Колдуны и ведьмы — изгои в своем родном доме. Их ненавидят и боятся, за ними пристально следят, их стравливают друг с другом. Они живы, пока могут контролировать свою силу, и не могут умереть прежде, чем передадут ее другому. Никто, даже они сами, не знает, что станет с ними после смерти. Почему же они выбирают этот путь?..
Представлять читателю нового автора всегда сложно, ибо за словами «молодой писатель» обычно звучит предупреждение — «писатель неопытный». Молодой писатель должен подавать надежды, автор же предисловия обязан разъяснять читателю масштабы этих надежд и авансом расточать похвалы еще ненаписанным книгам. На этом фоне сам текст, о котором ведется речь, как бы отходит на второй план: все его недостатки оправдываются молодостью автора, а достоинства рассматриваются лишь как прелюдия к будущим достижениям. Словом, лучшего способа вогнать автора в краску, а читателя — в тоску и представить себе невозможно.
По счастью, книга Елены Первушиной не нуждается в объяснительных записках и оправдательных приписках. Перед нами текст, принадлежащий опытному писателю, профессионально владеющему литературным языком, способному двумя-тремя фразами увлечь читателя и заманить его в свой мир. Заинтриговать сочетанием таинственной недосказанности с логическим анализом, романтики — с легкой, едва заметной иронией, живых и полнокровных характеров — с подробным (но не до чрезмерности) описанием реалий мира, его культуры, истории, обычаев и национальных особенностей населяющих его народов. Пусть даже этот мир выдуман автором — читатель погружается в него полностью, начиная искренне сочувствовать не только героям, но их народам, культурам, к которым они принадлежат. Культурам очень разным, временами враждебным, но неизменно — живым и предельно реалистичным.
«Культурологическая фантастика» вовсе не является изобретением нашего времени. Однако в большинстве своем произведения, затрагивающие проблемы культуры и национальной психологии несуществующих народов, в конечном счете сводятся к банальной этнографии (чего не избежала даже Урсула Ле Гуин). С другой стороны, авторов, воссоздающих историю, географию, политику и экономику фантастического либо «альтернативного» мира, культурные аспекты обычно интересуют в самую последнюю очередь. Для них куда важнее глобальные политические изменения или участь втянутых в эти события людей, судьба империй или отдельных героев — но не народов и культур.
Роман «Короли побежденных» принадлежит к тому странному жанру, который можно охарактеризовать как «фантастику без фантастики». По всем внешним признакам он должен относиться к фэнтези, однако эта фэнтези почти лишена волшебства. Здесь отсутствуют чудесные путешествия и волшебство, а главным фантастическим элементом является сам мир. Перед нами — классическая «псевдоистория», повествующая о незнакомых нам, но вполне реалистичных странах и временах, находящихся где-то в обобщенном (но тем не менее весьма точно выписанном) Средневековье.
Время действия романа весьма условно можно определить как шестнадцатый, семнадцатый или даже восемнадцатый век — но только застывший на много сотен лет. С нашим миром его связывают очень тонкие ниточки — в основном латинские названия растений да европейские корни некоторых имен. Само же действие «Королей побежденных» разворачивается на неизвестном острове, несколько веков назад заселенном асенами и тардами, отнявшими эту землю у аборигенов-церетов.
Культура всех трех народов тоже находится в общих рамках европейской, но при этом не является христианской, что неоднократно подчеркивается автором. При желании у всех трех можно попытаться найти реальные прототипы и исторические корни. Цереты похожи одновременно на евреев и на протестантов Северной Европы — германских лютеран или французских гугенотов. Они консервативны, основательны, плохо воспринимают чужие культуры, крайне привязаны к единоплеменникам и очень неловко ощущают себя в обществе чужаков (особенно хорошо это описано в повести Елены Первушиной «В городе и мире», не вошедшей в данный сборник). Напротив, тарды открыты, энергичны и воинственны, они целиком принадлежат средневековой католической Европе и более всего походят на франков Карла Великого или германцев времен Священной Римской империи.
А вот с асенами провести подобный анализ сложнее — несмотря на то, что именно попытке воссоздания менталитета этого странного и красивого народа целиком посвящен первый роман сборника (точнее, цикл из трех повестей, разделенных достаточно крупными временными промежутками). В именах асенских персонажей отчетливо слышны кельтские корни, да и по своим манерам они во многом напоминают ирландцев, но практическое хитроумие и ярко выраженная торговая жилка скорее отсылают нас к Шотландии доанглийских времен. В то же время принцип безответственности аристократа, возведенный в ранг национального стереотипа и поднявшийся до уровня изощренной эстетики, поневоле заставляет припомнить средневековую Польшу. Хотя другие народы искренне считают асенов колдунами, истинное их колдовство таится лишь в умении сделать красивыми любую вещь или действие. Другой магии у них нет, а чудесные способности Ивора, с помощью которых он ведет свое расследование, выглядят исключением — недаром сами асены воспринимают Ивора как выродка.
Безусловно, именно асены, «люди осени», являются главными героями романа. Духом этой необычной, изысканной и чуть печальной культуры пропитаны страницы «Королей побежденных». Именно описание этой культуры становится главной задачей автора, и даже перипетии сюжета — все эти приключения, расследования, политические интриги и династические дрязги асенских аристократов — отходят перед ней на второй план.
Безусловно, автор прекрасно умеет держать читателя в напряжении, то и дело подбрасывая ему загадки или приковывая внимание очередным неожиданным поворотом интриги. Но даже традиционный и слегка мелодраматический промежуточный хеппи-энд, когда все герои находят свою любовь или просто обретают душевное благополучие, не выглядит чересчур слащавым и неправдоподобным — может быть, потому, что он тоже окрашен в грустные тона осени и присыпан пеплом надвигающейся войны.
Роман вполне можно расценивать и как иллюстрацию к теории Льва Николаевича Гумилева, описывающую завершающие фазы развития этноса, — хотя ни имя Гумилева, ни его терминология на страницах книги не упоминаются. В первой части романа изображается инерционная фаза эволюции народа асенов (кстати, у Гумилева эта фаза тоже именуется «Золотой осенью»), когда внешнее развитие достигает своего пика и на этом почти полностью прекращается, а все силы нации целиком уходят в культуру. Вторая часть являет нам мемориальную фазу, в которой внешняя деятельность народа полностью прекращена, государство постепенно распадается, но этнос все еще сохраняет в законсервированном виде прежнюю культуру, живя воспоминаниями о своей былой славе и могуществе. Третья часть — полное угасание этноса и его культуры, когда сохраняются лишь базовые стереотипы поведения, заставляющие человека вести себя вопреки действующим обычаям и традициям. Принадлежащим уже совсем другой культуре и той нации, что заняла ныне доминирующее положение и находится на стадии подъема. Стрелка часов обегает круг, сменяются эпохи и империи, и тот, кто когда-то был покорен и унижен, вновь оказывается могущественным владельцем этой земли — но лишь для того, чтобы пройти весь цикл заново.
Роман «Умри, ведьма!» написан в более традиционном ключе — конечно, если добротно сделанную романтическую фэнтези можно назвать «традиционной». При этом флер тайны и смутное, бередящее душу предчувствие «страшных опасностей и ужасных приключений» повествованию придает именно отсутствие у героев навязчивого стремления немедленно в эти приключения впутаться. И юная ведьма Десси, и ее маленькая сестра, и прочие персонажи — все они более всего желают спокойной жизни, и если уж покидают дом, ввязываясь в упомянутые опасности и приключения, то лишь по очень крайней необходимости. Другое дело, что многие из них, и в первую очередь Десси, не могут не понимать, что спокойная, сытая и размеренная деревенская жизнь для них тоже была бы равносильна смерти. Исключение составляет разве что странный Дудочник — волшебник и учитель, явно представляющий прославленное в фантастике племя гаммельнских крысоловов. Он бродит по странам (а может быть, и мирам) с группкой своих учеников-детей, гостит у эльфов, творит легкое, почти незаметное волшебство и время от времени вставляет в свою речь цитаты из песен Михаила Щербакова или вскользь поминает фокусника Дэвида Копперфильда.
Как и в первом романе, этнографическая составляющая здесь тоже играет немаловажную роль. Однако на этот раз автор воссоздает не культуру отдельных народов, а исследует тесное взаимодействие нескольких культур, причем находящихся на разных стадиях развития. И все же в центре повествования здесь лежит уже не мир, а развивающиеся в нем характеры героев — в первую очередь юной Десси. Героине придется отыскать свой путь и свою роль в происходящих событиях, шаг за шагом на протяжении всех трех частей распутывая закрученный автором клубок сюжета, куда вплелись и государственный переворот, и нашествие варваров-дивов, и эльфы, и интриги магов, и личная жизнь самой волшебницы.
В своей статье «Герои, которых мы выбираем», опубликованной в приложении к любительскому журналу фантастики «Анизотропное Шоссе», Елена Первушина сформулировала мысль о том, что фантастику интересует лишь тот герой, который находится на грани, принадлежит одновременно миру реальному и миру непостижимому, неведомому, резко отличному от общепринятых представлений об окружающей действительности. В романе «Умри, ведьма!» она иллюстрирует эту мысль текстом — здесь сходятся сразу несколько таких граней, на стыке которых волею судьбы оказывается героиня. Автор вновь демонстрирует нам свое умение в рамках самой классической (и, что греха таить, навязшей в зубах читателя) средневековой фэнтези создать не только красивый и завораживающий мир, но и увлекательно описать приключения в нем вполне реальных и непохожих друг на друга людей. Живые и полнокровные персонажи вызывают неподдельный интерес, симпатию и стремление узнать об их дальнейшей судьбе и приключениях.
Впрочем, на этом месте автору предисловия пора остановиться — дабы не превратиться в рецензента и не начать пересказывать читателю сюжет, в который ему еще только предстоит окунуться…
Три темноты, которых следует избегать женщине, — темнота ночи, темнота леса, темнота тумана.
Ночь была такая, что вытяни руку, и пальцев не увидишь. Даже Меч Шелама — сверкающая полоса на небе — повернулся сегодня лезвием и казался лишь цепочкой тусклых жемчужин. Притихла, заснула маленькая лесная крепость. Вздыхая, рылись в сене коровы, вздрагивали во сне псы, изредка негромко плескала в реке рыба, да потрескивал на берегу маленький, желтоглазый, умело сложенный костер.
Человек, лежавший у огня, вдруг поднял голову и осмотрелся. У кустов, не приближаясь к границе светлого круга, маячила какая-то тень.
— Ты что здесь делаешь, пигалица? — сурово спросил человек.
— Не спится, — донеслось из темноты.
— Младая грудь томится? Гляди, добродишься — отец проснется.
— Ничего, небось не проснется. Погреться у тебя можно?
— А с чего это ты озябла? Говори путем, зачем пришла. Или спать иди.
— Я спросить хочу. Клайм, я тебе нравлюсь?
— Откуда мне знать? Я тебя и не вижу толком.
— Так мы лет десять, почитай, знакомы.
— То-то ты десять лет от меня по всяким темным углам и прячешься. Хочешь, чтоб я тебя увидел, иди ближе.
Из темноты, в неверный свет костра послушно вынырнула, махнув подолом нарядной юбки, девушка. Остановилась, теребя кончик бледно-рыжей косы, потом потянулась рукой к пестрым пуговицам на кофточке.
— Да погоди ж ты! — поморщился мужчина. — Хочешь, чтобы у всех водяников глаза от любопытства повылазили? Стой смирно, я и так все, что надо, вижу.
И, окинув критическим взглядом ее фигурку, заключил:
— Ничего. Толк будет. Скоро совсем созреешь. И достанется все это добро какому-нибудь славному парню, который отлично умеет выбивать перины.
— Ничего ему не достанется, — сказала девушка.
Она, не дожидаясь приглашения, опустилась на колени и протянула руки к огню.
— Вот как… — протянул мужчина, забавляясь, — что ж ты без мужа делать будешь, юница неразумная?
— А ты меня обольсти.
— Ага. Я — тебя, а ты — меня. И будем мы навек друзья. Не получится, милая. Я на тебе не женюсь. Колдуну жениться смысла нет. Дома мне не надо: мне весь лес — дом. А женщин на свете много.
— Так ведь и ты не единственный тут мужик, Клайм, — сказала девушка, улыбаясь. — Не единственный и не самолучший. Да я и не прошу тебя сватов слать.
— Так что ж тебе надо, в третий раз тебя спрашиваю?
— А я понову отвечаю. Не спится. Хочу с тобой спать.
— С чего ж это?
— Девки говорят, ты это здорово умеешь. Вот я и хочу проверить. А потом уходи — за штаны тебя держать не буду.
— А есть хоть с кем сравнивать? Да не красней ты, я же сам все узнать могу.
— Вот и узнай.
— А отца не боишься?
— А ты?
— Ох, рот-то тебе и вправду пора заткнуть. Ну, иди сюда, обольстительница.
Такого, чтобы пес забежал в Храм Пантеон перед самой коронацией, еще не бывало. Впоследствии это сочли дурным предзнаменованием.
Но сейчас маленький кудлатый черныш повизгивал, жалуясь на холод, и жался, будто нарочно, к пьедесталу статуи Вольпана — покровителя охоты. Молодые служки не знали, что и делать.
Наконец один из старших жрецов махнул рукой и, пригрозив незваному гостю пальцем, велел: «Тихо сиди, а не то попросим твое сиятельство отсюда метелкой!» Песик, к немалому удивлению служек, тут же замолчал, припал к усыпанному тростником полу и благодарно забил хвостом.
На том и порешили. В осенние праздники и людям, и зверям позволялось многое: никто не знал, сколько из них не доживет до весны.
Осень в этот раз была ранняя, холодная. По узким улицам столицы вольно гулял западный ветер, и люди, толпившиеся у дверей Храма в ожидании молодого короля, стучали зубами и дули на замерзшие пальцы.
В Храме было не теплей.
Сайнем, Сын Неба и Маг Солнца, нареченный на Острове Магов именем Вианор — Указывающий Путь, ставший совсем недавно Хранителем Равновесия Эона, втиснутый в одну из ниш толпой таких же «почетных гостей», все время ощущал спиной леденящее прикосновение каменной стены.
Нишу с ним делила маленькая бронзовая статуя — одна из трех сотен богинь и божков Храма. Судя по полураскрывшимся цветам в волосах и знакам воды на одежде, то была богиня весеннего дождя.
Пар, заполнивший Храм от дыхания людей, соприкасаясь с холодным металлом, превращался в капли, и Сайнему казалось, что маленькая богиня плачет. Он хотел бы утешить ее, но не знал как.
В Храме звонко пели трубы, славя святость королевской власти. Их голоса метались под каменными сводами, создавая причудливое эхо и превращая торжественные гимны в бессмыслицу.
Королевича облачали.
Кожаная куртка. Кольчуга. Серый плащ. Фибула в виде копья — на плечо. Пояс. Золотая цепь с рубином «Волчий Глаз».
Родственники короля: троюродные братья, сестры, девери, невестки и свояки — выстроились в ряд, каждый со своим предметом в руках, и подносили их сначала Верховному Жрецу — для благословения, а потом наследнику — для облачения.
Королевская семья. Хардинги. Почти все они собрались сегодня в Храме, все уцелевшие в кровавых войнах за престол прошлого Эона. Все — и женщины, и мужчины — бывалые бойцы, волки-оборотни, много лет охранявшие Королевство от Напасти с Севера. От дивов.
Королевич был худеньким и бледным шестнадцатилетним мальчиком. Облачаемый в доспехи своего отца, он все больше и больше походил на огородное пугало. Он покорно позволял делать с собой все, что предписывали обряды, и только испуганно поглядывал на свою родню и жрецов Пантеона из-под длинной челки. Густые волосы до плеч — знак магической власти королевского рода — делали его лицо еще более длинным и худым. Если бы не надвигающаяся война, его, конечно, не стали бы короновать так рано.
Но облакопрогонники предсказывали малоснежную зиму. Значит, северные реки по весне будут скудны водой, и летом голодные дивы вновь придут на землю Королевства.
Вся столичная знать была, разумеется, тут же, и Сайнем чаще видел затылки своих соседей, чем короля. Впрочем, это не слишком его печалило. Главные герои сегодняшнего действа не переступали священного круга, в котором находились Королевская семья и жрецы. Нет, они стояли в первом ряду и сохраняли на лицах благочестивое и непроницаемое выражение, как и подобает людям, приближенным к великому таинству Королевской Власти.
Они — Кельдинги. Старгард Мудрый — бывший регент, Хильдебранд — его младший брат, главнокомандующий королевскими войсками и Рагнар — сын Старгарда.
Кельдинги сами не обладали магической силой, но умели приманивать удачу. Они были сказочно богаты. Их земли были лишь немногим меньше королевских. Их зеленые одежды (родовой цвет) так и сверкали золотом. И они были щедры. Их, а не малохольного короля-оборотня, обожала армия.
И многие из стоявших в Храме спрашивали себя сейчас: не поторопится ли новый король Кольдскег Хардинг, праправнук Харда Юного, расстаться со своими бывшими опекунами?
Тяжкие мысли, похоже, одолевали и учителя Сайнема — Хугина, Видящего Мыслью, Верховного Мага Солнца. Он также стоял в первом ряду чуть в стороне от Кельдингов, тяжело опирался на посох и кутался в синий плащ Сына Неба.
Но больше всех сейчас интересовал Сайнема его сосед — Армед, гость с Севера, получеловек-полудив. Как узнал Сайнем в Башне Памяти Острова, Армед был младшим сыном дивьего князя и пленницы королевского рода. Кельдинги и жрецы сочли, что в нем достаточно королевской крови, и пригласили на коронацию. А он не побоялся приехать.
Сейчас молодой чужанин мирно дремал, прислонившись к цветному витражу и сложив руки на груди. Очевидно, святость происходящего в Храме таинства нисколько его не трогала. Одет он был в рыжую меховую куртку (то ли лисью, то ли собачью), сверху донизу расшитую алым бисером, и казался огненным кустом рябины в сумрачном осеннем лесу. Из своей ниши Сайнем внимательно изучал лицо Армеда, отмечая про себя широкий лоб, тонкие губы, твердый подбородок и, пожалуй, демонстративно коротко остриженные темные волосы. И ясно видел, что проклятый недочеловек вовсе не прост, не туп, да и, пожалуй, не слишком дик.
По знаку Верховного Жреца король преклонил колено, и Жрец возложил на его голову корону Харда — боевой шлем с оскаленной волчьей мордой на гребне.
Сайнем снова глянул на Армеда и остолбенел. Он сам не заметил, когда стал смотреть магическим зрением, и сейчас ясно видел знаки будущего на каждом находящемся в Храме. Край плаща Хугина лизали языки алого и голубого пламени. Сайнем понимал, что Маг творит сейчас какое-то могучее заклятие. Корона Харда на голове юного короля светилась холодным мертвенным светом. Но ее живой двойник, сотканный из тончайших золотых лучей, сиял над головой чужанина-полудива.
Только теперь Сайнем осознал, что давно уже слышит негромкий рокот Колеса Судьбы — предвестье грядущих перемен.
Меж тем два брата и две сестры Кольдскега вынесли на сером парчовом покрывале меч Хардингов. Он был не слишком велик и все же неподъемен для рук простого человека. Лишь в руки короля он шел сам и лишь королю дарил силу снести бремя священной власти.
Кольдскег поднялся с колен и бросил быстрый косой взгляд на регента. Тот ободряюще улыбнулся. Наследник взялся за рукоять. Смолкли трубы, и в Храме воцарилась тишина. Слышно было только дыхание людей.
И вдруг тишину прорезал звон металла, ударившегося о камень. Король уронил меч.
Казалось, все, кто был в Храме, вскрикнули в один голос. Кольдскег оглянулся испуганно, сжался, словно ожидая удара, но все же снова потянулся к мечу — и снова выронил его. Или, как уверяли потом те, кто стоял в первых рядах, отбросил и затряс рукой, словно она была обожжена.
Меч отлетел за пределы священного круга и упал под ноги отпрянувшим людям. Рагнар бросился вперед, подхватил меч и, преклонив перед наследником колено, протянул ему оружие.
— Возьмите его, господин, — произнес он и, кажется, только тут понял,
По Храму прокатился ропот. Кольдскег в третий раз протянул руку к мечу, но даже не посмел его коснуться и отступил на шаг назад. Ропот превратился в настоящий вой. Лицо Кольдскега перекосилось, он с криком скинул с себя шлем и рванул плащ. Хильдебранд первым понял, что происходит, и бросился снимать с Кольдскега кольчугу. Молодой Хардинг кричал от боли. На его лице и руках вздувались пузыри ожогов.
Армед быстро взглянул на Старгарда, затем на Верховного Мага и Рагнара, повернулся и стал пробираться к выходу. Сайнем последовал за ним.
— Тише! — напрасно взывал Верховный Жрец. — Пусть будет тишина!
Его перебил звонкий девичий голос. Одна из принцесс крикнула:
— Братья, спасайтесь! Здесь измена!
Хардинги прыснули в разные стороны, как стрелы Вольпана. Однако уйти не удалось никому. Оружие на коронацию приносить запрещено: меч Харда не терпит соперников близ себя. А в Храме как-то разом оказалось не меньше сотни солдат Старгарда и Хильдебранда.
В приделе Храма диву преградил дорогу стражник.
— Куда это тебя несет? — мрачно поинтересовался он, поглаживая алебарду.
Армед согнулся, приложил руку к животу и, скорчив жалостную гримасу, показал, как крутит ему кишки.
Стражник сплюнул:
— Что за жизнь такая? Знай, всякую нечисть сторожи. Скоро, верно, зад им подтирать прикажут, — грустно поведал он Сайнему. — Обожрался, видно, с непривычки. Ну пошли, дристун. Да не шали у меня, вперед иди.
Армед благодарно закивал головой. Правой рукой он придерживал занедуживший живот, а левой осторожно вытягивал из рукава кинжал. Сайнем быстро засунул руку за пояс, сорвал завязку с маленького кожаного мешочка, смочил пальцы и окликнул стражника:
— Эй, топтыга, подожди-ка!
Стражник, обернувшись, буркнул:
— Ты тут еще…
Сайнем брызнул ему в глаза. Стражник удивленно зевнул, кулем повалился на пол и сладко захрапел. Сайнем нагнулся, снял с пояса стражника фляжку и вылил ему на одежду больше половины содержимого.
— Ты чей такой? — спросил Армед на языке Королевства.
— Я теперь твой, — ответил Сайнем.
Но тут из двери в придел наконец вывалило еще полдюжины солдат, и чужанин с волшебником дикими котами выскочили за порог и нырнули в толпу. На бегу Армед скинул куртку. Под ней оказался простой темный камзол, какие носили подмастерья или писцы Королевства.
Поплутав по темным переулкам и стараниями Сайнема сбив погоню со следа, они остановились на маленькой треугольной площади. Армед свистнул, и из темноты бесшумно появились трое дивов. На Сайнема они даже не взглянули.
Чужанин повернулся к волшебнику.
— Зачем ты помог мне? — спросил он. — Какую плату за это хочешь?
Сайнем улыбнулся:
— Я — маг, Хранитель Равновесия. Я должен следить за тем, чтоб маги не колебали своей Силой основы мироздания. Только что в Храме этот закон был нарушен Верховным Магом. Его Сила перед моей — как солнце перед свечой. Я не смогу его покарать, а вот он меня уничтожит с легкостью. И я подумал: если вы сегодня не захотите выезжать из столицы через главные ворота, то я покажу вам иные выходы из города.
Армед покачал головой. Сайнем подумал было, что совершил ошибку, и вновь потянулся за сонным зельем, но див неожиданно сказал:
— Хорошо. Ты быстро соображаешь, лучше будет держать тебя поблизости.
Один из воинов что-то спросил на своем языке. Армед нахмурился:
— Здесь не говорят живые слова. Говорите на языке таори-мертвых.
— Что в Храме? — медленно выговорил воин.
— Кольдскег не смог поднять меч. Меч взял Рагнар. Думаю, к вечеру у нас будет король из Кельдингов. Всех Серых переловили в Храме. Завтра их прилюдно остригут, чтобы лишить Власти. А тех, кто будет сопротивляться, казнят. Меня стричь уже некуда, и они начнут сразу с топора. Что вы на это скажете?
— Ты — кровь людей и кровь таори, — ответил спокойно воин. — Твоей земли там нет. Она здесь, под властью мертвых. Зачем спрашиваешь?
Армед снова покачал головой:
— Ладно. Я беру этот жребий. Украдите лошадь для волшебника.
К полуночи они нагнали всадника со знаками королевского гонца на одежде. Дротик дива пронзил ему горло, и всадник, не вскрикнув, свалился под копыта лошади.
В сумке он вез письмо дивьему князю, в котором Старгард просил о перемирии, сулил богатые подарки. Сайнем прочел письмо дивам.
Армед усмехнулся:
— Что ж, я сам привезу эту весть брату.
Сайнем закрыл мертвому гонцу глаза и вскочил в седло.
Черный песик тоже тихонько выскользнул из Храма среди всеобщей кутерьмы. Он отбежал в сторонку, в темный двор, где прохожие частенько справляли малую нужду. Покрутился, ловя собственный хвост, и превратился в человека.
Народ у Храма все не расходился, шепотком передавая друг другу жутковатые слухи. Оборотень задержался на минутку у лотка крамаря — уличного торговца. Купил медное ожерелье с талисманами Дея и Дейи — Рыжих Близнецов, Защитников Безоружных. На ожерелье рыжие лисицы Дейи гонялись за сороками Дея.
Утром оборотень вышел из города через скотопрогонные ворота. Застава, поставленная ночью Старгардом, не обратила на него внимания. Крестьянин как крестьянин. Потащил домой ворох новостей об одержимом злыми духами Кольдскеге и чудесном избрании короля Рагнара.
Больше оборотень в этой истории не появится. Но вспоминать его будут частенько.
Кали долго сбивал в сенях с валенок мокрый снег, потом, едва не застонав от облегчения, нырнул наконец в блаженное тепло дома.
Спасибо Шеламу, Глас, похоже, с печи не слезал, не играл с угольками и даже к вьюшке не лез. Сидел себе спокойненько на лежанке, забавлялся со старой рукавицей — засунет руку в дыру, покажет самому себе кулак или фигу и знай хохочет да пузыри пускает от восторга. Только седые волоски на макушке трясутся.
Кали всегда боялся оставлять деда одного. Вернешься домой — а от избы одно пепелище осталось. Пожаров, правда, еще не случалось, но угару веселый старичок уже напускал. Ему-то хоть бы что, а у Кали долго потом голова гудела, пока всю дурь из дома не выветрил. И опять же — тепло терять, а дрова-то в Шеламе рубим! Но сегодня пронесло.
Он скинул полушубок, развязал котомку и вытряхнул на стол сегодняшние покупки: новые иглы, связки бус, лоскутки крашеной кожи, выклянченные по бросовой цене у сапожника, да связку восковых свечей.
И покривился мрачно, вспомнив, как цокнула сегодня языком рябая Дагмар, когда отдавала ему свечки: «Видать, у колдунова внука деньги водятся, и немалые, коли он так роскошествует!»
Пришлось притиснуть любопытную бабу к кадушке с грибами и прямо тут же, в погребе, быстро обработать ее, пока болезный супруг надрывался кашлем наверху. Теперь небось язык распускать не будет. Да и к слову сказать, не так уж плоха была она, Дагмар, даже и у кадушки. А свечки, конечно, дорогие, но как без них?
Днем на старого чокнутого колдуна можно было просто не обращать внимания. Кали быстро научился разговаривать сам с собой и скучал не сильно. Но по ночам Глас начинал вдруг скрипеть зубами, стучал кулаками в печную трубу и приговаривал жалобно: «На голову! На голову не лезьте только! Погодите! Да говорю ж вам, погодите ужо! Всем, всем работу дам!»
Кали на полатях лежал ни жив ни мертв и дохнуть лишний раз боялся. Он хребтом чуял, что это не сумасшедший бред, что есть в избе кто-то еще, кроме них с Гласом.
Но и сбегать отсюда, потратив зазря столько сил, не хотелось. А ну как Гласу не сегодня завтра надоест это мученье и он все же надумает расстаться с колдовской силой и помереть?
И достанется все какому-нибудь дураку прохожему. А Кали так и будет всю жизнь мастерить обереги из кожи, меха да бусинок, пока городские стражники до него не доберутся. Даром что колдунов внук, а Силы-то своей совсем никакой нет.
А что до всякой нечисти, колобродившей в избе по ночам, так и на нее есть управа. И Кали с наслаждением стал выкалывать иголкой на каждой свечке шипастый круг — солнечный знак. Большой силы оберег. Говорят, даже островные маги его признают. Глас, свесившись с печки, наблюдал за его работой почти осмысленным взглядом. Кали усмехнулся про себя.
— Слышь-ка, дед, что в городе говорят? — сказал он громко. — Король наш молодой, Рагнар, указ написал. Будто белая магия только та, что от островных магов идет. А прочая вся — черная и огненной смертью караться должна. Как бы тебе бороду-то теперь не подпалили.
Глас захихикал.
— Дурак, — внятно произнес он вдруг, — это они не за мной и не за тобой охотятся. Мы вроде мелкой мошки — неприметные. Это островным магам шеламцы поперек дороги встали. У шеламцев знаешь какая сила! Они душу как есть лесу продали. Я вот тоже хотел, да ошибся малость. А ты к моей Силе руки не тяни. Ты, парень, вот что…
Он закашлял, закряхтел, чтобы потомить внука ожиданием, потом продолжил:
— Ты шеламца найди и ходи за ним, ровно нитка за иголкой. Солдаты шеламца схватят, но жечь не будут. Нет таких дураков, чтобы своими руками колдуна порешили. Они его на земле кольями разопнут али к дереву привяжут, чтоб его голод с жаждой да само солнце убили. А он, пока Сила при нем, умереть не сможет. А ты будь поблизости, улучи момент да и подберись к нему. Он тебе Силу-то свою и отдаст, чтоб только помереть поскорей и не мучиться.
— Как же они его схватят, если он такой могучий? — ехидно спросил Кали.
Он ничуть не удивился тому, что Глас заговорил, словно разумный. Давно подозревал, что дед — та еще шныра.
— Да уж схватят, будь уверен. У шеламцев тоже слабина есть. Островные про нее хорошо знают, а тебе ни к чему.
— Да где ж я его найду, шеламца твоего?!
— Дурак, — спокойно повторил Глас. — И с кем только твоя мать тебя нагуляла? Пойди в ведьмачью ночь на перепутье к старым дубам, сделай себе в кустах ухоронку да смотри, что случится. Не будешь пнем, может, чего и высмотришь.
— Дед! — взмолился Кали. — Отдал бы ты мне сам Силу-то! Что у тебя за жизнь такая, что ты так за нее цепляешься?!
Но Глас уже снова пускал пузыри и, бессмысленно улыбаясь, распевал: «Пока ямочку копали, поросеночки плясали!»
— Тьфу, чтоб тебя и вправду Шелам забрал поскорее! — Кали в сердцах стукнул кулаком по столу. — Ты, видать, будешь на костре гореть, а угольки к себе подгребать!
Ведьмачья ночь всегда приходит нежданно.
Может в последний заморозок, может в ростепель, а может и вместе с молодой травой, выскочит из-за горизонта Олень-Звезда, замашет белым хвостиком, и все в мире замрет на мгновенье. Остановит вечная Ткачиха свой челнок, посмотрит на землю и задумается: какой узор дальше выткать.
В такую ночь, если осталась в тебе хоть капля благоразумия, сиди тихо дома, затвори окна, двери и уста, до рассвета не ешь, не пей, не разжигай огонь в очаге, не смейся, не произноси никакого слова. И с первым лучом солнца дрова в холодной печи вдруг сами загорятся. Это значит: будет тебе на весь год удача. Увидело Солнце твое смирение и запомнило.
Но если нет покоя твоей душе, если в ней все время что-то темное возится, ноет, нашептывает: «Такая жизнь только коровам мила. Пожевал всласть жвачку — да и под нож. Должно быть что-то еще…» И раз ты ради нездешней Власти готов всю жизнь под смертью ходить — тогда иди в колдовские места. И будущее увидеть сможешь, и судьбу свою поменять.
И нет на всем острове места волшебнее, чем Шелам — огромный лес, разделяющий земли Королевства и живых мертвецов — дивов. Никто и никогда еще не проходил Шелам насквозь, никто не знает, что скрывается в его дебрях.
Но говорят, что в ведьмачью ночь вся нечисть Шелама выбирается из нор и ухоронок и пляшет для Олень-Звезды. А луна и звезды садятся на деревья и смотрят на эти пляски. Сможешь поймать звезду — проси у нее чего хочешь.
А еще говорят, что на старой дороге — одной из семи древнейших дорог Королевства, что проходит по самому краешку Шелама, — в колдовскую ночь можно увидеть Дикую Охоту.
Еще до Харда Юного чья-то исполинская рука разбросала по острову Стражей Года — огромные черные камни, неведомо кем расколотые пополам. Есть такие и в Королевстве, и на землях дивов. В ведьмачью ночь из Стража Года выходит белый олень и всю ночь скачет по дорогам острова, а на рассвете снова исчезает в одном из камней. И на землях вокруг этого камня следующий год будет добрым и урожайным — ни засуха, ни ранние холода не тронут посевы, а на людей и на скотину не нападет мор.
И каждую ведьмачью ночь за оленем гонятся оборотни. Рыжие волки — дивы и Серые — Королевская семья. И тот, кто побеждает, приносит удачу своей земле. Оборотней-дивов больше, но Серые — сильнее, выносливей и злее. Оттого-то из года в год Хардинги и побеждают дивов, и Королевство стоит нерушимо.
В этот раз ведьмачья ночь задержалась, и Кали совсем извелся. Уже и последний Морозец-внучек убежал вслед за дедушкой, и паводок сошел, и травка, как оглашенная, поперла из земли. Отощавшая за зиму скотина, обвешанная оберегами, с протяжными стонами поплелась на пастбище.
Скотным духам в этот год жертв не приносили — боялись островных магов. Сами-то волшебники пока близ Шелама не показывались, зачем им лезть в такое захолустье? Но Солнце и так все видит. Да и донести на соседа — милое дело. Поэтому плошки с пивом по коровникам не ставили, под деревьями коровьи фигурки (детишкам лесным поиграть) не закапывали, белую лошадь для водяника в омуте не топили.
Вместо этого поставили пастуху не один раз, как прежде, а раза три. И он, осоловев от такого счастья, обещал, что все будет лучше некуда и ежели какая нечисть к коровенкам сунется — он ее враз кнутом между глаз угостит.
Через пару дней, протрезвев окончательно, пастух кинулся к Кали и скупил у него все талисманы, не торгуясь. Сам бочонок браги прикатил, не пожалел. Кали за всю зиму столько не заработал, как в тот день. Однако и это его не радовало. Пастух ведь не на его обереги надеялся, а на Гласову силу. Все помнили, какой прежде дед был колдун. Пастухов деверь его на свадьбе не уважил, так он весь свадебный поезд в собак превратил.
После того как Кали стал жечь по ночам меченые свечки, Глас притих, не кричал больше, не метался, только вздыхал тяжело. Да еще ходить стал под себя. Как Кали за ним ни следил, а вонь в избе стояла изрядная. Кали подозревал, что дед над ним потихоньку издевается. Думал уже, не поморить ли голодом лихого старичка, да что толку? Пока дед по доброй воле Силу не отдаст, все равно не помрет, а начнешь его по-родственному уговаривать, так он еще какую-нибудь пакость выдумает.
Но свершилось наконец. Сидел Кали как-то вечером на крылечке, думал — не повыть ли на луну, раз уж жизнь совсем собачья пошла. И вдруг увидел над лесом долгожданный хвостатый огонек. Долго размышлять не стал: все уже было передумано, и не раз. Припер понадежнее дверь, чтобы дедушка куда-нибудь не улизнул, и — в лес.
Ухоронка была за скрипучим старым кустом рябины в трех шагах от древней дороги. Кали загодя накидал на дно елового лапника, только без толку: хвоя сухая коленки колола, а земля все равно обжигала каленым холодом. Не нравилось ей, видно, что сын ее не сидит смирнехонько дома, а прибежал выслуживаться перед нежитью, что приходит в наш мир из-за острой грани Меча Шелама. Сколько Кали ни бранил мысленно Прародительницу, сколько ни уговаривал ее льстивым шепотом, а ноги будто ледяные крысы грызли. И покуда дышал на кулаки и стучал зубами, едва не пропустил главное.
Где-то вдали, за поворотом дороги, затренькали вдруг копытца. Тихонечко так, будто дождь стучал по камням. А потом над самой землей поплыл волчий вой. Стая басила беззлобно, уверенно, ясно было: гонят зверя, не торопясь. И лишь один звонкий голосок скулил, плакал-захлебывался, будто потерявшийся щенок звал мамку. Кали в комок сжался, рот себе ладонью заткнул, но все равно подполз поближе, чтоб лучше видно было. Такое редко дважды в жизни увидеть удается.
Из-за поворота, едва касаясь копытами земли, вылетел белый олень. Над кончиками его рогов плясали язычки темного пламени. След в след неслись огромными прыжками шестеро рыжих волков. И замыкал эту вереницу молодой серый волк. На бегу он прихрамывал, оступался и повизгивал, тогда один из рыжих, не останавливаясь, клацал зубами и глухо рычал. Дикая Охота пронеслась мимо старых дубов, мимо ухоронки молодого колдуна и исчезла за поворотом. Кали перевел дух, но чудеса в эту ночь еще не кончились.
Ожили дубы. В сплетениях ветвей зашевелились темные фигуры, и Кали, в первое мгновенье оцепенев от ужаса, подумал: «Звезды! Погасшие звезды!», но потом разглядел — люди. Просто оказались поумнее его и, чем мерзнуть на земле, забрались на дерево. Они спрыгнули на землю, и Кали смог разглядеть их получше. Всего ночных бродяг было четверо, из них одна баба — Кали услышал, как хлопнула юбка, и увидел белые икры, когда она сигала с дерева. Все четверо встряхнулись и молча повернули в лес. Кали понял: шеламцы, лесные колдуны, больше некому. Выждал немного и заторопился следом, стараясь ступать без шума. Впрочем, это было нетрудно: колдуны пока шли по тропке. Последней шагала баба, белый ворот ее рубашки выбился из-под кофты и служил для Кали хорошим ориентиром.
Все так же в молчании добрались до маленькой поляны, наломали сушняка, споро развели костер. Кали пристроился за молодой елочкой и весь превратился в слух. Наконец один из шеламцев заговорил:
— Мне вот что любопытственно, кто же из Хардингов к Дикой Охоте присоединился, хоть их из столицы турнули?
— Я так думаю, Густ, из девок кто-нибудь. — Второй голос был молодой, звонкий. — Цельный год ждала, вот и не утерпела. Бес под юбкой защекотал.
— Тьфу на тебя, Кир! Ты про другое что-нибудь думать можешь?
— Где уж мне, горемыке! Только, помяни мое слово, девка это была — некому больше.
— А я помню, Клайм говорил, что молодой король от колдовства сильно обжегся. А волк-то серый нынче хромал!
— Закатай губу! Сидит твой король сейчас у магов на острове, в темном подвале, цепями железными прикованный.
— Да нельзя ему в железных цепях! Жжет оно его, железо-то!
— А уж это его беда. Льзя, нельзя — знай сиди!
— Хватит языками-то молоть! — прикрикнул третий — судя по голосу, самый старший. — Говорили вчера: кольцо нужно рвать. Так рвать будем или лясы тут до рассвета точить?
— Рвать, вестимо, Гис, рвать надо, — поспешно заговорил младший. — После указа королевского нам по крепостям жить нельзя, друзей опять же своих под топор подвести можно. Нельзя нам более кольцом стоять. Уходить надо. Взять каждому по куску Силы да и разбежаться.
— Как осенью дивы придут, крепостям без нашего кольца не выстоять будет, — возразил Гис.
— А им так и так не выстоять, — буркнул Густ. — Сам видел небось, как дивы белого оленя у Хардинга отбили. Не будет Королевству удачи нынешней осенью. А как из войны выпутываться, это пусть у Рагнара да у пердунов с Острова голова болит. Сами нам огненной смертью грозят, а мы их от дивов спасай?!
— Так ты тоже думаешь: рвать? — уточнил Гис.
— Рвать, ясное дело.
— А ты, Десс?
Женщина молча пожала плечами.
— Ладно, начнем, благословясь.
Шеламцы сели вокруг костра, вытянули перед собой раскрытые ладони и негромко запели. Кали подался вперед, чтобы уловить слова заклятия, но его ждало разочарование: это была всего лишь старая колыбельная, какую знала всякая баба в деревне:
Песня накатывалась ровно, как морской прибой, укачивала, затягивала, и на ладонях колдунов затеплилось, а потом стало разгораться, темнеть, наливаться силой кольцо бурого огня.
Потом песня переменилась, и языки пламени послушно вытянулись, заиграли в полную силу.
На последних словах шеламцы разом хлопнули в ладоши, огненное кольцо разорвалось на четыре части, зашипели, извиваясь, последние языки пламени и пропали в рукавах колдунов.
— Вот и поделили Силу-то, — сказал довольный Кир. — Ты где хорониться надумал, Гис, ежели не тайна?
— Да какая там тайна? Я и не думал толком. Неловко как-то. Будто на похоронах за вдовой ухлестывать. Можно к выкупным маркграфам податься. Они на своей земле хозяева, королевская воля им не указ. Опять же, не первый год с дивами воюют, знают, как шеламца приветить.
— За… Забудь ты про маркграфов! Король им не указ, но против островных магов и они не попрут. Мы вот с Густом надумали за Шелам уйти.
— Наскрозь? — не без ехидства поинтересовалась женщина.
— А, бодай тебя! — огрызнулся Кир. — Закрайком, как все добрые люди. В Зашеламье небось королевствов-то много. А колдуны везде нужны.
— Да помолчи ты, огрызок шеламский! — бросил Густ сердито. — Шуршит навроде что-то в кустах!
Кали замер, но, когда два колдуна, разводя руками подлесок, стали приближаться к нему, понял, что обнаружен, и бросился в бега.
Не тут-то было! Они в момент догнали его, скрутили и потащили назад к костру.
— Пацаненок какой-то подглядывал за нами! — закричал Кир.
— Пацаненок, говоришь? — Гис усмехнулся. — Да у него, верно, у самого пацанята по двору бегают. Нет, таких гостей к нам еще не жаловало. Небось сидел в кустах да прикидывал, сколько за наши четыре головы солдаты дадут.
— За шеламцев? Ты что сдурел, Гис?
— Это не я, это время сдурело. Королевский указ забыл? Что только делать с ним теперь? Лица наши он видел.
— А то их без него мало народу видело? — спокойно возразила женщина. — Вот только метку ему на память о нынешней ночи оставлю.
Она размахнулась и ударила Кали по лицу. Он взвыл по-звериному. На его щеке ясно отпечатались четыре точеных пальчика — будто раскаленным железом приложило.
— Отпустите его, ребята, — велел Гис, поморщившись. — Он ведь сейчас весь Шелам перебудит.
Шеламцы разжали руки, и Кали с воем, не разбирая дороги, бросился в ночную темноту.
— Зря ты так, Десс, — сказал Густ. — Теперь о нас еще хуже думать будут.
— А тебе что за разница? — возразил Гис. — Худо, хорошо ли, а нынче тебя всякий ловить будет. Ты теперь — верный доход, кусок хлеба для детишек.
— В Зашеламье уходить надо, — повторил Кир.
— Уходите, — тихо и зло сказала женщина. — Пусть будет так. У кого ничего здесь нет — уходите. А я останусь с Клаймом. И если кто-нибудь хоть горсть земли с его могилы возьмет… — Она отвернулась от людей, прижалась лицом к стволу дерева и заплакала.
— Неладно получилось, — пробормотал Густ. — Ну да всяко уходить надо, рассветет скоро. Прощай, Гис. Прощай, Десс.
— Прощай, Гис, — повторил Кир.
Они растаяли в темноте.
Гис положил руки на плечи женщины и тихо стал ее уговаривать:
— Полно, Десси, полно, не убивайся. Осень придет, горе водой унесет.
— Осень… — Женщина шмыгнула носом, высморкалась в пальцы. — Осенью, верно, у каждого тут горе будет. Не меньше, чем мое…
Ты скажешь: «Ладно, они берут числом, у них толстые стены, пушки, солидные запасы стрел, что ни говори — они сильнее. Ну, пусть. Я боюсь, порядком боюсь! Так! Ладно! А теперь, кода я отбоялся как следует, вперед!» А те так удивятся, что ты не боишься, что сами сразу начнут бояться, и ты одержишь верх! Потому одержишь, что ты умнее, у тебя больше воображения, потому что ты свое уже отбоялся заранее. Вот и весь секрет.
Радка навалилась на тугую дверь, уперлась плечом и задиком, выставила на крыльцо подойник и ведерко с нагретой водой, выскользнула сама. Зажмурилась, поймав на лицо косые лучи утреннего солнца, зевнула, протерла глаза и ойкнула. Ступенькой ниже сидела и дремала, обняв колени, незнакомая женщина. Вернее, как раз от Радкиной возни и ойканья она и проснулась, протерла глаза, отбросила за спину бледно-рыжую косу.
— Что, не узнаешь? Подурнела сильно? — спросила она, усмехаясь.
И тут Радка ее узнала. Лицо ночной гостьи было ужас как похоже на лицо Радкиной матери, разве что немного моложе, смуглее и суше.
— Тетя Дионисия… — прошептала девочка.
— Так-таки тетя? А может, кто другой? Кто я тебе, Радушка? Тетка?
— Сестрица… — протянула Радка с опаской.
Сестрица не сестрица, еще посмотреть надо, а что лесная девица — это ясно. А из Шелама мало ли что прийти может!
Но женщина уже ласково притянула Радку к себе, чмокнула в висок, обдала запахами солнца, травы и немытых волос.
— Помнишь, — сказала она тихо. — Большая уже стала, а помнишь. Хорошо!
Радка помнила.
Сестрица Десси приходила к ним в гости лет шесть или семь назад, принесла матери шерстяную, в красную и черную клетку дивно-мягкую юбку, а Радке деревянного конька, который умел топать ногами и качать головой.
Если уж совсем честно, то сильней всего запомнился Радке этот самый конек, да еще как мать вдруг спросила:
— А отец-то как?
И Десси ответила:
— Отец тебя забыть не может.
Радка потом много недоумевала, отец тогда и впрямь дня на три уезжал в город, только с чего ему мать-то забывать?
Вернувшись и услыхав от соседей, что Десси была в гостях, он побелел и сказал тихо и страшно:
— Чтоб я больше имени этой твари в своем доме не слышал.
Конька Радка от греха подальше утащила за баню, построила ему конюшню из щепочек и там оставила. Мать дареную юбку тоже ни разу не надевала.
Потому-то Радка и не хотела сразу признаваться сестре, чуяла, что ввязывается в не шибко приятную историю. Она решила поскорее чмокнуть Десси и сбежать, но Десси вдруг сама отпустила ее, насторожилась, прислушалась к чему-то, словно кошка, не ушами, а всем телом.
Радка ухватилась за подойник. Не иначе, отец решил узнать, с чего это дочка устроилась мух половить на крыльце. Точно! Заскрипели в сенях половицы, растворилась дверь. Радка соскочила наземь, но отец ее даже не заметил. Он уставился на сестрицу Десси.
— Ты тут еще откуда взялась? — Голос его не предвещал ничего хорошего.
— Я на постой пришла проситься.
— Что ж, больше некуда было?
— Некуда, — подтвердила Десси. — Если б было куда еще, разве стала б я тебя тревожить?
— Коли просить пришла, так не держи себя, как последняя…
Радка ошарашенно вертела головой. Она чуяла, что отец боится, а сестре весело, хотя должно быть наоборот.
— Март, — из-за плеча отца выглянула мать и осторожно погладила его по руке, — Март, света ради. Не при людях.
Дверь захлопнулась, но Радка услышала, как мать в сенях торопливо говорит:
— Марти, она же все-таки дочь мне…
— Дочь, говоришь? А что она десять лет была солдатской подстилкой, про это забыть прикажешь?
— Марти, ей же вправду больше идти некуда! Что о нас люди говорить будут, если мы ее прогоним?
— А что будут люди говорить, если я начну всякую шелупонь с улицы пускать?
Десси улыбнулась.
— Вот я и дома, — сказала она. — А ты к козам пойдешь?
— Угу.
— Ну так я с тобой. Все лучше, чем эти песни слушать.
С козами они управились на удивление быстро. Десси обнимала каждую за шею, почесывала ей лобик и промеж рогов, приговаривала что-то ласковое, и рогатые бандитки тут же вытягивались в струнку, не сводя с лесной девицы влюбленных янтарно-желтых глаз. Ни одна ногой не дернула.
На пороге дома сестер поджидал Март. Радка с полным подойником сразу шмыгнула на кухню, а Десси кивнула мужу матери, будто старому приятелю, и сказала:
— Так я в зимней избе поживу пока.
И, не дожидаясь ответа, побрела на нежилую половину.
Март не сдвинулся с места, лишь посмотрел ей вслед и выговорил с ненавистью:
— Рожачка!
Десси остановилась, обернулась, держась за дверную ручку. (Только сейчас Радка увидела, что сестра еле стоит на ногах от усталости.)
Десси ответила отчиму тихо, без угрозы, будто совет давала:
— А ты поостерегись. В спину ведь говоришь — не в лицо…
Десси проснулась за полдень и, не открывая еще глаз, потянулась по старой привычке проверить — тут ли еще Клайм или улизнул потихоньку. Уперлась ладонью в доски и вспомнила наконец, где она и что она.
Обругала себя дурищей несусветной, велела себе не реветь, перевернулась на спину и стала слушать незнакомые звуки. По-иному, не так, как в крепости, хлопали двери, по-иному скрипел ворот колодца. На летней половине шебуршала кочерга, и это тоже было чудно. Чудно, что не она, Десси, стоит сейчас у печного устья и выгребает золу.
Впрочем, если подумать как следует, так это ее, Дессин, единственный прибыток с самой весны. Больше не придется вскакивать ни свет ни заря, чтоб накормить дюжину, а то и больше прожорливых мужиков. Караульщики обожали завалиться поутру всей командой в десятников дом и потребовать у десятниковой дочки угощения. Знаки внимания оказывали, понимаешь ли, прорвы ненасытные! А то им было невдомек, что как насмотришься на их грязные лапы да жующие челюсти, целоваться уже вовек не захочется.
По закрытому ставню что-то снаружи застучало, заскребло. Десси выскользнула из-под одеяла (раздеться она с утра поленилась), распахнула ставни и отшатнулась. В окно нахально — будто к себе домой возвращался — влетел огромный аспидно-черный ворон. Уселся на матицу и искоса глянул на шеламку.
— Ты к добру или к худу? — спросила она.
Ворон не шелохнулся. Сердце Десси подпрыгнуло к самому горлу.
— Клайм, это ты?
Опять тишина.
«Ладно. Значит, просто ворон. Чокнутый ворон, что тут такого?»
Десси порылась в карманах юбки — думала найти монетку, но обрела лишь кусок сухаря, который положила на окошко:
— Вот, откушай, не взыщи. Чем богаты, тем и рады.
Ворон презрительно взъерошил перья и, не удостоив сухарик взглядом, мягко спланировал с матицы на подоконник, а оттуда — назад, в синее небо.
Десси выглянула в окно. Отчим с матерью, как назло, трудились на огороде. Увидев Дессиного гостя, отчим потянулся было за комом земли, но потом раздумал и просто проводил птицу взглядом. Ну все. Теперь разговоров на три дня хватит.
Десси повытряхнула из волос и одежды сено, поспешно спустилась вниз и, кивнув матери, углубилась в заросли сорняков на морковной грядке. Отчим таскал воду из дождевых бочек и, проходя мимо падчерицы, не упускал случая поворчать:
— Ворон-то на дворе — к несчастью, мне дед еще говорил… Приютили ее, гулену, будто путную, так она всю нечисть шеламскую за собой притащила… Скоро небось водяницы в бочках поселятся, в баньке кикимора париться будет… Ну что смотришь, рожачка бесстыжая, не терпится ночью во дворе с нежитью всякой голышом поскакать?..
«Чрево шеламское, да он тоже свихнулся! — подумала Десси, трудясь над грядкой с вдохновением дождевого червя. — Уже всех добрых хозяев помянул да половину из них в гости зазвал. Любому из наших и вдесятеро меньшее не простилось бы. А здешних Шелам, видать, и за людей не считает — оттого они и могут что угодно говорить».
Поймала предостерегающий взгляд матери и кивнула.
«Смолчу, смолчу. Меня здесь вовсе нет — видимость одна. Твой муж, твой дом, делай что хочешь. Одного не могу в толк взять — зачем тебе понадобился этот хмырь? Каково тебе с таким жить — это после отца-то?!»
Отец с матерью раньше крепко друг друга любили. Десси когда-то это было очень важно, и она отца допрашивала с пристрастием. Тот плевался от «бабьих разговоров», но рассказывал, что было и как — куда денешься?
Они, отец с матерью, Дон и Ода, вместе росли, делили игрушки, дрались, мирились, потом подглядывали друг за дружкой: летом — у реки, зимой — на гаданьях. А потом увидели друг друга наново, и все у них пошло, как испокон веку заведено: гляделки, оклики, руки.
Одно лишь висело над ними темной тучей — Ода была единственная дочка и наследница семейного добра, а у Дона в доме подрастали еще двое братьев и сестра.
И когда Дон и Ода впервые поцеловались в выстуженных сенях, девушка зашептала горько:
— Не отдадут ведь меня, голубчик!
А он ответил спокойно:
— В примаки пойду.
И Одины щеки заполыхали от смущения и счастья, потому что большего доказательства любви измыслить было невозможно.
Дон уломал родителей. Те посватались. Сговорились сыграть свадьбу в следующую зиму. А осенью на ярмарку в Купель, ближний городок, пришли шеламцы.
Их было двое. Один — кряжистый румяный здоровяк, другой — летами постарше и плечами поуже. Их узнавали сразу по заткнутым за ленты шляп медвежьим когтям, по дорогому оружию, добротным солдатским сапогам и чуть снисходительным улыбкам. Лавочники скидывали для них цены — то ли из уважения к защитникам Королевства, погубителям чужан и лесных чудищ, то ли из боязни нарваться на колдуна. Но шеламцы пришли не торговаться.
Здоровяк расчистил круг, бросил на середину кошелек и заявил, что эти деньги достанутся тому, кто победит его, Лина Тростинку, в единоборстве. Но хотя кошелек, падая, аппетитно звякнул и причмокнул, супротивников сразу не нашлось. Тогда здоровяк добавил несколько своих соображений на счет деревенских слизняков. Слизняки мгновенно превратились в гордых орлов и ринулись в бой. Только ни один из них не продержался дольше сотни ударов сердца. Каждый вдруг обнаруживал, что земля сегодня слишком скользкая.
Дон слабаком никогда не был, но в драку лезть не любил. Его вытолкали в круг приятели, которым хотелось, чтобы, по крайней мере, всем досталось поровну.
Вначале Дон осторожничал — не хотел показываться Оде с расквашенной физиономией. Потом рассмотрел, что противник силен, но медлителен, выждал момент, ушел от удара и свалил шеламского силача наземь простой подсечкой.
Восхищению Доновых приятелей не было предела. Они наперебой зазывали победителя в кабак, но старший шеламец всех оттер, заявив, что выпивку ставят побежденные.
Вместо благодарности Дон протянул ему кошелек:
— Я, может быть, и слизняк, но не болван. Ваш парень поддался.
Шеламец рассмеялся:
— Ясное дело, поддался! Лина и медведь не враз заломает. Просто ты ему понравился. Успеваешь подумать, пока замахиваешься. Хочешь служить у нас?
— Не знаю, — ответил Дон.
Дионисия, его мать, была беженкой из Зашеламья. Ее родной город сожгли чужане. Не то чтобы Дон всю жизнь мечтал отомстить им, но когда сам Шелам давал ему для этого оружие… Кроме того, если уж быть до конца честным, Дон не мог не признаться себе, что его притягивает неназываемая человеческим языком сила Шелама. Это было так же непобедимо и так же необъяснимо, как любовь. Чтобы не мудрить без толку, Дон счел это зовом крови.
Настал черед Оды доказывать, что ее связывает с женихом нечто большее, чем просто весенняя любовная лихорадка. И Ода сказала:
— Да. Уходи в крепость. Только возвращайся ко мне почаще.
Так оно все и было. Дон постигал нелегкое ремесло лесного воина, а чуть выгадывалась свободная минутка, мчался домой к Оде, веселил молодую жену и как мог угождал тестю, чинил крышу, подновлял забор, копал грядки. Нет слов, отец Оды был не в восторге — вместо постоянного работника он вынужден был привечать в доме эдакого ночного гостя. Хоть Дон и изображал изо всех сил примерного зятя, опасный душок шеламского колдовства ох как не нравился его новым родичам! Мир в семье держался чудом, и хрупкое это чудо вскоре разбилось вдребезги.
Была Скупая Седмица — последние дни перед осенним солнцеворотом. В такие дни благоразумный человек не радует свою плоть ни вином, ни мясным яством, ни ночной утехой. Он посвящает все мысли Солнцу, помогая Отцу Света в его ежегодной битве. И Отец по весне сторицей воздает праведнику. И это мудро и справедливо. Ибо Бог творит, а человек жертвует. И только вместе они могут удержать мир. Так учат Солнечные Маги.
Это мудро и справедливо. Но что делать, если вдруг под вечер прибежал любимый муж? Если он рассказывает, стягивая сапоги, как заболтал десятника и отпросился на часок, обещал на рассвете уже вернуться в крепость и, нет, есть он не хочет, а спать — на дежурстве отоспится, но не пустят ли его под бочок, не приголубят ли ради такого случая?
Можно было, конечно, сказать «Нет!» и прочесть проповедь о борьбе Света и Тьмы. Можно было… Да Ода не смогла. И, впиваясь пальцами в спину Дона, она клялась про себя, что пожертвует Солнцу петуха, и… первого новорожденного ягненка, и… все, что угодно, только пусть этой ночью будут лишь они двое и никакого мира, который нужно спасать. И верила в то, что любовь все покрывает.
Она ошибалась. Но поняла это лишь месяца четыре спустя, глядя на свой располневший стан. Конечно, лишь Прародительнице Земле доподлинно известно, в какую именно ночь был зачат ребенок. Но если это случилось тогда, в Скупую Седмицу… Это все равно что задрать в Храме Солнца юбку и показать голый зад. Такого оскорбления Отец Света не простит.
И самым жутким было то, что про страх и стыд нельзя было никому поведать. Даже отцу с матерью. Даже Дону.
Как сказать, что твой ребенок проклят уже во чреве? Слов таких в человеческом языке нет.
К родам Ода будто постарела на десять лет, а Дон понял, что в доме он — лишний. И стал появляться все реже и реже. Ода снова убедилась, что он лучше и умнее всех, но даже поблагодарить не смогла.
В Храме Солнца, в Купели, она бывала теперь едва ли не каждую седмицу. Ни разу не приходила без даров, часами простаивала на коленях, молилась, хотя и в молитве не поминала о своей вине, все надеялась, что пронесет, что Отец Света не покарает новорожденного младенчика за бабью глупость.
Не пронесло. Не пощадил.
Правда, выжидал целых пять лет.
Десси-Дионисия (уважила-таки Ода напоследок мужа) поначалу никому хлопот не доставляла. Когда удавалось, играла целыми днями на улице, хозяйничала понемногу в доме и трепку зарабатывала не чаще, чем прочие ребята.
И вот как-то в самую пахоту старому Одиному отцу занемоглось. Он раньше обычного вернулся с поля, распряг лошадь, повел в конюшню, ругая на чем свет стоит непутевого зятя, и вдруг едва не споткнулся о внучку, игравшую во дворе с тремя песчано-желтыми, остромордыми и длиннохвостыми щенками. На затылках у щенков красовались смешные белые хохолки.
Лошадь он не удержал. Едва увернулся от копыт. Умная скотина всхрапнула, встала на дыбки, вырвав повод из рук хозяина, и дала деру.
Щенки были шеламскими лисами. Благочестивым солнцепоклонникам не пристало верить в то, что лесные звери могут быть чем-то большим, нежели безмозглыми тварями. Но каждый сопливый пацан в деревне знает, что если убьешь шеламскую лису, лучше всего сразу жернов на шею и в омут. Можешь бежать за тридевять земель, можешь сидеть безвылазно в доме, запершись на все замки, — все едино. Не позже чем через три дня тебя найдут с перегрызенным горлом.
Дед тащил Десси в дом, от ужаса колотя ее чем и куда попало, а она сквозь слезы приговаривала: «Хочу к лисичкам! Не тронь меня, хочу к лисичкам!»
Два дня она отсидела в чулане. На третий пришел Дон. Дед вывел заплаканную внучку из заточения, дал ей в руки узелок с игрушками и платьицами и сказал зятю:
— Дочь твоя — рожачка. Ведьма прирожденная. Забирай своего выделка и уходи.
Дон возмутился, потребовал объяснений. Дед рассказал. И закончил так:
— Забирай и уходи. Али хочешь дождаться, когда у нее хвост вырастет и добрые люди с нее с живой кожу спустят?
Дон взмолился:
— Ода!
Но она так и не подняла глаз.
Тогда бедолага-воин присел перед своим «выделком» на корточки и спросил:
— Ну что, хочешь еще к лисичкам?
Десси вытерла слезы кулачком и кивнула.
— Тогда пошли.
Десси забралась отцу на плечи, и они отправились в Шелам.
Лисички Дона беспокоили не сильно. В Шеламе он жил уже шестой год и знал, когда лес сердится, а когда шутки шутит. Другое его тревожило — женщины в крепости не приживались. Оставались лишь самые ревнивые грымзы, да еще задерихвостки, менявшие по три мужика за ночь. Спрашивается, что путного может вырасти из девчонки в такой компании? Только ей и останется, что у шеламских лисиц уму-разуму учиться.
Однако все как-то само собой уладилось. То ли оттого, что Десси и впрямь была рожачкой, то ли оттого, что Дон с нее пылинки сдувал, но никакая грязь к ней не приставала.
А годы шли, такие же тихие и незаметные, как Донова дочка. В горах у чужан не было мира, племя воевало против племени, и в Шелам они наведывались лишь малыми отрядами. Лес гневался редко, редко давал волю своим чудищам. Белый олень из года в год оставался на землях Королевства.
Дон дослужился до десятника и решил, что выше лезть не стоит — и здесь хорош. Десси подросла и научилась ловко уворачиваться от мужских рук. А Ода… Ода вышла замуж во второй раз, родила вторую дочку и жила чин чином…
«Только… Не верю я в ее счастье, не верю ни за что. Я же помню, какая она прежде была, а теперь все голову долу клонит. И отчим вон как ртом дергает! Поди угадай, кого он больше боится: леса ли, падчерицы ли ведьмы или своих же соседей!
И мать… Это ведь она себе казнь такую придумала, за тогдашний грех. Хочет жизнь свою с этим хмырем загубить и тем за все расплатиться. Только без толку все это, донесут на меня в Купель, этим все и закончится.
А ведь донесут, как пить дать… Бежать надо, а куда побежишь? В одиночку в лесу зимовать? Не смешно даже!
Ох, чрево шеламское, забраться бы в тебя да свернуться в тепле слепым кутенком! Только дороги нет — через Меч лишь мертвые проходят, а мне боязно еще.
Клайм, радость моя, где ты хоть сейчас? Ждешь ли меня? Видишь ли, каково мне тут без тебя?»
В прежние годы, едва сходил паводок, на земли Королевства приходила Напасть с Севера — с полдюжины отрядов чужан. Почти не сообщаясь, а иногда даже затевая меж собой усобицы, они разбойничали в приграничных деревнях, тащили все что ни попадя: зерно, соль, полотно, сапоги, шубы — угоняли скотину, рубили деревья, крали детей и девок. В горах, где жили чужане, было какое-то древнее злое колдовство, а потому их женщины редко беременели, а забрюхатев, часто теряли плод.
Итак, чужане набивали мешки, а солдаты сторожевых крепостей выслеживали и ловили нищих разбойников. Поймав, старались не убивать, чтоб не иметь потом дело с многочисленными мстителями. Просто отбирали награбленное, пороли воришек и выпроваживали их восвояси.
Особенно наглыми разбойниками занимались колдуны-шеламцы — они обливали чужан заговоренной водой, от которой кожа навек покрывалась разноцветными пятнами.
Короче, пока в столице сочиняли страшные истории про нелюдей-дивов, в Пришеламье разбирались с ними по-свойски.
И так было до тех пор, пока Армед, единокровный брат одного из дивьих князей, не понял, что младшие братья молодых князей долго не живут, и не решил, что самым безопасным местом для него будет трон Королевства За Лесом.
Той же весной разведчики донесли молодому королю Рагнару Кельдингу, что Кьяртан, старший брат Армеда, заключил союз с соседними племенами и ведет на Королевство целую армию.
Король послал своего дядю Хильдебранда с пятью тысячами тяжелых конников к Гусиному Горлу — долине между побережьем и Шеламом, единственному проходу от северной части Острова к южной. Кельдинги не без оснований считали, что армия чужан в Шелам не сунется — никому неохота будить лихо. Хильдебранд должен был перехватить дивов в Гусином Горле и удержать до прихода Рагнара и королевского войска. Хильдебранд двигался быстрым маршем, задерживаясь лишь для того, чтоб принять в свое войско рыцарей-добровольцев со свитой и пешие отряды от королевских городов. Погода ему благоприятствовала — стояли сушь и жара.
Однако погода благоприятствовала и чужанам, реки в предгорьях давно вернулись в свои русла, и отряды спустились с гор без задержки. Пехота закрепилась в узкой долине, прикрыв свои фланги где крутыми склонами, где засеками из порубленных деревьев. Конные лучники северян обстреляли войско Хильдебранда уже на подходах к Гусиному Горлу, и тому пришлось прямо с марша, не строя никаких укреплений, принимать бой.
Конников Хильдебранда взяли на копья пехотинцы дивов. Уцелевших порезали вышедшие из долины отряды с боевыми косами. На очумевшую пехоту Королевства налетели Дети Ласточки — конные отряды дивьей знати. Пехотинцы, видя, что «сила силу ломит», вмиг позабыли о присяге и разбежались. Хильдебранд с небольшим отрядом верных бойцов поспешно отступил, надеясь встретить Рагнара с подкреплением.
Чужане за ним не погнались, у них были, как вскоре выяснилось, планы поинтереснее.
Рагнар отошел от столицы едва ли на десяток дневных переходов, когда его войско полегло от кровавого поноса.
Если бы то была вражеская территория, можно было погрешить на отравленные колодцы, но — увы! — ни одного дива окрест не наблюдалось. Если то была месть богов за свержение Кольдскега Хардинга и уничтожение рода Харда, то приходится признать, что боги склонны к грязным шуткам. Но скорее всего, какой-то из местных комтуров не позаботился своевременно о чистоте колодцев, а проклятая жара довершила дело.
Королевское войско, не в силах сдвинуться с места, стояло на реке Ильг и, в глаза не видя врагов, теряло по десятку человек в день.
Впрочем, враги недолго тянули с визитом вежливости. Как-то утром насквозь провонявший лагерь навестили полсотни чужанских боевых колесниц. Тех самых, над которыми чуть ли не пять десятков лет хохотали все солдаты и полководцы Королевства. (Представить только, как дивы носятся на этих колымагах по своим горам!)
Тут наконец выяснилось, что на равнине колесницы куда как проворны, и подошедшему с севера измученному отряду Хильдебранда пришлось спасать королевское войско от полного разгрома. Возницы побоялись иметь дело с закованными в броню рыцарями и бежали прочь, навстречу чужанским коннице и пехоте.
Так бы, наверное, и пришел конец войне, войскам, королю и Королевству разом, если бы не безграничная беспечность здешнего комтура. За семь лет правления он так и не удосужился навести мосты через Ильг.
Всадники Хильдебранда закрепились на единственном в здешних местах броде и держали его семь дней, пока остатки королевского войска бесславно брели назад в столицу.
К летнему солнцестоянию почти полкоролевства оказалось под властью нелюдей-дивов. Правда, теперь нужно было утвердить эту власть в каждой области, в каждом городке, в каждой деревне, на каждой площади, в каждом переулке, в каждой крепости и замке, в каждом зале и галерее, за каждым поворотом коридора.
От зноя плавилась смола на стволах сосен. Десси и Радка брели краем лесного болотца по колено в сухой острой траве. Временами они выходили на прогалины и чувствовали, как в плечи им упираются горячие столбы солнечного света.
Радка считала, что искать грибы в такую жару — занятие глупейшее, но Десси была твердо убеждена, что копаться в огороде под взглядами родичей и соседей — занятие тошнотнейшее, и с рассветом утащила младшенькую в лес.
И разумеется (чего еще ждать от ведьмачки?), увела гораздо дальше, чем рисковали заходить обычные деревенские ягодницы и грибницы.
Правда, грибы попадались как на подбор — ладные молоденькие подосиновики, крепкие, с кулачок, — прочими Десси брезговала. Да и две подозрительного происхождения ладанки, висевшие на шеях у сестер, разгоняли комаров на версту вокруг, но Радке все равно было страшно. От знойной неподвижности леса, от тишины, нарушаемой только шорохом травы и юбок, оттого, что все вокруг было так мирно и… равнодушно, Радке казалось, будто Шелам сейчас зевнет и проглотит их, словно мошек.
Но Десси беспечно шуровала в траве, то здесь, то там извлекала из-под кочки новых красавчиков. Радке стыдно было показывать страх, и она просто тихонько ныла, жаловалась на усталость, на стертые ноги, на слипающиеся глаза.
— Погоди, — утешила ее Десси, — сейчас заберемся повыше, ляжем в тени и подремлем. А как солнце за полдень перевалит — домой повернем.
Это оказалось последней каплей.
— Да ты что, ополоумела?! — взвизгнула Радка. — Статочное ли дело — в жару в лесу спать?! Счас все полуденники, вся нечисть лесная, черная, соберется кровь пить! И не прос…
Тут ей пришлось замолчать. Десси с неожиданной силой ухватила ее за плечо и зажала сестрице ладонью рот.
— Тихо! — велела она, не повышая голоса. — Тихонько говори. Думаешь, твоя кровь тут кому-то вправду нужна? Кого видеть не хочешь — того не зови, кого назад отправить не сможешь — тех не вызывай, откуда обратно пути не знаешь — туда носа не суй, вот с тобой ничего и не случится.
Радка притихла. И Десси, почуяв это, убрала руки.
— Вот и ладно, — сказала она. — Соображаешь кое-что, не весь ум отец из тебя выбил. Пошли, отдохнем в самом деле. А то у меня от тебя в ушах звенит.
Они отвернули от болота, перевалили через невысокую гривку и увидели внизу, в ложбине, темное лесное озерко.
Радка теперь боялась слово молвить и только глазами спросила сестрицу: «Можно?» Та кивнула. Радка поставила корзинку, побежала вниз — ополоснуть лицо и ноги.
Десси присела наземь, потом откинулась назад, засмотрелась на чуть заметно качающиеся кроны сосен. Там, наверху, гулял ветер, медленно, как старуха по ступенькам, спускаясь к земле. Ослепительно синее небо уже разрезали тонкие белые перья облаков. «Не иначе как завтра дождь будет, — подумала Десси. — Славно мы нынче успели».
В закинутые за голову руки шеламки ткнулся мокрый холодный нос. Десси ойкнула, потом улыбнулась и, не оборачиваясь, прошептала: «Спасибо!»
Шеламские лисы, как добрые сюзерены, следили, чтоб их ленникам не чинилось в лесу никаких неудобств.
Когда Радка вернулась и плюхнулась рядом, Десси попросила ее:
— И слова этого, «нечисть», не говори никогда, ладно? Нет такого в лесу. Это промеж людьми грязь бывает, а в лесу по-другому.
— Как это?
— Ну… другое все.
Десси поморщилась и досадливо помотала головой. Слов ей не хватало.
Когда, уже близ деревни, Десси учуяла запах дыма, она тоже промолчала. Ошиблась, конечно, нужно было сразу поворачивать и под любым предлогом уводить Радку назад, в лесную глубину.
Только Десси все время забывала, что живет уже не в крепости и что люди вокруг нее — слепые и омертвевшие деревенские слизняки.
Хотя если уж рассуждать до конца, так не пошла бы Радка безропотно назад — норов ей было от кого унаследовать.
Словом, Десси унюхала дым, попробовала его на вкус, смекнула, что это не печь топится, а горит что-то, но смолчала. Только пошла потише, соображая, стоит ли ей сейчас показываться в деревне.
И снова, как вскоре выяснилось, помедлила зря, потому что Радка, учуяв запах гари, охнула и рванула вперед со всех ног, отчаянно размахивая корзинкой и рассыпая грибы.
Десси, позабыв собственные поучения, выругалась, бросилась вдогонку, повалила сестрицу на засыпанную хвоей землю, снова зажала ей рот, придавила всем весом и зашептала:
— Не надо, не надо, подожди! Подожди меня здесь, я сама пойду гляну, что там.
Радка мычала и норовила укусить сестрицыны пальцы.
— Погоди ты! Там в самом деле может опасно быть. Ну не бузи же!
— Да отцепись ты наконец!
Радка все же выкрутилась из рук Десси, побежала вперед, к опушке леса, и вдруг замерла.
Это был не пожар. Это было пожарище.
В небо вздымалось не меньше дюжины черных столбов. Дурными голосами орали очумевшие кошки. Жалобно мычала и блеяла скотина. А в клубах дыма с веселым гиканьем носились, посверкивая шлемами, всадники.
Радка обернулась и снова одними глазами спросила: «Что делать?» Десси указала ей на корни поваленной ели. Радка послушно скользнула в ухоронку.
«Соображает все-таки что-то, спасибо Шеламу, соображает!»
Десси подобрала юбку и, прячась за стволами, а где и припадая к земле, стала приближаться к деревне.
Взяла чуть вправо — туда, где лес подходил к самой дороге.
Скользнула в придорожную канаву и поползла на четвереньках по сухой грязи. Знала, что рискует по-глупому, но сейчас ей позарез нужно было увидеть герб на щите или вымпел — хоть что-нибудь, что сказало бы, откуда взялись поджигатели.
По счастью, им не было дела до леса и до канав, они сгоняли на площадь деревенский люд.
И Десси увидела все, что ей хотелось.
На алебардах всадников развевались тонкие темно-зеленые лоскуты. Да и вооружение Десси без труда признала и закусила губу от бессильной ярости.
Родовой цвет Кельдингов.
Королевские войска.
Радка так и сидела за елкой, зажав ладонями рот, и тихонько раскачивалась из стороны в сторону. Десси плюхнулась рядом и принялась растирать затекшие ноги.
— Не бойся, — сказала она сестре. — Это наши.
— Ваши?
— Да нет, наши. Наши общие.
Это был в своем роде шедевр — уложить все грязные ругательства, которые вертелись у нее под языком в два слова «наши общие».
Ибо Шелам не терпит ругани. Вернее, иногда принимает ее слишком близко к сердцу. И Десси вовсе не улыбалось выпустить орду ублюдков, которых она мысленно поминала, гулять по Королевству. Здесь и без того полно неприятностей.
Одна беда — Радка ничего не поняла. Пришлось объяснять в том же духе — два пристойных слова вместо двадцати двух проклятий.
— Это… королевские солдаты. Они… продули войну. Теперь эти… вояки отступают к столице и жгут все на своем пути. Чтобы чужане не могли здесь кормиться, понимаешь?
— А наши? Отец с мамой?
— Ничего с ними не случится. Сгонят в города, чего-нибудь дадут на прокормление. К осаде будут готовиться.
«Славная девочка, — похвалила себя Десси мысленно, будто норовистую кобылку. — Славная девочка и совсем не кусается, правда?»
Но Радка в мгновенье ока разрушила с таким трудом обретенное спокойствие.
Она встала на ноги, отряхнула юбку и решительно сказала:
— Десс, ты поможешь?
— Это как?
— Что — как? Освободишь наших?
— От кого?
— От солдат. У нас вольная деревня, они права не имеют дома жечь.
— Умница! Ты что, головкой стукнулась? Солдаты в своем праве. Они вашей деревне еще благодеяние оказали — от чужан защитили.
— Все равно, — сказала Радка, глотая слезы, и Десси вдруг явственно услышала голос Оды: та тоже всю жизнь искала справедливости, а находила один пшик. — Чужане — враги, но если эти дома жгут, так они — тоже враги. А если ты из крепости, ты должна нас защищать.
— Еще чего! Знаешь, сколько те же солдаты за мою голову получат?
— Если не поможешь, значит, ты тоже…
— Тоже — кто? Договаривай, коли начала.
— Ты ж сама сказала — в лесу нельзя.
— Тьфу! Чтоб мне в другой раз грибом родиться! У грибов родичей не бывает. Ну что я сделаю, а? Как по-твоему?
— Не знаю, — сказала Радка. — Ты шеламка или я, как по-твоему? Хорошо это, когда людей, ровно скотину, гоняют?
— Нет, надо же! — Десси топнула ногой. — Вот пристала, как кобель к сучке! Ладно, пошли. Сделать ничего не сделаю, так хоть от обузы избавлюсь. Давай, поторапливайся.
Солнце вдруг погасло. Все вокруг подернулось серой пеленой. С севера наползала туча — неровная, темная, будто грязная нечесаная шерсть.
— Итак, Кельдинги всенародно объявили, что молодой Хардинг, наследник престола, одержим, и посадили на трон Королевства Рагнара, которому триста богов Пантеона якобы сами вручили волшебный меч. Буквальное значение ясно — в здешнем королевстве произошел переворот и смена династии. Но давайте попытаемся найти иной смысл в этих событиях. Что думаешь ты, Ханс?
— А чего тут толковать-то? — пробасил Ханс, по обыкновению не поднимая глаз, только вместо собственных деревянных башмаков он созерцал сегодня зеленую скатерть с золотыми эльфийскими крапинками. — Что тут толковать? Надо всем в лесу, кто хоть немного магичит, собраться, Остров окружить, Магов за бороды похватать и у них все тогда и выспросить. Я так думаю.
И, скорчив мрачную гримасу помиравшим от беззвучного смеха товарищам, плюхнулся обратно в кресло. Ханс был самым старшим из семи учеников, и Хитрая Наука давалась ему нелегко.
— Зря смеетесь, — поддержал Ханса Учитель. — Весьма основательное решение проблемы. Наверно, так поступил бы на нашем месте Александр Македонский. Только Маги, даже взятые за бороду, могут нам бесстыдно лгать. Поэтому давайте попробуем угадать их мысли. Почему они решили поддержать узурпаторов? Что скажешь, Рози?
Рози подняла светлые ресницы, все еще улыбаясь про себя.
— Мне вот что странно… — начала она и замолчала, словно прислушиваясь к ленивому перезвону поварешек в соседнем зале, где Добрые Хозяева, еще сонные после вчерашнего пира, готовились к сегодняшнему.
Отец Рози был печатником, потому она даже в разговоре всегда подолгу и осторожно подбирала слова.
— Мне странно, что Маги с Острова выступили на стороне Власти Силы и против Власти Колдовства. Это выглядит так, словно они сами не уверены в своем искусстве. А Кельдинги… Если я распорю платье, то прежде, чем надеть его, я должна сшить его заново, другими нитками. Если Старгард Кельдинг рассчитывает обойтись без магии Хардингов, значит, он надеется на Магию Острова. Получается, что Кельдинги и островитяне попросту водят друг друга за нос.
— Разумно, — кивнул Учитель. — Звучит весьма разумно. Ты хочешь что-то добавить, Ульрих?
— Да. — Единственный темноволосый мальчишка в этой компании поднялся и пристально посмотрел на своих товарищей. — Почему вы ни слова не говорите о настоящем короле? Представьте-ка себя на его месте! Вы знаете, что говорят о нем в столице? Я упросил Добрых Хозяев, и они многое разузнали. Кельдинги посадили его в темницу в одном из Храмов Смерти! И, готов спорить, заковали в железо. Я думаю, прежде чем рассуждать тут о том о сем, мы должны…
— Освободить принца! — воскликнул Ханс. — Какой вопрос, дружище? Конечно, мы с тобой!
— Постойте! — крикнула с дальнего конца стола Хильда. Две толстые косы то и дело падали ей на грудь, и она в досаде отбрасывала их за спину. — Ульрих, Ханс, вы опять? Я же говорила тебе не раз, что Власть Магии уходит в прошлое. А Старгард пытается управлять Королевством человеческими силами и разумением, не прикасаясь к Мечу Шелама. И другого пути нет! Это — наше будущее, и мы не можем закрывать на него глаза!
— Ты-то не можешь, это точно, — парировал Ульрих. — А я, как закрою глаза, сразу вижу парнишку, что сидит в темнице и кричит от боли.
— Хорошо, если даже тебя не разрубят на кусочки в Храме Смерти и ты освободишь наследника, чего ты этим добьешься? Смуты в Королевстве? Заставишь воевать друг против друга Магию и человеческий разум? Прошлое и будущее? Тогда чем ты лучше островных Магов?
«Ах, ну почему наши дела так унылы?» — пробормотал Учитель себе под нос то ли печально, то ли насмешливо.
За стеной кто-то из эльфийских поваров забарабанил половником по кастрюле, требуя тишины. С тех пор, как в Холм явился Учитель со своей пестрой компанией, жизнь здесь стала гораздо суматошней. Вот и сейчас перепуганный громкими голосами паук-фонарщик бегал по стене — полый кристалл горного хрусталя со свечой внутри покачивался на его спине, пятно света блуждало то по потолку, оплетенному корнями, то по разгоряченным лицам ребят. Только вот лица Учителя эльфийский свет никак не мог поймать. Приходилось довольствоваться пестрой шапочкой и смуглыми ладонями. Наконец Учитель постучал пальцем по столу.
— Хватит, полководцы мои. Довольно. Я уже понял, что вы умеете судить о делах людей. Но почему никто не попытался посмотреть на эту историю глазами Шелама? Если верить Ульриху, а у нас пока нет причин сомневаться в его словах, принца Кольдскега не убили. Его остригли и поместили в темницу. В подземную темницу. Не так ли, Ульрих?
Защитник свободы кивнул.
— А теперь подумаем, почему Кельдинги поступили именно так? Никаких разумных причин я не могу придумать. Свергнутых королей убивают немедленно, причем лучше истребить всю семью. Так безопаснее. Тогда почему Кельдинги нарушают все правила? Вам не кажется, что перед нами ритуал?
— Похороны? — спросила Рози осторожно.
— Ага, мне так тоже кажется. Только хоронят живого. Что это?
— Обряд посвящения, — ответили ребята хором.
— А почему Кельдинги совершили этот обряд над Кольдскегом?
— Если бы они убили наследника, то мертвец не дал бы им покоя, — сказала задумчиво Хильда. — Но если они отправят его живым за Меч Шелама, он будет бессилен и в том, и в этом мире.
— Хорошая мысль. А еще?
— А еще они надеются, что по закону Шелама взамен Кольдскега из-за Меча придет его двойник. Двойник с огромной магической силой, но беспомощный в этом мире. И Кельдинги с Островными Магами смогут им управлять, — продолжил Ульрих.
— Но ведь Кольдскег — оборотень, он носит своего двойника-волка в себе, — возразила Рози. — Значит, из-за Меча придет кто-то другой? Так? — Она повернулась к Учителю.
Ответить он не успел.
Стены Холма вдруг задрожали, заскрипели потревоженные деревья, в кухне разом взвыли зеленые эльфийские псы. Потом один из склонов, натужно охнув, раздался в стороны, через все залы полетел жгучий солнечный свет, а вслед за ним в проем стали прыгать воины в звериных шкурах.
Заспанные Добрые Хозяева повыскакивали из своих комнат — кто с мечом, кто просто с длинным кнутом — и ринулись на незваных гостей.
Дети по знаку Учителя попрятались под стол. Учитель, ругаясь вполголоса, рылся в своей дорожной сумке.
Несколько эльфов, встретившись с клинками захватчиков, упали, пачкая пол и стены голубой кровью. Остальные отступали к огромному очагу посреди пиршественного зала, в котором, поджаривая оленью ногу, весело полыхало белое пламя. Звездные эльфийские мечи плавились и изгибались под лучами солнца.
— У них живое железо! Оно убивает! — крикнул кто-то. — Вверх! Все вверх!
Эльфы, уворачиваясь от смертоносных мечей, прыгали в очаг и вылетали по трубе из Холма. Полуденное солнце, разумеется, лишало их прежнего облика, но тени их могли уйти за Меч Шелама и вернуться потом в старом или новом обличье, тогда как живое железо лишало их не только жизни, но и памяти о Законах Шелама, превращая их просто в ветер, дождь или росу на траве.
— Спасайся, Дудочник! — кричали те, кому удалось взлететь. — Убегай, Дудочник! Встретимся на той стороне!
Учитель наконец выудил со дна сумки кожаный мешочек, из мешочка — серебряную монету и бросил ее в стену, сказав:
— Возьми плату, пропусти нас!
Стена послушно разошлась, открывая темный тоннель. Ребята стали поспешно выбираться из-под стола. Учитель подхватил под мышки Рози, запутавшуюся в стульях, вытащил на середину зала и приказал:
— Ребята, быстро, без разговоров, уходим! Друг друга не ждать. Встретимся на той стороне.
Ученики, привыкшие к подобным путешествиям, подчинились. Они позволили себе лишь оглянуться на пороге тоннеля, но Учитель нетерпеливо стукнул кулаком по столу, и дети безропотно исчезли во мраке.
Тем временем захватчики прорвались сквозь редеющий заслон эльфов и бросились в следующий зал. Туда, где еще недавно Учитель с детьми беседовали о судьбах Королевства.
Учитель с мечом наперевес поджидал вояк у входа в тоннель. Странный это был меч — не железный, а каменный, обшитый по лезвию обсидиановыми пластинами. Но у нападавших не было ни малейшего желания да, впрочем, и времени, чтобы его рассматривать. Фехтовал Дудочник хорошо, но и самый искусный боец на его месте смог бы только потянуть время. Он остался в Холме один против всех, а лаз за его спиной медленно смыкался.
Они бежали через лес, и Десси гадала, с кем наперегонки — с солдатами или с дождем? Радка, разумеется, то и дело поскальзывалась, оступалась, но ныть не смела и только тихо ойкала, когда Десси резко дергала ее за руку, удерживая от очередного падения.
Шеламка была сыта деревенской жизнью выше горла. Разогнать сейчас солдат, сунуть Радку в руки матери и отчиму, и — поминай как звали. Лучше, право слово, в лесу куковать.
Дождь поспел первым. Весело забарабанил по их спинам, намочил головы, рубахи и юбки. Потом тучу разорвало ветром, в просвет глянуло солнце, заиграло в каждой капле на листьях, на траве, рассыпало тысячи тысяч маленьких радуг. Только бежать стало еще труднее: корни, хвоя, подлесок и даже собственные башмаки — все превратилось в ловушки. Все готово было сбить с ног, хлестнуть по лицу, обдать пригоршней холодной воды.
И все же Десси была достаточно зла для того, чтоб они успели.
Дождь зарядил вновь, побежал по земле ручьями. Когда женщина и девочка выползли на пригорок, то увидели внизу змеящуюся дорогу и выныривающий из-за поворота насквозь промокший отряд.
Десси быстро сосчитала всадников. Десяток. Все правильно. На одну деревню больше и не нужно.
Ладно, посмотрим, что они с Радкой могут сделать против десятка королевских конников. Кое-что могут, если взяться за дело со всей серьезностью.
На вершине пригорка красовалась пирамида серых камней. Ради нее-то и тащила Десси Радку через весь лес. Сложена пирамида была кое-как, на живую нитку, и, чтобы порушить ее, достаточно было хорошего толчка.
Правда, этот подарок люди из крепости готовили для чужан — ну да что теперь!
— Радка, навались!
Они прижались спинами к холодным камням. Уперлись каблуками в мокрую скользкую землю.
— Ну, разом!
Камни с грохотом покатились вниз, на дорогу, под ноги людям и под копыта лошадям. Конные и пешие в испуге отпрянули.
Десси не стала ожидать продолжения и потащила Радку назад, в лес.
Нырнула в густой ольшаник, повалилась на землю, покрепче прижала к себе Радку.
Как она и рассчитывала, всадники выждали немного и, не услышав больше ни звука, поскакали на разведку.
Когда из засады стреляют — это страшно. Когда швыряются камнями — это оскорбительно.
Десси надеялась отвлечь четверых, а то и пятерых из отряда. А те, кто останется на дороге, ни о чем, кроме опасности из леса, думать не смогут. Да еще и дождь. Если кто-то из пленников собрался бежать — лучшего момента не придумаешь.
Стук копыт, скрип седел, ругань. Радка снова впилась от ужаса зубами в Дессину ладонь. «Если вздумает зареветь, так я ей и нос заткну», — решила шеламка. Но обошлось. Конники покрутились на пригорке, никого не увидели, а в лес сунуться побоялись.
Когда все стихло, сестры выползли из убежища, поднялись к разваленной пирамиде и глянули на дорогу. Люди так и брели сквозь дождь, а всадники погоняли их древками алебард.
А в лесу было тихо. Не трещали предательски сучья, не чавкала земля, не хлопали по мокрой одежде листья. Никто не убегал. Не прятался. Вольная деревня вся разом решила, что чужане и Шелам страшней неволи.
— Ну что, довольна? — спросила Десси. — Я все сделала, как ты просила. Теперь слезай на дорогу и дуй до Купели. Ворота они до вечера не закроют, а если и закроют — все равно в стене лазов хоть отбавляй. Разыщешь там мать с Мартом.
— А ты что же, не со мной?
— Я к городу близко не подойду. Очень мне охота раньше времени вокруг столба летать учиться!
— Никуда я не пойду одна, — буркнула Радка, села на мокрую траву и наконец разревелась.
Дождь снова утих.
Десси увела сестру подальше от дороги, забралась в ельник, наломала мертвых, сухих веток, развела костер. (Без ножа и кремня она в лес не совалась).
Скинули одежду, развесили над огнем. Сами побегали вокруг костра, согрелись. Посулил отчим падчерице, что она будет голышом плясать — вот и сбылось.
Радка помалкивала и покорно все исполняла. Впрочем, Десси убедилась уже, что младшая сестрица — тот еще тетерев, сидит себе тихонько, а потом как порх!
Обсушились немного и вернулись в деревню. Пожар залило, и теперь над пепелищем поднимался только светлый пар.
Десси оставила Радку горевать у обгорелого сруба родной избы, а сама пошла мародерствовать по погребам. Все, спасибо Шеламу, прогореть не успело. Набила две корзины всякой снеди: мясо копченое, хлеб, грибы опять же, нашла целый, не треснувший даже горшок.
Радка, обнаружив, что козочек не пожгли, а тоже забрали в город, несколько утешилась.
Десси вручила ей корзину и велела:
— Пошли.
— Куда ж мы теперь? — вяло поинтересовалась Радка.
Десси усмехнулась:
— В лес, куда же еще?! Заберемся в безопасное место, поедим, отдохнем. Подумаем, где ночевать. А потом видно будет.
Радка пожала плечами и покорно побрела вслед за шеламкой.
«Безопасным местом» Десси сочла Вью — лесную речку. Деревья ближе к реке редели, и вдоль воды тянулись пологие холмы, заросшие душистым разнотравьем.
«Молоко, верно, отсюда хорошее, жирное», — подумала Радка и снова чуть не заплакала — до того тоскливо стало. Где то молоко!
Да и больно тихо тут было. Не по-хорошему тихо. Не трещали кузнечики, не поднимались с воды птицы. Даже ястребы кружили ближе к опушке леса, старались не подлетать к реке.
Десси, однако, ничего не опасаясь, вновь развела огонь, зачерпнула воды, соорудила похлебку. Остудила немного. Поели, прихлебывая по очереди из горшка. Мясо Десси поделила на три части, одну бросила через левое плечо в траву.
От еды Радку разморило, она стала задремывать. Десси вытерла руки листом мать-и-мачехи, села, обняв коленки, и призадумалась. Ее бы воля, она прямо здесь и осталась бы ночевать. Как говорится, под шапкой. Место тут тихое, спокойное. Сделать сейчас нодью небольшую — только чтоб от комаров защититься, — и славно! Ночи еще не холодные. Так ведь сестрица! Напугается, не захочет под звездами спать.
Можно, конечно, в охотничью избушку уйти. До темноты дойдем. Так ведь это надо у хозяев лесных на постой проситься — опять же Радку пугать!
Так ничего и не надумав, Десси досадливо тряхнула головой и встала. Радка немедленно проснулась:
— Ты куда?
— Вернусь скоро.
— Когда скоро?
— Ох, будет мне нынче покой?!
— Куда ты?!
— Ну пошли вместе, горе мое.
Соседний холм венчало кольцо серых обтесанных камней. Внутри кольца земля просела, будто туда ступил великан. Чуть ниже, на склоне, еще один ряд камней окружал неглубокую, заросшую травой впадину. Радка настороженно зыркала по сторонам.
— Здесь что прежде было? — спросила она.
— Хутор какой-то… — отозвалась Десси. — Вот здесь — дома остатки, тут вроде погреб был, на том холме, видишь, ступенями — огород был.
— А почему отсюда люди ушли?
— А я знаю? Только теперь тут — Дом Голосов. Место такое, откуда весь лес слышен. Вот я и хочу узнать, где что творится. Ты наверху посидишь или голоса слушать будешь?
— Буду, — храбро сказала Радка.
— Ладно, тогда спускайся вниз и ложись.
— Глаза надо закрыть?
— Рот закрой. А с глазами делай что хочешь.
Десси растянулась на траве, глядя в золотое закатное небо. Рядом примостилась сестренка.
Поначалу Радка не слышала ничего — только ветер гудел в траве. Потом различила, как, тихонько причмокивая, лижет берег река. Потом лес, потревоженный вечерним ветром, протяжный хвойный гул, разноголосая болтовня листьев, перестук сбитых наземь дождевых капель, скрип поваленной сосны — она уже не первый год все не могла умереть, падала, цеплялась за своих соседок и кричала в ужасе всякий раз, когда ветер пытался подправить дело — уложить ее на мох, в дурманную и беспамятную болотную сырость.
Потом холм обступили иные звуки: испуганный свист маленьких крыльев, шорох беличьих коготков, сосредоточенное пыхтение крота, шелест иголок под муравьиными лапками.
А потом до холма добрался, дополз хриплый, сбивчивый голос флейты. Странный и неуместный в лесу, он взвизгивал, прерывался, но вновь упрямо начинал выговаривать все те же ноты, но так и не мог довести мелодию до конца.
Десси нахмурилась, потерла лоб, потом тихонько запела:
И Радка изумилась: песня была, несомненно, та самая, но сейчас слова говорили об одном, а музыка — совсем о другом.
Десси меж тем вскочила на ноги и велела:
— Собирайся.
— А что случилось?
— Там разберемся. Похоже, один… хм-м… человек влип в очень скверную историю и зовет на помощь.
— Нас?
— Кого придется. Пошли посмотрим, что там стряслось. Чтоб Дудочник помощи запросил… Н-да, дожили!
Десси торопилась — ей вовсе не хотелось бегать по лесу в темноте. Радка плелась сзади. Теперь они уходили от поймы реки, то и дело огибая болотца с торчащими из желтой травы мертвыми остовами берез, шагали по кочкам, раздвигая сухую осоку, пробирались сквозь заросли ольховника. Радка глотала слезы. Хоть им и не встретилось пока ни одно чудище, лес все равно был ужасен — безликий, безымянный, пустой. Он заманивал, заводил их все глубже, и Радка уже не верила, что когда-нибудь выберется отсюда.
Десси, как и полагается ведьме, почуяла ее страх и спросила, не оборачиваясь:
— Ну что, хочешь в город?
— Угу.
— Вот, давно бы так-то. Ладно, теперь жди до завтра. Утром выведу на дорогу.
Радка не знала, верить сестре или нет.
Солнечный свет оставался лишь на вершинах деревьев, когда Десси с Радкой добрались до четырех невысоких холмов, стоящих в густом ельнике. Потом ночь выплеснулась из-под корней, затопила лес, и ближний холм беззвучно прорезала широкая черная трещина, а Радка вновь услышала невнятный голос флейты. На звук они и пошли. У самого входа в холм Десси сняла с пояса нож и воткнула лезвием в землю, после чего, не колеблясь, нырнула в черный проем. Радка — за ней.
— Ты пауков не боишься? — спросила вдруг Десси.
— Нет, а что?
—
— Что?
Забрезжил голубоватый свет, и Радка отчаянно взвизгнула. Пауков она действительно не боялась. Пауков, а не восьминогих тварей размером с ладонь, с синими фонариками на спине.
Впрочем, страх мгновенно прошел — слишком удивительным было все вокруг: зеленые занавеси, расшитые мерцающими золотыми крапинками ковры с диковинными цветами, игрушечные тарелочки, кубки, медные котелки, в беспорядке разбросанные по полу маленькие, сплошь покрытые резьбой скамейки и кресла, тонкие, как паутинка, разноцветные плащи, втоптанные в пол. И повсюду — какие-то синие лужицы, будто крошечные озерца.
— Н-да, дожили, — вздохнула Десси. — Это что ж получается, кто-то на Холм напал и всех Добрых Хозяев перебил? Хоть глазам своим не верь!
Во втором зале они нашли тот же разгром. Только стол и переломанные скамьи были побольше — обычных человеческих размеров. От дверей к стене тянулась неровная бурая полоса. Десси опустилась на корточки, заглянула под стол. Ничего. Но тут Радка снова «порхнула» — взвизгнула, отпрыгнула назад, едва не уронив сестрицу лицом на пол.
— Сдурела? — грозно спросила Десси.
— Там…
Одна из занавесей внизу, у самого пола, едва заметно шевелилась.
Десси раскидала поломанную мебель. Отдернула зеленый шелк.
За занавесью в темной луже лежал человек. Десси перевернула его на спину. Он упал мягко, как тряпичная кукла.
— Доигрался, Дудочник, — сказала Десси мрачно.
Радка подошла поближе. Сперва ей показалось, что раненый — ее однолеток. По росту, по сложению выходило так. Потом увидела, что руки у него старые, жилистые, кожа вся в складках. С левой ладони скатилась и застучала по полу маленькая черная дудка. От куртки и рубахи остались кровавые лохмотья, живот был располосован накрест, и от раны пахло как от давно не чищенного коровника.
— Ох, задница шеламская, и давно ты тут лежишь? — проворчала Десси.
И словно в ответ на ее слова раненый сощурился и медленно открыл глаза. И тут Радке вовсе стало тошно от страха. Глаза были желтые, звериные.
— Же-е-ен-щи-на, — выдохнул он с усилием, но лицо даже не перекосилось. — Тебя… только… не… хватало… Найди… мужчин… кого… нибудь… Пусть… добьют…
— Обождешь, — сердито ответила Десси. — Добить я тебя сама добью. Если надо будет. Обожди пока. Ты всерьез решил уйти, Дудочник?
— Отступи… — попросил раненый. — На… шаг… отступи… Лица… не… вижу.
— Дионисия я. Ведьма из Гертова Городка. Посмертница Клаймова. Не помнишь небось?
— А… Рыжая… привет. Ты… то… здесь… что?
— Обожди, — повторила Десси. — Не морочь голову. Ты мне вот что скажи: ты умирать сейчас хочешь или на потом отложишь?
— Нет… если… можешь… сейчас… не… хочу. У… меня… опять… сорвалось… все.
— Ладно, лежи тихонько. — Десси обернулась к Радке. — А крови ты не боишься?
— Нет… не очень.
— Ладно. Тогда возьми у этих бегунков фонарь и посвети мне. А то они больно мельтешат.
Радка с опаской шагнула к пауку, но тот покорно замер и позволил снять со спины фонарик. Радка вернулась к Десси. На живот Дудочника она по-прежнему пыталась не смотреть.
Десси сжала правую руку в кулак, потом раскрыла, и на ее ладони заплясал язычок бурого пламени. Десси подула на него, покрутила между пальцев, скатала в шарик.
Потом сняла пояс, протянула Дудочнику и велела:
— Закуси-ка. Сам знаешь, сейчас и тебе больно будет.
И, крепко зажав коленями его ноги, пустила шарик гулять по вспоротому животу.
Сразу же запахло свежей кровью. Будто в давно не чищенном коровнике резали поросенка.
Дудочник помянул недоученных костоправов и каких-то еще врачей-убийц и кровавых маньячек.
Десси и бровью не повела — так и катала шарик по животу, что-то напевая под нос. Радка сунулась послушать заклинание — любопытно ведь! — но услыхала только старую-престарую песенку про пьяного мельника:
Там, где прошелся шарик, сами собой отваливались присохшие кровавые струпья, кожа розовела. Набухала, на краях ран выступала кровавая роса, а сами края тянулись друг к другу, как губы влюбленных.
Десси задула огненный шарик, вытерла краем занавеси пот со лба Дудочника, полюбовалась на дело рук своих и вздохнула:
— Ох, придется ведь на тебя нижнюю юбку изводить.
Разорвала юбку на полосы, перевязала Дудочников живот и разрешила наконец Радке опустить фонарь.
— Ночевали вы где? — спросила она у Дудочника.
Тот указал на одну из дверей. За нею обнаружилась спальня — семь грубых, на скорую руку сколоченных топчанов. За занавеской — восьмой.
— Сойдет, — кивнула Десси и велела Радке: — Сдирай со стен ковры. Грабить так грабить.
Из ковров и занавесей они соорудили на двух топчанах какое-то подобие постели. Перетащили туда Дудочника.
— А ты не больно худой, — заметила Десси. — Есть в чем душе держаться.
— Мы тоже тут ночевать будем? — спросила Радка.
— Может быть. Только… можно и получше место поискать. Пошли-ка!
И, не слушая возражений, Десси потащила сестру вглубь холма.
Они изрядно поплутали по темным залам и галереям, пока не остановились перед высокой дверью, покрытой серебряными узорами. Эта дверь тоже вела в спальню — но в какую! Высокий сводчатый потолок, мохнатые ковры, в которых тонули ноги, лампы, вспыхнувшие золотистым светом, едва гостьи переступили порог. И огромное, размером со все восемь топчанов, ложе посреди спальни. На зеленом с золотыми крапинками пологе были вышиты две серебряные короны.
— Ну вот видишь! — сказала Десси удовлетворенно. — Будем спать на королевской постели. Однако у этих малюток губа была не дура. Они тут, видно, по ночам в прятки играли.
Постель была мягкой, как пух, и теплой, как протопленная печка, атласные подушки — воздушны, одеяла — невесомы. Радка снопом повалилась во все это великолепие, прижалась к сестрицыному боку и мгновенно уснула.
Но на самом краю сна все же успела спросить:
— Десс, а Дудочник — кто?
— Он тебе сам расскажет, — пообещала сестра. — Он любит с детьми болтать, обожает просто.
Десси полежала, прислушиваясь к мирному Радкиному сопению, потом выскользнула из-под одеяла, позвала паука-фонарщика и вновь отправилась бродить по подземным коридорам. Прежде всего поднялась наверх и вытащила нож, иначе холм не закрылся бы на рассвете, затем спустилась на кухню. Эльфийский дворец она знала не слишком хорошо, но полагала, что винные погреба должны быть внизу, недалеко от кухни и пиршественного зала.
Так оно и оказалось. Десси обследовала полдюжины бочонков, выбрала самое темное пиво, нацедила ковшик, привалилась к бочке спиной и стала неторопливо и со вкусом размышлять о том, эль ли назвали в честь эльфов или эльфов — в честь эля.
Слишком о многом не хотелось думать.
Кому, например (и, ради чрева шеламского, зачем?), стукнуло в голову напасть на Добрых Хозяев? Кому невдомек, что эльфийские украшения тают в солнечных лучах? Кто смог открыть холм снаружи до захода солнца? Кто мог справиться с эльфийским волшебством? Кто смог выпустить кишки из Дудочника?
Но это еще не самые пакостные вопросы.
Куда девать любезную сестрицу? Куда деваться самой, когда сюда притопают чужане?
Но и это еще не самые пакостные вопросы.
Хуже всего такой — как не вспоминать о прошлом лете? О том, как Клайм качал ее на коленях, щекотал то за ушком, то по горлышку, то еще где, так что она повизгивала от удовольствия, и мурлыкал всякую ерунду, вроде:
Вот и допелись, и досмеялись — колдуны безмозглые! Десси заметила, что ковшик опустел, и нацедила еще один. Она надеялась, что после третьего или четвертого сможет заснуть.
Всю ночь Радка хоронила Дудочника. Тело его все время росло, безобразно раздувалось, взрывало изнутри могилу и бесстыдно выпирало на свет. И снова они с Десси забрасывали его землей и камнями.
Десси вернулась в королевскую спальню за полночь, а к утру ее догнало пивное похмелье (мерзкая штука, с этим многие согласятся).
Словом, к утру вся троица — мрачная и взъерошенная — собралась в бывшем пиршественном зале.
Да-да, именно вся троица. Ибо Дудочник, вопреки Радкиным сновидениям, был не только жив, но, похоже, невредим и здрав.
Когда сестры спустились вниз, немало времени проведя в королевином будуаре за разгадыванием секретов разных магических зеркал, Дудочник украшал стол веточками мелиссы. На столе уже красовались нарезанный крупными ломтями окорок, козий сыр («Молоко по ночам сцеживали, ворюги», — решила Радка), лепешки, патока и пиво («Бр-р…»).
Заметив, как сморщилась Десси, Дудочник понимающе кивнул и подвинул ей кувшин с перебродившим березовым соком. Словом, был он необычно подвижен и услужлив для человека, которому вчера распороли живот. А потому Радка поглядывала на него недоверчиво и неодобрительно.
Какое-то время ели молча. Потом Дудочник отложил кусок лепешки, посмотрел внимательно на своих спасительниц и спросил:
— Ну что, Рыжая, карты открывать будем?
— Думаешь, тебе в них смотреть захочется? — отозвалась Десси. — Вот, гляди — шеламцы вне закона, Рагнар продул войну, здесь вот-вот будут чужане, я осталась без крыши над головой и с дитем на руках. А у тебя погуще? Кстати, кто это тебя вчера?
— Знал бы, сам бы тому мерзавцу ноги выдернул! — печально отозвался Дудочник. — Под вечер налетел отряд, вспороли неизвестно как холм, ну и меня заодно, перебили дюжину здешних.
— Если по оружию смотреть — кто?
— Не чужане. Скорее, из Королевства. Разумеется, без знаков на одежде. Но с мечами из живого железа.
— Ну не знаю. Если не чужане — тогда совсем не знаю.
— Главное — я ребят потерял. Обидно, хоть плачь. Год целый с ними возился, языку здешнему учил. Они только-только Хитрую Науку начали понимать… А теперь все прахом.
— Ты где их набрал-то, детолов?
— Далеко. Так далеко, что ты лучше даже не спрашивай. Одно утешение — отправил их вчера туда же. Причем оцени — вслепую, второпях Дорогу открывал, но ошибся едва ли на два-три дневных перехода. Так что они там не пропадут.
— А ты что же?
— А у меня пас, как и у тебя.
— Это как?
— Пшик. Там уже наверняка время сместилось. А искать ребят — так с меня там с живого кожу снимут. Пока я команду набирал, успел наследить изрядно. Словом, два пас — в прикупе чудеса. А на прикупе, как всегда, Шелам.
— Чего?
— Поговорка такая. Ладно, а ты что делать надумала, Рыжая?
— Красавицу вот эту на дорогу к Купели вывести. — Она обернулась к Радке. — Пойдешь? Или новая вожжа под хвост попала?
— Пойду, — тихо ответила Радка.
— Вот и умница. Ну а потом — я о Сломанном Клыке думала.
— О чем? Верней, о чьем?
— Ну ты сер, братец Дудочник. Сер, как королевские штаны. Это маркграфов Луней вотчина. Сломанный Клык — почитай, самый большой замок в приграничье. В крепостях его еще Луневым Гнездом зовут.
— Ты ж говоришь — ты вне закона.
— Так Луни же — выкупные маркграфы. Они свою землю у короля откупили в полное владенье за то, что границу держат. Теперь они в своей марке и судьи, и законники, и казначеи. А шеламцу за услуги немало платят. Особенно когда война.
— Меня с собой возьмешь?
Десси задумалась.
— Возьму. Если Рыжей звать не будешь. Я не корова и не кошка.
— Идет. Только ты меня тоже Дудочником не зови. Зачем народ пугать?
— И как же вас, Ваше Свистейшество, величать?
— Да хоть Карлом.
— Карлом?
— Это с той земли имя. Ну, откуда я ребят привел. Значит что-то вроде «Эй, парень!».
— Ладно, договорились.
И снова Шелам их обхитрил.
В полдень вся троица лежала в зарослях папоротника на поросшем молодыми соснами холме и шагах в двадцати от дороги на Купель. А по дороге важно пылили войска чужан. Плыли на плечах пехотинцев страшные, длиной в четыре локтя копья — те, что здорово умели копаться в лошадиных животах. Разрезали воздух узкие боевые косы — любительницы конских и человеческих поджилок. Тряслись по обочинам дороги конные лучники, в арьергарде степенно покачивались прекрасные и благородные братья кос — боевые топоры. Десс казалось, что она видит багровое свечение от тайных знаков, нанесенных на лезвия. Таких топоров в чужанских горах набралось бы, наверное, не больше двух-трех сотен. Звались они чудно — Дети Ласточки, верно, оттого, что лезвия их напоминали птичьи крылья. Детьми Ласточки чужане называли и хозяев топоров, не делая большого различия между оружием и человеком. Здесь на дороге было всего двое Сыновей Ласточки — судя по яркому тиснению на куртках, из мелких родов. Но не прославленные лезвия были главным сокровищем отряда. Меж рядов конных и пеших воинов катились три длинных открытых повозки, на которых возлежали стволы огромных сосен.
Запахи смолы, заношенной кожи, конского и человеческого пота ударили в ноздри троим путникам, и Десси не понадобилось даже закрывать глаза, чтоб увидеть осажденную Купель, стайки горящих стрел в воздухе, жалобно поскрипывающие суставами старушки-баллисты на городских стенах (их после почти десятилетнего заключения в подвалах вытащили погреться на солнышке), веселые, шумные, будто плясуны на ярмарке, войска чужан и вырастающие в стороне от города скелеты осадных башен. Чужане хотят ломать стены. Им нужно дерево и кожи. Эти дни станут черными для всех не поспевших спрятаться в городе буренок и бяшек. А Радку некуда девать. Опоздали, опоздали, опоздали.
Они отползли обратно в лес. Десси приготовилась к новым рыданьям сестрицы и шпилькам Дудочника, но почему-то пронесло. Радка только спросила, глядя куда-то мимо:
— Ну и что теперь, в Гнездо это твое пойдем?
— Угу, — ответила Десси. — Потопали.
А про себя подумала: «Коли такие дела пошли, что же нас в Гнезде-то ждет?»
Всю дорогу гадала, но, разумеется, не догадалась. Хоть и навидалась за последние дни всего, но
И когда вечером они выбрались на берег речки Павы и увидели вдали громаду замка, не Радка, не Дудочник, а именно Десси уронила мешок на землю и застыла с разинутым ртом.
— Нет, чрево шеламское, надо же, — пробормотала она, — это надо же… У нас война в самом соку, а Луни вздумали замок красить!
В лучах заходящего солнца башни и стены Лунева Гнезда сверкали ослепительной снежной белизной.
— …Это все в прошлую зиму сталось. Сразу, как снег лег. В Гнезде тогда только старый Лунь жил с женой да брат его вдовый. Ну прислуга, конечно, приживалы, Луниха до них больно добрая была, ну солдаты. Эти, правда, больше по деревням квартировали — замок-то невелик, а они свои, тутошние были, можно сказать, у отца с матерью на глазах…
Десси с Радкой сидели в зыбком печном тепле и слушали Агну (по-здешнему — Гнешку), которая суетилась у чела печи с ухватом, торопилась накормить новых постояльцев. В печке поднимались пироги, важно пыхтел горшок с молоком.
В Павинку, деревню у подножья Лунева Гнезда, они пришли вчера уже в сумерках. Деревенские вначале глядели недобро, хотя видели перед собой только двух девиц (Дудочник от них отстал, сказал, что в избу не пойдет, спрячется где-нибудь на конюшне или в баньке). Но едва Десси назвалась шеламкой, все разом заулыбались, заворковали над бедными девоньками и быстро определили их к Гнешке, здешней повитухе, на постой. Нынче с утра Гнешка тоже старалась вовсю, чтоб угодить гостьям.
Павинку (об этом Десси спросила еще вечером) чужане миновали. Мимо Лунева Гнезда ни одна большая дорога не шла. Только дня два назад мальчишки видели с деревьев каких-то всадников почти у самого горизонта. «Вы что же, дозоров теперь не ставите?» — спросила на это Десси. «Какие там дозоры? — ответили ей. — Замок повымер весь».
В другое время Радка поудивлялась бы — больно непохоже было на родную деревню. Вроде рядом живут, только узкий рукав леса и лежит меж ними, но там, на родине, шеламцы — страшные нелюди, а здесь дороже братьев и сестриц родных. Но то в другое время. А сейчас она просто и бездумно радовалась всему, что видела и слышала: белому горячему телу печки, сладкому запаху сохнущих на печи яблок, знакомому дзеньканью ухвата о горшки, жилистым смуглым рукам Агнеты, ее старенькой темной юбке и фартуку с разводами сажи (верно, трубу недавно чистила). «Я уж и свидеться не чаяла», — думала Радка. Ей казалось, она так и помрет посреди болот, буераков да мертвых немых деревьев. О родителях, о козочках, о страшных чужанах-нелюдях вспоминать просто не хотелось.
А вот Десси слушала. Так же ни слова не говоря, головой не двинув, вбирала в себя Гнешкины слова и, казалось Радке, что-то такое в своей голове с ними делала.
— Так вот, помню, как-то спозаранок ко мне Атка прибежала. Она в замке кухарила тогда. Не одна она, конечно, да речь не о том. Она, дура, квашонку с утра притворила, в курятник сунулась — а яйка ни одного нет. Она — ко мне бегом. Тетушка, выручи. Стряпухи больно боялась. Стряпуха у них, правда, крутенька была. Но баба хорошая, справная, серьезная. Ладной ей за Меч дороги… Ну вот, прибежала ко мне Атка, а морозы тогда с утра злющие стояли, у нее аж сопли все под носом замерзли. Ну, дала я ей яиц пяток, у меня тогда курочки справно неслись. Прихожу обратно в избу. А она сидит вот тут же, где вы, у печки, и качается вся, так ее кашлем разбирает. Я, понятно, ей говорить стала, что ж ты делаешь, застудилась, смотри, вся застудилась, по морозу-то с разинутым ртом не бегай, а она только головой мотает, на крыльцо выскочила и харкать начала, ровно как ее кто-то наизнанку хочет вывернуть.
— Кровью? — спросила Десси.
Гнешка покачала головой:
— Не, не кровью. Кровью-то они потом харкали. Ну потом отошло, отдышалась, яйки взяла да и назад побежала. Стряпухи больно боялась. А я пошла снег смести, где она харкала-то. Глянула — а там ровно паутинка белая. И будто даже шевелится. Ну я и поняла, что дело худо… Только я сперва думала — это Атку кто испортил. Она девка шустрая была — может, у кого залетку отбила. А потом слышно стало — почитай все в замке кашляют. И помирать стали люди. Атка скоренько после того преставилась. А из господ первой Луниха умерла. В самый ледоход. И главное — чтоб в деревне хоть кто-нибудь заболел! Ну кашляли, вестимо, кашляли. У Лины вон из соседней избы младенчик от горячки помер. Но это ж другое совсем! А из замка стал народ разбегаться. Стыдно было им, конечно. Опять же у своих всех на виду. Но бежали. Жить-то хочется! А стал снег сходить, так увидели все, что замок с поднизу такая же белая паутина оплетает. Ну тут уж до всех дошло, что на весь замок порча наведена. Колдуна тогда своего в замке не было. Он еще осенью в лесу сгинул…
Десси вздрогнула.
— Ну Лунь старый и поехал куда-то далече — колдуна добывать. Привез. Тот походил вокруг, повынюхивал и говорит: «Тот, кто на вас порчу навел, сильный больно колдун. На смерть, — говорит, — его заколдовать не могу. На смех только». «Это как?» — спрашивает старый Лунь. «Так, — говорит, — что будет его смехом колотить, пока заклятье свое не снимет». «Ладно, — говорит Лунь. — Колдуй только покрепче, а в цене не обижу». Его самого тогда уже белая паутина изнутри ела. Я сама не видела, но сказывали, сделал колдун глиняную фигуру, залепил в нее клочок той паутины и стал на огне жечь.
— Болван, — пробормотала Десси себе под нос и, чуть погодя, добавила: — Бедняжка.
— Сказывали, как начал он фигуру палить, в замке ровно застонало что-то, а другие говорили, будто ребенок заплакал. Ну колдун фигуру обжег, а что осталось, в суму к себе спрятал. «Завтра, — говорит, — искать поедем. Кого в эту ночь злые корчи схватили, тот и виноват во всем». Ну и улеглись спать. Только ночью вдруг колдун как закричит: «Ой, глаза! Ой, глаза мои!» Выбегает из комнаты — все лицо в крови. Люди глянули — а глаз то и нет, ровно вырвал кто. Ну замок весь обыскали, только без толку, конечно… С тех пор все и кончилось. Лунь старый вскорости помер, брат его тоже. Кто еще жив был — все из замка расползлись по домам умирать. А паутина эта проклятущая в семь рядов уже замок затянула. Будто кокон какой. Говорят, из него по осени огненный змей выведется да все пожжет. Может, и врут…
— Ясно, — сказала Десси. — А вот если вдруг я это заклятье с замка сниму, позволите мне с сестрой у вас нахлебниками перезимовать?
— Да зачем тебе, девонька? Нешто я так не пущу? Живите, Шелама ради, мы ж не нелюди, — заохала Гнешка.
Десс покачала головой:
— Так не пойдет. Так — только шеламским лисицам на смех. Чужане в этот раз надолго пришли. Купель возьмут, а потом и до Павинки доберутся. Без каменных стен нам совсем плохо будет.
Гнешка вздохнула:
— Не знаю, что и сказать. Тут не для моей головы дума. С людьми говорить надо.
— А я ж не спорю, — отозвалась Десси. — Дело неспешное. Поговорим, подумаем.
После завтрака Десси с Радкой, не слушая Гнешкиных протестов, принялись помогать ей по хозяйству. Повитуха поначалу ходила за ними следом то в коровник, то в курятник и приговаривала:
— Нешто ж я сама не сделаю? Люди-то что говорить будут?
Но Десси в ответ на ее жалобы лишь отмахнулась:
— А ты решила, мы и впрямь в нахлебницах жить станем?
Вечером Десси пошла к замку — побродить вокруг, присмотреться. Из сумерек появился Дудочник, и они долго сидели на берегу Павы, обсуждая во всех подробностях предстоящее волшебство.
— Топорище какое посоветуешь делать? — спрашивала Десси.
И он отвечал:
— Рябиновое.
— Ладно, — соглашалась шеламка. — Будет тебе рябиновое.
Замок высился на той стороне реки, будто спустившееся на землю облако — белый, безмолвный. Единственная пятигранная башня с узкими бойницами по всей высоте (внутри винтовая лестница) да двухэтажная постройка внизу с жилыми покоями. Крыша жилого дома служила боевым ходом, с которого удобно было обстреливать идущую вдоль Павинки дорогу. На краю крыши также примостились бойницы в виде ласточкина хвоста. В глубине Десси угадывала маленькую галерею, соединявшую башню и боевой ход. Высунутым языком торчал надо рвом оплетенный паутиной подъемный мост. (Опустить его пытались или, наоборот, поднять?) Сухое дерево на балясине внутренних ворот (из-за него замок и был прозван Сломанным Клыком) превратилось теперь в сахарную голову. Десси, когда была маленькая, частенько видела среди облаков такие вот белоснежные дворцы и, само собой, мечтала хоть разок там побывать. Вот и домечталась.
— «Сердце, спокойно терпи, как бы ни были тяжки страданья. Вспыльчивость — это, поверь, качество низких людей», — продекламировал Дудочник.
Шеламка кивнула, хоть и не поняла до конца. Но ей всегда нравилась хорошо сложенная речь.
— Это что? — поинтересовалась Десси.
— Да так, некто Феогнид. Я к тому, чтоб ты не кусала губы. Тебя никто не заставляет в этот замок лезть.
— Война заставляет, — возразила Десси.
— «Если уж рядом война оседлала коней быстроногих, стыдно не видеть войны, слезы несущей и плач», — согласился Дудочник. — А ты как думаешь, где первый колдун ошибся?
— Дурак был, — ответила Десси, зевая. — Дураков бьют — умным уроки дают.
— А точнее?
— Есть два закона гостеприимства в Шеламе. Не зови того, кого не хочешь видеть. И не зови того, кого не сможешь выпроводить. Он умудрился нарушить оба и получил по заслугам. Это надо ж было придумать — восковую куклу жечь!
— А что? — изумился Дудочник. — Нормальная симпатическая магия, по-моему.
— Чем это она симпатичная? Представь себе: спишь ты спокойно, никого не трогаешь, вдруг кто-то схватил факел и принялся тебе пятки палить. Как ты, не знаю, а я тут ничего симпатичного не вижу. И Привиденьица наша, видать, тоже.
— Привиденьица?
— Конечно. Кто такие кружева плести станет? Женщина только.
— Может, ты и имя ее знаешь?
— Откуда? Для того, чтоб знать заклятие, нужно вперед знать, кто его положил. А для этого нужно знать, кто на покойника зуб имел. Если б тот колдун графа догадался порасспросить, не стучал бы сейчас клюкой.
— А ты узнала?
— А мне скажут? Графья все в склепе, под замком. Чтоб туда добраться, нужно прежде Привиденьицу прогнать. А здешние вряд ли что знают. А если и знают — мне не скажут. Я тут чужая. Так что если ты со своего чердака чего услышишь… Хотя, тоже вряд ли. Не думаю, что здешние дни и ночи напролет покойному Луню кости перемывают.
— Постой, если я хорошо понял, ты собираешься снимать заклятье вслепую, в точности как первый колдун?
— Угу, похоже, что так и придется.
— «Цену одну у людей имеют Надежда и Дерзость. Эти два божества нравом известны крутым», — сообщил Дудочник. — Позволь спросить, на что ты надеешься, радость моя рыжая?
Десси рассмеялась:
— Сам же говорил, на что. На два пас — в прикупе чудеса. А еще на топорище из рябины.
Дома у Гнешки шеламку поджидали трое гостей — весьма дородная баба в расшитой дорогой юбке и душегрее и двое мальчишек, одетых на господский манер. Старший, впрочем, судя по тщательно выбритой верхней губе, числил себя во вьюношах.
— Это Луньки, молодые господа, — зашептала Гнешка Десси в сенях. — Они в столице на ученье были, по весне вот вернулись, уже после того, как замок вконец затянуло. Карстен — старший, и Рейнхард. Видеть тебя хотят.
— А третья кто?
— Мильда, кормилица ихняя.
Братья были похожи — только у младшего физиономия то и дело расплывалась в улыбке, а у старшего на переносье уже пролегла морщинка и рот каким-то противоестественным образом превратился в скобочку, какую Десси видала прежде лишь у старых дев.
Она прошла в горницу, поклонилась молодым господам и тут увидела, что они не теряли в столице время даром. Левые запястья обоих братьев украшали шипастые браслеты — знак низшего посвящения Храма Солнца, обязательный для младших офицеров. Десси захотелось завыть от тоски.
Лунь-старший милостиво ей кивнул.
— Агна говорит, что ты хочешь расколдовать наш замок, — произнес он строго. — Но другие говорят, что ты — шеламская ведьма.
Отпираться было бессмысленно — более того, отпираться здесь, рядом с клаймовой могилой, было попросту противно. Десси засучила рукав, показав солнцепоклонникам ее собственный браслет — старый ожог вокруг правого запястья, напоминающий отпечаток человеческой ладони.
— Вам сказали правду, доменос Клык.
Это была высшая вежливость в Пришеламье — назвать человека именем его земли. И Десси с удовольствием отметила, что щеки молодого князя на мгновенье вспыхнули. Проняло. Достало.
— Вам сказали правду, доменос, — повторила она. — Я — ведьма Шелама.
— Рейн, пойди во двор, — велел Карстен, повернувшись к брату.
Парнишка был шкода и шныра — это Радка поняла, едва он показался на крыльце. Цепко оглядел двор, зыркнул мрачно на чистившую ножи Радку — нишкни, мол, девчонка! — спрыгнул со ступенек и шмыгнул за угол, на задний двор. Радка, разумеется, следом. То ли присмотреть, чтоб не стащил чего, то ли пошнырить вместе.
Парнишка порылся в сваленных у стены ржавых ухватах и серпах и нацелился уже на старую собачью будку, как вдруг в воздухе ровно стеклянные колокольчики прозвенели. Он насторожился, вскинул голову и замер столбиком. Затаила дыхание и Радка.
Откуда-то из-за дома выпорхнула огромная белая птица и, описав полукружье, опустилась во двор шагах в двадцати от ребят. Вскинула длинную тонкую шею, щелкнула клювом, раскинула белоснежные пушистые крылья и закружилась, заплясала. И снова колокольчики заиграли. Радка и княжич, не сговариваясь, пригнулись, словно молодые котята, и стали тишком подбираться к этакому чуду. Птица то ли не почуяла их, то ли не испугалась. Знай пляшет, купается в солнечных лучах да колокольчиками звенит.
Краа!!! Со старой ивы за забором сорвался вдруг толстенный черный ворон и бросился на птицу. Та отшатнулась, захлопала крыльями и стрелой — в небо. Ворон за ней. Радка и княжич только глазами их проводили. Потом посмотрели друг на друга, но молча. Что тут скажешь? Чудеса, да и только.
— Прежде всего я хотел бы знать, чем твоя магия отличается от обычной, — сказал старший княжич.
— Если у дальнего колдуна ничего не вышло, почему ты думаешь, что у тебя выйдет? — пояснила Мильда.
Десси улыбнулась, опустила глаза.
— Во мне страха больше, — ответила она. — Кроме того, тот колдун свой собственный был, а я Шеламу принадлежу. Лес не станет свое добро просто так разбазаривать.
Карстен изумленно вскинул брови.
— Звучит разумно, — признал он. — Только какой платы ты потребуешь? Притащишь в наш замок всю шеламскую нежить?
— А ты думаешь, ей в лесу плохо живется? — Десси начала сердиться.
Похоже, всю жизнь ей придется спорить об одном и том же. Только собеседники будут меняться.
— Говорить-то вы все мастера, — проворчала Мильда. — А кто поручится, что это правда? Что ты замок для нас, а не для себя освободишь?
— Некому поручиться, — спокойно ответила Десси. — И мне поклясться нечем. Своей жизнью — так она Шеламу принадлежит. Сестриной — так я ж шеламка, мне лес всех кровников дороже. Понимаешь, доменос, — она повернулась к Карстену, — на деле все просто. Я стою у стенки, и ты тоже. Насупротив меня. Сделай шаг вперед — и мне придется на тебя бросаться. Отступи, дай мне еще немного места — и я отступлю. Разойдемся. Мне зиму пережить надо. А без замка нам не выжить — ни тебе, ни мне, ни брату твоему, никому здесь. Потому что если не осенью, так весной непременно с чужанами воевать придется. Вот и думай теперь, верить мне или нет.
Быстро глянула на княжича и тут же отвела глаза. Поняла, что снова попала. Потому что у Карстена хватило ума поверить, что ведьма говорит правду. А против правды не попрешь.
— Хорошо, — сказал княжич. — Я не должен тебя слушать, но, видно, другого выхода нет. Используй свою магию. Только в замок я пойду вместе с тобой.
— Карстен, да ты что? — заохала Мильда. — Неужто мы верного человека не найдем, чтоб с ней послать?
Карстен ничего ей не ответил, только сжал губы и требовательно глянул на шеламку.
Десс и сама прикусила губу, чтобы скрыть досадливую гримасу. Уж если непременно нужен был венценосный надзиратель, она предпочла бы младшего княжича. Но не лезть же два раза на один рожон!
— Доменос Клык решил, значит, так будет, — сказала она.
Погода испортилась. Вечером солнце глянуло на землю больным, налившимся кровью глазом, а с утра задул ветер, погнал по небу серые облака, а по дорогам — вихорьки пыли. Вцепился в космы старым березам на берегу Павы, дотащил до Павинки и бросил людям под ноги, словно ловчий кот свою добычу, горсть пожелтевших листьев.
Один такой шершавый крапчатый листок Десси выудила из своей прически, надкусила горький черешок, запахнула поплотней шерстяную кофту и решительно зашагала к кузнице. На ее пороге Карстен с кузнецом вели неторопливую уважительную беседу.
Кузнец в Павинке был, как и полагается, черноволосый кряжистый детина. Еще бы чуть рыжины в бороду, и в точности за Громовика сошел бы. Увидев шеламку, он попер на нее разгневанным быком.
— Ты куда это наладилась, голова соломенная? Нешто ж можно бабе в кузню заходить? Не бабье это дело, нешто не знаешь? Ты ж мне тут все железо перепортишь!
Десси отступила.
— Доменос, — позвала она. — Мне нельзя сюда, подойди на два слова.
И, дождавшись Карстена, не понижая голоса, спросила:
— Тут в округе еще кузнецы есть?
— Стой, а чем тебе этот плох? — возмутился Карстен. — Шикнул на тебя? Так он в своем праве. А топор, который ты заказывала, он обещал завтра сделать.
— Не стоит, — Десси грустно покачала головой. — У меня в такое железо, которое от женского глаза портится, веры нет. Так есть еще кузнецы? А то пойду Гнешку спрошу.
— Ну есть, есть. В Забродье один, да в Барсихе еще. Только знаешь, сестрица ведьма, норовиста ты больно. Не взыщи, но если так и дальше пойдет, придется тебя окоротить.
— Доменос! — Десси тихо рассмеялась и тряхнула рыжей косой. — Доменос, господин мой названный, дай напоследок покуражиться!
Карстен хмыкнул, но перечить не стал.
Кузнец сплюнул и за спиной Десси выразительным жестом показал молодому доменосу, что шеламке ударило в голову.
Чужане осаждали столицу уже вторую неделю. Почти каждую ночь их передовые отряды, нагруженные плетенными из ивы щитами и большими лестницами, подбирались к рвам. На рассвете, когда лучники могли различить человеческие фигуры на стенах, они засыпали защитников города стрелами, заставляли их отступить вглубь. После этого пешие отряды бросались на приступ, взбирались по лестницам, обгоняя друг друга, ибо первую дюжину воинов, взобравшихся на стены, ожидала щедрая награда независимо от исхода боя. Но к тому времени горожане возвращались и набрасывались на врагов. Часа два кипела битва, к полудню чужане чаще всего слабели и отступали. Так проходили дни.
Но, судя по вечно обеспокоенным лицам фуражиров, по их непрестанной ругани и нервным смешкам, осада должна была вскоре закончиться. Королевское войско, отступая, подгребло под себя все припасы. Словом, не сразу угадаешь, кому пришлось хуже — захватчикам или осажденным. В столице мерли от кровавого поноса, в лагере чужан зверели от голода. И лишь женщин и на той и на другой стороне было предостаточно, что, разумеется, не способствовало поддержанию воинского духа. А потому Кьяртан, предводитель военного союза чужан, торопился, и весьма.
Брат его, Армед, также не знал покоя. Не сомневался, что, если войско бесславно повернет назад, за провал кампании ответит именно он, Армед. Во-первых — как заваривший всю эту кашу; во-вторых — как полукровка; и в-третьих — как младший брат и прямой наследник Кьяртана. И Армед всерьез занялся спасением своей жизни.
Ночь накануне решающего штурма Сайнем, бывший Маг Солнца, провел с Аин, сестрой Армеда. Молодая чужанка была стройной и гибкой, как водоросли в речном потоке, а тело под ладонями казалось удивительно мягким, словно бы и вовсе без костей. Перед свиданием она помазала розовым маслом за ушами, под грудью и в паху, но все же ее собственный острый дразнящий запах пробивался сквозь благовония и щекотал ноздри Сайнема. Волшебник в тот вечер сближался с нею много раз, пока не истощил полностью свои силы. Чужане (кроме тех, что собрались на военный совет) предавались тем же забавам, и Сайнему казалось, что он теряет себя, растворяется в огромном, рычащем, стонущем в судорогах страсти, обреченном на смерть существе.
Около полуночи, оставив спящую возлюбленную, он вышел из палатки и, пожевав рвотного корня, очистил свой желудок. Затем взял ковш, подошел к припасенной заранее бочке с дождевой водой и долго мылся, стуча зубами от холода. Потом вернулся в палатку, достал из кожаного мешка две щепки с начертанными на них рунами, уколол ножом палец и окрасил руны собственной кровью. Потом разбудил Аин.
— Тебе пора уходить, — сказал он на языке чужан. — Скоро сюда придет твой брат.
— Позволь мне остаться, — попросила девушка.
Сайнем потер переносье, потом улыбнулся.
— Ладно, оставайся, — согласился он. — Может, тебе и не вредно будет кое-что про меня узнать. Только оденься быстрее.
Девушка накинула длинную рубаху из окрашенного охрой льна и подбитый мехом плащ и пересела на правую, женскую половину шатра.
Сайнем одеваться не стал.
Немного погодя полог палатки откинулся, вошли Армед, его побратим и телохранитель Гейр и пленный — один из младших офицеров королевской армии. Армед, увидев Аин, удивленно поднял брови, но не сказал ни слова.
— Ты готов? — спросил он Сайнема.
— Ты, я вижу, тоже, — ответил тот.
Армед кивнул:
— Нам надо торопиться. Тебе обязательно говорить с этим таори-мертвяком?
— Обязательно. Ты услышал что-то важное на совете?
— Пожалуй. У таори в крепости есть подземный ход к реке. — Армед заметил, как дернулось лицо офицера, и расплылся в улыбке. — Он заканчивается в этой их священной роще, почти у самого берега. Завтра, когда все будут на стенах, большой отряд пройдет по тому ходу и возьмет южную башню. Тогда мы перестреляем всех мертвяков сверху, как цыплят.
— Хорошо, похоже, это пойдет. — Сайнем повернулся к офицеру и заговорил на языке Королевства: — Если твое лицо не лжет — значит, ты нас понял. Если ты нас понял — значит, мы должны тебя убить. Но если ты согласишься стать гонцом князя Армеда, я смогу вымолить у него пощаду для тебя. Клянусь, что послание князя принесет Королевству только благо. Что скажешь?
Офицер сплюнул.
— Ты — мразь, — сказал он.
— Это все?
— Ты — мразь, ты — дивий пес.
— Это точно, — согласился Сайнем.
По его знаку Гейр одним движением перерубил веревку, связывавшую руки пленника, вторым — ударил его ножом в спину. Аин ахнула и закрыла лицо.
Сайнем вложил в рану одну из рун, потом перевернул убитого на спину, разжал его челюсти и положил вторую руну под язык. Кровь мгновенно перестала течь, и мертвый медленно поднялся на ноги. Сайнем хлопнул его по плечу.
— Иди домой, — сказал он. — Иди домой, служивый, ты отвоевался. Иди и доложи командиру, как тебя убили.
Мертвец покорно побрел к выходу из палатки.
Сайнем велел Гейру:
— Накинь на него плащ, чтоб не видно было раны, и проводи до городских укреплений. Близко не подходи — просто позаботься, чтоб наши его не задевали.
Гейр дождался подтверждения приказа от Армеда и вышел из палатки. Сайнем повернулся к побледневшей, стиснувшей зубы Аин.
— Ну что, насмотрелась? — спросил он с улыбкой. — Беги-ка и ты к себе. Дальше еще хуже будет.
Девушка молча, не глядя на Сайнема, поспешно собралась и ушла. Едва за ней опустился полог, как лицо волшебника перекосилось от боли. Промычав что-то неразборчивое, он опустился на лежанку и свернулся, как побитая собака.
— Эй, ты чего это? — спросил Армед с испугом.
— Ерунда, — выдохнул Сайнем.
— Нет, постой, да ты впрямь как мертвяк стал! Что это вдруг?
— Вдруг! — Сайнем криво усмехнулся. — Ерунда, говорю тебе. Просто мы теперь с покойничком — один человек. И нож Гейров у меня тоже в спине торчит.
Армед тут же положил руку на спину приятеля — проверил.
Сайнем хрипло рассмеялся, охнул, закусил губу.
— Нож-то не человеческий! Он даже убивать сразу не убивает. Жизни кусок, может, отнимет, но это уж как повезет. Ладно, отстань, лучше подняться помоги. Посланник наш вроде до постов дошел, пароль с него требуют.
Волшебник сел, вытер пот краем Армедова парадного плаща и заговорил на языке Королевства. И где-то у самого города мертвец притворялся живым, повторял его слова, рассказывал, как чудом сбежал от нелюдей-дивов, негодовал, требовал, чтоб его немедленно отвели к старшему офицеру. И обоих грызла, захлестывала при каждом шаге, подбиралась все ближе к душе нечеловеческая, нездешняя боль. И Сайнем видел, как из тумана выступают темные улицы города, рукояти мечей и блестящие щиты солдат, узкие переходы крепости, и устами мертвеца все торопил своих провожатых. Ему нужно было добраться до цели прежде, чем боль завладеет его рассудком.
Наконец, когда посланник попал в комнату старшего офицера, Сайнем велел ему скинуть плащ и, воспользовавшись тем, что защитники города на мгновенье онемели, шепнул Армеду:
— Ну говори, пора.
Армед заговорил, Сайнем переводил, мертвец в пяти милях от них повторял:
— Благородный господин, меня послали Армед, князь чужан, и Маг Солнца Вианор. Солдаты чужан устали от войны, и Армед хотел бы заключить мир с вами. В его жилах течет также кровь людей Королевства, и он не хочет причинять зло земле своих предков. Если король отдаст ему часть земли, достаточную для прокормления войска Армеда и его свойственников, Армед уведет свои отряды от столицы. А в доказательство того, что это не ловушка, Армед расскажет вам о плане завтрашнего штурма. Соблаговолите найти способ донести мои слова до короля. Люди Армеда будут ждать королевских посланников послезавтра на рассвете в священной роще.
Боль достигла такой силы, что Сайнем ее почти уже не ощущал. Просто его затягивало в темную воронку без воздуха. Торопясь, сбиваясь на каждом слове, он рассказал осажденным о найденном подземном ходе и, стоя уже на самой границе тьмы, последним усилием освободил своего напарника. Окровавленное тело офицера рухнуло на каменный пол в крепости, а Сайнем откатился к стене и долго лежал молча, гладил дубленую кожу, обтягивающую палатку, волчью шкуру на лежанке, забытую Аин бронзовую пряжку, будто заново приучал себя к этому миру.
— Ну, волшебник, ты жив еще? Тогда проси любой дар, — тихо сказал Армед.
— Погоди, — отозвался Сайнем, — ответа дождись.
— Твоя правда. Только имя я тебе с этой ночи дам новое. Хватит уже под мертвяцким именем ходить. Будешь Халдон — живучий.
— Ладно.
Они помолчали, как и подобает при рождении нового имени.
— А скажи, все Маги с Острова могут мертвых оживлять? — спросил Армед.
— Это звездная магия, — ответил Сайнем. — Для сыновей Солнца она нечиста. Но я был Хранителем Равновесия, мне полагалось знать все. Правда, вряд ли кто-нибудь из моих учителей поверит, что я решился применить свои знания на деле.
— Так что насчет дара? Проси, пока меня братец не хватился.
Сайнем покачал головой:
— Нет, еще рано, сиди здесь.
Армед пожал плечами, но послушался.
Минуты две спустя они услышали шаги.
— Гейр возвращается. — Армед вскочил.
— Сиди! — велел Сайнем.
Армед помедлил, потом шагнул к выходу.
Снаружи басовито и беззлобно прогудела тяжелая стрела. Армед, услышав ее, мгновенно упал на пол. Гейр охнул удивленно и мешком свалился на пороге палатки. Армед отдернул полог. Стрела торчала из груди и спины Гейра, прошив его насквозь.
Онемевший Армед, стоя на коленях, тупо смотрел, как умирает его побратим. Хотел двинуться, но не мог. Каким-то звериным инстинктом он чуял, что смерть Гейра не случайна, не нелепа, что в нее нельзя вмешиваться.
— Откуда стрела взялась?! — крикнул он наконец. — Откуда?! Ей же неоткуда было!
Сайнем встал, начал, не торопясь, одеваться.
— Это цена, — устало пояснил он. — Так устроена магия. За смерть нужно платить другой смертью. А маг — это тот, кто всегда платит чужой.
В Забродье Карстен окончательно убедился, что шеламка либо свихнулась, либо морочит ему голову, надеясь вытянуть побольше денег. Забродского Громовика — рыжего огромного детину — она с ходу спросила:
— Пустишь меня твою кузню посмотреть?
Тот развел руками:
— А чего? У меня от людей секретов нет. Идите, глядите.
Ничего страшного в кузнице не случилось. Не заплясали на стенах молоты и зубила, не треснула наковальня, не расплавилась, не потекла наваленная на полу крица.
Десси порасспросила Громовика, где тот берет глину для горна, какое железо — королевское или дивье — лучше для перековки, а потом сообщила Карстену:
— Ехать надо, доменос. До темноты хорошо бы домой добраться.
Карстен от гнева даже дар речи потерял. Долго проклятая ведьма будет из него жилы тянуть? Но при кузнеце затевать ссору не хотелось. Карстен вскочил в седло. Гнедая коренастая, ширококостная кобылка, лучшая лошадь Павинки, испуганно шарахнулась, так как была непривычна к шпорам и мужским коленям. Карстен от души огрел ее хлыстом и подождал, пока Десси устроится за его спиной. («Из-за этой сучки шеламской приходится еще и див знает на ком ездить! Соображает она хоть, чего мне все это стоит?!»)
Когда выехали за околицу, шеламка сказала:
— Теперь поехали в Барсиху.
— Может, сразу на ту сторону Шелама? — не без сарказма поинтересовался Карстен.
— Вернуться не успеем, — отозвалась Десси.
— Ты хоть знаешь, чего ищешь? — спросил он, хотя на языке вертелся совсем другой вопрос.
Десси не ответила, только кивнула и покрепче ухватилась за его пояс.
Карстен беззвучно выругался, хлестнул по левому боку глупую скотину, которая не понимала другого обращения, и повернул в сторону Барсихи. Грудь и живот у шеламки были на диво мягкие, налитые, и это также выводило Карстена из себя.
Барсихинский кузнец был уже стар, мал ростом и лысоват, глаза его почти потеряли цвет, но взгляд был едкий, словно кислота. Нежданных гостей он долго продержал у калитки, выспрашивая новости из Павинки и из столицы. Десси помалкивала, но кузнец не сводил с нее глаз. Наконец Карстен взял разговор в свои руки, сказал, что ищет мастера, чтобы подновить кое-что из своего оружия, но договариваться станет не прежде, чем посмотрит кузнецову работу. Тот кивнул:
— Я, правда, по оружию-то давно уж не работал. Ну поищу, может, что и осталось на погляд.
— А мне позволишь на кузницу взглянуть? — подала голос Десси.
— Смотри, ежели любопытно.
— А сглаза не боишься? — поинтересовалась она.
Кузнец презрительно скривился:
— Какой сглаз? Дура-баба, сразу видно. Железо небось наземь из грудей небесной девы пролилось. Какой же ему вред от женщины быть может?
Десси расхохоталась:
— Верно, дура я. Пошли, потолкуем. У нас к тебе есть дело посерьезнее, чем починка всякой ржи.
В кузнице она, не таясь, рассказала про проклятье Лунева Гнезда, про белую паутину, про ослепленного колдуна.
— Без сильного оружия в замок соваться нельзя, — закончила она. — Мечом против женщины воевать опять же нельзя, а там, похоже, женщина окопалась. Так что нам нужен топор. И не из старого железа, а из новорожденной руды. Сможешь?
— Смогу, — ответил кузнец. — Тут на болотах рудные гнезда попадаются иногда. Небогатые, правда, но на топор наберем.
— Дальше, когда закаливать будешь, бросишь в воду три головки чертополоха.
— У моей старухи еще макового семени немного припрятано. Пойдет?
— Пойдет. Еще топорище из рябины надо, но это и в Павинке сделать можно.
— Да зачем? Скажу сыновьям, они все как надо вырежут. Дня через три можете за работой присылать. Платить чем будете?
Карстен стащил один из своих перстней и положил на стол перед кузнецом. Тот усмехнулся:
— Это вам в Павинке наговорили, будто я кровосос немыслимый? Не возьму. На что мне тут золото?
Карстен покраснел, и Десси поспешно сказала:
— Тогда придется расплачиваться, уже когда замок освободим. А не освободим — Павинка всем миром расплатится.
Кузнец хмыкнул:
— То-то им радости будет! Вы уж там смотрите, в замке-то, со всеми подряд не обнимайтесь. А то плакали мои деньги!
Тем же вечером Десси спросила у Гнешки, отчего в Павинке не любят барсихинского кузнеца.
— Так кровосос он и есть! — отозвалась повитуха. — Данату, сноху свою младшую, совсем загубил. С работой продыху не давал, да и бивал частенько — даже когда на сносях была, жать в поле выгонял. Это в наклонку-то! Заморил девку, она только родила и на второй день померла.
— Крутенек, — согласилась Десси.
— Это еще что! Ты слушай, что дальше было. Хок Лысый, кузнец-то, Данату на кладбище хоронить запретил — нечистой, мол, смертью померла. С отцом Данатиным едва до драки не дошло, но разве ж Хока со своего своротишь? А дальше еще хуже. Ребеночек-то тоже слабенький был. Только примечать стали — он днем все плачет, а по ночам успокаивается, вроде как чмокает даже. Ну, поставил Хок свечку под горшок, лег на лавку, будто спит, и стал ждать. В полночь дверь растворилась, только шагов не слышно ничьих. Потом чуть погодя зыбка заскрипела. Тут Хок горшок-то и поднял. Смотрит, а у зыбки мертвая Даната сидит, ребеночка грудью кормит да тетешкает. Другой бы прямо там на месте со страха бы и помер, а Хок схватил со стены кнут — и на невестку! Он ее, слышь-ка, и прежде тем кнутом охаживал, когда что не по нему было. Сказывают, до самой могилы Данату кнутом гнал. А наутро после того гроб откопал да тремя железными обручами забил. С тех пор вроде тихо все стало.
— А с ребеночком что? — спросила Радка.
Она лущила горох, сидя у печки, но, разумеется, давно уже бросила работу и слушала, приоткрыв рот, Гнешкины рассказы.
— Ребеночек живой остался, — ответила Гнешка. — Только не говорит до сих пор ничего, да и в уме повредился. Ходит под себя. За ним сейчас Аниса смотрит — старшая Хокова сноха. У ней самой детей нет. Выкинула один раз, на следующее лето после того, как Данату схоронили, а потом два года не беременела. Правда, сейчас снова с животом ходит, но вряд ли и этого доносит. Откуда ж детям быть с таким-то свекром?
— Ладно, хватит уже. — Десси погладила Радку по голове. — Поедим давайте да и на боковую. А то мне эта пигалица нынче ночью спать не даст.
Оставшиеся три дня Десси помогала по хозяйству Гнешке, ладони ее заново пропитались на всю глубину землей. Пахла шеламка теперь брюквой да луком. По вечерам она залезала на чердак, чтоб поболтать с Дудочником, а ночами лежала без сна, глядя в потолок, и мысленно звала Клайма, умоляла услышать ее и прийти, хоть на минуточку.
Ей было страшно. Несмотря на все приготовления, она не верила в успех. Всего год назад лес отнял у нее Клайма и бросил взамен колдовскую силу, о которой она никогда не просила. А год — это слишком малый срок для того, чтоб хоть чему-то научиться толком. Настоящие шеламцы жили с лесом и со своей магией десятилетиями. Кроме того, их всегда было четверо. Дудочник, конечно, поможет ей, чем может, но в замке она будет одна. Вернее, не одна, а с этим солнцепоклонником Карстеном, который, похоже, сам себя толком не знает, а потому может при случае и в спину ударить.
Да, тут было от чего взвыть.
Через три дня, как и было условлено, Хрольв, сын Хока, привез топор.
Десси ушла за реку, в лес, пробродила там до темноты и вернулась с охапкой трав. Растопила печку, расплела косу, облила траву дождевой водой и стала бросать ее в печку, напевая при этом все, что в голову взбредет, лишь бы выходило тихо и протяжно.
Унюхав дым, вернулись с огорода Гнешка и Радка. Повитуха глянула на Дессину работу и изумилась:
— Ты что же, грозу кличешь? На что тебе?
Десси не ответила. Она и не слышала никого толком. Печной огонь заманивал, обещал неведомой красоты земли, огненные страсти, прямой легкий путь за Меч Шелама. Десси отбивалась от него всеми песнями, какие слышала от Клайма. От самых веселых — про пьяного мельника и его куму — до самой грустной — на разлуку:
Так они и мерились с огнем — кто кого сильней заворожит.
А Гнешка не унималась:
— У людей же на огородах все побьет! На что тебе гроза-то сдалась?
— Кровь смывать! — в сердцах ответила Десси.
— Ты, девка, смотри поосторожнее, — прогудел за ее спиной недовольный женский бас, и шеламка признала Мильду, кормилицу Луньков. — Забыла, чей хлеб ешь?
Десси, не отвечая, бросила в огонь последний стебелек, поставила на место заслонку и только тогда повернулась к Гнешкиным гостям. Оказывается, пришли все трое: и Мильда, и Карстен, и Рейнхард. Десси подошла к Гнешке, обняла ее за плечи, шепнула:
— Ну прости, сунулась под горячую руку, так я и сказала, не подумав. Прости, чтоб Шелам не тревожить.
— Нет уж. — Мильда возвысила голос. — Коли такие дела, так рассказывай, на что тебе завтра гроза. И вообще рассказывай, как колдовать будешь. У меня тебе веры ни на вот столько нет!
— Да уж, сестрица ведьма, расскажи нам, что задумала, — согласился Карстен. — А то нам всем неспокойно.
Десси досадливо передернула плечами. Только этого еще не хватало! И ведь не поскандалишь. Если мы перед завтрашним делом разругаемся, лучше просто собрать манатки да искать себе на зиму другой замок.
Она снова глянула. Разве что Радка и Рейнхард хоть чуть-чуть в нее верят. Ладно, куда денешься?
— Кабы я могла все складно рассказать, я бы здесь не сидела, — сказала она. — На ваших родителей, домене, кто-то большой зуб имел. Такой большой, что вытащил из-за Меча Шелама привидение да и поселил в Сломанном Клыке. Оно всю вашу семью и поубивало. А мы с мертвецами и привиденьями по-разному живем. Нам здесь хорошо, а им мука мученическая, им за Мечом хорошо живется. Только сами они открыть туда дорогу не могут, оттого и злые такие. Вот мне и нужна гроза, чтоб дорогу за Меч открыть.
— Постой, постой! — воскликнул Карстен. — Это что же у тебя получается?! Оно тут вон сколько людей замучило, а мы его от мук избавим и восвояси отпустим?! Это справедливо, по-твоему?!
— А на что нам справедливость? Нам замок нужен, а его по-иному не освободишь. С Шеламом нельзя иначе. Если хочешь что-то у него взять, нужно прежде отдать.
— А ты что отдашь?
— Посмертье свое. Обыкновенные мертвецы за Мечом недолго живут. Год, а то и меньше. Потом обратно к нам возвращаются, в новую жизнь. А шеламцы после смерти в Шелам навсегда уходят. Вот я свою дорогу для Привиденьицы и открою.
— А с тобой потом что будет?
— Не знаю. Доживу до смерти, а там посмотрим.
Карстен промолчал. Пока что он понял только одно — они с шеламкой все видят по-разному. И думают по-разному. Точнее сказать — в разные стороны думают. Тьфу, бред, запутался! Такие новости еще нужно переварить.
У Радки с Рейнхардом тоже рты пооткрывались от удивления. Мильда — и та не нашла, что сказать.
— Вот видишь, доменос Клык, — промолвила Десси тихо. — Я же говорила тебе, что хочу эту зиму пережить. И за это могу по самой высокой цене заплатить. Так что подвоха от меня не жди — не дождешься.
— Ладно. — Карстен поднялся на ноги. — Когда в замок пойдем, сестрица ведьма?
— Считай, что сегодня. Поди к себе, поспи, а на рассвете выйдем. Там и гроза должна вскорости поспеть.
Мысленно Десси добавила: «Если Шелам захочет». На словах все вон как славно, а как на деле будет? Ладно, до рассвета недолго осталось, там все и узнаем.
Вымоленная гроза неспешно наползала из-за леса, и перед рассветом лежащая без сна Десси почуяла, как отяжелели и покрылись мелкими капельками ее волосы. Все жилы в теле заныли, предвкушая сегодняшнее развлечение. Десси открыла глаза, убедилась, что снова видит в темноте, слезла с полатей, натянула рубашку и юбку. К ее немалому удивлению, Радка встрепенулась и сползла следом.
— Я с тобой пойду, — заявила она, протирая глаза.
— Брысь на место!
— He-а. Ты не думай, я мешать не буду, я на бережку постою. Я тут без тебя оставаться боюсь.
— Вот еще!
— Да пусть идет, — шепотом предложил Дудочник, возникая на пороге; из-за его плеча торчал колчан с луком и пятью стрелами. — Видишь, любопытно ей. А любопытство — вещь хорошая. Без него в мире ничего не делается.
— Чтоб вам в другой раз комарами родиться! — проворчала Десси.
— Я за ней присмотрю, — пообещал Дудочник.
Десси хотела возразить, что за ним самим присмотр требуется, но поняла вдруг, что ей плевать. Где-то там над Вьей клубились тучи, созревали молнии, заводили хоровод ветра, и лишь это сейчас было важно.
— Топор возьми, — велела она Радке. — Смотри только, не напорись.
Гнешка то ли не проснулась, то ли лежала молчком.
За околицей их поджидали Карстен и Рейнхард.
— Спасибо, кормилицу не притащили, — поблагодарила Десси братьев.
— Не волнуйся, всем дело найдется, — успокоил ее Дудочник.
Десси топнула ногой:
— Если ты еще за старые шутки возьмешься!
— О чем ты, сестрица ведьма? Кто с тобой? — спросил Карстен.
— Да так, в другой раз расскажу. Забирай у Радки топор. Меч свой можешь брату оставить.
— А ты?
— Мое оружие завсегда при мне.
Карстен покрутил топорик в руках. Чудной какой-то. На деревенские не похож, на клевцы боевые — тоже. Сам легкий, обух узкий, а лезвие — будто половинка осинового листа. Сразу видно — ведьмачьи штуки.
Белый замок купался в розовых рассветных лучах и казался дивным пирожным с королевского стола. Только вот Десси была уверена, что это пирожное вовсе не спешит быть съеденным. Наоборот, само бы с удовольствием схрумкало пару человечков.
Рейнхард и Радка под присмотром Дудочника натаскали хворосту и развели костер. Дудочник вытащил из колчана стрелы и сунул наконечниками в огонь. Наконечники были из оббитого камня. В колчане Десси признала голенище от старого сапога.
— «На бой, бароны края! Скарб, замки, все в заклад, а там — недолго праздновать врагам!»[1] — шепнул ей Дудочник на ухо, улучив минуту.
Десси посмеялась, и на душе у нее почему-то полегчало.
Только теперь она решилась поделиться с молодым Луньком своими планами:
— Сейчас, братец… э-э…
— Карл, — напомнил Дудочник.
— Угу, Карл. Он сейчас мост опустит, мы в замок пойдем. Там что-то есть такое, что Привиденьицу по нашу сторону Меча держит. Нужно это что-то найти и уничтожить. Тогда я для Привиденьицы дорогу открою, она и уйдет.
— А это «что-то» в каком роде? В смысле — на что похоже?
— Знать бы! Это только колдун знает, который заклятье наложил. Только вот еще что. Когда увидишь Привиденьицу, ни за что не давай ей коснуться тебя.
И не давая Карстену времени обдумать ее слова и испугаться по-настоящему, крикнула Дудочнику:
— Начинай, проходимец, Шелам тебе в помощь!
Дудочник подхватил лук, сунул одну стрелу в зубы, другую наложил на тетиву, оттянул до уха, прицелился.
«Грмм! Грмм!» — прогудели стрелы и рассекли цепи, на которых висел мост. Тот заскрежетал отчаянно, потом его свободный конец плюхнулся наземь, поднимая кучи пыли. Однако мост встал почти ровно, не надломился, не перевернулся, не рухнул в ров.
«Первое везенье», — подумала Десси и махнула рукой Карстену:
— Пошли!
Во второй раз им тоже повезло. До замка они дошли без приключений. Прогнившие доски расползались под каблуками, но стояли. Белая паутина была скользкой, противно поскрипывала при каждом шаге, но вела себя смирно — за ноги не хватала, удушить не пыталась. Поднятая решетка не свалилась им на головы, двери покорно отворялись. Привиденьица будто не замечала, что в ее владениях появились чужаки.
— Теперь иди вперед, — велела Десси Луньку. — Показывай мне все по порядку. Каждую комнату, каждый коридор.
— В подвал надо?
— Подвал напоследок.
Первый этаж. Огромная кухня, затхлый с гнильцой воздух. Белый неровный бугор в центре. Десси дернулась было, но признала под покровом паутины стол с табуретками. Неподвижный белый водопад у стены, гладкие, будто скорлупки, полушария — печь, горшки. Кладовки, здесь гнилью пахнет почти невыносимо. Комнаты прислуги. Голые лавки, столы, подоконники. Отсюда уходили без поспешности, забирали все.
Скрип под ногами становился все громче и громче, но, как ни напрягала Десси слух, иных звуков ей разобрать не удавалось.
Лестница. Поворот, еще поворот. Паутина скользит, пружинит. «Может, она надеется, что мы попросту сверзимся отсюда?»
Второй этаж. Господские покои. Кровать с балдахином, паутина свисает с него клочьями, ее колышет влетающий в разбитое окно ветер. На плоском сундучке рядом с кроватью можно различить опрокинутый кубок, тарелку.
Карстен застывает в дверях, осматривается, потом просит:
— Десси, давай не будем входить. Можно?
— Можно, доменос.
Еще комната. Здесь тоже пусто. Две голые кровати, светильник на столе. На подоконнике застыл в ожидании маленький деревянный конек. Паутина оплела его ноги и спину, но голову почему-то пощадила, и на Десси с Карстеном смотрят из полумрака печальные черные глаза. Десси думает, колеблется, потом решает:
— Нет, не то. Идем дальше.
От скрипа у обоих уже звенит в ушах.
Галерея. Причудливые сталактиты, в которые паутина превратила висевшее по стенам оружие, кажутся Десси забавными. Но Карстен шепчет под нос страшные проклятия.
Пиршественный зал. Здесь светлее. Лучи солнца падают из узких окон под самым потолком, скрещиваются в центре зала. К стропилам привязана и медленно покачивается на высоте человеческого роста белоснежная резная колыбель. Десси видит ее плавное замедленное кружение и понимает — колыбель не пустая, там что-то лежит.
Они подходят ближе. В колыбели, как и положено, лежит младенец. Веселый здоровый ребеночек месяцев четырех-пяти от роду. Увидев людей, он улыбается, теребит пальчиками край лоскутного одеяльца, бормочет что-то вроде «Ала, ала, гла…»
— Это… — шепчет Карстен.
— Да, — говорит Десси твердо. — Это то, что мы искали. Размахнись и бей.
— Ты очумела?
— Я — нет. Это ты очумел. Откуда здесь взяться человеческому ребенку? Кто его принес? Как он выжил?
— Не знаю.
— То-то. Ну же, не медли! Привиденьица может быть где-то поблизости.
Младенец заливисто смеется, тянет ручку к бронзовой пряжке на плече у Карстена.
Тот отступает:
— Так нельзя. Ты не предупреждала меня.
— О чем? Я сама ничего не знала.
— Нет. Я не могу так. Считай меня трусом. Давай сама. — Он протягивает Десси топор.
Топор внезапно изворачивается в его ладони и чуть не вывихивает Карстену запястье.
— Не отпускай! — кричит Десси.
Перепуганный Карстен хватается за топорище обеими руками. Но топор больше не подает признаков жизни.
— Ко мне он не пойдет, — говорит Десси. — Это твое дело.
— Железо же… из женской груди…
— Ты не понимаешь. Боевое оружие боится меня, боится Шелама. Думаешь, иначе я взяла бы тебя с собой? Ну же! — умоляет Десси. — Вспомни мать, отца, кто там еще был у тебя, о брате подумай… Вспомни, что ты видел здесь, в замке… О чужанах вспомни… Ну пропадем же все, пропадем!
Младенец ковыряет пальчиком в носу.
Карстен заносит топор, закрывает глаза…
Удар.
Глухой стук.
Карстен открыл глаза.
На полу лежит расколотая надвое березовая чурка.
Лезвие топора чисто.
— В задницу тебя! — говорит Карстен.
— «Гла!» — отзывается сверху хриплый нечеловеческий голос.
В одно из окошек протискивается белый журавль и, будто ястреб, пикирует вниз, на людей.
Рейнхард узнал бы его. Радка узнала бы его. Десси его узнать не может — впрочем, это ей и не нужно.
— А теперь беги со всех ног, доменос! — кричит она.
Карстен вновь заносит топор над головой.
Птица, угадав его движение, поворачивает и плавно опускается на пол, загораживая от людей дверь.
— Она… соображает? — шепчет Карстен.
— Да какая разница? Сам соображай давай, как нам отсюда смыться!
— Вторая дверь у нас за спиной.
— Куда ведет?
— Наверх, к бойницам.
— Давай.
Птица бросается на них.
В воздухе свистит топор.
Птица отступает на шаг, кричит протяжно-тоскливо, и Десси на мгновенье кажется, что она слышит собственный голос. Год назад, когда выла над Клаймом.
Карстен почти выталкивает ее за дверь.
Снова лестница. На этот раз взаправду винтовая. Круть-круть-круть.
— Ну, ведьма, ты-то что!? Всю работу на меня свалила!
— На мост выводи! На мост!
Еще одна узкая галерея, прорези в стенах — бойницы.
Узкие полосы солнца на полу, на стенах гаснут одна за другой. «Туча, туча, туча, ну скорей же! Карстен, скорей! Все скорей!»
Хлопанье крыльев за спиной.
«Если она достанет Карстена, придется его тоже…»
Десси срывает со стены щит, бросает его в птицу. Та уклоняется легко и не без изящества.
— На мост выводи!
Снова лестница. Десси все же оскальзывается, летит кувырком, закрыв голову руками, внизу вскакивает, не чувствуя боли.
Они опять оказались в кухне. У птицы, похоже, тоже затруднения со ступеньками.
Карстен с шеламкой мигом пролетают кухню, захлопывают за собой дверь. Карстен подхватывает с полу засов, накидывает на петли.
Вот и мост.
Запертая дверь ходит ходуном, будто все пришеламские кузнецы с подмастерьями колотят по ней молотами.
Десси отталкивает Карстена:
— Все. Жди меня на том конце моста.
«А вот теперь тихонько. Тихонечко. Как там дверь? А ладно, мне до этого дела нет. Я тут вообще одна. Одна-одинешенька. Никого нет. Только я и туча. И еще Клайм за спиной… на всякий случай».
Десси вскидывает руки, раскрывает ладони, тянет тучу, как огромное одеяло, на себя. Над ее головой послушно возникает черный клубящийся водоворот. Ветер туго захлестывает запястья.
«Ну же! Ну же! Иди, иди ко мне!»
Дверь разлетается в щепы.
По реке, по мосту, по спинам людей хлестнули тугие плети дождя.
Рейнхард, раскинув плащ, пытается прикрыть костер.
Птица расправляет крылья, взлетает — хрупкое белоснежное совершенство.
«Ну, скорей же, я так давно жду, я устала, скорей же, скорей!!!»
Молния!
Она разбивает воздух, стекает в ладони женщине.
Кровь закипает в жилах.
Десси кричит, но не от боли, от радости. Такого наслаждения ей не дарил даже Клайм.
Уши шеламки будто залепило мокрой глиной. Глаза… С глазами тоже творится что-то странное. Все вокруг: люди, дождь, согнутые ветром деревья, смертоносная птица в вышине — вдруг замерли, и Десси приходится изо всех сил напрягать зрение, чтобы различить малейшее, едва уловимое движение.
Миллиарды крошечных шариков падают с неба, и каждый отражает весь мир.
Птица висит в воздухе, бесконечно медленно опуская крылья, и так же бесконечно медленно сама Десси шагает ей навстречу.
«Лети же сюда, бедолага! Сейчас я отпущу тебя».
С ладоней Десси срывается бурый огненный шар. Он летит прямо в грудь птице. Но птица с легкостью уклоняется. Шар попадает в донжон, белая паутина вспыхивает, как солома.
Птица бросается на шеламку.
Десси встречает ее новым шаром.
Птица планирует чуть ниже, и шар вновь уходит в пустоту. Он трещит, разом взрывается, искры падают на мост, белая паутина начинает потихоньку тлеть. Дождь бурому огню не помеха. Замок потихоньку заволакивает белым дымком.
«Гла!»
Клюв щелкает перед самым лицом шеламки. Она отскакивает, поскальзывается, катится по настилу. Приподнявшись на локте, выпускает в птицу третий шар.
С тем же успехом.
Над головой шеламки проплывает топор. Она отползает, утыкается спиной в сапоги Карстена.
Птица набирает высоту, заходит на новый круг.
«Грмм!»
Дудочник выпускает стрелу, но птица уклоняется от нее.
«Клайм, она не уходит! Клайм, я не понимаю! Клайм, что это!?»
«Все просто, солнышко. Чтоб выгнать привидение из нашего мира, нужно ему что-то отдать. Но ты забыла одну мелочь: не то, что не нужно тебе. То, что нужно ему».
«Но я думала…»
«Ты ошиблась. С кем не бывает. Иди ко мне, обсудим твои промахи».
«К тебе?»
«Сюда. За Меч».
У Карстена на носу, на бровях повисли дождевые капли, дым ест глаза, и Дессин защитник сердито трясет головой.
Птица заходит Карстену за спину и бросается в атаку.
Тот оборачивается, едва не спотыкается о Десси и все же в последний момент успевает взмахнуть топором, метя птице в шею.
Птица резко берет вверх.
Рейнхард вынимает из костра новую стрелу, протягивает Дудочнику.
Замок заполыхал от крыши до основания, но жар от бурого огня несильный. Не сильней, чем от летнего солнца. Хоть на этом спасибо.
Дудочник оттягивает тетиву.
Вода Павы побурела от отраженных в ней языков пламени, огонь лижет дальний конец моста.
«Грмм!»
Стрела падает в реку.
Карстен пинает Десси:
— Ведьма, в задницу тебя, ты что, уснула? Сделай что-нибудь!
Десси кажется, что он кричит в огромный глиняный горшок: «Сдыелыай чтыо-ныбыудь!»
Десси отчаянно трет глаза, хлюпает носом:
«Клайм, я не понимаю, не хочу, не могу так!»
«Ты все знаешь. Ты знаешь все, что нужно».
«Клайм, я не соображаю ничего!»
— Ведьма, мы спать тут останемся?! Я не железный!
(«Выедымыа! Мыы спыаты туут остыаныемысыя?..»)
«Гла!»
Десси сжалась в комок, зажмурилась, зажала уши ладонями. Собственные движения кажутся ей медленными, тягучими. Как лягушка в патоке.
«Ой, вляпалась, ой и вляпалась же, все коту под хвост, дура, не соображаю ничего, нужно было дуре соваться, делать что будешь? Делать-то нечего. Ой, глаза-то как дерет! Век не проплачусь. То, что ей нужно… А я знаю что? Тоже мне — привели собаку для драки, спрашивать надо было, ходить и спрашивать, кто, как, что, колдуна искать, а ты полезла, не терпелось, да? Молнию хотелось, так и получай.
Клайм, ну почему ты мне не помогаешь?
Клайм, ну почему ты тоже умер, если такой умный?! Клайм!!!
…Она плачет, как я тогда.
Даната! Колдун подсунул ей эту деревяшку, а она поверила, что это ее сын. Умно. Без ребенка она не уйдет. Чрево шеламское, да что ж я сделаю!?»
— Ведьма! Сейчас мост рухнет!
(«Выедымыа!..»)
Десси поворачивает голову и видит, как Дудочник протягивает Радке руку — требует пятую, последнюю, стрелу.
Десси хватается за штаны Карстена, с трудом поднимается на колени, кричит:
— Себя, Радка! Сначала себя!
(«Сыбяя, Рыадыкыа!..» — отдается у нее в ушах.)
Она так никогда и не узнает,
Радка берет стрелу, с усилием проводит острым краем наконечника по предплечью, макает кончик в выступившую кровь, передает стрелу Дудочнику.
Тот оттягивает тетиву, прицеливается, отпускает.
Птица бросается навстречу стреле.
Гортанный крик, последний всплеск белых крыльев, и птица (для всех — стремительно, для Десси — бесконечно медленно) падает в гигантский темный костер.
Карстен хватает Десси за плечо, рывком поднимает на ноги.
Они бегут по мосту. Спрыгивают на берег.
Десси падает на землю, прижимается к ней, отдает оставшийся огонь.
И снова чувствует пинок под ребра.
Она переворачивается на спину. Над ней, на фоне разметанных ветром грозовых облаков, возвышается Карстен.
— Что ты сделала с моим замком, ведьма? — спрашивает он сурово.
Десси улыбается. Ей приятно вернуться в мир обычных голосов.
— Не тревожься, доменос. Огонь потухнет, когда выгорит все белое колдовство. К человеческим вещам он не притронется.
Карстен недоверчиво хмыкает, отворачивается.
Десси встает с земли, отряхивает юбку.
На земле остаются два обугленных отпечатка ее ладоней.
Замок все еще полыхает, огонь гудит, но дым и жар остались над рекой, будто кто-то поставил им невидимую преграду. Победители собираются восвояси.
Десси отводит Радку в сторону.
— Я тебе еще кое-что сказать должна, — говорит она тихо и виновато. — Та привиденьица была Даната, Кузнецова сноха. Помнишь, мертвая женщина, которую с ребеночком разлучили? Гнешка рассказывала. Так вот, надо, чтобы ты знала. Она ушла оттого, что ты ей своего ребенка отдала.
— Как это? — ахает Радка.
— Когда стрелу в свою кровь обмакнула. Это магия и есть.
— И что со мной теперь будет?
— Родишь на одного ребенка меньше, чем должна была.
— А если он у меня всего один был?!
— Значит, никого не будет. Поверь, я бы все отдала, чтоб вместо тебя там быть. Только ничего не воротишь уже. Но знай, ты Данату от такой боли избавила, какую и вообразить нельзя. А мне, наверное, и отдавать некого было… — Последнюю фразу Десси бормочет себе под нос.
Радка кусает губы, уклоняется от руки Десси.
Карстен стоит достаточно близко и слышит все. Ему хочется схватить шеламку за плечи, потрясти как следует и крикнуть ей в лицо: «Как ты смеешь?! Что ты делаешь с нами?!» Но он сдерживается. Впереди еще осень, зима, весна, и им с шеламкой никуда друг от друга не деться.
По крайней мере пока.
Кали снова сбежал в город, и старый Глас в одиночестве бродит по избе, беседует с тараканами, иногда хватает два горшка и колотит одним о другой, пока оба не разлетаются вдребезги.
Даже сейчас, когда ни ума, ни памяти в нем почти не осталось, старая обида не дает ему покоя. Увели, огонь бурый, Силу шеламскую из самых рук вытащили! Разве ж он за нее по-честному не заплатил?! Заплатил же. Самого Хозяина Лесного не испугался, это вам как?! В самую темную ночь осеннюю в лес ходил и, когда Хозяин его нашел, не забоялся, чураться не стал, как вам это?! И договор свой выполнил час в час. На Лунев замок порчу наслал. Зачем-то замок этот Хозяину понадобился, это один Шелам ведает зачем. А Хозяин, как обещал, шеламца до смерти довел. Глас видал, как тогда от шеламца все шарахнулись. Как же! Тронешь его, он тебе Силу свою и сбросит. А ты потом душу лесу продавай, после смерти не к добрым людям, а к зверью да нечисти лесной уходи. Шарахнулись! Ровно мыши побежали. И Глас уже выйти был готов благодетелем. Силу забрать. Надо ж тебе, мол, помереть хоть спокойно, бедняге, — с копьем в горле разве жизнь? А тут эта дерьмовка рыжая возьми и сунься! Звали ее! Шуры-муры у нее, понимаешь! Так и пришлось благодетелю в кустах сидеть да ее вытье слушать. Хорош Хозяин, хорошо договор держал!
А потом пришлый этот колдун к Луням приперся. Глас и понять ничего не смог. Просто хватило его, шарахнуло по башке да и понесло куда-то. И вот бродит он теперь скотиной бессмысленной, а Сила, что своя, что шеламская, вся сквозь пальцы утекла. А знаете каково это — Силы лишиться! Да все равно что причинные места откромсать! И за что ему такое? За что?!
Хлопает ставень окна.
Глас вскидывает голову.
У окна стоит молодая женщина в длинной белой рубашке. Она простоволоса, на руках у нее — завернутый в белый платок ребенок. Ребенок смеется, тянет женщину за волосы, та осторожно гладит его ручку.
Глас кидается к печке, начинает шарить за нею, бормочет обрывки заклинаний.
Женщина сажает ребенка на лавку, подходит к колдуну, и ее белые прохладные ладони смыкаются на его шее.
Глас хрипит, безуспешно отбивается, потом затихает.
Кали возвращается вечером и закрывает остекленевшие глаза деда. Зажигает восковую свечу, садится за стол, подпирает голову руками.
Вот и прошляпил, пропала дедова Сила, утекла невесть куда! И даже выругаться как следует нельзя. Ночью, да еще при мертвеце — беды потом не оберешься.
Кали размышляет, как бы положить старика в гроб, чтобы никто не увидел его свернутой шеи. Увидят, так на кого подумают? Ясно на кого.
И еще о многом нужно подумать.
Кали смотрит на огонь свечи, поглаживает уродливый шрам на левой щеке, а за стенами дома разгулявшийся ветер полными горстями выдирает листья из крон деревьев.
Наступает осень.
Побеждаешь потому, что позднее неприятеля устрашаешься, в этом вся тайна. Нет полководца, который не страшился бы за исход сражения, надо только припрятывать в себе этот страх как можно дольше. Лишь этим приемом пугаешь противника, и успех становится несомненным.
— Ведьма! Я брата потерял!
— Жаль.
— Ведьма! Я не шутки шучу! Мы в столице Рейна один раз чуть не у самых ворот из повозки вытащили. Он к чужанам удрать собирался!
— Ладно, а сейчас-то чего орать?
— Как это чего? Ищи давай!
— Я?
— А кто ж еще? На воду посмотри или в шар хрустальный. Есть у тебя хрустальный шар?
— Да откуда ж?
Разговор получался весьма примечательный. И не столько из-за слов, сколько из-за того, как стояли собеседники. А именно: Десси замерла коленопреклоненная и с тряпкой в руках посередине огромной замковой лестницы, а Карстен стоял у основания этой лестницы. Вот и получалось, он — маркграф и доменос — на ногах, но смотрит снизу вверх; она — на коленях, но стоит выше. Словом, картинка эта прекрасно отражала двоевластие, сложившееся по осени в Луневом Гнезде. Вернее, многовластие, поскольку Мильда также заявляла свои права на главенство, а Радка с Рейнхардом и вовсе отбились от рук.
— Ведьма! Ты уснула?
Десси бросила тряпку, вытерла руки о подол. Все равно юбка старая, Гнешкина, давно на лоскутки изрезать пора. Думаете, трудно замок расколдовать? Трудно, конечно, но это все ерунда. Вы попробуйте его после этого отмыть! Причем не от колдовства, а от обыкновенной человеческой грязи и гнили. Вот когда руки-то по-настоящему отваливаться начнут! Радка, конечно, трудится, как сумасшедший дятел, но намного ли ее силенок хватит? Мильда считает, что графской кормилице зазорно работой руки портить. Гнешка и прочие деревенские бабы приходят иногда помочь, но у них свои дела, огородные. Сейчас не поспеешь, зимой придется зубы на полку класть. Вот и приходится Десси быть одной за всех. А тут еще доменосу новая вожжа под хвост попала.
— Ведьма!
— Ладно, пойду поищу.
Чтобы не вступать в дальнейшие разговоры, Десси поднимается по лестнице и сворачивает в библиотеку.
Библиотека прежде была, наверное, просто клетью. Немногочисленные книги, большую часть которых составляют родословные рода ди Луна, маркграфы попросту покидали в сундуки. В два маленьких окошка под самым потолком пробиваются косые солнечные лучи.
В библиотеке сейчас хозяйничает Дудочник. Роется в сундуках, вытягивает на свет очередную книгу, рассматривает и чаще всего раздирает на две части, бросая переплет в одну сторону, страницы — в другую.
— Ну что, есть что-нибудь? — спрашивает Десси.
— Да нет, бред один. Гадание почему-то на вспоротом овечьем брюхе. А что было путного — отсырело и сгнило давно.
— Ты росписи здешние ищи. Какая деревня сколько замку платила, откуда хлеб, откуда мясо и прочее везли, сколько латников выставляли.
— За дурака держишь?
— Ну и что, нашел чего-нибудь?
— Милая моя! Ты думаешь, пока тут народ мер, как мухи, никому в голову не пришло эти самые росписи уничтожить?
— Так они ж читать не умели!
— Думаешь, так-таки все и не умели?
— Ладно, ищи, не умничай. Да, вот еще, ты младшего княжича не видел?
— Здесь?
— И то верно. Ладно, пойду дальше искать.
— Десс, постой!
— Что? — Она оборачивается.
— Ты чего дерганая такая стала? Чего из шкурки вылезаешь?
Десси разводит руками, притворяет дверь, садится на пол.
— Я не знаю, как мне дальше быть, братец Карл. И как всем нам дальше… Привиденьицу только чудом прогнали. Понимаешь? Не магией шеламской, а чудом, случайностью. Я столько напорола, что если бы не Радка, харкать бы нам всем сейчас белой паутиной. А так только Радке жизнь поломали. Я ее теперь даже родителям вернуть не могу. Боюсь в Купель сунуться. И зимы боюсь, Дудочник. Как мы прокормимся? В замке макового зернышка не осталось. Я уже в муку молотые тростниковые корни подмешиваю — ты только не проболтайся. Ты вот росписи найти не можешь, а даже если найдешь, что тогда? Карстена в маркграфах король не утверждал, да и не в этом дело. Люди замку за работу платили, за защиту. А какая от нас теперь защита? Мильду, что ли, на чужан натравить? Надо заново гарнизон собирать, а как я могу? Я со своим-то делом, колдовским, не справилась, мне ли в чужое лезть? Как я людей от своей земли, от своих домов оторву и заставлю мальчишке безусому служить? Посмеются и правы будут. А как мы зимой обогреемся? На такой замок разве дров напасешься? Или ты с княжичами те дрова рубить будешь? Я вот хотела наверху все двери заколотить, а самим внизу, в кухне да в комнатах солдатских, перезимовать. Все тепла больше. Так Карстен с Мильдой грудью встали. Не бывало, мол, такого в замке и впредь не будет. Вот мы и корячимся теперь. Только чую, все без толку, надоест Карстену со мной пререкаться, и сдаст он меня в Купель. Деньги на дороге не валяются. Я же знаю, про что он молчит пока. Про то, что так и не знает, где его отца с матерью кости. А спросит, так что я ему отвечу? Уходить мне отсюда надо… За Меч уходить. Места мне тут нет больше.
— Ты чего от меня ждешь? — спрашивает вдруг Дудочник.
Десси, пораженная, замолкает.
— Ты чего ждешь? — повторяет маленький человечек. — Чтобы я тебе пообещал, что все в порядке будет? Или чтоб помог отсюда убраться? Так знаешь же прекрасно, что я не могу ни того, ни другого. Уйти ты сама не уйдешь — на кого Радку бросишь?
— Много ей от меня пользы! — ворчит Десси.
— Много или нет, не знаю, а деваться ей без тебя точно некуда. Ты думаешь, в Купель сейчас кого-нибудь пропустят, когда уже чужане на носу? А что до того, как перезимовать, — сам пока не знаю. Знаю только, что из жизни кусок не вырежешь, всю зиму, как медведь, не проспишь. А еще знаю, что лучше быть поденщиком на земле, чем царем над мертвецами. Так что живи, думай, на брюхе ползи, если придется. Деваться тебе некуда. Мы с тобой все повязаны — кто любовью, кто ненавистью, и захочешь уйти — не уйдешь. Живи. Как-нибудь да проживется. Что-нибудь да получится. Дорога у тебя одна — и вовсе не за Меч Шеламский. Поняла?
— Что с чужанами будем делать? — устало спрашивает Десси. — Они уже вот-вот назад покатятся.
Дудочник трет переносицу.
— Как говорил один узкоглазый человек, «не считай войск противника, идущих в атаку, но сделай так, чтобы у тебя было нечто, что невозможно атаковать». Что в нашем случае может означать…
Дослушать Десси не успевает.
Снизу, из подвала, доносится громкий отчаянный вопль.
В Королевстве говорили, что лошадью, женщиной и замком владеет тот, кто держит их за сердце. Ни лошади, ни женщины у Рейнхарда пока не было, но вот замок был, что бы по этому поводу ни думали кормилица с братцем.
А коль скоро замок был, нужно было срочно отыскать его сердце. Вот за этим Рейнхард и полез в подвал. Прочие этажи и башни он еще до отъезда в столицу облазил.
Поднял крышку люка на полу в кладовой, оттащил подальше, чтобы ее кто умный ненароком не задвинул, спустил вниз деревянную лестницу — она как раз у стены стояла — и полез. Сначала было сплошное мученье со свечкой — она, гадюка, все норовила на пальцы горячим воском капнуть, потом Рейнхард догадался ее наискось держать. Слез, глаза закрыл, приучил к темноте, потом открыл, свечу подальше отставил, вокруг поводил — осмотрелся. Галерея как галерея: широкая, свеча вниз — под ногами сухо, свеча вверх — свод тоже хороший, сухой, надежный, мышей летучих нет — хорошо. Осторожненько пошел вдоль стены, держа свечку впереди себя. Насчитал по стенам четыре двери: две с одной стороны, две — с другой. Шагов через тридцать коридор колено сделал, пошире стал, еще одну дверь на двух засовах да на двух замках миновал, а потом вверх пошел и вовсе кончился — у шестой двери, самой большой и тяжелой. Рейнхард в нее плечом ткнулся, она не шелохнулась, даже, видать, снаружи была закрыта.
Рейнхард хоть и не бывал здесь раньше, сразу догадался, где он — под самым пиршественным залом. А пятая дверь, та, что на замках и на запорах, не иначе как в винный погреб ведет. Ну, так нам туда и не надо вовсе. Гра-мерси, благородные рыцари, союзники и родичи, но вином нас не удивишь. А вот не найдется ли тут чего посущественнее? Сундука со старинным оружием, например
И Рейнхард, хотя сердце его колотилось где-то под самым подбородком (но вовсе не ушло в пятки, союзники и родичи, не подумайте, отнюдь нет), повернул назад и толкнул четвертую, если считать от деревянной лестницы, дверь. Толкнул — и тут же закрыл. Потому что там в прежние времена хранились в холодке овощи, но лето, благородные рыцари, лето и злое волшебство… Словом, гм-м… Туда нам тоже не надо…
Третья дверь также оказалась заперта, а вот вторая распахнулась легко, и в лицо Рейнхарду дунул теплый ветер. Пламя свечи забилось, но устояло. «Вправду подземный ход, не иначе!» — решил молодой рыцарь и шагнул вперед.
И тут его что-то мягко, но настойчиво ударило сзади под коленки. Рейнхард плюхнулся на спину, подлючая свечка тут же выкатилась из рук и погасла. А затем кто-то мягкий и шерстистый навалился на молодого хозяина замка, придавил к полу, закрыл ему лицо, лишив тем самым воздуха.
Рейнхард забился, как рыба в сетях, вцепился обеими руками в шерсть, рассадил пальцы в кровь о грубую шкуру, потом все же, уже теряя сознание, захватил складку, отодрал шкуру от лица, глотнул воздуха и что было сил заорал.
Первым в подвале оказался Карстен. Услыхав глухой вопль прямо под своими ногами, он, слава Солнцу, сообразил, куда подался братец, бросился в кладовку, спрыгнул вниз, отбив обе пятки, протопал в полной тьме по галерее, нащупал распахнутую дверь. Но и его тут ждали. Что-то холодное и скользкое коснулось его лица, потом ласково обвило шею и чуть-чуть, играючи, сдавило. И тут же еще несколько таких же холодных гибких существ обвили Карстеновы руки и ноги, вцепились маленькими то ли зубками, то ли коготками в его бока. Тому осталось лишь лягать противника коленом или кусаться, но укусить подвальную тварь он не решился.
— Рейн, кто это?! — крикнул Карстен, благо его рот оставался свободным.
— У-у-у! — ответил Рейн.
Потом обоих хлестнул по глазам ослепительный красный свет.
На пороге стояли Десси с Дудочником. Ладони шеламки светились знакомым уже бурым огнем.
Картина, открывшаяся им, была столь невероятной, что оба спасителя потеряли дар речи. Маленькая комната была вся заставлена огромными распахнутыми сундуками. На полу лежал Рейнхард, придавленный медвежьей шубой. Обеими руками он вцепился в воротник и удерживал шубу на весу, не давая ей коснуться лица. При этом он бился в судорогах, подвывал и хихикал, потому что шуба обеими рукавами ожесточенно щекотала его под мышками. Еще хуже пришлось Карстену — его деловито душили пять шелковых женских платьев: два бирюзовых с вышивкой, одно красное с парчовыми вставками, одно лиловое и одно синее, отделанное жемчугом, как невольно отметила Десси. Еще несколько робких колетов, коротких охотничьих плащей, разноцветных блио и парчовых шлейфов жались у стен.
Десси махнула руками:
— Ну-ка брысь все по местам!
Колеты и блио затрепетали, шуба и платья ослабили хватку, но с места не двинулись.
Десси подняла бровь:
— Вот так, да? Ладно. А мы вот этак.
И медленно, нараспев проговорила:
Шуба обессиленно плюхнулась Рейнхарду на грудь, платья поникли. Молодые хозяева ужами выкрутились из ворохов одежды, но едва Десси замолчала, как синее платье снова оживилось и вцепилось обоими рукавами в Карстенов сапог. Красное схватило сзади Рейнхарда. К ведьме и прячущемуся за ее спиной Дудочнику одичавшая одежда приблизиться не решалась.
— Не молчи, дальше говори, — шепотом потребовал Дудочник.
— Дальше я не знаю, — так же шепотом ответила Десси. — Дальше ты давай.
— Что?
— Что помнишь.
— Ну, знаешь… — Дудочник прокашлялся. — Только я ни за что не ручаюсь!
— Говори давай, у меня огонь не вечный. — И Десси еще разок устрашающе махнула руками.
— Ну смотри! Гм… Да что ж я помню-то? Так, вроде…
— Говори, продувная душа!
— Пришел сон из семи сел, — начал Дудочник. — Пришла лень из семи деревень… Э-э… А дальше, как дальше-то?
Десси топнула ногой.
— Сейчас повернусь, — сказала она тихо, — и тебе в рожу огнем. Сразу вспомнишь!
И Дудочник снова заговорил:
Платья замерли. Только их подолы чуть-чуть трепетали, словно поглаживали пленников. Дессино сияние тоже погасло.
— Говори еще, — тихо попросила ведьма. — Все хорошо. Тут сильное колдовство. Говори.
Дудочник потер лоб.
— Я ж сто лет назад читал, — проговорил он виновато. — Что же там еще-то было? Разве вот что:
Платья с легким шелестом опустились на пол. Лишь чуть заметный трепет юбок выдавал присутствие в них жизни. Шуба, тихонько хрюкнув, свернулась клубочком. Колеты, блио, плащи попадали вповалку друг на друга.
— Говори еще, — потребовала Десси.
Дудочник замолчал. Теперь не слышно было даже шелкового шелеста.
— Рейн, мерзавец, ты что тут натворил? — спросил Карстен сонно.
Рейнхард недоуменно заморгал, но не ответил. Глаза его сами собой закрылись, потом голова упала на грудь.
— Он тут ни при чем, — пояснил Дудочник. — Просто одежда тут отлежала полсотни лет, вот и озверела малость от одиночества. Ты бы, наверное, тоже озверел.
— Мгм, — согласился Карстен, прислоняясь к стене.
Десси с Дудочником вывели из подвала двух сонных княжат, повстречали на кухне не менее сонных (чтобы не сказать
Когда они вышли во двор, все заколдованные уже проснулись. И немудрено. С неба крупными хлопьями сыпался снег. Прямо на зеленую траву, на чуть пожелтевшие листья, на сухое замковое дерево. Но люди в замке, слава Шеламу, собрались уже привычные, никаких вопросов не задавали, просто молча приняли к сведенью новое чудо.
Десси хлопнула Дудочника по плечу:
— Силен ты, братец.
Тот улыбнулся:
— Не я.
— Да, к слову, кто такой игумен?
Дудочник задумался.
— Что-то вроде Хозяина Леса, — сказал он наконец. Десси кивнула.
Снег под солнечными лучами сошел уже к вечеру, но Гнешку он все равно встревожил. По ее приметам выходило, что это к тяжелой зиме. Кроме того, голова у Гнешки была не пустая, и повитуха разом сообразила, что неожиданный этот снегопад сильно похож на такую же ниоткуда взявшуюся грозу. А сообразив, выложила все это Десси и прибавила, что людям в деревне боязно становится.
Однако шеламка ничего путного ей не ответила — знай загребала ложкой овсяную кашу из горшка и, казалось, беспокоилась только о том, чтобы не зачерпнуть больше, чем Гнешка с Радкой.
На другой день все пошло и того хлеще. Отмывать пропахший гнилью замок пришлось одной Радке. Десси все утро просидела на завалинке, глядя куда-то в пустоту и сосредоточенно мочаля стебель ревеня, потом забралась в книжную клеть к Дудочнику и проболтала с ним еще полдня. Вечером она наведалась в гости к Карстену и Рейнхарду.
Княжата жили, как и полагается, в доме у деревенского старосты — мужика, как заметила Десси издали, весьма степенного и медлительного. И осторожного, поскольку сам он шеламку предпочел не заметить и выслал ей навстречу свою жену. У нее Десси между делом поинтересовалась, куда подевалась уцелевшая замковая дружина, и услышала в ответ: «А, забодай их… — быстрый взгляд через плечо, — …Солнце, разбежались кто куда. И то хорошо — шума и баловства меньше стало». Потом Десси провели в горницу.
Карстена шеламка попросила об одолжении: объехать завтра деревни домена, разыскать десятников и позвать их назад в замок. Для начала — просто потолковать.
Карстен возмутился:
— Мне к моим же людям на поклон идти?!
— Здесь приграничье, доменос, — отозвалась Десси. — Они за тебя потом умирать будут.
Карстен уже успел возненавидеть шеламкину манеру говорить голую правду, но взглянуть на собственное воинство и в самом деле стоило.
Подданные восприняли приезд Карстена как небольшой поход за данью, но отнеслись к этому весьма благосклонно — год уже ничего не собирали, пора и честь знать. В результате княжич вернулся домой с седельными сумками, полными всякой снеди: окорока, колбасы, связки грибов, соленая рыба. Кроме того, удалось разыскать без малого три десятка воинов из бывших пяти десятков, так что Карстен не без оснований собой гордился. Мильда умилилась, а потом со слезами на глазах поведала своему воспитаннику о новых выходках шеламки. Оказалось, та, едва Карстен уехал, стащила из замка всю медную утварь — светильники, посуду, украшения, унесла к кузнецу, и тот порубил все в крошево. После этого чумовая баба забралась в подвал, заперлась в винном погребе и до сей поры оттуда не показывалась. Карстен, ругаясь на чем свет стоит, побежал в замок — спасать семейное достояние.
Ведьма и в самом деле была в погребе, и от нее несло вином — хоть нос затыкай. Как раз сцеживала себе из бочки новый ковшик. Карстен почувствовал, что еще немного, и он сможет убить женщину.
— А, доменос, свет глаз моих! — приветствовала его ведьма. — Помочь пришел? Вот славно!
— Ты что еще придумала? — поинтересовался Карстен.
— Ты помоги, помоги, — ответствовала Десси. — Как следует помоги. Вон с того ряда бочек можешь начинать. А то даже это дело свалили на бедную одинокую женщину. Братец Карл у нас, понимаешь, не ест, не пьет, а братец Рейнхард разве что в вине понимает? Или вот что, доменос, скажи-ка мне, у вас тут какой-никакой подпорченной бочки нет? В смысле, чтоб вино прокисшее было. Ну для тещи там или для каких соседей…
— Ведьма!
Карстен наконец ухватил ее за локоть и хорошенько тряхнул. Самому понравилось.
Ведьма мотнула головой и неожиданно ткнулась Карстену в плечо.
— Глупый ты, — пробормотала она. — Глупый и молодой. Я ж для дела начала, а остановиться не смогла. Разве ж можно остановиться, когда темно и страшно? У меня и имя есть, между прочим. Выпей, доменос, может, добрее станешь. Выпей, право слово, я ж добра тебе хочу. Тебе ведь тоже тошно, я-то вижу.
— Что ты задумала?
— Выпей, тогда расскажу. А то мы друг друга понять не сможем.
Час спустя Карстен хохотал и хлопал ведьму по плечу.
— Хитра ты, сестрица Десси! — восклицал он. — Хитра, как шеламская лиса! Погоди, доберется до тебя Солнце! Оно, знаешь ли, таких темнил не любит.
— Доберется, — бормотала шеламка. — Ох, доберется, твоя правда. Я тут сосну чуток, пока можно еще.
И, свернувшись клубочком, пристроила голову у Карстена на коленях.
Следующие три дня Мильда со старшим княжичем не разговаривала.
— Ну я-то со всеми моими преступлениями вполне достоин того, чтобы застрять в этой гнилой Купели, но король-то чем провинился? — спросил себя Сайнем.
Они сидели в городке уже вторую неделю. Они — Сайнем с Армедом и Аин. И с королем. И с королевским двором. И с королевской армией — две тысячи конных, три тысячи пеших. И чуть меньше тысячи Армедовых людей. И десять тысяч горожан, слегка озверевших от такого нашествия защитников.
После предательства Армеда Кьяртан, чужанский князь, быстро увел войска от столицы. Король Рагнар за ним не спешил. Недели две-три он устраивал пиры да балы в честь столь неожиданно обретенного союзника. И лишь когда цены на продовольствие в столице весьма выразительно полезли вверх, он приказал трубить сбор. Уже одно то, что армию повел сам король, а не его дядя Хильдебранд, ясно говорило, что на поход никаких особых задач не возложено. Скорее всего, Кельдинги хотели просто увести двор и часть армии из столицы, чтобы дать горожанам хоть немного роздыху. Если Кьяртан будет достаточно умен и уведет своих людей в горы, освободительный поход плавно превратится в очередную поездку за данью.
Оттого они и сидели сейчас в Купели, скрашивая время пирами и охотой. Солнечному Магу с каждым днем становилось все тоскливее. Привычки, усвоенные в Храме, не позволяли ему напиться как следует, а что может быть хуже, чем оказаться самым трезвым человеком за столом?!
Бедным горожанам Сайнем от души сочувствовал. Когда король со свитой примчался в город в полном блеске с развернутыми боевыми знаменами и развязанными «завязками мира» на ножнах мечей, выяснилось, что спасать в общем-то некого. В начале лета, когда чужане заняли земли вокруг Купели, горожане, немного посопротивлявшись, быстро сдали город на милость победителя, выплатили причитающуюся долю зерна, соли и девок, а потом вернулись к своим делам. А осенью чужане тихо снялись с мест и исчезли за рекой Вьей.
Сайнем как раз и глядел из окна своей комнатушки со скошенным потолком в маленьком безымянном замке Купели на реку да на зеленые острые верхушки елей за ней. Как же тут не поглядеть! Вья, на одном из притоков которой и примостился городок, как известно, разделяла Королевство и Шелам.
Отсюда, из замка, лес представлялся просто темной зубчатой полосой, вплавленной в синеву неба. Он был неподвижен, молчалив и более всего напоминал Солнечному Магу надежно запертый сундук. Полный чудовищ? Возможно. Полный вооруженных до зубов чужан? Тоже вполне вероятно. За год, проведенный в горах, Сайнем убедился, что чужане не испытывают такого всепоглощающего страха перед Шеламом, как люди из столицы. Армед и Аин вспоминали о том, как охотились на окраинах леса, и Сайнем в который раз молча спрашивал себя: почему, собственно, горцы так уверенно чувствуют себя на равнине?
Между тем под самым окном замка тоже творилось нечто интересное. Шестеро королевских солдат седлали коней. Все были одеты в походные плащи; у двоих из-за спин торчали рожки луков. Следовательно, собирались они в серьезную экспедицию, и Сайнем спустился вниз — узнать подробности.
Сержант, разумеется, вовсе не обрадовался интересу к своей особе со стороны предателя-волшебника. Но рассказы об ожившем мертвеце давно уже бродили среди солдат, так что спорить сержант не рискнул и рассказал, что к чему.
Выяснилось, что второй раз за кампанию этого года перед королевской армией встала проблема моста. Чужане, как разумные люди, отступая, сожгли все мосты через Вью. Королю Рагнару, как предположил Солнечный Маг, до сих пор не давала спать спокойно славная битва его дяди у брода через Ильг. Да и горожанам за их деньги и продовольствие следовало продемонстрировать что-нибудь героическое. Поэтому Рагнар решил перейти Вью и погонять чужан в Пришеламье.
Наводить переправу на месте прежних мостов он не решился — извилистые лесные дороги, ведущие к ним, были идеальным местом для засады. Однако был еще один — старый и почти совсем уже разрушенный мост выше по течению. О нем чужане могли и не знать. Шестерке солдат как раз и было предписано переправиться через реку вблизи от старого моста и разведать лес на том берегу. Сайнем, не раздумывая ни минуты, увязался с ними. Отказать ему снова не посмели.
Старая, с трудом различимая тропа, на которую указал отряду один из здешних мальчишек, вела к реке через залитый солнцем сосновый лес. У самой кромки леса пришлось продираться через молоденький ельник. Сайнему вся эта зелень была в диковинку, он крутил головой, как охотничья собака, и потому, наверное, заметил среди елочек что-то вроде небольшого укрепления, сложенного из земли и замшелых камней. Укрепление явно было очень старым — покосившееся, с обваленными краями. Сайнема все это занимало до чрезвычайности. В этих местах явно шла своя жизнь — тихая, тайная, не зависящая ни от короля, ни от его воинов, ни от самих Магов Храма. И знакомая тревога зашевелилась у волшебника под ложечкой. Ох, до чего не любил он всякие тихие тайны! С достопамятной коронации не любил. Или нет, пожалуй, еще до того…
Тропинка вывела на отлогий берег реки, покрытый желтой осенней травой. Вья — темный поток шириной, наверно, шагов в двадцать-тридцать — бурлила, плескалась белой пеной, сдержанно рокотала, облизывая остатки опор моста.
Всадники спешились. Лучники наладили свое оружие и застыли, наложив стрелы на тетиву, напряженно вглядываясь в просветы между стволами деревьев на том берегу. Сержант погнал остальную команду к реке. Один из солдат разделся до пояса, скинул сапоги, обвязался веревкой и, поминая всю родню своего командира, полез в воду. Двое остались на берегу со вторым концом веревки. Сайнем слезать с седла не стал и держался у кромки леса. Потому-то он и увидел то, чего не видел никто другой.
Первый из солдат был уже на том берегу, второй вошел в воду, когда за спинами всего отряда из ухоронки вдруг возник третий лучник и легко, благо цель была шагах в десяти от него, двумя выстрелами уложил охранников. И в то же мгновение с другого берега тоже полетели стрелы. Первый солдат ткнулся лицом в мокрый прибрежный песок, второй на середине реки схватился за грудь, изогнулся, опрокинулся навзничь и поплыл вниз по течению. Третий завертелся волчком и свалился на землю — стрела прошила ему бедро.
Сайнем что было сил стукнул своего коня пятками, развернул его, увидел спину лучника, ныряющего в заросли, хотел уже броситься в погоню, но вдруг потянул на себя поводья с такой силой, что конь присел на задние ноги, а сам Солнечный Маг чуть не вылетел из седла. Он ожидал увидеть меховой чужанский плащ, думал даже, что надо будет обязательно срезать завязки (Армед по их цвету определит, к какому роду принадлежал нападавший), но вместо этого…
Вместо этого перед ним возник короткий, зеленый, собранный складками на левом плече плащ — как раз позапрошлогодняя мода. У Сайнема некогда (еще до его близкого знакомства с Храмом Солнца) был такой же. Кроме того, волшебник увидел светлый затылок с совсем не по-чужански длинными волосами и даже успел заметить прорезной рукав камзола и мелькнувшее в просвете белое блио. Убийца не был чужанином. Убийца был, как сказал бы Армед,
Сайнем вновь развернул коня, пригнулся, поскакал к реке, ухватил раненого за рубаху и потянул в седло, и тот немедленно заехал своему спасителю локтем в печень. Сайнем с грехом пополам втащил солдата на конскую спину, снова пнул как следует несчастную животину и поскакал в лес. За его спиной сержант, истошно ругаясь, ловил свою лошадь. Впрочем, никому, похоже, не было дела до уцелевших всадников. Лучник в зеленом плаще исчез в ельнике, на том берегу тоже было тихо. Нападавшие уже сказали все, что хотели.
Итак, из семерых вернулись трое. Стрела была извлечена из бедра раненого, осмотрена и признана чужанской. После чего по замку Купели поползли недобрые слухи. Нет ничего удивительного в том, что враг, воспользовавшись случаем, нападает на малочисленный отряд. Удивительно, если враг в точности знает, где этот отряд будет перебираться через реку. Сразу возникает вопрос, не сосет ли кто-нибудь тут, как ласковый телок, сразу двух маток.
Сайнем понимал, что он — один из первых подозреваемых (хотя всего их было не меньше тысячи — ровно столько, сколько чужан жило сейчас в Купели), и лишний раз из своей комнаты не выходил. Про зеленый плащ и прорезные рукава он не рассказывал даже Армеду, потому что сам не знал, что об этом думать. Впрочем, Армед безотлучно находился при короле, ему было ни до чего.
А к вечеру еще и снег пошел.
Солнечный Маг, сидя на подоконнике, с интересом наблюдал за снегом и горожанами. Едва холодный ветер раскрутил на улицах Купели свою тугую спираль и принялся горстями бросать то ли снежинки, то ли градины в окна, как улицы мгновенно опустели. Но свистопляска продолжалась недолго, ветер утих, а снег повалил крупными хлопьями тяжело и размеренно, и люди снова стали высовывать носы за порог. То здесь, то там выскакивали на улицу женщины, мчались к веревкам, срывали с них пострадавшее бельишко и тащили под крышу. Кое-где полюбоваться на чудо вылезали дети и тут же начинали скатывать первый ком для будущего снеговика. И все повторялось — вылетала испуганная и разгневанная мамаша, хватала чадо за шиворот, шлепала как следует и волочила в дом. Мужчины благоразумно на улице не показывались — снег в начале осени, мало ли что!
Зато бедняжки придворные дамы, кочевавшие вместе с королем и армией, так обрадовались нежданному развлечению, что высыпали во двор и устроили игру в снежки. Навстречу прелестницам из-за тучки выглянуло солнышко, и засверкали на белом снегу алые, лазоревые, пурпурные и бирюзовые платья, заискрились сапфиры, изумруды и жемчуга на прическах и одежде, зазвенели юные голоса. Сайнем полюбовался на этот зимний цветничок, потом решил, что надо бы и делом заняться. Закрыл ставни, рухнул на пол, отжался на каждой руке по дюжине раз, затем достал кинжал и принялся украшать отметинами оконную раму. Времена теперь тяжелые, и забывать старую выучку совсем не след.
Но долго поиграть ему не удалось. Спустя короткое время слепленный чьей-то рукой снежок стукнул в тонкую слюдяную пластинку, закрывающую оконный проем. Сайнем снова глянул вниз, помрачнел, но во двор все же спустился.
У чужан было немало суеверий. В частности, они рассказывали Солнечному Магу о
Пастух у каждого свой. Внешне это обыкновенный человек, ничем от прочих не отличающийся и чаще всего ведать не ведающий о своем предназначении, но тем не менее неуклонно его исполняющий. А предназначение у Пастуха такое: он несколько раз в жизни меняет своему подопечному судьбу. Бросает на землю огрызок яблока, на котором подопечный поскальзывается и ломает ногу. Или срезает кошелек, который вышила подопечному его суженая. Или в последний момент уговаривает капитана не брать подопечного на борт. Поэтому разумный человек по меньшей мере трижды в году устраивает угощения для духа своего Пастуха, хотя мало кто знает своего Пастуха в лицо.
Все это, конечно, были бредни, противные Солнцу, но сейчас Сайнем почти не сомневался в том, что видит своего Пастуха. А видел он перед собой молодую женщину с прекрасным лицом и соразмерной фигурой, одетую в белое блио, платье из алой парчи, расшитое узорами из зеленых листьев и разноцветных птиц, и в зеленый же плащ с серебряной бахромой. Ее платье было скреплено на обоих плечах золотыми пряжками с диковинными ликами зверей. Ее волосы цвета летнего ириса или красного золота были покрыты ажурной золотой сеткой, снежинки таяли на них, и капли воды искрились в солнечных лучах, словно бриллианты. Белее снега были ее шея и лицо. Нежным румянцем светились ее щеки. Словно пурпурная наперстянка были ее губы, и словно колокольчики — глаза. Гордым был изгиб ее тонких бровей. От ее волос и кожи веяло ароматом фиалок. Высоки были ее нежные плечи и длинны белоснежные пальцы. О прочих ее достоинствах, а именно: о длинных, стройных, мягких и белых, будто пена волны, боках, теплых и нежных бедрах, маленьких и стройных голенях и гладких прекрасных пятках — Сайнем неоднократно слышал от придворных певцов. Это вовсе не означало, что придворные певцы сами, на опыте, убедились в истинности всех своих слов. Совсем напротив. Им оставалось лишь вздыхать: «Каждая хороша, пока не сравнишь с Исгерд. Каждая мила, пока не сравнишь с Исгерд». Но дальше вздохов дело не шло. У прелестей Исгерд был лишь один, и довольно суровый, хозяин.
Сайнем преклонил перед красавицей колено и поцеловал ее подол, совсем как в те славные времена, когда первые дамы столицы звали его не иначе как «обаяшкой».
— Грамерси, что навестили меня, матушка, — сказал он. — Со времени нашей последней встречи вы замечательно помолодели.
Почему-то почти у каждого человека с матерью связана какая-то история. Не был исключением и Сайнем. Более того, его история была всем историям история.
А дело обстояло так.
Тогда тоже был снежный вечер, прозрачный, самую чуточку морозный, и над крылечками домов покачивались разноцветные фонарики, а снежинки бесшумно и деликатно ложились на мостовые столицы, чтобы заскрипеть потом под сапогами трех молодых и слегка хмельных столичных щеголей. Шуршали три парчовых, подбитых мехом плаща — ярко-зеленый, синий с серебром и желтовато-бурый. И Глан (Глан или Глен?) говорил, что снег пахнет совсем как его подружка-белошвейка.
— Будем смотреть правде в глаза, прачка она, прачка, — фыркал Сайнем.
Синий плащ был его и придавал глазам хозяина слабое подобие той самой колокольчиковости, которую впоследствии с таким совершенством переняла Сайнемова матушка.
— Будем смотреть правде в глаза, у вас сегодня гости, — парировал Глан (Глен?).
— Разве? — удивился Сайнем. — Мы сегодня не принимаем.
— Да? А ты сам посмотри, — и Глан указал на возвышающийся в конце улицы дом Сайнемова отца. — Да не туда, выше, выше гляди, чье там окошко светится?
Сайнем глянул. И мостовая под ним тихонько качнулась и начала уплывать из-под ног. Молодой человек понял, что не просто хватил сегодня лишнего, а допился до зеленых ящериц. Вернее, до золотых змеев.
Окно в самом деле светилось. На третьем, самом верхнем этаже, у основания маленькой нарядной башенки — матушкины покои. И не просто светилось (кармин и лазурь витражей до сих пор словно отпечатаны у Сайнема на роговице, стоит закрыть глаза — и вот они), а было распахнуто, и к нему прямо из мутно-серых туч спускался золотой сверкающий змей. У Сайнема от этой красоты скрутило желудок. Да, болтали об этом во дворце, острили, за спиной шушукались, но чтобы своими глазами… Чтобы вот так тебя, как латной рукавицей в нос…
— Чудеса, да и только, — протянул Глан с усмешечкой. — Только, значит, законный муж за порог, как вокруг такие чудеса начинаются…
— Ничего, — пообещал Сайнем, проверяя, легко ли ходит в ножнах меч, — сейчас одним чудом станет меньше.
Дальше было все как по писаному. Он бежал, задыхаясь, по лестнице, врезался в дверь плечом, почти что выбил, но потом сообразил, что дверь открывается в другую сторону, распахнул, влетел с криком «Защищайся, скотина!». (Сдохнуть со смеху можно, как вспомнишь на трезвую голову.) И даже успел пару раз рубануть по упругому золотому телу (от каждого удара — искры фонтаном), а потом увидел нечто такое, чего не забудет никогда. Как его матушка, прикрывая наготу покрывалом да прядями тогда еще бледно-пепельных волос, поднимается со своего ложа и задувает горящий в изголовье кровати светильник. Сайнем, разумеется, тут же теряется, опускает меч и получает такой удар по шее, что голова едва не вылетает в окошко. Занавес. Конец «Песни о Сайнеме, защитившем честь семьи от золотого змия».
А дальше пошло еще смешнее.
Назавтра, за полдень, как только юный герой пробудился, его потребовал к себе батюшка. И с печалью в голосе поведал, что милорд сын вчера с пьяных глаз напал на одного из Духов-Хранителей столицы. (Где напал и почему, о том речи не было.) О происшедшем стало известно Солнечным Магам. И теперь они, опасаясь мести Духа, хотят забрать нарушителя к себе на Остров. Так сказать, умертвить его в одном обличье (юного героя передернуло) и возродить в другом (юного героя передернуло еще раз). Лодка с Острова придет за милордом сыном завтра поутру.
Юный герой от таких новостей, мягко говоря, обалдел. Придворная служба псу под хвост, беззаботная жизнь псу под хвост, вообще все будущее туда же. Вместо этого извольте умирать и возрождаться. За что?!!
Полным идиотом он себя тогда еще не считал, а потому использовал оставшуюся у него ночь по назначению, то есть сбежал.
Почти что полную седмицу юный герой мотался по столице от друзей к подружкам. Наверное, мог и совсем убежать, в то же Пришеламье, там о происхождении не спрашивали, но на такое он пока решиться не мог. А главное, он еще и болтал без умолку, рассказывал всем свою печальную историю и допытывался: как, отчего, почему. Друзья от расспросов мрачнели и осторожно выставляли юного героя за дверь. Разумеется, в конце концов Солнечные Маги его выследили.
Дальше был Остров. Бараки, дощатые лежаки, туники из грубой шерсти, постный суп. Подъем до рассвета, отбой за полночь. Ученики в два раза его моложе, а что касается происхождения… гм-гм! Обо все остальном рассказывать не полагается, но слухи, что ходят по столице, недалеки от истины.
Сайнем наверняка бы свихнулся, но, по счастью, напал на самую светлую мысль в своей жизни. Все, что происходило с ним, было смешно. И сам он смешон. Как осознаешь себя, бывшего придворного красавца, этаким нестриженым и немытым козопасом в окружении дюжины недорослей, которые для развлечения наколдовывают друг другу по горсти блох за шиворот, расплачешься от смеха.
А когда, года этак два спустя, добрались до оборотней и узнали, что подобного рода магия позволена лишь Хугину Верховному, Сайнем вообще чуть со смеху не лопнул. Понял наконец, кто его и за что. Вернее, кого он тогда треснул мечом по спине. Дух-Хранитель города, значит? Ну-ну!
Но между тем дела его на Острове Магов шли не так уж плохо. Да ладно, что там скромничать, блестяще они шли. Давно уже жил он в отдельной комнате, спал на тюфяке и укрывался отдельным одеялом. А все это для всех, кто понимает, означало одно: у молодого человека большие задатки и учителя им весьма довольны.
Словом, к концу второго года Сайнем вполне примирился с положением дел, может, ему и вправду на роду написано стать волшебником, что же с судьбой спорить?
А судьба явно решила вознаградить несчастного героя за все мытарства. К концу третьего года он стал Магом, был наречен Вианором, и почти тут же его избрали Хранителем Равновесия Эона. Гордиться было чем — до Сайнема никто не достигал столь почетного поста в столь юном возрасте.
А потом была коронация. И не только короля на ней стукнули под коленки. У Сайнема, слава Солнцу, глаза уже малость прорезались, и он сумел в последний момент разглядеть, где для него приготовлена яма. Если ты Хранитель Равновесия, изволь покарать применившего недозволенное колдовство. Но если нарушитель, защищаясь, тебя прихлопнет — тогда извини. Значит, Солнце посчитало тебя неправым. А нарушитель сам Хугин, Видящий Мыслью. На защиту Солнца Сайнем не рискнул положиться. Оно, как известно, шельму метит, да не скоро кажет. В итоге над этой шуткой Верховного он смеялся уже в чужанских горах.
Вот так и получилось, что матушку Сайнем не видел уже ровно четыре года, и, судя по тому, как она похорошела, друг у нее был все тот же и все так же преданно о ней заботился.
А если прекрасная Исгерд вместо того, чтобы наслаждаться прелестями столичной жизни, мотается в здешней глуши вместе с королевским обозом, значит, ее другу нынешняя кампания чем-то интересна. Это и будем иметь в виду.
— Как ты возмужал, — сказала златокудрая красавица. — Совсем большой стал.
— Благодарю вас, — ответил Сайнем. — Я старался.
Десятники собрались в Луневом Гнезде, и Карстен рассказал им Дессин план уже от своего имени.
Те из солдат, кто был поумнее, сразу сообразили, что без шеламки тут не обошлось, но это было и к лучшему. На лесных колдунов в приграничье крепко полагались.
После совета два десятка человек отправились в сторожевые разъезды, как оно и было испокон века. Еще дюжина вояк засела в замке и принялась крутить факелы из просмоленной пеньки. Обломки медных сосудов бросили в котлы с прокисшим вином, туда же опустили две сотни факелов.
— Теперь остается надеяться на любезность дивов, — подытожил Карстен. — Пусть погуляют в Королевстве еще пару седмиц.
— Если чужане придут раньше, твои солдаты их помотают, — ответила Десси. — Но ты помолись своему Солнцу, чтобы такого не случилось.
Однако пока чужане не показывались, и Мильда погнала безработных солдат расчищать замок. Десси была ей так благодарна, что старалась не попадаться на глаза.
Теперь шеламка целые дни торчала на кухне, паря репу с брюквой и жаря мясо на всю ораву, а по ночам бродила по галерее или по внешней террасе у бойниц и бормотала: «Дырка! Во всей затее дырка! Ох, пропадем!» — пока Дудочник не вылезал из своей клети и не гаркал: «А ну спи! Хватит выть, собака баскервильская!»
Десси, испугавшись незнакомого ей божка, утихомиривалась.
— Мне нужно серьезно поговорить с тобой, сынок. Речь идет о безопасности всего Королевства. И о твоей судьбе тоже.
— Я весь внимание, матушка.
(«Сделай морду попроще, волшебник! Она считает тебя идиотом, так не порти хорошего впечатления о себе!»)
Он подал Исгерд руку, и они стали прогуливаться по двору. Из туч выглянуло солнышко и принялось, как кошка, слизывать выпавший снег.
— Скажи, ты не хотел бы вернуться в столицу?
— О чем вы толкуете, матушка? Мне что-то невдомек.
— Правда? Но ведь все просто. Годы прошли, Дух-Хранитель уже не гневается на тебя. Я… принесла ему богатые жертвы и умоляла простить моего сыночка. Мне невыносимо думать о том, что ты скитаешься невесть где, голодный, полуодетый, и тебе не с кем даже поговорить по душам.
— Матушка, о чем вы говорите?! Я боюсь верить вам. Вернуться в столицу! Быть прощенным! Если б вы знали, как я корю себя за то, что заставил вас столько страдать…
— Ну что ты, не надо. Сыновья всегда причиняют горе своим матерям, а матери всегда их прощают, так уж повелось испокон веку.
Сайнем вновь поцеловал подол ее платья. Она ласково потрепала его по голове и подняла с колен.
— Так вот, поговорим о твоем возвращении. Говорят, ты дружен с тем дивом-отступником.
— Вроде бы так, матушка.
— И еще говорят, что он просит в награду за службу земли в Пришеламье.
Сайнем призадумался. Как быть, изображать идиота дальше? Ничего не видел, ничего не слышал? Нет, если она решит, что, пообщавшись с чужанами, я превратился в слепоглухонемого сержанта, то и разговаривать со мной не захочет. Надо проявить смекалку.
— Должно быть, так, матушка.
— А теперь слушай. Необходимо, чтобы Армед остался при королевском дворе. Мы уже обсуждали брак его сестры и милорда Хильдебранда. Для самого Армеда тоже найдется достойная невеста. Главное, чтобы он сам понял: ему гораздо выгоднее жить в столице, чем сидеть здесь, под самым боком у проклятого леса.
— А для чего это вам, матушка?
Исгерд вновь окинула сына оценивающим взглядом и, вероятно, разгадала его нехитрую игру, потому что следующие ее слова были обращены отнюдь не к «идиоту».
— Здесь Армед останется опасным союзником, которого придется все время улещать и богато одаривать. А если вся армия, все силы, все деньги Королевства будут этой зимой собраны в единый кулак, то следующей весной мы сможем, не дожидаясь очередного нашествия, первыми явиться в горы. И тогда король Рагнар будет одаривать своих верных слуг уделами из дивьих земель. Ты понимаешь?
— Я понимаю, матушка. Я постараюсь сделать все, что в моих силах.
— Я верю тебе, сынок, и буду с нетерпением ждать следующей встречи.
Она поцеловала Сайнема в щеку, овеяв на мгновенье запахами фиалки и медоцвета, подобрала юбки и пошла к королевским покоям. Сайнем показал ей вслед язык.
— Таори-мертвые, — пробормотал он.
Наверху волшебника поджидал Армед.
— Слышал, Халдон? Его Величество приказывает моим людям расчистить подходы к реке, — начал чужанин без предисловий. — Я не хочу, чтобы они глотали стрелы. Сделаешь что-нибудь?
Сайнем задумался, потом хихикнул. Встреча с матушкой окрылила его, и удачные мысли так и скакали в голове, словно дрессированные блохи.
— Сделаем. Только что дальше?
— Дальше?
Сайнем пересказал свой разговор с Исгерд.
— Я тебе, конечно, не советчик, — закончил он, — но я сам от этой компании побегу за Шелам и дальше.
— Советчиков и без тебя хватает, — согласился Армед. — Ты дороги расчисть, — и, помолчав, добавил: — Конечно, землю я не отдам, поищите другого дурака. А вот Аин отдать придется, как ни крути.
— Хильдебранд ей подойдет, — утешил его Сайнем. — А не подойдет, так она его быстро обстругает.
Армед глянул на волшебника изумленно, подумал было, не начистить ли морду дерзкому таори за такое небрежное обращение с его, Армеда, сестрицей, но потом махнул рукой: пусть сами разбираются, как хотят.
— Так вот, о колдовстве, — продолжал Сайнем. — Прежде всего мне нужно будет примерно полкотелка коровьего навоза.
— Навоза?
— Причем свежего. Лучше даже горячего. Ты уж, дружище, постарайся, достань. Дальше, твой брат дарил тебе что-нибудь?
Армед указал на тяжелое золотое запястье.
— Отлично, отдашь мне. Дальше. Аин носит под одеждой поясок из змеиной кожи. Попросишь у нее и тоже принесешь. И последнее. Добудь кусок стрелы, что вытащили из ноги того парня, которого подстрелили у переправы. Вот и все, пожалуй. Если завтра все соберешь, послезавтра перейдешь речку как по писаному. Идет?
— Идет. Справишься — за мной подарок.
— Не надо, обойдусь. Хочешь одарить, расскажи, почему вы с гор сошли, а леса не боитесь.
Армед рассмеялся:
— А чего нам бояться, Халдон? Это же наша земля. Мы тут жили до таори и после таори жить будем.
Сайнем придержал рукой челюсть.
«Все-таки я и взаправду идиот, — подумал он. — Кругом идиот, и нечего прикидываться».
Армед уговорил короля Рагнара отложить разведку на два дня, пояснив, что эти дни — священные праздники для чужан. Сайнем сутки постился и не выходил на солнце. Под вечер он отправился на задний двор, вычертил на земле кончиком Армедова копья магическую звезду, развел внутри нее костер из свеженарубленных березовых полешек, бросил туда несколько сухих стеблей чертополоха. Когда нагорело достаточно углей, он поставил в середину кострища горшок со змеиным пояском, обломком стрелы, золотым запястьем и навозом.
Вонь от горшка быстро разогнала всех пришедших полюбопытствовать. Один Армед остался и часа три развлекал волшебника преданиями о прежней беззаботной жизни людей (то есть, по-Сайнемову, чужан) и о нашествии злобных мертвецов (по-Сайнемову, людей Королевства).
Князь, как всегда, оказался прав, решив три часа нюхать навозный дым. Зрелище того стоило. Едва солнце село за лесом, горшок забурлил, запыхтел отчаянно, завертелся, как оглашенный, на углях и треснул. Из него вырвались две черные в золотую крапинку змеи и, злобно шипя и плюясь огнем, понеслись по воздуху к Шеламу.
Сайнем мечтательно улыбнулся, представляя, как чуть погодя одна из этих тварей вопьется в запястье Армедова брата. А вторая… Вот этого Сайнем не знал, и улыбка сползла с его лица. В самом деле, он был уверен, что не чужане потрепали королевский отряд на переправе. Но кто? Если их с Армедом путь лежит в Шелам, то с этими незнакомцами, возможно, еще предстоит встретиться.
Огонь полыхнул в последний раз, и две дюжины змеенышей помельче выпорхнули из пламени и устремились навстречу врагам. Туда, куда звали золотое запястье и обломок стрелы.
— Теперь дай тем, кто в лесу, ночь и день на то, чтобы убежать подальше, а потом наступай спокойно, — сказал Сайнем чужанскому князю.
Армед снова пообещал в случае удачи засыпать волшебника подарками.
Ночь спустя отряды чужан, наведя веревочные переправы, беспрепятственно перебрались на тот берег, поднялись вверх по течению, обшарили лес вокруг моста, но не нашли ни одной живой души.
Наутро король уже гарцевал по мосту и во весь голос нахваливал союзников. Сияющий Армед вернулся в Купель и, не сходя с коня, объявил верному Халдону, что придумал для него достойную награду. Халдон получит во владение ни больше ни меньше, как один из замков Пришеламья, а также сотню воинов для его защиты. Сайнем едва не взвыл от досады, но, к сожалению, от подобных подарков не отказываются, если жизнь еще дорога. Поэтому он отправился в гости к чужанам-победителям (ради их доблести король приказал вскрыть винный погреб купельской ратуши, и это, доложу вам, было кое-что). Волшебник долго надоедал охмелевшим солдатам расспросами, не видали ли они в лесу кострищ, порубок или каких-то иных следов лагеря, и, узнав, что, кроме синиц и белок, они ничего не видели, помрачнел еще сильнее.
Наконец посланные Карстеном дозорные обнаружили ночевку чужан в полудне пути от Павинки. На глаз там было не менее пятидесяти сотен воинов. На закате маленький отряд из Лунева Гнезда подобрался как можно ближе к лагерю и забросал его горящими головнями да горшками с конским добром (стрелы велено было беречь до самой крайности). После этого нападавшие улизнули.
Погони за ними не было. Изумившись такому дивьему добросердечию, двое солдат рискнули вернуться и выяснить, не полегли ли враги разом от одной только вони. И увидели нечто вовсе невероятное: «атакованные» чужане спешно снимались с ночевки. Все пятьдесят сотен.
Десси (а план, разумеется, был ее) рассчитывала попросту устроить врагам беспокойную ночь, с тем чтобы с утра они помедлили с маршем, выслали разведчиков и добрались до Павинки только к следующему вечеру, а если Шелам позволит, то и вовсе ночью. Однако чужане проявили небывалую прыть, и теперь в ее распоряжении вместо суток было всего несколько часов. И замок тут же превратился в потревоженный улей.
Всех мужчин Десси отправила в деревню гнать в замок скотину и тащить весь скарб, какой смогут унести. Женщины, разумеется, побежали присмотреть за кормильцами. Поэтому готовить Лунево Гнездо к обороне довелось шеламке да ребятишкам.
Когда загорелись на небе первые звезды, все люди из Павинки сгрудились у зубцов внешней стены. Дудочник с кузнецом сумели вновь приподнять мост, и он криво висел надо рвом, совсем как в прежние времена. Десси прохаживалась взад-вперед по боевому ходу — открытому пространству между бойницами и донжоном замка. За спиной она слышала всхлипывания и недовольное бурчание. Шеламка и сама ясно понимала, до чего подло оставлять деревню на поживу проклятым дивам, но предпочла рисковать домами, а не людьми. Перезимовать, по крайности, и в замке всем миром можно. Хотя оборони Шелам от такого…
Длинная и пестрая змея чужанского войска неторопливо вползала в долину Павы. Шли они боевым порядком, всадники прикрывали фланги. Увидев замок, дивы поневоле замедлили шаг. В ночи Лунево Гнездо светилось тысячей зеленых колдовских огней. Вымоченные в кислом вине с медью факелы кого угодно могли привести в замешательство.
Десси по привычке посчитала Детей Ласточки — четырнадцать — и прониклась уважением. Уже то, что она и ее куцый отрядишко решились принять этот бой, стоило где-то записать. Хотя бы в отхожем месте Храма Аэты, где, говорят, выбиты имена самых самонадеянных глупцов.
Десси положила ладонь на крышку стоящего перед ней сундука, прислушалась к беспокойным толчкам и шороху внутри, кивнула Карстену. Он махнул рукой, крикнул: «Вперед, именем Солнца!» — и две дюжины таких же сундуков полетели со стены к подножию замка.
В полете они раскрылись, злобно щелкая челюстями окованных крышек, и из столетней тюрьмы на свободу вырвались парадные наряды бывших хозяев Лунева Гнезда. В глазах на мгновенье зарябило от блеска парчи, шелков и драгоценных камней. Истосковавшаяся одежда, почуяв наконец людей, одним махом одолела ров и кинулась, раскрывая объятия, к чужанам. Изысканные женские платья льнули к мужественным кожаным доспехам, легкие шарфы обвивали шлемы и сапоги, бесстыдные белоснежные блио приникали к дивьим штанам и вцеплялись в них со страстью соломенной вдовушки. Мужские же плащи, камзолы, колеты не остались равнодушны перед ослепительной красой чужанских мечей и секир. Они заключали непокорных девственниц в объятья, вырывали их из рук опешивших хозяев и тащили в ближайшие рощицы, чтобы там, под сенью дерев, познать всю сладость мира.
Враг был разбит без единого выстрела, враг в панике бежал.
Впрочем, и сами мужественные защитники замка до утра не решались опустить мост. Ночью все окрестности находились в полной власти ликующей одежды.
Под утро большинство гуляк без сил валялись в пыли на дороге. Десси с Радкой почистили и подлатали их, а Карстен раздарил своим верным в награду за службу. Хозяйки, опасаясь норова графской одежи, поотпарывали галуны и украшения, а из прочего понашили чепчиков и праздничных передников. Шеламка была рада. После такой основательной смерти тряпочные души совсем освободились и отправились всеобщим путем за Меч Шелама. Пара одичавших нижних юбок еще какое-то время бродила по лесам, потом выловили и их.
И наконец Десси перестала по ночам тревожить своими стенаниями Дудочника.
За ночь подморозило, и на рассвете в воздухе повисло облачко мельчайших колючих кристалликов. Затянутые изморозью палые листья (бурые прошлогодние и яркие, лаковые, первые с нынешнего года) похрустывали под копытами лошадей, как малосольные огурчики.
Солнце искоса поглядывало из-за горизонта, и в белесых его лучах четверо богато одетых всадников казались по меньшей мере сказочными принцами.
Но если и следили за утренними гостями Шелама какие-то глаза, то светилось в них отнюдь не восхищение, а скорей ненависть и алчность.
Не задерживаясь на лицах («Что на дивью морду долго пялиться?!»), взгляды так и прикипали к теплым плащам, к крепким, ладно стачанным сапогам, к ухоженному оружию.
Всадники меж тем, беспечно перекликаясь и посмеиваясь, миновали плавный поворот лесной дороги и натянули поводья. Путь им преградила старая поваленная береза. И тут же за не прозрачной еще стеной придорожного кустарника шесть стрел прильнули к лукам, двенадцать потрескавшихся, потемневших от многолетнего копания в земле пальцев потащили тетивы к ушам, шесть обутых в опорки ног уперлись в мерзлую землю, готовые распрямиться.
Луки были по большей части переделаны из охотничьих самострелов и черканов (да и откуда взяться иным у честных землепашцев, изгнанных дивами из родных деревень и не сумевших прижиться в городе?), но шагов на двадцать и эти самоделки били неплохо.
Всадники сразу заметили ровно обрубленный комель березы и сгрудились посреди дороги, выставив маленькие нарядные щиты. Незащищенные лошадки обреченно всхрапывали. Но тут, растолкав приятелей, выехал вперед, на всеобщее обозрение, один златокудрый красавчик в белом с синим исподом плаще. Вскинул левую руку, и сразу стало видно, что никакого доспеха на нем нет, стреляй куда хочешь, хоть в грудь, хоть в спину, хоть под мышку. Но пальцы вдруг судорожно сжали древки стрел, отведенные локти задрожали и опустились, а условленный крик сойки провалился обратно в горло вожака и превратился в сиплое кряканье. И было от чего.
Натужно кряхтя и взмахивая узловатыми сучьями, береза поднималась с земли. Гнулась, дрожала мелко, но, рывок за рывком, тянула вершину в зенит. И поднялась. Постояла мгновенье-другое на комле, взбрякнула напоследок сухими листьями и повалилась на обочину, ломая кусты.
Перепуганные до смерти, разбойники прыснули в лес, а дивьи всадники с улюлюканьем помчались за ними.
Светловолосый волшебник остался на дороге. По счастью, некому было сейчас глянуть в его глаза, потому что, случись тут какой человек, он не увидел бы в лице волшебника ни мудрости, ни властного спокойствия, но лишь облегчение, как у ученика, которого миновал перст наставника.
Халдон Змей, бывший Вианор, Хранитель Равновесия, бывший Сайнем Обаяшка, нынешний сотник князя Армеда, вступал во владенье дарованными землями и был намерен и впредь не скупиться на дешевые фокусы, потому что крепко трусил.
В небесах было холодно и ветрено. Перистые облака, словно рыбья чешуя в неводе, почти сплошь покрывали небо, неяркое солнце скользило по низкой отлогой дуге, а земля внизу уже ощутимо наливалась желтизной и багрецом.
У ног Десси чирикали, прощаясь с гнездами, ласточки. Шеламка сидела на крыше донжона, на высоте в двадцать без малого человеческих ростов над землей, куталась в три теплые кофты, но, несмотря на покрасневшие руки и нос, слезать не желала. Иногда бывает полезно хорошенько проветрить голову.
После блистательной победы над дивами в Луневом Гнезде, кажется, наступили покой и благодать. Руками благодарных защитников замок был наконец доведен до ума. Теперь, если домен Клык пожелал бы собрать своих воинов в замке, к их услугам был весьма просторный зал для пиров и советов на первом этаже и даже казармы — для желающих остаться на ночь. А если вдруг (невероятно, но все же вдруг!) пожаловали бы гости познатнее, то Карстен и тут не ударил бы в грязь лицом. Зал для приемов и зал для пиршеств в основании башни, а также полдюжины жилых комнат вокруг обрели все необходимое: столы, лавки, светильни, постели, сундуки, поставцы. Правда, вместо парчовых покрывал на постелях были навалены все больше перины в пестротканых чехлах, а низкая добротная мебель обладала поистине крестьянским норовом и то здесь, то там выставляла совершенно неуместные острые углы, но и в прежнем Луневом Гнезде обстановка не отличалась изысканностью, а единственные гостьи — Десси с Радкой — вообще подобных вещей не замечали.
Когда же разбирали кладовые в подземелье, так своевременно обнаруженном Рейнхардом, натолкнулись на еще один сюрприз. В одном из закрытых помещений хранились запасы горного угля — редкого и дорогого дара земли, который способен был гореть в очаге едва ли не всю ночь и легко давал жар, достаточный для ковки. Горный уголь покупали у тех же чужан за немалые стада скота, и некоторый его запас в замке был чистейшим везением. Десси не только успокоилась насчет того, как обогреться зимой, но и смогла расплатиться с кузнецом Хоком и за топор, и за все прочие его работы для замка.
Итак, замок Сломанный Клык выглядел теперь уютным, обжитым и… совершенно беззащитным, ибо из всего должного вооружения по сусекам наскребли две дюжины поясных мечей и кинжалов, да еще некоторый запас копий и рогатин. Разумеется, Карстенова дружина, случись что, пришла бы защищать замок не с печными ухватами и не со скалками (каждый держал свое личное оружие в порядке), но парочка камнеметательных машин на стенах была заветной мечтой Десси.
Она мечтала о них по утрам, когда собирала грибы в березняке на излучине Павинки или клюкву на болоте, мечтала днем, когда помогала Гнешке резать репу, мечтала вечером, когда рубила вместе с Радкой капусту на кухне замка. Мечтала так сосредоточенно и упоенно, что кончик ногтя на большом пальце левой руки уже крошился от случайных ударов ножа.
Об этих машинах она и пыталась толковать сегодня со здешними плотниками. И убедилась, что все, кто хоть сколько-то понимал в военных машинах, давно уже подались на поиски работы в Купель, а то и в столицу. А сама Десси, хоть и выросла в крепости, далеко от печки не отлучалась. Словом, опять нужно было что-то придумывать, и желательно побыстрее.
Десси прекрасно знала, что стоит ей переступить порог кухни, как братья Луни, Радка, Мильда и Дудочник тут же примутся что-то у нее выспрашивать, советовать, упрекать, подбадривать. А ей все это изрядно надоело. Ей хотелось забраться куда-нибудь подальше и немного отдохнуть от людей.
Сначала она думала отсидеться на чердаке. Но по чердаку носились, свирепо мяукая, недогулявшие весной коты. (Как они в замок пробрались?! Не иначе — Мильда прикармливает…) И Десси полезла выше — на башню.
Но все-таки до чего хорошо тут! Пусто, одиноко, светло. Десси усмехнулась и наперекор всем холодам запела под нос задорную весеннюю песню про молодого короля-солнце, уводящего жену у старика-зимы:
И солнышко в ответ на ласку и привет разогнало на мгновенье облака и просияло, как встарь, залив башню, рощи и поле золотым потоком.
Десси встала, закинула руки за голову, позволила ветру и солнцу себя обнять.
Сайнем с дороги увидел на донжоне своего замка какой-то странный знак — то ли светлый крест, то ли колесо на палке. Ясное дело, поганой лесной магии тут не чураются. Ладно, добро, доедем, а там уж разберемся.
За его спиной переговаривались чужане:
— Нет, ты глянь, ты смотри, девка бедовая какая! Смотри, куда забралась! Вот, помяни мое слово, нынче же вечером ее прижму.
— Ты и рожу отсюда углядел, глазастый? Может, как рожу увидишь, сам от нее бегать будешь.
— Тю! На кой мне рожа! Ночью-то, да еще в чуланчике. Мне норов нужен. Я шустрых люблю. А за что подержаться тут будет, это уж я и отсюда вижу.
Десси глянула вниз и увидела на дороге четырех незваных гостей. Вернее, толком увидела одного светловолосого, в белом сверкающем плаще. Остальные трое рядом с ним как-то терялись. Чужане как чужане, эка невидаль. А вот таких светлых рыцарей шеламке прежде не приходилось видеть. И впрямь, словно в песне, король-солнце с неба спустился. Только лучше бы он в песне и оставался. Напела на свою голову. Четверо тут, на виду, а за деревьями сколько?! А мост-то у нас, как назло, опущен!
Десси поспешно нырнула в башню, захлопнула за собой тяжелую дверь и побежала по винтовой лестнице вниз.
Уже на последнем пролете лестницы шеламка услышала, как Карстен внизу сказал:
— Думаю, будет лучше, если я сам к вам выйду.
И вслед за этим хлопнула тяжелая дверь, обитая старыми щитами.
Внизу у засовов замер на часах Рейнхард. Десси молча оттерла его плечом и глянула в потайной глазок. Веселая кавалькада была уже на мосту. Штурмовать замок они, похоже, не собирались.
Говорил Белый Рыцарь. Ветер относил слова, и шеламке оставалось лишь любоваться безупречными чертами и золотыми кудрями незнакомца, а также темным затылком Карстена. Пришелец и хозяин замка о чем-то спорили, но пока довольно мирно.
На мгновение ветер стих, и Десси разобрала ответ молодого маркграфа:
— Думаю, через три дня мы сможем это обсудить.
Десси отпрыгнула к стене, и дверь снова хлопнула, впуская доменоса в замок.
— Чего им нужно? — тут же спросила шеламка.
Карстен досадливо дернул ртом:
— Не поверишь — хотят нас защищать! Кельдинг уступил Пришеламье под руку Армеду чужанину, а Армед посадил к нам в замок своего воеводу. Вот, извольте, грамоты! — Карстен помахал свитком перед Десси и Рейнхардом. — Я, конечно, сегодня же пошлю человека в Купель разузнать, не блеф ли это, но для блефа получается слишком сложно и глупо.
— И что же дальше? — спросила Десси.
— А куда мы денемся? Обещали явиться через три дня с сотней рыцарей и защищать нас верой и правдой. Мне удалось сторговаться на пяти десятках. Но ты же понимаешь! Если я и дальше буду капризничать, сюда явятся пять сотен. Придется дружить.
— Ты не горюй, сестрица ведьма. — Рейнхард заговорщицки подмигнул опешившей шеламке. — Мы тебя спрячем.
— Вот как… — вымолвила Десси, удивляясь еще больше. — И где же?
— Разумеется, на самом видном месте!
Вечером все сидели на кухне. Княжата с урчанием обгладывали свиные ребрышки (несмотря на все панибратство с вилланами, от привилегии благороднорожденных есть каждый день мясо молодые Луни отказываться не желали). Шеламка сладострастно точила ножи, воображая на месте точильного камня горло Белого Рыцаря. Наконец Карстен аккуратно облизал пальцы, вытер их о штанину и сказал задумчиво:
— Прятать тебя надо так, чтоб в случае чего под рукой была.
— За открытой дверью прятать, — отозвался Рейнхард.
— Чего?
— Ну… — младший Лунек покраснел, припоминая, видимо, свои подвиги в подземелье, но продолжал: — Когда ищут чего-то или кого-то, если дверь на засов закрыта, ее обязательно с петель снесут. А если распахнута — глянут один раз, вроде нет никого, и все дела.
— И где нам такую дверь взять? — поинтересовался Карстен.
Рейнхард сощурился:
— А пусть она нам и правда сестрой будет. Не родной, конечно, — всякий знает, что у нас такой нет, а дальней какой-нибудь. Из нашего же рода, одним словом. А в нашем роду ведьмовства быть не может — это всякий скажет. А если кто на нее донесет, то получится, что мы ее защищать должны. Не станет же дивий наместник с нами разом ссориться! Побоится небось!
— А если станет? — возразила Десси. — А если ему только этого и надо?
— Да нет. — Рейнхард пренебрежительно отмахнулся. — Не дурак же он конченый. Если он нас хоть пальцем тронет — так и дня на нашем месте не просидит: тут против него не то что каждый человек — каждый камень встанет.
— Да не о том спорим, пустое все, — мрачно отозвалась Десси. — Вы хоть на руки мои взгляните. Кто поверит, что у высокородной такие руки?
— Так сделай с ними что-нибудь, ты же женщина! — бросил ей Карстен.
— Мильду попросим, — и тут нашелся Рейнхард. — Она еще нашей матушке прислуживала.
— Ну просите, просите… — скептически улыбнулась Десси.
— Три части тела у женщины должны быть длинными, три — короткими, три — большими, три — маленькими, три — мягкими, три — белоснежными, три — алыми и три — черными, как смоль.
Обнаженная Десси стояла в лохани с горячей водой. Мильда крутила шеламку туда-сюда, терла огромной колючей мочалкой и поучала Радку.
— Три длинных — коса и бедра, — она подергала Дессины волосы и дотянула их едва-едва до нижних углов лопаток. — Ну, длиньше косу за три дня не отрастить, да и на солнце не высветлить, как положено, — солнце теперь не то. Ладно, помоем с крапивой, лопухом да ромашкой, даже эта пакля немного посветлеет. А бедра вроде и так сойдут. Три коротких — нос и ладони. Волосы на затылок заберем, лоб откроем, глядишь, и на нос меньше смотреть будут. А на руки, — Мильда вздохнула, — на руки придется запястья повесить, тогда и ладони меньше покажутся. Дай-ка водицы!
Радка зачерпнула ковшом из бочки, подала Мильде. Та окатила Десси холодной водой и вновь взялась за мочалку. Радка же нависла над бочкой, ожидая, когда вода успокоится и можно будет оценить размеры собственного носа.
— Три большие — глаза и лоб. Под глаза немного тени положим, а надо лбом волосы взобьем, а еще лучше шапочку какую-нибудь приспособим и вуальку, чтобы на плечи падала. Тогда придется ей голову назад отгибать, вот и лоб будет большим казаться.
«И глаза туда же вылезут», — подумала Десси.
— Три маленькие — подбородок и стопы. Вот тут, у щек, кудряшки пустим, скулы прикроем, а к туфлям подошвы подвяжем. Она, правда, и без того высокая, но это и хорошо — к дылде лишний раз соваться не будут. Три мягких — груди и живот. Грудь придется лифом поднимать да белить. А на живот под платье подушечку положим, хотя… И под груди тоже придется! Свинцовый бы компресс на ночь приложить, да где его возьмешь? В старое время за свинцом к дивам посылали… Три белых — шея и руки. Ну постараемся, кожу выбелим хоть немного, а где не получится, вуалькой прикроем. Три алых — щеки и рот. Это просто. Румяна я тебя быстро делать научу, а губы пусть сама кусает… как сейчас. Я уж вижу, любит она это. И три черных, наконец. Брови засурьмим, это тоже просто. А что до третьей черной… до нее, дай-то Солнце, никто не доберется.
Она снова окатила Десси из ковша и велела вытираться.
— Пока довольно, а с вечера кожу белить начнем.
Шеламка ухватила Мильду за рукав:
— Постой, каблуки, вуальки — это все ладно. Ты скажи, держаться-то мне как?
— Да как хочешь! Смотри на молодых господ и за ними повторяй, только по-женски. Откуда дивам знать, как себя благородные девицы держат! А если ошибешься где, подумают, что к тебе низкая кровь примешалась. А ты что стоишь? — Нянька обернулась к Радке. — Беги, воду выплескивай.
И когда Радка скрылась за дверью, Мильда бросила шеламке через плечо:
— Держи себя так, будто тебе до смерти хочется, но дашь, только если посватается.
— Выхухоль! — сказал Карстен, когда ему представили отмытую и принаряженную шеламку. — Женщины моего рода были подобны первым весенним цветам на солнечном склоне холма, а ты… выхухоль.
И рявкнул:
— А ну встань ровно, ведьма, не кособочься!
Десси в парадном платье и вправду смотрелась «не так чтобы очень». Жесткая, расшитая золотом ткань отставала от ее спины на добрых пол-ладони, в плечах платье было беспощадно узко и трещало, несмотря на шнуровку у рукавов, шлейф вздернулся вверх, образовав подобие горба на пояснице, а потайная подушечка, придававшая многообещающую округлость животу, сползла на самые бедра. Кроме того, даже Мильдины притирания не смогли смягчить кожу шеламки и свести многолетний загар.
Они беседовали в Зале Арфистки — шестиугольной комнате с возвышением, где обычно принимала гостей маркграфиня. Сейчас на возвышении жалкой пародией на прежнее великолепие стояли Десси с сестрой и княжья нянька. Карстен в раздражении мерил комнату шагами, отпинывая подсыхающий тростник, которым был усыпан пол. Рейнхард сидел в оконном проеме и покусывал кулак, переживая за судьбу собственной затеи. Росписи на стенах — изящные большеглазые музыкантши и легконогие плясуньи в охряных и темно-красных струящихся одеждах — окончательно убеждали Десси в том, что по сравнению с благороднорожденными дамами она — именно выхухоль и ничто иное. С тем, что затея потерпела полный крах, вынуждены были согласиться все.
— Нарядили корову в боевое седло, — проворчала разочарованно Мильда.
Радка сказать ничего не осмелилась, лишь вздохнула и поджала губы.
И лишь Рейнхард не сдавался.
— Ну ладно, платья носить ты не умеешь, — обратился он к шеламке. — Но колдовать-то еще не разучилась? Глаза-то гостям отвести сможешь, будто ты этот самый весенний цветок и есть?
— Колдовать опасно, — отозвалась Десси и, увидев изумленно взлетевшие Рейнхардовы брови, пояснила: — Ты же помнишь, что с этим замком получилось. На каждого колдуна потом другой колдун находится. А про наш замок уже слухов пошло — в подол не соберешь. Ясно, что чужане без своего колдуна сюда не сунутся, а уж он рано или поздно обман почует.
— И что же тогда? — быстро спросил Рейнхард.
Он догадывался, что шеламка никогда не решилась бы выставить себя на посмешище перед Карстеном, если бы не держала что-то в уме.
— Значит, надо, чтобы все было без обмана. Вспомнила я тут один фокус… Скажи, доменос, в вашем роду женщины молодыми умирали?..
Склеп, как и заведено, располагался в подземелье замка, рядом с винным погребом, угольным подвалом и старой гардеробной.
— Неплохо покойнички устроились! — решил Дудочник, когда они с Десси обследовали подземелье. — Погреться, одежду сменить, винца хлебнуть…
Во времена Большой Уборки до склепа ни у кого руки не дошли, да, впрочем, там и грязи особой не было: если какая пыль туда попадала, ее смывала вода, по капле оседавшая на так и не отогревшихся с прошлой зимы стенах. Холод, сырость и запах нежилого дома.
Склеп был невысок — посередине потолок лишь чуть выше роста среднего человека, а в боковые крипты можно было заглянуть, только присев не корточки. И невелик — в нем помещалось не более двух дюжин каменных гробниц, напоминавших Десси гусятницы. На крышках гробниц лежали, уставив невидящие глаза в потолок, каменные изваяния их владельцев — кто с оружием, кто с лютней, кто с беркутом на плече, кто с любимой собачкой у ног. Когда приходило время потесниться и принять в это молчаливое общество нового собрата, старейший прах замуровывали в стену, а в освободившуюся гробницу ложился новый граф ди Луна. Погребальную нишу в стене закрывали барельефом, и сейчас со всех сторон на вошедших смотрели мужские, женские и детские лица, исполненные не слишком искусно, но от этого не менее выразительные.
Карстен долго бродил по склепу и инспектировал родственников при свете чадящего факела. Наконец он нашел желанную могилу и подозвал Десси и остальных.
— Вот, — представил он покойницу, — Энвер ди Луна, моя тетка по отцу. Умерла семнадцати лет от роду или около того.
— А от чего померла? — Радка прониклась к покойнице таким сочувствием, что посмела задать вопрос господину маркграфу, перед которым в обычной жизни отчаянно трусила.
— Не знаю, — рассеянно отвечал Карстен. — Это же лет тридцать назад было, если не больше. Кажется, матушка говорила: «от тоски».
— От скуки, — буркнул Рейнхард и тут же заработал от брата подзатыльник.
— А что?! — тут же принялся оправдываться юный неслух. — Вон отец тоже всегда говорил: «Девке любая блажь прийти может, хоть Энвер нашу вспомни», — и ловко увернулся от второй затрещины.
Десси, не слушая перепалку братьев, рассматривала каменную графиню. Действительно молодая и, вероятно, миловидная — резчик даже не стал надевать ей на голову покрывало, а на пальцы колец, но любовно выточил каждую прядь пышных кос, каждый точеный пальчик и чуть удлиненные запястья. Лицо же изваяния основательно разъела вода, и догадаться, каким оно было прежде, оказалось невозможно. Ну да ладно, нам с лица воды не пить!
Десси положила ладони на грудь каменной девушки и прислушалась. И едва не отпрянула от неожиданности. В этой гробнице не было ни покоя, ни пустоты нежилого дома. Нет! Напротив, сквозь руки шеламки хлынули такая тоска и такой гнев, каких живой человек и впрямь мог не выдержать. Энвер не ушла за Меч Шелама, она была здесь — это Десси чуяла так же ясно, как чуешь запах человека, лежащего с тобой в одной постели. Энвер была здесь, и ей это очень не нравилось.
— Ну-ка, сходите за ломом, откроем крышку! Тут что-то не так! — распорядилась Десси.
Карстен удивился, но повиновался.
Вдвоем с Рейнхардом они сдвинули, а потом и вовсе отвалили тяжелую каменную крышку. И тут Мильда в ужасе прикрыла рот ладонью и схватилась за шипастый солнечный талисман Рейнхарда. Карстен негромко выругался. А Радка спрятала лицо в Дессиной юбке.
Они ожидали увидеть в гробу кучку костей да скалящийся череп. Вместо этого там лежала юная дева в голубом парчовом платье и белой мантии. Ее светлые, перевитые серебряными нитями и алыми лентами косы больше всего испугали Радку. Они казались совсем живыми.
Десси, однако, осталась невозмутимой, и Радка рискнула оторваться от ее юбки и еще раз взглянула на покойницу.
Нет, девушка не казалась спящей — она выглядела именно мертвой. Ее закрытые глаза ввалились, нос и скулы заострились, кожа на руках была сморщенной и сухой, как у старухи. Но невозможно было поверить, что ее похоронили не сегодня поутру, а тридцать лет назад.
— Что это, ведьма? — спросил Карстен. — Чудо? Колдовство?
Десси покачала головой:
— Она умерла не по своей воле. И умерла неспокойной. Ее держит здесь какая-то нужда, и она не хочет уходить.
— Похоже, мой замок — гостиница для мертвых неупокоившихся девиц. Со следующей я возьму плату, — мрачно сострил Карстен.
Десси между тем дотронулась пальцами до лба покойницы (как будто касаешься воска), потом скользнула рукой по ее груди, ощупала пояс, надеясь отыскать какой-нибудь знак (лучше всего записку), который помог бы ей разрешить загадку. И нащупала…
— Ну-ка, выйдите все! — велела она. — Мильда только пусть останется.
— Радка, Рейн, выйдите! — распорядился Карстен. — Я остаюсь.
Ребята взглянули на Десси, но спорить не стали.
Десси отстегнула дорогую пряжку, скрепляющую пояс, и без стеснения задрала юбку Энвер. Мильда и молодой граф увидели, что живот девушки разрезан от пупка до самого лона.
Мильда вновь ухватилась за браслет, на сей раз на запястье Карстена, и он не стал отнимать руку.
— В задницу всех! — пробормотал он себе под нос. — В задницу всех!
Десси взяла у Карстена из рук факел и склонилась над гробом.
— Резали уже после смерти, — сказала она. — Подтеков вокруг раны нет, и все жилы пустые. Похоже, ее вспороли мертвую, чтобы узнать, нет ли в ней чьего-то семени. И еще похоже, что она перед смертью голодала. То ли болела, то ли попросту не ела ничего. Ладно, хватит уже.
Шеламка вернула ткань на место, застегнула пояс, осторожно расправила складки.
— Помоги навалить крышку, доменос, и идите отсюда, а я колдовать буду…
— Ты можешь узнать, что с ней было? — спросил Карстен.
— Если смогу, тебе скажу, — пообещала шеламка.
Когда дверь склепа захлопнулась за графом и его кормилицей, Десси вновь положила руки на холодный камень изваяния, вновь ощутила исходящий оттуда ток печали и гнева и зашептала:
— Милая Энвер, милая сестра, прости, что тревожу. Я, Дионисия, сестра твоя в естестве, сестра твоя в горе, прошу твоей помощи. Дай мне свое покровительство, а я в благодарность помогу тебе довершить то, что ты не довершила.
Молчание. Потом Десси медленно разогнулась, чувствуя, как входит в нее чужая осанка, чужая манера. Теперь она может грациозно склонить голову, увенчанную диадемой, приподнять тяжелую юбку, переступая порог, вовремя откинуть в танце ногой длинный шлейф.
Кстати, почему бы нет?..
— Спляшем, доменос? — предложила Десси Карстену, выйдя из склепа.
И в ответ на его: «Ты чего, ведьма?!» — пояснила:
— Мы же должны увериться, что сработает. Проверь меня, доменос!
— Точно, Карс! — Рейнхард тут же оценил идею по достоинству. — Давай, а я подыграю! Покажи ей, братец!
И он, радуясь любой возможности покончить со всеобщим мрачным настроением, принялся отбивать ладонью на колене ритм простенького бранля. Радка тут же к нему присоединилась. Мильда уже ушла на кухню, и Карстен оказался в меньшинстве перед лицом банды юных заговорщиков.
Скептически улыбаясь, он поклонился Десси «малым поклоном» и подал ей руку. К концу бранля скептическая улыбка на лице молодого маркграфа превратилась в глупо-удивленную.
День, когда Сайнем со своим (принесла нелегкая!) войском отправился в свой (принесла нелегкая!) замок, получился каким-то невнятным.
Сквозь побуревшие уже клены, сквозь покрасневшие, звенящие на ветру кроны осин падали солнечные лучи, и парило совсем по-летнему, так, что даже Сайнем, по старой привычке обходившийся без доспехов, немилосердно потел. А уж каково приходилось остальным!
Из-за горизонта то и дело выплывали смутно-серые облака самого осеннего вида, но так и не проливались дождем, уползали стороной, лишь иногда краем задевая зенит и даруя маленькому отряду долгожданную прохладу.
— Душно очень, наверное, попадем-таки под дождь, — посетовал Сайнем.
Скар Бритва, племянник Армеда по матери и вдобавок княжеский виночерпий и брадобрей (большое доверие, если вдуматься), глянул на небо и уверенно ответил:
— Сейчас нет. Вот на обратном пути может ливануть. Но мы успеем, так?
Он обернулся за подтверждением к двум своим спутникам — Эргану Со Склона и Бресу, сыну Нора, — молодым воеводам Армеда, которых князь Пришеламья, как и в первый раз, послал вместе с Сайнемом для солидности. И те радостно закивали, предвкушая лихую и бездумную гонку на обратном пути, после того как они избавятся и от отряда, и от волшебника, и от миссии.
Говоря по правде, путешествовать по лесу с полусотней человек за спиной было приятнее, чем с полудюжиной. Никто не приставал, не заваливал дорогу деревьями, не шастал по кустам. Словом, добрались без приключений, если не считать маленького происшествия на мосту.
Отряд уже вдоволь попетлял по лесной дороге, а Сайнем потерял малейшее представление о том, где они находятся, и полагался лишь на саму дорогу: вывела однажды, выведет и на этот раз. И вот, когда волшебник в полной мере ощутил себя одинокой лодкой в безбрежном желто-зеленом море, из-за очередного поворота всплыл деревянный мост через неширокую речку.
«Было! — молча возликовал Сайнем. — Проезжали давеча! Было!»
Темная неглубокая речка выпрыгивала из леса, пробегала под мостом, задерживалась на мгновение на другой стороне в маленькой заводи среди притопленных бурых листьев кувшинок и снова убегала под своды ольхи и ивы.
Сайнем глянул вниз и невольно дернул поводья.
На песчаном дне заводи спала молодая женщина. «Утопленница?» — подумал Сайнем, но тут она шевельнулась, устраиваясь поудобнее, подтянула белое круглое колено к животу, подложила ладонь под щеку. Женщина была одета в темное, похожее на крестьянское, платье, но украшения на голове и на поясе были, вероятно, серебряными. Распущенные темные волосы полоскались в речной струе и не давали увидеть лицо.
В первый момент Сайнем решил, что ему напекло голову, но нет, дивы тоже заметили девушку: загомонили, принялись отпускать соответствующие шуточки, однако лезть в воду за разомлевшей красоткой никто не решился. Десятники без труда восстановили порядок, и маленький караван продолжил свое погружение в лес.
Воеводы не выказали ни малейшего интереса к этому буднично-безумному происшествию. Сайнем давно понял, что дивы предпочитают относиться ко всякой лесной дряни с уважительным безразличием.
Добрались. Мост замка, как и в прошлый раз, был опущен.
«Забавно, хозяин, хоть и смотрит букой, в душе не прочь слегка побравировать», — подумал Сайнем.
Ворота подняли еще при их приближении. Во дворе было полно народа. Не иначе, здешние смерды. Они тут же окружили прибывших. Держались без всякого страха, по-хозяйски, но дружелюбно. Лошадей повели на конюшню, солдат — вниз, в большую трапезную, Сайнема и его знатную свиту — наверх, в господские покои.
В зале Сайнему прежде всего бросилась в глаза фреска на песчаного цвета стене — девушка в чужанском платье, перебирающая струны маленькой старинной арфы. Только эта фреска, маленькие медальоны с танцовщицами на прочих стенах да еще расписной фриз из листьев плюща и цветков мака под потолком и составляли украшение зала.
Для гостей заранее поставили три высоких резных кресла да столик с вином и кубками. То ли слугам здесь не доверяли, то ли их попросту не хватало.
В глубине на возвышении сидели трое хозяев. Кроме знакомого уже Сайнему мрачного молодого маркграфа, здесь были совсем маленький графенок с горящими от любопытства глазами и сухопарая немолодая графинечка с унылым лицом и темно-бурыми, как куриные перья, волосами («Пыталась покрасить в рыжий, но неудачно», — догадался всезнайка Сайнем). Весь этот прием казался бывшей столичной штучке верхом вульгарности и неуклюжести, но дивы то ли не подавали виду, то ли действительно не замечали дурного воспитания хозяев. Они разом подняли руки в салюте, приветствуя владетеля здешних земель, и после этого маркграфская семья наконец соизволила встать и поклониться.
Поскольку старший из них не спешил с приветственной речью, заговорил Скар.
— Доменос ди Луна, я должен представить вам могучего щитоносца Халдона, доверенного человека моего князя… — Никакого щита Сайнем, разумеется, не носил и носить не собирался, это была просто ритуальная формула. — Могучий Халдон, перед вами доменос Карстен, маркграф ди Луна.
Только теперь маркграф ди Луна соизволил наконец подать голос, однако его ответ также трудно было назвать верхом куртуазности.
— Прекрасные господа, — сказал он все с тем же мрачно-отчужденным выражением лица, — прежде всего мы должны договориться о неких основополагающих вещах. Я давал клятву верности королю Кельдингу еще прошлой осенью в столице. Полагаю, что этого достаточно и мне нет нужды клясться еще и перед князем Армедом. Мои предки всегда были связаны клятвой только с королем и никогда с комтурами провинций. Так будет и на этот раз?
Сайнем посмотрел на Скара. Тот кивнул. Так же молча кивнули Эрган и Брес.
— Да, — сказал Сайнем.
— Теперь второе, — изрек доменос Карстен. — Мои люди присягали мне и не будут присягать вам. Однако при необходимости они будут подчиняться нам обоим. Ваши люди не будут присягать мне, но также будут подчиняться нам обоим. Это вас устроит?
Последовал тот же обмен взглядами и кивками.
— Да, — сказал Сайнем.
— Третье и последнее. Сегодня ваши люди переночуют в замке. Я распорядился зарезать двух быков и выкатить бочку вина, чтобы отпраздновать ваш приезд. Но с завтрашнего дня я попросил бы вас оставить в замке только малую часть, остальных же расселить на постой по нашим деревням. Мы всегда обороняли не только каменные стены, но и селения. Иначе зимой мы с вами умрем с голоду.
На этот раз Сайнем не стал играть в гляделки.
— Это я решу завтра, — сказал он. — После того, как взгляну на замок и на ваших солдат.
Карстен поднял брови, но кивнул:
— Хорошо. Теперь господа, когда мы все обсудили, предлагаю вам умыться с дороги. После чего, я полагаю, мы вместе спустимся к нашим людям и разделим их трапезу.
В бане им по старинному обычаю прислуживала сама маркграфиня со своей девушкой. Девчонка краснела и конфузилась, но ее сухопарая госпожа невозмутимо скользила со стопкой полотенец в руках между медными ваннами в клубах пара. На лице ее было написано: «Жалкое и прискорбное зрелище!» Чужане в своих ваннах булькали от смеха.
Она же после бани вручила гостям подарки (Сайнем начал уже подозревать, что здешние невежи и об этом забыли!)
Дары были скромными: всего лишь по паре рукавиц и по плащу. Для Сайнема и Скара — на кунице, для прочих — на белке.
Скар в свою очередь подарил хозяйке чужанские платья с пуговицами из драгоценных камней, серебряную диадему и запястье, а немного позже передал Карстену и его младшему брату с полдюжины камзолов с теми же драгоценными пуговицами и около дюжины мечей, секир и кинжалов с клеймами горных мастеров.
Еще один подарок для всего замка они привезли с собой на подводе — полный сундук чистейшей соли. В Королевстве соль выпаривали из морской воды, а потому ценили ее очень дорого.
Зато в трапезной маркграфиня не появилась, а потому пирушка удалась. Доменос Карстен не жалел вина, и холодок недоверия между местными и чужанами начал понемногу таять. Скар, Брес и Эрган отбыли уже на закате, донельзя довольные. Брес напоследок сказал Сайнему на ухо:
— Мой тебе совет — при случае завали девку. Как сыр в масле кататься будешь. Она же с мужиком прежде не лежала, сразу видно. Ноги тебе мыть будет и воду пить. Сыновья твои графами будут.
— Не пристало нам, истинным людям, мешать свою кровь с кровью таори, — сурово ответствовал Сайнем. Но его ирония пропала втуне. Брес фыркнул:
— Ты что, очумел? Тут же столько земли!
Утро следующего дня также начиналось ничего себе. За завтраком старший графенок изображал из себя важную птицу, младший расспрашивал Сайнема о чужанских обычаях. Графинечка появилась в самом конце — поднесла гостю чашу с пахучей водой для мытья рук. Сайнем попытался даже измыслить какой-нибудь невинный комплимент, но тут как раз началось.
Графинечка вдруг выпрямилась, застыла, словно суслик у норы, а потом крутанулась на каблуке, выплеснув при этом добрую половину воды на ноги бедному магу. Тот сквозь сжатые зубы пробормотал: «Ну что вы, не стоит!» — будто бы в ответ на извинения. Но никаких извинений не последовало — графинечка уже подбежала к двери, с размаху врезалась в нее плечом (от сырости все двери в замке открывались туго).
В проеме появился какой-то здешний смерд с круглыми от ужаса глазами, графинечка поманила рукой старшего маркграфа, они долго шептались втроем, и наконец Карстен повернулся к Сайнему и сказал, запинаясь:
— Мой человек говорит, что ваши спутники вчера были убиты. Он собирал рябину в лесу и наткнулся на них. Я распоряжусь, чтобы тела доставили в замок.
Пока Сайнемовы солдаты с азартом, но без особых жестокостей вытаскивали обывателей Павинки из домов и сгоняли их на площадь к колодцу, сам командир старательно выпячивал вперед нижнюю челюсть и воображал себя свирепым дивом, который, еще лежа в колыбельке, посасывал кровавый кусок мяса, насаженный на конец отцовского копья. Наконец, войдя в образ, он грозно глянул поверх голов вверенных ему смердов, померился взглядами с двумя-тремя самыми задиристыми, принудил их отвести глаза и, удовлетворенный, пророкотал:
— Слушайте, таори! Кто-то из вас попытался напасть на меня, когда я впервые приезжал в ваши края. Вы знаете, что я попросту разогнал эту шайку, как стадо овец, и не стал ни преследовать, ни мстить. Но сегодня вы убили троих людей моего князя, и я уже не буду так любезен. Слушайте, таори! Или вы выдадите мне убийц, или мои люди устроят вам знатную порку. А если и это не освежит вашу память, то старших из вас я допрошу своими методами.
«Методы» Сайнема были куда мягче обещанной «знатной порки» — он просто собирался напоить стариков кое-чем с Острова, и пусть болтают! Но об этом пока никто не ведал, а потому его угроза звучала весьма внушительно.
— Думайте, таори, и думайте быстрее!
Однако голос, нарушивший тишину, донесся не из толпы, а прямо-таки из-за спины Сайнема:
— Погоди, сержант! Погоди, не горячись.
Волшебник обернулся.
Надо же! На площадь заявились учтивая графинечка и ее младший брат собственными персонами! Видок у обоих был еще тот. Их одежда была до пояса измазана об траву и землю и вдобавок увешана репьями. На юбке графинечки виднелись отчетливые следы песка, будто она молилась на коленях где-то в лесу. Но при этом выглядели оба весьма самоуверенными. Пришли настоять на своих правах? Хорошо, попробуйте!
— Домэнэ! Что привело вас сюда? — Сайнем мгновенно избавился от чужанского акцента и заговорил на чистейшем языке столицы с его мягким «чьоканьем» и «эканьем». — Домэнэ, я расследую убийство своих соплеменников. Вам есть что рассказать об этом?
— Мне — нет, — отрезала графиня. — Да и к чему? Пусть говорят сами мертвые.
— Домэнэ, вы уверены, что они смогут? — вежливо поинтересовался Сайнем.
— Я распорядилась оставить телеги с телами у околицы, — отвечала как ни в чем не бывало его противница. — Прикажите, чтобы мертвецов доставили сюда, и они многое смогут рассказать.
— Что ж, пожалуй.
Сайнем пожал плечами (пусть все — и свои, и чужие — видят, что он вежлив с дамой и соправительницей) и отдал приказ одному из своих солдат.
Три телеги, поскрипывая среди полного молчания, въехали на площадку перед колодцем. Графинечка без малейших колебаний откинула прикрывавшую трупы дерюгу. Сайнем поморщился — слишком хладнокровные женщины всегда были ему отвратительны. «Хладнокровная — этим все сказано!»
— Посмотри сюда, сержант! — распорядилась маркграфиня. — Смотрите все! Эти двое погибли от стрел. Вот у этого рана на шее, а здесь — на груди, над сердцем.
«Скар и Эрган», — отметил про себя Сайнем.
Была у этой демонстрации по крайней мере одна хорошая сторона: нынешней ночью ему предстояло писать подробнейшее донесение Армеду, чтобы тот мог послать весть в горы, родичам убитых. А чужанам важны детали — каким оружием да при каких обстоятельствах был убит их незабвенный. И тут хладнокровная графиня хорошо за него потрудилась.
— Но третьего убила не стрела! — вещала меж тем Энвер. — Он лежал в стороне от дороги, в подлеске.
Маркграфиня требовательно взглянула на братца, и тот важно кивнул, подтверждая ее слова.
— Похоже, он поскакал навстречу убийце, — продолжала маркграфиня, — и тот встретил его ударом в живот. Вот, смотри на рану, сержант! Это чужанское копье с топориком, другое лезвие так не бьет. Не Сын Ласточки, нет, рангом пониже, но пары баранов будет стоить.
Сайнем глянул на своих десятников, и те кивнули, подтверждая графинечкины слова.
— Твой человек упал с коня, и тот, кто сидел в засаде, добил его. Смотри, он раскроил ему топором череп. Смотри, сержант!
Изуродованным оказался Брес. Тот самый весельчак, которому даже на донжоне замка мерещились шустрые девицы. Чернявая меж тем гнула свое:
— Твои люди позатоптали все следы, но раны говорят сами за себя: такое могло случиться, только если в засаде сидел один человек. Он убил двоих двумя выстрелами, но в третий раз промахнулся, и ему пришлось драться врукопашную. Будь там банда, твой человек никогда не поскакал бы с дороги в лес. Они набросились бы на него прямо на дороге или еще раз обстреляли бы. Или дали бы уйти, а сами ограбили трупы. А этот никого не грабил. Только вынул свои стрелы и увел лошадей. Но третью стрелу мы нашли! Ту, которая прошла мимо цели. Смотри!
И графинечка, царственным жестом вытащив из рукава стрелу, протянула ее Сайнему. Тот (что поделать!) поднял стрелу повыше и показал дружине. Да, возразить было нечего. Почти нечего. Кленовая, наконечник хорошей ковки, оперенье выкрашено в зеленый цвет. Такую не сделаешь на коленке, сидя на завалинке. Королевская.
Смерды по-прежнему безмолвствовали (хорошо их вышколил старый маркграф!), но чужане загалдели. Как любые воины, они любили рассказы о драках, а графинечка только что угостила их хорошей историей. Однако если истинных людей убивают королевскими стрелами…
Начавший вызревать погром пресекла все та же графинечка следующей фразой:
— Королевские стрелы и чужанский топорик. Здесь не обошлось без грабежа, но в деревнях такого оружия не бывало отродясь.
— Почему же? — ядовито осведомился Сайнем. — Если вы считаете, что не обошлось без грабежа, то почему бы здешней шайке не ограбить сперва королевского гонца, а потом кого-нибудь из истинных людей? Или купить все это на ярмарке в Купели?
— Хорошо, — графинечка не моргнула глазом. — Обыщите каждый дом, и если вы найдете такую стрелу и такой топор, я сама передам хозяев в ваши руки.
— А если не найдем, это докажет, что хозяева сообразили вовремя спрятать оружие в лесу, — парировал Сайнем.
— Может быть, но вот это вы никогда не купите на рынке в Купели, — подал вдруг голос молчаливый братец.
С этими словами он извлек из-за пазухи короткий витой шнур — красная нить вперебой с золотой, а на кончиках — два резных костяных шарика, внутри которых перекатывались, звенели и сверкали сквозь резьбу стеклянные бусины. Завязка на кошелек, дорогая, изысканная вещица, от которой за версту веяло столицей.
— Зацепилась за куст и повисла, — пояснил братец. — В этих краях таких прежде в глаза не видали.
Сайнем отдал стрелу одному из своих и взял в руки шнурок. Десси и Рейнхард приготовились к новому туру препирательств по поводу грабежа, обысков и схронов в лесу, но внезапно случилось то, что всерьез напугало шеламку.
С лица Белого Рыцаря разом пропали напускная важность и высокомерие — он вдруг поскучнел и посерьезнел, и Десси некстати вспомнила, что на языке чужан есть слово «забота», которое обозначает заботу матери о ребенке, дочери о родителях или мужчины об оружии, а есть слово «забота», которым обозначают гнойник на пальце или воспалившийся зуб.
«Что-то он знает, чего я не знаю, — подумала лжеграфиня. — Непорядок».
— Хорошо, — сказал Сайнем. — Сейчас мы похороним мертвых, а потом будем искать убийцу.
Следующим вечером тела трех чужан вместе с бывшими при них вещами сгорели на трех кострах на берегу Павы.
Живые чужане остались не слишком-то довольны — их братьям пришлось отправляться на тот свет пешим ходом, но каждый понимал, что резать сейчас лошадей — безумное расточительство. Поэтому отобрали у павинских ребятишек деревянных коньков и бросили их в огонь. «Заодно и плакальщики бесплатные объявились», — злорадно подумал Сайнем.
Его дружина утешилась, залив горе вином из графских подвалов.
Прошла половина луны… И еще несколько дней. Чужане не то чтобы прижились в замке, но, по крайней мере, осели здесь. Как и было уговорено с Карстеном, в самом замке осталось лишь десять человек, остальных определили на постой по деревням. Доменос Карстен уверял, что в случае необходимости Сайнемовы солдаты вместе с местными вояками мигом соберутся у стен замка, а так и дозоры нести легче, и люди быстрее сработаются. Сайнем счел это разумным. Поначалу он боялся возможных ссор и потасовок, но местные смерды и впрямь оказались народом вышколенным и выдержанным: приграничье все же, как ни крути. Многие из них сносно объяснялись по-дивьи, да и истинные люди не гнушались учить язык таори.
Только лошадей оставили в замке. Чернявая заявила, что конюх у нее отличный и всех обиходит и накормит за милую душу. Конюх, торжественно представленный Сайнему, оказался щуплым вертлявым старичком с глазами совершеннейшего проходимца, но дело свое он и впрямь знал: лошадки отъедались и прямо на глазах наливались красой и статью. Гривы всегда расчесаны, копыта вычищены. Больше того, стоило Сайнему зайти с ревизией на конюшню, как они разом начинали с умильными мордами кланяться и бить копытами, выпрашивая корочку или морковку.
Расследование смерти юной маркграфини Энвер Десси свалила на Дудочника. В конце концов, не зря же он копается в фамильных архивах и вообще славен как существо грамотное и въедливое. О результатах он доложился вскоре после чужанских похорон:
— На кухне подслушал. Мильда со здешними кости бывшим хозяевам перемывала, а я как раз за стенкой случился.
— Ну и?
— В общем, все, как мы думали. Девица завела себе полюбовника, братья узнали и под замок ее. Она от горя исчахла. Провинция, строгие нравы, то, се…
— Кого?
— В смысле, с кем? Не знают.
— Мильда не знает?
— Мильда не знает.
— Погоди, они его убили?
— Нет. Утек. Исчез. Как — тоже неизвестно. Не иначе — Дэвид Копперфильд.
— Кто?
— Я шучу.
— Сколько лет прожил, а шутить не научился, — подвела итог Десси.
Враги внешние (то есть братец Армеда) и внутренние (то есть таинственный убийца, потерявший шнурок от кошелька) пока не давали о себе знать. И это было очень мило с их стороны, так как дел у чужанских гостей оказалось невпроворот. Погода стремительно портилась, солнце уже во все глаза глядело на наступающую из-за кромки леса зиму, и приходилось везде поспевать.
Переложить крышу на тех же конюшнях, утеплить денники, подновить казармы на первом этаже замка, переложить печи. Заложить на зиму сено, напилить дров. В общем, ссориться и сводить счеты было некогда.
У Сайнема и прочих чужан был лишь один повод для дурного настроения — кормежка. Кормили тут и правда из рук вон. И это несмотря на то, что Сайнем приказал десятникам каждый день отправлять двух-трех человек на охоту, чтобы господа могли есть мясо, а солдаты — познакомиться с местностью, где им, возможно, придется воевать. Однако вся добытая дичина попадала на стол неизменно пережаренной и жесткой, как голенища сапог, утки воняли рыбой, на зайцах оставались клочья шкуры; компанию им составляла недосоленная овсяная или ячневая каша. Добытчикам из казарм доставалась все та же каша, но уже разогретая, а следовательно — подгоревшая.
Сделать тут ничего было нельзя. Бывшая кормилица хозяев замка ныне безраздельно властвовала на кухне, и две девицы, взятые ей в помощь, допускались только до чистки котлов, мытья блюд и горшков да разведения огня в печи.
Но вот что примечательно! Стоило Сайнему отлучиться с инспекцией и заночевать где-нибудь в деревне, как по возвращении в замок его ожидали остатки нежнейшего жаркого с пряной подливкой, или последний кусок мясного пирога с душистыми кореньями, или холодная жареная рыба с неповторимой хрустящей корочкой. Все эти деликатесы просто молча кричали о том, что обитатели замка, стоит им остаться одним, предаются чревоугодию, а над ним просто издеваются. В иное время Сайнем обиделся бы и отомстил. Но сейчас ему было не до этого. Завязка кошелька — вот что по-настоящему волновало бывшего волшебника. Столичная штучка, вышедшая из моды года два назад. Как раз ровесница зеленому плащу, мелькнувшему в кустах у переправы. Ровесница, но не пара. Уж в этом-то Сайнем, бывший Обаяшка, разбирался, будьте уверены!
Вот и выходило, что в здешних лесах бродят по меньшей мере двое, а вернее — неизвестно сколько одичавших и чрезвычайно опасных убийц-аристократов. Кому такое понравится? И, убедившись, что дела в замке и в деревнях идут своим чередом и без его неусыпного пригляда, Сайнем решил заняться расследованием всерьез.
Но не в одиночку. Здешним лесам он не доверял и взял проводника. Посвящать того в истинную цель прогулки нужды не было. В конце концов, почему бы благородному щитоносцу Халдону не поохотиться? Дело увлекательное, особенно в хорошей компании.
Кроме лука и колчана, он прихватил с собой то самое «чужанское копье с топориком». Для конспирации. Если придется с кем-то столкнуться, Сайнем рассчитывал управиться, как обычно, с помощью магии, но чтобы не раскрывать свое инкогнито, стоило сначала хоть немного помахать алебардой.
Белого Рыцаря и Рейнхарда хватились за ужином. Карстен тут же завел старую песенку: «Ведьма, я брата потерял!» Радка тянула свое: «Сестрица, раз уж
Десси уже начала прикидывать, успеет ли подойти до ночи тесто, да не надо ли свистнуть лисиц, спросить, не заплутал ли в лесу Рейнхард-гуляка, но тут, как всегда, началась совсем другая катавасия.
Нежданный-негаданный явился в замок старший сын Хока-кузнеца и, не слезая с седла, потребовал к себе шеламку. Когда Десси спустилась, он выпалил скороговоркой, что жена его Аниса рожает, а Гнешка говорит, что ребенок идет ногами и Дессины руки ей бы не помешали. Десси помахала Карстену и Радке — мол, простите, добрые люди, не до вас, разбирайтесь сами — и вскочила на лошадиный круп позади Кузнецова сына.
Заблудились они ближе к вечеру.
Поначалу все шло хорошо. Сайнем с Рейнхардом и пары часов не побродили в чернолесье, как набрели на весьма примечательную полянку. Посреди нее имелся поросший травой маленький холмик, а молодая яблоня на холмике сплошь была обвязана лоскутками ткани, полосками меха и даже короткими цепочками из монет. Попадались на ветках и маленькие соломенные куколки.
— Это еще к чему? — играя в простачка, тут же спросил Сайнем у своего проводника.
— Да, наверное, помер кто-то плохой смертью, — отозвался графенок. — Родня боится за него Шелам просить, вот и наплела подношений, чтобы их ветер перебирал, за того бедолагу молился.
— А-а-а! — понимающе протянул Белый Маг. — Ну что, дальше пойдем?
Он-то давно догадывался, что здешние обыватели без темной магии шагу не ступят. Не мудрено, что в лесу всякого поразвелось.
Рейнхард замялся:
— Надо бы…
— Что?
— Да нет, так просто. Пошли.
Сайнем обошел полянку и обнаружил едва приметную тропинку. По ней и зашагали. Перешли верховое болото, снова углубились в лес. Раз даже спугнули зайца. Сайнем выстрелил, но неудачно. Рейнхард подобрал стрелу. Больше дичи не попадалось, но охотники то и дело снимали у корней крепкие красноголовики или белые. Места тут были совсем нехоженые.
В полдень перекусили хлебом и сыром на берегу маленького лесного озера. Отсюда уходило уже несколько тропинок, и Сайнем выбрал ту, которая шла приблизительно в сторону Купели. Рейнхард, похоже, смекнул, что охотиться сегодня они не будут, но не возражал. Дорогой они говорили о горах, о столице. Потом вдруг как-то разом стало темнеть и холодать. Белому Магу поднадоело блуждание по лесу; он решил, что на сегодня хватит, и предложил повернуть домой. Повернули. Шли долго, но ни малейших признаков человеческого жилья не было видно.
— Мы туда идем-то? — спросил наконец Сайнем.
— Туда, — ответил Рейнхард весьма неуверенно.
Разговор как-то сам собой заглох. Снова вышли на болото. Холод пробирал уже до костей. Маленькие лужицы под ногами трещали молодым льдом. Месяц был на убыли, совсем тонкий, и свету от него было на грош.
С горем пополам перешли болото, поднялись на горку. Рейнхард огляделся и указал Сайнему на ясно различимый просвет за деревьями.
— Вот она, дорога, никуда не делась!
Выбирались долго, снова пришлось огибать какую-то мокреть, проламываться через бурелом, потом попали в полосу сухих, в человеческий рост камышей. Рейнхард бормотал:
— Сейчас, сейчас, еще немного и выйдем.
Наконец камыши начали редеть. Охотники прибавили шагу. Снова пришлось идти в гору, даже забираться, цепляясь за редкие кривые кусты. Потом земля разом оборвалась. Они стояли на краю широкого оврага, по дну которого на глубине примерно в два человеческих роста струилась темная полноводная река. Чуть выше по течению от того места, где они стояли, она даже спрыгивала с двух плоских камней маленьким водопадиком.
— Все, — сказал Сайнем. — Притопали. До рассвета я отсюда не двинусь.
Дело было дрянь, это Десси поняла еще на пороге. Аниса уже не кричала, она хрипло, надсадно выла и скребла ногтями стену бани.
Гнешка плеснула ковшик воды на каменку и обернулась к шеламке:
— Давай раздевайся скорее, она уже вот-вот.
Словно услышав ее слова, Аниса закряхтела и на коленках поползла к двери. Десси заступила ей дорогу:
— Ты куда?
— Опростаться хочу-у-у! — провыла Аниса.
Гнешка уже ухватила ее за плечи и потащила к лавке.
— Пойдем, пойдем, голубушка, — ворковала она. — На низ тянет, значит, сейчас и родишь. Знаешь, как говорят: «С узким тазом родит разом».
«Или вовсе не родит», — мысленно закончила Десси, раздеваясь до исподней рубашки. Она ставила на то, что Аниса не родит вовсе. Если и были у нее какие-то силы, она их израсходовала, пока лезла на стенку от схваток.
— Покажи руки! — попросила Гнешка.
И, приложив Дессину ладонь к своей, решила:
— Пальцы длиннее. Тебе гостя принимать.
Она не сказала «ребенка» — они трое уже переступили ту границу, за которой каждое лишнее слово может выйти боком.
Между тем охотнички развели костер и поджарили грибы на прутиках. Спускаться к воде по темноте они не решились — пришлось ограничиться мутным осадком со дна фляг.
Сайнем начал догадываться, что об этом походе не сложат песен. Он ведь давным-давно, еще на Острове, поклялся себе, что больше никто его не обманет. И вот на тебе — доверил свою драгоценную персону малолетке-авантюристу, у которого на лбу крупными буквами написано, что он за хорошее приключение отца родного продаст! Поистине, от любопытства кошка сдохла!
Сказать, что волшебник побаивался ночевки, означало недооценить его воображение. Он был просто в ужасе. Как выбираться из леса, он и понятия не имел, а в то, что их смогут разыскать, не верил. Не успеют. Если грянут настоящие холода, они тут и дня не протянут. Но коль скоро он волей-неволей оказался за главного, пришлось держать лицо.
Он собирался уже отправить Рейнхарда за порцией хвороста и спать, но тут горе-проводник притих и поднял палец вверх:
— Слышите! Идет кто-то!
Кто-то действительно шел, но, кажется, не по земле, а по воде — со дна оврага доносилось тихое и жутковатое «шлеп-шлеп». Что поделаешь? Наскоро раскидали костер и поползли поглядеть.
По реке поднимался косяк рыбы. Подойдя к водопадику, рыба била хвостом, подпрыгивала, сверкнув в слабых лучах месяца, и шлепалась в маленькую заводь над водопадом. Сайнем в рыбьих повадках не разбирался, но и ему такое зрелище показалось странным — вроде как не ко времени. Он хотел спросить у Рейнхарда, но тот снова среагировал быстрее — толкнул волшебника локтем в бок, приложил палец к губам и показал.
Сначала Сайнему почудилось, что это всего лишь тень от куста. Но потом тень двинулась, и он наконец разглядел: по дну оврага неслышно ступал огромный черный медведь. Был он ростом с добрую лошадь, с необычно длинными лапами и удлиненной мордой. Сайнем таких никогда прежде не видел, ни в Королевстве, ни в чужанских горах. И от этого стало еще жутче.
Гнешка придерживала пуповину — ждала последней схватки, чтобы принять послед. Но родильница вдруг замычала, рванулась и едва не вскочила на ноги.
— Почему она не кричит? — внятно выговорила Аниса и повторила, срывая голос: — Почему она не кричит?
Тут Десси разом все решила. Она схватила Анису за плечи, тряхнула и тихо сказала:
— Молчи. Хочешь дочку живой увидеть, молчи и сиди. Я все улажу.
Та всхлипнула, но подчинилась. Гнешка завернула девочку в чистое полотенце и положила на лавку.
На крыльце баньки маялся Хок. Увидев Десси, он ухватил ее за запястье и, заглядывая в глаза, жадно спросил:
— Ну, кто?
Чуть в сторонке, на завалинке, Десси увидела Радку. Притопала пролаза. Впрочем, сейчас было не до нее.
— У тебя мертвая внучка, кузнец, — ответила шеламка.
— Как?
— А ты что думал? — жестко сказала Десси. — Думал, твоя воля все переможет? Так ведь нет же.
Хок молчал.
— Слушай, кузнец, — продолжала она. — Ты Шелам рассердил, но это ты, не Аниса, не девочка. Стало быть, и спрос будет с тебя. Угомонишься, Шелам ребенка вернет.
— Так ли? — тихо спросил Хок.
— Так. И другие внуки у тебя будут. Только ты никогда и словом не обмолвишься о том, что нынче ночью было, и на девочку никогда косо не взглянешь. Сможешь? Не побоишься?
Хок молчал, стиснув зубы. Десси знала, что он боится лесного колдовства, но страх перед гибелью семьи был сильнее.
— А что не смочь-то? — сказал он наконец. — Небось знаем, где живем.
— Ладно, — и Десси поманила Радку: — А теперь ты, шлендра, беги сюда!
Древние мудрецы учили, что лучшим военачальником следует считать того, кто победил, сумев избежать боя. Для того чтобы достичь такого совершенства, полководец должен был научиться различать девять типов земель, и главное, сразу распознавать с первого взгляда Смертельную Землю. Смертельной Землей называли такое место, где ты должен немедленно вступить в бой или погибнуть.
Берег безымянной лесной реки не был Смертельной Землей для Сайнема и Рейнхарда. Им нечего было делить с медведем, их пути не пересекались. Самым разумным для них было бы тихо отползти назад, спрятаться в кустах и мирно спать до утра. Но они остались. Дело в том, что Сайнем лишь самому себе казался мудрым и равнодушным. На самом деле он, как и Рейнхард, был невежественным и любопытным.
Медведь нюхал воду, потом точным движением лапы подсекал рыбину и с урчанием пожирал. Немного погодя он спустился ниже и встал над водопадом. Шлепнул рыбий хвост, щелкнули зубы, и прыгунья разом оказалась в медвежьей пасти. Удачливый ловец побрел к берегу, но вдруг поднял морду и так и замер по колено в воде. И не зря. Из кустов на склоне оврага вынырнул второй медведь.
Вихляя задом и порыкивая, он приближался к ловцу. Тот предостерегающе поднял лапу. Пришелец выгнул шею, показал зубы и вдруг вцепился в хвост рыбины, все еще торчащей из зубов рыбака. Рычание, удар, и вот уже два косматых зверя, сцепившись, бьются в темном потоке.
— Повтори еще раз! — попросил Карстен.
Радка покорно еще раз пересказала ему Дессины слова.
— Дрянь, — процедил сквозь зубы маркграф ди Луна. — Дрянь рыжая, что она с нами делает! Ладно, сиди здесь, я пошел.
— Можно я с тобой?
Карстен глянул на нее с немым изумлением.
— Вся семейка блажная! — сказал он. — Сиди здесь, жги огонь, чтобы я вернуться мог.
Тихо, стараясь никого не разбудить, он спустился в конюшню, вывел серого мерина, запряг его в телегу, затем, так же крадучись, отправился вниз в семейный склеп.
Ломом он отвалил крышку от саркофага Энвер, завернул мертвую графиню в плащ, произнес краткую молитву Солнцу, ухватил тело в охапку и понес на телегу.
Рыбак, навалившись на своего противника, пригибал его все ближе к воде. Тот рычал, мычал и мотал башкой, беспомощно шлепая лапами по дну. Утопить его, конечно, не утопят, но если холодная вода попадет в чуткие медвежьи уши…
И вдруг — Сайнем потер глаза — словно темное облако сгустилось на месте побежденного медведя, и мгновенье спустя это был уже не медведь, а кабан. Огромный матерый секач, клыки которого буравили брюхо второго медведя. Тот взревел, замолотил лапами, но внезапно рев превратился в отчаянный крик, и горе-охотники едва не поседели.
На клыках у кабана болтался уже не медведь, а человек. На последнем издыхании он еще пытался ударить свина длинным изогнутым кинжалом, но тут же обмяк и повис тряпкой. Секач сбросил его на землю и пырнул еще раз, удовлетворенно похрюкивая.
У самой кромки леса Карстен оглянулся. На галерее замка горели три зеленых факела, оставшиеся от старых запасов.
«Опять всю округу перепугаем, — подумал молодой граф. — Судьба наша такая».
Честно говоря, он побаивался мертвой тетки. Но та лежала тихо и не собиралась оживать. Серый мирно трусил по знакомой лесной дороге, и Карстен перевел дыхание. Он даже начал мурлыкать что-то под нос, оглянулся, чтобы еще раз посмотреть на зажженный Радкой огонь, но тут же дал петуха и сбился. Огромный язык бледного пламени двигался по лесу в полусотне шагов от него. Двигался наискось, понемногу приближаясь к дороге.
Карстен хлестнул лошадь, молясь, чтобы не отлетело колесо. Бледный огонь с каждым шагом менялся, обретая все большее сходство с человеческим силуэтом, только вот ростом этот человек был с трех обычных.
Рукоятью кнута Карстен нарисовал в воздухе солнечный знак. Преследователь помедлил, взял в сторону, будто огибая невидимое препятствие, затем снова зашагал следом за Карстеном и его поклажей.
— Нет, — сказал Рейнхард.
Он вскочил на ноги, сжимая в руках чужанское копьецо, и прежде, чем Сайнем успел хотя бы звук издать, швырнул свое орудие прямо в бок ликующему секачу. Попал. Но, похоже, только поцарапал шкуру. Кабан взвизгнул, бросил свою жертву, и тут же зашуршали камешки на склоне. Разгневанный секач был готов принять новый бой.
Сайнем в панике скатился вниз, к бывшему костру, выхватил из заплечного мешка очередную «штучку», кинул ее в самый жар и, обжигая пальцы, принялся наваливать сверху тлеющие угли, раздувая пламя. Рейнхард, перепуганный собственным поступком, просто прижался к стволу сосны и глядел во все глаза.
Когда разгневанный хряк уже почти одолел подъем, Сайнем наконец услышал знакомое потрескивание. Он выхватил «штучку» из огня и с размаху швырнул ее вниз, на склон. Ракета, начиненная «солнечным огнем», вспыхнула в полете и взорвалась с оглушительным треском. Упав на землю, она еще некоторое время крутилась, шипя и выбрасывая во все стороны снопы пламени. Когда наконец все стихло, Сайнем осторожно подошел к обрыву и заглянул вниз. Там никого не было. Только река и лес.
Наконец за поворотом открылся маленький, окруженный елями омут. Карстен оглянулся и натянул поводья. Светящегося провожатого нигде не было видно.
Страшнее всего было спустить ногу на землю. Как ни смешно, но телега, сделанная человеческими руками, казалась ему островом в темном море леса. И все же он смог. Спрыгнул на мокрую листву, отдавая себя во власть всем силам Шелама.
Он снял с телеги завернутое в плащ тело Энвер, в последний раз увидел безмятежное восковое лицо, хотел что-то сказать на прощание, но ничего не придумал и просто опустил девушку в воду. Она исчезла мгновенно — видимо, у самого берега уже было глубоко. И тут же в уши Карстену ударил странный, тягучий звук, будто в глубине леса вздохнул раненый великан. Мерин всхрапнул и попытался встать на дыбы.
Одним прыжком Карстен очутился в телеге и хлестнул Серого, торопясь убраться с этого места. Потом он вдруг сообразил, что происходит, и расхохотался. Бросив поводья и положившись на волю Серого, он сполз на дно телеги, зарылся в сено и лежал, тихо постанывая от смеха. То, что его напугало, было всего лишь утренним ветром.
Ребенок на коленях у Десси со стоном втянул в себя воздух, недоверчиво хныкнул и только потом, сжимая кулачки и багровея от натуги, заорал в полный голос.
— Здравствуй, Энвер, — шепнула Дионисия на ухо девочке.
К утру и правда резко похолодало. Сайнем с Рейнхардом, плюнув на всю лесную нечисть, развели огромный костер и устроили настоящий шабаш, прыгая вокруг огня и распевая непристойные песни.
На рассвете охотники пошли вниз по течению реки и к полудню выбрались на дорогу как раз у того моста, где Сайнем видел русалку. На сей раз он предпочел не заглядывать в воду.
Вышли они вовремя. На траве лежала изморозь, а с неба начала сыпаться снежная крупка.
— Теперь найдешь дорогу? — спросил Сайнем. Рейнхард откашлялся:
— Ты прости. Я знаю, не надо было… Но он убивал человека на моей земле на моих глазах.
— Ладно. Только давай не будем об этом болтать в замке.
— А ты его здорово!
— Угу, — согласился Сайнем. — Мне тоже понравилось. А кто это был?
— Кто-то.
Сайнем ожидал, что в замке будет переполох, а оказалось, что их исчезновение едва ли вообще заметили. Ну пошли на охоту, ну заночевали в лесу, ну не принесли ничего — обычное дело. Мильда поворчала на Рейнхарда, напоила гуляк горячим вином, взбила им перины. Хозяин замка с графинечкой даже не показались. Спят, видите ли.
«А ночью чем занимались? — спросил себя волшебник. — Ну и нравы в этой провинции!!!»
— Повелитель Халдон, вас с утра какой-то парень из деревни дожидается, — доложил Сайнему дежурный.
— Пусть еще подождет! — буркнул Белый Маг. — Отосплюсь, тогда…
Внизу, выслушав ответ чужанина, «парень из деревни» кивнул головой и вновь прислонился к стене. Пальцы его левой руки привычно поглаживали ветвистый шрам от ожога на щеке.
Кроме того, если поскрести кое-какие ДОБРЫЕ свойства кое-каких людей, то и в этом случае частенько вылезает наружу все тот же страх…
— Так что никакая она не графиня — блазнь, морок, оборотниха. Надоело небось в курной избе жить, захотелось на золоте почивать, с серебряного ножика кушать, вот и застит всем глаза…
— Чем докажешь? — спросил Сайнем.
— А что мне доказывать! — вскинул голову Кали. — Спуститесь, ваша милость, в склеп под замком, да сами поглядите. Двадцать лет уже с лишком, как ваша Энвер там спит.
— Хорошо. А тебе-то что за печаль? Зачем пришел?
Парень как-то уж слишком поспешно ответил:
— Повздорили мы с ней маленько — так она вон меня как пометила. Все лицо изуродовала. Разве ж это по-людски? Да и кроме того, думал, наградите, может, чем за правду-то…
— Может, и награжу, — задумчиво сказал Сайнем. — Если не врешь. Завтра на рассвете приходи — видно будет.
В склеп он, разумеется, побежал тут же. Нашел гробницу, увидел рядом лом, мимолетно удивился, отвалил крышку и с ужасом уставился в гулкую пустоту. Потом долго отсиживался в своей комнате. Бродил туда-сюда, грыз ногти, думал, как будет брать поганую мертвячку. Решил, что разумнее всего будет перебраться сегодня же спать к своим солдатам: и он их защитит, если девка упырицей окажется, и они его прикроют в случае чего.
Но прежде чем спускаться вниз, Сайнем свернул на боковой ход — давно уже хотел посмотреть, как сейчас созвездия над горизонтом стоят, а то в этих шеламских болотах забудешь, какой нынче день. Однако снаружи бушевала настоящая метель — темно, хоть глаз коли, холодный ветер и снег крупными хлопьями. Сайнем поспешил уйти. И еще спускаясь по лестнице, увидел дрожащую полоску света под дверью кухни. Подошел, тихонько толкнул дверь. Не стоило, конечно, этого делать — но прятаться по углам, пока проклятая мертвячка готовит очередную пагубу, было выше Сайнемовых сил.
Мертвячка негромко пела. Что-то там про ветерочки, которые дуют с ночки. Пела и раскатывала тесто. На ней сейчас было не графское платье, а старая беленая рубаха и темная юбка. Сайнем заметил еще белые завязки передника и по-бабьему повязанный платок. В огромной печи гудел огонь. Когда Сайнем заглянул в дверь, она замерла на секунду, потом не торопясь положила скалку, разгладила тонкую лепешку кончиками пальцев и только потом неторопливо обернулась.
Сайнем откашлялся.
Ее глаза в здешнем полумраке казались совсем темными. Будто стекло на бутылках с дорогим вином.
— Ручки не натрудите, графиня? — спросил Белый Маг.
— До сих пор не натруживала, — отвечала она как ни в чем не бывало.
— Даже когда мародерствовала в склепе?
— Так ты и об этом знаешь?
— Знаю. Где настоящая Энвер?
Вместо ответа она отвернулась, взяла блюдо с остатками жаркого и стала мелко крошить мясо тяжелым ножом.
— Где тело Энвер? — повторил Сайнем.
— А разве ты не думаешь, что тело Энвер — это я?
— Была такая мысль, — согласился волшебник. — Но покойники не пекут пирогов по ночам. Ни один мертвяк не подошел бы близко ни к огню, ни к железному ножу. Я могу заставить тебя пожевать чеснок, но мне кажется, что это излишне. Так где Энвер?
— Энвер похоронена в лесу, — отвечала она наконец. — В Шеламе. Я не хочу сейчас говорить почему. Это очень старая история, и большей половины ее я, к сожалению, не знаю. Но это не имеет отношения ни к тебе, ни ко мне.
— Может быть. Но, согласись, мне важно знать, что делает в моем замке шеламка, выдающая себя за его покойную хозяйку.
Лже-Энвер стремительно обернулась, не сумев скрыть изумления:
— Так тебе и это известно?! Кто-то тебе многое рассказал!
— Моя внешность обычно располагает людей к откровенности, — с готовностью согласился Сайнем.
— И что же ты собираешься делать? — Теперь она не смогла скрыть страха.
Сайнем пожал плечами:
— Я в сложном положении. Либо ты заворожила Карстена с Рейнхардом, либо они помогают тебе сознательно. В том и в другом случае мне будет трудно тебя выгнать. Трудно, но возможно. В конце концов, сила и закон на моей стороне. И сердце мне подсказывает, что от тебя нужно избавиться, и как можно быстрей. Однажды ты чуть меня не обманула, а это опасно. Однажды ты предала самое святое — свет животворящего Солнца ради темной власти. Я не знаю, как человек может решиться на такое. Я не понимаю тебя. Так зачем мне держать тебя рядом с собой?
— Ловко, — со вздохом согласилась ведьма.
— Но прежде чем принять решение, я хочу попытаться понять. Чем больше знаешь о противнике, тем лучше. Поэтому поведай-ка мне правду, голубка. И если твой рассказ меня успокоит, я не стану поднимать шума.
— Правду о чем?
— Как и почему ты отвернулась от Солнца. Как и почему продалась Тьме. Как и почему попала сюда. И помни, что я очень недоверчив. Если я хоть на мгновение усомнюсь в твоей искренности — я не буду рисковать.
Она совсем сникла:
— Хорошо, только дай уж я сначала с пирогами закончу, пока тесто подсыхать не начало.
— Валяй, — разрешил Сайнем.
Он еще и сам не знал, будет ли обманывать шеламку. То есть обмануть ее, конечно, придется — тут уж или он ее, или она его. Но в какой именно момент ее будет ловчее всего схватить за хвост? Послушаем, подумаем. Когда человек врет, он обычно проговаривается о таком, о чем в жизни не сказал бы, попытайся он говорить правду.
Ведьма завернула у теста края, уложила на середину порезанное жаркое, добавила несколько ложек моченой брусники из горшка, перед тем аккуратно сцедив воду, защипала тесто. Разбила яйцо, поймала половинкой скорлупки желток, обмазала пироги. Выгребла угли, лопатой выложила пироги на раскаленный под печи, закрыла заслонку. Убрала со стола, отряхнула от муки руки и фартук и уселась на стоящий у окна резной сундук. Сайнем заметил, что на ногах у нее бархатные графские туфельки с бронзовыми застежками. Сам он устроился на скамье у стола.
— Ладно, я слушаю. — И он улыбнулся шеламке самым любезным образом.
Она поежилась, влезла на сундук с ногами, прижалась спиной к заколоченному окну и начала рассказывать, стараясь не смотреть на Сайнема, слушая негромкий рокот подступившей к замку снежной бури.
— Он был очень веселый…
Он был очень веселый. Самое первое трепло по всему Пришеламью. Столько всяких баек знал — казалось, на всю ночь до рассвета хватит. И добрый. То есть не добрый, конечно, но ласковый ко всем. А на самом деле — душа-потемки. Да шеламскому колдуну по-другому и нельзя. От него того все и ждут, чтобы все как у людей и в то же время все по-иному. Ты уж понимай как знаешь. Просил правду, так и кушай ее теперь, с чем хошь. Моя правда путаная выходит.
Ну вот. А колдун он был очень сильный. Наконечники стрел, ладонью не касаясь, вынимал — сама видела. Так и идет стрела сквозь мясо прямо за ладонью, как телок за матерью. Мягко идет, по старому ходу, и боли никакой. Ожог у девчонки махонькой — пузырину во всю ладонь — залечил, просто дунул на него, и все. Ну ты понимаешь, как к нему бабы липли. Ну и лес, понятно, знал как никто. Это уж опять же положено. Всегда говорил сразу, где чужан искать, и хоть бы раз ошибся. Словом, цены ему не было.
Так я и говорю, что бабы к нему липли. Он и не отказывался — с чего? Своей жены у него не было, да и быть не могло. А мужик, будь он хоть сто раз колдун, по-другому жить не может. Ну и конечно, если в крепостях и ворчали про его гульбу, так по-тихому и не при нем. Потому что от бабы не убудет, а его, если пальцем тронешь, так тебе же твои же соседи так накостыляют, что до смерти будешь свою жадность вспоминать. Там все знали, скольких Клайм от смерти спас, ну и помалкивали, если что.
Ну а мне ж любопытно! Куда все, туда и я. Стала перед ним хвостом крутить. Он, конечно, поначалу юлил: чужая жена — одно, а единственная десятникова дочка — совсем другое дело выходит. Но я очень старалась. Ну и слюбились потихоньку.
Сейчас-то я уже знаю, как он меня берег. Хочешь верь, хочешь нет, но про наши с ним гулянки никто не знал. Ну а тогда я думала, что он нарочно меня на людях сторонится — и дулась, конечно. Что взять — дура молодая! Ну и скучала сильно — он к нам редко захаживал.
Ну так вот, однажды я услыхала, что он неподалеку, в соседней крепости, собирается с тамошними ребятами большую чужанскую банду ловить. Ты уж не обижайся, но сам знаешь — жизнь наша такая. Если кто с гор к нам с добром приходит, то мы со всем уважением. Ну а грабителям — и вашим, и нашим — спуску не даем. Справедливо ведь? Вот то-то. Ладно, значит, услыхала я, что до моего любезного почти что рукой подать. Нашла какую-то оказию — и полетела туда. А он вроде как мне не очень рад был. Ну и разругались вдрызг. Это дело вечером было, ему уезжать уже пора, все собрались. Он мне сунул платок — вытри, мол, сопли и убирайся утром, откуда пришла. А сам на коня. Платок, кстати, чужой рукой вышит был, но это я уже потом поняла, когда неважно стало.
В общем, уехали. А еще до рассвета его привезли. С чужанским копьем в горле. Видать, силач был чужанин — крепко вошло, сквозь горло, сквозь позвонки — кончик со спины вышел. А он не умирает. Как же ему умереть, если он Силу еще не отдал! Так уж им, колдунам, положено… Древко они, конечно, обломали, а вытянуть совсем копье боятся. За него потянешь, тут он Силу-то тебе и передаст. Устал уже небось мучиться. Это все разом сообразили и — разошлись. Ну знаешь, как бывает. Вроде все тут стоят, а вроде, и нет никого. Подойти не решаются. Ну и… Ладно, что дальше было, сам догадаешься…
Дальше все просто. Недели с того дня не прошло, как заявились к нам в крепость другие колдуны. Мы, говорят, друзья Клайма и хотим поговорить с его вдовой. Представляешь? Отец ни сном ни духом, а тут ему такое разом выдали. Ох, что дальше было… Помело он об меня обломал, потом за кочергу взялся, тогда уж удержали. — Она тихонько засмеялась. — Так ли, иначе, а что сделано, то сделано. Пришлось мне на место Клайма вставать. То есть не пришлось, никто меня не принуждал к тому, я сама согласна была. Ну довольно, все я тебе уже рассказала. Чего не сказала, сам додумывай…
Ведьма соскочила на пол, открыла заслонку, полезла проверять свои пироги. Пахло весьма возбуждающе, и Сайнем поймал себя на детском желании стащить один.
— Что ты будешь делать? — спросила шеламка, по своему обыкновению не оборачиваясь.
Волшебник усмехнулся:
— Подумать надо. Я тебе утром скажу.
Ночью во сне он все-таки перерезал шеламке горло. Из раны потекла серебряная кровь и сожгла ему пальцы.
Утро началось с топота по лестницам, криков, хлопанья дверей и… холода. Сайнем едва не застонал, выбираясь из-под перины. Ну вот, началось! Опять это проклятое время, когда, сколько с вечера ни топи, к утру все вымерзает. С горем пополам он оделся и пошел вниз — согреться и узнать, из-за чего сегодня шум.
На кухне сидел очередной насмерть перепуганный поселянин и, переводя дыхание, жаловался ведьме:
— Морозы в Забродье! Вышли из леса. Двое. Я на реке в проруби рыбу ловил — как увидел, сразу сюда. Не заметили.
— Ясно. — Шеламка хлопнула в ладоши. — Карс, прикажи, чтоб мне оседлали лошадь.
— Двух лошадей, — поправил Сайнем, входя. — Я от вас не отстану, домэнэ.
Она поморщилась, но кивнула:
— Хорошо, двух.
Взяла со стола кухонный нож, примерилась и разом распорола от колен и до подола верхнюю юбку роскошного графского платья. Потом подошла к печи, опустилась на колени и вдруг сунула обе руки в самый жар. Огонь заметался и погас.
Забродье, как легко можно было догадаться, расположилось за рекой (вернее, за бродом) на невысоком холме, куда от моста вела высокая насыпная дорога, по обеим сторонам которой лежали покрытые снегом заливные луга.
Деревня вымерла — ни людей, ни скотины во дворах. Двери, ставни — все заперто. Даже дым из труб не шел; только из одной-двух поднимались какие-то слабые бледные волоконца.
Ведьма вдруг натянула поводья. Оглянулась и сразу догадалась, что пришло на ум Сайнему.
— Схоронились, — шепотом объяснила она. — И нам пора. Вон там, у леса — гляди!
Сайнем глянул. Рядом с лесом и в самом деле можно было разобрать, — будто бы два прозрачных столба. Просто воздух чуть-чуть зыблется и отражает солнце, как речная вода. Шеламка кивнула, соскользнула с седла, упала наземь и покатилась с дороги в щедро засыпанную снегом придорожную канаву. Сайнем все еще ничего не понимал, но повторил все в точности — на всякий случай. Разумеется, подлый снег тут же набился и за воротник, и за манжеты рукавов, запорошил волосы и брови, а так как морозец сегодня с утра был неслабый, настроение мгновенно испортилось. Сайнем поднял голову и тут же увидал, что столбы теперь стоят значительно ближе — как будто перелетели через всю деревню к самой околице.
Шеламка подползла к нему совсем близко и зашептала прямо на ухо:
— Они тепла ищут. Если до тебя дотронутся, разом все тепло высосут. Попробуем их сейчас на наших лошадей приманить, а сами со спины зайдем…
Сайнем хотел спросить, где у этих столбов спина, и самое главное, что они будут делать после того, как «зайдут со спины», но тут лошади решили внести свою лепту в человеческие планы — отчаянно заржав, понеслись прочь. Столбы, похоже, не любили быстро бегать или учуяли, что тут есть еще два источника тепла. Так или иначе, Сайнема обдала вдруг волна холодного воздуха, хлесткая, словно пощечина, и он сразу понял, что рядом с Морозами человеку делать нечего, и побежал — вернее, поплыл по колени в обжигающем белом крошеве.
И вдруг — новый удар холода по лицу. Он не мог видеть преследователей, но, кажется, они загоняли его, как пара волков. Волшебнику казалось, что узкая полоска луга вдруг растянулась, превратилась в бесконечное белое поле, на котором он в одиночестве вынужден бороться со смертным холодом. Отправляясь сюда, он по своему обыкновению рассчитывал «что-нибудь придумать», но сейчас понял, что ему попросту не хватит времени. Он должен был просто убегать, чтобы спасти свою жизнь, но кому и когда удавалось убежать от Этого? Как все и всегда, он оказался не готов к такому поединку. Его не предупредили. Зажмурив глаза, Сайнем нырнул в снег и сразу почувствовал, что «тот», нездешний, холод отступает. Он полз ничком, пока хватало дыхания, наконец холод и боль в груди стали невыносимы. Он решился поднять голову и разглядел прямо перед собой уже знакомое зловещее мерцание.
— Замри! — крикнула ведьма.
Сайнем увидел, как в лицо ему летит клок бурого огня. Столб взорвался, плеснув в небеса радужным фонтаном. Ведьма уронила руки, потом упала на колени. Второй столб прыжками приближался к ней.
— Сзади! — крикнул Сайнем, но ведьма не шевелилась.
Волшебник бросился наперерез столбу, заплясал на самой границе смертного холода, поддразнивая, отвлекая, уводя. И снова многоцветный всполох, негромкий хлопок, и Сайнем вдруг почувствовал странную тянущую боль в груди. Смерть уходила, таяла, просачивалась в какие-то щели между мирами. Когда-нибудь она вернется. Может быть, очень скоро. Но теперь она ушла. Не здесь, не сейчас…
Однако тут веселые игры!
Волшебник отряхнулся от снега, вновь почувствовал, как дерет горло при каждом вздохе, как ноют замерзшие пальцы, как липнет к телу промокшая одежда. И вдруг замер. По полю прочь от дороги резво катились четыре мохнатых шара, сверкавшие десятками темных, лишенных век глаз. Шары докатились до леса и исчезли между деревьями. Сайнема передернуло.
— Это еще что за гадость? — сурово спросил он у ведьмы.
— Детки их, — ответила она с безмятежной улыбкой. — Морозы-то они Морозы, но без тепла им не расплодиться. Вот и выходят зимой к людям.
— Что ж ты мне раньше не сказала?! — проворчал Сайнем. — Я бы их ракетами закидал.
Поскольку оба они промерзли до костей и выбились из сил, то решено было никуда больше в тот день не ездить. Спасителей деревни приютили благодарные обыватели. Лошадей выловили, накрыли шубами и долго вываживали по двору, а шеламку и Сайнема посадили в самой богатой избе на почетные места, навыставляли на стол всевозможных яств да поставили пару кувшинов весьма чистой и забористой браги. Ведьма без всякого жеманства выпила свою кружку, но потом сразу сбежала на полати и там лежала молчком, пока Сайнема потчевали и уважительно расспрашивали о чужанском житье-бытье. Поднимая голову, он видел ее блестящие глаза, бледный лоб и завитки влажных темно-рыжих волос.
Наутро оказалось, что лошади все же сорвали дыхалку и лучше им еще денек постоять в стойлах. Ведьма как ни в чем не бывало заявила, что это не беда, она и Халдон прекрасно доберутся до замка на своих двоих. Тут через лес рукой подать.
Хоть Сайнем и дал себе зарок, что больше в лес не сунется, но спорить было глупо. Нашел с кем спорить и о чем! Ругнулся про себя и согласился.
Они шли по краю замерзшего болота, на каждом шагу ломая подошвами хрусткую, заиндевевшую желтую траву. Крошечные кристаллики льда на травинках отражали солнце, слепили глаза.
Вдруг шеламка резко остановилась и обернулась.
— Дай-ка мне твой меч! — потребовала она, переводя дыхание.
Сайнем невольно поежился. Сначала завела, теперь к острым предметам тянется.
— Дай, не бойся! — засмеялась ведьма. — Хочу тебе кое-что объяснить.
Сайнем пожал плечами, отстегнул ножны и протянул ей. В конце концов, меч у него скорей для красоты, чем для настоящего поединка…
— Вжих! — Опасное украшение вдруг само собой крутанулось в руке хозяина.
Тот от неожиданности не удержал — меч вместе с ножнами отлетел на пару шагов и зарылся в снег. Шеламка так и стояла столбом — никаких тебе пришептываний или размахиваний руками. Что за притча? На всякий случай он глянул магическим зрением. Ничего.
— Попробуй еще раз! — приказала она.
Сайнем попробовал. Ему действительно стало интересно.
Тот же результат. Снова сильный и какой-то даже отчаянный рывок, снова меч ныряет в снег. Ведьма подошла к нему поближе, протянула руку, и меч со свистом заскользил по снегу прочь, как будто убегал от женской ладони.
Шеламка ласково улыбнулась волшебнику:
— Он меня боится. И я его. Мы разные. Я ни одно оружие в руки взять не могу. Так что не бойся — даже если захочу тебя убить, придется полотенцем душить или горшки об голову разбивать. А уж тут ты меня враз одолеешь. Теперь ударь меня. Плашмя.
Сайнем послушно занес меч, ударил и остановил лезвие в половине ладони от шеи ведьмы. Сам. На сей раз клинок слушался беспрекословно и готов был снести бедовую ведьмачью голову разом и напрочь. Волшебник упрямо покачал головой. На такой мякине нас не проведешь.
— Зачем тебе оружие, если ты сама себе оружие?
— Это ты про огонь? Так он только против колдовства. Над живыми у меня власти нет. Я вчера попала в тебя ненароком, когда в Мороза целила. Ты почуял?
— Пошли, — вместо ответа велел Сайнем.
Она пожала плечами, повернулась к нему спиной и зашагала дальше.
Сайнем ей не поверил. Ни на мгновенье. Такого просто не может быть. Особенно если вспомнить, с каким энтузиазмом охотятся на колдунов Солнечные Маги. Если поверить, что противники настолько беззащитны — это же смех получается. Все равно что охота за хромым зайцем. За что тогда лесу душу продавали? Белиберда! Обман! Хотя обманывать так глупо — кто же поверит?! Правда, что с недалекой поселянки взять? Жаль, посоветоваться не с кем. А и было бы с кем — ведь советчику тоже верить придется!
Однако в одном шеламка не солгала — вскоре Сайнем увидел над лесом гордый донжон Сломанного Клыка и вздохнул с облегчением.
Дома оказалось, что парень-доносчик в замке почти прижился. Приходил и вчера, и сегодня, терпеливо ожидал возвращения командира. Он и сейчас сидел на общей кухне, а бдительная Мильда то и дело заглядывала в дверь — не собирается ли гость под шумок чего стянуть.
Сайнем помрачнел — придется что-то решать сейчас же, а он еще сам толком не разобрался. Поразмыслив, позвал одного из своих людей и велел:
— Спустись-ка вниз да спроси потихоньку у маркграфской няньки — парень этот из здешних или нет?
Тот вернулся почти сразу же:
— Говорит, прежде никогда его здесь не видели.
Сайнем отвернулся к окну. Ясно одно — речь идет о безопасности замка, отряда и его собственной. А он понятия не имеет, что делать. Проклятье! И как это ему повезло здесь оказаться?!
— Ты вот что, — сказал он наконец, молясь про себя, чтобы ординарец не стал переспрашивать. — Там рядом со склепом еще один подвал есть. Пустой. Туда чужака и запрем. Нечего ему у нас вынюхивать.
Хозяева замка отнеслись к появлению в подвале пленника на удивление равнодушно. Мильда без особого ворчания взялась его кормить, а Карстен с Рейнхардом не стали задавать лишних вопросов. Сам пленник, разумеется, покричал, повозмущался, обещал дойти до самого Армеда с жалобами на самоуправство чужанского командира, чем окончательно утвердил Сайнема в принятом решении. И шума меньше, да и шеламка была все же сильным противником, и не мешало для начала сдать ей одну фигуру. Пусть вообразит, что победа у нее уже в кармане, — меньше козней будет строить.
Хотя, по правде говоря, следующая история с Сайнемом приключилась вовсе не из-за шеламки.
К тому времени чужане уже совсем освоились в замке и деревнях. Зима им тоже оказалась не в диковинку. Из ивовых прутьев и обрезков кожи они быстро смастерили снегоступы и по-прежнему проводили дни на охоте.
Как только стало ясно, что снег лег всерьез и надолго, в деревнях начали резать скотину: свиней, овец, молодых бычков. Как и было заведено, одну пятую часть всего мяса отдавали в замок. По всем чердакам и клетям сушились теперь растянутые на деревянных рамах шкуры и кожи. Под коптильню в замке была приспособлена огромная печь в казарме — вешала висели прямо внутри печи, а скошенная вытяжка хорошо нагревала воздух. Труба от коптильни шла наверх, согревая одну из стен Зала Арфистки и графские спальни, но запахи коптящегося мяса проникали всюду, пропитывали одежду и волосы, уплывали через окна и двери далеко по реке и в лес.
И вот однажды утром в источавшем соблазнительные ароматы замке появился гость. Он прошел по мосту, стуча по деревянному настилу когтями, одним движением отпер дверь, и выбежавшая ему навстречу шеламка без церемоний растолкала по углам оторопевших чужан, опустилась перед гостем на колени и склонила голову. Гость вежливо обнюхал ее, осторожно коснулся плеча когтистой мохнатой лапой, поднял на ноги и приветственно фыркнул ей в лицо.
— Откуда нам такая честь? — тихо спросила Десси.
У пришельца было тело человека и голова росомахи, из штанин и рукавов высовывались мохнатые росомашьи лапы. Зато голос был человеческий: низкий, хриплый, но вполне внятный.
— Я послан Великим Медведем, Хозяином Нижнего Леса, — пророкотал Человек-Росомаха. — Он говорит так: «Один из ваших людей ранил копьем моего сына. Пусть он не побоится и придет ко мне вместе с копьем. Я жду».
Все замерли. Сайнем быстро осмотрелся. Увидел хмурое лицо ведьмы, побледневшего Рейнхарда, опешивших чужан и решительно шагнул вперед.
— Тебе нужен я, — громко сказал он. — Погоди немного, я соберусь.
Его никто не остановил, никто не сказал ни слова. Все были слишком поражены происходящим. Только Рейнхард тревожно глянул на Сайнема, и тот, опасаясь новых мальчишеских выходок, тут же послал парня за достопамятным копьем.
Затем волшебник, повинуясь приказу Человека-Зверя, вывел из конюшни лошадь и уселся в седло. Лесной посланник схватил лошадь под уздцы. Та храпнула, но беситься не стала. Так, чинно и спокойно, они выехали по мосту из замка. В Шелам.
Было до тошноты страшно и почти так же интересно. С широкой дороги они свернули на узкую, потом — на тропу. Вокруг лежали девственно-гладкие снежные ковры, пересекаемые лишь заячьими и сорочьими следами да еще едва заметной рябью от упавшего с ветвей снега. Собачьих следов видно не было.
Тропа меж тем была торная, но какая-то путаная. Вначале она вилась по старому ельнику, где даже зимой стоял зеленый сумрак. Поворот, еще поворот, и вот Сайнем уже потерял представление о том, где они сейчас. Он мог видеть дорогу едва ли на сотню шагов вперед. Вскоре ему уже казалось, что в этом и заключается наказание лесного хозяина, что они так и будут кружить по лесу час за часом, год за годом, век за веком.
Однако ельник кончился. Тропа вывела на болото, поросшее крошечными узловатыми соснами и кривыми березами. (Кто ее все же натоптал, эту тропу?!) Сайнем заметил, что местность постепенно повышается и как будто становится суше. Но деревца по-прежнему попадались только маленькие и чахлые. По сторонам от тропы Сайнем все чаще видел огромные, темные, засыпанные снегом валуны. Он даже негромко присвистнул от удивления. Местность казалась ему знакомой, он предположил бы, что они путешествуют сейчас где-то в предгориях Чужанских гор, если бы не та милая мелочь, что горы и Купель разделяли без малого две недели пути.
Камней становилось все больше, и вскоре впереди замаячили настоящие скалы. Перед ними лежала темная гладь замерзшего озера. Ветры сдули с ледяного зеркала почти весь снег, и теперь оно чернело, как будто брошенная здесь в незапамятные времена великанская секира.
На берегу озера Человек-Росомаха наконец остановился, приказал Сайнему спешиться и следовать за ним. Волшебник подчинился, и Человек-Росомаха, не раздумывая, ступил на ледяную поверхность озера. Сайнем украдкой схватился за свой талисман, шепотом вознес краткую молитву Солнцу (просто по привычке, он не верил, что Солнце еще может испытывать к нему хоть малейшую симпатию) и последовал за своим проводником, осторожно постукивая по льду копьем. В ответ на его молитвы Солнце сверкнуло своей ослепительной короной над скалами и стремительно покатилось вниз, к горизонту. Однако света пока было достаточно, и Сайнем видел под своими ногами вмерзшие в лед пузыри воздуха, сотни мелких и глубоких трещин, а иногда ему казалось, что он различает в глубине плавники рыб.
А вот пещеру он увидел в последний момент — просто потому, что почти не поднимал головы, завороженный темной и таинственной подледной жизнью. Узкий и низкий, в половину человеческого роста, вход в пещеру зиял в складке между двумя массивами скал. Человек-Росомаха нырнул туда, следом за ним и Сайнем.
Они прошли короткую и низкую штольню, вышли в темный зал. Росомаха протянул Сайнему лапу и в кромешной тьме повел через ручей (Сайнем почувствовал под сапогами россыпь мелких камней и ледяную воду) в новый тоннель. Волшебник понял, что пути назад он найти не сможет. Он не слишком удивился.
Они шли по паутине ходов, постепенно стены расступались, потолок становился выше. Забрезжил свет — красноватые отсветы огня на стенах. Тут Сайнем разглядел на светлой желтоватой поверхности рисунки, сделанные красной и синей краской, — рыбы, олени, лучники. Иногда попадались отпечатки человеческих ладоней, а выше — на высоте в два человеческих роста — глубокие зарубки медвежьих когтей.
Наконец они выбрались из лабиринта в огромную, покрытую росписями пещеру. Здесь горел костер, а у костра сидел гигантский медведь. Сидел по-человечески, выпрямив спину и положив переднюю, неестественно длинную лапу на «колени». Морда его была задрана к потолку пещеры, причем один глаз, вероятно пострадавший некогда в драке, смотрел тускло и мертво, зато другой был зорок и полон жизни. Морду наискось пересекал старый шрам. Но самым поразительным было не это. На шее медведя в складках темного меха жило второе, человеческое, лицо. У него были грубые черты, его почти целиком скрывали густые усы и борода, и все же оно, несомненно, принадлежало живому, мыслящему и, пожалуй, лукавому существу. Узкие темные глаза-буравчики с любопытством уставились на Сайнема.
— Если верить моему младшенькому, — хрипло пророкотал Человек-Медведь, и эхо заплясало под сводом пещеры, — если верить этому болтуну, так ты за последнее время здорово вырос и возмужал. Он уверял, что его ранил мальчишка. Ну да ладно, это не важно. Копье с тобой?
Вместо ответа Сайнем поднял копье над головой.
— Хорошо. Тогда иди и посмотри, что ты натворил.
Сайнем подошел ближе к костру, повинуясь указующему жесту медвежьей лапы (в этот момент он заметил, как из темной подушечки на мгновение показалась человеческая ладонь с неожиданно тонкими и изящными пальцами). По ту сторону огня, в дальнем углу пещеры, на низком и широком топчане, сколоченном из огромных бревен, лежал второй медведь. Этот зверь был почти так же велик, как хозяин пещеры, и Сайнему показалось, что он узнает зверя-оборотня, с которым он и Рейнхард столкнулись когда-то на берегу реки. Медведь лежал неподвижно, закрыв глаза, и тяжело дышал. Его тусклая шерсть свалялась и торчала во все стороны, а острый хребет и ребра можно было ясно различить под шкурой. За правой передней лапой Сайнем различил большую треугольную рану, из которой медленно, капля за каплей, вытекала густая темная кровь.
— Человеческое оружие, — сказал Человек-Медведь в ответ на взгляд Сайнема. — Человеческое оружие, посвященное человеческому богу. Это очень плохо. Очень сильный яд. Только оно само может исцелить рану, которую нанесло. Поэтому я позвал тебя. Ты согласишься помочь нам?
— С радостью, — ответил Сайнем.
Очень осторожно и не без робости он коснулся раны наконечником копья. Та не затянулась, но мгновенно заблестела, как будто покрылась слоем нежнейшей молодой кожи. Кровь перестала течь. Медведь открыл глаза, с шумом втянул носом воздух, помотал головой, потом начал осторожно подниматься на ноги. Его пошатывало, и Сайнему пришлось отскочить назад — мгновение казалось, что сейчас огромная туша свалится прямо на него. Но медведь удержался на ногах.
— Кланяйся, кланяйся своему целителю! — повелел Человек-Медведь. — Кланяйся и проваливай.
Исцеленный медведь встал на четыре лапы, дыхнул смрадом Сайнему в лицо (его морда приходилась как раз вровень с макушкой волшебника). Потом, помотав головой, он вальяжно поклонился — когти скребанули по полу, оставляя на камне глубокие царапины, — и вразвалочку, не спеша исчез в одном из темных проходов в глубине пещеры.
— Я не благословен в детях, — сообщил Человек-Медведь со вздохом. — Мой старший сын полюбил женщину из вашего замка, но их разлучили, и она умерла. Младший был разгневан тем, что старший не стал мстить. Он вообразил себя сильнее брата и напал на него. Кто знает, чем кончился бы их бой, если бы не вмешались вы. Поэтому я благодарен вам.
— А почему старший не захотел мстить? — поинтересовался Сайнем, осторожно присаживаясь на камень. Его сердце уже так давно и надежно угнездилось в пятках, что он даже начал к этому привыкать.
Человеческое лицо улыбнулось, и одновременно медвежья голова облизнула губы длинным розовым языком.
— Он сказал: «Она так любила жизнь. Разве стану я сеять смерть ее именем?» Дети часто говорят странные вещи. Чем старше, тем чаще. Так что я дважды обязан тебе. Ты не дал убить моего старшего сына и исцелил младшего. Чем я могу отблагодарить тебя?
Сайнем не стал долго раздумывать.
— Здесь в лесу скитаются странные охотники, — сказал он. — Они одеты как люди Королевства и стреляют чужанскими стрелами. Ты знаешь, откуда они взялись?
Человек-Медведь прикрыл глаза и долго молчал.
— Ты умеешь задавать вопросы, — сказал он наконец. — Этого почти никто не знает, и я надеялся, не узнает еще долго, но я дал слово и отвечу тебе. Недавно в лесу появился новый Хозяин. Это его солдаты. Он призвал их.
— Хозяин? — удивился Сайнем. — Я думал, Хозяин Шелама — ты.
На этот раз мохнатый расхохотался гулко и раскатисто, во всю мощь своих медвежьих легких.
— Я скорее гость, — пояснил он. — У Шелама не может быть Хозяина. Но тот, кого сжигают горе и обида, может в отчаянье своем достучаться до Сердца Шелама. Верней, до его Чрева, где живет магия превращений. Тогда он становится Хозяином некоторых волшебных сил Шелама. На недолгий срок. Я знаю, что ты хочешь спросить дальше. И хотел бы попросить тебя молчать.
— Тот, кого ты зовешь Хозяином Шелама, убил моих друзей, — возразил Сайнем. — Он может снова отнять чью-то жизнь, не удосужившись объяснить за что. Я должен знать, что ему надо.
— Хорошо, тогда иди, — грустно сказал Человек-Медведь. — Я обещал дать тебе то, что ты пожелаешь. Мой слуга отведет тебя. Иди за ним, и ты увидишь Хозяина Шелама.
Человек-Росомаха вновь вел Сайнема от озера через верховые болота, потом по чистому стозвонному сосняку. И это было очень хорошо, потому что в подступивших сумерках Сайнем мало что видел и вокруг, и под ногами, а оттого все время боялся выколоть глаз или расквасить нос. Но под сапогами была лишь сухая, едва присыпанная снегом трава да сосновые шишки. Наконец стволы расступились, и волшебник различил, что они стоят рядом с каким-то крутым, поросшим травой склоном. Росомаха сделал лапой предостерегающий знак и шепотом велел ступать тише. Затем он негромко свистнул, и вдруг вниз по склону к его лапам сбежал огромный паучище с фонариком на спине. Сайнем даже не слишком удивился. В порядке вещей. Росомаха посадил паука на плечо, и они зашагали дальше в облаке зеленоватого света. Волшебник и его провожатый осторожно обошли холм и… Сайнем замер.
В маленькой ложбинке у самого холма спиной к ним сидел грязный мальчишка в порванной одежде. Он что-то бормотал под нос, кутался в свои лохмотья, то и дело отбрасывал за спину пряди длинных, неровно стриженных волос, вытирал сопливый нос и с урчанием вгрызался в какой-то кусок. Сайнем присмотрелся и увидел, что из кулака парня свисает мышиный хвост.
«Хозяин Леса?!»
Словно услышав его мысль (а скорее, их шаги), парень вдруг насторожился, обернулся, подпрыгнул вверх и в прыжке внезапно превратился в волка. Лохматый светло-серый волк, прихрамывая, бросился наутек и растаял в темноте.
Сайнем потер подбородок и повернулся к своему спутнику:
— Пойдем назад?
Тот покачал длинной мордой:
— Подожди. Ты видел не все. Дождемся луны.
Узкий серпик старой луны вскоре засветился над лесом, и едва его луч отразился от снежной глади у подножия холма, как холм беззвучно раскололся пополам, открывая незваным гостям свое темное нутро. Человек-Росомаха велел Сайнему воткнуть копье в подножие холма рядом с разломом и войти внутрь.
Они лежали на лавках вдоль стен, а кто и просто на полу у холодного очага и мирно спали, кто закинув руки за голову, кто сложив их на груди. Молодые парни в разноцветных камзолах и коротких охотничьих плащах, сколотых дорогими пряжками. Золотая столичная молодежь, одетая по позапрошлогодней моде. Воинство из легенды, что проснется для последней битвы перед концом света.
Сайнем поспешил уйти.
Выйдя из пещеры, он остановился. Стоило бы подождать мальчишку-оборотня и убить его. Если верить Человеку-Медведю, даже самой легкой раны копья хватило бы. Если верить Человеку-Медведю, так было бы лучше всего и для Шелама, и для людей. Стоило бы… Сайнем со вздохом расстегнул застежку теплого плаща (на росомахе, между прочим) и положил его на землю. Снял подбитый лисой жилет, на всякий случай срезал медные пуговицы (вроде Верховный накладывал заговор только на железо, но осторожность не помешает) и отправил его туда же. Теперь из теплых вещей на волшебнике остался лишь тонкий шерстяной кафтан. Сайнем лязгал зубами, но не раскаивался.
На берегу озера Сайнема ждал Человек-Медведь.
Увидев вконец закоченевшего волшебника, он усмехнулся и сочувственно зацокал языком.
— Ну что, болтун, не надоело задавать вопросы? В следующий раз, прежде чем спрашивать, подумай, что ты будешь делать с ответом.
— Если вовремя не спросить, ответ будет думать, что делать с тобой, — парировал волшебник.
Медведь расхохотался и снова зацокал языком. И вдруг в ответ на его призыв из темноты лесной чащи выскочила дюжина белок. Зверьки бросились к Сайнему и, уцепившись коготками за кафтан, повисли на нем живой шубой.
— Не благодари! — рявкнул Медведь. — И больше мне не попадайся, договорились?
— Договорились, — пообещал волшебник.
Человек-Росомаха привел его лошадь, и они тронулись тем же порядком в обратный путь. Белки сидели смирно, только морщили сердито носики и брезгливо принюхивались к волшебнику.
У самого замка Человек-Росомаха отпустил поводья и, не прощаясь, исчез в лесу. Сайнем спешился и ступил на мост. Видимо, его поджидали: ворота замка тут же открылись, и все — и графята, и чужане, и ведьма — разом высыпали навстречу.
Вот тут-то белки и решили, что на сегодня с них хватит.
Сайнем стоял посреди моста, а белки живым дождем сыпались с него и, стуча коготками, неслись обратно в лес. Волшебник чувствовал себя шутом гороховым. Он даже не сразу понял, что происходит.
Внезапно шеламка низко, в пояс, поклонилась ему. За ней склонились Луньки, а поглядев на них, и чужане. Волшебник только развел руками.
Дорогой Сайнем раздумывал: что и как рассказать в замке. Подумал и решил рассказывать всю правду. Только о маленьком мышееде-оборотне он умолчал — в конце концов, это было его, Сайнема, желание, его розыски. Кроме того, если некоторые горячие головы узнают, кто нынче поселился в Шеламе, греха не оберешься.
Десси пересказала историю волшебника Дудочнику. Маленький человечек уважительно покачал головой и сказал:
— Наверняка этот Человек-Медведь — очень древний гость в Шеламе. Говорят, он стал таким с тех пор, как его сородичи выкололи ему глаз и отрезали руку, посвятив его лесу. Но я ничего не знаю о том, правда это или нет. Я не помню тех времен. Тогда истории рассказывали не словом, а ножом, а потому те времена для меня недоступны.
На рассвете Десси тайком выскользнула из замка и побежала к лесу. Идти было нелегко — тот первый снегопад оказался последним, и даже среди деревьев снега лежало едва на пол-ладони. А уж на наезженных дорогах и нахоженных тропках и вовсе был голый лед, и Десси то и дело раскидывала руки, пытаясь удержать равновесие. Наконец она выбралась на маленькую поляну и, обратившись лицом к темной стене островерхих елей, громко сказала:
— Энвер родилась снова. Ищи ее в Забродье, в доме Хока-кузнеца.
Постояла, ожидая ответа, подумала, что глупостями занимается, и повернула назад, но тут легкий порыв ветра налетел со спины, взъерошил ей волосы, с обжигающей нежностью коснулся щек и мгновенно улегся, как не был. Десси тихо рассмеялась. Ей показалось, что она знает, почему Энвер ответила на любовь лесного человека.
«Все равно глупо вышло, — говорила она себе на обратном пути. — Если это тот, про кого я думаю, так он и сам все лучше меня знает. Да нет, все равно надо было сказать, не по-людски промолчать-то».
И, совсем развеселившись, замурлыкала под нос:
Сайнем успел пригнуться в последний момент, и метивший ему в ухо увесистый булыжник стукнулся о створку ворот крытого двора. Сайнем почесал в затылке — он, разумеется, был готов ко всему, но не предполагал, что инспекция хозяйственных построек замка может быть сопряжена с такими опасностями. Волшебник оглянулся, увидел зарубку на стене и прикинул, откуда мог прилететь снаряд.
Деревянный двухэтажный двор примыкал задней стеной к каменной стене кухни и был покрыт единой с ней крышей. На первом этаже хранились запасные каменные жернова, лопаты, грабли и топоры, лежали невода, столярный инструмент, стоял сломанный ткацкий станок. Прямо от широких ворот на второй этаж вел пологий накат, выстланный толстыми досками-тесинами, на которые могла заехать лошадь с телегой. По случаю зимнего времени двор был пуст. Справа дверь вела в амбар, где хранились в кадушках зерно, крупы и мука. Слева была устроена клеть, где, если верить ведьме и Мильде, хранили соленую рыбу, копченое мясо, сушеные грибы и моченые ягоды. А камни откуда сыплются?
Сайнем осторожно заглянул за стенку клети и увидел младшего графенка, который поспешно забрасывал что-то перегнившим сеном с пола. Не говоря ни слова, Сайнем отстранил паренька, носком сапога разметал сено и присмотрелся.
Перед ним было странное сооружение, опиравшееся на массивную деревянную раму, размером примерно три на три ладони. На раме стояли две треугольные стойки, между ними перекладина, а на перекладине — сложенный из двух досок рычаг. На длинном конце рычага крепилась сделанная из куска невода праща, а к короткому было привязано тяжелое полено. Рядом валялись еще одна толстая, вся в зарубках, палка, несколько камней и тяжелый деревянный молоток. Волшебник начал понимать, что, собственно, он видит. Вероятно, палка была призвана удерживать полено-противовес от падения. Если стукнуть по ней молотком, он вылетит, полено упадет вниз, потянув за собой короткий конец рычага, длинный конец вознесется вверх, а камень вылетит из пращи — прямо в голову чересчур усердного ревизора. Мило!
— Ну и чем ты тут занят? — поинтересовался Сайнем.
Парнишка передернул плечами и, глядя куда-то в потолок, над плечом волшебника, ответил:
— К весне готовлюсь. Снег сойдет, опять ваши дивы набегут, а чем встречать будем? Луками да копьями? Не смешно даже!
Волшебник потер подбородок. Даже при его подозрительности думать о покушении было смешно. Вряд ли существовал какой-нибудь более сложный и неудобный способ убийства. Скорее всего, парень говорил правду.
— Пожалуй, — сказал он. — Пожалуй, что и не смешно.
Он вышел со двора и заглянул в конюшню. Там чистили стойла трое чужан. Сайнем позвал их за собой и попросил кликнуть Гэла-десятника, который сидел на кухне и под Мильдиным наблюдением вырезал новые ложки взамен треснувших. Десятник был человеком весьма колоритным — после контузии в одном из сражений его глаза косили, а взгляд блуждал. Сайнем решил довериться опыту увечного вояки.
Вскоре весь синклит собрался в закутке за клетью. Младшие чины тут же принялись опробовать машинку в действии. Разумеется, в набегах им не приходилось сталкиваться с такими штуковинами. А вот у себя дома — очень может быть. Чужанские деревни больше всего напоминали заколдованный лес из белых каменных деревьев — башен, растущих прямо посреди огородов и пастбищ. На нижнем этаже башни чужане держали скотину, выше — запасы, а под крышей жили. Или отсиживались в дни междоусобиц, отстреливаясь от соседей сквозь узкие окна. Так что свой опыт осадных войн у чужан был. Поэтому они быстро объяснили молодому Луньку, что полено лучше отвязать, а вместо противовеса брать привязанный на веревке камень — тогда замах рычага будет резче и камень полетит дальше.
— А можно и просто веревку, чтоб дергать за нее. Так поближе будет, понятно, но зато один человек со всем справится — на праще повис, камень зарядил, потом бегом к веревке — и бац! А с твоей сейчас и десяток человек не враз управится, если ее большую сделать. Откуда у нас столько народу?
— А еще говорят, у таори есть штуковина, которая сразу два камня кидает: один из ложки, а другой — из пращи.
— Видали, видали. Только ее совсем по-другому делать надо — там внизу две доски, а под ложкой ворот. Ворот крутишь, ложку притягиваешь, а она доски сжимает, как луки. Если не сломаются — все полетит. Тут знать надо, в чем древесину вымачивать, чтоб гнулась, а не ломалась. А таори разве скажут за так?
Гэл не спешил — он достал из-за пазухи кисет, нюхнул табачку, прочихался и наконец сказал:
— Одни шеламские лисы знают, зачем вам камни ворочать.
— А как же иначе? — удивился волшебник.
— Нам же на стены эту тряхомудрию ставить. А камни тогда как? Ручками носить будем? По лестнице закатывать?
— Ворот можно сделать, — тут же влез Рейнхард. — Два жернова — и взлетит камень на стену птичкой!
— Треснет твой ворот, пукнуть не успеешь, — решительно сказал Гэл. — Стрелометы делать надо.
— Ты про ползучий огонь не забыл? — Карст, один из рядовых, отвлекся от рейнхардовой постройки и решил принять участие в беседе. — Горшок с ползучим огнем пометче зашвырнешь… — Он потер руки и хихикнул.
Сайнем ждал, что десятник резко одернет спорщика. И не дождался. Отец Гэла владел стадом в тридцать баранов и частью общинного пастбища, его дядя по матери происходил из славного рода шорников. А вот семейство Карста никогда не выбивалось из поденных работ. Разница в происхождении и положении семей двух чужан была столь разительна, что десятник мог позволить некоторый либерализм без ущерба для собственного авторитета. (Сайнема в свое время заставили зазубрить все эти подробности — без них он ничего бы не понял в отношениях своих подчиненных.)
— Против братьев огонь обращать нельзя, — веско сказал Гэл. — Сам-то помнишь, как выл, когда тебя припалило? Хорошо еще, что только пятки, до колен не дошло. А то бы ковылял сейчас дома да в овечьем навозе рылся. С голоду бы пух. Нет, нельзя.
— Ну ты скажешь!
Карст дернул подбородком, а Сайнем подумал: «То-то, смотрю, у него одно плечо выше другого. А ведь совсем не хромает. Посмотреть бы хоть глазком, чем они ожоги лечат…» Потом прикинул, что свой ожог парень получил, скорее всего, как раз при стычке между двумя родами. Так что все зависит от того, с какого места посмотреть. Если из-под крыши семейной башни — так перед тобой враги, а если с боевого хода замка таори — так братья родные. Бедные, как они с этой кашей в своих головах управляются? Не взбесились бы!
— Подкатятся под ворота с тараном, так забудешь, братья они или сватья, — продолжал Карст.
— Никто ворота штурмовать не будет, — отрезал Сайнем. — Очумели, что ли, все? Что у нас тут, королевская корона и золотой запас? Никто не полезет. Деревни грабить будут. Вот и надо пугнуть как следует, чтоб не грабили. Так что давайте думайте. Чтобы шуму побольше и страху нагнать.
— Улей можно сделать, — задумчиво сказал Гэл. — Мелких камней набрать, замазать в глиняный ком да высушить. Он как об землю хряпнется, так камни и полетят во все стороны.
Сайнем, в душе неизменно кровожадный и практичный, сразу стал придумывать, чем бы таким эти камни обмазывать, чтобы при ударе из них сыпались искры. Он прекрасно понимал, что на одних родственных чувствах баталию не выиграешь.
Донельзя довольный собой, Рейнхард ввалился в кухню.
— Что это ты встрепанный такой? — Мильда ухватила своего младшенького за плечо, достала из-за пояса гребешок, быстро пригладила пареньку волосы и пощупала лоб. — А раскраснелся-то как! Уж не заболел ли?!
Тот крутанулся, освободился от кормилицыной руки, плюхнулся на лавку рядом с Карстеном и заговорщицки подмигнул старшему брату.
— Ну что, клюнули? — спросил Карстен вполголоса.
— Клюнули, конечно! Куда б они делись!
— Ну что ж, теперь поглядим.
Под столом оба что есть силы пнули друг дружку, выражая этим солидарность, взаимопонимание и глубокую братскую любовь.
— Значит, первой появилась женщина? — переспросила Радка, торжествующе взглянув на Рейнхарда.
— Да, Первая Женщина однажды утром проснулась в траве, у склона холма, и увидела над собой зеленые ветви, голубое небо и белку, бегущую вверх по стволу, — подтвердил Дудочник.
— Это было в Шеламе? — быстро спросила Радка.
— Кто знает? Ведь тогда еще не было людей, чтобы давать имена и придумывать легенды. В те времена в мире было много мест, подобных Шеламу, о которых теперь никто не помнит.
— А ты тогда был?
— Конечно нет. Ведь если некому придумывать легенды, не нужен и тот, кто их рассказывает. Но довольно, мы все время отвлекаемся, а ведь история длинная. Итак, целый день Первая Женщина бродила по лесу, пила воду из родников, купалась в речке, собирала ягоды, а когда настала ночь, пришел к ней Некто из Тьмы и возлег с нею, как с женой.
Рейнхард прыснул, стал что-то шептать на ухо старшему брату и немедленно схлопотал от него подзатыльник. Доменос Клык чувствовал себя не в своей тарелке оттого, что сидел тут и слушал сказки вместе с малышней, но все же не уходил. Он смутился бы еще больше, если бы знал, что в дверях конюшни стоит не замеченный никем Сайнем. Волшебник заходил взглянуть на стреломет, который ладили его чужане, завернул на конюшню, наткнулся на посиделки в пустом деннике и заслушался.
— От Существа из Тьмы Женщина понесла и скоро родила Черных Близнецов — Айда и Аэту. Они выросли могучими и бесстрашными. То гонялись друг за дружкой, оседлав необъезженных коней, то играли в пятнашки с дикими быками, а то забавлялись, кидая в море огромные скалы, — кто дальше забросит. До сих пор в море у столицы можно увидеть множество маленьких островков — это камни, которые кидали Айд и Аэта.
— Я видел, — с важностью подтвердил Рейнхард. — А кто победил?
— Вот и Черные Близнецы никак не могли определить, кто из них побеждает в состязаниях, и все время ссорились. И тогда мать решила их помирить. Позвала она к себе сына и сказала: «Много вы умеете, одного лишь не умеете — создавать людей. Я открою вам эту тайну. Ты можешь создать много работников, воинов и прекрасных женщин, но только вместе со своей сестрой. Поговори с ней ласково, и у вас все получится». Потом позвала к себе дочь и сказала ей то же. Но брат и сестра решили, что другому мать открыла больше, а потому схватились за оружие и принялись сражаться друг с другом, чтобы выведать тайну. А когда утомились в сражении, так ничего и не узнав, то разгневались на мать и приковали ее в глубокой темной пещере.
— Вот дураки, — вздохнула Радка. — А дальше что было?
— Вот дурочка! — хихикнул Рейнхард. — Дальше все путем было, иначе бы мы тут не сидели. Разобрались, надо думать!
— Не так все просто! — строго возразил Дудочник. — Это же сказка, а не правда! Завалили Черные Близнецы вход в пещеру камнями, но осталась меж камней маленькая щелка, и в нее проник солнечный луч. И вот от этого луча родились у Первой Женщины Рыжие Близнецы — Дей и Дейя. И как только родились, так сразу же засмеялись, а от этого смеха распались оковы на руках у женщины, и осыпались камни, и открылся выход из пещеры.
Стала Женщина с детьми жить в горной долине.
Но узнали об этом Айд и Аэта. То ли от птиц услыхали, то ли в бегущей с гор воде увидали. Страшно разгневались они, оседлали грозовую тучу, схватили копья и помчались, чтобы убить брата с сестрой, а мать снова в цепи заковать. Прилетели в горы. Смотрят: среди белых вершин, на зеленом лугу играют мальчик с девочкой. Друг на друга водой из ручья брызгают и смеются так, что вся земля им отзывается. Наставили Черные Близнецы на них копья, а те смотрят без страха, только улыбаются и рукой им машут. И не смогли Айд с Аэтой ударить.
Решили они детей себе забрать. Аэта взяла на воспитание мальчика, Айд — девочку. А когда те выросли, то так они и поженились — Черная с Рыжим и Черный с Рыжей. А дальше действительно все путем было. Породили они весь род людской.
А когда люди размножились, Близнецы стали ими править. Аэту теперь зовут Защитницей. Ее знак — Лесная Кошка. Айд — Судья. Его знак Ворон. Дейя помогает женщинам в родах и в любом женском рукоделии. Ее знак — Лисица. А Дей стал покровителем музыкантов, плясунов, фокусников и таких болтунов, как я. Его знак…
— Ежа тебе в штаны, а не покровителя!
Сайнем вздрогнул. Рядом с ним стояла ведьма в самом свирепом настроении. Презрительно фыркнув, она направилась прямиком к маленькому конюху и, схватив его за плечо, тряхнула.
— Я как чуяла! Кому говорила, чтобы ты не смел к детям лезть! Ты здесь не хозяйничаешь, забыл?! — И, повернувшись к остальным, добавила: — А вы — кыш отсюда! Ишь уши развесили! Нашли кого слушать.
Никто ничего не понял, но все четверо почли за лучшее не спорить с разъяренной женщиной и молча покинули конюшню.
Когда они остались в деннике вдвоем, Дудочник окинул Десси задумчивым взглядом и как ни в чем не бывало спросил:
— Ну что, и тебе сказочку рассказать?
— Я твои сказки без тебя знаю! — огрызнулась та.
— И про Долгую Ночь знаешь?
— И про Долгую Ночь!
— И что?
— Проживем как-нибудь!
— Мы-то проживем…
— Ты к чему клонишь?
— Ты же сама знаешь, только что сказала. В Самую Долгую Ночь шеламцы должны быть в лесу. А уж что они там должны делать, это и в самом деле тебе лучше знать.
— Шеламцев больше нет.
— Неужели?
— А мое место в замке.
— Неужели? И что ты сможешь сделать для замка, если той ночью тебя не будет в лесу?
Десси глубоко вздохнула.
Сайнем, который по-прежнему подслушивал у дверей, закусил ладонь, чтобы удержать проклятие. Опять здесь что-то затевается! Шелам к добру не поминают!
На другой день волшебник взял две лучины, связал их и в полдень, выйдя на боевой ход, проверил, под каким углом стоит солнце над горизонтом. Выходило, что до Самой Долгой Ночи остается совсем мало времени — от силы день-два.
Той же ночью Сайнем решил проверить свои расчеты и снова отправился на боевой ход, чтобы посмотреть, как высоко поднялась над горизонтом звезда, называемая Шляпа Фонарщика. Снова измерил угол, потом достал медный Талисман Звездного Пастуха — неправильную десятиконечную звезду, вписанную в круг, и принялся сравнивать полученный результат с эталоном.
За этим занятием его и застал Карстен. Бывший Хранитель Эона в первый момент даже струхнул и как-то бестолково засуетился, пряча талисман обратно за пазуху. Потом сообразил, что провинциальный князек с Солнечным Браслетом просто не мог видеть знаки посвящения высших степеней, и гордо выпрямился.
Карстен в самом деле ничего не заподозрил, но с внезапным интересом принялся расспрашивать Сайнема о достижениях чужанской астрономии.
— А погоду предсказывать умеешь? — требовательно спросил он.
Сайнем развел руками:
— Как бабка в деревне. Солнце село в тучу. Воробьи в пыли купаются, ласточки низко летают.
— Это я и сам знаю, — вздохнул Карстен.
— А большего никто и не знает. Разве что Солнечные Маги в столице себя облакопрогонниками называют, но, говорят, тоже хитрят ребята. Рассказывают, будто на Острове Магов есть высокая башня и Верховный Маг каждый вечер поднимается на нее и смотрит, как дальние облака отражаются в море. А наутро рассказывает королю, какие тучи, куда и почему погнал. Если дождя не будет — это якобы его, Верховного Мага, милость. А если будет — значит, он королем недоволен. Поди возрази!
Карстен без тени возмущения выслушал эту крамольную, хотя и правдивую историю.
— Гонца, что ли, в столицу послать?.. — пробормотал он. — Заодно пусть и жертву в Пантеоне принесет.
— А что тебе сдалась так эта погода?
— Снега мало, — устало сказал Карстен. — Совсем почти нет, а мороз сильный, вымерзнет земля до донышка, а в горах снова мало воды будет. Значит, по весне ваши чужанские войска придут. И… ну ты понимаешь.
— Я попрошу подмоги у Армеда, — как мог уверенно пообещал Сайнем.
Карстен пожал плечами и лишь плотнее запахнул полушубок.
— А что тебе так сдалась Долгая Ночь?
— Любопытно. Все почему-то о ней говорят. В горах мы ее не празднуем. Что за ночь такая?
Карстен помялся:
— Про Долгую Ночь бабки так говорят. Будто зажигает некто в лесу огромный костер. И вся животина, что лесная, что домашняя, должна мимо этого костра пройти. Которую скотину костровой факелом горящим пометит, та в тот же год помрет.
— Спасибо, — искренне ответил Сайнем. — Век живи, век учись.
Он снова приложил лучинки к своему угломеру. Получалось, что Долгая Ночь наступит прямо-таки завтра.
Назавтра вечером Сайнем уселся в холодном простенке у ведущих на мост дверей и принялся ждать.
Из-под двери кухни к нему просачивались тепло, приглушенный свет и голоса Карстена, Рейнхарда и его чужан. Обсуждались теплые полы. Это было одним из любимых преданий чужан — в своих насквозь промороженных каменных башнях и хижинах в горах такими вот зимними вечерами они рассказывали, что когда-то их предки жили на равнинах и у всех — и у вождей, и у простых воинов — в домах были теплые полы. Рейнхард выпытал это предание у гостей и загорелся идеей.
Выходило так. Если на нынешний каменный пол поставить невысокие столбики из камня или кирпичей, поверх настелить новые плиты, залить их скрепляющим раствором (его состав и был основной темой дискуссий на кухне), а в промежуток между старыми и новыми плитами вывести трубу от специальной печки, то теплый воздух будет равномерно нагревать пол, а камни будут долго сохранять тепло.
Сайнем заслушался и сидел так тихо, что шеламка споткнулась в темноте о его ноги. Оба вполголоса, но крепко выругались.
— Ты все-таки собралась туда? — тихо и сурово спросил Сайнем, загораживая дверной проем.
— Угу, — ответила она.
— А может, в такую ночь слабой женщине лучше остаться под крышей?
Она покачала головой.
— И что ты там будешь делать?
— То же, что и всегда.
— И больше никаких объяснений?
— Нет.
— А если я позову своих людей, они схватят тебя и посадят в подвал рядом с тем уродом?
— Нет.
— Ты не испытываешь ни малейшей благодарности за то, что я замял дело?
— Нет.
— А если я завтра же отпущу урода и дам ему провожатых до столицы?
— Нет.
— Ладно, я понял. Сделаем так. Можешь уходить — я не хочу мериться с тобой силой. Но если уйдешь, назад я тебя не пущу. Просто не имею права. Я же не знаю,
— Что ты прав, сержант. Что ты действительно кругом прав.
С этими словами она отвела его руку и скользнула за дверь.
Человеческие мысли иногда образуют странный рисунок. Стоя на сквозняке у дверей, Сайнем думал, что, как ни печально, баба все же оказалась одержимой. Может, и были у нее когда-то свои, человеческие, причины продаваться Шеламу, но потом Сила и Власть все-таки проели ее до самого нутра, вот она теперь и колобродит. Кто же от колдовской власти по доброй воле отказывается? Нет таких. Грустно, но что поделаешь? Если правда то, что она говорила, и против грубой силы ее огонь бессилен, значит, так тому и быть. Убить ее будет не так уж сложно. Если нет — значит, посложнее, но опять-таки что поделаешь?
В то же время Десси, шагая по дороге в быстро наступавшей темноте, думала, что молодой чужанин желает ей только добра, и лучше бы глупой женщине в самом деле посидеть в эту ночь дома. Толку от нее нынче все равно не будет. Из одного человека хоровод не сделаешь, сколько ни пыжься. Но иногда проще пойти и сделать, чем объяснять, почему этого делать ни в коем случае не стоит.
Про запас у нее была очередная мудрость от Дудочника. «Хороший воин делает так, что другие идут навстречу ему, а сам не идет ни к кому. Когда ты идешь к своему врагу, то идешь навстречу смерти. Когда заставляешь его идти к тебе, то получаешь жизнь». По всему выходило, что она — совсем никудышный воин.
Десси свернула в лес по едва притоптанной тропке, потом пошла целиной, подбирая подол, который то и дело цеплялся за кусты, и в совсем уже кромешной тьме вышла на маленькую поляну, посреди которой стояло сухое, увешанное лоскутами одежды и монетками дерево. Улыбнулась мимолетно, узнав в некоторых здешних тряпках клочки графских платьев. Посмотрела в небо — беззвездное и темное, как омут. Подышала на ладони. Попрыгала с ноги на ногу, поджимая замерзшие в сапогах пальцы. Поняла, что хватит тянуть время.
Десси закрыла глаза, положила руки себе на чрево и, покачиваясь, вполголоса запела:
Еще раз, еще раз и еще раз. Пока весь лес не стал сворачиваться вокруг нее в единую горячую спираль. Пока не ощутила за своей спиной тысячи шагов, взгляды тысячи глаз, вздохи тысячи душ. Тогда Десси резким движением вскинула руки над головой, и в ее ладонях засветилась узкая и живая полоса огня — Меч Шелама.
Поляна ожила. Из-за кустов, из-за стволов деревьев выступили томноокие коровы, горбоносые, испуганно косящие глазом лоси, перепуганные, с оскаленными пастями и поджатыми хвостами псы, волки, лисы, ощерившиеся, стелющиеся по земле коты — лесные и домашние. Словом, открой Десси глаза, она увидела бы перед собой всю тварь живую. Но открыть глаза шеламка не решалась. Звери, выстроившись цепочкой молча и поспешно, не замечая соседей, не затевая мимолетных свар, пробегали мимо нее, а она так же молча, наугад, касалась то одной, то другой пушистой спины, отправляя обреченного в ничто, за Меч Шелама, в котел новых рождений. Ее руки дрожали, зубы выбивали дробь, но иногда проще сделать работу, чем объяснять, почему ее невозможно сделать.
Все еще удерживая над головой горящий меч, Десси разлепила веки, дабы убедиться, что все закончилось. И остолбенела. Что-то все же пошло не так. Исход зверей закончился, но на поляне она была не одна. Прямо перед ней, взъерошив на загривке шкуру, стояла молодая зеленоглазая рысь.
— Тебе чего? — хрипло спросила Десси, отступая на шаг и поражаясь глупости собственного вопроса.
Вместо ответа рысь припала к земле, зашипела и, прежде чем шеламка успела испугаться, прыгнула. Ударила всеми четырьмя лапами ведьму в грудь и вместе с ней опрокинулась в ничто, за Меч Шелама.
— Ну наконец-то!
Оглушенная Десси сидела в снегу, тупо соображая: «Как это получилось? Что это получилось?»
И тут кто-то решительно схватил ее за руку, отряхнул с ее платья снег, накинул ей плечи плащ, приговаривая:
— Наконец-то! Где ты пропадала? Я даже не знал, где искать. Следил за тобой сначала, а потом потерял и просто ждал, как дурак. Все, теперь я с тебя глаз не спущу.
«Неужто?» — ахнула про себя Десси.
Поспешно откинула капюшон. Отстранилась, присмотрелась. Нет, не Клайм. Кто-то другой. Высокий, куда выше Клайма. В плечах широк, в поясе узок. Черноволосый. Даже, пожалуй, чернокудрый. Волосы длинные, до плеч, густые, вьются крупными волнами. Черноглаз. Борода короткая, жесткая. Одет… вот с одеждой что-то странное. Не разглядеть. Брезжит, как-то расплывается в глазах. Но оружия при нем нет.
Пока она так рассуждала, черноглазый без всякой куртуазности сгреб ее в охапку, прижал к себе, чмокнул в губы, шкрябнув по щеке бородой:
— Ну довольно, пошли домой, там все расскажешь.
И повел, а она побрела, не посмев возразить, думая про себя: «Как это? Кто это? Что это?»
Лес вокруг был прежний — черный, малоснежный. Только сам снег слабо светился — из глубины, как угли под золой. А потом она различила вдали другой свет — желтое пятно с ровными краями, перечеркнутое крест-накрест. Присмотрелась и поняла: окно. Точнее, отсвет от окна на снегу.
Черноглазый уверенно шагал в ту сторону, и скоро перед ними встала избушка — не охотничий домик на столбах, нет, обычный пятистенок, только маленький. Такие в Пришеламье строили изредка — если отделяли кого-то из братьев с семьей на пасеку, мельницу или тоню или, наоборот, бездетные старики отдавали миру землю и перебирались в крепость на прокормление. Ограды вокруг дома не было, яблонь, колодца или следов гряд тоже.
Черноглазый отворил дверь, провел Десси через темные сени в избу. Ведьма огляделась. Изба как изба: лавки вдоль всех стен, печь у самой двери, в другом углу кровать на двух человек с пологом и множеством перин. По полу уложен зигзагом пестротканый половик. Напротив печи, у окна, стоял стол, и на нем в светце — дорогая вещь, литая медь с узором из хмеля да птичьими лапами внизу — горела лучина. Язык пламени длиной с добрую ладонь освещал всю светлицу и совсем не давал копоти. Десси глянула вверх, увидела привычный для черной избы дымоволок из полого осинового ствола, зато не увидела привычного облака чада под потолком. Зябко поежилась и осторожно положила ладонь на печь. Тепло в доме — а холодная совсем. Да и от стен тянуло нежилой сыростью.
— Проголодалась? Есть будешь? — спросил черноглазый.
— Спать, — попросила Десси, присаживаясь на кровать.
Она все еще с трудом соображала, что происходит, и хотела любой ценой потянуть время.
Черноглазый кивнул, опустился перед ней на пол и стянул с Десси сапоги настолько будничным и привычным жестом, словно делал так всю жизнь. Десси сняла чулок, ступила босой ногой на половик и ойкнула. Там лежало что-то маленькое и твердое. Нагнулась и вытащила костяной гребень с несколькими намотанными на него рыжими волосками. Гребень был незнакомый, а вот волосы — очень даже знакомые. Ее волосы.
Черноглазый перехватил гребень и улыбнулся.
— Растеряха, — сказал он. — Ветер в голове. Спи, утро вечера мудренее. Завтра займусь твоим воспитанием.
Десси открыла глаза, соображая, сколько могло пройти времени. Вокруг была кромешная тьма. Осторожно она ощупала вторую половину кровати — пусто. Прислушалась. Ни звука. Ощупью нашарила на полу сапоги и чулки, касаясь рукой лавки, добралась до двери, там нашла плащ, выскочила на крыльцо. Обулась, приплясывая от обжигающего ноги холода, — правый сапог на левую ногу, левый на правую — и кинулась в чащу леса.
Снег по-прежнему светился, по нему пробегали какие-то сполохи, зарницы. Издалека ползло по снегу багровое облако, и Десси даже различала среди красных клубов темные конские головы, силуэты людей в шлемах, с луками, копьями и мечами в руках. Навстречу ему стлалось другое облако, и в его толще тоже можно было различить людей, оружие и лошадей.
Ведьма не замедлила шага. Она не глядела по сторонам, не боялась и не молилась — за Мечом Шелама и то, и другое, и третье бессмысленно. Впервые Десси не знала, где она и как будет выбираться из леса. Но сейчас она лишь слабо удивлялась тому, что и ее (ее!) сумели заблудить. Главное — уйти подальше, а там видно будет.
Вдруг прямо перед ней из тени дерева выступил черноглазый. Десси остановилась как вкопанная и сразу почувствовала резкую боль в груди и в животе — сорвала дыхание.
— Ты куда это собралась, моя драгоценная? — спросил он ледяным голосом. — Опять за старое? Не стоит, милая, ты же знаешь, я и рассердиться могу.
Десси отступила. Она ясно чуяла — не человек перед ней стоит, а каменная стена. Не обежишь и лбом не прошибешь.
— Нет, сестра права, с тобой нельзя по-доброму, — продолжал тот. — Иди-ка сюда, мое сокровище, я с тобой
Десси снова отступила. Она ясно понимала, что стоит перед ним, как тростинка перед рыбацкой лодкой: двинется он вперед — сомнет и поломает. В панике она прижалась к стволу ели и вдруг поняла, что есть одна сила, которой можно молиться даже здесь. Стараясь не смотреть на черноглазого, Десси крикнула:
— День, брат мой! Помоги мне!
«Ха!» — с визгливым криком с вершины ели слетела, сверкая синими перьями на крыльях и зеленью хвоста, сорока и бросилась прямо черноглазому в лицо.
Тот отступил, взмахнув руками. На мгновение показалось, что он упадет, опрокинется навзничь, но тут его руки превратились в черные крылья, и скоро две птицы сцепились в драке посреди мерцающего леса.
Не оглянувшись, Десси кинулась бежать.
— Значит, стали Близнецы людьми править. Только нельзя сказать, чтобы все спокойно жили. Ведь не одна людская сила миром правит. Стихиям тоже охота свой норов показать. То волна морская все города с берегов смоет, все корабли разметает. То земля трястись начинает. То из недр земных огонь вырвется…
Разумеется, никто не собирался ложиться спать в Долгую Ночь. Все — и Луньки, и Мильда с Радкой, и Сайнем, и чужане, и даже Дудочник — собрались на кухне. Разрезали мясной пирог, разлили по кружкам горячее вино и попросили Дудочника рассказать что-нибудь страшное. А он не отказался.
— Долго думали Близнецы, как им порядок на земле установить. И надумали. Пошли на поклон к Морскому Царю. Так, мол, и так, пропадаем совсем. Помоги ты нам со стихиями совладать, а мы тебе в награду весь свет звездный с неба подарим.
Согласился царь, рассказал Близнецам могучие заклинания, чтобы те могли стихии укротить. А они его обманули — известное дело, откуда им звездный свет добыть? Вот и решили схитрить. Высыпали в море сто возов соли — думали, Царь Морской не угадает, каков звездный свет вблизи. Не тут-то было! Вода в море соленой стала, а Царь крепко обиделся. А тут еще оказалось, что одна из морских царевен в тягости. Не иначе, Дей постарался! Его манера.
И вот тогда Морской Царь произнес Великое Проклятье. Мол, будут Близнецы и стихиями, и людьми много веков править, но придет время, и выйдет из моря на землю Морского Царя внук, Близнецов сын. Хлопнет он в ладоши, и тогда вырвутся стихии вновь и погубят и Близнецов, и весь род людской. И будет перед тем три знака…
Дудочник остановился, так как понял, что его уже никто не слушает. Все разом повернулись на скрип открывающейся двери. За порогом стояла простоволосая, вся засыпанная снегом Десси. Стояла не шевелясь и не спешила войти с холода в тепло. Глядела на всех и будто никого не видела.
Сайнем прекрасно сознавал, какой у него выбор: либо прогнать шеламку, как он и обещал, и тем самым объявить войну всем обитателям замка и окрестных деревень, либо промолчать и расписаться тем самым в собственной слабости. Тогда она окончательно обнаглеет. А если его опасения оказались справедливы и из леса вернулась вовсе не Энвер-Дионисия?
«Пусть что-нибудь случится! — взмолился он в панике. — Ради Света, пусть что-нибудь случится прямо сейчас!»
И тут же, как по заказу, наверху раздались грохот и отчаянные проклятья на дивьем языке. Рейнхард побледнел, вскочил из-за стола и попятился к двери.
Дело было вот в чем. Из покоев, расположенных в донжоне замка, на боевые ходы вели пять маленьких мостиков, на которые до поры до времени никто не обращал внимания. В стародавние времена мостики построили, чтобы скрыть «волчьи ямы» — сквозные щели между стеной башни и стеной пристройки. Если бы противник оказался столь напорист, что ворвался во двор замка и захватил нижние этажи, защитники могли бы спрятаться в башне и, дернув за специальные рычаги, поднять мостики, свалив тем самым своих противников в волчьи ямы. Но за долгие годы оказия так и не подвернулась, и про мостики просто забыли. Пока не появился Рейнхард.
Теплые полы, боевые машины — все это разожгло в его душе страсть к механике, и младший княжич вознамерился в одиночку починить подъемный механизм хотя бы одного мостика — того, который вел прямиком из их с Карстеном комнаты. И почти преуспел.
Дальше получилось так. Мильда, не дослушав россказней Дудочника, поднялась наверх, чтобы перед сном хорошенько взбить постели для своих воспитанников. Она заметила, что покрывала недостаточно свежи, на них полно всякого сора (Рейнхард обожал валяться на покрывале, не снимая сапог, да и Карстен этим не брезговал), и решила вытряхнуть их прямо на боевом ходе. И вот когда она, ничего не подозревая, в десятитысячный раз в своей жизни переступала незаметный мостик, подъемный механизм, не отлаженный еще Рейнхардом до конца, внезапно сработал. Почтенная дама преодолела открывшуюся «волчью щель» одним великолепным прыжком. Вниз полетели покрывала и мильдина туфля, которые вывалились прямо под ноги двум чужанам, завершавшим полуночный обход. Словом, все напугались изрядно.
Пока Сайнем во главе маленького отряда ходил на разведку, пока сообща придумывали наказание для Рейнхарда (постановили — лишить лошади и снегоступов до весны), пока мужчины уговаривали Мильду сменить гнев на милость, про шеламку на время забыли, и она, по-прежнему ни с кем не разговаривая и ни на кого не глядя, проскользнула в свою комнату.
Радка подобрала покрытый инеем плащ Десси и, мимолетно удивившись, что снег на нем еще не растаял, понесла на боевой ход, чтобы хорошенько выколотить. Она стучала по плащу выбивалкой, но снег с него все сыпался и сыпался. И Радка вдруг поняла, что он сыплется с неба. Она подняла глаза к звездам и не увидела ни одной. Над Королевством раскинули крылья долгожданные снеговые тучи. Первые белые хлопья летели в объятья земли.
— Опять ничего не ела! — вздохнула Радка, ставя тарелку и кружку на поднос.
— Разве? — отозвалась Десси. — Да нет, спасибо, все вкусно было.
Она лежала под тонким покрывалом, вытянувшись в струнку, закинув руки за голову, и разглядывала пятна копоти на потолке. Разговаривая с сестрой, она не потрудилась даже повернуться к ней.
— Может, вниз спустишься? — предложила Радка. — Холодно ведь тут.
— Обязательно, — пообещала Десси и, снова не поворачивая головы, попросила: — Ты лучину унеси. А то коптит.
Радка от возмущения топнула ногой, но ничего не сказала — только притворила за собой дверь, оставив шеламку в почти кромешной тьме. В той самой тьме, в которой Десси прожила уже четыре дня с момента возвращения из леса и в которой собиралась, похоже, жить еще неопределенно долго.
А за окнами уже четвертый день царствовал снегопад. То снег валил хлопьями, то внезапно налетевший ветер гнал поземку по куполам и впадинам молодых сугробов, то начинал закручивать снежные спирали, то опять успокаивался. Выходить из замка в такую погоду никому не хотелось, но с галереи было видно, что снега уже насыпало до половины рва.
Внизу, на кухне, сидели Карстен, Дудочник, Халдон и еще двое чужан. Они были заняты обсуждением очередного проекта обогрева полов. Радка постояла немного в дверном проеме, разглядывая мужчин, потом с размаху шваркнула Дессину тарелку об пол (благо та была деревянной) и сердито сказала, не отрывая глаз от Дудочника:
— Сидите тут и ничего не делаете!
Братец Карл опустил глаза, но ничего не ответил. Неожиданно для всех поднялся Халдон.
— Ладно, я скоро вернусь, — пообещал он компании, вышел из кухни и стал подниматься по лестнице.
На пороге спальни Сайнем задержался, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте. Потом понял, что ничего разглядеть все равно не удастся, ощупью добрался до постели и сел. Шеламка молча посторонилась, давая ему место.
— Кто тебя напугал? — спросил волшебник.
Она пожала плечами:
— Хочешь знать, кто я теперь? И как ты собираешься это сделать?
— Я хочу знать, кто тебя напугал, — повторил Сайнем. — Кто и чем. И насколько это касается замка.
На самом деле в этот момент он изучал ведьму магическим зрением. И не видел ничего. Ни проблеска, ни движения. Темнота снаружи была ясней родниковой воды по сравнению с той темнотой, в которую она пряталась внутри себя. Что же могло так устрашить ее в том самом Шеламе, который был для нее прямо-таки родным домом?
— Ни насколько, — спокойно ответила на его вопрос ведьма. — А напугать меня трудно.
— Не думаю, — возразил Белый Маг. — Напугать нас всех легко. Потому что нам есть что терять. Что они хотели отобрать у тебя там, в лесу?
— Они! — засмеялась Десси. — Они как раз хотели мне кое-что вернуть. Но, наверное, я меньше, чем должна быть.
Сайнем размышлял. Он думал о том упрямстве, с которым она понеслась в лес, несмотря на все его угрозы. Не приняла всерьез? Но что же тогда она сочла серьезным? Сказки братца Карла?
Так или иначе, она пошла в лес — и на следующий день начался долгожданный снегопад. Что разом давало надежду и на урожай, и на мир с чужанами следующим летом. Разумеется, для этого придется еще здорово потрудиться, но Солнце в этот раз сыграло с ними честно — шансы были. Вот только…
«Маг — это тот, кто платит чужой смертью», — сказал он когда-то Армеду. Но проклятая чернявая графиня-перестарка, проклятущая рыжая ведьма-распутница из леса платила жизнью. Своей. Что тут скажешь? Нечего сказать.
— Отдай мне… — попросил Сайнем.
— Что?
— Отдай мне свой огонь.
— Но я пока не умираю, — возразила она.
Но Белому Магу прочно попала вожжа под хвост, и он гнул свое.
— Поделись. Хватит тебе уже гореть. Что я, в самом деле, смотреть и молчать должен? Бери мой взамен. Бери, что хочешь. Бери меня всего. Потому что я хочу взять тебя.
У него получалось не слишком гладко. Точнее, получался какой-то бред. Но Дионисия впервые приподнялась на локтях и с интересом посмотрела на своего противника.
Подслушивавшая у замочной скважины Радка совсем по-Дессиному вскинула брови и на цыпочках удалилась. Однако она поторопилась со своими предположениями. Ничего особенного за дверью не случилось. Просто два волшебника сидели на постели и молча смотрели друг на друга. Но коснуться друг друга они пока не осмелились.
Ехать в Купель надумал Карстен. Ему надоело, сказал он, видеть вокруг себя кислые физиономии. В конце концов, чего тут всем надо? Плакали, что не выживут без снега — так вот он, снег, хоть закопайся. Охали, что Ночь не переживем, так ночь уже короче стала, и все живы. Ладно, хватит друг на друга пялиться, едем в Купель на ярмарку. Радка, выслушав эту грозную речь, взвизгнула от восторга, чмокнула своего сюзерена в щеку и сбежала скорее, чем кто-нибудь успел захихикать.
Ехать собрались впятером: сам Карстен, Рейнхард, Радка, Десси и Сайнем. Замок оставили под командованием Мильды.
Утром в день поездки Сайнем, движимый предчувствием, спозаранку заглянул на конюшню. Разумеется, там был тот самый болтливый конюх, которого Десси, помнится, звала Дудочником. Начищал лошадиную сбрую и мурлыкал под нос какую-то песенку на незнакомом языке.
— Эй, парень, — окликнул его Сайнем, — потолкуем?
— Отчего же не потолковать? — отозвался тот. — Работа у нас такая. Присаживайся.
— Ты кто? — спросил Сайнем напрямик.
— Я тут живу, — отвечал Дудочник, не оборачиваясь. — Ты против?
— Не знаю еще, — усмехнулся Белый Маг. — Чего ты от Десси хочешь?
— С чего ты взял?
— А от нее все чего-то хотят, — все с той же улыбкой парировал Сайнем. — А вот скажи мне, ради чего ты ей сказки рассказываешь?
— А разве ей?
— А разве нет?
— Она все эти сказки лучше нас с тобой знает, — вздохнул Дудочник. — Я бы на твоем месте подумал, чего ты сам-то от нее хочешь.
— Я от тебя хочу, чтобы ты от нее отвязался, — сказал Сайнем твердо, чувствуя, что, несмотря ни на что, проигрывает этот словесный поединок. — А если что нужно — можешь ко мне обращаться.
Дудочник от души рассмеялся:
— Рад бы, да не могу, милый мой рыцарь! Роль такая. Вот послушай, что умные люди говорят. Будто все вокруг нас — миракль и балаган, ты согласен?
— Это ты точно сказал, малыш, — вздохнул Сайнем. — Не замок в приграничье, а балаган за три гроша.
Дудочник ехидно ухмыльнулся, и Сайнем заподозрил, что ляпнул что-то невпопад.
— Так при чем тут Десс? — переспросил он сердито.
— Знаешь ли, когда построят дом и соберутся выпить по этому поводу, хозяин дома обязательно должен бросить камень в тень первого прохожего. Нужна жертва.
— Зубы заговариваешь? — Голос Сайнема стал ледяным.
— Ох, эту бы энергию да в мирных целях! Ладно, если хочешь, скажу. Так или иначе, а в конце ведьма должна сгореть. Такая пьеса. Ты мог этому поспособствовать… Ну, нечего зубы стискивать, сам вижу, что планы изменились. Так вот, помешать этому ты не сможешь. Она сама на эту роль подписалась, когда отобрала шеламский огонь у своего разлюбезного.
— Бред, — подытожил Сайнем. — Прости, что побеспокоил.
Дудочник скорчил печальную гримаску:
— Да ладно, смотри на вещи проще. У тебя перспектива не лучше.
— Даже так?
Дудочник улыбнулся по-младенчески лучезарно:
— Не стискивай так зубы, Солнечный Зайчик! Как говорила одна милая девушка: «Ты что, собираешься жить вечно?»
И, подсовывая удила заупрямившейся лошади, добавил ласково:
— А ты, Моника, сожми зубы!
И та безропотно подчинилась, хотя звали ее вовсе не Моникой, а просто Селедкой.
Вечер удался.
Ярмарка по нынешним временам получилась не очень богатой, но и ею обитатели замка насладились сполна.
Балаганов было всего два. У одного два канатных плясуна тщетно пытались что-то изобразить, но резкий порывистый ветер все время сбрасывал их на землю. У второго было повеселее. Какой-то разбитной детина жонглировал яйцами и объяснял, что он — король Рагнар, который собирает союзников. Номер свой он сопровождал ехидными и злободневными комментариями, и Десси так хохотала, так ахала и всплескивала руками, что Сайнем даже малость взревновал и заставил одно из яиц приземлиться болтуну за шиворот.
Луньки присоединились к ватаге ребят, гонявшей кочергами по льду бычий пузырь. Одержали победу, заработали гуся и пригласили всю команду в трактир, дабы совместно с этим гусем покончить.
Они прошли насквозь весь рынок, вплоть до Блошиных рядов, где совсем уже опустившиеся типы торговали по дешевке поношенной одеждой. Десси без малейшей брезгливости принялась копаться в этом барахле, довольно быстро нашла у одного из торговцев связку роскошных вышитых бисером поясов и накупила на всю компанию, не забыв ни Мильды, ни оставшихся в замке чужан.
— А вошки-блошки нас не заедят? — ехидно поинтересовался Сайнем.
— Пст! — презрительно фыркнула шеламка. — Если хоть одну найдешь, пришлешь ко мне с поклоном!
В отместку Сайнем разыскал в самом конце ряда мрачного чужанина с чахоточным кашлем и целым мешком каменного лома. Покопавшись среди кусков необработанного малахита и ляпис-лазури, волшебник торжественно извлек на поверхность гнезда аметиста и топаза и протянул их шеламке и Радке, с помощью нехитрого заклинания заставив кристаллы засиять в лучах вечернего солнца.
Наконец с чувством выполненного долга вся компания завалилась в кабак, выбрав тот, где к перченым колбаскам подавали соленые огурчики с хреном и был самый большой зал для танцев.
Уже основательно подгулявшие крамари и мастеровые приняли новых посетителей доброжелательно и с ходу отвесили дамам множество тяжеловесных комплиментов. Гуся сдали повару, и тот обещал, что скоро все будет в лучшем виде, с брусникой и мочеными яблоками.
Гвоздем вечера неожиданно оказался Рейнхард, бойко сбацавший на однострунной барде незнакомую, но весьма зажигательную песню, начинавшуюся так:
Десси смерила виртуоза тяжелым взглядом и пожелала вполголоса: «Чтоб братцу Карлу этой же струной что-нибудь и обмотали!» Но остальные были в восторге.
Сайнем уже собирался пригласить на танец шеламку, но, как водится, пока он придумывал достаточно остроумную фразу, Десси пошла плясать с Карстеном, а за рукав волшебника вдруг ухватилась незнакомая черноволосая смуглянка, от которой пахло мускатным цветом, гвоздикой и еще чем-то неопределимым, но тоже экзотичным. Пришлось брать то, что само шло в руки.
Они понеслись по залу, повторяя за прочими танцорами простенькие фигуры старомодного «Бранля с прыжками». На смуглянке было черное платье из крашеной шерсти, а под ним темно-синее блио с круглым воротником. Сайнем по привычке заглянул в разрез и обалдел. Нет, не от незнакомкиных округлостей — эка невидаль, не мальчишка же он, право слово, а оттого, что ворот был унизан маленькими, величиной с ноготь мизинца, рубинами. Ну и ну! Вскоре Сайнем понял, что его партнерша чем-то озабочена, причем отнюдь не его персоной. Она все время странно выворачивала голову, словно боялась потерять кого-то из виду. Сайнем проследил за направлением ее взгляда и увидел Десси, которую уже увел у Карстена какой-то рыжий юнец в темно-зеленом камзоле. Окинув парочку внимательным взглядом, незнакомка процедила сквозь зубы: «Бесстыдница!»
Музыка смолкла. Сайнем поспешно чмокнул руку своей дамы (та ее брезгливо отдернула) и решительно стал пробираться поближе к шеламке. Она стояла у стены, а ее новый кавалер что-то ей втолковывал, в возбуждении размахивая руками. Сайнем разобрал:
— Она совсем свихнулась от страха! Устраивает войны, чтобы побольше отборных мертвецов в свое войско набрать! Твердит, что мы должны выступить первыми!
— Сгинь, прошу тебя! — воскликнула Десси.
Сайнем рванулся было на помощь, но рыжий сам примирительно развел руками и отступил к стене. Десси сердито тряхнула головой и стала пробираться к дверям. Сайнем проводил ее глазами, а когда обернулся, оказалось, что исчезла и его черноокая партнерша.
Десси стояла у перил узкой деревянной террасы и в задумчивости поглаживала черную овчину своего полушубка. Она увидала его, еще когда разбирала сундуки со старыми нарядами из замка, готовясь к атаке на чужан, и ахнула — клаймов! Разумеется, полушубок она тут же забрала себе.
Пальцы Десси неожиданно наткнулись на что-то твердое. Она поспешно распахнула полы и обнаружила с внутренней стороны у пояса маленький и незаметный потайной карман. Запустила туда руку и вытащила несколько медных монет времен Хардингов и дешевое медное ожерелье. Сороки и лисицы… Десси закусила губу, стараясь удержать в глазах слезы.
Шаги за спиной.
Десси поспешно опустила ожерелье в карман и, как оказалось, потеряла драгоценные секунды. Чья-то рука внезапно с силой схватила ее за волосы и принудила опуститься на одно колено. Шеламку обдало ароматом пряностей, и хрипловатый женский голос пропел:
— Поговорим, невестушка…
— Что?
— Ты зачем вокруг живых околачиваешься? Почему дома не сидишь? Порядочные жены так не поступают.
— Что тебе нужно?
— Что
Всхлипывая от боли, Десси тайком снова запустила руку за пазуху и ухватила ожерелье. Другого оружия у нее не было. Почему-то она была уверена, что не стоит пробовать шеламский огонь на зловещей незнакомке.
— Что вам нужно? — с трудом повторила Десси.
— Домой тебя отведу. Чтобы ты братца моего не позорила больше и мне голову не морочила. Говорила же я тогда, сразу вас надо было убить. Враг наш могуч, а вы предадите в любой момент.
Дальше все пошло очень быстро. Галантный Сайнем, появившийся на пороге с двумя дымящимися кружками в руках, закричал: «Лови!» — и швырнул одну из них прямо в даму. Дама дернулась так, что у Десси едва глаза не повыскакивали от боли. Десс ослабила наконец колени, повисла всем телом на удерживающей ее руке, и с размаху хлестнула противницу цепочкой по лицу. Дама взвизгнула, и тут же визг перешел в утробный рев. Противница Десси скатилась по ступенькам, на ходу утрачивая человеческое обличье. Несколько мгновений шеламка и Белый Маг могли наблюдать прямо-таки феерическое зрелище: на заснеженной улице крутился сноп света, превращаясь то в сияющую звезду, то в башню, изрыгающую пламя, то в бьющего копытом белого коня с человеческим лицом, то в огромную ощерившуюся кошку. Под конец снова показалась дама, крикнула, указывая перстом на Десси: «С кем ты будешь, когда день придет?!» — и исчезла.
Десси наконец взглянула на свое оружие — ожерелье с медными подвесками в виде сорок и лисиц — и шепнула: «Ох, Клайм!»
Потом ей прямо-таки пришлось обнять Сайнема покрепче для того, чтобы перестать трястись от страха.
В трактире Десси хлебала горячее вино, как лошадь, и даже по-лошадиному фыркала после каждого глотка. Лицо у нее было злое и отрешенное.
— Ты, ведьма, лучше здесь ночуй, — предложил заботливый Карстен. — Незачем больше на холод соваться.
— Угу, — поддержал его Сайнем. — Вы возвращайтесь, мы завтра приедем.
Радка ахнула. Остальные проглотили языки.
И тут Десси неожиданно прыснула в кулак.
— Приедем, приедем, — подтвердила она. — Завтра. К вечеру.
Ночные чудеса продолжались. Сайнем полагал, что знает все об этой стороне человеческой жизни, но той ночью с ним случилось что-то небывалое. Шеламка не воспользовалась ни одной женской хитростью для того, чтобы убедиться в его любви и в своей над ним власти. Не забросила ни одного из тех крошечных якорей, что так легко входят в мужское сердце, так надежно привязывают его к женщине и потом, в момент расставания, так изящно рвут его на части. В их близости не было ничего от борьбы лицом к лицу. Она не сорвала с его губ ни единой клятвы и ничего не пообещала сама. Все, что она могла отдать, она отдала безо всяких обещаний и условий. Десси просто от души радовалась, что у них есть этот вечер и они могут целиком и полностью посвятить его изучению способности их тел к взаимному наслаждению.
В Лунево Гнездо они вернулись далеко за полдень, притихшие и немного удивленные.
— Я с богами водить дружбу не собираюсь! — заявила Десси Дудочнику.
Они сидели в одной из клетей. Дудочник — на сундуке, Десси — за ткацким станком. Вокруг на распялках из ивового прута сушились, источая слабый сладковатый запах, заячьи шкурки — результат чужанской охоты. Две жаровни с тлеющими углями плохо согревали комнату, но шеламка предпочла беседовать здесь, а не на кухне. Обычный ткацкий станок был сейчас в починке — сломался валик, на который накручивали полотно. Десси работала по старинке на деревянной раме, на которую навешивала нити основы и, чтобы ровно висели, привязывала к каждой камень. Ведьма снова была не в духе — с такой свирепостью дергала челнок и опускала набилку, подравнивая нити утка, и громыхала камнями так, что казалась маленькому человечку по меньшей мере валькирией, ткущей боевой стяг.
— Богов можно понять, — улыбнулся он. — Боги хотят существовать, а для этого им нужно порождать мифы и легенды. И это даже неплохо. Любое сильное государство должно иметь своих богов с ясно различимыми лицами, характерами и атрибутами.
— Чего?
— Знаками. И чем меньше их будет, тем лучше. От тысячи богов Пантеона толку мало. Каждый верит в своего, и все тянут в разные стороны. Четыре бога — гораздо лучше. Защитник. Судья. Кормилец. И Шут.
— Меня это не касается. Я им не верю.
— Тебя, может быть, и не касается. А как быть с той, что ждет тебя за Мечом Шелама? Может быть, ее мнением тоже стоит поинтересоваться?
— Чего нет, того нет.
— Не скажи. То, чего ты хочешь, где-то существует. Точнее, известно где. И если ты согласишься стать частью мифа…
— Мне противно тебя слушать!
— Потому что ты сама об этом думаешь. Люди Королевства никогда по-настоящему не враждовали с чужанами. А вот Армед и его брат — враги до гроба. Старые добрые времена кончаются. Королевству придется либо поглотить земли чужан, либо погибнуть. Благополучие Королевства зависит от твердости королевской власти. А власть короля зависит от легенд, которые о нем слагают. И если ты…
— Да знаю я, что всем не терпится за королевский хвост подержаться!
— У Кельдинга нет хвоста. И никогда не будет. В этом-то все и дело. Времена королей-оборотней проходят, наступают времена королей-людей. А уж раз король — человек, то и боги должны стать людьми.
— Или люди богами? Не все подряд, разумеется, но трое каких-то пролаз… И теперь им нужна я. Для квадратности. Так?
— Вполне возможно.
— Тогда я тебе вот что скажу. Если они надеются, что кто-то всерьез поверит в ту белиберду, которую ты нес на конюшне…
— Почему белиберду? — перебил ведьму обиженный Дудочник. — Нормальный миф о появлении людей. Что тут белибердового?
— Да само это «появление людей»! — фыркнула Десси. — Как ты мог додуматься до такого?
— У любого народа есть похожие легенды, — важно возразил маленький человек.
— Значит, мир полон свихнувшихся людей.
— Постой, это уже интересно. А откуда мы тогда взялись, ты как считаешь?
— Из нужника, вестимо! Судя по тому, как мы себя ведем! — фыркнула Десси. — А если по правде, то сам вопрос дурацкий. — Она неожиданно отпустила набилку и задумчиво посмотрела на Дудочника. — Вот ты свои истории сам сочиняешь?
Тот в смущении помотал головой:
— Нет конечно, ты же знаешь. Пересказываю чужие. Иногда что-то меняю. Соединяю одно с другим. Ну как камни на ожерелье. Их надо выбрать, огранить, каждый повертеть, посмотреть, какой стороной вставлять в оправу, найти место. Вот и я так же. Один раз увидел одно, другой раз услышал другое, потом сложил вместе десять-двадцать крохотных случаев, поймал какую-то общую нить — вот и история.
Десси улыбнулась:
— Видишь, сам все сказал. Вот и с нами так же. Мы не появляемся, просто превращаемся один в другого. Когда в мире были лишь камни, мы все были камнями, когда появилась трава — мы стали травой, появились птицы и звери — мы были птицами и зверями. Все бесконечно превращается, кроме Меча Шелама. А Меч лишь поворачивается.
— В это верят шеламцы? Ты в это веришь?
Десси снова сердито грохнула камнями:
— Сегодня что, вечер дурацких вопросов? Я это видела и делала. Как я могу в это верить? И вообще, пока ты тут болтаешь что ни попадя, они там жаркое сожгли.
Дудочник проводил шеламку глазами, вздохнул и печально замурлыкал под нос: «И на груди его светилась медаль за город Марракеш…»
На свадьбе настоял все тот же Карстен. Поймал как-то Сайнема в коридоре и спросил напрямик:
— Ты жениться хочешь?
— Не знаю, — честно ответил тот. — Не думал еще.
— Ты женись, — посоветовал Карстен. — Женись, не пожалеешь.
Сайнем подумал и решил, что он, пожалуй, и вправду хочет. Любовь украдкой не подобала ни ему, ни Десси — взрослые люди как-никак. Кроме того, если спать по отдельности, то на любовные баталии времени еще хватает, а вот на долгие беседы в постели о том, что оба успели повидать на этом свете, — уже никак, да и нырять во второй раз за ночь под холодную перину… проще жениться.
Десси выбрала из графских сундуков золотисто-бурое платье из крашеного ольховой корой и луком сукна. На рукавах были вшивки из темно-красного бархата с золотой нитью. Но главным украшением платья был мех — лисья опушка вокруг ворота и снизу — от колен до подола. К платью нашлись шесть бронзовых браслетов и очелье с узором из виноградных гроздьев. Судя по тому, что платье пришлось расставить в груди и на бедрах, оно вполне могло принадлежать Энвер. Сайнема наряжали чужане и навесили на него столько оружия, что он тихонько позвякивал при каждом шаге.
Свадьбу играли по здешним обычаям. Сайнему завязали глаза и предложили выбрать невесту из трех женщин. Волшебник с задачей справился — трудно было не отличить Дессину узкую длиннопалую руку от могучей длани Мильды или маленькой ладошки Радки. Потом новобрачных поводили вокруг горшка с колодезной водой, и она, разумеется, осталась чистой и незамутненной. Сайнем бросил в воду ключи, Десси их выловила, на чем церемония и закончилась.
Пировали вскладчину. За главный стол в кухне сели обитатели замка, Сайнемовы десятники да старосты деревень со своими семьями, для прочих гостей — а их пришло немало и из деревень, и из Сайнемовых отрядов — поставили столы в казарме. Когда все расселись, Карстен произнес тост, ради которого он, собственно, и затевал все действо:
— За повелителя Халдона, сенешаля замка Клык, и его хозяйку!
За столом переглянулись. Повелитель Халдон и его хозяйка едва не расплескали вино. Хитрый Карстен нашел способ узаконить навязчивую заботу чужан об этих землях. Теперь люди Сайнема были уже не захватчиками, а добровольными защитниками здешних деревень. Чужане приветствовали доменоса Клыка восторженными воплями.
Потом все навалились на еду — знаменитые Дессины пироги, кашу, поджаристую дичь и уху. Чтобы чужане чувствовали себя как дома на этом празднике жизни, Хок сладил огромный котел, а Десси под руководством Гэла собственноручно приготовила горское свадебное рагу из мяса с редькой, морковью, свеклой, капустой, чесноком, домашней лапшой и пряными травами. Потом началось гнусное пьянство с танцами и играми, которые становились все более и более непристойными.
Закончилось все это непотребство тем, что все мужчины во главе с женихом ползали вокруг стола, приговаривая: «Я первый сигдымский конь, я второй сигдымский конь» и так далее. (Сигдым был шахтерским городом на границе Шелама и чужанских гор, где десятки слепых коней день за днем вертели колеса, откачивая из шахт воду). Каждый засмеявшийся должен был немедленно присоединиться к этому пьяному каравану.
Карстен еще собирался устроить торжественное шествие с факелами до самых дверей опочивальни, но так и заснул за столом. В результате захмелевшие молодожены побрели вверх по лестнице в одиночестве, нежно поддерживая друг друга.
— Я и не знала, что чужане такие затейники, — сказала задумчиво Десси, когда они наконец добрались до спальни. — Сигдымских коней в округе не забудут до скончания века.
— Это еще что! В следующий раз я научу тебя играть в «Медведь пришел»!
— В следующий раз я научу тебя играть в «Железную маску».
Сайнем мгновенно протрезвел и взъярился. Он знал, как играют в «Железную маску».
— И часто ты так играла?
Десси тихо рассмеялась в темноте.
— Подсечка! Не волнуйся, я только слышала, — и, помолчав, добавила: — От женщины.
— Женщины говорят о таких вещах?
— Конечно. Как и обо всем прочем. Но мы можем попробовать прямо сейчас. Найти для тебя зеркало?
— Не стоит. Я почему-то уверен, что проиграю. Не стоит. Это я о зеркале, — поспешно пояснил Сайнем. — Что до всего прочего…
— Кто бы сомневался!
Потом они превратились в зверя с двумя спинами. И этот зверь до самого рассвета ухал, вздыхал и ворочался под пологом графской кровати.
Свадебный вечер оказался счастливым и для Кали. Наутро Радка принесла ему в подарок свежую смену одежды — перелицованные обноски Рейнхарда. В воротнике рубашки пленник обнаружил забытую мастерицей иголку.
Кали не слишком-то удивился нежданному подарку. В его камере большую часть суток царила темнота, и он обычно лежал на дощатом топчане, сам уже не помня, закрыты его глаза или открыты, и то плыл по темной реке без берегов, то скользил по золотой нити своей жизни, замирая от сокрушительной свободы падения. Будь он совсем один, он, конечно, свихнулся бы. Но темнота была живой, одушевленной. Она говорила с ним, только без слов, а потому без обмана. Просто шептала что-то утешительное, гладила теплой рукой его бедное, одинокое, изверившееся в людях сердце.
По-своему обитатели замка были к нему добры. Когда стало ясно, что ни одна, ни две жаровни не смогут согреть промерзшие стены, Сайнем распорядился, чтобы в камере сложили маленькую печку и выдавали пленнику дров, сколько попросит. Печку сложили на совесть — она почти не чадила. Но только почти. Дымоход закрыл единственное крошечное окошко под потолком, камера освещалась и проветривалась через небольшое отверстие, проделанное в дубовой двери для того, чтобы передавать Кали пищу. Из-за этого он боялся слишком сильно топить, и в камере по большей части было холодно. От холода и неподвижности у Кали болело все тело, но все же он жил. Жил и думал о побеге.
Сначала он подумал, что может поджечь дверь, но вскоре отказался от этой идеи. Если даже он не задохнется в дыму и не умрет от жара, люди в замке тут же поднимут тревогу. Нет, это бессмысленно. И Кали просто брал по утрам горячую головню из печки и прикладывал к промерзшим за ночь камням. От перепада температур они трескались, и пленник отковыривал маленькие камешки. Не больше мизинца. Но ему хватит и этого.
Так что когда течением темной реки к утлому плоту Кали прибило маленькую иголку, он точно знал, что делать дальше.
Он принялся за дверь. Прикладывал к ней головню на несколько мгновений, потом сразу же отводил и, если дерево занималось, заливал водой из кружки. Затем с помощью своих крошечных рубил он выскребал угольки, каждую ночь чуть-чуть углубляя выемку. Под утро он замазывал образовавшееся углубление смесью земли и собственной слюны. К счастью, дверь почти не открывали, и за несколько ночей ему удалось пробиться сквозь толщу дерева. С лихорадочной поспешностью он расширил отверстие и просунул туда руку.
На ощупь замок был похож на город с башнями, который обвил кольцами шипастый змей со множеством языков. Для того чтобы его открыть, нужно было целых три ключа. Кали помнил, что прежде он никогда не решился бы подступиться к такой головоломке, но Голос из темноты верил в него, и узник тоже постепенно поверил в себя. Он нащупал отверстие замка и направил туда иголку. Потом усилием даже не мысли, не воли, а чего-то такого, что властно пело в его жилах ночь за ночью, он заставил иглу согнуться, потом еще раз, отвести один язычок, за ним другой. Наконец кончик иглы уперся в кончик главного крючка. Кали стоял, оцепенев, закрыв глаза. Он не сознавал, что елозит головой по каменной стене, в кровь царапая висок. Он был весь там — внутри замка. Еще на ноготь, еще на ноготь…
Потом одним медленным прекрасным движением дужка замка соскользнула, и он раскрылся. Кали распахнул дверь.
Стараясь ступать тише мыши, он обошел коридор, освещая себе путь тлеющей березовой головней. Возле одной из дверей пламя заметалось, а потом вспыхнуло с новой силой. Кали осмотрел замок, готовясь повторить фокус с иголкой. Но оказалось, что дерево прогнило, скоба держалась на честном слове и вылетела от первого же сильного рывка.
Кали вошел в темный, уводящий вниз коридор и начал спускаться, держась рукой за стену. Но вскоре стена резко ушла вбок, и тут же носок сапога Кали повис над пустотой. Беглец выронил головню, но каким-то чудом смог отшатнуться назад и, упав на колени, пополз, ощупывая руками пол перед собой. Внизу что-то хлюпнуло. Кали вжался в каменный пол, но все было тихо. Он продвинулся еще на шаг вперед и нащупал стесанный закругляющийся край. Видимо, здесь был тайный колодец — на случай, если защитников замка запрут в главной башне. Но тогда здесь же мог быть и подземный ход. Все так же на четвереньках Кали обогнул колодец и отыскал новый проход, уводящий вверх. По крайней мере, он надеялся, что не возвращается назад, в подземелье.
Света впереди он не видел — какой свет зимней ночью? — но вдруг с восторгом ощутил тонкий холодный воздушный поток над самым полом — сквозняк от двери. Вскоре он и в самом деле стоял перед дверью и отчаянно молотил в нее плечом. Ему снова повезло — край рва был крутым, а слой снега рыхлым и нетолстым. Деревянная заглушка внезапно вылетела, и Кали покатился на дно рва.
Он тут же вскочил на ноги и, не оглядываясь на замок, стал взбираться по склону, цепляясь за торчащие из снега пучки травы.
Ему хотелось петь.
Беглеца хватились рано поутру. Дежурный тут же бросился будить Сайнема. Белый Маг мгновенно сообразил, чем этот побег может быть чреват для всех в замке и для Десси в частности. Он крикнул, что сейчас же спустится, а пока пусть весь чужанский отряд одевается потеплее для похода в лес, откинул перину и стал поспешно натягивать рубашку, спросонок не попадая в рукава.
Десси, не открывая глаз, поймала его запястье и пробормотала:
— Останься… Побудь еще.
— Ты головой-то думай! — сердито бросил сенешаль супруге. — Он же в Купель утек, на нас жаловаться. Больше некуда. Может, перехватим еще по дороге.
— Не перехватите, — уверенно возразила Десси. — У Аэты не выиграешь.
Но Сайнем уже и сам понял, что ерунду городит, — придумал тоже: спорить с сонной женщиной! Он чмокнул ведьму прямо в макушку, уже привычно умилившись от запаха золотисто-рыжего, почти ржаного снопа волос, быстро оделся и выскочил за дверь.
Парень ушел по-наглому — торной дорогой. Его следы выводили на наезженный путь к Купели и терялись среди сотен санных и человечьих следов. Сайнем со своим отрядом прошлись на всякий случай по дороге, высматривая, не сделал ли где-нибудь беглец заячью скидку — не свернул ли в лес.
Ничего. По лесу гулял злой, отчаянный ветер, призывая новый снегопад.
Уже совсем ни на что не надеясь, они обшарили ближайшие кусты и чернолесье и к полудню усталые, промокшие и злые вернулись в замок. Десси накрывала на стол. Сайнем с удивлением заметил, что под юбкой у нее надеты теплые штаны и высокие сапоги, и мимолетно пожалел о теплом гнезде между перинами, из которого так поспешно вывалился сегодня утром.
— Поешь, согрейся, — сказала она, поймав его взгляд. — Потом опять в лес пойдем. Мы вдвоем.
«Идет и идет! — с раздражением думал Сайнем, глядя, как снегоступы Десси упрямо месят подтаявший серый снег в трех шагах впереди него. — Так идет, будто знает куда!»
Ветер уже разгулялся не на шутку. То бил в левый бок, то швырял пригоршню крошечных градинок прямо в лицо, то подбирался справа и входил под одежду с неотвратимостью стального лезвия. Молодые сосны гнулись, как луки. Старые поскрипывали и угрожающе покряхтывали — и это нравилось Сайнему меньше всего. Но Десси лишь поплотнее запахивалась в плащ, поворачивалась к ветру спиной и продолжала путь. Таким образом, они изрядно петляли. Однако Сайнема это не смущало — уж он-то точно знал, что шеламка в Шеламе не заблудится. Смущало его другое. Все его прежние дамы или высказывали рано или поздно начистоту, что им нужно, или так выразительно молчали, что все было ясно без слов. А вот лесная женка молчала на редкость невыразительно, и Сайнем, как ни гадал, не мог понять, что у нее на уме.
Больше всего ему хотелось остановиться и сказать: «Пошли домой, голубка. Я, видишь ли, сам Солнечный Маг, более того, Хранитель Зона, и достаточно мне щелкнуть пальцами, как все начальство в Купели радостно забудет, что был такой парень со шрамом и что-то говорил про какую-то шеламку. Не надо волноваться, лапочка, я мигом все улажу». Но, разумеется, ничего похожего он не говорил, так как, раскрой он сейчас свое инкогнито — и, может быть, очень скоро у него начнутся неприятности посерьезнее сегодняшних. Нет, мы ребята битые, нас на такие подначки не поймаешь. Так что приходится пока топать следом за женой и смотреть, куда кривая выведет.
Десси остановилась так резко, что Сайнем едва не толкнул ее в спину.
Они стояли перед маленькой поляной, посреди которой возвышалась огромная старая ель. Она прожила, наверное, не один век и теперь умирала — наклонилась под собственной тяжестью так, что могучие узловатые корни уже показались на поверхности земли. Но ель все еще была жива, и на густой блестящей хвое почти не осталось снега — он пластами соскальзывал на землю.
Десси обернулась и заговорила горячо и поспешно, словно боялась, что ей не дадут закончить:
— Я думала все утро. Пока ты был в лесу. Раз уж он ушел, мне тоже надо уходить. Послушай, так лучше будет. В Пришеламье крепостей много, а меня в любой примут, ты знаешь. Люди короля к нам приедут, прошерстят все, поймут, что тот парень врал, и плюнут на все. Тем более они чужан бояться будут, так надолго не задержатся. А летом я вернусь. До лета совсем уже мало осталось. Проживу без труда, мне тут все родное, ты же знаешь. Да, на всякий случай, зачатия во мне нет, ты не беспокойся. Так что все в порядке будет. Я только об одном попросить хочу. Давай я с тобой огнем поделюсь. Это просто. А то мало ли, Карстен и другие уже привыкли на шеламский огонь рассчитывать, так что… Так лучше будет, правда?
Сайнем долго молчал. Прикидывал, просчитывал. Выходило, что Десси права. Если ему сейчас раскрыться — шума не оберешься. Матушка и Хугин, Верховный Маг, такого шанса не упустят, опять возьмут его под крылышко. Нет уж, избави Солнце, оборони Шелам.
— Ты дашь о себе знать? — спросил он.
— Постараюсь. Я тебе вот что — ожерелье пришлю с лисами и сороками. Пойдет?
— Ладно. Не нравится мне все это, но раз уж ты вбила себе в голову, ладно. Как только королевские люди уедут, тут же возвращайся.
— Да уж, конечно. Куда ж я без вас? Ну, пока не передумал, дай руки.
Сайнем послушно протянул ладони, но она схватила его за самые локти и сказала:
— Возьми, милостью Шелама.
На несколько мгновений все потонуло в слепящей боли, он горел и не умирал, кричал и не мог издать ни звука, потому что у него не было больше ни рта, ни гортани. Потом все кончилось. Только кожу на предплечьях все еще слабо покалывало. Сайнем засучил рукава и обнаружил там темные отпечатки пальцев Десси.
Она улыбнулась:
— Вот я тебя и пометила! Посмотришь — сразу вспомнишь. Прощай до лета.
Теперь ветер толкал его в спину, и идти было легко. Сайнем старался не думать ни об очередной ведьминой выходке, ни о своем согласии, ни о том, как будет объясняться в замке и перед Армедом. Соврет что-нибудь, не в первый раз. Но не думать не получалось.
Сайнем остановился. Потер подбородок. Мрачно хмыкнул и повернул назад, снова подставляя лицо порывам ветра. Но не успел он сделать и пары шагов, как где-то в глубине леса, там, где он оставил Десси, раздался страшный треск, свист веток и глухой удар падающего дерева.
Сайнем бросился бежать, тут же споткнулся, со сдавленными проклятиями сорвал снегоступы и понесся по старым следам, с каждым шагом все яснее понимая, что снова оказался небывалым, невероятным самовлюбленным мерзавцем.
Наверное, в его жилах было уже достаточно бурого огня, так что, несмотря на панику, он не заблудился. На поляне, откуда он ушел совсем недавно, лежала поваленная ветром старая ель, а рядом с затканным лишайниками стволом сидела Десси, зажав голову между коленями.
Сайнем схватил ее за плечи, рывком поставил на ноги:
— Ты цела?
Она глядела на него из-под сетки бледно-рыжих волос, даже не пытаясь откинуть их с лица, и только щурилась, как будто не могла увидеть его ясно.
— Хватит в бирюльки играть, — сказал волшебник. — Пошли домой. Я такой же чужанин, как ты — графиня. Я — Солнечный Маг, и никто тебя не посмеет тронуть.
— Солнце ты мое, — пробормотала она невнятно. — Хранитель Эона, надо же… Сай-нем… Имя-то какое чудное!..
Из-за кромки Шелама выползли и медленно поплыли в торжественном танце-шествии по глянцево-синему паркету неба первые кучевые облака. Дудочник давно уже лежал на освободившейся от снега крыше конюшни, и мир казался ему опрокинутым, сброшенным в эту неизбежную самоуверенную синеву. Вполне возможно, что он так и провалялся бы до самого вечера, слушая, как растут сосульки, но внезапно его грубо вырвали из грез.
Сайнем влез на пласт слежавшегося снега у стены конюшни и без церемоний подергал за сапог лесного Учителя:
— Эй, парень! Не притворяйся дохлым, все равно не поверю!
— Дадите вы подохнуть, как же! — отозвался Дудочник уныло. — Что скажешь?
— Вообще-то я попросить хотел. Мы, наверное, пока дороги еще не развезло, попробуем в столицу съездить. А тут такое дело…
— Вы с Дионисией? — быстро перебил его Дудочник.
— Да, мы с Дионисией.
— Зачем?
— Армед зовет на свадьбу своей сестры и Хильдебранда. Я должен доложиться о делах на границе. О своем сенешальстве, например. И о чужанах.
— А Десси кому будет докладываться?
— А за Десси я присмотрю! — рявкнул вдруг Сайнем и довольно выразительно дернул Учителя за ногу. — Чтоб ты ее больше не доводил!
— Больше уже некуда, — вздохнул Дудочник.
— Вот и я о том же. Ладно. Ты меня не собьешь. Дело в том, что неподалеку отсюда в Шеламе болтается наш бывший король — последний Хардинг. Запуган до крайности. А у тебя лучше всех получается с детьми ладить. И я сам видел, и Десси говорит. Может, ты присмотришь за ним?
— Конечно, — кивнул головой Дудочник. — Разумеется. Только скажи мне, пожалуйста…
— Что?
— Почему на самом деле ты хочешь взять Десси в столицу?
Сайнем отвернулся.
— Она ошибается, — ответил он после долгой паузы. — Хочет снять котелок с верхней полки и садится на корточки. Хочет выйти в дверь — поворачивает в другую сторону и тыкается в стену. Не всегда, конечно, но когда задумается или если погода ветреная. Пыталась тут подмести пол моей шапкой. Хорошо, никто не увидел. И еще… Она знает мое настоящее имя. Знает, хотя я ей этого не говорил. Я… не хочу, чтобы ее кто-то увидел здесь
— Я не знаю, — поспешно ответил Дудочник. — Я ошибся. Я думал, это Дейя, защитница безоружных, хочет прийти сюда из-за Меча, и потому ей нужна Десси. Аэта думала точно так же, судя по тому, что она устроила на празднике в Купели. Но… все не так. Десси уходила за Меч. И вернулась оттуда. Сама. Она ведет себя наизнанку, но это она, не Дейя.
— Или ты ошибся еще раз! — сердито бросил Сайнем. — Ты думаешь, Десс стала бы сидеть сложа руки после угроз Аэты? Плохо ты ее знаешь! Не ведаю, чего там хочет Дейя, но Десс могла сама на свою голову вызвать из леса кого угодно, лишь бы защитить замок. Может быть, она действительно уже не человек, а Воплощение.
— Ты сам Воплощение! — огрызнулся Дудочник. — Воплощение дурацкой серьезности. Любой человек может стать воплощением своих или чужих желаний. Вопрос в том, знает ли он, что делает. Твоя Десси откусила такой кусище, что даже ей не прожевать. Вот и ходит теперь с набитым ртом.
— Повтори еще раз, — потребовал маг. — Что-то я не пойму!
— Где тебе! — усмехнулся Дудочник. — Говорю тебе, стать собой очень трудно. А уж остаться собой и вовсе невозможно.
Рыльце у маленького болтуна было в пушку — как-никак именно он засунул иголку в ворот предназначенной Кали рубашки. А потому Дудочник старался говорить позагадочней, чтобы не в меру любопытный маг поскорее от него отвязался.
Но Сайнем его уже не слушал. Он смотрел вверх, на боевой ход, куда только что вышла шеламка.
Десси стоит, облокотясь на зубцы стены, и смотрит на зеленые вершины елей. Рукава ее рубашки засучены, руки обнажены по локоть, но она не чувствует холода камня. Может быть, она даже поленилась надеть башмаки и стоит сейчас босиком на снегу — Сайнему снизу не видно.
И разумеется, он не видит, что где-то далеко в лесу на поваленной ели лежит огромная лисица со странной желто-белесой шерстью, белым хохолком на загривке и совсем уж необычными темно-серыми глазами. И лисица так же неотрывно смотрит на единственную башню замка Сломанный Клык.
Стихи Бертрана де Борна.
Стихи И. Бродского.
Стихи И. Бродского.
Стихи Владимира Высоцкого.