбился и положил руку на рукоятку томагавка, торчавшего из-за пояса, но Пожиратель Змей только зло усмехнулся и презрительно обронил:

— Должно быть, англичанин просто глуп и ничего не смыслит в том, как решаются вопросы на Совете старейшин. У Белого Волоса большая сила. Старейшины его слушаются, и нельзя выступать против него открыто. Вот если англичане одержат решительную победу на Востоке… — Молодой воин многозначительно посмотрел на Парди. — Так как насчет победы?

— Не беспокойся, победа будет. Имеющие уши да услышат. — Парди драматически воздел руки. — Гудит земля от далекого севера до крайнего юга, и знают слово там, где воды Матери Всех Рек впадают в бескрайний океан. Твои братья из великого народа шони, живущие по берегам могучей реки и к востоку от нее, маскоги и семинолы, чероки и чоктау — все внимают Текумсеху, другу нашего отца-короля. Вождь племени шони зовет к созданию великой конфедерации, которая охватит огромные территории от Великих озер на севере до океана на юге. Если все племена пойдут за Текумсехом войной на американцев, неужели осаги останутся в стороне и будут сидеть у костров, как жалкие женщины?

— Смело сказано. А ты сможешь это повторить на Совете старейшин? — ядовито поинтересовался Дух Огня.

— Давай проверим, — парировал Парди, зло прищурившись.

Пожиратель Змей важно молчал, неспешно посасывая длинную глиняную трубку, к которой по очереди прикладывалась вся троица, и мысленно нахваливая табак, подаренный англичанином. Молодому воину не терпелось взобраться на самую вершину и стать вождем племени, но эта должность обычно переходила по наследству, и кандидат получал одобрение Совета старейшин. Пожиратель Змей не происходил из рода вождей, но рассчитывал занять высокий пост, если удастся заручиться поддержкой совета и нанести поражение Похуске, своему злейшему врагу. Для этого требовался могущественный союзник, и, возможно, хитрец-англичанин способен сыграть такую роль.

— Когда великое племя осагов вновь соберется в зимнем лагере у реки, чтобы собрать урожай и подготовиться к зиме, я попрошу Совет старейшин выслушать тебя, если ты не побоишься сказать свое слово и сможешь предложить достаточно подарков. Старейшины должны воочию убедиться в щедрости твоего короля.

— Если ты предоставишь мне такую возможность, о Пожиратель Змей, ты сам увидишь, как далеко простирается щедрость моего короля, — заверил индейца Парди. — Король-отец может одарить так, как его верным слугам и не мечталось.

С этими словами англичанин достал бутылку виски и передал Духу Огня, который незамедлительно приложился к горлышку.

«Дайте мне только шанс, а я уж покажу вам щедрость короля. Надолго запомните», — думал Парди.

Пожиратель Змей стал съезжать по крутому, заросшему травой склону. Индеец запыхался, но лицо его расплывалось в довольной улыбке.

— Ты хитрый… для бледнолицего. Но я тебя догнал. И теперь доставлю твой скальп Парди.

— Как бы не так! — Шелби выждал, пока противник приблизится почти вплотную, нагнулся, набрал пригоршню грязи с песком и швырнул в лицо краснокожему. Захваченный стремительным движением, Пожиратель Змей не успел притормозить и отвернуться.

Проклиная бледнолицего и прочищая глаза свободной рукой, индеец размахивал перед собой ножом, чтобы не подпустить близко противника. Сэмюэль воспользовался минутной слепотой индейца, поднял и бросил камень величиной с кулак и весь в зазубринах, вложив в бросок всю силу. Прямое попадание в лоб сшибло краснокожего на спину, он приподнялся, слегка оглушенный, все еще сжимая в руке нож. Прежде чем он успел вскочить на ноги, полковник швырнул второй тяжелый камень, угодивший в грудь Пожирателя Змей.

Индеец охнул, хватая воздух ртом, а Шелби накинулся на него, сжал рукой кисть и несколько раз ударил по камням; ладонь разжалась, и нож выпал. Бледнолицый и краснокожий сцепились и покатились, молотя кулаками, стараясь прижать к земле и прикончить противника. Оба были перепачканы кровью, своей и чужой, но Пожиратель Змей оказался в худшем положении, потому что кровь из раны на лбу заливала ему глаза. Вслепую индеец шарил вокруг рукой в надежде найти нож, а Шелби видел его, но не мог дотянуться.

Наконец Сэмюэль подмял под себя молодого воина, оставалось только высвободить руку и схватить нож. Шаривший ладонью возле себя индеец неожиданно нащупал оружие и с победным воплем занес над врагом. Крик оборвался жутким хрипом, когда Шелби острым краем раковины перерезал горло краснокожего. Полковник вдавливал раковину до тех пор, пока она не рассыпалась в кулаке. Залитый кровью Пожиратель Змей испустил дух.

Шелби тяжело поднялся на ноги и долго смотрел на мертвого воина. Тот все еще сжимал в руке нож, незряче уставившись остекленевшими глазами в лазурное небо. Вконец измученный полковник склонился над убитым, упершись ладонями в колени, и медленно проговорил:

— Да, парень… в беге ты победил… а бросать камни в цель теперь уже не научишься.

Сэмюэль разжал скрюченные пальцы индейца, вынул нож, засунул за пояс и спотыкаясь стал взбираться по косогору.

Бок будто поджаривали на медленном огне, и Сэмюэль бился, чтобы отодвинуться от пылающего факела. Значит, осаги подвергли его пытке, этого следовало ожидать. Он попытался открыть глаза, чтобы мучители увидели, что американец не боится и стойко вынесет любые испытания, но веки не размыкались. Неожиданно полковник ощутил на груди прикосновение прохладной маленькой ладони, нежно толкнувшей его назад, и в ушах блаженной музыкой прозвучал до боли знакомый голос. Его называли ласковыми именами по-французски, воскрешая далекое детство. Голос женский, но это не мать и не сестра Лиза. И, само собой, не Летиция. Тогда кто? Тут все снова заволокло темной пеленой, и он потерял сознание.

Оливия слизывала языком бежавшие по щекам горячие слезы. Руки были заняты, она старалась удержать Сэмюэля в одном положении, чтобы не разошлись швы, недавно наложенные на рану. Еще не изгладилось воспоминание о том, как она протыкала иголкой его кожу и стягивала рваные края раны. Трудно представить, чего ей стоила эта операция. Слава Богу, Сэмюэль за все это время ни разу не пришел в сознание. Только когда Оливия почти закончила работу, открыл глаза и дернулся, но Микайя сразу навалился на него грудью и прижал, чтобы девушка могла спокойно завершить дело.

Микайя уверял, что пациент не чувствует боли и ничего не будет помнить, но после операции Оливия очень долго не могла прийти в себя. А потом, смертельно бледная, пыталась унять дрожь в руках, когда нужно было удалить спекшуюся кровь и гной. Зато вскоре исчезли краснота и опухоль.

— Большой Медведь знает свое дело значительно лучше, чем врачи в городе, — приговаривала Оливия, снимая старый компресс и накладывая на рубец свежий, пропитанный настоем из трав.

У нее были большие сомнения, когда Микайя вернулся с реки, держа в руке миску, наполненную грязно-серым, дурно пахнувшим липким веществом, и заявил, что лучшего дезинфицирующего средства не придумаешь. Девушка пришла в ужас, услышав, что вонючее содержимое миски — это икра лягушек.

— Это не лекарство! — сердито кричала она. — От этого только бородавки бывают!

— Ничего подобного, — рассмеялся в ответ Микайя. — Икра содержит нечто убивающее микробов, не знаю, что именно, но моя мать всегда использовала это средство, говорила, что так поступали охотники на ее родине испокон веков.

Оливия не могла предложить ничего взамен и не стала возражать, когда рана со всех сторон была обложена липким веществом, а на следующий день не поверила собственным глазам, обнаружив, что краснота почти полностью исчезла. Оставалось выждать еще несколько дней, пока все срастется и можно будет удалить швы. Лишь бы только Сэмюэль пришел наконец в сознание.

Крепко зажмурив глаза, Оливия тряхнула головой, чтобы прогнать видения прошлой жизни Сэмюэля, преследовавшие его в горячечном бреду. Вначале он звал отца и сестру, а потом пришли откровения, ужаснувшие Оливию.

— Мама… мама, — бормотал он хриплым голосом и так тихо, что девушка с трудом могла разобрать слова. Она склонилась над ним и попыталась облегчить его страдания, вытирая воспаленный лоб мокрым полотенцем, а Сэмюэль продолжал метаться, и с губ рвалось: — Почему ты ушла, мама? Ты разбила сердце отца. Как ты могла нас бросить, забрать Лизу и оставить меня?

У нее сердце обливалось кровью, когда Сэмюэль, в лихорадке снова ощущая себя тринадцатилетним мальчиком, рассказывал о первом Рождестве, которое он встречал один на один с отцом. Отец не находил себе места от горя, но старался не подавать виду. Они были очень одиноки в огромном пустом доме. Но каким бы горьким ни представлялось предательство матери, оно бледнело на фоне того, что открылось перед Оливией далее.

— Знаю, что не оправдал твоих ожиданий, Летиция, — несвязно лепетал Сэмюэль, — но пойми, я солдат… не гожусь в президенты. Черт возьми, даже генерала из меня не выйдет. Ты вышла замуж не за того человека… я же пытался тебе все объяснить…

Оливия искренне сочувствовала мальчику, брошенному родной матерью, но теперь речь шла о жене, и девушке стало нестерпимо больно — это слишком близко ее задевало. Не в силах больше слушать, она встала, намереваясь позвать Микайю и попросить его посидеть у постели, но в этот момент Сэмюэль заметался, сбросил простыню и закричал:

— Сука! Мерзкая сука! Ты убила моего ребенка! Мэй Весс занимается только абортами… не лги мне! Я знаю, что ты ходила к врачу, когда я был в отлучке. Первого ребенка ты тоже убила?.. Не морочь мне голову! Не было у тебя выкидыша… а ты еще клялась, что боишься снова зачать и потерять дитя… Да, ты сдержала свое слово, Тиш… сдержала… слово.

Сэмюэль издал глухой стон и затих, впав в забытье. Дрожащими руками Оливия протерла тело больного влажной губкой, сменила простыни и снова присела у постели. Теперь она поняла, откуда у Сэмюэля Шелби такая ожесточенная неприязнь к женщинам. Для этого у него были серьезные основания. Он ненавидел свою покойную жену и не верил ни одной женщине, кроме сестры.

«Он никогда меня не полюбит, — решила Оливия, и от этой мысли ее бросило в жар. — Какая же я глупая! Неужели до сих пор я питала какие-то надежды?» Она глубоко вздохнула и принялась укладывать лечебные травы на полоски ткани, чтобы сменить повязку, придвинулась к постели и неожиданно увидела широко открытые горящие синие глаза, смотревшие на нее с неподдельным изумлением.

— Черт бы меня побрал, — прохрипел Сэмюэль, — значит, мне не пригрезилась индейская принцесса.

Он окинул Оливию изучающим взглядом. Сейчас она уже не напоминала дочь индейского вождя — сменила чудесное платье с бахромой на тонкую рубашку из оленьей кожи с открытым воротом, — но и не имела ничего общего с обычной белой девушкой. Волосы были заплетены в толстую косу, стянутую кожаным ремешком и украшенную орлиным пером. Возле носа золотились веснушки, лицо загорело, и даже рыжие пряди местами выгорели.

Оливия смущенно встретила его взгляд, подумав, что в старых брюках и рубашке, которые она перешила из одежды Микайи, вид у нее крайне непрезентабельный и Сэмюэль найдет ее неженственной и даже отталкивающей.

— Меня трудно назвать принцессой, хотя мой отец был бароном, — ответила Оливия, стараясь сохранить спокойствие. «Мне абсолютно все равно, что он думает обо мне», — убеждала она себя.

Сэмюэль чуть двинулся, и все тело пронзила острая боль, он потянулся к левому боку, но девушка тут же схватила его за руку.

— Не трогайте, а то рана откроется. Я как раз собиралась сменить повязку, — сказала Оливия и в виде доказательства продемонстрировала полоски ткани.

Сэмюэль послушно вытянул руку вдоль тела.

— Где я? — спросил полковник, обводя глазами скромную хижину.

На вигвам она не походила. Стены были сложены из толстых бревен, лежавших горизонтально, щели промазаны глиной, смешанной с соломой, твердо утоптанный земляной пол отдавал темным глянцем — видно, землю для блеска «обработали» бизоньей кровью. Сэмюэль видел такие полы во многих индейских жилищах во время своего путешествия по торговому пути из Санта-Фе. Меблировка хижины была предельно простой: грубо сколоченный деревянный стол и четыре стула да две деревянные полки вдоль стен, на которых стояли банки с припасами и посуда. Всю дальнюю стену занимала громадная каменная печь. В ней краснели уголья, на которых стояла чугунная кастрюля, издававшая аппетитный аромат, и у полковника заурчало в желудке. На противоположной стене на крюках были развешаны ружья, древний мушкет, несколько ножей, а также копье осагов и томагавк, украшенные перьями и ракушками. Из двух довольно больших окон в комнату вливались солнечные лучи, и, к удивлению Шелби, на подоконниках виднелись живые осенние цветы.

— Вы в нашей хижине, — пояснила Оливия, не вдаваясь в подробности и подумав: «Пускай сам спрашивает».

— «Нашей хижине»? — переспросил Сэмюэль. «Что делает эта беспомощная европейская аристократка в хижине поселенца? В такой глуши! И где это?»

— Ну, не совсем нашей. Вообще хижину построил Микайя. Микайя Джонстон, — ответила Оливия и замолчала, как если бы дальнейших разъяснений не требовалось.

— И кто, черт возьми, этот Микайя Джонстон? — раздраженно воскликнул Сэмюэль. «Неужели новый любовник?»

— Приподнимитесь немного, чтобы я могла просунуть повязку вокруг тела, — велела Оливия, склонившись над Сэмюэлем и стараясь не обращать внимания на дурманящий мужской запах, щекотавший ноздри. — Микайя пришел сюда с гор Каролины, он лесной житель, немного охотится… всего понемногу.

— Чего «понемногу»?

— Я хочу сказать, что Микайя прожил здесь уже много лет в мире и согласии с индейцами и белыми охотниками, но сам он зверя бьет только на пропитание и пушниной не занимается.

— Вы хотите сказать, что у него на Востоке есть богатые родственники, которые присылают ему деньги? — съязвил Сэмюэль, которому все меньше и меньше нравился этот Джонстон.

— Не говорите глупостей. Мы выращиваем для себя кукурузу и овощи, охотимся ради шкур для одежды и мяса. У нас даже есть пчелиный рой, — с гордостью добавила Оливия. — Живем тем, что дает природа.

— Вы?

— Разве здесь есть эхо? Что-то прежде не слышала, — ехидно заметила Оливия, довольная, что не дрожат руки, накладывающие повязку. — Да, я тоже живу здесь. Он спас мне жизнь, после того как вы бросили меня на Миссури.

— Я вас не бросал, а поручил Мануэлю Лисе позаботиться о вас.

— Ну, так я предпочла обойтись без его забот, — отрезала Оливия. — Я ушла от него. Причем одна.

— Я так понимаю, что далеко вы не ушли, — сухо заметил Сэмюэль. Слава Богу, она хотя бы не погибла и не попала в плен к враждебно настроенным индейцам.

— Нет, почему же? Три дня я шла сама, — несколько преувеличила свои достижения Оливия, — пока не столкнулась с медведицей с детенышами. — Оливия была вознаграждена гримасой ужаса, которая исказила лицо Шелби. Почему-то это обрадовало девушку. — Вот тогда-то Микайя и спас мне жизнь. С тех пор я живу здесь, в основном в этой хижине, но иногда мы выбираемся на охоту или заходим в селения осагов, где обмениваем товары. Вам повезло, что мы оказались в селении Похуски как раз в тот момент, когда вы решили выйти из леса. Если бы мы с Микайей не забрали вас сюда, индейцы скорее всего вас бы убили, — хладнокровно завершила она свою речь и откинулась назад, разглядывая результаты своей работы.

— Значит, вы живете с Джонстоном? Удобно устроились, — проронил Сэмюэль и устыдился собственной грубости. Девушка этого не заслуживала, и приходилось признать, что в нем говорит ревность.

— Да, удобно, — ощетинилась Оливия, — вернее, было, пока вы все не испортили. Нужно было оставить вас там, где нашли, на милость этого английского агента и его сподручных, молодых осагов.

— Что вам известно об английском агенте? — вскинулся полковник. Его затуманенное лихорадкой сознание мгновенно прояснилось.

— Немногое, — пожала плечами Оливия. — Только то, что говорил Микайе Белый Волос. Англичанин сеет смуту среди молодых воинов, недовольных американцами, которые постоянно нарушают свои обязательства по договору с индейцами.

— А теперь англичанина ожидают в селении Похуски? — Сэмюэль сделал попытку подняться.

— Вероятно, он уже там, но вы сейчас вряд ли в состоянии ему помешать, — сказала Оливия, с удовлетворением отметив, что Сэмюэль снова откинулся на подушку; у него явно хватило здравого смысла осознать, что самостоятельно он не может даже сесть в постели. Ощутив потребность прервать слишком тесный контакт с Шелби, девушка встала, прошла к печи и налила поварешкой в миску порцию густого бульона.

А Сэмюэль мысленно проклинал свое бессилие.

— Если англичанин перетянет осагов на свою сторону, Миссури окрасится кровью.

— И вы можете это изменить? — скептически спросила Оливия.

— Если бы мне удалось перехватить мерзавца, то да, вполне вероятно, — упорствовал полковник. — Как долго я здесь?

— Несколько недель, мы за календарем не следим, — сухо ответила она, приближаясь к постели с миской бульона. — А теперь открывайте рот пошире. Вам надо подкрепиться.

— Что мне надо — так это встать и как-то добраться до селения Похуски.

— Постарайтесь не выглядеть даже глупее, чем создала вас природа, — сладким голосом проговорила Оливия. — Вы истощены, и у вас жар. Не говоря уж о том, что ступни распухли, как подушки. Вы не сможете даже стоять, не то что ходить. Открывайте рот. — И девушка поднесла к его губам ложку с бульоном.

Он хотел было возразить против безапелляционности ее тона, но желудок, так долго лишенный пищи, громко потребовал еды. Полковник сдался и открыл рот.

— Очень вкусно. Неужели сама варила?

Оливия уловила насмешку и улыбнулась:

— Наверное, вспомнили мой кофе? Теперь все не так. Микайя научил меня готовить то, что я добываю на охоте, а еще я умею выделывать шкуры и вялить мясо на зиму.

— Остается только выяснить, чему еще научил тебя всезнающий Микайя, — многозначительно буркнул Сэмюэль.

Он говорил тихо, но Оливия расслышала, сердито отдернула руку и пролила горячий бульон на грудь больного.

— Все-таки надо было оставить вас на берегу реки, и пусть бы англичанин перерезал вам глотку! — Она швырнула ложку в миску, снова расплескав горячий бульон. — Нате, ешьте сами! — И Оливия сунула миску в руку Сэмюэля, пытавшегося вытереть мокрую грудь.

— Ох черт! Жжется! — жалобно вскрикнул больной, и голос его сорвался. Приняв миску, Сэмюэль, к своему ужасу, обнаружил, что руки у него дрожат и в любой момент он может вылить обжигающую жидкость на себя. Он поставил миску на грудь и позвал девушку: — Простите, пожалуйста, заберите миску, пока я не прибавил ожогов ко всем моим прочим увечьям.

Оливия мгновенно устыдилась своего поведения. Сэмюэль чуть не погиб от ран. Он только что пришел в сознание, а она уже требует, чтобы он сидел в постели и сам ел. Все же во всем он сам виноват. Стоило им провести вместе полчаса, как он доводил ее до ярости.

— Ладно, я вас покормлю, — неохотно согласилась девушка, забирая миску и присаживаясь на край кровати. Боже, каким бледным и изможденным он выглядел сейчас!

— Что с вами произошло? — спросила она с жалостью. — Как вы оказались в лесу без лошади, без одежды и едва живой?

— Я проявил неосторожность, — ответил Сэмюэль, — и меня взяли в плен молодые осаги, союзники англичанина.

— И вы бежали? — допытывалась Оливия, продолжая скармливать ему бульон.

— Можно и так сказать.

— А именно?

— Они сняли с меня сапоги и рубашку и прогнали меня сквозь строй из десятка вооруженных воинов.

— Десяток воинов! Не может быть! Как же вы выжили?

— Сам не понимаю, — угрюмо признался Сэмюэль. — Именно тогда меня пырнули ножом в бок, а до того хватили по голове дубинкой, из-за чего я и оказался в их руках. Потом они дали мне фору в пару сотен ярдов, и началась погоня. В жизни не приходилось так быстро и так долго бежать.

— Вот откуда все эти занозы. — Оливия, передернулась, представив, каково это — бежать босиком по лесу.

— Поверьте, это было далеко не худшее. — И Сэмюэль вкратце изложил последовавшие события, включая схватку с Пожирателем Змей и свои блуждания по лесу, до момента появления у селения осагов.

Когда он завершил рассказ о своих злоключениях, а также покончил с бульоном, силы его были на исходе, веки отяжелели. В этот момент на пороге показался Микайя, заполнив мощной фигурой дверной проем. При виде Оливии, сидевшей на постели Сэмюэля, он остановился и мягко сказал:

— Как я погляжу, наш солдат наконец пришел в сознание. — При этих словах Оливию будто ветром сдуло с кровати, она мгновенно оказалась возле стола и принялась энергично мыть миску и ложку.

— Он только недавно очнулся. И еще очень слаб, даже головы поднять не может, — заметила девушка как бы между прочим.

Сэмюэль во все глаза рассматривал великана, похожего на медведя, и думал: «Боже мой! Да он же ей в отцы годится, а то и в деды! — Он вспомнил обидные слова, которыми незаслуженно наградил девушку. — Ну почему в ее присутствии я постоянно говорю только глупости?»

— Полагаю, вы и есть Микайя Джонстон. Я бесконечно благодарен вам за гостеприимство. Вы спасли мне жизнь.

— Я здесь ни при чем. Это все Искорка, ее и благодарите.

«Искорка?»

— Она просидела у вашей постели все ночи с тех пор, как вернулись из селения осагов. А в пути только и было заботы, что поддерживала носилки, боялась, как бы от качки вам не стало хуже. И рану в боку она вам зашила. Правда, не хотела, пока не поняла, что у меня это хуже получится. К примеру, рука. — Микайя продемонстрировал огромный кулак. — Если бы я принялся за дело, всю бы рану раскровенил, а она все сделала чисто и аккуратно. Конечно, она очень тревожилась…

— Микайя, мне кажется, что полковник Шелби нуждается в покое, — поспешила вмешаться Оливия, вовсе не желая, чтобы простодушный великан откровенничал насчет того, как она ухаживала за этим неблагодарным грубияном.

Полковника раздирало любопытство, но усталость брала свое и клонило в сон. Сэмюэль неосторожно двинул левым плечом и не смог удержаться от стона, когда бок обожгла острая боль. Оливия сразу бросилась к постели.

— Не смейте ворочаться, а то швы разойдутся, — строго предупредила она. Ей очень хотелось дотронуться до больного, проверить повязку, как делала много раз, когда он лежал без сознания. Сейчас ситуация изменилась, у него были открыты глаза, и стало не просто прикоснуться к его телу, которое девушка теперь знала не хуже своего собственного.

Микайя молча следил за тем, как Искорка пытается предугадать малейшее желание больного, и ему стало жалко девушку. Она выглядела усталой, под зелеными глазами залегли тени от бессонных ночей, когда она ежеминутно вскакивала и впивалась глазами в Сэмюэля, готовая прийти на помощь при малейшем его движении. Искорка была прекрасная, добрая девушка и остро переживала чужую боль, будь то человек или любое другое живое существо, но, наблюдая за тем, как она ухаживает за красавцем солдатом, Микайя понял, что сердце Оливии принадлежит этому человеку. Сомнений на этот счет не было.

Достоин ли Шелби ее любви? Над этим надо крепко подумать и приглядеться к полковнику поближе, прежде чем выносить окончательное суждение. В конце концов, пока история их взаимоотношений была известна Микайе только со слов девушки, а характер у нее горячий, и гордости хватит на пару индейских вождей. Да и Шелби тоже, видать, парень крутой, если сумел выжить в одиночку в лесу без оружия и припасов. Небось как схватятся, так из обоих искры летят, усмехнулся про себя великан. Ладно, там видно будет. Впереди у него целая долгая зима, чтобы разобраться во взаимоотношениях полковника и Искорки.

Когда Сэмюэль проснулся, в нос ударил аромат свежего кофе и только что испеченных кукурузных лепешек. Пустой желудок тут же дал о себе знать, набежала слюна, Шелби разлепил веки и приподнял голову, осматриваясь.

Оливия хлопотала у печки и не заметила, что больной проснулся, и он мог спокойно наблюдать за ней. Девушка была одета в старые потрепанные брюки, видимо, еще из запасов времен Сент-Луиса, и мягкую вельветовую рубашку, которой Сэмюэль раньше на ней не видел. Рукава были закатаны до локтей, обнажив тонкие руки, покрытые бронзовым загаром.

Казалось, поношенная и во многих местах заштопанная одежда лучше сидела на девушке, чем наряд жокея Вескотта. Странное дело! Одетая в мужское, Оливия представлялась еще более соблазнительной и желанной, чему, впрочем, не приходилось удивляться при ее великолепной фигуре, длинных огненно-рыжих волосах и зеленых кошачьих глазах. «Совсем, видно, плох стал от болезни, — одернул себя Сэмюэль. — Распустил слюни, как влюбленный школяр».

Девушка, видно, и впрямь многому научилась у этого старого медведя Микайи. По-хозяйски быстро отодвинула в сторону кофейник, как только он закипел, умело перевернула на другой бок лепешку, убедилась, что та достаточно подрумянилась, положила на тарелку и сразу занялась кусками мяса, шипевшими на сковородке. Все это без суеты, ни одного лишнего движения.

— Похоже, Джонстон произвел на свет кулинара-волшебника, — не удержался от похвалы Шелби.

Оливия развернулась, не выпуская из руки большой вилки, и встретила его насмешливый взгляд. Опять он ее разыгрывает.

— Между вами и Микайей есть большая разница. У меня ни разу не возникало желания его отравить, — отрезала она вызывающе, изогнув брови в ответ на язвительно вскинутую бровь полковника.

Их взоры встретились. Оливия перевела глаза на втянутые щеки, видневшиеся из-под густой черной бороды, окаймлявшей подбородок. Когда больного привезли в хижину, нужно было его осмотреть с головы до пят, чтобы не пропустить ни единой царапины, и тогда его тщательно побрили, но теперь он основа оброс. Вспомнив, как прикасалась к колючей бороде Сэмюэля, девушка почувствовала тепло в груди, причем вовсе не оттого, что находилась рядом с печкой, отвернулась и вновь занялась приготовлением завтрака.

— Отрава это или нет, но пахнет так, что язык можно проглотить, — сказал Сэмюэль.

— Вам пора нарастить мясо на костях, а то ребра, того и гляди, проткнут кожу, — выпалила Оливия и прикусила язык.

— Чего же вы ждете? — улыбнулся в ответ Сэмюэль, подметив, как покраснела девушка. — Идите сюда и кормите меня. Лишний жирок мне не помешает.

— Мы откармливаем только тех, кого собираемся зарезать, чтобы запастить мясом на зиму. Можно, конечно, и вас причислить к этой категории, вот только прикончить вас, похоже, трудновато. — За разговором Оливия положила на тарелку куски поджаренной оленины, кукурузную лепешку, сдобренную медом, и налила в кружку дымящегося кофе.

— Смею ли я надеяться, что все это для меня?

— Нет, это для Микайи. Вы получите бульон и кусок кукурузной лепешки, размоченный в молоке.

Сэмюэль скорчил недовольную гримасу. В этот момент в комнату вошел Микайя со свернутой шкурой бизона под мышкой.

— Ты где предпочитаешь работать над шкурой? — спросил он. — Возле ручья будет прохладнее, но, может, лучше ближе к хижине? — Микайя развернул и поднял шкуру без видимого усилия, хотя она весила не меньше ста пятидесяти фунтов.

— Думаю, лучше расстелить у ручья. Мне пора проветриться. В последнее время слишком долго сидела взаперти, — ответила Оливия, искоса бросив взгляд на Сэмюэля.

— Доброе утро, сынок. Слава Богу, проснулся. Как бы тебя ни беспокоили раны, желудок, надеюсь, в полном порядке? Вот и отлично, Искорка прекрасно готовит. — Великан сбросил шкуру на спинку стула, взял тарелку, предложенную Оливией, и прошел к постели больного.

— Мне кажется, ему еще рано давать твердую пищу, — забеспокоилась Оливия.

— Мясо, наверное, еще рано, но лепешка не помешает. Да и кофе будет в самый раз. У нас есть свежее молоко?

— Да, есть. Сюки опять взбрыкнула и пыталась достать меня рогами, но все обошлось.

— У вас есть корова? — удивился Сэмюэль, с трудом представляя Оливию в роли доярки.

— Нет, у нас коза, — ответил Микайя. — Я купил ее у испанца, который забрел в наши края пару лет назад. Молоко у нее густое и жирное, но доить ее небольшое удовольствие. Все зависит от подхода. К козе тоже нужно найти подход, — добавил великан, многозначительно посмотрев на Сэмюэля.

— Все женщины одинаковы, — пробормотал полковник, пытаясь сесть на кровати.

— Погодите, давайте помогу, — вызвался Микайя, подошел к больному, легко приподнял его и прислонил к спинке кровати. — Сейчас Искорка принесет еще подушек, и мы подложим под спину. Так будет удобно.

От дикой боли в боку на лбу выступил пот, но Сэмюэль промолчал, крепко сцепив зубы. Оливия поспешно взбила несколько больших подушек, набитых волосом от початков кукурузы, и втиснула за спину больного. Она видела, как от усилий сдержать стон на его шее вздулись жилы.

— Болит шов? — спросила она участливо.

— Да, немного, — процедил он сквозь сжатые губы.

— В таком случае надо много есть, чтобы набраться сил. Сегодня снимаем швы.

«Черт возьми! Ей доставляет удовольствие следить за тем, как я мучаюсь. По глазам вижу», — подумал Сэмюэль и сказал, пронзив девушку убийственным взглядом:

— И, конечно, это будете делать вы?

— А кто еще? — улыбнулась она в ответ. — Ведь я же их и наложила.

— Должен сказать, что у нее рука ни разу не дрогнула, — вставил Микайя, ухмыляясь.

Оливия разломила на мелкие кусочки кукурузную лепешку, обильно полила медом и молоком, присела с тарелкой на краешек кровати и занялась кормлением больного.

— Не торопитесь. Я не хочу, чтобы вы перепачкали чистые простыни.

Несмотря на боль в боку, Сэмюэль чувствовал себя отдохнувшим и поздоровевшим. Он чуть было не выразил желание завтракать самостоятельно, но приметил нервозность девушки и то, как она старается сидеть от него как можно дальше, чтобы ненароком не коснуться, и усмехнулся про себя… Потом, склонив голову набок, с невинным видом уставился на Оливию:

— Я жду. И я очень голоден.

Приказав руке не дрожать, она поднесла ложку ко рту Сэмюэля и проследила, как разжались и сомкнулись красиво очерченные губы. Оливия помнила, как эти губы обжигали ее кожу, нежно касаясь горла, висков и щек, как ласкали ее рот, заставляя раскрыться, впустить жаркий трепещущий язык. Она смотрела, как он медленно жует, смакуя сладость меда на языке, и проглатывает, как сокращаются мускулы под бронзовой кожей шеи… Отчего простой акт принятия пищи вызывает в ней такое сладкое томление?

Оливия почувствовала его взгляд и вышла из гипнотического транса.

— Держите! Сегодня вы уже достаточно окрепли и можете есть сами, — проговорила она, шлепнув на постель перед ним тарелку и ложку. Когда Оливия встала и двинулась к двери, ей показалось, будто за спиной послышалось: «Трусишка».

Солнце уже стояло в зените, когда, сидя на корточках перед шкурой бизона, которую Микайя растянул на деревянной раме, девушка принялась за работу. Вначале нужно было втереть сероватую массу из мозгов и пепла, придававшую мягкость и эластичность, а когда она впитается, шкуру следовало снова вычистить скребком и опять высушить. Затем разводили костер, забрасывали пламя свежими ветками и над густым дымом развешивали шкуру. После этого она не коробилась, даже если попадала под сильный дождь.

Какое-то время Микайя молча наблюдал за тем, как истово трудится Искорка, расставив локти, выгнув спину и без устали работая кулачками. Казалось, она вкладывала всю душу в это занятие или пыталась уйти от своих мыслей.

— Знаешь, — с расстановкой сказал великан, — тебе будто оса в штаны залетела. Не из-за этого ли смазливого парнишки-солдатика? — В глазах великана светилась смешинка.

Оливия выпрямилась и отбросила тыльной стороной руки прядь волос со лба:

— Сэмюэль Шелби давно уже не парнишка.

Джонстон помолчал, словно всерьез обдумывая эту проблему.

— Пожалуй, тут ты права. Он действительно уже не мальчик, вполне взрослый мужчина. — Запустив всю пятерню в бороду, великан, как бы размышляя вслух, добавил: — Во всяком случае, кое-какие органы у него вполне созрели, это точно.

Кровь прилила к щекам Оливии с такой быстротой, что казалось, кожа через мгновение вспыхнет.

— Микайя Джонстон! — почти прокричала она. — Меня не интересует ни полковник Шелби, ни его так называемые органы. По крайней мере, теперь, когда я избавилась от его грязных приставаний. — Оливия почувствовала, что несколько зарапортовалась, и еще больше разрумянилась.

— Конечно, я всего лишь сторонний наблюдатель, — продолжал Микайя, как бы не замечая излишней горячности девушки, — но вы мне напоминаете пару рысей, самца и самку. Знаешь, как они рычат и хвостами хлещут, будто вот-вот в драку ринутся, а потом вместе готовят общее жилье.

— Терпеть не могу этого самонадеянного и самовлюбленного истукана, а ведь придется с ним, видимо, зиму коротать в одной хижине. Он всех женщин ненавидит, и все из-за его покойной жены. По его словам, она… она совершила очень дурной поступок. — Оливия не решилась поделиться с Микайей тайной, которую выболтал в горячечном бреду Сэмюэль. Конечно, его жена — дрянь, но нельзя же из-за какой-то одной мерзавки возненавидеть весь женский род, в том числе и ее, Оливию; просто нечестно и несправедливо.

— В таком случае, — произнес Микайя, задумчиво почесывая бороду, — может, тебе стоило бы все же переубедить его.

— Мне в высшей степени наплевать, что он думает о женщинах вообще и о каждой из них в частности.

Микайя промолчал, присел рядом, запустил ладонь в миску, вынул пригоршню смеси мозгов и пепла и предложил:

— Давай-ка я немного поработаю, а тебе не мешает охладиться. Пойди искупайся. Это тепло недолго еще продержится. Получай удовольствие, пока есть такая возможность.

Идея понравилась Оливии. Можно будет помыть голову чудесным пахучим мылом, которое продал недавно прохожий купец. Нет, конечно, Оливия не собиралась прихорашиваться ради Сэмюэля, она просто любит чистоту. Рассудив таким образом, девушка весело улыбнулась и сказала:

— Отличная мысль. Помыться всегда полезно.

Она встала, тщательно вытерла о тряпку руки и собралась было пойти в хижину за мылом, полотенцем и чистой одеждой, но ее остановил голос Микайи.

— Когда у тебя появится свободная минута, — ехидно напомнил он, — все же надо будет снять Шелби швы. — Великан с удовлетворением отметил, что девушка вздрогнула, и хитро усмехнулся.

— Если он к этому готов, я могу это сделать в любое время, — отозвалась Оливия и пошла к дому.

Микайя принялся за работу, тихо насвистывая какую-то мелодию.

Зайдя в хижину, Оливия облегченно вздохнула, увидев, что Сэмюэль мирно спит. Значит, за каждым ее движением не будут следить насмешливые синие глаза. Девушка быстро собрала вещи и побежала к реке, предвкушая блаженную прохладу. К тому времени, когда солнце коснулось верхушек деревьев, Оливия вышла из воды. Ей вспомнилось, как Сэмюэль издевался над тем, что она не умеет плавать. Теперь она плавала как рыба — спасибо Микайе.

Девушка высушила волосы, расчесывая их до тех пор, пока они не заискрились, как хорошо начищенная старая бронза, надела новые кожаные чулки и недавно сшитую рубашку до колен. По вороту рубашка была украшена узором из мелких бусинок. Вышивать ее научила жена Белого Волоса, и это был первый самостоятельный опыт Оливии, гордившейся плодами своей работы.

— Из меня получилась бы отличная портниха, — похвалила себя девушка, поглаживая ладонью мягкую кожу рубахи. Естественно, она надела новое отнюдь не ради того, чтобы понравиться Сэмюэлю.

Теперь предстояло заняться проклятыми швами. Оливия собрала вещи и пошла к дому. Когда она показалась на пороге, лучи солнца ударили в спину и копна рыжих волос вспыхнула огнем. Девушка разрумянилась после купанья, бледно-кремовая кожаная рубашка подчеркивала мягкие округлости ее тела. У Сэмюэля перехватило дыхание, он не мог отвести глаз от дивного зрелища.

— Вы снова стали похожи на индейскую принцессу, которая привиделась мне во сне, — проронил он, стараясь прикрыть смущение небрежным тоном.

— Эта одежда и в половину не такая нарядная, как та, что была на мне тогда у реки. То было настоящее произведение искусства, а мне еще учиться и учиться.

— То есть этот наряд вы шили сами?

— Да, конечно, и, между прочим, в нем очень удобно.

— Я потрясен.

Оливия достала из сумки с медикаментами и инструментами небольшой нож, провела кончиком пальца по острому как бритва лезвию и сказала с напускным безразличием:

— Вот уж это мне все равно. Я пришла сюда только для того, чтобы снять швы. По словам Микайи, вы жалуетесь, будто они болят. — И она медленно направилась к кровати, поигрывая сверкающим ножом.

— Почему мне кажется, будто выдергивать из меня нитки должно вам понравиться даже больше, чем меня зашивать?

— Может, потому что на этот раз вы в полном сознании и сможете все прочувствовать сполна? — ответила Оливия вопросом на риторический вопрос Шелби.

— После того как надо мной вдоволь поизмывались больше десятка кровожадных осагов, вряд ли вы сможете меня испугать. — Сэмюэль похлопал ладонью по краю кровати. — Садитесь. Я готов ко всему… если, конечно, и вы готовы.

Это звучало как вызов! Оливия решительно подошла к кровати и присела, сжимая в руках маленький ножик и небольшой пинцет. Она постаралась устроиться как можно дальше от своего пациента.

— Спустите одеяло. Все, что у вас там под ним, я уже видела, — скомандовала девушка, надеясь нарочитой резкостью тона заставить его прийти в такое же смущение, какое ощущала она.

— В таком случае можете взглянуть еще раз, — парировал Сэмюэль, откидывая одеяло до колен.

— Так далеко не надо, — вырвалось у Оливии, и она поспешно прикрыла его одеялом по пояс. — А теперь повернитесь на здоровый бок, а то я могу удалить не только швы.

Он послушно повернулся к ней спиной, и девушка подметила, что двигается пациент крайне осторожно. Видимо, рана на боку все еще давала о себе знать.

— Теперь держитесь, будет больно, — предупредила Оливия. Сэмюэль промычал в ответ нечто неразборчивое.

Прикусив губу, девушка приступила к операции. Осторожно поддев кончиком ножа глубоко въевшуюся в кожу нить сухожилия, которое было использовано при накладывании швов, она сделала первый надрез и выдернула нить. Сэмюэль чуть вздрогнул и глухо застонал.

— Я же сказала: держитесь! — резко повторила девушка, принимаясь за второй шов. Он не поддавался, пришлось придвинуться ближе и опереться на спину Сэмюэля, ощутив под ладонью жесткость мускулов. Отложив ножик, Оливия потянула нить пинцетом, сознавая, что причиняет пациенту острую боль, и мучаясь вместе с ним.

Полковник легко мог пережить такую боль, в прошлом бывало значительно хуже. Гораздо сложнее было не реагировать на прикосновение мягких прохладных рук. Он ощущал слабый аромат полевых цветов, кончики шелковистых волос нежно щекотали кожу, и от сладкой муки Сэмюэль едва не кричал. Он сдерживался лишь страшным напряжением воли, от которого потемнело в глазах. Неожиданно послышался ее голос:

— Простите, пожалуйста… я стараюсь не делать больно, но ничего не могу поделать.

Оливия старалась как можно быстрее кончить болезненную процедуру, но последний шов оказался самым трудным.

— Ничего не получается, — призналась она, закусив губу.

— Тяните сильнее.

— Боюсь, начнется кровотечение.

— Ничего со мной не сделается.

Оливия вдавила кожу пальцами, ухватилась за кончик упрямой нити пинцетом и сильно дернула. Она уже не думала о необходимости держаться на расстоянии от пациента, прижалась к нему, и Сэмюэль почти забыл о своей ране, взял упавшую на грудь прядь огненно-рыжих волос, накрутил на палец и поднес к губам. В этот момент нить наконец поддалась, и Оливия потеряла бы равновесие, не удержи ее прядь волос в кулаке Шелби. Девушка вскрикнула от боли, когда волосы натянулись, и наклонилась вперед, в тот же момент пациент повернулся на спину, и Оливия упала на больного.

Их взоры встретились, а губы оказались совсем рядом. Сэмюэль не отпустил прядь волос, напротив, он другой рукой притянул девушку к себе, ее грудь прижалась к темным завиткам на его груди. Время будто застыло. Они не знали, как долго смотрели в глаза друг другу, потом их дыхание смешалось и случилось неизбежное.

Микайя ворвался в хижину с радостным криком:

— Вы посмотрите, какое чудо попалось нам сегодня на ужин!

Он держал на весу огромного темно-зеленого сома и был так возбужден, что не сразу разобрался в происходящем. Оливия отскочила от постели больного будто ужаленная, волосы растрепались, лицо раскраснелось; после купания она надела один из лучших своих нарядов, а теперь отводила глаза, словно совершила страшное преступление. Да и пациент выглядит не лучшим образом, сжался и скалится, как загнанный в угол хищник. Микайя ухмыльнулся про себя.

— Я только что закончила снимать швы, как ты мне и велел, — затараторила Оливия, укладывая в сумку ножик и пинцет и вынимая чистую повязку. — Рыбу я сейчас поджарю. Надо только ее почистить. Не забудь выдать Буяну его долю.

— Не спеши, сом подождет, сначала займись больным, — спокойно сказал Микайя, бросил трепыхающуюся рыбу на стол, взглянул на собаку, следившую за каждым его движением, склонив голову набок и навострив уши, и обратился к Сэмюэлю: — Никто не может так приготовить жареного сома, как Искорка. Скоро сами убедитесь.

— Я так проголодался, что готов съесть его сырым со всеми потрохами, — ответил Сэмюэль.

— Жареной рыбы вам еще нельзя, — строго сказала Оливия.

Тихонько насвистывая веселую мелодию, Микайя, казалось, не обращал никакого внимания на молодых людей; налив себе кофе из кофейника, постоянно превшего на краю печи, он намеренно небрежно проговорил:

— Ладно, вы здесь без меня сами разберетесь. — И, забросив на плечо сома, вышел из хижины.

Сэмюэль поднял руку, посмотрел на заживающую рану и поиграл мускулами.

— Я намного лучше себя чувствую, — заявил он и взглянул на Оливию, ожидая, что она опять присядет на кровать и начнет накладывать повязку, потом со значением заметил: — Да и аппетит что-то разыгрался.

Оливия опять прочитала в глазах Сэмюэля вызов. Похоже, он дразнит ее? Ну что ж, она покажет ему, что у нее тоже есть выдержка. Вот только бы сердце перестало биться с такой сумасшедшей скоростью да остыли бы пылающие щеки. Девушка до сих пор чувствовала его жаркое дыхание, свои раскрывшиеся навстречу губы… но поцелую не суждено было продлиться. Да и зачем? Потом будет лишь еще больнее. Ведь Сэмюэль уже не раз причинял ей боль.

Заставив себя вспомнить о предательской сделке Шелби с Вескоттом, девушка немного успокоилась, присела на кровать и потянулась к больному, чтобы туго обвязать его полоской ткани вокруг талии. Но при этом никак нельзя было избежать прикосновения к его мускулистой, заросшей волосами груди. Оливия закусила губу, приложила к ране конец повязки и стала его раскручивать. Сердце Сэмюэля учащенно забилось, он проклял себя за то, что постоянно дразнит девушку, и невольно вздрогнул, когда его груди коснулся кончик пушистых волос.

— Сидите тихо! — сурово одернула больного Оливия, которой стоило немалых усилий сдержать дрожь в руках. Она быстро закончила перевязку, стянула узлом концы ткани и бросилась прочь от кровати.

Сэмюэль чувствовал волнение под ее холодной невозмутимостью и безуспешно пытался разгадать тайну ее поведения. Почему она становится мягкой и послушной в его объятиях, а буквально через секунду будто готова его укусить? Возможно, ей неудобно перед Джонстоном, играющим роль отца? Но родной отец, ветреный французский аристократ, никогда не ведавший, что принесет грядущий день, вряд ли мог служить примером. Микайя, конечно, являлся куда более надежным защитником ее весьма сомнительной добродетели, нежели месье Сент-Этьен.

Эта мысль словно заставила Сэмюэля очнуться. «Пока я у него на глазах, нужно вести себя крайне осторожно с его «Искоркой». Никаких ухаживаний. И чем раньше я смогу отсюда выбраться, тем лучше. Ведь я еще не выполнил задание президента. Вот этим и следует заняться».

— Расскажите мне, пожалуйста, что говорят осаги об англичанине, — обратился полковник к Оливии. — Наверняка женщины могли что-то сболтнуть.

— С женщинами мне не довелось много общаться, и об англичанине я слышала только от Микайи, о чем уже вам рассказывала, — ответила стоявшая у печки Оливия, искоса наблюдая за Сэмюэлем. — Значит, вы присоединились к Мануэлю Лисе лишь для того, чтобы разыскать английского агента? Иной причины не было? — «Меня, выходит, он и не думал искать?»

— Его нужно остановить раз и навсегда, — ровным голосом сказал Сэмюэль. На память пришел Эмори Вескотт, которого Шелби подозревал в предательстве, и снова возник вопрос о возможной связи Оливии с сетью иностранных шпионов. Полковник поворочался на кровати, потом прикрыл глаза и притворился спящим. Да, надо скорее бежать из этой хижины. Причем по многим причинам.

В тот вечер Сэмюэль, несмотря на возражения Оливии, потребовал жареной рыбы, а после ужина долго обсуждал с Микайей причины недовольства осагов властями. Старожил знал многое об английских торговцах, которые обхаживали молодых воинов, стараясь вбить клин между ними и миролюбивыми старейшинами племени, но практически ничего не сказал Шелби, не желая делиться сведениями, полученными от Похуски в доверительных беседах, и ставить под угрозу будущее осагов. Микайя сообщил только, что Похуску серьезно беспокоит, как бы всему племени не пришлось отвечать перед американцами за нападение кучки отщепенцев на полковника. Подобно Сантьяго Куинну, Микайя Джонстон испытывал гораздо больше симпатии к индейцам, нежели к американскому правительству.

В последовавшие дни Сэмюэль начал быстро поправляться. С Оливией у него складывались, мягко говоря, странные отношения, и он никак не мог разобраться в собственных чувствах. Раньше, на реке, в команде Мануэля Лисы, все было более или менее ясно. Тогда он имел дело с взбалмошной, избалованной, ни на что не пригодной девицей, способной на самые дикие поступки. А теперь приходилось делить небольшую хижину с женщиной, подобной которой полковник никогда не встречал. Оказавшись в глуши, вдали от привычной жизни, она проявила твердость характера, самообладание и силу воли. И в то же время стала еще более соблазнительной, хотя постоянно была настороже и держала его на расстоянии. Но ее холодность и насмешки только распаляли воображение — чем холоднее она становилась, тем больше желал ее Шелби.

Оливия старалась не думать о Сэмюэле, все время подыскивала себе занятия, переделала массу полезных дел, но размеры хижины не позволяли игнорировать присутствие больного, да и приходилось проявлять о нем заботу. Она следила за его выздоровлением со смешанными чувствами. Ее вроде бы должна была радовать возможность избавиться от докучливого пациента; однако девушка сознавала, что на сердце у нее станет пусто, когда Сэмюэль уйдет.

Однажды после завтрака Сэмюэль поднялся, потянулся и напряг мускулы левой руки. Боли в боку почти не чувствовалось, и вот уж несколько дней рану не пришлось перевязывать, что вселяло надежду на полное выздоровление.

— Боже! У меня все тело чешется, как у медведя после зимней спячки, — воскликнул полковник.

— Да и по запаху вы напоминаете медведя, — не удержалась Оливия.

Глядя на них, сидевший за столом Микайя звучно шлепнул себя по бедру и сказал:

— Ну, если бы вы все еще были без сознания, Искорка бы вас тут же вымыла.

— Думаю, полковник теперь способен помыться сам, — вмешалась Оливия, прошла к полке с припасами и достала кусок мыла. — Держите. — И бросила мыло Шелби. — Пойдите к ручью и помойтесь. День сегодня теплый, а Микайя вас доведет.

Сэмюэль поймал мыло левой рукой на лету, усмехнулся и сказал:

— Сам дойду. А бритву у вас можно попросить? Я оброс до неприличия. Пора принять человеческий облик.

— Бритье — чистая потеря времени, — ворчал Микайя, доставая бритву. — Впрочем, если бы и мне было что показать, я бы тоже, может быть, побрился, а так лучше ходить с бородой.

«Упрямец», — осудила Оливия полковника, отказавшегося от помощи Микайи, который, видя, что в его услугах не нуждаются, отправился проверять силки, расставленные на зайцев. А Сэмюэль надел мокасины, которые приобрел для него хозяин хижины в селении осагов, и неспешно побрел к реке. Глядя ему в спину, девушка сердито пробормотала:

— Сам будет виноват, если упадет в речку и утонет.

А перед глазами стоял Сэмюэль, обнаженный, плещущийся в прозрачной воде. Естественно, Оливия много раз видела его таким, но то было, когда он находился без сознания, метался в горячечном бреду. У нее тогда не было времени и сил любоваться великолепным мужским телом. Теперь — другое. С тех пор как он пошел на поправку, девушка все больше и больше отдалялась от него, старалась как можно меньше времени проводить в хижине, помогая Микайе и не желая наблюдать, как Шелби набирается сил, а значит, скоро уйдет от них.

— Надо пойти и заняться делом, а то совсем с ума сойду, — сказала себе Оливия, подхватила плетеную корзинку и отправилась собирать яблоки. Яблочный пирог на ужин будет весьма кстати; помнится, она недавно видела несколько румяных плодов, оставшихся на деревьях у кромки леса вниз по течению от ручья, где будет купаться Сэмюэль. Наполнив корзину, девушка собралась в обратный путь, но задержалась, услышав доносившиеся со стороны реки плескание и пофыркивание.

Сэмюэль? Ему следовало бы купаться в ручье, а он пошел к Гасконейде. Поставив на землю корзинку с яблоками, Оливия прошла к опушке, откуда открывался вид на полоску песка, где Микайя обычно ставил лодку. Шелби, по пояс в воде, во все горло распевал какую-то песню, намыливая голову, а потом целиком погрузился в воду. Оливия забеспокоилась, не утонул ли он, и чуть не бросилась на помощь, но Сэмюэль вынырнул, отряхнулся и зашагал к берегу, поднял полотенце, брошенное на нос лодки, насухо вытерся и надел брюки, которые ссудил ему Микайя. Брюки, конечно, были непомерно велики, и полковнику пришлось затянуть на талии пояс и закатать штанины.

Сэмюэль взял бритвенный прибор, прошел к ближайшему дереву и установил на ветке небольшое зеркало, намылил бороду и принялся за дело, лениво размышляя над тем, кто его раньше брил — Микайя или Оливия. «Нет, она бы мне точно горло перерезала», — с улыбкой подумал Сэмюэль, поглядывая в зеркало.

Оливия будто приросла к месту, не в силах отвести от него глаз. «Надо идти, сейчас же, немедленно уходить», — стучало в голове, но ноги не слушались. Внезапно в хаос противоречивых мыслей и эмоций ворвался спокойный насмешливый голос:

— И как вам понравилось увиденное, Ливи? Одобряете?

Сэмюэль вытер лицо полотенцем, перебросил его через плечо, развернулся, прислонился спиной к стволу дерева, скрестил руки и уставился в сторону зарослей, где пряталась Оливия. Во всяком случае, ей казалось, будто она спряталась.

— Откуда вы узнали, что я здесь? — выпалила она, прежде чем успела подумать.

— Зеркало, конечно, небольшое, но его вполне достаточно, чтобы разглядеть ваши рыжие волосы среди зелени, — улыбнулся в ответ Сэмюэль. — Из вас не получится настоящего охотника, если не станете прятать волосы под шляпой. Они горят факелом за милю.

Оливия неохотно выступила из-за дерева, сделала пару шагов в сторону Сэмюэля и остановилась. Опасно было подходить слишком близко.

— Что касается первого вопроса — то да, одобряю все, что увидела. Благодаря моему уходу вы выглядите отлично. Когда мы привезли вас из селения осагов, вы напоминали мешок с костями.

— Итак, вам понравилось увиденное, — самодовольно проговорил Сэмюэль.

Оливия как можно небрежнее пожала плечами, надеясь, что хотя бы на этот раз не залилась краской, как девчонка.

— Видите ли, мне фактически не с кем сравнивать. Вы единственный мужчина, которого я видела обнаженным. — При этих словах в синих глазах вспыхнул насмешливый огонек, и девушка взорвалась: — Вы мне не верите, не так ли? — гневно вскричала она, заранее зная ответ на свой вопрос. — Вы законченный болван, если способны поверить лживым россказням Вескотта.

Оливия развернулась и собралась уйти, когда в спину ей полетело:

— Если вы так добродетельны, то зачем пошли за мной к реке?

— Я за вами не ходила. Я собирала яблоки, когда услышала, как вы здесь плещетесь. Вам следовало мыться в ручье, а не в реке. Когда вы нырнули, я подумала, что вы тонете. — Она говорила, не переставая идти к тому месту, где оставила корзинку с яблоками. Подняв ее, Оливия сверкнула на Шелби жесткими, как бутылочное стекло, глазами: — Весьма сожалею, что этого не случилось.

Сэмюэль чуть было не кинулся вслед за ней, но одумался. От этой девицы нечего ждать, кроме новых неприятностей. Стоило им сойтись вместе, и он терял над собой контроль, молол чушь и совершал дурацкие поступки. На этот раз нагрубил, что совершенно непростительно. Ведь он обязан Оливии жизнью. По уверениям Микайи, она провела не одну бессонную ночь у постели больного, и только благодаря ее усилиям он полностью выздоровел. Полковник поклялся принести извинения, как только девушка успокоится.

Эмори Вескотт поднес к губам крохотную чашку из тонкого фарфора и с наслаждением вдохнул аромат прекрасного французского кофе. Кофе ему доставляли из Нового Орлеана, как и некоторые прочие товары. Именно судьба этих прочих товаров беспокоила торговца. Он провел несколько бессонных ночей, ворочаясь с боку на бок и задаваясь вопросом, когда же дойдет до места назначения груз из пятидесяти бочек дешевого виски и двадцати ящиков с мушкетами. Этот бесценный груз, будь он трижды проклят, вновь задержался в пути, что случилось далеко не в первый раз. Приходилось с грустью признать, что в последние месяцы фортуна повернулась спиной к Вескотту.

За минувшее десятилетие, когда действовало эмбарго Джефферсона, Вескотт здорово нагрел руки на контрабандной торговле и одновременно установил прочные контакты с английскими промышленниками. Но за годы правления администрации Мэдисона в европейской экономике произошел спад. Неприятности торговца усугублялись тем, что он сделал ряд неудачных вложений капитала, и от финансового краха его спасали лишь опасные, но весьма выгодные операции со Стюартом Парди. Во всяком случае, так обстояли дела сейчас, пока не разразилась война, чего следовало ожидать примерно через полгода, а то и раньше.

Эта война должна была обеспечить Вескотту как союзнику англичан финансовое процветание, вне зависимости от того, сумеют ли английские войска, высадившись в Новом Орлеане, пройти через долину Миссисипи и воссоединиться со своими братьями по оружию в Канаде. Если им это не удастся, не беда, вполне достаточно захватить и удержать столь важный порт, как Новый Орлеан, а разметать по ветру незначительные силы американцев в прибрежном районе большого труда не составит. Даже если англичане не выйдут к Миссисипи, они будут держать в своих руках всю торговлю Америки с обширными западными регионами, а люди, подобные Вескотту, выступят в роли посредников и наживут колоссальные состояния.

На это уйдут, конечно, годы, а в данный момент ощущалась острая нехватка наличных денег и следовало доказывать свою верность английским союзникам, а конкретно — Стюарту Парди, будь он трижды проклят. «Куда подевались эти проклятые мушкеты и виски, предназначенные для дикарей?» — в сотый раз задавался вопросом Вескотт, нервно барабаня пальцами по краю стола из полированного черного дерева.

Его размышления прервало появление дворецкого с небольшим серебряным подносом, на котором лежал запечатанный конверт. С поклоном негр предложил хозяину взять письмо и застыл в почтительном ожидании, что тот скажет и не будет ли ответа. Вскрыв конверт и быстро пробежав глазами послание, Вескотт откинулся в кресле, и его мясистое лицо расплылось в широкой улыбке. Письмо содержало ответ на запрос, который торговец направил своим агентам в Новом Орлеане относительно пропавшей девушки, а те связались с дядей Оливии, отказавшимся в свое время иметь дело с бедными родственниками. Теперь агенты сообщили сногсшибательную новость.

Когда непоседливая девица бесследно исчезла, перед Вескоттом замаячила перспектива крайне неприятного разговора с Сэмюэлем Шелби по его возвращении в Сент-Луис. Он вполне мог потребовать лучшую скаковую лошадь торговца, поскольку Оливия не объявилась, как было обещано, в доме на Плам-стрит. Пришлось бы оправдываться и выкручиваться, что-то спешно придумывать, но, к счастью, Шелби тоже пропал. Возможно, его прикончили дикари или тот же Парди? Нет, англичанин, помнится, согласился, что выгоднее сохранить полковнику жизнь, а Оливию использовать как источник сведений о планах американцев в приграничных районах. Поэтому Вескотт сразу сообщил своему союзнику об исчезновении девушки и предложил вознаграждение за ее поимку. Когда начнется война, Оливия будет особенно полезна им обоим.

Но как теперь выяснилось, эта девица представляет собой даже большую ценность, чем Вескотт мог предположить. Торговец еще раз прочитал письмо, махнул рукой дворецкому в знак того, что ответа не будет, и впал в глубокое раздумье. Все надо тщательно взвесить в свете изменившейся ситуации. Шарль Дюран, не очень горячо любимый дядюшка из Нового Орлеана, отдал Богу душу, не оставив прямых наследников, и его богатство должно перейти в руки единственной родственницы, Оливии Патриции Сент-Этьен.

А Шарль Дюран был фантастически богатым человеком. Ходили слухи, будто он, бежав из Франции, сумел прихватить значительную часть драгоценностей, принадлежавших семье Бурбонов. Дюран купил роскошный дом в населенном креолами квартале Нового Орлеана и зажил припеваючи в ожидании, когда свергнут этого выскочку Наполеона и восстановят законную монархию. А тем временем умело вкладывал деньги в прибыльные предприятия и вскоре многократно увеличил свое состояние.

— Какая жалость, что старик не дожил до того момента, когда его мечты сбылись, — насмешливо пробурчал себе под нос Вескотт.

Теперь эти богатства принадлежали Оливии. И он, ее законный опекун, был полон решимости прибрать к рукам состояние Дюрана. Первым делом следовало разыскать девушку, что представлялось непростой задачей, так как в Новом Орлеане ее не нашли. Если она не отправилась по реке на юг, значит, по какой-то непонятной причине избрала прямо противоположное направление. Поэтому Вескотт распорядился, чтобы его агенты прочесали все поселения на Миссури и в верховьях Миссисипи. Им было приказано искать мальчишку, который внешне похож на Оливию, и заодно предупредить Парди. Рано или поздно девицу обнаружат. И тогда посмотрим, сможет ли Стюарт Парди держать себя с прежней заносчивостью и высокомерием с человеком, в чьем распоряжении находятся богатства покойного Дюрана.

Вескотт встал и прошел в библиотеку, чтобы подготовить и направить новый запрос насчет Оливии вверх по течению Миссури. Возможно, Парди уже разыскал беглянку, поскольку был лично заинтересован в ее возвращении. Однако просвящать англичанина относительно перемены своих планов Вескотт не собирался.

Время остановилось для молодоженов, застывших у камина в свете весело потрескивавшего огня, среди осколков посуды и поломанной мебели. Оливия все еще держала руку Сэмюэля, выронив полотенце.

— Не могу понять, что в тебе есть такое… — тихо проронил Сэмюэль, будто размышляя вслух и не осознавая, что облек свою мысль в слова. Он видел только бездонные зеленые глаза и вновь переживал те страшные мгновения, когда перед ним предстала полуобнаженная Оливия в объятиях Парди. В ту секунду полковник испытал шок — показалось, будто девушка страстно прильнула к англичанину и готова ему отдаться. Можно ли верить ее утверждению, что она пыталась дотянуться до рукоятки кинжала? Шелби не знал ответа, но в данный момент и не старался его найти. Его обуревали совсем иные тревоги.

Оливия всматривалась в лицо Сэмюэля в попытке понять, все ли еще он сердится на нее, ревнует и не верит. Она не знала, как вывести его из состояния задумчивости, и выпалила первое, что пришло на ум:

— С мыслью о праздничном ужине придется распрощаться, но если ты голоден, я пойду узнаю у повара, может…

— Обойдусь без ужина, у меня голод иного порядка, — сказал он, не отводя глаз от ее вспыхнувшего лица и чувствуя, как у нее учащенно забился пульс.

— У нас… у нас так мало общего, — пробормотала она, запинаясь.

— У нас есть вот это, — ответил Сэмюэль, и его губы стали медленно приближаться.

Он коснулся ее губ ласково, как бы нехотя, будто ожидая, что она отпрянет и запротестует, но произошло обратное: Оливия ответила на нежный поцелуй, сжала тонкими пальцами распухшие суставы на его руке. Вспомнилось темное от гнева лицо Сюмюэля, увидевшего жену в объятиях Парди, и грозный голос: «Уберите руки!» Значит, она ему небезразлична.

Пока еще она была его женой только на словах, но скоро, очень скоро могла стать его на деле; тогда он узнает о ней всю правду, развеются все сомнения относительно ее целомудрия. Однажды она дала себе клятву не позволить ему узнать правду, но трудно, невозможно сдержать слово, когда он так близко и пьет из нее, как если бы затерялся в пустыне и припал наконец к живительному источнику. «Нет, это я потерялась, потерялась навсегда».

Сэмюэлю передался трепет девушки, и он сам дрожал от желания, какого никогда в жизни не испытывал, даже в далекой юности.

— Черт побери, все равно нам не удастся аннулировать брак, — пробормотал он и вновь поцеловал девушку, на этот раз горячо, отдавшись на волю страсти.

Оливия не услышала или не смогла разобрать его слов, потому что Сэмюэль прижал ее еще крепче, его пальцы сплелись с ее волосами, потянули вниз и запрокинули голову, обнажив горло. Его губы прошлись по подбородку, оставив влажные следы на горле, и замерли в углублении, где часто бился пульс. Жаркие поцелуи бежали все ниже за ворот ночной рубашки и достигли груди.

Когда груди коснулась его рука и слегка приподняла, Оливия застонала и чуть не задохнулась от сладостной боли, пронзившей все тело, ощущая, как Сэмюэль тронул сосок, обвел пальцами и легонько сжал. Он стянул вниз ночную рубашку, припал губами к другой груди, и девушка растворилась в наслаждении, превратилась в легкий ручеек, бегущий по камням. Под его ласками тело натянулось как струна и пело мелодию любви, изнывая от блаженства.

Оливия обвила его шею руками, и Сэмюэль поднял девушку, унес от огня камина, положил на кровать, встал на колени и медленно снял ночную рубашку, открыв тонкую талию, плоский живот и крутые бедра. Отбросив рубашку, Сэмюэль залюбовался обнаженной девушкой.

— Ты само совершенство, — сказал он, провел ладонью по бедру и увидел, что Оливия сомкнула глаза и будто даже замурлыкала, как ласковая кошка. Она чувствовала на себе его жадный взгляд, он пожирал глазами ее обнаженное тело, возвышаясь над ней, как языческий идол, могучий и темный. Когда девушка открыла глаза, Сэмюэль стоял спиной к огню, лица не было видно, но ярко светились дивные синие глаза.

Внезапно ей стало стыдно. Ведь ни один мужчина никогда не видел ее обнаженной. А вдруг Сэмюэль решит, что она слишком худая? Или длинная и нескладная? Говорят, многим мужчинам нравятся пышная полнота и выпуклые формы. Но когда рука Сэмюэля коснулась ее бедра, стало ясно, что нет причин для беспокойства, и Оливия вновь прикрыла глаза.

Она почувствовала, как его ладонь скользнула по бедру и остановилась у средоточия ее женственности, там, где ощущалось прежде незнакомое Оливии томление. Оливия открыла глаза и встретила его взгляд. Сэмюэль был по-прежнему одет, а она обнажена, он сохранял самообладание, а она не владела собой. Оливия тщетно попыталась прикрыться руками.

— На меня никто никогда так не смотрел, — прошептала она.

— Иногда нужно меняться ролями, — усмехнулся в ответ Сэмюэль. — Ты видела меня обнаженным тогда на реке, а сегодня моя очередь. Ведь ты же тогда не отвернулась, тебе понравилось? Не отрицай.

— Не… не буду, — пролепетала она, и он вложил руку меж ее ног и стал ласкать шелковистую кожу.

— А теперь… теперь моя очередь… и мне тоже очень нравится, — сказал он, нагнулся и коснулся языком ее пупка, прижав ее руки к постели, потом вновь стал жарко целовать грудь, а Оливия стонала, выгибая спину. Сэмюэль выдохнул проклятие, встал, быстро разделся и лег на кровать.

В первое мгновение девушке показалось, что не выдержит его тяжести, но страхи развеялись, когда он стал жадно ее целовать, как в тот первый раз на брошенной ферме близ Вашингтона. Однако сейчас все было иначе, не мешала одежда, и на грани нового открытия Оливия забыла обо всем на свете.

Коленом Сэмюэль раздвинул ее ноги, а она помышляла только о том, чтобы он скорее разделил с ней сладостную боль, и он будто понял, коснулся заветного места, и Оливия сама широко разбросала ноги, выгнула спину и выкрикнула его имя. Сэмюэль ощутил преграду на своем пути. «Нет, этого не может быть!» — мелькнуло в голове, и он вошел в нее. Резкая боль пронзила ее тело, будто разорвали надвое. Оливия закусила губу и отвернула голову, но успела заметить удивление, почти испуг, сверкнувшее в его глазах. Сэмюэль не двигался, не мог прийти в себя от изумления, молча смотрел на ее лицо с сомкнутыми веками, из-под которых стекали слезы. Он снял их кончиком языка и тихо сказал:

— Соленые и сладкие, совсем как ты.

Оливия была готова стерпеть что угодно, но только не его нежность. Ведь он ее не любил и не верил ей. Он только жалел ее и чувствовал вину за причиненную им боль, и это было невыносимо, но едва он вновь стал покрывать поцелуями ее щеки, виски и нос, а потом коснулся губами уголка рта, теплота вновь разлилась по всему телу. Боль постепенно проходила, но оставались опустошенность и ощущение невосполнимой утраты. Она чуть двинулась, и Сэмюэль хрипло попросил:

— Нет, нет, пожалуйста, не двигайся. Если ты это сделаешь, я за себя не отвечаю. Подожди немного, и все будет замечательно. Обещаю.

Она открыла губы и встретила его горячий язык, проникнувший в теплую глубину рта, поняла наконец, что это напоминает, и поплыла на облаке новых эмоций. Сэмюэль почувствовал ответную страсть и стал двигаться вначале медленно и бережно, а потом все быстрее. Огонь, тлевший ниже живота, вспыхнул ярким пламенем, будто от охапки сухих веток, и Оливия жалобно застонала, но Сэмюэль ту же прикрыл ее рот своими губами. С его спины стекали струйки пота, по мере того как он ускорял темп, и девушка едва не теряла сознание от несказанного удовольствия. Интуиция подсказывала, что должен наступить момент высшего блаженства, и она ждала его.

Внезапно все ее тело содрогнулось и перед сомкнутыми глазами рассыпались мириады сверкающих искр. Оливия впилась зубами в плечо Сэмюэля. Он ощутил ее дрожь, его сжали, как в тисках, не было сил больше сдерживаться, и семя изверглось, оставив его опустошенным до дна. «Теперь я могу зачать его ребенка», — подумала Оливия. Даже если он решит бросить ее, останется темноволосый двойник, бесценный дар этой ночи.

Будто прочитав ее мысли, Сэмюэль перекатился на спину и прикрыл рукой глаза. Оливия ощутила ночную прохладу, захотелось поскорее надеть рубашку, но, прежде чем она успела шевельнуться, Сэмюэль заговорил, и у нее сжалось сердце.

— Если бы я знал, то ни за что не причинил бы тебе боль, Ливи. Поверь мне. Я сожалею. — Его виноватый тон глубоко задел Оливию, и, стремясь ответить тем же, она, не подумав, съязвила:

— Ты сожалеешь о причиненной боли или о том, что потерял возможность аннулировать брак?

Он присел на краю кровати, положив руку на колено, но небрежная поза не могла скрыть закипавшего в нем раздражения:

— Если бы ты просто сказала мне, что ты девственница, а то ведь бросилась на меня с кулаками…

— Просто сказала? Как будто ты бы мне поверил на слово! Я же говорила, что хочу аннулировать брак, а ты только рассмеялся мне в лицо. Что бы я ни говорила, ты лишь цинично усмехался и не верил ни единому слову. Ты же не веришь женщинам! Я хочу тебе сказать, Сэмюэль Шелби, что ты калека, эмоциональный урод, который ненавидит всех женщин из-за своей матери и жены.

— Теперь ты моя жена, и то, что произошло сегодня между нами, ненавистью никак не назовешь, — возразил Сэмюэль, глядя на девушку, густо залившуюся краской, когда она осознала, что ведет беседу с голым мужчиной, не прикрыв своей наготы.

— Ты никому не веришь, и мне жалко тебя, потому что ты обречен на одиночество. — Оливия спрыгнула с кровати, взяла ночную рубашку и прикрылась ею, как щитом. Сэмюэль тоже встал и начал собирать одежду, в спешке разбросанную где попало.

— Веришь ты этому или нет, — с досадой проговорил он, натягивая брюки и рубашку, — но у меня есть чувство долга и чести, иначе я бы никогда на тебе не женился.

— Ну да, конечно, долг превыше всего… — горько отозвалась Оливия. — Скажи честно, Сэмюэль, ты шпион? Может, поэтому ты всех всегда подозреваешь в злом умысле? — Она жгла за собой мосты и сознавала это.

Его руки замерли у ворота рубашки, а синие глаза пытались прочесть затаенные мысли девушки. «Черт возьми! Правильно сделал, что с самого начала не доверял ей!» — подумал Сэмюэль, а вслух саркастически заметил:

— Это ты приписываешь мне какие-то тайные дурные намерения, между тем как мне просто неловко за случившееся. Что же касается моих подозрений, то Стюарт Парди работает на пару с твоим опекуном, а Вескотт в свое время навязывал мне тебя в любовницы, проиграв пари, которое сам же и предложил. С той поры мне стало известно, что Парди раздает индейцам оружие и виски в нарушение закона. Вполне понятно, почему с моей стороны было бы страшной глупостью верить хотя бы одному твоему слову.

Шелби давно убедился — наилучшим способом увести собеседника от щекотливой темы является нападение. На этот раз метод сработал, пожалуй, даже слишком хорошо. Полковник взглянул на Оливию. Та молча стояла у кровати, комкая в руках ночную рубашку, в зеленых глазах блестели слезы. Лучше бы она закатила истерику, осыпала бы его проклятиями, стала бы швырять в него посудой, а она застыла в немом укоре, до боли уязвленная незаслуженным обвинением.

— Приведи себя в порядок и постарайся отдохнуть. К утру я вернусь, — жестко бросил Сэмюэль, обулся и направился к двери.

— Куда ты? — не выдержала Оливия.

— Что значит «куда»? — переспросил он, иронически вскинув бровь. — Пойду напьюсь. Намерен нализаться в стельку, дорогая женушка. — И с этими словами скрылся за дверью.

Оливия осталась одна у догоравшего камина, освещавшего тусклым светом разгромленную комнату… и разбитые мечты Оливии.

Оливия потеряла счет времени. Казалось, похитители тащат ее через густые заросли целую вечность. Ночная рубашка была разодрана в клочья ветками и колючками, и все тело покрылось царапинами и ссадинами. Было холодно, мешал дышать кляп, затекли крепко связанные ноги и руки. Наконец с наступлением сумерек они добрались до реки. Судя по ширине и мутной воде, это была Миссури; у берега их поджидала пирога с припасами и двое молодых осагов.

Они молча взялись за весла, но направились не вниз по реке к Сент-Луису, как ожидала Оливия, а стали выгребать против сильного течения на северо-запад в глубь индейских земель. Девушка замерла от ужаса. Что же намерен сделать с ней Парди? Будто прочитав ее мысли, англичанин небрежно провел грязной рукой по груди Оливии, похотливо осклабился и поведал, что должен встретиться с поставщиком оружия и виски на севере и там же передаст контрабандный груз группе молодых осагов, недовольных политикой старейшин племени. Как только с делами будет покончено, посулил англичанин с многообещающей ухмылкой, появится возможность познакомиться поближе друг с другом.

Оливия поняла, какая участь ее ждет. Парди изнасилует ее, попользуется в свое удовольствие и убьет в отместку за то, как она в свое время обходилось с ним в Сент-Луисе. К горлу подступила тошнота, и девушка едва не задохнулась от кляпа, плотно закрывавшего рот. Что ж, лучше умереть после того, как Парди осквернит ее своим прикосновением. Все равно Сэмюэль откажется от нее, когда узнает, что она побывала в руках этого подонка.

И вообще, о чем она думает? Ведь Сэмюэлю она не нужна была с самого начала.

Но она же теперь его жена! Неужели он не бросится в погоню? А если не он, то Микайя. Ее добрый друг не отступится, пока не отыщет свою Искорку. И Оливия дала себе слово выжить, чего бы это ей ни стоило.

— Черт возьми! Похоже, Буян, мы их настигаем, — размышлял вслух Микайя. Он сидел на корточках возле трупа индейца и обращался к огромному псу, нетерпеливо скулившему, как бы подгоняя хозяина. — Должен тебе сказать, что Искорка точно знает, как нужно поступать с врагами. А теперь пошли дальше, только след не потеряй. — Великан встал и последовал за собакой, тотчас рванувшейся вперед.

Микайя внимательно прочитал следы на опушке и в лесу и заключил, что после побега девушка повстречала полковника и ей, конечно, крупно повезло. Потом, правда, они потеряли лошадь, но зато у них теперь два ружья и больше шансов остаться в живых. Главное сейчас — найти беглецов до того, как на них выйдет Парди с его бандой свирепых воинов.

Внезапно Буян остановился и зарычал, вздыбив шерсть на загривке. Микайя припал к земле за кустом в тот самый момент, когда над головой просвистела пуля. Он пытался определить, откуда стреляли, наблюдая за псом, который делал круги, не издавая ни звука. Через несколько минут послышалось грозное рычание и вслед за тем душераздирающий вопль человека.

Великан бросился в ту сторону, но, когда взбежал на пригорок, услышал жалобный стон собаки, затем последовало гробовое молчание. Неподалеку на траве валялся Буян, возле его головы расплывалось пятно крови. Из-за куста медленно поднимался изрядно помятый краснокожий с томагавком в руке. Микайя вскинул ружье, прицелился, но прежде чем успел нажать на курок, слева раздался выстрел, и великана отбросило к дереву. Он сполз вниз, цепляясь одеждой за шершавую кору, и потерял сознание. Последним, что он увидел, был индеец, который приближался к нему с ножом, чтобы снять скальп.

Краснокожий, сразивший великана в спину, добежал до него раньше своего товарища, пнул поверженного врага в бок, убедился, что тот не дышит, отставил ружье и сам полез за ножом. Он скорее почувствовал, чем услышал надвигающуюся сзади угрозу, резко обернулся, но было поздно, и жуткий предсмертный вопль застыл в его глотке. Другой индеец пустился бежать, напрочь забыв о скальпе, который только что был почти в его руках.

Микайя Джонстон лежал возле дерева, и из раны в спине вместе с кровью медленно вытекала жизнь. Буян, тоже весь в крови, подполз к хозяину и принялся лизать бородатое лицо горячим языком, жалобно повизгивая. Но Микайя не отзывался.

Когда они оказались на берегу, Сэмюэль наконец нарушил молчание:

— Там, в бобровой хатке, перед тем, как нас обнаружили, ты задала мне вопрос. К сожалению, тогда я был лишен возможности ответить на него.

Оливии очень хотелось бы видеть в эти минуты лицо Сэмюэля, но на него падала тень от деревьев.

— И теперь… ты хочешь мне сообщить, как относишься к нашему браку?.. Да, тебя вынудили…

— Да, нас обоих принудили, — мягко прервал ее Шелби, — но очень многое изменилось со времени нашей первой брачной ночи.

— Ты был недоволен тем, что я оказалась… такой, какая я есть… Словно не хотел, чтобы я была лучше, чем ты ожидал, — упрекнула мужа Оливия, — а потом просто ушел.

— В результате Парди смог тебя похитить, а меня не было рядом, чтобы защитить тебя. — Сэмюэль корил себя за это гораздо больше, чем за то, что раньше не верил в целомудрие Оливии. — Да, я ушел, чтобы утопить в вине свою нечистую совесть.

Словно клещами вытаскивали из него горькие слова, он изливал душу, причиняя себе неимоверную боль. Оливия поняла это и ласково положила ладони ему на грудь, ощутив, как гулко бьется его сердце. Сэмюэль дрожал от напряжения, как пума в клетке, и в эту клетку его посадили, сами того не желая, Микайя и его приемная дочь.

— Мне не нужно ни твое сознание вины, ни твой долг чести офицера и джентльмена, — тихо сказала Оливия. — Теперь тебе все про меня известно. Если одного этого недостаточно для тебя, то никакие данные в церкви обеты не дадут мне того, ради чего я могла бы остаться с тобой.

— Так ради чего ты могла бы остаться со мной, Ливи? — И Сэмюэль ласково провел рукой по щеке Оливии и приподнял ей голову, обхватив упрямый подбородок, чтобы взглянуть в бездонные зеленые глаза.

Она ничего не ответила, но губы ее разомкнулись, а рука словно сама собою потянулась к его руке. Он без лишних слов наклонился и нежно поцеловал Оливию. Они долго стояли, тесно прижавшись друг к другу, и их губы безмолвно сказали все, что оба они не в силах были произнести вслух.

— О Ливи, Ливи, моя Ливи, останься со мной и будь моей женой. Ты мне необходима — я люблю тебя. — Он покачал головой и встретился с ней взглядом. — А ведь я давал себе клятву больше никогда в жизни не говорить о любви ни одной женщине.

— Я люблю тебя, Сэмюэль. С того момента, как увидела тебя там, на балу в Вашингтоне.

— Наверное, поэтому мы с самого начала вели себя, как дети, и по-детски вечно ссорились. Знаешь, в твоем присутствии мне никогда не удавалось владеть собой так, как с другими женщинами. — Сэмюэль улыбнулся и отвел прядь рыжих волос, упавшую на ее лицо.

— А ты, естественно, хотел бы владеть собой в любой ситуации. — Она так хорошо теперь понимала его, этого таинственного незнакомца, воина-шпиона, которому принадлежало ее сердце.

— С момента нашей встречи мой мир перевернулся. Когда я увидел тебя у Мануэля Лисы, я не поверил себе. Боже, как я тогда ненавидел себя за то, что не мог отделаться от мыслей о тебе!

— И поэтому вел себя со мной так отвратительно?

— Поэтому — и еще потому, что ты меня чуть не отравила, едва не утопила и по твоей вине мне чуть не вышибли мозги эти проклятые охотники, — напомнил Шелби с улыбкой.

Он снова прижал ее к себе и невольно поморщился, когда Оливия случайно коснулась пореза на шее.

— Давай все-таки промоем и осмотрим твои раны, пока Микайя не отправил за нами на розыски два десятка свирепых воинов.

Она встала на колени у края воды, намочила чистую тряпку и велела мужу пристроиться рядом, чтобы дать ей смыть запекшуюся кровь.

— Я бы предпочел окунуться. У меня все тело зудит.

— Боже мой, ведь он мог тебя убить! — Оливия зябко передернула плечами при воспоминании о смертельной схватке. Возникло желание прильнуть к любимому, ощутить биение его сердца. — Обними меня, обними крепче, — попросила она, обвила руками его шею и положила голову на грудь, перепачканную кровью. Сэмюэль прижал ее к себе, закрыл глаза и впервые в своей жизни почувствовал умиротворение. Ливи стала его женой, и только смерть может их разлучить.

Трудно сказать, как долго они простояли так, забывшись в тесном объятии, но Оливия наконец откинула голову и тихо сказала:

— Иди, милый, обмойся, чтобы я могла осмотреть и перевязать твои раны.

Сэмюэль вошел в реку, отплыл от берега и долго плескался, пока вода не унесла с собой всю запекшуюся на теле кровь. Оливия сидела на берегу, держа наготове целебные травы и перевязочные материалы.

— Почему бы и тебе не искупаться? — позвал ее Шелби.

— По-моему, уже не сезон для купанья при лунном свете. Даже отсюда видно, как ты покрылся гусиной кожей от холода.

— Вода кажется холодной, пока не окунешься, — возразил Сэмюэль. — Сама попробуй.

Оливия не заставила себя долго упрашивать. Ей хотелось как можно скорее смыть следы грязных прикосновений Парди, и она быстро сбросила рубашку и брюки, жалобно пискнула, попробовав ногой холодную воду, зашла по пояс, окунулась и поплыла к мужу, который поджидал ее, держась за корягу, застрявшую в десяти футах от берега. Он раскинул руки, Оливия вплыла в его объятия, тотчас ощутив горячее и твердое прикосновение ниже пояса. «Иди же ко мне, Ливи», — хрипло прошептал Сэмюэль, она послушно прижалась теснее и обхватила его ногами. И река своими животворящими водами благословила соединение любовников.

Рано утром Сэмюэль спешился у дверей особняка Паркеров, где обитала Летиция. По приезде в Сент-Луис она посчитала скромный дом на Плам-стрит, арендованный мужем, недостойным того, чтобы его могла почтить своим присутствием дочь всемогущего сенатора Соамса, и предпочла воспользоваться гостеприимством Паркеров. Огромное двухэтажное здание было построено богатым выходцем из Бостона для своей амбициозной супруги. Паркеры с радостью приняли гостью из Вашингтона и ввели ее в великосветское общество Сент-Луиса. Сэмюэль был несказанно рад, что законная супруга пренебрегла его домом, иначе она бы сразу узнала о существовании Оливии. Тиш, о которой со дня венчания в церкви Сент-Франсуазы Шелби не мог думать о как о своей жене, вызывала в нем лишь чувство раздражения.

Шелби хмуро постучал в дверь. Преисполненный чувства собственного достоинства дворецкий проводил полковника в гостиную и отправился докладывать миссис Шелби о возвращении мужа. Сэмюэль полагал, что Летиция наверняка все еще нежится в постели, где, по его мнению, следует находиться всем цивилизованным людям в восемь утра. Полковник стал нетерпеливо мерить шагами гостиную в ожидании неизбежной бурной сцены.

К его удивлению, Летиция не заставила себя долго ждать и через пятнадцать минут спустилась вниз. На ней был бледно-лиловый парчовый халат и мягкие ковровые туфельки, по плечам в тщательно продуманном беспорядке рассыпались серебристые локоны.

— Дорогой! Я почти отчаялась снова увидеть тебя! Мы здесь пробыли почти четыре месяца, а от тебя ни слова. Я уже начала опасаться, что ты погиб. — Летиция вихрем пролетела по заставленной антикварной мебелью гостиной и театрально протянула навстречу мужу руки. Когда же он сделал шаг назад, явно не намереваясь заключать ее в объятия, Летиция с укором сказала: — Так-то ты меня встречаешь, после того как я, рискуя жизнью и здоровьем, преодолела тысячи миль и забралась в эту дикую глушь?

— Для мертвой женщины ты выглядишь на редкость здоровой и жизнерадостной. Интересно, как тебе удалось воскреснуть? — ядовито полюбопытствовал полковник.

— Ах, ты сердишься, дорогой, — с лукавой гримаской сказала Летиция и сделала шаг вперед, слегка распахнув халат изящным движением плеча. — Это злополучное письмо — ужасная ошибка. Я действительно собиралась сесть в лодку, которая потом перевернулась и затонула. К счастью, я передумала. Папенька был безутешен, когда ему сообщили, и под впечатлением этого известия написал тебе письмо. К сожалению, его отправили до того, как стало известно, что меня в лодке не было. Вот тогда я и решила сама приехать в Сент-Луис.

Глядя на законную супругу, Сэмюэль не мог не восхищаться ее актерским мастерством. Живая мимика, театральные жесты, слезы на глазах — все это выглядело убедительно и могло растопить сердце самого жестокосердного человека. Старик Соамс постоянно попадался на эту удочку. Как и Ричард, как и Сэмюэль — в первое время после свадьбы. Сейчас же он мог совершенно спокойно наблюдать за тем, как Летиция ломает руки и облизывает губы, не сводя с мужа огромных глаз, полных страстной мольбы.

— Мы провели в разлуке достаточно много времени, чтобы обдумать свое поведение. Я… я хотела доказать тебе, что способна измениться и смогу научиться жить на Диком Западе, создать здесь дом. Ты считал, будто потерял меня навсегда, я тоже боялась за твою жизнь. Должна сказать, твоя сестра и этот иностранец, за которого она вышла замуж, не спешили сообщить мне, куда ты уехал и когда тебя можно ждать назад. Они вообще со мной не разговаривали.

Полковник застыл в позе стороннего зрителя, расставив ноги, скрестив руки на груди и насмешливо вскинув бровь.

— Похоже, в мое отсутствие ты вела отнюдь не монашеский образ жизни. Лиза говорит, что за эти месяцы ты стала самой модной дамой на местных балах. Ты успела побывать на приемах у всех видных семей города, пока я скитался по диким местам.

— Естественно. Надо же было познакомиться со всеми твоими друзьями и деловыми партнерами. Раз уж мы решили здесь обосноваться…

— Ничего подобного мы не решали, — возразил Шелби, подчеркнув слово «мы». — Еще в Вашингтоне я тебе объявил, что наша совместная жизнь закончилась еще три года назад.

— Ты не смеешь так со мной поступать! — воскликнула Летиция и чуть было не топнула ногой, но вовремя сдержалась, вызвав вместо этого на глаза слезы. — Я сделала все, как ты хотел, приехала в Сент-Луис, жизнью рисковала во время путешествия по этой адской реке, где кишмя кишат дикари. Я отказалась от чудесного дома в Вашингтоне, разбила сердце бедному папеньке, бросив его там. И все это ради тебя, Сэмюэль, только ради тебя.

— Слишком поздно, Тиш. И ты тоже это прекрасно знаешь. Ведь именно поэтому ты придумала ложь насчет своей смерти, верно? Ты хотела выиграть время, чтобы добраться до Сент-Луиса и обманом снова проникнуть в мою жизнь, прежде чем мое прошение о разводе начнут рассматривать в законодательном собрании Виргинии. Разве я не прав?

Летиция страшно побледнела, сжав кулаки, чтобы не вцепиться острыми ногтями в ненавистное ухмыляющееся лицо мужа. Как он сумел догадаться? С каких пор ему удается так легко разгадывать ее тайные планы и удается быть к ней настолько безразличным, что дело приняло столь катастрофический оборот?

Она проглотила подступивший к горлу сгусток желчи и картинно расплакалась.

— Как ты можешь быть таким жестоким? Мне теперь некуда деться. Наш развод разрушит папенькину карьеру. Он лишит меня наследства.

— Твой отец никогда не лишит наследства свою драгоценную красавицу Тиш, даже если у тебя вырастут рога и хвост и ты примешься разгуливать голышом по Пенсильвания-авеню, — презрительно обронил Сэмюэль, мысленно поздравив себя с тем, что стойко выдерживает натиск и одна за другой терпят провал хорошо отрепетированные сцены, обильно политые лживыми слезами. — Между прочим, у тебя всегда остается Ричард, в любой момент готовый тебя утешить. Если не ошибаюсь, он тоже здесь?

— Ты всегда его ненавидел, — обвинила мужа Летиция, злобно сверкнув глазами.

— Буллок готов тебе во всем повиноваться, и в этом плане мы с ним резко расходимся, — пожал плечами Шелби. — Я рекомендую, чтобы он отвез тебя обратно к папеньке! Я же намерен довести дело о разводе до конца.

В словах Сэмюэля прозвучала не подлежащая сомнению твердая решимость. И Летиция, прищурившись, перешла в наступление.

— Это все из-за нее, не так ли, из-за этой потаскушки-француженки, которую ты прихватил с собой в верховья Миссури. Из-за девки, на которой ты воображал, будто женился!

Летиция довольно усмехнулась, видя, что Сэмюэль никак не реагирует на ее слова. Она давно убедилась — ее муж всегда сохраняет внешнее спокойствие, если задеты его действительно серьезные чувства. Да, Ричард был прав, будь оно все проклято. Шелби потерян для нее навсегда.

— И что, по-твоему, тебе известно, Тиш? — осторожно осведомился полковник.

— Мне все известно. Один из именитых граждан, с которым меня здесь познакомили, оказался опекуном этой дурочки. Мистер Вескотт был весьма встревожен ее отсутствием. Представь себе его ужас, когда он узнал, что девица вступила в брак с женатым мужчиной — с моим мужем, — закончила со злобным торжеством Летиция.

Сэмюэль весь внутренне сжался, но ничем не выдал своего состояния, что стоило ему неимоверных усилий.

— Полагаю, Тиш, ты вряд ли надолго задержишься в Сент-Луисе, — начал он медленно и без всякого выражения. Необходимо было выиграть время, выпроводить Летицию в Вашингтон, чтобы она не смогла навредить Оливии. — Откровенно говоря, меня удивляет, как ты выдержала здесь все эти месяцы.

— Ты прав. Теперь, когда я воссоединилась с супругом и его миссия выполнена, я действительно надеюсь, что мы оба благополучно вернемся в лоно цивилизации. — Она злорадно подчеркнула слова «мы оба».

— А если я не стану играть роль послушного мужа? — предположил Шелби.

— Дорогой Сэмюэль, в этом случае все исключительно просто. Самым бессовестным образом я воспользуюсь сведениями, которые предоставил в мое распоряжение безутешный господин Вескотт, и оповещу весь мир, что Оливия Сент-Этьен вышла за тебя замуж и вы жили как муж и жена, считая меня мертвой… каковой, как видишь, я определенно не являюсь.

— Эту ситуацию я просто жажду исправить, дорогая, — язвительно заметил полковник.

— О нет, дорогой, этого ты не сделаешь. Ты слишком благороден, чтобы снизойти до убийства.

— Зато ты не такова, Тиш, не правда ли? — Шелби осенила страшная догадка. — Как и твой верный пес Ричард.

Летиция изобразила полное непонимание:

— Не знаю, о чем ты. Мое единственное желание — видеть своего мужа рядом, живым и невредимым. И насколько могу судить, мои мечты сбылись. Я не ошибаюсь, Сэмюэль?

— Ошибаешься, Тиш. Мы оба загнаны в угол и вынуждены искать компромисс. Договоримся так: я не подаю на развод, а ты оставишь в покое репутацию Оливии. Когда ты хочешь вернуться в Вашингтон?

— Думаю, на той неделе. Надо упаковать вещи, и еще предстоит бал, который завтра устраивают Паркеры. Надеюсь, ты не откажешься сопровождать меня? — Она кокетливо посмотрела на мужа. — Видимо, теперь мне следует перебраться в уютный домик, который ты здесь арендовал.

— Не смею причинять тебе лишних хлопот. Тебе там вряд ли понравится. Ведь ты привыкла к сонму слуг, а мой дом совсем крохотный, и там нет для них места, не говоря уже о том, что негде разместить твоего любимого брата.

— Прекрасно. Но не вздумай опозорить меня в глазах света тем, что станешь открыто спать со своей французской шлюхой. Я отомщу, и жестоко, клянусь тебе.

Сэмюэль вплотную приблизился к жене, намотал на кулак прядь серебристых волос, задрал ее голову и, глядя прямо в глаза, жестко сказал:

— Не смей никогда больше угрожать мне или Оливии, Тиш. Мы заключили с тобой соглашение. Я ничем не запятнаю репутацию Оливии. И ты тоже лучше даже не пробуй это сделать.

С этими словами он отпустил женщину и вышел вон, оставив Летицию кипеть от ярости.

После ухода сестры Сэмюэль сунул кое-какую одежду в дорожную сумку и подобрал оружие: два пистолета 0,65 калибра и ружье системы «бартлетт», проверил, заряжены ли они, и прихватил запас пуль и пороха, достаточный для небольшого сражения. Уже собравшись уходить, он услышал шаги на крыльце. К тому времени улица ожила, по ней катили экипажи, и полковник не приметил карету, остановившуюся перед домом.

Экипаж был вычурным и явно очень дорогим, какой и приличествует дочери сенатора. Соскочивший с запяток ливрейный лакей открыл дверь, и с видом полновластной хозяйки в дом вплыла Летиция. Два дюжих негра принялись выгружать за ней сундуки и коробки.

Шелби засунул пистолеты за пояс, положил ружье на письменный стол и нетерпеливо воззрился на супругу:

— Какого черта? Что тебе здесь нужно?

Летиция выпрямилась, демонстрируя возмущение его тоном:

— Сэмюэль, будь любезен не вести себя подобным образом в присутствии леди.

— Когда встречу леди, тогда и стану вести себя как джентльмен, — отрезал полковник, поднимая с пола дорожную сумку.

— Я намерена пожить здесь до нашего отъезда в Вашингтон… — Летиция запнулась, заметив наконец и дорожную сумку, и целый арсенал оружия. — И куда это ты собрался? — строго поинтересовалась она, уже зная ответ.

— За Оливией. Ее увез Вескотт… Впрочем, ты наверняка уже сама это знаешь, — сказал Шелби, сверля жену холодным взглядом.

Летиция отшатнулась, положив руку на горло, будто ждала удара. Она понимала, что бессмысленно притворяться и уверять Шелби в своей непричастности к случившемуся.

— Да, меня информировали, что она согласилась сопровождать своего опекуна в Новый Орлеан. По словам господина Вескотта, она унаследовала миллионы. — Летиция знала, что Сэмюэль никогда не мог простить ей богатства отца-сенатора, и рассчитывала вестью об огромном состоянии, доставшемся Оливии, несколько охладить пыл полковника. — Теперь уже она вне досягаемости. Откажись от нее, Сэмюэль.

Он помолчал.

— Если уехала по доброй воле и больше не хочет меня видеть, я смирюсь с ее желаниями. Но я не отступлюсь, пока не услышу этого из ее собственных уст.

— Но это же бред! Неужели ты станешь гоняться за ней, как влюбленный мальчишка? Ты будешь выглядеть в глазах людей полным дураком.

— Точнее, ты сама окажешься в дурацком положении, и только это тебя заботит. Верно, Тиш?

— Я предупреждаю тебя, Сэмюэль…

— А я предупреждаю тебя, Тиш. — Шелби неожиданно подошел к жене вплотную, жестко взял ее за плечи и больно сжал. — Если в мое отсутствие ты хоть словом попытаешься опорочить Оливию, я голыми руками сверну твою лебединую шею. — Для пущей убедительности полковник почти ласково коснулся ее шеи и чуть стиснул двумя пальцами. Летиция вздрогнула, судорожно сглотнула и хрипло сказала:

— Ты не смеешь угрожать мне, Сэмюэль. Я твоя жена. Мы с тобой заключили сделку.

— Верно, и если с Оливией ничего плохого не случится, наша сделка останется в силе… но если выяснится, что ей причинили зло, то и ты и Вескотт пожалеете, что вообще родились на свет.

С этими словами полковник оттолкнул жену, подхватил сумку и ружье и вышел из дома, не оглядываясь.

Слезы бессильной ярости навернулись на глаза Летиции. Она злобно смахнула их и впервые увидела двух чернокожих рабов, смущенно переминавшихся с ноги на ногу у входа возле кучи сундуков и коробок.

— Чего уставились, идиоты? — взвизгнула Летиция, запустив в слуг тяжелым подсвечником.

Негры выскочили на улицу и спрятались за каретой, а Летиция дала волю накопившемуся в ней бешенству, громя и круша все вокруг, пока в комнате не осталось ни одного предмета, который можно было разбить об стену, и тогда раскрасневшаяся заплаканная женщина бессильно свалилась на стул. В таком состоянии нашел ее спустя полчаса Ричард Буллок.

Он быстро оценил обстановку, велел слугам не отходить ни на шаг от кареты, плотно прикрыл входную дверь, задвинул засов и опустился на колени перед Летицией, сгорбившейся на стуле:

— Я же говорил, что не нужно сюда ехать. Тебе следовало остаться со мной у Паркеров. Эта лачуга почти ничем не отличается от избушки дровосека.

— Он поехал следом за ней, — мрачно сообщила Летиция. Ее лицо опухло от слез и покраснело, но глаза уже были холодны как лед.

— Так Шелби погнался за девицей Сент-Этьен? Да, я боялся, что состряпанная Вескоттом фальшивка не удержит полковника. По-моему, Тиш, он никогда от нее не откажется. Ты ведь убедилась в этом, правда? — приговаривал Ричард, нежно поглаживая Летицию по щеке.

Она молча кивнула, отстранилась и встала на ноги.

— Итак, тебе придется все же его убить, Ричард, другого выхода нет. — И Летиция вздохнула с сожалением, как вздыхала о сломанной безделушке или пятне на красивом платье. — Жаль. Из всех моих поклонников он подходил для моих целей больше всего.

Ричард Буллок не сводил с нее глаз. Летиция подошла к окну, и золотом вспыхнули ее светлые волосы в лучах солнца, пробившего утренний туман. Она стояла в профиль и казалась патрицианкой, холодной, уверенной в своей совершенной красоте и неотразимости. У Ричарда учащенно забилось сердце и внезапно пересохло во рту.

«Сейчас или никогда! — подсказывал внутренний голос. — Смелее! Решайся! Такой возможности больше никогда не представится».

Ричард приблизился, обнял Летицию сзади и нежно коснулся ее груди.

— Тиш, — промурлыкал он, покрывая поцелуями хрупкую шею.

— Не надо, Ричард, нас могут увидеть! — Летиция недовольно высвободилась из объятий и отступила от окна.

— Да пошли они все к черту! Какое нам дело до того, что о нас могут подумать эти замшелые провинциалы? Я прикончу Шелби ради тебя, детка. Хочу, чтобы ты была свободна. Тебе вообще не следовало выходить за него замуж.

— Теперь-то я сама знаю, — со вздохом согласилась она. — Только ты всегда был для меня надежной опорой. И что бы я без тебя делала, дорогой? — Летиция взглянула на входную дверь, убедилась, что засов на месте, и расстегнула верхние пуговицы лифа, выпустив на волю белоснежную пышную грудь.

У Ричарда остекленели глаза, он придвинулся, охватил руками роскошные груди и начал массировать и больно щипать тонкими сильными пальцами, ожидая обычной реакции, и, когда Летиция принялась постанывать, в голове мелькнуло: «Говори же! Именно сейчас!»

— Тиш, когда я убью его… я хочу тебя.

— Я всегда была твоей, дорогой Ричард, всегда, — выдохнула Летиция, извиваясь от сладкой боли.

— Но я не хочу, чтобы так продолжалось всегда, не хочу кратких мгновений блаженства, которые ты можешь вырвать для меня, не хочу свиданий втайне, не желаю таиться от всех, мне надоело притворяться, играть роль любящего брата, свято соблюдающего правила приличия и хорошего тона. Ты нужна мне целиком, должна принадлежать только мне, мне одному, и никому другому. Мы можем куда-то вместе уехать, у меня есть деньги, наследство моего отца, так что мы ни в чем не будем нуждаться, если сенатор лишит тебя наследства. Мы можем уехать в Лондон, Париж или Рим, куда хочешь, и быть вместе, только ты и я, нам больше никто не нужен.

Ричард изливал душу, но не забывал осыпать ласками Летицию, зная, чего она хочет, и четко следуя ее немой подсказке. Но вдруг у него возникло ощущение, будто тело ее перестало откликаться на его прикосновения. Неожиданно Летиция решительно сбросила его руки с груди и изумленно уставилась на любовника.

— Надеюсь, ты шутишь. — И она резко отпрянула от Ричарда, бесстыдно колыхнув грудью, совершенно забыв о своей наготе.

— Я люблю тебя, Тиш, всегда любил и буду любить. Ради тебя я готов убить кого угодно. Боже! Я мечтал убить Шелби со дня вашей свадьбы! Когда я представлял вас в постели, я не мог найти себе места, меня разрывало от ярости. Я был счастлив, когда он перестал приходить к тебе по ночам. Ты принадлежишь только мне, Тиш! Мне одному.

— Ты сумасшедший, — сухо оборвала его Летиция. — Неужели ты воображаешь, будто могу выйти замуж за своего сводного брата? — спросила она полным презрения голосом.

— Никто ничего не будет знать о нас, если мы уедем за границу. — Ричарда передернуло от молящей ноты, прозвучавшей в его голосе.

— Я не желаю жить за границей, — отрезала Летиция. — Мое место в Вашингтоне, и я обязана занять положение, приличествующее моему роду и званию, рядом с президентом. Именно этого желает мой папенька, и к этому он меня готовил со дня моего рождения.

— Надо ли напоминать, что с Шелби у тебя это не вышло, — процедил сквозь зубы Ричард, чувствуя, как в крови закипает бешенство.

— Не страшно, — парировала Летиция. — Получится с сенатором Филипсом. Срок его траура по супруге почти кончился, а я перестану носить траур по Сэмюэлю как раз к свадьбе на новый 1813 год. Так что у нас масса времени и мы вполне успеем уладить здесь все наши проблемы, — по-деловому подытожила дочь сенатора, напрочь выбросив из головы глупые фантазии сводного брата.

— Но ведь Филипс — древний старик! Он же практически выжил из ума! — в ужасе пролепетал Ричард. Летиция впервые заговорила с ним о своих планах относительно старого сенатора.

— Старый, говоришь? — лукаво улыбнулась Летиция. — Тем лучше для нас, мой милый. Зато он настоящий герой войны, пусть даже Войны за независимость. Я его тщательно подготовлю, папенька обеспечит финансовую и политическую поддержку, и будь уверен, что Филипса выдвинут кандидатом, а потом он благополучно окажется в президентском кресле.

— Нет! Я не потерплю такого — чтобы этот старый козел лапал тебя. Не будет больше мужей, Тиш. Ты принадлежишь только мне, — прорычал Буллок.

Он был в ярости оттого, что за его спиной семейка Соамсов разработала столь дьявольский план. Ричард одной рукой резко притиснул Летицию к себе, а другой больно сжал грудь, укусил за шею и стал действовать все грубее по мере того, как Летиция все отчаяннее сопротивлялась, сыпала ругательствами, отбивалась руками и ногами, пытаясь освободиться.

— Ты совсем обезумел, — вскричала она, пустив в ход острые ногти, оставившие кровавые борозды на щеках Буллока.

Он, казалось, даже не заметил этого и продолжал жадно мять ее грудь, целовать шею, до крови впился зубами в сосок. Летиция отталкивала его, брыкалась и одновременно старалась дотянуться до небольшого пистолета, который Ричард всегда носил под жилетом. Наконец она нащупала и сжала пальцами рукоятку. Буллок издавал горлом грозное рычание, как лев, утверждающий перед лицом всего мира свое право на поверженную добычу.

— Ты будешь принадлежать только мне! Слышишь, мне одному. — В голосе его звучала уже не мольба, а угроза.

— Нет, ошибаешься, я ни одному мужчине не принадлежу. — И Летиция вытащила пистолет и прижала его дуло к груди Ричарда. — Сейчас же отпусти меня!

Буллок и не думал подчиняться. Не ослабляя своей хватки, он одной рукой попытался отобрать оружие:

— Отдай, лучше отдай, пока не натворила глупостей.

— Немедленно отпусти меня! — Летиция рвалась из последних сил. Палец ее лежал на спусковом крючке.

Ричард изловчился и отвел от себя ствол пистолета.

— Нет, моя любовь, нет…

Внезапно прозвучал выстрел, громом отдавшийся в небольшой комнате, и в бледно-золотых глазах мелькнуло удивление. Густые серебристые ресницы опустились, как занавес, и Летиция безжизненно повисла в руках любовника. Ричард в ужасе уставился на крохотную розовую дырочку на ее груди — точно слева, где сердце.

— Нет, Тиш… только не это, — растерянно лепетал Буллок, оседая на пол вместе с телом подруги. Он положил ее голову себе на колени, разжал пальцы Летиции, отшвырнул пистолет и стал гладить грудь, которую медленно заливала кровь. — Ты такая красивая, любовь моя, ты даже мертвая само совершенство, — прошептал Ричард, поцеловал Летицию в губы и грудь, на которой уже стали проступать синяки, следы его жестоких ласк, а затем аккуратно застегнул пуговицы корсажа.

Какое-то время Буллок держал в объятиях тело любовницы, глядя на валявшийся в стороне пистолет, потом осторожно положил Летицию на пол, встал, поднял оружие, уселся на стул и задумался.

— Да, обожаемая моя, ты абсолютно права, — наконец проговорил он со зловещей улыбкой, — за кровь платят кровью.

Неторопливо и тщательно Буллок зарядил пистолет. Он был спокоен и точно знал, что теперь нужно делать.

Но Вескотт не успел нажать на курок — Оливия выхватила кинжал, отобранный у Грюнера, и бросила, метясь в грудь торговца. Тот краем глаза заметил блеск лезвия, отпрыгнул и выстрелил наугад. Сэмюэль воспользовался этим и рванулся вперед, стремясь сбить противника с ног, прежде чем он успеет разрядить второй ствол. Они сцепились и упали на землю, бешено молотя кулаками. И в этот момент земля вновь содрогнулась.

Шелби и Вескотт настолько были поглощены дракой, что восприняли подземный толчок как составную часть сотрясавшей обоих ярости. Полковник обладал преимуществом роста, но торговец был исключительно силен и дрался с отчаянием зверя, загнанного в угол. Они катались по земле, сдавив друг друга мертвой хваткой, но ни один не мог взять верх. Оливия тем временем разыскала кинжал, валявшийся в траве. У Сэмюэля тоже был нож у бедра, но дотянуться до него никак не удавалось, так как нужно было удерживать руку торговца, все еще сжимавшего пистолет.

Земля качалась под ногами, и Оливия опустилась на колени, наблюдая за борьбой и ожидая момента, когда можно будет поразить кинжалом Вескотта, не причинив вреда Сэмюэлю. В отдалении бурлила и зловеще шипела река, с громким треском падали все новые деревья. Вдруг, подкошенный под корень жуткой вибрацией почвы, зашатался и повалился огромный дуб футах в пятидесяти от места поединка. Макушка дерева едва не задела Оливию, откатившуюся с криком в сторону, но она тотчас бросилась к Сэмюэлю, опасаясь за его жизнь.

Осыпанный дождем земли, обломков коры и сухих листьев, полковник на миг ослеп. Он часто заморгал, стараясь восстановить зрение и отыскать Вескотта, сумевшего в суматохе вырваться из рук, и в этот момент услышал крик Оливии:

— Сэмюэль, берегись! Он сейчас выстрелит!

Девушка запуталась в ветвях, не могла бросить кинжал и, пытаясь высвободиться, беспомощно наблюдала за страшной сценой. Сэмюэль все еще тряс головой и тер глаза, а Вескотт медленно вставал, ища опоры, чтобы наверняка поразить противника из второго ствола пистолета. Прорвавшись наконец сквозь ветки, Оливия уже подняла руку с кинжалом. В это мгновение разверзлась земля, и между Вескоттом и Сэмюэлем образовался провал.

Полковник успел отскочить от края расщелины, схватил за руку Оливию, и они перелезли через поваленный дуб, чтобы не угодить в пропасть, из которой повалил зловонный дым. Вескотт зарычал от досады, видя, что его жертва уже вне пределов досягаемости пистолета. Все же он предпринял новую попытку — пошатываясь, встал и стал целиться в спину Шелби. Торговец не мог смириться с тем, что у него из-под носа уводили Оливию. Без нее он был банкротом, нищим. Все его старания и интриги пойдут прахом и его бросят в тюрьму, если не удастся убить Шелби и вернуть Оливию. Все внимание Вескотта было приковано к полковнику, торговец утратил бдительность и не заметил, что края расщелины все больше расходятся и поваленный дуб начинает сползать в провал. Мощная ветка зацепила и поволокла Вескотта, и он сгинул в дымящейся пучине.

Сэмюэль подбежал к краю пропасти: Вескотт обеими руками цеплялся за ветку и пытался выбраться наружу, но расщелина начала сходиться, словно громадные челюсти, с хрустом проглотила огромный дуб и окончательно похоронила Вескотта.

— Думаю, он наконец угодил именно туда, где ему изначально следовало быть, — сказала Оливия, глядя на то, как сомкнулись врата ада, напоследок выплюнув в воздух клуб дыма.

— Пошли скорее отсюда, — позвал Сэмюэль.

— Куда угодно, только бы здесь не задерживаться, — ответила Оливия, зябко передернув плечами.

К вечеру подземные толчки стихли, а река вновь потекла, как и прежде, на юг. В пенящейся воде повсюду торчали корни кустов и деревьев, плыли обломки лодок и барок, даже остатки прибрежных хижин, смытых волнами. Исчезли целые архипелаги, служившие прибежищем пиратам, которые редко пропускали мимо судно с ценным грузом, и появились новые острова. Небо заволокли тучи, поднялся свежий ветерок и постепенно разогнал зловонную дымку, повисшую низко над землей.

Сэмюэль отправился на розыски Билли Уикса, капитана судна, на котором преследовал Вескотта, а Оливия порылась в запасах продовольствия, найденных в сброшенной с лодки палубной надстройке, и занялась приготовлением ужина. Когда полковник вернулся, его ожидал пылающий костер и сковорода с жареными бобами, на горячих углях пыхтел кофейник, издавая чудесный аромат свежего кофе. Шелби мрачно сообщил, что Уикс тоже погиб.

Оливия сочувственно вздохнула и, кивнув в сторону костра, сказала:

— Еды немного, но от голода не умрем. Мне удалось найти и сухие одеяла. До ближайшего селения идти и идти. Что будем делать? — И вручила Сэмюэлю тарелку с подогретыми бобами.

— До Нью-Мадрида примерно сутки лодкой вверх по течению, но, судя по тому, что творится сейчас на реке, вряд ли кто-либо решится воспользоваться водным путем. Если вообще уцелел народ, живший по берегам.

— Мне бы не хотелось рисковать. Может, вниз по реке будет безопаснее? Как ты считаешь?

— Мы можем остаться здесь и переждать, пока все успокоится. Палубная надстройка послужит домом, а запасов продовольствия хватит надолго. Тем временем я построю плот, и, если река опять не взбунтуется, отправимся в путь. Иначе придется идти пешком до самого Начеса — не слишком приятная перспектива.

— А разве ниже по течению нет небольших селений? — спросила Оливия, пытаясь вспомнить, видела ли она следы жилья по берегам в этих местах, когда путешествовала со всем комфортом в качестве пассажира, но тогда ее мало интересовали проплывавшие мимо леса и унылые болота.

— Если память мне не изменяет, — покачал головой Сэмюэль, — ближайшее селение от нас примерно в семидесяти пяти милях к югу, да еще на восточном берегу.

— Значит, нужно строить плот, — заключила Оливия, и по тону ее можно было догадаться, что эта идея ей по душе. Несколько минут они ели молча, погруженные в свои мысли, а потом молодая женщина наконец набралась храбрости и спросила: — А что будет, когда доберемся до Нового Орлеана?.. Если, конечно, предположить, что мы выживем.

У Сэмюэля моментально пропал аппетит и он отставил тарелку, вспомнив последнюю жуткую сцену с Летицией.

— Судя по тому, что говорил Вескотт, этот твой богатый дядя готов тебя принять. Возможно, это лучше, чем возвращаться в Сент-Луис. Когда я бросился за тобой вдогонку, Тиш не слишком обрадовалась. Боюсь, она способна натворить бед, если мы вместе появимся в Сент-Луисе, и особенно теперь, когда Вескотт мертв.

— Значит, ты считаешь, что следует поселиться у дяди Шарля? — разочарованно протянула Оливия.

— Ты станешь богатой наследницей, — напомнил Шелби, внимательно наблюдая за молодой женщиной, которая перекладывала из руки в руку почти пустую кружку кофе.

— Деньги для меня не имеют значения. Да и дядя Шарль мне безразличен. Он в свое время не пустил на порог родную сестру с мужем и ребенком. Ведь я стану его наследницей чисто случайно, лишь потому, что его сыновья погибли во время эпидемии желтой лихорадки, а больше никаких родственников у него не осталось. Не думаю, что мне понравится жить в его доме.

— Возможно, он уже отдал Богу душу. Вчера, когда мы гнались за твоей лодкой, мне пришла в голову любопытная идея. Вполне вероятно, что Шарль Дюран умер, назначив тебя своей наследницей. Тогда легче объяснить стремление Вескотта доставить тебя в Новый Орлеан. Не думаю, что он стал бы так рисковать, организовывая твое похищение, если бы тебя уже не дожидалось дядино наследство.

— Мне не нужны его деньги, — отрезала Оливия, подумав: «Мне нужен только ты, Сэмюэль». Она терпеливо ждала, что скажет возлюбленный. Не зря Микайя учил ее терпению, но в присутствии Сэмюэля ей всегда было трудно сохранить выдержку.

Он взглянул на ее упрямо выставленный подбородок, и на душе у него потеплело.

— Но тебе нужно где-то жить, пока я отвезу Летицию в Вашингтон и возобновлю бракоразводный процесс. Надо, чтобы кто-то о тебе заботился.

— Я могу вернуться в хижину Микайи. Мне наплевать, что скажут по этому поводу старые сплетницы в Сент-Луисе.

— Не можем же мы прожить всю жизнь в глуши вдали от всех, — возразил с печальной улыбкой Сэмюэль. — Не забывай, что я по-прежнему служу в армии, по крайней мере до окончания войны. А потом нужно будет работать в фирме Сантьяго, следовательно, жить в Сент-Луисе. Конечно, со временем мы можем переехать на испанскую территорию и поселиться в Санта-Фе по примеру сестры, но так или иначе мне надо избавиться от Летиции. Пока я не получу развод, мы с тобой не можем пожениться.

— Я бы скорее предпочла иметь тебя, чем обручальное кольцо. — И Оливия залилась слезами. Она поняла, что кодекс чести и чувство долга, объединившись, непременно надолго разлучат ее с Сэмюэлем.

— Ты достойна лучшей доли. Я хочу, чтобы у нас все было так, как ты того заслуживаешь. — Сэмюэль протянул руку и нежно погладил жену по щеке.

— Остается радоваться тому, что нам выпало хоть пока быть вместе, ведь война еще не началась. Не будем терять ни одной драгоценной секунды, Сэмюэль, — шепнула Оливия, прижимаясь губами к его пальцам.

— Иди ко мне, — велел Шелби, обнимая Оливию. Он встал на колени у пылающего костра, взял ее лицо в ладони и нежно поцеловал.

Она откинула голову и отдалась его ласкам. Несмотря на вечернюю прохладу, все тело горело и от Сэмюэля исходил жар, почти сравнимый с недавним неистовством стихии. Оливия тесно прижалась к его груди, ощутив, как гулко бьется сердце.

— Я постелила постель в каюте и даже разыскала фонарь, — смущенно сообщила девушка. Ей не терпелось как можно быстрее увидеть красивое мускулистое тело Сэмюэля, не обремененное одеждой.

Встав на ноги, он легко, как перышко, поднял Оливию на руки и понес ее к каюте, пригнул голову при входе в низенькую дверь и остановился, недоуменно осматриваясь. За время его отсутствия Оливия убрала к стенам груз и запасы, расчистила и вымыла пространство в центре, где теперь был разложен широкий соломенный тюфяк. Над ним висел фонарь, сообщавший помещению домашний уют.

— Ты зря времени не теряла, — шепнул Сэмюэль, укладывая Оливию на постель.

— Все пытаюсь доказать, что лучшей домашней хозяйки тебе не сыскать, — засмеялась в ответ Оливия, усадила мужа рядом и принялась развязывать тесемки его кожаной рубашки, прижалась носом к поросли густых черных волос, открывшихся за воротом, и с наслаждением вдохнула запах, принадлежавший только ее возлюбленному.

Одним движением он скинул через голову и отбросил в сторону рубашку, потом снял с Оливии блузку и коснулся губами отвердевших сосков, а она тихо застонала под его ласками. При мерцающем свете фонаря они не спеша принялись раздевать друг друга, обмениваясь поцелуями и словами любви, как бы утверждая жизнь на фоне разрушений и смерти, принесенных землетрясением.

Оливия потянулась рукой внутрь тесных кожаных брюк, которые только что расстегнула, натолкнулась на горячее, чуть сжала пальцами и услышала резкий вздох Сэмюэля. Ей все было еще внове, стало неловко за себя, она отдернула руку и попыталась разглядеть лицо мужчины, оставшееся в тени.

— Я… не причинила тебе боли? — с тревогой спросила Оливия.

— Боже! Конечно, нет! — воскликнул Сэмюэль, вернув ее руку на место.

Его реакция приободрила Оливию, и она принялась стаскивать с него брюки, но Сэмюэль остановил ее.

— Вначале сапоги, — приподнялся и сам снял обувь, а потом сбросил брюки и растянулся во всю длину на постели, выжидающе поглядывая на жену из-под полуприкрытых век.

Оливия смутилась и покраснела под испытующим взглядом, но не смогла удержаться от того, чтобы не насладиться видом великолепного мужского тела, а затем принялась легко водить кончиками пальцев по кустикам жестких волос под мышками, на груди и постепенно спустилась вниз, куда вела темная дорожка. Сэмюэль зачарованно следил за ее движениями, стараясь не дрогнуть и мускулом, а когда она на миг заколебалась, хрипло сказал:

— Сними с себя всю одежду, всю до конца, пусть мы будем в одинаковом положении.

Она беспрекословно повиновалась, сбросила юбку и нижнее белье. Приподнявшись на локте, Сэмюэль не дыша наблюдал за восхитительным зрелищем, божественными женскими формами, нежными и чувственными и одновременно крепкими и упругими. Когда она наклонилась, чтобы снять ботинки, он попросил: «Позволь мне», — взял ее ногу за тонкую щиколотку, поставил себе на живот и начал расстегивать пуговицы, время от времени бросая взгляд вверх.

— Под солнцем твоя кожа стала золотой, — сказал Сэмюэль, проводя глазами по рукам и шее, где проходила граница между темным и светлым загаром, опускаясь ниже, к груди и животу, чуть порозовевшему из-за смущения девушки, склонившейся над вторым ботинком.

Оливия встала на колени и остро почувствовала исходивший от Сэмюэля жар, но на этот раз решила не спешить, легонько оттолкнула ладонями мужа, вынудив его лечь, и прошлась губами по тем местам, где недавно путешествовали ее пальцы. Конечная остановка была прежней, и девушка вкусила от возлюбленного, как он вкусил от нее в тот незабываемый вечер в бобровой хатке. Она обрела новый дар, сильный и волевой мужчина был в ее власти, и ощущение своего могущества доставляло огромное наслаждение. Когда он содрогнулся и часто задышал, будто на финише трудного бега, Оливия лукаво улыбнулась и шепнула:

— Ты выглядишь так, будто вновь соревновался в беге с осагами.

— Должен признаться, — ответил он, с трудом переводя дыхание, — что это испытание требует значительно больше сил, зато и удовольствия намного больше.

— Значит, ты прощаешь мне мою неопытность, — спросила она, заранее зная ответ, но желая услышать похвалу.

Сэмюэль намотал на кулак длинную прядь волос и притянул к себе жену.

— Именно твоя неопытность — источник моего величайшего блаженства, — сказал он, покрывая лицо возлюбленной поцелуями.

Она спрятала голову на его груди и глухо призналась:

— Я хотела вкусить от тебя, как ты тогда от меня.

— Выходит, я был не так уж и плох в бобровой хатке, — пошутил Сэмюэль и принялся целовать ее грудь.

Оливия пылала как в огне, а губы и руки возлюбленного подбрасывали все больше дров, огонь разгорался, объял все тело, и она отдалась бушующему пламени.

Когда девушка пришла в себя, она притронулась ладонью к земле и сказала:

— Мне показалось, что снова началось землетрясение.

— Отныне только мы с тобой будем заставлять землю колебаться, — улыбнулся он в ответ.

К началу 1812 года в Новом Орлеане было около двадцати тысяч жителей самых разных национальностей и социальных положений. В молодой республике это был единственный в своем роде город-космополит, хранивший устои и традиции Старого Света. Он вошел в состав Соединенных Штатов всего за девять лет до описываемых событий и по сути оставался французским городом, хотя сорок лет испанского владычества не прошли бесследно и возникла община креолов — результат слияния культуры Франции и Испании.

Креолы существовали бок о бок с беспокойными американцами, которые десятилетиями пересекали Аппалачские горы и заселяли долину Миссисипи. Их тоже притягивал единственный в округе морской порт, откуда можно было вывезти на продажу свой урожай и где имелись разные предметы роскоши и все необходимое для хозяйства. Грубоватые простаки из Кентукки и хитрые наглецы из Бостона, обладавшие природным финансовым чутьем, вели оживленную торговлю с темпераментными купцами-креолами.

Огромный шумный портовый город привлекал торговцев и моряков, бродяг и искателей приключений со всех концов мира. На рынке, раскинувшемся вдоль длинной набережной в дельте Миссисипи, говорили в основном по-французски и по-испански, но звучал также английский во всем многообразии акцентов, равно как немецкий, итальянский и греческий языки и различные диалекты индейских племен. Звонко кричали, зазывая покупателей, свободные негры из Африки, гордо поглядывая на своих черных братьев рабов, на долю которых выпадала самая тяжкая и грязная работа.

Сэмюэлю не раз случалось бывать в Новом Орлеане, и однажды он прожил там довольно долго со своей сестрой до ее замужества, так что для него были не внове толчея и суета громадного города. У Оливии с этим местом были связаны иные воспоминания. Именно здесь ее родной дядя жестоко обидел свою единственную сестру, бросив ее с семьей на произвол судьбы. Они были тогда в отчаянном положении, и от голода их спасла чистая случайность — отцу несколько месяцев кряду везло за карточным столом. Обида не зарубцевалась в памяти, и Оливия не могла простить Шарлю Дюрану бессердечности.

Когда их плот причалил к берегу, путники обменялись радостными взглядами. Подошел к концу долгий и трудный путь по своевольной реке, таившей немало неприятных сюрпризов, можно было вздохнуть с облегчением и осмотреться. В воздухе стоял аромат свежих апельсинов и лимонов, приправленный запахом бананов. На берегу рыбак ловко вскрывал раковины устриц, которые тут же с удовольствием проглатывали элегантно одетые креолы, окруженные женами и детьми.

Сэмюэлю и Оливии предстояло пройти через рынок, где царила карнавальная атмосфера. Густую толпу неспешно разрезал высокий краснокожий, высокомерно задрав голову, пышно убранную орлиными перьями; неслышно, не глядя по сторонам, прошмыгнула группа монашек в черных одеяниях; сторожко оглядывала прохожих матрона, караулившая пару светлокожих красавиц, вышедших на прогулку. Черные рабыни расхваливали свежие пирожки, греки предлагали разнообразные мясные блюда.

— Вот таким мне и запомнился Новый Орлеан, только суеты прибавилось, — сказала Оливия, когда рынок остался позади.

— Первым делом, — откликнулся Сэмюэль, — надо привести тебя в порядок, помыть и приодеть, найти женщину, которая будет тебя повсюду сопровождать, а затем уже отправимся с визитом к твоему дядюшке.

Он говорил деловым будничным тоном, как бы отстраненно. «Уже старается отдалиться, — печально подумала Оливия. — Позаботится о том, чтобы меня хорошо устроили, обеспечит деньгами и пойдет своим путем. А что, если его опасения относительно сенатора Соамса справедливы и получить развод не удастся? Тогда у Сэмюэля Шеридана Шелби, человека долга и чести, не останется иного выхода, как настаивать на том, чтобы я подыскала другого человека, который способен предложить мне то, чего не может дать сам полковник… если, конечно, не выяснится, что я забеременела». Оливия знала, что в этом случае никакие силы на земле не заставят Сэмюэля от нее отказаться; цепляясь за эту единственную слабую надежду, она последовала за Шелби в небольшой магазин.

Оставив ее ненадолго в одиночестве, Сэмюэль завязал на безупречном французском оживленный разговор с сухоньким старичком, владельцем магазина. Языковые способности Шелби были сравнимы со способностями Оливии, с той лишь разницей, что она овладела иностранными языками во время странствий по странам Европы, а он их освоил, не выезжая из Америки. Этот природный дар наверняка сослужил полковнику хорошую службу при его профессии шпиона.

Вскоре Сэмюэль обо всем договорился, и в течение часа Оливия оказалась в небольшой уютной гостинице на окраине города. Она сразу же потребовала горячую ванну, чтобы смыть следы многонедельного пребывания на Миссисипи, а горничная Тонетта тем временем аккуратно раскладывала обновки, приобретенные Сэмюэлем. Посматривая украдкой на наряды, Оливия пришла к выводу, что при встрече с дядюшкой Шарлем она будет выглядеть не слишком шикарно, но вполне пристойно. «А может, — подумала она, — стоило объявиться в особняке Дюрана грязной оборванкой и признаться высокомерному старому аристократу, что его единственная племянница совершила путешествие по реке в качестве любовницы полковника?»

Дядюшка Шарль, несомненно, тут же лишил бы ее наследства, решив, что ничего хорошего нельзя ожидать от дочери Жюльена Сент-Этьена, игрока и повесы. Однако в каком же отчаянном положении должен был оказаться старик, если по прошествии стольких лет стал разыскивать племянницу. Как объяснил Эмори Вескотт, Дюран потерял всех близких во время эпидемии желтой лихорадки и его единственной наследницей осталась дочь родной сестры, с которой ранее он не хотел иметь ничего общего. Наверное, Оливии следовало пожалеть старика, но при всем старании ей это не удавалось.

Она догадывалась, что ей достанется большое наследство, и понимала: неожиданно свалившееся на нее богатство послужит дополнительным препятствием для союза с Сэмюэлем. Ведь Летиция тоже обладала немалым состоянием, и это вызывало у самолюбивого полковника лишь раздражение, поскольку он считал, что должен содержать жену сам, без посторонней помощи. Дорогие подарки, которыми осыпал любимую дочь сенатор Соамс, Шелби расценивал как личное оскорбление.

Оливия закрыла глаза и с головой погрузилась в горячую воду, в тысячный раз мысленно проклиная Эмори Вескотта за то, что похитил ее и вовлек в эти новые осложнения. Вынырнув, Оливия услышала голос Сэмюэля в соседней комнате и позвала горничную, чтобы одеться. Хотелось поскорее узнать, какие новости принес полковник. Едва открыв дверь, она поняла — хороших новостей ждать не приходится.

— Твой дядюшка умер уже несколько месяцев назад, — без всяких предисловий объявил Сэмюэль. Он знал, как Оливия относится к своему родственнику, и не счел нужным подготовить ее к печальному известию.

— Значит, мы были правы насчет Вескотта, — заключила Оливия, с ужасом представив, как легко Вескотт отправил бы ее на тот свет на следующий же день после того, как в качестве законного опекуна получил бы контроль над состоянием Дюрана.

— Я имел беседу с адвокатом Дюрана, месье Жан-Клодом Брионом, и он рассказал о смерти своего клиента. Ему не терпится побыстрее познакомиться со столь давно разыскиваемой племянницей Дюрана.

— Не давно разыскиваемой, а давно брошенной — так будет правильнее, — с горечью возразила Оливия, подошла к Сэмюэлю и обвила руками его шею, игнорируя присутствие горничной, молчаливо застывшей возле двери. — О Сэмюэль, давай просто уедем и забудем о наследстве. Давай вернемся в Сент-Луис. Я слышала, что судоходство по реке возобновилось…

— Нет, Ливи, — мягко сказал Сэмюэль, бережно снял ее руки с плеч и слегка отстранился. — Ты сама знаешь, что это невозможно. Если я действительно хочу добиться развода, мне нужно быть в Вашингтоне, и пока вопрос не решится, нам следует держаться порознь.

Вглядываясь в темно-синие глаза, Оливия видела, что Сэмюэль сказал далеко не все и ее ожидают более неприятные известия.

— Ты хочешь еще что-то мне сообщить?

— У тебя начинает получаться не хуже, чем у моей сестры, и ты свободно читаешь мои мысли, — грустно улыбнулся Сэмюэль, потом отвернулся, и лицо его помрачнело. «Ну, как мне говорить с ней, когда она стоит так близко и я ощущаю ее запах? — проносилось в голове. — Единственное, чего мне страстно хочется, так это обнять ее и никогда больше не отпускать».

Однако выбора не было, и полковник продолжал:

— После встречи с адвокатом Дюрана я навестил канцелярию губернатора Клейборна, куда поступают любые адресованные на мое имя указания и послания. — Многозначительно посмотрев на горничную, Сэмюэль добавил: — Нам нужно обсудить довольно деликатный вопрос. Наедине.

Гулко забилось сердце, Оливия велела горничной выйти, плотно закрыла за ней дверь и повернулась к Шелби.

— Ты хочешь сказать, что поступило распоряжение от президента Мэдисона?

— Да, меня отзывают в Вашингтон, — ответил Сэмюэль. — Государственному секретарю Монро понадобился опытный посредник для решения щекотливой проблемы. Нужно установить связь с французским эмигрантом, который утверждает, будто у него есть какие-то компрометирующие документы.

— Компрометирующие? В каком смысле? — спросила Оливия без особого интереса. Сэмюэль уезжает, а все остальное не имело никакого значения.

— Этот таинственный француз якобы завладел бумагами, принадлежавшими англичанину ирландского происхождения, который служил шпионом при генерал-губернаторе Канады и последние два года провел в Новом Орлеане.

— А здесь федералисты твердо держат сторону англичан, — вставила Оливия и прикусила губу. Она понимала, к чему может все это клониться. Купцы Новой Англии пришли в ярость, когда администрация республиканцев ввела торговое эмбарго, и даже поговаривали о необходимости выйти из состава Соединенных Штатов.

Сэмюэль понял, что Оливия сознает серьезность обстановки, и продолжал:

— Ты права. Если эти бумаги содержат какие-либо доказательства наличия заговора, нельзя допустить, чтобы они попали в чужие руки. Президент Мэдисон мог бы использовать документы, чтобы разоблачить двойную игру англичан, и одновременно нанес бы удар по своим политическим противникам — федералистам.

— И кому, кроме полковника Шелби, можно поручить столь ответственное задание? — съязвила Оливия и сразу поменяла тон: — Когда ты выезжаешь?

— Судно отплывает на рассвете, Ливи, и я должен быть на борту.

Перед глазами поплыли черные круги, но Оливия тряхнула головой и с улыбкой сказала:

— Ну что ж, значит, у нас остается не так много времени.

— К сожалению, да. Прежде чем мы займемся с адвокатом вопросом о твоем наследстве, я намерен познакомить тебя с Уильямом Клейборном.

— С губернатором?

— Да, это мой давний знакомый, несколько лет назад он изъявил готовность взять под свое покровительство мою сестру. На него вполне можно положиться. Кроме того, во время моего отсутствия мы сможем поддерживать через него связь друг с другом. Боюсь, в ближайшие несколько месяцев я буду постоянно в пути.

Оливия приняла к сведению и эту информацию, означавшую, что теперь им еще очень не скоро доведется встретиться. Проглотив комок, подступивший к горлу, она посмотрела прямо в глаза Сэмюэля, но не сделала попытки дотронуться до него.

— Ты сумеешь выкроить время, чтобы подать прошение о разводе?

Сэмюэль не мог больше сдерживаться. Он просто должен был прикоснуться к Оливии. Она изо всех сил старалась не проявлять своих чувств, но даже с гордо поднятой головой и решительно выставленным упрямым подбородком выглядела одинокой и несчастной. Полковник обнял девушку, и в ответ она тотчас обвила руками его талию.

— Боже мой! Конечно же, первым делом я займусь прошением о разводе, а Томас Джефферсон, мой друг, позаботится о том, чтобы бумаги как можно быстрее прошли через законодательное собрание Виргинии.

Он ласково погладил Оливию рукой по волосам, другой рукой тесно прижимая ее к груди. Оливия уютно пристроила голову на плече Сэмюэля, и он проговорил:

— Мне кажется, ты просто создана, чтобы занимать это место. — И подумал: «Черт возьми, а как же иначе? Она непременно станет моей женой».

— Так оно и есть, — прошептала Оливия.

— Ливи, ты должна мне кое-что пообещать…

— Что угодно, — откликнулась она, завороженная близостью возлюбленного и мерным биением его сердца.

— Я должен сразу же узнать, если окажется, что ты ждешь ребенка. — Сэмюэль запнулся, испытывая мучительный стыд из-за невозможности остаться с Оливией и защитить ее репутацию.

Месячные запаздывали уже на неделю, но Оливия постаралась убедить Сэмюэля, будто подобное с ней случалось и прежде. С тех пор полковник не заговаривал об этом и только сейчас, накануне отъезда, решился затронуть тревожившую его тему.

— Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, — сказала Оливия. — Тебе не дает покоя, что ты ничем не можешь поддержать меня в трудную минуту.

Сэмюэль ласково провел кончиком пальца по ее щеке, поймал и слизнул слезинку, грустно посмотрел в глаза Оливии и сказал:

— Поверь, Ливи, больше всего на свете я хочу как можно скорее получить право называть тебя своей женой и всю жизнь провести с тобой и нашими будущими детьми. Обещай, что напишешь, как только с твоим положением все прояснится. — Он печально повесил голову. — Даже если я не смогу на тебе сразу жениться, клянусь сделать все, чтобы сохранить твою репутацию. В Кентукки у меня есть родственники, а точнее, мой кузен Нестор Шелби — брат губернатора Исаака Шелби. Нестор владеет большой плантацией недалеко от Лексингтона. Я уверен, он и его жена Альва будут счастливы, если ты согласишься воспользоваться их гостеприимством.

— Моя репутация меня не волнует. Меня волнует лишь одно — чтобы ты вернулся ко мне. Пожалуйста, береги себя. Как только врачи мне скажут что-то определенное, я тотчас тебе напишу.

— Знаешь, — Сэмюэль слабо усмехнулся, — это, конечно, эгоистично с моей стороны, но в глубине души я даже хочу, чтобы ты забеременела. Ребенок надежно привязал бы тебя ко мне.

— Ничто, даже наш ребенок, не привяжет меня к тебе надежнее, чем уже привязала моя любовь, — просто ответила Оливия. Однако в душе она молила Бога, чтобы не обошел ее своей милостью и подарил дитя Сэмюэля.

— Вы абсолютно уверены, доктор? — С мертвенно бледным лицом Оливия сидела во врачебном кабинете Альбера Фрея, отказываясь поверить новости, которую еще два месяца назад восприняла бы с ликованием. — Ведь меня по утрам не тошнит и не никаких иных симптомов…

— Далеко не всех беременных женщин, дорогая, тошнит по утрам, — мягко улыбнулся врач, француз родом из Эльзаса. — Вы молоды, у вас крепкий организм и отменное здоровье, так что в период беременности у вас не будет никаких неприятностей.

— Если не считать отсутствия мужа, — без обиняков заявила Оливия.

От Сэмюэля за все это время не пришло ни единого письма, и трудно было избавиться от подозрения, что он ее забыл и бросил. Оливии было не до соблюдения приличий.

Лунообразное красноватое лицо врача приобрело багровый оттенок, Фрей промолчал и ласково похлопал пациентку по руке. Мадемуазель Сент-Этьен щедро жертвовала на больницу и сама провела здесь немало часов, ухаживая за больными сиротами, которых подбирали на улицах монашки. Фрей восхищался добротой и великодушием этой женщины. Если бы только можно было ей помочь! Но как?

— А отец ребенка — он находится вне пределов Нового Орлеана? — осторожно спросил врач.

— Да. Впрочем, если бы он и был здесь, то все равно не смог бы на мне жениться. — Оливия встретилась взглядом с врачом. Прочитав в его глазах не осуждение, а сочувствие, она добавила: — У него уже есть жена.

Пожилой врач задумчиво почесал густые седые бакенбарды:

— А, понятно. И у вас, насколько знаю, нет родных, к которым вы могли бы обратиться за помощью?

— Мои родители умерли раньше дядюшки Шарля, а все остальные родственники погибли во времена Большого Террора во Франции, когда я была еще ребенком. Единственный родной мне человек живет в лесной хижине близ Миссури. Он бы принял меня с распростертыми объятиями, я уверена, но после новых подземных толчков путешествие по Миссисипи сопряжено с большой опасностью. Никто не соглашается сопровождать меня, хотя я предлагала немалые деньги.

Женщина держалась стойко, не билась в истерике, но по лицу было видно, что она в полном отчаянии. Фрей прекрасно знал, что скажет новоорлеанское общество, когда станет известно о беременности незамужней девицы Сент-Этьен. Даже колоссальное состояние Дюрана не спасет ее от всеобщего остракизма.

— Может быть, — нерешительно начал врач, — я мог бы помочь… то есть если вы решите избавиться от ребенка…

Когда до нее дошел смысл его слов, Оливия тут же, словно защищаясь, обхватила живот руками:

— Нет! То есть я, конечно, благодарна вам за заботу, но…

Врач улыбнулся с облегчением:

— Значит, вы хотите родить ребенка от этого человека?

Доброта и участие врача так растрогали Оливию, что она разрыдалась.

— Да, да, я очень хочу этого ребенка. Это все, что мне от него осталось. — Она промокнула слезы носовым платком. — Право, не знаю, что со мной. Я никогда не плачу.

— Повышенная чувствительность — признак беременности, — улыбаясь одними глазами, пояснил доктор. — Видите, а мы думали, будто у вас нет никаких симптомов. А теперь, — продолжал он, вставая и отечески похлопав женщину по плечу, — я попрошу Луизу приготовить настоящего крепкого кофе и мы вместе с вами обдумаем, как поступить, чтобы было хорошо и вам, и вашему будущему ребенку.

Вскоре Оливию устроили в уютной гостиной за чашкой ароматного французского кофе, любимого напитка всех без исключения жителей Нового Орлеана. Вокруг гостьи хлопотали доктор Фрей и его незамужняя сестра Луиза, прилагавшие все усилия к тому, чтобы Оливия чувствовала себя как дома в светлой небольшой квартирке, расположенной над врачебным кабинетом.

— А теперь расскажите мне о молодом человеке, отце вашего будущего ребенка, — попросила Луиза, после того как заставила гостью отведать сладкого пирога. Мадемуазель Фрей была довольно устрашающего вида, высокая дама с пышной грудью и плечами гренадера, массой седых волос, уложенных короной надо лбом. Но в темных глазах ее искрился смех и доброта, она часто и громко хохотала. Оливии довелось трудиться с ней бок о бок в больнице, и она считала, что Луизе следовало давно выйти замуж и заиметь дюжину собственных детей, которых она могла бы любить так же страстно, как больных сирот.

Последние два месяца Оливия была обречена фактически на одиночество и полное молчание, поскольку ее окружали чужие люди, для которых она представляла интерес лишь как наследница Дюрана, да застенчивые слуги, с которыми она обменивалась только короткими фразами. Так что впервые за долгое время Оливию готовы были внимательно выслушать добрые люди, относившиеся к ней с искренней симпатией. Слова сами полились из уст, и Оливия без утайки рассказала все. Когда она дошла до описания картины прощания с Сэмюэлем, голос сорвался.

— Я… боюсь, что с ним стряслось что-то страшное, у него очень опасная работа, и его могли убить.

— Полной уверенности нет и быть не может, — возразила Луиза. — Ведь прошло всего два месяца, а почта работает из рук вон плохо. Вы сами говорили, что он постоянно в пути. И ваши и его письма могли просто затеряться.

Оливия покачала головой:

— Но не все же. Я отправила массу писем. Кроме того, мы договорились держать связь через губернатора Клейборна. Если бы Сэмюэль был жив, он бы обязательно мне ответил. Я даже пыталась снестись с его сестрой в Сент-Луисе, но и она молчит. Губернатор заверил меня, что регулярно получает почту из Вашингтона, но писем от Сэмюэля там нет.

Доктор Фрей принялся расхаживать по комнате, задумчиво поглаживая бородку.

— И все же пока, на мой взгляд, его рано хоронить. А если президент отправил полковника за границу?

— Это возможно, — кивнула Оливия, готовая, подобно утопающей, ухватиться за соломинку.

— Однако нашу проблему это не решит, — вмешалась практичная Луиза. — Все равно вначале он должен получить развод. Даже будь полковник здесь, он не смог бы сейчас на вас жениться.

Взглянув на сестру, доктор несмело предложил:

— В нашем городе немало достойных молодых людей из хороших семей. Может быть…

— Нет! Ни за что! Даже если найдется человек, который изъявит готовность на мне жениться и усыновить моего ребенка, все равно моим мужем может быть только Сэмюэль. Пока хоть малейший шанс, что он жив… — Оливия в отчаянии затрясла головой. — Нет, даже если узнаю, что его нет в живых.

— В таком случае, — бодро проговорила Луиза, — нам просто придется изобрести для вас мужа.

Оливия и доктор Фрей ошеломленно уставились на нее.

— Хотел бы я знать, какой дьявольский план созрел в твоей голове, Лулу?

Луиза подняла густые темные брови и любовно оглядела брата. Он не называл ее Лулу со времен далекого детства.

— Я предлагаю предельно простое решение проблемы. Оливии требуется временный муж, который не станет обременять ее необходимостью выполнять супружеские обязанности, но сохранит ее репутацию, дав ей свое имя. Если полковник жив и получит развод, Оливия моментально овдовеет и выйдет замуж за отца своего ребенка. Отличная мысль! — продолжала Луиза, довольная своей изобретательностью. — Требуется муж, способный умереть молодым. Думаю, на эту роль как нельзя лучше подойдет какой-нибудь испанский офицер… Подождите секунду… Некий молодой человек с титулом, из богатой и знатной семьи, а службу он проходит, скажем, в Испанской Флориде. Итак, мы отправляемся в Пенсаколу. С сеньорой Вальдес мы не виделись уже много лет, путь не близкий, и мне, естественно, не помешает общество молодой особы, любительницы путешествий. Скажите, Оливия, почему бы нам с вами не совершить поездку во Флориду?

Начав понимать, куда клонит Луиза, Оливия воспряла духом. Улыбнувшись, она сказала:

— Однажды мне довелось проделать долгий путь по Миссисипи, да еще во время землетрясения. Думаю, небольшое путешествие морем до Флориды пойдет мне на пользу.

— Дон Рафаэль Обрегон! — торжественно провозгласила Луиза. — Мне нравится это имя! А вам, дорогая?

— Я выйду замуж за таинственного дона Рафаэля в Пенсаколе, затем трагически овдовею и укроюсь в поместье в Байю-Бьенвеню, оплакивая безвременную кончину любимого мужа, — подхватила Оливия.

Доктору оставалось только восхищенно покачивать головой, слушая, как дамы воодушевленно разрабатывают свои планы. По мнению Фрея, мужчины в подметки не годились слабому полу, когда речь шла о необходимости выстоять и выжить в самой невероятной обстановке.

Эндрю Джексон сдержал слово, Сэмюэль благополучно добрался до Вашингтона и передал бумаги с важной информацией лично в руки Мэдисона и Монро. Затем, хотя полковник только что преодолел более тысячи миль на пути через Аппалачские горы, его ожидало новое трудное задание.

Военному ведомству срочно требовалось выяснить обстановку, складывавшуюся на островах Карибского бассейна. Выбор пал на Сэмюэля, так как несколько лет назад он был связан с французским пиратом, который не скрывал своих проамериканских настроений. Ныне Жан Лафит обосновался у Гаити на острове Баратария, и Шелби предстояло уточнить, не изменились ли его политические взгляды.

Полковник выполнил поставленную перед ним задачу, высадился на побережье Луизианы и пробирался болотами к Новому Орлеану. Погрузившись по пояс в вонючую темную жижу, он медленно продвигался вперед. На некотором расстоянии от него по поверхности воды скользила крупная змея. Полковник наблюдал за ней, держа пистолет наготове и все же надеясь, что стрелять не придется, поскольку за пять дней пути от Баратарии он израсходовал почти все боеприпасы.

Предстояло справиться еще со многими трудностями. Если он не сгинет в болоте, губернатор Клейборн вполне может повесить его как пособника пиратов. За пазухой в клеенчатом пакете Сэмюэль хранил пачку посланий военно-морского министерства Великобритании, адресованных жителям Баратарии. Их призывали помочь англичанам захватить Новый Орлеан. Лидеру баратарианцев Лондон сулил в качестве вознаграждения звание капитана и тридцать тысяч долларов. Однако Жан Лафит не собирался принимать взятку, а вместо этого отдал документы Шелби. Теперь полковнику оставалось всего лишь убедить Клейборна в лояльности предводителя пиратов.

— Да, положение мое не из лучших, — ухмыльнулся Сэмюэль, — примерно как у того охотника, что выиграл в лотерею, да только приз оказался живым медведем гризли.

— Бросай оружие! — приказал Буллок, и Сэмюэль покорно швырнул ему под ноги свои пистолеты.

В этот момент вдалеке послышался треск ружейной стрельбы, затем последовал оглушительный грохот орудий, возвестивший начало решающего сражения за Новый Орлеан.

Оливия пожирала глазами возлюбленного, его высокую гибкую фигуру, красивый нервный рот и темно-синие глаза, сверкающие из-под ниспадавших на крутой лоб вьющихся черных волос. На нем был мятый и грязный мундир, полковник давно не брился, и, как обычно, ему не помешало бы подстричься. Однако для Оливии он был краше всех мужчин на свете. Он не сводил недоуменного взгляда с человека, приставившего пистолет к груди Оливии.

Сэмюэль назвал его Ричардом Буллоком, и это имя всколыхнуло в ней смутные воспоминания.

— Какой Буллок? Это Эдмонд Дарси, секретарь губернатора Клейборна, — пролепетала Оливия, и внезапно ей стало страшно. Что кроется за необъяснимым поведением Дарси, или Буллока, как бы его ни звали? И когда он наконец заговорил, она ощутила, что от него повеяло дыханием безумия.

— Ах ты, бедная безмозглая потаскушка, — презрительно процедил человек, которого Оливия знала как Эдмонда Дарси. — До чего же просто, до обидного просто оказалось ввести вас обоих в заблуждение, несчастные глупцы. Такая трагическая безответная любовь, во всяком случае, так вы полагали… поскольку я перехватывал и уничтожал все ваши пылкие послания друг к другу.

Сэмюэля будто с размаху ударили сапогом в живот. Оливия тихо ахнула.

— Разумеется, я с наслаждением читал все письма перед тем, как сжечь. Надо сказать, жутко печальная была история. Беременная возлюбленная, брошенная доблестным воином, в отчаянии придумывает себе мужа, чтобы прикрыть грех. Ваша переписка развлекала меня лучше любого сентиментального романа. — Заметив удивление на лице Шелби, Буллок расхохотался. — По понятным причинам я не упомянул, что дон Рафаэль Обрегон — всего лишь плод воображения, когда сочинял за Клейборна письмо полковнику. Подсунуть эту бумажку на подпись губернатору среди кипы прочих документов тоже не составило труда.

— Вы разлучили нас на целых три года, — тихо сказала Оливия, не в силах постигнуть этого. Значит, Сэмюэль не бросал ее! Мука, исказившая лицо Сэмюэля, была красноречивее всяких слов.

— Ты отнял у моего сына отца и вынудил Оливию страдать в одиночестве. Я знаю, что меня ты всегда ненавидел, но при чем здесь они? Они невинны перед тобой, Ричард. — Шелби с трудом сдерживал гнев, стараясь выиграть время и отвлечь мерзавца от Оливии.

— Невинны? — злобно скривился Буллок. — Шлюха и ее ублюдок невинны? — Он вывернул Оливии руку и больно ткнул дулом пистолета в грудь женщины.

— Ричард, ты ненавидишь только меня. Ты всегда считал меня недостойным твоей обожаемой Летиции, — напомнил Сэмюэль, осторожно делая шаг к Буллоку.

— Это вы ее убили! В ее смерти виноваты вы оба. — Глаза Буллока пылали яростью. — Ты разбил ее мечту стать женой президента. Ты бросил ее, опозорил, затеяв развод, и кинулся следом за своей шлюхой. Когда я пришел, она, моя гордая красавица, восхитительная Летиция, рыдала! Рыдала в отчаянии, раздавленная твоей изменой! Я старался успокоить ее. Я делал для нее все…

— Даже пытался убить меня, чтобы предотвратить развод и связанный с ним скандал? — Сэмюэль начал догадываться, кто четыре года назад несколько раз безуспешно пытался его убить.

— Так это он подстрелил твою лошадь на глухой дороге в Виргинии? — спросила Оливия.

— Да, к счастью, тогда погибла только лошадь. Его постигла неудача и позже, ночью в гостинице, а потом и в Сент-Луисе. Должно быть, Летиция пришла в бешенство по этому поводу. Она всегда буквально рвала и метала, если не добивалась своей цели, — мягко проговорил Шелби и придвинулся еще чуть ближе к Буллоку. Тот внезапно отвел пистолет от груди Оливии и прицелился в Шелби.

На лице его мелькнула зловещая улыбка, дикий огонь в глазах говорил о полной потере рассудка.

— О да. Летиция была темпераментная женщина, лучшая женщина в мире. Ей постоянно нужен был мужчина.

— Ты был ее любовником, — осенило Сэмюэля. Он мысленно обозвал себя круглым дураком за то, что раньше не догадался об этом.

— Да, с ранней юности. А ты ни о чем не подозревал, жалкий слепец? — осведомился Буллок с презрительной усмешкой, на смену которой пришел приступ ярости: — Она была моей первой женщиной, моей единственной женщиной. Единственной достойной женщиной. — Он снова дернул Оливию за руку и приставил пистолет к ее виску. — А ты и впрямь вообразила, будто я питал слабость к тебе? Чтобы я, Ричард Буллок, подбирал объедки после Шелби?

Оливия ощущала бедром лежащий в кармане халата нож, но не могла до него дотянуться и попыталась высвободиться из мертвой хватки безумца. Когда тот, взглянув на женщину, сжал ее покрепче, Сэмюэль приблизился еще на шаг. Пожалуй, он мог бы теперь в прыжке достать Буллока, если бы удалось, разъярив его окончательно, заставить направить оружие на него, Шелби.

— Воображаю, как ты бесился, представляя меня в постели с твоей обожаемой Летицией, — дерзко поддразнивал противника Шелби. — Я помню, как ты смотрел на меня после того, как она сделала аборт. Еще бы, ведь мне удалось то, чего ты так и не смог — сделать ей ребенка. Скажи, Ричард, ведь ты с самого начала хотел меня прикончить?

Буллок стиснул челюсти так, что напряглись жилы на шее. Тело его вздрагивало от грохота разворачивающегося в миле от плантации сражения. Внезапно он успокоился и ледяным тоном, перекрывая гул канонады, проговорил:

— Ты заслуживаешь смерти за то, как поступил с ней.

— В особенности за то, что разрушил ее честолюбивые замыслы, а потом бросил ее. Но она ведь на этом не остановилась, верно, Ричард? Она последовала за мной в Сент-Луис и попыталась начать все сначала. Если ты был таким уж потрясающим любовником, то зачем ей понадобился я, а, Ричард?

— Ты, подонок, заставил ее рыдать! Ты лишил ее гордости! Тиш никогда не плакала — до того последнего дня, когда ты ее бросил!

— И тогда ты ее убил. Она погибла не от рук грабителей, как думает сенатор Соамс, ведь верно?

— Я… я просил ее уехать со мной, забыть тебя. — Лицо Ричарда на миг приобрело мечтательное выражение. — Мы могли бы уехать за границу и быть счастливы.

— Но она отказалась, конечно. Причем, зная Летицию, уверен, что в не слишком деликатной форме, — сухо заметил Шелби. — Затем появился пистолет, завязалась борьба, и ты ее убил.

— Я не хотел этого! Боже, я не хотел ее убивать! Это был несчастный случай. Когда она умерла в моих объятиях, я решил покончить с собой. Даже перезарядил пистолет. Но потом вдруг осознал, кто на самом деле виноват в ее смерти. Вы оба сломали жизнь Летиции. Но просто убить вас было бы недостаточно. Слишком быстро и безболезненно.

Вы должны были страдать долгие годы, как страдал я. Когда я отправился следом за вами в Новый Орлеан и выяснил, что ты вынужден был оставить свою шлюху одну, родился блестящий план. Я избавился от личного секретаря Клейборна без труда и занял его место, чтобы перехватывать вашу переписку. О, с каким удовольствием я читал страстные письма, в которых вы изливали друг другу душу! Ты, Шелби, все спрашивал, не ждет ли она ребенка, а она, — Ричард насмешливо взглянул на Оливию, — умоляла вернуться и осчастливить ее и будущее дитя.

— Надо полгать, дело осложнилось, когда я неожиданно появился в резиденции губернатора, — процедил сквозь зубы Шелби. Ему было трудно дышать, грудь будто стянуло железным обручем. Да, надо признать, что дьявольский план Буллона сработал отлично!

— Однажды мы чуть было не столкнулись лицом к лицу, но мне удалось ускользнуть незамеченным. Впрочем, тогда я уже подготовил все для развязки этой истории, для сегодняшнего финала.

— Он предатель, Сэмюэль. Он снабжал англичан информацией, которую добывал в канцелярии губернатора, — сказала Оливия. Она сумела высвободить руку и обхватила в кармане пальцами гладкую деревянную рукоятку ножа.

— И благодарные англичане отплатят мне за услуги, вздернув тебя на виселице как шпиона, и твоя шлюха и ублюдок смогут полюбоваться, как ты дергаешься в петле. Кстати, лицо повешенного чернеет после смерти, — небрежным тоном проговорил Буллок. К нему вернулось полное спокойствие.

— Ошибаешься, Буллок. Это тебе суждено болтаться на веревке. В Луизиане скоро не останется ни одного красного мундира, об этом позаботятся солдаты Джексона.

Пока они пререкались, ни на секунду не смолкал гул артиллерийской канонады у канала Родерика, к западу от плантации Байю-Бьенвеню.

— В штыковой атаке англичане в клочья разнесут жалких грязнорубашечников Джексона, те струсят и побегут.

— Судя по тому, как гремят орудия и трещат мушкеты, генерал не собирается отступать. А ты, как видно, все поставил на победу англичан? — так же спокойно отвечал Шелби. Он ни на мгновение не забывал, что Дэвида сторожит английский солдат. Надо было как-то его выманить оттуда и спасти сына. Сына, которого, возможно, так и не доведется увидеть…

Оливия давно поняла замысел Сэмюэля. Он пытался отвлечь Буллока, умело играя на его самолюбии и затаенных чувствах, а сам тем временем постепенно продвигался к противнику, чтобы в удобный момент броситься на него. Это было очень рискованно — если только Оливия не сумеет уравнять шансы. Она стала медленно вынимать нож из кармана. В этот момент задребезжали оконные стекла от нового орудийного залпа, и каким-то чудом долетевшие сюда снаряды разорвались в лесу поблизости. Распахнулась парадная дверь, и в переднюю ворвался запыхавшийся солдат.

— Сэр, сержант Мэтьюз велел передать, что генерал Кин и генерал Пэкинхэм оба погибли. Генерал Ламберт отдал приказ к отступлению!

Буллок зарычал, как загнанный в угол зверь, и вдавил дуло пистолета в грудь Оливии.

— Доставь Шелби к генералу Ламберту! И позаботься, чтобы этого типа повесили!

— Нет! — Оливия вырвалась из рук Буллока и всадила ему нож в бедро. Не ожидавший нападения, он вначале несколько растерялся, но тут же пришел в себя и наотмашь ударил женщину по лицу рукояткой пистолета. Английский солдат направил было мушкет на Шелби, но тот отбил ствол, пуля ушла в ковер, и оружие упало на пол.

Англичанин и американец сцепились и закружились, так что Буллок не решился стрелять, опасаясь поразить солдата. Сбитая с ног Оливия пыталась встать, но перед глазами плыли круги и голова раскалывалась от боли. Женщина все еще сжимала в руке нож и хотела выждать, когда удастся всадить его в Буллока, но он вдруг двинулся куда-то, приволакивая ногу и оставляя за собой кровавый след.

С трудом Оливия поднялась, переводя взгляд с Сэмюэля и солдата, молотивших друг друга кулаками, на Буллока, и внезапно поняла, что он задумал. Он направлялся к спальне Дэвида! Хватаясь за стену, чтобы удержаться на ногах, она устремилась следом. Теперь у нее не оставалось сомнения. Ричард Буллок окончательно сошел с ума. Оливия нырнула в кабинет в тот момент, когда Буллок открыл дверь в противоположном конце длинного коридора.

Буллок жестом велел стоявшему возле кровати солдату отойти в сторону и направил дуло пистолета на ребенка, который съежился под одеялом и смотрел на вошедшего огромными глазами — глазами Шелби.

— Где моя мама? — бесстрашно спросил мальчик и вновь засунул в рот палец.

Англичанин в ужасе вытаращил глаза, сообразив, что намеревается сделать Буллок.

— Пошел вон! Лучше помоги Брейди, идиот! — прорычал в ответ Буллок, срывая с постели одеяло. Дэвид застыл, инстинктивно почуяв нависшую над ним опасность. Каким-то образом даже сквозь грохот канонады Буллок услышал щелчок взведенного курка — и это было последнее, что он услышал перед смертью. Пуля пробила спину и вошла в сердце. Буллок камнем упал на пол. Оливия опустила один дуэльный пистолет, из которого еще струился дымок, и направила дуло второго в грудь англичанина:

— Прочь от моего сына. Я не делаю промахов.

У солдата судорожно задергался острый кадык, лицо покрылось мертвенной бледностью. Подняв вверх руки, англичанин пробормотал:

— Он совсем спятил, мэм. Я бы никогда не причинил вреда ребенку.

— Война закончена, ваша армия разбита и отступает. Предлагаю вам присоединиться к своим товарищам, — сказала Оливия, не обращая внимания на плачущего Дэвида. Ей хотелось как можно скорее выпроводить солдата из спальни. Она махнула пистолетом на дверь и вышла следом за англичанином в переднюю, откуда все еще доносился шум борьбы.

Еще один солдат ввязался в драку, и Сэмюэль вел кулачный бой над телом первого противника, потерявшего сознание. Оливия забрала оружие у своего пленного, подтолкнула его в спину дулом пистолета и скомандовала:

— Скажи своему приятелю, что пора сдаваться.

Прежде чем он успел открыть рот, Шелби уклонился от прямого встречного удара, резко и сильно двинул противника в живот, а когда тот скрючился, добавил по шее сжатыми в замок руками, и англичанин мешком осел на пол. Полковник подобрал свои пистолеты, которые пока так и не удалось пустить в ход, оглянулся, увидел еще одного солдата и в ярости набросился на него, угрожая пистолетом:

— Где они? Где моя семья?

Он не заметил Оливии, стоявшей за спиной высокого англичанина.

— Мы целы и невредимы, Сэмюэль. Буллок мертв. Все кончено, — сказала Оливия, выступая вперед.

Как бы подтверждая ее слова, вдали смолкла артиллерийская канонада и затих треск ружейной стрельбы, стало слышно, как в доме жалобно плачет ребенок. Сэмюэль держал под прицелом пленника Оливии, пока его товарищи не заворочались на полу. Когда они пришли в себя, полковник скомандовал:

— Забирайте всех, кто пришел сюда вместе с вами, и убирайтесь, если не хотите оказаться в плену.

— Буллок погиб, — сообщил пленник Оливии.

— Пошли отсюда, нечего нам здесь делать, — отозвался на это огромный детина, первым ворвавшийся в дом и схватившийся с Сэмюэлем. — Помоги мне поднять Томи, приятель.

Как только Оливия опустила пистолет вниз дулом, ее пленник поспешил на помощь товарищу. Они вынесли солдата, который все еще не мог передвигаться самостоятельно, во двор, созвали остальную часть отряда и ускакали.

Изрядно потрепанный, перепачканный своей и чужой кровью, Сэмюэль стоял перед Оливией и не верил собственным глазам.

— Я боюсь, что, если моргну, ты исчезнешь, — прохрипел он.

— Тебе больно? — прошептала она, приблизившись и нежно коснувшись его разбитой губы. До сих пор не верилось, что Сэмюэль жив, рядом и до него можно дотронуться. — Дорогой мой, я все еще не могу…

— Я тоже. — Шелби ласково погладил ее волосы. — Значит, у меня есть сын Дэвид. Что с ним?

— Он в полном порядке, не волнуйся.

— Я в неоплатном долгу перед Микайей Джонстоном за то, что он научил тебя стрелять, — сказал Сэмюэль, понимая, от чьей руки погиб Буллок.

— Идем, пора познакомить тебя с сыном, — сказала Оливия и взяла Шелби за руку.

Он прошел, как во сне, вслед за ней по длинному коридору и оказался в небольшой комнате. Возле детской кроватки валялся в луже крови труп Буллока, а Дэвид, как видно, только что уснул, успокоившись, когда стихла канонада за окном и в доме перестали шуметь. Он лежал на животе, повернувшись лицом к родителям.

Судорожно сглотнув, Сэмюэль уставился на свою копию в миниатюре, потом медленно, будто чего-то стесняясь, протянул руку и бережно тронул кудрявую головку.

— У меня тоже были кудрявые волосы в детстве.

— Глаза у него тоже синие. — Голос Оливии дрогнул.

— Страшно подумать, что ты пережила, когда не получила ответа ни на одно письмо.

— Я решила, что ты погиб, выполняя какое-то опасное задание, — ответила она просто.

«Она помнила обо мне, оставшись одна в чужом городе, ожидая ребенка от женатого мужчины. Несмотря ни на что, она помнила и любила», — с нежностью подумал Сэмюэль.

— Ты верила в меня и уберегла нашего сына от позора, сделав вид, будто вышла замуж. Все трудности и невзгоды выпали на твою долю, а я ничем не мог помочь, — печально покачал головой Сэмюэль.

Оливия молча наблюдала за тем, как пальцы его сжимают и разжимают деревянную спинку кровати. Сэмюэлю было горько, и она понимала это.

— Ты и впрямь подумал, что я вышла замуж, когда получил письмо от губернатора?

Она говорила мягко, ни в чем не обвиняла, и от этого ему стало особенно стыдно за себя.

— Увы, да. Месяц за месяцем я отправлял письма, но ответа все не было. А потом, когда пришло известие о смерти Летиции, я узнал, что ты будто бы стала женой какого-то знатного испанца. — Сэмюэль взглянул в бездонные зеленые глаза, горестно вздохнул и признался: — Я так и не поверил тебе до конца, Ливи. И никогда не прощу себе этого.

Как бы сама собой потянулась рука, и Сэмюэль коснулся лица Оливии в том месте, где от удара рукояткой пистолета остался след и нежная кожа начала приобретать синеватый оттенок. Оливия прижалась щекой к теплой ладони возлюбленного.

— Я прощаю тебя, Сэмюэль. Я полюбила тебя и продолжала любить, узнав твой характер, чем ты занимаешься. Жизнь отучила тебя доверять людям. Да и обстоятельства сложились так, что все говорило не в мою пользу.

— Нет, — возразил Шелби, — во всем виновата моя проклятая гордость, вернее, опасение, как бы она не пострадала. Ведь я всего лишь солдат, а ты знатна, да еще оказалась богачкой, как с этим смириться? Вот я и поверил, что ты предпочла мне аристократа. Черт побери, у меня уже была богатая и честолюбивая жена. Я боялся обзавестись второй такой же, хотя в глубине души знал, что у тебя нет ничего общего с Летицией.

Оливия почувствовала, как у нее сдавило грудь и учащенно забилось сердце. «Неужели мы столько перенесли только для того, чтобы опять потерять друг друга? Нет, этого нельзя допустить!»

— Сэмюэль, я могла выйти замуж за богатого, знатного человека. У меня были такие предложения. Но мне не был нужен никто, хотя я считала тебя тогда погибшим. А прошлой весной мне стало известно, что ты жив. — Шелби удивленно посмотрел на Оливию, а она продолжала: — У меня есть друзья в Пенсаколе. Они рассказали историю об Испанском Янки, который сумел одурачить англичан, а потом сбежал из тюрьмы. По описанию я узнала тебя и даже возненавидела за то, что ты нас бросил. — Она пытливо взглянула на Сэмюэля. — И все же я не смогла разлюбить тебя. И была счастлива тем, что ты жив.

— Когда я добрался до Нового Орлеана, мне очень хотелось повидаться с тобой, но я не решался, — признался Сэмюэль. — Мне сказали, что ты овдовела и живешь затворницей. Да, ты была свободна, но у меня не хватило смелости навестить тебя. О Ливи, любовь моя, — воскликнул он, обнимая Оливию. — Какой же я был глупец!

— Не глупее меня, — прошептала она сквозь слезы, уткнувшись лицом в жесткую ткань его мундира.

В это время проснувшийся Дэвид увидел мать в объятиях высокого незнакомца. Хотя волосы у него были темные, а не светлые, как у того, другого, плохого человека, ребенок все равно испугался, не понимая, что происходит, и жалобно позвал:

— Мама!

Повернувшись, но не отодвигаясь от Сэмюэля, Оливия взяла сына на руки и прижала его головку к плечу, чтобы ребенок не видел труп Буллока. Сэмюэль взглянул на мальчика и снова испытал потрясение, как и несколько минут назад, когда вошел в комнату. Дэвид его сын!

— Давай я возьму его. Тебе больно, — попросил он, заметив, как поморщилась Оливия, когда ребенок случайно задел головой ее щеку.

И она протянула ему сына со словами:

— Дэвид, тебе пора познакомиться с человеком, которого ты давно ждал.

Когда Сэмюэль вышел из комнаты с сыном на руках, все печали и невзгоды прошлого, вся ненависть и пролитая кровь остались позади. Туман рассеялся. Через широко распахнутую парадную дверь в дом вливался яркий свет зимнего солнца, словно благословляя людей, наконец-то обретших заслуженное счастье.

Жители и воины Нового Орлеана праздновали свою почти невероятную победу. Англичане потеряли почти полторы тысячи убитыми — против всего пятидесяти погибших американцев. Такой успех стал возможен благодаря объединенным усилиям артиллерии Жана Лафита и метких стрелков из Кентукки, сумевших нанести сокрушительное поражение регулярной армии британцев. Город ликовал и чествовал героев — генерала Джексона, братьев Лафитов, командиров отрядов ополчения из Теннесси и Кентукки. Со стороны Шарт-стрит доносился шум безудержного веселья, а с колоколен церквей лился праздничный перезвон.

Но на втором этаже городской резиденции Дюрана все было тихо и спокойно. Сюда перебрались из Нового Версаля Сэмюэль и Оливия после того, как полковник сообщил о предательстве и смерти Буллока генералу Джексону и совершенно потрясенному губернатору Клейборну. Дэвид мирно спал в соседней комнате под присмотром горничной Флорины.

В гостиной ярко пылал огонь в камине, и его тепло позволяло забыть о январском холоде. Сэмюэль наполнил мадерой два хрустальных бокала и подошел к Оливии, гревшей руки у камина. По длинным рыжим волосам, заброшенным за спину, пробегали отсветы оранжевого пламени. На его фоне четко вырисовывалась тонкая фигура молодой женщины в мягко ниспадающем зеленом муслине. Шелби провел взглядом по высокой груди и округлым бедрам, всмотрелся в прекрасное лицо, такое аристократически-прелестное в профиль, и глубоко вздохнул от захлестнувшей его любви.

Сэмюэль передал Оливии вино, оба поднесли бокалы к губам, но пить не стали и молча смотрели друг на друга, будто чего-то ожидая. Наконец полковник сказал:

— Я только что получил письмо от сестры. Его принес новый секретарь Клейборна, когда я был с докладом у Джексона. Лиза пишет, что торговля на пути из Санта-Фе идет полным ходом, фирма Сантьяго процветает и он уже строит еще один магазин в Сент-Луисе. Я должен ехать туда, буду заниматься делами фирмы с американской стороны.

— А как же армия? — нерешительно спросила Оливия, не смея надеяться, что слова его означают именно то, о чем она молила Бога.

— Война кончена. Об этом говорится в посланиях президента. Нужно лишь подождать, пока в Генте договорятся об условиях мирного соглашения, — если только уже не договорились. Как только я побываю с докладом лично у президента, сразу же подам прошение об отставке.

Оливия немного отпила из бокала в надежде, что вино придаст ей храбрости, и сказала:

— Ты не представляешь, как я испугалась, когда мне сообщили о твоем появлении в Новом Орлеане. Испугалась, что ты приехал забрать у меня Дэвида.

Ему стало больно от ее слов.

— Я понимаю, Ливи, почему ты могла такое подумать, но поверь, я никогда бы не сделал этого, даже если бы знал о существовании Дэвида.

— Теперь ты знаешь, и мне известно, что ты успел его полюбить, — ответила Оливия, мысленно добавив: «Осталось только выяснить, любишь ли ты меня, Сэмюэль».

Он поставил свой бокал на столик, забрал ее бокал и поставил рядом.

— Да, я очень люблю его и бесконечно благодарен тебе за сына. — Сэмюэль запнулся, помолчал, запустив пальцы во взлохмаченную шевелюру, словно в поисках нужных слов, и продолжал: — Я причинил тебе много горя, Ливи. Вновь и вновь я становился причиной твоих страданий, а ты отвечала мне только добром. И вообще — что я могу тебе предложить? Ведь я всего лишь отставной военный со скромным доходом и буду жить в небольшом затрапезном городишке, который не идет ни в какое сравнение с блеском и роскошью Нового Орлеана. Я не имею права просить…

— Черт бы тебя побрал, Сэмюэль Шеридан Шелби! Хватит распинаться передо мной насчет своей вины и тешить свою же больную совесть! Я по горло сыта вашей пресловутой виргинской гордостью! Если ты меня не любишь и не намерен жениться, тогда я забираю сына и отправляюсь вверх по реке к Микайе. Будем с ним вдвоем воспитывать Дэвида. И черт бы побрал дядино наследство тоже! За эти три года я из него ни цента не потратила и впредь не собираюсь этого делать.

Оливия рассердилась не на шутку. Зеленые глаза сверкали, нежные розовые губы сжаты… Не в силах больше сдерживаться, Сэмюэль охватил ладонями милое лицо, потянулся к губам и тихо сказал:

— Вы меня неправильно поняли, мадам Обрегон. Я как раз пытался, хотя и несколько неуклюже, просить вашей руки. Но вы, со свойственным вам неистовым темпераментом, меня опередили. И я отвечаю — да, я намерен жениться на тебе. С радостью! Я люблю тебя больше жизни.

Оливия бросилась к нему на шею, не помня себя от радости:

— Сколько лет я ждала, когда ты скажешь это! Завтра же утром идем в церковь. Будем надеяться, отец Дюборг прервет подготовку к торжественной мессе и выкроит минутку, чтобы нас обвенчать.

Сэмюэль притянул ее к себе поближе и шепнул:

— Это завтра, завтра мы поженимся, но сегодня… я три года ждал этого, Ливи.

Он взял ее на руки, отнес в спальню, бережно положил на высокую кровать и присел рядом, а когда Оливия начала расстегивать пуговицы на платье, остановил ее:

— Погоди, я сам.

Сэмюэль снял легкие туфельки и шелковые чулки, любуясь длинными стройными ногами, потом, покрыв поцелуями шею и плечи возлюбленной, принялся за платье.

— В последний раз я боролся с проклятыми застежками так давно, что забыл, как это делается, — бормотал он, расстегивая бесконечные пуговицы и крючки.

Когда муслиновое платье было сброшено и Сэмюэль потянулся к кружевному лифу, Оливия неожиданно прикрыла грудь руками.

— Сэмюэль, я… я не хочу тебя расстраивать…

— Если ты предлагаешь подождать до свадьбы, я готов.

«Правда, в этом случае я могу не дожить до свадьбы, — мрачно подумал он, — но если надо, значит, надо».

— Нет, свадьба здесь ни при чем, и ждать я не хочу. Вот только…

— В чем дело, любовь моя? — Сэмюэль приподнял ее голову за упрямый подбородок и взглянул во влажные зеленые глаза, глубокие и таинственные.

— Я так растолстела во время беременности. Я уже совсем не та, что прежде.

Он улыбнулся, проведя кончиком пальца по краю кружев, за которыми скрывалась желанная грудь.

— Да, вижу. — И Сэмюэль нашел губами сквозь кружево по очереди оба соска. — Ты само совершенство, лучше тебя нет и быть не может.

Оливия застонала и вцепилась пальцами в густые черные волосы, теснее прижимая Сэмюэля к себе, и вместе они быстро избавились от всех кружевных принадлежностей ее туалета. Когда он положил Оливию на спину и опустился рядом, любуюсь обнаженным телом любимой, ей вдруг стало неловко. «Ведь я действительно переменилась. Может, я ему не нравлюсь?»

— Ты стала прекраснее, чем прежде. Была девушкой, почти ребенком, а теперь — настоящая женщина, — восхищенно воскликнул Сэмюэль, лаская ее взглядом и нежными прикосновениями, потом нагнулся, чтобы снять сапоги.

— А теперь позволь, я займусь твоей одеждой, — попросила Оливия, соскользнув с кровати на ковер. Когда она повернулась к нему спиной, оседлав сапог, чтобы стянуть его, при виде ее розовых ягодиц Сэмюэль чуть не задохнулся от желания.

— Быстрее, — с трудом выдавил он, лаская бедра Оливии.

Когда сапоги отлетели в сторону и Оливия повернулась, Сэмюэль уже успел снять китель. Он стоял, до боли сжав кулаки, огромным усилием воли сдерживаясь, пока она стягивала с него брюки. Отбросив их, он притянул к себе Оливию и хрипло проговорил:

— Я… постараюсь… не спешить, Ливи… чтобы тебе было хорошо… но я так давно… может, ничего и не получится…

— Как «давно»? — У Оливии упало сердце.

Он посмотрел ей прямо в глаза:

— В лунную ночь на Миссисипи в декабре 1811 года.

Оливия облизнула губы.

— Сэмюэль, некая жена испанского офицера описывала твое… твое тело в мельчайших подробностях… и так восхищалась…

Сэмюэль озадаченно нахмурился, а потом горько усмехнулся:

— Восхищалась, говоришь? Странные вкусы у твоей знакомой. Когда я попал в плен к англичанам, они передали меня испанцам, а те решили поиздеваться надо мной, унизить, надеясь сломить мою волю. Короче говоря, они раздели меня догола, посадили в клетку… вместе с двумя обезьянами и выставили на всеобщее обозрение. Мы имели сногсшибательный успех, и перед клеткой вечно стояла толпа.

Оливии стало стыдно до слез.

— Дорогой, прости, прости, пожалуйста.

— Значит, ты меня ревновала, — улыбнулся Сэмюэль. — Мне это очень, очень приятно, но поверь, у тебя нет причин для ревности. За все эти три года я ни разу тебе не изменил. Хотя должен признать, что после того, как мы провели вместе в клетке несколько дней, одна из обезьян стала казаться мне довольно привлекательной.

— Сэмюэль! Негодник!

— Да. Целых три года я был действительно ни на что не годен.

Оливия расхохоталась, испытывая огромное облегчение. Значит, все это время Сэмюэлю никто не был нужен, кроме нее.

— Теперь понимаю, почему ты так разъярился, узнав о Рафаэле Обрегоне, — проговорила она с лукавой усмешкой — и вдруг всхлипнула: — О Сэмюэль, мы потеряли целых три года! Но ничего, мы снова вместе, и теперь уже навсегда.

Он положил ее на кровать и прикрыл своим телом.

— Все, не будем больше терять ни минуты, — прошептал Сэмюэль, стараясь сохранить контроль над собой, чтобы вдвоем насладиться высшим блаженством.

«Сколько времени прошло, но кажется, будто мы никогда не расставались, — думала Оливия. — Мы рождены друг для друга, понимаем друг друга без слов и жить можем только вместе». Она вначале медлила, ожидая подсказки Сэмюэля, но потом приладилась к его ритмичным движениям, и вскоре оба отдались страсти, забыв обо всем на свете. Когда, слившись воедино, они одновременно замерли, Сэмюэль прошептал, целуя нежное ушко возлюбленной:

— Если так будет продолжаться, в дельте Миссисипи произойдет новое землетрясение. — И он откатился в сторону, тяжело дыша.

— Мне тоже показалось, что земля дрогнула, — подхватила в том же тоне Оливия. — Слушай, тебе не приходило в голову, что это мы с тобой повинны в землетрясении 1811 года? — И, не ожидая ответа, спросила: — Кстати, сколько времени займет путь вверх по реке до Сент-Луиса?

— Неделю, если плыть на пароходе, а на барке — месяц.

— Я бы отдала предпочтение барке, Сэмюэль, — с заговорщицким видом прошептала Оливия.

— В таком случае будем молить Бога, чтобы и впрямь не произошло нового землетрясения, — улыбнулся Сэмюэль.

— Дедушка, по-моему, она слишком много плачет, — заметил Дэвид. Он восседал на плече Микайи Джонстона и с интересом наблюдал за тем, как отец Луи поливает холодной водой лобик Элизабет Луизы Шелби, совершая обряд крещения.

— Она еще маленькая, совсем крошка, — усмехнулся Микайя. — Это ты уже большой мальчик. Вот и научи сестру уму-разуму.

— Это как ты меня учил? — спросил Дэвид.

Микайя в ответ важно кивнул.

Оба, и старый и малый, возвышались над всеми приглашенными на крестины в небольшую церковь форта Сент-Франсуаза: над отцом Дэвида, крестным отцом Элизабет — Сантьяго Куинном и его смуглолицым загадочным братом Хоакимом. Из женщин, кроме Оливии, здесь были крестные матери малышки — Луиза Фрей и Лиза Куинн, и жена Хоакима Орлина.

По окончании церемонии все высыпали из церкви, обмениваясь впечатлениями. Луиза Фрей нехотя отдала девочку Лизе Куинн.

— Не переживай, дорогая, у тебя еще будет возможность избаловать свою тезку, — попытался утешить сестру Альберт Фрей, не сводя влюбленных глаз с девочки.

— В семье вашего мужа так много детей, — сказала Оливии Луиза, глядя на то, как Лиза помогает своему шестилетнему сыну Сэмюэлю завязать шнурок на ботинке, а потом перевела взгляд на троих смуглых сыновей Хоакима, которые беседовали с Сантьяго, державшим на руках двухлетнего сына Элханана.

— Я очень обрадовалась, что Лиза и Сантьяго уговорили Хоакима с семьей приехать на крестины, — отозвалась Оливия. — Так приятно видеть всех родных вместе. Прошлой зимой мы с Сэмюэлем гостили у Хоакима в Нью-Мексико, и я поняла, почему Лиза назвала свою дочь в честь жены Хоакима Орлиной. Ведь и я не случайно дала дочери ваше имя. Вы с Альбертом проделали долгий путь от Нового Орлеана, чтобы присутствовать на крестинах, и я вам бесконечно благодарна.

— Мы бы ни за что не пропустили крестины, — заверила Луиза, одарив приветливой улыбкой подошедшего к ним Микайю. По случаю торжественного события он приоделся, был аккуратно причесан и даже подстриг бороду. — Мистер Джонстон, как я погляжу, вы проявляете о своем внуке трогательную заботу.

— Микайе сегодня досталось, — улыбнулась Оливия, — пришлось комментировать Дэвиду весь обряд крещения. Ничего не поделаешь — ведь Микайя приходится Дэвиду не только дедушкой, но и крестным отцом, и надо признать, к своим обязанностям относится очень серьезно. — Оливия перевела взгляд на Луизу и про себя отметила, что сестра доктора Фрея проявляет повышенный интерес к бородатому отшельнику. — Кстати, я о своих обязанностях совсем позабыла. Если не ошибаюсь, я вас даже не представила друг другу. «Между прочим, из них бы вышла отличная пара, — подумала она. — Они просто созданы друг для друга».

Микайя удивил и порадовал Оливию, склонив голову над рукой Луизы. Доктор Фрей наблюдал за этой сценой с нескрываемым удовольствием.

— Я никогда не встречал таких женщин, как вы, мадемуазель, — торжественно произнес Микайя. — Поверьте, редкое удовольствие для мужчины моего роста встретить даму, которой я могу посмотреть прямо в глаза, не рискуя свернуть себе шею. Вы удивительно приятная леди.

Луиза покраснела от удовольствия, словно школьница, но с присущим ей здравым смыслом все же возразила:

— В нашем креольском обществе, господин Джонстон, меня всегда считали слишком высокой.

— Ну, это легко можно понять. Креолы никогда не отличались высоким ростом, — галантно объяснил Микайя. — Думаю, виноват климат. Там, на юге, воздух тяжелый, вот и мешает расти. А вы — дама как раз для наших мест. Да и сердце у вас, по рассказам Искорки, величиной с целую Луизиану. — И он предложил Луизе руку.

Оливия и доктор Фрей одобрительными взглядами проводили две высокие фигуры, неторопливо прошествовавшие к воротам форта.

Сэмюэль, подойдя к жене, прошептал ей на ухо:

— Если глаза меня не обманывают, Микайя и Луиза нашли друг друга. Бог в помощь.

— Похоже, отцу Луи вскоре придется обвенчать еще одну пару, — лукаво улыбнулась в ответ Оливия.

— Микайе крупно повезет, если он пойдет по нашим стопам. — Сэмюэль поднес к губам руку жены и нежно поцеловал.

— Ну вот, опять начались нежности, — недовольно проворчал Дэвид, глядя на отца с матерью.