Из-за ограничений на поездки, введенных Министерством обороны и коснувшихся бейсболистов Главной лиги, в 1918 году Мировая серия проводилась в сентябре и состояла из двух домашних туров. Первые три матча принимали у себя «Чикаго Кабс», остальные же четыре должны были играться в Бостоне. Седьмого сентября, после того как «Кабс» продули матч номер три, обе команды погрузились в поезд Центральной мичиганской железной дороги, дабы совершить двадцатисемичасовое путешествие, а Бейб Рут наклюкался и пустился во все тяжкие.

Огромных трудов стоило притащить его на вокзал. После матча он направился в одно заведение, где к услугам каждого мужика — карточная игра, неиссякаемые реки спиртного и услужливые красотки. Если бы Стаффи Макиннис не знал, где его искать, Бейб упустил бы шанс вовремя отбыть на родину.

И вот он стоял на задней площадке последнего вагона и блевал на рельсы, пока состав — вечером, в начале девятого, — с пыхтением отваливал от Центрального вокзала и потом тащился по извилистому пути мимо окрестных скотобоен. В воздухе висел густой дым, воняло забитыми животными, и Рут не мог высмотреть на черном небе ни единой звездочки. Он отхлебнул из фляжки, прополоскал рот ржаным виски и сплюнул через поручень, глядя, как уплывают вдаль огни Чикаго, в то время как сам он уплывает от них. Так часто с ним бывало, когда он откуда-нибудь уезжал, порядочно нагрузившись: он чувствовал себя толстым, неповоротливым, всеми покинутым.

Он выпил еще немного виски. В свои двадцать три он начал-таки становиться одним из самых опасных хиттеров в лиге. Несмотря на то что в июне он три недели пребывал не в лучшей форме, питчеры стали относиться к нему с уважением .[1] Да и хиттеры противника — потому что своими ударами Рут в этом сезоне принес «Сокс» тринадцать побед.

Правда, мячи слева он отбивал плоховато. Уязвимое место. Этой слабостью Рута стали пользоваться менеджеры соперников.

Чтоб им сдохнуть.

Так он сказал, обращаясь к ветру, и снова приложился к фляжке, которую ему подарил Гарри Фрейзи, хозяин команды. В июле Рут от него ушел. Тренер Барроу ценил его больше как питчера, чем как бэттера, вот Бейб и сбежал в пенсильванскую «Честер Шипъярдс». В роли питчера ему выступать осточертело. Даже когда питчер проводит серию отличных бросков, ему в лучшем случае хлопают. А когда бэттер сыграет блестяще, на стадионе начинается сущее землетрясение. Штука в том, что в «Честер Шипъярдс» его тоже предпочли видеть питчером. А когда Фрейзи пригрозил им судом, честерцы отправили его обратно.

Фрейзи тогда лично встретил Рута и посадил на заднее сиденье своего электромобиля фирмы «Раух энд Лэнг». Машина была темно-бордовая, с черной отделкой, и, что особенно поражало Рута, ее стальные детали в любую погоду и время суток напоминали зеркало. Он спросил у Фрейзи, сколько она стоит, такая красотуля, а Фрейзи только поглаживал серую обивку, пока шофер выезжал на Атлантик-авеню.

— Дороже, чем вы, мистер Рут, — наконец заметил он и передал Руту фляжку.

По оловянной поверхности тянулась гравировка:

Теперь он нащупал пальцами надпись и сделал еще один длинный глоток. Зловоние коровьей крови смешивалось с металлическим запахом фабричных городков и нагретых рельсов. «Я — Бейб Рут! — хотелось ему заорать, перегнувшись через перила. — И когда я не пьян, со мной следует считаться. Настанет день…»

Рут поднял фляжку и провозгласил тост в честь своего Гарри Фрейзи и всех Гарри Фрейзи в мире, сопроводив его очередью непристойных эпитетов и широченной улыбкой. Потом отхлебнул еще и почувствовал, как свинцом наливаются веки.

— Спать ложусь, старая шлюха, — шепотом обратился Рут к ночи.

Он добрел до купе, которое занимал вместе с Джонсом, Скоттом и Макиннисом, забрался внутрь, а когда проснулся в шесть утра, выяснилось, что он спал не раздеваясь и что они уже, представьте себе, в Огайо. Он позавтракал в вагоне-ресторане, опустошил два кофейника, глядя на дым, поднимающийся из труб сталелитейных заводов, что гнездились в складках черных холмов. Голова у него раскалывалась. Он добавил в чашку пару капель из своей фляги, и голову отпустило. Он поиграл в канасту с Эвереттом Скоттом, а затем поезд надолго застрял в Саммерфорде, еще одном фабричном городке, и они вышли размяться в поле за вокзалом. Вот тогда он впервые услышал о забастовке.

Ребята из «Сокс», капитан Гарри Хупер и Дейв Шин, обсуждали что-то с Лесли Манном и Биллом Киллефером из «Кабс». Стаффи Макиннис сказал, что всю поездку эти четверо шушукались, как заговорщики.

— О чем? — спросил Рут без особого интереса.

— Да не знаю, — ответил Стаффи. — Может, обмозговывали договорняки? Придумывали, как слить игру?

Хупер подошел к ним:

— Мы собираемся бастовать, парни.

— Да ты пьян, — бросил ему Макиннис.

Хупер покачал головой:

— Они нас дурят, парни.

— Кто?

— Комиссия, кто ж еще. Хейдлер, Херманн, Джонсон .[2] Вот кто.

Стаффи Макиннис насыпал табака на полоску бумаги и, лизнув, свернул цигарку.

— Это как?

Стаффи затянулся, а Рут отхлебнул из фляжки и поглядел на опушку дальнего леса под голубым небом.

— Они перераспределили доход от входной платы. Еще зимой, но нам они до сих пор ни слова не говорили.

— Погоди, — перебил его Макиннис. — Мы получаем шестьдесят процентов от выручки за первые четыре игры.

Гарри Хупер покачал головой. Внимание Рута рассеялось. Он заметил телеграфные провода, натянутые над краем поля, и задумался, можно ли услышать их гудение, если подойти поближе. Выручка, перераспределение прибыли… Руту хотелось еще одну яичницу и побольше бекона.

Гарри произнес:

— Раньше мы получали шестьдесят процентов. А теперь — только пятьдесят пять. Посещаемость упала. Война, что вы хотите. А значит, наш патриотический долг — получать на пять процентов меньше.

Макиннис пожал плечами:

— Долг так долг…

— А потом мы сорок процентов от этой суммы отдаем Кливленду, Вашингтону и Чикаго.

— За что? — удивился Стаффи. — За то, что мы надрали им задницу и они теперь вторые, третьи и четвертые?

— А еще десять процентов идет на военные пожертвования. Теперь ясно?

Стаффи помрачнел. Видно было, что он и правда готов кому-то надрать задницу.

Бейб подбросил шляпу в воздух и поймал ее за спиной. Подобрал камень, метнул в небо. Снова подкинул шляпу.

— Все устроится, — заявил он.

Хупер глянул на него:

— Что устроится?

— Да все это, — ответил Бейб. — Мы свое вернем.

— Это как, Милашка? — проговорил Стаффи.

— Да уж как-нибудь.

У Бейба снова затрещала голова. Это все из-за разговоров про деньги. И из-за того, что творится в мире: большевики скидывают царя, кайзер топчет Европу, анархисты швыряют бомбы на улицах вот этой вот страны, взрывают что ни попадя, от праздничных шествий до почтовых ящиков. Люди злятся, люди погибают в окопах и устраивают демонстрации, отказываясь работать. И все это как-то связано с деньгами. Уж это-то Бейб понимал. Но он терпеть не мог об этом думать. Он любил деньги, очень даже любил, и зашибал порядочно, и ему хотелось зашибать еще больше. Бейбу нравился его новый мотороллер, ему нравилось покупать дорогие сигары, останавливаться в роскошных номерах и в баре ставить всем выпивку. Но думать о деньгах, говорить о деньгах — это он ненавидел. Ему просто хотелось попасть в Бостон, повеселиться по полной. Площадь Гавернорс-сквер так и кишит борделями и шикарными барами. Скоро зима; ему хотелось поразвлечься, пока можно, пока еще не выпал снег и не настали холода. Пока он снова не засел в Садбери вместе с Элен.

Он хлопнул Гарри по плечу и повторил:

— Все как-нибудь наладится. Вот увидишь.

Гарри Хупер посмотрел на свое плечо. Посмотрел на поле. Посмотрел на Рута. Тот улыбнулся.

— Будь хорошим мальчиком, Бейб, — промолвил он. — А разговоры оставь взрослым дядям.

И Гарри Хупер повернулся к нему спиной. На голове у Гарри красовалась соломенная шляпа-канотье, слегка сдвинутая на затылок. Рут терпеть не мог канотье, у него было слишком круглое, полное лицо, и в соломенной шляпе он выглядел точно ребенок на маскараде. Он представил себе, как срывает с Гарри шляпу и закидывает ее на крышу вагона.

Гарри не спеша двинулся к середине поля, ведя под локоть Стаффи Макинниса и наклонив голову.

Бейб подобрал камень и окинул взглядом спину Гарри Хупера, его полосатый пиджак, представил себе кетчерскую рукавицу, представил звук, с каким камень ударяет в хребет. Но тут он услышал другой резкий звук, не воображаемый, а самый настоящий: отдаленный треск, напоминающий треск полена в камине. Он посмотрел на восток, туда, где поле окаймляла цепочка деревьев. Он слышал, как позади негромко свистит и шипит поезд, он слышал нестройные голоса игроков и шелест травы. За его спиной прошли два инженера, толкуя о том, что на ремонт уйдет два часа, а то и три, и Рут подумал: «Еще два часа торчать в этой проклятой дыре?» — и тут он услышал это снова, дальний сухой треск, и понял, что по ту сторону рощицы кто-то играет в бейсбол.

Никем не замеченный, он в одиночестве пересек поле. Звуки игры все приближались: свистки, шарканье ног, влажные шлепки мяча. Он снял пальто, потому что было жарко, и, пройдя между деревьями, увидел, что игроки как раз меняются местами.

Все они были цветные.

Он остановился и кивнул центровому, бежавшему занять свое место в нескольких ярдах от него, и центровой коротко кивнул ему в ответ, а потом скользнул взглядом по ряду деревьев, словно определяя, нет ли там на подходе еще парочки белых. Затем он повернулся к Бейбу спиной и, согнувшись, положил на одно колено голую руку, а на другое — руку в перчатке. Здоровенный парень, такой же широкий в плечах, как Бейб, но (Бейб вынужден был это признать) не с такой толстой задницей.

Питчер даром времени не терял. Он, особо не напрягаясь, взмахнул своей чертовски длинной рукой, словно запуская камень в полет через океан. Бейб даже со своего места видел, что мяч промчался над пластиной домашней базы с бешеной скоростью. Бэттер сделал молниеносный рывок, но все равно не дотянул с полфута.

Но вот новый удар, мощнейший, слышится громкий треск расщепившейся биты, и мяч, казалось нацеленный прямо в него, лениво взмывает в голубое небо, точно утка, решившая поплавать на спине. Центровой припадает на одну ногу, раскрывает перчатку, и мяч плюхается в ее недра.

Руту никогда в жизни не проверяли зрение. Да он бы и не дал. Зрение у него всегда было отменное. Он различал узор на перьях падающего камнем ястреба в сотне ярдов над головой. Летящие мячи казались Бейбу огромными и медлительными. А когда он подавал, рукавица кетчера [3] напоминала ему подушку.

Так что он даже на таком расстоянии разглядел, что у следующего бэттера, маленького, худенького, лицо попорчено, пересечено какими-то багровыми рубцами. А сам он весь как сжатая пружина, как гончий пес перед охотой — подрагивает, подпрыгивает. Наклонился над базой, словно изо всех сил сдерживаясь, чтобы не выскочить из собственной шкуры. Рут уже понимал, что этот негритос сейчас взовьется стрелой, но даже он не готов был к такой стремительности.

Мяч еще не долетел до правого полевого игрока (Рут заранее знал — тот не возьмет), а гончий пес уже начал перебежку. Когда мяч ударился о траву, правый полевой схватил его и, быстро заняв позицию, бросил. Мяч вырвался у него из руки, точно улепетывал от папаши попорченной им девицы, и мгновенно очутился в перчатке «сторожа» второй базы. Но гончий пес уже стоял рядом с ним. Выпрямившись в полный рост. Он ни разу не пригнулся, не ссутулился. Небрежно крутанувшись, словно забирая из ящика утреннюю газету, парень застыл, глядя назад, в центр поля, и Рут не сразу понял, что он смотрит на него. Рут коснулся шляпы и получил в ответ нахальную и мрачноватую ухмылку.

Не худо бы приглядеть за этим ловкачом, решил Рут.

Влажным летним вечером в зале Механикс-холл, близ площади Копли-сквер, бостонский полисмен Дэнни Коглин вышел на четырехраундовый боксерский поединок с Джонни Грином, тоже копом. Это был финальный бой общеполицейского турнира, в котором принимали участие боксеры всех весовых категорий. Дэнни Коглин при росте шесть футов два дюйма весил двести двадцать фунтов и выступал в категории тяжеловесов. Слабоватый левый хук и вяловатость движений не позволяли ему выступать на профессиональном ринге, но его убийственный прямой удар левой по корпусу в сочетании с зубодробительным правым кроссом делали его сильнее почти всех полупрофессионалов Восточного побережья.

Состязание, длившееся весь день, именовалось «Кулак закона: бой за надежду». Выручка от матчей делилась пополам между приютом Святого Томаса (для сирот-инвалидов) и полицейской общественной организацией — Бостонским клубом, направлявшим средства в фонд помощи раненым полисменам и на оплату формы и снаряжения: управление полиции оплачивать их отказывалось. Объявления, оповещавшие об этом спортивном событии, расклеивали на столбах и витринах в богатых районах, добиваясь пожертвований от тех, кто вовсе не собирался посещать турнир. Кроме того, объявлениями наводнили грязнейшие бостонские трущобы, где гнездился криминал — хулиганы, бандиты, громилы, кастетчики и, разумеется, «ураганы», самая мощная и отчаянная уличная группировка в городе. Логово этой группировки находилось в Южном Бостоне, однако банда запустила свои щупальца и во все остальные районы города.

Логика была простая: бандиты обожают лупить копов, но почти так же они обожают смотреть, как копы сами лупят друг друга. Следовательно, ради такого зрелища преступники соберутся в Механикс-холле.

Лейтенант Эдди Маккенна, крестный отец Дэнни Коглина, решил воспользоваться этим в интересах БУП — Бостонского управления полиции и Службы особых отрядов, которую он возглавлял. Люди Маккенны провели в Механикс-холле весь день, смешавшись с толпой и «закрывая» числившихся в розыске бандитов одного за другим на удивление бескровно. Они просто поджидали, когда объект выйдет из зала (обычно по нужде), ошарашивали его по голове карманной дубинкой и отволакивали в полицейский фургон. Так что к тому времени, как Дэнни вышел на ринг, большинство было уже арестовано. Некоторым удалось ускользнуть через задний ход, и только безнадежно тупые все еще топтались в продымленном зале на полу, липком от пролитого пива.

Секундантом у Дэнни был Стив Койл, его напарник по патрулю. Каждую смену они совершали обход Хановер-стрит, из конца в конец, от пристани Конституции до гостиницы «Кроуфорд-хаус», и Стив всегда был его секундантом и катменом .[10]

К Дэнни, выжившему в 1916 году при взрыве бомбы в полицейском участке на Салютейшн-стрит, коллеги относились с огромным уважением с самого первого года его службы. Он был широкоплечий, темноволосый и темноглазый; многие замечали, что женщины откровенно на него глазеют, причем не только иммигрантки или те, что не стесняются прилюдно курить. А вот Стив был коренастый, толстенький, словно церковный колокол, с круглой красной физиономией; да и ходил слегка враскоряку. Чтобы завоевать внимание прекрасного пола, он с зимы начал петь в барбершоп-квартете: весной это решение сослужило ему хорошую службу, хотя с приближением осени перспективы уже не казались такими радужными.

Стив был невероятно болтлив; про таких говорят: «От него и у аспирина голова заболит». В юном возрасте он лишился родителей и поступил в полицию, не имея никакой протекции, и спустя девять лет по-прежнему оставался рядовым копом. Между тем Дэнни был сыном капитана Томаса Коглина (12-й участок, Южный Бостон) и крестником лейтенанта Эдди Маккенны (Служба особых отрядов). Дэнни состоял в полиции меньше пяти лет, но все в городе знали, что в низших чинах он проходит недолго.

— Между прочим, сукин сын не торопится, а? — Стив обшарил взглядом заднюю часть зала.

В своем излюбленном наряде он прямо-таки приковывал к себе взгляд. Парень где-то вычитал, что самые грозные секунданты — это шотландцы, а потому всегда выходил на ринг в килте — самом натуральном килте в красную клеточку, в шерстяных носках в красно-черных ромбиках, в черном твидовом пиджаке и такого же цвета жилетке о пяти пуговицах, серебристом галстуке, настоящих шотландских ботинках-брогах и шотландской шапочке набекрень. Стив на удивление естественно смотрелся в этом облачении, при том что вообще не был шотландцем.

Зрители, по большей части уже пьяные, в последние час-два все чаще заводились, и в перерывах между боями вспыхивали потасовки. Дэнни прислонился к натянутым канатам и зевнул. Механикс-холл весь провонял потом и перегаром. Вокруг его рук клубился плотный, влажный дым. Вообще-то, ему бы сейчас полагалось ждать у себя в раздевалке, но у него не было своей раздевалки, только скамейка в служебном коридоре, куда за ним пять минут назад и прислали Вудса с 9-го участка.

Вот он и стоял на пустом ринге, поджидая Джонни Грина, а толпа гудела все громче, все раздраженнее. В восьмом ряду один парень врезал другому складным стулом, но сам был настолько пьян, что свалился на свою жертву. К ним протиснулся коп, расчищая себе дорогу с помощью круглого шлема в одной руке и карманной дубинки — в другой.

— Не хочешь сходить за Грином? — спросил Дэнни.

— А ты не хочешь чмокнуть меня в зад? — Стив кивнул на толпу. — Они же бешеные. Килт мне порвут и броги исцарапают.

— Господи, — отозвался Дэнни. — Ты разве не захватил с собой баночку с ваксой? — Он покачался взад-вперед, отрывая спину от канатов и снова опираясь на них. Вытянул шею, повертел кистями. — А вот и фрукт.

— Что? — не понял Стив; бурый кочан латука перелетел через канаты и рассыпался посреди ринга.

— Ошибочка, — признал Дэнни. — Овощ.

— Не важно. — Стив показал рукой: — Явился претендент, между прочим. Как раз вовремя.

Дэнни скользнул взглядом по центральному проходу и увидел Джонни Грина в белом прямоугольнике дверного проема. Зрители почувствовали, что он здесь, и заоборачивались. За Грином маячил его тренер, которого Дэнни узнал, — это был дежурный сержант из 15-го участка, — только вот имени его припомнить не мог. Ряду в пятнадцатом один из парней, служивших в особом отряде у Эдди Маккенны, верзила по имени Гамильтон, насел на какого-то типа, сбил его с ног и поволок по проходу: ковбои из отряда наверняка решили, что можно уже не маскироваться, раз финальный бой вот-вот начнут.

Стива окликнул из-за канатов Карл Миллз, пресс-секретарь БУП. Стив опустился на одно колено, чтобы с ним поговорить. А Дэнни наблюдал, как приближается Джонни Грин. Ему не очень понравилась безуминка в глазах этого парня: Джонни Грин видел толпу зрителей, видел ринг, видел Дэнни — видел и не видел. Он смотрел на все как бы сквозь. Знакомый взгляд: так смотрят ханыги после третьей бутылки или жертвы изнасилования.

Стив подошел к Дэнни и взял его под локоть.

— Миллз мне только что сказал — это будет его третья драка за двадцать четыре часа, между прочим.

— А? Чья?

— Чья? Чертова Грина, вот чья. Вчера вечером — «Корона» в Сомервилле, сегодня утром — паровозное депо в Брайтоне. А теперь тут.

— Сколько было раундов?

— Миллз слышал, вчера вечером он продержался тринадцать, если не больше. Проиграл нокаутом.

— Что же он тогда здесь делает?

— Ему за квартиру платить, — объяснил Стив. — Двое детей, и жена, между прочим, опять ходит с брюхом.

— За квартиру, черт подери?

Толпа уже вскочила на ноги; стены дрожали, стропила тряслись. Если бы крыша сейчас вдруг взяла и улетела в небо, Дэнни вряд ли бы удивился. Джонни Грин вступил на ринг без халата. Он встал в свой угол и похлопал одной перчаткой о другую; глаза у него закатились.

— Он даже не понимает, где он, — заметил Дэнни.

— Еще как понимает, — возразил Стив. — Больше того, выходит на центр.

— Стив, ради бога…

— Бог тут ни при чем. Двигай.

В центре ринга рефери, детектив Билки Нил, сам бывший боксер, положил им руки на плечи:

— Хочу от вас чистого боя. Или чтобы он хоть выглядел чистым. Вопросы есть?

Дэнни произнес:

— Этот парень ничего не видит.

Грин не сводил глаз со своих ботинок:

— Достаточно, чтобы тебе голову отшибить.

— Я сниму перчатки — сосчитаешь, сколько пальцев?

Грин поднял голову и плюнул в Дэнни.

Дэнни отступил назад:

— Какого хрена?

Он стер плевок перчаткой и вытер перчатку о трусы.

Толпа вопила. Грин встретился с Дэнни глазами; взгляд его ускользал.

— Желаешь отказаться — валяй. Только при всех, а я заберу призовые.

— Я не отказываюсь.

— Тогда дерись.

Билки Нил нервно и злобно оскалился:

— Народ начинает терять терпение, джентльмены.

Дэнни указал перчаткой:

— Да ты посмотри на него, Нил.

— По-моему, он в полном порядке.

— Чушь. Я…

Прямой удар Грина достал его подбородок. Билки Нил попятился и махнул рукой. Гонг. Толпа взревела. Грин послал еще один прямой удар — Дэнни в горло.

Публика просто обезумела.

Дэнни занял позицию для удара и зажал Грина. Пока Джонни осыпал его «кроличьими ударами» ,[11] Дэнни предложил:

— Сдавайся.

— Иди на хрен. Мне надо… Я…

Дэнни почувствовали, как по спине у него течет что-то теплое. Он расцепил клинч.

Джонни приподнял голову; розовая пена пузырилась у него во рту, текла по подбородку. Так он, опустив руки, простоял секунд пять — на ринге целая вечность. Дэнни заметил, какое у него стало детское выражение лица.

А потом его глаза сузились. Плечи ссутулились. Кулаки поднялись. Позже врач объяснит Дэнни (когда у того хватит глупости спросить), что тело в условиях экстремальной нагрузки зачастую совершает чисто рефлекторные движения. Знай это Дэнни тогда, все, может быть, обернулось бы по-другому. Хотя кулак, поднимающийся на боксерском ринге, всегда воспринимается однозначно. Плечо Дэнни само дернулось, и его правый кросс попал Грину в висок.

Инстинкт. Чистый инстинкт.

Когда рефери начал отсчет, от Джонни уже мало что оставалось. Он лежал на настиле, пиная его пятками, сплевывая розовые сгустки. Голова у него моталась. Губы по-рыбьи хватали воздух.

«Три боя за сутки? — подумал Дэнни. — С ума, что ли, сошел?»

Впрочем, Джонни выжил. И потом отлично себя чувствовал. Конечно, на ринг ему больше не выйти, но уже через месяц он снова нормально говорил. А через два месяца перестал хромать и кривить влево рот.

Перед Дэнни стояла другая проблема. Не то чтобы он чувствовал свою ответственность; впрочем, иногда чувствовал, но напоминал себе, что Грина хватил удар еще до того, как он ему врезал. Скорее его заботила собственная судьба: всего за два года Дэнни испытал многое, от взрыва на Салютейшн-стрит до утраты любимой женщины, Норы О’Ши, служанки-ирландки, работавшей в доме у его родителей. Роман их с самого начала казался обреченным, и Дэнни с ней порвал, но с тех пор, как она ушла из его жизни, эта жизнь утратила для него всяческий смысл. И вот теперь он чуть не убил Джонни Грина на ринге в Механикс-холле. И все — за двадцать один месяц. Неудивительно, что он задавался вопросом, за что его так невзлюбил Господь Бог.

Лютер лишился работы на военном заводе в сентябре. Утром, как ни в чем не бывало, пришел в цех и обнаружил желтый листок бумаги, прилепленный к его верстаку. Была среда, и накануне он, как обычно, оставил сумку с инструментами под верстаком, завернув каждый в промасленную тряпку. Они были его собственностью, ему их подарил дядюшка Корнелиус. Старик ослеп еще до его рождения. Когда Лютер был мальчишкой, Корнелиус частенько сидел на террасе и, достав из кармана спецовки бутылочку машинного масла, которую всегда носил при себе, протирал весь набор. Он знал каждый предмет на ощупь и разъяснял Лютеру: вот это — разводной ключ, так-то, парень, запомни накрепко, а ежели кто не может сразу пальцами определить размер гайки или болта, завсегда действует разводным, что твоя обезьяна, потому ключ этот и прозвали «обезьяньим».

Он учил Лютера обращаться со всеми этими штуковинами, чтобы тот в конце концов изучил их так же, как он сам. Он завязывал мальчику глаза — тот знай себе хихикал на прогретой солнцем террасе, — а потом давал ему болт и просил подогнать по нему губки ключа, снова и снова, пока повязка не переставала забавлять Лютера, пока пот не начинал разъедать ему глаза. И со временем руки Лютера научились «видеть» предметы, чувствовать их запах и вкус, иногда он даже подозревал, что его пальцы различают цвета прежде, чем глаза. Наверно, потому-то он ни разу в жизни и не упустил бейсбольного мяча. И за работой ни разу в жизни не порезался. Ни разу не размозжил большой палец, стоя за сверлильным станком, ни разу не раскровянил руку, ухватившись не за тот конец лопасти воздушного винта, когда эту лопасть подымал. И это притом что глаза его все время смотрели куда-то вдаль, сквозь жестяные стены цеха, и он вдыхал запах внешнего мира, зная, что когда-нибудь окажется там, снаружи, далеко-далеко отсюда, и уж там-то будет просторно.

На желтой полоске бумаги стояло: «Зайди к Биллу». Вот и все. Но Лютер почуял в этих словах что-то такое, что заставило его нагнуться, извлечь из-под верстака потрепанную кожаную сумку с инструментами и захватить ее с собой, в кабинет начальника смены. Он держал ее в руке, когда Билл Хекмен, вечно вздыхавший, с вечно грустными глазами, не такой уж плохой парень, хоть и белый, сказал:

— Лютер, нам придется тебя уволить.

Лютер почувствовал, что будто бы исчезает, проваливается внутрь себя, делается малюсеньким, словно кончик иголки. Он сжался до почти неразличимой точечки в глубине своего же черепа и глядел на собственное тело, стоящее перед Билловым столом, ожидая, когда эта внутренняя точечка велит ему снова пошевелиться.

Да так и надо себя вести с белыми, когда они тебе смотрят в глаза. Потому что они говорят таким тоном, только когда просят о чем-то, что уже решили отобрать, или когда сообщают дурные вести, вот как сейчас.

— Ясно, — произнес Лютер.

— Не мое решение, прямо тебе скажу, — объяснил Билл. — Парни скоро вернутся с войны, и им понадобится работа.

— Война-то все идет, — заметил Лютер.

Билл грустно улыбнулся ему, как улыбаешься псу, которого очень любишь, но никак не можешь обучить садиться или кувыркаться по земле.

— Война все равно что кончилась. Мы знаем, поверь.

Лютер смекнул, что под этим «мы» он разумеет компанию, и рассудил, что уж ежели кто знает, так это ихняя компания, ведь они ему регулярно платят жалованье за то, что он помогает им делать оружие аж с пятнадцатого года, то есть еще с тех пор, когда Америка, судя по всему, и думать не думала встревать в эту бойню.

— Ясно, — повторил Лютер.

— Ты здесь отлично потрудился, и мы тебе, конечно, пытались подыскать местечко, чтобы ты с нами остался, но скоро вернется масса наших парней, они дрались как черти, и дядя Сэм захочет их отблагодарить.

— Ясно.

— Слушай, — произнес Билл немного раздосадованно, точно Лютер напрашивался на ссору, — ты ведь сам понимаешь, верно? Ты же не хочешь, чтобы мы выставили этих ребят, этих патриотов на улицу. Куда это годится, Лютер? Никуда не годится, прямо тебе скажу. Да ты и сам не сможешь смотреть им в глаза, когда пойдешь по улице и встретишь кого-нибудь из этих парней. Только представь: он бегает, ищет работу, а у тебя в кармане жирненькая зарплата.

Лютер ничего не ответил. Не стал ему говорить, что среди этих ребят-патриотов, которые рискуют жизнью ради страны, полно цветных, но он голову даст на отсечение — не получат они эту работу. Елки-палки, да он что угодно готов поставить — приди он через год на этот самый завод, чернокожие попадутся ему разве что среди уборщиков, среди тех, кто опорожняет мусорные корзины в кабинетах да подметает металлическую стружку в цехах. И он не стал спрашивать, сколько из этих белых ребят, которые заменят цветных, на самом деле сражались за океаном — или же они получили свои нашивки и ордена в Джорджии или где-нибудь в Канзасе, за печатанье на машинке и прочие геройские подвиги в том же роде. Лютер держал рот на замке, пока Билл не устал спорить сам с собой и не сказал ему, куда зайти за жалованьем.

В тот день, когда «Ред Сокс» играли первый домашний матч Мировой серии против «Кабс», дежурный сержант 1-го участка Джордж Стривакис вызвал Дэнни и Стива к себе в кабинет и поинтересовался, хорошо ли они переносят качку.

— Простите, что́ переносим, сержант?

— Качку. Портовая полиция собирается навестить один корабль. Вы как, готовы подключиться?

Дэнни и Стив переглянулись и пожали плечами.

— Откровенно говоря, — признался Стривакис, — там у них заболел кое-кто из солдат. Капитан Медоуз выполняет предписание заместителя шефа, а тот — распоряжение самого О’Миры. Приказано разобраться и чтобы как можно меньше шума.

— Серьезная болезнь? — осведомился Стив.

Стривакис пожал плечами.

Но Койл не унимался и фыркнул ему в лицо:

— Так серьезная болезнь, Джордж?

Еще одно пожатие плеч. Дэнни забеспокоился: старина Джордж Стривакис явно что-то скрывал.

— Почему именно мы? — спросил Дэнни.

— Потому что уже десять человек отказались. Вы — одиннадцатый и двенадцатый.

— Вот как, — произнес Дэнни.

Стривакис подался вперед:

— Нам нужно, чтобы два способных сотрудника выступили в качестве представителей полицейского управления города Бостона. Сплаваете на эту посудину, оцените ситуацию, примете решение. Если успешно справитесь с заданием, получите отгул на полдня и вечную благодарность своего любимого управления.

— Нам бы хотелось получить побольше, — заявил Дэнни. Он глянул через стол на сержанта. — При всем уважении к нашему возлюбленному управлению, разумеется.

В конце концов они пришли к соглашению: оплата медицинских услуг, если они заразятся от солдат; выходной в ближайшие две субботы; к тому же ведомство обещает взять на себя расходы за три стирки их формы.

— Вот ведь торгаши, — произнес Стривакис и пожал им руки, скрепляя договор.

Воскресным днем Дэнни отправился в Южный Бостон, в отцовский дом, чтобы повидаться со Старейшинами. Воскресный обед в доме Коглинов считался мероприятием политическим, и, пригласив его присоединиться к ним в обеденный час, Старейшины словно бы поднимали его на более высокую ступень. Дэнни в глубине души надеялся, что одна из причин — значок детектива, на который вот уже несколько месяцев намекали и отец, и дядя Эдди. Ему двадцать семь, и он стал бы самым молодым детективом в истории БУП.

Накануне вечером отец ему позвонил:

— Поговаривают, старина Джордж Стривакис тронулся умом.

— Я не замечал, — ответил Дэнни.

— Он отправил тебя на задание, — напомнил отец. — Верно?

— Он предложил, я согласился.

— Направил тебя на корабль, полный зачумленных солдат.

— По-моему, это не чума.

— А что же это, по-твоему?

— Видимо, острая пневмония. «Чума» — слишком уж громкое слово, сэр.

Отец вздохнул:

— Не понимаю, что тебе взбрело в голову.

— Значит, Стив один должен был этим заниматься?

— Если необходимо.

— Получается, его жизнь дешевле моей.

— Он Койл, а не Коглин. Мне, видишь ли, незачем оправдываться, когда я защищаю своих родных.

— Кто-нибудь должен был это сделать, папа.

— Но не кто-то из Коглинов, — возразил отец. — Не ты. Тебя растили не для того, чтобы ты играл в игры со смертью.

— «Защищать и служить», — процитировал Дэнни.

До него донесся едва слышный вздох.

— Завтра обед. Ровно в четыре. Или это для тебя недостаточно рискованное занятие?

— Как-нибудь справлюсь, — улыбнулся Дэнни, но отец уже повесил трубку.

Через неделю после того, как Лютер вступил в законный брак, они с Лайлой подыскали себе домик близ Арчер-стрит, на Элвуд-авеню, с одной спальней, водопроводом и удобствами. Лютер в бильярдной «Золотая гусыня» потолковал с ребятами, и они рассказали, что ежели нужна работа, то стоит заглянуть в гостиницу «Талса», по ту сторону железной дороги на Санта-Фе, в белой части города. Там денежки просто сыплются с веток, Деревня.

Лютер не обижался, что они его обзывают Деревней, главное, чтоб не слишком к этому привыкали. Он двинул в ту гостиницу и поговорил там с одним типом по имени Старик Байрон Джексон. Этот самый Старик Байрон (все его так звали, даже те, что постарше его) возглавлял профсоюз носильщиков. Он сказал, что для начала поставит Лютера лифтером, а там посмотрим.

Так что Лютер начал работать на лифтах, и даже это оказалось сущей золотой жилой: постояльцы ему давали по четвертаку [30] почти всякий раз, когда он поворачивал рычаг или открывал дверцы. Да уж, Талса просто купалась в нефтяных деньгах! Здесь разъезжали на самых больших авто и носили самые большие шляпы и самые шикарные наряды, здесь мужчины курили сигары толщиной с бильярдный кий, а женщины вовсю благоухали духами и пудрой. В Талсе все ходили быстро. Здесь быстро ели с больших тарелок и быстро пили из высоких стаканов. Мужчины то и дело хлопали друг друга по спине, наклонялись, шептали что-то друг другу на ухо и разражались хохотом.

После работы все носильщики, лифтеры и швейцары тянулись обратно в Гринвуд. Они вваливались в бильярдные и бары возле Первой и Адмирал-стрит и уж там вовсю пили, и танцевали, и дрались. Одни нажирались индейским пивом «чокто» и ржаным виски, другие кайфовали от опиума или — в последнее время все чаще — от героина.

Лютер покорешился с этими ребятами всего недели две, когда кто-то из них мимоходом спросил, не желает ли он — явно парень не промах — малость подзаработать на стороне. И не успел он оглянуться, как уже собирал ставки в подпольной лотерее у Скиннера Бросциуса, которого уважительно звали Деканом оттого, что он, как все отлично знали, внимательно приглядывал за своей паствой и обрушивал на отступников гнев Господень. Рассказывали, что давно в Луизиане этот самый Декан Бросциус был знатный игрок, выиграл кругленькую сумму в ту же ночь, когда кого-то там порешил, и события эти вполне могли быть как-то связаны. И явился в Гринвуд с полным карманом зелененьких и с несколькими девицами, которых тут же начал сдавать внаем. Когда же девицы стали задумываться о деловом партнерстве в этом предприятии, он каждую прилично вознаградил и отпустил на все четыре стороны, после чего нанял выводок девушек посвежее, уже и думать не думавших ни о каком партнерстве. Затем этот самый Декан Бросциус расширил бизнес, занявшись барами, подпольными лотереями, индейским пивом, героином, опиумом, и всякий гринвудец, который трахался, нюхал, кололся, выпивал или делал ставки, сразу же знакомился или с Деканом, или с кем-то, кто на него работал.

Декан Бросциус весил больше четырехсот фунтов. Мягко говоря, побольше. И частенько, выбираясь подышать вечерним воздухом где-нибудь в районе Первой и Адмирал-стрит, он проделывал это в старом деревянном кресле-качалке немалых размеров, к которому кто-то приладил колесики. У Декана имелись двое подручных, скуластых, тощих как смерть, настоящих сукиных сынов, по кличке Франт и Дымарь, и вечерами и ночами они его катали по городу, а он распевал. Голос у него был прекрасный, высокий и сильный. Он пел то спиричуэлс, то каторжные песни, то даже «Я житель ночи в городке рассветном», переделав ее на собственный манер, и получалось у него, черт побери, куда лучше, чем на пластинке у белого Байрона Харлана .[31] И вот, стало быть, он раскатывал туда-сюда по Первой улице и пел таким расчудесным голосом, что некоторые даже поговаривали, будто Господь отнял этот самый голос у кое-кого из своих ангелов, чтобы не порождать зависть в рядах небесного воинства. Между тем Декан Бросциус хлопал в ладоши, лоб у него покрывался бисеринками пота, и его широченная улыбка сияла, как радужная форель, так что народ даже забывал, кто он такой есть, этот самый Декан. Но если затесывался в толпу какой-нибудь его должник, то за всеми этими улыбками, и бисеринками пота, и сладким пением он видел нечто такое, что навсегда отпечатывалось и в нем, и в его детях, даже если он еще не произвел их на свет.

Джесси Болтун сообщил Лютеру, что в последний раз, когда кто-то серьезно наехал на Декана («Я хочу сказать — наехал без-всякого-уважения», — уточнил Джесси), тот встал и просто-напросто уселся на этого сукина сына. Поерзал на месте, дожидаясь, пока замолкнут вопли, потом глядь — а негр-то сковырнулся.

— Ты б мне раньше это дело обсказал, пока я к нему еще не нанялся, — заметил Лютер.

— Да ты ж собираешь ставочки в грязной лотерее, Деревня. Думаешь, такой штукой станет заправлять кто-нибудь симпатичный?

— Сколько раз тебе говорить, хватит звать меня Деревней, — отозвался Лютер.

Они закладывали в «Золотой гусыне» после того, как целый день улыбались белым по ту сторону железки, и Лютер чувствовал: спиртного в его жилах уже столько, что ничего для него сейчас нет невозможного.

Скоро у Лютера будет полно времени, чтобы поразмыслить, как это он докатился до собирания ставок для Декана, и он не сразу поймет, что деньги тут были ни при чем: черт побери, да в гостинице «Талса», если, понятное дело, учитывать чаевые, он заколачивал в два раза больше, чем на военном заводе. И ведь не то чтоб ему хотелось сделать карьеру вымогателя. Слава богу, в Колумбусе он навидался тех, кому не терпелось вскарабкаться по этой лесенке. Обычно они с нее быстро падали с громкими воплями. Тогда почему? Видно, причиной тому был их дом на Элвуд-авеню, словно бы обступавший его, врезаясь ему в плечи всеми своими карнизами. И еще Лайла: ну да, уж как он ее любил, даже сам иногда удивлялся, до чего сильно, и когда она просыпалась, помаргивая со сна, сердце у него просто вспыхивало.

Но не успел он свыкнуться с этой самой любовью, немного ее обмозговать, спокойно порадоваться ей, как — глядь — у Лайлы в животе уже его ребенок, а ведь ей только двадцать, да и Лютеру всего-навсего двадцать три. Ребенок — ответственность до самого-самого конца жизни. Существо, которое будет взрослеть, пока ты будешь стареть. Которому наплевать, что ты устал, что ты пытаешься сосредоточиться на чем-то еще, что тебе хочется поваляться со своей женщиной. Ребенок просто есть, его вбрасывает в самую сердцевину твоей жизни, и он орет до посинения.

Лютер, который собственного отца никогда не знал, сейчас был, черт побери, уверен, что до ответственности он дорастет в свое время, но покамест ему хотелось пожить на всю катушку, — жизнью, сдобренной для остроты кое-какой опасностью, чтоб было что вспомнить, когда он будет сидеть в своей качалке и возиться с внучатами. Они будут смотреть, как старик по-дурацки улыбается, а он будет вспоминать молодого бычка, колобродившего по ночам с Джесси и преступавшего закон совсем чуть-чуть, просто чтоб показать, что этому самому закону не подчиняется.

Джесси Болтун стал первым и самым близким другом из тех, которыми он обзавелся в Гринвуде, и скоро это обернулось кое-какими проблемами. Первое имя у него было Кларенс, второе — Джессап; обычно звали его Джесси, а еще чаще — Джесси Болтуном. Что-то в нем было такое, что привлекало к нему и мужчин, и женщин. Он служил коридорным и запасным лифтером в гостинице «Талса», и у него был прямо-таки дар поднимать всем настроение, так что благодаря ему день пролетал как птичка. То, что Джесси наградили кличкой, было только справедливо, ибо сам он постоянно проделывал это с каждым встречным (он-то в первый раз и обозвал Лютера Деревней, дело было в «Золотой гусыне»), и клички эти слетали у него с языка так быстро и такие меткие, что обычно их обладателя сразу же все начинали называть тем прозвищем, которым окрестил его Джесси.

Джесси, бывало, сновал по вестибюлю «Талсы», толкая перед собой латунную тележку или волоча чьи-нибудь чемоданы, то и дело выкликая: «Как жисть, Стройняга?» или: «Сам же знаешь, это чистая правда, Тайфунчик», вечно прибавляя: «Хе-хе, точно-точно», и еще до ужина все начинали Бобби звать Стройнягой, а Джеральда — Тайфунчиком, и такой обмен обыкновенно всем приходился по вкусу.

А еще Лютер с Джесси Болтуном устраивали в часы затишья гонки на лифтах; а еще они, работая у багажной стойки, заключали пари, сколько через них пройдет чемоданов, и они носились как угорелые и все время сияли-улыбались белым, которые звали их обоих Джорджами, хотя на них обоих висели латунные таблички с именами. И уже после того, как они возвращались назад в Гринвуд, перейдя через железную дорогу, ведущую к Фриско, и наклюкивались в барах и тирах близ Адмирал-стрит, они все равно не теряли бодрости, потому что оба были остры на язык и быстры на ноги, и Лютер чувствовал, что между ними установилось братство, которого ему здесь очень не хватало, — такое братство было у него в Колумбусе с Клещом Джо Бимом, Энеем Джеймсом и некоторыми другими, с кем он гонял мячик, выпивал и, пока не появилась Лайла, бегал по бабам.

Да, в Гринвуде жизнь по-настоящему расцветала по вечерам, под щелканье киев, под звуки гитар и саксофонов, с выпивкой, со всеми этими мужиками, расслаблявшимися после того, как их столько часов подряд называли «Джорджами», «сынками», «малыми», в зависимости от того, что взбредет в голову белому. И если после человек расслабляется с другими такими же, это не только простительно, но и понятно, от него можно этого ожидать — ожидать, что в конце такого вот дня он отдохнет как следует, в хорошей компании.

Джесси был не только проворный парень (а они с Лютером собирали ставки в одной зоне, притом проделывали это быстро), но и парень крупный. Пускай и не такой крупный, как Декан Бросциус, но здоровенный, чего уж там. И не дурак насчет героина. А также насчет жареных цыплят, ржаного виски, толстозадых баб, болтовни, пива «чокто» — но героин он любил больше всего, что да, то да.

— Черт подери, — говаривал он, — негритосу вроде меня нужна какая-то штука, чтобы сбавить прыть, а то белые его пристрелят, и он не успеет захватить весь мир. Скажи, я прав, Деревня? Ну, скажи. Потому что, как ни крути, это так, сам знаешь.

Штука в том, что эта самая потребность (а она у Джесси была под стать ему самому — не хилая) обходилась дороговато, и, хотя он нахватывал больше чаевых, чем любой другой в «Талсе», проку от этого было мало, потому что в конце смены все чаевые валили в общий котел и делили поровну. И хотя он собирал ставки, работая на Декана, и работа эта, ясное дело, оплачивалась (сборщики получали по два цента с каждого доллара, какой потеряет клиент, а гринвудские клиенты теряли почти все, что ставили), — Джесси не удавалось сводить концы с концами.

Вот он и мухлевал, утаивал доходец.

Ставки в подпольной лотерее принимались во владениях Декана Бросциуса по одному простому закону, проще некуда: без всяких там кредитов. Желаешь поставить дайм на какой-нибудь номер — будь любезен, плати сборщику одиннадцать центов, пока он не ушел из твоего сектора. Потому как один цент — комиссионные. Ставишь полдоллара — раскошелься на пятьдесят пять центов. Ну и так далее.

Декан Бросциус считал, что нет смысла охотиться за пригородными неграми и выколачивать из них деньги. Для взимания серьезных долгов у него имелись серьезные люди, а отрывать неграм руки-ноги ради каких-то грошей — этим он не мог себе позволить заморачиваться. Но этими самыми грошами, если их сложить, можно было бы набить несколько почтовых мешков, да что там, целый сарай, в те славные деньки, когда люди верили, что удача прямо-таки носится в воздухе.

А поскольку сборщики таскали эту самую наличность с собой, вполне понятно, что Декану Бросциусу приходилось отбирать ребят, которым он доверял. Но Декан не стал бы Деканом, если бы верил каждому встречному-поперечному, и Лютер всегда держал в уме, что за ним наверняка приглядывают. Не каждый раз, так через раз. Сам он никогда не видал этих самых приглядывающих, но, когда работаешь, иметь это в виду не повредит.

Джесси произнес:

— Переоцениваешь ты Декана, парень. Не может он повсюду расставить своих шпиков. И даже если так, они ж все равно люди-человеки. Вот ты станешь за стол, и где им различить, придет играть один только папаша — или в придачу еще и мамаша, дедуля и дядя Джим? Ты ведь, ясное дело, не схапаешь у них все четыре доллара. А если ты стянешь всего один? Кто увидит? Всеведущий Господь? Да и то, если только он смотрит. Но Декан-то никакой не Господь.

Чего уж там. Понятно, не Господь. Декан — совсем другая статья.

Джесси ударил по пирамиде из шести шаров и промазал. Глянул на Лютера, лениво пожал плечами. По его масленым глазам Лютер заключил, что он кольнулся — видать, в ближайшем темном переулочке, пока Лютер отлучался в уборную.

Лютер закатил шар номер двенадцать.

Джесси оперся на кий, чтобы не упасть, потом пошарил за спиной, нащупывая кресло. Убедившись, что оно в точности у него под задницей, опустился в него и причмокнул.

Лютер не удержался:

— Твоя дурь тебя когда-нибудь прикончит, парень.

Джесси улыбнулся и погрозил ему пальцем:

— Сейчас-то она мне ничегошеньки не делает, окромя хорошего, так что заткни-ка пасть и бей по шарам.

В том-то и штука, когда разговариваешь с Джесси: тебе он может что угодно сказать, но ему — ни-ни. Он жутко раздражался, когда слышал разумные вещи. Здравый смысл прямо-таки оскорблял Джесси.

Как-то раз он заявил Лютеру:

— Не считай, что какое-нибудь занятие — чертовски хорошее только потому, что все им занимаются, ясно?

— Но это и не значит, что оно плохое.

Джесси улыбнулся своей знаменитой улыбкой. Эта улыбка частенько помогала ему заполучить женщину или халявную выпивку.

— Значит. Еще как значит, Деревня.

Да уж, женщины его обожали. Собаки, едва его завидев, начинали кувыркаться, просто уписывались от радости, и детишки бежали за ним, когда он шел по Гринвуд-авеню, словно из его штанин вылетали на мостовую игрушки.

Лютер закатил шестерку, потом пятерку, а когда снова поднял глаза, Джесси уже клевал носом. Из уголка рта у него свисала слюна, а руками и ногами он обвил кий, точно решил, что эта палка станет для него отличненькой супругой.

Ничего, тут за ним присмотрят. Может, посадят в задней комнате, если придет много народу. А нет, так просто оставят в покое, пусть его сидит где сидит. Так что Лютер поставил кий, снял с крючка шляпу и вышел в гринвудские сумерки. Ему хотелось где-нибудь перекинуться в картишки, всего-то кон-другой, не больше. В комнатенке над бензоколонкой. Сейчас там как раз играли, и, когда он себе это представил, у него так и засвербело в черепушке. Но за короткое время, проведенное в Гринвуде, он и так уже успел слишком много проиграть. Собирая чаевые в «Талсе» и ставки для Декана, он изо всех сил старался, чтобы это не дошло до Лайлы, чтобы она не могла сообразить, сколько он просадил. А ведь еще чуть-чуть — и догадается.

Лайла. Он обещал, что сегодня придет до захода солнца, а оно уже давно закатилось, и небо стало темно-синее, а река Арканзас — серебристо-черная. Вокруг сгущалась ночь, полная музыки, но Лютер глубоко вздохнул и как честный муж отправился домой.

Дэнни познакомился с Тессой Абруцце в то время, когда жители стали один за другим заболевать. Поначалу газеты утверждали, что заражены лишь солдаты в Кэмп-Дэвенсе и инфекция не распространяется за его пределы. Но тогда же на улицах района Куинси упали замертво двое штатских, и люди в городе все чаще предпочитали отсиживаться дома.

На свой этаж он поднялся по узкой лестнице с охапкой пакетов и свертков со свежевыстиранной одеждой, завернутой в коричневую бумагу: работа прачки с Принс-стрит, вдовы, которая по десятку раз в день загружала все новое и новое белье в ванну, стоявшую у нее на кухне. Он попытался изловчиться и вставить ключ в замочную скважину, не выпуская пакетов, но после двух неудачных попыток все-таки опустил их на пол; как раз в это время из своей комнаты в дальнем конце коридора вышла молодая женщина.

— Signore, signore, — произнесла она нерешительно, словно не была уверена, что ради нее стоит беспокоиться. Ладонью она опиралась о стену, по ногам у нее струилась розовая водица, капала на лодыжки.

Дэнни удивился, что он раньше никогда ее не встречал. Потом подумал, не грипп ли у нее. Потом обратил внимание, что она беременна. Замок щелкнул, дверь открылась, и он пинком загнал свои пакеты внутрь, потому что вещи, оставленные в коридоре норт-эндского дома, не залеживаются там долго. Он захлопнул дверь, подошел к женщине и увидел, что нижняя часть ее платья промокла насквозь.

Она по-прежнему опиралась о стену, темные волосы падали на лицо, зубы были сцеплены намертво, как редко у какого покойника.

— Dio, aiutami. Dio, aiutami ,[35] — приговаривала она.

Дэнни спросил:

— Где ваш муж? Где акушерка?

Он взял ее за руку, и она впилась пальцами в его ладонь так, что его до самого локтя ожгло болью. Она глядела на него, выпучив глаза, и бормотала что-то по-итальянски с такой скоростью, что он не мог ничего понять, и тут он сообразил, что она не знает ни слова по-английски.

— Миссис ди Масси. — Голос Дэнни эхом прокатился по лестничному колодцу. — Миссис ди Масси!

Женщина только крепче стиснула его руку и громко застонала сквозь зубы.

— Dove è il vostro marito? [36] — спросил Дэнни.

Она несколько раз покачала головой. Дэнни понятия не имел, что это означает: то ли у нее вообще нет мужа, то ли он где-то в другом месте.

— Сейчас… la… — Он пытался вспомнить, как по-итальянски «акушерка». Он погладил ее по тыльной стороне кисти и проговорил: — Ш-ш-ш. Все в порядке. — Он посмотрел в ее округленные, обезумевшие глаза. — Погодите… сейчас… la ostetrica! — Дэнни обрадовался, что наконец отыскал слово, и тут же перешел на английский: — Да. Где?.. Dove è? Dove è la ostetrica? [37]

Женщина ударила кулаком в стену. Она вонзила ногти в его ладонь и издала такой пронзительный вопль, что он во все горло заорал:

— Миссис ди Масси! — чувствуя, что впадает в панику, такую же, как в его первый день полицейской службы, когда он вдруг понял, что весь мир считает: его святая обязанность — решать все проблемы человечества.

Она закричала прямо ему в лицо:

— Faccia qualcosa, uomo insensato! Mi aiuti! [38]

Дэнни не все понял, но слов «болван» и «помогите» хватило, чтобы он потянул женщину к лестнице.

Она обхватила его сзади, навалилась ему на спину, и так они спустились по лестнице и вышли на улицу. До Массачусетской общей больницы было далеко, а он не видел поблизости ни единого такси и даже никаких грузовиков, только пешеходы так и кишели здесь в этот базарный день. Дэнни подумал, что если базарный день, то — черт побери! — должны же где-то найтись и грузовики, верно ведь, — но нет, лишь толпы народа, фрукты, овощи, вечные свиньи, сопящие на своей соломе у булыжной мостовой.

— Хеймаркетская больница, — произнес он. — Она ближе всего. Понимаете?

Она быстро кивнула, и он понял, что она реагирует на его интонацию, а не на слова, и они стали прокладывать путь сквозь толчею, и им начали уступать дорогу. Дэнни несколько раз выкликнул: «Cerco un’ ostetrica! Un’ ostetrica! Cè qualcuno che conosce un’ ostetrica?» [39] — но в ответ получал только сочувственные покачивания головой.

Они выбрались из толпы; женщина выгнулась, застонала негромко и напряженно, и Дэнни подумал, что она вот-вот выкинет младенца прямо на улицу, в двух кварталах от Хеймаркетской больницы неотложной помощи. Этого не произошло, но у нее подкосились ноги, и она стала падать. Подхватив ее на руки, он, покачиваясь и спотыкаясь, продолжил путь. Она была не такая уж тяжелая, но все время извивалась и колотила его в грудь.

Они миновали несколько кварталов. За это время Дэнни успел оценить, насколько она красива даже в мучениях. Неизвестно, благодаря им или вопреки, но она была прекрасна. Уже на подходе к больнице она обвила его шею руками и все повторяла ему в ухо: «Dio, aiutami. Dio, aiutami».

Дэнни ввалился вместе с ней в первую попавшуюся больничную дверь, и они оказались в коричневом коридоре с полами из темного дуба, тускло-желтыми лампами и одной-единственной скамейкой. На скамейке, положив ногу на ногу, сидел врач и курил папиросу. Они шли к нему по коридору, а он просто сидел и смотрел на них.

— Что вы здесь делаете? — спросил он.

Дэнни, по-прежнему державший женщину на руках, произнес:

— Вы что, серьезно?

— Вы вошли не в ту дверь. — Он погасил папиросу в пепельнице, встал и внимательно оглядел женщину. — Давно у нее схватки?

— Воды отошли минут десять назад. Больше я ничего не знаю.

Врач положил ей одну ладонь под живот, а другую — на темя. Затем смерил Дэнни спокойным и непроницаемым взглядом.

— Эта женщина уже рожает.

— Я знаю.

— У вас на руках, — уточнил доктор, и Дэнни чуть не уронил ее.

— Ждите здесь, — произнес врач и исчез за двойными дверями в середине коридора.

За ними что-то загромыхало, и вскоре доктор появился снова, с железной каталкой, одно колесико которой проржавело и издавало пронзительный скрип.

Дэнни опустил женщину на каталку. Глаза у нее теперь были закрыты, дышала она все так же прерывисто. Дэнни посмотрел на свои мокрые руки и грудь. Оказалось, что они перепачканы кровью. Он показал свои руки доктору.

Врач кивнул и спросил:

— Ее фамилия?

— Я не знаю, — ответил Дэнни.

Услышав это, доктор нахмурился; потом он повез каталку мимо Дэнни и через все те же двойные двери, и Дэнни услышал, как он зовет медсестру.

В конце коридора Дэнни отыскал ванную. Бурым мылом он вымыл руки до плеч, глядя, как кровь розовым водоворотом закручивается в раковине. Перед глазами у него стояло лицо этой женщины. Нос с легкой горбинкой, припухшая верхняя губа, едва заметная, из-за смуглости кожи, родинка под подбородком. В ушах у него отдавался ее голос, и он до сих пор ощущал руками ее бедра и зад.

В дальнем конце коридора он обнаружил маленький зал — приемную. Он прошел туда и сел между пациентами — перевязанными и шмыгающими. Один парень снял черную шляпу-котелок, и его в нее вырвало. Он заглянул в шляпу, потом с озадаченным видом огляделся. Осторожно поставил шляпу под деревянную скамью, вытер рот платком, откинулся назад, привалившись к стене, и закрыл глаза.

Некоторые сидели в медицинских масках, время от времени заходясь сырым кашлем. Дежурная сестра тоже была в маске. Никто не говорил по-английски, кроме извозчика, которому переехало ноги телегой. Он поведал Дэнни, что это случилось вот прямо тут, перед входом, а то бы он, ясное дело, потопал в настоящую больницу для американцев. Несколько раз он косился на подсохшую кровь у Дэнни на животе, но ничего не спросил.

Вошла смуглая плотная женщина с тоненькой, почти желтой дочерью-подростком. Девочка кашляла без остановки, в груди у нее при этом гулко клокотало. Извозчик первым потребовал у медсестры маску, но к тому времени, как миссис ди Масси отыскала Дэнни в приемной, сам он тоже сидел в маске, чувствуя себя глуповато и как-то пристыженно.

— Почему вы в этой штуке, полисмен Дэнни? — спросила миссис ди Масси, присаживаясь рядом с ним.

Дэнни стянул маску:

— Здесь только что была очень больная женщина.

— Сейчас многие болеют, — произнесла она. — Я советую свежий воздух. Советую, пусть выходят на крыши. Все говорят, я сумасшедшая. И сидят дома.

— Вы слышали, что…

— Тесса, о да.

— Тесса?

Миссис ди Масси кивнула:

— Тесса Абруцце. Вы ее сюда донес?

Дэнни кивнул.

Она хихикнула:

— Вся округа язык чешет. Говорят, вы не так силач, как кажешься.

— Неужели? — улыбнулся Дэнни.

— О да, — ответила она. — Говорят, коленки гнулись, а Тесса не такая тяжелая.

— Вы сообщили ее мужу?

— Пф-ф! — Миссис ди Масси ударила кулачком воздух. — Нет мужа. Только отец. Хороший человек. Но дочь…

— Значит, вы ее не особенно уважаете, — заключил Дэнни.

— Я бы плюнула, — проговорила она, — но пол чистый.

— Тогда почему вы пришли?

— Она мой жилец, — ответила миссис ди Масси просто.

Дэнни положил ей ладонь на плечо, и маленькая старушка принялась слегка покачиваться, болтая ногами, не достававшими до пола.

Лютер один-одинешенек гонял шары в «Золотой гусыне», когда подгреб Джесси и объявил, что Декан, мол, желает их видеть. В «Гусыне» было пусто, потому как и в самом Гринвуде тоже было пусто, да и во всей Талсе. Грипп налетел как пыльная буря, и почти в каждой семье кто-нибудь его да подхватил, а половина из тех, кто подхватил, уже поумирала. Теперь по закону запрещалось выходить на улицу без маски, и большинство дельцов в грешном конце Гринвуд-авеню позакрывали свои лавочки, хотя старый Кельвин, заправлявший «Гусыней», высказался в том смысле, что все равно будет и дальше работать, что бы там ни случилось, потому как ежели Господь захочет прибрать его, старого потертого Кельвина, со всеми потрохами, то пускай забирает, Ему видней, какую Он там из него извлечет пользу. Так что Лютер зашел и упражнялся один, ему нравилось, как звонко щелкают шары в тишине.

Гостиница «Талса» закрылась до лучших времен, то есть пока люди не перестанут синеть, и никто теперь не делал никаких ставок, так что деньжат сейчас было ну никак не заработать. Лютер запретил Лайле выходить, сказав, что они не могут рисковать ни ею, ни ребеночком, но это значило, что сам он тоже должен торчать с ней дома. Так он и поступил, и вышло, пожалуй, даже лучше, чем он ожидал. Они немного подлатали домик снаружи и внутри, положили везде свежий слой краски и повесили занавески, которые тетя Марта подарила им на свадьбу. Днем они почти всегда находили время для любовных утех, куда более тихих и нежных, чем раньше, — без летних голодных стонов и рыков.

В эти-то недели он и вспомнил, как сильно любит эту самую женщину, и то, что он ее любит, а она любит его, делало его настоящим мужиком, чего уж там. Они вместе мечтали о будущем и о будущем ребенка, и Лютер впервые сумел вообразить себе жизнь в Гринвуде, набросал в голове примерный десятилетний план, по которому он станет вкалывать как настоящий мужик и кое-что прикапливать, пока не сможет завести собственное дело — к примеру, плотницкое; или же станет хозяином и работником в ремонтной мастерской, будет чинить всевозможные штуки, которые чуть не каждый божий день рожает эта самая страна. Лютер-то знал: если смастеришь какую-нибудь механическую хреновину, рано или поздно она сломается, и мало кто знает, как ее починить; но отнесите вещь человеку с Лютеровыми талантами, и он доставит ее прямехонько к вам домой еще до вечера, и будет она как новенькая, уж поверьте.

Да, так он провел пару недель, но потом домик снова начал на него давить и мечты потускнели: он представил, как старится в каком-нибудь особнячке на Детройт-авеню, среди людей вроде тетушки Марты, как ходит в церковь, отказывается от выпивки, бильярда и прочих радостей, а потом вдруг, проснувшись поутру, видит в волосах у себя седину и понимает, что прыть куда-то подевалась и ничегошеньки-то он со своей жизнью не сделал, только гнался за чьей-то чужой мечтой о том, какая она должна быть, эта самая жизнь.

Так что он навестил «Гусыню», чтоб отвлечься от этой чесотки в мозгах, и, когда явился Джесси, эта самая чесотка превратилась в улыбку до ушей — потому что, братцы, очень уж он соскучился по тому времечку, которое они проводили вместе, всего-то две недели назад, но ему казалось, прошло года два с тех пор, как все они валили через железку из белого города и, бывало, развлекались по полной, — уж это были времена, скажу я вам.

— Проходил я мимо твоего дома, — сообщил Джесси, стаскивая маску.

— На хрена ты ее снял? — поинтересовался Лютер.

Джесси глянул на Кельвина, потом на Лютера:

— Вы ж свои не сняли, мне-то чего переживать?

Лютер молча уставился на него: в кои-то веки Джесси изрек что-то здравое, и его малость рассердило, что он сам до такого не дотумкал.

Джесси продолжал:

— Это Лайла мне сказала, что ты, скорей всего, тут. Сдается мне, я этой женщине не очень-то по нраву, Деревня.

— Ты маску не снимал, нет?

— Чего?

— При моей жене. Когда с ней говорил, маска была на тебе, нет?

— Была, черт дери, была. Уж понятное дело.

— Тогда ладно.

Джесси отхлебнул из своей фляжки:

— Декану приспичило нас повидать.

— Нас?

Джесси кивнул.

— А на кой?

Джесси пожал плечами.

— Когда?

— Да с полчаса назад.

— Вот черт, — произнес Лютер. — Ты что, не мог раньше прийти?

— Сначала я зашел к тебе домой.

Лютер поставил кий:

— У нас что, неприятности?

— Не-а. Ничего такого. Он нас просто хочет увидеть.

— На черта?

— Я ж тебе говорю, не знаю, — ответил Джесси.

— Откуда ты тогда знаешь, что ничего такого? — спросил Лютер, когда они уже выходили на улицу.

Джесси глянул на него, завязывая маску на затылке:

— Туже корсет, подруга. Держи форс.

— Пусть задница твоя держит.

— Сказано — сделано, негритос, — заметил Джесси, покачав перед ним своим обширным задом.

И они рванули по пустынной улице.

Когда волна гриппа схлынула, Дэнни снова стал патрулировать свою территорию днем и учиться изображать радикала ночью. Что касается последнего, то Эдди Маккенна каждую неделю, не реже, оставлял у его двери пакеты. Дэнни обнаруживал пачки свежих социалистических и коммунистических газеток и листков, экземпляры «Капитала» и «Коммунистического манифеста», речи Джека Рида, Эммы Голдмен, Большого Билла Хейвуда, Джима Ларкина, Джо Хилла и Панчо Вильи .[40] Он углублялся в непролазную чащу пропагандистской риторики. С таким же успехом это мог быть, к примеру, учебник по инженерному делу: во всяком случае, простому человеку, в представлении Дэнни, эти произведения мало что могли сказать. При этом он так часто натыкался на слова «тирания», «империализм», «гнет капитала», «солидарность», «восстание», что даже начал подозревать: видимо, пришлось выработать специальный язык, чтобы рабочие всего мира уж точно смогли правильно конспектировать эти тексты, даже толком не понимая их. А когда в словах нет смысла, думал Дэнни, как эти олухи (а среди авторов большевистской и анархистской литературы он так пока и не нашел никого, кто не был бы олухом) сумеют всей толпой хотя бы улицу перейти, не говоря уж — совершить переворот в целой стране?

В промежутках между чтением он знакомился с депешами о происходящем на «переднем крае пролетарской революции» (как это обычно именовалось). Он читал, как бастующих угольщиков заживо сжигают в их домах вместе с семьями, как рабочих, входящих в ИРМ, вымазывают дегтем и вываливают в перьях, как создателей трудовых организаций убивают на темных улочках маленьких городков, как разрушают и запрещают профсоюзы, как рабочего человека сажают в тюрьму, избивают, высылают. Как изображают его главным врагом Американского Пути.

Дэнни с удивлением обнаружил, что иногда даже испытывает сочувствие к этим людям. Конечно, не ко всем: он всегда считал анархистов болванами, которые не предлагают ничего, кроме кровопролития, и среди того, что он теперь читал, немногое могло поколебать его в этом убеждении. Коммунисты поражали его безнадежной наивностью: они гнались за утопией, закрывая глаза на основополагающую черту животного под названием человек — алчность. Большевики верили, что ее можно вылечить, как болезнь, но Дэнни знал, что собственничество — это такой же жизненно важный орган, как сердце, и, если его удалить, погибнет весь организм. Социалисты были умнее прочих, собственнических инстинктов не отрицали, но их лозунги почти не отличались от коммунистических.

Дэнни никак не мог понять, почему профсоюзы запрещают и преследуют. Ему представлялось, что их так называемая изменническая демагогия означает лишь, что человек просто требует, чтобы с ним обращались как с человеком.

Он упомянул об этом в разговоре с Маккенной за чашкой кофе в Саут-Энде, и Маккенна погрозил ему пальцем:

— Ты должен беспокоиться не об этих людях, мой юный друг. Лучше спроси себя: «Кто их финансирует? И с какой целью?»

Дэнни зевнул, теперь он все время чувствовал усталость, и он не мог припомнить, когда в последний раз позволял себе хорошенько выспаться ночью.

— Попробую догадаться. Большевики?

— Ты чертовски прав. Из самой России. Это не праздная болтовня, парень. Ленин сам объявил, что народ России не успокоится, пока все народы мира не присоединятся к его революции. Это, черт побери, очень даже реальная угроза для этой страны. — Он стукнул указательным пальцем по столу. — Моей страны.

Дэнни подавил очередной зевок, заслонившись кулаком.

— Как там дела с моим прикрытием?

— Почти готово, — ответил Маккенна. — Ты еще не вступил в эту штуку, которую они называют полицейским профсоюзом?

— Во вторник иду на собрание.

— Почему все так долго тянется?

— Если Дэнни Коглин, сын капитана Коглина, вдруг ни с того ни с сего попросится в Бостонский клуб, могут возникнуть подозрения.

— Разумно.

— Мой бывший напарник по патрулю…

— Тот, который заболел гриппом, знаю. Жаль его.

— Он всегда выступал за профсоюз. Я специально выжидаю, чтобы подумали, будто его болезнь меня усовестила. Пусть считают, что у меня мягкое сердце.

Маккенна запалил окурок сигары.

— У тебя всегда было мягкое сердце, сынок. Просто ты его лучше прячешь, чем большинство людей.

Дэнни пожал плечами:

— Мне кажется, теперь я начинаю прятать его от себя самого.

— Такое всегда опасно. — Маккенна кивнул, словно был хорошо знаком с этой проблемой. — Наступит день, когда ты уже не сможешь вспомнить, где ты потерял те кусочки своей души, за которые так когда-то держался. И почему ты так старался их удержать.

В самый-самый первый раз Лайла увидала Лютера на пикнике, дело было на окраине Минерва-парка, в поле на берегу реки Биг-Уолнат. Сперва решили составить компашку только из тех, кто работает на семью Бьюкенен, и собраться у них в поместье, в Колумбусе, когда сами Бьюкенены укатят в отпуск на залив Сагино. Но кто-то кому-то растрепал, а этот кто-то растрепал еще кому-то, и к тому времени, когда поздним утром этого жаркого августовского дня Лайла прибыла-таки на место, там полным ходом развлекалось уже человек шестьдесят, не меньше.

Тогда как раз миновал месяц с тех пор, как в Ист-Сент-Луисе расправились с массой цветных, и месяц этот для тех, кто пахал на Бьюкененов, прошел во мраке. Ходили слухи, противоречившие тому, что писали в газетах, и, понятное дело, тому, о чем говорили белые в доме Бьюкененов. Рассказывали о белых женщинах, резавших цветных женщин кухонными ножами, в то время как белые мужчины жгли все вокруг и стреляли в цветных мужчин, — послушать эти рассказы, так ясно, что все были словно под гнетом. Но теперь, когда после той резни прошло уже четыре недели, похоже, народ решил денек отдохнуть, развеяться, повеселиться, пока можно.

Какие-то мужики разрезали пополам железную бочку из-под бензина, натянули на эти половинки проволоку и жарили на ней мясо; принесли столы и стулья, и эти столы сплошь уставили тарелками — с жареной зубаткой, картофельным салатом со сметаной, куриными ножками, огромными кистями лилового винограда и целыми грудами зелени. Дети носились, народ плясал, парни играли в бейсбол, путаясь в высокой траве. Двое приволокли гитары и наяривали, точно стояли на углу Хелена-стрит, и музыка эта была пронзительной, как синева небес.

Лайла сидела с подружками, все они были горничные: Вирджи, и Си-Си, и еще Дарла Блю, — они попивали сладкий чай, глазели на парней, и вокруг играли дети, и сразу было понятно, который из парней одинокий, потому что такие вели себя очень уж по-детски, вовсю скакали, махали руками, гомонили. Лайле они напоминали пони перед гонками: роют копытом землю, то и дело запрокидывают голову.

Тут Дарла Блю, у которой мозгов не больше, чем у двери, и говорит:

— А мне вон тот глянулся.

Они посмотрели. И аж взвизгнули.

— Кривозубый-то? Вместо башки куст?

— Он миленький.

— Для пса — оно конечно.

— Да нет, правда…

— Гляньте, какое у него брюхо жирное, — сказала Вирджи. — Аж до колен свисает. А задница — как сто фунтов сырого теста.

— А мне нравится, когда мужик кругленький и в теле.

— Тогда, видать, тебе его век не забыть, он весь круглый, что твоя луна. И студенистый. Непохоже, чтобы что-то могло у него затвердеть.

Они еще похихикали, хлопая себя по ляжкам, и тут Си-Си спрашивает:

— А ты, мисс Лайла Уотерс? Нашла самого-самого?

Лайла помотала головой, но девчонки не собирались отступать, нет.

Но сколько они над ней ни подтрунивали, сколько ни выспрашивали, она держала роток на замке и глазами старалась не бегать, потому что уже его углядела и все время видела краешком глаза, когда он носился по лужайке, точно ветер, и хватал мячик, мелькнув перчаткой, так, словно это ему никаких усилий не стоило. Стройный парень. Не иначе кошачьей породы, ишь как плавно двигается: где у других мужиков суставы, у него, видно, шарниры, притом смазанные до блеска. Даже когда он бросал мяч, нельзя было приметить, какие мышцы руки он напряг: парень весь ходил ходуном.

Сущая музыка, решила Лайла. У него тело — как музыка, вот что.

Она слышала, как другие мужики его окликают — Лютер. Когда пришла его очередь махать битой и он рванул на место, рядом с ним побежал какой-то маленький мальчик, но споткнулся и упал на краю площадки. Ребятенок ударился подбородком и уже открыл рот, чтобы зареветь, но Лютер прямо на бегу подхватил его и сказал:

— Нет-нет, парень, по субботам не плачут.

Мальчишка так и разинул рот, и Лютер ему широко-широко улыбнулся. Ребенок радостно завопил и стал хохотать без удержу.

Лютер подкинул мальчишку в воздух, а потом вдруг глянул прямо на Лайлу, и у нее аж дух захватило, всю пробрало до самых коленок, очень уж быстро он уставился ей в глаза.

— Ваш, мэм? — спросил он.

Лайла выдержала его взгляд, не моргнув:

— Нет у меня детей.

— Это пока, — добавила Си-Си и расхохоталась.

Он уж хотел что-то сказать, но раздумал. Поставил ребенка на землю, опустил взгляд и, чуть скривившись, улыбнулся. А потом снова поглядел прямо на нее — уж такой милый, просто нет слов.

— Ну так что ж, это славные новости, — произнес он. — Да-да. Славные, как нонешний денек, мэм.

И он, прощаясь с ней, дотронулся до шляпы и пошел подбирать биту.

А ближе к концу дня она уже горячо молилась. Они лежали под дубом, недалеко от места гулянки, в ста ярдах выше по реке, и перед ними поблескивала темная вода Биг-Уолнат. Прижавшись к Лютеровой груди, Лайла шептала: «Господи, боюсь, что когда-нибудь моя любовь к этому мужчине поглотит меня целиком». Даже если бы ее ослепили, она бы вмиг узнала его в толпе по голосу, по запаху, по тому, как вокруг него струится воздух. Она знала, что сердце у него бешеное и неуемное, но душа нежная. И когда он большим пальцем провел по внутренней стороне ее руки, она попросила Господа простить ей все, что она собирается сделать. Потому что ради этого дикого и нежного мужчины она готова была сделать все, лишь бы он и дальше жег ее изнутри.

И Господь, в премудрости Своей, простил ее — а может, покарал, она так и не сумела понять: в общем, Он даровал ей Лютера Лоуренса. В первый год Он даровал его ей примерно дважды в месяц. Все остальное время она работала в доме у Бьюкененов, а Лютер трудился на военном заводе, легко двигаясь по жизни, с ней в такт, словно внутри у него имелся для этого особый механизм вроде часов.

Ох и дикий же он был. Нет, в отличие от большинства мужиков дикость эту он на себя не напускал и не хотел ею никого обидеть. Он бы исправился, если бы ему объяснили, как это сделать. Но разве объяснишь воде, как стать камнем, а воздуху — как стать песком? Лютер работал на заводе, а когда не работал, то играл в бейсбол, а когда не играл, то что-нибудь чинил, а когда не чинил, то бегал со своими дружками, а если нет, то был с Лайлой. И тогда, что и говорить, все-все внимание он сосредоточивал на ней, потому что любому занятию Лютер отдавался самозабвенно и целиком. Он буквально изливал на Лайлу свет, такой теплый свет, какого даже Господь Бог на нее не изливал.

А потом Джефферсон Риз его избил, и он на неделю загремел в больницу, и что-то из него ушло. Нельзя точно сказать, что именно, но она ясно видела — этого не стало. Лайле невыносимо было представлять, как ее любимый мужчина корчится в грязи, пытаясь защититься, а Риз колошматит его, пинает, выпуская на свободу то зверство, которое так долго в себе копил. Она предупреждала Лютера, чтобы он держался подальше от Риза, но Лютер не послушался, жила в нем эта тяга — ломить против течения. И когда он лежал в грязи и на него градом сыпались удары, что он понял? Что, если ты попрешь против некоторых мерзких вещей, они не просто дадут тебе сдачи. Нет, этого мало. Они начнут тебя крушить, и вылезти живым можно, только если тебе повезет, больше никак. Мерзость этого мира учит одному: она еще мерзее, чем ты мог себе вообразить.

Она любила Лютера, потому что в нем не было вот этой мерзости. Она любила Лютера, потому что диким его делало то же самое, что делало его добрым: он любил мир. Любил, как любят яблоко, настолько сладкое, что ты его все кусаешь и кусаешь, не в силах остановиться. Любил его, не заботясь о том, любит ли его мир в ответ.

Но в Гринвуде эта любовь и этот свет в Лютере стали меркнуть. Поначалу она не могла понять, в чем дело. А потом еще в городок пришла эта хворь, но все равно они жили в сущем раю. Они жили в одном из немногих мест на свете, где черный мужчина и черная женщина могут ходить с поднятой головой. Белые не просто оставили их в покое: белые их уважали, и Лайла соглашалась с братом Лайонелом Гаррити, когда тот заявлял, что Гринвуд должен стать образцом для всей остальной страны и что через десять-двадцать лет такие Гринвуды будут повсюду — и в Мобайле, и в Колумбусе, и в Чикаго, и в Новом Орлеане, и в Детройте. Потому что в Талсе черные и белые поняли, как жить, не мешая друг другу, и в результате пришел мир и процветание, и все это было так прекрасно, что остальная страна волей-неволей должна была последовать такому примеру.

Только вот Лютер видел что-то другое. Что-то такое, что выедало изнутри и его нежность, и его свет, и Лайла начала бояться, что их ребенок не успеет появиться вовремя, чтобы спасти своего отца. В те редкие дни, когда тревога ее отпускала, она твердо знала — стоит Лютеру взять на руки собственное дитя, и он тут же раз и навсегда поймет, что пора стать мужчиной.

Проведя рукой по животу, Лайла попросила ребенка расти побыстрее и услышала, как хлопнула дверца машины. По звуку она поняла, что это машина того дурачка, Джесси Болтуна, и что Лютер, значит, привез этого жалкого типа с собой и оба накачались, а то и упыхались выше крыши. Лайла встала, натянула маску, и тут как раз вошел Лютер.

Сначала она заметила даже не кровь, хотя та покрывала всю его рубашку и забрызгала шею. Сначала она заметила, что лицо у него совсем не то. За этим лицом больше не было его, Лютера. Ни того Лютера, которого она впервые увидела на бейсбольном поле; ни того Лютера, который улыбался и гладил ее волосы, входя в нее в ту прохладную ночь в Огайо; ни того Лютера, который щекотал ее до изнеможения; ни того Лютера, который рисовал их будущего ребенка на запотевшем стекле мчащегося поезда. Этот человек больше не жил в своем теле.

И тут она заметила кровь:

— Лютер, милый, тебе доктор нужен. Что случилось?!

Лютер отстранил ее. Схватил ее за плечи, схватил так, будто она кресло, которое ему нужно переставить, потом оглядел комнату и произнес:

— Собирай-ка вещи.

— Что?

— Кровь не моя. Собирайся.

— Лютер, Лютер, посмотри на меня, Лютер.

Он посмотрел.

— Что случилось?

— Джесси мертв, — ответил он. — Джесси мертв, и Франт тоже.

— Кто это — Франт?

— Работал на Декана. Декан тоже мертв. Мозги по стенке.

Она отступила от него. Поднесла руки к горлу, потому что не знала, куда их девать. Спросила:

— Что ты натворил?

Лютер ответил:

— Собирайся, Лайла. Нам надо бежать.

— Никуда я не побегу, — ответила она.

— Что? — Он чуть не вплотную приблизил свое лицо к ее лицу, но был все равно что за тысячу миль, на другом краю света.

— Никуда я отсюда не уеду, — повторила она.

— Нет, женщина, ты уедешь.

— Не уеду.

— Лайла, я не шучу. Собирай свой паршивый чемодан.

Она покачала головой.

Лютер стиснул кулаки, глаза у него были прикрыты. Он пересек комнату и проткнул кулаком часы, висевшие над диваном.

— Мы уезжаем!

Лайла смотрела, как осколки сыплются на покрывало. Секундная стрелка еще тикала. Она починит. Она сумеет.

— Джесси мертв, — произнесла она. — Вот с какими новостями ты пожаловал, да? Парень доигрался, его убили, и тебя из-за него чуть не убили, и теперь ты ждешь, что я скажу: ты мой, я твоя, я мигом упакую вещички и брошу свой дом, потому что я тебя люблю?

— Да, — ответил он и снова схватил ее за плечи. — Да.

— Нет, — сказала она. — Ты дурак. Я тебе говорила, до чего ты докатишься, если будешь водиться с этим типом и с Деканом, и теперь ты являешься сюда, весь в крови, и чего ты от меня хочешь?

— Хочу, чтоб ты со мной уехала.

— Ты сегодня кого-то убил, Лютер?

Глаза его смотрели в никуда, голос упал до шепота.

— Декана. Голову ему прострелил.

— Почему? — спросила она, тоже шепотом.

— Потому что из-за него погиб Джесси.

— А Джесси кого убил?

— Джесси убил Франта. Дымарь убил Джесси, а я подстрелил Дымаря. Скорей всего, он тоже сдох.

Она чувствовала, как внутри у нее вскипает гнев, смывая страх, и жалость, и любовь.

— Значит, Джесси Болтун убил человека, а потом другой человек убил его, а потом ты убил этого другого, а потом убил Декана?

— Да. А теперь…

Она стала колошматить его кулаками по плечам, по груди, и колотила бы дальше, если бы он не схватил ее за запястья:

— Лайла, послушай-ка…

— Убирайся из моего дома. Убирайся из моего дома! Ты отнял жизнь у ближних. Ты нечестивец в глазах Господа, Лютер. И Он тебя покарает.

Лютер шагнул назад.

В этот миг Лайла почувствовала, как ребенок пнул ее изнутри ножкой. Не то что пнул — просто мягко, неуверенно потянулся.

— Мне надо переодеться и собрать кое-какие вещи.

— Так собирай.

Она повернулась к нему спиной.

Две недели, если отца не было дома, Тесса приходила к дверям Дэнни. В такие ночи они почти не спали, но Дэнни не решился бы сказать, что они «занимались любовью». Это было бы неточно. Иногда она отдавала распоряжения: медленнее, быстрее, сильнее, сюда, нет, не сюда, перевернись, встань, ляг. Ему все это казалось бессмысленным — то, как они тискали, мяли, валяли друг друга. Но все-таки он не отступал. Порой, патрулируя свою территорию, он вдруг обнаруживал, что ему хочется, чтобы форма была не такая жесткая, не натирала те части тела, которые уже и так стерлись почти до мяса. Спальня его в эти ночи чем-то напоминала звериное логово. Они забирались туда и принимались терзать друг друга. И хотя до них долетали звуки извне: автомобильный гудок, крики детей, гоняющих мяч в переулке, ржание и стук копыт из конюшен позади дома, даже дребезжание пожарной лестницы под ногами жильцов, открывших для себя прелесть крыши, которую они с Тессой покинули, — все это казалось далеким и чуждым.

Несмотря на все свое неистовство и отрешенность в спальне, Тесса сразу приходила в себя, как только это завершалось. Она тут же, не говоря ни слова, ныряла к себе и ни разу не уснула в его постели. Ему было все равно. Собственно, он даже предпочитал, чтобы так и было: жар, смешанный с холодом. Он задавался вопросом, не связано ли его участие в этих выплесках неописуемой ярости с его чувством к Норе, с его желанием наказать ее за то, что она любила его, оставила его и при этом продолжает жить.

Ему не грозило влюбиться в Тессу. Как и ей в него. Во всех их змеиных обвиваниях друг вокруг друга ему мерещилось прежде всего презрение, не столько ее презрение к нему или его к ней, но и их общее презрение к тому, что они так бесстыдно пристрастились к этому занятию. Однажды, когда она была сверху, она стиснула руками его грудь и прошептала: «Такой молодой», словно осуждая его.

Когда Федерико оказывался в городе, он приглашал Дэнни на анисовую, и они сидели вместе, слушая какую-нибудь оперу на «сильвертоне», а Тесса устраивалась на кушетке, занимаясь английским по учебникам для начинающих, которые Федерико привозил из своих поездок. Поначалу Дэнни опасался, что Федерико почувствует близость между своим собутыльником и дочерью, но Тесса сидела на кушетке совсем чужая, натянув юбку на колени и застегнув креповую блузку до самого горла, и, когда ее глаза встречали взгляд Дэнни, они не выражали ничего, кроме лингвистического любопытства.

— Обясни, что такое «користь», — как-то раз попросила она.

В такие вечера Дэнни возвращался в свою комнату, ощущая себя и предателем, и жертвой предательства, и он садился у окна и допоздна читал что-нибудь из тех бесчисленных бумаг, которыми его снабжал Маккенна.

Он сходил еще на одно собрание и потом еще на одно, однако ничто не менялось. Мэр по-прежнему отказывался с ними встречаться, а у Сэмюэла Гомперса и его Американской федерации труда имелись, скорее всего, какие-то свои тайные соображения, и вступить в организацию они пока не позволяли.

В один из таких вечеров он услышал, как Марк Дентон говорит какому-то копу-первогодке:

— Главное, верь. Рим не сразу строился.

— Но его все-таки построили, — заметил тот.

Однажды, вернувшись вечером после двух дней дежурства, он увидел, как миссис ди Масси тащит вниз по лестнице ковер Федерико и Тессы. Он хотел ей помочь, но старушка отогнала его, дернув плечами. Она выволокла ковер в вестибюль, бросила на пол, громко вздохнула, а потом уже посмотрела на него.

— Она уехала, — сообщила миссис ди Масси, и Дэнни понял: она знала о нем с Тессой. — Они уехали, не сказали слова. Должны мне за квартиру. Будете ее искать — не найдете, так я думаю. У женщин из ее деревни черное сердце, это все знают. Некоторые думают, они ведьмы. У Тессы черное сердце. Ребенок умер, и оно стало еще чернее. И вы, — добавила она, протискиваясь мимо него к собственной квартире, — вы его, видно, сделали совсем черным. — Она глянула на него: — Они вас там ждут.

— Кто?

— Те мужчины у вас в комнате, — ответила она и вошла к себе.

Он расстегнул кобуру, поднимаясь по лестнице, и думал о Тессе, о том, что ее, может быть, еще не поздно найти по горячим следам. Он подумал, что она должна бы ему объяснить. Наверняка есть какое-то объяснение.

На своей площадке он услышал, как из его квартиры доносится голос отца, и защелкнул кобуру, но не пошел на голос, а двинулся к квартире Федерико. Дверь была приоткрыта. Он распахнул ее. Да, ковер исчез, но в остальном гостиная не изменилась. Все-таки он обошел ее; заметил, что все фотографии исчезли. В спальне — пустые шкафы, с кровати сняли белье. Верхний ящичек, где Тесса держала пудру и духи, тоже опустел. Вешалка в углу напоминала дерево с голыми ветками. Он прошел обратно в гостиную и почувствовал, как холодная капля пота стекает по шее: они оставили «сильвертон».

Крышка была открыта, он подошел и вдруг почувствовал запах. Кто-то облил вертушку кислотой, и бархатную подстилку всю разъело. Он отворил дверцы шкафчика и увидел, что все пластинки, нежно любимые Федерико, разбиты вдребезги. Первое чувство было: их убили. Старик никогда, никогда бы не позволил так бесстыже надругаться над своим сокровищем.

Потом он увидел записку. Ее приклеили к правой дверце шкафчика. Почерк принадлежал Федерико: точно таким же он писал, приглашая Дэнни на самый первый совместный ужин. Дэнни вдруг ощутил тошноту.

— Эйден, — позвал отец от дверей. — Рад тебя видеть, мой мальчик.

Дэнни поднял на него взгляд:

— Какого черта?

Отец вошел в квартиру:

— Жильцы говорят, он казался таким милым старичком. Полагаю, ты тоже был о нем такого мнения?

Дэнни пожал плечами. Он буквально потерял дар речи.

— Видишь ли, на самом деле он не такой милый и не такой старый. О чем он тут тебе пишет в записке?

— Шутка, — ответил Дэнни. — Личная, не для непосвященных.

Отец нахмурился:

— В этом деле нет ничего личного, мой мальчик.

— Может, скажешь мне, что происходит?

Отец улыбнулся:

— Разъяснение в твоей комнате.

Дэнни прошел вслед за ним по коридору; в его квартире ожидали двое мужчин в галстуках-бабочках и в плотных рыжих костюмах в темную полоску. Волосы у них были прилизаны и разделены посередине пробором. Отлично начищенные коричневые ботинки на низком каблуке. Министерство юстиции, сразу видно: с таким же успехом они могли прилепить себе на лоб свои служебные карточки.

Тот, что повыше, взглянул на него. Другой сидел на краю журнального столика.

— Сотрудник полиции Коглин? — осведомился высокий.

— Кто вы?

— Я спросил первым, — заметил высокий.

— Не важно, — ответил Дэнни. — Я здесь живу.

Отец Дэнни сложил руки на груди и прислонился к оконному переплету, с явным удовольствием наблюдая за этой сценой.

Высокий оглянулся через плечо на своего спутника и снова посмотрел на Дэнни:

— Меня зовут Финч. Рейм Финч. Не Реймонд, а Рейм. Можете называть меня «агент Финч».

Выглядел он как спортсмен: крепкий, с непринужденными движениями.

Дэнни закурил и прислонился к дверному косяку:

— Значок у вас есть?

— Я уже показал вашему отцу.

Дэнни пожал плечами:

— Мне вы не показали.

Финч полез в задний карман, а Дэнни заметил, что коротышка на журнальном столике смотрит на него со сдержанным презрением, как смотрят епископы или девочки из варьете. Этот тип был несколькими годами моложе Дэнни и лет на десять моложе Финча, но кожа под его выпученными глазами обвисла, как у человека раза в два старше. Он положил ногу на ногу и ковырял что-то на колене.

Финч извлек значок и удостоверение с печатью американского правительства: Бюро расследований, США.

Дэнни мельком глянул на все это:

— Так, значит, вы из БР?

— Постарайтесь произносить это без иронии.

Дэнни ткнул пальцем в сторону другого:

— А это, собственно, кто?

Финч открыл было рот, но его спутник, вытерев руку платком, протянул ее Дэнни.

— Джон Гувер, мистер Коглин, — представился он, и Дэнни обменялся с ним рукопожатием. — Бюро по борьбе с радикалами, Министерство юстиции. Вам ведь не по душе радикалы, мистер Коглин?

— В этом доме нет ни единого немца. В Минюсте ведь занимаются ими? — Он покосился на Финча. — А в Бюро — мошенничествами при банкротствах. Верно?

Обрюзглый коротышка на столике посмотрел на Дэнни так, словно хотел укусить его за нос:

— С началом войны сфера нашей компетенции, скажем так, несколько расширилась, полисмен Коглин.

Дэнни кивнул:

— Ну что ж, желаю удачи. — Он перешагнул через порог и вошел в комнату. — А теперь не соблаговолите ли убраться на хрен из моей квартиры?

— Кроме того, мы имеем дело с уклонистами от призыва, — сообщил агент Финч, — с агитаторами, подстрекателями, со всеми, кто разжигает войну против Соединенных Штатов.

— Думаю, неплохой заработок.

— Отличный. В особенности если речь об анархистах, — произнес Финч. — Эти мерзавцы — в первых строчках наших списков. Бомбисты, полисмен Коглин, вы сами знаете. И среди них — та, кого вы трахали.

Дэнни надвинулся на Финча:

— Кого-кого я трахаю?

Агент Финч повернулся и прислонился к косяку.

— Вы трахали — в прошедшем времени — Тессу Абруцце. Во всяком случае, так она себя называла. Я прав?

— Я знаю мисс Абруцце. Ну и что?

Финч улыбнулся ему, не разжимая губ:

— Ни черта вы не знаете.

— Ее отец — коммивояжер, торгует фонографами, — пояснил Дэнни. — В Италии у них были неприятности, но…

— Ее «отец», — перебил Финч, — это ее муж. — Он поднял брови. — Да, вы правильно расслышали. И ему плевать на всякие там фонографы. Федерико Абруцце — это не настоящее имя. Он анархист, а точнее, галлеанист. Вам известно, что означает этот термин, или вас просветить?

— Известно, — ответил Дэнни.

— Его настоящее имя — Федерико Фикара, и, пока вы кувыркались с его женой, он изготавливал бомбы.

— Где? — спросил Дэнни.

— Прямо здесь. — Финч ткнул большим пальцем в сторону коридора.

Джон Гувер положил ладони на пряжку ремня.

— Я еще раз спрашиваю вас, полисмен, вы из тех, кто симпатизирует радикалам?

— Думаю, мой сын уже ответил на этот вопрос, — заметил Томас Коглин.

Джон Гувер покачал головой:

— Я этого не слышал, сэр.

Дэнни опустил на него взгляд. Кожа у этого типа была как плохо пропеченный хлеб, а зрачки — такие крошечные и темные, что казалось, изначально они предназначались не для человека, а совсем для другого существа.

— Я спрашиваю вас об этом, ибо сейчас мы закрываем дверь конюшни. После того как ее покинули лошади, смею вас уверить, но до того, как конюшня сгорит дотла. Что показала война? Что враг — не только в Германии. Враг приплыл на кораблях, воспользовался расхлябанной иммиграционной политикой, обустроился тут со всеми удобствами. Он читает проповеди шахтерам и фабричным, он притворяется другом трудящихся, заступником обездоленных. Но кто он такой на самом деле? На самом деле он обольститель, иноземная зараза, человек, нацеленный на разрушение нашей демократии. И его нужно уничтожить. — Гувер вытер шею платком; воротничок его потемнел от пота. — Поэтому я в третий раз задаю вам вопрос: вы — сторонник радикалов? А следовательно, сэр, вы — враг Дяди Сэма?

— Он что, серьезно? — произнес Дэнни.

— О да, — ответил Финч.

Дэнни проговорил:

— Вас зовут Джон, верно?

Толстяк небрежно кивнул.

— Вы воевали?

Гувер покачал своей большой головой:

— Не имел чести.

— Чести, — повторил Дэнни. — Ну, я тоже не имел этой чести, но только потому, что меня сочли незаменимым тружеником тыла. А у вас какое оправдание?

Гувер покраснел и убрал платок в карман.

— Существует много способов служить родной стране, мистер Коглин.

— Да, их много, — согласился Дэнни. — Я получил дырку в шее, когда нес свою службу. Так что если вы, Джон, еще раз усомнитесь в моем патриотизме, я попрошу отца подвинуться и выкину вас к чертям собачьим вот из этого окна.

Отец Дэнни приложил руку к сердцу и отступил от стекла.

Но Гувер глядел на Дэнни ясным взором, в котором читалась непотревоженная совесть. Стойкость мальчишки, играющего в войну. Мальчишки, который стал старше, но так и не повзрослел.

Финч кашлянул:

— Сейчас, господа, у нас на повестке дня бомбы. Может быть, вернемся к ним?

— Как вы узнали о моих отношениях с Тессой? — поинтересовался Дэнни. — Следили за мной?

Финч покачал головой:

— За ней. В последний раз ее и Федерико, ее мужа, видели в Орегоне десять месяцев назад. Они избили железнодорожного носильщика, который попытался заглянуть Тессе в чемодан. Соскочили с поезда на полном ходу. Но штука в том, что чемодан им пришлось оставить. Портлендская полиция встретила поезд. В чемодане нашли детонаторы, динамит, пару пистолетов. Полный набор анархиста. А бедняга носильщик умер от травм.

— Вы мне так и не ответили, — проговорил Дэнни.

— Примерно месяц назад мы набрели на их след здесь. В конце концов, тут же вотчина Галлеани. Мы узнали, что наша голубушка беременна. А потом разыгралась эта канитель с гриппом, нам волей-неволей пришлось поумерить активность. Вчера вечером один наш источник в анархистском подполье выдал адресок Тессы. Но ее, видимо, успели предупредить, потому что она улизнула еще до того, как мы сюда добрались. А с вами все было просто. Мы опросили жильцов здания, не вела ли себя Тесса в последнее время как-то подозрительно. Все до единого отвечали: «Ничего такого. Разве что спит с фараоном, который живет на пятом, но почему бы и нет?»

— Тесса — бомбистка? — Дэнни покачал головой. — В жизни не поверю.

— Нет? — произнес Финч. — Там, у нее в комнате, час назад Джон обнаружил в трещинах пола металлические опилки, а еще следы ожогов, которые могла вызвать только кислота. Хотите посмотреть? Они делают бомбы, полисмен Коглин. Точнее, уже сделали.

Дэнни подошел к окну и растворил его. Вдохнул холодный воздух, посмотрел вдаль, на портовые огни. Луиджи Галлеани — отец американского анархизма, открыто признающийся в том, что посвятил себя свержению федеральной власти. Назовите любой серьезный террористический акт за последние пять лет, и окажется, что он его организатор.

— Что касается вашей подружки, — проговорил Финч, — то ее действительно зовут Тесса, но это, судя по всему, единственная правда, которую вы о ней знаете. — Финч подошел к окну и встал рядом с Дэнни и его отцом. Извлек из кармана сложенный носовой платок, развернул. — Видите?

Дэнни вгляделся: белый порошок.

— Это гремучая ртуть. Выглядит как обычная соль, да? Но насыпьте ее на камень, ударьте по камню молотком, и от взрыва разлетится все — и молоток, и камень. И рука, скорее всего, тоже. Девица ваша родилась в Неаполе, звали ее тогда Тесса Вальпаро. Росла в трущобах, родители умерли от холеры, в двенадцать лет начала трудиться в публичном доме. В тринадцать убила клиента. Вскоре после этого сошлась с Федерико, и они приехали сюда.

— Где, — подхватил Гувер, — быстро свели знакомство с Галлеани. Они помогали ему планировать взрывы в Нью-Йорке и Чикаго, строили из себя радетелей всех бедных беззащитных рабочих, от Кейп-Кода до Сиэтла. Кроме того, трудились в позорной пропагандистской газетенке «Cronaca Sovversiva» .[44] Вам она знакома?

— Нельзя работать в Норт-Энде и ее не видеть, — ответил Дэнни. — Господи, да в нее даже рыбу заворачивают.

— И тем не менее она запрещена, — отметил Гувер.

— Ну, запрещено распространять ее по почте, — уточнил Финч. — Собственно, это была моя инициатива. Я устраивал рейды по их редакциям. Два раза арестовывал самого Галлеани. Ручаюсь вам, я его депортирую из страны еще до конца года.

— Почему же вы его до сих пор не выслали?

— Закон пока, скажем так, дает поблажки подрывным элементам, — объяснил Гувер. — Пока.

Дэнни фыркнул:

— Юджин Дебс сидит в тюрьме за одну вшивую речь .[45]

— Он пропагандировал насилие, — провозгласил Гувер неестественно громко.

Дэнни выпучил глаза на этого толстенького петушка:

— Я хочу сказать, что, если вы смогли засадить бывшего кандидата в президенты за одну-единственную речь, почему же вам не удается выслать самого опасного анархиста в стране?

Финч вздохнул:

— У него дети — американцы, жена — американка. Ему сочувствуют. Из-за этого на последних выборах он и получил такую поддержку. Но он уедет. Поверьте мне. В следующий раз он, черт побери, уберется.

— Они все уберутся, эти неумытые, — подтвердил Гувер. — Все до единого.

Дэнни обернулся к отцу:

— Скажи что-нибудь.

— Что сказать? — негромко спросил отец.

— Что ты тут делаешь.

— Я тебе говорил, эти господа сообщили мне, что мой собственный сын путается с бомбисткой, Эйден.

— Дэнни, — поправил он.

Отец вынул из кармана пачку резинки «блек джек» и предложил присутствующим. Джек Гувер взял одну, но Дэнни и Финч отказались. Отец с Гувером сунули жвачку в рот.

Коглин-старший вздохнул:

— Видишь ли, Дэнни, если газеты пронюхают, что мой сын пользуется, скажем так, благосклонностью опасной радикалки, в то время как ее муж мастерит бомбы прямо у него под носом, что они подумают о моем управлении?

Дэнни повернулся в Финчу:

— Так найдите их и вышлите. У вас ведь такой план?

— На все сто, — подтвердил Финч. — Но пока я их не нашел и пока они не уехали, они собираются немного пошуметь. Теперь мы знаем: кое-что они замышляют устроить в мае. Как я понимаю, отец уже ввел вас в курс дела. Мы не знаем, где или по кому они намерены ударить. Эти радикалы непредсказуемы. Их цель — судьи и политики, но сложнее всего нам защитить промышленные объекты. Какую отрасль они выберут? Уголь, железо, свинец, сахар, сталь, резину, текстиль? Куда они ударят — по фабрике? По спиртовому заводу? По нефтяной вышке? Мы не знаем. Мы знаем только, что они собираются нанести удар прямо здесь, в вашем городе.

— Когда?

— Может быть, завтра. Может быть, через три месяца. — Финч пожал плечами. — Или подождут до мая. Неизвестно.

— Но будьте уверены, — добавил Гувер, — они громко заявят о себе.

Финч достал из пиджака листок и протянул Дэнни:

— Нашли у нее в шкафу. Думаю, это черновик.

Дэнни развернул страничку. Записка состояла из букв, которые вырезали из газеты и наклеили на бумагу:

Дэнни отдал записку.

— Это заявление для прессы, — объяснил Финч. — Наверняка. Они его просто еще не разослали. Но как только оно попадет на улицы, не сомневайтесь — разразится буря.

— Зачем вы мне все это рассказываете? — спросил Дэнни.

— Хотим понять, заинтересованы ли вы в том, чтобы их остановить.

— Мой сын — человек гордый, — заявил Томас Коглин. — Он не потерпит, чтобы его репутация пострадала.

Дэнни проигнорировал его замечание:

— Всякий, кто в своем уме, захочет их остановить.

— Но вы не «всякий», — напомнил Гувер. — Ведь Галлеани уже однажды пытался взорвать вас.

— Что? — переспросил Дэнни.

— А кто, по-вашему, устроил взрыв на Салютейшн-стрит? Думаете, выбор случаен? А кто, по-вашему, стоял за подрывом десяти копов в Чикаго в прошлом году? Не кто иной, как Галлеани и его подручные. Они пытались убить Рокфеллера. Пытались расправиться с некоторыми судьями. Устраивали взрывы на праздничных шествиях и парадах. Черт побери, да они взорвали бомбу в соборе Святого Патрика .[46] Галлеани вместе со своими галлеанистами. А на рубеже веков сторонники точно такой же идеологии убили президента Маккинли, президента Франции, премьер-министра Испании, австрийскую императрицу и короля Италии. Все это — за шесть лет. Может, иногда они подрывают себя, но в них, уверяю вас, нет ничего смешного. Они — убийцы. И они делали бомбы прямо здесь, у вас под носом, пока вы вставляли одной из них. Точнее, извините, пока она вам подставляла. Скажите, насколько близко дело должно затронуть лично вас, полисмен Коглин, прежде чем вы наконец очнетесь?

Дэнни подумал о Тессе в постели, о том, как расширялись у нее глаза, когда он толчками входил в нее, как ее ногти царапали ему кожу, как ее рот растягивался в улыбке.

— Вы видели их вблизи, — напомнил Финч. — Если увидите опять, у вас будет преимущество в одну-две секунды перед теми, кто работает по расплывчатым фотоснимкам.

— Я не смогу найти их здесь, — возразил Дэнни. — Я американец.

— Мы в Америке, — заметил Гувер.

Дэнни покачал головой:

— Тут — Италия.

— А если мы сумеем вывести вас ближе к цели?

— Как?

Финч передал Дэнни фотографию — скверного качества, словно ее много раз переснимали. Человеку на ней было с виду лет тридцать. Узкий аристократический нос, глаза-щелочки, чисто выбрит, волосы светлые, кожа бледная, хотя об этом Дэнни мог скорее догадываться.

— Не похож на большевика.

— Между тем это именно так, — подчеркнул Финч.

Дэнни вернул ему фото:

— Кто это?

— Его имя — Натан Бишоп. Тот еще фрукт. Британский врач. Допустим, кому-нибудь из террористов случайно оторвет взрывом кисть руки. Или кого-то ранят во время акции, но он сумеет улизнуть. В больницу обращаться нельзя. Тогда и идут к нашему другу. Натан Бишоп — штатный лекарь массачусетского радикального фронта. Натан — связующее звено. Он знает всех игроков.

— И он, скажем так, склонен к обильным возлияниям, — прибавил Гувер.

— Так подошлите к нему кого-нибудь из ваших людей, пусть с ним подружится.

Финч покачал головой:

— Не пойдет.

— Почему?

— Честно говоря, нам не хватает на это финансирования. — Финч казался даже смущенным. — Поэтому мы пришли к вашему отцу, и он нам рассказал, что вы уже начали подготовительную работу с радикалами. А мы хотим, чтобы вы занялись всем движением. Чтобы сообщали нам номера машин, передавали списки участников. И все время следите, не покажется ли на горизонте Бишоп. Рано или поздно ваши пути пересекутся. Как только вы к нему подберетесь, вы подберетесь и к остальным сукиным сынам. Вы слышали об Обществе латышских рабочих Роксбери?

Дэнни кивнул:

— Здесь у нас их называют просто «латышами».

Финч склонил голову набок, словно для него это была новость.

— По каким-то дурацким сентиментальным причинам у Бишопа это любимая группировка, — поведал агент. — Он дружит с типом, который ею заправляет, с официантиком по имени Луис Фраина, а у того — документально подтвержденные связи с Россией. До нас доходят слухи, что Фраина, возможно, главный организатор всей этой истории.

— Какой истории? — спросил Дэнни. — Меня держали в режиме «сообщаем только то, что вам нужно знать».

Финч посмотрел на Коглина-старшего. Тот развел руками и пожал плечами.

— Возможно, на весну у них запланировано кое-что крупное.

— Что именно?

— Общенациональное первомайское восстание.

Дэнни рассмеялся. Остальные — нет.

— Вы серьезно?

Отец кивнул:

— За серией взрывов последует вооруженное восстание, оно будет скоординировано между всеми радикальными ячейками во всех главных городах страны.

— И что дальше? Вашингтон они вряд ли возьмут.

— Царь Николай то же самое говорил о Петербурге, — заметил Финч.

Дэнни снял шинель, стащил голубой китель и остался в майке; расстегнул ремень с кобурой и повесил на дверцу шкафа. Налил себе рюмку, но больше никому не предложил.

— Получается, этот тип, Бишоп, контактирует с «латышами»?

Кивок Финча:

— Иногда. У «латышей» нет явных связей с галлеанистами, но все они радикалы, так что у Бишопа имеются контакты и с теми и с другими.

— С одной стороны большевики, — проговорил Дэнни, — с другой — анархисты.

— А соединяет их Натан Бишоп.

— Значит, я внедряюсь к «латышам» и выясняю, готовят ли они бомбы к Первому мая и… и связаны ли они как-то с Галлеани?

— Если и не с ним, то с его последователями, скажем так, — добавил Гувер.

— А если не готовят и не связаны? — спросил Дэнни.

— Тогда добудьте список их адресатов, — произнес Финч.

Дэнни налил себе еще.

— Что?

— Список адресатов. Это ключ к тому, чтобы разрушить любую подрывную группу. Когда я в прошлом году накрыл «Хронику», они как раз допечатывали свежий номер. И я заполучил имена всех, кому они этот номер рассылали. Все имена до единого. На основании этого списка Министерству юстиции удалось выслать шестьдесят из них.

— Ага. Я слышал, Минюст однажды выслал парня за то, что назвал Вильсона недоноском.

— Мы пытались его депортировать, — поправил Гувер. — К сожалению, судья посчитал, что тюремный срок правильнее.

Даже отец Дэнни не поверил этому:

— За то, что он назвал кого-то недоноском?

— За то, что он назвал недоноском президента Соединенных Штатов, — уточнил Финч.

— А если я встречу Тессу или Федерико? — На Дэнни вдруг повеяло ее запахом.

— Выстрелите им в лицо, — произнес Финч. — Потом скажете: «Стой».

— Что-то я не улавливаю связь, — заметил Дэнни.

— Улавливаешь, улавливаешь, — возразил отец.

— Большевики — болтуны. Галлеанисты — террористы. Это вещи разные.

— Но вполне сочетаемые, — вставил Гувер.

— Пусть так, они…

— Секунду. — Финч заговорил резко, глаза у него стали прозрачные. — Вы говорите «большевики», «коммунисты» так, словно здесь есть оттенки, которые мы, все остальные, не в состоянии уловить. Поймите, они не отличаются друг от друга, все они просто вшивые террористы. Все до единого. Наша страна катится к открытой борьбе, полисмен. Мы считаем, что эта борьба вспыхнет в Первомай. Тогда здесь шагу нельзя будет ступить, чтобы не наткнуться на террориста с бомбой или винтовкой. Страну разорвет в клочья. Только представьте: трупы невинных американцев усеивают наши улицы. Тысячи детей, матерей, рабочих. И почему? Потому что эти сволочи ненавидят нашу жизнь. Потому что она лучше, чем у них. Потому что мы лучше, чем они. Мы богаче, мы свободнее, нам принадлежит множество лучших земель в мире, который в основном состоит из пустынь и океанской воды, непригодной для питья. Но мы не прячем наших богатств, не сидим на них, мы щедро ими делимся. И как же благодарят они нас за то, что мы гостеприимно встречаем их здесь, на наших берегах? Они пытаются нас убить. Пытаются сокрушить наше правительство, как они это сделали с гнилыми Романовыми. Но мы-то не гнилые Романовы. Мы — единственная преуспевающая демократия в мире. И мы не собираемся просить за это прощения.

Дэнни чуть-чуть подождал и зааплодировал.

Гувер, казалось, снова изготовился его куснуть, но Финч лишь отвесил поклон.

Дэнни опять увидел перед глазами Салютейшн-стрит, вспомнил, как из стены брызжет белый дождь штукатурки, как из-под ног уходит пол. Он никогда об этом ни с кем не говорил, даже с Норой. Как описать словами эту беспомощность? Никак не опишешь. Проваливаясь с первого этажа в подвал, он чувствовал, как его охватывает твердая уверенность, что он больше никогда не будет есть, не пройдет по улице, не ощутит подушку под щекой.

«Я в твоей власти», — подумал тогда Дэнни. К кому он обращался? К Богу, к случаю, к своей беспомощности?

— Сделаю, — произнес он.

— Патриотизм или гордость? — Финч поднял бровь.

— Одно из двух, — ответил Дэнни.

На машине Джесси Лютер доехал только до середины штата Миссури, потому как, едва он проехал Вейнсвилл, лопнула шина. Он держался проселочных дорог, стараясь как можно больше проехать ночью, только вот ближе к рассвету шина накрылась. Ясное дело, запасной не было, так что Лютеру, хочешь не хочешь, дальше пришлось двигаться на лопнувшей. Он полз по самой обочине не быстрее вола с плугом, а когда взошло солнце, углядел бензоколонку и подтащился к ней.

Двое белых мужчин вышли из гаража; один вытирал руки тряпкой, другой тянул из бутылки сассафрас .[47] Он-то и сказал: мол, тачка что надо. И спросил у Лютера, как он ею разжился.

Белые встали по обе стороны от капота, и тот, что с тряпкой, вытер этой тряпкой лоб и сплюнул на землю табачную жвачку.

— Скопил, — ответил Лютер.

— Скопил? — переспросил тот, что с бутылкой. Он был поджарый, долговязый, в кожанке. Волосы густющие, рыжие, но на темечке плешь размером с кулак. — Что у тебя за работа? — Голос у него был приятный.

— Тружусь на военном заводе, на армию, — сообщил Лютер.

— Угу. — Тот обошел вокруг машины, хорошенько ее оглядел, время от времени опускаясь на корточки, чтоб посмотреть, нет ли где вмятин, которые потом выровняли кувалдой да закрасили. — Ты ведь когда-то был на войне, а, Бернард?

Этот самый Бернард снова сплюнул, вытер рот, пробежал коротенькими пальцами по капоту, отыскивая замок.

— Да, был, — произнес Бернард. — На Гаити. — Он в первый раз глянул на Лютера. — Нас забросили в один городок, велели убивать всех туземцев, которые на нас косо взглянут.

— И как, много их было, с косым-то взглядом? — поинтересовался рыжий.

Бернард открыл капот:

— После того, как мы начали стрелять, — ни одного.

— Как тебя зовут? — спросил другой у Лютера.

— Я просто хочу покрышку залатать, всех делов.

— Длинное имечко. Как тебе кажется, Бернард?

Бернард высунул голову из-за откинутого капота.

— Язык сломаешь, — подтвердил он.

— Меня зовут Калли, — сообщил другой и протянул руку.

Лютер ответил на пожатие и тоже представился:

— Джесси.

— Рад познакомиться, Джесси. — Калли обошел машину сзади и поддернул штаны, чтобы присесть у колеса. — Ну да, вот она, Джесси. Хочешь посмотреть?

Лютер прошел вдоль машины и проследил за пальцем Калли; палец указывал на прореху шириной в пятицентовую монетку, у самого обода.

— Видно, просто наехал на острый камешек.

— Починить сможете?

— Да починим. Сколько ты на ней катил, после того как она спустила?

— Пару миль, — ответил Лютер. — Но медленно-медленно.

Калли присмотрелся к колесу и кивнул:

— Похоже, обод не повредило. Ты издалека едешь, Джесси?

Все время Лютер твердил себе, что надо состряпать какую-то историю, но как только он пытался это сделать, ему начинали вспоминаться тягостные сцены: Джесси, лежащий на полу в своей крови; Декан, пытающийся дотянуться до его, Лютера, руки; Артур Смолли, зазывающий их к себе в дом; Лайла, которая глядит на него в гостиной, глядит, а сердце ее для него закрыто.

Он ответил:

— Из Колумбуса, который в Огайо, — потому что не мог же он сказать «из Талсы».

— Но ты приехал с запада, — напомнил Калли.

Лютер почувствовал, как холодный ветер покусывает его за краешки ушей, и он сунул руку в машину и взял с переднего сиденья пальто.

— Ездил навестить друга в Вейнсвилл, — сообщил он. — А теперь обратно.

— В такую холодину прокатился от Колумбуса до Вейнсвилла, — сказал Калли, а Бернард с грохотом захлопнул капот.

— Случается, — произнес Бернард, приближаясь к ним. — Недурное у тебя пальтецо.

Пальто тоже принадлежало Джесси, отличная вещь из шевиота, тонкой шерсти, с поднимающимся воротником. Джесси, который вообще любил приодеться, особенно гордился этим своим нарядом.

— Спасибо, — поблагодарил Лютер.

— Может, чересчур просторное, — заметил Бернард.

— Что-что?

— Немного великовато для тебя, только и всего, — объяснил Калли, услужливо улыбаясь и распрямляясь во весь рост. — Что скажешь, Берн? Можем мы залатать ему покрышку?

— Почему же нет?

— В каком состоянии мотор?

— Он заботится о своем авто, — заявил Бернард. — Все, что под капотом, в полном ажуре. Просто класс.

Калли кивнул:

— Тогда, Джесси, мы только рады будем тебе помочь. Оглянуться не успеешь, как все наладим. — Он снова прошелся вокруг машины. — Но в нашем округе потешные законы. В одном сказано, что я не имею права заниматься машиной цветного, пока не сверю номер машины с номером, который стоит у него в правах. У тебя есть права?

И улыбнулся — сама любезность.

— Я их куда-то задевал.

Калли глянул на Бернарда, на пустую дорогу, снова на Лютера:

— Вот незадача.

— У меня просто колесо спустило.

— Конечно, Джесси, я все понимаю. Черт побери, да если бы это зависело от меня, мы бы твою тачку вмиг привели в порядок и ты бы уже давно катил себе по дороге. Конечно, мы бы все сделали. Если бы от меня зависело, то, клянусь тебе, в здешнем округе было бы куда меньше всяких законов. Но у них свои правила, и не мне им указывать. Знаешь что, день сегодня не такой уж горячий, клиентов мало. Может, пускай Бернард займется машиной, а я пока тебя отвезу в наш окружной суд, и ты просто заполнишь заявление, и тогда Этель тебе, глядишь, мигом выпишет новые права?

Бернард провел своей тряпкой по капоту:

— Машина когда-нибудь попадала в аварию?

— Нет, сэр, — ответил Лютер.

— Он в первый раз сказал «сэр», — произнес Бернард. — Ты заметил?

— Не обратил внимания, — отозвался Калли. Развел руками, повернувшись к Лютеру. — Все путем, Джесси. Мы просто привыкли, что наши миссурийские цветные проявляют немного больше уважения к белым. Но для меня опять же никакой разницы. Просто так сложилось.

— Да, сэр.

— Второй раз! — считал Бернард.

— Может, захватишь свои вещи и мы съездим? — предложил Калли.

Лютер стащил чемодан с заднего сиденья, и через минуту они уже сидели в пикапе Калли. Минут десять молчали, а потом Калли сказал:

— Знаешь, я ведь был на войне. А ты?

Лютер покачал головой.

— Вот ведь пакость, Джесси, теперь я и не пойму толком, за что мы воевали. Вроде бы в четырнадцатом один сербский парень пристрелил австрийского парня? И потом вдруг, минуты не прошло, Германия угрожает Бельгии, и Франция говорит: вы не смеете угрожать Бельгии, а потом Россия говорит, что вы, мол, не смеете угрожать Франции, и глядь — все уже палят друг в друга. Ну вот, ты говоришь, что работал на оружейном заводе, и мне вот интересно, они вам объясняли, в чем суть всей заварухи?

Лютер ответил:

— Нет. По-моему, для них главное было — вооружение.

— Черт, — Калли добродушно рассмеялся, — а может, и для всех нас тоже так было. Может, оно и в самом деле так.

Он снова рассмеялся, слегка стукнул Лютера кулаком по ляжке, и Лютер улыбнулся в знак согласия, потому как ежели весь мир вляпался в эту дурость, то что-то в этом, понятное дело, есть.

— Да, сэр, — откликнулся он.

— Я много чего читал, — заявил Калли. — Слышал, в Версале они собирались заставить Германию отдать пятнадцать процентов своего угля и процентов пятьдесят стали. Пятьдесят процентов. И как этой стране вставать теперь на ноги? Ты задумывался об этом, Джесси?

— Сейчас задумался, — откликнулся он, и Калли хихикнул.

— И еще решили, что она должна уступить процентов пятнадцать своей территории. И все это — за то, что помогала другу. Только за это. Но вот в чем штука: кто из нас выбирает себе друзей?

Лютер вспомнил о Джесси, недоумевая, о ком толкует Калли, глядевший в окно взглядом то ли задумчивым, то ли печальным.

— Никто, — ответил Лютер.

— То-то и оно. Их не выбирают. Вы друг друга находите. А всякий мужчина, который не поможет другу, не имеет права зваться мужчиной, так мне кажется. Понятно, тебе придется поплатиться, если ты поддержишь какую-нибудь скверную игру, которую затеял твой друг, но разве ты должен зарывать голову в песок? Вряд ли. Но мир, похоже, считает по-другому.

Он откинулся на сиденье, рука лениво лежала на руле, и Лютер подумал, уж не ждут ли от него каких-то слов в ответ.

— Когда я был на войне, — снова заговорил Калли, — над полем боя как-то раз полетел аэроплан и стал сбрасывать гранаты. Фью! Всё пытаюсь забыть это зрелище. Гранаты попадают в окопы, все выскакивают наружу, а тут немчура принимается палить из своих окопов, и уж это просто ад кромешный, Джесси, вот что я тебе скажу. Что бы ты стал делать?

— Сэр?..

Пальцы Калли лежали на руле, едва его касаясь. Он глянул на Лютера.

— Ты бы остался в окопе, где на тебя сыплются гранаты, или выпрыгнул на поле, где по тебе стреляют?

— Не могу представить, сэр.

— То-то и оно. А уж как парни кричат, когда помирают. Просто жуть. — Калли передернулся и одновременно зевнул. — Иногда жизнь дает тебе выбирать только между трудным и очень трудным. В такие времена нельзя себе позволить терять время на всякие раздумья. Надо действовать, действовать.

Калли снова зевнул, замолчал, и так они катили еще миль десять, а вокруг, под суровым белым небом, расстилались равнины, мерзлые и застывшие, похожие на металл, надраенный железной мочалкой. Седые завитки инея лежали по обочинам, взлетали перед радиатором. Когда они добрались до железнодорожного переезда, Калли остановил пикап между путями, повернулся и глянул на Лютера. От него пахло табаком, хотя курящим Лютер его не видел. В уголках глаз розовели лопнувшие сосудики.

— Тут вешают цветных, Джесси, и за куда меньшие прегрешения, чем угон машины.

— Я ее не угонял, — возразил Лютер и тут же подумал о пистолете в чемодане.

— Да их вешают только за то, что они ее водят. Ты не где-нибудь, а в Миссури, дружок. — Голос у него был тихий и задушевный. Он поерзал на сиденье и положил руку на спинку. — В законе много чего есть, Джесси. Что-то в нем мне совсем не нравится. А что-то, может, и нравится. Но даже если что-то не по мне, это не мое дело. Мне с этим жить. Понимаешь?

Лютер не ответил.

— Видишь вон ту башню?

Лютер проследил за движением головы Калли, увидел водокачку возле путей, ярдах в двухстах.

— Да.

— Опять забыл прибавить «сэр». — Калли чуть поднял брови. — Славно. В общем, парень, минуты через три по этим путям пойдет товарняк. Остановится, пару минут будет набирать воду, а потом двинет в Ист-Сент-Луис. Советую тебе на него сесть.

Лютер ощутил внутри такой же холод, как когда уткнул пистолет под самый подбородок Декану Бросциусу. Он готов был умереть прямо в пикапе у Калли, если только удастся прихватить этого типа с собой.

— Это моя машина, — заявил Лютер. — Она мне принадлежит.

Калли усмехнулся:

— В Миссури она тебе не принадлежит. Может, в Колумбусе или еще какой дыре, откуда ты якобы прикатил. Но не в Миссури, парень. Знаешь, за что взялся Бернард, когда мы с тобой умчали с бензоколонки?

Чемодан лежал у Лютера на коленях, и он стал нащупывать замки.

— Поднял шум, стал скликать народ, рассказывать о цветном, которого мы повстречали. О парне за рулем машины, которую он не может себе позволить. И в отличном пальто, которое ему как-то великовато. Старина Бернард, он в свое время порешил немало черномазых, и он не намерен останавливаться, и сейчас, вот прямо сейчас, он затевает развеселую вечеринку. Не такую, какая пришлась бы тебе по нраву, Джесси. Ну а я не Бернард. Мне с тобой драться незачем, и я никогда не видел, как линчуют, да и не собираюсь видеть. Это пачкает сердце, так я думаю.

— Машина моя, — повторил Лютер. — Моя.

Калли продолжал говорить, будто не слыша Лютера:

— А значит, можешь воспользоваться моей добротой или торчать здесь, как последний кретин. Но вот чего ты…

— Она мне…

— …не можешь сделать, Джесси, — голос Калли вдруг загремел на всю машину, — так это оставаться у меня в пикапе еще хотя бы секунду.

Лютер поглядел ему в глаза. Пустые, немигающие.

— Так что вылезай-ка, парень.

Лютер улыбнулся:

— Вы просто хороший человек, который крадет машины, правда, мистер Калли, сэр?

Калли улыбнулся в ответ:

— Сегодня второго поезда уже не будет, Джесси. Попробуй залезть в третий вагон от хвоста. Ясно?

Он протянул руку и открыл Лютеру дверцу.

— Семья у вас есть? — спросил Лютер. — Дети?

Калли откинул голову на спинку сиденья и усмехнулся:

— Еще чего. Ладно, не испытывай мое терпение, парень. — Он помахал рукой. — Вылезай из моего пикапа, живо.

Лютер какое-то время посидел на месте. Калли отвернулся и уставился на ветровое стекло. Где-то над ними каркала ворона. Лютер взялся за ручку двери.

Он спрыгнул на гравий, и взгляд его упал на полосу темных деревьев, по-зимнему истонченных, пропускающих бледный утренний свет. Калли снова протянул руку, захлопнул дверцу, и Лютер смотрел, как он разворачивается, хрустя гравием. Калли помахал ему в окошко и укатил туда, откуда приехал.

Бейб провел утро, раздавая конфеты и бейсбольные мячи в саут-эндской школе для детей-инвалидов. Один из мальчишек, загипсованный с головы до пят, попросил его расписаться на гипсе, и Бейб поставил ему автографы и на руках, и на ногах, а потом еще вывел свое имя поперек всего туловища паренька, от правого бока до левого плеча, и все ребята смеялись, и медсестры тоже, и даже некоторые сестры милосердия из монахинь. Парнишка в гипсе сообщил Руту, что зовут его Уилбур Конелли. Он работал на ткацкой фабрике в Дэдхеме, и какие-то химикаты пролились на пол в цеху, а в их испарения попали искры от механических ножниц, вот почему Уилбур загорелся. Бейб заверил парня, что скоро тот поправится. Вырастешь и в один прекрасный день сыграешь в бейсбол в Мировой серии. И все твои бывшие начальники полопаются от зависти, ясно? Уилбур Конелли уже засыпал и лишь выдавил из себя слабую улыбку, но остальные ребятишки засмеялись и стали совать Бейбу на подпись всякие другие вещи — фотографию, вырванную из спортивного раздела «Стэндард», пару маленьких костылей, пожелтевшую пижамную рубашку.

Когда он вышел оттуда вместе с Джонни Айго, своим агентом, тот предложил заскочить в сиротский приют Святого Винсента, всего в нескольких кварталах отсюда. Не помешает, заметил Джонни: прибавится откликов в прессе, и не исключено, что это даст Бейбу решающий аргумент в очередном раунде его деловых переговоров с Гарри Фрейзи.

Но Бейб чувствовал, что устал — от переговоров, от фотовспышек, от сирот. Он любил детей, особенно сирот, но, господи боже ты мой, эти сегодняшние ребятишки, все искалеченные, переломанные, обгоревшие, они словно что-то вынули у него из души. Те, что без пальцев, никогда их не отрастят, а те, что с ожогами на лице, никогда не увидят себя в зеркале необезображенными, а те, что в инвалидных колясках, никогда не встанут поутру и не зашагают как ни в чем не бывало. И все-таки когда-нибудь их выпустят в мир, чтобы они прокладывали себе дорогу сами, и сегодня утром Бейба это ошеломило, напрочь лишило бодрости.

Так что он отделался от Джонни, сказав, что ему, Бейбу, нужно купить подарок для Элен, потому что малышка снова на него сердится. И отчасти это правда, Элен и в самом деле большая злюка, только он, честно говоря, не собирается сейчас приобретать ей подарок — во всяком случае, в магазине. Вместо этого он направился в сторону отеля «Касл-сквер». Промозглый ноябрьский ветер ронял редкие ледяные капли дождя, но в длинной горностаевой шубе ему было не холодно, он шел наклонив голову, чтобы дождь не попадал в глаза, и наслаждался тишиной обезлюдевших улиц.

В отеле Бейб прошел через вестибюль и обнаружил, что бар тоже почти безлюден. Он уселся у дверей, скинул шубу и положил ее на табурет рядом. Бармен стоял у дальнего конца стойки, разговаривая с двумя посетителями, а больше в помещении никого не было. Рут закурил сигару, разглядывая темные потолочные балки из ореха, вдыхая запах кожи кресел и размышляя, куда, черт побери, катится страна, куда подевалось ее достоинство, если теперь сухой закон — можно сказать, дело решенное. Идиоты выиграли. Они почему-то называли себя прогрессистами, хотя Рут не видел особенного прогресса в том, чтобы отказывать человеку в праве выпить или чтобы позакрывать все заведения с отделкой из теплого дерева и мягкой кожи. Черт возьми, вкалываешь по восемьдесят часов в неделю, получаешь хрен с маслом, и, кажется, самое меньшее, о чем ты можешь попросить, так это кружечка пивка да рюмка ржаного. Не то чтобы Рут когда-нибудь в жизни работал восемьдесят часов в неделю, но принцип-то общий.

Бармен, толстый мужчина с мощными усами, закрученными так, что на них хоть шляпы вешай, подошел к нему:

— Что вам угодно?

Все еще чувствуя некоторое родство с рабочим людом, Рут заказал пару пива и двойную, и бармен выставил ему кружки, а затем налил изрядную порцию виски.

Рут отхлебнул пива:

— Я ищу человека по имени Доминик.

— Он перед вами, сэр.

Рут сказал:

— Как я понимаю, у вас есть мощный грузовик с лебедкой, вы занимаетесь перевозкой тяжелых грузов.

— Совершенно верно.

В другом конце бара один из посетителей застучал ребром монеты по стойке.

— Минуточку, — произнес бармен. — Людям не терпится промочить горло, сэр.

Он двинулся к ним, выслушал их, кивнул своей большой головой, подошел к кранам, затем к бутылкам. Рут чувствовал, что эти двое смотрят на него, и тоже стал на них смотреть.

Тот, что слева, был рослый, темноволосый и темноглазый, настолько шикарный (Бейбу первым делом почему-то пришло в голову именно это слово), что Бейб даже задумался, не видел ли его в кинохронике или на страницах газет. Даже издалека видно было, что в самых простых его жестах — как он подносит рюмку к губам, как стучит сигаретой о дерево — сквозит изящество, которое, как считал Рут, свойственно исключительно незаурядным личностям.

Рядом с ним расположился какой-то плюгавенький, угрюмый тип, каштановые космы падали ему на лоб, а он нетерпеливо откидывал их назад. Маленькие глазки, маленькие ручки.

Шикарный поднял рюмку:

— Я большой поклонник ваших спортивных талантов, мистер Рут.

Бейб в ответ поднял свою и кивнул. Плюгавый к ним не присоединился.

Шикарный похлопал своего спутника по спине и произнес:

— Выпей, Джин, выпей. — У него был звучный баритон знаменитого театрального актера, легко достигающий галерки.

Доминик поставил перед ними свежее питье, и они возобновили беседу. Бармен вернулся к Руту и подлил ему виски, после чего облокотился о кассу:

— Итак, вам нужно что-то поднять, сэр, верно я уяснил себе?

Бейб отхлебнул виски.

— Верно.

— Позвольте спросить, мистер Рут, что именно?

Бейб сделал еще глоток:

— Пианино.

Доминик скрестил руки на груди:

— Пианино. Что ж, это не слишком…

— Со дна озера.

С минуту Доминик молчал. Поджав губы, он смотрел сквозь Рута и, казалось, прислушивался к каким-то загадочным звукам.

— У вас пианино в озере, — наконец заключил он.

Рут кивнул:

— Скорее даже в пруду.

— В пруду.

— Да.

— Так в озере или в пруду, мистер Рут?

— В пруду, — не сразу ответил тот.

Доминик кивнул с таким видом, словно у него уже имелся опыт в разрешении подобного рода проблем, и в груди у Рута затеплилась надежда.

— А как же, позвольте спросить, пианино ухитрилось утонуть в пруду?

Рут потер пальцами свою рюмку:

— Знаете, у нас была вечеринка. Для детей. Для сирот. Мы с женой устраивали ее прошлой зимой. А в нашем доме шел ремонт, так что мы сняли коттедж на озере, поблизости.

— Вы хотите сказать — на пруду, сэр.

— Да, на пруду.

Доминик налил себе небольшую рюмочку и опорожнил ее.

— В общем, — проговорил Бейб, — все отлично проводили время, мы купили всем этим бедняжкам коньки, и они носились по пруду — пруд замерз.

— Да, сэр, я догадался.

— И… мм… я очень люблю поиграть на пианино. И Элен тоже любит.

— Ваша жена, сэр?

— Именно так.

— Понял вас, — ответил Доминик. — Продолжайте, сэр.

— Мы с приятелями решили вытащить пианино из гостиной и скатить его вниз по склону, на лед.

— Очень удачная мысль, сэр, не сомневаюсь.

— Так мы и сделали.

Бейб откинулся на спинку кресла и зажег потухшую сигару. Попыхивал ею, пока не раскурил как следует, затем отхлебнул виски. Доминик поставил перед ним очередное пиво, и Бейб кивнул. С минуту никто из них не проронил ни слова, и слышно было, как двое у противоположного конца стойки толкуют о каком-то отчужденном труде и капиталистической олигархии, но Бейб ничего не понимал, словно они говорили по-древнеегипетски.

— А вот одного я, признаться, не могу взять в толк, — заметил Доминик.

Бейб подавил в себе желание съежиться на своем сиденье.

— Чего именно?

— Значит, вы его выкатили на лед. И что же, лед треснул и оно отправилось ко дну вместе со всеми этими ребятишками и их коньками?

— Нет.

— Нет, — тихо повторил Доминик. — Полагаю, о таком событии я прочел бы в газетах. Но тогда у меня возникает вопрос, сэр: каким образом оно провалилось под лед?

— Лед растаял, — быстро ответил Рут.

— Когда?

Рут глубоко вздохнул:

— По-моему, в марте.

— Но ваша вечеринка?..

— Была в январе.

— Итак, пианино простояло на льду два месяца, прежде чем утонуло.

— Я к этому и веду, — объяснил Бейб.

— Безусловно, сэр. — Доминик пригладил усы.

— А владелец впал в бешенство. Просто вне себя был. Хотя я и заплатил за эту штуку.

Доминик побарабанил толстыми пальцами по стойке.

— Но если за него заплатили, сэр…

Бейбу захотелось удрать из бара. Эту часть рассказа он еще не до конца продумал. После той истории он привез по новому пианино и в съемный коттедж, и в их отремонтированный дом на Даттон-роуд, но всякий раз, когда Элен смотрела на новенький инструмент, она бросала на Рута взгляд, из-за которого он чувствовал себя боровом, хрюкающим в собственном дерьме. С тех пор как в доме поселилось другое пианино, ни Бейб, ни Элен так и не играли на нем. Ни разу.

— Я решил, — произнес Рут, — что если смогу вытащить пианино из озера, то…

— Из пруда, сэр.

— Из пруда. Если я сумею достать пианино обратно и, ну, отреставрировать его, это станет отличным подарком моей жене на годовщину.

Доминик кивнул:

— Какую годовщину вы имеете в виду, позвольте спросить?

— Нашей с ней свадьбы. Пятую.

— Но ведь обычно считается, что на пятую годовщину свадьбы следует преподносить что-нибудь деревянное?

Бейб немного помолчал, обдумывая это соображение.

— Оно ведь из дерева, — наконец ответил он.

— Ваша правда, сэр.

Бейб добавил:

— И у нас есть время. Еще полгода.

Доминик налил им по рюмке и поднял свою:

— За ваш несокрушимый оптимизм, мистер Рут. Благодаря ему наша страна и стала такой, какова она сейчас.

Они выпили.

— Вы когда-нибудь видели, что вода делает с древесиной, сэр? И с клавишами из слоновой кости, со струнами и прочими нежными деталями пианино?

Бейб кивнул:

— Знаю, это будет нелегко.

— Нелегко, сэр? Я не уверен, что такое вообще возможно. — Он наклонился к нему, опершись на стойку. — У меня есть двоюродный брат. Он занимается землечерпательными работами. Почти всю жизнь на морях. Что, если сначала мы хотя бы установим месторасположение пианино, выясним, насколько глубоко оно залегает в озере?

— В пруду.

— В пруду, сэр. А когда мы это узнаем, то уже получим некую отправную точку, мистер Рут.

Бейб поразмыслил и затем кивнул:

— Во сколько мне это обойдется?

— Пока я не поговорил со своим кузеном, не могу вам сказать точно, однако думаю, что это будет несколько дороже, чем новое пианино. Впрочем, может быть, и дешевле. — Он пожал плечами и развел руками, показав Руту пустые ладони. — Так или иначе, я не могу назвать вам точную сумму.

— Конечно.

Доминик взял листок бумаги, записал на нем телефон и протянул Руту:

— Это номер бара. Я работаю здесь ежедневно, с полудня до десяти. Свяжитесь со мной во вторник, сэр, к тому времени я узнаю для вас подробности.

— Спасибо. — Рут убрал бумажку в карман, а Доминик вновь отправился к другому концу стойки.

Он еще немного выпил, покурил сигару. За это время пришли еще несколько мужчин, присоединившись к тем двоим, послышались новые заказы на выпивку и тосты за высокого и шикарного, которому, судя по всему, скоро предстояло выступить с какой-то речью в баптистской церкви Тремонт-Темпл. Похоже, рослый был какой-то знаменитостью в своем кругу, но Рут никак не мог определить, в каком именно. Ну и не важно. Сидя здесь, он ощущал тепло, уют, защищенность. Ему нравились бары, где свет приглушенный, дерево темное, а сиденья обиты мягкой кожей. Образы детей-инвалидов постепенно стирались, и в конце концов ему стало казаться, что с утра прошло уже несколько недель.

Это время, с середины осени и до конца зимы, он всегда переносил тяжело. Он не знал, что делать, не мог сообразить, чего от него ждут, когда нет мячей, которые надо отбивать, нет коллег-игроков, чтобы с ними потрепаться. Каждый день, с самого утра, перед ним вставали вопросы, как ублажить Элен, что поесть, куда пойти, чем заполнить время, что надеть.

Вот наступит весна, появится чемоданчик с одеждой для поездок, и стоит лишь оказаться перед своим шкафчиком в раздевалке, как уже знаешь, что на себя натянуть; там будет висеть его форма, только-только из прачечной, обслуживающей их команду. Его день распланируют за него: или игра, или тренировка; а может быть, Шишка Джордан, секретарь «Сокс», отвечающий за переезды команды, укажет ему на такси, а такси доставит его к поезду, а тот отвезет в город, где им предстоит выступать. И все заранее устроено. Его имя всегда заранее вписано в гостиничную книгу, и носильщик сразу возникает рядом, чтобы взять у него багаж. А вечерами парни поджидали его в баре, и весна спокойно перетекала в лето, и лето распускалось ярко-желтыми и пронзительно-зелеными тонами, и в воздухе стоял такой замечательный запах, что даже хотелось плакать.

Рут не знал, как там у других обстоит со счастьем, но знал, что его-то счастье — в том, чтобы ему все дни расписывали заранее, как делал это брат Матиас для него и остальных мальчишек, там, в Святой Марии. Во всех иных случаях, оказываясь перед рутиной, которую именуют домашней жизнью, Рут ощущал тревогу и даже какой-то страх.

Но не здесь, подумал он, когда мужчины в баре начали рассаживаться вокруг него и кто-то хлопнул его по плечу. Он повернул голову и увидел того высокого мужчину, что недавно сидел в дальнем конце и улыбался ему.

— Заказать вам выпить, мистер Рут?

Мужчина встал сбоку от него, и Рут снова почувствовал, что в незнакомце есть что-то героическое, такого масштаба, что зальчик бара и другие мелочи не идут с этим ни в какое сравнение.

— Конечно, — ответил Рут. — Значит, вы поклонник «Ред Сокс»?

Мотнув головой, мужчина показал Доминику три пальца, и его низенький спутник присоединился к ним, выдвинул табурет и плюхнулся на него, словно был вдвое тяжелее, чем положено людям его комплекции.

— Не совсем. Мне нравится спорт, но я не сторонник приверженности одной команде.

Рут спросил:

— За кого же вы болеете, когда сидите на игре?

— Болею?

— Ну, кого поддерживаете?

Мужчина улыбнулся:

— Поддерживаю индивидуальные достижения, мистер Рут, не более того. Чистоту одиночной игры, демонстрацию искусного атлетизма и координации движений. Команда прекрасна как идея, тут я с вами согласен. Идея братства людей, объединенных во имя общей цели. Но эту идею присвоили группы, руководствующиеся корпоративными интересами, чтобы внушать массам идеал, совершенно противоположный тому, который олицетворяет собой наша страна — по ее собственным заверениям.

Рут перестал улавливать смысл уже на середине его тирады, но все равно поднял рюмку с виски, кивнул и выпил.

Плюгавый навалился на стойку, посмотрел на Рута и буркнул:

— Он не сечет, о чем ты, Джек.

Джек поставил рюмку на стойку:

— Приношу извинения за Джина, мистер Рут. Он растерял свои манеры в Большой Деревне.

— В какой деревне? — переспросил Рут.

Джин хихикнул.

Джек мягко улыбнулся Руту:

— В Гринвич-Виллидж, мистер Рут.

— Это в Нью-Йорке, — уточнил Джин.

— Я знаю, где это, малыш, — огрызнулся Рут, отлично сознавая, что Джек, хоть и крупный мужик, не сможет тягаться с Бейбом, если тот решит оттолкнуть его и повыдергивать бледные волосенки из головы его дружка.

— О, — произнес Джин, — император Джонс сердится.

— Что ты сказал?

— Господа, — проговорил Джек, — давайте не забывать, что все мы братья. Мы ведем общую борьбу, мистер Рут, — продолжал он. — Я что-то вроде путешественника. Назовите страну — и окажется, что ярлык с ее названием уже прилеплен к моему чемодану.

— Вы коммивояжер? — Бейб взял из банки маринованное яйцо и положил в рот.

Глаза Джека засветились ярче.

— Можно сказать и так.

Джин спросил:

— Ты что, и правда понятия не имеешь, с кем разговариваешь?

— Еще как имею, коротыш, — ответил Рут. — Он Джек. А ты — Джилл.[48]

— Джин, — поправил блеклый. — Если уж на то пошло, Джин О’Нил. А разговариваешь ты с Джеком Ридом.

Бейб не сводил с него взгляда:

— Все-таки буду звать тебя Джилл.

Джек рассмеялся и похлопал обоих по спине.

— Как я уже сказал, Бейб, я побывал всюду. Видел спортивные состязания в Греции, в Финляндии, в Италии, во Франции. Однажды смотрел в России конное поло, где многих участников затоптали собственные лошади. Нет зрелища более чистого и вдохновляющего, чем соревнующиеся между собой люди. Но большие деньги и большой бизнес пятнают эту чистоту, ставя ее на службу неприглядным целям.

Бейб улыбнулся. Ему нравилось, как говорит Джек, хотя он и не мог понять, что оратор имеет в виду.

К ним подошел еще один, тощий, с голодным и острым профилем. Спросил:

— Это и есть наш лоботряс?

— Именно так, — ответил Джек. — Бейб Рут собственной персоной.

— Джим Ларкин, — представился тощий, пожимая Бейбу руку. — Прошу извинения, но за вашими играми я не слежу.

— Извинений не требуется, Джим. — Бейб ответил крепким рукопожатием.

— Мой товарищ говорит, — пояснил Джим, — что будущий опиум для народа — это не религия, мистер Рут, это развлечения.

— Даже так? — Рут подумал, дома ли Стаффи Макиннис, подойдет ли к телефону; может, они встретятся где-нибудь в городе, закажут стейк, поболтают о бейсболе и женщинах.

— Знаете, почему бейсбольные лиги растут по всей стране как грибы? Появляются на каждой фабрике, на каждой судоверфи? Отчего почти у каждой компании есть своя рабочая команда?

Рут ответил:

— Что тут непонятного? Это же в радость.

— Верно, — произнес Джек. — Согласен. Но если всмотреться в вопрос пристальнее, обнаружится, что компании поощряют создание бейсбольных команд, ибо это способствует корпоративному единству.

— Ничего плохого в этом нет, — заметил Бейб, и Джин фыркнул.

Ларкин склонился к нему, обдавая его парами джина, и Бейбу захотелось отстраниться.

— И все это, — заметил Ларкин, — способствует американизации, за неимением лучшего слова. Американизации рабочих-иммигрантов.

— Дело в том, — сказал Джек, — что, если вы работаете семьдесят пять часов в неделю и еще пятнадцать-двадцать часов играете в бейсбол, догадайтесь, на что у вас уже не останется сил?

Бейб пожал плечами.

— На забастовку, мистер Рут, — произнес Ларкин. — Вы чересчур устанете, чтобы бастовать или хотя бы задумываться о своих трудовых правах.

Бейб потер подбородок, чтобы они поверили, будто он обдумывает это. На самом-то деле он просто надеялся, что они уйдут и оставят его в покое.

— За рабочего! — провозгласил Джек, поднимая рюмку.

Другие — а Рут заметил, что вокруг собралось уже девять или десять человек, — тоже подняли рюмки и прокричали:

— За рабочего!

Каждый, в том числе и Рут, сделал изрядный глоток.

— За революцию! — крикнул Ларкин.

Доминик проговорил: «Прошу вас, джентльмены», но его слова потонули в гомоне посетителей, дружно повскакавших с мест.

— Да здравствует революция!

— За новый пролетариат!

Они выкрикивали все новые и новые тосты, и Доминик, отчаявшись водворить порядок, забегал вокруг, наполняя им рюмки.

Пили за товарищей в России, Германии и Греции, за Дебса, Хейвуда, Джо Хилла, за народ, за великую солидарность рабочих всего мира. Ура!

Когда они не на шутку распетушились, Бейб потянулся за своей шубой, но Ларкин загораживал сиденье, воздев руку с рюмкой и возглашая очередной тост. Рут посмотрел на их лица, сияющие от пота и одержимости, а может, и чего-то большего, чем одержимость, чего-то такого, чему он не мог подыскать название. Ларкин повернулся, и Рут увидел в просвет край шубы, снова начал к ней тянуться, а Джек ревел: «Долой капитализм! Долой олигархию!» Бейб запустил было пальцы в мех, но тут Ларкин случайно оттолкнул его руку. Бейб вздохнул и возобновил попытки.

А потом с улицы зашли шестеро парней. Они были в приличных костюмах и могли бы в другое время показаться вполне почтенными людьми, но сейчас от них так и несло алкоголем и злобой. Бейб только глянул им в глаза и сразу понял: сейчас начнется заваруха.

Поздней осенью 1918 года Дэнни Коглин перестал ходить на патрулирование и отрастил густую бороду. Он как бы заново родился под именем Даниэля Санте, ветерана забастовки на томсоновской свинцовой шахте в Западной Пенсильвании. Настоящий Даниэль Санте был одного роста с Дэнни, такой же темноволосый, а главное, у него не было никакой родни. Его призвали на войну, и вскоре после прибытия в Бельгию он умер в полевом госпитале от гриппа, так и не успев сделать ни единого выстрела.

Из шахтеров, участвовавших в той стачке, пятеро получили пожизненный срок, когда их деятельность, пусть и косвенно, удалось связать со взрывом бомбы в доме Джеймса Маклиша, президента Свинцово-железной компании Томсона. Маклиш принимал ванну, когда лакей вошел в прихожую с почтой. Слуга споткнулся о порог, но не выронил картонную коробку в простой коричневой оберточной бумаге, лишь подкинул ее в воздух, точно жонглер. Его левую руку позже обнаружили в гостиной; прочие части тела остались в прихожей.

Еще пятьдесят забастовщиков получили более скромные сроки или же были так жестоко избиты полицией и агентами Пинкертона, что превратились в инвалидов. Прочих же ожидала обычная участь среднего забастовщика из американского Стального пояса — они потеряли работу и откочевали в Огайо, рассчитывая пристроиться в компании, незнакомой с «черным списком Томсона».

Репутация забастовщика могла послужить Дэнни надежным пропуском в ряды деятелей всемирной пролетарской революции, потому что в той стачке не участвовала ни одна из широко известных трудовых организаций, даже прыткие «вертуны» — ИРМ. Забастовку организовали сами же шахтеры с такой скоростью, которая их самих, возможно, удивила. К тому времени, когда на сцену прибыли «вертуны», бомба уже была взорвана, а побои нанесены. Оставалось только навестить пострадавших пролетариев в больнице, а компания в это время нанимала новых работников — из числа тех, что утром явились к воротам попытать счастья.

Рассчитывали, что личность Даниэля Санте выдержит проверку. Так и получилось. Насколько Дэнни мог судить, фальшивый шахтер ни у кого подозрений не вызвал.

Трудность состояла в том, что, хотя его легенде и поверили, она все-таки не позволяла ему занять сколько-нибудь видное место. Он ходил на собрания, но его словно не замечали. Потом он шел в бар, но и там его скоро оставляли одного. Когда он пытался завязать разговор, окружающие соглашались с ним и вежливо отворачивались.

Он снял квартирку в Роксбери и днем почитывал там радикальную прессу — «Революционную эпоху», «Подрывную хронику», «Пролетариат», «Рабочего». Он перечитывал Маркса и Энгельса, Рида и Ларкина, речи Большого Билла Хейвуда, Эммы Голдмен, Троцкого, Ленина и самого Галлеани, пока не выучил их почти наизусть. По понедельникам и средам он встречался с «латышами» Роксбери, а затем были совместные пьянки в баре «Свиное брюхо». По утрам у него с похмелья раскалывалась голова: «латыши» были людьми основательными, и в пьянстве тоже.

Вся эта компания, состоящая из Сергеев, Борисов и Иосифов с малой примесью Петеров и Петров, всю ночь напролет подхлестывала себя водкой, лозунгами и теплым пивом из деревянных бочонков. Они грохотали глиняными кружками по столам, цитируя Маркса, Энгельса, Ленина и Эмму Голдмен, визжали о правах трудового народа, но при этом обращались с официанткой так, словно она — пустое место.

Они распинались о Дебсе и о Большом Билле Хейвуде, стучали рюмками об стол и требовали отмщения за «вертунов», вымазанных дегтем и вывалянных в перьях в Талсе, хотя и деготь, и перья имели место два года назад, и непохоже было, чтобы кто-то из них так уж рвался отправиться их отчищать. Они дергали себя за козырьки кепок, пыхали папиросами, поносили Вильсона, Палмера, Рокфеллера, Моргана и Оливера Уэнделла Холмса .[49]

Разговоры, разговоры, разговоры…

Дэнни задумался, отчего у него бывает такое жестокое похмелье — от выпивки или от здешней трепотни. Господи, да эти большевики могут разглагольствовать без остановки, пока глаза у тебя не разъедутся в разные стороны. Пока ты не уснешь под скрежет и шорох русских согласных, под носовую растяжку прибалтийских гласных. Проводя с ними две ночи в неделю, он лишь однажды увидел Луиса Фраину: тот произнес речь и отбыл под усиленной охраной.

Дэнни исколесил весь штат в поисках Натана Бишопа. Побывал на ярмарках вакансий, в смутьянских барах, на митингах, где шел сбор денег для марксистов. Он посещал собрания профсоюзов, сходки радикалов, встречи утопистов, чьи фантастические взгляды, казалось, просто оскорбляют само понятие «взрослый человек». Он записывал имена ораторов, сам же держался в тени, однако всегда представлялся «Даниэль Санте», чтобы и тот, с кем обмениваешься рукопожатиями, отвечал соответственно: «Энди Терстон», а не просто «Энди», «товарищ Ган», а не «Фил». При случае он не отказывался от возможности украсть листок-другой с подписями под воззваниями и резолюциями. Записывал номера машин.

В городе собрания проводили в кегельбанах, бильярдных, боксерских клубах, барах и кафе. На Южном берегу группы активистов встречались под пляжными тентами, в дансингах или на площадках аттракционов, заброшенных до следующего лета. На Северном берегу и в долине реки Мерримак предпочтение отдавалось железнодорожным депо и кожевенным заводикам, где вода бурлила промышленными отходами и оставляла на прибрежной полосе медно-красную накипь. В Беркшире собирались во фруктовых садах.

А попадешь на одно собрание — услышишь там и о других. Рыбаки в Глостере выражали солидарность со своими братьями из Нью-Бедфорда, коммунисты Роксбери — с товарищами из Линна. Он ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь заговаривал о бомбах или обсуждал планы свержения правительства. Они только трепались, громко и хвастливо. Пустая болтовня капризного ребенка. Да, они говорили о Первомае, но лишь применительно к другим городам: мол, нью-йоркские товарищи потрясут город до основания, а товарищи в Питсбурге зажгут спичку, от которой вспыхнет революция.

Митинги анархистов обычно проходили на Северном берегу, и на них мало кто являлся. Те, кто пользовался мегафоном, вещали сухо, часто зачитывая на ломаном английском что-нибудь из свежих трудов Галлеани, или Томазино ди Пеппе, или Леоне Скрибано, узника тюрьмы чуть южнее Милана. Никто не кричал, все выступали без особого чувства или рвения. Дэнни было с ними как-то неуютно. Вскоре у него возникло ощущение, что они знают — он не их поля ягода: слишком высокий, слишком откормленный, слишком много зубов.

После одного собрания, проходившего на задах какого-то кладбища в Глостере, трое мужчин отделились от толпы и двинулись за ним. Они шли, не сокращая и не увеличивая дистанцию. Похоже, их не волновало, что он их заметил. Один из них прокричал ему вслед что-то оскорбительное.

Обогнув кладбище, Дэнни пошел между снежно-белых холмов позади известкового завода. Преследователи, отстававшие от него ярдов на тридцать, принялись пронзительно свистеть, один из них улюлюкал, произнося нечто похожее на «эй, милый».

Известковые холмы напомнили ему один давно забытый навязчивый сон. В этом сне он пересекал безбрежную пустыню, залитую лунным светом, понятия не имея, как он сюда попал и как ему отыскать дорогу домой. И с каждым шагом на него все больше накатывал страх: он боялся, что у него больше нет дома. Что его родные и все, кого он знал, давно умерли. И только он один уцелел, чтобы блуждать по этим безлюдным землям.

Дэнни стал карабкаться на самый маленький из холмов, помогая себе руками и тревожа зимнюю тишь хрустом известки.

— Эй, милый.

Он добрался до вершины. По другую сторону — чернильно-синее небо. Под ним — заборчики с открытыми воротами.

Дэнни сбежал вниз, свернул в узенькую улочку, мощенную булыжником, и увидел барак — маленькую инфекционную больничку. Табличка над дверью гласила, что это санаторий «Кейп-Энн»; он открыл дверь и переступил порог. Его окликнула медсестра, сидевшая за конторкой у входа, но он быстро проскользнул мимо. Она окликнула его снова.

Он подошел к лестнице, оглянулся и увидел, что те трое застыли у дверей и один из них показывает на табличку. Наверняка у всех у них были родные, которых унесла одна из приютившихся здесь болезней: туберкулез, или корь, или полиомиелит, или холера. По их жестам Дэнни заключил, что никто из них не решается войти. Он отыскал черный ход и выскочил наружу.

Ночь была безлунная, а воздух промозглый. Дэнни помчался обратно — через крупчатые белые холмы, через кладбище. Машина стояла там же, где он ее оставил. Он забрался внутрь и пощупал пуговку в кармане. Большой палец пробежал по гладкой поверхности, и он вдруг словно наяву увидел, как Нора кидает в него игрушечным медведем, в комнате, выходящей окнами на океан, и подушки разбросаны по всему полу, и глаза ее мягко светятся. Дэнни закрыл глаза, чувствуя ее запах. Он поехал обратно в город, вглядываясь в тьму сквозь заляпанное солью ветровое стекло и ощущая затылком страх.

Лютер соскочил с товарняка в Бостоне. Руководствуясь кое-как нацарапанной картой, которой его снабдил дядюшка Холлис, он пересек центр города, миновал ряд одноквартирных домиков из красного кирпича, шагая по тротуару, усеянному опавшими листьями, и наконец обнаружил дом 121. Поднялся на крылечко и позвонил.

В сто двадцать первом проживал Исайя Жидро, отец Бренды, второй жены дядюшки Холлиса. Женат дядюшка был четыре раза. Первая и третья его бросили, Бренда умерла от тифа, а лет пять назад Холлис и его четвертая вроде как оба друг в друге разочаровались. Холлис говорил Лютеру, что скучает по Бренде, частенько ох как скучает, но иногда не меньше скучает по ее отцу, так-то. Еще в пятом году Исайя Жидро подался на восток, дабы присоединиться к Ниагарскому движению доктора Дюбуа ,[53] но выяснилось, что они с Холлисом поддерживают связь до сих пор.

Дверь отворил поджарый человечек в темном шерстяном костюме, в жилете и при синем галстуке в мелкий белый горошек. Его коротко стриженные волосы уже подернуло сединой; сквозь круглые очки смотрели ясные, спокойные глаза.

Он протянул руку:

— Должно быть, вы Лютер Лоуренс.

Лютер пожал ее:

— Исайя?

— Мистер Жидро, если вас не затруднит, юноша.

— Мистер Жидро, да, сэр.

При небольшом росте Исайя отнюдь не казался маленьким. Он стоял очень прямо, сложив руки на пряжке ремня, а глаза были прозрачные-прозрачные, и что в них — непонятно. Такими может смотреть ягненок, нежась в последних лучах летнего солнышка. Или лев, который ждет, пока ягненок уснет.

— Полагаю, у вашего дяди Холлиса все благополучно? — Он повел Лютера по парадному коридору.

— Точно, сэр.

— Как там его ревматизм?

— Днем ужасно ломит колени, а так он в отличной форме.

Исайя обернулся на него через плечо, подводя к широкой лестнице:

— Надеюсь, он больше не собирается жениться.

— Похоже, что так, сэр.

Лютер никогда раньше не бывал в богатых особняках. Внутри все оказалось куда красивей, чем в домах на Детройт-авеню: тяжелые люстры, балки из темного эвкалипта, французские диваны и всякие там канапе. Главная спальня помещалась у семьи Жидро на верхнем этаже, а на втором обнаружились еще три, к одной из которых Исайя и подвел Лютера, открыв дверь ровно на столько секунд, чтобы тот успел бросить на пол свою сумку. Лютер успел разглядеть бронзовую кровать, ореховый шкафчик с фарфоровым умывальным кувшином наверху, но тут Исайя заторопил его обратно.

Исайе и его жене Иветте принадлежало все это строение — три этажа да «вдовья дорожка» [54] на крыше, с которой можно озирать всю округу. Саут-Энд, как уяснил себе Лютер по описаниям Исайи, был чем-то вроде процветающего Гринвуда: негры здесь выкроили себе местечко, где в ресторанах подавали их еду, а в клубах играли их музыку. Исайя рассказал Лютеру, что весь район появился из-за необходимости где-то селить слуг богачей с холма Бикон-хилл и с залива Бэк-бей, и все здешние строения, все эти одноквартирные домики красного кирпича и пузатые шоколадные особнячки, — такие миленькие именно потому, что прислуга из кожи вон лезла, лишь бы подладиться под стиль хозяев.

Они спустились в гостиную, где их поджидал чайник.

— Ваш дядя очень вас хвалит, мистер Лоуренс.

— Да ну?

Исайя кивнул:

— Он говорит, у вас некоторое брожение в крови, но рассчитывает, что когда-нибудь вы остепенитесь и станете достойным человеком.

Лютер не смог придумать, что на это ответить.

Исайя потянулся к чайнику, налил им обоим, передал Лютеру его чашку. В свою чашку Исайя капнул капельку молока и принялся ее медленно размешивать.

— Дядя много вам обо мне рассказывал? — спросил он.

— Только про то, что вы отец его бывшей жены и что вы входили в «Ниагару» вместе с Дюбуа.

— С доктором Дюбуа. Верно.

— Вы его знаете? — спросил Лютер. — Доктора Дюбуа?

Исайя кивнул:

— Я с ним близко знаком. Когда НАСПЦН решила открыть свое отделение в Бостоне, он предложил мне его возглавить.

— Это ведь какая честь, сэр.

Исайя кивнул, лишь чуть-чуть двинув головой. Бросил кусок сахара в чашку, размешал.

— Расскажите мне о Талсе.

Лютер налил молока в чашку и сделал маленький глоток:

— Сэр?..

— Вы совершили там преступление, не правда ли? — Он поднес чашку к губам. — Холлис не соизволил уточнить, в чем это преступление заключалось.

— Тогда, при всем к вам уважении, мистер Жидро… я тоже не стану уточнять.

Исайя пошевелился в кресле, одергивая штанину, чтобы она прикрыла верхнюю часть носка.

— Ходили слухи о перестрелке в одном сомнительном ночном заведении в Гринвуде. Вам об этом, случайно, ничего не известно?

Лютер встретился с ним глазами. И ничего не ответил.

Исайя сделал еще один глоток:

— У вас был выбор?

Лютер смотрел на ковер.

— Мне повторить вопрос?

Лютер не сводил взгляда с ковра. Тот был сине-красно-желтый, все цвета переплетались. Видать, дорогая вещь. Сколько всяких узоров.

— У вас был выбор? — Голос у Исайи не дрогнул, как и чашка.

Лютер поднял на него глаза и опять ничего не сказал.

— И все же вы убили своих собратьев.

— Зло не разбирает, кто собратья, а кто нет, сэр. — Лютер опустил чашку на столик, рука у него тряслась. — Зло просто норовит все вокруг себя испоганить, пока все не пойдет наперекосяк.

— Вот, значит, как вы определяете зло?

Лютер обвел глазами комнату — такую изысканную, изысканней, чем в лучших домах на Детройт-авеню.

— Если с ним повстречаешься, сразу поймешь, что это оно и есть.

Исайя отхлебнул чаю:

— Есть мнение, что зло творят убийцы. Вы согласны?

— Согласен, есть такое мнение.

— Вы совершили убийство.

Лютер не ответил.

— Следовательно… — Исайя простер руку.

— При всем моем уважении… Я не говорил, что я что-нибудь совершил, сэр.

Какое-то время они сидели молча, за спиной у Лютера тикали настенные часы. Вдали, в нескольких кварталах, загудел автомобиль. Исайя допил чай и поставил чашку обратно на поднос.

— Позже вы познакомитесь с моей женой Иветтой. Мы недавно приобрели здание в нашем районе под контору НАСПЦН. Вы будете там работать на общественных началах.

— Как-как?

— Вы будете работать там бесплатно. Холлис говорил мне, что у вас хорошие руки, а нам нужно многое отремонтировать в этом здании, прежде чем мы сможем открыть в нем филиал. Вот вы и обратите туда свои усилия, Лютер.

«Обратите усилия». Черт. Когда этот старикашка в последний раз обращал куда-то свои усилия, кроме как на чайную чашку?! Похоже, такая же хрень, как в Талсе: богатенькие негры ведут себя так, словно их богатство дает им право тобой командовать. А этот старый пень еще и держится так, будто видит тебя насквозь, и распинается насчет зла, точно он вмиг бы его распознал, если бы зло уселось рядом и заказало ему выпить. Еще чуть-чуть — и он начнет выкрикивать что-нибудь из Библии.

Но тут Лютер напомнил себе, что дал в вагоне поезда обет — создать Нового Лютера, лучшего Лютера; поэтому сейчас он пообещал себе повременить с решением насчет Исайи Жидро. В конце концов, человек работает с Уильямом Дюбуа. Этот самый Дюбуа был одним из двух людей в стране, которых Лютер считал достойными восхищения. Вторым, понятно, был Джек Джонсон .[55] Уж Джонсон-то никому не спустит, ни черным, ни белым.

— Я знаю одно белое семейство, которому нужна прислуга по дому. Вы сумеете справиться с такой работой?

— Почему ж нет?

— Как белые — они очень хорошие люди. — Он развел руками. — Есть лишь один недостаток: речь идет о семье капитана полиции. Если вы попытаетесь назваться чужим именем, думаю, он быстро сумеет выведать ваше настоящее.

— Это незачем, — возразил Лютер. — Надо только ни слова не говорить про Талсу. Я просто Лютер Лоуренс, недавно прибыл из Колумбуса. — Лютеру хотелось почувствовать что-нибудь, кроме усталости. — Спасибо вам, сэр.

Исайя кивнул:

— Позвольте, я провожу вас наверх. К обеду мы вас разбудим.

Осень уступила зиме, на прощание разразившись ливнями, вместе с бешеным ветром пронесшимися по Восточному побережью. Список имен, который прилежно составлял Дэнни, все рос и рос. Но из этого списка вовсе не следовало, что первомайское восстание состоится. В нем значились главным образом фамилии измученных рабочих, рвавшихся объединиться, да безумных романтиков, которые всерьез верили, что мир с радостью приветствует перемены.

Впрочем, Дэнни стал подозревать, что, вращаясь среди всех этих «латышей» и завсегдатаев БК, он пристрастился к самому странному, к чему можно пристраститься, — к сходкам. Разговоры и пьянки «латышей», насколько он видел, не приводили ни к чему, кроме как к новым разговорам и новым пьянкам. И все-таки в те вечера, когда не было сборищ с последующими визитами в бар, он чувствовал, что ему чего-то недостает. Тогда он сидел в своей конспиративной квартире и пил.

Однажды он попал на очередное собрание БК в Роксбери. Потом еще на одно. От сборищ «латышей» они не слишком отличались. Та же демагогия, та же ярость, та же беспомощность. Дэнни невольно дивился насмешке судьбы: эти люди, по долгу службы подавляющие забастовки, попались в ту же ловушку, что и те, кого они волокли в участок или избивали возле фабрик и заводов.

Еще один бар, еще один вечер, снова болтовня о правах трудящихся, только на сей раз с членами БК — с собратьями-полисменами, с патрульными, участковыми, рядовыми копами, ночными стражами, мастерами большой дубинки, полными вялой злости. И до сих пор никаких переговоров, никаких серьезных обсуждений достойного количества рабочих часов и достойной зарплаты, и по-прежнему никакого повышения жалованья. Ходили слухи, что совсем рядом, в Монреале, всего в трехстах пятидесяти милях к северу, городские власти прервали переговоры с полицией и пожарными, и теперь стачка неизбежна.

А почему ж нет, рассуждали парни в баре. Мы же, черт дери, голодаем. Нас все время надувают, на хрен, мы горбатимся на этой чертовой работе, как на галерах, но не можем прокормить семью, мы ее даже толком и не видим.

— Младшенький мой, — говорил Фрэнси Диган, — младшенький-то мой, парни, донашивает одежку за старшими братьями, а старшим и вовсе нечего надеть. Я поразился, когда это узнал: я-то все думал, они во втором классе, а они уж в пятом, вот я сколько вкалываю. Думал, они мне до пояса, а оказывается — уж по грудь.

И когда он снова уселся под одобрительные возгласы, заверещал Шон Гейл:

— Паршивые докеры получают в три раза больше нашего брата. Так что кому-нибудь лучше бы начать соображать, как устроить так, чтобы платить нам по-честному.

И снова крики: «Точно! Точно!» Но тут кто-то предупреждающе толкнул соседа локтем, а сосед толкнул еще кого-то, и в конце концов все подняли глаза и увидели, что у стойки в ожидании своей пинты стоит не кто-нибудь, а сам Стивен О’Мира, комиссар полиции города Бостона. В баре установилась полная тишина. Великий человек дождался, когда официант срежет опасной бритвой шапку пены, и расплатился. Бармен выбил чек и передал Стивену О’Мире сдачу. О’Мира убрал монеты в карман, оставив одну на стойке, и развернулся к залу.

Диган и Гейл пригнули головы, ожидая расправы.

О’Мира осторожно, высоко подняв стакан, чтобы пиво не расплескалось, проложил себе путь между посетителями, и занял кресло у камина, между Марти Лири и Динни Тулом. Он неторопливо обвел собравшихся своими добрыми глазами и отхлебнул пива. Пена шелковичным червем вползла ему на усы.

— Холодно на улице. — За спиной у него потрескивали поленья. — А здесь отличный огонек. — Он кивнул, всего один раз, но этим движением словно бы окутал всех присутствующих. — У меня нет для вас ответа, ребята. Платят вам несправедливо, это факт.

Никто не осмелился произнести ни слова. Те, что еще минуту назад кричали громче всех, больше всех поносили власти, сильнее всех сердились и жарче всех заявляли об ущемлении своих прав, — теперь отводили глаза.

О’Мира мрачно улыбнулся:

— Приятное местечко, а? — Он снова окинул их взором. — Молодой Коглин, это ты там под бородой?

Дэнни ощутил, как добрые глаза ощупывают его, и в груди у него что-то сжалось.

— Да, сэр.

— Насколько мне известно, ведешь агентурную работу.

— Так точно, сэр.

— Под видом медведя?

Все расхохотались.

— Не совсем так, сэр. Но почти.

Взгляд О’Миры смягчился, в нем не было никакого высокомерия, и Дэнни показалось — они в зале вдвоем, больше тут никого нет.

— Давно знаю твоего отца, сынок. Как поживает мать?

— Хорошо, сэр.

— Самая элегантная женщина на свете. Передай ей привет, ладно?

— Конечно, сэр.

— Можно поинтересоваться, что ты думаешь о замораживании зарплаты?

Все повернулись к нему, а О’Мира отхлебнул еще пива, не переставая смотреть Дэнни в глаза.

— Я понимаю… — начал Дэнни, и в горле у него пересохло.

Ему захотелось, чтобы в комнате стало темно, черным-черно, тогда он перестанет ощущать на себе их взгляды. Господи.

Он глотнул из стакана:

— Я понимаю, сэр, что рост стоимости жизни сказывается на состоянии городской казны и поэтому финансирование скудное.

О’Мира кивнул.

— И я понимаю, сэр, что мы не частные лица, что мы служим обществу и дали клятву честно исполнять свои обязанности. И что нет призвания выше, чем служение обществу.

— Ничего нет выше, — подтвердил О’Мира.

Дэнни кивнул.

О’Мира смотрел на него. И все смотрели.

— Но… — Дэнни старался говорить, не повышая голоса. — Нам дали обещание, сэр, что наши зарплаты заморозят на период войны, но затем нас вознаградят за терпение: повысят ежегодный оклад на двести долларов, как только война кончится.

У Дэнни теперь хватило смелости оглядеть зал, посмотреть в эти глаза, которые так и впивались в него. Он надеялся, что никто не видит, как у него дрожат коленки.

— Сочувствую, — проговорил О’Мира. — В самом деле сочувствую, полисмен Коглин. Но повышение стоимости жизни — вещь вполне реальная. И город находится в стесненных обстоятельствах. Все очень туманно.

Дэнни собрался было сесть, но тут обнаружил, что ноги его не слушаются. Он снова посмотрел на О’Миру и буквально почувствовал то благородство, которое было растворено в крови этого человека. Он поймал взгляд Марка Дентона, и тот кивнул ему.

— Сэр, — произнес Дэнни, — мы не сомневаемся, что вы нам сочувствуете. И мы знаем, что городу трудно. — Он перевел дух. — Но обещание есть обещание, сэр. Штука именно в этом. Вы сказали, что все очень туманно. При всем уважении к вам вынужден заявить — это ясно как божий день. Пусть нелегко. Пусть даже трудно. Но ясно. Много прекрасных, храбрых ребят не могут свести концы с концами. И обещание есть обещание.

Никто не произнес ни слова. Никто не шелохнулся. Казалось, посреди зала упала неразорвавшаяся граната.

О’Мира встал. Перед ним поспешно расступались, пока он шел вдоль камина к Дэнни. Он протянул руку. Дэнни поставил пиво на каминную полку.

Старик не встряхнул его трясущуюся кисть, а просто крепко сжал.

— Обещание есть обещание, — повторил он.

— Да, сэр, — выдавил из себя Дэнни.

О’Мира кивнул, выпустил его руку и повернулся к залу. Дэнни почувствовал, как мгновение застыло, словно боги вплетают этот миг в ткань истории: Дэнни Коглин и Великий Человек стоят бок о бок и сзади потрескивает пламя.

О’Мира поднял свой стакан:

— Вы — гордость нашего великого города, ребята. И я горжусь, что называю себя одним из вас. И обещание есть обещание, это правда.

Дэнни ощутил спиной жар огня. Почувствовал ладонь О’Миры у себя на спине.

— Вы мне доверяете? — прокричал О’Мира. — Верите в меня?

Хор голосов:

— Да, сэр!

— Я вас не подведу. Не подведу.

Дэнни увидел, как она расцветает на всех лицах: любовь. Все ясно.

— Еще немного терпения, ребята, больше я ни о чем не прошу. Конечно, я понимаю, это жестокое требование. Понимаю. Но вы ведь отпустите своему старику еще чуть-чуть времени?

— Да, сэр!

О’Мира глубоко вдохнул и поднял свой стакан еще выше:

— За ребят из Бостонского управления полиции — вы лучшие представители нашей нации.

О’Мира осушил пинту одним долгим глотком. Все взорвались радостными криками и последовали его примеру. Марти Лири заказал всем еще, и Дэнни заметил, что они вдруг словно бы опять стали мальчишками, со своим братством, которое не в силах разрушить никакие беды.

О’Мира склонился к нему:

— Ты не похож на своего отца, сынок.

Дэнни непонимающе уставился на комиссара.

— У тебя сердце чище.

Дэнни не мог произнести ни слова.

О’Мира сжал его руку чуть выше локтя:

— Не продавай свое сердце, сынок. Назад его не выкупишь.

— Да, сэр.

О’Мира еще несколько долгих секунд сверлил его взглядом, а потом Марк Дентон протянул каждому из них по пинте, и ладонь О’Миры соскользнула с руки Дэнни.

Первое, чем Лютеру следовало заняться в доме на Шомат-авеню, это сделать так, чтоб непогода этому строению была нипочем. Получалось, начинать надо с крыши. Сущая шиферная красавица сильно пострадала от ударов судьбы и отсутствия заботы.

Как-то раз, в погожее холодное утречко, Лютер работал на коньке, в воздухе пахло заводским дымом, а небо было ясное и синее-синее. Он собрал обломки шифера, которые пожарники в свое время скинули в желоба баграми, и добавил их к тем, которые подобрал с пола. Ободрал с крыши прогнившую или обгоревшую деревянную обшивку, заменил ее новой, дубовой, и покрыл ее спасенными кусками шифера, а когда те кончились, стал брать шифер, который миссис Жидро как-то исхитрилась добыть у одной кливлендской фирмы. Он начал в субботу, на рассвете, а закончил в воскресенье, уже перед самым вечером. Сидя на крыше, весь скользкий от пота, в такую-то холодину, он вытер лоб и глянул вверх, в чистое небо. Потом стал смотреть на город, который раскинулся вокруг. В воздухе пахло близкими сумерками, хотя никаких зримых признаков их наступления его глаз не улавливал. И надо сказать, мало было запахов, которые бы он вдыхал с большим удовольствием.

Дэнни в воскресенье встретился со Стивом Койлом в таверне «Заповедник» с намерением пропустить стаканчик. Стив отпустил несколько шуточек насчет его бороды и все расспрашивал о деле, которое Дэнни ведет. Тому приходилось, извиняясь, повторять, что он не имеет права обсуждать незавершенное расследование с частным лицом.

— Но это же я, не кто-нибудь, — проговорил Стив, но тут же поднял ладонь: — Шучу, шучу. Я понимаю. — Он улыбнулся Дэнни широкой беспомощной улыбкой. — Понимаю.

Так что они просто поболтали о старых делах и старых деньках. Пока Дэнни выпивал одну кружку, Стив успевал осушить три. Стив жил сейчас в Вест-Энде, в подвале доходного дома, разбитом на шесть закутков без окон.

— Внутри, между прочим, никаких удобств, — рассказывал Стив. — Представляешь? Всё во дворе в сарайчике, как в десятом году. Словно мы в негритянской лачуге. — Он покачал головой. — А если не явишься до одиннадцати, старый хрыч запирает двери, и ты ночуешь на улице. Хорошенькая жизнь. — Снова такая же широкая и робкая улыбка; он отхлебнул из кружки. — Но как только я раздобуду себе тележку… Тогда все изменится, вот увидишь.

Очередной план Стива по собственному трудоустройству заключался в установке фруктовой тележки-лотка на рыночной площади у Фэнл-холла. Его пыл не охлаждало даже то, что там уже имелось около дюжины подобных лотков, принадлежавших весьма злобным, а то и откровенно свирепым владельцам. А то, что оптовики с недоверием косились на новых торговцев и первые полгода отпускали им товар по непомерно высоким «пробным» ценам, Стив пренебрежительно называл «басней». Не тревожился он и о том, что городской совет уже два года как перестал выдавать торговые лицензии в этом районе. «Да я, между прочим, столько народу знаю в совете, — говорил он Дэнни. — Черт побери, да они мне еще приплатят, лишь бы я открыл лавочку».

Дэнни не стал напоминать, как две недели назад Стив признался ему, что он, Дэнни, — единственный человек из старых добрых времен, кто поддерживает с ним отношения. Он просто кивнул и улыбнулся. Что оставалось делать?

— Еще по одной? — спросил Стив.

Дэнни посмотрел на часы. В семь обедать с Натаном Бишопом. Он покачал головой:

— Не могу.

Стив, уже махнувший бармену, скрыл разочарование, мелькнувшее у него в глазах, за своей широкой улыбкой и лающим смешком:

— Мы всё, Кевин.

Бармен нахмурился и убрал руку с крана:

— Ты мне задолжал доллар двадцать, Койл. Лучше будет, если на этот раз деньги у тебя найдутся, пьянчуга.

Стив захлопал по карманам, но Дэнни остановил его:

— У меня есть.

— Точно?

— Еще бы. — Дэнни вылез из кабинки и подошел к стойке. — Эй, Кевин. На минутку!

Бармен подошел с таким видом, словно делал ему великое одолжение.

— Чего там?

Дэнни положил на стойку доллар и четыре пятицентовые монетки.

— Держи.

— У меня сегодня прямо праздник.

Когда он потянулся к деньгам, Дэнни схватил его за запястье и дернул на себя:

— Улыбайся, а то сломаю.

— Чего?

— Улыбайся, как будто мы треплемся про «Сокс», а то переломлю, на хрен.

Бармен улыбнулся, стиснув зубы.

— Еще раз услышу, что ты называешь моего друга пьянчугой, вышибу все зубы и засуну тебе же в задницу.

— Я…

Дэнни чуть крутанул ему сустав:

— А ну кивни, черт дери, больше от тебя ничего не надо.

Кевин прикусил нижнюю губу и кивнул четыре раза подряд.

— Следующий его заказ — за счет заведения, — сказал Дэнни и отпустил бармена.

Подойдя к ресторану, Дэнни обнаружил, что дверь заперта, а окна закрыты ставнями.

— Он не работает по воскресеньям. — Натан Бишоп выступил из полутемного дверного проема под слабый желтый свет ближайшего фонаря. — Я забыл.

Дэнни окинул взглядом пустую улицу:

— Где товарищ Фраина?

— Там, куда мы сейчас направляемся.

— А-а…

— Вы от рождения тугодум или с недавних пор?

— От рождения.

Бишоп вытянул руку:

— На той стороне машина.

Дэнни теперь и сам увидел: «олдсмобиль», за рулем Петр Главяк, взгляд устремлен прямо перед собой. Вот он повернул ключ зажигания, и рокот тяжелого мотора разнесся по улице, эхом отражаясь от стен.

Подходя к автомобилю, Натан оглянулся через плечо:

— Вы идете?

Дэнни надеялся, что люди Маккенны где-то рядом, а не надираются в каком-нибудь баре за углом, прежде чем отправиться в ресторан. Он представил себе картину: Джерсийский Джерри и еще какой-нибудь громила с оловянным значком рядового торчат возле темного ресторана, один пялится в адрес, который вывел на собственной ладони, и потом качает головой с озадаченностью пятилетнего ребенка.

Дэнни сошел с тротуара и двинулся к машине.

Они миновали несколько кварталов, а когда свернули на Харрисон-авеню, начался легкий дождик. Петр Главяк включил «дворники». Как и вся машина, они были тяжеленные, и их шлепанье, туда-сюда, болезненно отдавалось у Дэнни в груди.

— Не вижу сегодня оживления, — произнес Натан.

Дэнни посмотрел на Харрисон-авеню, на пустые тротуары:

— Ну да. Так ведь воскресенье.

— Я говорил о вас.

Во вторник вечером они были в кухне, Нора только-только вернулась с обувной фабрики, Лютер резал овощи для супа, Нора чистила картошку. И вдруг она возьми да и спроси:

— А у тебя девушка есть?

— Ммм?

Она поглядела на него своими светлыми глазищами, в них блеснула искра — как от спички.

— Ты же слышал. У тебя есть где-нибудь девушка?

Лютер помотал головой:

— Нет, мэм.

Она засмеялась.

— Что в этом смешного?

— Врешь же.

— А? С чего ты решила?

— Я ее у тебя в голосе слышу.

— Кого слышишь?

Она гортанно рассмеялась:

— Любовь.

— Ежели я кого люблю, это ж не значит, что она моя.

— Вот это правда так правда. Если кого-то любишь, это еще не значит, что…

— Она не докончила фразу и продолжила чистить картошку, при этом негромко напевая с закрытым ртом, такая уж у нее была привычка. Лютер думал, что вряд ли она сама замечает это свое мурлыканье.

Тупой стороной ножа Лютер счистил нарезанный сельдерей с доски в кастрюлю. Обойдя Нору, взял морковь из дуршлага, положил ее на разделочный стол, отхватил верхушки, выровнял сами морковки и стал их резать, по четыре сразу.

— Она как, хорошенькая? — спросила Нора.

— Еще бы, — подтвердил Лютер.

— Высокая? Маленькая?

— Довольно маленькая, — ответил он. — Как ты.

— А я маленькая?

Она обернулась на него через плечо, и Лютер уже в который раз ощутил тот вулканический жар, который исходит от нее даже в самой невинной ситуации. Он знавал не так уж много белых женщин, а ирландок так и вовсе не знал, но он давно чуял, что с Норой надо бы держать ухо востро.

— Ну, не очень-то большая, — заметил он.

Она еще какое-то время глядела на него.

— Мы с вами знакомы уже несколько месяцев, мистер Лоуренс, и сегодня на фабрике мне вдруг пришло в голову, что я о вас почти ничегошеньки не знаю.

Лютер хмыкнул:

— Чья бы корова мычала, или как там говорят?

— Ты на что-то намекаешь?

— Я-то? — Лютер покачал головой. — Я знаю, что ты из Ирландии, но без понятия, откуда точно.

— А ты что, хорошо изучил Ирландию?

— Не-а, совсем не изучал.

— Тогда какая разница?

— Я знаю, что ты тут появилась пять лет назад. Что у тебя вроде как амуры с мистером Коннором, но ты, похоже, особо про это не думаешь. Я…

— Прошу прощения, мальчик?

Лютер давно смекнул, что, когда ирландцы говорят негру «мальчик», они подразумевают под этим совсем не то, что белые американцы. Он снова хмыкнул:

— Видать, попал в самую середку, лапочка?

Она расхохоталась. Поднесла мокрую кисть к губам, пальцы сжимали ножик.

— А ну-ка еще.

— Что?

— Да этот ирландский акцент.

— Уж куда там, я и знать не знаю, о чем вы толкуете, мисс.

Она прислонилась к раковине и воззрилась на него:

— Да это же просто голос Эдди Маккенны, даже тембр такой же.

Лютер пожал плечами:

— Неплохо получается, а?

Лицо Норы посерьезнело.

— Только не вздумай при нем.

— По-твоему, я спятил?

Она положила ножик на разделочный стол.

— Ты по ней скучаешь. По глазам вижу.

— Скучаю.

— Как ее зовут?

Лютер покачал головой:

— Я бы покамест не стал уточнять, мисс О’Ши.

Нора вытерла руки о передник.

— От чего ты бежишь, Лютер?

— А ты?

Она улыбнулась, глаза у нее снова заблестели, но на этот раз — потому что они у нее стали влажные.

— От Дэнни.

Лютер кивнул:

— Это я и сам понял. А еще ты кое от чего другого сбежала. Только оно пораньше было. И подальше.

Она отвернулась, взяла кастрюлю с водой и картошкой, отнесла ее к раковине.

— Интересная мы с вами парочка, мистер Лоуренс, правда? Все свое чутье тратим на других, а не на себя.

— А стало быть, оно только нам на пользу, — заметил Лютер.

Уйдя из особого отряда, Дэнни снова начал патрулировать свою прежнюю территорию, подотчетную 1-му участку, здание которого располагалось на Хановер-стрит. В напарники ему дали Неда Уилсона, которому оставалось два месяца до пенсии и на службу было начхать уже пять лет как. Почти всю свою смену Нед проводил в «Костелло» за выпивкой и картами. Обычно они с Дэнни видели друг друга только сразу после того, как заступали (минут двадцать), и перед самым окончанием вахты (минут пять). Все прочее время Дэнни был предоставлен самому себе. Если выпадало трудное задержание, он звонил в «Костелло» с уличного полицейского телефона, и Нед поспевал как раз вовремя, чтобы отвести задержанного вверх по ступенькам участка. А так Дэнни бродил один. Он обошел весь город, заглядывая во все участки, до каких только мог добраться за день: во 2-й, что на Корт-сквер, потом в 4-й, на Лагранж, потом в 5-й, что в Саут-Энде, и так далее и так далее. Три участка — в Западном Роксбери, Гайд-парке и на Джамайка-плейн — поручили Эммету Стрэку; 7-й, на востоке, — Кевину Макрею, а Марк Дентон занимался Дорчестером, Югом и брайтонским участком — номер 14. Дэнни же взял на себя остальные — в центре, в Норт-Энде, в Саут-Энде и в основной части Роксбери.

Перед ними стояла задача вербовать сторонников и получать свидетельства. Дэнни вовсю строил из себя рубаху-парня, улещал, уговаривал и в итоге убедил многих написать отчеты о своих расходах в сравнении с доходами и об условиях работы. Он привлек также шестьдесят восемь человек на собрания Бостонского клуба.

Работая под прикрытием, он испытывал такое острое отвращение к себе, что теперь даже поражался, как ему вообще удавалось с этим заданием справляться. Между тем время, которое он уделял клубу в надежде создать профсоюз, наделенный действенной переговорной силой, порождало в нем чувство страстной, едва ли не проповеднической целеустремленности.

Вернувшись однажды днем к себе в участок с тремя новыми свидетельствами патрульных из 10-го, он решил: вот оно, то, до чего он пытался доискаться со времен Салютейшн-стрит, та причина, по которой судьба его пощадила.

Среди своей почты он обнаружил записку: отец просил заглянуть вечером после смены. Дэнни знал по опыту, что такие отцовские вызовы обычно ничего хорошего не предвещают, но все же сел на трамвай и отправился в Южный Бостон. За окнами сыпал легкий снежок.

Дверь открыла Нора, и Дэнни сразу понял, что она его не ожидала. Она одернула на себе свитер домашней вязки и отступила назад:

— Дэнни.

— Добрый вечер.

После гриппа он ее почти не видел, да и своих родных почти не видел, если не считать того воскресного обеда несколько недель назад, где он познакомился с Лютером Лоуренсом.

— Заходи.

Он переступил порог и размотал шарф:

— А где мама и Джо?

— Уже легли, — ответила она. — Повернись.

Он послушался, и она щеткой отряхнула снег у него с плеч и со спины.

— Вот так. Теперь давай его мне.

Он снял пальто и уловил слабый аромат ее духов, которыми она пользовалась очень редко. Розы, чуть-чуть апельсина.

— Как ты? — Дэнни посмотрел в эти светлые глаза, думая: «А ведь я умереть за нее готов».

— Отлично. А ты?

— Все в порядке.

Она повесила его пальто и аккуратно разгладила шарф рукой. Это было для нее необычно, и у Дэнни на секунду перехватило дыхание, он стоял и смотрел на нее. Она повесила шарф на отдельный крючок, снова повернулась к нему и почти сразу же опустила глаза, словно ее поймали на чем-то постыдном.

Я все сделаю, хотел сказать Дэнни. Что угодно. Я был дурак. И с тобой, и уже после тебя, и теперь, когда вот так стою перед тобой. Дурак дураком.

Он произнес:

— Я…

— Ммм?

— Прекрасно выглядишь.

Она снова встретилась с ним глазами, и взгляд у нее был ясный и почти теплый.

— Не надо.

— Что не надо?

— Ты знаешь, о чем я. — Она глядела в пол, сложив руки на груди и обхватив ладонями локти.

— Я…

— Что?

— Виноват.

— Я знаю. — Она кивнула. — Ты уже достаточно наизвинялся. Более чем достаточно. Ты пекся, — она подняла на него глаза, — о респектабельности. Разве не так?

Господи, только не это слово, опять это слово, и прямо ему в лицо. Если бы он мог, то изъял бы это словцо из своего лексикона, безвозвратно уничтожил, чтобы оно никогда не приходило ему в голову, а следовательно, никогда не слетало с губ. Он был пьян, когда его произнес. Пьян и к тому же поражен ее ужасными откровениями об Ирландии. О Квентине Финне.

«Респектабельность». Вот черт.

Он развел руками, словно ему не хватало слов.

— Теперь моя очередь, — проговорила она. — Респектабельной стану я.

Он покачал головой:

— Нет.

И по гневу, залившему ее лицо, он почувствовал, что она снова неправильно его поняла. Он имел в виду, что респектабельность — недостойная для нее цель. Но она, как видно, решила, что он хотел сказать — она и респектабельность две вещи несовместимые.

Прежде чем он успел объяснить, она проговорила:

— Твой брат сделал мне предложение.

Сердце у него застыло. И легкие. И мозг. И кровь в жилах.

— И?.. — спросил он придушенно, как будто горло ему оплели какие-то лианы.

— Я ответила, что подумаю, — сообщила она.

— Нора.

Он протянул к ней руку, но она отступила назад.

— Твой отец в кабинете.

Она ушла. Дэнни знал, что снова ее разочаровал. Он должен был прореагировать иначе. Быстрее? Не так быстро? Не так предсказуемо? А как? Если бы он упал на колени и сделал предложение сам, могло ли случиться чудо и она не убежала бы? Но он чувствовал, что ему следовало совершить что-то безумное, хотя бы для того, чтобы дать ей шанс это безумство отвергнуть. И тогда чаши весов уравновесились бы.

Дверь в кабинет открылась, отец стоял на пороге.

— Эйден.

— Дэнни, — поправил он сквозь стиснутые зубы.

Стивена О’Миру похоронили на бруклайнском [64] кладбище Холихуд белым безветренным утром. Оглядывая небо, Дэнни не обнаружил на нем ни птиц, ни солнца. Смерзшийся снег покрывал землю, верхушки деревьев отливали мраморно-белым, над могилой стоял пар от дыхания людей. В морозном воздухе прозвучало эхо прощального салюта почетного караула.

Изабелла, вдова О’Миры, сидела рядом с тремя дочерьми и мэром Питерсом. Всем дочерям было за тридцать, слева от них разместились их мужья, а дальше — внуки О’Миры, дрожащие и беспокойно ерзающие. В самом конце этой длинной цепочки расположился новый комиссар — Эдвин Аптон Кёртис, невысокий человек с лицом, напоминавшим засохшую апельсиновую корку, и уныло-безжизненными глазами.

Еще когда Дэнни под стол пешком ходил, Кёртис уже был мэром, самым молодым в истории города. Теперь он уже не был ни молодым, ни мэром, но тогда, в 1896 году, этого наивного белобрысого республиканца скормили оголтелым демократам из районных боссов, пока «брамины» подыскивали более подходящую кандидатуру. Он покинул главный кабинет ратуши уже через год после того, как его занял; далее последовала череда все менее значительных должностей, и два десятилетия спустя он служил всего лишь мелким таможенным чиновником. И тут уходящий губернатор Макколл назначил его комиссаром вместо О’Миры.

— Не могу поверить, что у него хватило духу явиться, — позже заметил Стив Койл в Фэй-холле. — Между прочим, он ненавидит ирландцев. И ненавидит полицию. Ненавидит католиков. И что же, он станет с нами поступать по справедливости?

Стив по-прежнему относил себя к «полиции». И по-прежнему ходил на собрания. Больше ему податься было некуда.

На трибуну в передней части сцены поместили мегафон, чтобы сотрудники полиции могли поделиться теми воспоминаниями и чувствами, которые всколыхнула в них смерть комиссара, в то время как остальной личный состав толпился у кофейников и пивных бочонков. Капитаны, лейтенанты и инспекторы устроили отдельные поминки в другом конце города, в «Лок-Обере», с французскими яствами на тонком фарфоре, а рядовые собрались здесь, в Роксбери, пытаясь выразить скорбь — скорбь по человеку, которого они едва знали. Речи постепенно сливались одна с другой: каждый считал нужным поведать небольшую историю о случайной встрече с Великим Человеком, с руководителем «строгим, но справедливым». Сейчас на трибуне стоял Милти Маклоун, вспоминая о требовательности О’Миры к полицейской форме, о его способности углядеть неначищенную пуговицу за двадцать ярдов в служебной комнате, набитой людьми.

Потом все окружили Дэнни и Марка Дентона. За прошедший месяц цены на уголь подскочили. Люди возвращались с работы в ледяные спальни, где висел пар от дыхания. А на носу Рождество. Женам надоело вечно штопать старые вещи, подавать все более жидкий суп, они злились, что рождественские распродажи в «Реймонде», «Джилкристе», «Хоутоне и Даттоне» — не для них. А ведь другие-то могут себе это позволить — жены водителей трамваев и грузовиков, портовых грузчиков, докеров. Почему же это не по карману супруге полисмена?

— Мне до смерти надоело, что меня вечно вырывают из моей собственной постели, — жаловался один из патрульных. — Я в ней сплю всего-то два раза в неделю.

— Они наши жены, — вещал еще кто-то. — Получается, они живут в бедности только потому, что за нас вышли.

Те, кто брал мегафон, уже начали говорить о том же. Речи в память О’Миры постепенно сошли на нет. Снаружи набирал силу ветер, на стеклах все четче вырисовывались узоры.

На трибуну поднялся Доум Ферст, закатал рукав, чтобы все увидели его руку:

— Вот как меня сегодня ночью искусали клопы в нашем участке, парни. Они прыгают к нам в кровать, когда им надоедает кататься на крысах. И теперь эти отвечают на все наши жалобы тем, что дают нам Кёртиса? Он же с ними одного поля ягода! — Ферст указал куда-то в сторону холма Бикон-хилл голой рукой, усеянной красными точками. — Есть много таких, кем они могли бы заменить Стивена О’Миру и тем самым сказать: «Нам нет до вас дела». Но, выбрав Зазнайку Кёртиса, они все равно что сказали: «Идите на хрен!»

Некоторые начали колотить стульями по стенам. Другие швыряли в окна стаканчиками с кофе.

— Надо бы что-нибудь сделать, — заметил Дэнни, обращаясь к Марку Дентону.

— Давай, вперед, — отозвался Дентон.

— «Идите на хрен»? — прокричал Ферст. — А я говорю — пускай они идут на хрен! Слыхали? Пусть идут на хрен!

Дэнни еще пробирался сквозь толпу к мегафону, когда весь зал принялся скандировать:

— Пусть идут на хрен! Пусть идут на хрен!

Он улыбнулся и кивнул Доуму, а потом встал позади него, поближе к мегафону.

— Джентльмены, — начал он, но его заглушили крики.

— Джентльмены! — попробовал он снова.

Он увидел, что Марк Дентон глядит на него из толпы, изогнув губы в улыбке, приподняв бровь.

Еще раз:

— Джентльмены!

Кое-кто посмотрел в его сторону. Остальные кричали, месили кулаками воздух, выплескивая друг на друга пиво и кофе.

— Заткнитесь на хрен! — проорал Дэнни в мегафон; перевел дух и обвел взглядом зал. — Мы — представители вашего профсоюза. Так? Я, Марк Дентон, Кевин Макрей, Доули Форд. Дайте нам переговорить с Кёртисом.

— Когда? — крикнул кто-то в толпе.

Дэнни посмотрел на Марка Дентона.

— В Рождество, — ответил тот. — У нас назначена встреча у мэра.

Дэнни сказал:

— Похоже, он принимает нас всерьез, раз уж встречается утром в Рождество, как по-вашему, парни?

— Видать, он наполовину жид, — выкрикнул кто-то, и все захохотали.

— Может быть, — отозвался Дэнни. — Но встреча эта — важный шаг в нужном направлении, парни. Акт доброй воли. А пока давайте отнесемся к мужику непредвзято.

Дэнни оглядел эти сотни лиц; люди явно прониклись идеей не до конца. В задних рядах снова завопили: «Пусть идут на хрен!», но Дэнни указал на фотографию О’Миры, висевшую на стене слева от него. Десятки глаз проследили за его пальцем, и в этот миг он вдруг нечто осознал — и устрашающее, и одновременно наполняющее восторгом:

«Они хотят, чтобы я повел их за собой. Не важно куда».

— Этот человек, — провозгласил он, — сегодня упокоился в могиле!

В зале притихли, больше никто не кричал. Все уставились на Дэнни, гадая, к чему он клонит. Он сам не знал к чему.

Дэнни понизил голос:

— Он умер, но его мечта осталась неисполненной.

Несколько человек опустили головы.

Господи, как он собирается выпутаться из этого дурацкого словоблудия?

— Эта мечта была и нашей мечтой. — Вытянув шею, Дэнни обозрел собравшихся. — Где Шон Мур? Шон, я же тебя видел. Объявись.

Шон Мур вытянул вверх вялую руку.

Дэнни пристально посмотрел на него:

— Ты был там в тот вечер, Шон. В баре, накануне его смерти. Ты был со мной. Ты его видел. И что он сказал?

Шон заозирался по сторонам, переминаясь с ноги на ногу. Он бледно улыбнулся Дэнни и покачал головой.

— Он сказал… — Дэнни окинул зал взглядом. — Он сказал: «Обещание есть обещание».

Половина зала захлопала. Кое-кто засвистел.

— Обещание есть обещание, — повторил Дэнни.

Новые аплодисменты, отдельные выкрики.

— Он спросил, верим ли мы в него. И как мы верим? Это ведь была не только наша мечта, но и его.

«Вот чушь, — подумал Дэнни, — но гляди-ка, работает». По всему залу стали приподниматься головы. Гордость сменила гнев.

— Он поднял свой стакан… — И Дэнни повторил этот жест. Похоже, он бессознательно применял отцовские приемы: лесть, призыв к чувствам, нарочитая театральность. — И он сказал: «За ребят из Бостонского управления полиции — вы лучшие представители нашей нации». Выпьем за это, парни?

Все выпили и разразились приветственными возгласами.

Дэнни заговорил тише:

— Если Стивен О’Мира знал, что мы лучшие, то Эдвин Аптон Кёртис скоро это узнает.

Все снова начали что-то скандировать, и Дэнни не сразу разобрал слово, которое они выкрикивают, а когда разобрал, кровь бросилась ему в лицо. Они кричали:

— Ког-лин! Ког-лин! Ког-лин!

Он отыскал среди толпы лицо Марка Дентона, разглядел на нем мрачную усмешку — словно теперь тот в чем-то убедился: может, в верности своих давних подозрений, а может, в том, что от судьбы не уйдешь.

— Ког-лин! Ког-лин! Ког-лин!

— За Стивена О’Миру! — крикнул Дэнни, снова поднимая стакан. — И за его мечту!

Когда он отошел от микрофона, его просто осадили. Некоторые даже пытались его качать. Он сумел добраться до Марка Дентона только минут через десять; тот сунул ему в руку стакан с пивом и, склонившись к нему, заорал в ухо, перекрикивая толпу:

— Ну ты и дал.

— Спасибо, — крикнул Дэнни в ответ.

— Не за что. — Марк принужденно улыбнулся. Снова наклонился к нему: — А что будет, если у нас не получится, Дэн? Ты об этом подумал?

Дэнни посмотрел на этих людей, их лица лоснились от пота, кто-то тянул руку через Марка, чтобы похлопать Дэнни по плечу, чтобы поднять стакан в его честь. Восторг? Елки-палки, да он сейчас чувствует то же самое, что должны чувствовать короли. Короли, генералы, львы.

— У нас получится.

— Чертовски на это надеюсь.

Дэнни, его отец и Эдди Маккенна собрались в кабинете Коглина-старшего. Эдди не мог остаться на рождественский обед: его ждало собственное семейство. Он сделал глоток бренди из бокала.

— Том, этот человек просто-напросто объявил крестовый поход. И неверные для него — мы. Вчера вечером он распорядился провести переподготовку всех моих людей, кто занимается надзором за массовыми мероприятиями и акциями неповиновения. Более того, он желает, чтобы я из них сформировал конные отряды. А теперь он взялся за клуб?

Томас Коглин наполнил ему бокал:

— Мы выстоим, Эдди. Нам и в худшие времена удавалось выстоять.

Эдди кивнул. Томас Коглин одобрительно похлопал его по спине и обратился к Дэнни:

— Этот твой Дентон, он связался с адвокатом БК?

— Да, обратился к Раули, — ответил Дэнни.

Томас сел, прислонившись спиной к столу, потер ладонью затылок и нахмурился: признак усиленной работы мысли.

— Комиссар все ловко разыграл. Перевод на другую должность — против этого не попрешь. И он подловил тебя с этой террористкой, с которой ты путался.

Дэнни вновь наполнил собственный бокал, заметив, что предыдущий ушел довольно быстро.

— От кого он узнал? Я думал, это секретная информация.

Глаза отца расширились.

— Не от меня, если ты на это намекаешь. А ты что скажешь, Эдди?

Эдди произнес:

— Я слышал, несколько недель назад ты повздорил с какими-то агентами Минюста. Вроде бы на Салем-стрит? Вытащил какую-то девушку из машины?

Дэнни кивнул:

— Через нее я и вышел на Федерико Фикару.

Маккенна пожал плечами:

— Так ведь Минюст — это тебе не девственница, Дэн, в нем полно дырок.

— Черт. — Дэнни хлопнул по боковине кресла.

— Для Кёртиса пришел час расплаты, джентльмены, — проговорил Томас. — За все издевательства, которые он претерпел в бытность мэром — и от Мартина Ломасни ,[65] и от других районных боссов. За все ничтожные должности, которые он получал во всевозможных захолустьях. За все обеды, на которые его не приглашали. Он «брамин» до мозга костей, джентльмены. А еще неделю назад был «брамином» опальным. — Он поболтал бренди в бокале и потянулся за сигарой. — На его месте любой захотел бы поквитаться.

— Что же нам делать, Томас?

— Просто тянуть время. Не высовываться.

— Такой же совет я дал нашему мальчику не далее как на прошлой неделе. — Эдди улыбнулся, взглянув на Дэнни.

— Я говорю серьезно. Тебе, Эдди, придется в ближайшие месяцы частенько подавлять в себе гордость. Я капитан, но за некоторые огрехи он и меня может вызвать на ковер, но мой корабль хорошо держится на плаву, и на моем участке, с тех пор как я его возглавил, уровень тяжких преступлений снизился на шесть процентов. Именно здесь, — он показал в пол, — здесь, в Двенадцатом, а эти места с давних времен считались одним из самых криминальных районов города. Он мало что сможет мне сделать, если только я сам не предоставлю ему шанс, а я уж постараюсь его не предоставлять. Но в тебя он вцепится, дружок, не сомневайся. Вцепится мертвой хваткой.

— Значит?..

— Значит, если он хочет, чтобы ты взнуздал лошадок и держал своих ребят на парадах до второго пришествия, изволь с радостью это исполнять. А ты, — обратился он к Дэнни, — держись подальше от БК.

— Нет. — Дэнни осушил бокал и встал, чтобы наполнить его снова.

— Ты не слышал, что я тебе…

— Я буду работать под его началом и не собираюсь жаловаться. Начищу пуговицы и башмаки, на здоровье. Но БК не подставлю.

— Тогда он тебя уничтожит.

Раздался негромкий стук в дверь.

— Томас?

— Да, дорогая?

— Обед через пять минут.

— Спасибо, дорогая.

Шаги Эллен Коглин затихли; Эдди снял с вешалки пальто.

— Похоже, нам предстоит веселенький Новый год, джентльмены.

— Выше нос, Эдди, — отозвался Томас. — Видишь ли, мы — районная власть, а этот город контролируют именно районы. Не забывай.

— Не буду. Счастливого Рождества.

— Счастливого Рождества.

— И тебе также, Дэн.

— Счастливого Рождества, Эдди. Наши самые лучшие пожелания Мэри Пэт.

— Она будет очень рада это услышать, очень рада.

Он вышел из кабинета. Дэнни глотнул и почувствовал на себе отцовский взгляд.

— Кёртис выбил у тебя почву из-под ног, мой мальчик?

— Ничего, я ее верну назад.

Какое-то время оба молчали. До них доносилось громыхание передвигаемых стульев и стук тяжелых чаш и тарелок, которые ставили на обеденный стол.

— Фон Клаузевиц говаривал, что война — это продолжение политики другими средствами. — Томас улыбнулся и поднял бокал. — Мне всегда казалось, что на самом деле все наоборот.

В Рождество, еще до того, как Коглины уселись за стол, Лютер отправился на трамвае в Саут-Энд. Утро было ясное, но к полудню воздух помутнел, а небо закуталось в пелену и осело на землю. При этом улицы, серые и притихшие, казались такими милыми, точно город отмечал праздник сам с собой, потихоньку. Вскоре пошел снег, снежинки поначалу были небольшие и парили по ветру, словно крошечные воздушные змеи, но, когда трамвай заполз на Бродвейский мост, снег уже валил огромными хлопьями.

Лютер, единственный пассажир в отделении для цветных, случайно поймал взгляд белого, сидевшего со своей девушкой через два ряда от него. Мужчина, в залихватски надвинутом на правый глаз дешевеньком шерстяном берете, сидел усталый, но довольный. Он кивнул, словно они с Лютером думали об одном и том же. Девушка свернулась, прижавшись к его груди, глаза у нее были закрыты.

— Настоящая рождественская погодка, а? — Мужчина слегка двинул подбородком, проведя им над головой девушки, ноздри у него раздулись — видно, ловя запах ее волос.

— Точно, — отозвался Лютер.

— Домой?

— Ну да.

— К семье?

Белый опустил папиросу, поднеся ее к губам девушки, и она открыла рот, чтобы затянуться.

— К жене и сыну, — ответил Лютер.

Тот на секунду закрыл глаза, кивнул:

— Это хорошо.

— Да, сэр, так и есть. — Лютера вдруг охватило такое чувство одиночества, что он едва с ним совладал.

— Счастливого Рождества, — произнес мужчина, вынул папиросу изо рта у девушки и вставил в свой собственный.

— Вам также, сэр.

Пятнадцатого января 1919 года, в полдень, в бостонском Норт-Энде взорвался резервуар с черной патокой-мелассой, принадлежавший Американской индустриальной алкогольной компании. Беспризорного ребенка, стоявшего рядом с резервуаром, мгновенно разорвало в клочья, а затем патока покатилась высоченной волной на трущобы. Дома валились. В эстакаду надземки, проходящую вдоль Коммершел-роуд, врезался кусок металла размером с грузовик. Середина эстакады обвалилась. Домик пожарного депо протащило по площади и перевернуло. Один пожарный погиб, дюжина получила ранения. Причина взрыва оставалась неясной, однако мэр Эндрю Питерс, первым из политиков прибывший на место, заявил, что сомневаться не приходится: виновны террористы.

Бейб Рут читал все газетные статьи об этой истории, набрасываясь на них, словно на летящий мяч. Он пропускал все длинные предложения, нашпигованные словами вроде «муниципальный» или «инфраструктура», но, несмотря на это, его пробрало до глубины души. Ошеломило. Черная патока! Два миллиона галлонов! Волна в пятьдесят футов высотой! Улицы Норт-Энда закрыты для машин и для гужевого транспорта, улицы похищают башмаки у всех, кто пытается по ним пройти. Мухи сражаются за участки мостовой, собираясь громадными темными клубками, похожими на печеные яблоки. На площадке позади конюшен десятки лошадей были покалечены металлическими заклепками, которые вылетали из взорвавшегося резервуара, точно пули. Животных нашли бьющимися в липкой массе. В середине дня их страдания оборвали сорок пять полицейских выстрелов. Трупы лошадей подняли кранами, погрузили на грузовики и отправили в Сомервилл, на клееварочный завод. Через три дня патока затвердела, превратившись в черное стекло, и местные жители пробирались по улицам, хватаясь руками за стены и фонарные столбы.

Официально сообщалось, что погибших — семнадцать, раненых — сотни.

Господи помилуй, можно представить, какое у них было выражение лица, когда они увидели катящую на них черную волну, сверкающую на солнце. Бейб сидел у стойки с газировкой в аптеке-закусочной «У Айго», поджидая своего агента — Джонни Айго. Джонни торчал в задней комнате, прихорашиваясь перед встречей с Э. Л. Алмертоном, которая им предстояла, и наверняка злоупотребляя фиксатуаром, одеколоном, туалетной водой и прочим. Э. Л. Алмертон был большой шишкой в фирме, выпускавшей сигареты «Олд голд» («С нами вы никогда не будете кашлять в вагоне!»), и ему хотелось обсудить с Бейбом рекламные контракты. А теперь они, чего доброго, опоздают из-за Джонни, который наводит красоту, точно девчонка из варьете.

Но Бейб не сердился, потому что благодаря этому успел пролистать еще кое-какие рассказы о потопе и о первой реакции на него властей: они тут же пошли атакой на все радикальные группировки, какие могли быть к нему причастны. Агенты Бюро расследований и сотрудники Бостонского управления полиции врывались в штаб-квартиры Общества латышских рабочих, бостонского отделения ИРМ и Левого социалистического движения Джека Рида и Джима Ларкина. Они забили под завязку камеры предварительного заключения по всему городу, а непоместившихся отправили в тюрьму на Чарльз-стрит.

В окружном суде Саффолка шестьдесят пять человек, заподозренных в подрывной деятельности, предстали перед судьей Уэнделлом Траутом. Тот приказал полиции отпустить всех, кому не предъявлено формальных обвинений в совершении преступления, но подписал восемнадцать ордеров на депортацию тех, кто не смог подтвердить свое американское гражданство. Еще десятки были задержаны до выяснения их иммиграционного статуса и прошлых прегрешений. Бейб считал это вполне разумным, хотя кое-кто придерживался иного мнения. Джеймс Вэй, адвокат, дважды выдвигавшийся в губернаторы штата от Демократической партии, заявил перед федеральным судьей, что интернирование людей без обвинения в преступлении противоречит конституции, однако его подвергли порицанию за недопустимо резкий тон, а слушания продлили до февраля.

В утреннем «Трэвелере» поместили фотоочерк, занявший несколько страниц — с четвертой по седьмую включительно. Хотя Бейб пришел в бешенство оттого, что власти до сих пор не отчитались в поимке виновных, ярость его быстро погасла, сменившись щекочущим чувством в затылке, которое вызвало у него зрелище разрушений: целый район, буквально раздавленный, залитый этой черной жижей. За снимками искореженного пожарного депо следовали фото трупов, сложенных вдоль Коммершел, точно буханки ржаного хлеба, и еще — фотография двух санитаров Красного Креста, прислонившихся к карете «скорой помощи», один закрыл лицо рукой, во рту папироса. А вот пожарные, вытянувшись цепочкой, разбирают завалы, чтобы добраться до своих коллег. Дохлая свинья посреди площади. Старик сидит на крыльце, подпирает голову кулаком, с которого капает темная жижа. Тупик, где черный поток доходит до дверных молотков, на его поверхности плавают камни, доски, осколки стекла. И люди, люди. Копы, пожарные, врачи, иммигранты — женщины в платках, мужчины в котелках, — и у всех одно и то же выражение на лице: как такое могло случиться?

В последнее время Бейб у многих видел это выражение лица. И часто вызвано оно было не каким-то конкретным несчастьем, а жизнью вообще. Словно люди брели по здешнему безумному миру, пытаясь не отставать, идти с ним в ногу, хотя знали, что им это не удастся, никогда не удастся. Поэтому у них было такое чувство, что мир вот-вот накатит на них сзади, подомнет их под себя и в конце концов отправит их в мир грядущий. В мир иной.

Хотя Дэнни и не мог сказать почти ничего хорошего о новом комиссаре, он вынужден был, по крайней мере, признать, что этот человек умеет держать слово. Когда хлынул паточный потоп в район, где жил Дэнни, он сам работал в сорока милях отсюда, поддерживая порядок среди бастующих на заводе в Хэверхилле. Когда же тамошних пролетариев удалось приструнить, он отправился на десять дней в Чарлстаун, где проходила стачка рыбаков. Затем Дэнни «одолжили» полицейскому управлению Лоуренса, где уже три месяца бастовали текстильщики и где погибли уже двое, в том числе — активист, которому выстрелили в рот, когда он выходил из парикмахерской.

И везде в Дэнни плевали, на него орали, его обзывали бандюгой, лакеем, продажной тварью. Его толкали, царапали, забрасывали яйцами, колотили палками, а один раз, во Фремингеме, он даже получил в плечо кирпичом. В Рослиндейле механики добились повышения жалованья, но не оплаты медицинской страховки. В Эверетте обувщики отвоевали половину обещанной прибавки, но без пенсии. Во Фремингеме забастовке был положен конец натиском полиции и прибытием грузовиков с новыми рабочими. После того как копы навалились в последний раз, а штрейкбрехеры исчезли в воротах, Дэнни посмотрел вокруг. Кто-то скрючившись лежал на земле, кто-то сумел приподняться и сесть, кто-то вскидывал в воздух бессильные кулаки, выкрикивал потерявшие смысл слова. Эти люди вдруг оказались перед новой реальностью: запросив больше, они остались вообще ни с чем. Пора возвращаться к семьям и решать, что делать дальше.

Дэнни увидел фремингемского копа, пинавшего рабочего, который даже не отбивался. Коп уже не вкладывал в удары силы, да и рабочий, скорее всего, давно потерял сознание. Дэнни положил руку копу на плечо, тот сразу замахнулся своей дубинкой, но разглядел полицейскую форму.

— Что?

— Хватит, — сказал ему Дэнни. — Достаточно.

— Достаточно не бывает, — ответил тот и удалился.

Дэнни ехал обратно в Бостон на служебном автобусе вместе с другими бостонскими копами. Небо было тяжелое и серое. Комья смерзшегося снега вцеплялись в кожу земли, точно крабы.

— Вечером собрание, ты как, Дэн? — спросил его Кенни Трескотт.

Дэнни чуть не забыл. Теперь, когда Марку Дентону почти не удавалось посещать собрания БК, Дэнни фактически стал лидером профсоюза. Но теперь это был уже по сути не профсоюз. Это снова был клуб.

— Обязательно, — пообещал Дэнни, хотя и знал, что такие собрания — пустая трата времени. Они снова бессильны, и им это известно, но какая-то ребяческая надежда заставляет их снова и снова приходить туда, чтобы по-прежнему говорить, по-прежнему вести себя так, словно их голос что-то значит.

А иначе пойти будет некуда.

Дэнни посмотрел в глаза Трескотту и похлопал его по руке.

— Обязательно, — повторил он.

Первого мая Лютер завтракал в закусочной «У Соломона», перед тем как отправиться работать к Коглинам. Вышел он в половине шестого и успел добраться до площади Колумбус-сквер, когда черный «гудзон» лейтенанта Эдди Маккенны отделился от тротуара на той стороне улицы и медленно развернулся перед ним. Лютер никакого удивления не испытал. Или там тревоги. Он вообще особо ничего не ощутил, по правде сказать.

Лютер уже заглянул в «Стэндард», лежавшую в закусочной на стойке, и в глаза ему сразу бросился заголовок: «Красные планируют убийства на Первомай». Отправляя в рот яичницу, он прочел о том, что в Почте США в посылках обнаружено тридцать четыре бомбы. На второй полосе напечатали список предполагаемых жертв, и Лютер, вообще-то не большой поклонник белых судей и белых чиновников, все-таки почувствовал холодок в жилах. А за холодком явился взрыв патриотической ярости. Лютер сроду бы не подумал, что такое живет у него в душе — эта вот ярость за страну, которая всегда относилась к его брату без доброжелательства и без всякой справедливости. И все равно он волей-неволей представлял себе этих чужаков, которые хотят учинить насилие в его стране, порушить его страну, и ему хотелось растереть их в порошок, хотелось попросить кого-нибудь: «Вы мне просто дайте ружье».

В газете писали, что красные замышляют устроить день общенационального восстания и что перехват тридцати четырех бомб означает — где-то может лежать еще сотня, готовая взорваться. На прошлой неделе на фонарных столбах по всему городу появились листовки:

Во вчерашнем «Трэвелере», еще до того, как просочилась новость о тридцати четырех бомбах, в одной из статей приводились недавние подстрекательские высказывания американских радикалов, в том числе призыв Джека Рида «свергнуть капитализм и установить социализм с диктатурой пролетариата» и заявление, с которым в прошлом году выступила Эмма Голдмен, убеждая всех рабочих «последовать примеру России».

Примеру России? Лютер подумал: ежели вы так обожаете Россию, то уматывайте туда на хрен. И заберите с собой свои бомбы и вонь лукового супа, которым у вас разит изо рта. На несколько часов, странно приятных, Лютер перестал чувствовать себя цветным, даже вообще перестал чувствовать, что есть такая штука — цвет кожи; он ощущал главное, то, что было превыше всего: он — американец.

Но все это, ясное дело, мигом изменилось, едва он заметил Маккенну. Здоровяк вылез из своего «гудзона» и улыбнулся. Поднял экземпляр «Стэндард» и спросил:

— Видел?

— Видел, — ответил Лютер.

— Нам предстоит очень серьезный день, Лютер. — Он пару раз хлопнул Лютера сложенной газетой по груди. — Где список получателей?

— Мои — не из красных, — заявил Лютер.

— Ах, вот как, теперь они твои?

Черт, хотелось сказать Лютеру, да так оно всегда и было.

— Ты выкопал погреб? — спросил Маккенна.

— Копаю.

Маккенна кивнул:

— Тебе ведь ни к чему врать?

Лютер покачал головой.

— Где же мой список?

— Он в сейфе.

Маккенна произнес:

— Я от тебя добиваюсь одного — чтобы ты мне раздобыл один-единственный список. Это что, так трудно?

Лютер пожал плечами:

— Я не умею сейфы вскрывать.

Маккенна кивнул, точно счел это замечание очень даже разумным. И тут же сказал:

— Принесешь его сегодня вечером. Встречаемся у «Костелло». Это возле пристани. В шесть.

Лютер возразил:

— Но я ж не умею брать сейфы.

Хотя на самом-то деле сейфа никакого и не было. Миссис Жидро держала список в ящике стола. И ящик она не запирала.

Маккенна похлопал газетой по ноге, точно размышляя над словами Лютера.

— Тебе нужно вдохновение, я понимаю. Что ж, ничего страшного, Лютер. Всякой творческой личности требуется муза.

Лютер понятия не имел, о чем толкует лейтенант, но ему не понравилось, как тот говорит — с эдакой бравадой.

Маккенна опустил руку ему на плечо:

— Кстати, поздравляю.

— С чем это?

Лицо Маккенны так и озарилось радостью.

— С законным бракосочетанием. Как я понимаю, прошлой осенью ты женился в городе Талса, штат Оклахома, на женщине по имени Лайла Уотерс из Колумбуса, штат Огайо. Семья — великий общественный институт.

Лютер ничего на это не ответил, хотя ненависть в его глазах читалась ясно, это уж наверняка. Сначала Декан, потом этот самый лейтенант Эдди Маккенна. Видать, теперь куда ни пойди — будешь встречать на пути таких вот бесов. Испытание Господне.

— И вот что забавно: когда я начал ворошить все эти дела насчет Колумбуса, то обнаружил, что имеется ордер на арест твоей невесты.

Лютер рассмеялся.

— По-твоему, это смешно?

— Ежели б вы знали мою жену, мистер Маккенна, вы б тоже посмеялись.

— Безусловно, Лютер. — Маккенна несколько раз кивнул. — Но проблема в том, что этот ордер — самый что ни на есть настоящий, уж поверь мне. Судя по всему, твоя жена и парень по имени Джефферсон Риз — тебе это имя ни о чем не говорит? — подворовывали у своих нанимателей, семейства Хаммонд. Очевидно, они занимались этим несколько лет, а потом твоя возлюбленная отправилась в Талсу. Но тут мистера Риза арестовали, после чего он быстро свалил все это дело на твою жену. Видимо, решил, что наличие соучастника избавит его от сурового срока. Впрочем, он все равно в тюрьме, но обвинение висит и над твоей женой. Над беременной женой, насколько я слышал. И вот она сидит там, дай-ка припомню адрес… Талса, Элвуд-стрит, семнадцать. Я сомневаюсь, что она очень уж активно передвигается с таким-то брюхом. — Маккенна потрепал Лютера по щеке: — Видел когда-нибудь, какие акушерки служат в окружных тюрьмах?

Лютер не решался заговорить. Маккенна, продолжая улыбаться, вмазал ему по скуле:

— Они не самые добросердечные создания на свете, уж поверь мне. Они покажут матери личико младенца и сразу заберут — разумеется, если он негритенок — и отправят в окружной сиротский приют. Конечно, этого не случится, если рядом отец, но ты же не рядом? Ты здесь.

Лютер произнес:

— Скажите, что мне нужно сделать…

— Я тебе уже говорил, Лютер. Сколько можно повторять? — Он сжал щеку Лютера и притянул его к себе. — Ты достаешь этот список и приносишь его к «Костелло» сегодня вечером, в шесть. И никаких отговорок. Ясно?

Лютер закрыл глаза и кивнул. Маккенна разжал пальцы и отступил назад.

— Сейчас-то ты меня ненавидишь. Я это вижу. Но сегодня мы намерены расплатиться по счетам в нашем городишке. Сегодня красные — да, все без исключения красные, даже цветные, — получат предписание о выселении из нашего чудесного города. — Он развел руками. — А завтра ты мне еще скажешь спасибо, потому что у нас тут снова будет приятно и радостно жить.

Он опять похлопал себя газетой по ляжке, строго глянул на Лютера и зашагал обратно к своему «гудзону».

— Вы делаете ошибку, — проговорил Лютер.

Маккенна обернулся:

— Что-что?

— Вы делаете ошибку.

Маккенна не торопясь подошел к нему и ударил кулаком под дых. Воздух мигом вышел из его легких, казалось насовсем. Лютер упал на колени, открыл рот и какое-то время не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. Он был уверен, что вот сейчас так и помрет тут, на коленях, с посиневшим, точно от гриппа, лицом.

Когда Лютер наконец задышал, у него было ощущение, что в трахею ему вонзили гарпун. Поначалу воздух входил и выходил со скрипом, но постепенно звук опять стал нормальным, разве что чересчур высоким.

Маккенна терпеливо стоял над ним.

— Что ты там говорил? — спросил он негромко.

— Люди из НАСПЦН — не красные, — ответил Лютер. — И они не собираются устраивать взрывы.

Маккенна хлопнул его по виску:

— Кажется, я тебя не расслышал.

Лютер видел два своих отражения в зрачках Маккенны.

— Вы что думаете? Думаете, куча цветных спит и видит, как бы выбежать на эти самые улицы с пушками? Чтоб у вас и у прочей белой швали в этой стране нашелся повод всех нас поубивать? По-вашему, мы хотим, чтоб нас всех перебили? — Он смотрел на Маккенну снизу вверх, на уровне его глаз висел здоровенный сжатый кулак. — У вас под носом орудует банда сукиных сынов, которые родились где-то за границей и сегодня пытаются разжечь революцию. Так валяйте, Маккенна, хватайте их. Прибейте их, как собак. У меня к этим людям нежности нету. И у других цветных нету. Это и наша страна тоже.

Маккенна с кривой ухмылкой посмотрел на него:

— Что ты там вякнул?

Лютер сплюнул на землю и перевел дух:

— Сказал — это и наша страна тоже.

— Это не так, сынок. — Маккенна покачал своей массивной головой. — И никогда так не будет.

Он оставил Лютера, забрался в свою машину и отъехал. А Лютер поднялся с колен, вздохнул несколько раз, и тошнота почти прошла.

— Нет, это так, — шептал он снова и снова, пока не увидел, как задние огни Маккенны повернули направо, на Массачусетс-авеню. — Нет, это так, — повторил он еще раз и сплюнул в кювет.

Когда первая команда полицейских появилась в дверях редакции «Революционной эпохи», Луис Фраина уже поджидал их вместе с двумя адвокатами. Ему надели наручники, вывели наружу и усадили в фургон; адвокаты поехали с ним.

К этому времени вечерние газеты уже разлетелись по городу; возмущение утренним нападением на полицию нарастало по мере того, как фонари на улицах наливались желтым. Отряд, в который кроме Дэнни входили еще девятнадцать сотрудников полиции, высадился на углу Уоррен-стрит и Сент-Джеймс-авеню; командовавший операцией сержант Стэн Биллапс приказал им рассредоточиться группами по четыре человека. Дэнни прошел несколько кварталов на юг по Уоррен-стрит вместе с Мэттом Марчем, Биллом Харди и незнакомым парнем из 12-го по имени Дэн Джеффрис, который почему-то очень радовался, что встретил тезку. На тротуаре цепочкой выстроилось с полдюжины мужчин в рабочей одежде — в твидовых кепках и потрепанных спецовках: видимо, докеры, которые явно уже прочли вечерние газеты, заливая новость спиртным.

— Врежьте этим большевикам! — выкрикнул кто-то, и остальные радостно загомонили.

Затем воцарилась неловкая тишина, как бывает, когда участников вечеринки знакомят с чужаками, которые вовсе не жаждали приходить. И тут из ближайшего кафе вышли три человека. Двое из них — в очках и с книгами. На всех — одежда иммигрантов-славян. Один из них обернулся, и двое докеров указали на него пальцами. Мэтт Марч окликнул:

— Эй, вы трое!

Большего не потребовалось.

Они бросились бежать, докеры устремились в погоню, а Харди с Джеффрисом помчались за ними. Через полквартала славян догнали и повалили на мостовую.

Образовалась куча-мала, Харди с Джеффрисом присоединились к ней. Харди оттащил какого-то докера, и его полицейская дубинка блеснула в свете фонаря, обрушиваясь на голову одного из славян.

Дэнни крикнул «Эй!», но Мэтт Марч поймал его за локоть:

— Погоди, Дэн.

— Ты что?

Марч многозначительно глянул на него:

— Это за Стоддарда.

Дэнни выдернул руку.

— Мы даже не знаем, может, они не большевики.

— А может, большевики.

Марч крутанул дубинкой и улыбнулся. Дэнни покачал головой и двинулся по улице.

— Узко мыслите, полисмен, — произнес Марч ему в спину.

Когда Дэнни подошел, докеры уже собирались уходить. Двое избитых ползли по улице, а третий лежал на мостовой в крови, прижимая к груди вывернутое запястье.

— Господи, — вымолвил Дэнни. — Черт вас дери, парни, что вы стоите? Вызывайте неотложку.

— Хрен с ним, — изрек Джеффрис и плюнул на лежащего. — И с его друзьями тоже. Неотложку тебе? Отыщи телефонную будку да сам вызови.

Появился сержант Биллапс. Он переговорил с Марчем, поймал взгляд Дэнни и направился к нему. Докеры уже исчезли. Невдалеке, в одном-двух кварталах отсюда, раздавались крики, били стекло.

Биллапс посмотрел на лежащего, потом на Дэнни:

— Проблемы, Дэн?

— Этому нужна «скорая», — ответил Дэнни.

Биллапс бросил на раненого еще один взгляд:

— По-моему, он в полном порядке, полисмен.

— Ничего подобного.

Биллапс встал над незнакомцем:

— У тебя что-то болит, золотко?

Тот ничего не ответил, лишь крепче прижал к груди покалеченное запястье.

Биллапс опустил каблук на лодыжку мужчины. Тот скорчился и застонал сквозь стиснутые зубы.

— Не слышу тебя, Борис, — произнес сержант. — Что ты сказал?

Дэнни попытался удержать Биллапса за локоть, но тот оттолкнул его руку.

Хрустнула кость, и человек на мостовой недоуменно охнул.

— Теперь лучше, дружок? — осведомился Биллапс, убирая ногу с его лодыжки.

Бедняга перекатился на живот и, лежа ничком на булыжнике, жадно хватал ртом воздух. Биллапс приобнял Дэнни и отвел его на несколько футов.

— Послушай, сержант, я понимаю, — начал Дэнни. — Всем нам хочется заехать кому-то по башке. Мне тоже. Но сначала мы должны выбрать нужную башку, согласен? Мы даже не…

— Говорят, Дэн, сегодня днем ты очень опекал большевистскую тварь. Так что теперь ты меня послушай. — Биллапс ухмылялся. — Может, ты и сынок Томми Коглина, за это тебе кое-какие грешки списывают, ладно. Только вот если ты станешь себя вести как прихвостень красных, тогда… Сынок ты Томаса Коглина или нет, но я такое поведение, черт дери, приму на свой счет. — Он слегка стукнул Дэнни дубинкой по плечу. — Я отдаю тебе приказ: сделай больно этим ублюдкам. Или убирайся с глаз моих.

Дэнни повернулся и обнаружил, что рядом стоит Джеффрис и тихонько хихикает. Дэнни прошел мимо него и двинулся дальше: мимо Харди, мимо Марча, который проводил его пожатием плеч. Он свернул за угол и увидел в конце квартала три фургона, куда его коллеги запихивали всех попадавшихся им на глаза бородачей.

Дэнни миновал несколько кварталов и наткнулся на копов, которые при помощи своих новых помощников — работяг теснили людей, которые расходились с собрания Социалистического содружества Нижнего Роксбери. Они прижали их к дверям здания, откуда те только что вышли. Социалисты пытались отбиваться, но тут двери за их спинами распахнулись. Потеряв опору сзади, кто-то упал навзничь, удержавшиеся на ногах силились сдерживать натиск, размахивая руками. Одна створка слетела с петель, и толпа, накатив на сопротивляющихся, хлынула в здание. Дэнни смотрел на это здоровым глазом, понимая, что ничего не может сделать. Ничего. Эта чудовищная низость людей была выше его, выше всего на свете.

Дэнни пробыл в клинике всю ночь. Он плохо помнил, как Лютер уходил. Но хорошо запомнил, как тот положил на столик возле его койки пачку каких-то бумаг:

— Пытался отдать твоему дядюшке. Только он так и не пришел на свидание.

— Он сегодня немного занят.

— В общем, ты уж постарайся, чтоб он это получил, ладно? А может, тебе удастся устроить так, чтоб он от меня отвязался, помнишь, ты обещал.

— Конечно.

Дэнни протянул руку, Лютер ее пожал, и Дэнни уплыл в черно-белый мир, где всех покрывали обломки и осколки, как после взрыва бомбы.

Очнувшись, он увидел, что у его койки сидит цветной врач. Доктор, молодой человек интеллигентной наружности, тонкими пальцами напоминавший пианиста, подтвердил, что семь ребер у него сломаны. Одно из этих сломанных ребер пробило кровеносный сосуд, и им пришлось прооперировать Дэнни, чтобы поправить дело. Теперь понятно, почему его рвало кровью. Судя по всему, Лютер спас ему жизнь. Грудную клетку Дэнни плотно стянули бинтами, сказали, что у него сотрясение и что несколько дней он будет мочиться кровью из-за того, что русские били его по почкам. Дэнни поблагодарил врача, язык у него заплетался от той дряни, которую они ему вводили через капельницу. Затем он снова отключился.

Проснувшись утром, он обнаружил, что возле него сидят отец и Коннор, что отец сжимает его ладонь своими. Отец с добродушной улыбкой произнес:

— Смотрите, кто проснулся. Кто тебя так отделал, мой мальчик?

Дэнни попытался сесть, но его пронзила адская боль.

— А как вы меня нашли?

— Цветной парень — он тут доктор — позвонил в управление, сообщил номер твоего значка, сказал, что тебя сюда приволок другой цветной парень и что ты жутко избит. Ну и зрелище — ты в таком месте.

Позади отца лежал старик с загипсованной ногой, висящей на растяжке. Он смотрел в потолок.

— Что случилось? — спросил Коннор.

— Напали «латыши», — объяснил Дэнни. — А цветной парень, который меня сюда притащил, — это Лютер. Похоже, он мне жизнь спас.

Старик на соседней койке поскреб ногу над гипсом.

— У нас все предварилки под завязку набиты «латышами» и комми, — сообщил отец. — Потом сходи полюбуйся. Найди тех, кто тебя избил, и мы вволю порезвимся.

— Вода есть? — спросил Дэнни.

Кон нашел на подоконнике кувшин, налил стакан, подал ему.

Отец продолжал:

— Нам даже не потребуется обеспечивать им срок, если ты понимаешь, о чем я.

— Нетрудно понять. — Дэнни попил. — Только я их не разглядел.

— Как это?

— Они наскочили очень быстро, накинули мне на голову мой же китель и принялись меня обрабатывать.

— Как ты мог не видеть?..

— Я следил за Тессой Фикарой.

— Она здесь? — спросил отец.

— Вчера вечером была.

— Господи, и ты не вызвал подкрепление?

— Вы же в это время все развлекались в Роксбери, забыл?

Отец провел рукой по подбородку.

— И она улизнула?

— Спасибо за воду, Кон. — Дэнни улыбнулся брату.

Коннор хмыкнул:

— Ты тот еще субчик, братишка. Тот еще.

— Да, я ее потерял. Она свернула на Хаммонд-стрит, но тут появились эти. И что ты теперь собираешься делать, папа?

— Ну, мы поговорим с Финчем и БР. Привлеку наших ребят, пусть прочешут территорию, будем надеяться на лучшее. Но сомневаюсь, чтобы после вчерашнего она еще болталась где-то поблизости. — Отец поднял «Морнинг ньюс». — Новости попали на первые полосы, сынок.

Дэнни все-таки сел в кровати, и ребра у него опять заныли. Он сощурился от боли и взглянул на заголовок: «Полиция воюет с красными».

— Где мама?

— Дома, — сказал отец. — Ты все время ее заставляешь волноваться, нельзя же так. Сначала та история на Салютейшн. Потом это. У нее просто сердце разрывается.

— А как Нора? Она знает?

Отец вскинул голову:

— Мы больше не поддерживаем с ней связь.

— Я хочу, чтобы она узнала.

Томас Коглин посмотрел на Коннора, потом снова на Дэнни:

— Эйден, не смей произносить при мне ее имя.

— Не могу, папа.

— Что? — Коннор подошел и встал у отца за спиной. — Она лгала нам, Дэн. Она меня унизила.

Дэнни вздохнул:

— Сколько лет она была членом нашей семьи?

— Мы обращались с ней как с членом семьи, — заметил отец, — и сам видишь, чем она отплатила нам. Тема закрыта, Эйден.

Дэнни покачал головой:

— Для тебя — может быть. А для меня… — Он стянул с себя простыню. Спустил ноги с койки, надеясь, что ни отец, ни брат не видят, каких усилий ему это стоит. Грудь так и взорвалась болью. — Кон, ты не подашь мне штаны?

Кон повиновался, лицо у него было мрачное и озадаченное.

Дэнни влез в брюки, потом увидел, что его рубашка висит в ногах кровати. Он надел ее, осторожно, по очереди просовывая руки в рукава, и внимательно посмотрел на отца и брата:

— Слушайте, я играл по вашим правилам. Но больше не могу. Просто не могу.

— Что не можешь? — спросил отец. — Ты городишь бессмыслицу. — Он оглянулся на старого негра со сломанной ногой, точно ожидая услышать его мнение, но глаза у старика были закрыты.

Дэнни пожал плечами:

— Бессмыслицу так бессмыслицу. Знаешь, что я вчера наконец понял? В моей жизни вообще не было ни хрена…

— Выбирай выражения!

— Ни хрена осмысленного, папа. Никогда и ничего. Кроме нее.

Отец побледнел.

Дэнни сказал:

— Не подашь ботинки, Коннор?

Коннор покачал головой:

— Сам возьмешь, Дэн.

Он развел руками, и в его жесте читалась такая беспомощность, такая боль, словно его безжалостно предали. Дэнни это потрясло.

— Кон.

Тот покачал головой:

— Нет.

— Кон, послушай.

— Не желаю ничего слушать. Как ты можешь так поступить? Со мной? Ты…

Коннор уронил руки, глаза его наполнились слезами. Он снова покачал головой, глядя на Дэнни. Покачал головой, обводя взглядом палату. Развернулся и вышел.

В наступившем молчании Дэнни отыскал свои ботинки и поставил их на пол перед собой.

— Ты разрываешь сердце своему брату. Своей матери, — сказал отец. — Мне.

Дэнни смотрел на него, всовывая ноги в башмаки.

— Ты тут ни при чем, папа. Я так не могу — жить и все время на тебя оглядываться.

Коглин-старший прижал руку к сердцу:

— Что ж, Господь свидетель, я никогда не хотел тебя лишать земных радостей, мой мальчик.

Дэнни улыбнулся. Отец не последовал его примеру.

— Итак, ты выступаешь против собственной семьи. Ты сам по себе, Эйден. И каково тебе, хорошо?

Дэнни не ответил.

Отец встал, надел свою капитанскую фуражку. Расправил на ней ткань.

— Ваше поколение все носится с этой романтической идеей — насчет того, чтобы идти собственным путем. Думаешь, ты первый?

— Нет. Но и не думаю, что последний.

— Может быть, — произнес отец. — Но тогда ты останешься один.

— Значит, останусь.

Отец поджал губы и кивнул:

— Всего хорошего, Эйден.

— Всего хорошего, сэр.

Дэнни протянул ему руку, но отец ее проигнорировал.

Дэнни пожал плечами, потянулся назад и нащупал бумаги, которые накануне вечером дал ему Лютер. Бросил отцу, попал в грудь. Отец их подхватил.

— Список, который Маккенна хотел получить от НАСПЦН, — объяснил Дэнни.

Глаза отца на секунду расширились.

— Зачем он мне?

— Тогда верни.

Коглин-старший позволил себе слегка улыбнуться и сунул бумаги под мышку.

— Главное — получить списки адресатов? — сказал Дэнни.

Отец промолчал.

— Ты их продашь, — добавил Дэнни. — Каким-нибудь компаниям, а?

Отец встретился с ним глазами:

— Человек вправе располагать информацией о тех, кто на него работает.

— Чтобы он мог их уволить еще до того, как они объединятся в профсоюз? — Дэнни одобрительно кивнул. — Предаешь своих.

— Клянусь тебе чем угодно, ни в каких списках нет ни единой ирландской фамилии.

— А я не об ирландцах, — произнес Дэнни.

Отец посмотрел в потолок, словно увидел там паутину, которую надо бы смести. Поджал губы, взглянул на сына, подбородок у него чуть дрожал. Он не сказал ни слова.

— Кто добыл вам список «латышей» после того, как я вышел из игры?

— Нам повезло, — отец шептал едва слышно, — мы наткнулись на него во время вчерашнего рейда.

Дэнни кивнул:

— Вот как.

— Еще что-нибудь, мой мальчик?

— Вообще-то, да, — ответил Дэнни. — Лютер спас мне жизнь.

— И мне следует прибавить ему жалованья?

— Нет, — произнес Дэнни. — Отзови своего пса.

— Моего пса?

— Дядюшку Эдди.

— Я ничего об этом не знаю.

— Не важно, все равно отзови. Лютер мне спас жизнь, па.

Отец повернулся к старику, лежавшему на койке. Дотронулся до гипса и подмигнул, когда больной открыл глаза:

— Господь не даст соврать, ты скоро будешь здоровехонек, вот увидишь.

— Да, сэр.

— Именно так.

Томас добродушно улыбнулся, кивнул и вышел.

Дэнни увидел свой китель на крючке и надел его.

— Это кто, папаша твой? — спросил старик.

Дэнни кивнул.

— Я бы от такого покамест держался подальше.

— Похоже, у меня нет особого выбора, — заметил Дэнни.

— Да он вернется. Такие завсегда возвращаются. Это уж точно, — проговорил старик. — И завсегда побеждают.

Дэнни застегнул китель на все пуговицы.

— Только больше незачем побеждать, — ответил он. — Незачем и некого.

— А он это дело по-своему видит. — Старик грустно улыбнулся ему. Закрыл глаза. — Потому-то он всё побеждает и побеждает. Да, сэр.

Стив Койл был пьян, но умыт и свежевыбрит, когда в качестве официально зарегистрированного мирового судьи 3 июня 1919 года совершил обряд бракосочетания между Дэнни Коглином и Норой О’Ши.

А накануне вечером в Вашингтоне, возле дома генерального прокурора Палмера взорвалась бомба. Это, по-видимому, стало неожиданностью даже для самого бомбиста, несколько шагов не дошедшего до парадной двери Палмера. Хотя голову его в конце концов сняли с крыши, руки и ноги так и не удалось обнаружить. Попытки опознать злоумышленника по голове не увенчались успехом. Взрыв разрушил фасад дома. Он полностью уничтожил большую и малую гостиные, вестибюль и столовую. Сам Палмер находился в тот момент в задней части дома, на кухне, и его извлек из-под обломков (как ни странно, совершенно непострадавшим) Франклин Рузвельт, замминистра Военно-морского флота, живший напротив.

Хотя обугленной головы бомбиста и оказалось недостаточно для его опознания, очевидно было, что это анархист: его листовки разлетелись по округе. Послание было, в сущности, идентично тем, которые за несколько недель до этого расклеили по бостонским фонарным столбам:

Генеральный прокурор Палмер, которого «Вашингтон пост» назвала «потрясенным, но не устрашенным», обещал удвоить усилия и всемерно крепить решимость. Он предупредил, что все красные, находящиеся на земле США, должны иметь в виду, что отныне они пребывают под особо строгим наблюдением. «Грядет лето суровости, — сулил Палмер, — но не для нашей страны, а лишь для ее врагов».

Дэнни с Норой устроили свадьбу на крыше дома, где жил Дэнни. Пришедшие на нее полисмены все были из низших чинов, большинство — активные члены БК. Одни явились с женами, другие — с подружками. Дэнни представлял всем Лютера как «человека, который спас мне жизнь». Кажется, большинству это знакомство пришлось вполне по душе, хотя Лютер-то приметил, что кое-кто из них, похоже, не решался оставлять без присмотра свой бумажник или свою женщину, пока он, Лютер, околачивается поблизости.

Но время они провели славно, чего уж там. Один из жильцов, молодой итальянец, пиликал на скрипке; позже к нему присоединился коп, наяривавший на аккордеоне. Разливанное море вина, виски да еще ведра с бутылками пиквикского эля во льду. Белые танцевали, смеялись, произносили тосты, дошли даже до того, что пили за небо над головами и землю внизу.

Около полуночи Дэнни отыскал его. Лютер сидел у парапета, и Дэнни подсел к нему, пьяный, улыбающийся:

— Невеста дуется, что ты не пригласил ее на танец.

Лютер рассмеялся.

— Что такое? — спросил Дэнни.

— Черный пляшет с белой женщиной на крыше. Та еще картинка.

— Никакой картинки. — У Дэнни уже слегка заплетался язык. — Нора меня сама попросила. Хочешь огорчить невесту в день свадьбы — валяй.

Лютер посмотрел на него:

— Есть же границы…

— На хрен границы, — объявил Дэнни.

— Тебе-то легко говорить, — заметил Лютер. — Ох как легко.

— Ладно, ладно.

Какое-то время они глядели друг на друга.

Наконец Дэнни произнес:

— Ну так как?

— Ты многого хочешь, — ответил Лютер.

Дэнни вытащил пачку «мюрадов», предложил папиросу Лютеру. Тот взял, и Дэнни дал ему прикурить, а потом закурил сам.

— Я слышал, большинство постов в НАСПЦН занимают белые женщины.

Лютер понятия не имел, к чему тот клонит.

— Вроде бы да. Доктор Дюбуа хочет изменить положение, но быстро это не получается.

— Ага, — произнес Дэнни, отхлебнул из бутылки, стоявшей у его ног, передал ее Лютеру. — Думаешь, я похож на этих белых женщин?

Лютер обратил внимание, что один из полицейских, приятелей Дэнни, наблюдает, как он, Лютер, подносит горлышко к губам: видать, парень примечает, из какой бутылки не надо пить.

— Думаешь, я пытаюсь доказать, какой я свободомыслящий?

— Да уж не знаю, чего ты там пытаешься. — Лютер отдал ему бутылку.

Дэнни снова к ней приложился.

— Ни хрена я не пытаюсь, просто хочу уговорить своего друга потанцевать со своей женой, потому что она меня об этом попросила.

— Дэнни. — Лютер чувствовал, как в нем играет пьяный задор. — Жись такова.

— Жись такова? — Дэнни поднял бровь.

Лютер кивнул:

— И всегда таковой была. И по твоему хотению она не переменится.

Нора подошла к ним. Она тоже была под хмельком, судя по тому, как покачивалась, как в одной руке небрежно держала бокал шампанского, папиросу — в другой.

Дэнни заявил:

— Он не хочет танцевать.

Услышав это, Нора выпятила нижнюю губу. На ней было жемчужного цвета платье, атласное, с серебристой отделкой. Подол измялся, и весь наряд уже малость скособочился, но глаза у нее были прежними, и Лютеру, глядя на ее лицо, думалось о мире и покое, о доме.

— Я сейчас расплачусь. — И она весело блеснула глазами.

Лютер фыркнул. Заметил, что на них многие глазеют. Он взял Нору за руку, и она потянула его за собой, скрипач с аккордеонистом заиграли, и она вывела его на самую середину крыши, и рука у нее была теплая. Он чувствовал ее тепло и видел, как бьется жилка у нее на шее. От нее пахло спиртным, и жасмином, и той самой что ни на есть несомненной белостью, которую он заметил, еще впервые обняв ее: словно на этой коже никогда не выступала даже капля пота. Крахмальный запах.

— Вот уж странный мир, разве не так? — спросила она.

— И то верно.

От выпивки ее ирландский акцент усилился.

— Мне так жалко, что ты работу потерял.

— Я новую нашел.

— Правда?

Он кивнул:

— На скотобазе. Послезавтра начинаю.

Лютер поднял руку, и Нора, разворачиваясь, проскользнула под ней и снова оказалась перед ним.

— Ты самый верный друг из всех, какие у меня когда-нибудь были. — Она снова сделала оборот, легкая, как само лето.

Лютер рассмеялся:

— Да ты пьяна, девочка.

— Так и есть, — весело отозвалась она. — Но ты все равно часть нашей семьи, Лютер. Для меня. — Она кивнула на Дэнни. — И для него. Мы ведь твои родные, как по-твоему, Лютер?

Лютер посмотрел ей в глаза, и остальная крыша словно испарилась. Что за странная женщина. И странный мужчина. И странный мир.

— А то как же, сестренка, — ответил он. — А то как же.

Дом на Кей-стрит словно съежился, усох. Казалось, все комнаты сузились, потолки провисли, и на месте Норы образовалась пустота и какая-то недобрая тишина. Так было всю весну, и стало чувствоваться еще сильнее, когда до Коглинов дошли слухи, что Дэнни взял Нору в жены. Мать то и дело мучилась мигренью. В тех редких случаях, когда Коннор не работал — а работал он в последнее время прямо-таки круглые сутки, — от него пахло спиртным и настроение у него было такое скверное, что Джо предпочитал держаться от него подальше. С отцом было еще хуже: пялится и пялится на кого-нибудь, а вроде и не видит. Однажды Джо не выдержал и спросил:

— Чего-нибудь от меня нужно, пап?

Веки отца взметнулись вверх.

— Что-что, сынок?

— Вы на меня смотрите, сэр.

— Не смей мне дерзить, мальчик.

Джо опустил глаза. Он, похоже, никогда еще не решался так долго выдерживать отцовский взгляд.

— Хорошо, сэр.

— А ты совсем как он, — изрек отец и развернул утреннюю газету, громко хрустнув страницами.

Джо не стал спрашивать, о ком это: и так ясно. После свадьбы Дэнни он сам, вслед за Норой, попал в список предметов, о которых запрещается говорить. В свои двенадцать лет Джо уже отлично понимал, что этот список возник задолго до его рождения и содержит много тайн рода Коглинов: в него входило все, что могло скомпрометировать семью. Например, родственники, которые неоднократно прилюдно напивались (дядя Майк), которые женились без церковного обряда (кузен Эд), совершили преступление (кузен Оуин, где-то в Калифорнии), покончили с собой (он же), прижили внебрачных детей (тетя в Ванкувере; ее так прочно отлучили от семьи, что Джо даже не знал ее имени; она существовала, точно крошечная струйка дыма, которая пробивается в комнату, прежде чем кто-нибудь догадается закрыть дверь поплотнее). Блуд, насколько понимал Джо, был пропечатан в самом верху этого списка жирными буквами. Все, что с ним связано. Любой намек на мысль о нем.

Деньги никогда не обсуждались. То же самое касалось всяких причуд общественного мнения и современных нравов, то и другое без долгих размышлений объявлялось антикатолическим и неирландским. В списке имелись десятки других пунктов, но о них можно было узнать, только если случайно о чем-то упомянешь — и тогда-то с первого взгляда поймешь, что вступил на минное поле.

Джо больше всего скучал по Дэнни именно потому, что брату на этот список было наплевать. Брат в него не верил. Он заговаривал за обеденным столом о женском равноправии, о дебатах относительно длины женских юбок, спрашивал у отца его мнение насчет участившихся линчеваний негров на Юге и почему, мол, Католической церкви потребовалось восемнадцать веков на признание того факта, что Дева Мария и вправду была девой.

— Немедленно прекрати! — крикнула как-то на него мать, и глаза у нее наполнились слезами.

— Посмотри, что ты натворил, — сказал отец.

Ну ничего себе: одним махом накрыть два самых опасных пункта из списка — погрешимость церкви и блуд.

— Извини, ма, — отозвался Дэнни и подмигнул Джо.

Боже ты мой, как Джо не хватало этого подмигивания.

Дэнни появился у школы прихода Врат Небесных через два дня после свадьбы. Джо увидел его, выходя после уроков с одноклассниками. Дэнни был без формы и стоял, прислонившись к кованой железной ограде. Джо постарался внешне сохранить хладнокровие, хотя от горла до самых лодыжек прокатилась волна жара. Он вышел за ворота вместе с друзьями и как можно непринужденнее повернулся к Дэнни.

— Купить тебе франкфуртер, брат?

Никогда раньше Дэнни его не называл «брат». Всегда только «братишка». Джо почувствовал себя так, словно в одну секунду вырос на целый фут, хотя что-то в нем тут же захотело, чтобы все оставалось как раньше.

— Еще спрашиваешь.

Они пошли к «Закусочной Сола». Сол только недавно вернул франкфуртеры в меню. Всю войну он отказывался это делать, потому что название звучало чересчур по-германски, и, как и в других заведениях общепита, франкфуртеры у Сола стали «сосисками свободы». Но теперь, когда немцев побили, никто в Южном Бостоне не возражал против немецкого и большинство кафе старались угнаться за этой новой модой, запущенной с подачи «Джо и Немо», хотя в свое время тех и обвиняли в антипатриотизме.

Дэнни взял по два, и они уселись на каменную скамейку перед закусочной. Ели, запивая коричневым пивом из бутылочек и поглядывая по сторонам. В воздухе уже вовсю пахло летом.

— Ты уже слышал, — проговорил Дэнни.

Джо кивнул:

— Ты женился на Норе.

— Еще как. — Он откусил кусочек сосиски, поднял брови и вдруг засмеялся, даже не начав жевать. — Жалко, тебя не было.

— Правда?

— Нам обоим тебя не хватало.

— Ага.

— Но наши никогда бы не позволили.

— Я знаю.

— Вот как?

Джо пожал плечами:

— Да ничего, они смирятся.

Дэнни покачал головой:

— Не смирятся, брат. Нет.

Джо хотелось плакать, но он улыбнулся, отхлебнул пива.

— Смирятся. Вот увидишь.

Дэнни прикоснулся ладонью к его щеке. Джо не знал, как ему поступить: такого никогда раньше не было. По плечу хлопнешь, это бывает. Или слегка ткнешь под ребра. Но такого никогда не делаешь. Дэнни смотрел на него ласковыми глазами.

— Пока, брат, ты какое-то время будешь в этом доме сам по себе.

— А можно мне к вам в гости? — Джо сам услышал: голос у него сорвался. Он опустил взгляд на франкфуртер, но, к счастью, слез на нем не было. — К тебе с Норой?

— Конечно. Только если наши узнают, тебе здорово влетит.

— Они и так все время собачатся, — заметил Джо. — Того и гляди, лаять начнут.

Дэнни рассмеялся — смехом, который тоже походил на лай.

— Ты потрясающий парень, Джо.

Джо почувствовал, что лицо у него вспыхнуло.

— Тогда почему ты меня бросил?

Дэнни поднял ему подбородок пальцем:

— Я тебя не бросил. Ты можешь к нам заходить, когда пожелаешь.

— Ага, конечно.

— Джо, Джо, я серьезно говорю. Ты мой брат. Я не бросал семью. Это семья меня бросила. Из-за Норы.

— Папа с Коном говорят, ты большевик.

— Что? Тебе говорят?

Джо помотал головой:

— Я один раз вечером их подслушал. — Он улыбнулся. — Дом-то старый, все слышно. Они сказали, что ты одичал. Что ты обожаешь макаронников и ниггеров, что ты сбился с пути. Они были жутко пьяные.

— Откуда ты знаешь?

— Потом они стали петь.

— Да ну? «Парня Дэнни»?

Джо кивнул:

— И «Гору Килгари», и еще «Она по ярмарке идет» .[76]

— Эту редко можно услышать.

— Разве что когда папа по-настоящему наберется.

Дэнни рассмеялся, обхватил его рукой, и Джо покачался, опираясь на нее.

— Ты правда одичал?

Дэнни поцеловал братишку в лоб. Честное слово, поцеловал. Джо подумал, а не пьян ли еще и он тоже.

— Похоже, что так, брат, — ответил Дэнни.

— И ты любишь итальянцев?

Дэнни пожал плечами:

— Ничего против них не имею. А ты?

— Они мне нравятся. И Норт-Энд нравится. Как тебе.

Дэнни слегка стукнул его кулаком по колену:

— Вот и славно.

— А Кон их ненавидит.

— Ну да, в Коне вообще много ненависти.

Джо доел остатки второго франкфуртера.

— Почему?

Дэнни пожал плечами:

— Кона что-то всегда грызло изнутри, с самого рождения.

Они посидели, помолчали; Джо болтал ногами. Уличный торговец остановил свою телегу у тротуара. Слез, устало сопя, поднял лошади ногу. Лошадь фыркала и подрагивала, отгоняя мух; торговец успокаивал ее, вытаскивая камешек из подковы, а потом опустил ее ногу, погладил ей ухо и что-то в него прошептал. Она еще пофыркала, пока тот снова забирался на телегу; глаза у лошади были темные и сонные. Седок негромко свистнул, и она снова зацокала по улице. Когда она, двинув боками, уронила на мостовую огромную навозную бомбу и гордо вскинула голову, Джо почувствовал, что по лицу у него расползается улыбка, которую он и сам бы не смог объяснить.

Дэнни, тоже смотревший вслед лошади, произнес:

— Черт. Размером со шляпу.

— С хлебную корзину, — заметил Джо.

— Пожалуй, ты прав, — ответил Дэнни, и оба расхохотались.

Они сидели, и небо за доходными домами, стоявшими вдоль канала Форт-Пойнт, багровело, в воздухе висели запахи моря, и вонь от Американской сахарной компании, и испарения от Бостонской пивной компании. Люди шли домой, одни через Бродвейский мост, другие выходили из здания «Жилетта» и с Бостонского хладокомбината, и большинство сразу устремлялось в бары. С того берега канала донесся гудок: кончился еще один рабочий день. Джо хотелось остаться тут навсегда, пускай даже в школьной форме. Рядом с братом, на каменной скамье возле Вест-Бродвея, в сумерках гаснущего дня.

Дэнни сказал:

— В жизни можно иметь две семьи, Джо: одна — в которой ты родился, а другая — которую ты построишь сам.

— Две семьи, — повторил Джо, внимательно на него глядя.

Тот кивнул:

— Первая — твоя семья по крови, и ты всегда ей остаешься верен. Это что-нибудь да значит. Но есть другая семья, та, которую ты сам находишь. Может быть, даже иногда случайно. И твои новые родные тебе иногда даже ближе, потому что они не обязаны о тебе заботиться и не обязаны тебя любить. Это их выбор.

— Значит, вы с Лютером друг друга выбрали?

— Я скорее думал о нас с Норой, но раз ты сказал — да, думаю, мы с Лютером тоже.

— Две семьи, — произнес Джо.

— Если повезет.

Джо немного подумал и почувствовал, как у него что-то словно бы плещется внутри, будто он потерял точку опоры и вот-вот куда-то уплывет.

— А мы с тобой какая семья? — спросил он.

— Нам лучше всего. — Дэнни улыбнулся. — Мы с тобой — и та и другая, Джо.

Два дня спустя, в июньскую субботу, Томас Коглин вышел из своего дома на Кей-стрит и отправился на пляж Карсон-бич, где должна была произойти встреча, на которой предстояло обсудить будущее города. Он облачился в самый легкий из своих костюмов, бело-голубой, в полоску, надев под него рубашку с коротким рукавом. Он нес коричневую кожаную сумку, и с каждым шагом она казалась тяжелее. Все-таки он уже староват для того, чтобы выступать в роли носильщика, но эту сумку он не доверил бы никому. У районных властей сейчас сложное время. Его любимым штатом управляет губернатор-республиканец, прибывший из Вермонта; этот пришелец не уважает ни местные обычаи, ни местную историю. Комиссар полиции — ненавистник с ничтожным умишком, пышущий злобой на ирландцев, пышущий злобой на католиков, а как следствие — пышущий злобой на районные власти, те великие демократические власти, что некогда создали этот город. Ненавистник; не признающий ни компромиссов или покровительства, не понимающий, какими способами в этом городе уже семьдесят лет ведутся дела, с тех самых пор определяющие его облик. А мэр Питерс — живое воплощение бессилия — победил на выборах лишь потому, что районные боссы прозевали ситуацию, когда соперничество между двумя главными кандидатами, Кёрли и Галливаном, стало настолько непримиримым, что между ними втерся третий, который в ноябре и победил. С тех пор он ничего, абсолютно ничего примечательного не совершил, тогда как члены его кабинета грабят бюджет настолько бесстыже, что рано или поздно это должно выплеснуться на первые полосы газет.

Томас снял пиджак, ослабил галстук и поставил сумку у ног, остановившись в тени огромного вяза. Море плескалось всего в сорока футах, пляж кишел людьми, но ветерок был слабый. Он ощущал на себе взгляды, и это принесло удовлетворение. Еще много лет назад он дал понять всем жителям округи, что он — их благодетель, их друг, их покровитель. Если тебе что-то нужно, свяжись с Томми Коглином, и, будь уверен, он тебе поможет. Но только не в субботу. Ни в коем случае. По субботам надо оставлять Томми Коглина в покое, чтобы он занимался своей семьей, своими любимыми сыновьями и любимой женой.

В ту давнюю пору его звали Четырехруким Томми, но получил он эту кличку, которую обычно дают хапугам, не за оборотливость, а потому, что он задержал Тяжеловеса Руссо и трех других бандюг из шайки Хромого Морана: подстерег их у черного хода лавки одного еврейского скорняка близ Вашингтон-стрит. Он тогда был патрульным. Усмирив их («Уж конечно, надо иметь четыре руки, чтобы обезвредить четверых!» — заметил находившийся тогда на дежурстве Баттер О’Малли), он связал громил попарно и стал ждать подкрепления. Впрочем, они не оказывали особого сопротивления после того, как он подкрался к ним сзади и заехал Тяжеловесу Руссо дубинкой по башке. Увалень тут же уронил свой край сейфа, остальным троим пришлось сделать то же самое, результат — четыре размозженные ступни и две сломанные лодыжки.

Томас улыбался, вспоминая это теперь. Что и говорить, тогда времена были проще. Прекрасные времена. Он был молодой и крепкий. Вместе с Эдди Маккенной они работали в доках Чарлстауна, Норт-Энда и Южного Бостона, а для копа нет мест опаснее. Но как только большие парни сообразили, что этих двоих не припугнешь, они решили, что лучше бы всем им прийти к соглашению. В конце концов, Бостон — город портовый, и все, что мешает доступу в порты, плохо сказывается на бизнесе. А Томас Коглин еще с тех времен, когда бегал мальчишкой по Клонакилти в графстве Корк, понимал: душа бизнеса — компромисс.

Он двинулся дальше. Нынешнее лето угнетало его не только жарой. В его любимом управлении назревала забастовка. И один из ее закоперщиков — Дэнни. Дэнни потерян для него. Ушел к потаскухе, которую сам же он и пригрел. А теперь еще и Джо, где-то пропадает уже второй день, где-то здесь, в городе. В нем слишком много от Дэнни, а еще в нем слишком много от Лиама, родного брата Томаса; этот Лиам пытался сломать весь мир, но добился лишь того, что мир проделал это с ним. Он умер, бедняга Лиам, вот уже двадцать восемь лет прошло с тех пор, как он истек кровью в переулочке на задах одного паба в Корке — карманы обчищены, личность нападавшего так и не установлена. Мотивом, вероятно, послужила перепалка из-за бабы или карточных долгов: Томас считал, что женщины и карты — в сущности, одно и то же, если рассматривать соотношение риска и вознаграждения. Он любил Лиама, своего брата-близнеца, так же, как он любил Дэнни, так же, как он любил Джо: со смущением и восхищением, с чувством тщетности их усилий. Они борцы с ветряными мельницами, они насмехаются над разумом и живут сердцем. Как и Лиам, как и отец Томаса, который все сосал и сосал из бутылки, пока бутылка не высосала его самого.

Он увидел Патрика Доннегана и Клода Меспледа: они сидели в небольшой беседке, глядящей на море. За ней тянулся темно-зеленый рыболовный пирс, в середине дня почти безлюдный. Томас приветственно поднял руку, и они ответили ему тем же. Он брел по песку между людьми, сменившими домашнюю жару на жар песка. Он никогда не понимал этого. В полной праздности валяться у воды. Такое, пожалуй, проделывали римляне, испепеляемые своими солнечными богами. Мужчина не более предназначен для безделья, чем лошадь. Безделье порождает беспокойство мысли, толкает на безнравственные поступки. Томас, если бы мог, пинками бы прогнал этих лежебок на работу.

Патрик Доннеган и Клод Месплед, улыбаясь, наблюдали за его приближением. Они вечно улыбались, эти двое. Своеобразная парочка, что и говорить. Доннеган был политический босс Шестого района, а Месплед — его олдермен. Эти посты они занимали уже восемнадцать лет, при всех мэрах, губернаторах, капитанах полиции, комиссарах полиции, при всех президентах. Они управляли городом вместе с теми районными боссами, у которых хватало ума закрепиться в комитетах, контролирующих порты, бары, строительные подряды и тарифное регулирование. А если ты контролируешь это, значит ты контролируешь все.

Томас вошел в беседку, прислонился к внутренней стене. Дерево было горячее, и белое солнце тотчас пронзило ему макушку, как пуля ястреба.

— Как дома, Томас? — спросил Доннеган.

Томас передал ему сумку:

— Лучше не бывает, Патрик. Лучше не бывает. А твоя супруга?

— В полном порядке, Томас. Сейчас подыскивает архитекторов для дома, который мы будем строить в Марблхеде, да-да. — Доннеган открыл сумку, заглянул внутрь.

— А твои как, Клод?

— Мой старшенький, Андре, только что выпустился.

— Великолепно. Где он у тебя?

— В Нью-Йорке. Вот окончил Колумбийский.

— Ты должен им гордиться.

— Еще бы, Томас. Спасибо.

Доннеган порылся в сумке.

— Здесь все списки, которые мы просили?

— Даже больше. Мы добавили НАСПЦН.

— Ты просто волшебник.

Томас пожал плечами:

— По большей части это все Эдди.

Клод протянул Томасу небольшой портфель. Томас открыл его и увидел две пачки денег, плотно завернутые в бумагу и перевязанные ленточкой. Опытным глазом он сразу по толщине пачек определил, что вознаграждение оказалось даже больше обещанного. Он глянул на Клода.

— К нам присоединилась еще одна компания, — пояснил Клод. — Поэтому доля прибыли возросла.

— Может быть, пройдемся, Томас? — предложил Патрик. — Жара адская.

— Разумная идея.

Они сняли пиджаки и побрели к пирсу. В середине дня здесь почти не бывало рыболовов, вот и сейчас тут находились лишь несколько, да и те, судя по всему, больше интересовались стоявшими у их ног ведерками с пивными бутылками, чем рыбой.

Облокотившись на перила, троица стала смотреть на океан. Клод Месплед свернул себе папиросу и закурил, прикрывая спичку ладонью, после чего выбросил спичку в воду.

— Мы составили перечень баров, которые будут преобразованы в доходные дома, — сообщил он.

— Без криминала?

— Без всякого.

Томас кивнул. Достал из внутреннего кармана пиджака сигару. Отхватил кончик, поднес к ней спичку.

— И во всех есть подвалы?

— Как обычно.

— Тогда не вижу никаких сложностей. — Он принялся медленно раскуривать сигару.

— Проблема с пристанями.

— Не на моей территории.

— С канадскими пристанями.

Коглин посмотрел на Доннегана, потом на Меспледа.

— Мы над этим работаем, да-да, — произнес Доннеган.

— Работайте побыстрее.

— Томас.

Он повернулся к Меспледу:

— Ты знаешь, что произойдет, если мы перестанем их контролировать? Полоумные ирландцы и макаронники организуются, — вместо того чтобы бегать по улице, как бешеные псы, начнут контролировать портовых грузчиков и водителей грузовиков, а значит — транспорт. Они смогут диктовать условия.

— Такого никогда не случится.

Томас взглянул на наросший на конце сигары пепел. Вытянул руку и подождал, пока его не сдует ветерок. Когда на кончике сигары закраснел огонек, он снова заговорил:

— Если у них под контролем окажется транспорт, у них под контролем окажемся мы. Клод, ты у нас — человек со связями в Канаде.

— А ты — наш человек в БУП, Томас. Между тем ходят слухи о забастовке.

— Не уводи разговор в сторону.

— Сторона все та же.

Томас посмотрел на Клода; тот стряхнул пепел в море и еще раз жадно пыхнул папиросой. Покачал головой, словно удивляясь собственному гневу, и повернулся спиной к воде.

— Может быть, ты скажешь, что забастовки не будет? Ты можешь это гарантировать? Судя по тому, что я наблюдал первого мая, наше полицейское управление не очень-то надежно. Ребята ввязываются в массовые драки, и ты нас уверяешь, что в силах на них повлиять?

— Я уже год прошу тебя шепнуть об этом мэру, и каков результат?

— Не сваливай на меня, Томми.

— Я не сваливаю, Клод. Я говорю о мэре.

Клод взглянул на Доннегана, произнес: «Эх» — и выбросил окурок в море.

— Питерс — никакой не мэр, — заявил он. — И тебе это известно. Он только и делает, что валяется со своей четырнадцатилетней любовницей. Которая к тому же его кузина. А его люди все до единого — авантюристы и проходимцы, которые заставили бы покраснеть даже гангстерский кабинет Улисса Гранта .[77] Положению твоих людей можно посочувствовать, но они сами испортили дело.

— Когда?

— В апреле. Им предложили дополнительные двести долларов, но они отказались.

— Господи боже ты мой, — произнес Томас, — стоимость жизни выросла за последнее время на семьдесят три процента. На семьдесят три.

— Я знаю эту цифру.

— Прибавка на двести в год была бы хороша до войны. Прожиточный минимум — полторы тысячи в год, а большинство наших копов получает гораздо меньше. Они полицейские, Клод, а им приходится вкалывать за меньшую зарплату, чем у ниггеров и женщин.

Клод кивнул, положил руку на плечо Томасу, слегка сжал пальцы.

— Не могу с тобой спорить. Однако в ратуше и в кабинете комиссара есть мнение, что на твоих людей допустимо не обращать внимания, потому что они — экстренная служба. Они не имеют права вступать в профсоюз и, уж конечно, не имеют права бастовать.

— Почему не имеют? Имеют.

— Нет, Томас. — Месплед поглядел на него ясными и холодными глазами. — Патрик проводил неофициальный опрос по районам. Патрик, если тебе не трудно…

— Томас, все очень просто: я тут поговорил с нашими избирателями, и выясняется, что, если полиция осмелится забастовать, город соберет в кулак все свое недовольство — из-за безработицы, высокой стоимости жизни, войны, ниггеров, которые являются с Юга и захватывают рабочие места, да и просто из-за того, что каждое проклятущее утро приходится вставать ни свет ни заря, получая за это гроши, — и обрушит эту ярость на городские власти, да-да.

— Город восстанет, — пояснил Клод. — Как Монреаль. А знаешь, что происходит, когда люди вдруг видят толпу, внутри которой, как выясняется, они живут? Им это не нравится. Они хотят, чтобы за это кто-то поплатился. На выборах, Том. Всегда — на выборах.

Томас вздохнул и запыхтел сигарой. В его поле зрения вплыла небольшая яхта. Он разглядел на палубе три фигурки; а к югу от них собирались тяжелые тучи, ползли в сторону солнца.

Патрик Доннеган произнес:

— Если твои парни забастуют, крупные дельцы от этого лишь выиграют. Они используют эту стачку как рычаг, чтобы сокрушить организованных трудящихся, ирландцев, демократов, сокрушить всех, кто в этой стране когда-нибудь помышлял о достойной плате за достойный труд. И ты позволишь им это сделать? Ты отбросишь пролетариат на тридцать лет назад, да-да.

Томас улыбнулся этим словам:

— Не все от меня зависит, ребята. Может, если бы О’Мира, упокой господи его душу, был с нами, ко мне прислушивались бы больше, но с Кёртисом… Этот мерзавец разрушит город до основания.

— Но твой сын… — произнес Клод. — Он в БК. Насколько нам известно, он знатный оратор, весь в отца.

— Мы не обсуждаем родственников, Клод. Таково правило.

— В более счастливые времена — возможно, — проговорил Клод. — Но твой сын принимает в этом участие, Томми. И самое активное. Судя по тому, что я слышал, он с каждым днем набирает популярность. Может быть, если бы ты сумел с ним поговорить… — Он пожал плечами.

— Сейчас у нас с ним уже не такие отношения. Произошел разрыв.

Клод принял к сведению эту информацию: на секунду закатил глаза, пожевал нижнюю губу.

— Значит, надо их восстановить. Кто-то должен отговорить парней от глупых действий. Я займусь мэром и его бандитами. Патрик займется общественным мнением. Посмотрим, может быть, мне даже удастся протолкнуть в печать статейку-другую в нашу пользу. Но тебе, Томас, надо заняться сыном.

Томас посмотрел на Патрика. Патрик кивнул.

— Что, не хотим засучить рукава, Томас?

Томас не стал на это отвечать. Он сунул в рот сигару, и все трое снова оперлись на перила и стали глядеть в океан.

Патрик Доннеган смотрел на яхту.

— Подумывал себе завести такую. Только поменьше, конечно.

Клод засмеялся:

— Ты строишь дом у воды. Зачем тебе еще и корабль?

— Чтобы с него любоваться домом, — заявил Патрик.

Томас ухмыльнулся, невзирая на мрачное настроение. Клод фыркнул:

— Боюсь, посудины — его слабость.

Патрик пожал плечами:

— Готов признать, ребята, я люблю всяческие посудины, да-да. Но небольшие. Всего-то размером с дом. Это тем… тем нужны емкости размером с целые страны. Меры не знают.

Три фигурки на яхте вдруг суетливо закопошились: из нависшей над ними тучи посыпался дождь.

Клод хлопнул в ладоши, потер одну о другую.

— Ну, мы ведь не хотим промокнуть. А между тем ливень надвигается, джентльмены.

— Истинная правда, — согласился Патрик; они двинулись с пирса обратно на пляж. — Да-да, носом его чую.