<p>Жан Эшеноз</p>

Однажды февральским утром Виктория, проснувшись и ничего из вчерашнего вечера не помня, обнаружила, что Феликс лежит рядом с ней в постели мертвый, сложила чемодан, зашла в банк, потом подхватила такси до вокзала Монпарнас.

Было холодно, воздух чист, весь мусор попрятался по углам, — до того холодно, что перекрестки расширились, а статуи оцепенели, и такси высадило Викторию в конце улицы Прибытия.

На вокзале Монпарнас три градации серого, как термостат, поэтому стужа еще сильней, чем на улице: лаковый антрацит перронов, стальной бетон перекрытий и перламутровый металл курьерских поездов погружают потрясенного пассажира в атмосферу морга. Словно выскакивая с биркой на пальце ноги из выдвижных ящиков холодильника, составы скользят к туннелям с грохотом, от которого у вас лопаются барабанные перепонки. Виктория поискала на табло, какой поезд способен увезти ее как можно скорее и как можно дальше: первый из них отправлялся в Бордо через восемь минут.

В начале нашей истории меньше всего на свете Виктория знает Бордо и вообще юго-запад Франции, но она хорошо знает февраль, который наряду с мартом — один из худших месяцев в Париже. Так что оно и неплохо исчезнуть из города на это время, но лучше бы это случилось при других обстоятельствах. Она совершенно не помнила часов, предшествовавших смерти Феликса, и боялась, что на нее падет подозрение в том, что она имела к этому отношение. Но главное, не хотелось давать объяснения, да она и не в состоянии была ничего объяснить, и, в сущности, даже не была уверена, что она тут, в самом деле, ни при чем.

Когда поезд вырвался из туннеля, Виктория, полуоглохшая, заперлась в туалете и пересчитала деньги, которые взяла в банке, сняв с текущего счета большую часть всего, что было. Сумма в крупных купюрах достигала почти сорока пяти тысяч франков, достаточно, чтобы какое-то время продержаться. Потом Виктория посмотрелась в зеркало: двадцатишестилетняя молодая женщина, тоненькая, нервная, выражение лица решительное, зеленые глаза смотрят вызывающе и настороженно, черные волосы лежат волнистым шлемом. Она без труда стерла всякое выражение с лица, отмахнулась от каких бы то ни было чувств, но все же, ей было не по себе, и она вернулась на свое место.

Сидя у окна, лицом по ходу поезда, в отделении для курящих, Виктория пыталась упорядочить и разложить по полочкам воспоминания о вчерашнем, и по-прежнему ей не удавалось восстановить события вечера. Она знала, что утро провела одна, — Феликс ушел в мастерскую, потом пообедала с Луизой, а ближе к вечеру случайно встретила в «Центральном» Луи-Филиппа. Виктория всегда встречала Луи-Филиппа случайно в «Центральном», и частенько это бывало под вечер, а он сам, стоило ему захотеть, всегда умел отыскать ее, где бы она ни оказалась и в любое время суток. Она помнила, что пропустила с ним несколько рюмок, потом вернулась домой, возможно, чуть позже обычного, — а после этого решительно ничего. Любой на месте Виктории в подобном случае посоветовался бы с близкими, но только не она: родных нет, все связи оборваны.

Наверное, рано или поздно память о случившемся к ней вернется, так что лучше не напрягаться, лучше смотреть из окна на сельский, чуть тронутый индустриальностью и не слишком своеобразный, без единой зацепки для глаза, а то и вовсе отгороженный насыпью пейзаж. Решетчатые башни, провода, стыки с пересекающими железнодорожное полотно автострадами, поля, засеянные кормовыми травами, земельные участки, котлованы. Посреди целины, одиноко, среди полного отсутствия живности, высились промышленные здания, неизвестно к чему относящиеся, какие-то заводы, производящие непонятно что. И деревья, хотя, впрочем, их формы и виды и вообще-то не слишком разнообразны, были похожи одно на другое не меньше, чем машины на скоростном шоссе, на краткий миг вытянувшемся параллельно рельсам.

В общем, ничего такого, чем можно было бы заниматься долго и неустанно, — но и поезд, в это время года полупустой, тоже почти не давал пищи для наблюдений. Пожилая супружеская пара, трое одиноких мужчин, в том числе один массажист, причем спящий, две одинокие женщины, одна из них беременная, потом команда подростков с конскими хвостами, ортодонтическими шинами и спортивными сумками, едущих на никому не нужные соревнования. Погруженный в анатомический атлас указательный палец массажиста, устав упираться все время в одну и ту же страницу, время от времени начинал дрожать. Виктория встала и, для равновесия хватаясь за спинки кресел, пошла в вагон-бар.

Там, наедине с бутылочкой «виттеля», она смотрела сквозь стекла на эту панораму, не прикрепленную к определенному месту жительства, не отвергавшую ровным счетом ничего, кроме себя самой: пейзаж, как и паспорт, — ничто, особый знак пустоты. Казалось, что окружающее пространство раскинулось там за неимением лучшего, просто чтобы заполнить пустоту, пока не придумали чего-нибудь поудачнее. Небо состояло из одного равномерного облака, в нем низкооплачиваемыми статистками вяло кружили анонимные черные птицы, и солнце снисходительно лило свой безмолвный свет, какой бывает в залах ожидания, но без тени от газетки, помогающей его стерпеть. Вернувшись на свое место, Виктория впала в забытье, как все, до самого бордосского вокзала.

Она заранее решила, что в Бордо будет действовать так же, как на вокзале Монпарнас, и прыгнет в первый отходящий поезд, но несколько поездов отправлялись одновременно, один в Сен-Жан-де-Люс, другой в Ош, третий в Баньер-де-Бигор. Заметая следы, хотя сама толком не понимала зачем, Виктория трижды бросала монетку, колеблясь между этими тремя пунктами назначения, а потом, поскольку каждый раз выпадал Ош, выбрала Сен-Жан-де-Люс, чтобы окончательно, как ей казалось, сбить их с толку.

С вокзала в Сен-Жан-де-Люс сразу же попадаешь в центр города, в район порта. Доверив чемодан автоматической камере хранения, Виктория купила в магазине прессы план города и пошла кружить по улицам. Время перевалило за полдень, открывались после перерыва магазины, агентства по продаже недвижимости, она останавливалась перед ними и смотрела, какое жилье предлагают. Каждое объявление, с непременной фотографией, выставляло напоказ декорации к телефильму, предлагало начало сценария, но Виктория не хотела обращаться в агентство — раздутые расходы, удостоверение личности, бланки, которые надо заполнять, а значит, письменные свидетельства, которые с нынешнего утра ей ни к чему было за собой оставлять: она только хотела получить представление о ценах. Затем, выручив свой багаж, Виктория нашла гостиницу на улице, которая не вела в порт.

Она собиралась провести там только одну ночь. Наутро она присмотрелась к частным объявлениям, приклеенным липкой лентой к застекленным дверям магазинов. На исходе утра, в общем-то быстро, она обнаружила предложение, которое могло бы ее устроить. Хозяйка по телефону показалась сговорчивой, и условились, что Виктория придет через час. Квартплата равнялась трем тысячам шестистам франкам, которые Виктория предложила уплатить наличными, сразу же, если квартира подойдет. И квартира подойдет. Она проживет там три месяца.

Виктория отправилась по указанному адресу: куцый неприглядный флигель, почти уже на окраине города, в зеленой зоне, населенной пенсионерами. Запущенный сад окружал это бесцветное строение, выходившее окнами заднего фасада на поле для гольфа, а переднего — на океан; дверь и ставни выглядели так, словно их давненько не отпирали. Сидя на чемодане, Виктория дождалась прихода владелицы флигелька, которую она представляла себе похожей на дом.

И ошибка, хозяйка оказалась полной противоположностью дому. Светлое лицо, светлая одежда; улыбчивые губы того же кораллового цвета, что и открытый автомобильчик; эта хозяйка, по имени Ноэль Валлад, словно парила в нескольких сантиметрах от земли, вопреки своему внушительному бюсту, но с внушительными бюстами так бывает: одни вас придавливают, а другие возносят, мешки с песком или шары с гелием, а ее прозрачная светящаяся кожа свидетельствовала о неуклонном вегетерианстве. Волосы, преждевременно поседевшие, были просто сколоты черепаховой заколкой и не внушали ни малейшей мысли о парикмахере. Ноэль Баллад не желала переселяться в этот флигель, доставшийся ей после смерти родственницы, так она объяснила, пытаясь отпереть дверь, но она не желала и оставлять его заброшенным. Замок заело.

Весь флигель — безропотная гостиная, уклончивая кухня и две спальни на втором этаже, разделенные узкой ванной комнатой — был какой-то заброшенный, захламленный, сырой, темный, источающий запах плесени, в котором было, пожалуй, даже что-то приятное. Здесь явно долго никто не жил, но жить было можно, имелось все необходимое, и даже наоборот, слишком много было всяких шкафов, в которых впритык одна к другой лежало слишком много вещей. Предметы главным образом декоративные, поскольку имущество родственницы передали католической организации взаимопомощи. Словно жизнь внезапно, одним стремительным движением, покинула это место, в мгновение ока побросала все вещи, и они так и остались пылиться, навсегда застыли где попало за поспешно закрытыми ставнями. Видно было, что в последний момент какая-то книжка, кружка, подушка были временно передвинуты с места на место, на сервировочный столик, на полку, на подлокотник дивана, якобы на несколько минут, а на самом деле навечно.

Кончиками пальцев, стараясь ни до чего особенно не дотрагиваться, Ноэль Валлад показывала отставшие обои, покрытую налетом ванну, латунные ручки в пятнах окиси, и отдергивала руку, избегая прикосновения, так что Виктория сперва не поняла, что это — особое отвращение именно к этому месту или общая политика по отношению к вещам. Однако Ноэль Валлад, казалось, испытывала симпатию к своей квартирантке, не проявляла ни малейшего недоверия и свела к минимуму связанные со сделкой формальности: ни документов, ни поручительства, только аванс, наличные за три месяца, зеленые и голубые стрекозы, мягко перепорхнувшие из сумочки Виктории в ее сумочку.

Эти три месяца, оговоренные Ноэлью Валлад, не требуя от Виктории обдумывания, определили для нее ближайшее будущее, избавили от необходимости принимать решение, возможно, пришпоренное колебаниями. Она была благодарна за это хозяйке квартиры, которая — зовите меня Ноэль — в общих чертах рассказала ей о себе. Работает в банке, но чуть-чуть, для формы, всего-то на треть рабочего времени, а живет в основном на алименты, подумывала о том, чтобы вновь выйти замуж, но нет, мой лучший друг, сказала она, это я сама. Ей хорошо только наедине с собой, уточнила она, идя к машине, подаренной последним мужем (я его не поблагодарила, сказала ему, ты же знаешь, я благодарить не умею) и в которой, едва она завелась, невесть откуда зазвучала неземная музыка органа и «волн Мартено». Потом она опустила окно со своей стороны. В общем, я рада, что попала на вас, улыбнулась она Виктории, ненавижу некрасивых женщин, им вечно приходится что-то доказывать. И пока она включала заднюю скорость, Виктория убедилась, что это вот именно общая политика, распространяющаяся на все материальные предметы, до которых Ноэль дотрагивалась как можно меньше, кончиками пальцев, ведя свой автомобиль магнитными флюидами.

Пока Ноэль Валлад говорила, Виктория в паузах выдавала как можно меньше информации о себе. Не из какого-то особого недоверия, во всяком случае, не только, а просто по привычке, за которую Луи-Филипп часто ее пилил. Но Виктория так устроена: поскольку с людьми надо разговаривать, она отделывается тем, что задает вопросы. Пока человек отвечает, она отдыхает и готовит следующий вопрос. Она всегда так делает, она считает, что люди этого не замечают.

После отъезда квартирной хозяйки, оставшись во флигеле одна, Виктория стала к нему присматриваться, как к живому существу, не без недоверия, готовая защищаться, — она часто, даже когда ничто не предвещало угрозы, вела себя так с мужчинами, намекая, что угроза возможна, хотя никто ни о чем таком и не думал. Этот взгляд, возможно, сыграл свою роль в том, что до сих пор Виктория не задерживалась подолгу ни на одной работе, и в том, что заключенные на определенный срок контракты не возобновлялись. На самом деле в последние месяцы Виктория рассматривала объявления о приеме на работу весьма уклончиво, и не столько искала подходящего случая, сколько поджидала его, а в смысле средств к существованию рассчитывала скорее не на свои сбережения, лежащие теперь у нее в сумочке, а на Феликса, который до вчерашнего дня обо всем заботился.

Позже она успела подробно осмотреть флигель, открыла пустые шкафы, где стукались друг о друга вешалки, и выдвинула ящики, полные разрозненных вещей: заброшенных альбомов с фотографиями, ключей без ярлычков, висячих замков без ключей, запасных рукояток и дверных ручек, огарков, перекладин от кроватных спинок, часов с отломанной большой стрелкой. На полках громоздились подсвечники без свечей и лампы без шнуров, какие-то не то абажуры, не то шампуры, вазочки под один цветок, расставленные на ажурных кружевных рваных салфеточках. Две экзотические статуэтки свидетельствовали о колониальном прошлом.

В одном из стенных шкафов, среди залежей пыли, Виктория наткнулась на две коробки драже, старые, с выцветшими розовыми и голубыми шнурами, с помпонами и кисточками на концах; в них еще оставались маленькие сахарные шарики, с которых осыпалась серебряная пудра. На стене Виктория поправила покосившийся портрет неизвестного. В ванной оказались облысевшие зубные щетки и мыльные сухари, там гнили старые гигиенические принадлежности, раскисшие и липкие, отвратительные образчики пластмасс первого поколения. Если распахнуть все окна, придется несколько дней ждать, пока все это не то что как следует просохнет, но хотя бы немного выветрится.

Виктория обосновалась быстро: на первом этаже ничего не стала менять, на втором облюбовала себе только одну комнату, выбрала там комод и разложила в нем одежду. Личные вещи — две книжки, плейер, оловянного слоника — пристроила на ночном столике возле кровати. Но деньги припрятала в шкафу в другой комнате, на дне широкого ящика, где лежали сложенные простыни. Жесткие, отсыревшие, как все здесь, эти простыни лежали без употребления уже давно, и по сгибам тянулись желтоватые, серовато-коричневатые полосы.

Из своей комнаты она вынесла всю мебель и прочее; кроме комода и кровати, которую установила напротив окна, сняв с него шторы, оставила только большое зеркало, висевшее на боковой стене. Теперь, когда Виктория приляжет днем, она будет видеть перед собой только прямоугольник неба, похожий на белую, серую, синюю, смотря по погоде, страницу, прочерченную пополам прямой линией, треть которой отделялась от остальных двух третей точечкой шпингалета. Первые дни она будет часто лежать вот так на кровати, иной раз пытаясь, но напрасно, думать о своей жизни, а иногда столь же напрасно силясь о ней не думать. Полновластно царившая вокруг флигеля всеобщая тишина не благоприятствовала этим попыткам.

С одной стороны, площадка для гольфа была довольно многолюдна: там маячили силуэты, застывшие или двигавшиеся рывками, отрабатывавшие приемы. С другой, хоть и виднелся океан, но все же он был слишком далеко, и его не было слышно. Кроме того, из окрестных домов не доносилось ни малейшего звука, хотя, спустя некоторое время, Виктория изредка начала различать легкие шорохи вокруг флигеля. Это были слабые, едва различимые шумы падения или шлепка, разной природы и разного диапазона, приглушенные или полузадушенные, иногда потом повторявшиеся с новой силой: однажды это был звон разбившегося стекла, другой раз — падение большого ящика, короткий скрип, долго взрывавшаяся петарда, один-единственный раз — приглушенный крик. Звуки возникали неожиданно, раз или два на дню, хотя в иные дни — ни разу. В конце концов, это начало настораживать Викторию, поскольку природу звуков ей было не определить. Иногда по два дня кряду ничего не происходило, и она уже совсем было начинала о них забывать, как вдруг один из них внезапно вызывал у нее в памяти всю серию. Хорошо хоть, этого никогда не бывало ночью, и ничто не тревожило ее сна.

В первые дни она ходила по утрам к океану читать местные и центральные газеты, всегда в одно и то же место, если позволяла погода. Погода позволяла часто, а место, отделенное от воды узкой прибрежной аллеей, представляло собой наклонную эспланаду в процессе переустройства, недавно обсаженную чахлыми, обутыми в полиэтилен кустами, и обставленную новенькими скамьями. Первые дни она искала, и безуспешно, во всех газетах, среди происшествий или некрологов, какую-нибудь информацию о смерти Феликса. Когда стало очевидно, что теперь об этом уже ничего не расскажут, Виктория стала меньше покупать газет, а потом уже едва пробегала их глазами, держа развернутыми на коленях и вглядываясь в океан.

И что бы ни творилось в небе, в океане все равно, в любой час, подобно клочьям пены или брошенным шарам, виднелись головы серфингистов, караулящих волну. И волна возникала, и каждый, спеша ее поймать, залезал на свою доску и под углом бросался с нее, как с обрыва, несколько секунд удерживаясь наверху, а потом обрушиваясь вниз по светящейся параболе и погружаясь в пену, — а потом все сначала. Подруги серфингистов терпеливо поджидали их в специально оборудованных микроавтобусах на аллее, тянувшейся вдоль берега; проходя мимо них по дороге домой, Виктория слышала, как потрескивают автомобильные радиоприемники.

Скоро она начала выходить днем, во второй половине дня, а потом даже по вечерам, но осторожно, как выздоравливающая, и с оглядкой. В это время года было мало туристов, мало ничем не занятой молодежи, только немолодые пары, иногда иностранцы, они фотографировали пейзажи, фотографировали друг друга в пейзаже или просили кого-то сфотографировать их на этом фоне вместе. Тогда они улыбались своему аппарату, присматривая за ним, и их улыбки слегка искажала мысль о том, как бы этот кто-то не пустился вместе с этим аппаратом наутек. Бывало, что о такой услуге просили Викторию, и она охотно соглашалась, но обычно держалась в стороне, избегая поля объектива, как зон радиации. Должно быть, несколько раз ее все же случайно сфотографировали незаметно для нее, на заднем плане сдержанно улыбающейся семейной пары, и эти негативы, вероятно, целы и поныне.

В дни, когда ярко светило солнце, ей случалось также провести несколько минут на пляже, который, как все пляжи зимой, представлял собой обширное заброшенное пространство, бесполезное, глубоко исчерченное уборочными тракторами, назло которым тут и там еще торчало, наполовину зарывшись в песок, множество отбросов, как органических, так и фабричного производства, забытых купальщиками в жаркие дни или принесенных приливом. Немного народу здесь проходило: тесно переплетенные юные парочки или степенные пенсионеры, рядом с которыми выступали огромные псы с палкой в зубах или собачки поменьше, затянутые в трико. Виктория пристраивалась в тени, подальше от ледяной воды, разворачивала полотенце, потом газету, и сидя на первом, листала вторую, слушая плейер. Так она некоторое время продолжала следить за прессой, а потом перестала — на следующий день после того, как в дверь к ней позвонили.

Было раннее утро, около десяти, недели через три после приезда, и Виктория, разумеется, никого не ждала. Из кровати переместившись прямо в ванну, она додремывала в воде той же температуры, что и постель; заржавленный колокольчик, висевший у входа, не заставил ее приоткрыть хотя бы один глаз. Звон продолжался — два коротких звонка, — потом как будто унялся. Когда звяканье растаяло в воздухе, не оставив по себе ни малейшего отзвука, погруженная в воду Виктория была даже не вполне убеждена, что она вообще что-то слышала, и через двадцать секунд забыла о нем думать.

В тот же день пополудни, когда она хлопотала на кухне, потому что пора было пить чай, поднялся сквозняк, от которого громко хлопнуло окно в спальне. Она поднялась по лестнице закрыть окно, но, облокотившись на подоконник, засмотрелась на пустое море.

Пустое, но ненадолго, потому что в правом углу кадра, вдали, показался нос красно-черного грузового судна. Бездействующий в этот миг радиотелеграфист, приписанный к судну, облокотясь на леер, в подзорную трубу рассматривал испещренный домиками берег, вялые флаги, поднятые над пляжами, и швертботы с полощущимися парусами, осевшими, как старые занавески. Затем радиотелеграфист заметил прямо посреди неба двухмоторный пинтовой самолет, за которым тащился рекламный вымпел, окруженный морскими птицами, чертящими вензеля на фоне облаков, перетекающих из одной формы в другую, точно такую же, и обратно. Потом, в мгновение ока, внезапно поднявшийся ветер сухо захлопал флагами, паруса надулись, как пузыри, швертбот опрокинулся, вензеля рассыпались, вымпел заволнился в конвульсиях, и окно чуть снова не стукнуло, а в дверь тем временем опять зазвонили. Удерживая створку окна, Виктория безмолвно высунулась наружу и не сразу узнала непрошеного посетителя, который, заранее откинув голову назад, смотрел в ее сторону. А ты что тут делаешь? сказала она. Открой, ответил Луи-Филипп.

Озадаченная Виктория задумчиво посмотрела на него, не задаваясь вопросом, каким образом он ее выследил, спустилась по лестнице, потом отворила дверь. Луи-Филипп с прошлого раза слегка изменился. Разумеется, он по-прежнему оставался невысоким и щуплым, — упущенные из виду плечи, глаза, утонувшие в заботах за толстыми стеклами очков, лоб изборожден сожалениями, — но вид у него был не такой голодный, как раньше, и более ухоженный. Его одежки, строго по мерке, чистые и выглаженные, как японские денежные купюры, были тщательно подобраны в тон, и ясно, что не он сам этим занимался. Ты в роскошной форме, преувеличила Виктория. Просто я лучше питаюсь, заметался Луи-Филипп, стал немного лучше питаться.

Как-то вечером в «Центральном» Луи-Филиппу сообщили, что Виктория исчезла, и он принялся за поиски, и вот, сама понимаешь, почему я здесь. В сущности, растолковал он, насколько ему удалось разузнать, на самом деле Викторию не подозревают в смерти Феликса, но раз уж есть сомнения, лучше оставаться начеку. Держаться на расстоянии, поменьше отсвечивать. Ответственности с нее, очевидно, пока не снимают. Луи-Филипп будет держать ее в курсе дальнейших событий. Будет по-прежнему собирать сведения. Сегодня вечером он возвращается в Париж. Даст о себе знать через неделю: ничего не предпринимай, пока я не скажу. Когда он ушел, Виктория вернулась к себе в комнату, и как только растянулась на кровати и попыталась собраться с мыслями, до нее долетел один из тех негромких стуков, которые она слыхала и раньше, а за ним еще два. На этот раз стукнуло сперва вроде гонга, потом как бы захлюпало, потом зашуршало листьями. Но, как и в прошлые разы, природа звуков оставалась для нее неясной.

В следующие дни, чтобы не сидеть без дела, Виктория несколько раз думала, что надо бы навести в доме порядок, но на том и останавливалась, устрашенная необъятностью проекта. Потом она попробовала заняться садом, разровнять гравий, подстричь то, что считалось газоном, или собрать в корзинку сухие стебли пришедших в упадок гераней — но, во-первых, она не знала, с какого конца за это взяться, а потом, ей вечно не хватало инструментов.

Прошел еще месяц, и ей стало недоставать мужского общества. Пренебрегая советами Луи-Филиппа, который так и не появился, Виктория стала чаще выходить из дому и бывать на людях. Террасы кафе, гостиничные бары, рыбные рестораны, где чаны с устрицами распространяли запах кожи. Но все напрасно: правда, каждый раз находились желающие познакомиться, но никто из них никогда ее не устраивал. И, наконец, далеко не сразу, погожим вечером, неподалеку от порта ей попался кое-кто получше.

Жерар, двадцати двух лет, поджарый красавчик, направо и налево посылающий улыбки разнообразных геометрических очертаний, одетый в поношенное тонкое кожаное пальто цвета мокрого асфальта, черные вельветовые брюки и свитер-гольф, обутый в ботинки на резинках, болтался в компании других молодых людей, которых звали Фред или Карло, Бен и Жильбер с неизменной борзой, и девиц, которых звали Крис, Гаэль и Биль, и с этой Биль Жерар был связан тесней всего. Встречались каждый день в тринадцать ноль-ноль на террасе одного и того же бара. Жерар познакомил их с Викторией, и она провела с ними несколько вечеров, но, видя, что Биль дуется, вскорости стала оставаться дома и ждать, когда молодой человек придет к ней, что бывало уже довольно поздно ночью.

Виктория оставляла дверь открытой и, пока Жерар поднимался по лестнице, вельветовые рубчики терлись друг о друга и звучали, как приглушенная рассыпающаяся горохом жалоба, напоминавшая воркование голубя, когда он задерживает дыхание, и звук становился все тоньше и тоньше по мере того, как Жерар все быстрее взбирался по ступенькам. Она не спала, он входил и заставал ее в темноте, а потом, спустя час или два, они засыпали. Наутро, когда Жерар вставал первый, Виктория от неожиданности поскорей зарывалась лицом поглубже в подушку, пытаясь догнать сон, как на перроне, когда бежишь за набирающим ход поездом. Но пока Жерар одевался перед окном и его темный силуэт был вписан в светлый параллелограмм, Виктория приоткрывала один глаз, и на миг у нее на сетчатке отпечатывался его профиль, белый негатив на черном фоне, а потом она засыпала, видя эту фотографию Жерара прямо перед собой, перед опущенными веками.

Молодой человек, несмотря ни на что, по-прежнему называл ее на вы, ему неловко было ей «тыкать». Даже ночью, в постели, когда они сладострастно скатывались на второе лицо единственного числа, достаточно было любого пустяка, — помолчать или отвлечься — и Жерар снова переходил ко множественному. Среди всех радостей, которые он ей дарил, большим удовольствием были и прогулки в машине. Одаренный механик, тщательно ухаживавший за своей старенькой «Симкой-Горизонт» цвета беж, лишенной и антикварного очарования, и современного комфорта, Жерар свозил Викторию в несколько поездок по округе, на пляжи, и в Пиренеи, в Испанию и обратно, с обедами в горных ресторанчиках, пунктиром рассыпанных вдоль границы. Во время одного из таких путешествий машину как-то раз остановила дорожная полиция: обычная проверка документов на машину. Пока Жерар рылся в карманах, Виктория слегка съежилась на сидении, глядя прямо перед собой, вцепившись пальцами в ручку дверцы. Потом, когда их уже пропустили, Жерар, обернувшись, увидел, что на Виктории лица нет, с вами все в порядке? Нет-нет, сказана Виктория, все хорошо. Вы нахмурились, настаивал Жерар, это из-за полиции? Нет, повторила Виктория, все в порядке. Он улыбнулся одной из своих улыбок, и они замолчали, а спустя два километра заговорили о другом.

Луи-Филипп возник в апреле, но задержался всего на несколько минут. Он даже не рискнул зайти во флигель, а предпочел поговорить с Викторией возле своей машины, невзрачного маленького белого «фиата», у которого была распахнута дверца и даже не выключено зажигание. Луи-Филипп с отсутствующим видом попросил прощения, что не проявился раньше, и сказал, вот, мол, воспользовался тем, что проезжал тут рядом, и завернул поделиться новостями. Новостей было — кот наплакал. Судя по всему, дело застопорилось, смерть Феликса остается в числе нераскрытых дел, а Виктории следует занять выжидательную позицию, жить спокойно и незаметно. Когда все это было сказано, за неимением лучшего они чуть было не заговорили о погоде, но тут позади машины послышался короткий сухой взрыв, а за ним позвякивание стекольных брызг. Обернулись и обнаружили, что заднее стекло автомобиля украсилось круглой дырой, диаметром в пять сантиметров, от краев которой разбегались трещинки. На полке перед задним стеклом, среди осколков стекла «Секурит», красовался мяч для гольфа марки «Титлейст № 3» Изрыгнув короткое ругательство, Луи-Филипп запихнул мяч в карман и с ворчанием включил передачу.

В следующие недели Виктория, разобравшись, наконец, в происхождении непостижимых звуков, которые занимали ее с самого переезда, обнаружила в саду другие мячи, перелетевшие со своей территории через преграды и препоны кустов, которыми было обсажено поле для гольфа. Теперь, когда ее глаз приучился распознавать маленькие белые сферы, покрытые цитрусовой шкуркой, мячи словно плодились, производя на свет себе подобные, похоже, что достаточно было однажды установить для себя их форму, и теперь уже они попадались на глаза до бесконечности: позже она еще поднимет с земли множество этих мячей. Они валялись где попало на ближних улицах, в соседских садах, как невесть откуда взявшиеся пасхальные яйца, закатившиеся в ячейки решетки, поджидающие на дне водостока, изнывающие в канавах.

Эти потерянные мячи время от времени попадали и в машины, оставляя на них вмятины, а иногда даже в соседей, убивая их на месте. У Виктории вошло в привычку подбирать мячи, совать в карман, а потом копить в шкафу незанятой комнаты, поверх простыней, под которыми были припрятаны ее сбережения. Сперва она собирала те, что находила во время прогулок, случайно, потом собирательство превратилось в самоцель, возможно, несколько навязчивую: теперь, куда бы она ни шла, она систематически высматривала их, закатившиеся то туда, то сюда, более или менее перепачканные в траве и в пыли, испещренные клеймами Хогана и Максфли, Пиннакла и Слазенгера, и пронумерованные от одного до четырех, и взгляд ее был вечно прикован к земле. Миновали еще две недели, — дни, заполненные мячами для гольфа, ночи с Жераром, который потом исчез, о чем ниже.

Виктория, в первую ночь, когда он не пришел, не проснулась к обычному часу, словно предвидела, что его не будет. Она просто удивилась и ощутила какую-то пустоту в мыслях, когда открыла глаза, увидела серо-стальной в то утро прямоугольник окна и поняла, что она одна. Немного удивляясь, но и чувствуя облегчение, и еще больше удивляясь этому облегчению, Виктория сварила кофе, в одиночестве выпила его, сидя на забытом в саду плетеном стуле, укутанная шалью, полуприкрытыми глазами глядя в пространство под набухшим тучами небом. Небо не советовало выходить из дому, и она провела день дома, разогрела себе консервы и легла спать в двадцать два тридцать с книгой.

На сей раз она проснется среди ночи, в темноте попытается разобрать, который час на часах, потом зажжет лампу, двадцать пять минут четвертого. Она выключила свет и тут же опять включила, зная, что больше не заснет и не возьмется ни за книгу, ни за плейер, ни за что. Вскочив на ноги, Виктория проворно обежала все комнаты флигеля, что было недолго, обежала два раза, заодно передвинув два стула на место, сложив брошенную на спинку стула одежду, отодвинув горшок с цветами, сунув три тарелки в раковину. В это ночное время каждый звук спускает с поводка эхо, малейший стук переходит в пиццикато, когда Виктория взялась за посуду, грянула симфония, пылесос взвыл оперой, а потом, совсем распсиховавшись, Виктория принялась чистить предмет за предметом со всех сторон: генеральная уборка.

Двумя часами позже за окном было по-прежнему темно, но каждая вещь в электрическом свете заблестела, как новенькая; Виктория не упустила ничего, кроме окон, которые хорошо моются только при солнечном свете. Но, по-прежнему слишком возбужденная, чтобы вернуться в постель, она принялась за систематическую инвентаризацию дома. Она сама чувствовала, как лихорадочно это у нее выходит, и издевалась над этой своей лихорадочностью, время от времени разражаясь коротким смехом. Один за другим она открывала шкафы, ящики, протирала их тряпкой, предварительно вытряхнув содержимое, а потом, перетерев каждую вещь, раскладывала все по местам. Сперва первый этаж, потом второй: свою спальню, потом вторую спальню, и так дошла до шкафа, в котором, в нижнем ящике, там же, где мячи для гольфа, хранились у нее под простынями наличные. Было около шести утра.

Но, сняв простыни, она замерла на добрых полминуты, пытаясь осознать увиденное. Потом сунула руку в глубину шкафа, пошарила несколько раз, словно все никак не могла убедиться в том, что мячи-то все до одного на месте, а вот из денег не осталось ни единой купюры. Все деньги исчезли.

Вымытая, накрашенная, надушенная, незадолго до полудня Виктория присела на террасе одного припортового кафе. Небо, как и накануне, было в тучах, воздух сырой и свежий, столы усеяны мельчайшими каплями, и никого, кроме нее, не было на этой террасе. Виктория выглядела спокойной, хотя мысленно вновь и вновь переживала сцену с пустым ящиком шкафа. В этот миг обычный шум и гам сменялся куда более грозной тишиной. Виктория, внаклонку стоявшая перед шкафом, медленно выпрямлялась, потом сразу опять нагибалась, чтобы выдернуть пустой ящик из ячейки и заглянуть еще, в самую глубину, как будто бумажные деньги могли провалиться сквозь дубовые доски. Она даже потрясла опрокинутый ящик, но оттуда медленно вылетели только какие-то крошки. Затем, держа его за ручку, как чемодан, она пошла к себе в комнату, за окном которой, не спеша, занимался день. Проходя мимо зеркала, она остановилась, потом, поймав в нем отражение своего лица, уронила ящик к ногам.

Но теперь Виктория взяла себя в руки и терпеливо ждет, однако Жерар не появляется к тринадцати часам, как обычно. Беспорядочно прибывают другие, более или менее довольные тем, что видят Викторию, и она дает им время попить кофе, а уж потом спрашивает, спокойно так спрашивает, где можно найти Жерара. Но ни Фред, ни Крис, ни Гаэль не могут ей ответить, они сами его три дня не видели; кстати, Карло тоже исчез одновременно с ним. Биль ведет себя уклончивее, в глазах мстительные огоньки, но остальные держатся искренне, впечатлительный Бен даже беспокоится. Немного погодя Жильбер, к которому не так легко подступиться, отвечает на вопрос Виктории, так же как остальные, но при этом улыбается нехорошей улыбкой и гладит свою борзую.

Вернувшись во флигель, тот, где гольф, Виктория поспешно прикинула, что происходит, и подвела баланс. Сперва — что происходит: ничто не доказывало, что Жерар причастен к исчезновению денег, откровенно говоря, с тем же успехом можно было бы утверждать, что Виктория причастна к смерти Феликса, но все равно нельзя было просто отмахнуться от подозрений, пренебречь серьезными аргументами. Разумеется, ей нечего было и думать о том, чтобы прибегнуть к услугам полиции, и Жерар, судя по всему, это понял. Значит, оставалось единственное решение — податься из этих мест в другие, менее разорительные. Впрочем, три месяца, на которые было снято жилье, истекали вместе с зимой. Она позвонила Ноэли Валлад — ключи отдать, и та как будто не оценила чистоты во флигеле, просто провела пальчиком по каминной плите, но как всегда, не касаясь поверхности, и Виктория чуть было не рассказала ей, что произошло.

Затем был подведен баланс: насчитав у себя в бумажнике две тысячи сто двадцать франков, Виктория отправилась в местное отделение своего банка и там из осторожности не обратилась ни к кому из служащих. Банковский автомат самообслуживания выдал ей плохо пропечатанный итог: сумма у нее на счету достигала семи тысяч девятисот тридцати девяти франков. Набрав свой код на клавиатуре автомата, она почувствовала страх, а вдруг ее ищут и по коду мигом вычислят, где она. Но ничья рука не опустилась ей на плечо, никакая автомобильная дверца, когда она вышла на улицу, не распахнулась, преграждая ей путь. Итак, на этот день ее достояние достигало десяти с хвостиком тысяч, больше, чем ничего, но, если кроме этого рассчитывать не на что, то о чем говорить.

Однако, вместо того чтобы растянуть эту сумму на подольше, Виктория не пожелала слишком круто менять образ жизни. Предпочитая верить, что все как-нибудь образуется, Виктория пустилась на поиски приличной гостиницы, — пожить пока, а там будет видно. Позже она подумает. На худой конец, всегда устроится продавщицей или кассиршей, найдет не такого бесцеремонного любовника, как Жерар, в самом крайнем случае, временно выйдет на панель, еще посмотрим. Спешить некуда. Эту последнюю возможность мы действительно рассмотрим в самых уже крайних обстоятельствах. Пока суть да дело, был снят номер в гостинице «Альбицциа».

Триста двадцать франков, включая завтрак, — на первый взгляд, номер был идеальный, не слишком просторный, потолок довольно низкий, шелковистый свет проникал внутрь через два стрельчатых окна, уставленных горшками с цветами. Натертый паркет, сидячая ванна, телевизор на стенке, дополнительная перина и вид на окаймленный бахромой доморощенных платанов садик, где носились славки и на относительном приволье рос питтоспорум. Конечно, при таком тарифе деньги растают меньше чем в три недели, но дама в регистрации выглядела обнадеживающе — добрая улыбка, благожелательный шиньон — и, после того как Виктория, проникнувшись доверием, описала ей свое положение, хотя кое-какие подробности опустила, эта дама вроде бы дала понять, что потом все как-нибудь уладится. И вот, в первое утро, разбуженная конгрессом дроздов, Виктория, придя на завтрак, замерла на пороге ресторана: она заметила сидевшего возле застекленной двери Луи-Филиппа, который, уйдя в чтение сложенной перед ним газеты и водрузив на нос очки, макал в чашку рогалик.

Присутствие Луи-Филиппа в «Альбицциа» не только было необъяснимо, но и не могло не вызывать тревогу. Когда он несколько недель тому назад заезжал во флигель, то пробурчал, собирая осколки стекла в бумажную салфетку, что этим же вечером возвращается в Париж, не уточняя, приедет еще или нет. Очевидно, он в городе, по меньшей мере со вчерашнего дня, и то, что он не навестил Викторию, ни на что не похоже. Конечно, не исключено, что он здесь просто проездом, по другому поводу, и тогда он, конечно, просто отложил визит на попозже. А может быть, явился во флигель уже после того, как девушка съехала, уткнулся в запертую дверь и теперь завопил бы от радости, вздумай Виктория, пройдя через зал ресторана, оторвать его от газеты, кто знает, все может быть. Однако Виктория потихоньку дала задний ход, поднялась к себе в номер, сложила чемодан, который только успела разобрать, вышла из гостиницы и села в автобус, идущий вдоль атлантического побережья на север.

Эта дорога идет в стороне от пляжей, моря не видно, а жаль. Приятней было бы смотреть, как рождаются и набухают волны, а потом обрушиваются, видеть, как каждая из них до бесконечности ведет к концу свою версию, свое истолкование идеальной волны; можно было бы сравнивать их повадки, их замысел, их чередование, их звучание, но нет, к пятнадцати часам Виктория вышла из автобуса в Мимизане. Почему в Мимизане. Почему бы и нет. Но в итоге нет: спустя два часа она села в другой автобус, идущий в Мимизан-Пляж.

Мы никого не хотим обидеть, но Мимизан-Пляж скорее всего не так хорош, как Сен-Жан-де-Люс. Во всяком случае, гостиница там была куда хуже. Комната ненамного дешевле и вид на автостоянку, администратор с экземой, персонал рассеянный, трубы громогласные: канализацию то и дело сотрясали мощные удары. Поскольку задний фасад здания как раз заново красили, строительные леса загораживали свет, а два отрезка мостков, наискось соединенные стремянкой, перечерчивали окно зигзагом. На нижних мостках никого, но на верхних суетился человек, от которого видны и слышны были только нижние конечности до ляжек и транзистор. Таким образом, хотя стоянка была и не очень видна, но Виктория очень скоро поняла, что предпочитает как можно больше времени — весна уже вступала в свои права — проводить на улице.

Прежде всего, на ногах. Кроме того, Ланды — такой равнинный край, что сама собой напрашивается мысль о велосипеде. Заново оценив свои финансовые возможности, Виктория позволила себе покупку велосипеда за тысячу франков без малого у торговца-ремонтника, который по случаю мертвого сезона принял ее как избавительницу. Чтобы можно было перевозить свои вещи, Виктория попросила поставить на велосипед багажник больше стандартного, и на гребне энтузиазма продавец пошел ей навстречу. Это был классный английский велосипед с семью скоростями, с рубиновыми катафотами, с блестящими спицами: бархатистая цепь, руль как бычьи рога, «олимпийская» рама, ручной и ножной тормоз, гайки-«барашки». И складной насос. И большое туристское седло, — его форма идеально подходила к ягодицам седока. И солнце сияло.

Виктория принялась что ни день крутить педали. Хотя она обзавелась этой машиной, имея в виду прежде всего прогулки, но, вероятно, не упускала из виду и то, что вскоре велосипеду предстоит более тряское применение. Туристское снаряжение преобразится в утилитарное транспортное средство. Так что потренироваться было кстати. После того как она попрактиковалась в переключении с одной скорости на другую, покрутила виражи по гравию и ее позаносило в сторону, она, в конце концов, неплохо сладила со своим велосипедом, который поселила в гостиничном гараже, откуда и выехала уже на другое утро, несмотря на ломоту во всем теле.

Однако она еще проведет в Мимизан-Пляж дней десять — время, нужное для того, чтобы привыкнуть к велотуризму. Она не будет общаться ни с единой живой душой, ни с продавцами, ни с другими постояльцами гостиницы, впрочем, редкими и мимолетными в это время года. В Мимизан-Пляж, в межсезонье, в иные дни бледное небо и тишина создавали отвратительную атмосферу старого авангардистского фильма, если смотришь его, когда срок годности пленки уже истек. Виктория ежедневно колесила по всей округе, пока для нее не осталось неразведанных мест, и, поскольку ресурсы таяли на глазах, в конце концов, решила, что пора сменить обстановку.

Подготовка к отъезду заняла целый день. Первым делом Виктория приобрела прочный рюкзак среднего размера, с боковыми карманами, на молниях, и сложила туда свое снаряжение. Чтобы отобрать необходимое, пришлось все рассортировать, скрепя сердце пожертвовать некоторыми вещами, и как раз это отняло больше всего времени. Пришлось отделаться от платья, двух юбок, трех блузок, двух пар обуви и других второстепенных обстоятельств, а оставить только необходимое, крепкое, практичное и непромокаемое. Произведя этот суровый раздел, она, не глядя больше на красивую одежду, сложила ее в чемодан, чемодан заперла на ключ и оставила в шкафу у себя в номере. Потом на велосипеде свернула с побережья и покатила по дороге на Мон-де-Марсан, которая примерно через тридцать километров пересекала двойное скоростное шоссе, связывающее Байонну и Бордо.

Как всегда бывает по обочинам скоростных дорог, там торчали две-три безликих недорогих гостиницы окнами на транспортные развязки, на пункты уплаты дорожной пошлины, на объездные дороги. Все операции в таких гостиницах, за неимением людских ресурсов, производятся с помощью автоматов и пластиковых карт. Простыни и синтетические полотенца одноразового использования царапают кожу. Виктория остановила выбор на самой анонимной из всех гостиниц: глухонемое здание, принадлежащее цепи «Формулы один».

Мест для велосипедов там не предусматривалось, и, чтобы легче было втаскивать свой, она выбрала номер на втором этаже. Потом она очень быстро поняла, что в этом номере будет еще трудней, чем в Мимизан-Пляж, существовать в обществе исключительно одного велосипеда, дышать велосипедным запахом. Все предметы, краски и аксессуары, вмурованные в стены, как в тюремной камере, побуждали, наоборот, бежать отсюда со всех ног, как только время позволит. Но это было неприемлемо, в следующие дни зарядил дождь, и Виктории часто приходилось оставаться в четырех стенах. Запертая в гостинице, за неимением лучшего она, по крайней мере, смогла составить себе представление о типах постояльцев.

Типов было три, если принять за точку отсчета срок пребывания в номере. Если на один-два часа — значит, это были незаконные парочки, которых рано или поздно разоблачат в глазах законных супругов отчеты по кредитным картам. Если на один-два дня — значит, командировочные, которым их функции не мешали при случае тоже завести короткую интрижку. А те, кто оставался дольше всех, на неделю-другую, были, возможно, безденежные бродяги-одиночки, вроде самой Виктории, причем иногда в один «семейный» номер набивалось таких безденежных бродяг чуть не по пять человек. Как и они, Виктория каждый вечер подводила баланс, округляя до франка, и дожидалась, пока у нее в распоряжении останется только три тысячи, чтобы тогда уж решиться на более экономный образ жизни. И вот на исходе недели, перед сном, вышло «Альбицциа»: 320; Мимизан (280 х 11 дн.: 3080; велосипед: 940; рюкзак: 230; «Формула 1» (165 х 7 дн.): 1155; питание (50 х 19 дн.): 950; разное (гигиена, аспирин, сигареты, резиновые заплатки для велосипедных камер): 370; итого: 7045; остаток: 3014 франков, следовательно, пора было действовать. На другой день ровно в полдень Виктория уехала из гостиницы, до последней минуты использовав свое последнее пристанище.

В дальнейшие дни ее повседневная жизнь приняла такой оборот, какой ей до сих пор и не снился. Она медленно бороздила на велосипеде второстепенные дороги, не рискуя забираться за пределы края, не покидая Ланд, оставаясь внутри треугольника, ограниченного Аркашоном, Нераком и Даксом. Днем останавливалась на деревенских площадях, у фонтанов, покупала в забегаловках сыр и колбасу в вакуумной упаковке, а заодно фрукты и хлеб, тоже в целлофане, потом, вечером, искала ночлег подешевле. Но гостиницы, дешевле ста франков, под ногами не валяются, ей пришлось совершить еще одну-две дополнительных покупки, одеяло и спальник: 360; карты «Мишлен» во Франции популярная серия карт и путеводителей номер 78 и 79: 32.

Когда Виктории в первый раз пришлось ночевать под открытым небом, она была к этому как-то не вполне готова: стемнело неожиданно быстро, и пришлось решиться на ночевку прямо в придорожном леске, под деревьями, и спала она мало и плохо. Назавтра весь день прошел в поисках возможного прибежища, каковое она обнаружила на краю поселка под названием Онесс-и-Лаари. На задворках выставленной на продажу старой гостиницы плохо запертая дверь вела в сарай с провалившимся полом, на котором были набросаны рваные матрасы; от спинок высоких железных кроватей по стенам тянулись решетчатые тени. Виктории удалось провести там две ночи подряд, но в этих деревнях новый человек всем мозолит глаза, так что лучше не задерживаться.

Она катила, блуждала по прямолинейным плоским дорогам, безукоризненно перпендикулярным по отношению к деревьям. Лес, искусственный, как и озеро, состоит из параллельных рядов хвойных деревьев, каждое из которых похоже на своих соседей по защитной зоне, расположенных в геометрическом порядке по обе стороны дороги. И по мере того как Виктория перемещается, ряды перемещаются тоже, ее взгляд врезается в вечное движение уходящих вдаль перспектив, в этот веер, разворачивающийся вновь и вновь, каждое дерево занимает свое место в бесконечности линий, одновременно убегающих прочь, и внезапно запущенный вращением педалей лес несется назад. Однако подобные своим ближним и опустившиеся до прислужничества собратья не вполне лишились своей независимости, хоть и отвергли ее сами вплоть до полного взаимоуподобления, и даже то, что они из себя извергли, пригодилось бы дипломированному декоратору: палевый ковер с узорами, шелковистое ложе, отделанное тут сухой веточкой, там шишкой, — остается только обработать его пятновыводителем и принять меры противопожарной безопасности. Минимальный штат нутрий, диких голубей, белок создает дополнительные диагонали и испускает крики для оживления картины, ветер перебирает деревья, как струны арфы, вдали рыдают механические пилы.

Пока те три тысячи франков позволяли Виктории получать все необходимое, она постоянно держалась в стороне от больших городов. Поскольку ночи становились теплей, она быстрей, чем ожидала, привыкла спать вне дома, выискивать спокойные местечки. В первые дни ей случалось ради пропитания заходить в самые недорогие ресторанчики, она быстро это бросила, не столько по экономическим причинам, сколько по пространственным: выйдя из ресторана, полагается идти домой, а выйти оттуда в никуда — все равно, что двойная бездомность. Итак, заодно она привыкла есть в одиночестве, ото всех отвернувшись.

Настал день, когда Виктория, видя, как ее ресурсы угрожающе тают, осознала, что скоро ее переездам по лесу из деревни в деревню придет конец. Она понимала, что не сегодня-завтра ей, хочешь не хочешь, надо будет приблизиться к городам, где и места больше, и народу больше, куда сходятся люди без определенного местожительства, потому что там им с меньшим напряжением удается выживать. Но это позже. Пока можно, она останется за городом. Потом случилось еще и то, в зеркале аптеки, о чем она никогда бы не подумала, что такое может случиться: поскольку у нее больше почти не осталось ни запасной одежды, ни косметики, ни чего бы то ни было для мытья, ни денег, чтобы все это докупить, она стала выглядеть значительно хуже. Она подошла к зеркалу: хотя она еще ничего и не пыталась предпринять в подобном духе, откладывая эту идею на потом, ясно было, что в таком виде уже поздновато искать работу или что-нибудь еще, а на другой день у нее, конечно, украли велосипед.

Поселок под названием Трансак внушает доверие и поначалу не сулил ничего такого. Виктория поставила свой транспорт перед единственной бакалеей, отлучилась купить пакет молока. Но когда она вышла, на улице никого не было, а велосипед исчез. В предыдущей жизни Виктория подняла бы шум, например, вернулась бы в бакалею, размахивая руками. Даже и теперь, хотя она была грязновата и уже не так хороша собой, обычно продавцы встречали ее скорее приветливо; хотя сама она почти не раскрывала рта, с ней поддерживали разговор. Но в такой одежде, с такой прической, не решаясь пригласить кого бы то ни было в свидетели, Виктория пошла дальше пешком.

Отныне багаж надо было нести в руках, так что пришлось снова избавляться от лишнего. Поскольку из слишком грязных и местами рваных вещей все равно денег не извлечь, потому что кому нужно старье, Виктория оставила все возле бака для стеклотары. Теперь у нее осталась только пара спортивных тапочек, плотные полотняные брюки и вязаные фуфайки, одна на другой, под стеганой курткой с капюшоном, но не было больше никакого сменного белья, а то, которое было на ней, она стирала, когда удавалось, но в укромном месте найти водопровод удается нечасто.

Первый человек, пустивший ее в свою машину, был весельчак в огромном «рено», с черными густыми волосами, гладко зачесанными назад, и усами в тон волосам, в синем с зеленым отливом костюме, небесно-синей полосатой рубашке и трикотажном бордовом галстуке. Поверх галстука болтался на цепочке стилизованный знак зодиака, а перед ветровым стеклом висела огромная светящаяся соска. Всеобщее страхование, представился он, страхую все что угодно, страхую вещи, которыми дорожат люди, сигареты в перчаточном ящике, что, похоже, дела не очень-то. Все в порядке, сказала Виктория, все хорошо. Ну и ладно, разочарованно отозвался человек, и далеко вы вот так путешествуете? Девушка махнула рукой куда-то вбок.

Вам повезло, я как раз туда и еду, сказал через час второй водитель, сидевший за рулем черного фургона, перед ветровым стеклом которого раскачивалась плоская елочка-деодорант. Не возражаете сесть рядом со мной, предложил он, я бы вас конечно пустил назад, но там, знаете ли, гроб. Да вы не волнуйтесь, внезапно хохотнул он, я сегодня порожняком. Вообще сейчас у нас затишье, медицина настолько ушла вперед. Люди больше не умирают. А вы потом куда?

Но Виктория как раз не знала куда. Все еще не решаясь сунуться в большой город, она по-прежнему выбирала по карте наугад, часто просто за красивое название, небольшие населенные пункты где, как раньше, пыталась прокормиться и найти приют на ночь-другую. Получаются блуждания по ломаной линии, не очень-то управляемые: с одной стороны, ничто не мешает сделать крюк, а потом наверстать, а с другой, — надо все-таки не терять из виду места назначения, и выходит так на так. Маршрут, таким образом, получается несколько бессистемный, напоминая скорее замысловатую траекторию полета запертой в комнате мухи.

Итак, она без особого труда, по крайней мере, поначалу, находила водителей. В общем, как правило, мужчины, которые чаще, чем женщины, брали ее на борт машины, вели себя приветливо, охотно с ней разговаривали. Поддерживая разговор, Виктория присматривалась, помимо индивидуальности водителей, к марке, цвету и оборудованию машин, приближающих ее к смутно известной цели. Первое время она обращала внимание на эти подробности, а потом уже начала ими принебрегать.

Встретился ей священник за рулем машины «Р5» без дополнительного оборудования, ни радио, ничего, транспортное средство в чистом виде — сиденья жесткие и сильно пахло псиной, хотя самой псины не было. Водитель был в негнущемся костюме антрацитового цвета поверх мышино-серого свитера с круглым воротником под подбородок; на отвороте воротника красовался металлический крестик. Изъясняясь с военной благожелательностью, он вел машину, как перебирают клавиатуру большого органа, а ногами, обутыми в грубые башмаки, крепко жал на педали; под зеркалом заднего вида трепалась ветка. Встретилась ей мать с тремя детьми, мать семейства, лихо управляющая «Сеатом». На ветровом стекле, и так уже усеянном ярлычками техосмотров за последние шесть лет, хронологически наложившимися один на другой, были наляпаны разные наклейки, экологические и страховочные, окончательно мешавшие что бы то ни было разглядеть, даже если не обращать внимания на непрерывно работающие дворники. Викторию прижали к дверце два существа четырех и шести лет, которые на ходу изощрялись в неуклюжих гимнастических упражнениях. Стоя на коленях задом наперед на переднем сидении и выложив локти на спинку, их старшенький буравил девушку взглядом. Сядь нормально, Жужу, накинь ремень, сказала мать, а после, оценив Викторию в зеркале заднего вида, предложила ей работу: несколько часов в день помощи по хозяйству и сидения с детьми. Недобрым взором окинув мелюзгу, Виктория еле ответила. Попались трое насмешливых стеснительных мальчишек, в «жеваных» куртках, стиснутые на переднем сидении «Форда Эскорт» старого выпуска. Виктория, сидя сзади, смотрела на бритые затылки юнцов, прижавшихся друг к другу и не смевших обернуться, кроме одного, что был посредине и хотел завести двусмысленный разговор, но остальные его заткнули. Царили удушливые запахи бензина и псины, но на этот раз псина была, она спокойно пристроилась рядом с Викторией и поглядывала на нее вежливым и печальным взором, словно показывая, что не имеет ничего общего с хозяевами и молит о снисхождении к их дурным манерам. На зеркале заднего вида на сей раз болтался белый плюшевый шарик с небесно-голубым вымпелом.

Были и другие, а потом деньги уже и вправду кончились, жизнь делалась все горше и горше, теперь уже Виктория в самом деле выглядела не блестяще. Из-за ее чересчур запущенного вида все труднее было ловить машины, а когда она пыталась остановить на улице своих современников, они сразу понимали, что речь о деньгах. Некоторые давали, большинство не давало, и никто, казалось, не удивлялся, что в нищету впала такая красивая молодая женщина, хотя обычно бедняки безобразны.

Набрав мелочи, Виктория питалась уцененной ветчиной, крошками сыра грюйер, мятыми фруктами, которые остаются на рынках после полудня, когда непроданный товар уже упакован. Ела что попало, причем сырое, холодное и запивая водой из водоразборных колонок. А ночи, которые становились все теплее, она теперь проводила всегда под открытым небом. Находила укромное, заброшенное место, иногда в развалинах, и перед сном веревочкой привязывала лямку мешка к запястью. Ее потревожили только два раза, — один раз местный пьяница, от которого ей быстро удалось отделаться, другой — бродяга вроде нее, этот сначала хотел прогнать ее с территории, которую считал своей, а потом, спохватившись, пожелал, чтобы она осталась, имея в виду ею попользоваться. Человек был слаб от истощения, Виктория от него удрала.

Но этот инцидент больше, чем все предыдущие, убедил ее, наконец, что пора все же перебраться в какой-нибудь большой город: на другой день мир под цинковым небом предстал ей в еще более суровом облике, чем обычно, и Виктория, обнаружив стрелку, указывавшую в сторону Тулузы, остановилась рядом и подняла руку. Несмотря на ее унылый вид, возле нее остановилась первая же машина, начинался дождь.

За рулем этой машины, старой 605-й в хорошем состоянии, оказался старый молчаливый крестьянин, одетый в выходной костюм, он провез ее не больше двадцати километров и высадил перед конторой нотариуса, к которому ехал продавать свое хозяйство. В 605-й витал запах крупы и золы, но не псины, хотя псина имелась, лежала сзади на пледе. Она спала и ничто не выдавало бы ее присутствия, если бы она не напоминала о себе частыми вздохами во сне. Дом нотариуса был построен в чистом поле на обочине дороги, по которой мало кто ездил, только трактора да мопеды сельскохозяйственных рабочих, которые, следуя мимо, бросали на Викторию взгляды. Потом ей пришлось прождать несколько часов, пока не появился неожиданный для этого места «Сааб», металлически-аспидного цвета с рыжими кожаными сидениями, его ветровое стекло было украшено прошлогодним кадуцеем. Машину вел одинокий мужчина, неразговорчивый и прячущийся за своей неразговорчивостью, но за его молчанием стояло, возможно, и легкое опьянение, и даже отчаяние. Стереофоническая установка с четырьмя колонками, безукоризненно отрегулированная, выдавала аранжировки Джимми Джьюфри, пахло слегка леденцами и виргинским табаком с примесью далекого аромата духов исчезнувшей женщины. Он подбросил ее до Ажана, Виктория вышла из машины под вечер.

Потом вокруг нее сгустились темнота и дождь, причем первая с особенной беспощадностью, и долгие часы не было ни одного автомобиля, скоро Виктория совершенно вымокла и ничего уже не видела, пока перед ней, наконец, не притормозила маленькая белая машинка. Виктория даже не сразу ее заметила, потом машинально села в темную кабину. Вы в сторону Тулузы? спросил мужской голос. Виктория выразила свое согласие, не повернув головы. Она одичала, насквозь пропиталась водой, она выглядела нелюдимой и бессловесной, и, возможно, умственно отсталой. На самом деле она сейчас слишком устала, слишком обалдела, чтобы рассматривать этого человека так же как предыдущих водителей. Не интересуясь маркой автомобиля, она не обратила внимания ни на его оборудование, ни на то, что, возможно, красовалось на ветровом стекле или висело на зеркале заднего вида. Она заснула на сидении прежде, чем у нее высохли волосы.

Спустя час она проснулась от ощущения, что машина останавливается. Виктория открыла один глаз и сквозь запотевшее залитое водой стекло увидела тяжеловесное неприятное здание, похожее на вокзал. Мы в Тулузе, в самом деле произнес мужской голос, вот вокзал. Годится? Спасибо, дрожа, сказала Виктория, открыла дверцу, вытащила свой рюкзак, по-прежнему не глядя на водителя. Потом хлопнула дверцей, еще раз поблагодарив, еле-еле, заученным голосом, и пошла в сторону вокзала. Между тем она была совершенно уверена, что узнала голос Луи-Филиппа, остававшегося за рулем своего «Фиата», он не сразу тронулся с места и, вероятно, смотрел сквозь недавно поставленное новое заднее стекло, как Виктория уходит прочь по направлению к витрине буфета, залитого грязным желтым светом и открытого всю ночь. В баре какие-то личности пили пиво; в закутке возле бара были установлены видеоигры; рядом с этими играми висело предупреждение о том, что слишком длительное пользование ими может вызвать у пользователя эпилептический припадок.

На вокзале Тулуза-Матабьо Виктория, в конце концов, найдет себе друзей. Но не сразу. До сих пор, при случае, ей доводилось соседствовать с людьми вроде нее, бездомными, так уж получалось, но она блюла дистанцию, не смея вступать с ними в переговоры. Впрочем, немногие из таких людей бродили по деревням, они предпочитали города, где, толклись в общественных местах и на рынках, перед вокзалами и на просторных площадях. Они поговаривали о солидарности, о том, что надо держаться заодно и планировать совместные выступления, но Виктории больше было по душе хранить независимость. Бывало, они заказывали выпивку, начинали задираться, бывало и так, что казались выпивши, хотя ничего не пили. Часто они вспыхивали, говорили с жаром, вставали на дыбы, но в драку лезли редко. Непосредственные и общительные, они явно не любили, чтобы кто-то из их роду-племени противопоставлял себя остальным.

Однако Виктории, пока она оставалась одна, все больших мучений стоило прокормиться. В один прекрасный день она решила заняться проституцией, несколько недель тому назад она это планировала, но теперь оказалось поздно: она была слишком плохо одета и слишком грязна, словом, недостаточно представительна, чтобы в ком бы то ни было возбудить желание. Скорее всего, на нее не клюнул бы ни один прохожий, подобная сделка могла заинтересовать разве что такого же бродягу, которому, разумеется, нечем было платить.

Бродяги большую часть времени держались все вместе, обменивались планами или просто жаловались и ворчали. Это были сбитые с толку люди, у которых, в общем-то, не было тем для разговоров. Пока Виктория держалась вне коллектива, кое-кто косился на нее с недоверием, подозревая ее неизвестно в чем. Пускай она была на улице, как они, пускай тоже отверженная, некоторые ее особенности, по-видимому, не вписывались в привычный облик бродяги. Поскольку ей не раз ставили это на вид, выстраивая относительно нее всякие гипотезы и задавая вопросы, она решила положить этому предел, войти в союз и тем оградить себя от подозрений. Изучив группы, уже сложившиеся вокруг вокзала, Виктория, в конце концов, выбрала одну пару: мужчина откликался на имя Гор-Текс, а его подруга — на имя Лампуль. Гор-Текс, казалось, пользовался среди других некоторым влиянием, правда, скромным, так что примкнуть к этим двоим было бы, возможно, и неплохо.

Лампупь была хлипкая девица с водянистыми глазами, с губчатыми зубами, с прозрачной кожей, сквозь которую отчетливо просвечивали вены, сухожилия, кости. Ее ногтям не хватало кальция, зато и улыбалась она нечасто. Гор-Текс был вдвое старше Лампуль и именем был, вероятно, обязан своему единственному богатству, теплой и прочной куртке на подкладке из этого материала. Обходительный крепкий мужчина, пожалуй, высокого роста, пожалуй, недурен собой, но его несколько портил кроткий нрав: поскольку плохо отозваться о ком бы то ни было, он был неспособен, разговор с ним получался какой-то пресный, и у Виктории установилось большее взаимопонимание с Лампуль. У Гор-Текса была еще безымянная собака, которую он водил на веревке, и из-за этой собаки сам себя называл папой: иди, посмотри, где там папа, ищи папу, папа там, попроси у папы попить, ну-ка вот покушай вкусненького у папы из банки. Ох, сейчас папа рассердится.

Отныне Гор-Текс, Лампуль и Виктория спали вместе, не раздеваясь, слипшись друг с другом, в случайных пристанищах, на стройках, где возводили дома или разрушали, а то и под брезентом, или укрывшись обоями, или полиэтиленом, и практически между ними никогда не возникало ни малейшей физической близости. Каким-то образом Гор-Текс всякий раз, когда они начинали испытывать голод, находил на дне кармана всегда одни и те же тридцать пять франков, с которыми Виктория и Лампуль отправлялись в дешевую бакалею.

Так они прожили в Тулузе две или три недели, попутешествовали по другим городам в округе, потом настало лето. Потом оказалось, что в кое-каких муниципалитетах гражданам, а особенно депутатам, надоело смотреть, как подзаборники, часто таскающие за собой домашних животных, осаждают их прилизанные городки, шляются по их паркам, коммерческим центрам, пешеходным зонам, продают свои убогие журнальчики на террасах их очаровательных кафе-ресторанов. И вот многие мэры сочинили замысловатые постановления, запрещающие попрошайничество, продолжительное пребывание в публичных местах, скопление собак без намордников или торговлю журналами вразнос, под страхом штрафа или заключения в камеру для бесхозных животных с последующей оплатой пребывания в этой камере. Короче, бродягам после такого постановления оставалось только болтаться в петле или попросту болтаться где-нибудь в другом месте. Поэтому Виктория и ее друзья с каждым днем все сильнее ощущали, как их выдавливают из больших городов в сторону городков поменьше или вообще на деревенские дороги.

Поскольку пес Гор-Текса дважды серьезно рисковал угодить в камеру, и непонятно было, каким образом оплачивать расходы, они посовещались и решили, что из города необходимо убираться. Они двинулись по дорогам, ведущим на восток, по настоянию Лампуль, которую соблазнили услышанные от Виктории описания песчаных равнин. К тому же Гор-Текс говорил, что многого ждет от сельской местности, где, по его мнению, всегда может подвернуться сельскохозяйственная поденная работа. У Лампуль эта мысль вызвала улыбку, но ни в одной захолустной дыре им ни разу ничего такого не предложили. Они брели дальше. Несмотря на опыт Виктории и на то, что эти места уже были ей знакомы, теперь оказалось труднее находить прокорм и ночлег: втроем в деревне незамеченным не останешься, у людей пробуждаются подозрения, но не возникает симпатии, которую может вызвать одинокая девушка. Дошло до того, что, никому не желая зла, они от безвыходности совершили все-таки несколько мелких краж.

Первая произошла случайно, как-то ночью, когда Лампуль и Виктория в поисках пристанища пошли на разведку в поселок с населением в тысячу душ, ложившихся спать рано. Они избегали жилых домов, ища скорее доступа в сараи и амбары, и дверь, в которую они толкнулись, сама открылась, когда на нее нажали. Это оказалась задняя дверь бакалеи, входящей в региональную сеть «Гиень и Гасконь», и вела эта дверь на склад продуктов. Не сговариваясь, не обменявшись ни единым словом, даже не подумав ни о чем таком, они преспокойно изъяли четыре банки сардин и паштета, две бутылки красного вина, фабричный сыр и четыре пакета стерилизованного молока. Потом они как можно скорее покинули населенный пункт и, отойдя на приличное расстояние, в темноте, на краю какого-то поля уплели еду. Никогда еще ни Гор-Текс, ни Лампуль, ни Виктория не доходили до такой крайности, но простота поступка вдохновляла на продолжение. Поэтому на другой же день случился рецидив.

Но с осторожностью, не впадая в крайности, каждый раз по одной и той же простой схеме: пока Виктория заговаривала зубы бакалейщику, Лампуль захватывала один-два продукта первой необходимости, всегда понемногу, и всегда получалось. Все получалось до того бурного вечера, когда Лампуль, недостаточно крепко зажав под своим балахоном две коробки равиоли, уронила одну из них на выходе из магазина. Черт, побери, завопил бакалейщик, рванувшись из-за кассы. Ну, сволочи поганые, чтоб вам треснуть, развил он свою мысль, бросаясь вдогонку за девушками, которые, предусмотрев подобный исход, побежали, как заранее договаривались, в разные стороны. Среди соседей и покупателей, пришедших на помощь коммерсанту, Виктория через минуту-другую услышала у себя за спиной двоих, самых толстых, которые, ругаясь и пыхтя, топотали позади нее на расстоянии пятидесяти-ста метров. На бегу, приметив справа по курсу прислоненный к стенке велосипед, она, не останавливаясь, ухватила его за руль, вскочила верхом и исступленно налегла на педали. Она хорошо натренировалась за несколько недель до этого, значительно усовершенствовалась в управлении этим видом транспорта. Но проклятый велосипед оказался жалкой ржавой железякой с разболтанным барабаном, с изъеденными коррозией ободами, с судорожно дергающимися брызговиками: динамо с норовом, педали разномастные, звездочка обеззубевшая, а шины спущены. И насоса нет. И потрескавшееся седло буквально впивается в зад. И дождь.

Несмотря на эти помехи, Виктории удалось развить достаточную скорость, и скоро она услышала, что проклятия и вопли у нее за спиной становятся все слабее. Под темным небом, под бледными фонарями, зажигавшимися с каким-то покашливанием, она искала, как бы ей выехать из поселка в какую угодно сторону. Скоро она миновала последний фонарь и погрузилась в темноту. Ехать было неудобно: маленький желтоватый фонарик ничего не освещал, скоро она вообще ничего не увидит. Вдобавок волосы падали ей на глаза, дождь ручьями струился по лицу, совсем уже мешая что-либо разглядеть, но она по-прежнему крутила педали, придерживаясь, насколько могла, прежнего курса, сосредоточив все свое внимание на обочине дороги, которую с грехом пополам обозначала прерывистая белая черта, наполовину стертая.

Она катила, несколько машин ослепили ее, перегоняя, но ни одна из них, похоже, не везла преследователей. Вероятно, они махнули рукой, пробежав стометровку-другую, однако Виктория не снижала скорости. Промокшая до одежных швов, дрожащая от холода, она продолжала старательно крутить педали и от усердия не заметила треугольного дорожного знака слева, предупреждавшего о крутом повороте. Внезапно белая линия растаяла в темноте, Виктория не успела опомниться, как переднее колесо уже заскользило по краю неглубокой канавы, потом велосипед перевернулся, а Виктория перелетела через канаву в колючий кустарник, отделенный от дороги изгородью, о которую она больно стукнулась головой. Но все равно когда-нибудь умирать, почему бы и не теперь, пока все к чертовой бабушке в этой темноте, дождь, колючки, холод, почему бы и не потерять сознание, как с улыбкой получают наркоз в преддверии безнадежной операции. И все ощущения, все окружающие звуки — застрявшая цепь, шуршание брызговика, последний вздох звонка и невнятное дребезжание свободного колеса — все произошло в какой-то миг.

Виктория очнулась гораздо позже, но глаза открыла не сразу и не помнила ничего из прошлого, как в тот раз, когда проснулась возле мертвого Феликса.

Она лежала, вытянувшись под жестким негнущимся одеялом, укрытая до подбородка. Сперва Виктория поднесла руку ко лбу, покрытому влажной сложенной салфеткой, вроде компресса, потом одно за другим стали просыпаться ощущения, вызвали к жизни сперва отдельные воспоминания о том, откуда они взялись, потом, связавшись, и совпав друг с другом, оживили общую картину. Глухая боль в голове напомнила ей об ограде, а длинные царапины на руках, ляжках и щеке навели на мысли о колючем кустарнике, потом она приоткрыла один глаз. Вокруг нее был слабый свет, желтого, слегка прогорклого цвета, а может, так казалось из-за запаха. Переведя взгляд, Виктория различила двух мужчин, сидевших неподалеку в двух разномастных креслах по обе стороны от керосиновой лампы и смотревших на нее. У одного из них прямо на голое тело была надета стеганая куртка с разорванным рукавом, на другом была темно-синяя фуфайка, какие носят водители грузовиков; оба в широких синих джинсах, перепачканных землей и жиром, и в грубых высоких туристских башмаках. Человек в куртке был черноволос, сухощав, с острым недобрым взглядом. Другой более дородный, более рыхлый, почти лысый, и его толстые губы тоже не особенно улыбались, а лицом он напоминал киноактера Зеро Мостеля, и Виктория удивилась и на мгновение возгордилась, что, несмотря на свое состояние, отметила это сходство. Оба молчали.

Виктория хотела заговорить, но во-первых, а что говорить, и кроме того, ее затошнило, как только она попыталась шевельнуть губами, такими, вдобавок, пересохшими, что напоминали комковатые и сохлые корки и казались совершенно инородным телом, не имевшим к ней отношения. Помолчите-ка, сказал низким голосом худой, рано вам еще говорить, лежите спокойно. Вы здесь в безопасности. Другой отошел и снял чайник со стеклянного баллона с бутаном, втиснутого между двумя ящиками.

Кивнув головой, — но при этом движении все ее тело качнулось назад — Виктория закрыла глаза — все здорово закачалось, — потом опять открыла, осторожно осмотрела помещение. Она лежала на матрасе, брошенном прямо на утоптанный земляной пол, в комнатке с низким потолком, вроде лачуги, сложенной из плиток «эверит», сухой штукатурки и асбестоцемента. Стены украшали благочестивые картинки и легкомысленные фотографии, вырванные из географических, порнографических и спортивных журналов, вперемешку с образчиками обоев. Обстановка состояла из ящиков разного размера, еще одного матраса, побольше, у противоположной стены, но было и несколько кресел и полочек, сломанных и починенных. На полу валялись кухонная утварь, инструменты, какие-то не то одежки, не то тряпки, мешки, украшенные рекламой обуви, механический будильник, остановившийся на одиннадцати часах, радиоприемник, из которого торчала вилка, а к одному из ее зубьев был прикручен кусок антенны.

Зеро Мостель вернулся с чашкой и протянул ее худому, а тот стал потихоньку, глоток за глотком, поить ее содержимым Викторию, приподняв ей голову. Что-то вроде приправленного травами куриного бульона из пакетика. Питье было горячее и медленно и равномерно растекалось по телу, потом Виктория почти сразу опять уснула. Когда она вновь открыла глаза, возможно, на другой день, никого не было. Сквозь заделанную куском пластмассы дыру в стене пробивалось яркое солнце, висевшее высоко в небе. Дверь лачуги отворилась, вошел худой и застыл в проеме, держа за уши мертвого кролика. Виктория и этот человек переглянулись, потом человек улыбнулся, и, схватив длинный разделочный нож, резким движением обезглавил животное, тушка упала ему на башмаки, и Виктория в очередной раз потеряла сознание.

Фамилия худого была Кастель, Зеро Мостеля — Пуссен. А имя и у Кастеля, и у Пуссена было одинаковое, Жан-Пьер, так что для простоты, заметил Пуссен, поправляя Виктории подушку, когда она в следующий раз проснулась, пока Кастель варил кролика, зовите нас лучше по фамилии. А то мы совсем запутаемся. Пуссен казался не таким грубым, как Кастель, манеры у него были помягче; когда Виктория пришла в сознание, ей было с ним спокойнее, чем с его другом.

Обоим было лет по пятьдесят, держались они как бродяги, но их речам была присуща внятность, а что до Пуссена, то даже некоторая приятность. Голос у Кастеля был слегка надтреснутый, ломкий, сухой, как выхлоп остывшего двигателя, а у Пуссена звучал плавно, влажно, причастия у него ползли и мягко шлепали, как клапаны, прямые дополнения скользили, как по маслу. Оба жили без денег в стороне от людей и питались отбросами, которые находили по ночам на ближних свалках и в помойках, а иногда и небольшими животными, которых умели ловить, — кроликами, но также и ежами, а то и ящерицами, и, казалось, находили друг в друге полное сексуальное удовлетворение. Для вас это лишнее преимущество, заметил однажды Пуссен в разговоре с Викторией. Потому что иначе бы мы вас, наверно, изнасиловали, а что бы нам оставалось сделать с вами потом?

Такое существование они вели уже три года, и никто их не беспокоил. После того как их уволили с одного и того же предприятия по производству электронных деталей, где оба они за низкую плату исполняли какие-то обязанности, они решили, что, чем слоняться без работы по парижскому округу, лучше уж перебраться в деревню. Средства не позволяли им осуществить этот план на буржуазный лад, они долго ходили, искали местность, которая подходила бы им в смысле климата, тщательно исследовали ее и набрели на эту уединенную развалюху. Они ее обжили, укрепили, облагородили, и хотя первое время, сокрушался Пуссен, им пришлось несладко, но потом они вошли во вкус, а там и привыкли. Виктория, вдохновленная их рассказом, сочинила свой собственный, оправдывающий положение, в котором она очутилась. Развод, увольнение, конфискация имущества, мелкие правонарушения, бродяжничество, камера, исправительный суд и бесцельное болтание туда-сюда. Ну и вот, заключила она, похоже, что я зашла в тупик. Не обязательно все к худшему, сказал Пуссен. Вот если бы мы не ушли, мы бы точно зашли в тупик.

С ним у Виктории было больше взаимопонимания, во-первых, он залечил ей ушибы, полученные при падении с велосипеда, потом починил велосипед. С Пуссеном она первое время оставалась в доме, пока Кастель ходил на рыбалку, на охоту, на поиски сырья или выброшенных вещей, которые он приносил Пуссену в починку; они болтали. Потом Кастель отмяк и стал брать с собой Викторию в экспедиции, она приобрела кое-какие элементарные навыки, вроде охоты на дроздов с помощью лука и стрел, ловли пескарей голыми руками, устройства ловушек с помощью трех тяжелых камней и двух веточек, которые срабатывали, когда нарушалось равновесие, и всяких других штук, запрещенных законом. Она узнала, какие меры предосторожности следует принимать, занимаясь такими вещами без разрешения, в недозволенное время и в недозволенных местах с помощью запрещенных орудий. Кроме того, они вместе наведывались на свалки, на стройки и находили там то банку краски, то мешок цемента, то газовый баллон, то кресла и полочки, которые Пуссен на скорую руку починял.

Из осторожности, то есть из принципа, к экспроприации прибегали редко, строго ограничивая ее теми предметами, которые нужны в новом виде и не могут быть заменены бывшими в употреблении, — в сущности, таких вещей очень немного, если вдуматься, меньше, чем может показаться на первый взгляд. Основные продукты питания, лезвия для бритья, свечи, изредка мыло. В остальных случаях можно было довольствоваться находками. Даже обувь люди часто выкидывают еще совсем неизношенную, а иногда так и совсем новую, хотя размер не всегда совпадает; в выброшенных пультах дистанционного управления можно даже найти почти не разрядившиеся батарейки. Однажды ради Виктории было в виде исключения похищено сушившееся на веревке нижнее белье. А вечерами они играли в карты под звуки радио: музыка, спорт; новости они слушали тоже.

За последние месяцы Виктория почти не читала газет. Во флигеле у поля для гольфа она только искала в них, правда, безуспешно, новости о Феликсе, и довольствовалась заголовками. Позже она тоже иногда просматривала прессу, или вместе с Лампуль или сама, иногда в киосках, а иногда подбирала позавчерашнюю, почти не читанную газету, которую засунули в урну или забыли на скамье, поскольку летом человек меньше следит за информацией. Человек знает, что власти это знают и, пользуясь тем, что он спит, затевают серьезные перемены, которые ему не надо будет обсуждать, когда он проснется и в обалдении поприветствует новое руководство или начнет платить по новым тарифам. Но Кастель и Пуссен, хотя и жили вне общества, следили за тем, что в нем происходит. Из прессы можно узнать о разрешении на рыбную ловлю. Рано утром в день открытия рыболовного сезона Кастель привел Викторию на берег маленького пруда, ближнего и прозрачного, овального, как портативное зеркальце, его продолжением служил узкий канал в форме ручки портативного зеркальца, и они поймали двух линьков.

В следующие дни Виктория подолгу сидела у этого пруда, окаймленного большими тополями с тесно сомкнувшейся листвой, какая бывает в гигантских зарослях; она садилась на противоположном берегу. Летом большую часть времени ни малейшее дуновение в воздухе не всколыхнет этих деревьев, удвоенных, словно карточные короли, отражением в воде, в глубине которой снуют щуки, черные морские окуньки, судаки, которые беспрестанно гоняются и охотятся друг за другом, совокупляются и безжалостно друг друга пожирают. Их циркуляция временами морщит и замутняет поверхность, на которой тогда легко, как под легким дуновением, колеблются отражения деревьев, — словно пруд, озабоченный их чрезмерной неподвижностью, подменил собой небо и создал иллюзию ветра. А иногда наоборот, реальный ветер треплет кроны, но еще сильнее он колеблет поверхность воды, на которой их изображение, чересчур взбудораженное, расплывается настолько, что кажется неподвижным, словно эти тополя ни при какой погоде не в силах совпасть со своим отражением.

В середине августа ветер трепал их чаще, сильнее, шел дождь, Пуссен заметил, что вот так каждое лето, пятнадцатого, погода ломается. В самом деле, лето уже шло к концу, наступал его заключительный этап: иногда еще бывает очень жарко, но чувствуется, что жару больше не поддают, мотор вырублен, что этот зной — только самостоятельно действующий хвост кометы, автомобиль, у которого на краю пропасти отказал двигатель, замечаешь свежий пунктир, начинающий подсекать высокую температуру, видишь, как удлиняются тени. Если жизнь в гостях у двоих мужчин напоминала Виктории каникулы, суровые, но каникулы, то первые приметы осени наводили на мысль о возвращении домой, намекали на вопрос, когда же домой. Она уклонялась от этого вопроса, но ответ на него дал, по-видимому, какой-то охотник.

По-видимому, какой-то охотник, которому надоело натыкаться на западни и силки, принялся наблюдать за местностью, и, в конце концов, выследил Кастеля, и сообщил каким-то властям, потому что в начале сентября, прохладным утром, едва они встали, едва разговорились, едва принялись варить кофе, оттягивая минуту чистки зубов, как вдруг затарахтел двигатель синего жандармского фургона, а следом появился и сам фургон. Когда он подъехал, Виктория, еще не вполне одетая, была в лачуге: она успела, пока фургон тормозил натянуть куртку и ботинки, успела схватить сумку, пока оттуда выходило двое, и запихать в нее две-три вещички, воспользовалась тем, что сначала они подошли к Пуссену, который стоя мочился посреди пейзажа, и выскочила из лачуги, пока никто не смотрел. Проскользнула в дверь, прошла по стеночке, с бьющимся сердцем, на цыпочках, и устремилась в ближний лесок. Еще оставалась опасность, что хруст листьев под ногами ее выдаст, но она вошла под деревья сперва очень медленно и, затаив дыхание, потом, решив, что отошла на достаточное расстояние, побежала даже быстрее, чем было нужно и бежала, вероятно, даже дольше, чем было нужно, пока не добралась до первой дороги, а потом еще до одной, и еще до одной, при которой торчала старая облезлая каменная тумба, из тех, что отмечают километры, — полосатая, желто-белая. Виктория села на эту тумбу и завязала шнурки.

В последующие дни, не имея карты, она ориентировалась с грехом пополам, блуждая по воле дорожных указателей и не намечая для себя определенной цели. Иногда она шла всю ночь, а днем спала, подбирала выброшенный хлеб, отвергнутые другими людьми овощи, какой-нибудь полиэтиленовый мешок, в который все это увязывала, чтобы унести. Виктория покрылась грязью, а скоро и обносилась, все больше и больше людей, казалось, все меньше и меньше хотели подвезти ее на своей машине, тем более, что она, казалось, сама, когда ее брали в машину, толком не знала, куда ей надо. И чтобы не пугать людей и чтобы ее саму оставили в покое, Виктория стала себя вести как умственно отсталая, как, по ее представлениям, они должны себя вести, и ее, в самом деле, принимали за умственно отсталую. Иной раз она начинала говорить сама с собой, часто в форме ответов, на непонятно каком собеседовании, устном экзамене, допросе, ответов даже довольно подробных иногда, а иногда односложных. Теперь она голосовала на дорогах, только когда начинало темнеть, предполагая, что чем ее хуже видно, тем меньше ее внешность будет отпугивать людей.

Случилось также, что на третий вечер своего нового одиночества Виктория все шла и шла по обочине дороги, поднимая неуверенную руку и даже не оборачиваясь на первый шум двигателя, как вдруг поясницу ей слегка согрели лучи фар, но машина перегнала ее не тормозя. Бросив на нее взгляд, Виктория вроде бы узнала далеко не новую машину того же типа, что у Жерара, но не сумела — слишком быстро, слишком темно — заглянуть внутрь. Она остановилась, задние огни очень скоро уменьшились и исчезли на крутом вираже; не заметить ее водитель не мог, но маловероятно, что он ее узнал. Виктория пошла дальше.

Она постаралась не слишком замедлить шаг, когда на выходе из крутого виража обнаружила ту же «Симку-Горизонт» на обочине с погашенными огнями и выключенным двигателем. Виктории пришлось убеждать себя пройти мимо в нормальном темпе, обычной походкой и с отсутствующим видом; когда она проходила мимо, окно, открывшись, обнаружило одну из Жераровых улыбок. Я был не уверен, что это вы, сказал Жерар, и не сразу затормозил, а Виктория ему не ответила. Этого просто быть не может, продолжал он, какая радость. Его взгляд впился в нее, улыбка стала еще шире, в ней сквозила не столько радость, сколько насмешка, Виктория отвернулась и пошла дальше, да погодите, воскликнул Жерар, куда же вы, давайте я вас подброшу. Садитесь, и она села.

Жерар был в таком же пальто, что раньше, только новом и лучшего качества, из той же материи, того же цвета, и Виктория быстро прикинула его стоимость, потом — какая часть украденных у нее денег на это ушла. Жерар рванул с места, потом они проехали километров двенадцать, и Жерар затормозил, остановил машину у въезда на частную дорогу, выключил двигатель, потушил фары и повернулся к девушке. Поговорим немного, сказал он, поболтаем. Он положил руку на предплечье Виктории, и в его улыбке усугубился оттенок высокомерной насмешки, да оставьте же меня в покое, крикнула Виктория, убирая руку, заметив, походя, что это была первая фраза, которую она произнесла за день. Да ладно, сказал Жерар. Оставьте в покое, смущенно повторила Виктория. Раньше не так говорили, напомнил он. Мои деньги, сказала Виктория, на миг улыбку Жерара прервал веселый удивленный смешок. Да какие деньги, воскликнул он в свой черед, с клоунскими улыбками всплеснув руками, а Виктория повторила еще раз, мои деньги, те, которые ты у меня забрал, а он тем временем продолжал смеяться. Ну, конечно, это не я, спохватился Жерар, изобразив добрую улыбку специально для умственно отсталых. И даже если я, у вас нет доказательств. Знаю, сказала Виктория, ты знаешь, что я знаю. Хорошо, сказал Жерар, если вы так уверены, идите к полицейским, ну, почему вы не идете к полицейским, или вам со мной лучше, чем с полицейскими?

С этими словами он положил руку на плечо Виктории, а другую на талию, и привлек ее к себе, одновременно стараясь удержать обе ее руки в своей, и ему это уже почти удалось, но в последний момент Виктория исхитрилась ткнуть ему в глаза пальцами, сложенными в буквой V, а потом стремительно распахнуть дверцу. Оставив его вопить и грязно ругаться в одиночестве, она ринулась прочь, под деревья, в заросли колючего кустарника, и до рассвета блуждала там, дрожа и не выходя на дорогу, чтобы избежать новой встречи с Жераром, причем только утром сообразила, что забыла в машине у Жерара свой полиэтиленовый мешок.

Позже, в середине сентября, в один промозглый четверг, когда осень уже проявила себя в полную силу, Викторию сперва взял к себе в машину один ветеринар, потом симпатичный торговец спорттоварами подвез ее и остановился перед плохо освещенным баром в чистом поле. Он предложил угостить ее каким-нибудь горячим питьем, молоком, чаем, сам тоже что-то выпил и уехал в гущу дождя, Виктория осталась одна. В баре было полутемно, но уже топили: газовый радиатор возле стойки работал на полную мощность, столы были покрыты клетчатой клеенкой, на окнах висели негнущиеся занавески, разрозненная коллекция бутылок пылилась позади стойки, а ниже красовалось шесть почтовых открыток, которые так никуда и не были посланы, а вместо этого их проткнули кнопки и засидели мухи, а перед ними выстроилось скромное собрание сувениров. Пахло домашней кухней и содой, пряниками и старой колбасой.

Народу немного, временами заглядывает хозяин, и сразу уходит, как будто кроме него в погребке никого нет, хотя кроме Виктории — два посетителя, один, постоянный, торчит опорным столбом у стойки, другой, случайный, проездом, сидит за столиком. Все молчат. Иногда, чтобы расшевелить молчание, столб заговаривает с хозяином, но тот не отвечает, хотя сейчас он как раз в зале, а иногда постоянный заговаривает с непостоянным, а тот ограничивается кивком. Часы в сотрудничестве с термостатом и газовым радиатором, который периодически испускает короткие глухие вспышки, пытаются заполнять паузы. Тепло, дважды входит и выходит женщина, всякий раз что-то говорит, может быть, что стало слишком тепло, толком не понять, что она там говорит и кому. Тот, который проездом, в конце концов, уходит, постоянный смолкает и даже не оборачивается, когда открывается дверь и входит Луи-Филипп.

От резкого перехода из холодной сырости в парильню бара очки Луи-Филиппа запотели, как только он переступил порог. Даже и не думая снять их и протереть, Луи-Филипп пересек зал, и глаза его были невидимы в этом портативном тумане. Подойдя к стойке и тихим голосом сделав заказ, Луи-Филипп направил свои слепые очки на зал, потом, наставив их на Викторию, подошел к ее столику и сел напротив. Тут стекла медленно начали отпотевать и, симметрично, на каждом стекле, начиная с центра, Виктория различила сначала по черной точке каждого зрачка, потом, очень постепенно, по радужной оболочке и по белку. Луи-Филипп дождался, пока оба его глаза стали видны вплоть до бровей, оседлавших оправу очков, и начал говорить.

Дело Феликса закрыто, сообщил он, об этом больше думать нечего. Его прекратили, сняв с Виктории какую бы то ни было ответственность. Хотя, ее исчезновение сперва вызвало недоуменные вопросы, едва ли против нее имелось что-либо серьезное. Никаких подозрений и даже никаких предположений: она может возвращаться в Париж хоть сейчас. Я не предлагаю тебя отвезти, я еду в другом направлении, в сторону Испании. Все время, пока Луи-Филипп говорил, Виктория смотрела на него с равнодушным видом и, казалось, не вполне понимала. Тем не менее, в тот же вечер она по сельским дорогам добралась до Бордо, там встала на скоростном шоссе возле пункта уплаты дорожной пошлины и, спустя десять часов, была в Париже.

Пурпурный полуприцеп «Сканиа» высадил ее у поворота на шоссе, ведущее в Мец, оттуда Виктория пешком дошла до заставы Берси, потом — через арку Маршалов направилась на север. У заставы Монтрейль она свернула налево, на улицу Аврон, в сторону площади Наций, откуда, по-прежнему следуя на север вдоль ветки метро, двинулась по центральной аллее бульваров — Пер-Лашез, затем Бельвиль и, наконец, Сталинградского.

После Ла Шапель, где громоздились ярмарочные аттракционы, Виктория пошла по Рошешуар, потом по Клиши, по-прежнему держась центральной аллеи, дамбы, что рассекает два текущих в разные стороны потока машин. Эта дамба, уставленная скамейками и обсаженная деревьями, населена праздным людом, стариками, эмигрантами, людьми, которые сидят на этих скамьях под этими деревьями иногда по трое в ряд и смотрят, как падают, кружась, к их ногам увядшие листья. Там, где над рельсами вокзала Сен-Лазар нависает бульвар Батиньоль, у Виктории возникла мысль, вернее, она укрепилась в этой мысли, потому что дальше шаг ее сделался быстрее и тверже. Она еще раз свернула налево на Римскую улицу и, поглядывая на скрипки в витринах, прошла ее всю, до вокзала.

Под расписными деревянными потолками, под переплетением металлических балок и армированного стекла, зал ожидания вокзала Сен-Лазар являет собой вытянутый прямоугольник, обставленный по всей длине автоматическими билетными кассами. Его западную часть занимает «Закусочная Сен-Лазар», а восточную — мемориальный, в два человеческих роста, памятник железнодорожникам, павшим за Францию. Перед закусочной, соседствуя со стеклянной клеткой, в которой торчат два сторожа, облаченных в черный пластик и с телефонами на поясе, расположен кассовый зал, где продаются билеты на дальние поезда, туда-то и вошла Виктория.

Этот зал украшают часы, два видеоэкрана и схематическая карта Франции, в центре которой красуется изображение уходящего вдаль моторного вагона. Виктория подошла к окошечку номер четырнадцать, перед которым, постоянно меняющаяся, но всегда одинаковая, как облако, вечно обновлялась очередь. Кассиры сидели за стеклом, затянутым занавеской цвета лаванды, в центре стекла было круглое отверстие. Сквозь это отверстие кандидаты на поездку ссыпались на разные варианты скидок, желая, подешевле, приобрести билет туда и обратно. Не удостаивая их более чем одним взглядом, кассиры набирали их пожелания на клавиатуре, потом указывали сумму, причитающуюся к уплате. Виктория стала в хвост и, когда ее очередь подошла, вполголоса назвала имя Луизы.

Молодая женщина по другую сторону стекла быстро подняла голову и вытаращила глаза. Что ты тут делаешь? спросила Луиза. Все в порядке, сказала Виктория, все в полном порядке. Присмотревшись к тому, как Виктория одета, как причесана, какое у нее выражение лица, Луиза, казалось, с некоторым трудом удержалась от замечания, но, спохватившись, промолчала. Я все объясню, сказала Виктория. Слушай, сказала Луиза, бровью указывая на новую очередь, сразу выстроившуюся за Викторией, у меня не так уж много времени сейчас, а что тебе надо? Ты куда едешь? У тебя скидка есть? Нет, сказала Виктория, я никуда не еду. Я наоборот вернулась. Я тебе все объясню, пообещала она еще раз, но только не могла бы ты приютить меня сегодня вечером, всего на одну ночь? Это немного некстати, сказала Луиза, тут есть свои сложности. Я сейчас живу с Полем, помнишь Поля, а он знаешь какой. И потом любовь, сама знаешь, это же всегда или сочувствие, или отблеск.

Поразительно, что это круглое отверстие в стекле, задуманное для передачи сугубо железнодорожной информации, а по форме даже безупречнее той дыры, которую Виктория шесть месяцев тому назад видела в машине Луи-Филиппа, могло пропускать подобные замечания, и вся система при этом не взрывалась. Попробуй лучше с Люсьеном, подсказала Луиза, адрес знаешь? Вроде знаю, задумалась Виктория, тринадцатый округ, да? Я тебе запишу, сказала Луиза, это в конце бульвара Араго, у тебя есть какие-нибудь деньги? Вообще говоря, сказала Виктория, нет. На, возьми, сказала Луиза.

Виктория села в метро, доехала до Данфер-Рошро, потом прошла по бульвару Араго, который в октябре похож на картинку «Осень» в старинном школьном учебнике. Он изгибается бумерангом, окаймленный багряными деревьями, с которых в холодном воздухе, в сереньком свете и под низким небом падают каштаны, иногда отскакивая от машин, как негативы мячей для гольфа. Квартира Люсьена была в самом конце бульвара у метро «Гобелен», может быть, Виктория сможет провести там неделю-другую.

Она едва знала Люсьена, встречала раз или два у Луизы, но, к счастью, их расписание не совпадало. Они почти не встречались в этих двух комнатах, он уходил рано утром, когда Виктория еще спала, а возвращался к вечеру и не заставал ее, а когда Виктория приходила домой, довольно поздно, он уже спал. Просыпаясь, Люсьен находил на краю ванны длинный волос Виктории, словно рукописную строчку, аккуратную и подробную подпись, имя, фамилия, замысловатый росчерк.

В последующие недели Виктория избегала мест, где когда-то бывала постоянно. Но потом все же, была уже середина ноября, как-то вечером, почти обретя былую форму, она отважилась заглянуть в «Центральный». Последний раз она была там накануне отъезда, но теперь, не успев войти, заметила Феликса, стоявшего у стойки с красивой женщиной.

Феликс отлично выглядел и, видя идущую к нему Викторию, не проявил особого волнения. Вот это да, только и воскликнул он, где ты пропадала? Я тебя повсюду искал, вот познакомься с Элен. Улыбнувшись Элен, Виктория удержалась от вопроса, почему он жив, а не умер, поскольку это могло разрушить атмосферу, и рассудила, что лучше она закажет бокал белого сухого. А что Луи-Филипп, спросила она, ты его давно видел? Ну да, вздохнул Феликс, ты-то ведь не знаешь. Мне очень жаль. Я вас на минутку оставлю, сказала Элен. Мне очень жаль, тихим голосом повторил Феликс, когда Элен отошла, я думал, ты знала. Никто толком не понимает, что там произошло с Луи-Филиппом, но мы этого так и не узнали, кажется, его нашли два или три дня спустя, в ванной. То-то и плохо, когда живешь один. Это случилось как раз, когда ты уехала, когда же это, да год назад, чуть меньше года. Я даже подумал на секунду, что ты из-за этого уехала. Да нет, сказала Виктория, ничего подобного.