Этому роману знаменитого сербского писателя Милорада Павича присущи многозначность и нелинейная направленность повествования, свободное обращение с пространством и временем. «Инвентаризация» случайно купленного старинного ящика для письменных принадлежностей, обследование его отделений и потаённых закоулков оборачиваются раскрытием космоса человеческой души...
Я, нынешний владелец ящика для письменных принадлежностей, приобрёл его в предпоследний год двадцатого века за тысячу немецких марок у официанта из Будвы вместе с загадочной улыбкой, которую он вынес из кухни отеля над порцией кастрадины, приготовленной в тот вечер для посетителей ресторана.
— Не желает ли господин купить необычный дорожный ящик? Морской. Капитанский. С письменным прибором, с отделениями для карт, подзорной трубы и так далее, — вполголоса обратился ко мне в тот вторник официант, подавая ужин.
— Можно посмотреть?
— Я смогу показать вам его утром, во время завтрака. Он у меня здесь, в отеле.
— Принеси, — распорядился я, подумав о том, что у молодых есть время быть мудрыми, а у меня на это времени больше нет.
Ящик оказался большего размера, чем я ожидал, он мне понравился и стал моим.
Судя по всему, когда-то он принадлежал семье Дабинович из Доброты и служил капитану во время плавания для хранения судового журнала. Впоследствии он попал в один из старых которских особняков, и в его отделениях оказалось много разных вещёй, относящихся к более позднему времени. В конце концов, по словам официанта, уже в наши дни ящик ещё раз совершил плавание по морю, правда, для хозяина, которому он тогда принадлежал, это путешествие закончилось печально.
— Я, впрочем, об этом особо не расспрашивал, — добавил официант, — ведь, узнав тайну, и сам становишься частью тайны. А зачем мне это нужно? Да и кроме того, всё, что известно о прежнем владельце ящика, может поместиться в дупле гнилого зуба. Владелец был неразговорчив, и от него никогда ничем не пахло. Даже потом… Из плавания не вернулся. Потому эта вещь и продаётся…
Ящик был сделан из красного дерева и окован латунью. Пустой, он весил немногим меньше четырёх килограммов, или, как сказал официант, был весом с небольшую собаку. Длина и ширина 51 на 27 сантиметров, высота 17,5 сантиметра. Такие, на первый взгляд странные, размеры объясняются, видимо, тем, что в то время и в том месте, где он был изготовлен, применялись другие единицы измерения — дюйм, фут или что-то ещё.
— Если уж вы так придирчивы, — сказал официант, — учтите: то, что имеет силу для сантиметров, имеет силу и для единиц, в которых когда-то измерялось количество души или любви…
С боковых сторон ящика в дерево врезано по металлической пластине с кольцом. Хотя на вид оба кольца совершенно одинаковы, назначение их различно. Правое (если смотреть со стороны замка) можно извлечь из углубления в латунной пластине и использовать как ручку при переноске этого дорожного предмета. Левым кольцом нельзя воспользоваться, если замок ящика закрыт. Стоит потянуть за него при открытом замке, выдвинется находящийся сбоку внешний ящичек. Когда замок открыт и крышка ящика откинута, видно, что внутри у него, как в трёхэтажном доме, три уровня. В этих трёх этажах размещёно пятнадцать отгороженных отделений, ящичков, углублений и отсеков, пять из которых потайные. Одни из них расположены в верхнем, другие в среднем, а третьи в нижнем уровне ящика. Кроме того, в самой утробе ящика для письменных принадлежностей скрыт ещё один ящичек — музыкальная шкатулка. Получается, что ящик для письменных принадлежностей как бы скрывает её во чреве.
В ящике имеется шесть замков. Один из них наружный, и он виден на передней стенке закрытой шкатулки. Это замок фирмы LH. M. GR Patent Tompson. К нему есть ключ, который владелец может носить с собой. Тот, кто решится лизнуть замочную скважину наружного замка, убедится в том, что она солёная. По этому и некоторым другим признакам можно заключить, что ящик побывал в морской воде, однако ясно, что совсем недолго и что внутри он не промок. В этом нет ничего удивительного, потому что при изготовлении таких капитанских ящиков на их водонепроницаемость всегда обращали особое внимание. Остальные замки находятся внутри. Назначение их различно. Некоторые из них только выглядят замками, а на самом деле ими не являются.
Мне эта вещь принесла больше хлопот, чем пользы, потому что пришлось как следует потрудиться, чтобы обнаружить все тайные отсеки и проникнуть в них. И отпереть все замки. Кстати, больше всего мне в этом помог нюх, потому что каждое из всех этих давно уже не открывавшихся отделений обладало своим собственным, отличным от других запахом. Не исключено, что кроме обнаруженных мною пятнадцати ящичков и отсеков там кроется ещё какой-нибудь потаённый закуток, до которого мне не удалось добраться, и его, быть может, отыщет кто-то из будущих владельцев этого громоздкого предмета…
В тот момент, когда ящик для письменных принадлежностей перешёл в мою собственность, он не был пустым. В нём находились разные предметы, не представлявшие, правда, большой ценности. Часть из них, несомненно, принадлежала ещё первому её хозяину, жившему в XIX столетии, а всё остальное тому, кто взял её с собой в море в конце XX века. Исходя из всего, что до сих пор обнаружено мною в ящике для письменных принадлежностей и внимательно изучено, о нём и его содержимом можно сообщить следующее:
Верхний уровень ящика для письменных принадлежностей составляют:
его крышка (1)
и пять отделений (2-6).
Крышка ящика для письменных принадлежностей (1) сделана таким образом, что в полностью открытом виде образует с самим ящиком наклонную плоскость, состоящую из двух частей и покрытую сукном. Ею можно пользоваться как письменным столом. Её длина в два раза превышает длину самого ящика, которая составляет около 54 сантиметров.
На внешней стороне крышки имеется латунная пластинка в форме эллипсообразного солнца, на ней немецким готическим шрифтом вырезана дата — 1852 — и инициалы Т. А. Р. На выцветшем сукне внутренней поверхности крышки остались пятна от пролитого рома и чернил красного цвета, а также надпись. Это фраза на итальянском языке, которая переводится так:
Если поднять крышку, предназначенную для письма, под ней обнаружится пространство, слабо пахнущее корицей. Мастер, сделавший ящик для письменных принадлежностей, несомненно, считал, что под крышкой должны размещаться карты и инструменты для определения положения судна. Однако сейчас здесь нет ничего, кроме следов нюхательного табака и пачки из сорока восьми почтовых открыток, перевязанных синей ленточкой. Все они адресованы одному лицу, какой-то мадемуазель Henriette Dauville из Perouge, Франция, но ни одна из открыток не была отправлена. На них нет почтовых штемпелей, и все они, кроме одной, изображают арку Defence в Париже.
Исключение составляет последняя открытка, на ней не Париж, а венецианские кони. Текст на открытках написан по-французски, одним и тем же красивым женским почерком, с наклоном, противоположным направлению письма, и крестиком вместо буквы «i». На дне этого большого отделения ящика лежит зубочистка из утиного пера и вывернутая наизнанку кружевная перчатка, сделанная в Которе. Она надушена ароматическим маслом «Кипрская роза».
Если сложить открытки в том порядке, в котором они были написаны, станет ясно, что одной или двух не хватает, однако это не мешает получить представление о том, что хотела сообщить своей подруге в Perouge неизвестная парижанка. Всё написанное в неотправленных открытках, хранившихся в ящике для письменных принадлежностей, следует ниже.
В это утро я снова лгала во сне, а ложь имеет запах. Она пахла capture «Contour de l'oeil Christian Dior». Этот запах и разбудил меня.
Поднявшись с кровати, я выпила две китайские чашки воды, надела перстень, выкованный в третьем веке новой эры для левой руки какой-то женщины, и застегнула на лодыжке цепочку часов «Tissot».
Тут кто-то позвонил.
«Hermes», parfum spray «Caleche», — определила я, принюхиваясь к входной двери. Это была моя сестра Ева.
— Мне кажется, тебе следует сменить image, — сказала я ей.
Мы направились в центр города. В первом же бутике я купила ей «Amarige de Givenchy» в металлическом флаконе, похожем на консервную банку, и одноразовое вечернее платье из золотистой бумаги, сшитое по модели одного из известнейших парфюмеров. Ева была в восторге, а я, понюхав продавщицу, которая упаковывала наши покупки, шепнула сестре:
— У этой третий день!
После этого мы проследовали в роскошный меховой салон, скрывавшийся в зелени авеню Montaigne. Едва мы вошли, нас окутал аромат искусственных фиалок, распространявшийся из подключённых к сети пульверизаторов. Через центр зала тёк демонстрационный подиум, навстречу нам шёл молодой человек с волосами, стянутыми в хвостик на затылке. Я, как и обычно, подбрасывала рукой лимон, время от времени нюхая его. С паузами в такт тем мгновениям, когда лимон находился в воздухе, я прошептала сестре:
— Этот наяву здоров, а во сне болен.
Словно услышав, он пробормотал под нос:
— Болезнь всегда старше здоровья! — и лишь после этого обратился к нам:
— Bonjour mesdames. Чем могу вам служить?
— Неизречённый мой, дай мне крылья! — потребовала я.
— Простите?
— Сегодня ночью мне приснилось, что мы с тобой сидим внутри большого камина и ужинаем под треск горящих поленьев… Ты помнишь?
— Мадам чрезвычайно любезна, но прошу извинить, даже при огромнейшем желании я никак…
— Забудь об этом… Как твоё имя, мой ангел?
— Снглф.
Мы с Евой расхохотались:
— Да он глотает все гласные.
— Ты, Снглф, вероятно, голоден?… Неужели ты не догадываешься, чем служить двум дамам в меховом салоне поздним утром, когда все мужчины умчались на работу.
— Мадам хотела бы шубу?
— Да. Причём самую дорогую из всех, что есть…
— Прошу вас, садитесь, мы вам покажем потрясающие модели.
Появились две слегка заспанные девушки. Зазвучала музыка, а от них, сквозь запахи звериного меха, пахнуло свежим бельём и утренним женским потом. Сквозь запах пота до нас доносился аромат «Rochas», Globe deodorant spray. Прогуливаясь по подиуму, они демонстрировали шубы разных моделей. Тем временем Снглф прислушивался к нашей болтовне.
— Ты действительно хочешь купить шубу? — спросила Ева.
— Конечно.
— Зачем тебе ещё одна шуба?
— Я еду с любовником в Киев. У нас медовый месяц. Сейчас модно проводить медовый месяц в Киеве.
— Ты шутишь?
— Нисколько. Женщины никогда не шутят. Не до смеха, если после каждой шутки на свет появляется ребёнок.
— Ну, некоторые только того и ждут. Но к сожалению, несмотря на то что каждому суждено умереть, далеко не каждому суждено родиться. Самые лучшие так и остаются нерождёнными.
— Ты так говоришь из-за того, что у тебя нет детей. А я хочу совсем другого. Я хочу изменить свою жизнь. В корне.
— Интересно узнать, как ты себе это представляешь.
— Вот сейчас и узнаешь. Слушай повнимательнее, что я скажу этому хвостатому. Нет ли у тебя здесь такой шубы, которая стоит дороже всего вашего салона? А заодно и всех вас, вместе взятых? Есть тут такие шубы, за которые расплачиваются золотой карточкой?
— А как же, разумеется, мадам, одну минуту, мадам.
По знаку продавца перед нами появилась одна из девушек, укутанная в чарующие меха до самого пола.
«Вот оно!» — промелькнуло у меня в голове, и я почувствовала, что девушка под мехом была голой и разгорячённой, как породистая кобылица. Не сводя с шубы глаз, я молниеносным движением сорвала её с манекенщицы, которая осталась стоять на подиуме совершенно нагая и от потрясения готовая сделать лужу. Я впрыгнула в шубу и с победным видом прошлась перед Евой.
— Что скажешь, хороша? — прорычала я сквозь ноздри. — Возьму её, а? Что скажешь?
— Здесь возникает небольшая проблема, — ответила Ева.
— Дорогая сестричка, небольшие проблемы возникают для того, чтобы их обходить… Что это за небольшая проблема родилась в твоей головке?
— Это Адам, твой муж.
— Он, конечно, родился не в твоей головке, но ты права. Это действительно небольшая проблема… А почему, собственно, ты так беспокоишься из-за моего мужа? Если хочешь, я оставлю его тебе в наследство, правда тебе придётся ждать его по крайней мере сто двадцать лет. Он не скор лизать, но спор спускать.
— Если шубу тебе не сможет купить Адам, твой муж, — а что он не сможет, я гарантирую, — и если такую дорогую вещь купит тебе твой любовник, ты не сможешь её надеть перед мужем, да ты просто не сможешь забрать её домой.
— Ты думаешь? Дорогая моя, именно потому, что ты так думаешь, у тебя нет ни мужа, ни любовника. Ты снова приобрела неприятную привычку умничать. А это вредно. Лучше навостри уши и слушай… Сколько стоит эта шуба? — обратилась я к продавцу.
— Пятьдесят тысяч, мадам.
— Отлично. Я беру её, но слушай внимательно, что я сейчас скажу… Снглф… Я правильно запомнила — Снглф?
— Да, мадам.
— Итак, Снглф, мы с тобой заключим сделку, причём эта сделка должна остаться между нами, это и в твоих и в моих интересах.
— Если мадам считает, что цена слишком высока…
— Мадам не была бы мадам, если бы считала, что цена слишком высока. Если я и торгуюсь, то торгуюсь о другом и с другим… А теперь посмотрим.
К изумлению Снглфа, я обошла вокруг него и приподняла хвостик у него на затылке.
— Неплохо, Снглф, неплохо. Но бантик здесь не годится. Лучше возьми цепочку, будет красивее лежать… И тебе не совсем подходит «Armani» After shave. Попробуй что-нибудь более пряное. Может быть, какой-нибудь аромат из престижной коллекции для мужчин «Lancome». А теперь перейдём к делу, мой ангел. Я снова приду сюда через полчаса с одним своим другом. Ты скажешь ему, что шуба стоит шестьдесят тысяч, и он мне её купит за эту цену. Не за пятьдесят, как она действительно стоит, а за шестьдесят тысяч… Ты меня слушаешь? За шестьдесят тысяч.
— Конечно, слушаю, мадам. Но я вас не понимаю. Мне понятно насчёт цепочки и то, что вы сказали о запахах, но насчёт цены я не понял.
— Поймёшь позже. Пока это всё. Не задавай лишних вопросов. И ещё кое-что. Когда я приду снова, не выпускай этих ваших… как тут они у вас называются… голозадых. Здесь и без них найдётся кому пройтись голой.
— Я прекрасно понял вас, мадам! Желаю вам приятного дня.
Вскоре после этого, сидя в автомобиле марки «Layland-Buffalo» перед домом своего любовника, майора Бейли, я задумчиво смотрела на туман, который тянулся из-под моста в искусственной громаде парка Buttes Chaumont… Я вдруг почувствовала запах этого тумана, горький, слегка отдающий дымом, увидела, как сквозь туман проглядывают белые кипарисы, как под ними, на берегу, возле воды, какие-то люди собирают росу и продырявленные камни, увидела и других людей, которые в собственных тенях жгли костры и сжигали на них свои тени, а рядом с ними я почуяла присутствие двух женщин, кровоточивших светом; виднелся и сад длиной в два часа, в котором первый час пели птицы, а второй падал вечер, первый час цвели фруктовые деревья, а второй из-за спин ветров мело снегом… Из этого состояния меня вывел хорошо знакомый запах.
«Aramis», Havana», — заключила я, распахивая навстречу этому запаху дверцу автомобиля. Мой любовник, майор Бейли, ввалился на сиденье рядом со мной и поцеловал меня, обдав запахом кондома, ароматизированного корицей.
«Этот и из Библии хлеб украсть может», — подумала я. Тут он заметил на заднем сиденье Еву и приподнялся в знак приветствия. Он был ненамного легче автомобиля под ним. На солнце было заметно, что с возрастом его волосы не седели, а становились рыжеватыми.
После получаса головокружительной гонки по городу я снова запарковала автомобиль на авеню Montaigne. В салоне мехов под тихую музыку девушки демонстрировали свой товар, распространяя запах полуденных улыбок, смешанный с запахом «Le Jardin» Body Lotion Parfume от Max Factor.
— Mesdames et monsieur, — сердечно встретил нас Снглф, — прошу вас, присаживайтесь. Чем могу быть вам полезен?
— Отгадай, кто я такая, ангел мой, тогда мы тебе скажем, — перебила я, вызвав у него испуг.
— Мадам задаёт трудные вопросы. Я снова не могу вспомнить.
— Я дьявол. Имя моё сон. Я первая Ева, меня называют Лилит, мне было известно имя Бога, и я поссорилась с Ним. С тех пор я витаю в Его тени среди семисмысленных значений Книги…
В ответ на эти слова продавец улыбнулся на чистейшем иврите и продолжил фразу так, будто он спит и будто и он женщина:
— Я создан смешением Истины и Земли, у меня три отца и ни одной матери, и я не смею шагать назад… Не так ли?
— Откуда ты знаешь это, Снглф? — вывела я его из состояния зачарованности.
— Это знают все ангелы. Но я не знаю, что мадам собирается предпринять.
— О, это-то отгадать нетрудно, Снглф! Если ты поцелуешь меня в лоб, я умру… Однако ты этого не сделаешь, потому что здесь, на этом месте, ты, Снглф, продавец, а я покупатель шубы. И ты этого не забывай… Вот здесь, здесь я нашла эту шубу, — обратилась я затем к своему любовнику, потому что знала, что он не переносит мою болтовню такого рода. — Она просто божественна. Хочешь посмотреть?
— Хочу, но только на ком-нибудь.
— Отлично! Прошу тебя, Евочка, продемонстрируй нам шубу, как мы и договорились. Господин Бейли горит желанием увидеть эту вещь…
После этих слов Ева смущённо прошла в глубину салона и надела шубу. Затем нерешительно продефилировала по подиуму передо мной, майором Бейли и продавцом. Я зааплодировала:
— Великолепно!… Какого цвета у неё подкладка?
И тут же, подскочив к сестре, распахнула шубу, из неё вывалились две Евины голые груди, довольно тяжёлые и с волосами, как на ушах у мужчин. Ева вскрикнула и резко запахнула мех.
— Прости, Евочка, мне хотелось узнать, какого цвета подкладка. Фиолетовая. Именно это я и предполагала. Ну, что скажешь, мой дорогой? Что лучше выглядит — шуба или моя сестра в ней? Что бы ты предпочел иметь?
— А ценой можно поинтересоваться? — едко спросил он.
— Можно, но если ты имеешь в виду мою сестру, то спрашивай меня, а если шубу, то придётся узнавать у господина с хвостиком.
При этих словах Ева в слезах убежала с подиума, а майор сказал, глядя ей вслед:
— Ну вот, она обиделась, а я так и не увидел, как ты выглядишь в шубе.
— Не волнуйся. Купи шубу и увидишь.
Потом я обратилась к продавцу:
— Теперь твой ход, мой ангел!
— Пролети быстро сквозь темноту моей комнаты! — произнёс он, обращаясь ко мне, и я, вздрогнув, как от удара, уставилась на него.
— Что ты сказал?
— Не покидайте мужа.
— Кто ты, Снглф?
— Ангел, как мадам сама изволила заметить.
Майор, которого такие разговоры всегда выводили из равновесия, прервал нас вопросом:
— Сколько стоит шуба, которую нам продемонстрировала мадемуазель?
— Шестьдесят тысяч, месье, — выпалил Снглф.
Тут перед нами появилась Ева, одетая в своё платье. Майор сел, скрестил ноги, не спеша раскурил кубинскую сигару и выпустил дым, пахнувший табаком «Partagas». Некоторое время все молчали. Тут я начала хохотать во весь голос, Ева вытерла слёзы, а продавец в конце концов решился спросить:
— Месье что-нибудь решил?
— Пардон? — прервал его майор на полуслове, вытащил из нагрудного кармана пиджака платочек и пропитал его дымом, выпустив в него несколько колец из своей сигары.
— Желает ли месье купить шубу?
— Желаю ли я купить шубу? Я жду, когда ты её упакуешь, приятель, а моя карточка у тебя на прилавке.
Продавец согнулся в поклоне:
— Простите, что-то я сегодня не в себе. Момент — и всё будет готово.
Вскоре он вернулся с роскошно упакованной шубой и вручил её майору. Майор поцеловал меня, ещё не зная, что это наш последний поцелуй, и передал шубу в мои руки. Я поцеловала Еву.
— Её целовать некому, а тебя поцелую позже, из шубы, — сказала я ему и солгала.
С этими словами мы покинули салон и уселись в машину. Теперь за рулём был майор.
— Куда сейчас? — спросил он.
— Rue du roi de Cicile. Там ты нас высадишь. Мы пойдём покупать кондомы для нашей мамочки. Она просила три штуки с запахом лимона, два с ананасом и один — яблоки с корицей. Как те, которыми пользуешься ты. Мою машину можешь оставить там же, на стоянке.
Как только мы остались одни на улице Roi de Cicile, я направилась прямо в агентство по аренде квартир.
— Мне нужна квартира в третьем округе на четыре года. Marais. Трёхкомнатная. Тихая. То есть, по возможности, с окнами во двор. Не выше третьего этажа.
Агент предложил нам три квартиры. Две поблизости от Cirque d' hiver и одну на Rue des Filles du Calvaire.
— Это всё рядом. Можно сейчас же осмотреть все три.
— Пойдём сначала на Filles du Calvaire, — сказала я. — Ты знаешь, кто такие Filles du Calvaire? — обратилась я к Еве.
— Нет.
— Это девочки от шести до двенадцати лет, их было около двух тысяч, этих невинных. Их посадили на корабли и отправили в крестовый поход на Иерусалим освобождать от арабов Гроб Господень. Корабли захватили сарацины, девушек изнасиловали и поубивали, некоторых из них продали в рабство, а потом, через много веков, они получили в Париже бульвар и улицу, продолжением которой является Rue Vieille du Temple. Они получили улицу в церковном районе Парижа, как им и подобает… Квартира высоко? — обратилась я к продавцу.
— Нет. Второй этаж. Это здесь.
И все трое мы поднялись по винтовой лестнице.
— Как видите, предыдущий жилец выехал, оставив после себя на стенах все эти картины. Надеюсь, вам это не помешает. Впрочем, мы готовы забрать картины к себе до тех пор, пока он не сообщит, что хочет их получить.
— Это не помешает, если не будете мешать вы.
— Мадам может не беспокоиться. Кроме того, эта квартира имеет и другие преимущества. Возле самого подъезда остановка девяносто шестого автобуса. За углом на Rue de Bretagne рынок, один из самых красивых в Париже. Плюс к этому на углу находится маленький душевой павильон для собак.
— Ты меня убедил. Беру. Вместе с твоим павильоном для собак… Сегодня я всё беру.
— Неужели ты не хочешь посмотреть ещё какую-нибудь квартиру? — спросила Ева, как только мы остались одни. — И вообще, зачем тебе ещё одна квартира? Покупаешь квартиру для новой шубы?
— Представь, я собираюсь уйти от своего мужа… Кроме того, эта квартира мне просто понравилась. Мне давно хотелось жить в квартире с такой лестницей. Ты обратила внимание, этот подъезд, он просто божественный? Знаешь, в Париже есть несколько лестниц, которые я знаю с детства. Был один такой подъезд с чудной лестницей в Marais, я часто приходила туда целоваться со своими любовниками. На таких лестницах и в таких подъездах меня часто охватывает желание отдаться кому-нибудь прямо на месте. Этот подъезд на Rue des Filles du Calvaire как раз такой. Стеклянная дверь, деревянная с латунью винтовая лестница. Пахнет деревом сосны и лаком. В таком месте достаточно, чтобы кто-нибудь воспользовался одним твоим неверным шагом, и ты пропала…
Тридцать минут спустя мы снова стояли в салоне на авеню Montaigne с шубой в руках. Звучала музыка, и манекенщицы, завидев покупателей, начали показ мехов. Я почувствовала запах женских волос цвета воронова крыла. И крикнула:
— Снглф!
И он тут же появился из глубины помещения.
— Наконец-то… Я же сказала тебе подвязать хвостик цепочкой, а не бантиком, Снглф. А ты всё никак… Итак, теперь вторая часть нашей сделки. Сколько тебе платят в год?
— Думаю, мадам может догадаться, что не так уж много.
— Отлично. Сейчас мы это немного подправим. Возвращаю тебе шубу, а ты мне вернёшь пятьдесят тысяч, то есть столько, сколько она и стоит, а десять тысяч оставь себе за услугу, которую ты мне оказал. Идёт?
— Мадам шутит?
— Мадам никогда не шутят. В противном случае они не мадам. Правда, ты смотри не пошути случайно. Так хочешь или нет получить десять тысяч?
— Момент, посмотрю только, найдётся ли в кассе достаточно наличных, чтобы вернуть вам ваши деньги, мадам… К счастью, есть, вот, прошу, пятьдесят тысяч.
Несколько смущённый, Снглф взял у меня шубу, отложил её в сторону, а я сунула в карман Майоровых пятьдесят тысяч.
— Вот так, ангел мой, — сказала я продавцу, — смотри только случайно не продай шубу, которую я только что вернула, а не то тебя дьявол укусит! Ты меня слушаешь?
— Да, мадам, слушаю и горю желанием узнать, что будет дальше.
— Дальше я пойду покупать своей новой шубе подходящие духи. К этой шубе нужны новые духи. Мне кажется, лучше всего подошли бы «Issey Miyake»…
— Не понимаю, какую шубу мадам имеет в виду теперь?
— Ну разумеется, ту же самую. Снглф, сегодня я ещё раз появлюсь в вашем салоне. На этот раз со своим мужем, Адамом. И он купит мне эту же шубу. В противном случае я не смогу в ней показаться перед ним, я даже не смогу забрать её домой, как сказала моя сестра Ева, присутствующая сейчас здесь… Ты меня слушаешь?
— Слушаю, мадам, но не понимаю.
— Как это — не понимаешь? У меня останется пятьдесят тысяч, у тебя — десять, к тому же я бесплатно получу шубу, которую мне купит муж… Что тут непонятного? Впрочем, совершенно не важно, понимаешь ты или нет. Достаточно, чтобы ты слушал. Итак, шубу не продавай! Кстати, имей в виду, моему мужу ты назовёшь ту цену шубы, которая указана в прейскуранте салона, то есть пятьдесят тысяч… Мы с ним всё же родственники…
С этими словами мы с Евой покинули салон. Со всех сторон нас одолевали запахи большого города, и я читала их как буквы.
— В последние недели и от моих снов воняет. Они стали густыми, как мамалыга, и чёрными, как деготь. А сквозь них текут огромные массы времени, похожие на подземные реки, хотя, проснувшись, я вовсе не становлюсь старее, чем я есть, чем была раньше. В моей жизни как будто существуют два времени. В одном времени не стареешь, но вместо тела тратится что-то другое. Карма? Может быть, наше тело и наша душа — это горючее? Горючее для чего? Может быть, Время — это сила, которая движет телом, а Вечность — это горючее души?
— Теперь нам пора немного передохнуть, — сказала я и повела сестру обедать во дворе небольшого ресторанчика. После обеда я достала из сумки телефон и позвонила мужу.
— Мы, как обычно, во дворике ресторана. Ждём тебя. Я немедленно должна показать тебе кое-что. Срочно приезжай. И захвати мою гитару.
Как только появился месье Адам, я попрощалась с сестрой выражением, которому я научилась у поколения шестьдесят восьмого года:
— Приходи в пять тридцать. Куда угодно, только не опаздывай.
— Издеваешься?
— Могла бы и сама догадаться. У «Шекспира», как обычно.
После этого я отвела мужа в меховой салон. Вместе с моей гитарой, которую он покорно нёс в руке.
— Ты, Адам, заключен в свою осуществлённую любовь, как в клетку, — сказала я ему, входя в салон.
— В какую любовь?
— То есть как — в какую? Разве ты не был влюблён в меня до женитьбы? Был. И разве ты не получил то, что хотел? Получил.
— Разве всё это не получила и ты?
— Получила, но не с тем мужчиной. Знаешь ли ты, Адам, что во сне я всё ещё девушка? Уже десять лет, лежа в постели рядом с тобой, я вижу во сне, что я невинна. И мне постоянно снится, что я теряю невинность с кем-то другим, а не с тобой. В моих снах их было не меньше двухсот, тех, кто лишил меня невинности…
— Лили, прошу тебя! — взбунтовался он.
— Итак, это всё, что касается невинности и того, что получил ты. Сейчас и я хочу получить кое-что. Хочу ту самую шубу, о которой я тебе говорила. Вот, я нашла её здесь, в этом салоне. И влюбилась в неё… Я просила вас оставить одну шубу, — продолжала я, обращаясь к продавцу.
— Сейчас посмотрим. На какое имя, достопочтенная мадам?
— На любое из моих четырнадцати, мой юный месье.
— Посмотрим, посмотрим, мадам… Совершенно верно, шуба оставлена на имя Эмпуза.
— Правильно. Вот теперь мы с супругом пришли вместе, чтобы он купил её.
Напуганный таким диалогом, Адам предпринял отчаянную попытку:
— Но ты же знаешь, Лили, что у тебя денег больше, чем у меня. Ты можешь её купить, а я не могу.
— Это не одно и то же. Я хочу, чтобы мне её купил ты.
И тут я мгновенно посерьёзнела и шепнула мужу на ухо:
— Сейчас я её примерю.
Я распахнула пальто, и капитан удостоверился в том, что под пальто его жена не носит ничего, за исключением духов «Jacomo de Jacomo».
— Лили, прошу тебя, не надо! Лили, идём домой. Прекрати эту комедию.
— Значит, берём шубу без примерки?
— Да-да, прошу тебя, без примерки! Сколько стоит это чудо?
На свой вопрос капитан получил неизбежный ответ, который заставил обернуться всех, кто находился в салоне.
— Пятьдесят тысяч.
— Пятьдесят тысяч?
— Дорогой мой, тебе кажется, что это много, только потому, что ты не видел её на мне. Ты должен посмотреть, как она на мне сидит.
Тут я сбросила пальто, оставшись в чем мать родила, надела шубу, поднялась, на подиум и под музыку триумфально прошлась перед присутствующими, вызвав громкие аплодисменты.
— Тебе не нравится? Тогда я верну её.
Я распахнула шубу, снова раздались аплодисменты.
— Не нужно, — поспешно вмешался мой муж, — запакуйте пальто мадам, она останется в шубе. И выпишите счёт.
Как только счёт был оплачен, продавец завернул моё пальто и я тут же всучила его мужу.
— Это тебе на память, — сказала я ему, — а теперь простимся. Прощай, Адам!
И схватила свою гитару.
— Что это значит, Лили?
— Это значит то, что перед Богом и всем честным народом я покидаю тебя. И тебя, и твои обгорелые усы. А если кто-нибудь из присутствующих имеет что-либо против, то пусть скажет об этом сейчас или потом не говорит никогда!
С этими словами я направилась к дверям. К изумлению присутствующих, продавец вдруг выпалил:
— Остановись! Остановись! Не входи и не выходи! Берегись трёхспальной кровати! Ничего от тебя и ничего в тебе…
Адам ошеломлённо посмотрел на него и крикнул мне вслед:
— Но почему?
Я остановилась и ответила:
— Почему? Если ты не помнишь, я объясню тебе почему. Когда я в семнадцать лет вышла замуж, у меня была такая грудь, что никто из знавших меня не запомнил моего лица. Даже ты, мой муж. Как-то вечером, когда я танцевала, ты упал передо мной на колени и приложил руку к моему животу. Тогда я впервые почувствовала боль. Боль продолжалась семь лет. Слабая, иногда она усиливалась, но чаще я почти не замечала её. Как-то ночью боль стала резкой, колющей, я, обезумев, отшвырнула книгу, которую читала в постели, и бросилась к врачу. Меня осмотрели под рентгеном и сделали снимок находившегося во мне крохотного, совершенно правильного скелета семилетней девочки. Мне пришлось изрядно напрячь память, чтобы высчитать, кто был её отцом. Теперь я это знаю. Отцом был ты…
С этими словами я открыла дверь из салона на улицу. Капитан только тут пришёл в себя и прокричал:
— Лили, вернись, куда же ты, Лили?
И получил ответ:
— В Киев. У меня с моим новым любовником медовый месяц. Сейчас это модно — ездить в Киев в медовый месяц…
В этот момент какой-то представительный господин, находившийся в салоне, воскликнул «Браво!», а продавец бросил мне через порог:
— Обернись, обернись, море шумит, волны зовут тебя…
Потрясённый капитан, продолжавший стоять посреди зала, смерил его злобным взглядом и рухнул в кресло со словами:
— Мать твою в потолок! — А потом добавил: — Властелин мира, жена, которую ты мне дал, улетела!
Это были последние слова, которые я слышала от мужа.
В самом сердце Парижа, на месте, откуда через один из рукавов Сены открывается прекрасный вид на церковь Матери Божьей, находится букинистический магазин английских книг «Шекспир». В хорошую погоду товар раскладывают перед входом, и именно здесь я снова встретилась с сестрой.
— Дело сделано? — нетерпеливо спросила Ева, разглядывая на мне новую шубу. — Какие теперь у тебя планы?
— Поселюсь в квартире, которую сегодня сняла на Filles du Calvaire.
— Значит, всё-таки эту квартиру ты сняла для своей шубы?
— Нет. Я ушла и от мужа, и от майора Бейли. Как я тебе уже говорила, теперь я изменю свою проклятую жизнь. Потом будет поздно, мне и так уже двадцать шесть. Я собираюсь закончить учёбу. А потом завести детей. Но не с кем попало.
— А как же медовый месяц, и новый любовник, и Киев?
— Никак.
— Что значит никак?
— У меня нет нового любовника… Сейчас время учиться.
— Не понимаю. Я думала, что ты оставляешь старого любовника и мужа ради нового любовника.
— Правильно, но новый любовник — это пока что лишь гипотетическая возможность. С меня довольно и мужей, и любовников. Возможно, мне стоило бы найти любовницу. Женщины лучше понимают, что нам приятнее всего…
— Значит, с этим, в бабочке, у тебя ничего нет? Тебе ещё нужно его заловить. Да ты ещё хуже, чем я!
— Ева, ты уверена, что остаёшься женщиной и во время сна? Я тебе прямо сейчас покажу, как находить новых любовников. Сделать это легче всего тогда, когда и не собираешься искать. Просто хлопай глазами и смотри. Ты видишь на витрине с книгами объявление?… Видишь. Прекрасно, а теперь прочитай его.
К стеклу книжного магазина «Шекспир» был прилеплен листок бумаги пепельного цвета. Написанный по-английски крупными буквами текст сообщал:
— Теперь тебе ясно?
— Нет.
— Поэтому у тебя и нет любовника. Я только что купила новые духи Elisabeth Arden «Blue Grasse», как и полагается для нового любовника, а здесь, у «Шекспира», отыскала эту чёртову женскую версию. Это словарь, в котором на двести девяносто третьей странице нью-йоркского издания Кнопфа есть дырка, та самая, которую этот парень ищет в качестве предмета обмена. Имея в руках такую штуку, я позвоню по телефону из объявления. Интересно узнать, что есть в его экземпляре…
Если поднять крышку и открыть ящик, перед нами окажется поверхность для письма. Она ограничена латунной рамкой, снабжённой некоторыми вспомогательными средствами, обеспечивающими доступ в разные отсеки и части ящика.
Итак, в рамке расположены два замка и одно углубление для внутреннего ключа, который по размеру больше, чем ключ от внешнего замка. По форме он представляет собой трубку с треугольным отверстием в торце. В прошлом похожими инструментами пользовались зубные врачи, чтобы рвать зубы. Латунь, из которой сделан ключ, местами изъедена и покрыта зелёным налетом.
В верхней части ящика находится первый внутренний замок. При закрывании этого замка внутренним ключом возникает особый эффект. На дне ящика, из имеющегося там отверстия, при повороте ключа выступает винт. Для того чтобы во время качки ящик не упал со стола или с другой поверхности, на которой он стоит, с помощью упомянутого ключа и винта его можно зафиксировать на деревянной основе. И пока ящик закрыт на ключ, винт остаётся недоступным.
— Будь у тебя хоть две левые руки, не украдёшь! — так сказал об этом хитром устройстве официант.
Между латунной рамкой ящика и покрытой сукном поверхностью для письма, в верхней его части, находится пять маленьких отделений из светлого и тёмного дерева, напоминающих пять ванночек. В одном из них, по-видимому, когда-то стояла чернильница, так как на дереве осталось несколько зелёных клякс, а в другом баночка с песком для посыпания свежих записей. Четыре из пяти ванночек квадратные, а пятая прямоугольная, она имеет форму корытца из тёмной древесины тика и предназначена для перьевых ручек. В центре этого корытца есть небольшая дужка. Судя по всему, к нижней стороне этой ванночки можно было прикреплять промокательную бумагу, которая довольно быстро вытеснила из употребления песок. Таким образом, отделение для ручек могло использоваться и в качестве миниатюрного пресс-папье.
Два отделения пусты.
В прямоугольном корытце лежит тёмно-зелёная ручка из кедрового дерева, на конце её медное устройство, куда вставляют перо.
В соседней ванночке осталось немного красноватого песка, кроме того, там лежит старый свисток в форме фаллоса и стеклянная пробка от флакона, который в ящике не обнаружен. Свисток предназначен для того, чтобы вызывать духов умерших. Звук у него странный, что-то похожее на «кмт! кмт! кмт!». Это зов, на который откликаются ледяные сны мёртвых душ, когда они, чтобы согреться, забираются иногда в тёплые сны живых. Только тогда их и можно вызвать. Точнее, свисток служит для того, чтобы мог подать голос тот, кто хочет вызвать души мёртвых. Если свистнуть три раза, вызовешь душу умершего и её ледяной сон из их временного пристанища. Душа умершего и её сон найдут тебя по звуку свистка. Таким образом, свисток предупреждает о том, что, возможно, существует нечто, что запрятано в шкатулке гораздо глубже, чем нам известно.
Короче говоря, если вы что-то ищете и не находите, не теряйте надежды. Может быть, это «что-то» найдет вас.
Что же касается стеклянной пробки от флакона, то, посмотрев сквозь неё на свет, можно как под увеличительным стеклом прочитать вырезанную на её донышке надпись на греческом языке. Эта надпись в стеклянной пене выглядит так:
Тот, кто догадается перевернуть стеклянную пробку и посмотреть с другой стороны, прочтёт следующее:
В отделении, где когда-то находилась чернильница, сейчас стоит пузырёк с чёрной краской и палочка, с помощью которой женщины в азиатских и африканских странах раскрашивают боковую часть своих ступней.
На этом уровне ящика для письменных принадлежностей расположены:
один выдвижной ящик из розового дерева (7),
другой из древесины ореха (8),
а также три довольно больших отделения (9 — 11).
Средний уровень ящика частично становится виден тогда, когда извлечёшь оттуда ванночку для ручек (4). Под ней обнаруживается пустое пространство. Если теперь вынуть левую стенку средней ванночки, высвободится потайная пружина и на этом месте, слева, из глубины, выскочит выдвижной ящик из розового дерева (7), запрятанный до этого под ванночками. В нём лежат нож, вилка и прядь женских волос. Одновременно с появлением ящика начинает звучать музыкальная шкатулка, скрытая где-то внутри так, что её нельзя ни увидеть, ни пощупать, а можно только услышать.
У музыкальной шкатулки есть семь мелодий. По одной для каждого из видов морского ветра. Иными словами, она играет ту или иную мелодию в зависимости от того, какой дует ветер. Стоит измениться ветру, меняется и мелодия. Так что мореплаватель мог определять ветер, не выходя из каюты, по звукам из музыкального ящика и узнавать, что за ветры свистят над палубой и когда происходят перемены. О ветре под названием «юго» сообщала мелодия, начинавшаяся словами «В рубахе тихой завтрашних движений…», если дул ветер «бора», то слышалась песня «Тишина такая, как тогда, когда синие цветы молчат…», ветер «трамонтана» завывал под звуки «День мой смеркается дважды…» и т. д.
Если убрать правую стенку средней ванночки, то и с этой стороны из пустоты выскочит, подброшенный пружиной, ящик из древесины ореха (8). В этом ящике лежит свёрнутая в трубку рукопись, закрученная в страницу, вырванную из какого-то комикса. На одной из картинок комикса изображён бык с пеной у рта. У него на спине, верхом, лицом друг к другу, сидят молодой человек и девушка. Текст комикса на английском, а эта картинка называется «Third Argument». Итак, если развернуть вырванную из комикса страницу, обнаружится рукопись. Она представляет собой тетрадь, страницы которой исписаны зелёными чернилами, бумага толстая и рыхлая, наподобие промокательной, с надписью мелким шрифтом на каждом листе, сообщающей, что это экологический продукт. По обложке желтоватого цвета рассыпаны мелкие синие цветы. Сама рукопись написана мужской рукой и напоминает своеобразный дневник, в который кое-где вклеены вырезки из отпечатанного типографским способом текста. Далее целиком приводится текст дневника со всеми вставками. Написано в Париже на сербском языке.
— Это ты прилепил объявление в книжном магазине «Шекспир»? — спросил меня вчера из телефонной трубки женский голос.
— Я, — ответил я.
— Сейчас я иду на факультет. Я учусь на строительном. Знаешь, где это?
— Я тоже учусь на строительном, — выпалил я в ответ, — буду у входа через сорок пять минут.
Стоило мне посмотреть на неё, как по положению её зрачков я понял, что её левый глаз прошёл гораздо большее число реинкарнаций, чем правый. Он был старше правого по крайней мере на тысячу пятьсот лет. И не моргал. Она пришла с книгами под мышкой.
— Ты читала книгу? — спросил я.
— Нет, — ответила она. — Я вообще не так уж много читаю. А ты? Ты читал её? Или это просто приём, чтобы познакомиться со мной?
— Забудь об этом, — сказал я. — Хочешь, будем заниматься вместе, а?
— Хорошо, но только давай сразу договоримся. Пока не кончится семестр — никакого траханья. А после сессии посмотрим. Идёт?
— Идёт, — ответил я.
Так мы начали вместе готовиться по курсу «Математика 1», и, оттого что, в отличие от меня, она была не из провинции, занимались мы в её большой квартире на улице Filles du Calvaire.
Каждое утро, довольно рано, я проходил мимо принадлежавшего ей сверкающего автомобиля марки «Layland-Buffalo». Предварительно я сворачивал в сквер, который выходит на Rue de Bretagne, отыскивал на дорожке камень, подбирал его и прятал в карман. Потом звонил у двери и поднимался на второй этаж. Книги, тетради и нужные для занятий инструменты я не брал. Всё это лежало у неё, всегда готовое к работе. Перед ней мерцал семнадцатидюймовый монитор пентиума. Занимались мы с девяти до одиннадцати, потом нам подавали завтрак, и мы продолжали занятия до двенадцати. Позже мы повторяли пройденный материал. Всё это время я держал в руке камень, который, стоило мне задремать, падал на пол и будил меня прежде, чем она успевала что-то заметить. Иногда, когда мне не хотелось спать, я разглядывал её гитару, стоявшую в углу комнаты. На стенах вместо картин в рамках и под стеклом висели сильно увеличенные почтовые марки с изображениями парусников и пароходов. После часа дня я уходил, а она продолжала заниматься одна.
Таким образом мы готовились к экзамену по математике ежедневно, кроме воскресенья, когда она занималась одна. Очень быстро она заметила, что я всё больше и больше отстаю от неё. Она думала, что я ухожу раньше, чем она закончит заниматься, чтобы самостоятельно выучить материал пропущенных лекций, но ничего мне не говорила.
«Каждый должен, как дождевой червяк, сам прогрызть себе дорогу вперёд» — так, должно быть, думала она, понимая, что, обучая кого-то другого, себя она не научит. Несмотря на нашу договорённость, иногда во время передышки в учёбе она целовала собственные колени, оставляя на них следы губной помады, или, свесив на лицо свои длинные волосы, сквозь них показывала мне язык. Я на это не реагировал, соблюдая условия предложенного ею договора не заниматься любовью во время учёбы, поэтому между нами ничего такого не происходило. По сути дела, за развязностью, которую она изображала, скрывалась стыдливая, я бы даже сказал целомудренная, натура, хотя, возможно, она сама об этом даже и не догадывалась. Кроме того, эротика в ней вообще ещё не пробудилась и, несомненно, её предыдущий любовный опыт был не особо удачным, так что к новой связи она подступалась с опаской. Именно поэтому она и откладывала всё на «после сессии»… Легче выучить птицу застёгивать пуговицы, чем научить подобных ей любви…
— Кто ты? — как-то раз неожиданно спросила она меня.
— Можешь и сама догадаться. Есть старая тайна, в которой каждый, как в зеркале, может увидеть себя или кого-то другого, к кому будут в этот момент обращены зеркала. Вся поэзия Древней Греции и Рима повторяет одну и ту же зашифрованную историю. И тот, кто умеет правильно прислушаться, услышит её. Кто не умеет — не услышит. Есть одна теория, согласно которой мужские и женские особи дышат по-разному. Кроме того, некоторые считают, что длина шага мужчины и женщины различна. Как бы то ни было, суть дела состоит в следующем. Женщины и мужчины делятся на тех, у кого трёхфазное и двухфазное дыхание. Или шаг. Такими они родятся, такой у них характер, такова их природа.
Есть женщины, природа которых проявляется в двухфазных ритмах, и в их жизни долгому вдоху предшествует короткий, или, другими словами, их первый шаг длиннее второго. Они всегда немного спешат. За ночь им снится сто быстрых снов. Есть также и мужчины, природа которых строится на двухфазных ритмах, они, правда, всегда делают сначала короткий вдох, а потом длинный. И всегда стараются, чтобы их первый шаг был осторожным и коротким, а второй длинным. Этих всегда ловят с поличным на краже. Но, кроме того, как среди вас, так и среди нас есть такие, кто делает подряд два длинных вдоха или два шага одной длины. Такие шаги нельзя назвать ни мужскими, ни женскими. Это, возможно, самые старые, гермафродитские шаги. Так ходили люди до разделения полов.
Существуют и другие женщины, характеру которых свойствен трёхфазный ритм. У них в любви первый шаг всегда будет осторожным и коротким, второй длинным, а третий снова коротким, у них в начале любого дела как бы не хватает сил вдохнуть полной грудью, но следующий их ход всегда будет сделан на полном вдохе, и за ним снова последует движение вполсилы, вполвдоха. Мужчины с такими женщинами никогда не могут правильно оценить ситуацию. Потому что мужчины не умеют считать до трёх.
Что касается мужчин, природа которых проявляется в трёхфазном ритме, для них характерен один решительный длинный шаг, за которым следуют два коротких шажка. Это те мужчины, которые часто упускают свой шанс. И наконец, некоторые редкие характеры отличаются тем, что у них за двумя короткими, нерешительными шагами всегда идет один энергичный и длинный. С такими нелегко справиться, такие всегда рассчитывают на длинную дистанцию и, как правило, добиваются того, что задумали…
Любой человек, в том числе и ты, может сообразить, к какой категории он относится, и найти своё место в этой древней иерархии.
— А у тебя какое в ней место? — спросила она, но ответа не получила. Искать ответ ей пришлось самой.
Когда в сентябре подошло время экзамена, мы договорились в день, назначенный для сдачи, встретиться утром и вместе пойти на факультет. Она очень волновалась, поэтому её не особенно удивило, что я не только не пришёл на встречу, но и вообще не появился на факультете. Уже после того как она сдала экзамен, у неё возник вопрос: а что же произошло со мной? Но меня нигде не было. Я не знаю, был ли у неё всё это время какой-то любовник или нет и ожидала ли она, что после экзамена, в соответствии с нашим договором, мы встретимся не для того, чтобы заняться математикой. Теперь как раз наступил тот момент, о котором она сказала «после экзамена посмотрим». Но мы не посмотрели. Так или иначе, я не появлялся до самой весны.
«Много чести», — подумала она и решила выбросить меня из головы, но, вне всякого сомнения, иногда у неё возникал вопрос: «Чем же он всё-таки занимается? Должно быть, он из породы тех, вечно улыбающихся, которые покупают товар на Востоке, а продают на Западе».
В ту пору, когда нужно было готовиться к сдаче «Математики 2», однажды утром она столкнулась со мной на факультете, с интересом отметив новые заплаты на моих локтях и отросшие волосы, каких она раньше не видела. Всё повторилось в точности, как и в первый раз. Каждое утро в определённое время я появлялся у неё, она проходила сквозь зеленоватый и слоистый воздух огромной квартиры, как сквозь воду, в которой струились холодные и тёплые течения, открывала дверь, и хотя была ещё сонной, взгляд её оставался таким же, как всегда, — от него разбивались зеркала. Несколько мгновений она наблюдала за тем, как я выжимаю бороду в шапку и снимаю перчатки. Соединив большой и указательный пальцы, я, резко взмахнув кистями рук, одновременно выворачивал перчатки наизнанку, в результате чего обе мои руки мгновенно освобождались от них. Как только с этим бывало покончено, мы без промедления приступали к работе. Она была полна решимости заниматься в полную силу и ежедневно доказывала это на деле. Мы сидели перед настенным телевизионным экраном, тёмным и таким же немым, каким немым был всё это время и её музыкальный центр. Устав смотреть на монитор, заполненный уравнениями, она переводила взгляд на мои ноги, одна из которых всегда была готова сделать шаг, а другая оставалась в полном покое. Потом они менялись ролями. С непреклонным упорством и систематичностью она входила в мельчайшие детали предмета независимо от того, стояло ли утро и мы после завтрака на свежую голову ещё только начинали работу, или же занятия приближались к концу и темп падал. Она не пропускала ни одной мелочи. Казалось, она спешит наверстать что-то упущенное раньше. Иногда она, повернувшись ко мне своим широким лицом, задумчиво смотрела на меня прекрасными глазами, между которыми оставалось место для целого рта. Или же крестила меня высунутым языком. Но я по-прежнему придерживался нашего договора. По-прежнему я уходил в час дня, и вскоре она снова заметила, что мне не удаётся сохранять концентрацию, что мои взгляды стареют за один час и что я отстаю в знаниях.
С приближением июньской сессии у неё окрепло впечатление, что я не смогу сдать экзамен, однако она ничего не говорила, отчасти, видимо, чувствуя в этом и свою вину.
«В конце концов, — решила она, — неужели мне надо упрашивать его, чтобы он начал учиться? Если он туп как бревно, то это его личное дело…»
Однако, когда я и на этот раз не появился среди сдающих, она забеспокоилась и после окончания экзамена разыскала список кандидатов, чтобы проверить, нет ли моего имени в какой-то другой группе, сдающей ближе к вечеру или на следующий день. К своему удивлению, она не нашла моего имени ни в одном из списков этой сессии. Ей стало ясно: я и не собирался сдавать экзамен этим летом.
Домой она вернулась довольная своим успехом, но в полном недоумении относительно меня. Благодаря своей способности читать запахи она тут же почувствовала, что среди её бумаг есть чьи-то ещё, с чужим запахом. Так она установила, что накануне я в спешке забыл у неё свою зачётку. Открыв её, она с изумлением обнаружила, что я не только не изучаю строительное дело, но более того — являюсь студентом другого факультета, причём регулярно сдаю там предусмотренные программой экзамены. Вспомнив бесконечные часы совместных занятий, которые требовали от меня ненужных и бессмысленных усилий и превращались в пустую трату времени, она спросила себя: чего ради? Чего ради я проводил с ней столько времени, изучая предметы, никак не связанные ни с моими интересами, ни с экзаменами, которые я должен сдавать? Обдумав всё это, она пришла к единственно возможному выводу: всегда следует учитывать и то, что обошли молчанием. В данном случае это значит, что всё происходившее происходило не из-за экзаменов, а из-за неё.
«Кто бы мог предположить, — подумала она, — что он окажется таким скромным и месяцами не сможет решиться открыть свои чувства!»
Она тут же отправилась по адресу, где я снимал комнату с несколькими сверстниками из Азии и Африки, удивилась бедности, которую там увидела, и узнала, что я покинул Париж. После того как ей назвали адрес в небольшом городке на берегу Эгейского моря, недалеко от Салоник, она не раздумывая села за руль своего «Buffalo» и отправилась разыскивать меня в Греции, решив вести себя так, будто ничего странного она обо мне не узнала. Так всё потом и получилось. По дороге, в Салониках, она купила старинные «любовные часы» — изящную стеклянную вещицу, заполненную жидкостью, с помощью которой можно было измерять продолжительность любовного совокупления.
Она прибыла на место в сумерках, нашла на берегу указанный дом, очень ветхий, но свежепобелённый, размером едва ли больше, чем открытая настежь дверь. Рядом с домом она увидела большого белого быка, привязанного к вбитому в землю колу, на который сверху был наткнут свежий хлеб. Внутри дома она разглядела постель, на стене икону, под иконой кисть из красных ниток, надетый на шнурок камень с дыркой, юлу, зеркало и яблоко. На дверном косяке висел свисток в форме фаллоса. На кровати, спиной к окну, опершись на локоть, лежало обнажённое существо с длинными волосами, молодое и опалённое солнцем. Глубокий спинной желобок, слегка извиваясь, спускался по спине до бёдер и исчезал под грубым шерстяным одеялом. Ей показалось, что девушка в любой момент может обернуться, и тогда станет видна и её грудь, крупная, крепкая, блестящая в вечернем свете. Она схватила висевший у двери свисток и дунула в него, чтобы обратить внимание на своё присутствие.
— Кмт! — еле слышно отозвался свисток.
Когда существо, лежавшее в постели, обернулось, оказалось, что это не женщина. Это был я. Я лежал, опершись на локоть, и жевал свои усы, полные мёда, который в тот вечер служил мне ужином.
— Нужно дунуть три раза, — сказал я ей.
Она положила на стол подарок — «любовные водяные часы», — но ей никак не удавалось избавиться от того первого впечатления, что в моей убогой постели она застала существо женского пола. Однако вскоре это впечатление, так же как и её усталость после долгой дороги, рассеялось.
На ужин она получила в тарелке с зеркальным дном двойную порцию — для себя и для отражённой в зеркале собственной души: фасоль, грецкие орехи и рыбу, а перед обедом маленькую серебряную монетку, которую она, так же как и я, держала под языком всё время, пока мы ели. Таким образом, все мы четверо насытились одним ужином: она, я и две наши души в зеркалах. После ужина она подошла к иконе и спросила меня, что это такое.
— Телевизор, — ответил я ей. — Или, другими словами, окно в иной мир, где используется математика, отличающаяся от твоей.
— Как это? — спросила она.
— Очень просто, — сказал я, — у тебя плохая арифметика. Хочешь узнать почему? Смотри, единственное число, точка и настоящий момент — вот из чего составлен весь твой механический мир и его арифметика. Но эта арифметика ошибочна. И именно с неё начинаются все твои проблемы. Твоя математика как решето — не держит воду.
— Как ты заговорил! А сколько ты дней вместе со мной зубрил эту самую математику! Докажи свои утверждения!
— Доказать совсем не трудно. Растопырь пальцы и пересчитай их. Ты насчитаешь пять. И будешь права. Таким образом, множественность поддаётся исчислению. А теперь подними вверх один палец и попробуй пересчитать единичность! Не выйдет. Единичность лишена всякого количества. Её исчислить невозможно. В противном случае мы могли бы исчислить и Бога.
Что же касается точки, то попробуй, если сможешь найти её ширину, длину или глубину. Не получается? Конечно не получается. Точка есть точка. И точка!
Слышишь? Ты слышишь это тиканье со стены? Чем питаются часы? Икотой! Как узнать, который час, когда часы постоянно клюют одно и то же «сей-час! сей-час! сей-час!». А «сейчас» неизмеримо, хотя мы живём в этом «сейчас».
Как нам верить твоей математике, которая лишена способности измерять? Почему летающие и ездящие механизмы, все эти самолеты и машины, созданные по меркам твоих квантитативных заблуждений, так недолговечны и живут в три или четыре раза меньше, чем люди? Посмотри, у меня тоже, как и у тебя, есть белый «Buffalo». Только он сделан не так, как твой, запрограммированный в Layland. Проверь, каков он, и ты убедишься, что кое в чём он превосходит твой.
— Он ручной? — спросила она с улыбкой.
— А как же! — ответил я. — Попробуй, не бойся.
Она погладила большого белого быка, привязанного рядом с дверью, и медленно взобралась ему на спину. Я тоже сел на него верхом, спиной к рогам, и, глядя ей в лицо, направил его вдоль кромки моря так, что двумя ногами он ступал по воде, а двумя по берегу. Поняв, что я её раздеваю, она в первый момент удивилась. Её одежда, предмет за предметом, падала в воду, потом и она стала расстёгивать мою. Вскоре она уже ехала верхом не на быке, а на мне, чувствуя, что я постепенно становлюсь внутри неё всё более тяжёлым. Бык под нами делал за нас всё, что мы должны были бы делать сами, и она перестала различать, кто доставляет ей наслаждение — бык или я.
Сидя верхом на удвоенном любовнике, она сквозь ночь видела, как в стороне от нас осталась роща белых кипарисов, какие-то люди, собиравшие на берегу росу и продырявленные камни, другие люди, которые в собственных тенях жгли костры и сжигали на них свои тени, две женщины, кровоточившие светом, сад длиной в два часа, в котором первый час пели птицы, а второй час падал вечер, первый час цвели фруктовые деревья, а второй час из-за спин ветров мело снегом. Потом она почувствовала, что вся тяжесть из меня перелилась в неё, и пришпоренный бык резко свернул, унося её и меня в вечернее море и предавая волнам, которые нас разъединят…
Стояли сумерки, мы пили вино. Она смотрела, как я снимаю носки — одной ногой с другой.
— Почему люди ненавидят будущее? — спросила она.
— Потому что знают, что в нём таится конец света. Люди боятся. Сегодня конец света настолько созрел и стал таким вероятным, что вызвать его может даже трепетание крыльев какой-нибудь бабочки.
— А можно ли с помощью твоей математики рассчитать, как он будет выглядеть?
— Может быть, и можно. Многие думают, что конец света будет виден из любой точки земного шара. Но надо ещё подумать, что это, по сути дела, означает.
Если конец света виден с любого места, это значит, что пространство как таковое отменено. Таким образом, конец наступит из-за того, что время отделится от пространства в том смысле, что повсюду в мире пространство разрушится. И везде останется только беззвучное время, освобождённое от пространства.
— Предположим, — ответила она через силу. На лбу у неё виднелся след от летней шляпы.
— Видишь ли, я так не думаю. В древнем Ханаане, недалеко от храма, находился круглый жертвенник с сиденьями вокруг него. Они предназначались для наблюдения за концом света. Считалось, что отсюда лучше всего можно будет увидеть судный день. Так что люди тогда ожидали конца света в одной-единственной точке. И для них он был бы только концом времени, но вовсе не пространства. Потому что если конец света виден в одной-единственной точке, это означает, что в данном случае и в данном месте отменено именно время. Это и есть конец света. Пространство освобождается от времени.
— Я хотела услышать о любви, а ты о конце света.
— Но я и говорю о любви. В сердце не существует пространства, в душе не существует времени…
Дни текли медленно, а ночи быстро седели. В пятницу, вместо того чтобы поститься, мы двадцать четыре часа молчали. Однажды утром, как раз в тот день, когда мы собирались обратно в Париж, я купил ей крохотную женскую трубку из глины. Ни в то лето, ни когда-либо позже она не сказала мне ни слова о том, что ей известно, на каком факультете я учусь на самом деле. Она просто тайком сунула зачётку на полку с моими книгами.
Зимой, в Париже, она готовилась к заключительному экзамену и, когда я снова предложил ей готовиться вместе, согласилась, не сказав ни слова. Так же как и раньше, мы занимались каждый день с девяти утра до завтрака, а затем до полудня, правда, теперь она больше не обращала внимания на то, усваиваю я предмет или нет, и делала вид, что не знает, где я действительно учусь. После этого я задерживался ещё на полчаса, которые мы проводили не с книгами, а только друг с другом, бросившись в её удобную мягкую кровать.
Когда осенью она пришла на дипломный экзамен, её уже нисколько не удивило, что я не появился и на этот раз.
Удивиться ей пришлось тогда, когда после экзамена оказалось, что меня вообще нигде не видно. Ни в тот, ни в один из следующих дней, ни в последовавшие за этим недели, ни в одну из дальнейших сессий. Никогда. И по старому парижскому адресу меня теперь не было. Удивлённая, она решила, что ошиблась в оценке тех чувств, которые я испытывал к ней. По-видимому, меня с ней связывала не любовь, а что-то другое.
Она быстро добилась успеха в своей профессии, работала над проектом новой Национальной библиотеки в Париже, по-прежнему любила покупать для своей ванной комнаты прозрачные раковины и стеклянные ванны с песком на дне, а сестре — крохотные одноразовые эротические будильники, которые кладут в трусики.
Однако связанное со мной недоумение, наверное, не развеялось. Почему я был возле неё только тогда, когда она готовилась к экзаменам, а в другое время исчезал? Я представляю, как она читала запахи вокруг себя, утопая в звуках музыки в квартире на Rue des Filles du Calvaire, где мы вместе занимались. И ломала голову над моим исчезновением до того самого дня, пока как-то утром её взгляд случайно не задержался на веджвудском чайном сервизе, который ещё стоял на столе неубранным после завтрака. Она обнюхала остатки еды и тут-то всё поняла.
Месяц за месяцем, изо дня в день, прилагая огромные усилия и теряя массу времени и сил, я занимался вместе с ней для того, чтобы каждое утро иметь горячий завтрак — единственную пищу, которую я мог себе позволить во время учёбы в Париже.
Поняв это, она задала себе ещё один вопрос. А может быть, на самом деле я её ненавидел?
Если поднять верхнюю плоскость, предназначенную для письма, под ней обнаружатся три больших отделения, в которых могут поместиться толстые книги или довольно крупные предметы. Левое отделение (9) обито зелёным шёлком, среднее (10) сукном, и от него исходит запах ружейного масла, а правое отделение (11) пахнет сандаловым деревом, из которого оно, собственно, и сделано.
В отделении, обитом зелёным шёлком, лежит судовой журнал. Он переплетён в телячью шкуру с чёрно-белой шерстью. Слова «Судовой журнал» и год — 1923 — выжжены на переплете железным клеймом, таким же способом, каким клеймят коров и быков. Обрез страниц имеет фиолетовый оттенок. Переплёт по краю обшит кожаным шнурком. Каждая страница аккуратно расчерчена чёрными и красными линиями, которые делят её на разделы, обычно предусмотренные в таких капитанских книгах. Журнал практически весь не заполнен, за исключением раздела, относящегося к концу 1997 года. Здесь можно прочитать, что снилось пассажиру греческого судна «Исидор» в Атлантике и какую пищу он ел в этих снах. Записи сделаны, несомненно, не капитаном. Свои обеды из снов неизвестный описывал в судовом журнале подробно, с точным указанием даты и местонахождения судна по широте и долготе в тот момент. Но и это ещё не всё. Путешественник заносил в судовой журнал рекомендации по приготовлению тех блюд, которые он пробовал во сне. Вот пример:
«…как только мы вышли из порта Havre, я выпил немного рома, и ром продолжал сохранять во мне ту же форму, которую он имел в небольшой серебряной фляжке. Океан открылся передо мной огромный и необъятный как какое-то новое, только что обретённое отечество. Мне снилось, что я в полном одиночестве обедаю на палубе. Передо мной стояла голубая керамическая тарелка и лежали жёлтые нож, вилка и ложка — всё это тоже из обожжённой глины. В меню значилась устрица с грибами. Готовят это блюдо так. Следует взять одну крупную устрицу St. Jacques, размером не меньше желтка в яичнице-глазунье, сварить её в кипящем красном вине, куда предварительно следует опустить один грецкий орех в скорлупе, лимон и ложку золы. В отдельную посуду с кипящей водой бросить немного морской соли, лист чая и дольку горького апельсина. Грибы завернуть в полотняную салфетку и некоторое время подержать над паром, следя за тем, чтобы они не намокли. Потом бросить устрицу в сильно разогретое оливковое масло, слегка обжарить и подать вместе с грибами на большом веере из бумаги, которая впитывает масло. Сверху всё это украсить бананом. К такому блюду хорошо подать бокал белого вина, которое предварительно одно мгновение побывало во рту женщины…»
«…В четверг к вечеру мы прибыли на Азоры. Здесь мне приснилось, что я съел яблоко и оно заболело у меня в животе. Позже, во сне, я пошёл поужинать в какой-то ресторан. Я заказал зайчатину в соусе из красной смородины. Её подали на тарелках из майолики с изображением карт. Мне досталась тарелка с надписью «Le jugement» [1] и рисунком, на котором была труба ангела и под ней бородатый мужчина и две женщины, одна из которых лежала в могиле. Это блюдо готовят следующим образом. Берут бёдра двух зайчих среднего размера, вымоченные в маринаде и нашпигованные семечками подсолнечника и чесноком, обмазывают густо замешанной глиной и запекают на жару до тех пор, пока глина не растрескается. Соус из красной смородины был приготовлен самым обычным способом, но от моего внимания не укрылось, что перед подачей на стол в нём некоторое время держали какой-то драгоценный камень, скорее всего рубин. Подавали блюдо таким образом: в одно заячье бедро был воткнут маленький шёлковый флажок зелёного цвета, в другое — красного. Это важно. Благодаря этому вы знаете, какое бедро от какой зайчихи. Есть надо попеременно, то от одного куска, то от другого, потому что между мясом двух существ всегда остаётся разница, которую ничем не скроешь… В ужин также входили красное вино и лапша «драные штаны», которую месили на женском колене à la provençale.
Бывает пьяная душа, и бывает пьяное тело. Этот ужин из сна был предназначен душе».
«…В ту ночь небо над судном было ясным, а у меня во сне дождь лил как из ведра. Дождь может многое, подумал я, но это было слабым утешением. Чтобы переждать дождь, я зашёл к первому же попавшемуся крестьянину. На стене его дома кто-то написал углём: «Таня, побрейся, искупайся и убей себя! Сука кривоногая!» Крестьянин сказал мне, что еды у него нет никакой, кроме супа из пива. Над супом стоял пар. Он снял горшок с супом с огня и бросил в него довольно большой гвоздь.
— Чтоб цвет не пропал, — объяснил он. Пока суп остывал, он нарезал варёного сала, обвалянного в толчёном красном перце, налил мне из бочки, на которой был нарисован чёрт, стакан ракии «на девяти травах» и дал два помидора — мужской, продолговатый, и женский, круглый… Поднося стакан к губам, я на миг задумался, от какого помидора откусить, и одновременно взглянул на картинку на бочке. Под ней было написано «Le diable» [2], и изображала она двух мужчин и одну женщину, прикованную к ним цепями… Тут загудел «Исидор», и я, вздрогнув, проснулся…»
Кроме меню каждого «обеда во сне» неизвестный заносил в судовой журнал и координаты судна, причём надо отметить, что он записывал всё это на карту неба, которая была переплетена вместе с судовым журналом. Эта карта была напечатана в Базеле в 1882 году. На карте были общепринятым способом обозначены созвездия. Рядом с ними, теми же зелёными чернилами, которыми описывались способы приготовления снившихся неизвестному блюд, он добавил следующее:
«
Затем следовали внесённые от руки дополнения к напечатанной карте неба. Рука, использовавшая зелёные чернила, по-своему поделила небо и иначе, чем карта, распределила звёзды по созвездиям. Соответственно этим изменениям звёзды, расположенные недалеко от Сатурна, образуют три группы. Одно созвездие изображает юношу с волшебной палочкой, на конце которой находится самая яркая из звёзд в этой части неба. Второе созвездие — отшельника с фонарем в руке. Из фонаря сияют звёздочки. Третья группа звёзд в окрестностях Сатурна похожа на падшего ангела, который увлекает за собой в пропасть мужчину и женщину (в пробел возле этого места вписано: «Трудно придётся судну, которым будут управлять, ориентируясь по этому чёртову созвездию!»). Подобным же образом в карту неба внесены и снабжены пояснениями несколько других созвездий, находящихся вблизи Венеры, Меркурия, Юпитера, Марса и т. д. На небе можно разглядеть, что скопления звёзд образуют где очертания фигур любовников, где колеса фортуны или даже знака Гермеса («что внизу, то и вверху»). Это подпись Гермеса на небе, её можно найти в зоне Меркурия… А на Земле такое прочтение святой небесной книги распространяют и толкуют цыгане, раскладывая свои карты таро, которые невозможно понять, если не знаешь, что каждая из карт представляет собой группу звёзд на небесной карте Гермеса…
Для нас, правда, самый большой интерес представляет то, что неизвестный внёс в эту карту и направление, по которому двигалось его судно. Маршрут прервался в тот момент, когда «Исидор» вошёл в сферу Сатурна.
Среднее отделение этого «этажа» капитанского ящика, в котором некогда хранили оружие (судя по следам, оставшимся на суконном дне, это был двуствольный револьвер), сейчас содержит «любовные часы» и сложенный вчетверо лист бумаги.
«Любовные часы» — это стеклянный предмет, наполненный жидкостью, своего рода водяные часы. Из верхней ёмкости, имеющей форму колокольчика, жидкость капля за каплей падает в нижний колокольчик и отмеряет продолжительность любовного акта. Потом стеклянную вещицу переворачивают, и всё начинается сначала. Следует напомнить, что такая клепсидра изобретена довольно давно, ещё в древности, но функционирует и по сей день, правда, один её полный цикл невозможно измерить нашей нынешней системой исчисления времени. Кроме того, она представляет собой и своеобразную разновидность рассказа без слов о том, что такое любовь. Потому что в таких часах моменты жизни и страсти не просто текут, чередуясь друг с другом. Иногда одна или несколько капель времени падают вместе, иногда одна капля любовного времени крупнее, а следующая мельче, некоторые падают быстрее, а другие медленнее, или же капли наших страстей обгоняют друг друга. А иногда они столь мелки, что превращаются в непрерывную нить времени. Наконец, бывают и стремительные любовные дожди, которые пробивают медленные капли, если такие окажутся на их пути. Однако они не могут влиться в вечность на той же скорости, с которой падают сквозь время. В своей исходной точке и резвые и вялые капли, и продолжительные и недолгие страсти оказываются на мгновение приостановлены и уравнены. Всё это мельтешение застревает в самом начале пути, на месте впадения в вечность, и именно здесь достигается равновесие между быстрым и медленным течением, все капли оказываются у одного и того же устья, а страсть здесь, на самом своём дне, угасает.
Необходимо знать и ещё кое-что. Мудрый грек, который три тысячи лет назад измерил, сколько длится любовное соединение мужчины и женщины, и придумал описанное здесь устройство, дал любовникам ещё одну возможность. Любовный акт может продолжаться и дольше, чем требуется для того, чтобы жидкость из верхнего стеклянного колокольчика перелилась в нижний. Так любовники могут измерять не свою, а чужую любовь и получать подтверждение того, что их страсть длится дольше, чем чужие страсти. Тогда их охватывает такое чувство, будто они поднялись над временем и продолжают любить друг друга даже после того, как время угасло в вечности…
Как уже сказано, под клепсидрой лежит лист бумаги. Этот лист представляет собой не что иное, как письмо. Послание, отправленное по электронной почте и отпечатанное на бумаге компьютерным принтером фирмы «Эпсон». Послано оно неизвестной особой (по имени Лили?), написано по-французски и адресовано некоей мадемуазель Еве. Из Парижа в Париж.
Subject: Босния
From: L. Т. ‹Lilly@rosini.com.fr›
То: Е. Т. ‹Eva@deviIle.com.fr›
Сегодня я вспомнила Тимофея. Помнишь того моего странного любовника на белом быке, о котором уже давно нет ни слуху ни духу? Если как следует вдуматься, станет ясно, что он обладал некоторыми познаниями и в моей профессии, правда довольно странными. Например, он говорил, что печь старее дома, то есть что человек сначала построил печь и только потом, по её образцу, выдумал дом.
Теперь представь себе, звонит сегодня консьержка и приносит мне почту. Среди всего прочего нахожу странное письмо. Из Боснии! От Тимофея! Не поверишь, но он воюет в Боснии, причём на стороне сербов. Ужас! Пишет, что его буквально вытащили из машины посреди Белграда, узнали из документов, что он родился в Сараеве, и тут же отправили на фронт. Он даже сигарет не успел купить.
Сейчас на столе передо мной находятся компьютер, солёный чай из хрена и его письмо Письмо написано, разумеется, по-французски, но меня изумило, что это совсем не тот французский, которым мой любовник изъяснялся в Париже и в Греции, когда мы были вместе. В письме я просто не могу узнать его. Это какой-то другой язык, как будто бы кастрированный, и только мысль, передаваемая этим мёртвым языком, иногда подаёт признаки жизни. Он пишет, что те, кто знают, что происходит в Боснии, — молчат, а те, кто не знают, — кричат во весь голос. «Если будешь писать мне, — добавляет он, — не называй меня при обращении господином. Это слово не соответствует моему реальному положению. На войне господ не бывает…»
В качестве post scriptum он добавил совершенно невероятную вещь. Представляешь, он пишет, давно прислал бы мне письмо, но не знал, как подписаться, потому что забыл своё имя!
В отделении с запахом сандалового дерева хранится крошечная женская глиняная трубка для курения опиума и мужская трубка фирмы «Могул». Из названия фирмы очевидно, что она не могла быть куплена в магазине, а была сделана на заказ или получена в подарок. На трубке посвящение какому-то господину Т. М. на французском языке от имени некоей мадам Л.: «На память о Греции». Рядом с трубкой лежит пачка круглых листочков бумаги, между ними щепотки табака. С помощью бумажек легко сделать «заряд», позволяющий быстро набить трубку. На одном из этих листочков записан адрес в Интернете: http://www.khazars.com/visnjasazlatnomkosticom. По этому адресу действительно можно найти и прочитать текст под таким названием, правда, возникает вопрос, следует ли вообще принимать во внимание этот текст из Интернета, ведь это единственный предмет, который находится не в шкатулке для письма в качестве её содержимого, а в фальшивой компьютерной бесконечности, которая называется cyberspace. Тот, кто не любит компьютеры, может не искать его, а просто пропустить.
Нижний уровень ящика для письменных принадлежностей составляют:
отделение для драгоценностей (12),
ящичек для золотых монет (13) и колец (14).
На этом же уровне расположен и внешний выдвижной ящик (15).
Тот уровень, который пора открыть сейчас, находится на самом дне шкатулки. Часть этого пространства занимает внешний выдвижной ящик (15), а остаток приходится на отделение для драгоценностей (12). Для того чтобы добраться до этого отделения, следует воспользоваться уже упоминавшимся большим внутренним ключом и замочной скважиной, расположенной в латунной раме рядом с углублением, в котором хранится ключ. При открывании замка дно левого отделения, обитого зелёным шёлком, поднимается и открывает доступ к отделению для драгоценностей. Оно обито плюшем, цвет которого когда-то был рубиновым, а теперь приобрёл оттенок печёнки и пахнет позеленевшими медными монетами.
Ничего ценного в отделении для драгоценностей нет. Там лежит только телефонная микроплёнка, сделанная в Париже, какие используют в автоответчиках. На ней записан взволнованный мужской голос, цвет которого меняется, как времена года, и который на французском языке делает несколько попыток поговорить с кем-то в Париже. В неповреждённых местах плёнки записано следующее:
Последние три ночи в Боснии я провёл на чердаке пустого сеновала, внутри которого я укрыл танк и разместил своих солдат… Сава, чёрная и немая, как пашня, вздымалась в темноте, когда один из моих солдат зачерпнул из неё воды в оцинкованный тазик. Кажется, я слышал его сквозь сон. Осторожно, чтобы не разбудить меня, он поднялся по деревянным ступеням на балкон чердака, где я спал. На балконе стоял деревянный стул. Солдат поставил тазик на стул и положил возле него кусок мыла. Он проделал это так же, как всегда, заученными движениями. В зубах у него всё время была зажата сосновая веточка. Потом он вынул её изо рта и воткнул между досками пола так, чтобы её конец, насквозь пройдя через пол, был виден с веранды, крышей которой служил балкон. После этого он передвинул стул так, чтобы веточка оказалась точно под центром стоявшего на нём тазика. Затем спустился по деревянной лестнице на веранду и проверил, виден ли отсюда конец ветки. Он был хорошо виден, высовываясь между двумя досками потолка веранды, являвшегося одновременно полом моего балкона. Тут он осторожно передёрнул затвор и сел на ступеньки, ожидая, когда я проснусь.
Едва я протёр глаза, как почувствовал, что вчерашние слёзы и засохший на глазах ночной гной колют мне лицо, как крошки стекла. Я вышел на балкон и стал всматриваться в туман и лес над Савой. Рождаясь над горными массивами Боснии, солнце проходило через все времена года.
В этот момент разорвался первый утренний снаряд, и картина леса исчезла в смешавшемся с туманом дыме разрыва, принесённого ветром с хорватской стороны. После короткой паузы разорвалось ещё два снаряда, как будто в ответ, и я сразу сообразил, что эти были выпущены с позиций мусульман. С другого берега Савы на них откликнулось тихое эхо. Уже три дня я скрывал от своего подразделения, что получил от непосредственного военного начальства приказ атаковать противника. Дело в том, что горючего в танке не хватило бы и на два километра, а обо всём другом я даже и не говорю. Я посмотрелся в крохотное зеркальце. На голове у меня была зелёная лужайка коротко постриженных волос и три серьги в одном ухе. Вокруг меня снова начало сжиматься кольцо тишины.
«Тишина, в которой можно умыться», — подумал я и нагнулся над оцинкованным тазиком, в котором для меня была приготовлена вода. В тот момент, когда она плеском откликнулась на мои руки, снизу грохнул выстрел, пуля пробила пол балкона и, пронзив сиденье стула, таз и воду, застряла у меня в щеке. Я тут же вырвал её из неглубокой раны и, выхватив револьвер, скатился вниз по лестнице, но застал под балконом лишь своего солдата.
— И как это меня угораздило! Сама выстрелила, господин взводный! — заикаясь, говорил он, и бледность проступала вокруг его глаз. Удивлённые солдаты моего взвода столпились вокруг.
— Хорошо, хоть крови немного, — продолжал бубнить он как заведённый, — вода пуле помешала… Вы посмейтесь, господин взводный, это полезно для раны. Не бойтесь, ничего с ней не случится! Посмейтесь!
— Покажи винтовку! Перезаряжай!
— Эх, от судьбы не уйдёшь, — пробормотал он и нехотя выполнил приказание. В обойме блеснули патроны.
— Откуда у тебя патроны? У всех только по три. Тебе их дали, чтобы убить меня?
Солдат помолчал. Потом произнёс:
— Шила в мешке не утаишь. Купил я их, господин взводный. Купил на собственные деньги. «Береженого Бог бережет», — говорит народ себе в рукав. Когда меня бросили на западный фронт, я получил винтовку без ремня с тремя патронами. «Плохо мне придётся — голым пузом на штык идти», — подумал я. Подвязал штаны веревкой, ремень к винтовке приспособил. Смотрю, рядом со мной стреляет в изетбе-говичевцев один парень из отрядов Фикрета Абдича. Весь в новеньком, с иголочки, ремни скрипят, на боку гранаты, а патронов — сколько хочешь.
— Дай немного, — говорю ему, а он мне отвечает:
— И слепой денег просит, а не зрения! Не дам. Купи себе, как я купил.
— А у кого ты купил? — изумился я, и он ответил такое, что у меня вся Босния вокруг головы завертелась:
— У того, у кого не было и у кого не будет. У сербов твоих, вот у кого. А у кого бы ещё?
— На Бога надейся, а сам не плошай, — подумал я тогда, господин взводный, да и купил. У наших купил. Вот откуда у меня патроны.
Я слушал его, оцепенев от изумления, потом очнулся и приказал:
— Полезай в джип, — а сам, схватив его винтовку, сел рядом и взял его на мушку. — Поехали!
— Все Господь превозможет, даже саблю острую. Куда, господин взводный?
— На автостраду.
— Только не на автостраду. Господом Богом молю вас! У жизни один отец, а у смерти им несть числа… Автострада в руках хорватов, там их полно. Если они вас схватят, ложкой глаза выковыряют.
— Почему именно мне, а не тебе?
— Ну, я ещё погуляю. Меня не тронут.
— Как так?
— Посудите сами. Повар раздаёт кашу, а Бог — счастье. У вас в военном билете, хоть вас и мобилизовали, написано, что вы доброволец, а в моём нет. Когда ребята с той стороны таких, как вы, ловят, они расстреливают их на месте. Поэтому вам наши так и написали, чтобы вам не захотелось дезертировать.
— Дезертируешь ты, раз тебя мобилизовали, а я — доброволец…
Сквозь утро мы продвигались по автостраде Белград — Загреб пустой, как взлётно-посадочная полоса. Я пытался найти по радио какую-нибудь музыку. Отзывалась лишь изголодавшаяся вечность.
— Что вы со мной сделаете, господин взводный?
— Узнаешь, когда кончится бензин, — ответил я и вышвырнул его винтовку на дорогу.
— Вам больно, господин взводный? — снова завёлся он. — Сделайте три вдоха, а потом задержите дыхание. Тогда рана не будет беспокоить…
— Кто тебе приказал убить меня?
— Что я слышал, недослышал, что видел, не разглядел, что знал, не понял. Никто.
— Врёшь!
— Враньё цветёт, да плодов не даёт. Никто, я же сказал вам. Я сам решил.
— За что?
— Хороший слуга лучше плохого царя… Вы всё тянули с приказом наступать. А если до завтра мы не начнём действовать, моё село и все мои родственники попадут в руки хорватов или иранцев. И что их тогда ждёт, вы сами знаете. Замучают.
— Как мы можем атаковать, если у нас патронов нет? Только у тебя полный магазин. Горючего в танке и на полчаса не хватит.
— Не танк нас купил, а мы его! — произнёс он в тот самый момент, когда мотор закашлял и машина остановилась.
Не обращая больше внимания на солдата, я медленно спустился с дороги. Он побежал назад, надеясь подобрать свою винтовку, а я углубился в лес… В холод, по которому никогда не летают птицы. В какой-то деревне украл сушившиеся на веревке штаны. Потом уже в этих штанах и в рубахе от нижнего белья пробрался в Шид, на сербскую территорию, зашёл в первую же кофейню и заказал виноградной водки и стакан воды. Промыть рану.
Я смотрел в рюмку и сосредоточенно думал. Мне нужно было ясно представить себе, как исполнить то, что я задумал.
Ключевой вопрос, возникший передо мной, был связан с названиями двух-трёх учебников, которыми я пользовался ещё в школе. Это были учебники иностранных языков. Назывались они примерно так: «Итальянский за сто уроков», «Французский без мучений», «Как легко и быстро выучить английский» и так далее. Сейчас и здесь мне требовались приёмы, отличные от тех, которые использовались в учебниках иностранных языков. Мне было нужно срочно отточить процесс, противоположный мнемотехнике. Теперь я должен был овладеть умением как можно более легко и быстро забывать. Сон забывается тут же, стоит только пройти через ближайшую дверь. От него остаётся один костяк. А как забыть язык, на котором видишь сны, язык, с которым вырос?
Итак, в моём случае вопрос «Быть или не быть?» следовало сформулировать следующим образом:
Следует иметь в виду, что умение забывать — это особо важная статья в нашей жизни. Кроме того, это большое и загадочное искусство. Память возвращается к человеку циклически. Любая декада воспоминаний вновь возникает на небе памяти, после того как, подобно комете, пройдёт свою часть какой-то собственной вселенной. Точно так же, циклически, текут и периоды забытья. Всякий раз, когда что-то забываешь, это означает, что к тебе обращается и окликает тебя по имени кто-то с той стороны. Кто-то с того света подаёт тебе знак, что хочет вступить в общение с тобой. И если вспомнишь забытое, это значит, что то сообщение, которое этот кто-то хотел тебе передать, достигло тебя! Но имей в виду, то, что ты забыл, всегда немного изменено, и когда наконец ты вызовешь забытое в своём сознании, то, что ты вспомнил, всегда будет немного отличаться от того, что выцвело в твоей памяти… И именно в этой разнице и кроется сообщение.
«Вернемся, однако, к действительности», — подумал я. Для начала хорошо уже то, что некоторый опыт в этой области у меня имелся. Как я тебе рассказывал, дважды в жизни я забывал английский и дважды воскрешал его из мёртвых. Поэтому мне известно, что языки можно различать и по тому, каким образом они забываются. Сейчас, за время этой войны, мне удалось забыть и некоторые другие языки. По-французски я всё ещё могу сказать всё, что мне нужно, однако не понимаю ни слова из того, что говорят мне. С греческим наоборот — сказать ничего не могу, но всё понимаю. Одним словом, из войны выходишь полунемым. По-сербски на войне я стал заикаться. И это ещё не всё. Оказавшись в Боснии, среди всего этого ужаса, я начал забывать имена не только окружавших меня людей, но и знакомых и родственников… Я по-прежнему прекрасно знал, кто они такие, чем занимаются, откуда они мне известны и какой у них нрав. Вспоминая их, я отчетливо представлял, как они выглядят, однако целые поколения исчезли из моей памяти, целые большие города живущих во мне людей остались без имен и фамилий, я передвигался по миру, ставшему анонимным, девственно чистым и свободным от названий, как во времена до Адама. Наконец, в Боснии я забыл и собственное имя. «Вот прекрасная основа для начала моего курса обучения, — подумал я. — И ещё одна не менее прекрасная основа — мысли о тебе». Чтобы не забыть и твоё имя, мне пришлось записать его на воде. На реке Саве.
Не знаю, известно ли тебе, что леса переселяются?
Следует исходить из того факта, что родной язык и материнское молоко связаны. Если хочешь забыть язык, которому тебя учили с первых твоих дней, то нужно забыть и пищу, полученную от матери, пищу, на которой ты вырос. Еда, сваренная под песню, приобретает вкус слов этой песни. Поэтому из Шида я отправился прямо в Белград. Взял свой спрятанный у друга заграничный паспорт, купил билет на автобус до Будапешта, в Будапеште попросил и получил визу в Словению на двадцать четыре часа и продолжил путешествие на автобусе до словенско-итальянской границы. Там была одна итальянка, молоденькая и хорошенькая, которая в своём роскошном автомобиле, размахивая разрешением на пересечение границы, за сто марок перевозила в Триест беглецов из Сербии вроде меня… Благодаря ей и я оказался по ту сторону границы и тут же поднялся на заросший кипарисами холм, где стояла старая триестская базилика. Я решил пообедать. Открыл меню, и тут меня осенило. Передо мной было дивное собрание итальянских блюд с их непереводимыми названиями. Именно в этот миг я решил никогда больше не переводить на свой язык никакого меню. Заказывай всё, что красиво звучит, и будь что будет, а свою, сербскую, еду забудь. Забудь раз и навсегда. Вместе со всеми её точно так же непереводимыми названиями.
Вот таким образом там, в тени кипарисов, был усвоен второй урок. И я снова подумал о тебе.
Не знаю, известно ли тебе, что леса переселяются? Стоит им сняться с места, и они начинают медленное и долгое движение…
В Триесте я попытался найти работу. Какую работу в разгар войны в Боснии может найти серб без итальянской печати в паспорте? Мне посоветовали поехать в Павию, где начался демонтаж старой телефонной станции. Сейчас я работаю здесь на расчистке территории. Мы разрезаем металлическую конструкцию и грузим на самосвалы огромные блоки и заржавевшие железные балки. От такой работы рукавицы разлезаются, как паутина, ломаются ногти, и среди нас нет ни одного человека, не получившего травму. Иногда хозяину приходится возить кого-нибудь из рабочих на перевязку за восемьдесят километров в городок, где у него знакомый врач, который согласился держать язык за зубами и не распространяться, что тот нелегально нанимает на работу беженцев из Сербии. Но две вещи несомненно хороши в этой работе — то, что можно бесплатно звонить по телефону куда угодно, даже в Париж, чем я и занимаюсь всё свободное время… А второе — то, что все, кто меня окружают, в основном молчат. Молчат потому, что в большинстве своём они сербы и любой ценой стараются скрыть это. Стоит кому-то выдать себя, и он тут же останется без работы. Таким образом, обстоятельства заставили меня выучить и третий урок курса «Как быстро и легко забыть сербский». Вывод недвусмысленный: «Никогда ни с каким сербом не разговаривай больше по-сербски». И я усердно говорю на твоём французском, держа рукавицей допотопную металлическую телефонную трубку.
Не знаю, известно ли тебе, что леса переселяются? Стоит им сняться с места, и они начинают медленное и долгое движение в поисках места получше…
У меня уже были повреждены колено и локоть, когда вдруг заболел водитель огромного самосвала, нагруженного металлическим ломом, предназначенным к вывозу. Я вызвался заменить шофера. Сделал два коротких рейса, пользуясь вместо документов путевым листом фирмы, которая демонтировала телефонную станцию. Хозяин остался мною вполне доволен и доверил мне, оплатив вперёд все дорожные расходы, длительную поездку по направлению к французской границе. Тут уж я почувствовал себя в седле. Мне всегда страстно хотелось нестись в тяжёлом грузовике по бесконечной автостраде. По сравнению с танком мой самосвал казался просто игрушкой. Передо мной лежала вся Италия.
Я отправился прямиком в Лигурию, на археологические раскопки античного времени, где как-то летом, ещё студентом, я работал на расчистке развалин старых римских укреплений. Там и сейчас шли работы, я запарковал поблизости свой грузовик с железом и нанялся землекопом. Здесь, стоит копнуть, сразу же натыкаешься на древние осколки черепицы или бронзовые монеты времен Филиппа Арабского… Территория эта когда-то принадлежала Римской империи, и здесь никто, ни на земле, ни под землей, ни слова не понимает на сербском языке. Мне он тоже не нужен. Я о нём и не вспоминал. Так был усвоен четвёртый урок моего курса. Здесь я перестал видеть сны на сербском. Сны мне снились на латинском, причём чаще всего в них фигурировали надписи с монет, которые мы находили. Одну такую монету с надписью «Этрусцилла» и дырочкой я взял себе на память. Когда прошло семь дней, я подумал о тебе.
Не знаю, известно ли тебе, что леса переселяются? Стоит им сняться с места, и они начинают медленное и долгое движение в поисках места получше. Охотнее всего они отправляются в путь осенью. Как птицы…
Я получил заработанные на раскопках деньги, сунул в карман джинсов монету с изображением римской императрицы Этрусциллы и отвёз железо по месту назначения. После этого я отправился прямо в Турин и разыскал там дом с табличкой адвоката по имени Amadeo Ramazzoti. Я забрал хранившийся у него матросский сундук с вещами моей тётки и вскрыл завещание своего покойного отца, в соответствии с волей которого мне был завещан дом в Которе. Я сказал адвокату:
— В Югославии стреляют со всех сторон. Мне представляется крайне сомнительным, смогу ли я вообще получить это наследство. А что насчёт дома моей матери возле Салоник?
Адвокат ответил, что в его бумагах ни слова нет об этом втором доме в Греции, но, правда, добавил следующее:
— Если хотите, я мог бы прямо здесь найти вам покупателя на дом в Которе. Вы даже можете прямо сейчас получить от меня аванс…
Взяв деньги, я выехал из Турина на пустом самосвале и с его документами пересек итальянско-французскую границу. Навсегда оставив грузовик в паркинге недалеко от какого-то городка, я позвонил на телефонную станцию, чтобы сообщить, где его можно забрать, объяснив всё поломкой. Хозяин на другом конце провода ничего не понимал. Он хотел позвать к аппарату кого-нибудь, кто знает сербский, чтобы разобраться, почему вдруг и я, и автомобиль оказались во Франции.
— Я не знаю сербского, — лаконично ответил я по-итальянски и положил трубку. Тут я снова подумал о тебе. Набрал твой номер в Париже. Услышал звонки телефона на Rue des Filles du Calvaire и вот оставляю тебе ещё одно устное послание.
Не знаю, известно ли тебе, что леса переселяются? Стоит им сняться с места, и они начинают медленное и долгое движение в поисках места получше. Охотнее всего они отправляются в путь осенью… Как птицы. Или как человек…
Я был в пути несколько дней и наконец однажды вечером добрался до Парижа. Тут я услышал, что в бывшей Югославии сербы проиграли ту самую войну, которую лично я проиграл в Боснии гораздо раньше.
Я снова позвонил тебе, и мне так повезло или, наоборот, не повезло, что ты наконец-то подняла трубку, ты, вероятно, и сама помнишь это. Но всё оказалось напрасно. Ты не захотела встретиться со мной. Ты сразу сказала одну-единственную фразу, что-то вроде «Абсолютно невозможно» или нечто похожее. И попросила меня, — помнишь? — чтобы я не занимал автоответчик своими бесконечными исповедями о Боснии, Италии и Провансе. Но так произошло только потому, что мне не удалось до конца усвоить краткий курс «Как быстро и легко забыть сербский». Я решил продолжить занятия и дал себе слово не звонить тебе до тех пор, пока не овладею материалом уверенно и в полном объёме. Пока не выучу и седьмой урок.
После этого я отправился на Place de la Republique и в магазине «Chez deux maris» купил клубок тёмно-красной шерсти. Засунул в него бумажку с номером телефона, на тот случай, если ты захочешь найти меня. Клубок я забросил через открытое окно в твою квартиру так, как забрасывают гранату во вражеский окоп.
Я чувствовал себя таким усталым и старым, как будто родился до всемирного потопа, когда ход звёзд ещё был слышен на Земле. И я подумал: «В душе не существует пространства, в сердце не существует времени…»
Не знаю, известно ли тебе, что леса переселяются?
Ящичек для золотых монет и колец открыть труднее всего. Чтобы добраться до него, следует нажать на стенку отделения для драгоценностей (12). При этом соседняя стенка отскакивает на пружине и открывает два выдвижных ящичка, снабжённых ручками из слоновой кости. Верхний — настоящий, он предназначен для бумажных денег, а нижний — фальшивый. Если потянуть за ручку из слоновой кости, выдвинется деревянный кубик, в котором имеется шесть правильных цилиндрических углублений разного диаметра для хранения золотых монет и колец. На верхней стороне этого кубика надпись на английском языке: «Тот, кто всегда думает только о врагах, обретет их, но погубит друзей».
Верхний ящичек в настоящее время пуст.
В нижнем, фальшивом, ящичке в одном из углублений для металлических денег и колец лежит мелкая серебряная монета, которую, судя по всему, носили на шее, потому что ближе к краю она продырявлена. Монета сильно потёртая, и на ней с трудом можно различить надпись «Этрусцилла»… В соседнем углублении находится серебряное женское кольцо, из тех, что женщины летом носят на большом пальце босой ноги.
Если открыть замок ящика для письменных принадлежностей и поднять его крышку, то с помощью латунного кольца можно выдвинуть внешний ящик. Он довольно длинный. Трудно предположить, что именно хранил в ней капитан Дабинович или кто-то другой в те времена, когда этот предмет плавал с ним по морям. Может быть, складную подзорную трубу? Сейчас в ящике находится книга. Точнее, это пятьдесят три страницы, вырванные из какой-то книги. Переплета нет, так же как нет и титульного листа. Не видно и имени автора, хотя можно без труда прочитать название издательства и кое-какие другие данные, а именно: «Графическое ателье Дерета», Белград, 1998 год, второе издание и т. д. В текст, отпечатанный типографским способом, внесены дополнения, вписанные от руки. Эти рукописные вставки легко объяснимы. Хозяин ящика для письменных принадлежностей считал, что в книге описана его жизнь. Поэтому везде, где это казалось ему необходимым, он сделал свои дополнения и исправления. Всё вместе приводится далее без каких бы то ни было купюр.
Наконец-то, по прошествии целого года, я решила дать знать о себе. Ты наверняка догадалась, что всё это время меня не было в Париже. Со мной происходили невероятные вещи. В мае прошлого года я нашла в своём почтовом ящике на Rue des Filles du Calvaire вырезанное из газеты объявление. В нём было написано:
После этого невероятного текста шёл адрес, по которому следовало обращаться. И номер телефона.
«Gare Montparnasse», — догадалась я по номеру. Автор объявления проживал в шестом округе. Тогда у меня ещё не было никакого предчувствия. Но ты знаешь, в тот свой год я любила всё самое сладкое, мужскую косметику «Van Cleef», липкий осенний виноград, а в начале лета черешню, наклюнутую птицами. Уже с начала января мне всегда удавалось на лету подхватить выроненную вещь, до того как она упадёт, и я была счастлива, что наконец-то выросла и могу теперь спать с мужчинами.
Я машинально положила вырезку в карман, как обычно, взяла свою гитару и спустилась по лестнице. Что-то не давало мне покоя. У меня тёмные волосы, рост и остальные параметры соответствуют требованиям объявления. Ты же помнишь, как мне трудно устоять перед объявлением. Кроме того, моя мышеловка всегда была проворнее меня. И сейчас она тоже уже всё знала. Как всегда, она знала всё раньше меня. Заранее.
Было утро. Открыв дверь подъезда, я не увидела улицы Filles du Calvaire. От Зимнего цирка по направлению к Сене тёк туман, по всей своей длине поделённый на тенистую и светлую стороны. Моя улица исчезала, а рождающееся из тумана солнце прошло через все времена года.
В этот момент из тумана вынырнул автобус номер девяносто шесть. Он медленно приближался к остановке, находившейся прямо возле моего дома. На автобусе, вдоль всего борта, были написаны названия остановок его маршрута:
PORTE DES LILAS — PYRENEES — REPUBLIQUE — FILLES DU CALVAIRES — TURENNE — HOTEL DE VILLE -ST. MICHEL — GARE MONTPARNASSE.
Автобус остановился передо мной, его дверь медленно открылась. Как будто меня заманивали. Искушение оказалось непреодолимым. Я вошла в автобус и поехала на Montparnasse, прямо по адресу, указанному в газете. Так началась моя «Тропинка в высокой траве», если ты помнишь эту картину Ренуара.
На двери не было никакой таблички с фамилией; правда, ни имени, ни фамилии не было и в объявлении — только адрес и номер телефона. Дверь открыл молодой человек приблизительно одного со мной роста. Я с трудом узнала его. Бледность лица казалась старше его самого по крайней мере на четыре-пять поколений. И в этой бледности витало нечто напоминавшее шрам. Но у меня не было сомнений в том, кто он такой. Мой любовник с белым быком. После многих лет разлуки он опять расписался на мне той самой своей улыбкой, что оставляет грязный след. Это был Тимофей с золотой, будто виноградная лоза, бородой. В первый момент я решила уйти, но не ушла из-за того, что по его поведению невозможно было даже предположить, что мы с ним давно знакомы. Он вёл себя так, будто это не он учил меня гадать по стоящему члену. Он вёл себя и даже в некоторые моменты выглядел так, будто передо мной сейчас кто-то другой. Более того, он учтиво спросил, как меня зовут, и потом всё время держался так, будто никогда раньше не слыхал этого имени. И это было так убедительно, что я решила остаться.
— Вы преподавательница? — спросил он, пропуская меня в квартиру. От него повеяло каким-то незнакомым мне приятным запахом, напоминавшим шафран, может быть, правда, слишком сладким, густым, как масло. Это не был запах «Azzaro» — Eau de Toilette, которой он пользовался раньше… Он провёл меня в центр большой комнаты и с головы до пят смерил взглядом, как будто видел меня впервые в жизни.
— Похоже, вы подойдёте, — процедил он задумчиво. — Цвет волос у вас свой?
— Чем вас не устраивают мои волосы? Это натуральные чёрные волосы. Цвет бельгийский чёрный… Разве не такими были условия в вашем довольно грубом объявлении? — решила я принять его игру и сделать вид, будто это не мы начинали заниматься любовью, стоило только упасть первым каплям дождя.
Ты, Ева, знаешь, что волосы у меня становятся кудрявыми, стоит мне полностью расслабиться или влюбиться, и делаются прямыми и повисают, когда случается сесть голым задом в крапиву. Бросив мимолетный взгляд в ближайшее зеркало, я убедилась, что моя причёска просто африканская. Меня охватил настоящий подъём. Назвав цену за один урок, я предупредила его, что прекращу занятия, если после пятого урока не увижу заметных результатов. После этого посадила его рядом с собой на канапе, взяла аккорд и начала:
— Прежде чем мы перейдём к упражнениям, я расскажу вам кое-что о пальцах, это пригодится, когда вы начнёте играть. Большой палец правой руки — это вы, а левый большой палец — ваша любовь. Остальные пальцы — это окружающий мир. Два средних пальца означают следующее: правый — это ваш друг, левый — враг, безымянный палец на правой руке — ваш отец, а на левой — ваша мать, мизинцы — это дети, мальчики и девочки, а указательные пальцы — предки… Во время игры помните об этом.
— Если это так, — произнёс он, — то, имея в виду, что музыку из струн я извлекаю левой рукой, получается, что её будут создавать моя любовница, моя мать, мой враг, моя бабушка и моя будущая дочь, если я заслужу её. Короче говоря, это будет женская музыка, особенно если моим главным врагом вдруг окажется тоже женщина. А вы, — роль преподавателя на некоторое время перешла к нему, — если повредите палец, вспомните о том, что мне говорили. Не считайте, что эта рана ваша. Раны на пальцах предсказывают болезни и опасности для ваших близких или для тех, кто вас ненавидит…
После этого замечания я начала урок, обращаясь к нему на «вы», так же как, впрочем, и он ко мне. Я показала ему расположение пальцев в первом аккорде, и он без труда усвоил это. Но правой рукой он даже не притронулся к струнам. Ни во время первого урока, ни позже. Он запомнил распределение пальцев левой руки и начал с их помощью довольно точно и уверенно воспроизводить первую мелодию, которую я ему задала, при этом, несмотря на все мои требования, правой рукой он по-прежнему не пользовался. Эти занятия были хорошо оплачиваемыми безмолвными уроками музыки, во время которых я пришла к выводу, что мой parfum spray «Molineux» кажется ненадёжным рядом с неизвестным мне запахом, который он носил теперь. В один из следующих дней я надушилась «La Nuit», Eau de Parfum от Расо Rabanne.
— Почему бы нам не начать упражняться и правой рукой? — спросила я его. — Кстати, хочу напомнить, что завтра пятый урок. И нам придётся расстаться, если вы будете продолжать эту запинающуюся игру.
— Бог ты мой, как же вы одеты! — прервал он меня, недовольно вставая. — Я ничему не смогу научиться, глядя на вас в таком виде…
Я оторопела. Он взял меня за руку, как маленькую девочку, мы спустились вниз и вышли на улицу. Там мы зашли в несколько бутиков. С неожиданной ловкостью и безошибочным вкусом он купил мне изумительную юбку, клетчатые чулки и шотландский берет с помпоном в такую же клетку, плащ, который можно носить на две стороны, и блузку с эмалированными пуговками. Тут же, в магазине, он заставил меня одеться во всё купленное. И распорядился, чтобы одежду, которую я сняла, положили в пакет и вынесли в контейнер для мусора. Всё моё негодование тут же улетучилось, стоило мне посмотреться в зеркало.
— Так, теперь можно продолжить урок,— сказал он удовлетворённо, и мы вернулись в его квартиру.
Здесь я хотела бы заметить, что меня уже не на шутку беспокоило то упорство, с которым он делал вид, что мы до сих пор никогда не встречались. Я взяла гитару и собралась продолжить занятие, однако он к своему инструменту даже не притронулся. Неожиданно он подошёл ко мне со спины, обнял, и не успела я рвануться, как он взял первый аккорд на моей гитаре, продолжая держать меня в объятиях. Аккорд был хрустально ясным, правая рука делала своё дело безошибочно, и он тихо, хрипловатым голосом, запел какую-то старинную песню. Через каждые два слова он целовал меня в шею, и я глубоко вдыхала запах его необыкновенных духов, подобного которому я никогда раньше не встречала. Слова его песни не были французскими, это был какой-то странный, незнакомый мне язык:
— Это сербские слова? — спросила я его.
— Нет, — ответил он, — с чего вы это взяли?
Не докончив песню, он оборвал её на полуслове и начал медленно раздевать меня. Сначала шапочку и туфли, затем кольца и пояс с перламутровой пряжкой. Потом через блузку он расстегнул на мне лифчик. Тогда и я принялась снимать с него одежду. Дрожащими пальцами рвала на нём рубашку, а когда с этим было покончено и мы остались нагими, он швырнул меня на постель, сел рядом, задрал вверх свою левую ногу и начал натягивать на неё мой шёлковый клетчатый чулок. Затем на правую ногу натянул второй. Я с ужасом заметила, что эти только что снятые с меня чулки выглядят на нём гораздо лучше, чем на мне, то же самое можно было сказать и о моей новой юбке и блузке, которые так же пришлись ему впору. Тимофей, великолепно выглядевший в одежде, которую он только что купил для меня, опустил руки, обул мои туфли, причесался моей расчёской, небрежно натянул на голову мою шапочку, быстро накрасил губы и торопливо вышел из дома…
Я осталась без слов и без одежды, одна в пустой квартире, и у меня было лишь два выхода — выбраться отсюда в его мужской одежде или же ждать. Тут мне пришло в голову поискать, не найдётся ли случайно в квартире женских вещей. В каком-то сундуке я обнаружила чудесную старинную блузку, расшитую серебряными нитками, с монограммой «А» на воротнике. И юбку со шнуровкой. На изнанке я обнаружила вышитое слово «Roma». Эти старые вещи были привезены из Италии. «Ими не пользовались целую вечность, но что мне за дело до этого», — подумала я. Размер мне подошёл, я оделась и вышла на улицу. Он сидел в ближайшем ресторане, ел гусиный паштет и пил «Сотерн». Когда он увидел меня, глаза его сверкнули, он встал и поцеловал меня гораздо более страстно, чем это пристало бы двум высоким девушкам, приветствующим друг друга вечером на улице. Во время этого поцелуя моя губная помада на его губах приобрела странный запах, и мы торопливо вернулись в его квартиру.
— Как идут тебе вещи моей тётки, — прошептал он и начал ещё на лестнице раздевать меня. Влетев в квартиру, мы даже не успели закрыть дверь, а он был уже на мне, вытянувшись в струну, подобно прыгуну в воду, — ладони сомкнуты над моей головой, ступни с оттянутыми носками соединены друг с другом. Прямой, как копьё, чей полет продолжается и тогда, когда самого копья уже нет. Больше я ничего не помню…
Быстрее всего человек забывает самые прекрасные моменты своей жизни. После мгновений творческого озарения, оргазма или чарующего сна приходит забытьё, амнезия, воспоминания стираются. Потому что в тот миг, когда реализуется прекраснейший сон, в миг творческого экстаза — зачатия новой жизни человеческое существо на некоторое время поднимается по лестнице жизни на несколько уровней выше, но оставаться там долго не может и при падении в явь, в реальность, тут же забывает миг просветления. В течение нашей жизни мы нередко оказываемся в раю, но помним только изгнание…
Наши уроки музыки превратились в нечто совсем иное. Он, казалось, был околдован мною. Как-то раз сказал, что хотел бы показать мне свою мать и тётку.
— Но, — добавил он, — для того, чтобы их увидеть, придётся отправиться в Котор, в наш фамильный дом, который я только что получил в наследство. Это в Черногории. Война там закончилась, так что можно съездить.
И показал мне старинный позолоченный ключ с головкой в виде перстня. Затем надел его мне на палец как будто обручился со мной. На руке этот ключ выглядел как кольцо с прекрасным дорогим камнем сардониксом. В тот же миг со мной произошло что-то странное. Я как наяву вдруг увидела его дом, правда не снаружи, а изнутри, причём всего лишь на основе веса ключа, воображение нарисовало передо мной какую-то раздваивающуюся лестницу. Тем не менее я ничего не ответила на его предложение…
Когда мы приехали в Котор, стояла тихая, безветренная погода. Лодки покачивались над своими перевёрнутыми отражениями, и казалось, будто моря нет вовсе. По белым склонам гор скользили чёрные тени облаков, похожие на быстро перемещающиеся озёра.
— Вечером здесь достаточно вытянуть руку, и ночь упадает тебе прямо в ладонь, — сказал он.
— Не говори, где твой дом, — сказала я, надев головку ключа на палец, — мне кажется, я сама найду дорогу к нему, ключ приведёт меня прямо к замочной скважине.
Так оно и получилось. Следуя за вытянутым ключом, я оказалась на небольшой площади. Это была, как выяснилось, «Салатная площадь», именно на ней стояло обиталище его предков — которский особняк Врачей. На нём был номер 299.
— Что значит Врачей? — спросила я его.
— Не знаю.
— Как не знаешь?
— Не знаю. Это по-сербски, а я не знаю сербского.
— Не валяй дурака! — сказала я.
На миг мы задержались под фамильным гербом. Над нашими головами два каменных ангела держали ворону на золотой перекладине.
— Настоящая древность, — сказал он мне о доме, — в нём обитают звуки, которым более четырёхсот лет. После Второй мировой войны, при коммунистах, дом был национализирован. Недавно здешние власти вернули его в собственность нашей семьи. Я знаю, что в четырнадцатом веке дом принадлежал вдове Миха Врачена, госпоже Катене. Катеной звали и мою мать…
Стены дома были отделаны штукатуркой кирпичного цвета, в неё была добавлена дробленая крошка. Но меня заинтересовало не это. Я сгорала от нетерпения увидеть дом изнутри. Повернула ключ в замке. Во дворе стоял каменный колодец. Огромный, ещё более старый, чем дом, он был наполнен звуками из тринадцатого века. Как только мы вошли, на меня повеяло запахами, которые пережили века, и я подумала, что враждебный запах любого обиталища может на самом пороге отпугнуть женщину и не дать ей войти. Дом был невероятно запущенным и грязным. Тут же я увидела расходящуюся на две стороны лестницу. Я её сразу узнала. Лестница была украшена бледной настенной живописью с подписью какого-то итальянского художника по имени Napoleon D'Este. Впрочем, вовсе не это было самым важным. На верхней площадке, где сходились обе лестницы, висело по прекрасному женскому портрету в полный рост.
— Их я и хотел тебе показать,— сказал Тимофей. — Вот эта, справа, темноволосая — моя тётка, а другая — мать.
В позолоченных рамах я увидела двух красавиц, одна из которых была изображена с изумительными зелёными серьгами на фоне волос цвета воронова крыла, вторая, может быть даже более красивая, была совершенно седа, хотя так же молода и стройна, что и первая. На руке её был нарисован перстень с дорогим сардониксом, в нём я узнала головку того самого ключа, который сейчас находился у меня на пальце. Оба портрета были подписаны одним художником — Марио Маскарелли.
Между тем нас никто не встречал. Напрасно я с нетерпением оглядывалась, ожидая увидеть его мать, госпожу Катену, или хотя бы тётку. Нет, никто не появился. Мозаичный пол из дерева и кости и инкрустированные двери привели нас в комнату на втором этаже, а потом в маленькую домашнюю церковь, которая находилась над входом в дом. В полумраке церкви, стоя на коленях, молилась какая-то старуха. Я подумала, что, может быть, это его мать или тётка, но, когда спросила его об этом, он сладко улыбнулся:
— Да нет, это Селена, наша старая служанка.
В третьей комнате я увидела поясные портреты тех же двух красавиц, чрезвычайно похожих друг на друга. На тёткином портрете была изображена гитара, а на портрете матери одна из церквей Котора. На заднем плане и того и другого портрета виднелись сценки которского карнавала. Тут он сказал, что тётка завещала его будущей избраннице свои драгоценные серьги.
— Правда, при одном условии, — добавил он, — моя возлюбленная должна уметь играть на гитаре. Судя по всему, серьги предназначаются тебе.
Тогда я спросила:
— Где они?
Он ответил, что они давно мертвы.
— Разве серьги могут умереть? — удивилась я, на что он опять улыбнулся и вынул из кармана пару чудесных серёг итальянской работы, похожих на две зелёные слезы. Это были те самые серьги, которые я видела на портрете его тётки на лестнице.
— И мама, и тётка давно умерли, — добавил он. — Мать я едва помню, а тётка была мне вместо матери. Ты видела, как красивы были обе…
Я принялась извиняться, он вдел серьги мне в уши, поцеловал меня, и мы продолжили осматривать дом. В одной из комнат я обнаружила две постели — мужскую и женскую. Мужская постель была повернута в сторону севера, женская — в сторону юга. Мужская была узкой койкой, взятой, видимо, с какого-то судна. Женская представляла собой огромную кровать из кованого металла, опиравшуюся на шесть ножек и украшенную латунными шарами. Она была такой высокой, что на ней можно было накрывать ужин, как на столе. Зелёные серьги у меня в ушах вдруг начали источать аромат. Он немного напоминал тот самый его сладковатый немой аккорд.
— Что это за кровать? — спросила я его, показывая на предмет из кованого железа.
— Это кровать на три персоны. Третья персона всегда её покидает.
— Как так?
— Очень просто. Когда женщина забеременеет, из её кровати исчезает муж. Когда ребёнок подрастет, он покидает постель, и в неё возвращается муж или приходит любовник. Если постель покинет жена, туда вселяется любовница. И так далее…
У одного из столов мы стоя перекусили. С невероятной проворностью пальцев и скрытой быстротой движений он подал мне «мицву» — еврейский сыр в форме карандаша, завернутого в серебряную фольгу, и медовую ракию, которая пахла воском.
Утро в Которе всегда солёное, светает здесь после завтрака… Почти ежедневно он довольно рано отправлялся в то или иное учреждение разбираться со своими документами на право собственности. Вёл он себя совершенно непредсказуемо. С жителями Котора говорил по-итальянски или же брал с собой старую Селену, чтобы она переводила. По вечерам в маленьких ресторанчиках заказывал ужин по-итальянски. Каждое воскресенье мы ходили в церковь. Селена и я в католический кафедральный собор Святого Трифона, а Тимофей в православный храм Святого Луки. Потом мы все вместе шли пить кофе в кофейню на Оружейной площади. Как-то раз он отвёз нас на другой берег залива в Столив, где стояла церквушка, одна половина которой относилась к восточно-христианскому обряду, а другая принадлежала римско-католической церкви. В тот день я нашла в доме веер его матери. На веере было написано мелким почерком:
«
Как-то утром мы вдвоём с Селеной сидели за завтраком. Она подала на стол немного угря, зажаренного на молоке, и зелёный салат, на который дала упасть единственной капле солнца, имевшейся у нас в доме. На руках её были старые чулки, которые она носила вместо перчаток. Из них высовывались пальцы.
— Я видела в доме прекрасные портреты. Вы знали этих женщин? — спросила я её по-итальянски, на этом языке она говорила лучше меня.
Селена обнажила зубы, разрушенные бесчисленными волнами сербских и итальянских слов, которые десятилетиями обгладывали, облизывали, полировали их во время приливов, повторявшихся в одном и том же рту с умоисступляющим постоянством. Неожиданно она произнесла:
— Берегись, деточка, женщина может состариться в одно мгновение, даже когда лежит под мужчиной… А эти картины… Нехорошо им висеть там друг против друга. Ни той ни другой это бы не понравилось. Ни Анастасии, ни Катене.
— Почему?
— Тимофей тебе не рассказывал?
— Нет. Я была уверена, что обе они ещё живы, и считала, что мы приехали сюда, чтобы он познакомил меня с ними. Теперь-то мне ясно, что я ошиблась.
— Их давно уже нет в живых. У Тимофеевой матери, Катены, когда она вышла замуж в этот дом, были такие же волосы цвета воронова крыла, как и у её сестры Анастасии, которую она привела с собой. Они были очень похожи друг на друга. Правда, их отец, грек, богатый купец, который постоянно переезжал с места на место, воспитал Анастасию в Италии, а её сестру Катену в Греции, в Салониках.
Я хорошо помню, что у госпожи Катены был прекрасный голос, который, как пламя в камине, постоянно менялся. Утром, стоило ей выйти на солнце, ока начинала петь. Будто бы грела свой голос на солнце. По вечерам было слышно, как она тихо поёт в постели своего мужа. Это было удивительное пение, прерывавшееся вздохами и всхлипываниями. Но меня они обмануть не могли. Я быстро поняла, в чём дело. Господин Медош любил, чтобы его жена пела над ним, пока они наслаждаются в постели. Иногда он требовал медленных, тихих напевов вроде «День мой дважды смеркается…» или «Тишина такая, как тогда, когда синие цветы молчат…», где каждый стих походит на морскую волну. Кажется мне, что в тот вечер, когда зачали Тимофея, она простонала: «В рубашке тихой завтрашних движений…»
А её старшая сестра Анастасия всё это время сидела в своей комнате с чётками в руках и слушала. Но и она не могла меня обмануть. Я тогда была молода, и мои чувства были чуткими, как борзые. Чётки ей нужны были не для молитвы. Поэтому она никогда и не носила их в церковь. Она сидела в темноте и, перебирая чётки, вспоминала всех своих возлюбленных, тех, что остались в Италии. Каждая янтарная бусина носила какое-нибудь имя. Имя одного из её любовников. А у некоторых имён пока не было. Они ждали имён, которые должно было подарить им будущее. И надо сказать, ждали недолго. Да это и неудивительно. Глаза у Анастасии были как два перстня. Тогда я ещё прислуживала не ей, а мужу моей госпожи, господину Медошу, но все знают, что было потом.
— Я не знаю. Расскажите.
— Госпожа Катена, мать Тимофея, погибла на дуэли.
— На дуэли! Во второй половине двадцатого века? С кем?
— С другой женщиной, которая хотела отнять у неё любимого.
— Господи Боже! А известно ли что-нибудь об этой другой женщине?
— Конечно известно, ты носишь её серьги, так что опять всё остаётся в семье. И раз уж обе они давно покойницы, об этом можно теперь рассказать…
— Это не так, — резко возразила я, — счастье не передаётся по наследству, его нужно строить: камень на камень. Впрочем, гораздо важнее то, как ты выглядишь, а не то, счастлив ли ты…
На следующий день я обнаружила в одном из выдвижных ящиков пару шёлковых перчаток, причём в одной из них оказался флакончик с ароматическим маслом. На пузырьке было написано что-то непонятное: «Io ti sopravivro!»
— «Я переживу тебя!» — перевела мне Селена надпись на флакончике.
Понюхав, я узнала этот запах, так иногда пахло от Тимофея. И он, и тётка Анастасия пользовались одними и теми же духами. Я ничего ему не сказала. Но он, казалось, что-то почувствовал:
— Тётка, конечно же, была бы счастлива, если бы моя девушка носила её шубы и платья. Всё это сейчас здесь. Я думаю, на тебе её вещи сидели бы очень хорошо, у вас одинаковые фигуры. Кстати, в этом мы убедились ещё в Париже…
После этого мы принялись рыться в сундуках и шкафах старого здания. Дом оказался набит великолепными вещами, хранившимися в полуразвалившихся сундуках, которые их бывшие хозяева, моряки, привозили из далеких путешествий. Обследуя дом, мы натыкались то на огромный комод, то на дорожный сундучок, а то и на судовой сейф, опоясанный стальными полосами и снабжённый дубровницкими замками. Один сундук, наполненный тёткиными вещами, он возил за собой из Италии в Париж, а из Парижа сюда. Именно из него он вытащил и предложил мне надеть шубу из меха полярной лисы… Сидела она на мне великолепно.
— Она твоя, — шепнул он и поцеловал меня.
После этого он подарил мне дюжину тёткиных перчаток, без пальцев и с пальцами, таких тонких, что на них можно было сверху надевать кольца. Ещё я получила в подарок от Тимофея крупный серебряный перстень для большого пальца ноги и надевала его всегда, когда ходила босая.
— Когда придёт время, я подарю тебе и новые духи. Пока ещё рано.
Мне было интересно с Тимофеем. Ты знаешь, Ева, как я непрактична в домашних делах. Здесь, в Которе, он стал учить меня разным вещам. Научил есть двумя ножами, красить арабскими красками боковые части ступней, а губы специальным чёрным лаком для губ. Это мне безумно идёт. Начал давать мне уроки кулинарии. У меня просто волосы на голове дыбом встали, когда он научил меня варить суп из пива с травами и готовить заячье мясо в соусе из красной смородины, а потом и устриц St. Jacques с грибами. Я прилежно выучилась всему этому, но приготовление еды по-прежнему предпочитала доверять Селене. Тимофей был несколько разочарован. Когда я как-то раз спросила его, где в Которе можно найти хорошего парикмахера, он усадил меня на диван, взял вилку и нож, в мгновение ока постриг и тут же, на диване, овладел мною, даже не дав мне посмотреть на себя в зеркало. Между прочим, с новым пробором, который он мне сделал, я в зеркале казалась себе вылитой тёткой Анастасией.
«Интересно, кого он на самом деле здесь заваливал — меня или её?» — подумала я.
Самыми приятными были вечера. Тунисский фонарь, стоило его зажечь, расстилал по потолку пёстрый персидский ковёр. Вечерами нашим зрением становилась душа, а слухом — мрак… Сидя в саду, находившемся за домом, на уровне второго этажа, мы щурились в темноту и ели виноградарские персики, пушистые, как теннисные мячи. Когда от него откусываешь, кажется, что кусаешь за спину мышь. Здесь, на возвышении, среди высокой травы росли фруктовые деревья, лимоны и горький апельсин. Над нами сменяли друг друга ночи — каждая из них была глубже и просторнее предыдущей, а за стеной сливались вместе звуки волн, мужской и женский говор. Каменное эхо из города доносило до нас звук стекла, металла и фарфора.
Однажды утром я сказала ему:
— Этой ночью я видела тебя во сне. Ты когда-нибудь занимаешься любовью со мной во сне?
— Да, но это не я.
— А кто?
— На этот вопрос нет ответа. Мы не знаем, кто видит наши сны.
— Не пугай меня! Как это — нет ответа? Кто даёт ответы?
— Нужно слушать воду. Только когда вода произнёсет твоё имя, узнаешь, кто ты… А во сне ты вовсе не тот, кто видит сон, ты другой, тот, кого видят. Потому что сны служат не людям.
— Кому же?
— Души пользуются нашими снами как местом для передышки в пути. Если к тебе в сон залетит птица, это означает, что какая-то блуждающая душа воспользовалась твоим сном как лодкой для того, чтобы переправиться через ещё одну ночь. Потому что души не могут плыть сквозь время как живые… Наши сны — это паромы, заполненные чужими душами, а тот, кто спит, перевозит их…
— Значит, — задумчиво заключила я, — нет старых и молодых снов. Сны не стареют. Они вечны. Они единственная вечная часть человечества…
Помню, в другой раз, на Иванов день, когда время, по словам Тимофея, три раза останавливается, я украдкой наблюдала за ним. Он лежал в постели и смотрел в потолок, задрапированный моими пёстрыми юбками, развёрнутыми во всю ширину наподобие вееров. И тут я почувствовала, как странно от него запахло. Потом я увидела, как он нагим осторожно прокрался в ночь, на опустевший берег под рощей и вошёл в тёплое море. Проплыв немного, он перевернулся на спину, раскинул в стороны руки и ноги, изо рта его показался огромный язык, которым он облизал себе нос, как это делают собаки. Только тут я увидела, что он возбуждён и, как рыба, поминутно выныривает из волн. И снова вспомнила, как он учил меня гадать, глядя на мужской орган. Женщины, умеющие так гадать, могут предсказывать, забеременеют они или нет. Он неподвижно лежал в солёной морской влаге, позволив течениям и волнам баюкать его член и подобно женской руке, руке сильной любовницы, выжимать из него семя. Наконец я увидела, как он выбросил икру в море и заснул на волнах прилива, которые несли его в сторону Пераста…
Как-то раз мне, уставшей от блуждания по огромному дому, показалось, что седой портрет матери Тимофея, госпожи Катены, странно смотрит из своей рамы. Более странно, чем раньше. Были сумерки, в небе смешались птицы и летучие мыши, а ветер «юго» неожиданно врывался в комнаты и вздымал края половиков.
В доме, а точнее, между мной и Тимофеем продолжала сохраняться напряжённость. Он по-прежнему вёл себя так, будто познакомился со мной в тот день, когда я с гитарой появилась в его квартире, чтобы давать уроки музыки. Можно было подумать, будто не я в греческих тавернах ногой расстёгивала его штаны.
«В этом доме придётся мне вилкой суп хлебать, — подумала я испуганно и спросила себя: — Неужели это возможно, что он не узнал меня?» Ты меня любишь? — спросила я.
— Да.
— С каких пор? Ты помнишь, с каких пор?
Он показал мне через окно на горы над Котором.
— Видишь, — сказал он, — наверху, на горах, лежит снег. И ты думаешь, что там лишь один снег. Но это не так. Там три снега, причём это можно ясно увидеть и различить даже отсюда. Один снег — прошлогодний, второй, тот, что виднеется под ним, позапрошлогодний, а верхний — снег этого года. Снег всегда белый, но каждый год разный. Также и с любовью. Не важно, сколько ей лет, важно, меняется она или нет. Если скажешь: моя любовь уже три года одинакова, знай, что твоя любовь умерла. Любовь жива до тех пор, пока она изменяется. Стоит ей перестать изменяться — это конец.
Тогда я вставила в автоответчик крохотную кассету, которая стояла в моём парижском телефоне, и пустила её. Послышался хриплый мужской голос, звучавший с огромного расстояния:
«Последние три ночи в Боснии я провёл на чердаке пустого сеновала, внутри которого я укрыл танк и разместил своих солдат…»
— Ты узнаёшь, кто это говорит? Неужели не можешь узнать свой голос из Боснии? — спросила я, но он молчал.
С отчаяния мне пришла в голову пугающая идея, от которой я, несмотря на страх, не имела сил отказаться. Я сказала Селене, что завтра собственноручно приготовлю на ужин зайчатину в соусе из красной смородины. Служанка посмотрела на меня с изумлением и отправилась покупать всё необходимое для этого. Перед ужином я шепнула Тимофею, что будет означать для нас в постели появление в этот вечер на столе зайчатины. И выполнила своё обещание. С тех пор он внимательно следил за блюдами, которые я ему готовила, и ждал вечера с блеском в глазах. А как-то утром подарил мне целую лодку цветов. Их аромат заглушал запах соли и моря. Дни шли за днями, прекрасные и солнечные, мы купались, ели рыбу, зажаренную в раскалённом масле, собирали мидий. Как-то раз Тимофей порезал краем ракушки средний палец на левой руке. Я тут же высосала кровь, и всё быстро прошло. Я ела инжир из его руки, и плоды пахли теми же самыми странными духами. Вдохнув их, я как бы начинала слышать, что думает Тимофей. Тут-то меня и осенило: он был занят продажей старого дома. И я сказала себе: «Тебе-то что за дело? Ударь вилкой о ложку и пой! Важен не дом, а Тимофей. Если это вообще он». От этой мысли меня обдало холодом.
Когда он уходил куда-нибудь по этому или другому делу, я по-прежнему слонялась по пустым комнатам. На одной из полок с постельным бельём я наткнулась на чудесный предмет из отполированного дерева и жёлтого металла. Это была старинная шкатулка для письменных принадлежностей, какими когда-то пользовались в долгих плаваниях капитаны. В шкатулке лежал старый судовой журнал, к моему удивлению совсем чистый. Я положила в неё всякие свои мелочи, письма и открытки, а также подарки, которые получила от Тимофея. В те дни я нашла на дне одного сундука янтарные чётки и старинный корсет из белых кружев. Он был прошит золотой нитью и застёгивался на стеклянные пуговицы. Это был корсет его тётки с монограммой «А». Усиленный рыбьими костями, он относился к тем моделям, которые можно надевать или поверх трусиков, или без них, а чулки пристёгивать с помощью резиновых застёжек. Я взяла его себе, решив сделать Тимофею сюрприз.
В тот вечер я приготовила Тимофею устрицы St. Jacques с грибами, а после ужина слегка надушилась его духами «Переживу тебя» на запястьях и за ушами. Я слушала, как снаружи дует «юго», как где-то за каменной стеной хохочет женщина. Сквозь её смех пробивался голос Тимофея. Он пел ту песню, которой научила его я, если, конечно, он не знал её прежде:
Потом он пошёл чистить зубы мёдом. Когда он лёг в огромную женскую постель, в постель для трёх персон, появилась я, и на мне не было ничего, кроме корсета его тётки Анастасии. Он лежал обнажённый, мы смотрели друг на друга как зачарованные, его член был каким-то четырёхгранным и походил на огромный нос с двумя лихо закрученными усами под ним. Я обошла вокруг и легла к нему, и, когда моя страсть уже подбиралась к самому пику, я закинула голову и чуть не потеряла сознание от страха: перед моими глазами в золотой раме предстала одетая в один лишь корсет и с зелёными серьгами в ушах его черноволосая тётка Анастасия, правда, картина слегка подрагивала в любовном ритме. Это было зеркало, укреплённое над кроватью, в котором я не узнала себя.
Но пик наслаждения приходит неумолимо, и движение к нему, однажды начавшееся, не остановишь.
В тот миг, когда он выбросил семя и оплодотворил меня, я полностью поседела, на глазах у него превратившись в другую женщину по имени Катена, в то время как черноволосая красавица Анастасия навсегда исчезла из зеркала, из кровати на три персоны и из действительности…
Это выглядело так, будто меня оплодотворила его мать.
Несколько дней я пролежала в шоке, Селена безрезультатно раскатывала тесто для пончиков с крошёной брынзой, от которого растут волосы и грудь. Моя голова по-прежнему оставалась седой. Я избегала зеркал. Как-то раз я вышла на берег и посмотрелась в воду. Я была беременна. И теперь наконец-то решилась спросить его:
— Неужели ты меня забыл? Ты что, правда думаешь, что я учительница музыки? Когда ты прекратишь притворяться?
А он ответил:
— Я продал дом. И уезжаю из Котора. Поедешь со мной?
— Сделал мне ребёнка, а теперь спрашивает, поеду ли я с ним?
— Поэтому и спрашиваю.
— Не поеду! Не поеду, пока не признаешься, что в Париже ты всё это специально подстроил. Ты заплатил за объявление, в котором были точно описаны и мои волосы, и вся моя внешность! Признайся, что потом ты вырезал это объявление из газеты и сам положил его в мой почтовый ящик на улице Filles du Cal-vaire! Когда ты признаешься, что мы вместе с тобой учили математику в моей квартире в Париже? Когда признаешься, что писал мне письма с войны, из Боснии? Когда признаешься, что из Италии наговаривал на мой автоответчик сообщения длиной в несколько часов? Когда признаешься, что постоянно пытаешься усвоить седьмой урок своего курса «Как быстро и легко забыть сербский»? Когда признаешься, что тебе известно, кто я такая?
Он посмотрелся в воду под Западными воротами Котора и бросил:
— Ты и сама не знаешь, кто ты такая…
— Но ты не ответил мне. Посмотри на меня! Неужели ты не узнаёшь меня, любовь моя, пусть даже я и поседела? Неужели же ты не любил меня в Греции на спине белого быка?
Вместо ответа он протянул мне маленькую коробочку в форме деревянной колокольни, внутри которой был стеклянный пузырёк.
— Что это такое? — спросила я.
— Называется «Роза Кипра» — «Rose de Chypre». Тот, кто умеет читать запахи, прочитает и этот и узнает, что любовь длится столько же, сколько сохраняется запах в этом пузырьке. Это ароматическое масло, которым пользовалась моя мать Катена. Ты заслужила его, как только поседела. А поседела ты оттого, что они, обе эти женщины, боролись за тебя. Мне было интересно узнать, какая из них перетянет тебя на свою сторону. И именно та, что была твоей, потеряла тебя. Потеряла тебя тётка Анастасия, которая, даже ещё не зная тебя, так боролась за тебя заранее, в Италии. А завоевала тебя, причём одним махом, женщина из Салоник, моя мать Катена.
— О чём ты говоришь?
— Пытаюсь ответить на твой вопрос, знаю ли я сам, кто я такой.
— Мой вопрос был другой: помнишь ты меня или не помнишь? Я могу напомнить тебе. — Тут я вынула из кармана клубок тёмно-красной шерсти. — Тебе знакомо вот это?
— Никогда в жизни не видел.
— Да неужели?
Тут я размотала клубок, и в самой глубине его оказалась записка с номером телефона, который он мне послал и которым я не захотела воспользоваться,
— Ты знаешь этот номер телефона? Здесь записка с номером твоего телефона. Такой же, как в объявлении, по которому я тебя нашла. Теперь ты признаешься в том, кто ты такой?
Будто бы переломив что-то внутри себя, он наконец сказал:
— Ну что ж, давай попробуем ответить на твой вопрос… Помнится мне, — продолжил он, — в трудные периоды жизни я забывал имена мужчин, женщин и детей, окружавших меня. Тогда я пользовался одной хитростью. Для того чтобы не потерять их навек, я записывал эти имена на воде. Может быть, вода ответит на твой вопрос.
— Вода? Ты издеваешься?
— Вода может научиться говорить. Если застать её врасплох, пока она не спит. Потому что вода умеет и спать, и говорить. Как человек. Или, лучше сказать, как женщина. Я могу научить её выговорить какое-нибудь имя.
— И что же, заговорила твоя вода?
— Нет. Она не может выговорить твоё французское имя. Вода вообще не умеет говорить по-французски. А эта вода не может выговорить и моё имя.
— И что ж ты теперь будешь делать? — спросила я и поцеловала его в плечо.
— Ничего. Я согласился на то, чтобы вода дала тебе другое имя. Какое-нибудь такое, которое она сможет выговорить.
— А твоё? Тебя вода тоже окрестила?
— Да, и сейчас ты это имя услышишь. Я научил воду произносить его.
Тут мы спустились с моста к воде, он сдвинул с места один из камней и сказал:
— Доброе утро, вода моя дорогая!
Вода издала такой звук, будто она лакает, пьёт. Потом пучина внятно произнёсла моё тайное имя, которое стегнуло меня, как запах огня. Вода сказала:
— Европа.
— А твоё имя? — испуганно спросила я Тимофея.
Он сдвинул с места другой камень и прошептал:
Вода отозвалась и на это. Она составляла слово. Это было совсем ясно слышно. Она пыталась выговорить имя. Его тайное имя.
— Балканы, — сказала вода.
— Что это значит? — спросила я Тимофея.
— Это значит, что свой седьмой урок я выучить не сумел, — ответил он.
И тут Тимофей Медош предстал передо мной таким, будто я увидела его впервые в жизни. Его взгляд зарос лишайником, бурьяном и плесенью. Казалось, ему больно смотреть. Я обнюхала его. От него совершенно ничем не пахло. Ни лицо, ни волосы, ни рубашка — ничто не имело запаха. Не пахло ни потом, ни мужчиной, ни женщиной…
— Прекрасно, душа моя, — сказала я ему, — теперь нам снова ясно, кто есть кто в этой истории. И теперь настал момент, чтобы из этой кровати на три персоны исчез ты, потому что скоро появится ребёнок…
Я твердо знала, что мне делать. Я вернула Тимофею все его подарки, сварила ему суп из пива с травами и покинула его навсегда. Из особняка Врачей я не взяла ничего. Даже свои мелочи и вещицы, которые находились в капитанской шкатулке.
Так закончилась моя «Тропинка в высокой траве». В тот же день я одна вернулась к себе домой в Париж.
Если полностью вытащить из ящика для письменных принадлежностей внешний, выдвижной, ящик, засунуть руку в его утробу и нащупать там него, на ощупь напоминающее кусок картона. Извлечённый на свет божий, этот предмет окажется довольно большого размера фотографией, наклеенной на картон и согнутой пополам, в результате чего она почти переломилась. Это фотография молодой женщины в длинном золотистом платье, из-за спины которой выглядывает какой-то ребёнок. Ещё на фотографии имеется довольно длинная надпись, заканчивающаяся именем ????????:
Надпись сделана на оборотной стороне фотографии. Так как там не хватило места для всего, что хотел сообщить подписавшийся, продолжение он перенёс на поля своего текста, двигаясь по кругу в направлении, противоположном ходу часовой стрелки:
Я, тот самый человек, который когда-то купил ящик для письменных принадлежностей, однажды снова встретил того, кто мне его продал. Дело было этой зимой в Которе. Дул «юго», принёсший сумрак более долгий, чем ночь; дождь не давал никуда выйти после ужина. Я сидел в холле, когда послышалась музыка. Кто-то поставил кассету с песней «В рубашке тихой завтрашних движений…». Я вспомнил, что и в ящике для письменных принадлежностей эта мелодия предвещает «юго». Привлечённый песней, я встал и подошёл к стойке бара. Передо мной стоял официант из Будвы. Лицо его было серебряным и неподвижным. Теперь он работал здесь.
— Добрый вечер, Ставро, ты меня помнишь? Сможешь ли ты смешать для меня вино с водой по-гречески? Только смотри, чтобы воздух не попал в бокал, пока наливаешь!
Ставро, казалось, обрадовался шутке, он сказал:
— Добрый вечер, господин М. Добро пожаловать! Какая непогода! Сегодня ночью даже рыбы плачут… Сейчас я вас обслужу.
И поставил на стол бокал белого вина, смешанного с водой.
— Могу ли я у тебя кое-что спросить, Ставро?
— Я не запрещаю. И Бог через купину спрашивал, да мы не ответили.
— Скажи мне, как к тебе попал ящик для письменных принадлежностей, тот, который ты мне продал?
На лице Ставро заиграла твёрдая мужская улыбка. Некоторые улыбки могут подолгу жить на лицах мужчин и женщин, не исчезая столетиями. Они даже достаются в наследство следующим поколениям. Улыбка на лице официанта насчитывала по крайней мере несколько веков.
— У меня и сейчас найдётся кое-что на продажу, — процедил он. — Лекарство от старости. Вам могу дать в кредит.
— Что это за лекарство от старости, Ставро?
— Все мы больше печёмся о желудке, чем о душе. Поэтому каждый вечер нужно встать возле открытого окна, чтобы изгонять из себя дьявола. По десять раз. Это нетрудно, просто надо уметь. Носом вдохните столько, сколько сможете, — на каждую Божью заповедь по одному вдоху, а потом выдохните ртом весь воздух из всего тела, до самого желудка. Когда у вас изо рта выйдет какой-то незнакомый, тяжёлый запах, дело сделано. Это запах дьявола. Значит, он выходит. Его изгнали прекрасные запахи Божьих заповедей. Вот так выдыхайте каждый вечер десять раз, пока не появится запах дьявола, и получите жизни на десять лет больше…
— Прекрасно, Ставро, но мне по-прежнему очень хотелось бы узнать, откуда ты взял тот ящик.
— Эх, господин мой, в жизни всегда знаешь, где посеял, и не знаешь, где пожнёшь. Но клянусь Господом, дело было не так, как вы, господин, думаете.
— А откуда ты знаешь, что я думаю?
— Мне ли не знать, где чёрт женится? Это моя работа, подливать и угадывать, что клиент думает.
— И что же я думаю, Ставро?
— Господин думает, что я не умею смешивать вино с водой по-гречески. Ведь так, скажите откровенно?
— Да, Ставро, именно так я и думаю. Не умеешь. Но это не беда. И всё-таки, скажи мне, ты знал владельца того ящика? Не родственник ли он тебе?
Губы у Ставро покраснели, и на них заиграла роскошная женская улыбка. Ещё более старая, чем та, мужская. Он оскалил все зубы и ещё один в придачу и жалобным голосом сказал:
— Нет у меня больше ни родных, ни близких. Всех, господин М., всех унесла война. Время потекло вспять, и пришли последние годы, злые и опасные.
— Так откуда ты знал хозяина?
— Как откуда, господин М.? Как мне его не знать, когда я ещё в Боснии хотел застрелить его? Но не попал.
— Промахнулся?
— Я никогда не промахиваюсь, господин М. Я стрелял через воду, вот пуля до него и не долетела. Его спасла вода.
— А ящик, он к тебе как попал?
— Из воды, господин М. И меня вода удостоила чести — жизнь спасла, вот откуда. Я плавал барменом на греческом судне «Исидор», и однажды вместе с этим ящиком на борт к нам поднялся его хозяин. Был он, я бы сказал, со странностями. Из тех, что на свадьбу приходят со своим куском хлеба. Он умел только три вещи: в себя, на себя и под себя. А как судно бросит якорь, обует сапоги — один красный, другой чёрный — и сходит на берег гулять и на деньги играть. Он на небе видел такие звёзды, что нам и не снились. Слышал я и его последние слова, да только не понял их. Он сказал: «Это падший ангел! Нам конец». Когда наше судно разбилось, его чем-то ударило, и он исчез в волнах, а я вцепился в какой-то деревянный предмет. И только когда волны выбросили меня на берег, я увидел, что держу капитанский ящик. Со временем я постепенно узнал и кому он принадлежал, и некоторые другие подробности, которые можно было узнать…
Тут улыбка на лице Ставро неожиданно снова изменилась. Вместо женской вернулась та самая, твёрдая, мужская, как будто выкованная из серебра, и он добавил:
— Вы, господин М., наверняка сейчас думаете, что пришло время расплатиться за вино.
— Точно, Ставро.
— Э-э, видите ли, господин М., это не так. Я ваш должник, а не вы мой.
— Как это?
— Кто победил, тому и венец. Когда я в прошлый раз продал вам ящик, вы, верно, подумали, уж вы меня извините, что я вас обобрал, взял гораздо больше, чем следовало. Ну, скажите по душам, ведь так?
— Да, Ставро, я именно так и подумал: «Уж больно много он с меня содрал».
На эти слова Ставро вытащил из кармана пятьсот марок и над моим бокалом протянул их мне.
— Это ваше, господин М. То лишнее, что я с вас взял. Я брал в долг. Теперь возвращаю долг и мы квиты… — Заметив на моём лице удивление, он добавил: — Хотите, я вам скажу, что вы сейчас думаете, господин М.? Сейчас вы думаете, что теперь вы ободрали меня как липку. Ну, так и думаете?
— Точно, Ставро, именно так.
— И опять это неверно.
— А что же верно, Ставро?
— Вот, послушайте. Недавно приезжала в Котор одна дама с маленьким ребёнком, разузнавала про то кораблекрушение. Иностранка, молодая, но совершенно седая, мне показалось, француженка. По-нашему не знает ни слова; если бы не умела по-французски, пришлось бы ей мычать или блеять. Её послали ко мне вместе с переводчиком. Она пожаловалась, что к ней в сон залетают птицы, и заплатила мне за ящик пятьсот марок.
— А что же ты ей ящик-то не продал?
— Она дала мне деньги не потому, что хотела купить его, а для того, чтобы я передал его вам.
— Заплатила за то, чтобы ты передал ящик мне?
— Да, она сказала, что покойный хозяин ящика знал о вас.
— И что же ты сделал, Ставро?
— Взял деньги и пообещал ей выполнить то, что она просила, но это мне не удалось.
— Почему?
— Потому что он уже и так был у вас. К тому моменту я вам его уже продал. А теперь возвращаю вам и эти женские деньги.
— Но как вы с ней, с разных концов света, именно меня нашли себе в покупатели?
— Что значит как, господин М.? Просто нам известно, что вы думаете, вот как.
— Что же я думаю, Ставро?
Улыбка на лице Ставро изменилась ещё раз. Теперь вместо мужской, более молодой, и женской, более старой, на нём заиграла какая-то третья, бесполая, и он сказал:
— Ну, господин М., вероятно, думает и о ящике, и обо всём этом что-то написать…
(Дополнительная глава из романа «Ящик для письменных принадлежностей»)
Это, насколько нам известно, последние слова Тимофея Медоша.
Мне, из той эры, которая больше не его эра Рыб, остаётся только догадываться, при каких обстоятельствах была произнесена эта фраза в прошлом, XX веке, и прошлом тысячелетии. В то время, беспокойное и противоречивое, вести о судьбе Тимофея Медоша приходили из необузданных источников и бывали всё реже. По одной из них, Тимофей не утонул, но вода выбросила его на сушу. На узком пограничном перешейке он попал в засаду, был взят в плен, похищен или каким-то третьим способом принуждён в известное время опять оказаться в Боснии. Я до сих пор не знаю, на чьей территории его заставили находиться — мусульманской, хорватской или сербской. Кто он, установить было легко. И вся дальнейшая история выглядит как испытание, которому подвергла Тимофея некая мощная организация. Было, как было; всё, что сейчас, после столь долгого времени, можно предугадать о его дальнейшей участи, таково.
Его поместили в доме, по которому он мог свободно двигаться, накормили его сыром и орехами. О нём заботились двое слуг с бубенцами вместо серёг в ушах. Его провели в комнату, где он будет жить. Это была треугольная комната. На северной стене находился балкон.
В доме, кроме него самого и сторожей, был ещё кое-кто. Малюсенькая «карманная» собачка. Она была ещё совсем щенком, но постоянно чуяла опасность. В комнате, кроме балконной и входной дверей, была и третья, маленькая. Щенок особенно боялся этой третьей двери. Словно от неё исходила та греческая «высшая степень страха».
Тимофей обычно сидел на балконе, смотрел на боснийские горы и грел босые ноги, держа их на спине пёсика, свернувшегося клубком под скамейкой. Он глядел на вершины и долины и видел, что в горах на различной высоте всегда разное время дня и года. Можно было ясно видеть, где светает, где властвует весна, где вечереет, а где в вышине веет снег. Но всё это отливало опасностью, которая разрасталась из треугольной комнаты, или входила в неё неизвестно откуда, — опасностью, на которую щенок тихо рычал.
На следующий день, на рассвете, когда дождь плевал в глаза и рот, а ветер мог и рубашку разорвать, за Тимофеем пришли слуги с бубенцами в ушах. За спиной они держались своей левой рукой за локоть правой. Они отвели его в соседнее здание, в такое длинное помещение, что слово, сказанное на одном его конце, забылось бы, пока достигло другого конца. Вдоль помещения тянулся стол, полный блюд с рыбой и фруктами, а за столом сидели два человека с изношенными лицами. Оба внимательно смотрели на приведённого юношу. Перед ними на столе было что-то, завёрнутое в белую рубашку.
— Царскую тайну хорошо хранить, — сказал Тимофею один из двоих за столом, когда слуги с бубенцами вышли. И рассказал, что от того потребуется.
— Мы ожидаем, что вы запомните одно имя и воспользуетесь языками, которые вам известны, ведь оно будет сказано на французском, греческом, английском, итальянском, сербском…
— Я не знаю сербского… — бросил Тимофей, на что два человека за столом улыбнулись.
— Перейдём к делу, — сказал второй. — Есть на свете имена, которые запрещены. О них лучше говорить как можно меньше, и то лишь когда нужно. Лучше считайте, что такое имя тяжело, как река Дрина, что от него пламя свечи делается голубым. Такое имя может быть жёрдочкой, переброшенной из одного мира в другой, может стать прозвищем смерти. Но кто его знает? Это имя не для произнесения, не для написания, и тем более не для чтения. То, о котором мы вам говорим, никогда не было ни записано, ни прочитано вслух. Но по определённым причинам это запрещённое имя сейчас будет вам сообщено. Это имя, в сущности, никто не знает, не знаем его и мы двое — те, что должны вам его передать. Оно — великая тайна и будет доверено вам на сохранение и открыто особым способом, но вы, разумеется, не смеете ни при ком его упомянуть, или, тем более, его записать. За это, сами понимаете, вы отвечаете головой.
И тогда они сообщили ему имя.
Сначала один из тех двоих подошёл и шепнул на ухо Тимофею свою половину имени. Ведь два человека в зале знали каждый только по половине того имени, о котором шла речь.
— Вы поняли и запомнили? — спросил он, но, прежде чем услышал утвердительный ответ, приставил кисть правой руки ко рту и поднял вверх указательный палец левой.
Потом второй вынул из кармана кусок верёвки и спросил Тимофея, умеет ли он читать морские узлы. Когда Тимофей ответил «да» (что было только ради порядка, ведь человек знал его ответ заранее), тот сообщил Тимофею другую половину имени, завязывая морские узлы.
— Вы поняли и запомнили?
— Да, — ответил Тимофей.
На этом всё кончилось.
В треугольной комнате Тимофея ждали перемены. В его распоряжение был дан компьютер, снабжённый электронными словарями и энциклопедиями на компакт-дисках. Были там английский «Spelling», французский «Hugo», американская энциклопедия «Encarta» и энциклопедия «Британника», а из словарей — «Bookshelf». Имелся и книжный шкаф, полный книг на родном и иностранных языках.
Это было ещё не всё. Поутру за ним опять пришли слуги с бубенцами в ушах и привели его в тот длинный зал, из которого те двое людей словно и не выходили. Перед ними на столе опять лежало что-то, завёрнутое в рубашку. Тут один из двоих указал подбородком на сверток. Похоже было, что его тошнит от того, на что он указывает.
— Сейчас очередь этого, — сказал он Тимофею.
Второй размотал рубашку — в ней оказалась тетрадь в сафьянном переплёте. Потом добавил:
— В тетради что-то написано, может быть, послание. Это от особы, чьё имя вы уже слышали. Неизвестно, на каком языке оно написано. И неизвестно, что… Ведь тетрадь никто до сих пор не открывал. Вы будете первым. И передадите нам то послание из тетради, переведёте то, что там говорится, на все языки, которые знаете и которые мы вам здесь перечислили. Чтобы ни крупицы смысла не пропало…
Два человека встали, завязали рукава рубашки, в которую была обернута сафьянная тетрадь, и отдали её в руки Тимофею. Казалось, эти люди брезгуют ею. Будто эта вещь в свёртке заразная.
— Возьмите тетрадь. Она для вас — единственная возможность спастись. Не нужно вам говорить, что наше око не дремлет, даже когда вы спите. Мы знаем, что вы, думая о будущем, всё ещё боитесь прошлых неудач и нынешних неприятелей. Будьте уверены: отныне у вас появятся новые враги, страшнее прежних, и можно сказать, что вы и не догадываетесь, какие неслыханные несчастья вас подстерегают. Поэтому, когда переводите, запоминайте то, что сказано в тетради. Всё, что пишете, каждую букву, каждое слово, каждую строчку, особенно каждое имя, всё сберегайте. Как бережёте зубы или ногти на руке. Всё — и что важно, и что неважно в вашей работе — всё передайте нам, когда закончите. Не должно пропасть ни единого слова. Нужно быть особенно внимательным, чтобы ничего не попало в руки потомков. Что касается потомков, на них не нужно рассчитывать. Им нисколько нельзя доверять. Они по большей части моты и убийцы. И никакой поддержки от них не дождёшься. Их нужно беречься, как огня. Вы и сами убедитесь…
С этими словами его отпустили. Тетрадь Тимофей взял и только в комнате услышал, что эти господа каждый третий день будут спрашивать, как продвигается дело.
— Кто прочитает, раскается, и кто не прочитает, раскается, — сказал Тимофей, вместо электрической лампы зажёг свечу с полки, положил рубашку с книгой в сафьяне на стол и раскрыл другую книгу — почитать. Он читал и готовился к прыжку. Он знал, что от того, как он начнёт, будет зависеть его жизнь. На свече его огонь завязался узлом, стояла глубокая ночь; слышалось, как где-то пьют воду. Когда Тимофею показалось, что он чувствует тяжесть пламени на фитиле, когда освободились от пут его внутренние чувства — тени живых чувств, он взял тетрадь, готовый приступить к работе. Раскрыл тетрадь и застыл на миг. Тетрадь была совершенно пуста. Tabula rasa. Ни строчки в ней не было написано… Он проверил отдельно каждый лист, пропустив его между большим и указательным пальцами, а потом, не веря своим глазам, между большим и средним. Ничего не открылось. Тетрадь была бела, как неисписанные страницы чьей-то жизни. Тогда он подумал:
— Имя — единственный текст, что у меня есть.
Тогда он сел и начал что-то писать на клочке бумаги. В ушах у него немолчно звенели бубенцы.
Он записывал по-гречески текст, который был на веере его матери и который Тимофей знал наизусть:
«Так же как у тела есть члены, есть они и у души», — писал Тимофей. Этот текст с веера он решил перевести на французский и другие языки для тех двоих за столом.
— Не верю, что они осмелятся заглянуть в тетрадь, — думал он при этом. — Как до сих пор не осмелились узнать имя, половинки которого у них на языке. Да их это, по-видимому, и не интересует. Очевидно, они могут больше. Им важно одно — как бы имя не стало явным. Осталось неизвестно… И как бы свалить свои хлопоты на другого. На меня, в данном случае.
Короче, Тимофей хватался за соломинку.
Прошло время, приблизился назначенный день, а узник ничего не сделал. Ничего не закончил, а то, что было начато, было начато благодаря его мечте, и достаточно было открыть тетрадь в сафьянном переплёте и увидеть, что его перевод не соответствует тексту из тетради — ведь там на бумаге не было ни слова, а Тимофей всё же пользовался словами. Это было ясно. Текст неизвестного, если вообще его можно было назвать текстом, был недоступен и неодолим.
Тимофей обезумел и эту ночь провёл на балконе. Ему мерещилось, что каждая часть его одежды превратилась в деталь пейзажа вокруг дома: пояс означал реку, петли для пуговиц — просветы в листве, а рубашка — гору в Боснии, и он чувствовал, как под ней лежит тяжёлая земля, а в земле — огонь и плод…
В своё обычное время, а это время, когда режут петухов, которые кукарекают раньше срока, слуги с бубенцами в ушах не пришли к Тимофею. Они пришли раньше. Ему приказали, чтобы он взял тетрадь в сафьяне и все свои бумаги и черновики. Его привели в зал с длинным столом. Там сидели, как и раньше, два человека, и они спросили его, как идёт работа. Тимофей ответил, что продвигается, посмотрел на свои ногти, которыми в бессонные ночи царапал стену возле кровати, и увидел в них своё лицо, отражённое десять раз. Оно было бледно и растерянно. Пленник не мог предугадать, знают ли два человека за столом тайну тетради в сафьяне или нет…
Тогда один из них взял у него тетрадь и завернул её в новую рубашку. Бумаги его взял другой, свернул и запечатал, даже не глянув в них.
— Не будет перевода у тетради в сафьяне, — сказали они коротко Тимофею и подмигнули людям с бубенцами в ушах. Те вывели Тимофея и проводили его в зал суда. Там сидело три человека. Они сказали ему:
— Объявляем тебя заложником. Люди склонны разглашать царскую тайну. А ты уже эту тайну знаешь. Однажды, рано или поздно, — может быть, спустя сто лет, а может, тотчас — появится некто, и он
— Как можно поручиться, что те, кто, как вы сами сказали, ещё не родился, сохранят тайну? — заметил Тимофей.
— Это твоё дело, — ответили судьи.
Последний вечер Тимофей провёл в треугольной комнате. Но он не спал. Из-за третьей двери в ту ночь слышалось, как кто-то таскает огромные столы, как передвигают и расставляют деревянные скамьи, которые царапают стены и пол. Когда шум сделался невыносимым, Тимофей встал и отворил дверь. Перед ним оказалась комнатка три локтя в ширину, а в длину и того меньше. Даже дверь от этой комнаты в неё не влезла бы. Посередине стоял стул. Пустой и в паутине. А на паутине сидел огромный дьявол и качался. Когда щенок его увидел, он зарычал, на что дьявол расстегнул штаны, вытащил оттуда длинный мохнатый хвост и пописал на щенка, который убежал вприпрыжку. Тогда дьявол извлёк откуда-то нечто вроде «иконы» — подобие картины на доске — и показал Тимофею. На «иконе» был изображён человек среднего роста, семидесяти лет, с голубыми глазами, холодными от страха, некормлеными ноздрями и маленьким подбородком. Из тех, двухмастных, которые поутру чернявые, в мать, а под вечер светловолосые, как отец. Он выглядел так, будто наелся больного хлеба.
— Знаешь, кто это? — спросил дьявол. И тут же сам ответил на вопрос:
— Это человек, который однажды запишет доверенное тебе запрещённое имя, человек, который станет виновником твоей смерти.
— Я этого человека никогда не видел, — сказал Тимофей.
— И не увидишь, — сказал дьявол.
— Откуда может появиться причина казни после исполнения приговора? Разумеется, нет способа, который может вернуть нас вверх по течению времени, от следствия к причине. Ведь законченные вещи не могут сводиться к незаконченным. А поскольку все доказательства лежат на этом пути от следствия к причине — ничего на свете нельзя доказать. И мою вину тоже.
На это дьявол улыбнулся, и во рту его показалось румяное свечение. Потом он молча повернул деревянную картину и показал другую её сторону. На другой стороне «иконы» было нарисовано бесчисленное количество крохотных людей мужского и женского пола. Одетые самым различным образом, все они пребывали в движении. Лиц их Тимофей не мог различить.
— Это будущие виновники твоей смерти, — сказал дьявол. — Но не все они здесь. Их много, и некоторые ещё не родились… Это те, кто однажды прочитает запрещённое имя, которое тебе дано на сохранение.
Потом дьявол позвал щенка, который заскулил и покорно пошел в комнатку, и дверь за ним закрылась.
На следующий день Тимофея казнили. После исполнения приговора его мотивация была прочитана как предостережение. Она гласила:
Через много лет после войны в Боснии я, написавший эти строки, заинтересовался этим случаем и судьбой любовников из Котора, госпожи Лили Дифи и Тимофея Медоша. От дочери покойной госпожи Евы я получил старые бумаги и письма, использованные плёнки для автоответчика, одну видеокассету и удивительный, не во всём полный, рассказ о треугольной комнате в Боснии и последних днях Тимофея Медоша в ней. От молодой госпожи Иветты я получил и одно зеркало, которое некогда стояло на улице Filles du Calvaire. Я подверг его фотокинезу, и, словно какой-то палимпсест, перелистал все отражения, которые с течением времени отложились в нём. Где-то посередине я нашёл сначала все свои, а потом и двойные отражения госпожи Лили Дифи и Тимофея Медоша. Это были такие же, как те, что утонули в зеркале в своё время, когда Лили и Тимофей учили математику, только немного бледнее. Образы из прошлого тысячелетия…
Наконец, от госпожи Иветты я узнал и запрещённое имя. Кажется, его намеренно сообщила её матери, госпоже Еве, по телефону какая-то неизвестная личность. Меня это заинтересовало, и я начал выслеживать это имя в литературе. Я перерыл все справочники, искал по большим библиотекам, по архивам и через Интернет, но напрасно. Запрещённое имя не содержалось ни в одном словаре, ни в одной энциклопедии, его не отмечала ни одна генеалогия, ни одна история. Имя действительно до сих пор не было записано. Впрочем, оно не походило на имя. Я подумал: а почему мне не сделать то, чему так хотели помешать Тимофеевы палачи? Почему не объявить то, что виновники его гибели любой ценой желали скрыть?
И я написал и напечатал книгу под названием «Ящик для письменных принадлежностей». В одном из отделений этого ящика я оставил записку с первый раз записанным тайным именем. Тогда сквозь мой сон пролетели две птицы, и я ещё раз осознал, что натворил, впервые сделав явным это имя-жёрдочку. И зачем этого не хотела сделать госпожа Ева.
В этом злодействе я имею соучастника. Это ты, который нарисован на обратной стороне «иконы». Ты, что в книге «Ящик для письменных принадлежностей» или в названии этого текста в Интернете уже
(Перевод Марии Семенихиной (Милош))
[1] «Суд» (фр.).
[2] «Дьявол» (фр.).