<p>Зое Дженни</p> <p>Недожитая жизнь</p>

Моему отцу

Она сама и птица, и гнездо,

она сама и суть, сама и свойства,

она и взмах, она же и перо,

сама и воздух, и полет сама же,

сама охотник, и сама добыча,

она и цель молитвы, и молельщик,

и ищущий она, и то, что ищут,

она и первый, и она ж последний,

сама и князь, и подданный сама,

сама и сабля, и сама же ножны.

Она ограда, и она же древо,

она и ветвь, и плод,

и птица, и гнездо.

Ахмад Газали

Я хотела б уйти, уйти так далеко, как только можно. Но не туда, не в то место, куда они запланировали меня отослать, когда мое время здесь подойдет к концу. Я ни за что на свете не подчинюсь им и не сделаю того, что они требуют. Но об этом я не скажу никому, даже Маттео.

Предрассветные сумерки еще не проникли в комнату, окно — черный прямоугольник. Откинутое одеяло еще хранит тепло и влагу тела. Мне хотелось бы понежиться под ним и поспать; не сидеть здесь за столом, не полуночничать, не быть в этом доме. Вокруг царит мертвая тишина, все спят. Но иногда мне кажется, что Ата всю ночь сидит без сна наверху, под самой крышей, как стерегущий зверь с открытыми глазами. Я представляю ее птицей с исполинскими крыльями. Она, подобрав под себя ноги, нахохлившись, сидит на вышитых красной шерстью подушках перед маленьким окошком, неподвижно глядит в ночное небо и поджидает меня. В тот момент, когда я войду в комнату, ее крылья задвигаются и расправятся. На своей широкой белой спине она унесет меня с собой. Мы вместе отправимся путешествовать в глубину ночи, которая подобна такой необъятной пещере, что человеку не хватит времени, чтобы добраться до ее края.

Но скорей всего Ата спит, глубоко зарывшись в подушки и одеяла, и даже не помышляет покидать дом. Фактически она была бы последней, кто ушел, она останется даже тогда, когда я и Зафир давно уже будем где-нибудь далеко. Она останется в доме как в крепости. Будет как обычно заботиться о съестном и о свежем белье, а по вечерам расчесывать матери волосы. Мою комнату и комнату Зафира она сохранит точно в том виде, в каком мы покинем их.

А проснулась я оттого, что мне опять приснилась незнакомая девушка, точнее говоря, ее тень, которую я тогда увидела из окна. Падающая в глубину тень. Эта девушка сразу после перемены просто бросилась с крыши школы. Мы все устремились к окнам и оцепенело смотрели во двор, где неподвижно, будто пустив корни, лицом вниз лежала она. Крови я не видела, но по тому, в какой позе лежало тело, распластанное и раздробленное изнутри, я догадалась, что это тело уже бездыханно. Между носком и штаниной можно было разглядеть узкую полоску ее голой ноги. Эту полоску светлой кожи я помню точно, а вот ее лица, когда она еще была жива, не припоминаю.

Какие-то люди потом обрисовали мелом ее разбитое тело, прежде чем его увезти. Все это произошло год тому назад. Никто с тех пор на эту тему больше не разговаривал, да и сама я почти не вспоминаю об этом. Но временами мне снится, как с крыши падает тело и глухо шлепается во дворе. Я еще слышу сухой, царапающий звук мела по асфальту.

Я не знала девушку, она училась на класс старше меня, наши дороги пересекались только от случая к случаю. Вероятно, я иногда сталкивалась с нею на лестнице и кивала ей. Меня пугает, что кто-то может тайно вынашивать такой план, улыбаясь при этом и внешне совершенно не меняясь. Я жалею, что никогда не разговаривала с ней. Еще несколько недель после случившегося мне становилось жутко от одной мысли, что она ходила через те же ворота, была в той же комнате, ежедневно видела тех же людей, вдыхала тот же воздух, и вдруг ее просто не стало. Никто не знал, почему она так сделала. Видимых оснований для этого не было. «Это как болезнь, — сказал мне Зафир, — некоторые ею заболевают и непременно сводят счеты с жизнью. Они ничего не могут поделать, и выглядит это так, будто они подчиняются некоему закону».

Но я лично этому не верю. Нет такого закона, чтобы умирать, когда только-только начинаешь жить.

«Отвяжись!» — крикнула я во сне, продолжая в то же время оцепенело глядеть на нее, лежащую во дворе школы с вывихнутыми руками и ногами. Но в сновидении она перевернулась и засмеялась.

«Исчезни, наконец!» — снова крикнула я, но ее смех только усиливался, поднимаясь ко мне. Я была наверху, а она внизу. Она была мертва, а я жила; однако она смеялась. Я заткнула уши. Ее смех преследовал меня. Еще когда мне снился сон, я хотела проснуться. Я видела саму себя поднимающейся из глубокой бездны и подтягивающейся вверх по бесконечно длинной приставной лестнице. Это требовало таких неимоверных усилий, что когда я наконец проснулась, то была вся в поту и ночная рубашка прилипла к груди. Во рту у меня пересохло. Я лихорадочной ощупью искала выключатель лампы, словно боялась, что эта тьма останется навсегда.

Ночь медленно отслаивается от деревьев, теперь я могу различить силуэт серебристой ивы перед окном. Я слышу карканье ворон. Они собираются на деревьях, нахохлившись сидят на верхушках, прячутся. Где-то включают воду. Ата всегда встает первая. Ее ванная находится прямо над моей комнатой. Чаще всего от этого журчания я тоже просыпаюсь. Оно успокаивает меня, как будто дом, целую ночь пролежавший мертвым, воскресает. Всевозможные трубы пронизывают его как кровеносные сосуды, которые по утрам заново наполняются. Один шум переходит в другой, сливаясь в большой утренний поток голосов, шагов, открывающихся дверей и плеска воды. Скоро и я, воссоединившись с другими, стану частью этого потока, циркулирующего по дому.

После того как я приняла душ, в ванную комнату входит Зафир. Он усаживается на край ванны и наблюдает за тем, как я перед зеркалом накладываю на лицо крем. Он спрашивает меня, не хочу ли я поехать с ним на машине в школу, хотя прекрасно осведомлен, что я отвечу «нет». Он знает, что за мной заходит Сезен. Но ему мало того, что он отвозит меня домой после занятий. Он предпочел бы сопровождать меня абсолютно всюду. «Я не хочу, чтобы ты одна ходила по этому городу».

Он преувеличивает, говоря, что весь город кишит убийцами, преступниками и насильниками. Стоит ему прочитать в газете о каком-нибудь преступлении, он приходит ко мне и показывает ее. «Вот видишь!» — говорит он затем укоризненно, размахивая газетой в руке как аргументом.

Сезен поджидает меня, прислонившись к грушевому дереву, глаза закрыты, как будто она еще спит. Приветствуя друг друга, мы трижды целуемся: по одному поцелую в щеку и один в губы. При этом она вытягивает губы, а я после этого вытираю рот, потому что она пользуется губной помадой.

Мы ездим городской железной дорогой и иногда фантазируем, что едем в неведомые края. И я люблю ее, потому что она выглядит как человек во время дальнего путешествия, именно сейчас раздумывающий над тем, куда бы отправиться в следующий раз.

* * *

Айсе отворила окно. Со школьного двора в ее убежище ворвалась музыка и грохотание роликовых досок. Самая крайняя кабинка туалета для девочек на третьем этаже школы и была убежищем Айсе и Сезен. Раньше, когда Айсе на переменах выходила во двор прогуляться вместе с другими, Зафир часто отсылал ее обратно в здание школы, но с тех пор как Сезен обнаружила кабинку с окном, Айсе стала добровольно запираться там с ней. Потому что оттуда, сверху, они видели весь двор как на ладони, сами оставаясь при этом невидимыми, и Сезен могла спокойно покурить. Это была ее курительная комната, убежище и наблюдательный пункт одновременно. «Лучшего местечка не придумаешь», — восторженно говорила Сезен. Иногда она фотографировала из окна камерой, которую где-то прикарманила и всегда таскала с собой в сумке.

Сейчас она в своей черной кожаной куртке прислонилась к запертой двери и закурила сигарету.

— Первая самая вкусная, — сказала она и с наслаждением затянулась.

Айсе высунулась из окна и наблюдала, как школьники — кто пешком, кто на велосипеде или мопеде — сворачивали в распахнутые кованые ворота. Она могла слышать их голоса, смех и крики; некоторые что-то торопливо записывали в тетрадки, другие вальяжно расположились на скамейках в тени трех старых каштанов.

Саша и Ахим на роликовых досках лавировали, как слаломисты, между банок из-под лимонада и потом ухарски запрыгивали на скамейку, откуда, раскинув в полете руки, делали разворот в воздухе. Несколько ребят в непомерно широких штанах и футболках до самых колен аплодировали им.

— Когда-нибудь они себе шею сломают, — сказала Айсе.

— Тем лучше, тогда я это сфотографирую, — ответила Сезен.

Она рассматривала Айсе через объектив камеры.

— Ты стоишь на свету, — сказала она, — и нагло заслоняешь вид утреннего неба.

Но Айсе не пошевелилась, она обнаружила Зафира, который с насмешкой смотрел, как Саша и Ахим летали по воздуху на своих досках. Зафир был на голову выше остальных, и толпа друзей окружала его как вал.

У заросшей плющом каменной ограды, отделявшей школьный двор от улицы, стояли Пауль и Пробор. Так его называли потому, что с помощью геля он столь тщательно зачесывал волосы на правую сторону, что пробор на его голове образовывал четкую белую линию. Сезен смеялась над ним, этим молокососом, от которого пахло одеколоном. Сейчас Пробор, скрестив на груди руки, с враждебным выражением лица наблюдал за Ахимом и Сашей. Внезапно Пауль пнул магнитофон, музыка резко оборвалась, и все повернули головы в его сторону. Когда Ахим медленно подкатил на своей доске, Пауль с воинственным видом уже переступал с ноги на ногу. Штаны Ахима висели на бедрах так низко, что видна была белая полоска шорт. Он подтянул их, делая круги вокруг Пауля и Пробора.

— Эй, есть проблемы? — крикнул он.

— Ну да. Проблема в том, что ты ломаешь скамейку, — по-деловому дал сдачи Пробор и показал на край сиденья, где дерево действительно было покорежено колесами.

Голоса их звучали так громко, что Айсе могла разобрать каждое слово.

— Ох, надо же! — сказал Ахим, даже не взглянув в ту сторону. — Ты из тайной полиции или, может, еще откуда?

— Именно так, — ответил Пробор, — и ты был бы первым, кого я отправил бы куда следует. Потому что ты превращаешь школьный двор в настоящий свинарник! — Он показал на банки, куртки и рюкзаки, как попало разбросанные на земле.

Саша соскочил с доски и принялся собирать банки.

— Сматываемся отсюда! — крикнул он Ахиму.

— Ясное дело, они шуток не понимают, — раздосадованно откликнулся Ахим.

Пауль подбоченился.

— Сколько раз уже мы с этим сталкиваемся? — спросил он так громко, чтобы было слышно каждому во дворе.

— Уже со счету сбились.

— В том-то и штука, — объясняя, Пауль повернулся к остальным, — что сейчас мы не впервой говорим это. Нельзя допускать, чтобы какие-то идиоты занимали весь двор и ломали скамейки, эдак они скоро и стены среди бела дня начнут дерьмом мазать. Теперь этому свинству конец!

Некоторые одобрительно кивали.

— Мы вообще не пачкаем стен, — заявил Ахим, — а кроме того, вы не можете запретить мне кататься на доске!

— Оставь их. Покатаемся где-нибудь в другом месте, — примирительно сказал Саша.

— Даже не подумаю! — возбужденно возразил Ахим.

Тем временем к спорящим подошло еще больше школьников, которые столпились, образовав тесный полукруг.

— Там, внизу, опять ссорятся, — сказала Айсе, оборачиваясь к Сезен.

— В такое прекрасное весеннее утро могли бы придумать и что-нибудь получше, — отозвалась Сезен, сунула сигарету в унитаз, где та с коротким шипением погасла, и встала к окну рядом с Айсе.

В этот момент появился Зиги, наискось пересекая площадку. Высокий и стройный, в черных шнурованных ботинках. Айсе всегда пугалась, когда его видела, и, случайно столкнувшись с ним в вестибюле или на лестничной клетке, тотчас отступала в сторону.

— Ба, офицер пожаловал, — насмешливо сказала Сезен.

Рядом с ним шел парень, которого Айсе никогда прежде не видела.

— А это кто? — спросила Сезен.

Новенький был несколько ниже Зиги, он нервно оглядывался по сторонам и рукой неуверенно откидывал назад волосы. Зиги целеустремленно поспешил к группе ссорящихся. Пауль и Пробор коротко поприветствовали его, шлепнув ладонью по его ладони. Скрестив руки и чуть откинув голову, Зиги, похоже, что-то объяснял новенькому, который внимательно слушал. Айсе удалось разглядеть его четко вырезанный профиль. Вдруг Пауль, метнув вокруг себя дикий взгляд, без предисловий бросился на Сашу и повалил его наземь. Саша только чертыхнулся, когда Пауль, оседлав его, молниеносно выхватил из кармана складной нож, из рукоятки которого, сверкнув на солнце, тут же выскочило лезвие.

Сезен выдвинула объектив.

— Да они же поубивают друг друга, — сказала она, нажимая на кнопку.

Айсе закусила губу, когда увидела, как Зафир пробил себе дорогу в толпе и с угрожающим видом вырос перед Зиги.

— Почему он всегда вмешивается? — едва слышно спросила она и в тревоге начала теребить ворот рубашки.

Пока Зиги и Зафир орали друг на друга, Саша лежал на земле и пытался кричать, потому что Пауль, локтем придавив его руку к земле, ладонью зажимал ему рот. Он размахивал ножом перед лицом Саши.

— Тебе лучше туда не смотреть, — сказала Сезен и слегка оттолкнула Айсе. Камера Сезен щелкала безостановочно.

В этот момент во дворе пронзительно зазвенел школьный звонок, но никто не двинулся с места. Солнечный свет падал сквозь молодые листочки каштанов и сотнями бликов плясал на земле и на лицах учеников, которые сгрудились еще теснее и, не двигаясь, смотрели на Пауля и Сашу. Вдруг новенький, до сих пор стоявший в стороне, подскочил к Паулю и дал ему увесистого пинка в бок, — от неожиданного удара тот полетел кувырком. Нож заскользил по земле. Саша выкатился из-под Пауля и с проклятиями поднялся на ноги.

Пауль озадаченно огляделся вокруг, вскочил и в ярости хотел было уже накинуться на новенького, когда Зиги цепко схватил его за плечо.

Сезен радостно захлопала в ладоши.

— Ты никогда не видела более глупой физиономии, чем сейчас у Пауля! — смеясь воскликнула она, одновременно вынимая из камеры пленку и засовывая ее в карман.

Айсе по-прежнему стояла как завороженная, прижавшись к оконной раме. Сезен ободряюще похлопала ее по плечу.

— Зафир еще жив или?..

Во дворе с чувством облегчения, снова громко болтая, расходились ученики. Уголком глаза Айсе видела, как новенький скрылся в здании школы. Затем ученики через вестибюль спешно разбежались по классам, и под каштанами снова воцарилась тишина.

* * *

Недавно Зиги плюнул на пол у меня за спиной. Я отчетливо слышала, как он сразу за мной вошел в вестибюль и неожиданно плюнул. Потом резко развернулся и ушел. Они обязательно подстерегут где-нибудь Зафира и поколотят — это всего лишь вопрос времени. От этой мысли мне становится дурно. Зафир убегать бы не стал. Напротив, он ответил бы на каждый удар, потому что, впадая в ярость, начинает крушить вокруг себя всё и защищаться.

Мне приснилось, что я осталась на свете одна с Зафиром. Как тогда, когда мы целое лето прожили в этой долине, где можно было бесследно исчезать. Отец, помнится, снял на время каникул дом. Он одиноко стоял выше по берегу реки, на лесном лугу, несколько в стороне от деревни. К дому можно было пройти только по узкой тропинке, и время от времени мы с Зафиром намеренно уклонялись с дороги и углублялись в лес, будто в пещеру. Я шла за Зафиром. Он надламывал колючие ветки или отводил их в сторону, чтобы я могла беспрепятственно двигаться.

«Здесь мы могли бы сгинуть навеки», — сказал Зафир. Мы представили себе, как наши родители вызывают полицию, которая ночью с собаками и прожекторами начинает вдоль и поперек прочесывать лес, разыскивая нас.

«Не исключено, что им было бы все равно, — вдруг сказала я, — не исключено, что они только облегченно вздохнули бы, если бы мы больше не вернулись, и были бы счастливы наконец избавиться от нас».

Зафир испуганно посмотрел на меня и от досады прикусил губу. Мы разлеглись прямо на земле, подгребли под голову охапку прохладной листвы, над нами густились кроны деревьев. Меж листьев просвечивало небо, точно разрезанное на тысячи лоскутков, и время от времени сквозь них проглядывало солнце, изливая на нас свои лучи и пригревая лица. Нам не было страшно, мы взялись за руки и поклялись остаться лежать здесь, пока не стемнеет. Когда мы наконец вернулись, было уже довольно поздно. Еще издали мы увидели, что отец ходит вокруг дома с карманным фонариком; он громко выкрикивал в темноту наши имена. Мать вышла навстречу нам с растрепанными волосами и покрасневшими от слез глазами. Она хватала нас за плечи, трясла нас. Я ощущала на своей коже ее горячее от рыданий дыхание.

«Никогда больше так не делайте!» — крикнул отец и немедленно отослал нас в постель.

Но я лежала под одеялом и улыбалась. «Нам никогда больше не следует уходить, — сказал Зафир. — Мама вот плакала». Совесть у него была нечиста.

«Мы ведь для того так и поступили, — сказала я удовлетворенно. — Теперь мы навсегда знаем, что они нас любят».

Неподалеку от дома были какие-то развалины. Между камнями росла трава и полевые цветы. Там обитала черная кошка с маленькой египетской головой. Она была худющая, будто ее морили голодом; иногда мы с Зафиром приносили ей чего-нибудь поесть. Однажды мы наблюдали, как она поймала ящерицу. Хвост и голова ящерицы свисали у нее изо рта. Затем она несколько раз бросала ее на землю, чтобы, выпустив когти, опять и опять прыгнуть на нее, и так повторялось до тех пор, пока ящерица не перестала двигаться. Но кошка подбрасывала ее в воздух и всячески играла ею, хотя та давно уже была мертва.

В доме было всего две небольшие спальни и кухня с камином. Пахло камнем и дымом. По ночам мы с Зафиром долго лежали без сна и разговаривали, а за окном трещали цикады.

Старая керосиновая лампа привлекала ночных мотыльков, которые слетались на ее горячее стекло и сгорали. Утром мы собирали их. Позади дома мы вырыли для мотыльков крошечную могилу. Мы назвали ее Световой могилой.

«Потом мы поженимся и будем жить в таком доме», — говорил Зафир. На реке мы играли в свадьбу. Фатой мне служила белая простыня, которую я повязывала на голову. Рука об руку мы стояли на камне и смотрели в воду перед собой.

«Мы будем всегда вместе, — сказал Зафир, — сколько будем жить».

Мы больше не хотели возвращаться в город, а в конце каникул заболели. Зафир и я с одинаковым вирусом лежали в постели. Мать ухаживала за нами, но она не участвовала в нашей горячке и ознобе — мы были как будто не два разных тела, а одно-единственное. Когда Зафира рвало, я придерживала его голову, запустив руку в черные кудри, и успокаивала его. Но едва приступ проходил у него, становилось худо мне, и тогда я склонялась над тазом. Мы делили каждую конвульсию и каждый скачок температуры.

«Мы, наверное, умрем», — говорил он.

«Тогда мы умрем вместе», — утешая, говорила я. Он облегченно кивал, а я брала его обессиленную лихорадкой руку в свою.

Сейчас мне не вспомнить, когда Зафир взялся меня опекать и следить за каждым моим шагом. Но, кажется, с тех пор мы разделились и стали похожи на две половинки разбитой чашки, которые уже невозможно соединить.

Айсе отложила карандаш в сторону, закрыла тетрадь в голубом переплете и, когда в дверь неожиданно постучали, торопливо сунула ее в ящик письменного стола. Это был короткий, нетерпеливый стук Зафира, и не успела она ответить, как он уже открыл дверь и вошел в комнату.

— Чем занимаешься? — с любопытством спросил он. В зеркало шкафа она увидела, что он уселся на кровать.

— Работаю, — сказала Айсе и быстро открыла первую попавшуюся тетрадку, лежавшую на столе.

— Ты в самом деле решила завтра пойти туда?

Айсе, ничего не ответив, склонилась над тетрадью.

— Я еще раз поразмыслил об этом, — сказал Зафир. — Будет лучше, если ты останешься дома. Кто знает, что за публика там соберется.

— Все друзья Сезен, — ответила Айсе.

— Вот именно.

Айсе обернулась и с негодованием посмотрела на него.

— Сезен исполняется восемнадцать лет, и я иду на ее день рождения, нравится тебе это или нет! — громко заявила она.

Родители впервые разрешили Айсе уйти вечером, но только, к великому возмущению Сезен, в сопровождении Зафира, который должен будет доставить ее домой ровно в одиннадцать.

Зафир понурил голову, как будто его взяли за шиворот.

— Что ж, будь по-твоему, — сказал Зафир, — но клянусь тебе, ровнехонько в одиннадцать мы уйдем.

Айсе молча подошла к кровати и разгладила покрывало.

— Встань, наконец, — сказала она. — В этой комнате есть софа и два кресла а ты всегда валишься на мою кровать!

Но Зафир как будто не слышал и продолжал сидеть не шелохнувшись. Иногда он даже растягивался на постели, только бы позлить ее, и Айсе приходилось тогда сдергивать одеяло и изо всех сил тянуть с кровати его мускулистое тело.

— Убирайся с моей кровати, пугало! — крикнула она сейчас полушутя-полусердито. Зафир изобразил «мертвого человека», как это они всегда делали будучи детьми. «Притворись мертвым», — просила его Айсе и сама же потом кричала от ужаса, когда Зафир замирал как покойник. Нынче же игра кончилась тем, что они принялись возиться на кровати, пока Зафир не одолел Айсе и не подверг щекотке. Зафир оседлал ее и тыкал пальцами ей в бока, так что Айсе пронзительно визжала и извивалась под тяжестью его веса, а он, смеясь, приговаривал:

— Нет, ты меня со своей кровати не сбросишь, малышка.

* * *

Сезен, как всегда, пришла слишком рано. Айсе только что завернула мокрые волосы в махровое полотенце, возвышавшееся теперь на ее голове эдаким тюрбаном, когда в комнату влетела Сезен.

В знак приветствия она быстро чмокнула Айсе в щеку, бросила синюю спортивную сумку на пол и со стоном повалилась на софу, как будто совершенно выбилась из сил. Согнув локоть, она подперла рукой голову. Айсе сразу же замечала этот неприветливый взгляд, появлявшийся у Сезен всякий раз, когда ей было что-то не по душе.

Айсе вытирала волосы.

— Что случилось? — осторожно спросила она из-под полотенца.

Сезен запустила руку в вазу со сладостями, стоявшую на столике рядом с софой. Тщательно развернула конфету и со всех сторон оглядела ее, прежде чем острыми пальчиками отправить в рот.

— Будь я на твоем месте, я давно бы дала деру отсюда, — жуя конфету, сказала она, откинулась на спинку софы и пригладила ладонью коротко стриженные волосы. — То, что завтра с тобой заявится Зафир, — продолжала она, — только потому, что ему, видите ли, нужно присматривать за тобой, просто ни в какие ворота не лезет. С тобой обращаются как с деревенщиной в Анатолийских горах[1].

— Он очень ревнив, да и мои родители хотят, чтобы он сопровождал меня, — извиняясь сказала Айсе и бросила полотенце на стул.

— По крайней мере, ты хоть втолковала ему, что, постучав, надо дождаться, пока ты скажешь «войдите»?

Сезен поглядела на дверь, словно боясь, что Зафир в любой момент может зайти в комнату, и после паузы добавила:

— Впрочем, он встретился мне на лестнице. От его гангстерского взгляда я чуть со ступенек не свалилась. Экземпляр человека, при виде которого у меня мурашки идут по телу…

— Сезен! — перебив ее, крикнула Айсе, возмущенно подбоченившись. — Прекрати сейчас же!

— Уже прекратила, — задорно сказала Сезен и сделала обиженное лицо, — но клянусь тебе, каждый раз, когда я прихожу в этот дом, первым, кто попадается мне навстречу, всегда оказывается твой братец! Он будто только того и ждет, чтобы помучить меня своим видом.

— Зафир точно не поджидает тебя специально, — возразила Айсе. С этими словами она открыла спортивную сумку Сезен и вытащила оттуда одежду. Иногда Сезен приходила, чтобы тайком пофотографировать Айсе в таких нарядах, которые матерью ей были запрещены. Та очень придирчиво следила за тем, в чем Айсе выходит из дому. Она уже не раз заставляла Айсе вернуться в комнату и переодеться. «Это не сочетается одно с другим», — категорическим тоном заявляла она или тянула ее за подол юбки и выносила вердикт: «Тебе такое носить неприлично». В эти минуты Айсе чувствовала себя как при досмотре в аэропорту, где тебя со всех сторон ощупывают детектором и только после этого ты можешь проследовать через шлюз безопасности.

Фотосеансы с Сезен были одной из тайн Айсе, свято оберегаемых ею от посторонних. Так же, как она запирала в письменный стол свою тетрадь в голубом переплете, она прятала в шкафу коробку из-под обуви с запретными изображениями. Переодевшись, она будто превращалась в другую, в ту, которую никто, кроме Сезен, не знал. Комната тоже преображалась, становясь кулисами, мебель — реквизитом, среди которого она двигалась точно на сцене.

Айсе расхаживала по комнате туда и обратно, а Сезен только покрикивала: «Повернись-ка еще разок!» или «Подойди ближе!».

— Да-да, именно так, — сказала Сезен воодушевленно, когда Айсе подчеркнула линию бедер и повернулась на каблуке.

Айсе разыгрывала гордость и гнев, она высоко держала голову, чуть склонив ее набок, серьезно смотрела в пространство мимо Сезен, и время от времени в уголках ее рта мелькала едва заметная улыбка. Она была в просвечивающем платье, а из шелкового платка сделала себе паранджу, так что видны остались только ее глаза. Потом она бросила платок в угол, смеясь откинула голову и тряхнула волосами, которые волнами рассыпались по плечам и спине.

Это была игра. Входя в азарт, Сезен все более просветлялась, слой ледяной сдержанности мало-помалу таял. Она все больше сокращала дистанцию, следовала за Айсе, которая с нарастающей уверенностью завладевала пространством, заполняла его, не обращая внимания на Сезен и камеру, словно находилась здесь совершенно одна Айсе подхватила руками ткань платья и внезапно сбросила его. Обнаженная, она забралась на постель и, точно гусеница, завернулась в простыню, а Сезен фотографировала ее голову, которая, как отрезанная, выглядывала из простыни. Она снимала расположение складок, свисающую с кровати руку, маленькую ногу, выступающую наружу из-под одеяла.

Сезен принесла с собой вентилятор. Теперь она попросила Айсе встать на полу на колени. Прохладный воздух с такой силой подул ей в лицо, что в уголках глаз Айсе выступили слезинки. Волосы ее развевались в воздушном потоке. Создавалось впечатление, что она падает, летит в глубину. Вот, лишь слегка приоткрыв веки, она застывает в неподвижной позе, как зверь, который в предчувствии нападения притворяется мертвым. Она глядит в объектив, в большое черное око, как будто медленно погружаясь в него, пока от нее ничего больше не остается.

Они не разговаривают. Сейчас Сезен молча заскользила вокруг Айсе, словно вокруг изваяния, которое может быть разрушено одним неверным словом. Слышно только щелканье, потом жужжание, когда пленка отматывалась обратно, и торопливое разрывание упаковки, когда она вставляла новую кассету.

Когда Сезен наконец опустила камеру, это было похоже на пробуждение. Пошатываясь, она поднялась на ноги.

— Это будут лучшие снимки из тех, что я когда-либо делала, — удовлетворенно сказала Сезен, пока Айсе одевалась. Та неподвижно уставилась на камеру в руках Сезен, как будто кое-что из того, что отныне навсегда останется запертым в этом ящике, хотела забрать назад.

* * *

Сезен жила на восемнадцатом этаже высотного здания на очень оживленной улице в центре города. Ее родители в этот вечер ушли, чтобы Сезен могла без помех развлекаться с друзьями.

Войдя в квартиру, Айсе и Зафир сразу попали в атмосферу дыма, смеха и духоты. Вечеринка была уже в самом разгаре, они опоздали, потому что Зафир в этот вечер дольше обычного провозился в ванной комнате, — нарочно, как полагала Айсе, и она нетерпеливо стучала в дверь, в то время как Зафир, распевая и фыркая, плескался в ванне.

— Мы придем слишком поздно! — кричала она, но Зафиру ее крики были как об стенку горох. Затем он медленно и лениво катил в машине по улице.

— Никаких оснований для спешки, — говорил он, но Айсе было очень неприятно явиться на вечеринку запоздавшим гостем и тем самым привлечь к себе внимание. Переступив порог, Айсе сразу почувствовала на себе взгляды присутствующих. От ее босоножек на высоком каблуке, делавших ее лодыжки еще изящнее, они поползли до осиной талии, миновали ее хрупкие плечи и с восхищением замерли на ее кошачьих, миндалевидных глазах.

— А, принцесса и ее шофер! — воскликнула Сезен, захлопав в ладоши, вышла им навстречу в прихожую и повела по квартире.

Везде тесными группками расположились гости. Несколько человек обосновались на кухне. Они сидели молча, с закрытыми глазами, положив ладони на стол.

— Соблюдайте тишину, — сказал один, — мы слушаем известия из потустороннего мира!

В спальне родителей Сезен на кровати развалились две парочки и курили, а еще одна девчонка перед платяным шкафом под одобрительный смех остальных примеряла платья матери Сезен.

Зафир непонимающе покачал головой.

— Здесь сумасшедший дом? — раздраженно прошептал он Айсе.

— Ах, да оставь ты меня в покое, — тихо прошипела она и отвернулась.

Две подружки Сезен устроились в сухой ванне и, положив на колени блокноты, играли в морской бой. В углу прихожей Сезен указала на небольшой столик с подарками.

— Большинство вместо подарка просто притащили с собой друзей, — разочарованно сказала она, — а один приволок цветы, которые по дороге сюда надергал у кого-то в палисаднике.

Айсе подарила ей изображение танцующего дервиша, которое Сезен тотчас же повесила в своей комнате над письменным столом.

Молодые люди все вольнее разгуливали по квартире, дверцы шкафов нараспашку, ящики столов выдвинуты любопытствующей компанией. Из гостиной кто-то стащил серебряную рамку со свадебной фотографией, стоявшую на полке. Лишь через открытую дверь балкона внутрь проникало немного свежего воздуха, и каждый норовил туда выйти, чтобы с высоты птичьего полета взглянуть на город. Сезен угощала гостей аракой[2] в хрустальных рюмках, которые мать Сезен доставала только по особым случаям. Стереоустановка орала на полную громкость. Одна девица забралась на стол и затряслась в бешеном танце, а остальные приветствовали ее возгласами одобрения и со всех сторон забрасывали воздушными шариками. В следующем месяце ей предстояло уехать в Стамбул, чтобы выйти замуж. Она кружилась на кончиках пальцев, вскинув над головой руки, точно собиралась прыгнуть через плафон.

Саша и Ахим расположились на матраце и раскуривали наргиле[3], во время последних каникул привезенный Сезен из Стамбула. Когда сбитая с толку Айсе оглянулась по сторонам, она заметила в углу парня, который вчера на школьном дворе привлек к себе ее внимание. Тот держался как-то потерянно. Рядом с ней двое с любопытством разглядывали его. Айсе услышала, как один из них насмешливо произнес:

— А это что там еще за птица?

Он, должно быть, тоже расслышал сказанное, потому что одним глотком допил рюмку и направился к двери.

— Эй, Кристиан! — вслед ему крикнул Саша, когда тот уже собрался было выйти из комнаты. — Присаживайся к нам!

Он на мгновение замер в нерешительности.

— Пожалуй, но потом я сразу уйду.

Они раздвинулись, освобождая ему место на матраце. Кристиан обхватил губами мундштук и втянул дым. Потом расслабленно откинулся назад, держа во рту теплое облако.

Айсе видела, как в воде поднимаются пузырьки воздуха. Кристиан поднял глаза и в тот момент, когда их взгляды встретились, поперхнулся и отчаянно закашлялся. Саша и Ахим принялись с обеих сторон стучать ему по спине.

— Да он совсем побледнел. Немного свежего воздуха ему бы не помешало, — заботливо сказала Сезен и помогла Кристиану подняться на ноги. — Пойдем с нами, — добавила она, обращаясь к Айсе, потому что Зафир на время отвлекся — он беседовал с какой-то девчонкой, которая, запрокидывая назад голову, беспрерывно хихикала. Они втроем вышли на балкон.

Они стояли у парапета, словно на носу корабля, о который разбивалась ночь, под ними лежало море огней.

— Самое лучшее в этой квартире — вид с балкона, — сказала Сезен.

Снизу до них доносился приглушенный шум улицы; они могли заглянуть в освещенные окна многоэтажки напротив, а высоко над городом в темноте неустанно мерцали белые и красные огни телевизионной башни.

На парапете висел цветочный ящик, в котором из сухой земли пробились крошечные зеленые побеги.

— Из этого ничего не вырастет, — сказал Кристиан, указывая на ящик. — Здесь, наверху, слишком холодно.

— И слишком ветрено, — добавила Айсе.

— Поживем — увидим, — ответила Сезен.

В этот момент кто-то громко окликнул ее, и она снова вернулась в комнату.

Айсе повернулась было верхней частью тела, будто собираясь последовать за Сезен, но передумала и осталась.

Кристиан откашлялся. Смущенно протянул ей пачку сигарет.

— Я не люблю курить. — Айсе отрицательно покачала головой.

В маленьком пламени шипящей спички на мгновение высветился профиль Кристиана: высокие, четко очерченные скулы, узкая спинка носа и пухлые, в уголках рта как бы упрямо приподнимающиеся вверх губы. В гостиной кто-то уронил рюмку, которая со звоном разлетелась вдребезги.

— О боже, хрусталь! Родители меня убьют! — воскликнула Сезен. Раздался смех. Кто-то наступил на осколки, под башмаком захрустело стекло.

— Она пригласила слишком много народу, — сказал Кристиан, — они разнесут всю квартиру.

— Да, думаю, она уже и сама в этом раскаивается, — ответила Айсе.

Кристиан облокотился на парапет.

Айсе прижалась спиной к стене. Она бы и его охотно перетянула к себе. У нее голова закружилась, когда она увидела, как он облокотился на парапет, — под ним была пропасть в восемнадцать этажей. Они находились буквально в полуметре друг от друга, но ей казалось, что он стоял на другом берегу пустоты. Сердце ее учащенно забилось.

— Давай лучше уйдем отсюда, — предложила она. — Я знала кое-кого, кто упал с такой высоты.

— Не бойся. Это выдержит! — сказал он и потряс перила. — Представь, что этот балкон — стартовая площадка.

— И куда бы ты тогда полетел? — спросила Айсе.

Кристиан помедлил и выпустил в воздух струйку дыма.

— Сначала я полетел бы туда, где вырос, — ответил он наконец, — но только ненадолго, а потом я покинул бы Землю и отправился полюбоваться другими планетами.

— А я сразу бы покинула Землю и улетела к другим планетам, — сказала Айсе. — А почему вначале домой?

— Вон там у нас был дом, — ответил Кристиан через некоторое время и вытянутой рукой указал в направлении горизонта, — но мы, к сожалению, были вынуждены съехать оттуда. В квартиру, такую же маленькую, как эта. — Кристиан выстрелил в воздух окурком. — Во всяком случае, прежде чем покинуть Землю, мне хотелось бы взглянуть, стоит ли еще тот дом.

В проеме балконной двери появилась Сашина голова.

— Эй, мы двигаем дальше, — сообщил он, — прогуляемся к старому вокзалу надземки. Идете с нами?

Айсе взглянула на часы. Было половина одиннадцатого.

— Тебе уже пора уходить? — спросил Кристиан.

— Я с радостью пошла бы со всеми, — ответила она нерешительно, — но ничего не получится…

В эту секунду на балконе возник Зафир, огляделся и, не проронив ни слова, схватил Айсе за руку и увлек за собой в комнату.

— Собирайся, — прошипел он, — мы уходим!

Он быстро протащил Айсе мимо гостей, проводивших их удивленными взглядами, не дав ей ни с кем попрощаться, и вот они уже в лифте и пролетают восемнадцать этажей вниз. Айсе впилась ногтями в косточки большого пальца.

— Ты не можешь даже попрощаться по-человечески! — гневно заявила она. Ей было крайне неловко оттого, что Зафир увел ее с собой точно невольницу.

Зафир ничего не ответил. Но по его выступающей челюсти она увидела, что от бешенства он стиснул зубы. Не глядя друг на друга, они торопливо прошли к автостоянке. Каждый сам открыл дверцу машины со своей стороны, и Зафир рванул с места.

Айсе неподвижно уставилась в окно. Их общее молчание нагнеталось в пространстве, пока не зазвенело.

— Ты, видно, не знаешь, с кем ты разговоры разговаривала там, на балконе. Да это же один из тех, кто водится с Зиги. Враг. Я вообще не понимаю, как Сезен могла его пригласить!

— Кристиан в школе новенький, он никого не знает, — сказала Айсе.

Пока светофор не успел перемениться на красный, Зафир в последний момент на бешеной скорости проскочил перекресток. Машина позади них засигналила.

— Он знает Зиги, мне этого достаточно, чтобы понять, к какому лагерю он принадлежит! — крикнул ей Зафир.

* * *

В комнате царит мертвая тишина. Снаружи в окно врываются многочисленные огни автомобильных фар. Пучки света пересекаются и разрезают ночь на горизонте. Они сейчас находятся где-то там, а я вынуждена сидеть в своей комнате, точно в клетке. Как бы мне хотелось отправиться вместе с ними! Такое ощущение, будто этот дом покрыт саваном. Он не понравился мне сразу же. Несмотря на то, что он заметно просторнее нашего прежнего жилья и что отец восторженно называет его драгоценностью. Маленький павильон в саду только что покрасили; уже через несколько дней я увижу цветение магнолии, подобно часовому стоящей рядом с ним, и скоро мать вытащит на открытый воздух шезлонг и будет с довольным видом смотреть в небо, как будто оно тоже является неотъемлемой частью дома.

Яне забыла, как отец впервые провел нас по дому. Помещения были еще не отремонтированы, и мы смеялись над обшарпанными полами, отвратительными обоями в цветочек и ветхим павильоном, который прежние жильцы использовали как сарай.

«Мы здесь всё приведем в божеский вид», — объяснил отец. Две семьи, которые делили дом до сих пор — «коммунистическая уравниловка», как пренебрежительно бросил отец, — пожалуй, и впредь продолжали бы так ютиться, если бы после падения стены[4] прежние владельцы не получили свою собственность обратно и не продали дом.

Они не знают, каким он теперь стал красивым. И с какой гордостью, обняв мать за плечи, отец в первый вечер после нашего вселения водил ее по саду.

Но я предпочла бы, чтобы мы никогда сюда не переезжали. Даже уличные фонари светят здесь вполнакала, потому что это самый сонный уголок города, и выйди я сейчас за ворота, мне не встретится ни души.

Я представляю себе, как Кристиан вместе с другими подъезжает к затихшему депо. Оно расположено в заброшенной промышленной зоне, среди опустевших ангаров растет трава. Если б я была там, мы с Кристианом прыгали бы через ржавые рельсы, уводящие в темноту. Уже издали сквозь каменные стены доносятся быстрые и глухие удары басов. Продуваемый насквозь ангар из стекла и железа похож на доисторическое животное, от которого остался только скелет. Окна стеклянного купола потрескались, по железному каркасу ветер носит обрывки бумаги и пластиковые пакеты.

За Кристианом я вхожу в ангар. Вокруг темно. Вдали вырисовываются очертания большой сцены. Стробоскопы, свисающие с потолочных балок и вращающиеся вокруг собственной оси, мечут вспышки света в пространство, в котором на долю секунды проступают лица. Сбоку бар, полностью сооруженный изо льда. Гудят морозильные агрегаты. На десятиметровой буфетной стойке среди исполинских кадок с шампанским и букетов лилий громоздятся разложенные на льду устрицы и хвосты лангустов. Музыка настолько громкая, что нам приходится выкрикивать свой заказ. Я кладу руку на лед. Он дымится и капает. К утру весь бар растает. Женщина за стойкой скальпелем отламывает куски льда. Мы с Кристианом кормим друг друга мясом лангуста и провожаем взглядом изумительно красивую девушку в зеркальном платье, которая проходит мимо нас. Крошечные зеркальные овалы, звенящие при каждом шаге, точно ходячий калейдоскоп, отражают свет.

У противоположной стены установлен экран, на котором в ритме музыки самолеты ложатся на крыло, стремительно уходят в пике и сразу же круто взмывают ввысь.

«Я скоро вернусь. Побудь здесь», — говорю я Кристиану и исчезаю в толпе, потому что договорилась с Сезен.

На полу вокруг бара уже образовались лужи. Вдруг по толпе проносится крик ликования.

Все сгрудились у сцены, единственного островка света в темном зале.

Мы с Сезен рука об руку выходим на сцену. Сезен в длинном белом, усеянном серебристыми блестками платье, с большими ангельскими крыльями за спиной. Из высокой прически, обрамляя ее нежное бледное лицо, спускаются два длинных локона. На мне черный, отливающий металлом брючный костюм в обтяжку. Волосы строго зачесаны назад и заплетены в длинную косу. На голове у меня красуется пара красных рожек.

Кристиан стоит в первом ряду и неподвижно смотрит, как мы, переодетые чертом и ангелом, двигаемся мимо него. Внезапно он хватает меня за лодыжку. Я пытаюсь стряхнуть его руку, но он сжимает ее еще крепче, и я, раскинув руки, спиной падаю со сцены на него. Я чувствую за спиной пустоту, голова запрокидывается назад. Высоко над собой я вижу луну, которая светит через разбитый стеклянный купол. Я жду рук Кристиана, которые, наконец, должны подхватить меня, но там не оказывается ничего, что может меня удержать. Кристиана уже нет. Здесь вообще больше никого нет; внезапно вокруг меня воцаряется мертвая тишина, и я, словно в вакууме, продолжаю падать спиной в пустоту.

* * *

В воскресное утро Ата и Айсе чуть свет покинули дом. Свежий весенний ветер дохнул им в лицо, когда они вышли на улицу; над головой, словно отполированное, сияло голубое небо.

Кладбище находилось далеко за городом, на пригорке у леса. Они молча шли между берез, которые, едва слышно шелестя листочками, выстроились по обе стороны главной дорожки. Они миновали небольшой участок с детскими могилками. Одна из могил была совсем свежая. Венки и огромные букеты цветов к утру поблекли, а разноцветные ветряные колесики продолжали крутиться как ни в чем не бывало.

Айсе мимоходом читала возраст умерших.

— Восемь лет, — говорила она, — три года, семнадцать.

На одной могиле лежала поржавевшая игрушка, на другой — фотография ребенка в рамке, на третьей — рисунок, придавленный камешками. Внезапно Айсе остановилась. Ей вдруг пришло в голову, что она ни разу не навестила могилу девочки, которая прыгнула с крыши школы.

— Пойдем, — сказала Ата и, как ребенка, взяла Айсе за руку.

Могила ее мужа была в седьмом ряду. Летом там солнце припекало могилы и раскаляло камни.

Айсе неотступно преследовала мысль, что на кладбище неподалеку от их дома ей случалось видеть надгробные камни, на которых под именем скончавшегося супруга жена уже загодя выбивала и свое. После указания года рождения следовала черточка. Она никак не могла взять в толк, что имя еще живого человека можно прочитать на надгробной плите, и еще меньше понимала, как это человек может стоять перед такой плитой и видеть на ней собственное имя.

Айсе не знала Эркана, но благодаря фотографиям и рассказам Аты была хорошо осведомлена о нем, как будто он был ее дедом. Она пыталась представить, как он работал в киоске, торгуя чебуреками и шавермой, когда однажды, незадолго до конца рабочего дня, явилась группа подвыпивших молодых людей, которые, как рассказывали потом очевидцы, так его избили, что убежать он уже не смог.

Затем они облили киоск бензином и подожгли. Эркан сгорел заживо.

Айсе представила себе, как он горит точно факел, а молодые люди быстро убегают с места преступления. Задержать их так и не удалось. Айсе мысленно проклинала их, пока Ата рядом с ней бормотала молитву.

— Только благодаря твоему отцу я еще жива, — снова и снова повторяла Ата.

Они с Эрканом жили в одной из квартир, которые Ахмет сдавал внаем. Когда он прослышал о том, что случилось, он предложил Ате работать няней его детей. В то время Айсе исполнилось три годика, и с тех пор Ата заботилась об Айсе и Зафире как о своих собственных детях.

Ата не плакала, когда они покидали кладбище.

— Эркан знает, что мы приходили, — убежденно объяснила она.

* * *

В то же воскресенье Зафир и Айсе избегали друг друга. Из комнаты Зафира доносилась громкая музыка и телевизионные голоса. «Должно быть, беснуется», — подумала Айсе и решила ни за что на свете не извиняться.

Она тщетно пыталась дозвониться до Сезен. Всякий раз говоривший в нос женский голос сообщал ей, что абонент не желает, чтобы его беспокоили. А Айсе не терпелось узнать, чем закончился вечер и что еще Сезен могла бы рассказать ей о Кристиане.

Она неприкаянно спустилась в гостиную. Через стеклянную раздвижную дверь, ведущую в сад, в комнату узкой полосой падал солнечный свет и, освещая ковер над камином, еще больше подчеркивал его тонкую выработку. Айсе пристально всмотрелась в загадочно свирепые глаза двух леопардов, которые, мертвой хваткой вцепившись друг в друга, сплелись в поединке. Можно было разглядеть зубы, вонзающиеся в спину противника, разорванную кровоточащую плоть под ними. Ковер был соткан настолько искусно, что леопарды, казалось, двигались. И краски проступали на ковре тем ярче, чем дольше Айсе в него вглядывалась: вокруг хищных кошек возникли деревья, ирисы и крошечные птицы в гряде облаков на заднем плане. По краю бесконечной лентой тянулся орнамент из листьев аканта, который в свою очередь был охвачен каймой из ирисов и их мечевидных листьев. В самом центре ковра располагались леопарды.

Ребенком Айсе боялась этого ковра. Ей снились раны на спинах леопардов, кровоточащие источники боли, которые никогда не иссякнут.

— Эта схватка никогда не закончится? — однажды в отчаянии спросила она отца, когда утром после кошмарного сновидения примчалась к ковру, чтобы посмотреть, дерутся ли еще между собой леопарды.

— Нет, она никогда не закончится, — ответил Ахмет и, взяв ее на руки, потому что она начала плакать, добавил: — Да это всего лишь картина, — и, гладя ее по голове, повторил: — Всего лишь картина…

Однако Айсе никак не могла успокоиться — ни в то утро, ни позднее, так что отцу пришлось перенести ковер в свою контору, и Айсе смогла наконец позабыть его.

Теперь дорогой ковер висит над камином в новом доме, где его достоинства стали заметны более, чем когда-либо.

— Ах, просто шедевр! — восторженно объявила Ата, когда Зафир и Ахмет взялись повесить его на стену и все собрались в комнате, чтобы советовать, где ковер будет выглядеть наиболее эффектно.

Никто не мог с бóльшим основанием судить об исключительной ценности ковра, чем Ата, поскольку она часто рассказывала детям о том, как еще девочкой работала в ткацкой мастерской. Здесь, перед сцепившимися леопардами, Айсе живо представила себе маленькие руки, которые завязывают и завязывают узелки.

— Нам приходилось завязывать по десять тысяч узелков в день, — объясняла Ата.

Мастер расхаживал взад и вперед по узкому, плохо проветриваемому помещению, в котором двадцать девочек сидели перед изготовленным из деревянных балок ткацким станком, и громким голосом диктовал количество узелков и цвета. Ибо только он, мастер, держал в памяти общий рисунок и знал, как будет выглядеть ковер по завершении работы. Вязальщицы должны были молниеносно следовать его указаниям, чтобы не потерять нить.

Айсе повернулась к ковру спиной — она по-прежнему недолюбливала его, отодвинула в сторону стеклянную дверь и вышла в сад.

Сняв туфли, она босиком пошла по прохладной земле. Однако сверху припекало солнце, и Айсе подколола волосы, чтобы ей грело затылок. В павильоне пахло свежей краской, и плетенная из тростника мебель была еще прикрыта пластиковой пленкой. Айсе отщипнула почку с магнолии. На ощупь почка была твердой и мягкой одновременно, на кончиках листочки были окрашены в темно-розовый цвет. Айсе оглядела почку со всех сторон, потом вдруг надкусила ее. Та оказалась такой горькой, что Айсе с перекошенным от отвращения лицом тотчас же выплюнула ее. Затем она задумчиво побрела вдоль каменной ограды, отделяющей сад от улицы. Она высоко подпрыгнула и попыталась забраться на ограду, чтобы заглянуть на другую сторону, но ее руки всякий раз соскальзывали. В конце концов она оставила эту затею и уселась на старую каменную скамейку под серебристой ивой. Под ее ниспадающими ветками она чувствовала себя как в пещере, на наблюдательном посту, с которого она имела возможность обозревать фасад дома, оставаясь при этом незамеченной. Одна оконная створка в комнате Зафира была открыта. Она с удовольствием бы узнала, что он там делает.

«Пусть прячется!» — подумала она, неожиданно увидев у окна его фигуру, мелькнувшую на мгновение точно тень.

* * *

— О чем ты весь день мечтаешь? — спросила Ата, когда Айсе зашла вечером к ней на кухню.

Сильные руки Аты со всей мощью погружались в тесто, ее пальцы исчезали в нем; она мяла и колотила кулаками вязкую массу, вытягивала ее, словно собираясь порвать, чтобы затем сбить ее обратно.

Ничего не ответив, Айсе присела к столу. Ей нравилось наблюдать, как Ата вихрится по кухне.

— У тебя самые красивые руки на свете, — внезапно сказала Айсе.

Ата смущенно рассмеялась и спустя некоторое время произнесла:

— Эти руки тебя вырастили, — и она посмотрела на них так, как будто это были самостоятельные существа, — они тебе попу мыли, башмачки завязывали и время от времени отвешивали подзатыльник… а теперь… теперь они утомились и на них выступили старческие пятна.

Ата вытерла руки о фартук и подошла к плите, чтобы перелить сироп со сваренными в нем фигами, фундуком и изюмом из кастрюли в блюдо.

Айсе вскочила. Это было ее любимое лакомство.

— Да мы ведь все это не съедим, — сказала Айсе, запуская палец в блюдо.

Ата хлопнула ее по руке.

— Это не только для нас, — строго сказала она, — а и для гостей на послезавтра.

Ее голос звучал увещевающе, ибо Ата точно знала что Айсе уже сочинила себе отговорку, чтобы не присутствовать на предстоящем мероприятии.

— Но мы с Сезен, знаешь ли… — начала было Айсе, однако Ата только покачала головой.

— Ты не получишь разрешения упорхнуть, а стало быть, прими это как должное. Поэтому я твой любимый десерт и приготовила — подслащивая пилюлю, произнесла Ата и пододвинула к ней блюдо.

* * *

В оклеенной темно-красными обоями столовой с двух сторон висели двурогие светильники, погружавшие помещение в мягкий полумрак.

Во главе длинного овального стола восседал отец, перед ним стоял хрустальный графин с аракой.

В детстве Айсе называла ее «львиным молоком».

— Но львиное молоко может пить только глава семьи, — сказал тогда Ахмет и засмеялся, когда Айсе обмакнула палец в молочно-белую жидкость и, облизав его, сморщила физиономию от горечи.

Хотя в воскресенье мать не пользовалась косметикой, в приглушенном свете шрам на носу был почти незаметен. После хирургического вмешательства ее нос стал меньше; Айсе казалось, будто он из воска, мягкой, податливой массы, которой можно было придать любую форму. Время от времени Антая наведывалась к хирургу, который впрыскивал ей под морщинки какой-то препарат, чтобы в том месте разгладить кожу. Антая сидела напротив нее, и за ужином Айсе иногда предпочла бы избежать ее экзаменующего взгляда — уж слишком внимательно она всматривалась в лицо Айсе, точно в план, который ей следовало запомнить и срисовать. Антая дисциплинированно консервировала свою красоту, пусть даже с нарастающим разочарованием, и столь же строго, как к себе самой, она относилась к Айсе. Если Айсе вольно сидела в кресле и Антая замечала это, она жестко хватала ее за плечо.

— Осанка прежде всего, — говорила она, — девушка не разваливается в кресле как охламон!

Со звонким щелчком Антая открыла сейчас свою маленькую серебряную коробочку, в которой хранила таблетки от хронической головной боли. Пока Ата подавала на стол и разливала по тарелкам суп, Зафир беспокойно ерзал на стуле. Айсе ощущала напряжение во всем его теле и чувствовала, как он усиленно старался не глядеть в ее сторону.

— Как прошла вечеринка у Сезен? — спокойным голосом, желая разрядить обстановку за столом, спросил Ахмет.

Ата беззвучно затворила за собой дверь.

— Так себе… — неопределенно проговорила Айсе.

Но Зафир перебил ее.

— Нет! — произнес он так громко, что Айсе вздрогнула. — Я должен сразу со всей ясностью заявить, что вечеринка превратилась в сплошной кавардак и что Сезен водится с такими людьми, которых я ни при каких условиях принять не могу!

— Но она моя лучшая подруга! — защищаясь, промолвила Айсе.

— Тем хуже.

Зафир впал в такое возбуждение, что ложка в его руке дрожала.

Ахмет откинулся на спинку стула и поочередно посмотрел на Айсе и Зафира.

— Что за люди?

— Айсе флиртовала с одним из приятелей Зиги!

Айсе уронила ложку в тарелку с супом.

— Это вообще не соответствует истине! — возмущенно крикнула она. — Я совершенно не знаю Кристиана!

— Тем не менее знаешь, как его зовут, — уцепился Зафир и скрестил на груди руки, как будто именно они могли его выдать.

— Кто такой Кристиан? — спросили Ахмет и Антая в один голос.

— Новенький в школе, и производит крайне неприятное впечатление, — сказал Зафир.

— В таком случае как он попал на вечеринку к Сезен? — спросила Антая.

— Сезен поддерживает знакомство с кем попало, я это уже не раз говорил! — проворчал Зафир.

— А как его фамилия и чем занимаются его родители? — продолжала наседать Антая.

Зафир пожал плечами.

— Следовательно, ты его не знаешь? — спросил Ахмет.

— Его, похоже, здесь никто не знает, — подтрунивая, добавила Антая, — даже Айсе.

Айсе покачала головой.

— Стало быть, мы говорим о привидении, — смеясь, сказала Антая.

Зафир шумно втянул воздух.

— У меня есть серьезные основания полагать, что за этим привидением скрывается крайне агрессивный…

Ахмет оборвал его.

— Зафир, — проговорил он, — сколько раз я тебе уже говорил, чтобы ты избегал встреч с типами, подобными Зиги, и просто не замечал их.

— С ними невозможно избежать встречи, когда они становятся поперек дороги. Или ты думаешь, что я буду от них бегать? — Щеки Зафира пылали. — У них нет никакого уважения к нам. Я вправе делать что хочу, а они ненавидят и оскорбляют нас везде, где только возможно.

— Это не должно тебя заботить, — возразил Ахмет. — Не стоит из-за этого кипятиться.

— Тогда они никогда не остановятся.

— Ты их не изменишь. Следи лучше за тем, чтобы делать успехи в школе, — сказал в заключение Ахмет и энергично поставил рюмку на стол.

Антая нажала ногой на звонок под столом, дав Ате в кухне сигнал убрать суповые тарелки и принести основное блюдо.

Зафир беспокойно поглядывал на дверь, как будто собирался сразу подняться и убежать.

— Могу ли я не быть во вторник на вечеринке? — осторожно спросил он.

Антая тотчас отрицательно покачала головой.

— Нет, — строго сказала она. — Ты останешься дома.

После этого он принялся ковырять вилкой и ножом в тарелке с таким видом, словно всё в ней должен был измельчить в крошки.

Айсе украдкой тронула Зафира ногой.

— Я ведь тоже останусь дома, — сказала она и склонила голову набок.

— Это другое дело, — снисходительно бросил Зафир, не глядя на нее.

— Кроме того, ты и так слишком много слоняешься со своими друзьями, — решительно заявил Ахмет.

— Я не слоняюсь, а устанавливаю контакты, — возразил Зафир, положил столовый прибор на тарелку и, скрестив на груди руки, в молчаливом оцепенении уставился в пространство. Айсе между тем сделала из своей салфетки птицу и положила ее перед Зафиром.

— Забудь это, — только и сказал он, ударом кулака расплющив птицу.

* * *

Вернувшись в свою комнату, Айсе закрыла дверь, подошла к шкафу и вынула из него вишнево-красную ночную сорочку. Когда в магазине Айсе восторженно прикинула ее на себя, Антая только неодобрительно покачала головой и тотчас же повесила ее обратно на плечики. Вместо нее Антая тогда накупила ей кучу бежевого нижнего белья и ночных сорочек сизого цвета.

Но на следующий день Сезен стащила для Айсе эту сорочку. Сезен тянула все, что попадалось ей под руку. Даже флакон из собственной ванной Айсе однажды обнаружила у Сезен на ночном столике. Но в тот раз Айсе и виду не подала, она даже не обиделась на подругу, ибо Сезен тут же исправила прегрешение, периодически принося ей после своих масштабных разбойничьих набегов на универмаги такие вещи, которых Айсе сама себе никогда бы не купила.

Сейчас Айсе с удовлетворением расхаживала в краденой сорочке по комнате и нервно набирала на мобильном телефоне номер Сезен.

— Наконец-то! — воскликнула она, услышав голос подруги. Похоже, та уже легла спать. До слуха Айсе донеслось шуршание одеяла.

— Ну, чем все закончилось?

— Я до трех ночи прибирала самый большой свинарник в своей жизни, — сказала Сезен, голос ее звучал утомленно. — А с тех пор как вернулись мои родители, здесь настоящий ад.

Выдержав паузу, она продолжала:

— Какой-то идиот слямзил серебряную рамку со свадебной фотографией. Разбито зеркало в ванной комнате, а видела бы ты прожженные дырки в постели родителей!..

— И что они сказали после всего этого?

— Они хотят, чтобы я выметалась из этой квартиры, — сообщила Сезен равнодушно, словно это было в порядке вещей.

Айсе задумчиво помолчала. Было слышно потрескивание на линии.

— Что ты теперь собираешься делать? — наконец спросила Айсе.

— Да ты обо мне особенно не беспокойся. Если здесь кто и выживет, так это я! — Сезен помолчала. — Нет, серьезно. Я перееду к одному приятелю, на время.

— У тебя есть приятель? — в голосе Айсе прозвучало удивление.

— Ты не то подумала, я же говорю: приятель. Мы не любовная парочка. Угомонись!

— Это тот старик?

Несколько дней назад Айсе видела, как за Сезен заехал какой-то мужчина, который, словно это само собой разумеется, поцеловал ее в губы.

— Ему тридцать.

— Я и говорю — старик.

Ее вывело из себя то, что он поцеловал Сезен в губы, но прежде всего ей было досадно, что она ничегошеньки об этом не знала.

— Сезен, ты это делала? — спросила она очень тихо, но настойчиво.

Сезен рассмеялась. Айсе вздрогнула, смех из телефонной трубки прозвучал как оплеуха.

— Ладно, признаюсь, — ответила она наконец.

— И как это было?

— Не знаю. Второй раз показалось лучше.

— Второй раз? Ты это дважды сделала?

Айсе соскочила с кровати и в волнении заходила по комнате.

— Почему ты рассказываешь мне об этом только сейчас?

Она присела на самый краешек софы.

— Я вроде бы говорила.

— Ты его любишь? — спросила Айсе боязливо и начала теребить подол ночной сорочки.

Некоторое время на линии царила тишина.

— Нет. В конце каждой недели он летает в Париж. Там живет его подруга. Забудь это. Мы только хорошие знакомые, — сказала Сезен успокаивающе.

— У него есть подруга, ты его не любишь и тем не менее переезжаешь к нему и ложишься с ним в постель! — возмущенно крикнула Айсе в трубку.

— Да, только поэтому.

— Ты для меня всегда будешь тайной.

— Коль скоро мы заговорили об этом, — внезапно сказала Сезен, — то тебе уже давно пора выпорхнуть из своей золотой клетки.

— Как ты себе это представляешь? — Айсе снова встала и подошла к окну.

— Ну да, после твоего ухода Кристиан расспрашивал о тебе. Он был довольно любопытен.

— И что ты ему сказала? — Айсе нервно прикусила запястье. Она слышала, как Сезен поправила за спиной подушку и глубоко вздохнула.

— Я сказала, что он рискует жизнью, если подойдет к тебе слишком близко.

— А что с Зиги? Они действительно не дружат между собой, или?..

— Я спросила его о Зиги, но это, похоже, было ему неприятно. Он сказал, что они уже давно знают друг друга. Быть в группе Зиги все равно что быть в плену какой-нибудь секты или вроде того.

— Ты еще что-нибудь разведала?

— К сожалению, ничего. — Сезен зевнула в трубку.

Айсе увидела мигание огней самолета, взмывающего в небо.

— У тебя окно тоже открыто?

— Да, — сонно сказала Сезен, — я вижу звезды.

— А самолет ты тоже видишь? — спросила Айсе.

— Да. Он взлетает.

— Теперь он исчез.

— И у меня тоже.

* * *

На следующий день Айсе и Сезен на перемене тотчас же помчались на третий этаж и заперлись в кабинке. Сезен великодушно уступила ей камеру. Они свесились из окна. Кристиан стоял внизу во дворе рядом с Пробором, Паулем и Зиги.

Айсе навела объектив на Кристиана и с помощью трансфокатора[5] медленно приблизила его лицо. Говоря что-то Зиги, он отчаянно жестикулировал, Айсе видела его увеличенный объективом рот, вытянутую шею и адамово яблоко, в ритме речи двигавшееся вверх и вниз. Но вдруг Кристиан резко повернулся и пропал из видоискателя. Айсе снова поймала его в поле зрения, последовала за ним наискось через двор, точно охотник за своей добычей.

— Он ищет тебя, — хихикнула Сезен, — он отчаянно ищет тебя.

Каждый раз, когда Айсе нажимала на спуск, это было похоже на то, что она, без ведома Кристиана, навсегда замораживает какую-то его часть и присваивает себе. Мало-помалу она-таки расправилась с ним. На экране была последовательность каждого движения, и теперь Айсе могла по своему усмотрению превращать его в изображение. Айсе смеялась. Она так далеко высунулась наружу, что Сезен пришлось втянуть ее обратно.

— Будь начеку, чтобы он тебя не увидел, — сказала она и в конце концов вообще оттащила ее от окна.

В классе стояла такая тишина, что можно было слышать, как скользят ручки по бумаге да тихо щелкает клавиатура портативного компьютера Маттео. Айсе с Сезен сидели в самом заднем ряду, и в то время как повторно проходящая программу учебного года Сезен уже пол-урока напряженно и неотрывно работала над своим сочинением, Айсе праздно покусывала ручку и наблюдала, как Маттео сосредоточенно смотрит на экран.

Когда ученики были чем-то заняты, он писал свой роман. Маттео был любимым учителем не только Айсе, у него была целая стая поклонниц из числа школьниц, бросавших в его сторону влюбленные взоры. «При этом он держит ухо востро», — однажды услышала Айсе насмешливое замечание одного парня, когда в вестибюле Маттео проходил мимо группы девчонок, которые возбужденно шушукались и хихикали у него за спиной. Айсе еще ни разу не слышала, чтобы он на кого-то повысил голос, а если кто-то мешал занятиям, Маттео обычно отворял дверь и просил того покинуть помещение, как будто был слишком утомлен, чтобы нервничать.

О его личной жизни было известно лишь то, что несколько лет назад у него умерла жена и что с той поры он живет бобылем. Ездил Маттео на старой темно-зеленой малолитражке, «на металлоломе», — говорили они и посмеивались над ним. Однако в душе каждый хотел оказаться в его классе, потому что его считали самым клевым из всех учителей, и многие летом[6] с завистью наблюдали из окна, как он проводил урок во дворе под каштанами. Иногда Айсе и Сезен пытались представить себе, как он живет.

— В какой-нибудь студенческой квартире, где со стен отваливается штукатурка, — предположила Сезен.

У нее набралась уже целая коллекция его фотографий. Маттео, садящийся в автомобиль, Маттео, стоящий на перекрестке, с сигаретой в уголке рта.

Однажды после занятий Айсе и Сезен последовали за ним с фотокамерой; с безопасного расстояния они наблюдали, как он бесцельно блуждал по улицам, пока в конце концов не скрылся в каком-то баре. Сезен его еще и через окно сфотографировала. Расплывчато, потому что лил дождь, было видно, как он сидит у стойки бара. Сезен размножила фотографию и один снимок подарила Айсе.

Маттео закатывал рукава рубашки до самого локтя и расстегивал две верхние пуговицы у ворота, так что Айсе могла видеть черные волосы на его груди. Он протер глаза, откинулся на спинку стула, вытянул вверх руки и сладко зевнул. В этот момент их взгляды встретились, и он, будто это она оказалась застигнутой за этим занятием, ободряюще улыбнулся Айсе, словно ему было жаль, что она вынуждена сидеть здесь, в этой душной комнате. Айсе быстро опустила голову. Внезапно ей пришли на память строки, которые когда-то Ата прочитала ей вслух из какой-то книги и которые она иногда вполголоса напевала, словно песенку, засевшую у нее в голове и сопровождавшую ее повсюду, и вместо сочинения она написала:

Она сама и птица, и гнездо, и взмах сама, сама же и перо, сама и воздух, и сама полет, сама добыча, и сама копье, она и ветвь, и плод — и птица, и гнездо.

После урока Айсе дождалась, пока все ученики сдадут сочинения и разойдутся. Она последней положила на стопку листков свое стихотворение, уселась перед столом Маттео и извлекла из сумки папку со своими историями.

Айсе всегда волновалась, когда оставалась в классе наедине с Маттео и вынимала из сумки папку. Казалось, будто она делает что-то недозволенное. Она нерешительно пододвинула папку через стол.

— У тебя для меня новая история? — спросил он.

Айсе утвердительно кивнула, и Маттео, словно защищая, положил на папку ладонь. Затем с любопытством взял со стопки листков стихотворение и прочитал. Айсе казалось, что сердце у нее вот-вот выскочит из груди.

— Очень красивое, — только и сказал он, — оно теперь тоже войдет в нашу папку.

— Но это не сочинение, — проговорила едва слышно Айсе, — здесь текста и на полстраницы не будет.

— Это не играет роли, — ответил Маттео, — завтра ты, как всегда, получишь папку обратно.

Эта папка с историями была их общей тайной, о ней не знал никто, даже Сезен.

Однажды после занятий Маттео попросил Айсе задержаться. Он беспокойно расхаживал по классу взад и вперед.

— Я ничему не могу тебя обучить, — внезапно произнес он и, как будто извиняясь за это, остановился перед ней и пожал плечами. — Ничему.

Айсе изумленно посмотрела на него.

— Но… что это значит? Вы же как-никак мой учитель!

— В том-то и дело, что нет, — ответил он. — Я ничего не могу добавить к тому, что уже заложено в тебе изначально. Я могу в крайнем случае разрушить тебя. — Помолчав немного, он продолжал: — Я долго размышлял над тем, чтобы сделать тебе предложение. — Маттео сел за стол, положив на него ладони. — Ты никогда не должна делать то, что делают другие, и никогда то, чего они требуют от тебя. Забудь мои уроки. Не слушай. Лучше спи или думай о чем-то постороннем. Но продолжай писать свои истории, записывай свои сны. Просто все, что приходит в голову. Но ты должна пообещать мне, что всё будешь давать мне на просмотр. — Он перегнулся к ней через стол. — Даже если это твой дневник, — настоятельно добавил он.

Айсе покачала головой.

— Я не веду дневник.

— Ну ладно. Тогда истории.

С того дня Айсе получала за свои истории лучшие оценки и не имела другого задания, кроме как оставаться самой собой. Ей казалось, будто она заключила какой-то пакт, который одновременно стеснял ее и наполнял гордостью.

— Ты свободна! — крикнул он еще ей вслед, когда в тот раз она покидала аудиторию; и его голос прозвучал избавительно, но в то же время требовательно и гневно, точно проклятие.

В смятении чувств шла Айсе домой.

Я все вынуждена прятать. Ключ от ящика письменного стола я всегда ношу с собой. Если Зафир обнаружит истории, он непременно отнесет их родителям, и те во всеуслышание их прочитают. Но сейчас папка опять у Маттео, а он хранит и бережет ее от посторонних как зеницу ока. Это наша единственная связь. Именно в эту минуту он, вероятно, держит в руках лист бумаги, на котором я писала еще вчера, и касается моих невидимых глазу отпечатков пальцев. Хотя я вижу Маттео лишь на уроках, он благодаря историям знает меня лучше, чем Сезен, лучше, чем Зафир, и лучше, чем все, с кем я живу здесь под одной крышей. За исключением, может быть, Аты — той известно все, но и она не догадывается, что я пишу. Только о моей тетради в голубом переплете не ведает ни одна душа. Это моя последняя тайна. Это единственный остров, на котором я властвую безраздельно. Такое положение, конечно, противоречит нашему уговору, и Маттео никогда не должен будет узнать об этом. Но разве он сам не говорил, чтобы я никогда не делала то, чего требуют от меня другие?

На фотографии, где он сидит в баре, когда струи дождя стекают по оконному стеклу, он выглядит человеком, который одинок, но уже перестал этому удивляться. Он совершенно не хочет знать, почему он в одиночестве сидит в этом баре, а также о том, куда он отправится в ближайшее время. Он, может быть, даже счастлив в этот момент, но понять это никому не дано. Он знает, что я не могу жить как другие и провожу вечера, запершись в своей комнате. Но он сказал, что мне следует быть благодарной за каждый час одиночества, ибо это несчастье оказывается для меня величайшим даром и одновременно счастьем.

Рядом со мной работает телевизор с выключенным звуком, — я все же не могу перестать смотреть, как живут другие. Как раз сейчас идет моя любимая передача. Девушка с подколотыми локонами и с микрофоном бегает по клубу и интервьюирует посетителей. Они собрались в огромном зале и танцуют. В центре зала — клетка, похожая на птичью, в которой парочка, обнявшись, танцует, срывая друг с друга одежду. Они точно в схватке бросаются на решетку, чтобы немедленно вслед за этим снова слиться друг с дружкой и облизать лицо. Это выглядит так, будто они зубами впиваются в плоть партнера и хотят один другого загрызть. Вокруг клетки рукоплещет и беснуется публика; при этом некоторые держатся за голову. Я полагаю, от удовольствия они рвут на себе волосы.

Однажды во время этой передачи я случайно увидела в толпе Сезен. Сезен всегда там, где скучились другие. Там, где свет и шум. Я тоже была бы там, если бы мне позволили. И я стояла бы вместе с Кристианом, где-нибудь с краю, и мы сообща наблюдали бы за остальными и вели б себя так, будто мы здесь совершенно одни. Сейчас я подсаживаюсь почти вплотную к экрану — может, мне удастся увидеть его где-нибудь среди сотен людей.

* * *

Во вторник они буквально столкнулись. В десять минут первого Айсе вышла из класса и помчалась вниз по лестнице, прижимая к груди папку с историями, когда на повороте со всего размаху ударилась головой о его плечо. Потеряв точку опоры, Кристиан, загребая руками воздух, отлетел вниз на пять ступенек. Сама она чуть было не упала на него, но в последнюю секунду ее руки успели ухватиться за перила, при этом она уронила папку, которая в полете раскрылась, и листы, планируя, опустились сверху на Кристиана, навзничь лежавшего на полу. «Царица ночи», — прочитал он, со стоном приподнявшись, взяв со своего лица лист и протягивая его Айсе, которая с покрасневшим от стыда лицом стояла рядом.

— С тобой всё в порядке? — спросила она и обеспокоенно посмотрела на него сверху.

— Думаю, да, — ответил он и осторожно встал на ноги, однако крестец у него так болел, что он стиснул зубы, чтобы не вскрикнуть. — Всё в порядке, — сказал он улыбаясь и пощупал рукой ребра, в то время как Айсе поспешно собирала листы и складывала их в папку. Внезапно она сконфуженно провела ладонью по лицу, чтобы убрать за ухо прядь волос, упавшую ей на лоб, при этом папка опять выскользнула у нее из рук. Не успела она нагнуться, как он уже поднял папку и протянул ей. Когда папка перекочевала к Айсе, она кивнула ему в знак благодарности. Затем быстро прижала папку к себе и с такой торопливостью прошмыгнула мимо него, сопровождаемая его улыбкой, вниз по лестнице, как будто за нею гнались.

— Где тебя носит? — нетерпеливо крикнул Зафир в открытое окно машины и завел двигатель. Айсе рванула дверцу и уселась рядом с ним.

— Ах, меня задержал Маттео, — бросила она как бы между прочим, — нам нужно было обсудить с ним одну работу.

* * *

Кристиан собирался вернуться в класс, потому что забыл там какую-то мелочь, когда увидел на самой нижней ступеньке листок бумаги. Второпях Айсе не заметила его. Он поднял лист, выскочил из школы и побежал через двор за ней.

— Стой! — крикнул он. — Погоди!

Но она его уже не слышала. Стоя с листом в руке на тротуаре, он увидел только задние огни удалявшейся машины Зафира, свернувшей за угол.

Кристиан оставил лист у себя. На нем крупным, округлым почерком было написано:

Он перечитал это в вагоне метро и потом еще раз у себя в комнате, лежа на кровати. Это звучало как-то загадочно, и он с удовольствием бы узнал, что же еще находилось в той папке.

В конце концов он уселся за стол и переписал текст, затем бережно сложил оригинал и вложил в конверт. Волнующе было держать в руках что-то, принадлежавшее ей, отсутствие чего она, возможно, сейчас уже обнаружила, и только он мог вернуть ей это.

Вчера он целый день безуспешно искал ее по всей школе. На уроках не мог сконцентрироваться. На перемене взволнованно мчался во двор. Даже если б ему не удалось с ней поговорить, он представлял себе, как они украдкой обмениваются взглядами. Однако ее нигде не было. Перед Зиги и его приятелями он делал вид, что ему нужно в туалет, чтобы потом бродить по школьному вестибюлю, — не окажется ли ее где-нибудь. Он даже спросил о ней одного учителя, попавшегося ему навстречу.

— Айсе? — сказал тот и отрицательно покачал головой: нет-де, он не знает никакой Айсе и, стало быть, не может сообщить, где она.

— Берегись, — предостерегающе сказала Сезен, — лучше оставь Айсе в покое, если не хочешь иметь неприятностей. Зафир стережет ее что твой бультерьер.

Но сейчас это так же мало заботило Кристиана, как мнение Зиги о том, что Зафир якобы не только его заклятый враг, но и «последнее дерьмо».

Кристиан перестал возражать ему. Пусть Зиги думает все, что ему угодно.

Поскольку в разговоре с ним он умолчал о вечеринке у Сезен, то и по этому поводу он перед ним ни о чем не стал распространяться. Сейчас ему доставляло тайное наслаждение искать в телефонной книге фамилию Каяран. Однако наконец найдя ее, он долго оцепенело взирал на адрес: Каштановая улица, 7. Кристиан сидел на полу посреди комнаты, почти с головой зарывшись в страницы. Наконец он захлопнул телефонную книгу.

— Здесь, видимо, какая-то ошибка, — прошептал он, — быть такого не может.

Но когда он еще раз провел по странице пальцем и дошел до фамилии Каяран, под ней значилось: маклер по торговле недвижимостью, ул. Каштановая, 7.

Кристиан закусил губу, сунул конверт в карман и быстро вышел из дому. Сезен рассказывала ему, что отец Айсе является маклером по торговле недвижимостью, да вдобавок к тому же удачливым, и он, помнится, удивился этому обстоятельству, поскольку еще ни разу не слышал ни об одном турецком торговце недвижимостью. Но что он вообще знал об этих людях?

До сих пор он избегал снова заходить в этот район. Его сердце бешено колотилось, когда он свернул на обсаженную высокими каштанами улицу. Он слышал звук собственных шагов по неровным гранитным плитам. Ребенком он собирал мертвых муравьев и жуков в банку из-под мармелада и затем, чтобы похоронить их, укладывал в щели между камнями мостовой. На краю улицы по-прежнему стоял старый водяной насос. Кристиан положил ладонь на холодную голову дракона из чугуна и надавил на рычаг, однако пасть дракона осталась сухой.

Летом, когда стояла ужасная жара, он встречался здесь с соседскими ребятами. Со своими приятелями он хватал девчонок, которые в их руках отчаянно визжали и барахтались, и совал их головой под струю воды, лившуюся из пасти дракона.

Только когда все были мокрые до нитки, он убегал домой; мать заворачивала его в банное полотенце и сажала в саду на солнышке.

Их дом был предпоследним на улице. Но там, где когда-то ограду обвивали усики горошка, сегодня поднималась высокая и гладкая каменная стена. На месте старой решетчатой двери теперь были зеленые металлические ворота. Соседний дом был снесен. Кристиан остановился. Дощатый забор отделял строительную площадку от улицы; сквозь щели в нем можно было разглядеть перерытую землю, контейнер, кучу песка и груду развалин. Пожилая женщина, которая в одиночестве жила здесь, тоже вынуждена была вернуть дом прежним владельцам. Кристиан часто наведывался в ее одичавший сад, где была такая высокая трава, что он мог в ней прятаться.

Сейчас земля была изрыта гусеницами тракторов.

Кристиан прошел вдоль стены и посмотрел на зеленые ворота. Он опасался, что, даже если только заглянет, может сработать сигнализация. Похоже, это был один из тех домов, в которых тотчас же повсюду загорается свет, стоит только ночью слишком близко подойти к ним. Дом, который нужно стеречь. Тогда, раньше, такой стены не существовало, и можно было беспрепятственно войти в дом и выбросить их на улицу. Того, кто живет здесь сейчас, так просто на улицу не выбросишь. В мечтах Кристиан часто представлял себе, как он вернется и взорвет дом вместе с новыми владельцами.

Теперь, когда он оказался перед ним, он предпочел бы поскорее уйти. Он поглядел вверх на ворота, которые, казалось, смеялись над ним. Закурил сигарету, прислонился к фонарному столбу и сделал вид, будто поджидает кого-то. Это лишено смысла, говорил он себе; абсолютное безумие — заходить в эту крепость только для того, чтобы передать потерянное стихотворение. Он все еще не мог поверить, что тем человеком, который купил дом, оказался отец Айсе. Как часто представлял он себе покупателей, которые завладели комнатами, где он жил! У них не было лиц, то были привидения, фантомы.

— Они всё разрушат, — говорил его отец, — ничего не останется так, как есть.

Кристиан выпустил в воздух струйку дыма и, прежде чем повернуться и без дальнейших колебаний направиться к воротам, энергично растоптал окурок.

Казалось, он переступил какую-то невидимую границу, когда надавил на звонок, рядом с которым на блестящей латунной табличке были выгравированы инициалы «А. К.».

Из домофона женский голос спросил его имя.

— Кристиан Хаген из школы Айсе. Она кое-что забыла, — произнес он уверенным голосом, хотя руки у него дрожали. Створки ворот сразу же распахнулись внутрь.

Галька у него под ногами похрустывала, когда он пересекал площадку, отделявшую ворота от дома. Бросив быстрый взгляд на грушевое дерево перед домом, казавшееся теперь меньше, словно оно сморщилось, он подошел к ступенькам входа. Там, где когда-то стояли велосипеды и рабочие башмаки отца, теперь были олеандры в керамических горшках. Кристиан с изумлением смотрел вверх на только что отремонтированный фасад, когда тяжелая дубовая дверь распахнулась.

Пожилая женщина с густыми курчавыми волосами и в черном фартуке на широких бедрах придирчиво оглядела его с ног до головы.

— Вы к кому?

— Я, э-э… вот! — он протянул ей конверт. — Это забыла Айсе. Я только хотел вернуть ей это, — как бы извиняясь проговорил Кристиан.

— Вы ходите в одну школу? — спросила она.

— Да.

— Секундочку. — Женщина исчезла в доме.

Вскоре в дверях появилась Айсе.

— Привет, — оторопело сказала она. На ней была мятая белая футболка, волосы в беспорядке, как будто она только что проснулась. В таком облачении она вообще не соответствовала окружающей обстановке и выглядела смертельно уставшей.

— Здесь, — сказал он и теперь протянул конверт ей, — стихотворение. Оно осталось на лестнице в школе, я хотел догнать тебя и вернуть его, но ты уже уехала.

Айсе быстро взяла конверт, сложила его и сунула в карман джинсов.

— Спасибо, — сказала она и продолжала в нерешительности стоять в дверях, держась за ручку.

— Оно красивое, — сказал Кристиан.

Айсе с улыбкой пригладила рукой волосы.

— Оно тебе действительно нравится? — робко спросила она.

Он утвердительно кивнул, отступил на шаг и снова посмотрел вверх на дом.

— В какой комнате ты живешь? — неожиданно спросил он.

— Наверху справа, — удивленно ответила Айсе. — А что?

Кристиан пристально посмотрел на нее.

— А то, что… ну… это, собственно, моя комната, — запинаясь, произнес он.

— Что-о? — спросила Айсе, все еще улыбаясь, и хотела было что-то добавить, как вдруг услышала быстро приближающийся голос Зафира.

— Кто там? — крикнул он.

— Никого! — громко ответила Айсе и захлопнула перед Кристианом дверь.

* * *

Бесцельно, точно чужой, двигался Кристиан по улице. Изменился не только дом, весь район, казалось, выталкивал его. Он прошел мимо детской площадки и небольшого продовольственного магазинчика, в котором его мать когда-то делала покупки. Но жалюзи на двери были опущены, а через витрину он увидел, что магазинчик пуст.

Он направился мимо вересковой пустоши, как тогда, когда шел этой дорогой с Зиги и они поклялись друг другу одновременно пересечь линию финиша и победить вместе. Стадион располагался в двухстах метрах от закрытого магазинчика. На беговой дорожке не было никого, когда Кристиан вскарабкался на трибуну и уселся в первом ряду. Вот здесь тогда сидели и его родители, среди учителей и других зрителей.

Уже за несколько недель до соревнования по бегу на длинную дистанцию Кристиан и Зиги пришли к единодушному мнению, что участие в состязании следует принимать только тогда, когда можешь выйти из него победителем. Над болтовней учителей, что в расчет-де берется лишь коллектив и что важна не победа, а участие, они откровенно смеялись.

— Мы им покажем, — говорил Зиги, и они поклялись вместе лидировать в гонке, подбадривая друг друга. Одновременно, рука об руку и плечо к плечу, собирались они пересечь линию финиша.

В день соревнований Кристиану уже с утра было не по себе, и когда он зашнуровывал кроссовки, его ладони вспотели от волнения.

Гигантский овал беговой дорожки распахнулся перед ним как арена. Зиги похлопал его по плечу.

— Не забудь, мы бежим рядом, — напомнил он.

В минуты перед выстрелом стартового пистолета, пока Кристиан оцепенело смотрел на рыжее, гладко укатанное покрытие дорожки перед собой, время для него словно остановилось. В последнее лето он однажды попробовал бежать босиком. Накопленный жар дорожки обжигал ступни, было так больно, что ему пришлось прыгнуть в спасительную прохладу травы. Сейчас он вспомнил об этом жаре, накопившемся под его ногами, и, когда раздался выстрел стартового пистолета, увидел, как горит и охватывается пламенем земля, а его худенькое тело мчится по пламени, которое он никак не может преодолеть, потому что с каждым шагом оно опять вспыхивало перед ним. Его ноги в бешеном темпе касались земли, как будто бежали наперегонки друг с другом и хотели друг друга поймать. Он ощущал такт собственных ног, похожий на топот несущегося во весь опор табуна лошадей, и этот топот гнал его вперед. Он слышал доносившиеся с трибун крики зрителей, голоса которых невидимыми бичами рассекали воздух. Его сердце от напряжения готово было выскочить из груди, а скорость оборачивалась бьющим в лицо ветром. Он поглядывал вправо и влево, но ни перед ним, ни рядом никого не было видно. «Где же ты, — испуганно думал он, — ну где же ты?» И рефлекторно, возможно, опасаясь, что сделал что-то неправильно или стартовал раньше времени, он повернул голову, оглянулся, продолжая по-прежнему мчаться, и далеко позади, чуть ли не у самого старта, обнаружил Зиги в толпе остальных, увидел вяло продвигавшуюся вперед массу.

Кристиан летел впереди в одиночестве. Он уже оставил за спиной две трети дистанции, перед ним был финиш, который он, с большим преимуществом, мог легко пересечь первым. Кристиан увидел себя, в полном одиночестве бегущим по гаревой дорожке. На виду у сотен тех, кто сидел на трибунах или стоял у кромки поля, аплодировал и свистел, потому что был совершенно уверен в его победе, до которой было уже рукой подать. И вдруг он остановился посреди дорожки и стал ждать. Какой-то учитель физкультуры у края что-то кричал ему, размахивал руками, но Кристиан не трогался с места. Повернувшись спиной к финишу, он смотрел в сторону остальных, на стенку несущихся на него, с трудом переводящих дыхание ребят, которые неуклонно приближались.

Призывы зрителей становились громче и пронзительнее, он слышал свое имя, они кричали ему: «Беги! Беги!» Он различил ревущий голос отца, но сильнее боязни проиграть была сейчас боязнь выиграть одному. Страх, который гнал его вперед, теперь свинцовым, парализующим грузом придавил его. Пламя, бившее из земли, погасло, ноги неподвижно стояли на месте и передвигаться уже не могли. Кристиан предпочел бы упасть в обморок, просто свалиться и остаться лежать. Зелень газона превратилась в яркую желтизну, ослеплявшую его, как будто его выставили на солнце и медленно сжигали. Он отчетливо видел перед собой всё: своего неистовствующего в отчаянии отца, выкрикивающего с трибуны его имя, свою беспомощную мать, которая, ломая руки, пытается успокоить отца, людей, в полном непонимании взирающих на него сверху, он слышал их крики, прежде благожелательные и дружелюбные, а сейчас превратившиеся в издевательский хохот.

Ребята были всё ближе, мчались на него ухмыляясь или удивленно проносились мимо. Кто-то угодил ему локтем в бок, он споткнулся, чуть было не упал, но, случайным толчком снова приведенный в движение, он побежал в хвосте как раненый зверь, пытающийся догнать свою стаю. Втянув голову в плечи, он последним пересек утрамбованную уже не одной дюжиной кроссовок финишную линию. Но горше, чем во время вручения наград уйти с пустыми руками, горше насмешливых взглядов школьных товарищей, недоуменного покачивания головой их родителями и непонимающего «Как же так?» матери — горше всего было увидеть Зиги на пьедестале, как он с гордо выпяченной грудью принимает приз за первое место в беге на длинную дистанцию. Он двумя руками поднял кубок и смотрел поверх головы Кристиана, как будто того здесь попросту не было.

Никогда он не сможет забыть и молчания отца на обратном пути в машине. Это разочарованное молчание, становившееся тем более непреклонным, чем дольше оно продолжалось, воздвиглось между передним и задним сиденьями точно непробиваемая стена, за которой он остался один.

Всю ночь Кристиан не сомкнул глаз и беспокойно метался в постели от разочарования и гнева.

На следующий день, увидев в вестибюле идущего навстречу Зиги, он тотчас схватил его и прижал к стене.

— Ты почему побежал дальше один? — яростно спросил он.

— Я ведь хотел увлечь тебя за собой, — извиняющимся тоном пробормотал Зиги, — ты же совсем не двигался.

Кристиан ясно чувствовал, что здесь что-то не так и что Зиги заговаривает ему зубы. Но ярость его улеглась, когда Зиги извлек из портфеля кубок и протянул ему.

— Я знаю, что ты быстрее меня. Ты выиграл. Кубок принадлежит тебе, — смущенно произнес он.

Кристиан примирительно взял кубок и потом как символ их дружбы водрузил дома на письменный стол.

Вскоре после этого они однажды спрятались в заброшенном садовом павильоне, который использовался под сарай для сельскохозяйственного инвентаря. Они устроились на ящике с инструментами между досками и машиной для стрижки газонов и бритвой надрезали себе кожу на запястье. Свет косо падал через запыленные окна. Там, в полутьме павильона, они поклялись друг другу, соприкоснувшись ранами, в вечной братской дружбе.

— Отныне мы неразлучны, — сказал Кристиан и надавил пальцем на маленький кровоточащий порез.

— До гробовой доски, — добавил Зиги.

С тех пор Зиги стал часто бывать у них дома, и поскольку у родителей Зиги не хватало на сына времени, его нередко приглашали к столу у Кристиана. Мать называла его найденышем и трижды подливала ему в тарелку. Летом они могли ночевать в спальных мешках под ивой. Они воображали себя существами с далекой планеты, которые случайно приземлились в этом саду. Фасад, за которым мирно почивали родители Кристиана, был неприятельской крепостью, которую они собирались утром взять штурмом.

Несмотря на то что Зиги переехал в другую часть города, поменял школу и из-за этого они иногда месяцами не виделись, Зиги оставался лучшим другом Кристиана.

— Единственная положительная сторона переезда заключается в том, что теперь ты снова вместе с Зиги, — объяснил отец, вручая ему подтверждение о приеме в гимназию. Кристиан обрадовался, что наконец опять будет рядом с Зиги.

— Твои друзья будут моими друзьями, — сказал он в первый учебный день, когда Зиги представил ему Пауля и Пробора, и добавил: — А твои враги — это мои враги.

Но после того как в конце недели он принял участие в организованном Зиги тренировочном походе, он понял, что с другом произошла такая перемена, принять которую он был уже не в состоянии.

Сначала ему было интересно отправиться на природу в маленьком автобусе вместе с Паулем, Пробором и еще с семью другими ребятами, которых Зиги представил ему как «товарищей». Они проезжали мимо деревень, названия которых Кристиан никогда не слышал. Глубокие промоины разрезали равнинную местность, дорогу окаймляли живые изгороди и кустарники. В девственной чистоте расстилались перед ними луга. На опушке леса они вышли из автобуса.

— Как на сафари, — неудачно сострил кто-то, когда, нагруженные рюкзаками, они колонной зашагали по лесу.

На большом, окруженном деревьями лугу, с одной стороны переходящем в бескрайний пустынный ландшафт, а с другой ограниченном глубоким руслом лесного ручья, Зиги короткими, лаконичными распоряжениями определил, где следует поставить палатки. Небольшой тростью Зиги указывал выбираемые места. Для своей палатки он облюбовал холм, с которого был хороший обзор.

Уже вечером, когда все собрались у костра и, подвыпив, громко горланили в темноте песни, Кристиан, неподвижно глядя на огонь, шевелил губами, но не пел со всеми, а от всей души желал, чтобы эта орава неотесанных юнцов наконец угомонилась.

— Эй, старина, ты о чем размечтался? — спросил Зиги и положил руку ему на плечо. В ярких отсветах пламени Кристиан посмотрел в проказливые, как у хаски[7], голубые глаза Зиги. Эти глаза всегда завораживали его, даже вызывали зависть, но сейчас они показались ему бесцеветными и пустыми.

— Я никогда не мечтаю, — холодно ответил Кристиан и снял его руку со своего плеча, после чего другие разразились смехом и во все горло запели: «Кристиан никогда не мечтает».

В пять часов утра он был бесцеремонно вырван из объятий сна. С резким пронзительным свистом Зиги прошел вдоль палаток.

— Подъем, подъем, товарищи! — кричал он и погнал всю группу к ручью в низине, где можно было умыться.

На берегу Кристиан, зябко поеживаясь, опустился на колени и горстью плеснул в лицо ледяной водой. Возле него Пробор прикрепил на сук маленькое карманное зеркальце и с помощью геля зачесывал волосы. Остальные хихикали.

— Дружище, — крикнул кто-то и зажал себе нос, — от тебя несет, как от французской шлюхи!

— Кроме того, личные вещи здесь запрещены, — добавил Пауль.

— Это исключение, — невозмутимо парировал Пробор, продолжая наводить марафет.

— Исключения здесь тем более запрещены, — возразил Пауль резко.

— Пойдем, оставь его, — в конце концов прервал их пререкания Кристиан, но Пауль уже вырвал гель у Пробора из рук.

— Эй, что ты делаешь? — крикнул Пробор, увидев, как Пауль бросил в ручей баночку и зеркало.

— Все, баста, у нас здесь не салон красоты, — вмешался Зиги и ткнул Пробора тростью в бок. — Выступаем!

После умывания они построились на лугу для вольных упражнений, которые, стоя в центре круга, показывал им Зиги. В заключение он приказал выполнить по двадцать отжиманий в упоре лежа, во время чего сам, контролируя, расхаживал вокруг, заложив руки за спину. Потом он заставил их бежать по лугу эстафету, преодолеть по-пластунски холодный ручей и на четвереньках ползать по подлеску.

Кристиан с неприятным удивлением наблюдал, что он при этом только бегал рядом, рявкал на товарищей и командовал, как заправский сержант. Сперва он решил, что все это только шутки, что скоро Зиги оставит эту затею и засмеется как прежде, но с каждым часом все больше убеждался в том, что и Зиги, и остальные принимают происходящее всерьез.

Затем они должны были собраться на площадке перед палатками. Расставив ноги, Зиги стоял перед ними. Группа в ожидании смотрела на него.

— Предположим, что Пауль черномазый, что бы вы с ним сделали? — спросил он, обращаясь к замершим парням, и все обернулись на стоявшего сзади Пауля.

— Уж мы бы устроили ему представление не хуже Алабамы, — сказал один.

Одобрительный смешок пробежал по шеренге, Пауль тоже неуверенно подхихикнул.

— Да ты не бзди, Пауль, — ухмыляясь, обронил Зиги, — мы ведь только так говорим, для примера. Однако ты все ж выпачкай малость физиономию. — С этими словами он пошарил в карманах и вытащил баночку с жирным черным кремом.

После того как все разобрали оружие для пентбола[8], черный Пауль должен был убегать. Спустя несколько минут началось преследование.

— Мы достанем тебя, чертов ниггер! — закричали они и в поисках его цепью рассыпались по подлеску.

Кристиан наткнулся на Пауля за кустом ежевики. Оба, одинаково опешив от неожиданности, испуганно смотрели друг на друга. Похоже, Пауля действительно охватила паника, как бывает с затравленным человеком. Он бросился наутек прямо в том направлении, откуда подходили другие. Они с боевым ревом ринулись на него, пронзительно крича и ликуя, окружили и все разом открыли по нему огонь. Заряды с краской лопались и смешивались с черным кремом и кровью, уже выступившей из повреждений на коже. Пауль лежал на земле и вопил от боли.

— Собака шевелится! Он еще жив! — орали они и продолжали стрелять, некоторые носком ботинка пинали скрючившееся тело.

— Кончай его, грязную свинью! — рычали они. — Кончай его!

В этот момент подоспел Зиги и приказал тотчас же прекратить.

— Вы с ума посходили, это же только игра, — сказал он, однако и в его глазах горел азарт.

После этого пентбола Кристиан решил никогда больше не принимать участия ни в одном тренировочном походе Зиги.

Ночью он беспокойно ворочался в спальном мешке с боку на бок. В конце концов, измученный бессонницей, он выбрался из палатки. Карманным фонариком высветил дорогу к ручью.

Он соскользнул вниз по откосу и, поджав колени, уселся на камень. В черной воде плавало отражение четко очерченного лунного серпа. Он слышал тихое журчание струй, похожее на тысячеголосие далекой невидимой людской толпы. «Твои враги — это мои враги». Кристиан знал, что навлечет на себя гнев Зиги, как только от него отвернется.

Тогда он понял, что навсегда потерял своего лучшего друга.

* * *

Уже под вечер Кристиан спрыгнул с трибуны и оставил позади беговую дорожку своего детства. Ногой он зашвырнул камень в заросли вереска. Пахло летом, в палисадниках цвела белая сирень.

Не доходя до Каштановой улицы, он свернул к невысокому холму. Это был единственный холм в округе, возле детской площадки, и зимой им целиком завладевали дети, катавшиеся с него на санках. По воскресеньям Кристиан иногда отправлялся на холм еще до восхода солнца, потому что хотел первым оставить след на только что выпавшем снегу. В полном одиночестве он вставал наверху и съезжал вниз ровно посередине, и пока полозья санок скользили по девственному снегу, он думал об оставляемом позади следе, который делил холм на две половины. Он называл эту линию границей, и, когда позднее сюда подходили другие дети, он предлагал им на выбор одну из сторон. Тот же, кто хотел поменять сторону, должен был сначала спросить его, и Кристиан чувствовал, что, находясь в середине, он правил этим холмом, и вечером с удовлетворением смотрел на свой след, который был глубже и отчетливее всех остальных. Для Кристиана граница была чем-то таким, что могло существовать только зимой и только в том случае, если выпадал снег. В ту пору он не понимал, почему, говоря о «границе», его родители всегда вели себя так, будто она могла быть и летом, и весной, и осенью. Граница была следом на снегу, который он проводил сам и который однажды будет разметен ветром и растает.

Кристиан сидел на вершине холма, откуда мог видеть крышу дома. Он думал об Айсе, и ему вдруг пришло в голову, что ей из окна открывается тот же вид, что и ему когда-то.

Казалось, что этим они навсегда связаны воедино и Айсе стала такой его частью, без которой он больше существовать не может.

Кристиан растянулся в траве. Высоко над ним мигали огни какого-то самолета покидающего город. Черный дрозд пел свою территориальную песнь. Кристиан перевернулся на живот, лицом вниз, и вдохнул до боли знакомый запах теплой земли. Он запустил в нее пальцы, будто собирался намертво вцепиться в землю, в затылок ему светило заходящее весеннее солнце.

* * *

Айсе промчалась по лестнице мимо Зафира наверх, в свою комнату. Трепеща, положила стихотворение обратно в папку. Она ходила взад и вперед, бросилась на постель, но тут же снова встала, подошла к окну и в конце концов уселась за письменный стол.

— Он приходил, — чуть слышно сказала она себе, — он стоял перед дверью дома, — и мысленно прокляла Зафира за то, что тот некстати окликнул ее и она не смогла разобрать последнюю фразу Кристиана.

Она открыла папку и еще раз перечитала стихотворение, которое записала последним и которое так понравилось Маттео. Ей приснилось, что во тьме ей повстречался молодой человек, который уложил ее на ледяную стойку и, раздевшись, превратился в солнце. В нее проник огненный шар, раскаливший ее от пальцев ног до кончиков волос, и наутро, когда она проснулась, у нее было два голоса — мужской и женский. Но ее сон был и его сном. Из своего сна она переместилась в его сон, откуда она уже не выбралась. Они словно бы оказались заключенными вместе в какую-то колбу, и из двух голосов, произносимых одними и теми же устами, образовался в конце концов один. Этот голос был звонким-звонким, как голос ребенка, он умел произносить только одно слово, и этим словом было «счастье».

Айсе сложила лист и сунула в конверт, в котором Кристиан принес ей стихотворение. Возможно, когда-нибудь она пошлет ему этот конверт. В конце концов, сновидение она записала для него. Она долго раздумывала, стоит ли давать Маттео этот сон для прочтения; ей было неприятно, что он мог бы превратно истолковать его и, возможно, решил бы, что история относится к нему. Однако желание узнать его реакцию было слишком велико.

Когда сегодня после уроков она села к его столу, он похвалил ее и пододвинул ей конверт с фотографией.

— Это подарок, — смущенно произнес он.

В смятении чувств, но с гордо поднятой головой Айсе выбежала из класса — тут-то и произошло ее столкновение с Кристианом на лестнице. Дома она поместила фотографию в рамку и поставила на письменный стол. Сейчас она взяла ее в руки и всмотрелась в большой белый цветок.

— Царица ночи цветет один-единственный раз в течение нескольких секунд, — пояснил, вручая подарок, Маттео.

Айсе пришло в голову, что уже вскоре после того как Маттео сделал снимок, цветок увял. На чистом листе бумаги она написала заглавие — «Царица ночи», потом перечеркнула его и над ним вывела новое — «Недожитая жизнь».

* * *

Айсе появилась в саду последней. Гости сидели в белых плетеных креслах или прогуливались по газону. На столе, плавая в плоских чашах, мерцали свечи с колпачками от ветра. Вокруг павильона были расставлены факелы, озарявшие сумерки. Молодые женщины в белых передниках предлагали напитки. Пахло недавно подстриженной травой.

С бокалом шампанского в руке Айсе шла к павильону, чтобы найти Зафира, когда услышала голос отца. Он о чем-то возбужденно беседовал возле павильона с группой мужчин. Он поманил ее к себе, ибо всегда был горд представить Айсе своим друзьям и деловым партнерам. Мужчины признательно кивали ей и делали комплименты, хотя мать приложила все силы к тому, чтобы в этот вечер изуродовать ее синими укороченными брюками.

— В них я выгляжу двенадцатилетней, — запротестовала было Айсе, когда к коротким брюкам должна была надеть белые матерчатые туфли, но Антая и слушать ничего не желала.

Серкан, о котором Айсе знала лишь то, что он был давним деловым партнером отца, разглядывал Айсе пронизывающим взглядом.

— Она хорошеет год от года, — сказал он, обращаясь к ее отцу, и с этими словами погладил Айсе по волосам. Но она откинула голову назад, и тот, заметив в ее глазах неудовольствие, весело улыбнулся, блеснув золотым зубом.

В этот момент подошла Антая, увела дочь от мужчин и представила ей маленькую светловолосую женщину, которую Айсе прежде никогда не видела.

На ней было бархатное платье цвета антрацита с глубоким вырезом. Там, где ее внушительные груди образовывали треугольник, покоился, точно вросший, медальон янтарного цвета.

— Госпожа Хальбайзен, директор одного из лучших интернатов в Швейцарии, — быстро проговорила Антая и тотчас же с вежливой улыбкой отвернулась, чтобы поприветствовать других гостей.

Когда госпожа Хальбайзен наклонялась вперед, ее груди куполами округлялись перед Айсе.

Чуть слышным голосом она спросила о школе, в которой учится Айсе.

— Это здесь лучшая гимназия, — уверенно ответила Айсе, — и в ней лучшие учителя, — добавила она.

Ей приходилось слышать, сказала госпожа Хальбайзен и при этом с улыбкой склонила голову набок, о достойном сожаления положении в местных школах и о возрастающем насилии среди молодежи.

— А у нас царит мир и спокойствие, — продолжала госпожа Хальбайзен. — Мы как одна большая семья. — Она отпила из бокала глоток шампанского.

— Мы, несомненно, тоже, — ответила изумленная ее словами Айсе и отвернулась. — Извините, пожалуйста, мне нужно к моему брату.

Она быстро пошла к Зафиру, стоявшему под магнолией между двумя немолодыми дамами, которые в чем-то настойчиво убеждали его, точно птицы кивая при этом головами, как будто собирались его склевать.

Вдруг она услышала, как в нескольких шагах от нее незнакомая женщина злобно прошептала своей дочери: «Так, стало быть, все выглядит у человека, который внезапно разбогател», — и вытянутыми губами схватила вишенку, которую зубочисткой выловила из бокала.

У Айсе перехватило дыхание. Она с удовольствием подошла бы к ней, чтобы вырвать бокал у нее из рук и вылить ей на голову липкое содержимое.

Вместо этого Айсе с отвращением повернулась к гостям спиной, проскользнула под иву и уселась на маленькую каменную скамейку. Под лиственным шатром было прохладно, листья, пологом занавешивавшие скамью, приглушали голоса, доносившиеся от павильона. Айсе сняла туфли и деревянной палочкой написала на земле большое «К».

Наблюдая сквозь листья, она увидела мать, которой очень темпераментно что-то говорил какой-то молодой человек. На ней было светло-розовое платье с открытой спиной, так что можно было видеть бронзовые от загара лопатки; когда она смеялась, лопатки двигались как крылья. Но всякий раз, смеясь, она будто сконфуженно склоняла голову.

Айсе быстро стерла большое «К» на земле, когда сквозь листву вдруг просунулась голова Зафира.

— Что ты тут делаешь?

— Ничего, — сказала она, — досадую на людей.

Зафир присел рядом с ней на скамейку.

— Я сейчас с удовольствием защекотал бы тебя. Здесь, в траве, при всем честном народе.

— Прекрати. Оставь это, — сказала она и отодвинула его руку.

— Вечеринка еще ужаснее, чем я опасался, — сказал Зафир и закурил сигарету.

— Хуже всех Серкан. Каждый раз, видя меня, он норовит коснуться пальцами моих волос, — сказала Айсе.

— Если бы отец не был обязан ему своим состоянием, я бы набил ему морду! — ответил Зафир и прикусил нижнюю губу.

Между тем Антая с молодым человеком присели за один из столиков. Она слегка подталкивала пальцем свечи с колпачками, которые, точно крошечные кораблики, плавали по чаше взад и вперед.

— С кем это, собственно, сидит там мать? — спросила Айсе.

Посмотрев в ту сторону, Зафир наморщил лоб.

— Этот человек работает у отца в конторе, но я не понимаю, что он-то здесь делает?

Он хотел было вскочить, но в этот момент Антая поднялась и торопливо двинулась к павильону, где Ахмет все еще разговаривал с Серканом.

Служащий недоуменно посмотрел ей вслед, как будто она без всякого повода внезапно обратилась в бегство. Одну за другой топил он в чаше с водой плавающие свечи и снова и снова поглядывал в направлении Антаи, словно ждал, что она вернется.

— Я об этом отцу расскажу, парень тут же получит предупреждение об увольнении, — раздраженно заявил Зафир.

— Да ведь он ничего такого не сделал, — сказала Айсе.

— Но с удовольствием сделал бы, — возразил он и щелчком отшвырнул сигарету в листву. — Принесу-ка я нам чего-нибудь выпить, — сказал он и умчался.

Айсе подобрала под себя ноги. Сад представлялся ей сейчас детским манежем. Она подумала об Антае, как она, смеясь, наклоняла голову, точно стыдилась чего-то.

Не замеченная никем, Айсе покинула сад.

Ата обитала в чердачном помещении, приспособленном для жилья. У нее сегодня был свободный вечер. Дверь была закрыта неплотно, и Айсе уже собиралась постучать, когда расслышала из комнаты голос Аты. Та, казалось, с кем-то разговаривала.

Айсе с любопытством припала к щелке и застыла.

В обстановке Аты не было стульев, а столом служил большой медный поднос, вокруг которого лежали подушки. Ата восседала на своих вышитых шерстью подушках, склонившись над шахматной доской, и играла сама с собой. Ее визави была большая незанятая подушка.

— Это был неверный ход, Эркан, — сказала она подушке.

— Привет, — смущенно проговорила Айсе и просунула голову в приоткрытую дверь, — можно побеспокоить?

Ата удивленно подняла голову.

— Айсе! — обрадованно воскликнула она и отодвинула шахматную доску в сторону.

Айсе нерешительно присела на подушку.

— Эркан это простит, — смеясь успокоила Ата, — я, знаешь ли, часто представляю себе, что он сидит там и мы играем в шахматы, как тогда, когда он был жив. Но так как, проигрывая, он всегда очень расстраивался, сегодня я позволила ему одержать победу.

Она налила Айсе стакан чаю. Маленькой серебряной ложечкой Айсе размешивала чаинки и смотрела на игровую доску с полями из черных и белых квадратов.

— Ты не захотела остаться среди гостей? — спросила Ата.

Айсе отрицательно покачала головой и отхлебнула крепкого, сладкого чаю.

— Ты каждый день о нем думаешь? — спросила она.

— Он жив, пока я о нем вспоминаю, — объяснила Ата, — я говорю с ним, как будто он еще здесь, и знаю, что он меня слышит.

— Я тоже буду о тебе думать, когда ты умрешь, — заверила Айсе.

— Хочу на это надеяться, — ответила Ата и убрала с доски фигуры. — Ты будешь единственная.

— Можно ли всю жизнь любить одного человека? — Айсе поплотнее уселась на подушке и ладонями обхватила стакан.

— Есть такой род любви, которая, подобно ночной бабочке, летит на огонь и сгорает.

— Тогда Ахмет и Антая уже давно сгорели, — сухо обронила Айсе.

— Как ты можешь говорить подобное? — Ата так энергично принялась размешивать чай, что ложка громко зазвенела по стенкам стакана.

— Ты должна простить родителей, — спустя некоторое время задумчиво произнесла она и привлекла Айсе к себе.

Айсе зазнобило, она вдруг почувствовала себя больной и свернулась клубком возле Аты, положив голову ей на колени. Ата молча положила руку на ее горячий лоб.

Через распахнутое чердачное окно можно было расслышать голоса и довольный смех, доносившиеся из сада. Стая ворон чертила в небе черные круги, пока вдруг не разлетелась во все стороны, точно рассеянный по ветру пепел.

* * *

Сезен держала камеру в руках, вертела ее и как младенца поднимала вверх.

Она благоухала точно цветущий луг, волосы ее украшала маленькая заколка с бабочками.

— Я на это решилась, — гордо провозгласила она. — Теперь начинается жизнь.

Айсе прислонилась к стене напротив нее, спиной к окну.

— Съехала и обрубила концы. — Сезен вздохнула. — Ты не поверишь, как здорово просыпаться оттого, что он целует меня в шею, а потом, медленно покачиваясь с ним в объятиях, встречать утро.

— Хм… — Айсе нервно переступила с нога на ногу. — Как это у вас происходит, ну, я имею в виду, ты стонешь, кричишь или не издаешь ни звука? — в конце концов спросила она.

— Я смеюсь, — ответила Сезен. — Да так громко, что стучат соседи.

— Смеешься?

— Да, а поскольку завтра он не работает и у нас целый день, чтобы заняться этим, я не приду в школу.

— Я думала, что у нас завтра съемка, — разочарованно промолвила Айсе.

— Завтра не получится. Он хочет поехать со мной на озеро. Я никогда еще не занималась этим на лоне природы. Представь себе, мы оба голые на солнышке!

Айсе кусала губы и глядела в пол.

— Прекрати как сумасшедшая болтать ногой, — сказала Сезен и схватила ее за щиколотку. — Вот, — она бросила ей конверт. В нем были фотографии Кристиана, сделанные ею. — Можешь повесить их над кроватью. Посмотрим, что на это скажет Зафир.

Сезен закурила сигарету и мечтательно поглядела на струйку дыма.

Айсе наклонилась и взяла у нее из пальцев сигарету.

— Эй, тебе не стоит увлекаться этим, — протестуя, сказала Сезен. Но Айсе уже глубоко втянула дым. У нее неприятно закружилась голова, она прислонилась головой к стене и закрыла глаза. Она слышала смех и голоса, доносившиеся со двора; кто-то крикнул: «Давай, проваливай отсюда!»

* * *

Зафир ушел. Я наблюдала, как он бегом пересек лужайку и вскарабкался на стену. Иногда он исчезает посреди ночи, ничего не сказав. Но я знаю, что он встречается со своими приятелями, чтобы где-то подраться с людьми Зиги. Я теперь не смогу заснуть, пока снова не увижу его живым. В последний раз он вернулся домой в четыре часа утра в разорванной куртке; на голове у него была кровоточащая рана. Он был настолько пьян, что едва держался на ногах. Я затащила его в ванную комнату. Дезинфицирующее средство жгло так, что он впился ногтями в кожу, чтобы не закричать от боли. Он полагает, что делает все это ради меня и семьи.

— Я заставлю их уважать нас, — снова и снова повторял он.

— Лучше угомонись, — сказала я и отвела его в постель.

— Пожалуйста, побудь здесь, — попросил он, — не уходи.

— Спи, наконец, — сказала я и поцеловала его в лоб. Потом закрыла дверь.

На следующий день он уже ничего не помнил. Вечером за столом он наврал, что поранился на уроке физкультуры. У него все лицо исцарапано. Я пообещала ничего не говорить отцу и матери о его ночных похождениях.

И теперь тоже они мирно почивают в своих постелях, в то время как Зафира где-то там, в городе, избивают. Я не знаю, участвует ли в этом и Кристиан. Но я не могу представить его себе дерущимся с Зафиром. Такое невозможно. Передо мной его фотографии. Его взгляд не ищет противника. Я могла бы всю ночь на него любоваться. Я еще не знаю, что значит касаться чужой кожи. Сезен сейчас лежит, прижавшись к теплому телу мужчины. Они сами себя убаюкали и спят, крепко обняв друг друга. Когда вот так близко лежишь друг к другу, тогда наверняка и снится одно и то же. Надеюсь, Кристиан хороший сновидец.

Я оставляю окно открытым, чтобы не пропустить, когда вернется Зафир. Я не должна уснуть, пока его нет дома. В телевизоре они тоже никогда не спят. Девушка никогда не устает носиться по клубам. Где-то всегда бывает праздник, на который я могу посмотреть. Иногда я танцую вместе с ними, на цыпочках, чтобы никто не услышал. Они, как победители, вскидывают вверх руки.

* * *

На четвертом этаже высотного дома Зиги открыл автоматический замок двери в свою квартиру. Кристиан и Пробор вошли вслед за ним в прихожую.

— Чувствуйте себя как дома, — сказал Зиги и исчез в ванной. В гостиной Пробор рухнул на темно-коричневую кожаную софу.

— Боже мой, вот это было сражение, — простонал он. — У меня волосы совершенно растрепались. — Пробор извлек из кармана маленькое зеркальце, чтобы привести в порядок прическу.

Жалюзи были опущены. Настольная лампа с красным узорчатым абажуром заливала комнату мрачным светом. Над софой висел имперский флаг. Возле телевизора стопкой были сложены видеокассеты. На невысоком столике у софы стояла большая металлическая пепельница, украшенная орлом.

— Старая вещица, — сказал Пробор, заметив, что Кристиан внимательно рассматривает ее.

— Ужасная безвкусица, — ответил Кристиан.

Пробор пожал плечами.

— Я знаю одного парня, который такой чепухой всю квартиру набил. Дома он ходит только в мундире, — произнес он, как бы оправдываясь.

— Ага, — только и сказал в ответ Кристиан и подошел к полке, на которой обнаружил несколько номеров журнала «Друг оружия», кубки, спортивные награды и фотографию матери Зиги. У нее были такие же небольшие светлые глаза.

Освеженный душем, Зиги вернулся в белом махровом халате и опустился на софу рядом с Пробором. Запах лосьона после бритья разлился по всей комнате. Зиги положил ноги на стол и глубоко вздохнул.

— Такое было первый и последний раз… — спокойно произнес он. Кристиан с немым вопросом во взгляде посмотрел на него. — …что одного из нас отправляют в больницу.

Кристиан уже наметил себе написать Зиги письмо, в котором хотел объяснить ему, что отныне он не может больше входить в число его людей. Он как раз усаживался за письменный стол, когда позвонил Зиги и попросил срочно прийти к путепроводу, — дело якобы было безотлагательное. Едва появившись там, Кристиан сразу оказался в гуще потасовки.

Сейчас он сидел в квартире Зиги как в западне. Потолок кружился над его головой. Казалось, стены то подступают ближе, то снова отдаляются.

В ушах у него еще звучал крик боли Пауля. Со сломанной рукой и разбитой в кровь головой валялся он на земле. Люди Зафира после этого удалились с победным ревом. Они втроем тащили Пауля с этого места, точно павшего на поле брани, и им очень долго казалось, что он таковым и окажется, пока они не сумели наконец поймать такси на какой-то улице. Зиги на чем свет стоит клял этот город, в котором, если нужно, никогда не найдешь такси. Он уложил Пауля на заднем сиденье, головой Кристиану на колени. Рукав куртки был разорван. Кристиан не знал, как ему держать вывихнутую руку Пауля, и, чтобы хоть как-то успокоить того, положил ему на лоб ладонь.

— У меня голова раскалывается, — шептал Пауль, слезы текли у него по щекам, огни светофоров и свет уличных фонарей красными и белыми полосами, точно разноцветные тени, пробегали по его лицу.

— Ну давай, пойдем, — сказал Кристиан, обращаясь к нему, — вот мы и на месте.

Они выгрузили его перед больницей. Кристиан хотел было войти с ним внутрь, однако Зиги его удержал.

— Нам нужно сматываться, — сказал он, — Пауль и сам вполне доберется, — и попросил шофера такси ехать дальше.

Зиги взял со стола телевизионный пульт и стал переключать каналы. На одном они увидели молодую женщину с микрофоном, которая, безостановочно говоря, металась по клубу. В глубине зала стояла девушка, очень похожая на Айсе.

— Стой, погоди-ка! — воскликнул Кристиан, когда Зиги собрался переключить на другой канал, и нагнулся ближе к экрану, но девушка уже пропала.

— Мне показалось, что я кое-кого узнал, — сказал Кристиан. — Вероятно, галлюцинация.

Зиги убрал звук.

— У меня есть что-то, что совершенно точно не галлюцинация, — сказал он и вскочил с софы. — Я должен вам кое-что показать. — Он вышел из комнаты, а когда вернулся, руки его были спрятаны за спиной.

— В какой руке? — спросил Зиги, обращаясь к Кристиану.

— Обе показывай, — сказал тот, после чего Зиги привстал на одно колено и прицелился в экран из пистолета.

Пробор пронзительно закричал:

— Он настоящий?!

— Заряжен по-настоящему, — сдержанно ответил Зиги и передал пистолет Кристиану. Холодный и тяжелый лежал он у него на ладони. Указательным пальцем Кристиан чувствовал спусковой крючок.

— Эй, дай-ка сюда!

Пробор восторженно оглядел пистолет со всех сторон.

— Клевая вещь, не правда ли? — сказал Зиги и снова забрал его себе. Он вытянул руку и направил ствол сперва в экран, потом в фотографию матери, а потом в самого себя. Кристиан отшатнулся, оцепенело уставился на него сбоку, и, видя перед собой сидящего в белом махровом халате Зиги, благоухающего одеколоном, со стволом пистолета у виска, он понял, что от него можно ожидать всего.

Пробор нервно захихикал.

— Первый выстрел для Зафира, — сказал Зиги в заключение и положил пистолет на стол, — сегодня вечером он его заслужил.

— Да, точно, — поддакнул Пробор, — Зафир должен за всё поплатиться.

— Прекрати! — громко сказал Кристиан. Он, словно защищаясь, скрестил на груди руки. Ему было плохо, ему хотелось наконец исчезнуть из этой квартиры, но он слишком устал, чтобы встать на ноги.

— Я бы с пулеметом ворвался в школу и просто перещелкал бы все, что движется, — сказал Пробор. — Основательно бы прибрался, вы понимаете. Так, как это делают ребята в Америке.

Прядь волос упала ему на лоснящийся лоб.

— Да ты в стельку пьян. Отведу-ка я тебя баиньки, — сказал Зиги и поднял его с софы.

— Я вообще не пьян, — крикнул Пробор, нетвердо ступая к двери, потом круто развернулся и крикнул, целясь указательным пальцем в невидимого врага: — Перестрелять! Просто перестрелять всех!

Зиги ухватил Пробора за плечо.

— Ну, хорошо, хорошо, — сказал он, погасил свет и увел его в спальню.

Кристиан свернулся клубком на софе. Еще какое-то время он слышал пьяный голос Пробора из соседней комнаты.

Во тьме были видны контуры орла, его хищный профиль. Кристиану казалось, что орел на него смотрит. Он перевернулся на другой бок и уткнулся лицом в мягкую подушку.

Ему приснилось, что орел набросился на него. Кристиан пытался убежать, но орел, подобно исполинской тени, упал на него с неба, и Кристиан исчез под его холодными металлическими крыльями.

Пробуждаясь от этого кошмарного сна, он продолжал молотить вокруг себя руками, точно сражался с грозным противником. Кристиан издал крик ужаса. И в самом деле на лице его что-то лежало. Имперский флаг соскользнул со стены и накрыл его.

Он одним прыжком вскочил с софы.

— Дурацкая штуковина, — сказал он, увидев на полу скомканный флаг, и ногой отшвырнул его в угол. На столе по-прежнему лежал пистолет. С улицы послышалась сирена «скорой помощи». Сквозь жалюзи в комнату проникал голубой свет. Кристиан не раздумывая тут же покинул квартиру.

На улице стало прохладнее. Сунув руки в карманы брюк, Кристиан пошел быстрым шагом. Он отражался в стеклянных фасадах безлюдных деловых высоток. Вдали мерцали огни телевизионной башни. Время от времени мимо него проезжали такси.

Из бара на другой стороне улицы он услышал рокочущий бас, через витрину увидел яркий свет и силуэты людей, как будто этой ночью там собрались все страдающие бессонницей. Когда Кристиан ненадолго остановился, размышляя, стоит ли ему зайти в бар и быстро и основательно напиться, оттуда вышел учитель, которого он уже однажды видел в вестибюле школы. Он поднял воротник куртки и, зажав сигарету в уголке рта, торопливо двинулся вверх по улице.

Кристиан свернул за угол и пошел вдоль длинной магистрали, пока наконец не добрался до Каштановой улицы. Возле стройплощадки он проскользнул через дыру в заборе, постоял на кабине экскаватора и с нее вскарабкался на контейнер. Отсюда он уже мог заглянуть за стену. Дом был погружен в темноту, только в угловом окне своей прежней комнаты он увидел голубой мерцающий свет телевизора. Кристиан опустился на корточки на крыше контейнера и неподвижно смотрел вверх на окно. Должна же она когда-нибудь подойти к стеклу, сказал он себе, пусть хотя бы на одну секунду, и он дал себе слово не уснуть и не уходить до тех пор, пока не увидит ее.

* * *

Впервые я сижу в кабинке одна. Курю сигареты Сезен, которые она оставила здесь на хранение. Сезен уехала, она сейчас за городом, на озере, где над головой раскинулся широкий простор небес. В классе стул рядом со мной пустует. Сезен сказала, что съемку мы пока отложим, но я знаю: она не вернется ко мне и больше никогда не найдет для меня времени. Между нами уже не будет так, как было. Я бы сделала все, что могу, чтобы быть такой, как Сезен.

Возможно, сейчас она плывет на спине, руками взметая вокруг себя воду, и знает, что на берегу лежит человек, который ее ждет. Гораздо лучше, когда на берегу тебя кто-то ждет. Сезен никогда не стала бы ждать кого-то, потому что она всегда первая пересекает линию финиша.

Вчера Зафир заявился домой лишь на рассвете.

— Ну мы им и надавали, — только и сказал он и прямо в одежде бросился на постель.

Пауль лежит в больнице с сотрясением мозга и с переломом руки. Школа разделилась на два лагеря, и каштаны образуют теперь непреодолимую границу.

Когда сегодня утром я увидела Кристиана, он был бледен, под глазами круги. Он сразу же скрылся в здании школы, как будто хотел спрятаться. И позже я тоже не могла обнаружить его во дворе.

* * *

Айсе не знала, чего хотел от нее Маттео, когда на листке бумаги написал ей адрес своего ателье и попросил ближе к вечеру заглянуть к нему. Точно воровка, она украдкой выскользнула из дома. Еще никогда они не встречались вне школы. Обуреваемая любопытством и одновременно страшась чего-то, отправилась она в путь.

Улица находилась далеко, в промышленном районе. Из вентиляционной шахты поднимался теплый, спертый воздух метро. Решетка вибрировала под ногами Айсе. Она миновала автостоянку и через ворота свернула в грязный двор. В парадной стоял холодный отопительный котел. Стены были сырыми. Облупившаяся штукатурка и раздавленные банки из-под напитков устилали ступеньки лестницы. На одной двери висела записка: «Я в отчаянии, крошка. Почему ты убила меня?»

Ателье Маттео располагалось на последнем этаже. Входная дверь была лишь притворена. Айсе вошла в светлое свободное помещение. Стена ателье представляла собой сплошное окно. Видна была река и фабричные здания напротив.

В ателье почти не было мебели. Только в центре стоял большой стол, на котором высились кипы бумаги. Маттео сидел за компьютером. Чуть дальше она заметила ширму из темного лакированного дерева.

Айсе робко остановилась в дверях.

— Входи же, — сказал Маттео и поднялся из-за стола.

Напротив окна на стене висело ее стихотворение.

— Ты уже закончил? — спросила она, взглянув на рукопись романа, лежавшую на столе.

— Нет, — ответил он, — я это выброшу в корзину. И начну сначала. Всё с самого начала.

Айсе подошла к окну. Утиная семья дрейфовала вниз по течению реки.

Словно издалека она услышала голос Маттео, сообщавший, что по окончании учебного года он уйдет из школы.

Язык Айсе точно прилип к гортани, стал тяжестью, которая оттягивала голову.

Она молчала. Солнце разбилось в воде на тысячи искрящихся осколков — стеклянный ковер.

— Я собираюсь отправиться в путешествие, — произнес он. — Пока еще не знаю куда, и когда вернусь — тоже не знаю.

Она услышала, как он подошел ближе. Он остановился у нее за спиной и положил ладони ей на плечи. Айсе почувствовала, как его пальцы нежно надавили ей на ключицы. Она не обернулась к нему, осталась стоять неподвижно, затаив дыхание, и рассматривала единственную фотографию на подоконнике. Портрет молодой женщины с длинными черными волосами: она смотрела оторопело и изумленно, как ребенок.

— Моя жена незадолго до смерти, — сказал Маттео, спокойно взял снимок и снова бережно поставил его на место.

Айсе не спросила, отчего она умерла. Ей достаточно было знать, что она еще жила в воспоминаниях Маттео.

— Есть даже что-то хорошее в том, что я уеду, — сказал Маттео. — Пока не кончится учебный год, ты могла бы приходить сюда днем. Но как только я уеду, ты можешь бывать здесь, когда тебе захочется, пока я не вернусь, — продолжил Маттео и улыбнулся. — Пойдем-ка, — сказал он и взял Айсе за руку. Он показал ей маленькую нишу, служившую кухней, и душевую со старой ванной на львиных лапах.

Рядом с кроватью за ширмой была музыкальная установка. На полу повсюду валялись книги.

Когда Айсе собралась было поднять одну из них, возле кровати она увидела ковер. Она нагнулась и коснулась шерстяного ворса. Ковер был поменьше того, что у них дома, и не такой плотный, но в середине его был выткан тот же мотив — борющиеся леопарды.

— Она отыскала его. Это единственное, что у меня сохранилось от того времени. — Маттео задумчиво погладил ковер ладонью, будто лаская. — Я никогда не наступаю на него, — сказал он, — иногда, когда мне не спится, я расхаживаю вокруг него и разглядываю со всех сторон.

Айсе посмотрела Маттео в лицо; как в замедленной съемке, они по ковру подползли друг к другу. Маттео взял ее рукой за подбородок и слегка запрокинул ей голову.

Когда его губы коснулись ее лба, она кожей почувствовала тепло его дыхания. Они долго оставались в таком положении, не шевелясь, леопарды под ними.

— Теперь иди, — чуть слышно сказал он, — иди.

Когда Айсе села в вагон метро, чтобы ехать домой, она повесила ключ от ателье Маттео на палец как спасательный круг. Скамейку перед ней занимали две парочки. Девицы сидели по краям, вытянув ноги парням на колени. Один запустил руку под штанину своей подружке и поглаживал ее по голени. Вчетвером они расположились здесь единой скульптурной группой. Кулек с какой-то восточной сладостью ходил по кругу. Они громко чавкали.

— Я уже наперед радуюсь, что мы отправимся в отпуск все вместе, — сказал один из парней.

— Я тоже обещаю спать со всеми.

— А тебе ничего другого и не останется, — ответила девица, позволявшая гладить себя по ноге, и облизала с пальцев сахарную пудру. Они, похоже, совершенно не обращали внимания на других пассажиров, замкнувшись только друг на друге.

Айсе проехала лишнюю остановку. Она вышла с разрумянившимся лицом. Она охотно ехала бы с ними и дальше, но только проводила взглядом исчезающий в тоннеле вагон.

* * *

Айсе вытащила кровать из затененного угла и придвинула ее к окну. Она открыла створку окна и нагишом улеглась на белое стеганое одеяло, в теплый поток солнечных лучей. Кровать была солнечным плотом. Ее взгляд скользил по лепному плафону и гирляндам из гипса к люстре, хрустальные капельки которой бросали крошечные радужные блики на стену и ей на лицо. Черные волосы у нее на лобке были теплы от солнца. Она положила на них руку, представив себе, что это ладонь Кристиана. Мягкие волоски на ее теле поднялись. Порыв ветра хлопнул оконной створкой о стену, шелковые занавески надулись парусом. Солнце светило на нее поверх верхушки серебристой ивы. Его лучи были языками, которые через распахнутое окно пробирались по ее телу, медленно проникали в нее, сливались в огненный шар, горячо перекатывались в нижней части живота, нагревали ее изнутри, пока она не раскалилась… Вдруг в дверь энергично постучали.

Айсе кубарем скатилась с постели и торопливо оделась.

— В этом доме никогда не найдешь покоя! — сердито крикнула она. В сорочке, босая, она отворила дверь.

— Прошу прощения, — взволнованно сказала Ата, — но тут тебе пришло вот что. — Она вручила ей срочное письмо без обратного адреса на конверте. Ата продолжала стоять и, похоже, ждала, что она распечатает письмо, чтобы прочитать его ей.

— Ах, это конечно же от Сезен, — только и сказала Айсе, — по поводу одной встречи, которую мы перенесли на другое время.

— Ах так, — разочарованно сказала Ата.

Айсе быстро захлопнула дверь, присела к столу и разорвала конверт.

«Дорогая Айсе!

Я никогда еще не писал писем. Но сейчас мне не остается ничего иного. К сожалению, мы не можем поговорить друг с другом, — на школьном дворе ты, похоже, не показываешься. Я не знаю, в каком уголке школы ты скрываешься и почему. У тебя странный талант исчезать. Но это вообще-то к лучшему, что мы не встречаемся в школе, где нас могли бы увидеть другие.

Если бы мои родители узнали, кто ты такая, они строго-настрого запретили бы мне встречаться с тобой. Так же, как Зафир запретит тебе видеть меня.

Бессмысленно надеяться, что они переменятся, — уж мои родители, во всяком случае, точно нет. Но мне все равно.

С тех пор как я увидел тебя в тот вечер у Сезен, я не могу тебя забыть. Я знаю, что ты живешь в комнате, в которой вырос я. Выглядывая из окна, ты видишь то же самое, что прежде видел я. Дом сейчас гораздо красивее. Но в то время для нас вообще было счастьем жить в таком доме.

Я не в состоянии передать тебе своего отчаяния. Я могу только сказать, что хочу увидеть тебя. Мы могли бы завтра в четыре часа встретиться у телевизионной башни. Там нас ни одна душа не обнаружит. Я очень надеюсь, что ты придешь.

Кристиан».

* * *

За ужином Айсе съела втрое больше обычного.

У тебя отменный аппетит, — удивленно сказал отец, — и какая ты сегодня красивая, — добавил он.

У Зафира тоже было хорошее настроение. Он получил разрешение на оплачиваемый курс по самообороне.

— Хотелось бы только знать, для чего она тебе понадобилась, — промолвила мать.

— Это не повредит, — заметил Ахмет.

— Конечно, здесь повсюду много всякой шпаны слоняется, — подтвердил Зафир и при этом указал на дверь, как будто за нею уже собралась вся неприятельская армия.

— Да, а я буду вспоминать о тебе, если ты погибнешь, — шутливо сказала Айсе и под столом наступила ему на ногу.

Чуть позже Айсе постучалась в дверь его комнаты. Зафир в одежде лежал на кровати, заложив руки за голову. Над кроватью висел постер с каким-то баскетболистом, который в прыжке, вытянув жилистую руку, забрасывал мяч в корзину. На полу лежали гантели, смятая футболка и журналы. Теннисная ракетка была засунута под кровать, как будто она была ему уже не нужна.

Айсе, поджав под себя ноги, присела на край постели. Зафир хотел было рассказать ей о сражении, но она отрицательно покачала головой.

— Ах, прекрати, — возразила Айсе. — Мне что-то не больно верится, что Зиги из-за этого проникнется к тебе уважением; при первом удобном случае он найдет способ с тобой расквитаться.

— Пусть только попробует, — равнодушно бросил Зафир.

Айсе ухватила Зафира за черные кудри и потрепала по голове.

— Ты образумишься когда-нибудь, наконец? — с досадой прошептала она.

Он приподнялся и толкнул ее в плечо, после чего она атаковала его подушкой, которой придавила ему лицо. Она оседлала его и двумя руками крепко прижала подушку, позволяя ему только глухо кричать под ней.

— Ура, я победила! — крикнула она, сидя на нем верхом, и триумфально вскинула руку.

— Я тебя ненавижу, — донеслось из-под подушки.

— Я тебя тоже ненавижу, — бросила Айсе.

Они хохотали.

— Ты меня еще ребенком чуть не сгубила.

— Когда это?

— Тогда, во время каникул, когда я заболел. Ты меня всегда заражала своими болезнями, — укоризненно сказал Зафир.

— Я это умышленно делала.

— Зачем?

— Чтобы я могла утешать тебя.

Айсе взяла его голову в свои ладони, как тогда, когда они еще были маленькими.

— Там, снаружи, настоящий ад, — внезапно сказал Зафир.

Айсе промолчала.

— Но я буду за тобой присматривать! — крикнул Зафир, когда она поднялась с кровати и пошла к двери. Это звучало как обещание и угроза одновременно.

* * *

На сей раз они закрыли окно. Склонившись голова к голове, они читали письмо Кристиана. Оно было уже совершенно измято, потому что Айсе спала на нем. От волнения они выкурили на пару уже полпачки сигарет. Кабинка превратилась в прокуренную нору.

— Это письмо, — сказала Сезен, зажав его большим и указательным пальцем и, как трофей, подняв его вверх, — твой билет в счастье.

Айсе взяла письмо и еще раз перечитала его.

— А как прошла твоя поездка за город?

Сезен покрывала ногти темным лаком и при этом тихонько насвистывала сквозь зубы.

— К сожалению, он страшно не любит фотографироваться. Но когда он прикорнул на песочке, я украдкой несколько раз сняла его голым, — я тебе всё покажу, всё, — сказала она многообещающе.

Они еще похихикали и опоздали на урок.

* * *

Время перед свиданием Айсе провела в ванной комнате. Лежа в ванне, она разглядывала бело-голубую керамическую плитку, волнистый узор, который составлял фриз. На поверхности воды вздымались холмы пены, снежные горы, которые она с удовольствием расхлопывала ладошкой. В ванной комнате пахло лавандой и сандалом. Это был запах Антаи. Так пахло даже в платяных шкафах, когда ребенком Айсе забиралась туда и закутывалась в платья Антаи. Когда она станет взрослой, ей хотелось бы пахнуть точно так же, но сейчас ее раздражало, что от ее одежды и волос пахло Антаей.

Прежде она с благоговением брала в руки флаконы и пудреницы. Однажды она даже попробовала на вкус содержимое бутылочки с розовой жидкостью, и Антая, отругав, прогнала ее из ванной комнаты. Между тем Айсе, с позволения Антаи, все же завела несколько собственных бутылочек, которые расставила подобно очертаниям большого города, видимым на горизонте, по стеклянной консоли.

Покинув ванную комнату, Айсе с удовлетворением констатировала, что ее собственное благоухание мало-помалу вытесняет запах мамаши.

* * *

На площади перед телевизионной башней толпились семьи с неугомонными ребятишками и туристы, группами подтягивавшиеся ко входу. День выдался ветреный. Повсюду летали бумажные кульки; банки из-под напитков, дребезжа и побрякивая, скатывались в сточную канаву. Тем не менее магазинчики в арках городской железной дороги широко распахнули свои двери, перед одним из кафе за небольшими хромированными столиками даже расположились посетители.

Кристиан и Айсе осмотрелись по сторонам, будто боялись преследования, и быстро прошли к лифту. Зажатые между матерями и детьми, они взмыли на двухсотметровую высоту, и с каждым метром, отделяющим их от твердой почвы города, Айсе чувствовала себя легче и увереннее. В шаре кругового обзора они уселись за один из узеньких столов у стеклянной стены.

Помещение полнилось детскими криками, сладковатым запахом вафель и лимонада.

— Отсюда мы можем смотреть на все стороны света даже не меняя места — сказал Кристиан.

Панорамный шар медленно вращался.

День был ясный, перед ними открывался вид почти на весь город. Айсе никак не могла придумать, о чем бы поговорить, и только обкусывала ногти.

— Я все время хотел снова тебя увидеть, — сказал Кристиан.

— Я тебя тоже, — быстро ответила Айсе. — Я теперь все время думаю о том, что прежде ты жил в моей комнате.

— Значит, нас что-то связывало еще до того, как мы впервые увидели друг друга, — сказал он и взял меню мороженого. — У тебя волосинка в рот попала, — внезапно сказал Кристиан, когда они оба склонились над меню. Его палец на секунду коснулся ее губ, пока он убирал волосок. Айсе откашлялась и покраснела. Кристиан знаком подозвал официанта.

Каждый из них заказал разное мороженое, чтобы потом можно было поменяться. Их ложечки с длинными черенками то и дело пересекались над столом, погружаясь в вазочку другого.

— Ты так внезапно исчезла, — проговорил он, — тогда, на вечеринке.

— Да, мне нужно было домой, — словно бы извиняясь, ответила Айсе, — мне не разрешается долго отсутствовать.

Кристиан понимающе кивнул, и Айсе рассказала ему о кабинке, в которой на переменах они прятались вместе с Сезен.

— А я думал, что ты растворяешься в воздухе.

Они рассмеялись.

Айсе медленно расплавляла во рту мороженое и при этом смотрела в глаза Кристиану. Потом опустила голову. Маленькая девочка с воздушным шариком в руке подошла к их столу и, остановившись, молча таращилась на них.

— Как тебя зовут? — спросил Кристиан и наклонился к ребенку, но та ничего не ответила. Айсе протянула ей крошечный игрушечный зонтик, который в качестве украшения торчал в шарике мороженого. Мать утащила девчушку за собой.

— Мы могли бы встретиться в таком месте, где нам никто не помешает, — нерешительно сказала Айсе. — У меня есть квартира…

Кристиан с изумлением взглянул на нее.

— Квартира одного друга, — пояснила она.

Айсе написала ему адрес на салфетке, которую Кристиан бережно сложил и, точно нежданный выигрыш, улыбаясь, спрятал в карман. Они договорились на воскресный вечер.

— Но это место секретное, о нем никто не должен узнать, — настоятельно предупредила Айсе.

— Это останется нашей тайной.

Как бы желая успокоить ее, Кристиан взял ее руку в свою. Айсе ногтем провела по линиям ладони.

— Похоже на карту дорог, — сказала Айсе.

Соприкоснувшись головами, лоб ко лбу, они разглядывали линии и разветвления на руках. Они просидели там очень долго. Когда в этот день они покинули телевизионную башню, вокруг почти никого уже не осталось.

В лифте они стояли бок о бок, Айсе ощущала легкое прикосновение его плеча; она с удовольствием и дальше вот так стояла бы рядом с Кристианом и пожалела, когда лифт открылся и им пришлось выйти, чтобы расстаться.

Разминуться с ним не было никакой возможности. Они вышли прямо на него. Зафир стоял, облокотившись на афишную тумбу, и мрачно ухмылялся. Рядом с ним на земле валялась смятая пачка из-под сигарет.

— Вот, значит, где мы теперь шатаемся, — проговорил он, обращаясь к Айсе.

Кристиан сперва отступил было на шаг.

— Это… ну-у, мы… — заикаясь, произнес он, но тут же, защищая, встал между Айсе и Зафиром.

— Убирайся с глаз моих! — предостерегающе прорычал Зафир и, грубо оттолкнув его в сторону, схватил Айсе за руку и потащил к машине, которую оставил в запрещенном для парковки месте неподалеку от телебашни. Выругавшись, он в клочья разорвал квитанцию на штраф, вставленную ему под дворники, швырнул ее в водосточную канаву и, с ревущим мотором, рванул на бешеной скорости.

— Неужели ты действительно думаешь, что можешь хоть что-то скрыть от своего брата? — Крылья его носа дрожали. — Я точно видел, как ты расфуфыренная уходила из дому. А я-то удивлялся, с чего это ты в своей комнате все время поешь и насвистываешь, точно приз в лотерею выиграла.

Айсе отодвинулась от него как можно дальше.

— И что же все это время вы делали там, наверху, а?

— Ничего, — чуть слышно ответила Айсе.

Зафир резко затормозил перед красным светофором.

— Ничего?! — зарычал он так громко, что Айсе сжалась в комок. Он потряс ее за плечо. — Что вы делали? — словно в отчаянии повторил он, вытягивая руку.

Айсе увидела его кулак, который становился все больше и грозил обрушиться на нее, но в последний момент застыл в воздухе перед ее лицом. Как будто сам удивленный этим жестом, Зафир опустил руку. Он положил голову на руль, в который сейчас судорожно вцепился, точно хотел за него удержаться. Его плечи вздрагивали, он плакал.

— Ты не смеешь этого делать, — снова и снова повторял он, — не смеешь этого делать.

* * *

— Что там опять случилось? — удивленно спросила Ата с бельевой корзиной под мышкой, когда Зафир вихрем ворвался с Айсе в дом.

— Не путайся под ногами! — прикрикнул он на нее.

В гостиной Зафир с силой втиснул Айсе в софу. В раздумье он принялся расхаживать перед ней взад и вперед, заложив руки за спину.

— Пожалуйста, я… обещаю… никогда больше. Не говори им об этом, — с мольбой в голосе лепетала Айсе.

Зафир закурил сигарету, глубоко затянулся, не глядя на Айсе, и снова погасил ее.

— Жди здесь, — почти беззвучно произнес он, — и не трогайся с места.

Айсе оцепенело смотрела на недокуренную сигарету, лежавшую в пепельнице, точно отломанный палец.

* * *

Им все известно. «Это для тебя неподходящая компания», — утверждают они и запретили мне впредь видеться с Кристианом. Они захотели узнать его фамилию, и мать была возмущена тем, что я ее до сих пор не знаю. А что мне интересного в его фамилии? Они задают дурацкие вопросы. Но сейчас это не имеет значения, главное — они объединились. Столовая превратилась в трибунал. И отец стучал рюмкой с львиным молоком по столу, будто судейским молотком. Отныне я больше вообще не должна выходить из дому, даже с Сезен я больше не должна видеться. До тех пор, пока я не одумаюсь и снова не успокоюсь, говорят они. До тех пор, пока не выброшу из головы Кристиана. Но я никогда этого не сделаю и в воскресенье уйду, несмотря ни на что. Я включу телевизор на полную катушку, проскользну через сад и в самой глубине его, у большого камня, переберусь через стену, в том месте, где обычно исчезает Зафир. У меня есть ключ от ателье Маттео. Они не смогут мне помешать. Никто не сможет мне помешать. Они окружили меня как скалы, но я переберусь через них, я их преодолею. Не понимаю, почему люди, которых я люблю больше всего, одновременно оказываются моими злейшими врагами.

Они не знают, кто я такая.

* * *

Небо хмурилось, когда в воскресенье Айсе мчалась вниз по улице к станции городской железной дороги.

Кристиан уже поджидал ее. Он нетерпеливо расхаживал у ворот. В знак приветствия они торопливо поцеловали друг друга в щеку и спешно проскользнули через задний двор, точно беглецы, которым не терпелось скрыться в своем убежище от дневного света.

С некоторым удивлением поднимался Кристиан за Айсе по лестнице.

— Здесь? — спросил он, когда они оказались наверху.

Айсе так волновалась, что ключ выскользнул у нее из рук. Кристиан поднял его и отомкнул дверь. Полосы дневного света падали в окна.

— Ого-го, — воскликнул он, — вот так здорово!

Айсе гордо прошлась по ателье. Изумленный Кристиан оглядывался по сторонам.

— А что это, собственно говоря, за приятель такой? — спросил он, читая стихотворение на стене.

— Один писатель, — ответила Айсе. — Сейчас я могу приходить сюда вечером по воскресеньям, а позднее, когда он отправится в кругосветное путешествие, смогу приходить в любое время, когда мне заблагорассудится. И так до тех пор, пока он не вернется обратно.

Кристиан понимающе кивнул и подошел к окну.

— Я тоже в один прекрасный день отправлюсь в кругосветное путешествие, — сказал он.

— Мы могли бы дать дёру вместе, — сказала она.

Она стояла у окна так близко к нему, что слышала, казалось, его дыхание.

Чайки чуть ли не вплотную подлетали к стеклам, как бы набрасывая в воздухе эскиз острых крыльев.

Кристиан положил голову на плечо Айсе и неуверенно обхватил ее за талию. Айсе сама крепче прижала его руки к своему телу. Но едва его руки пришли в движение и поползли по ее талии вверх, она вырвалась.

— Подожди, я скоро вернусь, — сказала она и поспешила в ванную комнату.

От нервного напряжения руки ее дрожали. Айсе посмотрела на себя в зеркало и попыталась холодной водой смыть с лица румянец стыда. Чтобы выиграть время, она пустила воду и присела на краешек ванны.

— Айсе? — Раздался стук в дверь.

— Уже иду, — крикнула она в ответ.

— Но почему ты сидишь на краю ванны и неподвижно смотришь перед собой?

Айсе испуганно вскочила на ноги. Кристиан рассмеялся:

— Я тебя вижу.

Айсе опустилась на колено перед дверью и через замочную скважину заглянула прямо в зрачок Кристиана.

— Пообещай никогда не играть со мной в прятки. — Казалось, будто говорил его глаз. — Я больше не хочу потерять тебя.

Айсе отступила, Кристиан толчком распахнул дверь, обеими руками обнял ее и прижал голову к своей груди.

— Я не знаю, как это делается, — неуверенно сказала она.

— Я тоже не знаю, — ответил он и поцеловал ее ладони. Они вспотели от страха и любопытства.

— Мне кажется, у меня лихорадка, — прошептала Айсе.

— У меня тоже, — пробормотал Кристиан и приложил руку сперва к ее, а потом к своему лбу.

Он нежно поднял ее и на руках перенес за ширму.

Они быстро разделись, не глядя при этом один на другого, как будто стеснялись друг друга, и юркнули под одеяло.

— Что ты делаешь? — прошептала она.

— Не знаю, — ответил он, крепко прижал Айсе к себе и ввел язык ей в рот. Тот пах яблоком. Она отталкивала его, тотчас же снова привлекала к себе, крепко хватаясь за его плечи. Его кожа была соленой на вкус.

Айсе ногами столкнула на сторону простыню и соскользнула с кровати на ковер.

— Это как умирать, — сказала она.

— Это как жить, — сказал он и откатился от нее.

Как будто в затмении, коснулась она рукой своего лица, словно желая удостовериться, на месте ли оно. Рядом лежал Кристиан с закрытыми глазами, он глубоко дышал, как во сне.

Айсе хотела взять свои брюки, которые, вывернутые наизнанку, лежали на краю кровати, и увидела на ковре пятно крови.

— Это же священный ковер! — в отчаянии крикнула она.

Кристиан тоже привстал и посмотрел на кровавое пятно.

— Теперь он еще священнее, — сказал он.

Но Айсе помчалась в ванную комнату и вернулась обратно с мокрой тряпкой. Стоя на коленях, она изо всех сил терла пятно, однако глаз леопарда становился все темнее и темнее.

Тем временем Кристиан взялся колдовать с кнопками музыкального центра.

Он настроил радио и пошел к холодильнику, где обнаружил бутылку красного вина.

Они нагишом сидели на кровати и громко подпевали транслируемой музыке. За окном между тем стемнело.

— Мне пора идти, — вдруг спохватилась Айсе и торопливо оделась.

Через неделю, в тот же день, в то же самое время, они хотели встретиться снова.

Перед воротами они обнялись. Айсе уткнулась лицом в его шею и слушала шум города, похожий на далекий морской прибой.

* * *

Айсе ушла с высоко поднятой головой, как после успешно выдержанного испытания на храбрость. По ночам она надевала сорочку, которая была на ней во время ее свидания с Кристианом. Та еще хранила его запах. Ата хотела было забрать сорочку в стирку, но Айсе в ужасе вырвала ее у нее из рук.

— Да она ведь уже вся потом пропахла, — возразила Ата.

— Нет, она благоухает! — не согласилась с ней Айсе.

Если после полудня Айсе была свободна, она, мечтая, лежала в саду, и когда откуда ни возьмись появлялся Зафир, она делала вид, что сосредоточенно читает. Она старалась ничем не выдавать своего счастья, насвистывала и пела очень тихо, чтобы никто не услышал. Она считала часы, когда снова увидится с Кристианом.

— Теперь мы с тобой снова похожи, — сказала она Сезен, и если Сезен оклеивала стены кабинки фотографиями своего друга, то Айсе нацарапала на двери туалета свое стихотворение. Она делала маленькие зарубки, как в тюрьме отмечают дни, и, когда высовывалась из окна, Кристиан со двора теперь находил ее иногда быстрым взглядом, — и они украдкой кивали друг другу или обменивались тайными знаками. Кристиан избегал встреч с Зафиром и старался даже не смотреть в его сторону. Пауль, тем временем выписанный из больницы, с рукой в гипсе, живым предостережением слонялся вокруг людей Зафира.

— Малыш хочет нам что-то сказать! — смеясь кричали те. — Катись отсюда подальше! — И Зафир делал движение, будто отгонял назойливую муху.

Но когда в среду утром Айсе с Сезен шли в школу, они уже издалека услышали громкие голоса и крики. На фасаде школьного здания огромными красными буквами было выведено слово «месть». Зиги, Пробор и Пауль молча стояли в сторонке. Зафир презрительно плюнул сквозь зубы на землю.

Айсе простонала: «Да прекратится это когда-нибудь наконец!», а Сезен вынула из сумки камеру, быстро сделала несколько снимков и затем через дискутирующую толпу пробилась с Айсе в здание.

* * *

Ближе к вечеру Ата накрыла чай в саду. Вся семья удобно расположилась в плетеных креслах в прозрачной тени магнолии. Только Антая, принимая свою первую солнечную ванну, в бикини лежала в шезлонге, поставив рядом с собой бутылку воды. Ее оливковая кожа лоснилась от крема для загара. Небо, затянутое тонкой пеленой серой дымки, рассеивало прямой свет, и солнца было не видно. Магнолия стояла в полном цвету, ее приторный аромат тяжестью висел в теплом воздухе и, казалось, еще глубже вдавливал всех в их кресла.

Зафир внимательно смотрел на дисплей своего мобильного телефона, отсылая короткие сообщения и ожидая ответов.

Айсе листала иллюстрированный журнал, нашаривая при этом в вазе, как слепая, финиковое печенье и одно за другим отправляя его в рот. Зафир вдруг сбоку недоверчиво посмотрел на нее.

— Что случилось, ты чего на меня так смотришь? — спросила она, не поднимая глаз от журнала.

— Ничего, ничего, я так, — ответил он. — Тебе, похоже, совсем не в тягость оставаться дома.

— Дома ведь лучше всего, — сказала она, жуя и потягиваясь в кресле.

— А как обстоят дела с Кристианом?

— Довольно об этом, — коротко бросила она и с показным безразличием продолжала читать свой журнал.

Ахмет с шуршанием перевернул страницу газеты.

— Что, собственно, делает твоя подруга? — как бы между прочим поинтересовалась Антая, подставляя лицо солнцу, но сама не двигаясь.

— Ах, Сезен! У нее теперь не осталось для меня времени. Она постоянно разъезжает и фотографирует.

— Ну, тем проще тебе будет, — промолвила Антая.

Айсе опустила журнал и нахмурила лоб.

— Что это значит?

Зафир вздохнул.

— Я думал, мы обсудим это за ужином, — сказал он. Треньканье его телефона возвестило о поступлении сообщения. — Она ответила письменно! — обрадованно крикнул он, но тут Айсе взяла у него телефон.

— Что мы собираемся обсуждать за ужином? — решительно спросила она.

— Эй, что это еще такое, верни мне его! — возмущенно крикнул Зафир и безуспешно попытался снова завладеть телефоном.

— Сейчас же прекратите ссориться! — громко сказал Ахмет. — Нет никаких оснований откладывать разговор, — сказал он и при этом посмотрел на Антаю, будто ожидая ее согласия. Та кивнула и отвинтила крышку бутылки с водой. Ахмет откинулся на спинку кресла и с обстоятельным хрустом сложил газету.

— Твоя мать и я уже давно размышляли о том, что обычная школа тебе не подходит. Теперь мы наконец нашли тебе место в более приличном учреждении. Это очень дорого, однако твое будущее того стоит, — категорически заявил он Айсе.

Айсе с немым вопросом посмотрела на него.

Ахмет поднялся, сходил в дом и вскоре вернулся с каким-то проспектом.

— Вот, — сказал он и протянул его Айсе.

— «Закрытый интернат для девочек в Швейцарии», — прочитала Айсе на обложке.

— С госпожой Хальбайзен ты ведь уже познакомилась, — сказала Антая с улыбкой. — Она будет очень рада принять тебя.

Айсе держала рекламный буклет в руках как смертный приговор.

— Разве ты не рада? — спросил Ахмет.

У Айсе ком подступил к горлу.

— Да, конечно, только это как-то…

— Мы собирались сказать тебе об этом только тогда, когда все уже будет организовано. Возможно, это получилось для тебя несколько неожиданно, — сочувственно произнес Ахмет и обратился к Антае: — Ей еще нужно свыкнуться с этой мыслью.

Ата подала свежий чай. Она тоже улыбалась Айсе.

— Альпийский воздух определенно пойдет тебе на пользу, — сказала она ободряюще.

— Если ты не хочешь ехать, то поеду я, — шутливо сказал Зафир, — мне давно хотелось побывать в интернате для девочек.

На последней странице проспекта Айсе увидела фотографии «жизни в интернате». Читающая девочка лежит на кровати. В открытое окно видны заснеженные ели. На другой картинке три девочки весело смеются в объектив камеры.

Айсе надела солнечные очки, и никто не увидел ее слез, пока она молча перелистывала глянцевый проспект своего проданного будущего.

* * *

Под вечер небо нахмурилось. Сумерки сгустились раньше обычного, и уже во время ужина за окнами стало черно, как глубокой ночью. Сославшись на сильную головную боль, Антая еще до десерта удалилась в свою комнату. Все молчали, было слышно только постукивание столовых приборов.

— Надвигается гроза, — сказал Ахмет. — На ночь закройте окна.

Вернувшись к себе, Айсе, стоя у распахнутого окна, считала секунды, на которые вспышки молнии, сопровождаемые раскатами грома, разрывали мрак. Еще можно было различить места, где стояли кресла, оставившие после себя в газоне маленькие вмятины. Где-то громко хлопнули ставни, ударившись о стену, и дождь звонко застучал по стеклянной крыше павильона, шелестя забарабанил по листьям деревьев. Ветви магнолии прогнулись, точно борясь с дождевыми струями, грозившими посбивать головки цветов.

«Еще четыре ночи ждать, пока мы опять увидимся, — думала Айсе, — и еще два месяца, пока меня не отправят отсюда».

Айсе стало зябко, влажная сорочка прилипла к коже, капли дождя падали ей на шею и стекали в ложбинку между грудей, ставших от холода еще более упругими. Соски отвердели и уперлись в материю. Айсе оставила окно открытым, брызги летели на подоконник; под шорох дождя она села за письменный стол.

Я не знаю, как давно они вынашивали эти планы и за моей спиной предавались размышлениям, как бы попристойнее от меня избавиться. Все были в курсе этого, даже Ата. Но она и словом не обмолвилась. Никто не выдал себя. Они присвоили себе мое время. Распоряжаются им как вещью, за которую они заплатили. Они считают это благодеянием, я должна-де гордиться и быть им благодарна, сказала Ата. Это же один из лучших интернатов в Швейцарии. После летних каникул они собираются отправить меня туда, подальше от дома, в горы.

Кристиан подобен участку земли, который я возделываю, мы возделываем друг друга, и разлучить нас значит обречь на опустошение, земля засохнет, и я превращусь в кучу бесплодной глины.

Было полчаса до полуночи, и Айсе собиралась как раз лечь, когда услышала, как в соседней комнате Зафир открыл дверь. Она на цыпочках проскользнула следом за ним, вниз по лестнице. В ветровке и кроссовках он отодвинул в гостиной дверь в сад. Айсе остановилась возле камина.

— Зафир, — прошептала она, — куда ты собрался?

Он обернулся и умоляюще поднял руки.

— Иди спать, — сказал он, — что ты за мной крадешься?

— Куда ты собрался? — повторила она, на этот раз громче.

— Послушай, мне надо уладить кое-какие дела. — Он тяжело дышал.

Зафир стоял спиной к двери, наполовину скрытый темнотой, лунный свет рассекал его лицо на две половины. Айсе был виден лишь левый карий глаз, тогда как другой оставался скрытым во тьме. Как бы издалека к ней протянулась его рука и погладила по щеке.

— Все будет хорошо, — сказал он. — А теперь мне надо идти.

— Нет, останься. Я думаю, нам следовало бы еще поговорить об интернате, — сказала она и ухватила его за рукав, словно желая удержать.

Но Зафир уже вырвался; накинув на голову капюшон, он, согнувшись, помчался сквозь ливень по газону и исчез среди деревьев в ночи.

Голубой свет телевизора неугасающим огнем мерцал в комнате Айсе. Она лежала перед ним на полу, подперев голову руками. На экране какая-то пара рука об руку бежала по пляжу, мчавшиеся автомобили на полной скорости летели через ограждения под откос. Где-то мужчина застрелил жену, а потом застрелился сам. Извергался вулкан, потоки ярко-красной лавы беззвучно и грозно растекались по долине, а на другом канале мужчина и женщина поднялись на вершину холма, и Айсе услышала, как он, вытянутой рукой указывая вдаль, произнес: «За этими зелеными горами лежит Сан-Франциско, и самое прекрасное заключается в том, что мы не видим его».

Айсе отключила звук, нажала кнопку регулировки цвета и медленно лишила изображение красок: красный цвет исчез с губ женщин, небо стало серым, деревья черными. Девушка, метавшаяся по клубу, поблекла, посетители танцевали в бесцветном свете, и черно-белое изображение создавало впечатление, будто все это уже стало прошлым. Хотя на самом деле это было моментальным снимком ее молодости, и Айсе подумала, что всем им суждено когда-нибудь умереть и у каждого есть смерть, которую он повсюду таскает с собой, смерть, о которой они только забыли, несмотря на то что это было, пожалуй, единственное, что всех их связывало друг с другом. Словно в замедленной съемке, перед внутренним взором Айсе проходила их жизнь, она видела свадьбы и следующие за ними разводы, и молодых женщин, самоуверенно вышагивающих в подогнанной под стандарт красоте своей, видела жилища и крики детей, отпуска и унаследованные дома. А над всем, словно указующий перст, беззвучно описывала круги часовая стрелка. И тогда она снова вспомнила о девушке, которая бросилась с крыши школы, вспомнила царапающий звук мела, которым обрисовывали ее распластанное на земле тело, контур тени, прежде чем навеки стереть ее.

Позднее Айсе разорвала интернатский буклет, бросила его в корзину для мусора и расстелила на полу карту мира. Дождь до сих пор не перестал, но теперь это был тихий, успокаивающий шелест за окном, и Айсе, точно укрытая в безопасном месте, склонилась над картой, водила пальцем по зеленым равнинам, рассматривала краски океанов, горные цепи, ледники и обозначенные красными кружочками центры людского скопления, произнося про себя названия: «Огненная Земля, Тимбукту, Шанхай». В этих звуках слышался ей призывный зов далей, некое великое обещание, и она желала ввергнуться в самую суть звучания и колорита этих названий, подобно тому как бросилась с крыши девочка — не прощаясь и без надежды на новую встречу.

Меридианы сетью обтягивали земной шар — страховочное полотно, которое подбрасывает его в воздух и снова ловит. Стены комнаты были сейчас мертвы, и дом настолько же мало принадлежал ей, как мало он прежде принадлежал Кристиану. Придет время, и в дом въедет другая семья, и эта крыша будет защищать кого-то другого.

Айсе выпрямилась, когда по оконному стеклу звякнул камешек.

Она выглянула наружу, полной грудью вдохнула ночной воздух, прохладный и словно бы вымытый.

— Зафир? — тихонько окликнула она вниз, но в этот момент различила, что это Кристиан, сжавшись в комок, лежал там, на земле, под дождем, точно раненый зверь. Айсе сбежала по лестнице и очень тихо отворила дверь. Из темноты вышел дрожащий Кристиан. Одежда его промокла до нитки и была вся в грязи. Мокрые волосы прилипли к голове. Лицо было в ссадинах, руки в крови.

Кристиан пристально смотрел на нее.

— Входи же, — прошептала она.

— Нет, — сказал он и сделал шаг назад, — мне надо идти, я пришел только попрощаться с тобой. Я вынужден покинуть тебя. Мы больше никогда не увидимся.

* * *

Айсе бросила в спортивную сумку пару платьев, положила тетрадь в голубом переплете, ключ Маттео и карту мира в придачу. На кухне она взяла из серебряной коробочки, которую Ата хранила в посудном шкафу, деньги, предназначенные на хозяйство и экстренные расходы, и сунула их в карман джинсов.

Она очень тихо поднялась по лестнице на чердак. На несколько мгновений Айсе прислонилась спиной к двери. Она услышала передвижение шахматных фигур по доске и теплый низкий голос Аты: «Но на этот раз я тебе выиграть не позволю!» Потом сошла вниз и заглянула в комнату Зафира. Постель была не разобрана на столе лежали школьные учебники, карандаши, надкусанное яблоко. На полу валялась грязная одежда, которую завтра должна будет унести Ата.

Из спальни родителей не доносилось ни звука. Айсе долго простояла перед ней. Внезапно она повернулась и пошла.

Было еще темно, когда в четыре часа утра Айсе торопливо прошмыгнула по сырой лужайке. Трава поблескивала, и душистые, широко раскрывшиеся цветы магнолии свисали с ветвей после дождливой ночи точно пьяные. Она еще на миг оглянулась на спящий темный дом и быстро перебралась через стену.

На вокзале в зале ожидания было почти пусто. Сквозь стеклянную крышу Кристиан видел заходящую луну. Голубь, хромая, пересек железнодорожный путь. Где-то маневрировал локомотив. Несколько путевых рабочих в оранжевых блузах прошли мимо. Кристиан стоял перед табло с расписанием отправления. Он был в синей куртке с капюшоном, на плече висел небольшой рюкзак. Рука его сжимала лямку рюкзака. Кристиан был бледен, но он улыбнулся, когда увидел входившую в зал Айсе.

— Ты совершенно уверена в принятом решении? — еще раз настоятельно спросил он. — И то, что ты пообещала, остается в силе?

Айсе утвердительно кивнула. Тогда он взял ее за руку и увлек за собой. Никто не обратил внимания, как они забрались в холодный вагон.

— Скоро станет теплее, — сказал Кристиан Айсе, когда они расположились в одном из пустых купе. Со скрипом и скрежетом поезд пришел в движение. Из окна вагона они еще раз увидели телевизионную башню, красные огни, точно сигналы мерцавшие вдалеке. Под ритмичный перестук колес, быстро набравших обороты, они еще до восхода солнца покинули город. Кристиан обхватал Айсе рукой, прижал к себе; сердца их бились в унисон. Склонив голову ему на плечо, Айсе уснула. Кристиан заботливо переместил ее голову к себе на колени и укрыл девушку курткой. Он двумя руками придерживал ее голову, которая покачивалась в ритме поезда, а однажды он склонился над ней и поцеловал в лоб. Появился кондуктор, и Кристиан протянул ему билеты, даже не взглянув на него. В утренних сумерках проплывал мимо пустынный ландшафт; позже, в каком-то тоннеле, Кристиан увидел в окне свое отражение. Испуганно, как будто он сам был собственным преследователем, Кристиан отвернулся от окна и натянул на голову капюшон. Спящее тело Айсе тепло лежало рядом с ним, он закрыл глаза и крепко прижал ее к себе, почти в страхе, словно она могла раствориться и исчезнуть навсегда.

Было без пяти минут двенадцать, когда в Базеле они пересекли границу.

— Где мы? — растерянно спросила она, протирая глаза и потягиваясь.

— Нам нужно сделать пересадку, — ответил он.

На швейцарском вокзале они перешли на другую платформу, в конце крытой галереи. Хотя светило солнце, ледяной ветер продувал пассаж насквозь, и они зябко подняли воротники курток. На земле сидел аккордеонист, глаза у него были закрыты.

— Он играет вслепую, — сказала Айсе, ненадолго остановилась и бросила монетку в раскрытый футляр. Но Кристиан нетерпеливо взял ее за руку и поспешил с ней подняться к путям. В глубине платформы находился грузовой лифт, в который какой-то молодой человек перекладывал почтовые посылки. Заметив Кристиана и Айсе, он, улыбаясь, поднял руку, как будто приветствуя их.

— Кто это? — спросила она.

— Не обращай внимания, пойдем, — ответил Кристиан и быстро подтолкнул ее по ступенькам в поезд.

Поезд был уже почти целиком заполнен пассажирами, но в одном купе, где сидела громко разговаривающая итальянская семья, они все-таки нашли для себя два места Итальянцы приветливо кивнули им и еще более громогласно продолжили диалог. Маленький мальчик помчался по проходу, в конце вагона развернулся, с пронзительным криком прибежал обратно в купе и вскарабкался матери на колени. Та пересадила его на сиденье и распаковала кулек с хлебом, сыром и фруктами. Как само собой разумеющееся она протянула салфетки и Кристиану с Айсе, которые с голодной благодарностью приняли угощение. Они сидели напротив друг друга и в молчаливом согласии соприкасались ногами. Мать очистила ножом апельсины. Аромат распространился по всему купе. Мальчишка встал перед Айсе и спросил ее о чем-то — она не поняла. Вместо ответа она сложила из салфетки птицу, которую протянула ему. Он тут же забрался на сиденье.

— Марко, посиди спокойно! — по-итальянски крикнула мать, но тот уже открыл окно и запустил бумажную птицу; от восторга он захлопал в ладоши и принялся скакать на сиденье.

Кристиан тоже сделал птицу и подарил Марко, который с ликованием тут же отравил ее летать. В конце концов Айсе извела все салфетки на бумажных птиц, которые одна за другой выпархивали из окна поезда, и встречный ветер уносил их прочь.

Ближе к вечеру они прибыли в Беллинцону[9].

— Всего хорошего! — крикнула вслед им мать, а Марко заплакал и брыкался у нее на руках, когда Кристиан и Айсе спешили покинуть вагон, чтобы не опоздать на следующий поезд.

Здесь было теплее, воздух был таким ласковым, что они сняли куртки и повязали их вокруг бедер. К северу от Локарно темно-зеленой массой поднимались горы, они переплавлялись в гигантский хребет, который принимал на себя ветер и защищал от него этот небольшой город на озере[10]. Огромная чаша озера, обрамленная деревеньками и холмами, простиралась между отрогами Альпийских гор далеко на юг. Взявшись за руки, Кристиан и Айсе пошли вдоль берега. К западу от них находился Пьемонт, к востоку — Ломбардия; небольшая водная прогулка — и вот уже Италия. Пальмы и кусты олеандра окаймляли прогулочный маршрут, а на газоне расположились любовные парочки и люди, которые читали, спали или разговаривали по телефону, глядя при этом на водную гладь. Парусные и гребные лодки бороздили озеро, а у дебаркадеров поджидали пассажиров маленькие экскурсионные пароходики. Кристиан и Айсе проходили мимо одного из этих причальных мостиков, когда там как раз собралась группа молодых людей.

— Поехали с нами в Италию! — крикнул один. Они остановились и с тоской наблюдали, как те весело поднимались на палубу.

— Идем, нам нужно двигаться дальше, пока не село солнце, — сказал Кристиан и указал в сторону гор, вздымавшихся могуче и мрачно. Они с сожалением повернулись спиной к озеру.

На автобусной станции Айсе перечитала каждый указатель и названия всех деревень, но так и не вспомнила, в какой именно она жила в детстве.

— Как нам подняться в горы? — спросил Кристиан водителя автобуса, сидевшего за рулем и читавшего газету.

— Здесь все автобусы идут вверх, — ворчливо ответил тот, не отрываясь от чтения.

В конце концов они сели в первый попавшийся автобус на заднее сиденье, даже не представляя, куда он их завезет. Вскоре озеро скрылось за густыми каштановыми лесами. Они ехали по склону глубокого ущелья, по дну которого, изгибаясь и петляя, струилась река. Местами она сужалась, и вода в ней становилась темно-зеленой; потом снова широко разливалась и обнажала большие белые валуны, на которых, греясь на солнышке, лежали и сидели люди. Они махали руками, когда автобус проезжал мимо, и детишки, которые на надувных матрацах или на больших черных автомобильных камерах стремительно неслись вниз по течению, визжали еще громче.

Автобус все дальше и дальше углублялся в темные долины, проезжая мимо домов с серебристо-серыми шиферными крышами. Эти дома на крутых склонах, щедро увитых виноградной лозой, образовывали небольшие деревни. Водопад из расселины в скале обрушивался с высоты вниз, струи его с рокотом падали в пугающей близости от окон автобуса. Они прижались носами к стеклу и в боязливом оцепенении заглядывали в пропасть, начинавшуюся буквально в нескольких сантиметрах от колес автобуса. Водитель быстро и исключительно точно вписывался в повороты. Под узкими мостами распахивались каньоны, вокруг монументальных нагромождений темных горных пород клокотали белопенные ручьи. Повсюду теперь были установлены знаки, предупреждающие об опасности камнепада, и таблички, запрещающие купаться. Нависающие лиственные деревья и заросли колючего кустарника обрамляли узкую ухабистую дорогу.

Их попутчиками были пожилые люди с обветренными лицами, похожими на проплывающий мимо ландшафт. Они с любопытством рассматривали чужестранцев, и Кристиан с удовольствием поинтересовался бы у кого-нибудь из них, куда, собственно говоря, приведет эта дорога, однако побоялся, что попутчики не поймут его, и оставил эту затею.

— В такой глуши нас никто не найдет, — прошептала Айсе.

— Да, по доброй воле сюда ни один человек не пожалует, — согласился Кристиан и улыбнулся, словно они были спасены.

Был уже вечер, когда автобус, забравшись довольно высоко, остановился в деревушке недалеко от итальянской границы. Люди поспешили разойтись по домам, только Кристиан и Айсе остались на обочине дороги.

Они двинулись вдоль череды сложенных из камня домов с большими деревянными галереями, пока не добрались до единственного гротто[11]. Сквозь толстые оконные стекла еще был виден свет. Быстро приняв решение, Кристиан открыл тяжелую дверь. Тепло и дым ударили им в лицо, едва они переступили порог. За длинными деревянными столами сидели мужчины, прихлебывали вино из чаш с ручками и громогласно через все столы вели разговоры друг с другом. Они сразу повернули головы, с неподдельным изумлением уставившись на Кристиана и Айсе.

— Каким ветром их сюда занесло? — спросил один.

— У них такой вид, словно они с луны свалились, — сказал другой.

Все начали громко хохотать.

— Слушай, давай уйдем, — робко сказала Айсе и уже направилась было к двери, когда один из мужчин поманил их к себе и пригласил занять место рядом с ним.

У него была выдубленная солнцем кожа и глубокие морщины у рта и возле глаз — видимо, над его лицом изрядно поработали все времена года.

— Проездом? — коротко спросил он и оглядел обоих.

Кристиан утвердительно кивнул. Мужчина рассмеялся, похлопал его по плечу, словно прощая его за это, и спросил, откуда же они прибыли и что собираются делать в этих краях.

— У нас свадебное путешествие, — без колебаний ответил Кристиан.

— Свадебное путешествие, — повторил мужчина громким голосом, чтобы все за столом могли это услышать, и поднял свой боккалино[12], чтобы за это выпить. Теперь и другие заулыбались, принялись желать молодой паре всяческих благ и поздравлять ее.

Айсе покраснела как маков цвет, она маленькими глоточками отхлебывала вино, подвинувшись к Кристиану поближе. Она прижалась к нему, чтобы найти укрытие от взглядов посторонних мужчин, бесцеремонно разглядывавших ее.

Кристиан объяснил, что сейчас они ищут возможность устроиться на ночлег, всего лишь на несколько дней, а затем отправятся дальше.

— Замечательная цель для свадебного путешествия, — сказал мужчина, понимающе кивнув. — Вы мне по душе, — сказал он, — я вам помогу.

Он оказался егерем этих мест; внизу, у реки, у него была небольшая лесная хижина, которую он иногда сдавал путешествующим.

— Сейчас она как раз пустехонька, и вы можете на время там поселиться.

После этого они с чувством облегчения заказали еще вина, а хозяйка подала поленту[13], нечто такое, чего Кристиан и Айсе отродясь не едали.

Было уже очень поздно, когда они из теплого гротто вышли в ясную ночь. Они подняли головы к звездному небу над ними.

— Погода здесь может меняться внезапно, — предостерегающе сказал егерь и карманным фонариком высветил путь.

Крутая тропинка вела через подлесок к горному лесу. Могучее рокотание реки подступало все ближе. Деревья скрипели под холодным ветром. Айсе старалась идти как можно ближе к Кристиану, крепко держась за его куртку.

Наконец они достигли лесной поляны, на которой черной тенью на фоне горного склона вырисовывалась небольшая хижина. Егерь дал Кристиану ключ. Стоит им только развести огонь в камине, как в хижине сразу станет тепло и уютно, сказал он и пообещал навестить их на следующей неделе, когда будет проходить мимо.

Кристиан и Айсе глядели ему вслед, пока луч его фонарика не исчез в лесной чаще. Хижина состояла из одного-единственного помещения. У задней стены стояла кровать, небольшой стол с двумя стульями был придвинут к старому очагу. В шкафу нашлись одеяла. Кристиан разжег огонь.

— Мы спасены, — сказал он Айсе, — мы одни, и никто, кроме егеря, не знает, где мы находимся, — добавил он, словно желая придать себе мужества, и подложил в огонь дров.

Айсе вытряхнула простыни и, наклонив голову, рассматривала нехитрую обстановку. Не раздеваясь, упала она на кровать. Кристиан примостился рядом с ней. В полусне они гладили друг друга.

— Я хочу, чтобы нам приснилось одно и то же, — пробормотала Айсе, прежде чем глаза ее смежил сон.

Но приснилось им не одно и то же. Еще до рассвета Кристиан проснулся мокрым от пота и вышел за дверь. Возле штабеля дров, сложенного у стены хижины, он уселся на землю, вытер со лба пот и закурил сигарету.

Ему приснилось, как Зафир в одну секунду, точно подрубленное дерево, плашмя рухнул на землю лицом вниз.

С того момента, как Зафир застиг их возле телевизионной башни, он снова и снова угрожал Кристиану. Он-де узнает, где раки зимуют, если посмеет еще хоть раз посмотреть в сторону Айсе. В ту ночь Кристиан собирался раз и навсегда втолковать ему, что он ни на стороне Зиги, ни на стороне Зафира, что ему хочется, чтобы его оставили в покое, и притом все.

Дело было ночью, когда Зиги собрался отомстить Зафиру, и они условились в полночь сойтись у путепровода. Кристиан с ужасом посмотрел на Зиги, когда дорогой тот доверительно признался ему, что на сей раз прихватил с собой пистолет.

Успокойся, он не заряжен. Я же не гангстер, — сказал Зиги и похлопал его по плечу. — Однако такого страху на них нагоню, что они дадут деру.

Дождь лил как из ведра, и они успели до нитки промокнуть, когда Зафир со своими людьми вынырнул, наконец, из-за склона. Зафир заприметил его еще издали.

— Прекратите, в конце концов, я не хочу столкновения! — крикнул Кристиан. И обращаясь к Зафиру: — Ну как ты не можешь понять того, что ты мне не враг! Давай заключим мир. — Голос его дрожал.

Однако Зафир неуклонно шел прямо на него.

— Вперед, дерись! — крикнул он Кристиану, как будто ничего и не слышал, но Кристиан даже не пошевелился, он стоял под дождем с опущенными руками и отрицательно качал головой.

— Какая муха тебя укусила? — крикнул Зиги. — Ты что, спятил?

— Ну, давай же! — задиристо крикнул Зафир, подходя еще ближе, и вдруг выхватил из кармана выкидной нож. Кристиан оцепенело уставился на острие, с резким звуком выскочившее из рукоятки.

Зиги выругался.

— Кристиан, проснись! — крикнул он и кинул ему пистолет. Кристиан инстинктивно поймал его и направил ствол на Зафира.

— Прекрати, Зафир, брось нож, — громко произнес он.

Но Зафир, теперь взбесившийся еще больше, принялся размахивать ножом в воздухе, словно хотел изрубить Кристиана на тысячу кусочков.

— Что ты делал с Айсе? Говори мне! — ревел Зафир.

— Убери нож, — настойчиво прошептал Кристиан. Он дрожал всем телом, палец лежал на спусковом крючке. — Прошу тебя.

— Ты просишь меня? Ха! Ты, трусливая собака, никогда не осмелишься выстрелить! — орал Зафир и еще хохотал, когда прозвучал выстрел.

Кристиан тотчас же уронил пистолет, и сейчас ему показалось, что он слышит в лесу эхо выстрела. Он заткнул уши руками. Из-за отдачи он сам упал. Какое-то время он не мог пошевелиться и посмотреть на Зафира, лежавшего перед ним на земле. В мгновение ока наступила мертвая тишина. Он услышал только топот ног, быстро пропадающий в ночи.

Зиги солгал ему. Кристиан склонился над Зафиром и потряс его.

Дождь немилосердно поливал их с небес, словно хотел напрочь смыть их.

— Вставай! — крикнул Кристиан и ухватил Зафира за воротник. Однако Зафир не шевелился. Кристиан опустился возле него. — Поднимайся, — умолял он, плача, и крепко вцепился в него, — поднимайся!

Когда, нетвердо держась на ногах, он покидал пустынное место, он знал, что должен исчезнуть, исчезнуть этой же ночью и навсегда. Айсе никогда не должна узнать того, что произошло, и она должна будет пообещать ему никогда об этом не спрашивать.

Сейчас Кристиан молился, подняв лицо к небу, молился, не шевеля губами, каждой отдельной звезде, в отчаянии кусая себе до крови руки.

* * *

Утром Айсе разбудили солнечные лучи, тепло падавшие на постель и на ее лицо. Еще до конца не стряхнув с себя сон, она вышла на улицу. Хижина стояла в тени леса, который образовывал вокруг поляны защитную стену. У входа в хижину лежала гранитная плита, и Айсе увидела там греющегося на солнышке ужа. Она схватила змею, как веревку бросила ее в реку и рассмеялась тому, как змея забилась на поверхности воды.

— Что ты делаешь? — спросил Кристиан, сонно жмуря глаза от солнца. Он по-прежнему сидел, прислонившись спиной к штабелю дров, где так и задремал.

— Змей убиваю, — крикнула Айсе, — здесь водятся змеи, а я не хочу, чтобы они появились в доме!

Он сзади обнял Айсе, положил ладони ей на живот, и оба стали смотреть, как стремнина уносит змею. Потом они по камням и скальным выступам, как по ступенькам лестницы, поскакали вниз к воде. Сквозь прозрачную зеленоватую горную воду видно было до самого дна; косяк рыб вынырнул из-под затонувшего ствола дерева.

Перебираясь с камня на камень, они двигались друг за другом вверх по течению реки. По пути Кристиан подбирал плитки сланца и, пущенные им, они скакали по воде до противоположного берега. Чуть дальше они обнаружили камень, в котором вода выточила огромную чашу. Они разделись и, войдя в каменную ванну, завизжали от холода. Айсе барахталась и плескалась, а Кристиан покусывал ее упругие соски, выделявшиеся крошечными куполообразными островками. Дрожащие и раскрасневшиеся от холода, они крепко прижались друг к другу и улеглись на солнце на одном из широких, плоских валунов. Капли воды на коже медленно высыхали.

Руки одного, как насекомые, щекоча ползали по телу другого. Когда Кристиан касался пальцем маленького местечка, где начиналось бедро, Айсе вздрагивала и хихикала.

— Я отыщу все места, — прошептал он.

Айсе утомленно уронила в воду руку, которую мощный поток подхватил и потянул прочь, будто хотел унести ее с собой.

— Это как падение в глубину, — сказала она.

— Это как полет и восхождение, — сказал он и проник в нее.

* * *

Время приближалось к полудню, когда они пришли в деревню, чтобы купить там запасов на всю неделю. В небольшом магазинчике, единственном в деревне, они нашли консервы, копченую куру и макароны. Они доверху загрузили тележку.

— Этого на месяц хватит, — довольно сказала Айсе, укладывая все по сумкам, пока Кристиан расплачивался. Продавщица удивленно посмотрела им вслед.

На обратном пути Айсе вдруг остановилась. Они опустили сумки на землю. На обочине, свернувшись колечком на ложе из листьев и веток, рядом с семью крошечными яйцами спала змея. Скорлупа яиц была настолько тонкой, что сквозь нее просвечивало розовое содержимое; яйца, казалось, пульсировали, словно в любой момент могли вскрыться. Стараясь ступать потише, Кристиан и Айсе покинули это место.

Перед хижиной они соорудили открытый очаг. Часов у них не было, они видели только, как удлиняются тени деревьев.

— Отныне мы начинаем новую жизнь, — сказала Айсе, когда они вечером при свете огня сидели напротив друг друга. — Мы забудем, откуда пришли. Мы никогда не будем говорить о минувшем. Оно больше не существует.

Кристиан кивнул в знак согласия.

— Мы ни о чем не будем жалеть.

После ужина Кристиан принес из хижины одеяла и расстелил их на земле. Они лежали на них, положив под голову руки. Над ними раскинулось звездное небо, чистое и холодное.

— Звезды уже потухли, — сказал Кристиан. — Только свет их еще в пути.

— Тогда небо — это колоссальная могила звезд, — сказала Айсе и положила голову ему на грудь, которая медленно поднималась и опускалась, и они одновременно вдыхали и выдыхали, устремляя в глубину ночи единый поток дыхания, который сливался с журчанием реки, поток, который поглотил их и в котором они исчезли в совместном сне без сновидений. Они медленно отделились друг от друга, как будто после того, как они часами друг в друга врастали, это могло причинить им боль.

Когда они проснулись, то по-прежнему лежали в той же позе — голова Айсе на его груди, ее ноги переплелись с его ногами. Они, будто с болью разламываясь после того, как часами скреплялись и подгонялись друг к другу, медленно-медленно разделились. Откатившись в стороны, они смотрели друг на друга сквозь траву, не произнося ни слова. Высоко над ними проплыл сарыч. Айсе сорвала длинную соломинку и обвела рот Кристиана. Кристиан навалился на нее, и так они катились до самого края поляны, под тень дерева.

Освежившись в реке, они снова отправились к змеиному гнезду. Две змейки уже вылупились и лежали свернувшись колечком, величиной со спичку, рядом с матерью. Вот одно из яиц легонько зашевелилось. Как в замедленной съемке, из скорлупы высунулась головка, крошечная змейка с открытой пастью выскользнула из белой кожицы, которая после этого сморщилась, как воздушный шарик. Змейка, судорожно дрожа, поползла вдоль листа, в этот момент мать внезапно встрепенулась, подняла голову, широко разинула пасть, так что стали видны острые зубы, и в долю секунды проглотила детеныша.

Айсе зажала ладонью рот, как будто ее тошнило, оцепенело посмотрела на Кристиана и убежала.

Перед хижиной она принялась расхаживать взад и вперед.

— Надо забрать у нее оставшиеся яйца. В конце концов она их всех сожрет! — в негодовании заявила она.

— Ну нет, — спокойно возразил Кристиан и успокаивающе положил руки ей на плечи, — просто она голодна, — как бы извиняясь объяснил он. — Две другие ведь остались живы.

Айсе высвободилась.

— Прожорливую мать надо убить, — решительно сказала она, — чтобы могли жить дети. Иначе она всех их сожрет, эта убийца, — с этими словами она подняла с земли большую палку.

— Прекрати, — сказал Кристиан и хотел было взять палку у нее из рук. — Остановись! — крикнул он, но Айсе уже со всех ног помчалась обратно. Однако когда она добралась до гнезда, мать-змея, будто почуяв неладное, исчезла. Листья в том месте, где она лежала, были примяты. Айсе ползала по подлеску, приподнимая каждый более-менее крупный камень.

— Ты от меня не спрячешься, я до тебя доберусь, убийца проклятая! — шипела Айсе, палкой пробивая себе дорогу в зарослях. Густой колючий кустарник царапал ее обнаженную кожу на руках и ногах. Но Айсе продолжала поиски, углубляясь все дальше в лес, в чуждую среду, которая становилась все более непроходимой и враждебной. Ветви нещадно хлестали ее по лицу. Было жарко, пот струился у нее по шее, и мухи жадно набрасывались на небольшие кровоточащие ссадины на ее теле.

Тем временем Кристиан развел огонь, дерево трещало в пламени, и в голубое небо поднимались клубы дыма. Было уже далеко за полдень, когда Айсе вернулась назад. Исцарапанная до крови, с лоснящимся от пота лбом, она широкой дугой зашвырнула палку в реку.

— Ну как? — улыбаясь спросил Кристиан и подбросил в огонь полено. — Бесполезно проблуждала по лесу?

— Ее уже не было, — разочарованно ответила Айсе, — она сбежала.

В этот момент они услышали вдали глухое громыхание катящихся вниз камней.

— Похоже, камнепад где-то, — сказал Кристиан. — Но здесь нам ничто не угрожает, — добавил он.

— Я не хочу уходить отсюда, — сказала Айсе.

Они уселись напротив друг друга в свете пламени.

— Но нам придется исчезнуть до того, как вернется егерь, — возразил Кристиан.

— И куда же?

— В Италию, — ответил Кристиан, — всего несколько шагов отсюда, и мы в совершенно другой стране.

— Пиза! — восторженно воскликнула Айсе. — Флоренция, Рим!

— Куда ты только захочешь, — сказал Кристиан и на четвереньках пополз вокруг кострища. — Я женюсь на тебе, если ты мне пообещаешь, что не будешь есть своих детей, — сказал он.

Вместо ответа она жарко впилась ему в губы.

— На двоих нам тридцать три года; впереди у нас целая жизнь, — сказала она, откинула назад голову, и заходящее солнце осветило ее смеющийся рот.

А потом Айсе танцевала на выступе скалы и вспоминала о Зафире, как детьми они где-то в этих краях играли в свадьбу и обещали друг другу никогда не разлучаться. А потом она вспомнила о Сезен, — она останется лучшей ее подругой, даже если им не суждено больше свидеться. Об Ате, которая отныне вынуждена в одиночестве навещать своего умершего мужа. О Маттео, который скоро уже отправится в свое большое путешествие, а она должна еще отослать ему свой дневник и ключ от ателье; потом она думала об отце и о матери, которые уже наверняка разыскивают ее. Со всеми ими она была связана, невзирая на разделяющее их расстояние в сотни километров, и в вечерних сумерках она пела для них свой стих и желала, чтобы они были так же счастливы, как она сейчас.

На следующее утро Кристиан поставил на лужайке стул и ржавыми ножницами, которые Айсе отыскала в хижине, остриг ей волосы.

— В таком виде тебя никто теперь не узнает, — сказал он, держа в руке ножницы.

Айсе потрогала голову, которая показалась ей голой.

— Ты обнажил меня, — сказала она, — как ни один человек еще не обнажал другого, — и посмотрела на волосы, черной безжизненной массой лежавшие на земле.

Затем, взяв сумку, Айсе в последний раз отправилась в деревню. В маленьком почтовом отделении она вложила в объемистый конверт тетрадь в голубом переплете и ключ.

«Дорогой Маттео, — набросала она в короткой записке. — Я обещала показывать тебе все, что записываю. Но я не могла отдать тебе свою тетрадь в голубом переплете, потому что она была мне необходима. Теперь я в ней больше не нуждаюсь, потому что счастлива. Однажды ты сказал, что я свободна. Но мы все свободны, если хотим этого. Возможно, мы когда-нибудь опять встретимся — где-то на белом свете. Твоя царица ночи».

Она запечатала конверт и просунула его в окошко.

— Что там внутри? — поинтересовалась женщина за стеклом. — Таможенные формальности, — пояснила она.

— Там тетрадь, — ответила Айсе.

— Следовательно, беспошлинно, — сказала женщина, поставила крестик на зеленой таможенной марке и проштемпелевала конверт.

Когда Айсе вышла с почты, на небе сгустились темные облака. Загремел гром, и она ускорила шаг. Подул ветер, вдали прокричал сарыч. Ей на лицо упали первые капли. Пахло сырой листвой, и ветви деревьев качались на ветру.

Дождь уже залил кострище, когда Айсе вышла на поляну. Кристиан сидел за столом в хижине, склонившись над картой. Он натаскал в дом дров и сложил их возле камина.

— Что теперь будет с маленькими змеятами? — спросила Айсе.

— Они утонут, — сдержанно ответил он, не отрывая взгляда от карты.

Айсе испуганно уставилась на него.

— Нет, они конечно же выживут, — сказал он.

Она встала позади Кристиана и ладонями закрыла ему глаза.

— Что ты видишь? — спросила она.

— Молнии, белые молнии, больше ничего.

Дождь забарабанил в окна. Стало темно. Они устроились перед маленьким пламенем камина, в то время как за стенами хижины громыхали мощные раскаты грома, выл и свистел ветер, катились камни, — с каждой минутой погода резко ухудшалась.

Утром Айсе проснулась с мокрым лицом — тек потолок. Они подставили таз и передвинули кровать. К полудню стало еще темнее, и Кристиан поднялся.

— Пойду-ка взгляну, что там делается, — сказал он и приоткрыл дверь. Однако из-за стены дождя невозможно было что-либо разглядеть. Ветер неприветливо ударил в лицо, как будто хотел загнать его обратно в хижину. Кристиан быстро захлопнул дверь и снова забрался в теплую постель.

— Да там просто буря, — сказал он. — Даже вставать не стоит.

Стены трещали. Град и раскаты грома создавали такой грохот, будто на крышу сыпались камни. Ураган сотрясал хижину.

— Когда мы утром проснемся, опять будет голубое небо, — пообещал он, — и мы отправимся в Италию.

— Я больше не хочу вставать, — сказала Айсе. — Хочу вечно лежать рядом с тобой в постели и раскачиваться, забыв обо всем.

Они с головой укрылись одеялом. Было тепло; сплетя пальцы, они поцеловались и замерли так, погрузив язык в теплый, влажный рот другого, в то время как снаружи вырывало с корнем деревья и далеко наверху, подмытый водой, почти безлесый откос медленно отделялся от горы. Они громко пели в своей хижине, стараясь перекричать бурю. На кровати, словно на покачивающемся челне. Они соскользнули с кровати на мокрый пол. Таз давно переполнился, и вода разлилась по всей хижине. Огонь в камине погас. Но они этого не заметили. Грязевая лавина, двигая перед собой землю, булыжники и деревья, превратилась в гигантский холм, который, погребая под собой всё, подхватил хижину и, будто могучими руками, высоко поднял ее и передвинул вперед, поддержав несколько мгновений на поверхности, прежде чем ее беззвучно поглотила масса земли.

* * *

Я хотела б уйти, уйти так далеко, как только можно. Но не туда, не в то место, куда они запланировали меня отослать, когда мое время здесь подойдет к концу. Я ни за что на свете не подчинюсь им и не сделаю того, чего они требуют. Но об этом я не скажу никому, даже Маттео.

Такой была последняя запись в голубой тетради Айсе. Маттео снова и снова перечитывал ее. Сейчас он положил тетрадь в ящик письменного стола и запер его на ключ.

Маттео посмотрел на постель, на простыню, к которой со времени исчезновения Айсе он больше не прикасался. Одеяло по-прежнему лежало в сотнях складок, так, как она оставила его, в спешке откинув. Рядом с кроватью пустая бутылка из-под вина. Маттео улыбнулся винному пятну на ковре, хотя и удивился, как это могло случиться.

Маттео было грандиознейшее стихийное бедствие за последние десятилетия. Озеро вышло из берегов, город оказался под водой. Люди потеряли свои дома и вынуждены были эвакуироваться. Стволы деревьев приходилось убирать с улиц с помощью вертолета.

Тела их не были найдены.

Маттео навестил Зафира в больнице. Он трое суток пролежал в коме и еще не знал, что случилось с его сестрой. Ахмет и Антая собирались рассказать ему обо всем лишь после того, как он выпишется из больницы и снова будет дома.

Сезен переехала в другой город. Она никогда больше не вернется сюда, сказала она. Еще она прислала Маттео фотографии: Айсе, позирующая в своей комнате. Волосы развеваются, будто от встречного ветра. Айсе, стоящая у окна, танцующая перед телевизором в вишнево-красной ночной сорочке, запустив руки в волосы, точно собираясь вырвать их от удовольствия. Айсе в кабинке в школе, с улыбкой читающая письмо.

Маттео поднялся и открыл окно. Дни снова стали короче. По реке плыли листья. Наступили вечерние сумерки.

Маттео включил компьютер. Постукивание клавиш под его пальцами тихо отдавалось в ателье.

«Айсе, любви моей жизни, посвящается», — написал он, и потом начал:

«Это была быстро отцветшая жизнь, которая оборвалась в предутренние часы. Она ярко вспыхнула на короткое мгновение, чтобы на вершине страстного желания навсегда угаснуть. Она прожила как царица ночи, цветок, который распускается на один-единственный час, чтобы пролить свое благоухание.

Но что такое долгая жизнь, в которой одно событие, точно звено цепи, непосредственно следует за другим, всегда с одинаковым интервалом? События с предсказуемыми потрясениями. А что, если ничего не происходит, и тогда останутся только воспоминания о существе, которым ты был однажды, когда был еще достаточно молод, чтобы уметь отчаянно полюбить?»

Благодарю своего отца, Маттиаса Енни, за материальную поддержку, поощрение и стимулирующую критику — без этого я не написала бы ни одной книги. Своего брата, Каспара Енни, за верность и мужество. Артура Кона за его постоянное подбадривание и советы. Роберта Шнайдера за телефонные разговоры одинокими римскими ночами, за правильные вопросы и за тихие дни в синей деревне. Хюлью Канга за беседы и гостеприимство в Стамбуле. Рюди Шиссера за светлую комнату в гостинице «Три волхва» в Базеле, где я могла писать спокойно, без помех. Инго Хассельбаха за полезную и увлекательную беседу. Незнакомого кельнера в «Мандзини» — единственного настоящего друга, встреченного мною в Берлине, — за множество предложенных «Беллини» во время творческого кризиса. Майю Бюлер за добросовестное чтение. Бернда Ф. Лункевица, Ангелу Дрешер и Рене Штрина за конструктивную критику и настойчивые расспросы на всех стадиях работы над этим романом.