Она заглянула в спортивный зал, когда я проводил тренировку с младшей группой борцов. Подумал, что пришла обычная мамочка записать свое чадо в секцию вольной борьбы, а потому сделал ей знак подождать немного и продолжил тренировку. Впрочем, если бы она пришла по другой причине, я бы не прекратил занятия, чтобы выйти к ней, потому что оставить маленьких архаровцев восьми-девяти лет без надзора нельзя. Хотя я стараюсь поддерживать на тренировках железную дисциплину, мальчишки запросто могут что-нибудь учудить. Скажем, балуясь, нанести друг другу травмы — несмотря на то что половина приличных размеров зала застелена борцовским ковром, а стены обиты матами, на другой половине зала полно гимнастических снарядов, покачаться на которых ребята уж очень охочи, а без тренера этим делом заниматься никак нельзя.

Полчаса спустя я построил двадцать два борца — весь присутствующий на тренировке состав спортсменов — в одну шеренгу, подвел итог занятия, попрощался с ними и с богом отпустил домой. И только после того, как мальчишки гуськом покинули зал — гурьбой их отпускать тоже нельзя, потому что толпой могут и дверь вышибить — вышел из зала сам. В узком длинном коридоре, где кроме дверей в спортзал располагались еще двери в раздевалки, в душевые и в кабинет завуча нашей ДЮСШ (Детской юношеской спортивной школы), было уже пустынно — мальчишки гомонили, переодеваясь в раздевалке, — стояла лишь она, та самая женщина, заглянувшая в спортзал во время проводимой мной тренировки.

— Идемте со мной, — предложил я, широко улыбаясь. Я хоть и не офисный служащий, работающий с клиентами, но быть приветливым, радушным, предупредительным к родителям наших воспитанников ДЮСШа обязан. Существуем мы за счет детей — чем больше их в группе, в секции, в конечном итоге в спортшколе, тем выше у нас зарплата. Ну, не выше, это я загнул, конечно, а скажем так, сохраняется на определенном уровне, ибо если у нас случится отток детей из ДЮСШа, то зарплата упадет либо количество тренеров сократится. Так что как ни крути, а в категорию низко оплачиваемых либо уволенных в этом случае запросто попадешь. Вот и приходится проявлять максимум внимания и подключать все свое обаяние по отношению к родителям, желающим записать в секцию борьбы своих деток.

Но улыбался я не только по вышеуказанной мною причине, имелась еще одна: дамочка была хороша. А говорить с хорошенькими женщинами намного приятнее, чем с дурнушками, и рот сам собой растягивается от уха до уха в немного глуповатой и чарующей улыбке — уж очень понравиться женщине хочется.

Дамочке было лет тридцать. Не могу сказать, что писаная красавица, но изюминка в ней была. В молодой женщине, очевидно, имелась примесь восточной крови, это сочетание славянских и восточных черт приковывало и завораживало взгляд. Несколько удлиненное, с мягкой, нежной линией подбородка лицо, чуть полноватые — уж не знаю, не разбираюсь в этом — то ли от природы, то ли накачанные ботоксом губы, чуть раскосые темные глаза, с мягким насмешливым взглядом, немного широковатый, чем следовало бы, в переносице нос, шелковистые брови. Возможно, все эти «несколько удлиненное», «чуть полноватые», «чуть раскосые», «немного широковатый» и сглаживали восточный тип лица или, наоборот, смягчали славянский, но именно эта особенность придавала лицу особый шарм и привлекательность. А еще волосы… темные, длинные, густые, шелковистые, тяжелые, они были завязаны на затылке женщины вроде бы в незатейливый клубок, но смотрелись классно — как-то необычно, величаво и в то же время мило и по-домашнему. Фигура у нее тоже… Впрочем, чего это меня вдруг понесло, с какой стати я ее так разглядываю? Я что, себе подружку на вечер в баре выбираю или по долгу службы с родительницей собираюсь побеседовать?.. Ладно, в описании достоинств фигуры дальше не пойду, ограничусь лишь словами: фигура у нее была превосходной, и на ней отлично сидело короткое серенькое платье, тоже, кстати, на вид незатейливое, но наверняка, судя по элегантному покрою и качеству материала, стоящее немалых денег.

Я погасил дурацкую улыбку и пошел по коридору, едва успев увернуться от двух выскочивших из раздевалки пацанов, которые чуть не врезались в меня.

— Извините, Игорь Степанович! — с притворным смирением проговорил хулиганистый кучерявый Гриша Проценко, всем своим обликом смахивающий на Гверески — мальчишку-сорванца из сценки с Геннадием Хазановым «Сорок чертей и одна зеленая муха» из «Ералаша».

Его приятель Сашка Боцев, мальчишка с ангельской внешностью, но далеко не ангелочек в поведении, невинно захлопал ресницами, ожидая, что я сейчас скажу им пару «ласковых» слов… Но я промолчал — не будешь же перед родительницей разнос устраивать, чего доброго еще подумает, что у нас здесь казарма, и не приведет свое чадо в мою группу, и тогда я буду меньше денег получать.

Я открыл дверь кабинета завуча и жестом предложил дамочке войти внутрь. В не так давно отремонтированном кабинете с новой офисной мебелью было пусто. Завуч — Колесников Иван Сергеевич, ушел на совещание к директору спорткомплекса «Трактор», на базе которого и располагалась наша ДЮСШ, о чем я прекрасно знал, потому и пригласил дамочку для приватной беседы не в спортзал, а в уютный кабинет моего непосредственного шефа. В общем-то кабинет был не личный — завуча. Я и несколько тренеров, занимающихся в нашем спортзале, были вхожи сюда и здесь иной раз отдыхали, пили кофе и хранили свои личные вещи — Колесников не возражал. Однако в кресло Ивана Сергеевича я не сел — место начальника для любого подчиненного неприкосновенно (вдруг увидит и не то подумает), а устроился напротив дамы за приставным столом для заседаний.

— Значит, решили поддержать бойцов-вольников, повысив их количественный состав? — спросил я, сдвигая в сторону на столе кипу всевозможной документации, которой нас в последнее время вышестоящая инстанция, мягко говоря, заколебала.

Женщина смотрела на меня непонимающе, и я пояснил:

— Борьба нынче не в чести в мировом сообществе, ее вон даже из Олимпийских игр собираются выбросить, а вы вот вдруг решили… — я замолчал, потому что женщина так и не понимала, о чем идет речь, о чем свидетельствовала ее вежливая улыбка. — Ну, да ладно, — стушевался я, выуживая из кипы бумаг и кладя перед собой анкету, которую мы обычно заполняем при приеме детей в спортивную секцию. Взял ручку и склонился над столом. — Фамилия, имя отчество…

— У вас все так серьезно? — удивленно промолвила дамочка. Голос у нее оказался нежным, бархатистым, трогательным. — Вы всегда заполняете анкеты на частных лиц?

Пришел мой черед удивиться:

— Разумеется! — Я поднял голову от стола. — У нас серьезная организация.

— Вот как? — дамочка отчего-то смутилась. — А мне сказали, что вы ведете дела приватно и держите их в секрете.

— Да чего уж тут секретного? — усмехнулся я, представив, что провожу занятия с детьми втайне за закрытыми дверями и занавешенными портьерами окнами. — У нас же не секта какая-то, а секция… Фамилия, имя, отчество, — снова повторил я.

На этот раз дамочка не стала ходить вокруг да около, с ходу назвала:

— Аверьянова Екатерина Арэтовна.

Угадал: судя по отчеству, папочка у нее — человек восточный. Однако ж бестолковая дочка получилась у этого самого Арэта (и что же за имя-то такое?). Я посмотрел на собеседницу.

— Очень приятно. Игорь Степанович Гладышев. Тренер Детской юношеской спортивной школы по вольной борьбе. Но меня интересуют данные вашего мальчика.

— Мальчика?! — переспросила она так, будто я сказал несусветную глупость. — Какого мальчика?

Да, действительно, дамочка не очень-то… Обычное явление… либо ум, либо красота.

— Ну, разумеется, мальчика, — набравшись терпения, произнес я спокойно. — Ведь если бы у вас была девочка, вы бы наверняка пошли записывать ее в секцию художественной гимнастики или, скажем, фигурного катания, но не в группу вольной борьбы. Мы девочек не принимаем…

— Ах, вот вы о чем! — поняв, в чем дело, неожиданно рассмеялась женщина, и все ее необычное лицо лучилось от веселья. — Нет, у меня нет детей, я пришла к вам по другому поводу.

— Да-а? — протянул я, чувствуя неловкость из-за того, что принял дамочку за родительницу и устроил здесь абсолютно ненужную процедуру приема несуществующего ребенка в секцию вольной борьбы. — И зачем же вы пожаловали?

У дамочки пропало веселое настроение, и она серьезно проговорила:

— Я пришла к вам, Игорь Степанович, с просьбой. Мне сказали, что вы занимаетесь частным сыском и можете помочь.

Та-ак, я положил на стол ручку и откинулся на спинку стула — слухами земля полнится. Вот и до дамочки молва обо мне докатилась. У меня и правда есть такое хобби, расследовать запутанные дела. Но браться за это дело или нет, я пока не знал. Во-первых, помогаю я обычно только очень хорошим знакомым бесплатно ну, или незнакомым… за деньги, если они их мне дают, а с нее что я буду иметь? А во-вторых, кто эта дамочка такая и чего ей конкретно нужно, я понятия не имел, вдруг она из налоговой инспекции с проверкой лицензии, дающей право на занятие индивидуальной предпринимательской деятельностью, которой у меня нет? Вот потому я и помалкивал, ожидая, что она дальше скажет.

А она между тем продолжила:

— У меня мужа убили, — лицо ее стало печальным, а глаза вдруг наполнились слезами. — Я хочу, чтобы вы помогли мне узнать, кто и за что его убил.

Вот тебе и фунт орехов! Похоже, меня собираются втянуть в историю с криминалом… Нет, Игорь Гладышев за такие дела не берется.

— Извините, я убийствами не занимаюсь, — сказал я, признавая тем самым, что имею кое-какое отношение к частному сыску. — Это прерогатива полиции. Почему бы вам не обратиться со своими вопросами туда?

Какой бы печальной ни хотела казаться Аверьянова, в ее наполненных слезами глазах промелькнула веселая искорка.

— Вы неправильно меня поняли, — проговорила она, тщетно пытаясь скрыть то и дело звучащие в голосе ироничные нотки. — Если вы считаете, что я пришла домой и обнаружила в комнате труп, а потом прибежала к вам с просьбой помочь разыскать убийцу, заверяю вас, это не так. С момента смерти мужа прошел месяц. Полиция это дело уже расследовала, но за неимением состава преступления дело закрыла.

— Словом, по заключению полиции, это было не убийство? — сообразив, в чем дело, уточнил я.

— Полиция так считает, — мягко возразила женщина и полезла в сумочку. Она достала из нее разовый бумажный носовой платок и осторожно промокнула глаза, чтобы не потекла от слез тушь. — Полицейские закрыли дело, сообщив мне, что супруг умер от сердечной недостаточности. Но я знаю, что его убили.

Честно говоря, мне не очень-то хотелось влезать в это дело — своей работы невпроворот, и, тем не менее, я спросил:

— Откуда такая уверенность?

Женщина неопределенно повела округлыми плечами и шмыгнула носом.

— Мой муж Арсений был крепким молодым тридцатидвухлетним мужчиной, — проговорила она, отстраненно глядя мимо меня куда-то на шкаф с кубками, вымпелами и прочими призами, наглядно иллюстрирующими достижения нашей секции вольной борьбы на соревнованиях. — Он никогда ничем не болел и вдруг умер от сердечной недостаточности. — Дамочка перевела взгляд на меня и посмотрела в упор. Глаза у нее были карие с необычными ярко-зелеными вкраплениями. Колдовские какие-то. — Разве это не странно и не подозрительно?

Я бы мог поспорить с Аверьяновой и привести массу примеров, когда от сердечной недостаточности и других скрытых или не выявленных вовремя болезней сердца умирают и в более раннем возрасте… Но зачем переубеждать дамочку, если она так уверена в своей правоте и пришла ко мне установить истину? Наверное, не имеет смысла. Потому я и не ответил на ее вопрос, а лишь поинтересовался:

— А зачем вам нужно знать правду, какой бы она ни была?

— Ну, как «зачем»? — устало промолвила молодая женщина и, скомкав бумажный платок, положила руки на стол, крепко сжав их в кулачки. — Последний месяц я не знаю покоя. Кто, за что и почему убил Арсения? Он был хорошим человеком, поверьте мне, и вдруг такая нелепая смерть. Он… — Она хотела еще что-то сказать, очевидно, хорошее, но не договорила, из глаз молодой женщины вновь закапали слезы, и она опять промокнула их бумажным носовым платком. Немного успокоившись, продолжила: — Понимаете, Игорь Степанович, — в ее глазах блеснули то ли не успевшая высохнуть влага, то ли злые огоньки, — я не могу спокойно спать, зная, что убийца не наказан. Меня угнетает отсутствие какой-либо информации о том, что случилось с Арсением. Я не могу толком ни есть, ни спать. Прошу вас!.. — Аверьянова посмотрела с мольбой. — Помогите мне!

Черт возьми, сейчас и меня слеза прошибет. Дамочка была странноватой, подверженной резкой смене настроения, и, тем не менее, она мне нравилась как внешне, так и манерой поведения. Но это еще не повод, чтобы браться за ее дело. И все же мне было интересно, что все-таки стряслось с Арсением, — я любопытен от природы.

— Расскажите, что случилось? — попросил я, удобнее устраиваясь на стуле.

— Так вы согласны?! — вскинулась дамочка и одарила меня восторженным взглядом.

Мда-а, тяжело, наверное, жить с такой ярко выраженной гаммой чувств — за каких-то пару минут успела попечалиться, поплакать, посмеяться… Это ж какая эмоциональная нагрузка на психику! Хотя кто знает, возможно, наоборот, особам с таким набором чувств живется проще: попечалится, поплачет, посмеется, а близко к сердцу не примет.

— Пока готов вас только выслушать, — произнес я учтиво, пусть не думает, что меня так легко заполучить в свои руки, в качестве сыщика, разумеется.

Надежда, вспыхнувшая было в ее глазах, потухла, но, тем не менее, собеседница начала рассказывать:

— У нас с Арсением частная фотостудия, вернее, теперь у меня уже одной, — поправилась молодая женщина с нотками горечи в голосе. — Ну, знаете, видеосъемка на свадьбах, днях рождения, крестинах, школьных вечерах и других торжественных мероприятиях, художественные фотографии. Мы арендуем небольшое помещение в Доме культуры «Прогресс» в районе Красково. Игорь был фотографом, я вела работу с клиентами, занималась бухгалтерией, а на выезде помогала ему во время съемок. На торжествах — обеспечивала свет, помогала компактно расставлять людей, в общем, была на подхвате. В тот день, когда Арсений погиб, мы с ним работали до шести часов вечера, потом я пошла домой, а муж остался, ему нужно было доделать заказ — смонтировать видеоматериалы. Квартира от «Прогресса» у нас неподалеку, мы и арендовали помещение рядом с домом, чтобы не тратить много времени на дорогу до места работы. По дороге я заскочила на рынок, купила кое-какие продукты, пришла домой и позвонила Арсению. Было семь часов вечера, супруг сказал, что еще ненадолго задержится. Я взялась за домашние дела, впрочем, — женщина невесело усмехнулась, — какие у меня там особые дела, детей у нас, к сожалению, нет, так, приготовила ужин и села смотреть телевизор. А в девять часов я вновь позвонила супругу, но он не ответил. Сначала я не придала этому значения, подумала, возможно, телефон разрядился либо муж не слышит звонка, знаете, бывает такое: телефон звонит, а ты думаешь, мобильник надрывается у кого-либо из людей, находящихся рядом. В течение сорока минут я набирала номер, но муж так и не ответил. Обеспокоившись, позвонила в Дом культуры охраннику Константину и поинтересовалась, на месте ли Арсений. Костя сказал, что Арсений ушел, дверь в фотостудию закрыта, но как он уходил, охранник не видел — по всей вероятности, он в тот момент отлучался в туалет мыть руки. Я обеспокоилась еще сильнее, супруг так и не отвечал на телефонные звонки, и я пошла в «Прогресс». — На женщину, очевидно, накатили неприятные воспоминания, она непроизвольно взмахнула рукой у лица, будто отгоняя несуществующую муху, и нервно потерла подбородок. — Когда я пришла в Дом культуры, охранник очень удивился моему визиту, а выслушав, вместе со мной отправился в фотостудию. Я открыла дверь своим ключом и там… там… — Аверьянова крепко зажмурилась и втянула носом воздух, сдерживая рыдания. Несколько секунд она молчала, наконец справившись с собой, закончила: — А там мы и нашли Арсения. Видимых повреждений на теле не было, он лежал на полу, рядом с рабочим столом.

Чувствуя, что экзальтированная дамочка сейчас вновь разрыдается, я предостерегающе поднял руку.

— Пока хватит, Екатерина… — я глянул на листок бумаги, где записал ее данные, — Арэтовна! — попутно взглянул на свои наручные часы. Было тринадцать сорок пять. А ровно в два часа у меня должна начаться следующая тренировка — в коридоре уже были слышны голоса очередной группы детей, нужно было идти в зал, и я проговорил: — Извините, у меня сейчас занятия. Давайте я подъеду после работы, и мы на месте, в Доме культуры, договорим. Напишите адрес.

В глазах у дамочки вспыхнула неприкрытая радость, она поняла, что все же заполучила меня в свои руки, молча взяла лежавшую на столе ручку, перевернула анкету и на ее обратной стороне записала адрес. Я успел заметить, что руки у нее маленькие, нежные, с тонкими ухоженными пальчиками и ногтями, покрытыми бесцветным лаком… «Следит за собой очень тщательно!» — хмыкнул я про себя и поднялся, давая понять, что аудиенция окончена. Выйдя вместе с гостьей в коридор, я проводил ее до двери, а сам отправился в спортзал.

Тренировки в этот день у меня закончились в четыре часа дня. Проводив ребят, я принял душ и надел вместо спортивной формы черные вельветовые джинсы, белую в серую клеточку рубашку с коротким рукавом и светлые туфли. Не прощаясь с завучем Колесниковым, который к этому времени уже вернулся с совещания, я, прихватив сумку, выскользнул из коридора спортзала. Не прощался я с Иваном Сергеевичем, не потому что сбегал с работы — положенное по трудовому договору время я выработал, просто завуч поболтать любит, а мне сегодня некогда…

Я прошел по лабиринтам коридоров Детской юношеской спортивной школы и вынырнул на улицу. Стоял месяц сентябрь, ярко светило солнце, было тепло, и по аллейкам нашего спортивного комплекса, включающего в себя несколько зданий и стадион, прогуливались живущие окрест жители, в основном мамаши с детьми. Непроизвольно вздохнул — в последнее время я что-то все чаще и чаще стал вспоминать своего сына, который живет с Инной, моей бывшей женой. С ней мы разошлись несколько лет назад и больше не пересекались. Как он там? Большой уже, двенадцать лет… Ладно, Игорь, ты еще молодой, тебе только тридцать шесть, заведешь еще детишек и сможешь на них перенести свою нерастраченную, невостребованную отцовскую любовь. Впрочем, почему «невостребованную и нерастраченную»? А на работе как же? Отдаю любовь пацанам, у которых, кстати, не у всех отцы есть. Вот так часто в жизни и бывает: ты воспитываешь чужих детей, кто-то — твоих…

И чего это вдруг меня на философию потянуло? Я встряхнулся и зашагал к стоянке, к не так давно приобретенному черному «БМВ-5-Е60». Машину я купил подержанную — понятно, что на свою тренерскую зарплату (деньги, получаемые за сыск не в счет, мизер) новенькую тачку такого класса приобрести не могу. Еще издали заметил, что к стеклу моей машины щеткой стеклоочистителя прижат прямоугольный лист бумаги. «Неужели где-то правила дорожного движения нарушил и мне на стекло прилепили квитанцию уплаты штрафа? — подумал я озадаченно. — Прямо как в Америке «сервис», дорожная полиция штрафы, не видя владельцев автомобилей, раздает». Но нет, подобные листки были прикреплены не только к моей машине, а и к другим стоящим рядом автомобилям. Понятно — реклама. И на закрытой парковке достали…

Приблизился к своему автомобилю и вытащил из-под «дворника» листок бумаги. Это оказалась листовка с предвыборной программой кандидата в мэры нашего города. Я вообще-то политикой не интересуюсь, но волей-неволей из СМИ приходится слышать о том, что творится в мире, да и конкретно в нашем городе, потому отлично знаю, что в сентябре состоятся выборы градоначальника, и за этот пост борются представители различных партий. В числе их, видимо, и этот… Ястребов Вячеслав Дмитриевич — прочитал написанный жирным шрифтом заголовок вверху листовки. Под ним цветной портрет русоволосого, с седыми висками, мордатого мужчины лет сорока — сорока трех. Да, ряшку себе кандидат в мэры наел приличную… Нет, нельзя такому хозяином города быть, у кормушки власти находиться, еще больше разъестся. Я все равно за него голосовать не буду — не нравится он что-то мне.

Однако какую предвыборную программу он выдвигает? Пробежал глазами по тексту, расположенному ниже фотографии. Так… основные цели: — «…построение честной подотчетной населению и сменяемой городской власти, решение транспортных проблем, победа над произволом полиции… сокращение нелегальной миграции… достойный уровень жизни пенсионеров, доступность качественных услуг ЖКХ, здравоохранение, образование для всех, в том числе для социально уязвимых жителей города, и создание благоприятной среды для развития бизнеса…» Понятно, все они, когда к власти рвутся, золотые горы обещают, а как дорвутся, начисто забывают обо всех своих предвыборных обязательствах. Скомкал листовку и выбросил ее в урну, там ей и место — не в урне избирательной, разумеется, а в мусорной.

Усевшись за руль, выехал со стоянки, а потом и из спортивного комплекса. Ехать было не очень далеко, район Красково мне известен, но, учитывая, что город огромный и все его закоулки, переулки и проулки знать невозможно, забил в навигатор нужный адрес, и по нему минут тридцать спустя, не попав ни в одну пробку, выехал к «Прогрессу». Дом культуры был районного масштаба, периферийный, еще советской постройки, и особых изменений с тех времен не претерпел: колонны у входа, поддерживающие отделанный мрамором второй этаж, первый же состоял из витринных стекол, закрытых красными портьерами.

Съехал с центральной дороги на второстепенную, затем повернул к зданию и припарковался сбоку от него — к центральному входу проезд был перекрыт шлагбаумом. Закрыв автомобиль, обошел здание и поднялся по широким ступеням…

В прямоугольном просторном фойе, с кадками, с растущими в них какими-то растениями, стоящими по периметру, было тихо, прохладно и пустынно. Сразу видно, периферия, никакой суеты в Доме культуры, только охранник в сине-черной форме и шевроном с надписью «Барс» скучал себе в углу у входа за ресепшен. Он сидел, заложив руки за голову, прислонившись к боковой глухой стене, расположенной сразу справа у входа и при моем появлении оживился, если можно назвать оживлением то, что он пошевелился, удобнее устраивая голову в ладонях со сцепленными пальцами и тупо, вопросительно уставился на меня.

— К Аверьяновой Екатерине, — объявил я, приближаясь к ресепшен.

Не меняя позы, охранник вытащил одну руку из-за затылка и большим пальцем правой руки ткнул за свою спину в стену.

— У себя, — сказал он глухим голосом.

Нет, я ошибся, он не «тупо уставился на меня», просто лицо его с грубыми чертами, мощными надбровными дугами с мохнатыми бровями было от природы такое…

— Спасибо, господин! — я шутливо отдал честь, двигаясь мимо ресепшена. — Извините, что побеспокоил. — Я вытянул вперед руку и сделал движение, будто стучал по баскетбольному мячу у себя в спортзале. — Сидите, сидите не двигайтесь, а то стена, которую вы подпираете, упадет.

К застывшему тупому выражению на лице охранника примешалось выражение удивления, и он провожал мою персону округлившимися глазами до тех пор, пока я не скрылся за углом, где находилась дверь с надписью «Фотосалон». Для приличия стукнув, открыл дверь и вошел внутрь. В крохотном помещении уместились два кресла, журнальный столик и стол со стойкой. Одна стена, выходившая на улицу, была стеклянной, две другие — пластиковые, сплошь завешанные рекламными фотографиями. Сидевшая за компьютером Аверьянова при моем появлении вскочила и на лице ее, только что мрачном и задумчивом, вспыхнула радостная улыбка.

— Ой, Игорь Степанович! — воскликнула она и хлопнула в ладоши. — Спасибо вам за то, что не подвели. А я вот сижу и гадаю, придете или нет?

— Ну, как я мог подвести вас, — тоном галантного человека произнес я. — Коль обещал прийти…

— Да-да, конечно, — неожиданно стушевалась Екатерина… — Хотите чаю, кофе? — предложила хозяйка салона и порывисто встала.

На ней была чуть выше колен темная юбка и красный топик. И прическу поменяла. Волосы уже не собраны на затылке в комок, а распущены по плечам. И когда успела переодеться и причесаться? Домой, что ли, сразу после встречи со мной поехала и сменила облик? К чему бы это?

— Нет, спасибо, — сказал я и отрицательно покачал головой. — Давайте ближе к делу.

— Ну, хорошо, хорошо, — поспешно сказала Аверьянова своим нежным бархатным голоском. — Что вас интересует?

— Для начала место, где умер ваш супруг. Это произошло здесь? — я стал оглядываться по сторонам, будто искал место, где лежал труп, который убрали не месяц назад, а всего лишь полчаса, и на месте преступления, на котором еще ничего не трогали, могли остаться кое-какие улики.

— Нет-нет, это произошло не здесь! — закрутила головой Аверьянова так активно, что кончики ее превосходных темных шелковистых волос взметнулись. — В этой комнатке я только оформляю и выдаю заказы, а сама фотостудия расположена в другом месте. Пойдемте!

Дамочка выскользнула из-за стола и шагнула мимо меня в дверь. Я двинулся следом. В фойе мы столкнулись с высоким, плотным, коротко стриженным мужчиной лет шестидесяти, вышедшим из двери напротив. У него было интеллигентное, довольно-таки приятное лицо со светлой кожей, безвольным подбородком, светлыми глазами, редкими бровями, высоким лбом. На переносице мясистого носа красовались оптические очки в дорогой оправе. Одет был мужчина модно — в коричневые дорогие мокасины, в коричневые вельветовые брюки и светлую рубашку, причем, несмотря на летнее время, с длинными рукавами с запонками и туго затянутым галстуком с золотой заколкой. По тому, как он шел непринужденно и по-хозяйски поглядывая по сторонам, было ясно: мужчина — не последний человек в Доме культуры. Это косвенно подтвердил охранник, вскочивший при его появлении и попытавшийся сделать умное лицо, чего ему не удалось.

Заметив Аверьянову, мужчина добродушно улыбнулся и остановился.

— Здравствуйте, Катя! — произнес он приветливо.

Остановились и мы. Поскольку я сопровождал Аверьянову, а мужчина был интеллигентом, он поздоровался и со мной, протянув мне руку. Я пожал в ответ его широкую мягкую ладонь, чему не удивился — он мне весь казался мягким и нежным, будто детский плюшевый медвежонок.

— Здравствуйте Георгий Семенович, — зардевшись, прощебетала Аверьянова.

— Как продвигаются дела в вашей студии? — поинтересовался он с отеческой заботой и снисходительно посмотрел на молодую женщину.

— Спасибо, Георгий Семенович! — дамочка сделала милое лицо. — Все в порядке!

— Желаю и дальше процветать, — неожиданно мягко проговорил мужчина, очевидно, вспомнив о недавних трагических событиях, произошедших в жизни Аверьяновой. Он с теплотой посмотрел на молодую женщину, едва кивнул мне на прощание и двинулся к выходу из здания.

— Директор Дома культуры Лоскутов, — пояснила Екатерина, когда мужчина исчез из виду. — Отличный дядька, между прочим. И за аренду помещения под фотосалон он не так много берет. Но пойдемте, Игорь Степанович, я вам фотостудию покажу.

Директор Дома культуры давно уже ушел, а охранник все еще продолжал стоять. Я махнул ему рукой и сказал:

— Вольно! Можно садиться! — затем повернулся и пошел следом за Аверьяновой.

По другую сторону от входа находилось точно такое же помещение, которое я пару минут назад покинул, только в зеркальном отображении. Катя толкнула двери и вошла внутрь. Я — за ней. Ну, вот это действительно фотостудия. Здесь были зонтики с лампами, дающими ровный мягкий свет, ширма с несколькими слоями яркой разноцветной материи, которую можно было менять, создавая определенный фон; кушетка и стол со стоящим на нем ноутбуком. За столом сидел парень лет двадцати пяти в рваных «по-модному» джинсах и красной футболке. У парня были не только модные джинсы, у него и внешность была соответствующая. Виски и затылок выбриты, оставлен лишь дурацкий чубчик, в ухе серьга, в губе и носу пирсинг. Но надо сказать, смазливый парнишка — четкие правильные черты лица, девичьи нежные губы, большие влажные глаза… Не знаю почему, но я вдруг испытал неприятное чувство — неужели Екатерина так быстро утешилась после смерти мужа и нашла себе нового друга? «Впрочем, хоть бы и так, мне-то что?» — одернул я себя.

Екатерина, словно прочитав мои мысли, вдруг стушевалась, покраснела и сбивчиво промолвила:

— Это Дима, мой новый фотограф…

— Игорь Степанович, — сказал я повернувшемуся на стуле и уставившемуся в мою сторону парню.

Говорить при постороннем на щекотливую тему не следовало, этого мнения придерживались мы оба с Аверьяновой, и она попросила парня:

— Дима, выйди, пожалуйста, нам с Игорем Степановичем побеседовать нужно.

Парень покривил губы, как мне показалось, не очень охотно поднялся и вышел из студии.

— Понимаете, Игорь Степанович, — нервно сплетя пальцы рук и опустив их вниз, как бы оправдываясь, произнесла Екатерина. — Мне пришлось взять Диму на работу, иначе фотостудия перестанет существовать. Я не могу вести работу с клиентами, бухгалтерию и сама фотографировать, тем более для этого нужен талант. У Димы он есть. Как это ни кощунственно звучит, дела фотосалона с приходом Дмитрия идут ничуть не хуже, если не лучше, чем при Арсении. — Она вновь расплела пальцы и сложила руки на груди. Извиняющимся тоном продолжила: — Вы должны понять меня и простить.

Я пожал плечами.

— Что за глупости, Екатерина Арэтовна! Мне не за что вас прощать или извинять. Вы взрослый, самостоятельный человек и вольны поступать так, как вам удобно и выгодно для дела.

— Правда? — совсем не к месту обрадовалась молодая женщина, и в темных, чуть раскосых глазах ее вспыхнули веселые искорки. — Вы меня не осуждаете?

— Господь с вами! — с полуулыбкой сказал я, а про себя добавил: «Ветреная ты наша!» — Ладно, Екатерина Арэтовна, давайте перейдем к делу. Расскажите, где и как вы нашли труп своего супруга.

— Вот здесь, — с готовностью сказала молодая женщина и очертила ногой полукруг рядом со столом. — Было такое впечатление, что Арсений сидел за компьютером, смерть поразила его внезапно, и он упал на бок, на пол. Видимых повреждений, как я вам уже говорила, на его теле не было, не было видно и крови, но на его лице застыло выражение муки.

Честно говоря, я пока понятия не имел, с чего начать расследование, но с умным лицом сказал:

— Понятно. — Потом, потерев подбородок, с видом мыслителя поинтересовался: — Скажите, а не было ли на столе чашки с кофе или воды, которую ваш супруг мог бы выпить и отравиться или, может быть, фрукты какие-нибудь стояли?

Дамочка прикусила губу, секунду раздумывала, а потом выдала ответ:

— Нет, кроме ноутбука, на столе ничего не было.

— Понятно, — снова сказал я, теребя мочку уха. — Я бы хотел поговорить с охранником, может быть, он что-то знает?

— Этот? — презрительно скривила губы дамочка, указав пальцем за стену, за которой в фойе находился пост охраны. — Сашка еще тот тормоз. Не-ет, — она качнула головой, — в тот день Костя стоял. Он завтра Сашу сменит.

— Хорошо, тогда подойду сюда завтра и поговорю с охранником, — пообещал я. — Только вам придется предупредить его относительно моего желания побеседовать с ним. Надеюсь, Константин не откажется ответить на пару моих вопросов?

— Нет, конечно, он парень хороший, не откажет, я его обязательно предупрежу, — заверила Аверьянова и неожиданно с истеричными нотками воскликнула: — Черт побери, я не могу здесь находиться! Как захожу в студию, так сразу вижу лежащего на полу Арсения! — И вдруг безо всякого перехода она уже как-то мягко сказала: — Вам, наверное, деньги нужны для расходов, и вообще, не мешало бы обговорить цену, за которую вы согласитесь заниматься моим делом.

— Пока ничего не надо. Если потребуется, я потрачу свои деньги, а вы потом мне их возместите. Потому что я понятия не имею, во сколько встанет вам это расследование.

С тоской огляделся по сторонам. Какого лешего я сюда приперся? Пинкертон доморощенный. Даже если бы здесь и были какие-то следы, отпечатки или иные улики, их давно уже стерли, смыли, унесли, уничтожили. Миновал-то уже целый месяц. Да и вообще, прежде чем приступать к расследованию этого дела, нужно знать: действительно ли Арсения убили или он умер от сердечной недостаточности в полном соответствии с данным заключением судмедэкспертизы.

Полезно, оказывается, иной раз порассуждать. Я, кажется, понял, где и как можно узнать, отчего умер Арсений Аверьянов.

— Вы получали свидетельство о смерти в загсе, правильно? — быстро спросил я.

— Да, — удивленно ответила Аверьянова, — только какое это имеет отношение к убийству моего супруга?

— Давайте вопросы пока буду задавать я, — мягко попросил я женщину. — А то мы так с вами будем долго ходить вокруг да около.

— Извините, — смутилась Аверьянова.

— Вы же в морг принесли справку о смерти, на основании которой вам и выдали свидетельство о смерти. Верно?

— Ну-у, да-а, — как-то неуверенно протянула дамочка, очевидно, не очень-то хорошо помня детали тех, месячной давности, трагических событий. — Я была в таком ужасном состоянии, — вспоминая, она закатила глаза к потолку и медленно проговорила: — Мне справку в морге выдали, и я ее повезла в загс. Все верно, — опустив было взгляд на то место, где когда-то лежал мертвый Арсений, молодая женщина стихла.

— А вы не помните фамилию человека, который выдавал вам справку? — спросил я, очень надеясь, что память у Екатерины отличная. Увы…

— Нет, не помню, — как-то виновато ответила Аверьянова.

— Жаль, — проговорил я разочарованно. — А морг какой?

— При двести пятидесятой больнице, — твердо ответила дамочка.

— Отлично! — воскликнул я и, сконфузившись, поправился: — Отлично, что помните…

— Поняла, — криво ухмыльнулась Катя.

— Ладно, пойдемте отсюда, — я двинулся к двери. — Мне нужно проехать в этот морг.

— И я с вами, — неожиданно заявила молодая женщина.

Я остановился и удивленно глянул на нее.

— А вам зачем ехать? Вы заказчик — я исполнитель, вам необязательно следовать за мной во время моих поисков.

— Ну-у, — замялась дамочка, — во-первых мне интересно, что вам удастся узнать в морге, а во-вторых, я могу вам помочь найти нужного врача.

Действительно… Пусть едет, делать ей, видимо, все равно нечего.

— Ладно, двинулись, — согласился я и, выходя из фотостудии, толкнул дверь, открывая ее.

Мы с Аверьяновой ехали на моем автомобиле в морг. Раз представилась возможность узнать о жертве преступления больше, я использовал эту возможность и задавал Екатерине вопросы. Не обошлось и без главного вопроса, которым задаются сыщики, как частные, так и состоящие на государевой службе — я имею в виду следователей.

— Были ли у вашего супруга враги, которые желали бы ему смерти? — спросил я, еле двигаясь в плотном потоке автомобильного транспорта.

Зеркало заднего вида в машине было панорамным, поэтому я хорошо видел реакцию Аверьяновой, которая покривила рот, выражая таким образом недоумение.

— Нет, откуда было взяться врагам? — сказала она с нотками удивления. — Он обычный молодой мужчина, никогда не был замешан в каких-либо криминальных делах, никогда и никого не обижал, ни с кем не ссорился. Увлечений особых не имел, за исключением разве что фотографии. Настоящий мастер, многие заказывали ему свои портреты. Так что понятия не имею, кто бы мог желать моему покойному супругу смерти…

— Родители у него есть? — поинтересовался я, прибавляя скорость — движение, кажется, возобновилось в обычном режиме — возникшая неизвестно из-за чего пробка так же неизвестно из-за чего рассосалась.

— Только мама, — ответила дамочка, стрельнув глазами в зеркало заднего вида, и, столкнувшись в нем с моим взглядом, поняла, что я слежу за отражающимися на ее лице эмоциями, и напустила на себя строгий вид, соответствующий печальной теме разговора. — Арсений единственный сын, и горе матери безгранично, как, впрочем, и мое, — добавила она смиренно.

— А у вас родители есть? — задал я очередной вопрос и надавил на педаль акселератора, вырываясь из потока машин на простор дороги.

— Да, — ответила Аверьянова, стараясь не показывать, что она знает, что я наблюдаю за ней посредством зеркала, и постаралась придать своему лицу одухотворенность, как если бы находилась сейчас не под взглядом всего лишь одного скромного тренера ДЮСШа, а под объективами телекамер. — Но они живут отдельно, вернее, я живу отдельно, — поправилась дамочка.

— А кому принадлежит квартира, в которой вы живете? — задал я коварный вопрос.

Аверьянова, глянула в зеркало заднего вида и тут же отвернулась. И чего это она вдруг заволновалась?

— Квартира досталась Арсению в наследство, призналась дамочка. — Его бабушка умерла пару лет назад и завещала квартиру ему.

— Значит, теперь вы наследница жилья своего покойного супруга? — поинтересовался я невинно. — Или его мама?

— Я, — неожиданно растерялась молодая женщина. — Квартиру Арсений сразу переписал на меня, потому что он является владельцем и той квартиры, в которой живет его мама, а платить за две квартиры невыгодно, и Арсений и его мама решили сделать собственником этой квартиры меня.

Я с понимающим видом кивнул и задал очередной вопрос:

— А вторую квартиру кто наследует?

— Ну, здесь дело понятное, — пожала плечами Екатерина. — Конечно же, его мама. Она там и прописана, и муж ее покойный тоже был прописан там… Нам налево! — указала женщина на возникшее впереди пересечение улиц.

Как раз загорелся зеленый свет, я въехал на перекресток и, пропустив встречную машину, свернул налево.

— А скажите, Екатерина Арэтовна, этот парень, Дима, что сейчас работает на месте вашего мужа… вы с ним познакомились до смерти Арсения или позже?

Аверьянова повернула ко мне вдруг вспыхнувшее лицо и с нотками возмущения воскликнула:

— На что вы намекаете, Игорь Степанович, что я… я… и Дима… что мы… — она округлила глаза и чуть не задохнулась от переизбытка чувств.

Я знаю, что перебивать даму неприлично, но тем не менее перебил, а то еще действительно задохнется от возмущения.

— Да ни на что я не намекаю, Екатерина Арэтовна, — сказал я, поморщившись, давая понять Аверьяновой, что говорит она ерунду. — Просто надо же выяснить, какая обстановка сложилась вокруг вашего покойного супруга и что за люди его окружали.

— Но я ни в чем не виновата, Игорь Степанович! Что за глупости? Я… я… — не находя слов, молодая женщина отвернулась от меня и, уставившись в окно, засопела. — Зачем бы я тогда нанимала вас?! — наконец справившись с охватившими ее чувствами, произнесла Аверьянова.

— Вот именно! — поддакнул я с улыбкой, стараясь разрядить накалившуюся вдруг в машине обстановку. — Вас никто ни в чем не подозревает. Но вы не ответили на мой вопрос…

Дамочка вновь засопела.

— Я знаю Диму давно, — выдала она, бросив на меня косой взгляд. — Но между нами ничего не было и нет, если это вас интересует. Только отношения работодателя и работника. — Голос ее чуть смягчился. — Поверьте, Игорь Степанович, он в самом деле очень хороший работник.

— Никто и не сомневается, — проговорил я как человек, который задал безобидный вопрос и теперь недоумевает, с чего это вдруг его собеседник раскипятился.

— Нам сюда! — буркнула Аверьянова, указывая на появившееся впереди шестиэтажное здание больницы сталинской постройки. — Вернее, чуть дальше. Вон, видите, справа автостоянка?

Я свернул туда, куда указывала Екатерина, и припарковался на крохотной придорожной стоянке рядом с забором, за которым располагалось невзрачное приземистое одноэтажное здание морга. Вот так в жизни человека и бывает: рождается он в светлом просторном здании роддома, а заканчивает свой путь в сером невзрачном здании на задворках какой-нибудь больницы.

Первое, что бросилось в глаза, когда я вместе с дамочкой покинул автомобиль, это расположенный напротив морга через дорогу мясной магазин, реклама на котором громадными буквами гласила: «МАГАЗИН МЯСНОВ: ВСЕГДА СВЕЖЕЕ МЯСО». Да уж, для рубрики «черный юмор» нарочно не придумаешь. Конечно же, на этот прикол я Екатерине указывать не стал, она и без того стала мрачной, видимо, накатили воспоминания, связанные с недавними событиями, когда Аверьянова забирала из морга своего покойного мужа.

Миновав калитку, мы приблизились к зданию и, поднявшись всего лишь по двум ступенькам крыльца, вошли в пустынный холл морга. Да-а, мрачное место — один только запах, свойственный таким заведениям, чего стоит… Пол и стены в кафеле… Стала понятна фраза: холодно, как в морге. В холле действительно было прохладно, но эта прохлада не действовала умиротворяюще, как действует на человека после жаркого дня прохлада помещения, а как-то пронизывающе, навевая мысли о том, что прохлада здесь предназначена не для комфортного пребывания живых, а для сохранения на некоторое время в законсервированном состоянии мертвых.

Что и как узнать в морге, я понятия не имел, но не зря же приехали… И я шагнул к окошечку, за которым сидела в белом халате медсестра лет под сорок, с лицом зловредной мымры, причем в очках. Черт, даже не знаешь, как вести себя с медсестрой в подобном заведении. Не будешь же подключать к голосу и улыбке имеющееся у тебя обаяние, и тем не менее с бархатным тембром голоса проговорил:

— Здравствуйте! У меня к вам один вопрос.

Медсестра, писавшая что-то в журнале, закончила заполнять какую-то графу и только после этого подняла ко мне свое некрасивое, с плотно сжатыми тонкими губами лицо и ничего не сказала, только посмотрела вопросительно.

— Извините, пожалуйста, — проговорил я тоном попавшего в затруднительное положение человека, который очень надеется, что его пожалеют и помогут. — Вы бы не могли подсказать, кто проводил вскрытие тела Аверьянова Арсения в прошлом месяце числа… числа… — Я повернулся к дамочке, стоявшей рядом со мной: — Когда это было, Катя?

— Двадцать пятого, — с ходу поняв, что мне требуется, подсказала Аверьянова.

Я снова повернулся к медсестре и продублировал:

— Двадцать пятого.

Глупо было рассчитывать так вот с ходу в подобном заведении узнать ответы на интересующие меня вопросы. Но кто знает, может быть, повезет? Однако чуда не случилось.

— А зачем вам это нужно? — наконец-то разлепила свои плотно сжатые губы медсестра.

«Действительно, хороший вопрос!» — подумал я уныло и, не зная, что ответить, начал мямлить:

— Э-э-э, у нас кое-какие вопросы возникли к патологоанатому, ну, в плане наследственных заболеваний… хотелось бы поточнее узнать, чем болел Аверьянов, потому что у его брата, э-э, тоже начались подобные же проблемы с сердцем.

Медсестра посмотрела подозрительно.

— А кто вы?

— Я Игорь Гладышев, — проговорил я с таким гордым видом, будто мои имя и фамилия были известны всем и каждому в нашем городе. — А-а это супруга Аверьянова, — кивнул я в сторону Екатерины.

— Впрочем, это не важно, — сказала суровая медсестра и категоричным тоном добавила: — Мы никаких справок не даем. Все вопросы через полицию. Если оттуда к нам поступит запрос, мы на него ответим. Трупы могут быть криминальными, потому мы о них кому попало сведений не раздаем. Извините! — И женщина, давая понять, что разговор окончен, вновь взялась за ручку и журнал.

Из произошедшего с медсестрой разговора следовало, что никаких интересующих меня сведений об умершем Арсении Аверьянове я в морге не узнаю. Неужели зря притащился? С разочарованным видом отошел от окошечка, за которым сидела медсестра. Следовавшая за мной по пятам Аверьянова тоже казалась расстроенной.

— Что же теперь будем делать? — невесело спросила молодая женщина.

— Не знаю, — в тон ей ответил я. — Будем думать.

Екатерина хотела что-то ответить, но в этот момент ее необычной красоты лицо напряглось, глаза сузились, как у человека, который пытается что-то припомнить, а затем на ее губах возникла блуждающая самодовольная полуулыбка.

Я обернулся, проследив за взглядом молодой женщины. Из коридора в холл ступил одетый в голубой медицинский халат и в синие, выглядывающие из-под него джинсы мужчина лет сорока, выше среднего роста, худой, загорелый — очевидно, недавно приехавший из отпуска с моря — сезон отпусков был в самом разгаре. Он был довольно приятной наружности: густые вьющиеся волосы темного цвета, большие, с каким-то блеском, глаза, высокий лоб, прямой нос, подвижные губы. Наверняка такой джентльмен пользуется успехом у слабого пола, о чем свидетельствовало лицо Аверьяновой, выражение которого стало блаженным. Однако я ошибся — молодая женщина смотрела так не потому, что ей понравился мужчина, а потому что она что-то вспомнила.

— Игорь Степанович, а я этого человека знаю! — проговорила она как-то обрадованно, когда мужчина прошел мимо нас и скрылся в другой части коридора, проходящего через холл и из конца в конец здания. — Это врач-патологоанатом. Именно он проводил вскрытие тела Арсения. Честно говоря, у меня вылетел из головы произошедший со мной эпизод месяц назад, а вот сейчас, увидев врача, я его вспомнила. Когда оформляла документы, чтобы забрать тело покойного супруга, то разговаривала с этим мужчиной. Тогда еще думала, что у Арсения действительно отказало сердце, и я, дожидаясь, когда врач подпишет справку, случайно столкнулась с ним в холле. На него мне указала одна из медсестер. И я сказала ему, что меня гложет мысль о том, что не была в момент смерти Арсения рядом с ним. Спросила, могла ли я что-либо изменить, если бы находилась рядом. Он ответил, что, увы, Арсению ничем помочь было нельзя, сердце остановилось внезапно, и даже если бы с ним рядом находился опытный доктор, он вряд ли бы что-то смог сделать.

Пока Екатерина говорила, голос ее креп, уверенности в нем прибавлялось все больше и больше, и наконец она твердо закончила:

— Да-да, это был именно тот человек!

Я воспрянул духом.

— Отлично! — воскликнул я радостно и чуть было не потер руки, да вовремя вспомнил, что нахожусь в таком заведении, где бурно проявлять чувства не принято, и, погасив эмоции, спросил: — А как его фамилия, имя, отчество, вы не помните?

— Нет, — с сожалением ответила Аверьянова и, подкрепляя свои слова жестом, развела руки в стороны.

— Жаль, — произнес я несколько потускневшим голосом, но не отчаиваясь. — Но ничего, мы его и так разыщем. Главное, знаем патологоанатома в лицо.

С этими словами я развернулся и двинулся в коридор, в ту часть его, где исчез мужчина в голубом халате, но тут навстречу вышел охранник, который, видимо, куда-то отлучался по своим делам от места несения службы из холла, где, только сейчас я заметил, стоял скромный стол, очевидно, рабочее место охранника. О, господи, и здесь охранник! Такое впечатление, что у нас половина города состоит из «чоповцев». Но здесь-то, в морге, что охранять?!! Трупы?

— Сюда нельзя! — произнес нерусской внешности мужчина в униформе.

— Мне бы с врачом поговорить! Вон он пошел! — сказал я, пытаясь миновать «чоповца», но тот преградил путь.

— Я же говорю, туда нельзя! — строго и категорично произнес мужчина. — Там служебные помещения. Да и рабочий день давно окончен! Приходите завтра!

— Я на минутку! — попробовал настаивать я, но охранник разозлился.

— А кто вы вообще такой? Ваши документы, пожалуйста!

Э-э, нет, после разговора «по душам», который у меня должен состояться с врачом, светить документы не стоит. Еще в полицию обратятся, а мне с ней не очень-то хочется встречаться. Но, похоже, если я отсюда не уйду, мне с ней придется встретиться через несколько минут — медсестра со злым выражением лица, сидевшая за окошком, неотрывно глядя на меня, сняла с телефонного аппарата трубку. Точно ведь вызовет! Пора сматываться! Я поднял перед собой руки, как человек, который сдается, и, отступая, примирительно сказал:

— Ладно-ладно, вы меня уговорили, встречусь с врачом в другой раз.

Развернулся и, схватив за руку Аверьянову, которая зазевалась, потащил ее к выходу.

На улице свежий воздух пьянил. Я постоял немного, соображая, что делать, потом сказал спутнице:

— Вы идите, Екатерина, в машину. Подождите меня в ней, а я скоро приду.

Отдал молодой женщине ключ от автомобиля, а сам повернулся и двинулся в обход морга.

С обратной стороны его был черный вход, видимо, чтобы забирать усопших, не таскаясь с гробами по всей территории больницы. Двери были широкими, двустворчатыми, одна дверка оказалась неплотно прикрытой. Я приоткрыл ее и заглянул внутрь. Здесь был предбанник довольно просторный, при желании в нем могла поместиться легковая машина или половина грузовой. Для чего это было сделано — не знаю, возможно, для скрытой от любопытных глаз погрузки и разгрузки тех же трупов. Дальше вверх были три ступеньки, небольшая площадка и еще одни двери. К моей радости, и они оставались открытыми. Очевидно, оплошность охранника, выходившего недавно перекурить, а может быть, никто и не думал, что через «задний вход» в морг могут пробраться смельчаки, и никому и в голову не приходило закрывать двери. Что ж, тем лучше.

Войдя, оказался в небольшом коридоре, миновав который попал в прямоугольный, довольно-таки просторный зал с мраморным столом посередине, но не с ровной поверхностью, а вогнутой и желобком, ведшим в канавку, окаймляющую стол по периметру на полу. Над столом была установлена осветительная лампа, как в операционной. Когда понял предназначение этого сооружения, то невольно содрогнулся: стол анатомический… На мое счастье, на столе не лежал исследуемый материал. Казалось, что трупный запах здесь источали сами стены. Я быстро выскользнул в коридор. Было пустынно, рабочий день уже закончился, и все работники морга покинули здание, в нем оставались лишь медсестра, охранник, возможно, санитар и тот самый врач-патологоанатом, на которого мне показала Аверьянова.

В коридоре, в котором я оказался, находился ряд дверей, по обе стороны. Недолго думая, я стал дергать за ручки… Вскоре наткнулся на дверь с табличкой: «Киселев Алексей Владимирович». Толкнув дверь, обнаружил за нею нужного мне человека.

В крохотной комнате, в которой едва уместились стол, обычный книжный шкаф и шкаф медицинский, стеклянный, за столом сидел тот самый мужчина, что прошел мимо нас с Аверьяновой в холле и исчез в коридоре. Перед ним на столе стояли монитор, клавиатура и мышка, а рядом — стакан, на четверть наполненный темноватой жидкостью и, судя по аромату, перебивавшему стойкий трупный запах, врач-патологоанатом пил дорогой коньяк. Осуждать мужчину за то, что он пил на рабочем месте, я не мог, как иначе здесь работать…

— Здравствуйте! — сказал я, добродушно щерясь, и мимоходом еще раз глянул на табличку на двери с фамилией, именем и отчеством врача. — Алексей Владимирович. Разрешите?

И, не дожидаясь позволения войти, ступил в кабинет. При моем появлении мужчина дернулся было к стакану, чтобы спрятать его, но было уже поздно, и мужчина сделал вид, будто потянулся к клавиатуре, чтобы поправить ее.

— Кто вы и что вам здесь нужно? — произнес он удивленно и настороженно, соображая, что за личность притащилась к нему в кабинет в тот самый момент, когда он решил приложиться к коньячку.

Раз не возражает против имени и отчества, которыми я назвал врача, значит, мужчина и есть тот самый Киселев, чьи данные и указаны на табличке на двери.

— У меня только один вопрос к вам, Алексей Владимирович! — сказал я вкрадчиво. — Месяц назад, двадцать пятого числа, вы проводили вскрытие Арсения Аверьянова и дали заключение, что он умер от сердечной недостаточности. Скажите, ваше заключение соответствует действительности или Аверьянов умер насильственной смертью?

— Кто вы и что вам здесь нужно? — снова повторил Киселев, и его подвижные губы несколько раз дернулись, а красивые блестящие глаза (блестящие от хорошей дозы коньяка) стали зло буравить меня.

Я несколько раз невинно хлопнул глазами, не такими, правда, красивыми, как у Киселева, а обычными, серого цвета.

— Игорь Степанович, я частный сыщик! — проговорил я радостно, как Санта-Клаус, пришедший поздравить ребенка с Рождеством. — А то, что мне нужно, я вам уже сказал: своей ли смертью умер Аверьянов или его убили?

Патологоанатом, по-видимому, вначале опешивший от внезапного вторжения чудаковатого посетителя, пришел в себя. Он побагровел и рявкнул:

— Во-первых, я не помню никакого Аверьянова, а во-вторых, выйдите отсюда вон!

Я вздохнул:

— Ладно, попробуем поговорить по-другому! — с этими словами я прикрыл за спиной дверь, повернул на замке защелку и угрожающе двинулся к патологоанатому.

— Эй, эй! Вы что себе позволяете? — вытаращив глаза, воскликнул мужчина и подался назад вместе со стулом, ножки которого, проехав по кафельному полу, отчаянно скрипнули.

Я перестал разыгрывать простодушного Санта-Клауса, принесшего подарок, наоборот, постарался придать себе зверский вид монстра, пришедшего отобрать самое ценное — жизнь.

— Вопрос задал, жду ответа.

Не зря я постарался придать себе грозный вид, потому что своего добился — мужик порядком струхнул.

— Вы понимаете, что нарушаете закон? — спросил патологоанатом, и его подвижные губы на сей раз затряслись. — Вас за это судить могут!

Я сделал к Киселеву еще полшага и навис над ним.

— Судить будут тебя за то, что дал в полицию фальшивое заключение!

Я, конечно, блефовал, и если Аверьянов умер своей смертью, то меня могут привлечь к ответственности, но…

Мужик, видать, был интеллигентом, к мужским играм в виде кулачного боя, бокса или борьбы непривычным, а потому, уже не на шутку перепугавшись, пошел на попятную.

— Ну, хорошо, помню, помню я тот случай, — пробормотал он, стараясь сохранить остатки достоинства. — Все в порядке там было. Умер этот ваш Аверьянов от сердечной недостаточности, сердце у него остановилось. Обширный инфаркт…

Что ж, раз начал совершать глупые поступки, значит, нужно совершать их и дальше, добиваясь своего. Главное, следов побоев на теле патологоанатома не оставлять, чтобы потом меня не привлекли за них к уголовной ответственности за нападение на должностное лицо при исполнении служебных обязанностей. А коль не будет синяков и ссадин, пусть «трупный доктор» докажет, что я применял к нему физическую силу — свидетелей-то нет.

— А если хорошенько подумать?! — предложил я со зловещей улыбкой, потом схватил выставленную вперед для защиты руку Киселева за запястье, быстро и ловко заломил ее ему за голову. Затем стал одной рукой тянуть его руку за запястье к себе, а другой давить на голову патологоанатома в другую сторону, применяя довольно-таки болезненный болевой прием.

— А-а, — попробовал было заорать Киселев, но я сильно и точно пробил под дых врача, и тот замолчал, беззвучно открывая рот и хватая им воздух, пытаясь восстановить сбитое дыхание. Я чуть ослабил давление на руку и голову, Киселев сумел сделать вдох и на выдохе с трудом выдавил: — Вы с ума сошли! Отпустите меня немедленно.

— Вопрос, — проговорил я терпеливо и вновь усилил давление на голову и руку патологоанатома: — Отчего умер Аверьянов?

— Я же сказал! — прохрипел хозяин кабинета. — От обширного инфаркта миокарда!

— А вот и нет! — произнес я тоном, не сулящим ничего хорошего патологоанатому. — Его убили, и я хочу знать правду. И если ты мне сейчас не ответишь, то я сломаю твою руку, и тогда ты не сможешь долгое время заниматься своей любимой работой и потеряешь квалификацию. Ну, я тебя слушаю.

— Хорошо, — наконец сдался Киселев с выступившими на глазах слезами. — Отпусти!

— Да не беспокойся, я не устал, могу еще подержать! — пошутил я, однако давление на оказавшиеся в моих руках части тела патологоанатома ослабил, давая ему возможность перевести дыхание и более-менее связно начать говорить.

— Его отравили… ядом… — в общем-то довольно членораздельно проговорил Киселев. — Сделали инъекцию в шею. Я обнаружил у него прокол от иголки шприца.

Вот это да!!! От изумления я чуть не ослабил хватку и не выпустил патологоанатома из рук, но вовремя спохватился и снова с силой надавил на его голову и потянул на себя руку.

— А зачем ты дал ложное заключение экспертизы? — спросил я сурово.

Вскрикнув, Киселев произнес так, будто на его грудь давила могильная плита:

— Я не могу этого сказать!

— Не только руку сломать, могу еще и шею свернуть, — пообещал я. — Так что делай выбор: оказаться со сломанной рукой и шеей или выдать тайну.

Очевидно, боль, испытываемая Киселевым, была такой сильной, что он плюнул на тайну и, как раненый зверь, проревел:

— Мне приказал заведующий моргом, а зачем это ему надо было, я понятия не имею!.. Да отпусти же меня наконец! — взмолился Киселев.

В общем-то все, что мне нужно было узнать, я узнал, мучить дальше патологоанатома не имело смысла, и я выпустил из своих рук голову и запястье «трупного доктора».

— Ладно, спасибо за интервью, — произнес я, как ни в чем не бывало. — Давайте договоримся так, Алексей Владимирович! — вновь переходя на официальный тон, сказал я, шагнул к раковине и стал, как заправский доктор после проведенной операции, мыть руки. — Я у вас ничего не спрашивал о трупе Аверьянова, вы ничего не рассказывали. И мне и вам это выгодно. Если же заявите в полицию, то я молчать не буду — скажу, что вы дали ложное заключение экспертизы.

— Дурак! — неизвестно чему ухмыльнулся Киселев и стал растирать шею, плечо и руку.

Я не стал спорить с патологоанатомом.

— Может быть, — проговорил невозмутимо, закрыл кран и вытер руки о висящее на крючке вафельное казенное полотенце. — Но все же нам обоим лучше помалкивать. До свидания!

Я шагнул к двери в тот момент, когда Киселев схватил со стола стакан и махнул примерно граммов сто коньяку.

— За то, чтобы люди умирали своею смертью и патологоанатомам не приходилось бы подтасовывать факты! — провозгласил я тост, затем, повернув защелку, открыл дверь и переступил порог кабинета. Никем не замеченный покинул здание морга.

Вернувшись в автомобиль, рассказал Аверьяновой о своей встрече с Киселевым, передал содержание беседы, опустив подробности, с помощью которых мне удалось узнать у патологоанатома интересующие меня сведения.

Дамочка ужасно расстроилась, узнав, что ее супруг умер все же от отравления, но в своей решимости найти убийцу была непреклонна. Что ж, попробуем ей в этом помочь, тем более мне самому стало интересно узнать, за что же все-таки убили фотографа.

Все, на сегодня расследование закончено. Я отвез Аверьянову домой, а сам отправился восвояси — в свою двухкомнатную холостяцкую квартиру.

На следующий день, после окончания тренировки, в три часа я отправился в Дом культуры «Прогресс». В этот час здесь было оживленно. Подъезжали и парковались автомобили, по ступенькам крыльца поднимались люди. Однако я, несмотря ни на что, припарковал автомобиль на том же самом месте, что и вчера, и, обойдя здание, вновь поднялся к входу. И тут мне стало понятно, чем вызвано сегодня паломничество: объявление гласило, что сегодня в 16.00 состоится встреча кандидата в мэры префекта Черникова Сергея Александровича с избирателями. На часах было 15.45. Да, не вовремя я приехал: разговаривать при таком наплыве людей с охранником, ради встречи с которым я и прибыл в ДК, невозможно. Придется подождать, пока народ схлынет. От нечего делать прошелся вдоль крыльца и остановился у рекламной листовки Черникова. На большом листе был напечатан портрет кандидата и тезисы его избирательной программы. В ней кандидат в мэры Черников обещал трансформировать сложившуюся бюрократическую машину, повернуть ее лицом к людям, чтобы она начала обслуживать горожан, а не саму себя. Главную цель кандидат в мэры видел… я пробежал глазами текст, «…в том числе переизбрать городскую думу, участвовать в решении вопросов ЖКХ и формировании тарифов. На районном уровне ликвидировать двоевластие, упразднить управы и передать полномочия муниципалитетам… Борьба с коррупцией… с нелегальной миграцией… Приоритетами нового генплана должны стать социальное жилье, ограничение плотности и высотности застройки, ограничение коммерческого жилья, развитие открытых пространств, сохранение зеленых зон и исторического центра…»

Ну, что можно сказать? Хорошие цели и задачи ставит перед собой кандидат в мэры, только выполнит ли их Черников, если станет нашим градоначальником? Время, как говорится, покажет. Рассмотреть портрет кандидата в мэры я не успел…

Черный, блестящий лаком «Мерседес» представительского класса, уж не знаю, каким образом миновав столбики, преграждающие въезд на площадку перед Домом культуры, все же въехал сюда и остановился у крыльца. Из автомобиля вышел тот самый мужчина, изображенный на листовке за моей спиной. Ему было лет шестьдесят — среднего роста, седовласый, с острым взглядом, крючковатым носом, жесткими складками у рта и заостренным подбородком, он производил впечатление волевого и решительного человека. Возможно, такой мэр и нужен нашему городу. Одет безукоризненно, демократично, без официоза — в светлые туфли, светлые брюки, белую рубашку с коротким рукавом, без галстука. В сопровождении молодого человека и еще пары мужчин из свиты, шедших сзади, он стал подниматься по ступенькам крыльца к входу в здание. Когда поравнялся со мной, из стеклянных дверей вышел директор Дома культуры «Прогресс» Лоскутов Георгий Семенович, с которым я познакомился вчера во время посещения ДК. Большой, похожий на добродушного плюшевого медведя, Лоскутов, очевидно, ожидал высокого гостя в фойе… Он широко улыбался, выражая всем своим видом радушие, но гостя встречал почтительно, соблюдая дистанцию, это выражалось в том, что не лез с рукопожатиями, а остановился и стал дожидаться, когда кандидат в мэры сам протянет ему руку.

— Добрый день, Георгий Семенович!

— День добрый, Сергей Александрович! — поприветствовали друг друга мужчины и обменялись рукопожатиями.

Лоскутов пожал руки и свите высокого гостя, а затем предложил:

— Проходите, пожалуйста, Сергей Александрович, для вашей встречи с избирателями все уже готово.

— Спасибо, — солидным баском поблагодарил префект и, слегка похлопав директора Дома культуры по плечу, подтолкнул его вперед к двери, показывая таким образом, что все-таки он здесь хозяин и должен входить в двери первым.

Вся процессия втянулась в фойе и направилась влево к коридору, ведущему в служебные помещения. Очевидно, уже оттуда кандидат в мэры должен будет выйти для своего выступления и общения с избирателями на сцену.

Я потоптался еще немного у входа, дожидаясь, когда в двери втянутся опоздавшие избиратели, и вошел следом, однако двинулся не как они, в зал, а остановился у ресепшен. Сегодня, как и говорила Аверьянова, дежурил другой охранник — маленький, белобрысый, остроносый, нагловатого вида. Я подошел к стоявшему за стойкой мужчине.

— День добрый!

— Здравствуйте! — ответил он с безучастным выражением лица, с каким, видимо, привык встречать и провожать незнакомых людей, вереницей проходящих мимо него за рабочий день.

— Если вы на встречу с кандидатом в мэры Черниковым Сергеем Александровичем, то вам в зал, проходите, пожалуйста.

Я положил руки на стойку и тоном своего в доску парня сказал:

— Да нет, Костя, я к тебе. Меня Игорем зовут. Екатерина Аверьянова попросила меня выяснить кое-что насчет смерти ее мужа. Она разве не говорила, что я хочу побеседовать с тобой?

По лицу Константина промелькнуло испуганное выражение, и это не укрылось от моего взгляда. Однако он быстро взял себя в руки и безразличным тоном ответил:

— Говорила, но чем вам помочь? Мы с Катей вместе обнаружили труп, и сказать что-то новое я не могу.

— И все-таки, — мягко и в то же время требовательно произнес я, — если не трудно, расскажи, что же произошло в тот день, когда умер Арсений Аверьянов.

Видимо, разговор о покойном был неприятен охраннику, однако он хоть и неохотно, но начал говорить:

— Катя позвонила мне вечером, сказала, что беспокоится из-за долгого отсутствия мужа. Я сходил к фотостудии, дверь была закрыта, и я сказал Кате, что Арсений ушел, но когда именно, не видел, скорее всего в тот момент, когда я отлучался на пару минут в туалет мыть руки. Через некоторое время фотографичка сама приехала. Вместе с нею пошел в фотостудию, там, на полу, мы нашли мертвого Арсения и вызвали полицию. Вот, пожалуй, и все, что могу вам сообщить… А что, собственно говоря, происходит? — хоть и слабо, но все-таки Константин проявил любопытство. — Почему вы интересуетесь смертью фотографа? Разве он умер не от сердечной недостаточности?

Я решил не говорить охраннику правды о том, что Арсения отравили, чтобы не вызывать вокруг его смерти раньше времени ажиотаж, который может негативно отразиться на дальнейшем ходе моего частного расследования.

— От сердечной недостаточности он умер, Костя, от нее, — заверил я, всем своим видом выражая несостоятельность возникших у охранника подозрений относительно насильственной смерти Арсения. — Но женщины, сам понимаешь, им свойственна излишняя подозрительность, вот Екатерина и хочет знать, не было ли криминала, потому я и расследую это дело для успокоения ее души и души ее покойного супруга.

— Да-да, — с растерянным видом сказал охранник, теряя к разговору интерес. — Я понимаю…

Однако у меня имелось к Константину еще несколько вопросов.

— Скажи, Костя, — я сменил дружеский тон на задушевный. — В последнее время ничего подозрительного за Арсением не замечали?

Глаза охранника забегали.

— Нет, все как обычно.

— А в день смерти Арсения кто к нему приходил? — В этот момент из-за угла, за которым находились двери в фотостудию, вышел Дима, тот самый, что занял в фотосалоне место Арсения. Парень выглядел в свойственной ему манере: одет в черные джинсы в обтяжку, в полосатую, сильно приталенную рубашку; обут в кроссовки; чубчик напомажен гелем, торчит как приклеенный, в носу, губе и ухе болтаются по серьге. Он окинул меня подозрительным взглядом и не поздоровался, возможно, не узнал, а возможно, сделал вид, что не узнал. Дима пересек фойе и скрылся за углом, за которым располагался офис фотосалона.

— Кто приходил к Арсению? — пожал плечами охранник, провожая парня взглядом. — Как обычно — клиенты.

— Хорошо, — я был сегодня на удивление покладистым. — Поставим вопрос по-другому: кто последним из клиентов был у Арсения в студии в тот день?

— Понятия не имею, — буркнул Константин. — Я не вел учет клиентов фотографа.

И бегающий взгляд, и желание поскорее избавиться от меня, и волнение, и испуг — все говорило о том, что охранник что-то знает и очень хочет скрыть от меня. Интересно, что? Попробуем выяснить необходимые мне сведения действенным и проверенным методом. Нет, конечно, не с помощью кулаков, здесь слишком людное место, чтобы руки распускать, живо загребут. Есть иной, более гуманный и приятный способ. Я покопался в своей сумке и извлек из нее несколько тысяч, отсчитал три купюры и положил на стол.

— А так, может быть, вспомнишь, кто приходил к Арсению в день его смерти?

Охранник посмотрел на деньги с любопытством, но со стойки их не взял. Я присовокупил к лежащим купюрам еще одну тысячу, в глазах охранника вспыхнул алчный огонек, однако он по-прежнему к деньгам не притронулся. Ладно, была не была, деньги все равно не мои — я эту сумму включу в стоимость расходов Аверьяновой, и положил на стойку пятую тысячу. Однако же аппетиты у охранника! Этот наглец по-прежнему не забирал деньги и нахально смотрел на меня, ожидая прибавки. Шиш тебе! Я, ни слова не говоря, забрал одну тысячу с ресепшена, взгляд охранника потускнел, но он все еще, проявляя стойкость, не прикасался к деньгам. Я взял еще одну купюру, Константин сглотнул, и, когда моя рука в третий раз потянулась к стойке, он не выдержал.

— Хорошо, пять тысяч! — сказал он хрипло.

— Договорились! — усмехнулся я, поздравил себя в душе с удачно проведенным торгом и вновь вернул на стойку две купюры.

Охранник тут же смахнул их и, неизвестно кого опасаясь — в холле было пустынно, — вполголоса, неторопливо, заговорил:

— В общем, у Арсения подруга имелась, Вика Леоневская. Она иной раз приходила к Арсению, когда Кати в фотосалоне не было, и они вдвоем запирались в фотостудии. В тот день она тоже забегала. Едва Катя ушла домой, как эта девица притащилась и сразу же заперлась с Арсением в студии. Когда она ушла, я не видел, разносил по просьбе директора воду в бутылях и расставлял по кулерам. Это одна из моих дополнительных обязанностей, за которую приплачивают к зарплате.

Чем больше говорил охранник, тем больше я испытывал уверенность в том, что напал на верный след.

— Догадывалась ли об измене мужа Катя? — быстро спросил я.

— Нет, конечно, — хмыкнул охранник и оглянулся, очевидно, опасаясь, что из-за угла может появиться Аверьянова. — Она ни о чем не догадывалась, и Арсений меня просил не говорить его жене о частых посещениях Вики во время отсутствия Кати.

Интересные подробности открываются из жизни покойного супруга Аверьяновой.

— Полицейским о посещении Вики ты сказал? — спросил я, пытливо взглянув на собеседника.

Тот, не выдержав моего взгляда, отвел глаза и резонно ответил:

— А зачем? Полицейские этим вопросом не интересовались, это во-первых, во-вторых, вскоре было объявлено официальное заключение о том, что Арсений умер от сердечной недостаточности. Так зачем же подставлять Вику, ее бы потом затаскали. А в-третьих, мне не хотелось, чтобы все узнали о шашнях Арсения с Викой, и особенно его жена Катя.

— Логично, — вынужден был признать я правильность поступка охранника, но не его правомерность, относительно закона. — А как найти эту Вику Леоневскую, подсказать можешь?

В холл с улицы заскочил припозднившийся, запыхавшийся избиратель. Охранник дождался, когда он пройдет мимо нас, и ответил:

— Я не знаю, где живет Вика, но она близкая подруга Аверьяновой. Это еще одна причина, по которой я не хотел говорить о связи подруги Кати с ее мужем. Только вы в разговоре с фотографичкой не ссылайтесь на меня. И лучше, если бы вы вообще забыли о нашей беседе, потому что официально я нигде и ничего подтверждать не буду.

«Без денег, значит, не хотел расстраивать Катю, — подумал я. — А за деньги тайну ее супруга выдавать можно». Но вслух этого не сказал, а пообещал:

— Хорошо, Костя, не скажу. И если можно, последний вопрос: видеонаблюдение у вас работает?

— Да какое там видеонаблюдение, — пренебрежительно ответил охранник, поняв, к чему я завел этот разговор. — Так, название одно. Камеры плохие, запись мутная, да и вход в фотостудию не просматривается. — Не зря охранник поглядывал назад, опасаясь, что внезапно может появиться Аверьянова. Так и случилось — молодая женщина, одетая в черную мини-юбку и бежевую блузку, неожиданно выпорхнула из-за угла и быстро приблизилась к ресепшену. К счастью, разговор с охранником мы уже закончили.

— Здравствуйте, Игорь Степанович! — защебетала она, морща свой несколько утолщенный в переносице нос. — Что же вы пришли к нам в «Прогресс», а ко мне не заглянули?

По всей вероятности, о моем приходе Аверьяновой сказал Дима, и она, не дождавшись меня в офисе, вышла в холл.

— Здравствуйте, Екатерина! — я сделал легкий поклон. — Вот не дошел еще до вас, остановился с Константином поболтать.

— Ну, все, разговор окончили? — молодая женщина поочередно посмотрела то на меня, то на охранника.

— Да, поговорили, — признался я.

— Ну, тогда пойдемте ко мне, Игорь Степанович! — радушно улыбаясь, предложила Екатерина и сделала приглашающий жест, очень похожий на тот, каким в стародавние времена встречали дорогих гостей — кланяясь и проводя рукою впереди себя.

— Зовите меня Игорем, — предложил я, махнув на прощание рукой охраннику, и, повинуясь жесту Аверьяновой, двинулся в сторону фотостудии.

— Тогда и вы зовите меня просто Катей, — в свою очередь предложила молодая женщина, пристраиваясь рядом со мной.

Мы завернули за угол, и Екатерина толкнула дверь офиса. Я пропустил ее первой и вошел следом. Сидевший в ленивой позе в кресле за журнальным столиком Дима при нашем появлении отставил в сторону чашку с кофе, который пил, и встал. Очевидно, Аверьянова подала своему новому компаньону знак «выйти», не замеченный мною, потому что он, пробормотав «Здравствуйте», бочком протиснулся мимо нас и выскользнул в двери.

— Проходите, Игорь, садитесь, — предложила хозяйка фотосалона.

Я сел за журнальный столик в одно из кресел, Катя устроилась в соседнем кресле, закинув одну стройную ножку на другую, не менее стройную, но тут же вскочила:

— Чай? Кофе? — предложила она тоном официантки, обслуживающей состоятельного клиента.

— Нет-нет, спасибо, — ответил я категорично. — Надо дела делать, а не кофе пить.

— Ну, хорошо, — Аверьянова вновь плюхнулась в кресло и закинула ногу на ногу. — Узнали что-нибудь интересное? — поинтересовалась она, глядя преданными глазами.

Я снисходительно улыбнулся:

— Не так все просто, Катя. Розыск — дело кропотливое, тем более это не основная моя работа. Я только недавно закончил занятия в спортивной школе и вот сразу приехал к вам.

— А охранник что говорит? — Аверьянова поерзала, устраиваясь удобнее в кресле, очевидно, рассчитывая услышать интересную историю, но я был вынужден ее огорчить.

— То же самое, что и вы: открыл дверь в фотостудию и увидел мертвого Арсения.

— Понятно, — разочарованно протянула Аверьянова. — Могу чем-нибудь помочь?

Ну, вот, я не знал, как приступить к интересующей меня теме, а Катя сама предлагает помощь.

— Меня интересуют ваши подруги, — сказал я, одной рукой облокачиваясь на подлокотник кресла, а другой потирая плечо — потянул я его сегодня во время тренировки, и оно побаливало.

Не думал, что столь простая фраза может вызвать у собеседницы столь бурную реакцию. Ее брови подскочили, глаза расширились…

— Подруги?! — переспросила молодая женщина так, будто я спросил о чем-то неприличном.

— Да, подруги, — подтвердил я тоном, каким передразнивают идиотов, но тут же одернул себя: ну, что поделаешь, если у дамочки такая манера общаться и все эмоции у нее написаны на лице, как у малого ребенка, еще не научившегося их скрывать.

— Но позвольте, Игорь, какое отношение мои подруги имеют к смерти моего супруга?

Самое прямое, во всяком случае, одна из них, — хотел было я сказать, но сдержался — не станешь же вот так с ходу, не разобравшись в деталях, выдавать тайну покойного Арсения. Может быть, Вика еще ни в чем не виновата, так что пусть Аверьянова находится пока в неведении относительно шашней своего супруга. Зачем очернять память мужа?

— Катя, давайте я буду решать, что имеет отношение к делу, а что нет, — сказал я мягко, но настойчиво. — А то если буду по каждому вопросу отчитываться перед вами, никогда не закончу расследование, касающееся смерти вашего супруга.

Красивое личико Аверьяновой вдруг залила краска.

— Да-да, конечно, вы правы, извините, — пробормотала молодая женщина. — Вас интересует какая-то моя конкретная подруга или все?

— Самые близкие, — сказал я, надеясь, что Виктория Леоневская входит в число близких подруг Аверьяновой и я сумею узнать о ней кое-какие сведения.

— Ну, хорошо, — Екатерина сплела пальцы рук и охватила ими приятной округлости коленку. — У меня есть три близкие подруги: Люба Чайкина, Марина Лисицкая и Вика Леоневская.

— Хорошо! — воскликнул я, стараясь несильно выражать радость по поводу того, что не ошибся в своих прогнозах и моя собеседница назвала среди лучших подруг Вику. — Назовите, пожалуйста, их род занятий, телефоны, где они живут и место работы.

Аверьянова склонила голову набок, изумленно посмотрела на меня, мол, для чего это нужно, однако по поводу моего вопроса ничего не сказала и безропотно дала краткую характеристику своих подруг, место их работы, телефоны и адреса. Любовь Чайкина работала продавщицей в магазине, жила на другом конце города, Марина Лисицкая работала бухгалтером, жила и работала ближе к центру города, а вот Виктория Леоневская жила неподалеку от дома, трудилась парикмахером в салоне красоты «Эммануэль», расположенном поблизости, на улице Вишневой. Я добросовестно записал все данные в блокнот и поднялся.

— Все, Катя, спасибо за информацию, я пойду по делам, — хотел было откланяться я, но Аверьянова, зачем-то потрогав на затылке пучок волос, озадаченно проговорила:

— Послушайте, Игорь, а как же вы работаете без гонорара?

Действительно, что-то я маху дал. Тоже невольно пощупал затылок.

— Ах да, я совсем забыл о деньгах. Дайте мне для начала тысяч десять, а дальше посмотрим, какова окажется общая сумма гонорара. Обещаю вам, что она будет невысокой, тысячи по три в день за расследование, ну и плюс необходимые в ходе сыска расходы, которые придется оплачивать вам.

— Ну, хорошо, — без каких-либо возражений произнесла Екатерина, поднялась и быстро подошла к своему рабочему столу. Она достала из ящика тонкую пачку денег, отсчитала несколько купюр и отдала мне. Затем взяла из стопки визитных карточек, лежащих на столе, один бумажный прямоугольник и протянула. — Вот мой мобильный телефон, Игорь, если понадобится, звоните.

— Разумеется, — проговорил я, продиктовал Аверьяновой свой номер мобильника и, наконец-то откланявшись, вышел из дверей офиса фотосалона.

Покинув Дом культуры, я сел в свой автомобиль и позвонил в салон красоты «Эммануэль». Трубку взяла администратор. К счастью, Вика работала, и стригла она как мужчин, так и женщин. «К счастью, работала», потому что если бы Леоневская находилась дома, то в своей квартире она вряд ли бы приняла незнакомого мужчину. А на рабочем месте я смогу с ней поговорить на интересующую тему. Администратор записала меня к Вике на шесть часов, я поблагодарил женщину и отключил телефонную связь. До приема у парикмахера оставалось еще сорок минут — их, если повезет с пробками, вполне хватит, чтобы успеть вовремя.

С пробками мне повезло, не попал ни в одну и уже двадцать минут спустя ехал по улице Вишневой, зеленой, тенистой, прохладной. Я вынырнул из плотного потока машин, свернул на боковую улочку в глубь квартала и на пригорке, на крохотной стоянке, втиснул свою машину в узкое пространство между двумя автомобилями. Приоткрыв дверцу, с трудом, но все же сумел протиснуться в образовавшееся пространство наружу. Захлопнув дверцу, обошел несколько «благоухающих» мусорных контейнеров и приблизился к дому, где располагался салон красоты «Эммануэль».

Заведение, в котором работала подруга Аверьяновой, лепилось к торцу девятиэтажки и относилось к разряду элитных, это было сразу видно по оформлению — витрины в красно-белом цвете, с потолка свисают какие-то большущие, опять-таки красно-белые, серпантины, несколько голов манекенов с различными прическами, красно-белые гладиолусы. И в холле салона, куда я вошел, тоже было гламурненько — красные диваны, белые стены, красные рамки зеркал и портретов манекенщиц и манекенщиков, демонстрирующих различные прически; двухуровневый и двухцветный потолок — наружный уровень белый, внутренний, само собой, красный, освещенный мягкой подсветкой; стеклянные журнальные столики; телевизор на стене.

В холле находилось несколько дам, кто-то просматривал глянцевые журналы, кто-то, ожидая очереди, пялился в планшетник, в телевизор, а кто-то просто так сидел с задумчивым видом. Одни дожидались очереди к мастеру на первичный прием, а кто-то уже у него побывал и теперь с целлофановой шапочкой на голове сидел в холле, очевидно дожидаясь, когда волосы обесцветятся либо, наоборот, окрасятся в определенный цвет. Почувствовал я себя в обществе шикарных дамочек не очень уютно…

Зря, наверное, сюда притащился, и, тем не менее, придется побыть в шкуре модника ради встречи с Викой Леоневской. Я вздохнул и, найдя свободное местечко, уселся с видом скромника. К моей радости, томиться пришлось недолго. Несколько минут спустя из-за полупрозрачной, составленной из красно-белых ниток ширмы, прикрывающей вход во внутренние помещения салона красоты, вышла полноватая, уже немолодая женщина в юбке и рубашке и пригласила меня следовать за нею. Я тотчас поднялся и с радостью быстро двинулся за женщиной, желая поскорее избавиться от общества шикарных дамочек, в котором выглядел белой вороной.

Мы прошли за ширму и очутились в просторном зале, разделенном на кабинки перегородками. И здесь преобладал красный цвет. Стол же парикмахера был белым, так же как и стены. На самом деле Эммануэль занималась сексом в такой вот красно-белой обстановке или это фантазии дизайнеров?

Женщина подвела меня к крайней кабинке, усадила в кресло и ушла. Я с облегчением вздохнул. Значит, эта женщина — не Вика Леоневская, потому что если бы ею была она, то я очень бы удивился вкусу покойного Арсения Аверьянова. Но вот из боковой подсобной комнатки вышла и направилась ко мне настоящая красотка… Давненько мне не доводилось видеть таких аппетитных форм, хотя, честно говоря, не поклонник шибко выдающихся женских прелестей. Нет, у Вики эти части тела были не особо большими, в меру выпуклыми, и вся она была такая томная, длинноногая и будто дышащая сексом, что запросто могла сыграть в фильме «Эммануэль» главную роль. На ней был кружевной белый передничек, надетый на ультракороткую юбку и белую блузку — фирменную одежду служащих данного салона красоты — что добавляло ей сексапильности. Лицо у молодой женщины было под стать ее фигуре — милое, невинное, с чувственными, накачанными ботексом губами, большими удивленными глазами, вздернутым носиком. Добавляла шарма и прическа — темные волосы, постриженные под нечто среднее между «каре» и «сессон». Молодая женщина подошла и обволакивающим, приятным голосом проговорила:

— Здравствуйте! Как вас постричь?

— Вы Виктория Леоневская? — спросил я, как бы уточняя, что именно к ней записывался на прием.

— Да-да, конечно, это я, — голосом волшебницы, способной исполнить любое ваше желание, ответила молодая женщина, хлопнув при этом длинными, сильно накрашенными ресницами. — Так как вас постричь?

Глянул на себя в зеркало: и впрямь, постричься мне не помешает. И как это раньше не обращал на свой внешний вид внимания?

— На ваше усмотрение, — предложил я, не сводя в зеркале взгляда с ложбинки между грудей Виктории, где покоился золотой крестик, но, разумеется, не он привлекал мое внимание, а ее открытая почти до самых сосков грудь.

— Хорошо, — ответила Вика и сделала губами такое движение, словно чмокала кого-то в щеку. — Вы будете довольны.

— Надеюсь, — ответил я с сомнением, не очень-то доверяя мастерам в дорогих салонах красоты — оболванят или общиплют, как попугая, потом в спортшколу стыдно будет заявиться, засмеют.

— Только вынуждена предупредить сразу, — чувственно улыбаясь, сказала Леоневская, — мои услуги как мастера стрижки стоят очень дорого.

У меня вертелся на языке вопрос: а сколько стоят услуги «немастера стрижки»? — но я его не задал, спросил:

— Сколько?

Мастер назвала такую сумму, что в любое другое время я наверняка сказал бы «Спасибо», поднялся из кресла и ушел, но мой поход в салон красоты я включу в счет Аверьяновой, потому за свой карман можно не переживать, сказал:

— Согласен.

А вообще-то, интересно получается: Аверьянова платит любовнице своего мужа за то, чтобы она постригла сыщика, желающего кое-что узнать у этой самой любовницы. Ну, да оставим философию в покое, тем более что мастер приступила к своим обязанностям. Вика накинула на меня красный (чтобы пусто было этому цвету) пеньюар, развернула кресло и, удобно устроив мою шею на краю специальной раковины для мытья головы, включила воду и из лейки на гибком шланге стала смачивать мои волосы.

— Откуда вы узнали о нашем салоне и обо мне как о мастере? — поинтересовалась Леоневская и капнула на мои волосы шампунем. — Из Интернета или вам знакомые подсказали?

«Очень хороший вопрос, — подумал я с удовольствием, — прямо в тему!»

— Знакомая одна, — ответил я томно, испытывая негу от прикосновений ласковых пальчиков Вики, которые, намылив мою голову, нежно перебирали волосы. Сто лет не испытывал такого блаженства, наверное, с тех самых пор, когда мне, маленькому, мама мыла в ванной голову».

— Кто? — проговорила Вика, и ее жаркая грудь коснулась меня.

Господи, хорошо-то как! И на эротический массаж ходить не надо. Достаточно мытья головы у Вики. Ее стрижка, ей-богу, таких денег стоит!

— Екатерина Аверьянова, — произнес я сладострастно, еле сдерживая желание охватить Вику руками и прижать к себе!

— Катя? — удивилась Виктория и толкнула меня грудью. — Откуда вы ее знаете?

— Да так, — подался и я ей навстречу, как бы отвечая на этот чувственный порыв. — Познакомились недавно.

— Да-да, — скорбно проговорила Леоневская, направив струю воды на мою голову. — Бедная женщина, недавно похоронила мужа.

Вика перекрыла воду, отжала мои волосы и набросила на голову полотенце. Затем развернула меня лицом к зеркалу и стала насухо вытирать волосы.

— А вы-то сами откуда ее знаете? — поинтересовался я дрожащим голосом, поскольку Леоневская интенсивно трясла мою голову, елозя по ней полотенцем. Наконец она бросила его на стол, взяла расческу, ножницы и стала ловко орудовать ими, сооружая на моей лохматой голове прическу.

— Мы с Катей одноклассницы, — проговорила она беспечно, еще не зная, какой подвох я ей приготовил.

— А ее покойного мужа? — на ресницы мне попали постриженные волосы и щекотали веко. Изловчившись, я дунул на глаз так, чтобы убрать их. Получилось.

— Он учился на два класса старше нас, — ответила Леоневская, щелкая ножницами над самым моим ухом.

Ладно, прелюдию закончили, переходим к основной части моей встречи с Викторией Леоневской.

— Вика, а вы случайно не знаете, кто в день смерти Арсения видел его последним в живых? — спросил я невинным тоном.

Ножницы, которыми орудовала молодая женщина, зависли в воздухе.

— Не поняла? — проговорила она ставшим вдруг глухим голосом. Но она справилась с охватившим ее вдруг волнением и вновь защелкала ножницами.

Вика не случайный свидетель, каковым я считал охранника, а, возможно, причастная к преступлению личность, потому от нее не следовало скрывать истинную причину гибели Арсения, иначе не узнаю правды, и я ляпнул:

— Стало известно, что Арсений умер не своей смертью. — Я пристально смотрел в зеркало в профиль Виктории. — Его отравили.

Не могу сказать, что молодая женщина сильно удивилась. Она просто разыграла удивление, причем не очень умело.

— Что вы говорите?! — воскликнула она тоном плохой актрисы.

— Вот я и спрашиваю, — продолжая следить в зеркале за выражением лица Леоневской, произнес я. — Кто последним видел живым Арсения Аверьянова?

Лицо Вики стало злым и напряженным, однако она знала, что я смотрю на нее в зеркале, и через силу улыбнулась.

— Откуда мне знать, — она постаралась говорить так, чтобы ее голос звучал непринужденно.

— А мне известно, что именно вы приходили в фотостудию к Арсению незадолго до его смерти, — ударил я, разумеется, фигурально выражаясь, не в бровь, а в глаз.

Вика покачнулась, будто ей действительно заехали кулаком в лицо, и пробормотала:

— Глупости какие! Не видела я его.

Молодая женщина была растеряна, не знала, что сказать, а потому, положив ножницы и расческу, взялась за фен и принялась сушить мои волосы, пытаясь таким образом, пока я из-за шума работающего фена не мог говорить, собраться с мыслями. Я терпеливо ждал, когда закончится процедура сушки волос, наконец Вика отключила фен и вставила его в специальный держатель на стене.

— И кто вам это сказал? — спросила она строго, очевидно, внутренне собравшись и решив отбиваться от моих нападок до последнего.

Я не стал выгораживать Константина, чтобы не быть голословным.

— Охранник…

— Слушайте его больше, — фыркнула Вика, не зная, что ответить. — Врет он все.

Она взялась за машинку, включив которую принялась подравнивать мою стрижку.

— А еще охранник сказал, что вы довольно часто приходили к Арсению во время отсутствия в фотосалоне Екатерины и были любовницей ее супруга, — заявил я громко, стараясь своим голосом перекрыть жужжание электрической машинки.

Наверное, мой голос был слышен во всех уголках большого зала, где находилось еще несколько человек — клиентов и мастеров, — потому что Вика с беспокойством глянула поверх ширмы и, нависнув надо мной, сказала:

— Тише, пожалуйста, не мешайте работать.

Когда она закончила стрижку и положила машинку на стол, я снова задал вопрос:

— Ну, так что, Вика, вы расскажете мне о вашей последней встрече с Арсением в фотостудии один на один?

— Вы из полиции? — наконец заговорила молодая женщина.

— Нет, я частный сыщик, которого наняла ваша подруга, — признался я.

Леоневская молча взялась за фен и с его помощью принялась сдувать с пеньюара и с моего лица и шеи волосы.

— Вот что, частный сыщик, — проговорила она минуту спустя, откладывая фен и развязывая на моей шее сзади тесемки пеньюара. — Запомните, пожалуйста, ни в каких отношениях с покойным Арсением я не была, любовницей его не являлась и в гости к нему в фотостудию не ходила.

Проговорила эти слова Вика решительно, зло, сощурив глаза, потом вдруг преобразилась и ласково, с очаровательной улыбкой, сдернув с меня пеньюар, спросила, глядя в зеркало:

— Ну как вам моя работа?

— Великолепно! — похвалил я, и не солгал: из зеркала на меня смотрел молодой, симпатичный, с модной, немного асимметричной стрижкой мужчина. Да-да, я не ошибся, почему-то именно современная стильная стрижка подчеркивала мою мужественность. И чего я раньше так не стригся?

— Кстати, ваша подруга пока еще не знает о том, что вы были с ее мужем любовниками, — пригрозил я, тоже улыбаясь молодой женщине в зеркало.

— А ничего и не было, — усмехнулась Виктория и сложила пухлые губки бантиком. — Говорить можно все что угодно — доказательств нет.

Я все еще не терял надежды разговорить молодую женщину.

— А если они будут?

— Тогда и поговорим, — пообещала Леоневская, но таким тоном, на какой обычно переходят, когда хотят избавиться от надоедливого собеседника.

Я вытащил из кармана деньги, сунул их в передничек молодой женщине, ровно столько, сколько она попросила, чаевые в этом случае были неуместны, могла счесть за взятку ради получения нужной мне информации, и вновь попытался вернуться к интересующей меня теме:

— Но, Вика, может быть, вы…

— До свидания, молодой человек! — довольно решительно и грубо оборвала меня Леоневская. — Извините, меня ждут другие клиенты. Всего доброго!

Что называется, не солоно хлебавши я развернулся и двинулся к выходу. И в этот момент Вика мне негромко сказала в спину:

— И еще в качестве дружеского совета!

Я оглянулся. Молодая женщина смотрела мне прямо в глаза, смело и чуть высокомерно.

— Советую вам не впутываться в это дело — себе дороже.

— Спасибо за совет! — я поднял вверх два пальца, отсалютовав Леоневской. — Учту!

Поклонился, потом развернулся и направился прочь из зала салона красоты «Эммануэль».

Я лежал на диване в своей двухкомнатной холостяцкой квартире на восьмом этаже девятиэтажного дома, доставшейся мне в наследство от моей покойной матушки, и пялился в телевизор, но в суть происходящего на экране не вникал. Размышления мои были безрадостными. Приходилось признавать, что мое расследование по делу «Об убийстве фотографа Арсения Аверьянова» зашло в тупик. Зря взялся за это дело. Здесь и профессионалу-то не разобраться. Видимо, придется признать свое поражение, отправиться завтра к дамочке, отказаться от ее предложения, вернуть десятку, а потраченные на оплату сведений охранника и плату за парикмахерские услуги записать в графу «убытки». Впрочем, утро вечера мудренее — завтра решу, что делать. А пока — спать. Пультом дистанционного управления отключил телевизор, погасил бра, повернулся на другой бок и…

На следующий день занятия у меня начинались в десять часов утра, поэтому позволил себе поспать до восьми. Пока брился, умывался, завтракал, мысли крутились вокруг дела об убийстве фотографа. Ладно, решил я в конце концов, поеду к дамочке, но не для того, чтобы отказаться от взятых на себя обязательств в расследовании убийства ее мужа — от них всегда успею отказаться, а для того, чтобы провернуть одно дельце, в котором Аверьянова мне поможет. Нужно использовать любой шанс, чтобы вновь выйти на след преступника. Вдохновленный новой идеей, убрал со стола посуду в посудомоечную машину, быстро оделся и вышел из дому. Времени до начала тренировки оставалось еще прилично, поэтому решил заскочить к Екатерине.

Поздоровавшись с жиличкой из соседнего подъезда, Лидией Ивановной, старой женщиной, ускорил шаг, не давая ей возможности прицепиться со своими обычными вопросами: «Не знаете ли вы, когда в этом году отключат на профилактику горячую воду или какой сегодня день недели?» Ей на пенсии делать нечего, вот она и пристает с разговорами, желая почесать язык, а мне некогда лясы точить — дела ждут. Вот я и проскочил мимо Лидии Ивановны еще до того, как она успела открыть рот, а когда в спину мне прозвучал вопрос: «Игорь Степанович, а не знаете ли вы, будет ли сегодня дождь?» — было уже поздно — я отошел на несколько метров вперед и сделал вид, будто вопроса не услышал. Да и что я ей, в конце концов, работник метеоцентра, что ли, чтобы в любое время суток выдавать сводку о погоде?

Пока открывал гараж, заводил свой старенький «БМВ», позвонил Аверьяновой, чтобы справиться, на работе ли она. Молодая женщина находилась еще дома, но, узнав, что мне нужна, заверила, что в течение двадцати минут прибудет на работу. Для чего она мне потребовалась, я ей не объяснил, обещал рассказать при встрече.

Погода была превосходной. Солнце ярко светило и уже припекало, день обещал быть хорошим. И это поднимало настроение, которое из-за вчерашней неудачи с Викторией Леоневской было отнюдь не радостным.

От дома до работы мне рукой подать, но пришлось сделать крюк, чтобы заехать к Аверьяновой. Оставив автомобиль на привычном месте, поднялся по ступенькам на крыльцо Дома культуры и вошел внутрь. Охранник Константин находился на посту и поздоровался со мной, как со старым знакомым.

— Катя только что пришла, — сообщил он, привставая и крепко пожимая мне руку. — Она просила передать, что ждет вас.

— Спасибо, — поблагодарил я и двинулся к офису фотостудии.

Аверьянова действительно меня ждала — не успел стукнуть один раз в дверь, как она распахнулась. Черт возьми, с каждым разом молодая женщина выглядела все лучше и лучше и все больше и больше мне нравилась. На ней очень короткие шорты, отчего и без того длинные ноги казались еще длиннее… Кружевная в обтяжку рубашечка без рукавов добавляла шарма. Сочные губы ярко накрашены, раскосые глаза подведены, на щечках легкий румянец, длинные роскошные волосы аккуратно уложены на затылке, и вся она такая хорошенькая, свежая, желанная…

— Проходите, Игорь, — она отступила в сторону, открывая двери.

Я переступил порог.

— Спасибо, чай, кофе не буду, — сразу отказался я от готового сорваться с уст предложения. Катя, открывшая было рот, вновь захлопнула его и как-то игриво повела глазами.

— Как хотите. А у вас, я вижу, новая прическа? — секунду спустя поинтересовалась она, оценивающе окидывая взглядом работу своей подруги.

«Знала бы ты, сколько тебе придется за эту стрижку заплатить, — подумал я с иронией, — не подшучивала бы так».

— Да, подстригся вот, — ответил я, проведя рукою по волосам, взъерошивая чубчик.

Аверьянова отступила на шаг:

— Вам очень идет эта стрижка.

Что-то затянулось обсуждение моей прически…

— Спасибо, но я не за похвалой сюда приехал, — сказал я, решив поставить в разговоре на отвлеченную тему точку. — Мне нужен компьютер вашего покойного мужа, которым он в последнее время пользовался.

— Компьютер? — озадаченно переспросила Екатерина. — Арсений работал с ноутбуком. Поверьте, там ничего интересного нет. Я его просматривала.

— А полиция? — спросил я, прикрывая за собою двери и входя глубже в помещение.

— При чем тут полиция? — удивилась молодая женщина. — Я же вам говорила: смерть признали естественной, в результате острой сердечной недостаточности, из-за этого уголовное дело не открывали, потому никто из полицейских особо ничем, связанным со смертью Арсения, не интересовался.

Я, честно говоря, обрадовался — раз никто не лазал в ноутбук Аверьянова, значит, был шанс найти в нем что-нибудь интересное.

— И все же мне хотелось бы забрать на некоторое время компьютер вашего покойного супруга.

Екатерина секунду раздумывала, потом медленно промолвила:

— Даже не знаю, чем вам помочь. С ноутбуком Арсения сейчас работает Дима. Ладно, — махнула она ладошкой, очевидно, придя к какому-то мнению. — Пойдемте в студию, там решим вопрос.

Аверьянова открыла дверь и вышла из офиса фотосалона. Я двинулся за нею следом. Мы пересекли фойе и ступили в фотостудию. Дима сидел за столом за компьютером и обрабатывал какие-то видеоматериалы в фотошопе. Кстати, на парне тоже были шорты, но, к счастью, не такие, как на Аверьяновой, — не то он последние остатки моего к нему уважения как к представителю одного с ним пола утратил бы…

Дима повернулся к нам.

— Здравствуйте, — произнес он, окидывая меня неприязненным взглядом.

И за что это он так меня невзлюбил?

— Доброе утро! — ответил я и внимательнее пригляделся к парню. Господи, а ведь прически-то у нас почти одинаковые. Уж не один ли парикмахер поработал над нашими волосами?..

Катя не дала мне додумать мою мысль до конца, проговорила, обращаясь к Диме:

— Игорю Степановичу нужен ноутбук. — Она взглянула на меня вопросительно: — На какое время?

— Ну, думаю, на весь сегодняшний рабочий день, — не стал я морочить людям голову, обещая управиться за несколько минут.

— А как же я сегодня работать буду? — уставился Дима на Аверьянову и дернул ноздрею, в которой была серьга. Жмет она ему, что ли?

— Займись чем-нибудь другим, — предложила Екатерина, разведя руками. — Дело важное, поэтому я тебя очень прошу отдать компьютер Игорю Степановичу.

— Ну, хорошо, — недовольно проговорил хлюст, с обиженным видом отвернулся и стал выходить из системы Windows. Когда экран погас, Дима захлопнул ноутбук и с неохотой протянул мне. — Пожалуйста.

— Благодарю! — сказал я, сунул ноутбук под мышку и подмигнул парню. — Хорошая прическа!

Не дожидаясь ответной реплики, развернулся и быстро вышел из фотостудии. Минуту спустя появилась и Аверьянова. Она, видимо, успокаивала проявлявшего недовольство фотографа… По правде говоря, если бы у меня в ДЮСШе забрали перед тренировкой борцовский ковер, я бы тоже возмущался. Ну, ничего, перебьется Дима.

Перекинувшись несколькими словами с Аверьяновой, я попрощался с молодой женщиной, махнул на прощание рукой охраннику и покинул «Прогресс».

Пару минут спустя уже сидел в своей машине и выезжал со стоянки ДК. Хотя и попал в небольшую пробку, на работу прибыл вовремя. Пацаны средней группы уже переодевались, и я, дав им команду приготовиться к построению, вошел в кабинет завуча. Иван Сергеевич Колесников, толстый, напоминавший фигурой большущий самовар, сидел на своем рабочем месте за столом и заполнял журнал.

— Доброе утро, начальник! — поприветствовал я завуча, ставя на приставной стол ноутбук, который прихватил с собой из машины. — Утреннее пиво нам еще не подавали?

— Все балагуришь, Гладышев? — хмыкнул Колесников, укоризненно глядя на меня своими выцветшими от возраста глазами поверх очков. — Нет, пиво не выдавали, а вот кофе, если хочешь, могу угостить.

— Да нет, спасибо, — бросил я через плечо, направляясь к двери. — Меня что-то в последнее время этим кофе пытаются споить.

Покинув кабинет завуча, зашел в тренерскую раздевалку, переоделся и вышел в спортзал. Пацаны уже стояли в одной шеренге на ковре. Подросли здорово за прошедшее лето, многих и не узнать.

— Здравствуйте, товарищи спортсмены! — рявкнул я, становясь на ковер перед строем.

— Здр-р-рас-с-с! — гаркнули в ответ мои орлы, и я начал занятия.

…После тренировки у меня было окно, и ковер занял мой напарник по спортзалу Леха Пирогов — высокий тощий спортсмен, абсолютно без мышечной массы, но при этом на удивление сильный — со своими воспитанниками. Я же, забрав в кабинете завуча ноутбук, чтобы никому не мешать и чтобы никто не мешал мне, пристроился с ним на второй половине спортзала, где находились тренажеры, в углу, за стоявшим там письменным столом. Пароля к компьютеру не было, операционная система загрузилась сразу, и сразу же открылся рабочий стол пользователя. Я влез в «Мои документы» — и ахнул. Предполагал, что у фотографов должно быть огромное количество снимков, но столько!.. Их было великое множество. Чего здесь только не было! И свадебные фотографии, и фотографии с банкетов, и фотографии школьников — в общем, чтобы их внимательно рассмотреть, не хватит и недели. Тем не менее я нашел выход из положения — стал открывать только папки, бегло просматривая их содержимое — уменьшенные до микроскопических размеров фотографии. Те, что, казалось, могут меня заинтересовать, увеличивал, но они оказывались не имеющими к делу никакого отношения, хотя, по правде говоря, что искал, и сам толком не знал. И все же я просмотрел до конца папки в «Моих документах» и с диска «С» перешел на диск «D». Там фотографий было еще больше, но я, набравшись терпения, стал и здесь просматривать содержимое папок.

Давно уже у Лехи закончилась тренировка, и он смотался на обед, давно уже Колесников ушел по своим делам, потихоньку стали приходить и переодеваться спортсмены из моей младшей группы, а я все сидел, корпел над содержимым ноутбука, пытаясь найти что-то интересное, имеющее отношение к смерти Арсения Аверьянова. И вот я добрался до последней папки, но ничего существенного так и не обнаружил. Либо Арсений ничего компрометирующего не хранил, либо хранил, да удалил… Удалил!!! Я открыл «Корзину» на «Рабочем столе», но и она была пуста. Скорее всего все файлы были удалены и из «Корзины». Разочарованный, хотел было захлопнуть ноутбук, но тут вспомнил, что удаленные файлы можно восстанавливать и для этого существует специальная программа. Однако я обычный пользователь, а не компьютерный гений, и вот так, на раз-два, удаленные файлы восстановить не могу. Но раз не смогу я, значит, смогут мои подопечные, которые уже стали собираться в спортзале.

— Мужики! — сказал я громко. — А кто у нас самый продвинутый хакер…

— А что надо-то, Игорь Степанович? — спросил кучерявый Гриша Проценко, тот самый, что похож на Гверески из «Сорока чертей и одной зеленой мухи».

— Надо удаленные файлы восстановить, — объявил я.

— А что, Игорь Степанович, — сказал Сашка Боцев — мальчишка с ангельской внешностью, — какие-то важные файлы случайно удалили?

Ну, не буду же я ребятам объяснять, что меня интересуют удаленные файлы, которые, возможно, имеют отношение к убийству фотографа. Они же потом не отстанут — расскажите да расскажите, Игорь Степанович, кто и за что грохнул мужика.

— Да, удалил, Санек, случайно, — проговорил я, с печальным видом глядя на Боцева. — А теперь вот потребовались и никак их вытащить не могу… Так кто из вас может мне помочь? — я окинул взглядом стайку мальчишек.

Вперед выступил Гверески, тьфу ты, черт, Проценко.

— А Интернет есть? — деловито поинтересовался он.

У нас в спортшколе не так давно почти все помещения оборудовали Интернетом, раньше только у большого начальства да у секретаря.

— В кабинете завуча, — ответил я.

— Тогда раз плюнуть, — беспечно махнул рукой Гриша. — Несколько минут, и все файлы будут восстановлены, Игорь Степанович, если, конечно, на них не записали другие файлы.

— Тогда дохлый номер, — авторитетно поддакнул Боцев. — Но попробовать можно.

— Хорошо, времени вам на работу — десять минут, — объявил я, поднимаясь и забирая компьютер. — Идите к Ивану Сергеевичу, а мы пока разминку начнем.

Я отвел их в кабинет Колесникова, перекинул от стационарного компьютера проводку Интернета на ноутбук и, усадив Боцева и Проценко за стол, отправился в спортзал.

Ровно десять минут спустя, когда я, построив свою команду, начал проводить разминку, в спортзал заглянул Гриша. На его веснушчатом лице было хитрое и загадочное выражение.

— Игорь Степанович! Игорь Степанович! — позвал он громким шепотом, как будто бы его мог слышать только я, а остальные присутствующие в зале мальчишки были слабослышащими.

Когда я обратил на него внимание, он махнул мне рукой, как уличный мальчишка машет своему сопернику, вызывая его на драку. — Идемте за мной!

Этот Гверески так заинтриговал меня своим поведением, что я решился оставить в спортзале пацанов одних, хотя очень редко так поступаю, на всякий случай приказал им принять упор лежа и отжиматься до тех пор, пока я не вернусь — пусть делом будут заняты, а не бесятся на ковре в мое отсутствие.

Я покинул спортзал и вошел в кабинет завуча.

Ба-а-а! Мне стало дурно. На развернутом в сторону двери экране ноутбука красовалась обнаженная Вика.

— Вот! — торжественно проговорил Проценко, театральным жестом указывая рукой на ноутбук.

— Вы эти фотографии случайно удалили и хотели восстановить? — невинно поинтересовался Саша Боцев. — Там таких фотографий еще целая куча!

Мне понадобилось еще несколько секунд, чтобы обрести дар речи.

— Да это не мой ноутбук, хлопцы! — хотя я не собирался оправдываться перед мальчишками, голос у меня звучал именно так, будто я перед ними оправдывался. — Это чужой компьютер, фотографа одного.

— А говорили ваш! — удивился Боцев.

— Да ладно вам, Игорь Степано-ови-ич! — произнес Проценко снисходительно. — В Интернете и не такие фотки есть.

Ну, что, я с ними сейчас буду вести дебаты про голых баб, что ли?

— Так, — сказал я строго, — все, спасибо, быстренько развернулись и на ковер бегом марш!

— Хорошо, тренер! — в один голос проговорили мальчишки, разом утратив некий фамильярный тон, который позволили себе в разговоре с тренером, развернулись и оба выскочили из спортзала. И я, захлопнув ноутбук, двинулся следом за ними.

Проводя тренировку, я с нетерпением ждал ее окончания, но, разумеется, не ради того, чтобы посмотреть фотографии обнаженной Вики, а очень желая покопаться в восстановленных мальчишками файлах, в надежде найти что-нибудь, проливающее свет на убийство Арсения.

Дождавшись окончания занятия, я отпустил ребят, заскочил к находившемуся уже на рабочем месте Колесникову в кабинет, взял ноутбук и забился с ним в угол спортзала за «судейский», как мы его между собой называли, стол. Хотел я смотреть или не хотел фотки Вики, тем не менее начал все же с них. Хороша чертовка, нечего сказать! Да и фотограф Арсений отщелкал ее классно, а в том, что это был именно он, я не сомневался — съемки происходили в фотостудии Дома культуры «Прогресс» — прямо-таки портфолио для начинающей порноактрисы. Леоневская в различных нарядах, позах, и с каждой фотографией вещей на ней становилось все меньше и меньше, а в конце абсолютно обнажена, бесстыже выставляла напоказ, мягко говоря, все прелести… а грубо — интимные места, вызывая у просматривающего снимки, в данном случае у меня (эх, не люблю я это слово, но иначе не скажешь), похоть. В конце фотосессии, проходившей в студии, появился и сам, как я понял, фотограф, снимавший эти кадры с помощью автоспуска. Это был приятной внешности молодой мужчина с несколько длинноватым тонким носом, презрительным взглядом темных глаз, округлым подбородком, выдающимися, высокими скулами. У него было красивое тело с хорошо развитой грудной мускулатурой, широкими плечами, узким тазом и довольно-таки ровными для представителя сильной половины человечества ногами и… не буду дальше описывать его иные мужские достоинства, которые он демонстрировал, занимаясь с Викой любовью… Я никогда не видел Арсения, но пришел к выводу, что на фотографиях был он. Если это действительно так, то не зря на него западали молодые красивые женщины.

Следующая фотосессия проходила в лесу, здесь Вика фотографировалась в экстравагантных позах, задирая юбку и обнажая грудь то в ярко-красной машине «Пежо», то сидя или лежа в траве, то стоя возле дерева. Некоторые файлы были «битыми», изображение на них сохранилось до половины, некоторые вообще не открывались. На некоторых были полоски, это говорило о том, что фотографии пострадали в результате перезаписи на них других файлов. Конечно, дураки эти Вика и Арсений. Зачем нужно фотографироваться в таком виде в нынешний век цифровых технологий, когда любая цифровая фотография может запросто попасть в Интернет, а потом миллионы раз тиражироваться? Хотя кто знает, возможно, Вика только того и ждет, чтобы фотографии попали в Интернет, а может быть, и сама их туда уже выложила. Нынче в том, чтобы показывать обнаженное тело, ничего зазорного нет, вон сколько русских звезд различной величины снялись и для «Плейбоя», и для других журналов, и просто в откровенных фотосетах, проводимых отечественными и зарубежными фотографами и видеооператорами.

Я стал просматривать файлы дальше. Пошли фотографии, снятые в каком-то частном доме, по-видимому, расположенном в том же самом лесу. Изображение на них было видно частично, заштрихованное разноцветными полосами, разобрать можно только то, что на фотографиях были изображены два человека, по всей видимости, мужчины, сидящие за столом. На одной фотографии в кадр попала чья-то рука, вернее, рукав мужской рубашки. Какой-то мужчина стоял, опирался на стул одной рукой. Возможно, эти фотографии и ценные, но дальнейшему восстановлению не подлежали и для моей сыскной работы не годились. А жаль! Тем не менее я перенес все фотографии на флешку, затем с сожалением захлопнул мало что давший мне ноутбук и подал команду строиться следующей группе спортсменов, пришедших на тренировку.

Во время тренировки зазвонил лежавший на гимнастической скамейке мой сотовый телефон. Обычно я во время занятий по понятным причинам не отвечаю на звонки, но на дисплее высветился забитый мною в мобильник номер сотового Аверьяновой. Клиент звонит, придется ответить, и я, поглядывая за отрабатывающими прием «бросок через бедро» парнями, взял мобильник и нажал на клавишу соединения.

— Игорь! Еще раз добрый день, — пропела в трубку молодая женщина своим трогательным нежным голоском.

— Да, Катя, я вас слушаю, — ответил я и крикнул Семену Виноградову: — Сеня! Се-еня! Таз глубже, глубже заводи и резче дергай на себя!

— Господи, что у вас там происходит? — испуганно пробормотала Аверьянова.

Я невольно хохотнул:

— Да нет, все в порядке! На тренировке с мальчишками приемы отрабатываем.

— Забавные у вас там занятия, — неожиданно развеселилась молодая женщина и тут же перешла на серьезный тон: — Извините, Игорь, у нас тут такое дело, клиенты пришли и срочно требуют свои фотографии, а они у вас в компьютере. Как долго он вам еще понадобится?

— Да, собственно говоря, я уже закончил работу с ноутбуком, и он мне не нужен, — признался я, расхаживая среди нескольких пар пацанов, отрабатывающих прием и иной раз жестом или наглядно показывая движением своего тела, как лучше и правильнее выполнить бросок через бедро. — Но дело в том, Катя, что я не могу приехать к вам раньше шести часов, весь день забит тренировками. Даже не знаю, что делать.

Аверьянова, по-видимому, опасалась, что компьютер еще занят, но, узнав, что он освободился, с видимым облегчением поспешно сказала:

— Ничего страшного, Игорь, я сейчас подъеду к вам с Димой и заберу его.

— Да без проблем, приезжайте, — ответил я и отключил телефонную связь.

Примерно полчаса спустя Аверьянова заглянула в спортивный зал. Между тренировками был перерыв, и я мог уделить ей несколько минут. Мне требовалось поговорить с Катей, но места не было — в спортзал покачаться на тренажерах вошли несколько парней, в кабинете торчал сам Колесников, а потому я, прихватив ноутбук, предложил молодой женщине отправиться для приватного разговора на улицу, в мою машину.

Мы покинули здание спортшколы и двинулись к стоянке. За оградой стадиона я заметил старенький «Форд», за рулем которого сидел Дмитрий.

— У него что, машина есть? — кивнул я в сторону автомобиля.

— У Димы-то? — молодая женщина проследила за моим взглядом и пренебрежительно бросила: — Да, рухлядь какая-то… Обнаружили что-нибудь интересное? — она вопросительно взглянула на меня своими раскосыми, удивительными глазами.

— В общем-то да, — признался я, достал из кармана брелок и нажал на кнопку.

Пикнув, на моем автомобиле открылся центральный замок.

— Как интересно! — с любопытством и непосредственностью маленькой пытливой девочки воскликнула Аверьянова. — Расскажете?

— Расскажу, — пообещал я, подводя Катю к передней пассажирской дверце и открывая ее. «Только вряд ли ты этому обрадуешься», — подумал я про себя и предложил: — Садитесь!

Сам обошел автомобиль спереди и устроился в кресле за рулем. Во время тренировки я долго думал, стоит ли говорить дамочке о шашнях ее мужа с Викой, и все же пришел к выводу — стоит. Не имело смысла щадить чувства молодой женщины, раз она хотела узнать правду. Тем более что рано или поздно все равно придется сказать, так уж пусть лучше рано, потому что я смогу использовать ее осведомленность в этом вопросе в своих целях. В каких? Об этом сейчас и пойдет разговор. Но для начала нужно показать Аверьяновой пикантные снимки. Я молча раскрыл ноутбук, вывел на экран фотографию Вики, одетой в эротический наряд — стринги, прозрачную юбочку и с расстегнутыми пуговицами рубашку, — стоявшей в вычурной позе и призывно глядевшей в объектив, и поставил ноутбук на колени к Аверьяновой. Молодая женщина поначалу нашла фотографию подруги забавной, потому что снисходительно улыбалась, глядя на нее, но потом, по мере того как я листал снимки, Катя догадалась, где происходила съемка и кто снимал… Лицо молодой женщины все больше и больше вытягивалось, а глаза расширялись. А когда на экране появился снимок обнаженного парня, Екатерина окаменела.

— Это Арсений? — спросил я, пытливо заглянув в глаза Аверьяновой, но та, похоже, ничего не видела и не замечала вокруг, кроме фотографии на экране ноутбука.

— Он, — наконец еле слышно, не пошевелив губами, произнесла она, будто губы у нее были замороженными.

Я вздохнул. Нехорошо осквернять память покойного мужа перед вдовой, но докапываться до истины — это одна из составляющих работы, за которую мне и платят деньги.

— Вы знали о том, что ваш покойный супруг спал с вашей подругой? — спросил я, искренне сочувствуя молодой женщине, получивший такой удар по самолюбию.

Она как-то заторможенно покачала головой, и из ее прекрасных глаз покатились слезы.

— Вам нужно было знать эту правду? — спросил я, отодвигая ноутбук на коленях Аверьяновой чуть дальше, чтобы слезы не капали на клавиатуру. — Вы хотите, чтобы я и дальше продолжал расследование?

— Да, — твердо проговорила Екатерина, и тут вдруг ее будто прорвало.

— Я убью эту суку! Как она могла так со мной поступить? — прорычала молодая женщина, и в ее глазах блеснули то ли слезы, то ли злые огоньки. — И это моя лучшая подруга! Какая низость, подлость! — она взмахнула кулаком и попыталась ударить по клавишам ноутбука, но я вовремя схватил ее за запястье.

Катя высвободила руку и продолжала бушевать:

— Она еще в школе засматривалась на Арсения, но я никогда не думала, что она может заниматься сексом с моим мужем, причем где! Чуть ли не у меня на глазах! В мастерской фотостудии! И этот козел тоже хорош! Запал на эту шлюху! А я так любила его!!! — Аверьянова растопырила пальцы и затрясла ими в воздухе. Затем сжала руки в кулаки и все же грохнула ими по компьютеру. Я сейчас же поеду к этой стерве и скажу ей все, что думаю о ней.

— А вот этого делать не надо! — мягко проговорил я, забирая у молодой женщины с коленей ноутбук, пока она его не разбила до конца. Я очень прошу вас, Катя, потерпеть немного во имя нашего дела. Не портите мне игру, наберитесь терпения до вечера, а после работы я заеду за вами и мы вместе отправимся к Вике домой. Вот там и понадобится весь ваш гнев. Мы прижмем Вику к стенке, предъявив ей фотографии и потребуем рассказать о том, что произошло между нею и Арсением незадолго до его смерти.

Как ни была взбешена Аверьянова, она все же уловила суть разговора и изумленно уставилась на меня.

— Вика была с Арсением в тот вечер, когда он умер? — спросила она так, будто не верила своим ушам.

Я был вынужден признать:

— Была. А после того как она ушла, вы и нашли Арсения мертвым.

Молодая женщина вытаращила глаза.

— Так это Вика его, что ли?! — испуганно спросила она.

— Откуда же я знаю, — ответил я, недоумевая по поводу странного вопроса, заданного Аверьяновой. — Я там не был. Вот поедем с вами и все узнаем. Только обещайте: без меня Вике не звонить и к ней не ездить.

Засопев, молодая женщина несколько мгновений молчала, борясь с искушением тотчас же после разговора со мной отправиться к своей уже бывшей подруге и получить сатисфакцию, но все-таки разум возобладал над желанием отомстить, и она, стиснув зубы, проговорила:

— Хорошо.

— Вот и превосходно, — подхватил я и вывел на экран ноутбука очередную фотосессию Вики. — Теперь наберитесь мужества и скажите мне: не знакомы ли вам эти места?

Я показал пару десятков фотографий Вики в лесу и битые файлы мужчин в каком-то домике. Аверьянова со стиснутыми зубами посмотрела до конца фотографии, потом покачала головой.

— Нет, я не знаю, где происходила эта съемка, а этих людей при таком качестве фотографий не узнать.

— Значит, у нас есть еще один повод поехать к Леоневской, — заявил я, захлопывая ноутбук, — чтобы уточнить, где были сделаны эти замечательные фотографии.

Я сунул в руки молодой женщине ноутбук, и мы вышли из машины и расстались. Она в растрепанных чувствах пошла к автомобилю дожидавшегося ее Димы, я — в свой спортивный зал.

После занятий, позвонив Аверьяновой на мобильник, я договорился встретиться с нею в Доме культуры в восемь часов вечера. Надеялся, что после двадцати ноль-ноль Вика наверняка будет уже дома и там-то, на квартире, мы ее с Катей и застанем. В спортшколе работа всегда найдется, потому я после окончания тренировок уселся в кабинете завуча и стал заполнять журнал и писать конспекты, а то Колесников любит иной раз неожиданно проверить, как тренеры готовятся к занятиям.

В половине восьмого, закрыв спортзал, вышел на улицу и направился к автомобилю. Около восьми часов вечера был уже у Дома культуры, но заходить мне не пришлось — Катя поджидала меня на центральной дороге.

Екатерина, к моему удивлению, была спокойной — от той гневной женщины, которая не так давно бушевала в моей машине, сидя на этом же самом месте, не осталось и следа.

Странная она какая-то, умиротворенная, будто акт возмездия уже совершился и Аверьянова уже чувствует себя отмщенной. Хотя люди с подобной душевной организацией, как у Екатерины, вспыльчивы и быстро отходчивы, так что, возможно, у Кати злость перегорела и она успокоилась. Однако, покосившись на молодую женщину, я на всякий случай спросил:

— Все в порядке, Катя?

— А что? — она повернула ко мне удивленное лицо и посмотрела так, будто видела меня впервые. — Что должно быть не в порядке?

— Это у вас нужно спросить! — я снова покосился на Аверьянову, но теперь на ее красивые ноги, юбка на которых довольно высоко задралась и против моей воли примагничивала к бедрам взгляд.

— Ну, спрашивайте, — передернула плечами молодая женщина, как своенравная особа, показывающая свое недовольство, и, задрав нос, вновь уставилась в лобовое стекло.

«Да, странноватая дамочка», — в который раз подумал я о сложном характере молодой женщины и нажал педаль газа, трогаясь с места вслед за двинувшейся впереди меня машиной.

— Вы Вике не звонили? — спросил я.

— Ну, вот еще! — фыркнула Аверьянова. — С какой стати, Игорь?! Я же обещала вам не звонить этой стерве. Приедем к Вике, вдвоем поговорим.

Судя по настроению, дамочка уже утратила свой боевой дух и не собиралась при встрече с любовницей своего покойного мужа царапать ей лицо, хватать за волосы и таскать по всей квартире. Оно и к лучшему, можно будет вести с Леоневской, как говорят умные люди, конструктивный диалог.

— Спасибо за то, что выполнили мою просьбу, — поблагодарил я. — Подсказывайте, куда ехать.

— Прямо, — подбородок молодой женщины вытянулся вперед, указывая направление по Семеновскому проспекту, по которому мы и ехали. — На улицу Лескова, — она повела подбородком влево. И по прямой.

Проехал еще немного, потом свернул туда, куда указывала Екатерина, и спросил:

— Вика одна живет?

— Да, — ответила молодая женщина. — Ее родители помогли Вике купить однокомнатную квартиру в новостройке. Нам сюда теперь, — Катя снова указала налево, только теперь длинным тонким пальчиком.

Я повернул, и вскоре автомобиль выехал в район новостроек Свиблино. Здесь стояли сплошь высотки, еще без какой-либо растительности вокруг них. Прямо каменные джунгли какие-то.

Вскоре Катя сказала:

— Вот здесь.

Я припарковался у обочины и, прихватив свою сумку, вышел из машины. Дождавшись, когда покинет автомобиль и Катя, заблокировал пультом дистанционного управления двери, и мы направились к дому.

Вика жила в новенькой высотке, не элитной, но вполне современной. Мы обошли торец дома и оказались в громадном четырехугольном дворе, окруженном высотками. Во дворе находилось несколько детских площадок, трансформаторная будка, стоянка автомашин. Мы поднялись по ступенькам, и Аверьянова, набрав на двери код, который она знала, поскольку, видимо, была частой гостьей у своей подруги, открыла дверь. Консьержа или консьержки в подъезде не было. Впрочем, если бы и были, какие это консьержи? Так, только название громкое — поселят в подъезде семью гастарбайтеров, вот они за порядком якобы и смотрят. А на самом деле просто живут, потому что у них иной жилплощади и нет. Но ничего, вот выберут нового мэра, возможно, он порядок в подъездах с мигрантами и наведет.

Мы поднялись в лифте на двенадцатый этаж и ступили в коридор, в котором располагались четыре двери в квартиры. Аверьянова, похоже, только на словах хорохорилась, обещая разобраться с Викой. Когда же дошло до практики, как мне показалось, отчаянно трусила перед встречей с подругой. Неизвестно, как поведет себя Леоневская, возможно, и разговаривать не захочет… Аверьянова несмело подошла к двери и неуверенно надавила на кнопку звонка. Раздалась мелодичная трель, но никакого движения в квартире не слышалось. Катя надавила уже сильнее и решительнее и несколько мгновений не отпускала кнопку звонка, а когда отпустила, в квартире по-прежнему не раздалось ни звука.

— Может быть, с работы еще не пришла? — выдвинул я предположение.

Аверьянова покривила рот, давая понять, что не в курсе дел Вики и знать не знает, где та может шататься по вечерам. На всякий случай я надавил на ручку двери и толкнул дверь вперед. К моему удивлению, да и Аверьяновой, она открылась.

Странно! В последнее время люди, как только входят домой, сразу запирают двери на замок — привычка осталась от лихих девяностых, боятся воров, бандитов и прочих темных личностей. Мы с Катей недоуменно переглянулись, как бы спрашивая друг друга, потом, не сговариваясь, один за другим вошли в квартиру и прикрыли за собой дверь.

В большой прихожей было светло. В комнате, расположенной слева по коридору, куда вела двустворчатая дверь, свет не горел. Темно было и в кухне, находившейся в конце коридора.

— Вика-а! — позвала Аверьянова и двинулась было к комнате, но остановилась на полпути и, боязливо озираясь, посмотрела на меня.

Я понял молодую женщину — ее пугала стоявшая в квартире угнетающая тишина и она страшилась неизвестности.

— Спит, наверное, — подбодрил я Катю.

Не разуваясь, смело прошел в комнату и включил свет. Обычное жилище молодой женщины — двуспальная кровать, вместо одной стены зеркальный шкаф-купе, на стене большой телевизор, стол. Накрутившая себя Катя ступила следом за мной в комнату и с явным облегчением вздохнула: очевидно, она рассчитывала увидеть нечто ужасное, но комната была пуста, прибрана и даже постель заправлена. Я покинул комнату и, двинувшись по коридору к кухне, уже сам громко позвал:

— Ви-ика-а!

Никакого ответа. По дороге к кухне я толкнул дверь в туалет. Пусто. Затем в ванную — тоже никого. Ступив в кухню, нажал на выключатель. Вспыхнул свет, и я чертыхнулся. Примерно на двенадцати квадратах площади помещения, где находились кухонный гарнитур, стиральная машина, холодильник и уголок, еще оставалось прилично свободного места, и там, на полу, на спине, отбросив одну руку в сторону, а другую положив на живот, с поджатой правой ногой, а левой вытянутой, лежала Вика. На ней был короткий домашний бирюзового цвета халатик, который задрался, обнажая стройные ноги и белые кружевные трусики. Поясок на халате развязался, полы его разъехались, оголяя крепкую грудь.

Вошедшая следом за мной в кухню Аверьянова остановилась так резко, будто натолкнулась на невидимую стену, затем в немом крике открыла рот и тут же закрыла его, прижав к губам сжатый кулак, а потом спряталась за меня.

— Что с нею? — испуганно спросила молодая женщина, осторожно выглядывая из-за моей спины.

Что́ с Викой, и так ясно — Леоневская была мертва. О чем свидетельствовали прикрытые неживые глаза, приоткрытый рот, а самое главное, капелька крови у основания шеи, очевидно, выступившая в результате прокола иголки шприца. И тем не менее я присел рядом с Викой и приложил два пальца к сонной артерии… Пульс отсутствовал. Я молча поднялся.

— Она что, мертва? — нервно, с истеричными нотками спросила Катя.

— Да! — проговорил я трагичным тоном. — Причем, судя по окоченению, смерть наступила пару часов назад.

И даже в своей смерти Вика была прекрасна. Она лежала в своем эротическом наряде, полуобнаженная, и будто позировала для фотоснимка, изображая спящую.

— У-у-у, — приложив уже два кулака к лицу, завыла Аверьянова.

— Перестаньте! — потребовал я глухим, плохо повиновавшимся мне голосом. — Сейчас не время плакать. Надо сматываться отсюда.

Хоть Аверьянова и находилась в шоковом состоянии, она все-таки изумленно спросила:

— Мы разве не будем вызывать полицию?

Завороженный «смертельной красотой» Вики, я покачал головой и твердо ответил:

— Нет! Что-то мне подсказывает, Леоневскую убили, зная, что мы сюда придем. Как бы не повесили на нас это убийство.

Трупов я не боюсь — приходилось во время расследования сталкиваться и с более кровавыми преступлениями, потому рассуждал я трезво, не впадая в ступор или в истерику.

— У Вики есть компьютер? — спросил я, наконец поворачиваясь к Аверьяновой.

Вот если кто и выглядел ужасно, хоть в гроб клади, это Катя. Она была такой бледной, будто сунула в мешок с мукой лицо, глаза раскрыты от ужаса, рот приоткрыт — зомби, да и только.

— Н-н-н-е… — покачала она отрицательно головой, потом кивнула: — Д-да-а… Ноутбук.

Молодую женщину от испуга и потрясения начала колотить мелкая дрожь.

— Д-д-д-ома, — заикаясь, с трудом выговорила она.

Толку от моей напарницы не было никакого, потому я махнул на нее рукой и, решив дать ей работу попроще, причем чисто женскую, распорядился:

— Давай, Катя, — перешел я на «ты», — быстро протри все предметы, которых касались наши руки, а я ноутбук поищу. Возможно, в нем есть что-либо интересное для нас… Живее, Катя, живее!.. — подбодрил я молодую женщину, взял лежащее на столе посудное полотенце и сунул его в руки Аверьяновой. — Действуй!

Дамочка, повинуясь моему приказу, будто бездушный оловянный солдатик, двинулась было в коридор, но я остановил ее.

— Начни с выключателя в кухне. А потом в обратном порядке, как мы сюда вошли, двигайся назад к входной двери, протирая все ручки и выключатели.

Обогнув молодую женщину, я быстро прошел в комнату и осмотрелся. Компьютера нигде видно не было. Я приблизился к шкафу-купе и, стараясь не касаться его пальцами рук, где локтем, где ногой, а где плечом стал поочередно открывать створки шкафа и бегло осматривать его содержимое. Ноутбука не было. «Неужели убийца забрал его с собой? — мелькнула мысль. — Жаль! Возможно, именно в компьютере и крылась разгадка совершенного преступления».

Я вышел в прихожую, где возилась с тряпкой, протирая дверь, Катя, приблизился к стоявшему там шкафчику и на всякий случай открыл его, соблюдая те же меры предосторожности, что и во время осмотра шкафа-купе в комнате. В шкафчике висела верхняя одежда, а на полке для обуви стояла почти скрытая от глаз длинным свисавшим с вешалки плащом сумка для ноутбука. Она была такого же, как и плащ, черного цвета и не бросалась в глаза. Я отодвинул плащ, взял за ручки сумку и приподнял — сумка была тяжелой, в ней явно находился ноутбук. Скорее всего Вика брала куда-то с собой комп, а когда вернулась домой, разуваясь, автоматически поставила сумку на обувную полку и за ненадобностью не доставала ноутбук, а преступник его и не заметил, если компьютер, конечно, вообще требовался ему.

Я прошел в комнату, поставил сумку на стол, достал из нее компьютер и подключил. Вика жила одна, прятать ей дома данные из компьютера не от кого, потому, видимо, вход в компьютер не был защищен паролем. Вытащил из своей сумки внешний жесткий диск, который в последнее время носил с собой, авось пригодится в расследовании дела об убийстве фотографа, подсоединил к ноутбуку и перекачал все имеющиеся в компьютере файлы на свой внешний носитель информации. Качать пришлось несколько минут. К тому времени, когда я отсоединил жесткий диск он ноутбука, Аверьянова уже закончила порученную мною ей работу и стояла посреди комнаты, не зная, что делать дальше. Я забрал у нее тряпку, протер ею компьютер, а затем подтолкнул молодую женщину к выходу.

— Держать себя в руках, не плакать, чтобы окружающие не догадались, в каком состоянии ты находишься, — проинструктировал я Катю, открывая дверь, и вытолкнул Аверьянову в коридор. Затем вышел сам, протер ручку с наружной стороны двери и прикрыл ее.

Пока мы с Катей шли к лифту, продолжал ее инструктировать:

— Покидать дом будем порознь. Ты сейчас спустишься в лифте, выйдешь из подъезда и пойдешь направо до центральной дороги. Там будешь меня ждать. Я выйду вторым и двинусь влево к своей машине. Если все будет благополучно, то я выеду на центральную дорогу и заберу тебя. Если меня долго не будет, поезжай домой. Поняла?

— Да, — еле слышно ответила Аверьянова.

— Вот и хорошо, — похвалил я молодую женщину, останавливаясь у лифта и нажимая кнопку вызова. — И запомни, Кэти, — назвал я ласково спутницу, — что бы ни случилось, ты со мною этим вечером не виделась. Мы с тобой в квартиру Вики не заходили и никакой труп не обнаруживали. Ясно?

Молодая женщина в ответ лишь автоматически кивала.

В этот момент раскрылись дверцы лифта, я подтолкнул Аверьянову в кабину и легонько похлопал ее по плечу, как обычно хлопает тренер выпускника ДЮСШа, отправляя его в самостоятельную спортивную жизнь. Створки лифта закрылись, кабина поехала вниз, а я на всякий случай, протерев посудным полотенцем и кнопку лифта, стал спускаться с двенадцатого этажа по лестнице, чтобы потянуть время и дать возможность Кате уйти от подъезда подальше.

«Зря я, конечно, эту девицу потащил с собой, надо было ехать одному, — думал я, прыгая по ступенькам. — Если что случится, эта Кэти, как говорил Косой из «Джентльменов удачи», «эта редиска расколется при первом же шухере». Ну, да ладно, будем надеяться, что все обойдется».

Сунул полотенце в сумку, зашагал медленнее, а то запыхавшийся человек сразу бросается в глаза. Уже степенным шагом вышел на площадку первого этажа, затем пересек подъезд и открыл дверь.

На улице было темно, ярко светились окна расположенных по периметру площадки домов, тускло горели мачты освещения, на детской площадке сидела стайка подростков. Аверьяновой нигде видно не было. Я вышел из подъезда, повернул налево и зашагал к углу дома, рассчитывая тем же путем, что и пришел сюда, уйти обратно к машине. Напрасно я думал, что все обойдется — не обошлось. Из темноты соседнего подъезда вышли двое и двинулись к дороге, шедшей вдоль дома. Пока они шли, успел их разглядеть в свете фонарей. Один был пухлым красномордым мужчиной лет тридцати пяти, с двойным подбородком, с заплывшими глазами, крупным носом, жабьим ртом и торчащими в разные стороны волосами, одетый в темные брюки и голубую в мелкую полоску рубашку с галстуком. Другой — примерно одних лет с ним смуглый мужчина с внешностью итальянского гангстера тридцатых годов прошлого века. Холеный, с прилизанной прической, тоненькой полоской усиков и густыми бровями. Одет он был в летний светлый костюм и шляпу. Колоритные личности, ничего не скажешь. Ясное дело, труп в квартире на двенадцатом этаже — подстава.

И я, и парочка ускорили шаг, но я оказался ловчее и на долю секунды раньше колоритных личностей успел проскочить пересечение дорожки от подъезда и шедшей вдоль дома дороги.

— Извините, мужчина! На пару слов? — проговорил красномордый.

— Мама меня с детства учила не заговаривать с незнакомыми дядями! — бросил я через плечо и перешел на спортивную ходьбу.

— Да ладно, мужик, остановись! — развязно проговорил «гангстер» с какими-то блатными нотками в голосе. — Мы из полиции!

Я повернул голову влево, чтобы боковым зрением контролировать действия идущей скорым шагом следом за мной по пятам парочки, и сказал:

— Приходите завтра днем в форме и с удостоверениями личности, тогда и поговорим!

— Да остановись, мужик, тебе говорят! Мы что с тобою, шутки шутим? — нагоняя меня, зло сказал красномордый и протянул было руку, чтобы схватить за плечо.

Но я уже дошагал до конца дома, резко свернул влево и побежал в темноту, в пространство между торцами двух домов.

— Э-э-эй, ты что, мужик! — крикнул мужчина с внешностью гангстера тридцатых годов. — А ну, стой, кому говорят!

Конечно, я бы никогда не побежал от этих двух темных личностей, если бы у меня в сумке не лежал выносной диск с файлами из компьютера Вики и по глупости прихваченное мною у нее же в доме посудное полотенце. Если это действительно менты, то с такими уликами в сумке меня надолго засадят за решетку.

Честно говоря, не ожидал, что пухлый красномордый окажется столь проворным. Он неожиданно в два гигантских прыжка догнал меня, схватил за ремень сумки, висевшей на левом плече.

— Стоять! — потребовал он грозно.

Нет, сумка — дело святое, я никогда и никому не даю ее в руки. Я не стал вырывать сумку, а, резко остановившись, с разворота правым кулаком ударил в челюсть красномордого. Он не ожидал от меня такой эскапады, крякнул, однако ремень из рук не выпустил. Но и я не сдался, носком правой ноги въехал в промежность. На сей раз он взвыл и, выпустив мою сумку, схватился за отбитые причиндалы.

— Ну, ты, мужик, попал! — рявкнул подлетевший ко мне гангстер и попытался ударить меня в лицо. С кем они связались, дураки! С чемпионом города по вольной борьбе, всю свою сознательную жизнь занимающимся спортом, в том числе и боевым самбо и приемами рукопашного боя! Я чуть отклонился в сторону и, когда кулак гангстера ткнулся мимо меня в пустоту и сам он «провалился» вперед, выставил кулак, о который с хрустом и ударилась холеная физиономия. Поскольку удар был средней, так скажем, тяжести, мужик всего лишь на пару мгновений потерял ориентацию, но их мне хватило… Еще несколько профессиональных ударов окончательно успокоили моих преследователей минут на десять, а то и больше…

Выбросив по дороге в урну полотенце из квартиры Виктории Леоневской, избавившись таким образом от улики, я спустя полчаса прибыл на конечную остановку троллейбуса, рядом с которой расположен мой дом, и проехал по дороге вверх мимо дома к гаражам. Вскоре запер автомобиль в своем боксе. В соседнем гараже несколько припозднившихся мужиков сидели вокруг сооруженного из ящиков столика и пили пиво, а может быть, и чего покрепче, потому что двое из них были пьяны.

— Давай, Игорек, к нам! — махнул рукой тощий Валера Апашкин, любитель застолий и компаний.

Я не халявщик, всегда проставляюсь, если мужики меня приглашают к столу, поэтому соседи по гаражам охотно зазывали меня в свою компанию. Но нынче мне было не до застолий, хотя после сегодняшних выпавших на мою долю испытаний хотелось напиться. Но чуяло сердце, приключения, связанные с делом об убийстве фотографа, еще не окончены, потому голова должна быть ясной и свежей.

Я в знак приветствия махнул компании рукой и сказал:

— Спасибо, мужики, в другой раз! Еще дел на сегодня много, да и завтра вставать рано на работу.

— Ну, бывай! — крикнул Валерка, подняв в мою сторону бутылку, будто говорил в мой адрес тост.

Я миновал пятно падавшего от лампочки из гаража света и ступил в темноту. Пока шел к дому, все поглядывал по сторонам — не поджидает ли меня в темном уголке какая-нибудь компания. Но нет, сюрпризов на сегодня вроде больше не планировалось. Дошел до своего подъезда и в лифте поднялся на восьмой этаж. В подъезде тоже было тихо, на площадке, как всегда, горел свет. Я открыл ключом замок своей квартиры и вошел в дверь.

Ну, слава богу, сегодняшний день закончился, и я наконец-то дома! Квартира у меня, как я уже говорил, двухкомнатная, нешикарная, правда, но людей пригласить не стыдно — не так давно я сделал хороший ремонт, купил кое-что из мебели, из бытовой техники, благо дело, подфартило не так давно, хороший гонорар получил за удачно проведенное расследование одного дела. Я прошелся по комнатам, включая свет, потом разделся, осмотрел себя в зеркале. Бой провел успешно, нигде на теле ни ссадин, ни синяков не видно, за исключением костяшек пальцев, которые сбил о зубы гангстера. Ну, и одежда немножко пострадала. Я взял с дивана рубашку, куда ее, сняв, кинул, — на ней были видны пятна крови, по-видимому, с расквашенной физиономии все того же гангстера. Так, с рубашкой я и отправился в ванную, отсортировал грязное белье и запустил стиральную машинку. Затем принял душ, а когда стал вытираться полотенцем, так и застыл с ним в руках — в дверь раздался звонок. Сердце ухнуло куда-то вниз. Уж не по моим ли следам, тянувшимся из квартиры Леоневской, прибыли легавые? Осторожно, стараясь не шуметь, вышел из ванной, приблизился к входной двери и посмотрел в глазок.

Да, похоже, сюрпризы на сегодня не закончились. Но это был сюрприз иного рода, чем я ожидал, пока шел от гаража к дому. Во всяком случае, угрозы он для меня не представлял — за дверью стояла Аверьянова. Черт возьми, гостья ночная пожаловала, а я тут голый за дверью, да после душа. Так, может быть, это и кстати? Я обернул полотенце вокруг бедер, открыл дверь и выглянул.

— Привет!

Дверной глазок искажает лицо, поэтому я в него не рассмотрел, как выглядела Катя, а смотрелась она ужасно. Из волос, собранных сзади в пучок, выбились пряди, по лицу размазана тушь, в широко раскрытых, чуть раскосых глазах испуг, к груди судорожно прижимает дамскую сумочку.

— О, бог мой! — проговорил я, открывая дверь шире. — Тебя что, Катя, били?

Молодая женщина помотала головой и ладонью вытерла выступившие слезы сначала под одним глазом, а затем под другим.

— Ну, проходи, проходи, только извини, я в таком виде! — я прошмыгнул мимо двери в спальню, метнулся к шкафу.

Щелкнул язычок замка, Аверьянова вошла в квартиру и прикрыла дверь. Наскоро одевшись в спортивный костюм, я вновь вышел в коридор. Молодая женщина стояла в нерешительности, все так же судорожно прижимая к себе сумочку.

— Так что случилось-то? — снова вопросил я.

— Да ничего, — отстраненно и словно чужим голосом произнесла Аверьянова. — Просто я видела тех двоих, что поджидали у соседнего подъезда, а потом издалека смотрела, как ты с ними дрался. Это было страшно, Игорь! — закрыв ладошками глаза, молодая женщина расплакалась.

— Ну-ну, успокойся! — не зная, как подступиться к женщине, пробормотал я, приобнял ее, провел через зал к стоявшему у окна дивану и усадил на него. — Как ты сюда-то попала? — спросил я, усаживаясь рядом.

— На такси, — молодая женщина снова внутренней стороной ладони провела на сей раз под носом, вытирая его: очевидно, от слез и насморк появился.

— Да нет, я не об этом, — усмехнулся я. — Как ты нашла меня? Откуда тебе известно, где я живу?

Аверьянова неожиданно успокоилась.

— Твой адрес мне дала женщина, которая посоветовала обратиться к тебе за помощью, — заведующая детским садом Быстрова Наталья Александровна.

Я вспомнил очаровательную женщину, по просьбе которой разыскивал пропавшие у нее бриллианты.

— Ясно, — встал и тоном, не терпящим возражений, сказал: — Ты расстроена, и тебе следует выпить. Я сейчас принесу.

Отправился в кухню, достал из холодильника початую бутылку коньяку — выпивка у меня в запасе всегда имеется, тарелку с порезанным на ней лимоном, пару шоколадных конфет. Прихватил из посудного ящика два бокала и вернулся в зал. Катя сидела все в той же позе, в какой я оставил ее, держа на коленях сумочку, глядя перед собой пустым взглядом. Да-а, ей точно надо выпить.

Но все же она не была в полной прострации, как я подозревал — меня Аверьянова замечала.

— Что происходит, Игорь? — положив на диван сумочку, спросила она, подняв на меня тяжелый взгляд. — За что убили Вику? Кто были эти двое? Во что мы с тобой вляпались?

Я и не заметил, как и Катя перешла со мной на «ты». Выражая недоумение, я дернул одним плечом.

— Понятия не имею. Это у тебя нужно спросить. Я же расследую дело по твоей просьбе, оно касается тебя и твоего покойного мужа. И теперь еще Вики, — добавил я, вздохнув. Поставил на журнальный столик тарелку с лимоном и конфетами, налил в один бокал коньяку и подал молодой женщине. Она выпила крепкий алкогольный напиток, не поморщившись, кажется, даже не замечая, что пьет. Здорово ее напугала смерть Леоневской и мои разборки с двумя неизвестными мужиками.

— Что же теперь делать? — Катя смотрела на меня с надеждой и ожиданием, как маленькая девочка смотрит на взрослого человека, способного защитить ее от хулиганов, не дающих ей проходу во дворе.

Не смотри на меня так. Я тебе не папа, хотя защитить, может быть, и смогу. Правда, пока неизвестно, от чего и от кого.

— Пока не знаю, — признался я, усаживаясь рядом с молодой женщиной на диван.

— Может быть, нам стоит отказаться от этого дела? — Катя сидела, уставившись в одну точку, положив на колени руки, плотно обхватив ладонями бокал.

В руках у меня все еще была бутылка, я держал ее за горлышко и тоже, положив руки на колени, покачивал ею из стороны в сторону.

— И как ты представляешь себе это, Кэти? — спросил я, перехватил бутылку за более широкую ее часть и плеснул коньяку в бокал молодой женщины.

— Что «это»? — никак не реагируя на мои действия, спросила она.

— Ну, отказаться от дела. — Я плеснул коньяку на донышко своего бокала, стоявшего на журнальном столике, и взял его. — Отправиться к Богу и сказать ему: «Господь, мы отказываемся дальше расследовать это дело, и пусть нас теперь никто не трогает»? Или разместить в Интернете объявление, что я, мол, Гладышев Игорь, и Екатерина Аверьянова официально отказываемся от расследования дела о смерти Арсения Аверьянова. Никакого отношения к трупу Виктории Леоневской мы не имеем, а потому претензий по поводу ее убийства не принимаем.

Мои слова, видать, позабавили Екатерину, она негромко фыркнула и проговорила:

— Чушь какая!

Я набрал немного в рот коньяку, подержал его там и сглотнул. Люблю хороший коньяк, но не напиваться им, а вот так вот, сделать глоток, наслаждаясь ароматом, вкусовым букетом, ощутить, как мягкий жидкий огонек бежит по горлу, приятно обжигая и будто лаская его.

— Ну, чушь не чушь, — огонек добежал до желудка, обволакивая его приятным теплом, — а события уже идут своим чередом, и мы на них теперь никак повлиять не можем. Кто-то подставил нас, убив Вику, и теперь ждет, что произойдет дальше. А может быть, он управляет этими событиями, ведь кто-то же подогнал к соседнему, где проживает Вика, подъезду парочку странных типов, поджидавших то ли меня, то ли нас обоих.

Аверьянова, видимо, не слушала меня, а возможно, слушала вполуха, занятая своими мыслями. Она выпила коньяк и тупо посмотрела на мою персону.

— Кто? — задала она глупый вопрос.

Я поболтал в бокале коньяк.

— Понятия не имею. А у тебя нет никаких соображений по поводу того, кто мог убить Вику?

Глаза Аверьяновой уже были хмельными. Она мотнула ставшею, по-видимому, тяжелой головой и ответила:

— Нет.

Я развел руки, в одной из которой был бокал, в другой — бутылка коньяка.

— Раз мы оба не понимаем, что происходит, давай-ка пока посмотрим файлы, что я скачал из компьютера Леоневской. Возможно, среди них мы найдем подсказку, кто убил Вику, а заодно и Арсения. Потому что убил их один человек, о чем свидетельствует почерк убийцы — и Вику, и Арсения умертвили с помощью яда, введенного шприцом в область шеи.

— За что же их убили? — Молодая женщина шмыгнула носом и неожиданно попросила: — Налей мне еще коньяку.

Я подозрительно глянул на Аверьянову. Но нет, ничто не говорило в облике Кати, что она злоупотребляет горячительными напитками. Она была ухоженной, цветущей женщиной, элегантной, правда, сейчас в связи с испытанным стрессом испуганной, заторможенной, но оттого не менее привлекательной.

— А тебе плохо не станет? — поинтересовался я, однако плеснул в ее бокал немного крепкого напитка.

Она снова шмыгнула носом.

— Станет только хорошо. Вообще хочется напиться и забыться.

— Не думаю, что это хорошая идея, — проговорил я укоризненно. — У нас много проблем, и, чтобы их устранить, нужна трезвая голова.

— Согласна, — уныло проговорила молодая женщина и все же выпила свой коньяк.

Я тоже пригубил напиток, встал и поставил на журнальный столик свой бокал и бутылку коньяка.

— Ответив на вопрос, за что убили Арсения и Вику, — вернулся я к прерванному разговору, — мы если и не сможем сразу назвать имя убийцы, то хотя бы поймем, в каком направлении его следует искать. Так что найти мотив преступления нам нужно позарез.

Я подошел к креслу, на котором лежала моя сумка, достал из нее внешний жесткий диск, поставил на журнальный столик. Потом взял с полки ноутбук, тоже поставил его на журнальный столик и, открыв компьютер, загрузил операционную систему.

Пока я занимался манипуляциями с ноутбуком, Катя сама себя обслуживала. Она налила еще немножечко коньячку и теперь смаковала его, посасывая время от времени дольку лимона. Присоединив к компьютеру внешний жесткий диск, я открыл файлы, которые скачал с компа Леоневской. Среди них были кое-какие «вордовские» документы, не представляющие особого интереса — пособие для парикмахера, перекачанные из Интернета документы на подачу загранпаспорта, резюме, программа для сдачи экзаменов на права в ГАИ и прочие, не имеющие к интересующему меня делу, документы. Много фотографий — Вика на отдыхе в Турции, Египте, Испании, Италии. Были здесь и эротические фотографии Леоневской, сделанные Арсением в студии.

Катя уже прилично окосела и придвинулась ко мне настолько, что наши бедра соприкасались. От ее упругой крепкой ноги исходило тепло, которое волновало меня, заставляло сильнее стучать сердце, дурманило голову, мешало сосредоточиться. Я пытался выбросить из головы дурные мысли, ибо с самой первой встречи с Аверьяновой запретил себе рассматривать ее как сексуальный объект… Желать женщину, у которой горе, подло, но у меня ничего не получалось — мысли вертелись вокруг молодой хорошенькой женщины, вернее, вокруг ее тела, стройных ног, крепкой груди, восхитительных губ. По-видимому, Катя испытывала нечто похожее на мои чувства, ее тело иной раз вздрагивало, грудь вздымалась, а смотрела она на меня так, будто мир плыл у нее перед глазами.

Усилием воли я выбросил крамольные мысли из головы и перенес все свое внимание на монитор. Открыл следующую папку и был приятно удивлен: в ней находились несколько тех самых файлов, которые мне восстановили Боцев и Проценко и которые оказались поврежденными. Скорее всего эти файлы Арсений перекачал на ноутбук Вики вместе с ее снимками. С замирающим сердцем я стал открывать один за другим файлы. Фотографий было штук десять. На всех были изображены двое мужчин, которые сидели за богато сервированным столом в беседке у крохотного пруда, очевидно, это был двор какой-то дачи, расположенной в лесу. Все фотографии были сделаны из одной точки, видимо, скрытой камерой, и мужчины оказались запечатленными на них в разных позах. На одних было лучше видно лицо одного, на других — другого. Мужчины пили коньяк, ели и о чем-то мирно беседовали. Один из них, русоволосый мордатый мужик, был мне смутно знаком. Но сколько я ни напрягал память, откуда я его знаю или где видел, припомнить не мог. Второго мужчину, худощавого кавказца с большим носом и выступающим вперед острым подбородком, с редкими волосами и с залысинами, видел впервые. Кто эти двое? Что они делали на даче в лесу и о чем говорили, я, разумеется, не знал. Но что-то мне подсказывало: эти фотографии имеют самое непосредственное отношение к загадочным убийствам фотографа и его эротической модели.

Поскольку Катя молча и безучастно взирала на фотографии, я сделал вывод, что и она понятия не имеет, кто запечатлен на снимках. Тем не менее на всякий случай я спросил:

— Ты никого из них не знаешь?

— Не-а, — пьяно качнула головой молодая женщина.

Я закрыл папку с фотографиями дачи, открыл еще несколько папок, но ничего интересного больше не обнаружил. Отсоединив внешний жесткий диск, отключил компьютер. Стрелки на часах показывали одиннадцать тридцать, надо отправлять Аверьянову домой, потому что если она и дальше будет сидеть рядом со мной и жаться к моей ноге, как приблудная собачонка, и смотреть преданными глазами, я за свое целомудрие не ручаюсь.

— Пойдем, Кэти, я тебя до дома провожу. Уже поздно, завтра и тебе, и мне на работу.

Если бы кто-то видел в этот момент ее глаза, он сказал бы мне: «Гладышев, у тебя нет сердца». А я бы ему ответил: «Зато есть совесть, которая не позволяет домогаться женщин, недавно потерявших мужей». Аверьянова покорно поднялась, двинулась за мной следом, а потом неожиданно забежала вперед меня и прильнула к моей груди.

— Я не хочу оставаться одна, Игорь! — проговорила она горячо и взволнованно. — Мне страшно! Не прогоняй меня, пожалуйста!

Но ведь не зверь же я, чтобы прогонять на улицу одинокую, чувственную, сексуальную, да еще прилично подвыпившую, созревшую для любви молодую женщину. И сердце мое дрогнуло. Я обнял Катю и нежно погладил ее по затылку.

— Хорошо, Кэт, оставайся, — произнес я, чувствуя, как во рту у меня вдруг стало сухо.

Аверьянова подняла ко мне лицо, как мне показалось в этот миг неземной красоты, я не удержался и коснулся своими губами ее губ, пахнущих коньяком, губной помадой и дышащих свежестью, словно лепестки только что распустившейся розы.

Все-таки подлец ты, Гладышев, пользуешься в своем доме положением хозяина, к которому пришла за помощью и защитой молодая, испуганная, прелестная женщина, и соблазняешь ее. Хотя, возможно, эта молодая и прелестная сама не прочь, чтобы ее соблазнили. Но да ладно, оставим рассуждения на морально-этические темы на завтра, а сейчас ждет более интересное дело. Я подхватил Катю на руки, отнес на диван, бережно положил на него и улегся рядом. Наши уста вновь соединились, сердца забились в унисон, мы сомкнули объятия в одном порыве, и моя рука двинулась вверх между крепких стройных ножек. Катя не сопротивлялась, лишь выгнулась, когда моя ладонь коснулась узкой полоски стрингов, затем стала осторожно стягивать их вниз. Не зря я надел спортивный костюм. Выскользнуть из него было делом двух секунд. Испытывая зверское желание обладать этой женщиной, даже не снимая с нее всей одежды, я сильно и уверенно вошел в нее. И мне было абсолютно все равно, по какой причине мне отдается Катя: из-за того, что я ей сильно понравился или этот секс, подаренный мне, был своеобразной платой за защиту, покровительство, мою способность стать для нее тем человеком, на кого она может опереться. А может быть, Аверьянова мстила мужу за то, что он изменял ей с ее теперь уже тоже покойной подругой.

Она и отдавалась в соответствии со своим характером: то неистово прижималась ко мне, извивалась, с силой обвивая мое тело руками и ногами, вскрикивая, стеная, кусая мои губы… А то вдруг, откинувшись на спину, безучастно лежала, глядя пустыми глазами в потолок, не проявляя абсолютно никаких чувств, и до того жаркие ее губы становились как лед. Но этот странный секс нравился мне своей новизной и необычностью, распалял меня, заставлял проделывать с молодой женщиной такие штуки, за которые мне сейчас до сих пор стыдно. Нет, такого горячечного, словно в бреду, секса у меня не было никогда в жизни и, наверное, думаю, больше и не будет.

Я перестал терзать тело Кати, когда была уже глубокая ночь, и обессиленный, но счастливый, уснул рядом с нею. Думаю, сегодняшняя ночь ей тоже пришлась по вкусу.

Утром я проснулся раньше Екатерины и соскользнул с дивана. Обнаженная молодая женщина лежала на боку, выставив одну ногу вперед, целомудренно прикрывая выбритый лобок и положив руку на грудь, пряча вишенки сосков. Вот теперь, после проведенной вместе с Екатериной ночи, можно поговорить о достоинствах ее фигуры, которую я не решался обсуждать во время нашей первой с ней встречи. А фигура у нее была потрясающая — крепкие стройные ноги, идеальной формы округлые ягодицы, тонкая талия, средних размеров стоячая грудь еще не рожавшей женщины, округлые плечи, лебединая шея. И почему ее покойный муж снимал эротические фотографии Вики, а не своей супруги? У нее фигура ничуть не хуже, а по мне так лучше, чем у Леоневской.

Я не стал будить молодую женщину… Первым отправился в ванную, побрился, умылся, а когда вошел в комнату, Катя, уже одетая, нахохлившись, сидела на диване.

— Доброе утро! — проговорил я добродушно. — Как спалось?

— Доброе утро! — буркнула Аверьянова, глядя куда-то в сторону. — Спасибо, хорошо.

Испытывая к своей гостье нежность и благодарность за подаренную чудесную ночь, подошел к ней, попытался прижать ее голову к себе, чтобы приласкать, но молодая женщина отстранилась.

— Извини, мне нужно умыться, — пробубнила она, не поднимая головы.

Списав неприветливость на то, что она с утра стесняется своего заспанного вида, растрепанных волос, не стал дальше приставать к Екатерине с телячьими нежностями, легко согласился:

— Пожалуйста, иди умывайся! А я сейчас завтрак приготовлю.

Отправился на кухню, а Кэти, прихватив свою сумочку, двинулась в ванную. Возилась она там долго, за это время я успел приготовить яичницу с колбасой, кофе, порезать хлеб, сервировать завтрак на двоих. Пока хозяйничал на кухне, включил телевизор, чтобы послушать новости, но в рамках утренней новостной передачи шла встреча с кандидатом в мэры. Телеведущая представила одного из кандидатов, Анатолия Аркадьевича Вольского, которому было предоставлено время для своего агитационного выступления. На экране крупным планом появился молодой мужчина с короткой стрижкой, мощным выпуклым лбом, орлиным взглядом, небольшим носом, хорошо очерченным ртом, с чуть приподнятыми уголками губ, выступающими скулами, мощным раздвоенным подбородком. Одет Вольский был в синюю рубашку с галстуком, говорил решительно, напористо, призывая избирателей голосовать на выборах за его персону. Он обещал народу, если его выберут в мэры, решить транспортные проблемы; построить новые линии метро; поменять маршрутки на комфортабельные автобусы; пустить трамваи нового поколения, быстрые, бесшумные. Обещал сделать город комфортным, чтобы в нем не было неуютных и неопрятных дворов, создать несколько парков мирового уровня. Обещал развивать образование, здравоохранение, обеспечить гражданам социальную защиту, безопасность, бороться с нелегальной миграцией, добиться открытости и подконтрольности власти горожанам. В общем, все как обычно, и, тем не менее, молодой мужчина мне нравился, и я бы не возражал, если бы он занял пост мэра нашего города.

Давно уже закончился новостной блок с Вольским, остыли яичница и кофе, а красавица все прихорашивалась. Я уже с беспокойством поглядывал на часы, времени было много, так и на работу можно опоздать, но наконец она появилась в комнате, умытая, причесанная, с подведенными глазами и накрашенными губами.

— Ну, ты чего так долго, Кэти? — обрадовался я появлению Екатерины. — Садись, завтрак уже простыл.

— Да я не хочу что-то, — промямлила молодая женщина.

— Ну, хочешь не хочешь, а тебе придется составить мне компанию. — Что-то не нравилось мне сегодня поведение Аверьяновой, она была чужой, будто и не было восхитительной ночи на моем видавшем, по правде говоря, много женщин диване. — Я все же завтрак готовил, старался, тебя ждал.

Сел за стол и жестом указал на место напротив меня. Ни слова не говоря, молодая женщина прошла на кухню, села на предложенное место, взяла вилку, нож и без всякого аппетита принялась ковыряться в тарелке с яичницей с колбасой. Я же, напротив, с большим аппетитом принялся уплетать с любовью приготовленный завтрак для нас двоих.

— Игорь, я хотела тебе вот что сказать, — Аверьянова отвела в сторону взгляд и замолчала, не решаясь дальше продолжить фразу.

— Да говори, чего ты? — подбодрил я с набитым ртом молодую женщину.

Катя не ела, а только вяло резала ножом яичницу.

— Знаешь… я очень сожалею о том, что произошло между нами сегодня ночью.

Такая вкусная яичница сразу показалась мне похожей на подошву обуви, и я с трудом проглотил очередной кусок колбасы, залитый яйцом. Вот так всегда: только почувствуешь крылья за спиной, взлетишь в небеса орлом, а тебе их подрезают, и вновь оказываешься на земле…

— Это почему же? — удивился я.

Екатерина отложила вилку и нож, так и не съев ни кусочка моей великолепной яичницы, и сказала, наконец-то взглянув мне в глаза:

— Я выпила вчера коньяку, захмелела и потеряла над собой контроль. Извини, но больше подобного между нами не произойдет.

«Ах, какое целомудрие! — возмутился я в душе. Что же ты раньше о нем не думала, когда притащилась вчера ночью ко мне в квартиру, пила коньяк и прижималась ко мне, подобно бездомной собачонке, а с утра она, видишь ли, раскаяние почувствовала». Но вслух, конечно же, я этого не сказал, не стал умолять хотя бы еще об одной интимной встрече, говорить, что я без ума от нее и если она не согласится, наложу на себя руки. Нет, я человек с большим самолюбием, самоуважением, а потому, напустив на себя безразличный вид, добродушно проговорил:

— Ну, хорошо, Катя, как ты хочешь! Давай забудем о том, что сегодня между нами было.

Молодая женщина посмотрела на меня с благодарностью.

— Спасибо, Игорь, я, право, чувствую себя так неловко…

— Да ладно, чего ты! — широко улыбнулся я, честно говоря, сам чувствуя себя стесненно после заявления Аверьяновой. Кому довелось быть в роли отвергнутого, должен понять, что я испытывал в этот момент. — Ну, вижу, ты кушать не хочешь, — проговорил я беспечно. — Тогда твой завтрак съем я, потому что сегодня у меня много тренировок, лишние калории не помешают. — Приподнялся над столом, пододвинул к себе тарелку с яичницей Аверьяновой и принялся уплетать. — А ты хоть кофе попей!

Катя сделала пару глотков и отставила в сторону чашку. Я же быстро доел яичницу, выпил кофе и поднялся.

— Ну, пойдем, времени уже много.

Быстро составил грязную посуду в посудомоечную машину и двинулся к входной двери.

Выпустил из квартиры Катю, вышел сам, закрыл двери, и в лифте мы спустились на первый этаж, не проронив при этом ни слова. Так же молча вышли из подъезда. На улице меня ждал сюрприз. Нет, не в виде худосочной злокозненной старухи-альбиноса Лидии Ивановны из соседнего подъезда с восьмого этажа, к тому, что она торчит на улице целыми днями, я уже привык, а в виде двух полицейских машин, стоявших по обе стороны от тротуара, шедшего вдоль дома. В том, что люди в машинах ждали меня, я нисколько не сомневался, потому что при моем появлении как из одного автомобиля, так и из второго почти синхронно вышли два человека. Путь вдоль дома был отрезан… Если бежать, то только прямо через забор, за которым располагался детский сад. Но не стану же я бегать от полицейских по детской площадке, распугивая ребятишек, а потом, если не пристрелят при попытке к бегству, всю оставшуюся жизнь прятаться по знакомым и друзьям, спасаясь от сотрудников правоохранительных органов.

Куда идти, разницы не было абсолютно никакой — и там, и там меня ждали. Однако я пошел направо к гаражам, хотя, по всей видимости, кататься сегодня придется на казенной машине. По тротуару прогуливалась седая, похожая на альбиноса-ворону Лидия Ивановна в своих неизменных красных тренировочных штанах и серой кофте. И мне бы очень не хотелось, чтобы разговор с полицейскими состоялся неподалеку от ее ушей. Разнесет потом по всему дому сплетни о том, какой Гладышев бандит. Катя шла рядом со мной, с беспокойством озираясь, и наверняка очень жалела о том, что вчера вечером приехала ко мне домой.

— Ничего не бойся, ты здесь ни при чем, — шепнул я ей и ободряюще подмигнул: — Ты моя девушка, со мной вчера нигде не была, приехала ко мне вечером и ни о чем знать не знаешь, ведать не ведаешь.

Похоже, ноги у молодой женщины отказывались идти, а сил хватило лишь на то, чтобы кивать мне в знак согласия…

Ба! Знакомые все лица! Навстречу двигался вчерашний знакомый — пухлый красномордый мужчина с жабьим ртом и заплывшими глазами. Сегодня он был в полицейской форме с погонами капитана, рядом с ним двигался щуплый сержант. Я глянул назад — меня нагонял в компании старшины смуглый старший лейтенант, в котором я признал «гангстера тридцатых годов прошлого века». Это он вчера в обществе красномордого махался со мною у дома Вики. Правда, сегодня в полицейской форме он мало походил на гангстера, но по-прежнему казался холеным, подтянутым и где-то даже щеголеватым, очевидно, из-за тоненькой полоски усиков. Вчерашняя встреча не прошла для их физиономий бесследно. У гангстера под глазом красовался синяк, у красномордого губы распухшие. Оба преисполнены решимости. Да, Игорек, попал ты, как кур в ощип. Отыграются они на тебе за свое вчерашнее позорное поражение.

— Здорово, мужики! — останавливаясь между шедшим ко мне навстречу красномордым и нагонявшим гангстером, с фальшивой радостью проговорил я. — Как вчера до дому добрались?

Оба полицейских, не принимая шутливого тона, молча, с суровыми лицами остановились с двух сторон от меня, их напарники, словно тени, замерли поодаль, готовые в случае неадекватного моего поведения прийти к ним на помощь. Красномордый достал из нагрудного кармана рубашки удостоверение и проговорил:

— Капитан Лялин, — и, раскрыв удостоверение, сунул его мне под нос.

— Антон Палыч, — прочитал я. — Ну, ты, блин, прямо как Чехов! — заметил я издевательским тоном. — Слышал о таком?

Красномордый промолчал, лишь скрипнул зубами.

— Леонид Артурович Наконечный, — представился гангстер.

Я поднял вверх руки, будто отгораживаясь от него.

— Извини, без комментариев. Но такой фамилией любой индеец гордился бы. Зоркий Сокол, Большой Змей, Острый Наконечник… А я Игорь Гладышев. Ну вот, мужики, приучил вас к порядку, — балагурил я. — Пришли вы сегодня ко мне в форме и с удостоверениями. А то вчера напали, как бандиты. Ну, ладно, будем считать, знакомство состоялось, мне пора. Пойдем, Кэти!

С этими словами я взял молодую женщину под руку, хотел было пройти мимо мордатого, но тот заступил дорогу, а сержант позади него напрягся и набычился.

— Ладно, шутник, — наконец заговорил Лялин. — Поехали в ОВД, там повеселишься!

— Да вы что, мужики! — делано возмутился я. — Какое ОВД? У меня через десять минут занятия в спортшколе начинаются. Нет, я никуда с вами не поеду! У меня дети беспризорными останутся.

— А ничего, пусть привыкают, — осклабившись, заговорил и гангстер. — Ты теперь вернешься к ним не скоро, лет этак через пятнадцать. У них уже свои дети будут.

Лидия Ивановна, навострив уши, спешила к нам скорым шагом.

Гангстер фамильярно похлопал меня по плечу.

— Давай, давай, Гладышев, иди по-хорошему в машину, пока наручники на тебя не надели. Не усугубляй свое положение!

— Граждане полицейские! — подлетев, словно курица к коршунам, пытавшимся утащить со двора цыпленка, закудахтала Лидия Ивановна. — Куда это вы Игоря Степановича потащили?

— Извините, гражданка, мы действуем в рамках закона, — проговорил красномордый, взяв меня под руку и увлекая по дороге к машине, стоявшей в конце тротуара справа.

— Нет, подождите! — не унималась старуха, хватая меня за свободную руку. — Игорь Степанович порядочный и всеми уважаемый человек! Он тренер в детской юношеской спортивной школе. Детей воспитывает! За что это вы его, как бандюгана какого-то, хватаете на улице средь бела дня и куда-то везете? Я буду жаловаться вашему начальнику!

— Жалуйтесь, пожалуйста, — пробурчал гангстер, отдирая цепкую руку старухи от моей руки. — Это ваше право.

— Игорь Степанович! — обратилась непосредственно ко мне Лидия Ивановна. — За что вас забирают?

Мы толпой пошли по дороге, седая старуха забежала вперед, заглядывая мне в лицо. Я был благодарен пожилой женщине за то, что она оказалась, к моему удивлению, такой отзывчивой к чужой беде, и с нотками благодарности в голосе проговорил:

— Не знаю, Лидия Ивановна, но я на самом деле честный человек и ничего противозаконного не совершил.

— Дайте мне свой номер телефона, по которому я смогла бы позвонить и узнать о судьбе своего соседа! — преграждая гангстеру путь, потребовала Лидия Ивановна.

Наконечный понял, что просто так от старухи не отвяжешься и проще выполнить ее требование, чем скандалить с ней, потому достал из кармана визитную карточку и сунул ей в руку.

— Вот номер дежурной части нашего ОВД, звоните.

И наша процессия двинулась дальше. Я оглянулся. Катя тащилась следом за нами…

— Ты иди, Кэти! — проговорил я, определяя статус молодой женщины как человека, вольного делать все, что ему заблагорассудится. — Извини за то, что проводить не могу. Позвони в спортшколу, скажи, что я опоздаю на тренировку. Пусть меня завуч подменит кем-нибудь. Номер… — начал было говорить я, но красномордый прервал:

— Замолчите! Не положено!

Аверьянова наконец-то поняла: ею никто не интересуется и задерживать ее никто не собирается, а потому остановилась. Лидия Ивановна же продолжала сопровождать нас.

— Вперед смотри! — посоветовал мне гангстер. — А то ненароком упасть можешь. Фингал под глазом останется, и губки разобьешь. Потом будешь жаловаться на нас, что это мы тебя измордовали.

— Обратите внимание, Лидия Ивановна! — я перестал оглядываться, говорил громко, чтобы старуха услышала. — Они мне угрожают! На лице у меня следов побоев нет. Но они наверняка привезут меня в ОВД, изобьют и скажут, что я упал, пока шел по дороге к машине во время задержания.

— Да что ты несешь? — рявкнул красномордый капитан. — Прекрати этот цирк!

— Хорошо, Игорь Степанович! — то ли подыгрывая мне, то ли принимая за чистую монету мои слова, многообещающе сказала старуха. — Если потребуется, непременно буду свидетелем.

Я хотел еще что-то сказать, но меня уже довели до машины, втолкнули на заднее сиденье полицейских «Жигулей». Двое блюстителей порядка — красномордый и гангстер — устроились с двух сторон от меня, сержант сел за руль, а старшина отправился ко второй машине. Автомобиль тронулся с места, я кинул прощальный взгляд на одиноко стоявшую невдалеке посреди тротуара Екатерину. Вот так, Катя, в жизни случается: еще полчаса назад лежал с тобой в одной постели, а теперь через полчаса буду лежать на нарах…

Меня с ветерком провезли по нескольким улицам нашего города и с шиком доставили к ОВД. Коробка здания находилась в глубине квартала, была четырехэтажной, похожей на большой кубик, который среди близлежащих высотных зданий казался маленьким и неказистым. В сопровождении красномордого и гангстера я вылез из машины и двинулся к КПП. Сержант-водитель остался в автомобиле, вторая машина со старшиной потерялась где-то по дороге.

«Отдел внутренних дел Ольховского района», — прочитал я на табличке, висевшей у входа в будку у ворот. Не мой район, соседний…

Пройдя КПП через турникет мимо сидевшего в комнатке за стеклом сержанта с автоматом, мы вновь оказались на улице, поднялись по ступенькам на крыльцо здания и, дождавшись, когда нам откроют кодовый замок на входной двери, ввалились внутрь — сначала в тамбур, а затем в холл. Пахло здесь не очень приятно… Напротив входа за громадным стеклом, как в аквариуме, сидел за пультом управления дежурный майор. Сбоку от него за столом устроился старший лейтенант — помощник. Рядом справа находилось небольшое помещение с лавками, забранное снизу доверху решеткой с крупными ячейками, — так называемый обезьянник. Слева в глубь здания уходил коридор, там же располагалась дверь с кодовым замком, ведущая на верхние этажи.

Появившийся младший сержант без лишних слов отобрал все имеющиеся у меня в карманах предметы, в том числе мобильный телефон, затем открыл дверь в обезьянник. Он не толкал меня за решетку, не пихал, а довольно-таки культурно предложил войти.

— Ну, бывай, Игорь! — осклабился на прощанье гангстер, показав неплохие зубы. — Передавай на зоне привет местным зэкам.

Я не остался в долгу.

— Непременно! — в тон старшему лейтенанту ответил я. — Так и скажу, мол, прислал меня Наконечный, сказать вам, уважаемые зэки, приедет он следующей партией в компании Лялина в качестве осужденного на десять лет… Так что до встречи, Чингачгук Наконечный!

Красномордый хмыкнул, а гангстер изменился в лице.

— Поговори у меня еще, — зло бросил он. — Я тебе на зоне такую жизнь устрою!

Я не стал дальше пререкаться — не стоило опускаться до уровня базарной торговки, которую участковый сгоняет с насиженного места из-за отсутствия сертификата качества на продаваемые ею семечки.

Дверь с лязгом захлопнулась, младший сержант повернул в замке ключ и ушел. Ушли и красномордый с гангстером, а я остался за решеткой в обществе парня, двух женщин с испитыми лицами, бомжеватого вида мужиком.

— Здравствуйте! — поздоровался я с сидельцами. — Приятного вам дня! — затем сел на лавку, поближе к решетке.

Так и просидел до обеда, слушая разговоры сидельцев, сам, однако, в них не принимая участия. Женщин забрали за пьянку и дебош, устроенный у одной из них в квартире мужиками-собутыльниками, парня — за управление автомобилем в нетрезвом состоянии, бомжеватого мужика — за воровство небольшой суммы денег у продавца шаурмы на рынке.

«Все же свобода — вещь великая, — размышлял я, тоскливо глядя на то и дело шныряющих по холлу посетителей ОВД Ольховки. — Вот они ходят по улицам и не ценят свободу, возможность идти куда захочется, делать что хочется и поступать как им нравится. Вот освобожусь, поеду куда глаза глядят, зайду в какой-нибудь ресторанчик, поем вкусно и выпью, наслаждаясь свободой». Шутки шутками, но действительно странно, вот если бы в спортшколе посреди белого дня мне сказали: «Игорь, вот тебе два часа, свободных от тренировок, ложись на борцовский ковер, полежи, отдохни, поспи». От такого предложения я, ей-богу, был бы в восторге. И не преминул бы им воспользоваться, наслаждаясь свободным временем. А здесь же этого самого времени полно — работать не заставляют, не бьют, не ругают, пожалуйста, ложись вон на лавку, наслаждайся бездельем, хочешь — спи, а хочешь мечтай, ан нет! Грустно мне почему-то и даже тоскливо — не отдыхается и не спится и хочется вовсе не бездельничать, а отправиться в свой спортивный зал, погонять мальчишек на тренировке, поприкалываться с тренерами, поговорить с ворчуном-завучем Колесниковым…

Мариновали меня до трех часов дня. Видимо, специально давали прочувствовать атмосферу жизни за решеткой, чтобы подумал, осознал все прелести тюремной жизни и на допросе был бы покладистым. Пришел тот самый сержант, что запер меня в обезьяннике, открыл дверь и сказал:

— Гладышев, на выход!

— С вещами? — поинтересовался я, поднимаясь с лавки.

— А они у вас были? — усмехнулся молоденький младший сержант.

— Были, целый чемодан, — проговорил я, выходя из клетки и полной грудью вдыхая более-менее чистый воздух. — Да вот твои сослуживцы Наконечный и Лялькин сперли, пока везли в ОВД.

— Лялин, — поправил сержант и, закрывая за мной дверь в обезьянник на замок, вполголоса посоветовал: — Вы, смотрите, осторожнее там с подполковником, не шутите особо с ним. Он мужик строгий, так в оборот может взять, мало не покажется.

— Ладно, учту, — удивляясь проявлению человеческих чувств у сержанта, привыкшего работать по большей части с преступниками.

— Идемте! — предложил младший сержант.

Я повиновался, и мы пошли по коридору первого этажа. Надо сказать, что полицейский вообще относился ко мне уважительно. Возможно, к подобному отношению располагали мой рост, спортивный вид, хорошая одежда, а может быть, младший сержант от природы был душевным человеком…

Небольшой кабинет в конце коридора, куда меня ввел младший сержант, оказался почти пустым. В нем стояли лишь стол, стул для посетителя, кресло для хозяина, сейф в углу, на стене портрет президента, и больше никаких излишеств — ни тебе штор, ни цветочков, ни фотографий, ни каких-то других предметов, делающих помещение уютным, радующим глаз. Типично солдафонская манера не придавать бытовым условиям никакого значения. Все должно быть просто, как в солдатском туалете, — абсолютно голые стены и очко посередине.

За столом сидела встречающая меня сторона в образе маленького, тщедушного, невзрачного человека, с мелкими чертами лица, светлыми глазами, одетого в полицейскую форму с погонами подполковника. Провожающая сторона в образе младшего сержанта откланялась и ушла, а встречающая — подполковник — едва взглянув на меня, пригласила:

— Садитесь!

Хотел сказать, что если сяду, то, мол, вместе с вами, но, памятуя о предостережении младшего сержанта не шутить с подполковником, промолчал, прошел к стулу и сел.

— Подполковник Стрельцов Александр Федорович! — представился хозяин кабинета. Голос у него был невыразительный, абсолютно лишенный каких-либо интонаций, а лицо неподвижное, будто после пластической операции, на которой ему подрезали мышцы, отвечающие за мимику. Подтянул к себе из стопки бумаг пустой протокол, взял ручку и задал вопрос:

— Фамилия, имя, отчество?

— Гладышев Игорь Степанович.

— Год рождения?

Я назвал, потом последовал ряд вопросов, необходимых для заполнения исходных данных, — место рождения, место работы, адрес места жительства и т. д. Покончив с формальностями, подполковник отложил в сторону ручку и наконец-то взглянул на меня.

— Что же вы творите, Игорь Степанович? — произнес он своим ровным бесцветным голосом.

— А что такое? — прикинулся я шлангом, дав себе слово отвечать только на поставленные вопросы, потому что пока неизвестно было, за что меня забрали. Вот пусть подполковник и разъяснит, за что именно задержали.

— Ну, как «что»? — подполковник соединил подушечки пальцев правой руки с подушечками пальцев левой и постучал двумя мизинцами по столу. — Напали на полицейских при исполнении ими служебных обязанностей. Статья Уголовного кодекса Российской Федерации триста восемнадцать «О применении насилия в отношении к представителю власти» предусматривает за данный вид преступления лишение свободы на срок до пяти лет. А часть вторая той же самой статьи гласит, что применение насилия, опасного для жизни или здоровья тех же самых лиц, которыми в данном случае являются пострадавшие сотрудники правоохранительных органов капитан Лялин и старший лейтенант Наконечный, наказываются лишением свободы на срок до десяти лет.

Отвергать обвинение в драке с полицейскими было бессмысленно, потому что сей факт я уже признал сегодня утром при задержании меня красномордым и гангстером, причем в издевательской форме, интересуясь, как они добрались до дому после вчерашних событий…

— Время было позднее, при выполнении каких таких служебных обязанностей находились Наконечный и Лялин? — хоть и косвенно, но признал я, что факт мордобоя с моей стороны в отношении задержавших меня ментов имел место быть.

У подполковника на лице словно резиновая маска, и, когда он заговорил, зашевелились только его губы.

— Сотрудники полиции, к вашему сведению, могут находиться при исполнении служебных обязанностей двадцать четыре часа в сутки. Моим сотрудникам вчера пришлось побегать за вами по пятам, прежде чем они сумели настичь вас в районе Свиблино. Но и там вы куда-то исчезли и появились лишь несколько минут спустя из одного из подъездов.

Я прикусил язык. Не надо было подводить разговор к такой опасной для меня теме, как подъезд, в одной из квартир которого лежит труп. Я пропустил мимо ушей последнюю реплику подполковника и делано возмутился:

— Извините! У них что, на лбу было написано, что они выполняют свои служебные обязанности? Откуда я знаю, кто они такие — полицейские, а может быть, бандиты с большой дороги. Вот сегодня утром они, как и полагается, пришли в форме, показали удостоверения, и я не оказал им абсолютно никакого сопротивления.

Непонятно, то ли поощряя мое заявление, то ли осуждая, подполковник несколько раз кивнул в такт моим словам. Потом ответил:

— Но как бы там ни было, сей факт не дает вам права с ходу бить граждан по физиономии, независимо от того, в гражданской они одежде или в полицейской форме.

Но не мог же я сказать подполковнику, что в сумке у меня были улики из квартиры погибшей Вики, и потому я не мог сдаться полицейским…

— Это одна статья, по которой вам грозит тюремное заключение, — не принимая во внимание мои слова, продолжал говорить Стрельцов. — Но есть и другая.

Я внутренне напрягся, кажется, подошли к главной причине моего задержания. Подполковник между тем сухо, как ни в чем не бывало, с каменным выражением лица продолжал бубнить будто бы заученные еще некогда в школе милиции фразы:

— Вчера от гражданина Киселева Алексея Владимировича, патологоанатома при морге двести пятидесятой клинической больницы, поступило заявление, в котором он сообщает, что вы два дня назад ворвались в морг, избили его и под пыткой требовали, чтобы Киселев сознался в должностном преступлении. Якобы он дал месяц назад ложное заключение о смерти, — подполковник глянул в какой-то лист бумаги, — Аверьянова Арсения Викторовича, в котором он будто бы указал несоответствующие действительности причины смерти умершего. Вы выкручивали ему руку, обещая сломать ее, чтобы он не мог долгое время работать, всячески воздействовали на него, запугивая, принуждая сознаться в несовершенном им должностном преступлении…

Я хотел было возразить, но подполковник повелительным жестом остановил меня.

— Вы что же, Игорь Степанович, не понимаете всей тяжести совершаемых вами проступков? За это преступление — статья сто одиннадцатая, «Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, вызвавшего психическое расстройство или значительную утрату общей трудоспособности…» — наказываются лишением свободы на срок до восьми лет. А за те же деяния, совершенные из хулиганских побуждений, до десяти лет. Туда можно еще добавить и статью сто семнадцатую — истязание, причинение физических или психических страданий с применением пытки. Вы что же, хотите сесть на зону до конца своей жизни?

Хоть Стрельцов и грозил мне всеми карами, у меня, честно говоря, отлегло от сердца. Я думал, он сейчас начнет мне дело об убийстве Виктории Леоневской шить, а он просто страху нагоняет, из мухи слона делает. Мои действия, в общем-то, подпадают под обычную хулиганку, хорошо, что труп Вики не вешает. А раз подполковник о нем помалкивает, значит, тело Леоневской еще не нашли. Может быть, бог даст, пронесет, и то, что я вчера находился у дома Вики, никак не свяжут с ее смертью. Но что же мне, сидеть и слушать, как меня обвиняют во всех смертных грехах? Так и домогательство до медсестры в морге могут пришить, которая, видимо, и подсказала «трупному доктору» мои имя и фамилию, которые я по глупости назвал ей. И я заговорил:

— А вы знаете, господин подполковник, он в самом деле дал ложное заключение. Аверьянов умер не от сердечной недостаточности, а от инъекции с ядом, которую ему сделали в шею. Вам бы не мешало вмешаться в это дело и выяснить, с какой целью «трупный доктор» разрешил похоронить явно криминальный труп без освидетельствования судмедэкспертизы.

На лице подполковника не дрогнул ни один мускул. Не меняя выражения лица, он тоном, каким читают нотацию маленьким детям или нерадивым ученикам, проговорил:

— Если врач-патологоанатом решил, что человек умер своей смертью, то так оно и случилось. В противном случае он передал бы труп судебно-медицинскому эксперту, который бы и дал свое заключение, согласно которому мы бы открыли уголовное дело. Киселев опытный, насколько я знаю, врач-патологоанатом, и не верить ему или ставить под сомнение его медицинское заключение не имею оснований.

«Вот сухарь чертов! — подумал я неприязненно. — Не полицейский, а робот какой-то!»

— Хорошо, дайте команду провести эксгумацию останков Аверьянова и повторное вскрытие уже судебно-медицинским экспертом.

— Игорь Степанович! — едва шевеля губами и вновь нравоучительным тоном произнес подполковник. — Вам нужно о своей дальнейшей судьбе подумать, а не об эксгумации умершего месяц назад, — он вновь глянул в бумажку, — Аверьянова. Кстати, что вы делали вчера вечером в Свиблине? — подполковник чуть растянул уголки губ, что, очевидно, означало у него усмешку. — Вы частным сыском подрабатываете?

Вот этого вопроса я опасался во время всей нашей беседы, и все-таки подполковник задал его.

— Кхм, — проговорил я, чувствуя, как к лицу приливает кровь. — Катался я вечером по городу, случайно оказался в том районе.

Подполковник взялся за ручку.

— А в подъезд-то зачем заходили?

— Э-э-э, — пробормотал я. — Друг у меня там живет. Поднимался к нему, но его, увы, не оказалось дома.

— Ну-ну, — с откуда-то появившимися в голосе Стрельцова ироническими интонациями, проговорил он. — А теперь давайте-ка заполним с вами протокол допроса, и пойдете в камеру отдыхать.

— Как это «в камеру»? — изумился я. — Вы что меня, не отпустите?

— Нет, — покачал головой подполковник, и в его маленьких светлых глазах появилось торжествующее выражение. — Я задержу вас на три дня, а затем отправлю в следственный изолятор. За свои поступки надо отвечать.

У меня вытянулось лицо.

— Позвольте! Я честный, порядочный гражданин. Мне нельзя в следственный изолятор. Да и меня дети ждут! У меня тренировки!

— Пусть ваш начальник подыскивает себе нового тренера, — мрачно пошутил Стрельцов. — А теперь давайте-ка запишем весь наш разговор в протокол.

Я тяжко вздохнул. Черт возьми, не ожидал я от подполковника таких крутых мер. Думал, попугает да отпустит. А он «закрыть» меня решил.

Битый час мы заполняли протокол допроса, потом подполковник вызвал сержанта, который вывел меня из кабинета.

Меня вновь отвели в изолятор временного содержания, но не в тот, что находился рядом с дежуркой, своего рода отстойник, а в подвал, где находилось несколько камер, соответствующих общепринятым стандартам мест заключения временно задержанных и осужденных на пятнадцать суток. Небольшая четырехугольная комната, нары, дверь с зарешеченным окошечком, вверху окно в клеточку. Апартаменты мне выделили одиночные, спасибо подполковнику Стрельцову. Не могу сказать, что камера очень уж понравилась, но все же лучше, чем наверху на виду у всех, в обезьяннике. Все бы ничего, да вот только кушать хотелось. Подполковник забыл распорядиться меня накормить, а сам я просить не стал, так что голод давал о себе знать. Хорошо, хоть калорий много не потеряю, съел утром свой завтрак и Кати. Часа через полтора смирился с тем, что придется ночевать в изоляторе временного содержания пару дней… А потом мне, дураку такому, ввязавшемуся в историю с расследованием убийства фотографа, предъявят обвинение по двум эпизодам — избиение патологоанатома и двух полицейских — и отправят в СИЗО… Собирался уже устраиваться на ночлег, как вдруг дверь лязгнула и открылась и в камеру заглянул уже знакомый мне конвоир — младший сержант.

— Гладышев, на выход! — потребовал он.

— Опять на допрос к этому бездушному подполковнику, — проворчал я, поднимаясь с нар. — Как тридцать седьмой год у вас здесь, покоя арестованному не даете, на психику давите — то в камеру, то на допрос.

— Ладно, Гладышев, пошевеливайтесь, а то у меня других дел полно.

— Зэков, что ли, в камерах пытать, выбивая признательные показания? — беззлобно сказал я, выходя в коридор.

— Вам, Гладышев, язык не доставляет в жизни лишних хлопот? — поинтересовался полицейский.

— Бывает, — признался я со вздохом. — Частенько из-за него страдаю.

Младший сержант тем же путем, что привел меня сюда, вывел на первый этаж и вновь завел в кабинет к подполковнику Стрельцову.

Тот все так же сидел за столом, заваленным бумагами, и что-то писал. «Так геморрой можно заработать!» — подумал я, но свои мысли вслух не высказал, помня замечание младшего сержанта о моем дурацком языке. Спасибо сержанту, второй раз меня за сегодняшний день от необдуманных поступков при общении с подполковником уберег…

— Садитесь, Гладышев! — буркнул подполковник.

Я сел, где указали, со скромным видом, положив, как прилежный ученик, руки на колени, и терпеливо ждал, что скажет подполковник. Однако тот не торопился. В течение нескольких минут он с сосредоточенным видом что-то писал на листе бумаги, держа меня в напряжении, давил на психику, интригуя, — видимо, гад, готовил мне неприятный сюрприз. Но я ошибся в подполковнике, подозревая его в интриганстве. Он, как оказалось, заполнял на меня документы… Впрочем, все по порядку. Подполковник еще целую минуту корпел над составлением какого-то документа, затем взял лежавший на краю стола чистый бланк и, придвинув ко мне, сказал:

— Заполните и распишитесь, — сам же снова взялся за заполнение бумаг. — Это подписка о невыезде, — не поднимая головы, изрек подполковник.

Я не верил ни своим глазам, перед которыми лежал бланк подписки, ни ушам, ни тому, что говорил подполковник.

— Неужели меня отпускают?

— Пишите, пишите! — потребовал подполковник, бросив быстрый взгляд. — Пока не передумал.

М-да, оказывается, хороший человек этот подполковник Стрельцов. Не интригующую паузу выдерживал, чтобы огорошить меня обвинением в убийстве Вики Леоневской, а заполнял документы на освобождение. Я взял придвинутую ко мне Стрельцовым ручку и быстро стал заполнять пустые графы подписки о невыезде. Поставив подпись, подвинул бумагу к подполковнику. Поставил подпись еще под несколькими документами, а потом подполковник сказал:

— Все, Игорь Степанович, вы можете быть свободны! Когда потребуется, вас вызовут.

С трудом веря, я поднялся.

— До свидания, господин подполковник! Рад был познакомиться с честным и порядочным служителем закона.

Я развернулся и двинулся к выходу. Когда уже взялся за ручку двери, Стрельцов проговорил:

— И вот что, Гладышев: забудь о том заключении, что выдал Киселев. Там такие люди замешаны, что если будешь докапываться до истины, тебя в порошок сотрут и по ветру развеют. Это мой тебе дружеский совет!

Что у людей за привычка такая: как только сделают хорошее дело, так сразу фамильярничать начинают, на «ты» называть. Что ж, каков привет, таков ответ. Я тоже перешел на «ты».

— И я хочу дать тебе дружеский совет, подполковник: не раболепствуй перед сильными мира сего — в самый неподходящий момент предать могут. И еще: ты время от времени прохаживайся, не сиди на одном месте, тогда на старости лет на проктолога тратиться не придется. Бывай!

Прикрывая за собою дверь, успел заметить, как подполковник зло сузил глаза. Его недобрый взгляд не сулил мне ничего хорошего. Интересно, что значат слова Стрельцова: «в деле замешаны большие люди»? Какое отношение «большие люди» могут иметь к обычному фотографу? И что это за «большие люди»? Уж не те ли двое, что запечатлены фотографом на даче? И зачем Стрельцов мне это сказал? Дал подсказку, среди кого искать убийцу Аверьянова? Ребус какой-то!

Забрав у младшего сержанта свои вещи, я вышел из дверей ОВД. Чем пахнет свобода? Да чем угодно, хоть теми же самыми бомжами или клопами, лишь бы ты находился за пределами камеры. Сейчас же свобода пахла едва уловимым запахом бензина, остывающим к вечеру асфальтом, ароматами начинающейся осени… Я миновал КПП, шутливо отдав честь, дежурившему там полицейскому и вышел на улицу.

Здесь меня ждал очередной сюрприз. На площадке перед ОВД прогуливался, тяжело ступая больными ногами, завуч нашего ДЮСШа Иван Сергеевич Колесников. Бывший легкоатлет, чемпион страны, а ныне заслуженный пенсионер, он страдал болезнью спортсменов — варикозным расширением вен. Перетренировался когда-то Иван Сергеевич, и вот с годами его большие ноги с шарообразными коленями болят все больше и больше. Да еще работа у него сидячая — тренером он теперь не работает, тяжело ему, вот и проводит большую часть рабочего времени сидя в своем кабинете в кресле. Потому старик и разминал ноги всякий раз, когда появлялась возможность прогуляться.

Голова у Колесникова, как я уже говорил, круглая, похожая на заварочный чайник, стоящий на самоваре, а лицо, пардон, на бульдожью морду смахивает, такое же свирепое и с обвисшей кожей. Но завуч с виду такой злой, хотя и держит нас, тренеров, в ежовых рукавицах, но в то же время, если что, в обиду начальству не дает, всегда стоит за нас горой. Да и так в жизни, если что случится, помогает. И сейчас мне, ей-богу, было неудобно за то, что он из-за меня притащился к ОВД вроде как встречать освободившегося из заключения отморозка.

— Д-д-добрый в-вечер, Иван Сергеевич! — проговорил я, заикаясь. — Ка-ак вы нашли-то меня здесь?

— Здравствуй, Гладышев! — не очень приветливо отозвался Колесников. — Да вот уж нашел! Девица какая-то в спортшколу приехала, сказала, что тебя возле дома полицейские повязали. Телефон ты рабочий не успел ей дать, вот она и прикатила.

— Ну, спасибо и вам, и ей, — пробормотал я. — Только не стоило так беспокоиться, дядя Ваня! С больными ногами по городу таскаться. Меня так и так выпустили.

— Ага, выпустили! — потряс своей бульдожьей «мордой» Колесников. — Не просто так, Игорь, отпустили тебя. Если бы я целый день не мотался по твоим делам, ты до сих пор на нарах в камере сидел бы…

— Вот как? — удивленно произнес я. — Чем же это вы подсобили мне?

— Чем-чем, — передразнил завуч. — Ладно, нечего здесь, у здания полиции, торчать. Пойдем ко мне в машину, по дороге расскажу.

Озадаченный словами Колесникова, я двинулся следом за ним. Мы подошли к старенькому, видавшему виды «Фольксвагену» завуча, он открыл дверцу и, крякнув, втиснул свое большое тело на водительское сиденье. Я обошел автомобиль и сел рядом.

— Тебя куда, до дому подбросить? — усмехаясь, спросил завуч, заведя мотор. — Или к какой-нибудь девке?

— Да нет, Иван Сергеевич, — невесело улыбнулся я. — Мне после камеры не до девок. Хочется помыться и побрызгаться одеколоном. Я насквозь пропитался запахом бомжей и дешевым парфюмом проституток. Так что, если вас не затруднит, до дому, пожалуйста.

— Твоими делами весь день занимался, ничего, не затруднило, — выезжая с автостоянки ОВД, проворчал завуч. — А на машине несколько лишних километров проехать уж точно не затруднит.

— Вы что, дядя Ваня, тренировки за меня целый день проводили? — предположил я.

— Да нет. — Колесников всем своим мощным телом развернулся в кресле, выворачивая руль влево, вписывая автомобиль в крутой поворот. — Тренировки за тебя Алексей Пирогов и Владислав Зотов проводили. Это ты им спасибо скажи.

— О чем разговор, — ответил я, довольный тем, что ребята-тренеры выручили меня, подменили на занятиях, и тренировки мои не пропали. — И не только спасибо скажу, но и отработаю, когда понадобится, их подменю. Вы же знаете, за мной не заржавеет.

— Это уж ты сам с ними решай, как тебе поступить, — выпятив нижнюю губу, Колесников хмуро смотрел вперед на дорогу, недоволен он был мною. — Я другими твоими делами занимался. Как узнал от той девицы, что тебя в полицию забрали, стал обзванивать ОВД, но не нашел, в каком ты отделении. Тогда обратился за помощью к своему давнему приятелю, генералу Ермолаеву. Он в Главном управлении МВД шишка большая. Я с ним когда-то учился вместе, тренировался, потом, когда он пошел в милицию работать, помогал ему организовывать всевозможные соревнования. Вот Леня по своим каналам и выяснил, что находишься ты в Ольховском ОВД. И шьют тебе статьи за избиение двух полицейских и какого-то врача-патологоанатома. Ты что, Игорь, совсем сбрендил? — возмутился завуч и ударил рукою по рулевому колесу. У нас соревнования на носу, пацанов готовить надо, в форму после лета приводить, сам знаешь, они, пока на каникулах были, спортивную форму растеряли. А ты, понимаешь ли, ментам морды бьешь! Какому-то патологоанатому!.. Что ты в морге-то забыл?

Я пристыженно молчал, внутренне соглашаясь с претензиями, доводами и нагоняем по существу и в то же время дожидаясь, когда завуч выговорится. А он все не унимался:

— Тебе уже тридцать шесть лет, Игорь! А ты все в истории ввязываешься! Когда это прекратится? И мне от тебя покоя нет! Спасибо, что Леонид посодействовал. Позвонил начальнику ОВД, и тот белобрысому подполковнику, как там его фамилия? — Колесников выставил в мою сторону раскрытую жирную ладонь и потряс ею, требуя подсказать.

— Стрельцов, — вставил я.

— Вот-вот, Стрельцов! Ох, и противный мужик. Гонял меня, старика, то в школу, то в ОВД, требуя сначала справку ему привезти о твоем месте работы, потом характеристику, потом поручительство, что ты никуда не сбежишь из города. Подписи у ребят пришлось собирать.

Я, как говорится, выпал в осадок. Тоскливо что-то стало. Совсем и не думал, что мое дело приобретет такой резонанс в ДЮСШе. А подполковник-то, козел, не сказал, что не по своей воле выпускает, а из-за того, что надавили на него сверху. А я еще выражал ему признательность.

— Спасибо, дядя Ваня! — искренне поблагодарил я старого завуча. — Вы действительно здорово меня выручили.

— Да ладно, — неожиданно смутился из-за проявляемой мною сердечности Колесников. — Не за что особо благодарить. У меня тоже шкурный интерес. Посадят вот тебя, где я нового хорошего тренера найду? Тебя все хвалят и любят. Специалист ты хороший, ребята к тебе тянутся.

Теперь пришел мой черед смутиться — дождаться похвалы от непосредственного начальника дорогого стоит.

— Ладно, исправлюсь, — пообещал я.

Завуч свернул на очередную улицу и потребовал:

— Теперь давай-ка рассказывай, что произошло и с чего это ты вдруг мордобоем занялся?

Я вздохнул и оставшуюся часть пути до моего дома рассказывал вкратце Колесникову о том, что со мною случилось, умолчав лишь об убийстве Виктории и о моем посещении вместе с Аверьяновой квартиры Леоневской. А помалкивал я, все еще надеясь, что пронесет и никто о моем визите в дом покойницы не узнает.

Выслушав меня, Колесников вновь пожурил:

— Всю жизнь у тебя, Гладышев, что-нибудь не слава богу. И как тебе удается ввязываться во всевозможные истории? Ну, зачем тебе нужно было браться за расследование убийства этого фотографа? Ты что, огромные гонорары за это получаешь?

— Ну, бывает иногда, кое-что перепадает, — неохотно признался я.

— Вот именно, кое-что! — поднял меня на смех Колесников. — Вот за это кое-что и сядешь на несколько лет!

— Да не каркайте вы, Иван Сергеевич! — сплюнул я три раза. — Мне нельзя на зону, у меня на воле еще дел много.

— А подполковник-то этот, тоже хорош! — без всякого перехода возмущенно произнес Колесников. — Взял да и прикрыл делишки этого, как ты называешь, трупного доктора. Это что же теперь, — он посмотрел на меня круглыми от удивления глазами, — убийца фотографа так и останется на свободе?

— Вот и я о том же, дядя Ваня! Зло-то должно быть наказано! Вот потому-то я и взялся за это дело.

— Ну, ты это, ладно, Игорь, — вдруг спохватился завуч, сообразив, что невольно встал на мою сторону и все прочитанные им мне нотации потеряли смысл. — Ты много на себя не бери. Пусть каждый занимается своим делом: ты пацанов тренируй, а полицейские пускай воров, бандитов и убийц ищут. Обещай мне, что больше не будешь влезать в это дело.

— Обещаю! — не моргнув глазом сказал я.

— Вот врешь же, Гладышев, — не поверил мне завуч. — Ты же от своего не отступишься. Я тебя знаю. — Он подрулил к остановке, неподалеку от которой я жил, и остановился. — Ну, ладно, поступай как знаешь, — хмуро произнес он. — Только учти, в следующий раз выручать не буду!

— Ладно, Иван Сергеевич, еще раз спасибо за то, что вы для меня сделали, — сказал я, пожимая Колесникову руку, открыл дверь и вылез из автомобиля.

— И чтобы в понедельник на работе как штык! — стараясь говорить грозно, пригрозил дядя Ваня.

— Буду! — пообещал я и для убедительности рубанул кулаком воздух. — Железно!

Захлопнув дверцу автомобиля, я двинулся к своему дому, а завуч, развернувшись, поехал в обратном направлении.

Придя домой, первым делом снял с себя одежду и забросил ее в стиральную машинку, чтобы уничтожить впитавшийся в ткань тюремный запах, а затем, чтобы окончательно избавиться от него, залез под душ и тщательно вымылся с ароматным мылом. В ресторан или в кафе, чтобы отмечать свое освобождение, не пошел, хотя мог бы это себе позволить на гонорар, врученный мне Аверьяновой. Но решил отпраздновать выход на свободу в домашних условиях и обойтись недопитым Катей коньяком и приготовленным на скорую руку ужином. Сварганил бутерброды, поджарил картошечку с колбаской, достал из холодильника красную соленую рыбу, несколько конфет, лимон и накрыл ужин на журнальном столике в зале. Коньяка оставалось граммов двести, мне хватит. Хотя на радостях можно и напиться, завтра на работу не идти — суббота. Но ничего, мало будет — можно и в магазин сходить, благо дело он через дом, всего-то двести метров пройти.

Включив телевизор, выпил первую порцию коньяка, смакуя, надо сказать, недешевый напиток, и принялся уплетать картошку с бутербродами и красной рыбой. Ел с аппетитом и много, потому что оголодал за время сидения в обезьяннике. Время от времени щелкал программы на телевизоре. Как обычно, скучные фильтрованные новости, музыка, ретро и неинтересные политические программы. Политикой я особо не интересовался, но на одной из программ с такой передачей остановился. Шли дебаты между тремя кандидатами в мэры, а эта тема актуальна, все же интересно, кто у нас на пост градоначальника претендует? Это, во-первых, а во-вторых, двое из препиравшихся в прямом эфире мне были знакомы, причем одного — Черникова Сергея Александровича — я видел воочию в Доме культуры «Прогресс», куда он приезжал на встречу с избирателями. Второго кандидата в мэры — мужчину с выпуклым лбом и раздвоенным подбородком — я видел не далее как сегодня утром по телевизору во время его агитационного выступления, кажется, фамилия его Вольский, а зовут Анатолием Аркадьевичем. А вот третий участвовавший в дебатах находился за кадром, и я его пока признать не мог. Ну, как бы там ни было, передача меня заинтересовала, я оставил включенным этот канал, налил себе еще порцию коньяку и сделал глоток. Выступавшие чернили своих оппонентов и всячески восхваляли себя. Разумеется, каждый обещал сделать город и жизнь его жителей лучше, комфортнее, безопаснее, счастливее и т. д. Я сделал еще один глоток терпкого напитка, и в этот момент камера показала третьего участника дебатов.

О-о, черт! Я поперхнулся и закашлялся. И тут же поставил бокал на журнальный столик. На экране был тот самый мужик, чьи фотографии вытащили мне из компьютера Арсения Аверьянова Гриша Проценко и Саша Боцев… Дьявол дери, как же я его сразу не узнал! Ведь я же его уже видел не так давно на рекламной листовке. Рванул к лежащему на стеклянной полке под телевизором ноутбуку, вернулся на место и, запустив компьютер, вошел в Интернет. Набрал «Кандидаты в мэры», и на монитор выскочила фотография русоволосого мордатого мужчины с седыми висками, пухлыми щеками, полными губами и носом, похожим на накладной нос клоуна. Ну, конечно же, эта та самая фотография с листовки, одну из которых пару дней назад мне приклеили на лобовое стекло машины! Я вывел на монитор ноутбука добытые в доме у Вики снимки мужика, сфотографированного с кавказцем на чьей-то даче в лесу. Посмотрел на экран телевизора в компьютер — нет, сомнений быть не могло. Это один и тот же человек, и зовут его Ястребов Вячеслав Дмитриевич. Интересно, что же это за личность кавказской национальности запечатлена рядом с кандидатом Ястребовым? И уж не из-за этих ли снимков были убиты фотограф, а потом и его любовница? Но как бы то ни было, Ястребов представлял для моего дальнейшего расследования небывалый интерес. Возможно, оказавшаяся у меня в руках ниточка, которая ведет к Ястребову, в конечном итоге выведет меня к убийце фотографа и Вики.

Дебаты давно закончились, началась следующая программа, а я все сидел с бокалом коньяку и лазал по Интернету, изучая биографии кандидатов в мэры. Много чего интересного я узнал. Кстати, и о том, что в воскресенье в Доме культуры «Прогресс» состоятся очередные дебаты между Вольским, Черниковым и Ястребовым. А в «Прогрессе» потому, что там директор Дома культуры дальний родственник Черникова, вот и отдает Лоскутов на откуп здание, чтобы за аренду кандидатам не платить. Надо бы пойти на эти дебаты, может быть, чего интересного узнаю.

Еще долго сидел, потягивая коньяк, размышляя над сложившейся ситуацией. Когда ложился спать, уже знал, чем займусь завтра с утра.

Утром поспал немножко дольше. Затем поднялся, привел себя в порядок, позавтракал и вышел из дому. Обойти прогуливающуюся по тротуару вдоль дома Лидию Ивановну не представлялось возможным, поэтому пришлось пойти ей навстречу.

— Игорь Степанович! — обрадовалась она — Вас уже выпустили! Какая радость!

— Да-да, Лидия Ивановна, — проговорил я, стараясь прошмыгнуть мимо. — Спасибо за участие! Ваше заступничество сослужило мне хорошую службу. Как видите, долго в полиции меня не задержали, вчера же и выпустили.

Однако прошмыгнуть не удалось, злокозненная старуха встала на моем пути.

— А что же такого вы натворили?

Я не стал прикалываться, не тот случай — пошутишь сейчас, а старуха примет за чистую монету и разнесет сплетни по всему дому, потом позора не оберешься. И я постарался подыскать на ее вопрос более-менее правдоподобный ответ:

— Спутали меня с бандитом одним, вот и забрали, а когда разобрались, отпустили.

— Да что вы говорите?! — всплеснула руками пожилая женщина, покачивая головой, и непонятно было, верит она мне или насмехается.

— Извините, я опаздываю, — произнес я, обходя старуху с другой стороны, и пошел от нее, все убыстряя и убыстряя шаг.

— Вы бы врать научились! — крикнула мне в спину Лидия Ивановна. — А то несете чушь несусветную. Они же вас с утра у дома ждали и интересовались у меня про Гладышева Игоря Степановича. Конкретно про вас! Как же тут обознаться можно?

Я обернулся.

— Тоже удивляюсь, Лидия Ивановна! — крикнул и развел руками. — Как они могли так обознаться?!

Вновь развернувшись, пошел еще быстрее и вскоре скрылся за углом железного забора, огораживающего детский сад. Несколько минут спустя был в гараже и заводил машину. А еще через пять минут ехал по улицам города. Путь мой лежал в Дом культуры «Прогресс». Я рассчитывал застать там Катю, поговорить с нею, конечно, не как любовник с любовницей, а как исполнитель с работодателем. Были у меня кое-какие мысли относительно дальнейшего расследования убийства ее мужа. Рассчитывал застать ее на месте, потому что это у нас, бюджетников, суббота-воскресенье выходные дни, а частные предприниматели, работающие на свой карман в праздничные и выходные, усиленно пашут, потому что именно в эти дни отдыхают бюджетники. Да и другие, не работающие в сфере обслуживания, люди.

Когда я прибыл к конечной цели своей поездки и вошел в фойе, у ресепшена столкнулся с директором «Прогресса» Георгием Семеновичем Лоскутовым, который разговаривал о чем-то с охранником Константином. Сегодня он был одет в серый летний костюм, голубенькую рубашку в полоску, темно-синий галстук и серого цвета летние туфли. При моем появлении интеллигентное, приятное, с белой кожей лицо Лоскутова залучилось от приветливой улыбки и он проговорил:

— Здравствуйте! Вы ко мне?

Я остановился возле ресепшена и тоже улыбнулся в ответ, потому что не улыбнуться такому обаятельному человеку было просто невозможно. Везет же сотрудникам, у кого такой начальник.

— Нет, я не к вам!

— Извините… А то я жду директора одной фирмы. Нам с ним кое-какие дела нужно обговорить по проведению послезавтра дебатов в Доме культуры. — Лоскутов замолчал, молчание это было как бы выжидающим, он словно ждал объяснения, кто я такой и зачем пожаловал в его владения.

Я не стал обманывать его ожиданий и сказал со смешком:

— Нет, я еще до директора фирмы не дорос, а пришел к Аверьяновой Екатерине.

Директор поморщил высокий лоб, как человек, вспоминающий что-то, а затем его глаза просветлели, и он произнес:

— Ах да, я вас вспомнил! Вы в прошлый раз вместе с Катей были. То-то я смотрю, ваше лицо мне знакомо. Я ее что-то сегодня не видел, — и директор обратил свой взор к охраннику, предлагая ему опровергнуть или подтвердить его слова.

При виде меня Константин растерялся, что было заметно по его изменившемуся лицу (видимо, не очень-то приятно видеть человека, которому продал информацию, касающуюся личной жизни работающих с ним бок о бок людей), но уже успел взять себя в руки, и его физиономия успела принять обычное нагловатое выражение.

— Нет, ее еще не было, — подтвердил он слова шефа, засунул палец за воротник своей форменной рубашки и потянул за него, словно воротник стал узок и давил ему на шею.

— Ошибся я, видать, предполагая, что Катя окажется на месте. А Дима-то здесь?

— Дима здесь, — ответил Костя, который стоял перед директором навытяжку и сейчас, как мне показалось, ослабил одну ногу.

Я хотел было извиниться за беспокойство и уйти, но тут мне в голову пришла одна идея, и я сказал:

— Если вы не против, я пройду к Диме, он мне нужен на пару слов.

Охранник, наверное, сам вправе решать, кого пропускать, а кого нет. Но он в присутствии шефа вопросительно посмотрел на него — субординацию соблюдает.

— Можно, Георгий Семенович?

Лоскутов выпятил нижнюю губу, выражая таким образом недоумение, и ответил:

— Почему бы и нет? Проходите, конечно, раз вы к сотрудникам в фотосалон пришли.

— Спасибо! — я раскланялся с директором и двинулся влево в фотостудию.

Постучав, вошел внутрь.

— Привет! — поздоровался я с сидевшим ко мне спиной в белой футболке и темных джинсах Дмитрием. Смазливый фотограф оторвал от монитора компьютера, на котором обрабатывал видео— и фотоматериалы, взгляд, оглянулся на меня, буркнул:

— Здравствуйте, — и, демонстрируя свою занятость, вновь уставился в монитор.

И чего этот парень так взъелся на меня? Может, невзлюбил за то, что я частный сыщик, может быть, из-за того, что видит во мне соперника, подбивающего клинья к его хозяйке, к которой он сам неровно дышит, а может быть, я ему просто не нравлюсь. Поучить бы его хорошим манерам, да печальный опыт беседы с патологоанатомом и двумя полицейскими у меня уже есть. Еще одного случая подполковник Стрельцов мне не простит. Ладно, сделаем вид, будто не заметили презрительного отношения, но затаим обиду, а представится случай, поквитаемся.

— Екатерина Арэтовна не говорила, когда придет сегодня на работу?

— Она мне не докладывает, когда приходит, когда уходит, — явно наслаждаясь тем, что может мне досадить, проговорил модник.

— Понятно! — миролюбиво сказал я и вздохнул, разговора по душам у нас не получится, а жаль. Но одну идею, пришедшую мне в голову и ради которой я и заглянул к Диме, все же надо осуществить. Я полез в сумку и достал из нее жесткий диск. — Так, Дима, — сказал, переходя на начальнический тон (эта публика понимает только так, когда с ней общаются подобным образом). — Хозяйка сказала, чтобы ты распечатал мне несколько фотографий. И быстрее, пожалуйста, у меня времени нет.

Парень, по-видимому считавший, что я лох, мямля и тряпка в одном флаконе, опешил. Он с изумлением посмотрел на меня, а я в том же тоне, что и начал говорить, продолжил:

— Давай, давай, шевелись, пацан! Время мое дорого. За каждый час моей работы твоя хозяйка мне приличную сумму отстегивает.

Парень будто язык проглотил, но все же протянул мне руку, в которую я вложил жесткий диск. Он подсоединил его к компьютеру и, когда открылись папки, буркнул:

— Что именно распечатывать?

Я указал на папку, в которой находились фотографии Ястребова, беседующего с каким-то кавказцем в лесу на даче.

— Какого размера? — наконец подал Дима голос, когда вывел фотографии на экран.

— Обычного, — потребовал я, нависая над парнем и глядя в компьютер.

— Все?

— Все!

Вскоре фотограф вручил мне десять распечатанных фотографий. Посмотрим, на что они сгодятся.

Я забрал у Димы фотоснимки, сунул их в сумку и, не поблагодарив фотографа и не попрощавшись с ним, повернулся и вышел за дверь фотостудии.

Оказавшись на крыльце, наконец решил позвонить Аверьяновой, до этого не хотел, боялся показаться навязчивым после того, как молодая женщина вчера с утра объявила об окончании нашего не успевшего толком начаться романа. Ну, что же мне теперь, тут до вечера торчать, дожидаясь, когда эта дамочка соизволит прийти? В конце концов, нас связывают отношения пусть не любовные, но деловые. И я, достав из кармана мобильный телефон, позвонил Аверьяновой. Подавив волнение, приготовился сухо договориться о встрече, чтобы обговорить, как я буду действовать в своем дальнейшем расследовании, которое, несмотря на предупреждения подполковника Стрельцова, бросать не собирался. Раздался один зуммер, второй, третий, четвертый, пятый… А потом бездушный голос объявил мне, что абонент не отвечает. Позвонил еще раз, и снова несколько гудков в пустоту и сухой бездушный голос: абонент не отвечает… Странно…

Чтобы не маячить на крыльце, не раздражать охранника, да и Диму, который может выйти из своей фотостудии, спустился с крыльца, прошелся до дороги, выжидая некоторое время. Возможно, у Кати мобильник лежит в сумочке и она просто его не слышит. Прогулялся минут десять и снова позвонил. Результат тот же. И тут я почувствовал смутное беспокойство, которое стало расти и шириться с каждой секундой все больше и больше. Я человек мнительный, а тут еще люди вокруг Екатерины мрут — то муж, то подруга. Неизвестно что в голову может прийти. И я запаниковал. Снова позвонил Кате, но она не брала трубку. Понятно было бы, если робот сообщал, что абонент находится вне зоны доступа, тогда можно было бы решить, что молодая женщина едет в метро или просто отключила телефон, а тут полноценные гудки, а Катя не отвечает. Богатое воображение услужливо нарисовало мне лежащую в своей квартире на полу молодую женщину с проколотой на шее кожей, с выступившей капелькой крови, а рядом с нею на столе то и дело звонит мобильный телефон, но, увы, Катя уже не в силах протянуть к нему руку, чтобы надавить на кнопку соединения. Жуткая картина предстала до того явственно, что меня передернуло. Только этого не хватало. Я уже почти успел дойти до своей машины, но тут вдруг резко развернулся и зашагал снова к Дому культуры. Поднявшись по ступенькам, вошел в фойе и с ходу попросил охранника:

— Костя, дай мне, пожалуйста, домашний адрес Кати Аверьяновой.

На нагловатой физиономии молодого мужчины отразилась нерешительность.

— Ну, я не знаю, — нетвердым голосом произнес он. — Без ведома Кати… — Он вдруг оживился: — А вы спросите у Димы, он знает.

Ясно. Охранник не хотел брать на себя ответственность. Но снова обращаться к Диме с просьбой мне не хотелось — начнет куражиться над бедным тренером, и я привел весомый аргумент, на мой взгляд, дающий мне право получить домашний адрес Аверьяновой.

— Катя на звонки не отвечает.

— Ну-у, возможно, она телефон дома забыла, потому и не отвечает, — привел контраргумент Константин, дающий ему, в свою очередь, право отказать мне в просьбе.

— Хорошо, не хочешь брать ответственность бесплатно, а за деньги? — задал я вопрос, достал из кармана тысячу, положил на ресепшен и категоричным тоном сказал:

— Больше не дам! Или ты называешь мне адрес, или я иду с этой купюрой к Диме.

Знаменитый Акопян вряд ли смог бы проделать трюк, который только что проделал Константин — тысячерублевая купюра просто исчезла со стойки, хотя охранник не вставал со своего места, не протягивал руку. Мне захотелось дать охраннику еще тысячу, чтобы он рассказал секрет своего фокуса. Но я не дал, потому что Аверьянова, если она жива, вряд ли станет платить деньги за то, чтобы удовлетворять мое любопытство, а если мертва, то тем более не заплатит. Костя полистал какую-то тетрадку, а затем выдал адрес.

— Улица Николаевская, дом 15, квартира 56. Это где-то здесь рядом, но где точно, сказать не могу.

— И на том спасибо, — я развернулся и быстро зашагал прочь.

Выведя на экран мобильного телефона карту города, я отыскал нужный дом. Он действительно находился неподалеку. Можно было пройти пешком, однако я сел в автомобиль и вскоре подогнал его к девятиэтажке с цифрой 15 на торце. Припарковав машину у трансформаторной будки, двинулся вдоль дома. Прикольные здесь жильцы живут — кто-то довольно интересно палисадники оформил. То тут, то там среди цветов торчали мухоморы, ножка которых была из пенопласта, а шляпка из старых мисок, разрисованных под мухоморы, белые грибы, подосиновики, кое-где бабочки, божьи коровки, паучки.

Отыскал подъезд, в котором располагалась нужная мне квартира, дождался, когда кто-нибудь выйдет из него, открыв кодовый замок, и проскочил внутрь. Поднявшись в лифте на пятый этаж, встал у двери с номером 56 и с замирающим сердцем надавил на кнопку звонка. В квартире стояла гробовая тишина. Я взялся за ручку двери, толкнул вперед, опасаясь, что дверь откроется точно так же, как и у Вики в квартире. Однако она была закрыта. Я снова позвонил. Никакого результата. Тогда я надавил на кнопку звонка и держал так, не отпуская его, подумывая уже о том, чтобы позвонить в полицию и вызвать спасателей, которые взломали бы замок, где наверняка на полу или на диване лежит труп Кати Аверьяновой. И вот в тот момент, когда я, отпустив кнопку звонка, решил повернуться и уйти, чтобы решить, что же все-таки делать и к кому обратиться за помощью, как вдруг в замке повернулся ключ и дверь приоткрылась. На пороге в коротком домашнем халате стояла Катя. Лицо у нее помятое, волосы растрепаны… Весь вид у нее был таким, словно Катя только что поднялась со смертного одра. Хоть у меня и отлегло от сердца, но тревога не проходила.

— Что случилось, Кэти? — воскликнул я, делая шаг навстречу к молодой женщине.

Она никак не отреагировала, продолжала стоять, будто каменное изваяние, продолжая смотреть на меня и не видя.

— Ничего, — глухо сказала она.

— А почему ты на телефонные звонки не отвечаешь? — произнес я, не скрывая своего возмущения по поводу того, что мне пришлось так переполошиться из-за нежелания Кати отвечать на звонки.

— Я просто не слышала, — поведя плечом, сказала она каким-то механическим голосом. — Телефон на кухне…

Я чувствовал себя дураком, стоя на пороге квартиры Кати, которая не предлагала мне ни уйти, ни войти в дом.

— Может быть, пригласишь в квартиру? — наконец, набравшись смелости, сказал я.

Она несколько мгновений думала, потом произнесла:

— У меня не убрано.

— Так я же к тебе не в гости, — нервное напряжение уже спало, взял себя в руки и усмехнулся, чтобы дать понять молодой женщине, что пришел к ней не шуры-муры разводить, а с добрыми намерениями, проговорил: — Я по делу. Возникли кое-какие обстоятельства, о которых не мешало бы поговорить.

— Хорошо, проходи! — точно с таким же безучастным выражением лица и бесцветным голосом согласилась впустить меня в дом Катя.

Она открыла дверь шире, отступила в сторону и пошатнулась. Я только сейчас понял, что молодая женщина пьяна. Я вошел в квартиру, прикрыл за собой двери и понял, что не обманулся: в комнате стоял запах спиртного, от самой Кати пахло перегаром. Дамочка, по всей видимости, была подвержена депрессии, в которую впала и теперь то ли пыталась выйти из нее, то ли усугубляла с помощью алкоголя. Сделал вид, будто ничего не замечаю.

— Куда пойдем?

— За мной, — предложила Катя и нетвердой походкой пошла впереди, покачивая бедрами.

С тылу молодая женщина в коротеньком бежевом халате босиком смотрелась весьма соблазнительно. Я искренне пожалел, что она дала мне отставку, а так с удовольствием присоединился бы к ней, устроил бы попойку, которая закончилась бы жарким сексом, возможно, не только в постели. Я двинулся следом за Аверьяновой.

Квартира была оформлена в современном стиле. В некогда, по-видимому, двухкомнатной квартире снесли все перегородки, сделав одно большое помещение, разделенное на жилые зоны. Здесь стояла и двуспальная кровать, и гостиный гарнитур, и обеденный стол и кухонная мебель, в общем — зал, спальня, кухня, все в одном флаконе. Хорошо, хоть унитаз с ванной не додумались поставить посреди комнаты. Хотя, говорят, бывают и такие студии. Нет, унитаз отдельно, конечно, а вот ванна может и посреди комнаты находиться. Не могу сказать, что было не прибрано, валялись кое-какие вещи, но так все пристойно, за исключением стоявшей на журнальном столике бутылки красного вина и пустого стакана рядом с ней. Это, собственно говоря, и было непристойным, потому что употребление горячительных напитков в одиночку, тем более женщиной — прямой путь к алкоголизму. Надеюсь, Катя достаточно умна, чтобы не опуститься до подобного.

— Празднуешь что-то? — кивнув на бутылку и стакан на столе, где кроме них стояла еще коробка с дорогими конфетами, спросил я с притворным оживлением, пытаясь реанимировать хоть как-то наш угасший разговор.

— Да нет, — вяло ответила Аверьянова. — Просто грустно стало. Хочешь выпить? — ради приличия спросила молодая женщина, зная, что я наверняка откажусь, и села в большое кресло, рядом с журнальным столиком.

Плюхнувшись на диван, положил рядом с собой сумку.

— Я за рулем. Спасибо тебе большое, Катя, за то, что сообщила на работу о моем задержании.

— Да ладно, чего уж там, — молодая женщина потянулась к столику, нетвердой рукою взяла бутылку и вылила остатки вина в стакан. Взяв его, повертела в руках, словно раздумывая, пить или не пить. Но все же сделала глоток. После чего повернула ко мне голову. — В полиции все обошлось? — Впервые в ее глазах появились проблески интереса.

— О да, все в порядке, меня досрочно освободили, — хохотнул я слишком громко и радостно, чтобы это могло сойти за искреннее проявление веселья. — И все благодаря тебе, Катя.

Я, конечно, преувеличивал заслугу Аверьяновой в моем освобождении, но хотелось хоть как-то растормошить молодую женщину. Однако тщеславие сегодня было Кате чуждо, и она никак не отреагировала на похвалу. Беспокойство за Катю уже прошло, она жива, я вновь обретал душевное равновесие и даже, наоборот, возбуждение, так как вновь почувствовал азарт охотника, идущего по следу дичи. Хотя, кто знает, может быть, в деле расследования убийства фотографа дичью как раз-таки являюсь я.

— Вот что, Катя, — произнес я, испытывая душевный подъем, и полез в свою сумку, откуда вытащил распечатанные Димой фотографии Ястребова и кавказца. — Я тут кое-что узнал! — оставив сумку на диване, подошел к молодой женщине и, сдвинув в сторону бутылку и коробку конфет, разложил на столе перед Катей фотографии. — Узнал, кем является один из этих мужчин. Вот этот. — Я постучал пальцем по изображенной на фотографии физиономии бородатого мужика. — Это кандидат в мэры Ястребов Вячеслав Дмитриевич, и мне кажется, что он если не имеет прямого отношения к убийству твоего супруга, то наверняка знает, кто его совершил.

Тут наконец-то молодая женщина оживилась, заговорила так, будто вышла из замороженного состояния, бойко, возбужденно, но совсем не о том, на что я рассчитывал.

— Вот что, Игорь! — она отставила в сторону стакан с так и не допитым вином. — Я решила прекратить разыскивать убийцу мужа.

Я был так удивлен, что застыл в полусогнутом состоянии рядом с Катей над фотографиями.

— Почему? — только и сумел выдавить я.

— Потому, — уклонилась она от ответа. — Так нужно.

— Но в чем дело, Кэт? — не отставал я. — Расследование только-только сдвинулось с мертвой точки, и ты вдруг устраиваешь такой облом. Что случилось?

Я попытался заглянуть молодой женщине в глаза, но она отвела взгляд.

— Ничего.

— Но должна же быть какая-то объективная причина отказа от возможности узнать, кто убил твоего супруга. — Я силился говорить внушительно, чтобы хозяйка квартиры осознала всю важность затеянного ею же самою дела.

— Не хочу, и все! — отрезала Аверьянова.

— Но ты не можешь так со мной поступить! — воскликнул я, уже не скрывая, что злюсь. — Я что тебе, прислуга, что ли? Захотела — наняла, захотела — уволила! Захотела — переспала, захотела — выгнала! Ты не можешь расстаться со мной, не объяснив причины.

На лице молодой женщины отражалась внутренняя борьба, она хмурилась, жевала губами, потом наконец решилась.

— Ну, хорошо, — сказала она, тряхнув головой, и взглянула мне в глаза. — Вчера вечером мне позвонили на мобильник и сказали, что если я не прекращу расследовать убийство моего мужа, со мной случится то же самое, что и с ним.

— Та-ак! — озадаченно проговорил я и сложил на груди руки, встав в монументальную позу. — И кто?

Катя фыркнула:

— Если бы я знала. Мужчина какой-то звонил.

— Еще что сказал?

Аверьянова передернула плечами.

— Больше ничего.

— Поэтому ты и спряталась в своем доме и, чтобы заглушить страх, стала напиваться? — задал я риторический вопрос. Но, конечно же, я ни в чем не мог обвинять молодую женщину. Она испугалась за свою жизнь, и это было естественно. Только вот интересно, когда она решила разыскать убийцу своего мужа, она разве не догадывалась, что поиски будут сопряжены с опасностью?

— Да, хочу жить, я еще молодая! — воскликнула Катя, неожиданно распаляясь. — Я не желаю, как мой супруг или Вика, лежать с проколотой шеей на полу. В общем, так, — произнесла она решительно и ребром ладони рубанула воздух. — Знать не хочу никаких кандидатов в мэры, ни полицейских, которые нападают по ночам, а потом арестовывают, ни тебя! Те деньги, что я тебе дала, оставь себе, и мы с тобой в расчете.

А вот этого ей не следовало говорить. Ее слова почему-то очень больно задели меня за живое. Я молча собрал лежавшие на столе фотографии, подошел к дивану, засунул их в сумку, потом достал из нее десять тысяч, вернулся к Кате и бросил деньги на стол.

— Спасибо, Кэт, — проговорил я с достоинством знающего себе цену человека. — Но ты сполна расплатилась со мной вчерашней ночью. А эти деньги уже лишние.

По-видимому, во мне говорила накопившаяся обида, вызванная нежеланием Кати продолжать со мной интимные отношения, а теперь вот отказом от ведения расследования убийства ее мужа, и эта обида вылилась в такой вот демарш.

Но как бы то ни было, я показал, что у меня есть честь, достоинство, а деньги… бог с ними, еще заработаю. И не такие уж они большие, чтобы трястись за них.

Катя, молча следившая за моими действиями, выслушала мои слова с каменным выражением лица. Я не стал дожидаться, что она скажет в ответ, развернулся и двинулся к выходу, прихватив по дороге с дивана свою сумку. С хозяйкой дома даже не попрощался…

Выйдя от Аверьяновой, я сел в свою машину и отправился домой, чтобы пообедать, а заодно покопаться в Интернете. Можно было, конечно, влезть во Всемирную паутину и через мобильный телефон, но не люблю я лазать по сайтам, когда текст, фотографии и видеоматериалы на них подаются в микроскопическом виде. Да и тормозит частенько этот мобильный Интернет.

По пути заскочил в магазин и прикупил сосисок. Машину в гараж решил не ставить, потому что, возможно, она мне сегодня еще потребуется, а потому уже через пару минут припарковался рядом с домом. Поднявшись в квартиру, развернул бурную деятельность. В одной кастрюле поставил вариться сосиски, в другой — гарнир к ним, макароны. Здесь же, в кухне, включил ноутбук. Пока готовился на скорую руку обед, влез в Интернет. Несмотря на то что Аверьянова отказалась финансировать дальнейшее расследование, решил его не прекращать — альтруист. Это во-первых, а во-вторых, назло подполковнику Стрельцову хотелось все-таки докопаться до истины. В-третьих, уж очень мне интересно узнать, что таят в себе фотографии Ястребова и неизвестного, раз из-за этих снимков убили фотографа и Леоневскую, хотя из-за них ли — еще вопрос. Может быть, Вику убили из-за эротических фотографий. Вдруг этот Ястребов ее папик, узнал, что его любовница спуталась с Арсением Аверьяновым, нашел эти фотографии, убил из ревности Арсения, а потом и Вику. Хотя глупости все это — почему убил не сразу обоих, а с перерывом в месяц? Да и не станет кандидат в мэры опускаться до убийства какой-то девицы. Он-то не станет, а вот нанять кого-то может. Но как бы там ни было, узнать тайну фотографий требовалось в первую очередь.

Я ввел в поисковик запрос на Ястребова Вячеслава Дмитриевича и, когда он выдал мне перечень сайтов, на которых упоминалось о нем, открыл парочку из них и принялся изучать информацию о кандидате в мэры. Та-ак, депутат Государственной думы, это понятно, куда ж нынче в верхах без депутатства-то? По образованию юрист, женат, двое детей, уже довольно взрослых. Заместитель руководителя партии «Новый путь», которая, собственно, выдвинула Ястребова на выборах в мэры. Та-ак, партия представлена в Думе десятью процентами голосов. Из пятнадцати человек, выдвинувших кандидатуры на пост градоначальника, и после проведения первого тура оказался на втором месте после реального кандидата на пост мэра самовыдвиженца Анатолия Вольского. Та-ак, штаб по выборам Ястребова находится на улице Большой Вал, дом 12а.

Отлично! Этих сведений пока хватит для задуманного мною. Я вытащил из кастрюльки сосиски, очистил их от целлофана, потом откинул на дуршлаг макароны, положил на тарелку вместе с сосисками и кусочком сливочного масла и принялся за дело, время от времени макая сосиски то в горчицу, то в кетчуп. Божественная пища холостяков, если, конечно, ее не каждый день употреблять.

После обеда, запустив посудомойку, в которой скопилось уже прилично посуды, я, прихватив сумку, вышел на улицу, сел в машину и тронулся в путь.

Из-за пробок до улицы Большой Вал пришлось добираться часа полтора. Хотя езды чистого времени минут пятнадцать. В половине четвертого я ехал по широкой улице, высматривая дом 12а. Здание оказалось административным, расположенным возле метро. Припарковаться где-нибудь поблизости не представлялось возможным, я свернул на боковую улочку и, проехав метров двести, оставил машину в каком-то дворе. Повесив на плечо сумку, двинулся в обратном направлении, перешел по подземному переходу, в котором имелся вход в метро на другую сторону Большого Вала, и поднялся на поверхность неподалеку от административного здания. В нем располагалась Управа района и еще ряд государственных и общественных организаций, но о штабе партии «Новый путь» нигде никаких указателей не просматривалось. Я подошел к сидевшему в холле охраннику, и он мне объяснил, что штаб по выборам Ястребова находится с обратной стороны здания. Поблагодарив охранника, вышел из холла. Здание находилось на склоне возвышенности, и, чтобы обойти его, пришлось подниматься по круто идущим вверх ступенькам.

Действительно, с обратной стороны дома было крылечко из четырех ступенек и табличка, указывающая, что именно здесь и обосновались партия «Новый путь» и штаб на время выборов. Я поднялся по ступенькам и вошел в здание. И здесь без охраны не обошлось. У входа за столом сидел средних лет мужчина угрюмого вида. На нем была темно-синяя, почти черная форма, восьмигранная кепка, похожая на большую шляпку болта, на поясе резиновая дубинка. Понятно, демократизатор, партия-то демократическая, а дубинка, видать, символ ее.

— Вы к кому? — с таким хмурым видом спросил мужчина, словно поставил перед собой цель отбить всякую охоту входить в штаб по выборам в мэры.

— Я по делу к Вячеславу Дмитриевичу Ястребову, — заявил я.

— Пожалуйста, проходите, только покажите ваши документы, я запишу, — снизошел до приглашения в штаб охранник.

«Этого только не хватало», — подумал я с тоской. — Хватит всем и всякому называть свои подлинные имя, фамилию и уж тем более показывать документы. Был уже случай в морге — назвался медсестре-мымре, на том и погорел. Я открыл сумку, для вида поковырялся в ней, потом с озабоченным видом сказал:

— Нет паспорта, на работе оставил.

— Тогда права, — неприветливо проговорил охранник.

— Нет у меня прав, я с личным шофером приехал, — соврал я, не моргнув глазом.

Охранник с сомнением посмотрел на меня. Оценивая, тяну ли я на важную персону, которую развозит по городу личный водитель. По-видимому, решил, что нет, и его мясистые губы на крестьянском лице чуть скривились в презрительной усмешке.

— Ну, не личный, — поправился я, тоже, поняв, что моя одежда и обувь — джинсы, футболка, мокасины, сумка через плечо — никак не вяжутся с обликом крупного бизнесмена (те солиднее одеваются), который может себе позволить иметь персонального водителя. — Я на служебной машине приехал. От Избиркома. Мне на пару минут нужно подняться к Вячеславу Дмитриевичу, уточнить количество наблюдателей по избирательному участку, — набравшись смелости, понес я ахинею, однако уверенным тоном человека, привыкшего чуть свысока обходиться с людьми, стоящими немного ниже на социальной лестнице.

Охранник заколебался, однако инструкции требовали записывать в журнал данные посетителей, и он с долей неуверенности проговорил:

— Не положено.

— Хорошо, — произнес я тихо и спокойно, но в этом спокойствии таилась угроза. — Я поеду назад и в случае чего скажу, что меня не пустил в штаб охранник. Но учти! — я сурово глянул на угрюмого мужика. — Если кампания твоего шефа по выборам в мэры провалится, в этом будешь виноват только ты. Причем потеряешь свое место работы первым.

Я, конечно, порол чушь, надеясь, что охранник не очень-то разбирается во всех тонкостях ведения предвыборной борьбы и процедурах избрания мэра. Произнеся эти слова, повернулся и решительно двинулся к выходу.

— Ладно, — неожиданно и торопливо бросил мне в спину охранник. — Проходите. Только скажите, как вас зовут? Я без документов впишу вас в книгу регистрации посетителей.

Иес! Наша взяла! Я развернулся и, скрывая радость, двинулся мимо стола охранника к лестнице, ведущей на второй этаж. Хотелось пошутить и назвать фамилию Вольского или Черникова — главных соперников Ястребова, но решил, что это будет перебор.

— Владимир Николаевич я, Решетников, — назвал первую пришедшую в голову фамилию и имя.

Затем быстро подошел к лестнице и стал подниматься на второй этаж, где и располагался штаб по выборам мэра, это я знал точно, потому что на первом этаже он находиться не мог, там были глухие стены, а на третий этаж лестница вообще отсутствовала. Сообщения с остальной частью здания здесь не было. Штаб Ястребова имел обособленные помещения.

По мере того как я, миновав один лестничный пролет, стал подниматься по второму, моему взору стали открываться сначала межэтажные двери, затем часть коридора и дверь на другой стороне его, потом рыжеволосая девичья макушка, затем довольно-таки миловидное, хоть и конопатое, лицо самой девицы, ее узкие плечи, небольшая, обтянутая майкой на бретельках грудь, худенькие руки, большой письменный стол, на котором лежал ворох бумаг, лотки опять-таки с бумагами, монитор компьютера и клавиатура. Девица с серьезным лицом бросала взгляд то на монитор, то на клавиатуру, то чуть в сторону от нее на стол, где, очевидно, лежал документ, с которого она набирала какой-то текст.

Когда девица заметила меня, я уже почти поднялся на лестничную площадку, улыбаясь при этом во всю ширь лица — обаяние при встрече с незнакомыми людьми, особенно женщинами, прежде всего. С обаятельным мужчиной всегда приятнее общаться, чем с букой, я это давно усвоил и прилагал все усилия, чтобы расположить к себе нужную особу женского пола, в данном случае, как я понял, секретаршу, сидевшую в приемной своего шефа. Странноватое ей, правда, место выбрали — прямо напротив лестницы, на всеобщем обозрении…

Моя улыбка вызвала у девушки ответную, только не такую широкую, как у меня, а более скромную, едва наметившуюся, загадочно притаившуюся в уголках губ, ну, прямо как… как… ну, прямо как у Моны Лизы, если бы она была худой, рыжей и конопатой.

— Здравствуйте! Что вы хотели? — доброжелательно проговорила девица, оставив в покое свой компьютер.

О, действует обаяние-то! Обычно так приветливо встречают продавщицы в бутиках, менеджеры в туристических агентствах, операторы в банках — словом, там, где вам хотят продать что-либо или дать под большой процент деньги. Здесь же ни о какой продаже или деньгах речи вообще не могло быть, и вдруг такое радушие.

— Здравствуйте! — я уже вошел в коридор, остановился возле двери секретаря, мельком глянул на дверь ее шефа, на которой было написано «Феклистов В.А.». Нет, мне не сюда.

— Мне нужен кандидат в мэры Ястребов Вячеслав Дмитриевич, — произнес я, переключая диапазон улыбки с широкой на среднюю. — Как к нему пройти?

Рыжая, конопатая и худая Джоконда, наоборот, прибавила к своей загадочной улыбке яркости и контрастности…

— По какому вопросу?

— Я из Центризбиркома, — выдал я повторно ложь, надеясь, что и здесь она «прокатит». — Мне нужно с ним решить кое-какие организационные вопросы по выборам. Как его найти?

— Прямо по коридору, предпоследняя дверь направо.

— Благодарю! — Я был сама галантность. Мне бы еще трость, канотье и цветок, который мог бы положить на стол секретарше, и я был бы вылитым дамским угодником из какого-нибудь бродвейского мюзикла середины прошлого века.

С достоинством поклонился и степенно пошел по коридору в указанном девушкой направлении.

С одной стороны, обаяние — вещь хорошая: помогает добиться от окружающих нужного, а с другой — при таком явном старании понравиться девушке, она наверняка превосходно меня запомнила и, в случае чего, может подробно описать. А проскользнул бы серой мышкой, не запомнила бы. Так что не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

Коридор был нешироким, немногим больше полутора метров, с двумя рядами дверей по обе стороны от него. Я дошел почти до конца коридора и остановился у предпоследней двери справа, где была табличка «Ястребов В.Д.». Пару раз стукнув, решительно открыл дверь — я же из Центральной избирательной комиссии прибыл.

Боже мой! Казалось, время остановилось в этом кабинете со времен застоя. Та же совдеповская мебель, совдеповский ремонт — побеленные обычной известкой или мелом потолки, окаменевший от старости линолеум, кое-где проломившийся в выбоинах бетона. Что это? Демонстрация бедности? Мол, наша партия такая же небогатая, как народ, близка к народу, живет, как народ, и за него радеет… Или же это временное пристанище ядра партии «Новый путь», снявшей на короткий срок под штаб давно не ремонтируемую площадь административного здания? Но не будем ломать голову пустопорожними размышлениями, обратим взор к присутствующим в кабинете. А в нем кроме сидевшего за столом знакомого мне по фотографиям Ястребова находились еще трое человек, и они вместе рассматривали лежащую на столе какую-то карту. Один мужчина был высоким, худым, с усами, с седыми волосами, стриженный под ежика. Второй — пузатый, с приплюснутой физиономией мужичок с обширной лысиной. Третий — крепкий мужчина с квадратным подбородком, выдающимися скулами и соломенными волосами. Одеты по-деловому… Все четверо уставились на меня.

— Добрый день, господа! — проговорил я, входя в кабинет и прикрывая за собой двери.

— Товарищи, — баском поправил меня длинный.

— Здравствуйте, товарищи! — без лишних слов, с воодушевлением, будто главнокомандующий на параде, объезжающий на автомобиле стройные ряды представителей различных войск, поздоровался я во второй раз.

— Здравствуйте! — вразнобой ответили длинный, пузатый и Ястребов, и только один, с квадратной челюстью, бодро отчеканил:

— Здравия желаю! — очевидно, бывший военный, у которого еще остался со времен службы рефлекс отвечать на приветствие по уставу.

— Я из Центризбиркома! — не выходя из своего амплуа уполномоченного неизвестно по каким вопросам ЦИК, которое я взял, войдя в это здание.

Стоявший у стола худой мужик частично загораживал обзор Ястребову, и он, вытянув руку, отодвинул его от стола.

— От Ивана Алексеевича? — чему-то радуясь, спросил кандидат в мэры.

— От него самого, — солидным тоном находящегося под покровительством какого-то, по всей видимости, большого человека подтвердил я.

— О, здравствуйте, здравствуйте! — загалдели все четверо с просветлевшими вдруг лицами.

Ястребов привстал.

— Проходите, проходите, по какому поводу к нам, э-ээ… — он замолчал, дожидаясь, когда я назовусь.

— Владимир Николаевич Решетников! — назвал я те же имя и фамилию, что и внизу охраннику.

— …Владимир Николаевич, — закончил фразу Ястребов.

Я сделал вид, будто испытал неловкость, которую тут же преодолел, и с решимостью, свойственной людям, привыкшим повелевать, объявил:

— У меня конфиденциальный разговор к вам, Вячеслав Дмитриевич. Я отниму у вас всего лишь пару минут.

Троица, сгрудившаяся у стола, стала как-то нерешительно топтаться, переступать с ноги на ногу, вроде как и порываясь выйти и в то же время дожидаясь команды шефа.

— Извините, мужики, — попеременно взглянув на своих соратников, виновато произнес Ястребов, словно оправдываясь. — Но нам поговорить нужно.

Все трое развернулись и исчезли за дверью.

— Садитесь, Владимир Николаевич! — пригласил Ястребов и встал, протягивая мне руку для приветствия.

Я пожал его ладонь и сел напротив на шаткий стул.

— Я вас слушаю! — заявил кандидат в мэры и тоже опустился в свое старенькое кресло. Положил большие, с толстыми пальцами руки на стол, на лежавшую на нем карту города, которую до моего прихода разглядывал вместе со своими товарищами, где, как я понял, отмечены избирательные участки.

— Вячеслав Дмитриевич, — начал я самым что ни на есть миролюбивым тоном и достал из своей сумки фотографии, распечатанные Димой. — Иван Алексеевич прислал меня сюда, — продолжил я тоном дипломата, — с целью выяснить у вас кое-какие вопросы. В Избирком были присланы несколько ваших фотографий, на которых вы изображены с каким-то неизвестным человеком. Не можете ли вы пояснить, кто он, и нет ли в этих фотографиях ничего компрометирующего вас, чтобы не случилось во время выборов непредвиденных ситуаций, повлияющих на результаты голосования…

Сказав это, я с ловкостью шулера разложил перед кандидатом в мэры стопку фотографий и уставился на него. В реале претендующий на пост градоначальника человек не понравился мне еще больше. Были видны дефекты кожи на его лице, «отфотошопенные» на рекламных листовках, в частности, красные и синие прожилки на его клоунском носу, синюшная отечность на щеках, мешки под глазами; его жиденькие волосёнки.

Ястребов в течение нескольких секунд с так и застывшей на его ряшке полуулыбкой, с какой он начал слушать мою речь, смотрел на фотографии, а затем на его физиономии будто бы проступило его второе, истинное лицо… Оно стало жестким, холодным, взгляд острым, пронзительным, шея побагровела, а от него самого повеяло холодом.

— Откуда у вас эти фотографии? — произнес он каким-то замогильным голосом, от которого меня мороз продрал по коже.

И все же я еще пытался сохранить сложившиеся между нами при встрече доброжелательные отношения.

— Вы не ответили на мой вопрос, Вячеслав Дмитриевич, — голосом миротворца, пытающегося усмирить разгневанного представителя вражеской стороны, произнес я.

Однако кандидат в мэры пропустил мою реплику мимо ушей.

— Кто вы такой? — спросил он и вперил в меня полыхающий огнем взгляд. — Вы не из Центризбиркома, — проговорил он раздельно и потребовал: — Покажите-ка свои документы!

Так, кажется, приплыли.

— Вы напрасно себя так ведете! — возмутился я, тоже выходя из образа добродушного, пришедшего поговорить по душам с заочно знакомым другом своего шефа. — Иван Алексеевич будет очень недоволен.

— Ты мне зубы не заговаривай! — с нескрываемой угрозой проговорил Ястребов, переходя на «ты». — Документы, говорю, покажи!

Ну, что ж, добиться, с кем Ястребов изображен на фотографии, уже явно не получится, пытать такую крупную политическую фигуру в его же стане в окружении соратников тоже не удастся, пора сматываться.

— Хорошо, не хотите говорить, не надо! — я снова перешел на миролюбивый тон, быстро привстал и довольно ловко выдернул из руки кандидата в мэры стопку фотографий. — До свидания!

Ястребов с перекошенным от злобы лицом вскочил из-за стола, навалился на него животом и потянулся за мной, пытаясь вырвать фотографии, но я отпрянул. Затем развернулся и, засовывая на ходу в сумку фотографии, двинулся к двери.

— Стой, гад! — рявкнул Ястребов, с грохотом отодвинул кресло и, выскочив из-за стола, ринулся за мной.

В голове мелькнула мысль: «Сейчас этот кандидат в мэры выскочит за мной в коридор, поднимет крик, и тогда мне отсюда ни за что не вырваться». Следовало как-то задержать его в кабинете. В двери я заметил торчащий из замка ключ, остановился и, кожей ощутив приближение пылающего гневом Ястребова, резко развернулся и, шагнув навстречу противнику, показал ему «ягуара» — поднял вверх руки с растопыренными, будто когти хищника, пальцами, открыл во всю ширь рот и вытаращил глаза. При этом я издал звук, похожий одновременно на шипение змеи и утробное рычание зверя. Не ожидавший от меня такой эскапады, Ястребов, несмотря на свою комплекцию, довольно проворно отскочил от меня и в точности повторил все мои действия, тоже вытаращив глаза, открыв рот и выставив перед собой руки, только в отличие от меня не пугая, а пугаясь.

— Спокойно, дядя! — хриплым голосом проговорил я, сверкая глазами и скаля зубы, будто и в самом деле собирался укусить. — Еще один шаг — и я тебя порву!

Ястребов на несколько мгновений впал в ступор, а я, воспользовавшись заминкой, выдернул из замка ключ, выскочил за дверь и, вставив ключ с обратной стороны в замочную скважину, повернул его.

В коридоре было пусто, и я быстро двинулся по нему к лестнице. Секунду спустя за моей спиной раздался грохот в дверь и приглушенный дверным полотном из ДВП голос Ястребова:

— Задержите его! Немедленно задержите его! И вызовите полицию! Быстрее! Быстрее! Держите этого гада! Немедленно, немедленно!.. — истерил он, не скупясь произнося в мой адрес угрозы и ругательства. А затем стал бухать в дверь ногой.

«Пожалуй, так долго дверь не выдержит», — подумал я, однако грохот и крики стояли на весь этаж и из дверей начали выскакивать люди. В коридоре стало как-то многолюдно и шумно. Все смотрели в тот конец коридора, где грохотала дверь, некоторые даже двинулись туда, и теперь я, шедший против движения, невольно привлекал к себе взоры. Я замедлил шаг, повернулся и пошел потихонечку спиной вперед, будто сторонний человек, как и все недоумевающий по поводу поднявшегося шума.

— …Да выпустите же меня отсюда! — проревел Ястребов, и кто-то, находившийся поблизости в коридоре от его кабинета, наконец додумался повернуть в замке ключ. Дверь с грохотом распахнулась во всю ширь, ударившись о стенку, и из кабинета вылетел разъяренный кандидат в мэры. — Вот он!.. — проорал Ястребов и выставил в мою сторону руку…

Те стали оглядываться на меня, я тоже начал озираться, словно в поисках неизвестного, и быстрее зашагал задом наперед. На кого-то натолкнулся. Это был один из троицы, находившейся в кабинете Ястребова, когда я туда вошел, — мужик с брюшком, с приплюснутой физиономией и обширной лысиной. У соседней двери стоял длинный худой и с усами из той же троицы, а рядом крепкий мужик с соломенными волосами и квадратным подбородком. Пузатый попытался схватить меня, но я вырвался и двинулся дальше. Пузатый с крепышом шагнули ко мне навстречу, догадавшись, что я именно тот, на кого указал кандидат в мэры…

— Хватайте! Хватайте! И вызывайте полицию!!! Женя! Федя…

В конце коридора стояли два амбала одинаковой комплекции, в одинаковых черных брюках и голубых рубашках, но с разными физиономиями и цветом волос. Один брюнет с перебитым носом и небольшим шрамом чуть ниже глаза, другой — блондин с мощным подбородком, глубоко посаженными глазами… Ясно — секьюрити, видимо, из тех, кто охраняет особо важных лиц партии на каких-либо важных встречах, где им приходится защищать своих подопечных от возможной агрессивно настроенной толпы. Таким «ягуара» не покажешь, номер не пройдет. Дьявол, а я так хотел уйти тихо, мирно, без скандала. Не было времени даже для того, чтобы подумать по поводу возникшей у меня проблемы — я только успел перекинуть сумку через плечо, чтобы было удобнее драться, и ринулся вперед.

Оба секьюрити стояли рядом, загородив весь коридор. За ними мелькало лицо конопатой секретарши. Мужики считали, что я для них легкая добыча, стояли, насмешливо взирая на меня. Что ж, тем лучше, пусть до поры до времени думают, что я не подготовленный к дракам человек. Секьюрити, по-видимому, не рассчитывали со мной драться, они надеялись меня просто схватить, скрутить и представить пред ясные очи кандидата в мэры, который, не прекращая кричать, уже догонял меня.

Я побежал на стоящего слева блондина, и тот, чуть согнувшись, принял устойчивое положение и выставил перед собой руки. Он ждал, что я сейчас врежусь в него, однако в последний момент я затормозил, причем резко, и пробил правой в солнечное сплетение, вложив в удар всю имеющуюся у меня силу. У секьюрити враз пропало дыхание и возникло неодолимое желание, схватившись руками за живот, согнуться, что он и сделал. Предвидя подобную реакцию со стороны секьюрити, я резко подался вверх, моя макушка встретила на противоходе лицо блондина, смяв его рельефный нос, преодолела силу сопротивления, заставив голову секьюрити двигаться в обратном направлении… Потеряв от удара в нос ориентацию и утратив равновесие, опрокинулся на спину как сбитая кегля. Здорово я боднул этого громилу.

Второй секьюрити, брюнет, надо отдать ему должное, быстро сообразил, что просто так схватить меня не удастся и следует пускать в ход кулаки, резко с разворота левой выбросил кулак вперед, целясь мне в левую скулу. Я знал, что именно такой удар и последует, поэтому и напал первым на блондина, чтобы второму секьюрити пришлось бить с неудобной позиции и левой рукой, а потому отклонился резко назад — кулак просвистел мимо моего носа и с треском врезался в стену коридора. На счастье брюнета, стена была не капитальной, а из гипсокартона, иначе запросто сломал бы руку. А так его кулак проломил перегородку, но все равно секьюрити взвыл. Он еще не успел выдернуть руку из перегородки, как я со всего размаха врезал ему кулаком в скулу. Он шагнул вправо, зацепился за лежавшего на полу блондина, его повело вперед, он ударился правым плечом в стену и только тут сумел высвободить из дыры кулак.

Сейчас был не тот случай, чтобы драться с двумя секьюрити до победного конца, им могли на помощь прийти. Благо дело в коридоре толпа собралась приличная, а она бывает охочая до драки, когда есть возможность всем скопом побить одного, потому бежать отсюда надо, пока действительно не повязали и полицию не вызвали да кандидат в мэры не догнал. Он, кстати, был уже рядом, с растопыренными руками, налитыми кровью глазами и от ярости ни черта не соображал. Другие-то в коридоре смекнули, что, пока победа на моей стороне, в драку лучше не ввязываться. Они стояли, молча взирая на происходящее. Но не буду же я при всех, возможно, будущему мэру морду бить. В самом деле, потом посадят на годы долгие… Ястребов, нагнавший меня, попытался схватить, но я присел, крутанулся волчком и рванул дальше по коридору к двери. Руки Ястребова, не встретив преграды, обхватили воздух и сомкнулись с хлопком, ударившись друг о друга.

Мне оставалась какая-то пара метров до межэтажных дверей, выходивших на лестницу, когда блондин, преодолевший боль, восстановив дыхание после удара под дых, сумел, лежа на полу, ухватить меня за ногу. Моя лодыжка попала будто в стальной капкан. Можно представить, что в этом случае происходит. Я, как подрубленная шашкой лошадь, на всем скаку полетел грудью вперед. Поскольку нога была зажата в цепких пальцах блондина, у меня не было даже возможности сгруппироваться, я со всего маха растянулся на линолеуме, успев, правда, подстраховаться, разведя руки в стороны и хлопнув ими по полу. Удар я смягчил… Но тут Ястребов споткнулся о мою ногу в захвате руки блондина и упал на меня сверху. В нем было килограммов сто двадцать, не меньше. Счастье, что это «живой» вес. Была бы штанга, точно убила бы. Отчаянно ругаясь, кандидат в мэры попытался обхватить меня и прижать с силой к себе. Что я ему, баба, чтобы меня лапать? Тем более когда я на полу, да еще снизу! Я разорвал захват, затем лягнул приподнявшегося блондина каблуком в глаз, заставив его отпустить мою ногу, сбросил шевелящегося на мне и отчаянно ругавшегося кандидата в мэры, вскочил, рванул вперед, но тут меня нагнал очухавшийся второй секьюрити — брюнет с мощным подбородком и шрамом под глазом — и попал-таки мне сбоку чуть ниже виска. Поздравляю тебя, Игорек, давно у тебя на физиономии фингалов не было. Я уже был напротив межэтажных дверей и собирался повернуть на лестницу, когда меня настиг этот удар, а потому боком вылетел из коридора, успев заметить мелькнувшее испуганное лицо конопатой секретарши (эх, как я позорно перед ней сейчас выгляжу) и кубарем покатился по лестнице. Вот так вот иной раз спускают по лестнице разгневанные мужья любовников своих жен, которых застают в постели дражайшей половины.

К моей радости, ничего не сломав, я благополучно докатился до конца лестничного марша, вскочил и помчался по лестнице дальше вниз, перепрыгивая через пять ступеней. Сверху за мною кто-то мчался, а навстречу не очень решительно двигался с резиновой дубинкой наперевес охранник. Он, очевидно, слышал звуки происходившей на втором этаже драки, до поры до времени отсиживался на своем посту, а теперь вот решил вмешаться.

Ну, куда же тебя несет, дурень?! Я от кандидата в мэры ушел, от светловолосого секьюрити ушел, от темноволосого секьюрити ушел, а от тебя-то, чоповца слабосильного, и подавно уйду! Бить нерасторопного мужика не стал. Перехватил его руку с дубинкой, сделал полшага левой ногой назад, выставил правую ногу и резко дернул охранника на себя. В последний момент подтолкнув его с силой сзади в поясницу. Классическая передняя подножка. Охранник перелетел через мою ногу и рухнул на пол. Я выхватил из его рук дубинку. Меня нагонял брюнет. На его лице было зверское выражение. Я стоял очень спокойно и твердо на ногах, опустив руку с дубинкой вниз. Секьюрити, не видя с моей стороны проявления особой агрессии, подлетел ко мне, и в этот момент я, отклонившись в сторону, без замаха, но сильно ударил ему демократизатором в грудь, пересекая ее от плеча и до нижнего края ребра.

— Ха! — то ли выкрикнул, то ли выдохнул секьюрити и упал рядом с охранником, который и не думал дальше проявлять героизм, лежал молча, свернувшись калачиком.

Швырнув дубинку на пол, я подбежал к двери и выскочил на улицу. Вот она, свобода! В прошлый раз прелыми листьями, бензином пахла, в этот — только пряной осенью.

Направо в обход здания вела лестница, влево с другой его стороны опоясывал пандус для подъезда автомобилей. В ту сторону я и рванул что было мочи. Пока выскочат, пока определят, куда я побежал, успею выгадать некоторое время и удалиться от штаба по выборам мэра подальше. Обогнув здание, побежал через автостоянку, к переходу. Когда, достигнув его, оглянулся, за мной бежали оба секьюрити. Вот прицепились, гады! Я сбежал вниз по ступенькам в переход.

За машиной решил не идти: во-первых, вряд ли успею до нее добраться, завести и уехать, а во-вторых, если и успею, то секьюрити запомнят номер, а потом служба безопасности вычислит меня в два счета. А искать будут, дел-то я там у них в штабе наворотил не дай бог. А потому из подземного перехода я рванул в метро. Проездного у меня не было, поскольку езжу на машине, покупать билет нет времени, к окошечку стояла толпа, потому я, как только выскочил из стеклянных дверей, с разбегу перемахнул через турникет и, не обращая внимания на свист вахтерши, ринулся вниз по эскалатору. Когда достиг конца эскалатора, то глянул вверх — по ступенькам бежали секьюрити. Если они сейчас поднимут крик и на станции окажутся дежурные полицейские, я пропал. Однако охранники пока не кричали, а полицейских видно не было.

По правую сторону от платформы раздался исходящий из тоннеля звук, характерный для пребывания электропоезда. «Успею — не успею, успею — не успею», — гадал я, пока поезд останавливался, выходили пассажиры и заходили внутрь. Не успел сбежавший с эскалатора первым брюнет. Не успел и блондин. А я заскочил в электричку перед тем, как она тронулась, — ждал до последнего, боясь, что секьюрити нагонят меня и вырваться из их рук в замкнутом пространстве вагона будет сложнее, чем на платформе. Двери вагона захлопнулись, состав тронулся, а оба секьюрити заметались по платформе, физиономия блондина, как я успел заметить, была вся в крови из-за разбитого носа.

Я проехал всего лишь одну остановку, затем сел на троллейбус и вернулся наземным транспортом обратно. Еще не выходя из троллейбуса, осмотрел пространство у метро и перед зданием администрации, все было спокойно — ни полицейских, ни секьюрити. Покинул троллейбус, добрался наконец-то до своего автомобиля, сел в него и отправился домой.

Сразу же прошел в ванную комнату к большому зеркалу и оглядел свою физиономию. В автомобиле, в панорамном зеркале, этого как следует сделать не удалось… Здесь же были прекрасно видны масштабы ущерба, нанесенного мне темноволосым секьюрити со шрамом. К счастью, удар пришелся сбоку в скулу, потому синяк был небольшим, но глаз заплывал.

Я пошел на кухню, достал из морозилки лед, завернул его в целлофановый пакет и, обернув полотенцем, приложил к тому месту, куда был нанесен удар, чтобы уменьшить опухоль. Случайно провел рукой по волосам и почувствовал на них запекшуюся кровь. Неужели башку разбили? Ощупал голову, однако ран нигде не обнаружил. Хотя макушка и побаливала от столкновения с физиономией блондина-секьюрити, скорее всего это кровь из носа амбала… Придется опять идти мыться.

Я принял душ, переоделся в домашнюю одежду, потом сменил в целлофане лед и, по-прежнему прикладывая его к скуле, вернулся в зал. Прихватив ноутбук, устроился с ним на диване. Поход мой к кандидату в мэры с целью выяснить, с кем он изображен на фотографии, провалился. Но теперь я точно знал, что для Ястребова эти снимки очень важны и он не хотел бы, чтобы они попали в чужие руки, а следовательно, я прав — именно эти фотографии и являются мотивом убийства сначала фотографа Арсения, а затем его любовницы Вики. Но поскольку я понятия не имел, какую ценность представляют эти снимки для возможного нашего будущего градоначальника и кто изображен с ним на них, решил еще раз внимательно посмотреть скачанные с компьютера Вики фотографии.

Однако сделать этого не удалось. Едва я включил комп, как раздался звонок в дверь. Переставив ноутбук на журнальный столик и придерживая у скулы лед, завернутый в полотенце, я направился к двери. Посмотрев в глазок, ахнул — только этого мне не хватало. На пороге стоял подполковник Стрельцов. Он был в форме и с папкой в руках. Неужели слава о моей драке в штабе Ястребова уже докатилась и до него? Над вопросом открыть или не открыть я размышлял всего лишь мгновение. Конечно, следовало открыть. Не прятаться же от подполковника, все равно отыщет — не сегодня-завтра, так в понедельник, и тогда будет еще хуже. У меня же подписка о невыезде, обвинят еще в том, что покидал пределы города, да еще на длительное время. Зачем мне лишние проблемы? Открыл дверь и гаркнул:

— Здравия желаю, товарищ подполковник! — и протянул через дверной проем обе руки. — Находящийся под домашним арестом Игорь Гладышев! Статья Уголовного кодекса Российской Федерации триста восемнадцать — нанесение тяжких телесных повреждений двум полицейским и доктору из морга. Можете надевать наручники, готов отбыть по этапу на зону.

— Здравствуй, Гладышев! — вяло поприветствовал меня Стрельцов, ничуть не удивившись моей выходке. Вот уж воистину не имеющий абсолютно никаких чувств и эмоций человек. — Я в гости пришел.

— Что же вы не позвонили предварительно? — Я убрал руки из дверного проема. Ту, в которой держал полотенце со льдом, вновь приложил к глазу. — Я бы стол накрыл, музыкантов пригласил, стриптизерш. Оторвались бы, повеселились.

— Не юродствуй, Гладышев! — по-прежнему с каменным выражением лица проговорил подполковник. — В дом-то впустишь?

Не хотелось мне приглашать в квартиру подполковника, но не захлопывать же перед его носом дверь. Хоть и сволочь он порядочная, но человек в форме, а ее, меня еще в армии учили, уважать надо. Отступил в сторону и открыл шире дверь. Подполковник, не разуваясь, прошел в комнату и окинул ее беглым взглядом.

— Неплохо живут нынче тренеры Детских юношеских спортивных школ! — произнес он хоть и бесцветным голосом, но в словах явно таилась насмешка.

— У тех, у кого голова на плечах, всегда неплохо жили, — парировал я, закрывая двери и проходя в зал следом за непрошеным гостем.

Не знаю, с чего он взял, что я хорошо живу? Ну, ремонт неплохой, мебель новая, бытовая техника, но так и он не хуже меня наверняка живет. Впрочем, могу даже поспорить, что лучше. Но Стрельцов дальше развивать тему моего благосостояния не стал.

— Присяду с твоего позволения, Игорь Степанович, — произнес подполковник и, не дожидаясь моего согласия, прошел к креслу, сел в него и положил на колени папку.

— Стряслось что? — поинтересовался я осторожно, все еще не зная, для чего пожаловал подполковник: по поводу недавней драки в штабе партии «Новый путь» или по другому поводу.

Подполковник проигнорировал мой вопрос и ткнул пальцем в синяк.

— Все развлекаешься, Гладышев?

Фингал он заметил давно, но вот счел возможным обратить на него внимание только сейчас. Ну, что можно сказать… профессионал. Это я без иронии говорю. Я бы, например, не смог вот так вот, увидев что-то необычное, не обратить на него внимание собеседника, а потом, когда собеседник расслабится, неожиданно задать ему вопрос, застав врасплох.

— Э-э… — пробормотал я в секундном замешательстве, но быстро нашелся: — Это я так торопился вам дверь открыть, что налетел на дверной косяк.

Честно говоря, боялся, что Стрельцов сейчас скажет: «А не на кулак ли ты, часом, парень, налетел одного очень крупного мужчины-брюнета, который работает секьюрити?» Но подполковник лишь чуть приподнял уголки губ, что, видимо, являлось у него широкой улыбкой.

— Я-асно, — проговорил он, чуть растянув первый слог, и я понял, что Стрельцов таким образом выражает иронию. — Ты садись, садись, Гладышев, поговорим с тобой, — подполковник кивнул в сторону дивана.

«Дожил, Игорек, менты в моем же доме приглашают меня присесть на мой же диван».

— Благодарю, — произнес я, стараясь ничем не выдать своего так и норовившего проявиться сарказма, чтобы лишний раз не злить Стрельцова, прошел к дивану и сел.

— Что же ты, Гладышев, творишь-то? — спросил подполковник, глядя на меня своими маленькими светлыми глазами. — Мы с тобой договорились, что ты не будешь лезть в дело фотографа, а до меня доходят слухи, будто продолжаешь расследование…

Щека замерзла, и я отнял от нее завернутый в полотенце лед.

— А мы с вами ни о чем не договаривались, вы просто советовали мне не влезать в это дело…

— Значит, не внемлешь моим словам… — констатировал подполковник и «посмертная» маска на его лице, выражая недовольство, шевельнулась. — А я ведь обещал посадить тебя, Гладышев, и посажу! — его глаза сузились и стали ледяными.

Мне стало не по себе — и чего с огнем играю? А ведь этот полицейский действительно может испортить мне жизнь. Я свел разговор к шутке:

— Вы так не поступите, товарищ подполковник. Вы же нормальный мужик!

— Я так не поступлю?! — брови подполковника приподнялись, а голос пошел по восходящей, и эти действия были самым сильным проявлением чувств Стрельцовым за все время вынужденного знакомства с ним.

Я подумал, что он сейчас воскликнет: «Это я-то нормальный мужик?!», но Стрельцов произнес:

— Ты меня плохо знаешь, Гладышев! Посажу, причем без зазрения совести и на долгий срок. И никакие покровители тебе не помогут. Кстати, кто там за тебя заступился в нашем ведомстве в верхах?

«Что же он вокруг да около ходит? — подумал я недовольно. — Когда к главной теме перейдет?» Вслух же сказал уклончиво:

— Да так, дядя там у меня работает.

Подполковник не стал настаивать, выясняя, кто именно, понял, что не скажу, и наконец-то перешел к основной цели своего визита:

— Помнится, ты говорил, что в тот день, когда подрался с полицейскими Лялиным и Наконечным, оказался в тех краях, потому что тебе нужно было повидать одного своего приятеля, — подполковник замолчал, ожидая моего ответа.

Я растерялся, потому что был совсем не готов к этой теме разговора. Думал, речь пойдет о драке, затеянной мной в штабе по выборам кандидата в мэры Ястребова, а не о событиях двухдневной давности.

— Ну, да, нужно было повидать, — произнес я неуверенно.

Если у подполковника отсутствовали эмоции, это совсем не значило, что он был заторможенным. Реакция у него была отменной.

— Дом, где живет, фамилия, имя, отчество, — быстро спросил он.

— Это одноклассник мой бывший, — стал говорить я медленно, подбирая слова для более-менее правдивого ответа, но они никак не находились.

— Квартира какая? — продолжал Стрельцов, и при этом лицо его оставалось неподвижным, только губы чуть-чуть, будто замороженные, двигались.

Я прикинулся дурачком.

— Да откуда я знаю, товарищ подполковник, какой этаж, какая квартира?! Помню, что на третьем этаже дверь слева. А что случилось-то?

— Да ничего, — мой гость передернул плечами. — Просто в том подъезде, откуда ты вышел два дня назад, на двенадцатом этаже, в квартире 175, был обнаружен труп молодой женщины!!

— Да вы что? — разыгрывая целый спектакль, я вытаращил глаза и хлопнул себя руками по коленям, да причем так, что целлофан со льдом выскочил из полотенца и упал на пол. Я быстро наклонился, поднял пакет, но все же натаявшая со льда вода вытекла из него.

Подполковник молчал, нагнетая обстановку, пытаясь заставить меня нервничать. Ему это удалось, я засуетился, начал заворачивать целлофан со льдом в полотенце, он вновь выскочил у меня из рук и упал на пол, я наклонился, опять подхватил его и без особой на то необходимости стал протирать чистым полотенцем с пола воду, будто половой тряпкой.

— Успокойся, Гладышев, чего ты так разволновался? — бесстрастно спросил Стрельцов.

— Да ничего я не разволновался! — пробубнил я, как нашкодивший ученик первого класса, принесший в класс зимой снежок, который потек на глазах у строгого учителя…

Поскольку гость продолжал молчать, сидя каменным изваянием в моем любимом кресле и пялясь на меня пустыми глазами, я не выдержал нервного напряжения и с плохо наигранным возмущением проговорил:

— А в чем, собственно говоря, дело?! При чем тут я и какой-то труп?

Одна половина лица подполковника дрогнула и чуть съехала в сторону. Я расценил это как усмешку, и он ровным голосом сказал:

— А при том, Гладышев, что труп этот Вики Леоневской, которая являлась любовницей Арсения Аверьянова и лучшей подругой его супруги.

Я решил, что пришла пора удивиться обстоятельству смерти Леоневской, поскольку знать о ней, согласно выбранной мною легенде, не мог.

— Вика мертва? — воскликнул я с драматизмом первокурсника театрального института.

— Да, Гладышев, умерла, — покачав головой, подтвердил подполковник. Мне показалось, будто в его голосе прозвучали печальные нотки. — Следует вывод, что ты приезжал не к какому-то мифическому товарищу, о существовании которого можно узнать в два счета, поехав сейчас к нему и проверив, живет ли он в том подъезде или нет, а в связи с частным расследованием дела о смерти фотографа Аверьянова.

И я сдался…

— Ну, хорошо, товарищ подполковник, я в тот день действительно приезжал в квартиру Вики Леоневской, но дверь оказалась запертой, и я ушел.

— Вот именно, — с готовностью подхватил подполковник и перешел на «вы». — Пришли, квартира заперта, вы развернулись и ушли. И чего вы здесь огород городите? Какого-то друга выдумали, одноклассника, к которому в гости приехали. Зачем, Гладышев?

Мне почудилось, что в голосе подполковника прозвучали ласковые нотки, и я, дурак, купился, позволив ему загнать меня в расставленные сети.

— По глупости, товарищ подполковник, по глупости, — ответил я в тон полицейскому и насмешливо поинтересовался: — А что, Вика, как я понял, тоже умерла от сердечной недостаточности?

— От нее, Игорь Степанович. Сердце молодой женщины не выдержало… Ну, да ладно, Игорь Степанович, мне пора, а то загостился я что-то у вас.

Проговорив это, Стрельцов поднялся и медленно двинулся в сторону двери. Я с облегчением вздохнул. «Вообще интересно получается, — подумал я, глядя подполковнику в спину, не собираясь вставать с дивана и провожать его до двери. — Когда в прошлый раз меня забрали в полицию, я думал, будут шить убийство Вики, а меня обвинили в нанесении побоев полицейским и патологоанатому, сейчас, когда я встретился с подполковником, думал, что разговор пойдет о драке в штабе по выборам в мэры Ястребова, а подполковник заговорил об убийстве Вики. Сдвиг по фазе какой-то! Нежели в следующий раз, когда я что-нибудь натворю и встречусь со Стрельцовым, он будет говорить о том, как я разбил физиономию блондину и чуть не сломал руку брюнету?

Подполковник между тем дошел до двери в коридор и там неожиданно обернулся, потом открыл свою папку, достал из нее какой-то листок и, свернув его в трубочку, сунул его за ручку двери.

— Это тебе, Гладышев! — опять «тыча», сообщил он.

— Что это? — удивился я.

— А это результат дактилоскопии, проведенной экспертами. Они зафиксировали пальчик на внутренней стороне двери, на ручке. В нашей картотеке оказались откатанные твои пальчики, поскольку ты не раз уже попадал в наши учреждения в связи с осуществляемой тобой сыскной деятельностью, — казенными фразами долбил подполковник. — И пальчик оказался твой. Однако этой бумаге я пока хода не дам, поскольку уголовное дело не открывали, ибо смерть Виктории Леоневской признана естественной.

Меня прошиб холодный пот. Блефует подполковник или действительно Катя забыла протереть ручку?

А подполковник продолжал:

— В общем, Гладышев, не в твоих интересах копаться дальше в этом деле. Если ты докажешь, что Леоневская умерла не своей смертью, я тебя посажу как ее убийцу. Прицепом за тобой пойдет и Екатерина Аверьянова. Она ведь тоже была с тобой в квартире Леоневской? А может быть, и главной обвиняемой, потому что на нее я еще повешу труп ее супруга.

Подполковник говорил без всякого выражения, будто оживший мертвец, и оттого его слова казались мне еще страшнее, чем могли бы быть.

— Ну, пока, Гладышев, желаю тебе успехов в поиске убийцы фотографа и его любовницы.

Подполковник тихонько открыл наружную дверь, вышел в подъезд и так же тихо прикрыл за собою дверь.

Я сидел громом пораженный. «Вот это подполковник полиции! Оборотень в погонах! Ловко расставил мне сети, в которые я и попался. Это что же получается? Если раскрою это преступление, меня посадят как убийцу Вики и, возможно, Арсения? Нет, до этого дня я в такие ситуации еще не попадал. Но зачем подполковнику это нужно? — размышлял я, пребывая в прострации. — Неужели он сам убийца и теперь прячет концы в воду? Да нет, глупость какая. Трудно представить, чтобы подполковник полиции ходил со шприцем в руках и убивал мешающих ему людей. Для подобных дел есть наемные убийцы. Не-ет, Стрельцов явно кого-то покрывает. Но кого, черт возьми! О, как бы мне хотелось знать ответ на этот вопрос! В общем, если Стрельцов ставил перед собою цель отвратить меня от этого дела, то он добился обратного. Я теперь ни за что не отступлюсь. И что-то мне подсказывает, это не последняя жертва, которую наметили преступники».

Вновь полез в ноутбук за фотографиями, чтобы посмотреть снимки, и опять раздался звонок в дверь.

Кого там опять нелегкая несет? Подполковник, что ли, вернулся? Я отправился к двери и посмотрел в глазок. Вот это да! После визита подполковника и его откровений думал, что меня в жизни уже ничто не может удивить, однако ошибся. Изумлению моему не было предела, потому что в подъезде стояла Екатерина Аверьянова. Она-то чего притащилась? Ну, да что гадать? Послушаем ее объяснения.

Распахнул дверь.

— Привет! — поздоровался я, разглядывая гостью.

Лицо дамочки было немного помятым, но она казалась трезвой как стеклышко. Макияж, одежда и прическа — все по высшему разряду, словно на первое свидание собралась. Удивительные глаза подведены, полноватые губки ярко накрашены, тяжелые волосы рассыпаны по плечам, черная обтягивающая юбка подчеркивает ее женственность, изящество, я бы даже сказал, чувственность; облегающая красная блузка — превосходные формы — грудь, плечи, а черные туфельки на шпильке — стройность великолепных ножек. Она волновалась, оттого часто моргала и теребила одной рукой край красной сумочки, висевшей у нее на длинном ремешке на плече.

— Здравствуй! — проговорила она неуверенно, переступила с ноги на ногу, а потом, набравшись смелости, заявила: — Я так и буду стоять или ты пригласишь меня войти?

После недавней встречи в квартире Аверьяновой и данного ею мне «отлупа» я имел полное право чувствовать себя обиженным.

— Пр-роходи!

Меня, мягко говоря, к черту послали, и что же теперь буду разыгрывать гостеприимного хозяина? Обойдется. Я развернулся, вошел в комнату и сел на диван, дозволяя дамочке самой входить в квартиру, закрывать дверь, разуваться и, войдя в комнату, выбирать место, куда сесть. Аверьянова выбрала кресло, в котором не так давно сидел подполковник Стрельцов. Медом, что ли, это кресло намазано? Я упорно молчал, не приходя на помощь моей странной, не знающей, с чего начать разговор, гостье, предоставляя ей самой объяснить причину, по которой она так неожиданно заявилась в мой дом.

— Извини, Игорь, утром я была не права, — наконец промямлила Аверьянова.

— Да нет, все в порядке, — заявил я, не выходя из образа смертельно обиженного человека. — Каждый волен распоряжаться своей судьбой сам. Ты посчитала дальнейшее расследование опасным для твоей жизни и вышла из игры. Разве можно тебя в чем-то упрекнуть?

— Да я не только о расследовании, — с досадой на мою непонятливость промолвила молодая женщина. Слова давались ей с трудом, она говорила через силу, очевидно, не привыкла к роли приносящей свои извинения стороны произошедшего конфликта. — А о том, что сказала тебе утром здесь, за столом, когда выразила сожаление по поводу проведенной нами вместе ночи.

Ого! Вот это неожиданность! Кажется, дамочка предлагает себя и сегодня снова предстоит бурная ночь! Но виду, что обрадовался, я не подал. Пускай теперь она немного побудет в шкуре отверженной. И я безразличным тоном заявил:

— Ах, вон ты о чем… Так никто тебя к сексу не принуждал и принуждать не собирается. Раз ты считаешь, что нужно принести за ту ночь извинения, я их принимаю. Это все?.. — Я насмешливо посмотрел на молодую женщину.

— Уф-ф! — она передернулась, но тем не менее переломила себя и, глядя на меня исподлобья, примирительно промолвила:

— Ну, ладно тебе, Игорь, не обижайся! Я прошу тебя!

Неожиданно она порывисто встала, отбросив сумку в кресло, подошла ко мне, попыталась обнять, но я отстранился.

— Я так понял, ты решила, что в деле расследования твоего мужа я переработал, а ты мне натурой не доплатила и сейчас решила рассчитаться сполна? — проговорил я, не скрывая иронии.

Дамочку снова, уже от явного возмущения, передернуло, затем она как-то сникла, безвольно опустилась рядом со мной на диван, печально, укоризненно и обиженно произнесла:

— Ну, зачем ты так, Игорь?! — Она спрятала лицо в ладонях, и ее плечи затряслись от беззвучных рыданий.

Перебор! Я совсем забыл, что дамочка легко впадает в истерику, а мне сейчас здесь только ее слез не хватало. Решив, что в достаточной мере проучил женщину за ее глумление надо мной, произнес:

— Ладно, говори, что ты хочешь?

— Ничего, — ответила она, не убирая ладоней от лица. — Я хочу, чтобы ты был со мною рядом, потому что без тебя мне страшно…

Я не стал обнимать молодую женщину, рано еще, надо соблюсти правила приличия.

— Иными словами, ты хочешь, чтобы я вновь продолжил вместе с тобою расследование смерти Арсения?

— Хочу, — глухо, в ладони сказала Екатерина. — И готова платить тебе снова столько, сколько ты скажешь.

— Я с любовниц деньги за работу не беру, — ответил я с достоинством. — Даже если они бывшие.

Неожиданно Аверьянова отняла заплаканное лицо от ладоней и уткнула его ко мне в плечо.

Надеюсь, не из желания выказать мне таким способом благодарность за то, что я не собираюсь брать с нее деньги, а просто от избытка чувств. От неожиданности я поднял руки и, не зная, куда их деть, сложил на плечах молодой женщины.

— Ну, ладно, ладно, — проговорил я растерянно и погладил Катю по плечам. Похлопывал и поглаживал Аверьянову по голове, плечам, спине до тех пор, пока тело ее не перестало вздрагивать. А потом отстранился и заявил:

— Короче, дело обстоит так. Пока мы с тобой были в «разводе», я ходил к этому мужику, Ястребову, кандидату в мэры и… — я поведал своей гостье о визите в штаб партии «Новый путь», окончившемся потасовкой, и о посещении моей квартиры подполковником Стрельцовым, о его разговоре со мной. — В общем, нам во что бы то ни стало необходимо разыскать преступника, потому что если мы этого не сделаем, то в конце концов подполковник повесит на меня убийство Вики, а на тебя — твоего собственного мужа.

Женщина немного успокоилась и теперь смотрела на меня округлившимися от изумления глазами.

— Разве такое возможно? — только и сумела она выговорить.

— В нашем мире все возможно, — не очень оптимистично изрек я. — А тебе нужно взять себя в руки, мобилизовать все свои силы и оказать мне посильную помощь. А если ты все время будешь плакать и закатывать истерики, то станешь обузой на пути к достижению цели. А с обузой сама знаешь, что делают.

— Что? — шмыгнула носом Аверьянова.

— Что, что! — передразнил я. — Избавляются… Короче, — я взял со стола ноутбук и вывел его из «спящего» режима. — Нужно, хотя это тебе будет неприятно и больно, просмотреть снимки, где Арсений фотографировал Вику в лесу. Возможно, что-то подскажет нам, в каком они находились месте.

— Хорошо, — тотчас согласилась молодая женщина. — Только я немного приведу себя в порядок.

Она поднялась, подошла к креслу, где лежала ее сумочка, и склонилась над ней. А у меня перехватило дыхание — разрез сзади на юбке был более чем смелым, я бы даже сказал, откровенным и доходил почти до того места, где сходятся ноги. Я почувствовал выброс в кровь тестостерона, а проще говоря, половое влечение и еле удержался от того, чтобы встать, подойти к молодой женщине и обхватить ее сзади — для начала… Но, как говорилось в одной знаменитой старенькой песне, — первым делом самолеты…

Екатерина достала из сумки платочек, зеркальце, вернулась на свое место и, глядя в зеркальце, тщательно вытерла слезы платочком. Я же вывел на экран фотосессию Вики в лесу. Здесь явно прослеживалась связь с фотографиями, сделанными на даче, где был изображен Ястребов с незнакомым мужчиной, — почти одинаковый фон, колорит зелени, поэтому можно было смело предположить, что фотосессия проходила где-то неподалеку от интересовавшей меня дачи. Причем — я сравнил обе серии снимков — фотосессия с Викой, судя по нумерации файлов снимков, происходила позже фотосессии на даче. Вот Вика в джинсовых шортиках и повязанной выше пупка узлом желтой прозрачной рубашке позирует у дерева, расстегивает ширинку, спускает шорты все ниже, поворачиваясь то боком, то спиной, то лицом, а вот уже без них, она приседает, ложится в траву, поворачивается… А вот уже и без рубашки… Хорошие фотографии, и Вика замечательно позирует, и фотограф отличный. Я вздохнул: жаль, что ни того ни другой уже нет в живых.

На следующей фотосессии Вика была в синих джинсах и прозрачной, тоже синей марлевке чуть ниже бедра. Потом Леоневская в мини-платье и туфельках уже в машине. Сколько же они нарядов в тот день с собой взяли? Пока ничего интересного. Потом несколько фотографий на лесной дороге, возле автомобиля. Вика прекрасно смотрелась и в одежде на фоне красного «Пежо», непонятно, зачем нужно было еще раздеваться? Так, снова ничего интересного… Опа!.. Стоп! А вот здесь, кажется, повезло. Вика стояла на дороге у автомобиля, опираясь руками о капот, повернув в сторону фотографа голову, приподняв ногу, но не это главное. А главное, справа на обочине был указатель — наименование населенного пункта Малые Дуб… перечерченное красной полосой. Если предположить, что Арсений сфотографировал Ястребова и незнакомца на чьей-то даче, а потом сфотографировал Вику где-то в лесу и выехал из него на дорогу, сняв молодую женщину и на ней, можно попробовать отыскать эту самую дачу.

— Только где это место? — высказал я свои мысли вслух.

Катя, с сумрачным лицом наблюдавшая за сменяющимися на компьютере фотографиями, похоже, не уловила хода моей мысли.

— О чем ты? — она непонимающе посмотрела на меня.

Вместо ответа я увеличил на фотографии то место, где был изображен дорожный знак.

— Видишь?

— И что? — все еще недоумевала Аверьянова. — Вика возле каждого столба голой фотографировалась…

— Не это главное, — стал я терпеливо пояснять. — А дорожный знак. Я думаю, если мы найдем, где он стоит, мы найдем дачу, где Арсений сделал фотографии Ястребова и незнакомца. Ты ведь не сомневаешься, что фотографировал Арсений?

— Нет, конечно, это я тебе как профессионал говорю, — согласилась Аверьянова, уже вовсе успокоившись и сосредоточившись на фотографии. — Дай-ка гляну на файлы и точнее скажу.

Она перехватила у меня ноутбук, пощелкала встроенной мышкой, посмотрела информацию о фотографиях и выдала: — Снимки сделаны в один день, одной и той же фотокамерой, и эта фотокамера Арсения.

— Ну, и прекрасно, — подвел я итог наших изысканий. — Считаю, что нам нужно попытаться найти это место… Малые Дуб… и побывать там. Только что это за Малые Дуб?.. Наверняка второе слово неполное, — я почесал затылок. — Малые Дубы?.. Или Малые Дубины?.. Или Малые Дубовины?..

— Малые Дубравы, — вдруг подсказала Екатерина.

— Откуда ты знаешь? — голосом приятно удивленного человека спросил я.

Молодая женщина потерла свой широковатый в переносице нос.

— Я где-то слышала это название, — произнесла она медленно, очевидно, напрягая память, затем более уверенно сказала: — Точно! — В ее чуть раскосых глазах вспыхнул радостный огонек человека, наконец-то сумевшего восстановить в памяти стертое временем воспоминание. — Незадолго до смерти Арсения ему позвонили. Он беседовал по телефону, чему я была свидетелем, и вот тогда в разговоре упоминалось словосочетание «Малые Дубравы…»

— А еще о чем говорили? — сразу же уцепился я за, возможно, попавшую мне в руки ниточку, которая может привести к разгадке убийства фотографа.

Но Аверьянова, явно сожалея о том, что больше не может ничем помочь, ответила:

— Я не помню, Игорь! Телефонный разговор происходил давно, я тогда не прислушивалась к нему и сейчас бы о нем не вспомнила, если бы ты не сказал про эти самые Малые Дуб… Вот тогда и всплыло в памяти полное название селения.

— Жаль, — не скрывая разочарования в том, что не успевшая оказаться у меня в руках ниточка оборвалась, произнес я. — Но да ладно. Давай посмотрим, где расположены эти самые Малые Дубравы.

Я вбил в «поисковик» название населенного пункта и поисковая система выдала мне несколько населенных пунктов с таким названием, однако в нашей области имелись лишь одни Малые Дубравы, и располагались они на Пятницком шоссе. Я глянул на часы, было еще только пять часов вечера. Можно прокатиться до того места, где у дорожного знака фотографировалась на фоне машины Вика Леоневская. Я поднялся.

— Ладно, поехал.

— И я с тобой! — сразу же вскочила следом за мной и Аверьянова.

— Нет, там может быть опасно, — отмел я предложение молодой женщины как малоперспективное в плане помощи от нее.

Но Катя была полна решимости.

— Я уже тебе говорила: пусть будет опасно, но мне с тобой спокойнее, даже если рядом будет бродить сама смерть.

Слова молодой женщины польстили мне, и я согласился:

— Хорошо, пошли.

Мы с Катей ехали по Пятницкому шоссе. В моем понятии шоссе — это ровная, пусть непрямая, дорога с хорошим покрытием. К Пятницкому это не относилось. Дорога была обычной, неширокой, извилистой, зато пролегающей через лес. За окном мелькали то ели, то сосны, то березы. Я давненько не был за городом, поэтому с удовольствием вдыхал свежий воздух с запахом прелых листьев, хвои, а заодно и запах сидевшей рядом со мной молоденькой, хорошенькой женщины, сдобренной ароматом тонких духов. Установившееся в автомобиле молчание затянулось, и я, чтобы нарушить его, спросил:

— А почему у тебя отчество такое странное — Арэтовна? Первый раз встречаю.

Старые интимные отношения между нами разрушились, новые еще не зародились или, возможно, не восстановились. Теперь мы пока еще не знали, кто мы — любовники или просто друзья, и оттого чувствовали некую неловкость и напряженность, особенно это сказывалось, когда наступали вот такие «минуты молчания», а потому Аверьянова с удовольствием поддержала разговор.

— Арэт — японское имя, — сказала она охотно и не без гордости.

Я скосил на молодую женщину глаза.

— Твой папа — японец?! — произнес я недоверчиво.

— Но не чистокровный, конечно, — ответила молодая женщина таким тоном, будто опровергала выдвинутое против нее незаслуженное обвинение во лжи. — У него отец был японец, а мама русская. Вот его и назвали таким именем — Арэт.

— То-то смотрю на тебя и не могу понять, — я действительно взглянул на Екатерину изучающе, — какая кровь, помимо славянской, течет в твоих жилах. Оказывается, японская. Вот откуда эти раскосые, такие необычные глаза, пухлые губки, круглые щечки, высокие скулы. Экзотическая красота…

Молодой женщине понравился мой комплимент, она зарделась и, продолжая начатую тему, заговорила:

— Сестра у папы — очень красивая женщина, если бы ты ее увидел, ахнул. Она была певицей, жалко, рано умерла, — вздохнула Аверьянова. Между прочим, в Японии у нас много родственников. Они иногда приезжают к нам, и мы, правда, редко, но все же бываем у них… А ты почему не женишься? — неожиданно сменила тему Екатерина.

Все женщины, с которыми я встречаюсь, рано или поздно задают этот вопрос. А не женюсь во второй раз потому, что привык к холостой жизни, потому что не представляю себя в роли мужа какой-либо дамочки, которая будет жить у меня в квартире и качать права. У меня есть привычки, которых не хочу лишаться, есть свобода, которую не хочу терять, и есть возможность выбирать женщин, с которыми мне нравится спать… Но они быстро надоедают, о чем я своим подругам не говорю.

— Наверное, еще не встретил ту единственную, с которой хотел бы связать свою жизнь, — ответил я, дав молодой женщине стандартный ответ на часто задаваемый мне вопрос. Хотя кто знает, вполне возможно, мой ответ был правдивым. Если бы та единственная мне встретилась, я бы ради нее простился со своими привычками, свободой и другими женщинами.

Екатерина промолчала, очевидно, не хотела развивать эту тему, чтобы я не подумал, будто она набивается ко мне в жены. Ну, и я замял разговор, чтобы она не подумала, будто у нее есть шанс когда-нибудь стать моей женой. Нет, я, конечно же, не считаю себя принцем или суперменом, за которого мечтает выйти замуж любая женщина… Но вот пришла такая мысль, а на сокровенные мысли имеет право любой человек, тем более что они иной раз приходят помимо его воли.

В открытое окно врывался ветер, он развевал пышные волосы Екатерины, придавая ей некую одухотворенность, изысканность, грациозность. Ее лицо так и просилось на фотоснимок. Профессиональной фотокамеры у меня не было, а вот в телефоне имелась, причем с неплохим разрешением. Остановиться, что ли, и устроить эротическую фотосессию? Хотя не захочет, наверное, Катя — неприятные ассоциации будут возникать с Викой, позировавшей во всевозможных и в том числе непотребных позах ее мужу.

Но пусть Катя и не будет моей женой, но какие между нами сейчас отношения, прояснить хотелось. Потому я, убрав правую руку с руля, положил ее на колено девушки и погладил его. Она, словно этого и ждала, тут же наложила свою ладошку поверх моей ладони и крепко сжала, словно поощряя мои действия. Ясно — отношения интимные. Так мы и ехали некоторое время — моя рука, наложенная на колено Екатерины, а поверх нее ладонь молодой женщины.

Вскоре вдалеке появился знак «Малые Дубравы», означающий начало населенного пункта. А на противоположной стороне дороги соответственно «Конец населенного пункта», тот самый знак, который попал в объектив фотоаппарата Арсения, делавшего снимки Вики. Я убрал руку с колена молодой женщины и поехал медленнее. Вскоре справа показался съезд с дороги, а чуть дальше домики селения, очевидно, и называвшегося «Малые Дубравы». Но к моему разочарованию, леса, который, если судить по фотографиям Арсения, должен был находиться рядом, видно не было. Тем не менее я не отчаивался, свернул направо и двинулся по довольно-таки неплохой дороге в сторону «Малых Дубрав». Пару минут спустя мы подъехали к селению, и я остановился на Т-образном перекрестке, не зная, куда дальше ехать… То ли в объезд «Малых Дубрав», вправо или влево.

Мои сомнения разрешил вышедший из дома слева, собиравшийся сесть в припаркованный на обочине автомобиль человек, и я поехал туда. Остановился впереди автомобиля «Киа» синего цвета как раз в тот момент, когда молодой мужчина лет тридцати, в темных джинсах и темной рубашке, садился в автомобиль.

Прихватив с заднего сиденья сумку, быстро покинул машину и приблизился к дверце «Киа».

— Добрый день! — проговорил я, наклоняясь к открытому окошку, за которым торчала голова мужчины с гладко выбритым худым лицом, на котором выделялись темные глаза. — Извините, пожалуйста, у меня к вам один вопрос.

— Добрый день! — ответил мужчина и выжидающе уставился.

— У меня в этих краях знакомый не так давно пропал, — завел я задушевный разговор. — Я его разыскиваю. Последний раз его видели в этих местах. Не подскажете ли мне, — я достал из сумки фотографии Ястребова и неизвестного на даче и показал их сидевшему за рулем «Киа» человеку. — Возможно, вы знаете, на чьей даче были сделаны эти фотографии или личность вот этого человека. — Я ткнул в физиономию кавказца на снимке. — Пожалуйста, очень нужно.

Очевидно, было в моем голосе нечто тронувшее душу сидевшего за рулем мужчины. Поколебавшись (не каждый захочет связываться с розысками пропавшего человека), он взял фотографии, пролистал их, потом вернул и с нотками сожаления, а где-то даже облегчения (не пришлось, к счастью, связываться с поисками, возможно, убитого человека) ответил:

— Нет, ничем помочь не могу, — голос у него был сух и трещал, будто ломаемая сухая ветка.

— А кто-нибудь может подсказать, где эта дача? — спросил я скорбным голосом. — Наверняка в поселке живут такие люди, которые знают окрестности, дачи и людей, живущих в них.

Мужчина на пару секунд задумался, сдвинув, очевидно, для лучшей работы мысли брови, потом неуверенно сказал:

— Даже не знаю, кто вам может помочь. Спросите у дяди Коли. Он плотник, может быть, сумеет быть вам полезным. Живет он в конце улицы, — мужчина вытянул руку вперед, указывая пальцем направление. — Последний дом. А сейчас извините, я опаздываю. — Он отдал мне фотографии и повернул в замке зажигания ключ.

— Да-да, конечно, спасибо, — я сунул фотографии в сумку и направился к своему автомобилю.

— Ну, что? — с любопытством спросила Аверьянова, едва я плюхнулся на водительское сиденье.

— А ничего, — ответил бодро. — Поедем в гости к дяде Коле.

— К какому еще дяде Коле? — озадаченно спросила молодая женщина.

Я издал короткий смешок и тронул автомобиль с места.

— К плотнику.

Катя не стала дальше пытать меня вопросами, предоставляя дальше развиваться событиям своим чередом.

Через пару сотен метров я остановил автомобиль у невысокого забора, за которым высился нарядный, похожий на теремок домик. Сразу видно, что здесь живет мастер по дереву — он украсил свой домик резными наличниками, фигурными коньками и другими фигурными украшениями, названия которым дать затрудняюсь.

— Ты посиди здесь, я сначала сам поговорю с дядей Колей, если будет артачиться, попробуем подключить твои женские чары. Старик вряд ли перед ними устоит.

Прихватив сумку, вышел из автомобиля и приблизился к воротам.

— Дядя Коля! — крикнул я что было мочи, останавливаясь у калитки, звонка на которой не обнаружил. Выждав с минуту и не дождавшись никакой реакции от обитателей дома на мой зов, снова гаркнул: — Дядя Ко…

В этот момент из-за угла дома появился небритый мужик с плутоватой физиономией, одетый в тренировочные штаны, растянутую футболку и в пляжных тапочках.

— Ну, чего орешь?! — рявкнул он в ответ. — Не заперто.

Я толкнул калитку, она действительно оказалась незапертой. Прошел по дорожке между двух цветников с уже увядающими ромашками, герберами и прочими цветущими растениями, приблизился к дому и на отмостке остановился.

— Здорово, дядь Коля! — проговорил я так, будто сто лет знал мужика и встретился с ним после долгой разлуки. Я протянул руку.

— Ну, привет! — небритый хозяин дома пожал мою руку своей мускулистой ладонью и уставился на меня, прищурившись, очевидно, вспоминая, где он мог видеть мою физиономию.

— У меня к тебе вопросик один, дядь Коль. Помоги, а? — попросил я мужчину так, как просят близкого родственника оказать содействие в не очень обременительном деле.

Мужик так и не вспомнил, откуда он меня знает, поскреб пальцами небритую щеку и, очевидно, в душе махнув рукой на отказавшую память, заявил:

— Что ж, пошли, побалакаем.

Больше ни слова не говоря, он развернулся, прошел пару метров и исчез за углом дома. Я двинулся следом. Когда и я свернул за угол, моему взору предстала увитая хмелем веранда, казавшаяся ажурной из-за резных вычурных наличников; крашенная разноцветной краской и скамейка рядом с нею. Дядя Коля сел на нее и указал рукою рядом.

— Устраивайся.

Я опустился рядом с хозяином дома.

— Ну, говори, чего хотел-то? — потребовал он.

Я достал из сумки пресловутые фотографии и развернул их веером.

— Да, понимаешь, дядя Коля, — произнес я тоном человека, говорящего о деле, которое набило оскомину. — Я тут неподалеку в районе одном участковым работаю. У меня человек пропал. Говорят, что он перед исчезновением в ваших краях был. Посмотри на эти фотографии, не знаешь ли ты мужика рядом с интересующей меня личностью и где были сделаны эти снимки.

Я сунул в руки хозяину дома фотографии и ткнул пальцем в физиономию Ястребова, очень надеясь, что дядя Коля из-за не очень хорошего качества фотографий не узнает кандидата в мэры.

— Погоди, очки возьму, — сказал мужчина, отправился на веранду за очками и вскоре вернулся с ними. Вновь сев на лавку, надел очки и, посмотрев на фотоснимок, удивленно воскликнул: — Смотри, как на Ястребова похож!

«Вот глазастый, черт старый!» — подивился я про себя, вслух же заявил:

— Да, все это отмечают. Не родной ли брат, спрашивают.

Мой трюк о себе как о полицейском из другого района сработал. Дядя Коля то ли «вспомнил» меня, то ли решил больше не ломать голову над вопросом, где он мог пересекаться с участковым из другого района, во всяком случае, документы у меня не спрашивал. А если бы я напрямую заявил, что полицейский и интересуюсь пропажей человека, наверняка бы спросил. Психология — вещь великая!

Мужчина просмотрел фотографии до конца, затем вернул их мне и уверенно сказал:

— Нет, кавказца этого не знаю. А вот где фотографии сделаны, место знакомо.

— Вот как? — оживился я. — И что это за местечко?

— Кому принадлежит, понятия не имею. Но это дача в «Дарьином ключе», и сдается она крутым людям. Там проводят разные торжества, банкеты, дни рождения, фуршеты, а то и просто мужики с девками коттедж снимают, там для гулянок все условия есть. И сауна шикарная, и номера отличные. Почему эту дачу знаю, как-то плотничал там. Вот эту самую беседку и устанавливал, — плотник указал пальцем на фотографию.

Мне не надо было притворяться, что я обрадовался. Действительно был рад тому, что нашелся человек, который знает то самое место на фотографии, куда я так стремился попасть.

— Ну, дядь Коль, ты меня выручил! — сказал я с чувством. — Как туда добраться?

— Ты на машине? — зевнул плотник и почесал через майку волосатую грудь.

— Да, — подтвердил я.

— Тогда без проблем! — махнул рукой хозяин дома, а потом указал пальцем по направлению улицы, по которой я и приехал. — Поедешь до конца моего дома, свернешь направо и двинешься по околице до окончания поселка. Там увидишь, дорога идет в лес, вот по ней ты и поезжай. Дорога одна, не заблудишься. Как упрешься в ворота — считай, приехал.

— Спасибо, дядя Коля! — я встал, крепко и от души пожал старому плотнику руку, забрал у него фотографии и двинулся прочь со двора.

Усевшись в автомобиль, бросил сумку на заднее сиденье и довольно бодро объявил Екатерине:

— Можешь поздравить, я узнал, в каком именно месте фотографировался Ястребов.

— И где это место? — с любопытством спросила Аверьянова.

— Нужно ехать так, так, так и так, — изобразил я рукой лабиринт.

Это была шутка, но Катя надула губки. Настроение у меня было приподнятым, хотелось пошалить, но сдержался.

— Да ладно, не обижайся, — произнес я примирительно. — Просто я не могу тебе объяснить, где находится эта дача, так что довезу с ветерком.

Завел мотор и тронул автомобиль с места. Обогнув дачный поселок, следуя указаниям дяди Коли, въехал в лес и потащился по ухабистой дороге. Лес был густой, темный, уже тронутый осенью. Места были вроде знакомые — точь-в-точь, как на фотографиях Арсения. Вскоре показалась живописная, залитая солнцем поляна, где проходила одна из фотосессий обнаженной Виктории. Где именно, у какого дерева и в каком ракурсе, утверждать не берусь, но съемки происходили здесь, это точно.

Мы опять въехали в лес, довольно долго кружили по нему, и несколько минут спустя наконец автомобиль уперся в железные раздвижные ворота и будку охранника рядом с ними. Сверху на арке было написано «Дарьин ключ». Справа в лесу находился «карман», где можно было оставить транспортное средство. Дорога, огибая забор, шла дальше и терялась где-то среди деревьев.

Я оставил машину с Катей в «кармане» и, прихватив свою сумку, покинул автомобиль. Приблизившись к забору загородного дома, постучал в будку охранника, которая примыкала к створке ворот. Однако никто на мой стук не отреагировал, охранника, видимо, на посту не было, и я, подойдя к высокому глухому забору, несколько раз ударил носком туфли по железным воротам, отозвавшимся гулом.

Со двора доносился треск газонокосилки — наверняка охранник стриг газоны и меня не слышал. Я, повернувшись на сто восемьдесят градусов, застучал в ворота каблуком что было силы и наконец был услышан. Газонокосилка заглохла, и вскоре ворота, открывающиеся с помощью дистанционного управления, раздвинулись ровно настолько, насколько было необходимо, чтобы протиснуться человеку. Но только я попытался это сделать, как в образовавшийся проход в воротах втиснулся седовласый, внушительного вида охранник лет под пятьдесят, одетый в униформу одного из ЧОПов. Внушительный не потому, что накачан, как Арнольд Шварценеггер, а из-за того, что был крупным, плотным и высоким. И черты лица у него были крупными. Чуть навыкате глаза и седые обвислые усы.

— Что хотели, любезнейший? — поинтересовался мужчина, профессиональным взглядом оценивая, представляю ли я угрозу для него и объекта, который он охранял.

Я весь сжался, стараясь казаться меньше и безобиднее. Очевидно, мой непрезентабельный вид внушил охраннику доверие, и он расслабился.

— У меня друг пропал! — затянул я старую песню и, изловчившись, заглянул в щель между воротами. То, что я там увидел, приподняло настроение и добавило оптимизма. Перед тем как охранник загородил собой видимое сквозь приоткрытые ворота пространство во дворе, я успел заметить там кусочек искусственного водоема и той самой беседки, что была изображена на фотографии. — Вы не могли бы мне помочь?

Охранник искренне удивился:

— Чем помочь?

Я специально поставил вопрос в такой глупой форме, рассчитывая вовлечь его в разговор. А то вид у него очень уж неприступный.

— Ну как же! — я достал из сумки фотографии и выставил их перед собой. — В тот день, когда мой друг исчез, он был на этой даче. Вот видите, на этой фотографии он запечатлен здесь в беседке, в компании с каким-то человеком.

Охранник сразу замкнулся и принял еще более неприступный вид.

— Я никаких комментариев не даю! — отрезал он и попытался было ускользнуть от меня в щель между воротами, но я увязался за ним.

Охранник развернулся и, выпятив живот, закупорил им приоткрытое пространство в воротах.

— Назад! — скомандовал он строго, выставил перед собой руку и упер ее в мою грудь. — Здесь частная территория.

— Но мне очень нужно, — заканючил я. — Помогите друга найти! Или хотя бы скажите, с кем он изображен на этой фотографии?

— Я же сказал, ничего не знаю! Проваливай отсюда! — заявил охранник свысока и с презрительным видом оттолкнул меня, будто попрошайку…

Это было оскорблением, какого я простить не мог. Кровь бросилась в голову, однако я сдержался, чтобы с ходу не полезть в драку, и, поменяв тон с миролюбивого на агрессивный, заявил:

— Ты что, не человек, что ли? Тебе же говорю, друг у меня пропал! — я взял охранника за запястье выставленной вперед руки, опустил с силой вниз и плечом толкнул мужчину внутрь двора и ступил за ним следом.

Крупногабаритный охранник, по-видимому, принявший меня за слабака и мямлю, не ожидал таких резких действий и опешил.

— Ты что творишь-то?! — выкатывая свои и без того выпуклые глаза, воскликнул он. — Я сейчас полицию позову!

— Да зови кого хочешь! — сказал я, усмехаясь, расправил плечи и выпятил грудь. — Пока полиция приедет, я за своего кента здесь всю твою дачу уделаю и тебя урою! Где хозяин?! Я с ним поговорить хочу!

— Ты, это… — совсем растерялся охранник под напором грубой силы. — Иди отсюда, парень, по-хорошему.

— По-хорошему ты у меня ляжешь здесь посреди дороги трупом. — Я сделал зверское лицо и сунул руку в карман так, будто у меня там был нож и я готов в любую секунду вытащить его.

Мужик струхнул не на шутку. Он уже был не рад тому, что связался со мной, и хотел быстрее избавиться от моей персоны.

Когда он заговорил, его обвислые усы еще больше обвисли.

— Ну, правда не знаю я, что с вашим другом случилось, — перешел он вдруг на «вы», — и прошу вас, уйдите, пожалуйста, отсюда. А то сейчас хозяин выйдет, мне попадет.

Боится хозяина или старшего! Тот, очевидно, не погладил бы по головке за то, что охранник не справляется со своими обязанностями, не может совладать с каким-то мужиком, пытающимся проникнуть на территорию, — догадался я и прибавил огоньку в свою речь.

— Вот и отлично! — оскалил я в улыбке дегенерата зубы, выдавая себя за тупого «беспредельщика». — Вот с ним-то я сейчас и поговорю. Он наверняка будет сговорчивее тебя, — и я сделал вид, будто пытаюсь пройти дальше, к стоящим неподалеку коттеджам.

— Эй, эй! Парень, парень, осторожнее, осторожнее! — Охранник при своей крупной комплекции довольно ловко отпрыгнул в сторону, становясь у меня на пути и выставив перед собой руки так, будто нес в них арбуз, уперся в меня. Но применять физическую силу ко мне опасался, видимо, чувствовал, что не справится. — Иди отсюда, парень, мужик этот, что на фотографии, Гасан Асланов.

Я сразу прекратил напирать, но менее нахрапистым не стал.

— Кто такой? — все так же агрессивно спросил я.

— Да не знаю! — вытирая вспотевший лоб — беседа со мной давалась охраннику нелегко, — произнес страж «Дарьиного ключа». — Слышал только, большой человек он. И тебе, парень, лучше с ним не связываться.

Почему-то все в последнее время дают мне этот совет. Я подмигнул мужику:

— Спасибо за все, дядя!

Затем развернулся и пошел прочь со двора. Когда я ступил за ворота, охранник наверняка с чувством облегчения закрыл их с помощью пульта дистанционного управления.

Часа через два по навигатору выехал к дачному поселку Млечный Путь, что располагался неподалеку от Рогачевского шоссе. Была уже ночь, когда мы с Екатериной наконец отыскали дом вора в законе. Он стоял на отшибе, почти в лесу, и представлял собой неприступную крепость. Привык, очевидно, бывший зэк к архитектуре тюрем, вот и свой дом то ли построил, то ли уже купил готовый по своему вкусу. На улицу выходила серая стена двухэтажного дома с зарешеченными окнами и глухими воротами в центре.

Не подъезжая к дому, метров за пятьдесят развернулся и спросил у Кати:

— Ты умеешь водить автомобиль?

— Умею, — ответила она не очень уверенно. — Но плохо.

— До города, в случае чего, добраться сумеешь? Да ты не волнуйся! — поспешил я успокоить молодую женщину, которая хотела в очередной раз выразить свое недовольство по поводу моего глупого желания сунуть голову в пасть льва. — Все будет в порядке. Просто нам надо же договориться о взаимодействии, если события начнут развиваться не так, как я запланировал. — И чтобы молодая женщина не успела вставить ни слова, проговорил: — Отъедешь подальше в сторону, остановишься и будешь меня ждать. Если через час не появлюсь и не позвоню тебе, поезжай домой и оттуда вызывай полицию.

Видя, что меня не переубедить, Аверьянова с осуждением покачала головой.

— И все-таки ты чокнутый, Гладышев! — сказала она печально, но в ее голосе явственно слышались восторженные нотки.

Вот ради того, чтобы нами женщины восхищались, мы порой и совершаем безрассудные поступки.

— Ну, пока, до встречи! — я поцеловал ее в губы, затем выложил все имеющиеся у меня в карманах предметы, в том числе и документы, удостоверяющие личность, оставив лишь мобильный телефон, и сложил их в «бардачок».

«Как разведчик, идущий в тыл врага, не беру с собой ничего, указывающее на мою личность», — подумал я с иронией, выходя из автомобиля и хлопая дверцей. Мобильный телефон тоже решил спрятать, однако не хотел делать это на виду у Кати, чтобы лишний раз не подчеркивать опасность задуманного мною предприятия. Отойдя на несколько шагов от автомобиля, достал из кармана мобильный телефон, наклонился и, задрав левую штанину, засунул его глубоко в носок. Ну, вот, теперь можно двигаться дальше.

Махнул рукой Кате, показывая, чтобы она отъехала от дома подальше, дождался, когда она, пересев на место водителя, тронет машину с места, затем повернулся, быстрым шагом подошел к дому и нажал на кнопку звонка у двери справа в железных воротах. Прошло несколько долгих, как мне показалось, минут, наконец дверь открылась, и в свете, падающем со двора, предо мной предстал мужчина с фигурой матрешки. Такие же покатые плечи, расширяющееся к талии и чуть сужающееся книзу тело. В брюках, белой рубашке, туфлях и с физиономией пирата, на которой выделялись большой нос, густые усы и широкие брови. Господи! Я никогда не видел таких бровей! Они были не менее трех сантиметров в ширину и сантиметров семь в длину. Каждая, разумеется. В темноте мне вообще показалось, что лицо у него сплошь заросшее волосами и он его бреет, оставляя лишь усы и широкие неровные брови, потому что выбрить аккуратно их у мужика не получается.

— Здравствуйте, — проговорил я, нацепив на физиономию одну из своих самых радужных улыбок. — Мне к Гасану. Могу я его увидеть?

— Конечно, — неожиданно высоким голосом проговорил мужчина и отступил в сторону. — Проходите!

Перешагнув порог калитки, ступил в подворотню, шедшую через весь дом во двор, и в нерешительности остановился, перетаптываясь с ноги на ногу. Бровастый закрыл дверь в воротах, развернулся и пошел во двор, сказав мне на ходу:

— Идемте за мной!

Такое «гостеприимство» меня насторожило, и, тем не менее, я пошел следом. Мужчина как-то по-женски семенил впереди меня, и его широкий отвисший зад подрагивал, как у трясогузки. «Интересно, кем же он здесь работает? — подумал я неприязненно. — Терпеть не могу мужиков с бабьим задом. Уж не евнухом ли, а то голос больно высок!»

Бровастый между тем дошел до конца подворотни и свернул налево. Я тоже ступил во двор и на мгновение задержался, окидывая взглядом представшее перед моими глазами освещенное фонарями пространство. За моей спиной остался основной двухэтажный дом с шедшей вдоль всего второго этажа террасой, на первом, по одну сторону было пустое пространство, заставленное столиками и стульями, по другую — веранда. Подняться на террасу можно было по двум лестницам с двух концов дома. По правую сторону шла одноэтажная жилая пристройка, соединявшаяся с параллельно стоявшей к основному дому кухней. По левую сторону строений не было, там находился сад и за ним, невдалеке, забор. В центре двора располагался небольшой бассейн, кое-где с растущими вокруг него фруктовыми деревьями. Типично восточная усадьба, вот только гурий в саду не хватает.

Я ускорил шаг, чтобы догнать смахивающего на пингвина бровастого, который шел к лестнице, ведущей на второй этаж на террасу. И вот, когда я его почти догнал, неожиданно из темноты выскочил невысокий крепкий мужчина в спортивном костюме и со всей силы выбросил кулак вперед, метя мне в лицо. Но поскольку я был готов ко всякого рода неожиданностям, которые могут поджидать меня в доме Гасана, успел среагировать, резко нагнулся, ускорил движение и с силой толкнул впереди идущего бровастого. Тот уже почти дошел до лестницы и собрался было на нее свернуть, когда мой толчок заставил его потерять равновесие, сделать два шага влево и со всего размаху шмякнуться набок.

— Ай! — взвизгнул «евнух» и закрыл голову руками.

«Этот не боец — трус», — решил я, резко развернулся и встретил кулаком физиономию крепыша, который вновь замахнулся для удара. Мой кулак попал точно в нос мужику. Он издал звук, похожий на «ыуа», и на мгновение, потеряв ориентацию, замер. Этого промежутка времени мне хватило для того, чтобы прицельным выверенным ударом кулака в челюсть заставить мужика рухнуть у моих ног.

В этот момент я уловил за спиной движение, отскочил в сторону и развернулся. И очень кстати — из пристройки к дому на меня неслись два мужика в майках и тренировочных штанах. Один из них, тот, что повыше и здоровее, уже подбегал ко мне, замахнувшись пудовым кулаком, готовый опустить его на мою голову, словно плотник, решивший ударить молотком по шляпке гвоздя. Он бы точно вогнал меня в землю, если бы я со скоростью испуганного джейрана не отскочил в сторону. Промазавший «молотобоец» сказал «ух» и наклонился чуть вперед. Я в тот же момент выбросил вверх ногу и ударил по его голове носком туфли, будто по футбольному мячу. Если бы это был действительно футбольный мяч, а не голова, он бы точно долетел до второго этажа террасы и пробил расположенное там окно. Но голова мужика крепко сидела на плечах, и потому он лишь опрокинулся на спину.

Я вовремя развернулся, потому что на меня летел напарник здоровяка — длинный несуразный парень с вытянутой вперед рукой, будто в ней была шашка. За эту руку я его и схватил, затем, поднырнув под него, взвалил на плечи, будто мешок, и дернул руку на себя, крутанув «мельницу». Парень, исполнив сальто, с хрустом рухнул на землю. Я не стал тратить время на добивание. Случилось худшее из моих предположений — меня здесь ждали, и не для того, чтобы принять как дорогого гостя.

Изо всех сил рванул к воротам, но тут из темноты неожиданно выскочил какой-то мужик с дубиной в руках, размером с оглоблю и наотмашь, будто игрок в лапту, бьющий битой, ударил меня. Попал в живот, и меня, согнутого пополам, отбросило назад на пару метров со сбитым дыханием и, кажется, перебитыми ребрами. Я упал на зад, проехал на нем примерно с полметра и уперся спиною в уже стоявшего на ногах того самого крепыша, которого вырубил первым. Уже очухался, гад. И в это мгновение мою шею сдавила удавка. Я не мог ни вдохнуть ни выдохнуть из-за того, что удар пришелся в солнечное сплетение, и в этом месте был спазм. И тем не менее сумел за сотую долю секунды до того, как удавка сдавила мне шею, сунуть под нее два пальца в том месте, где находится кадык. Понимал, что если не мобилизую сейчас все свои силы, всю свою волю, мне конец. Струна стягивала шею и два пальца и, казалось, вот-вот перережет их и вопьется в горло. Изловчившись, из последних сил схватил стоявшего надо мной полусогнутым крепыша за волосы, к счастью, он не был лыс, и что было силы дернул на себя. Он, перелетев через меня, лег между моих ног. Сорвав с шеи удавку, я откинул ее в сторону, а потом со всей силы двумя руками хлопнул крепыша по ушам. «Гак!» — проговорил на сей раз он и закрутил головой от боли. Удерживая крепыша бедрами, я вместе с ним перевернулся на живот, встал на колени и ткнул противника лицом в землю. Тот дернулся и затих. Надеюсь, что не навсегда, а временно… Я попытался подняться, но тут мне на спину опустилась уже знакомая оглобля, та самая, что минуту назад прошлась по моим ребрам, и я вновь упал на живот. Раздался лязг передернутого затвора, и в мой затылок уперся холодный ствол пистолета.

«Какой же ты дурак, Гладышев! — мелькнула в моей голове мысль, перед тем как я приготовился проститься с жизнью. — И чего же ты, идиот, не поехал к себе домой вместе с Катей? Лежал бы сейчас, обнимал прекрасную женщину на диване, а не на голой земле с приставленным к дурной голове пистолетом». Я не мог ни встать, ни пошевелиться, ни сказать что-либо — без сил, без воли, я уже был полуживым или полумертвым и хотел только одного, чтобы все побыстрее закончилось… Но Бог решил продлить мне жизнь еще на некоторое время.

— Эй, не здесь, да?! — с легким акцентом и блатными интонациями произнес голос. — Я же говорил, что в моей хате жмуров быть не должно. Зачем палить хату из-за какого-то фраера, притащившегося сюда! Спеленайте его и в подвал. А ночью отвезите подальше от моего дома и избавьтесь.

От моей головы убрали холодный ствол пистолета, заломили руки назад и крепко связали веревкой. Затем рывком поставили на колени и, держа за волосы, подняли голову кверху. В неярком свете фонарей я увидел стоявшего на террасе на правой половине дома того самого худощавого мужика с большим носом и острым подбородком, похожего на попугая. Одетый в летний костюм, он с гордым видом взирал на меня сверху и криво улыбался.

— Ну, здорово, Гладышев! — произнес он с нотками превосходства, будто Зевс, повергший Титана. — Мы давно тебя разыскиваем, да никак разыскать не можем, а тут ты сам к нам приехал!

Спина и ребра, по которым прошлась «оглобля», нестерпимо болели, однако дыхание потихонечку восстанавливалось, и я хоть с трудом, но все-таки смог сказать:

— Гасан, раз уж я пришел, может быть, выслушаешь меня?

— Знаю все, что ты хочешь мне сказать, шакал! — не проговорил, а будто выплюнул Асланов. — В подвал его!

Произнеся эти слова, он развернулся, пошел по террасе и скрылся за одной из дверей. Меня же схватили под руки и потащили к дому. Заволокли под лестницу. Толкнув, открыли моей головой дверь, включился свет, затем, толкаясь и мешая друг другу, ввалились в коридор, протащили по нему и, открыв еще одну дверь, с силой швырнули за нее. Пересчитав носом ступеньки, я врезался физиономией в дверь, неловко как-то завалился набок, слетел с лестницы и растянулся на полу подвала. Дверь наверху сдвинулась с места, ярко освещенный прямоугольник дверного проема стал сужаться, превратился в узкую щелку, а потом и вовсе исчез, дверь захлопнулась, послышался звук закрывающейся задвижки, и я остался один в кромешной темноте подвала.

Несколько минут лежал, наслаждаясь покоем и одиночеством, чувствуя, как боль потихоньку отпускает, вернее, привыкая к ней, потому что она никуда не уходила. По-прежнему разламывалась спина, ныли бедра, ребра, саднили колени, на которых протащили по полу…

Попытался осмотреться. Глаза уже адаптировались к темноте, и я смог разглядеть, что нахожусь в абсолютно пустом подвале, примерно три на четыре метра и высотой метра два. Единственным выходом были двери, расположенные вверху и закрытые на замок, так что спастись без посторонней помощи отсюда вряд ли смогу. Но и лежать без движений и ждать непонятно чего тоже не имело смысла. Я попробовал освободить руки, но бесполезно, они были связаны крепко, и при любом движении веревка только сильнее впивалась в запястья. Я прислушался, снаружи не раздавалось ни звука. Наверное, можно попробовать подключить к моему спасению аварийный вариант. Хоть и не хотелось мне этого делать, но выхода не было.

Кончиком правой туфли нащупал в носке на левой ноге сотовый телефон и стал потихоньку выдавливать его из носка. Сначала получалось не очень хорошо, но потом потихоньку мобильник стал продвигаться вверх по ноге и вывалился на пол. Я перевернулся на живот, перебирая ногами, развернулся в сторону мобильного телефона. К сожалению, он упал экраном вниз, и мне пришлось сесть и ногами перевернуть его. Затем я снова лег на живот и носом активировал сотовый телефон. К моей радости, он не пострадал, потому что я предусмотрительно спрятал его в носок левой ноги, был бы в правом, точно разбился бы, потому что во время драки мне приходилось наносить удары именно правой ногой. Странно, но на прикосновения пальцем сенсорный экран срабатывал, а на прикосновения носом нет. Я тыкался в него носом и так и этак, то прикасался быстро, то задерживал кончик носа на экране, но, увы, ничего не получалось. Но когда я дотронулся до кнопки на экране губой, она, к моему изумлению, сработала. Отыскал в «контактах» номер мобильника Аверьяновой и нажал на «вызов». Катя, разумеется, с нетерпением ждала моего звонка и ответила сразу же.

— Але! Игорь! Игорь! — срывающимся от волнения голосом воскликнула она. — Где ты?! Что с тобой?!

Чтобы не пугать молодую женщину, постарался говорить обыденным голосом, то прикладывая к телефону ухо, то говоря в микрофон.

— Катя, у меня небольшие проблемы.

— Что случилось? — еще больше всполошилась Аверьянова.

— Да ничего особенного, — чтобы показать, что действительно ничего страшного не произошло, я даже издал смешок. — Схватили меня эти чудики, связали и вот в подвал бросили. Теперь здесь вот сижу.

— Что?!! — ужаснулась молодая женщина. — И ты так спокойно об этом говоришь?!

Я подивился:

— А что мне теперь, Катюша, бегать и кричать о том, что меня в подвал посадили?

Аверьянова несколько секунд молчала, очевидно соображая, правильно ли я поступаю, сидя молча в подвале, а не бегая по нему, призывая на помощь, решила, что правильно, и наконец задала вопрос, которого я ждал:

— Что мне делать, Игорь?

Теперь пришел мой черед раздумывать, правильно ли я поступаю, собираясь предложить молодой женщине один очень рискованный вариант моего спасения, но он был самый быстрый и эффективный, и я решился:

— Я хочу, Кэт, чтобы ты, если во дворе никого нет, пробралась в подвал, открыла дверь и выпустила меня.

— Что-о-о?!! — как-то по-медвежьи проревела Аверьянова, и я легко представил ее раскрывшиеся от ужаса глаза. — Ты хочешь, чтобы я, как и ты, полезла в логово бандитов?!

— Ну да, — проговорил я как-то уж очень неуверенно.

— Ты с ума сошел?!

Да, действительно, я сошел с ума, если предлагаю молодой женщине такую глупость.

— Ладно, Катя, не надо! — выдавил я. — Как-нибудь сам…

Теперь почувствовала себя неловко Екатерина. Еще бы! Моя судьба в ее руках. Она может спасти, а может бросить на произвол судьбы.

— Может быть, полицию вызвать, Игорь? — так и не придя к определенному решению, спросила Екатерина.

— Нет, не надо, — произнес я обреченно. — Пока полиция приедет, меня уже в живых не будет. Да и, скорее всего, у этого Гасана и Ястребова вся полиция куплена. Так что вряд ли полицейские мне помогут.

Аверьянова молчала несколько мгновений, затем решилась:

— Где ты находишься?

Господи, неужели она сделает это? Я воспрянул духом и поспешно сказал:

— Тебе нужно обойти дом и пробраться во двор со стороны сада. Под лестницей, что расположена с правой стороны дома, находится дверь, потом небольшой коридор, потом еще одна дверь. Она закрыта на засов. За этой дверью я и сижу в заточении. Но, разумеется, освободить ты меня сможешь только в том случае, если во дворе никого не будет. Если почуешь опасность, вызывай полицию, потому что тебе попадаться в руки бандитов ни в коем случае нельзя, — не стал объяснять почему, и так ясно, что может сделать с молодой красивой женщиной банда отморозков.

— Хорошо, Игорь, я подумаю, — каким-то замогильным голосом проговорила Аверьянова, собираясь отключить связь, но я успел быстро сказать:

— Кэти, в «бардачке» перочинный нож лежит, прихвати его, пожалуйста. Веревки нужно будет перерезать.

— Ладно, — скупо проговорила моя подруга, и в динамике сотового телефона раздались короткие гудки.

Я тоже отключил свой телефон, сел на пол, прислонившись к стене, и стал ждать. Секунды складывались в минуты, минуты, как мне показалось, — в часы, а Кати все не было и не было. Я подумал, что в темноте, в бездействии потерял чувство времени и с того момента, как разговаривал с Аверьяновой, прошло всего лишь несколько минут. Но нет, активировав на мобильнике подсветку, глянул на циферблат: прошло около двух часов. Беспокойство сменилось паникой. Неужели ее поймали и сейчас она в руках бандитов? — корил я себя за свое опрометчивое решение попросить молодую женщину попытаться освободить меня из подвала. Если и она сейчас в плену, наше дело, как говорится, швах. Надо было действительно вызвать полицию, она уже давно бы приехала, возможно, попались бы честные и неподвластные влиянию Ястребова и Асланова менты, которые меня бы отпустили. Ага! — сам себя поднял я на смех. И еще бы посадили за решетку Гасана и кандидата в мэры, которым точно давно уже не место на свободе.

Когда прошел еще час, а может быть, и больше, я, вконец отчаявшись, уже не надеясь на то, что появится Катя, поднялся… Решил отправиться к двери и стучать в нее головой и бить ногами до тех пор, пока не придет кто-нибудь из бандитов… Именно в этот момент раздался осторожный скрежет отодвигаемой задвижки, дверь приоткрылась, и в нее скользнула тень.

— Игорь! Иго-орь! Ты здесь? — раздался взволнованный дрожащий голос Аверьяновой.

У меня отлегло от сердца. Я и так-то еле стоял на ногах от слабости после нанесенных мне побоев, а тут вообще почувствовал такой упадок сил, что упал на колени.

— Да, Катя, я здесь! — произнес сдавленно от подкатившего вдруг к горлу комка. — Слава богу, ты пришла!

— Где-е ты-и? — протяжно, будто искала меня в лесу, протянула молодая женщина.

— Ау! — ответил я негромко. — Здесь. Только спускайся осторожно, там ступеньки.

Аверьянова медленно спустилась вниз, приблизилась ко мне и обняла.

— Господи! — как в горячечном бреду, прошептала она. — Я думала, со страху помру, пока доберусь до тебя.

Мною вдруг обуяла жажда деятельности.

— Давай, Катя, нежности оставим на потом! — потребовал я окрепшим голосом. — Перережь веревку ножом. Надеюсь, ты взяла его?

— Да-да, конечно! — пробормотала молодая женщина, зашла ко мне за спину, нащупала руки и перерезала веревку.

Было несказанным удовольствием расправить плечи, перевести затекшие руки из-за спины вперед и потереть омертвевшие запястья и ладони.

— Почему так долго? — поинтересовался я, ощупывая грудную клетку. Она болела, но все кости, кажется, были целы.

— Ты не представляешь, какого страха натерпелась, — по-прежнему дрожащим голосом проговорила Аверьянова. — Спряталась в саду за деревьями и все ждала, когда во дворе станет поменьше людей. Все разошлись, остался только какой-то полный мужик с широкими бровями.

— Этот иуда и заманил меня в ловушку — завел во двор, где на меня и напали несколько отморозков, — вставил я и, забрав у Аверьяновой ножик, сложил его и сунул в карман.

— А потом, — продолжала Катя, уже немного успокаиваясь — рядом со мной она действительно чувствовала себе увереннее, — народу во дворе стало еще больше, чем было. Приехал тот самый кандидат в мэры…

— Ястребов? — поразился я, сразу же догадавшись, о ком идет речь.

— Ну да, тот самый, — блеснув в темноте глазами, ответила молодая женщина. — Он в сопровождении какого-то мужика и местные бандиты поднялись на второй этаж по правой лестнице. Двор опустел, и я в этот момент и проскользнула к тебе в подвал.

Наклонился и попытался поцеловать Катю, но получилось это у меня не с первого раза. Сначала промахнулся в темноте, клюнув в глаз, а уж потом, отыскав губы, поцеловал…

— Спасибо тебе, Катюша! Я на веки твой должник.

Взяв с полу телефон, сунул его в карман, потом приобнял за плечи молодую женщину и повел ее к выходу.

Когда мы поднялись по ступенькам, прошли коридор и приблизились к входной двери, я прислушался. На улице раздавались голоса. Черт, только этого не хватало! Если там толпа бандитов, то прорваться сквозь нее с Катей невозможно. Я приоткрыл дверь на ширину мизинца и прильнул глазом к образовавшейся щели. Во дворе метрах в трех от меня стояли и разговаривали двое — крепыш, который познакомился с моим кулаком первый, и бровастый. Полбеды, главное, чтобы не подтянулись остальные.

Мне пришлось дожидаться благоприятного момента. «Хуже баб, ей-богу», — костерил я про себя двух мужиков, толковавших будто уличные торговки. Наконец толстяк с фигурой, похожей на матрешку, что-то сказал собеседнику, развернулся и исчез из поля зрения. А крепыш потоптался немного на месте, затем взял с открытой веранды стул и уселся на него. Я испытал разочарование, похоже, это надолго — крепыша выставили в качестве наблюдателя и охранника, пока кандидат в мэры и криминальный авторитет ведут между собой беседу.

Ждать у моря погоды не следовало, можно дождаться, когда двор заполонят люди, и тогда точно не выбраться, но и выскакивать из своего убежища с криком и улюлюканьем и набрасываться на крепыша не следовало. Наверняка шум драки привлечет внимание, чего мне, по понятным причинам, очень не хотелось бы. И я пошел на хитрость. Едва слышно шепнул Кате, чтобы она отошла в конец коридора, а когда она выполнила мою просьбу, медленно приоткрыл и тут же закрыл дверь. Раздался скрип плохо смазанных петель.

Охранник резко повернулся, некоторое время смотрел на приоткрытую на сантиметр дверь. Охранник находился на свету, а я в неосвещенном помещении. Он меня не увидит… Видимо, решив, что дверь открылась под действием потянувшего ветерка, он снова отвернулся. Я повторил трюк с дверью, скрипнув ею еще раз, и наконец, добился своего — охранник поднялся и медленно пошел к двери… Я не стал дожидаться, когда он откроет ее, потому что крепыш мог отскочить в сторону и издали посмотреть, что происходит в коридоре. И когда он приблизился, резко открыл дверь и со всего размаху ударил кулаком по его носу сверху вниз. Не издав ни звука, охранник повалился на пол, и пока он падал, я для надежности еще раз врезал ему кулаком по голове. На пол крепыш упал уже без сознания.

Больше никого во дворе видно не было. Я схватил мужика за плечи и, хотя мне было не очень-то просто его тащить — ребра болели, — все же заволок его в коридор, затем протащил по полу и сбросил в подвал через предусмотрительно открытую Катей дверь. Надеюсь, он такой же везунчик, как и я, и при падении с лестницы не сломает себе шею. Прикрыл дверь и задвинул засов. Потом мы вместе с Аверьяновой подошли к двери и выглянули наружу. По-прежнему во дворе было тихо и пустынно.

— Давай, Кэт, ты первая! — шепнул я в ухо молодой женщине и подтолкнул ее на улицу.

Екатерина переступила порог, затем мышкой шмыгнула сначала за лестницу, затем в сад. Я не стал тянуть время и тоже шагнул за дверь. Повторив путь Аверьяновой, оказался в саду и хотел было двинуться в глубь него, чтобы перелезть забор, как вдруг увидел падающий со второго этажа свет и услышал доносившиеся из него голоса. Я на секунду замер. Кажется, именно там и происходили переговоры Ястребова и Асланова. Упустить такой шанс я не мог… Видеонаблюдения в доме у Гасана не было (опасаться быть обворованным самому вору в законе смешно), потому что, если бы было, нас давно уже сцапали бы…

Махнул рукой стоявшей неподалеку в темноте среди деревьев Аверьяновой, показывая, чтобы она шла дальше без меня, сам же вернулся к лестнице, забрался по ней на второй этаж, затем перешагнул через перила и ступил на шедший по торцу второго этажа выступ, который заметил, еще будучи на земле в саду. Размаха моих рук хватило как раз на то, чтобы держаться левой рукой за угол дома, пройти боком, лицом к стене по выступу и ухватиться правой за пластиковый отлив. Затем я приставными шагами придвинулся к окну, схватился за отлив второй рукой и, превозмогая боль, присел под окном.

Говорили между собой двое — Ястребов и Асланов, чьи голоса были отлично мне знакомы.

— Так ты все же схватил этого спортсмена? — не скрывая торжествующих ноток в голосе, проговорил кандидат в мэры.

— Да, — с небольшим акцентом ответил Гасан. — Мы нигде не могли найти его, но этот лох вдруг сам пришел ко мне. Мои ребята связали его и бросили в подвал.

— Что ты намерен с ним сделать? — поинтересовался Ястребов.

— Да ничего, дорогой, ты не волнуйся, главное — плати, а мы с ним разберемся, — фамильярно проговорил Гасан.

— И все-таки? — настаивал на ответе Ястребов.

— Через часик мои ребята отвезут его в лес, пристрелят и закопают, — спокойно и цинично решил мою судьбу вор в законе.

У меня невольно зашевелились волосы. Хорошенькую участь уготовил мне этот отморозок! Но кандидат в мэры! Кандидат в мэры оплачивает услуги вора в законе! Нет, такого гада ни в коем случае нельзя допускать к власти! Однако то, что я услышал дальше, было еще удивительнее и ужаснее того, что говорилось раньше.

— Но раз угроза появления фотографий, которыми располагает этот тип, миновала, — проговорил Ястребов, явно испытывая чувство облегчения, значит, мы можем продолжить начатое дело.

— Конечно! — с готовностью ответил Гасан. — Как и договаривались. Взрывчатка давным-давно уже заложена в поселке Земляничная Поляна, в доме номер десять. Мои ребята еще месяц назад, когда делали там ремонт, заложили, и в любой момент, как только ты скажешь, взрывное устройство будет активировано.

— Отлично! — удовлетворенно проговорил кандидат в мэры. Вот тебе деньги, — раздались два щелчка, очевидно, открылись замки кейса или сумки, Ястребов продолжил: — Здесь три миллиона баксов. Говори своим, пускай активируют взрывное устройство.

— Айн момент! — откликнулся Асланов и в комнате наступила тишина.

У меня затекли ноги, ныла спина, болели ребра и живот, требовалось хоть как-то размяться и я, чуть приподнявшись, заглянул в окно. В большой комнате, ярко освещенной люстрой, за столом сидели Ястребов и Гасан, перед ними на столе стоял открытый кейс, доверху забитый банкнотами. Гасан держал у уха мобильный телефон. Ястребов сидел напротив, его сытая физиономия выглядела самодовольной.

Наконец абонент, которому звонил вор в законе, ответил, Гасан перебросился с ним несколькими словами на незнакомом мне языке, затем спросил у Ястребова:

— Когда должен прогреметь взрыв?

— Сегодня утром, — поспешно ответил кандидат в мэры — уж очень ему, по-видимому, хотелось избавиться от ненавистного ему человека.

— Сейчас четыре сорок пять, — глянув на часы, сказал Гасан. — На пять утра устроит?

— Лучше на шесть, — предложил коварный кандидат в мэры. — В это время самый крепкий сон.

— Хорошо, дорогой, пусть будет по-твоему, — согласился Асланов и снова сказал несколько слов в мобильный телефон на своем родном языке. Отключив мобильник, проговорил: — Вот что, Вячеслав Дмитриевич, через пару минут ребята дистанционно активируют таймер на взрывном устройстве и его остановить уже будет нельзя. Ты не передумал?

— Нет, — твердо сказал Ястребов.

О чем пойдет разговор дальше, я ждать не стал — пора было уносить ноги, пока меня не застукали. Тем же путем, что добрался до окна, дошагал обратно, перелез через перила, спустился по лестнице и бросился в сад. Через минуту я преодолел забор и, придерживаясь темных мест, прошел невдалеке от дома Гасана и побежал к автомобилю, в котором меня уже ждала Екатерина.

Запрыгнув за руль автомобиля, я на повышенной скорости помчался прочь из поселка Млечный Путь. Оказавшись на значительном расстоянии от дома Гасана, мы оба почувствовали облегчение, какое испытывает вырвавшийся из стаи хищников незадачливый охотник. Впрочем, так это и было — чем лучше хищников Асланов и Ястребов и их люди? Ничем — жестокие, готовые разорвать на части…

— Теперь домой? — оживленно и даже весело, как человек, у которого все несчастья остались позади, спросила Аверьянова и потерла руки, очевидно, в предвкушении горячего душа, рюмочки коньячку и чистой постели.

Пришлось разочаровывать молодую женщину.

— Еще одно дельце, Кэти, и потом точно домой, — пообещал я и снова покосился на пассажирку.

Она как-то сразу поникла, сообразив, что ванна, коньяк и постель откладываются, и недовольно спросила:

— Какое еще дельце, Игорь?

Сосредоточенно глядя вперед, я мчался по ночной дороге.

— Надо срочно попасть в поселок Земляничная Поляна. Через полчаса там должен совершиться террористический акт.

— Что?! — воскликнула Аверьянова так, будто ослышалась. — Какой террористический акт? Ты-то здесь при чем?

— Я-то тут ни при чем! — ответил я, обгоняя медленно ехавшую по дороге машину. — Ястребов и Асланов собираются взорвать дом…

Молодая женщина повернулась ко мне боком, чтобы лучше видеть.

— Чей дом, Игорь? — спросила она, будто разговаривала с непроходимым тупицей и никак не могла найти с ним общий язык.

— А вот этого я не знаю. Приедем, на месте разберемся.

— Ты что? — исподлобья глядя на меня, с недоверием произнесла Катя. — Хочешь предотвратить террористический акт?

— Угадала, — хмыкнул я.

— Да ты что, Бэтмен, что ли! — вдруг вскричала с нотками сарказма, злости и возмущения Аверьянова. — Чтобы мир спасать?! Пусть полиция этим делом занимается!

— Твоя полиция, как всегда, приедет к шапочному разбору, на пепелище, — отмахнулся я. — Да и не могут менты работать на опережение или предотвращение злодеяний, все больше уже совершенными преступлениями занимаются, да и то львиная доля из них уходит в «глухари». Впрочем, в полицию ты можешь позвонить, и мы обязаны это сделать, но сначала посмотри, пожалуйста, в Интернете, где находится Земляничная Поляна?

— Я туда не поеду! — категорично сказала Аверьянова и замотала головой.

— А тебя никто и не просит туда ехать, — пожал я плечами. — Сам справлюсь. Ты только посмотри в Интернете по карте, где расположено это место, а потом я тебя высажу где-нибудь по дороге.

— Я тебя не пущу! — уперлась молодая женщина.

Тут уж я не выдержал.

— Да ты понимаешь! — вскричал я так, что моя пассажирка вздрогнула. — Там же могут ни в чем не повинные люди пострадать, дети! Ладно, не хочешь, не надо, — внезапно успокоившись, проговорил я. — Обойдусь. Забью сейчас в навигатор адрес и по нему выеду. Только время лишнее потеряю.

— Хорошо, я посмотрю, где находится эта Земляничная Поляна, и поеду вместе с тобой, — неожиданно согласилась Аверьянова. — Но учти, если тебя там снова заманят в ловушку, выручать больше не буду, — сказала она обиженно.

Я хохотнул:

— Не бойся, никто меня больше никуда не заманит.

— Дай-то бог, — проговорила Катя и полезла в сумку за мобильным телефоном.

Она вышла в Интеренет и вскоре выяснила, что Земляничная Поляна находится по Лавреневскому шоссе, примерно в тридцати пяти километрах от того места, где мы находились.

«При хорошей скорости, — подумал я, прикидывая время и маршрут, — добраться до поселка можно будет за тридцать минут. Сейчас пять десять, в пять сорок будем на месте, до взрыва, который должен произойти в шесть часов, останется еще двадцать минут. Успеем…»

— Картой пользоваться умеешь? — взглянул я на молчаливо сидевшую Аверьянову.

Она все еще дулась, потому буркнула:

— Умею.

— Тогда возьми из «бардачка» Атлас автомобильных дорог и на всякий случай посматривай, правильно ли мы едем. Будешь моим штурманом. Ну, и полицию пора вызвать и пожарных, наверное.

Пока ехали до Земляничной Поляны, Аверьянова позвонила в полицию и сообщила о готовящемся в поселке террористическом акте. Дежурный долго не хотел верить, просил назвать номер мобильного телефона, потом перезвонил, желая быть уверенным, что его не обманывают и звонят не телефонные террористы, и в конце концов, принял вызов. Позвонили и по «ноль один». Пожарные без долгих переговоров сказали, что выезжают. Пока я мчался по почти пустынным в это время суток дорогам, Катя по карте корректировала мой маршрут. И все равно ушло у нас на дорогу почти сорок минут. До взрыва оставалось только одиннадцать.

Когда мы подъехали к Земляничной Поляне, было уже светло. Ни полицейских машин, ни пожарных… Домчавшись до ворот, я сбросил скорость, резко затормозил и выскочил из автомобиля. В будке охранника, расположенной слева от ворот, горел свет, и я, подбежав к двери, забарабанил в нее, что есть силы.

— Подъем, охрана!!! — заорал я не своим голосом.

Надо отдать должное, охранник довольно быстро открыл дверь. Заспанный, взъерошенный парень в темной униформе обалдело уставился на меня. Я не дал ему и слова сказать.

— Через десять минут взорвется дом номер десять. Где он расположен?

— Э-э, — заблеял охранник, который спросонья не мог взять в толк, что я от него хочу.

— Быстро говори, где расположен дом десять! — рявкнул я, и у охранника наконец включились мозги.

— Там, — махнул он рукой в сторону коттеджей. — Слева по первому ряду. Увидишь.

— Ясно! — сказал я, срываясь с места. Поднырнув под шлагбаум, перегораживающий въезд на территорию Земляничной Поляны, скомандовал охраннику: — Народ эвакуировать надо из прилегающих к десятому дому коттеджей! И шлагбаум подними! Сейчас менты и пожарные подъедут!.. Катя, — крикнул я вышедшей из машины молодой женщине. — Ты объясни ему, что происходит и подгоняй его, подгоняй!

Я как раз добежал до начала первой улицы, повернулся вправо и рванул вдоль ряда однотипных домов за трехметровыми заборами. Пробегая вдоль заборов, нажимал на кнопки звонков, пусть люди поднимаются, а то не дай бог дом взорвется и разрушит соседние строения. Мимоходом глянул на часы, оставалось восемь минут. У десятого дома остановился, принялся стучать ногами в железную дверь рядом с воротами и давить на кнопку звонка. Не дожидаясь, когда мне откроют, побежал вдоль стены, подпрыгнул и, ухватившись за верхний край забора, перемахнул его.

«Надо было выбирать не борьбу, а бег с препятствиями — вон с какой легкостью трехметровый забор перемахиваю», — подумал я, приземляясь во дворе на бетонную дорожку. Что есть мочи рванул к расположенному метрах в десяти от забора двухэтажному коттеджу, довольно-таки большому и нарядному, успев краем глаза заметить справа гараж, слева — небольшое двухэтажное строение, очевидно, гостевой домик…

Взбежав на отделанное плиткой под природный камень крыльцо, забарабанил в двери, и они в тот же миг распахнулись, очевидно, звонок в дверь и шум, поднятый мною, разбудили хозяина… На пороге стоял молодой мужчина с короткой стрижкой, выпуклым лбом, небольшим носом, хорошо очерченным ртом и мощным раздвоенным подбородком — Анатолий Аркадьевич Вольский, один из кандидатов в мэры, которого я видел как-то по телевизору, а вот воочию довелось увидеть только сейчас. Он уже успел надеть синие шорты ниже колен и футболку.

— В чем дело? — свысока спросил Вольский, уставившись на меня своим орлиным взглядом.

— Сколько человек в доме? — вместо ответа задал я вопрос.

— Я вас спрашиваю, кто вы такой и что вам нужно? — с хмурым видом, очевидно, от того, что его подняли в такую рань, да еще таким странным образом, пытаясь вломиться в его дом, зло проговорил Вольский.

— Обо всем расскажу позже, Анатолий Аркадьевич! — пребывая в высшей степени возбуждения, вскричал я. — С минуту на минуту в доме может произойти взрыв. Так что если в коттедже есть люди, надо срочно вывести их на улицу. Если же нет, то выходите сами поскорее и бегите отсюда подальше!

— Что за чушь? — свирепея, проговорил Вольский, играя желваками, и двинулся на меня.

Комплекции, надо сказать, он был нехилой, но мне только не хватало устраивать потасовку возле готового вот-вот взорваться дома.

— Анатолий Аркадьевич, поверьте, это не шутка, в вашем доме заложена бомба, и вы должны мне поверить.

Так и не сделав второго шага, Вольский остановился.

— Месяц назад у вас шли ремонтные работы? — закрепляя достигнутый успех в деле переговоров с кандидатом в мэры, спросил я.

— Ну, был, — все-таки пошел на контакт Вольский. — Я кавказцев нанимал, кое-какие отделочные работы в доме проводить.

— Вот они и установили в вашем доме взрывное устройство. А несколько часов назад оно было активировано.

— Но зачем? — ошеломленно спросил молодой мужчина и пригладил рукой растрепанные после сна волосы.

— А это вы у Ястребова спросите! — теряя терпение, воскликнул я.

У Вольского полезли на лоб брови.

— У Ястребова? — спросил он так, будто я невнятно произнес фамилию его соперника по выборам. Он мгновение размышлял, потом сказал мне быстро, четко и по существу, как привык говорить с трибуны: — В доме кроме меня еще три человека. На первом этаже мама, на втором — жена и сын. Я вывожу маму, поднимитесь на второй этаж и выводите жену и сына. Ее Ириной зовут.

Вольский, не произнеся больше ни слова, развернулся и кинулся в коттедж. Я бросился следом за ним. Он влетел в расположенную слева комнату, я побежал дальше к лестнице. Не могу сказать, что я такой уж смельчак, пока поднимался по лестнице, думал, что каждый мой шаг последний в жизни. То чудилось, будто я проваливаюсь после взрыва вниз, то казалось, взлетаю вверх…

Но все же добрался до второго этажа целым и невредимым. Здесь вокруг лестницы были расположены четыре комнаты, одна из них оказалась открытой, и на ее пороге стояла молодая миловидная женщина в синем домашнем халатике и тапочках. Не знаю, за кого она меня приняла, очевидно, за ворвавшегося в дом бандита, потому что смотрела со страхом.

— Кто вы?! Что вам надо?! — прерывающимся голосом воскликнула она, пятясь к двери.

— С минуту на минуту произойдет взрыв, — выпалил я и заметался по второму этажу в поисках детской комнаты. Если вы сейчас же не покинете дом вместе с ребенком, вы можете остаться в нем навсегда…

Глаза у женщины стали огромными, и теперь она взирала на меня уже с ужасом, однако в отличие от своего супруга, сразу поверила.

— Где ребенок, Ира?! — вскричал я, от волнения и горячки не находя мальчишку.

Она молча бросилась в соседнюю комнату, схватила лежащего на кровати мальчишку примерно двух лет, который даже не проснулся и, прижимая его к груди, бросилась прочь из комнаты.

— Давайте я помогу! — предложил я, догоняя молодую женщину.

Она почему-то шарахнулась от меня, как от прокаженного, помчалась вниз по лестнице. Я не стал настаивать, отбирать у нее ребенка, чтобы лишний раз не нервировать мамашу, вдруг подумает, что я террорист какой, хочу у нее дитя отобрать?

На первом этаже Вольский вел под руку к выходу старушку, с трудом передвигающуюся на больных ногах, одетую в ночную рубашку. Увидев мужа живым и здоровым, Ирина успокоилась, это было заметно по расслабившимся мышцам лица и рук — она уже не так судорожно стала прижимать ребенка к груди. Вольский посторонился, пропуская жену, и когда она его обогнала, крикнул вдогонку:

— Ирина, на улицу беги, за ворота!

— Анатолий, — останавливаясь возле сына и матери, проговорил я. — Не успеем, время почти шесть!

— Черт, не бросать же мать здесь! — прокричал он. — Бегите!

— Давайте так, вы с одной стороны, я с другой, на руках выносим.

Вдвоем мы подхватили мать Вольского и потащили прочь из дому. В дверях, правда, пришлось задержаться, пока сумели втроем протиснуться сквозь них, но, оказавшись на крыльце, рванули по ступенькам вниз и дальше к открытым воротам.

На улице уже собирался народ, слышался вой пожарной сирены, примерно на середине улицы я заметил стоявшую в растерянности Катю. Заметив меня, она рванула было в мою сторону, но я замотал головой, давая понять, чтобы она не подходила, оставалась на безопасном расстоянии. Тут раздался сначала хлопок и сразу же следом за ним мощный взрыв, который, казалось, потряс всю улицу. Из окон и дверей дома вырвались языки пламени, крыша приподнялась вверх, а потом рухнула в середину дома, а нас в спину толкнула ударная волна, которая заставила побежать, а потом опрокинула лицом вниз на землю…

Когда я, оглушенный, с опаленной от взрыва спиной сел и повернулся, то увидел, что ситуация вокруг дома Вольского изменилась. Сам дом полыхал огнем, по улицам бегал народ, подъехавшие пожарные разворачивали технику и приводили оборудование в готовность для тушения огня, а около нас остановилась «Скорая помощь».

Вольский тоже сел и помог подбежавшим врачам перевернуть лежавшую ничком свою маму на спину. Пожилой женщине стали оказывать медицинскую помощь. Я ощупал себя, но, кроме уже полученных в доме вора в законе, травм не обнаружил. Правда, припекало опаленную взрывом спину, но это мелочи.

Подбежала Аверьянова и помогла мне встать. Обняв, она прильнула головой к моей груди, а потом подняла вверх заплаканные глаза.

— Ты дурачок, Гладышев! — проговорила она, гладя меня по спине. — Я думала, что ты уже не выберешься из этого дома.

— Живучий! — ответил я молодой женщине и поцеловал ее в лоб.

У матери Вольского медики обнаружили лишь ушибы и ссадины, переломов, к счастью, не было, но все равно ее положили на носилки и отнесли в «Скорую помощь». Больше пострадавших в результате взрыва не оказалось.

Я осмотрелся — в близлежащих к коттеджу Вольского домах выбило стекла, наклонило кое-где заборы, поломало деревья, но сильных разрушений не наблюдалось. Прибывшие полицейские попросили меня, Катю, Вольского с супругой, которая не выпускала из рук плачущего ребенка, пройти в гостевой домик и подождать там, потому что в скором времени мы могли понадобиться стражам порядка в качестве свидетелей.

Больше всего пострадала та сторона гостевого дома, что была обращена к взрыву. В дальней части оставалось все целым и невредимым. Мы поднялись на второй этаж и заняли одну из комнат, предназначенную для гостей. Здесь стояли: двуспальная кровать, шкаф, столик — в общем, все необходимое для проживания. Выяснилось, что в гостевом домике у хозяев имелись и кое-какие вещи, потому они переоделись…

Надо отдать Вольскому должное, он, несмотря на только что произошедшую в его жизни беду, вел себя достойно, проявлял выдержку, как и подобает настоящему мужчине, хотя по его бледному, окаменевшему лицу было ясно, что он переживает…

Его жена тоже сильно переживала по поводу потери дома. На ее семью произведено покушение, она, видимо, осознала, что политические игры мужа не так безобидны, как казалось ей раньше. Чтобы отвлечься от дурных мыслей, возилась с кучерявым мальчишкой, уже успокоившимся, и время от времени бросала в мою сторону почему-то полные ненависти взгляды, очевидно, именно во мне видя источник случившейся трагедии. Поэтому, когда Вольский подошел ко мне и предложил отправиться с ним в соседнюю комнату поговорить, я с радостью принял его предложение и с чувством облегчения покинул общество Ирины. Катя увязалась за нами.

Соседняя комнатка была чем-то вроде комнаты отдыха, в ней стояли пара кресел, стулья, журнальный столик, на стене телевизор…

— Спасибо, Игорь! — мы уже познакомились за то время, пока были вынуждены находиться вместе, и называли друг друга по имени. — За то, что, рискуя своей жизнью, спасли мою семью.

Вольский крепко пожал мою ладонь, и я ответил крепким рукопожатием и без ложной скромности сказал:

— Каждый порядочный мужчина на моем месте поступил бы точно так же.

— Жаль, что у нас в стране таких порядочных людей, готовых пожертвовать своею жизнью ради других, не очень много, — грустно произнес политик. — Все больше на словах.

Вот тут я от похвалы действительно смутился и, чтобы не показывать своего состояния, усмехнулся:

— Надеюсь, Анатолий, вы пригласили меня в эту комнату не для того, чтобы сказать в мой адрес лестные слова.

— Да, конечно, — ответил Вольский, чуть приобнял меня и, увлекая за собой, повел к окну, очевидно, подальше от ушей Кати, которая, сообразив, что мы хотим уединиться, с обиженным видом села у двери в кресло.

Когда мы подошли к окну и остановились, Анатолий промолвил:

— Хочу, чтобы вы мне коротко рассказали, как удалось узнать о готовящемся покушении на мою семью и что предшествовало вашему столь внезапному появлению в моем, увы, теперь уже сгоревшем доме.

Я, глядя в окно, за которым по дороге сновали жители поселка, полицейские, пожарные, с минуту молчал, собираясь с мыслями, а затем коротко поведал Вольскому о произошедших со мною за последнее время событиях, начиная с того момента, как ко мне с просьбой расследовать нелепую смерть мужа обратилась Аверьянова.

Вольский выслушал с суровым выражением лица, потом заинтересованно спросил:

— И что, вы так и не догадываетесь, кто убил мужа Кати, Вику и чего этим хотел добиться убийца?

Я развел руками:

— Пока только догадки, Анатолий. Хотя общая картина преступления мне понятна.

Сложив руки на груди, Вольский некоторое время молча стоял, глядя куда-то мимо меня, размышляя о том, что следует делать дальше, потом объявил:

— Я думаю, нам не стоит пока говорить местным полицейским о том, что нам известны заказчики и исполнители покушения на жизнь членов моей семьи. Это не их уровень для решения подобных вопросов. Надо обращаться в вышестоящие инстанции. — С этими словами Вольский достал из кармана мобильный телефон и набрал номер. — Леонид Николаевич? — некоторое время спустя проговорил он в трубку. — Вольский беспокоит. Да-да, я понял, что вы меня узнали. Вам, наверное, еще неизвестно, но мой дом в Земляничной Поляне час назад был взорван. К счастью, семья не пострадала благодаря одному очень хорошему человеку, — Анатолий взглянул на меня и продолжил: — Да-да, мне точно известно со слов все того же человека, что данный террористический акт был организован моим конкурентом на пост мэра. И я бы очень хотел, чтобы вы помогли мне его разоблачить.

Анатолий помолчал, выслушивая собеседника на том конце беспроводной линии, потом ответил:

— Я знал, что вы мне поможете, потому к вам и обратился. А нужно, чтобы вы попросили полицейских пока не допрашивать нас и чтобы они не допустили нашей встречи с прессой. Пусть средства массовой информации распространят информацию, будто моя семья и я погибли в доме. Мне бы очень не хотелось, чтобы мой соперник до поры до времени знал о том, что я жив и успел подготовиться к удару, который собираюсь ему нанести. Сможете это сделать?

Выслушав ответ, Вольский сказал:

— И еще, Леонид Николаевич, я бы очень хотел, чтобы вы подъехали к одиннадцати часам в Дом культуры «Прогресс». Там должны состояться публичные дебаты между кандидатами в мэры, и ваше присутствие там было бы очень желательно… Спасибо, товарищ генерал, до встречи!

Вольский закончил разговор, отключил мобильник и сунул его в карман.

«Леонид Николаевич… Леонид Николаевич…», — вертелось у меня в голове, пока Вольский разговаривал по телефону и несколько раз назвал собеседника по имени. Я смутно понимал, что знаю человека, с которым говорил кандидат в мэры, а вот теперь, когда он назвал воинское звание «генерал», я догадался, кто был его собеседником.

— Вы, случайно, не с генералом Ермолаевым разговаривали? — спросил я.

Вольский удивленно приподнял брови.

— С ним. Вы знаете Леонида Николаевича?

— Заочно, — ответил я. — Это он помог мне вырваться из изолятора временного содержания, куда меня засадил подполковник Стрельцов.

— Да, Леонид Николаевич тоже из тех порядочных людей, которых становится в России все меньше и меньше, — почему-то мрачно промолвил Анатолий.

— Но, в общем-то, на них она и держится, — произнес я более оптимистично.

Вольский посмотрел на меня.

— Вы правы, — сказал он и спросил: — Вы, Игорь, поедете со мной на дебаты кандидатов в мэры? Как главный и основной свидетель деяний Ястребова вы мне будете просто необходимы.

Вольский замолчал в ожидании моего ответа. После стольких похвал от человека, который в скором времени может стать мэром нашего города, я не мог праздновать труса, отказываясь выступить свидетелем. Смело ответил:

— Конечно, поеду!

— Вот и отлично! — с чувством сказал Вольский и протянул мне руку. — Я в вас нисколько не сомневался, Игорь! А с Ястребовым, поверьте, мы разберемся, он ответит и за свои преступления, и за грязные политические игры, и возместит мне стоимость сгоревшего дома.

«Интересно, мне перепадет хоть что-нибудь?» — подумал я, пожимая в ответ руку Вольского.

Генерал Ермолаев сдержал свое слово — полицейские задали несколько вопросов для проформы, составили протоколы, которые мы подписали, и оставили нас в покое, сказав, что прессе, которую даже не пустили за выставленное оцепление, в интересах следствия было объявлено, что хозяев коттеджа Вольских пока не нашли, скорее всего они находятся в сгоревшем доме. Этого достаточно для того, чтобы охочие до жареных фактов журналисты разнесли по средствам массовой информации и Интернету «достоверные» факты.

В десять часов утра мы были готовы к выходу из дома. Вольский был одет в коричневые брюки, однотонную желтую рубашку, черные туфли — во все то, что удалось найти из его одежды в гостевом домике. Все старенькое, но погорельцу пойдет. Я тоже привел себя в порядок, почистил одежду, замазал кое-где тональным кремом ссадины на физиономии, надел очки, прикрывающие синяк… Супруга Анатолия, все еще видя во мне источник свалившейся на нее беды, довольно холодно попрощалась со мной, впрочем, как и с мужем — она наверняка теперь не одобряла политическую деятельность супруга, по-видимому, предпочитая посту мэра нынешнее стабильное положение мужа в обществе и бывшее до пожара благополучие.

Автомобиль Вольского «Лексус», стоявший в гараже, при взрыве не пострадал, однако ехать на нем сквозь толпу журналистов мы не решились. Потому попросили одного из полицейских подогнать к дому мой старенький «БМВ». Я сел за руль, Вольский с Катей — на заднее сиденье, и мы тронулись от пепелища, на котором уже работала следственная группа полицейских и пожарных. Группу журналистов, которую оттеснили полицейские, нам удалось объехать стороной, так что Вольский остался неузнанным.

Покинув Земляничную Поляну, мы двинулись к городу. На поездку ушло больше часа, поэтому подкатили к Дому культуры «Прогресс» в двенадцатом часу, когда дебаты уже начались. Это и к лучшему — можно было появиться внезапно и застать команду противников врасплох. На площадке перед Домом культуры было много полицейских, стояла машина телевидения, работали передвижные пункты питания, негромко играла музыка.

Я припарковал машину уже на излюбленном мною месте, и Вольский без всякой помпы, без привычной свиты, которой он успел обрасти за время кампании по выборам в мэры, в скромном окружении меня и Аверьяновой прошел и стал подниматься по ступенькам к входу в «Прогресс». На самом верху, на длинном крыльце, стоял подполковник Стрельцов, а рядом с ним — директор Дома культуры Георгий Семенович Лоскутов. Они кого-то встречали, но явно не нас, потому что по мере того как Вольский поднимался по ступенькам крыльца, лицо директора вытягивалось все больше и больше, глаза открывались все шире и шире и в них стоял некий мистический ужас. И даже подполковник Стрельцов — человек без эмоций, — изменив своим правилам ничему не удивляться, вытаращил свои невыразительные глаза. Вольский, широко улыбаясь, пожал руку сначала полицейскому, которого он, очевидно, знал и назвал по имени и отчеству, затем Лоскутову, которого тоже назвал по имени.

— Что-то не так? — спросил он.

— Ну-у… — пробормотал краснощекий директор Дома культуры, явно не зная, что сказать.

Подполковник был менее деликатным, чем Лоскутов, человеком — солдафон, одним словом, он напрямую выложил причину своего и стоящего рядом с ним директора ДК изумления.

— Анатолий Аркадьевич! — произнес он, вновь принимая свой обычный невозмутимый вид. — Прошел слух, будто вы вместе с семьей, — он чуть помедлил, подыскивая словечко помягче, — того… при пожаре в собственном доме сильно пострадали.

— Но не до такой степени, чтобы меня нельзя было узнать, — усмехнулся кандидат в мэры. Он не стал больше ничего объяснять, а спросил: — Кого ждете? Разве не все кандидаты в мэры прибыли для дебатов?

Наконец пришел в себя Лоскутов:

— Да, все пришли, Анатолий Аркадьевич, все, — преодолевая смущение, пояснил директор. — И дебаты уже начались. Вы чуть-чуть опоздали. А ждем мы здесь генерала Ермолаева из МВД, который, как нам сообщили, должен вот-вот подъехать.

— Ну, встречайте! — жизнерадостным тоном сказал Вольский и, пройдя между полицейским и директором Дома культуры, остановился, поджидая меня.

Оба, Стрельцов и Лоскутов, вынуждены были обратить внимание и на меня, поскольку я был в компании кандидата в мэры, и поприветствовать.

— Добрый день, Игорь Степанович, — шевельнулись губы на лице Стрельцова, на которое была будто надета резиновая, без мимических мышц, маска. — Я смотрю, ни одно мало-мальски с криминальным уклоном событие в нашем городе не проходит без вашего участия.

Я с притворным сожалением сказал человеку в форме полицейского:

— Зато они вас, Александр Федорович, все стороной обходят…

Лоскутов поздоровался с Катей, решил, что та пришла на работу. Он протянул ей руку, на манжете белоснежной рубашки блеснул бриллиант, вправленный в золотую запонку.

— Идемте, Игорь! — позвал Вольский. — Мы опаздываем.

Он развернулся и двинулся через двери в фойе. Я пошел следом за ним, Аверьянова — за мной.

В фойе за ресепшеном дежурил охранник Константин. Он уже понял по почтительному отношению к Вольскому полицейского чина и директора Дома культуры, что прибыла важная птица, потому вышел из-за стойки и стал чуть ли не по команде «смирно». Его нагловатая физиономия выражала почтение, глаза — преданность.

Рядом с ним стоял Дима с фотоаппаратом на шее, очевидно, Лоскутов попросил его пофотографировать для славных страниц летописи ДК. Сегодня Дима был одет в обычные джинсы, летние матерчатые туфли, розовую рубашку. Прическа, правда, оставалась все той же модной, а в ухе, губе и ноздре по-прежнему болталось по серьге.

Я пожал руку охраннику, а заодно и Диме, успевшему сделать несколько кадров Вольского и теперь оказавшемуся на моем пути. Мы прошли через фойе к двери в зал, тихонько приоткрыли ее и скользнули внутрь.

Большой зал, оборудованный еще в старом стиле — театральные кресла; балконы, обитые плюшем; тяжелый бархатный бордовый занавес; старинные люстры, — был полон. Сцена, не уступавшая размерами театральной, ярко освещена софитами для качественной записи видеосюжета съемочной группы телевидения. На авансцене слева стоял столик, за которым сидели несколько человек, очевидно, приглашенных гостей, и стоял знакомый всем присутствующим по известным политическим программам телеведущий. В глубине сцены высились три трибуны. За той, что располагалась прямо, стоял мордатый, пухлощекий, полногубый Вячеслав Дмитриевич Ястребов, за той, что справа — седовласый, с крючковатым носом, с жесткими складками у рта и заостренным подбородком Сергей Александрович Черников, трибуна третьего кандидата в мэры пустовала. На трибуне стоял портрет Вольского в траурной рамке и цветах.

«Ну, вот, — подумал я, с усмешкой глянув на Ястребова. — Кажется, вся компания, причастная к смерти фотографа, да и кое-каким дальнейшим событиям, в сборе. Не хватает лишь патологоанатома и Гасана. Ну, да ладно, попробуем провести конечную фазу расследования убийства Арсения и Вики без них».

Мы появились в тот момент, когда Ястребов хорошо поставленным голосом трагично говорил:

— …Сегодня не стало нашего друга и соратника Анатолия Аркадьевича Вольского. Утром он и его семья пали от рук террористов. Мы знали Анатолия Аркадьевича как честного, принципиального, порядочного, умного человека, который был примером для подражания. Мы всегда знали, что там, где работает Вольский, будет порядок, грамотно выстроенные производственные и человеческие отношения. Анатолий Аркадьевич не щадил своих сил в борьбе за справедливость. Умный, талантливый, справедливый человек, он обладал уникальными организаторскими способностями. Коллективом единомышленников Анатолий Аркадьевич был выдвинут в кандидаты мэра нашего города. Если бы не эта нелепая смерть, то наверняка он был бы избран нашим градоначальником. Анатолий Аркадьевич останется в памяти коллег, соратников, единомышленников, всех тех, кто имел честь знать его, сильным и гордым человеком, мы многому у него научились. Его уход — тяжелая невосполнимая утрата для нас всех. Предлагаю почтить память о хорошем, сильном, умном человеке, Анатолии Аркадьевиче Вольском, минутой молчания.

Зашелестела одежда, люди в зале стали подниматься, поднялись и сидевшие на сцене за столом приглашенные гости. Вольский глянул на меня, подмигнул, а затем, сделав серьезное лицо, чеканя шаг, пошел по проходам к сцене. Разумеется, его шествие приковывало внимание стоявшего в гробовой тишине зала, и многие невольно повернули к нему голову и следили за передвижениями Вольского. Кто-то узнавал его, а кто-то и нет. И вот что странно: пока Вольский шел и я смотрел вслед его крепкой высокой мускулистой фигуре, в моем мозгу пронесся вихрь мыслей. Я знал, как были совершены преступления, не знал лишь кем. Но с тех пор как я сегодня вошел в Дом культуры «Прогресс», какая-то очень важная деталь, которая, несомненно, являлась ключевой в раскрытии загадки имени убийцы, мне не давала покоя, но вот какая? Если я ухвачу ее, то отвечу на вопрос, кто убийца. Я стал вспоминать всех тех людей, кого я видел с того момента, как вошел с Катей и Вольским в «Прогресс». Полицейский, Стрельцов, Лоскутов, охранник Константин, фотограф Дмитрий, Ястребов, Черников. Нет вроде ничего заслуживающего внимания. Но должно же быть, должно, черт возьми, быть что-то важное, указывающее на преступника! Перед моим мысленным взором снова прошли все те же люди, кого я перебирал в памяти, только уже в обратном порядке…Стоп!.. Кажется, я понял, что привлекло мое внимание, и теперь могу поставить в деле расследования фотографа точку…

Между тем Вольский приблизился к сцене. Ослепленный светом софитов и другими осветительными приборами, привезенными телевизионной группой, Ястребов не видел, кто именно идет по проходу, а потому все с тем же трагичным выражением лица проговорил:

— Всем спасибо! Садитесь, пожалуйста!

Однако зал продолжал стоять, по-прежнему не раздавалось ни звука. Пошла вторая минута молчания. Почуяв неладное, Ястребов стал всматриваться в поднимавшегося по деревянным ступенькам сцены человека, стук каблуков которого отчетливо раздавался в тишине. Наконец Ястребов разглядел поднявшегося на сцену мужчину, идущего уверенным шагом к нему, и на лице его отразился ужас. Подобное же выражение возникло и на физиономии еще одного кандидата в мэры — Черникова. Остальные сидевшие на сцене люди, в том числе и знаменитый телеведущий, с открытыми ртами смотрели то на стоявший на пустой трибуне портрет в траурной рамке Вольского, то на него самого.

— А-а… о-о… э-э-э… — то бледнея, то краснея, проговорил Ястребов. Наконец он обрел дар речи и, сглотнув, сказал: — Анатолий Аркадьевич! Вы?!!

— Представьте себе! — ответил Вольский. — Я… Живой и здоровый…

— Но… но… как же? — тараща глаза, спросил Ястребов. — Вы же… — он замолчал, не решаясь произнести следующее слово.

— Умер! — закончил за него фразу Вольский. — Вы это хотели сказать, Вячеслав Дмитриевич.

— Да… Нет… — пробормотал кандидат в мэры.

— Обошлось, к счастью, — Вольский обвел присутствующих на сцене людей веселым взглядом. — С вашего позволения, я займу свое место, — произнес он и, подойдя к пустующей трибуне, снял портрет в траурной рамке, поставил его на пол и занял таким образом свое законное место на сцене.

Тут пришел в себя телеведущий. До этого он стоял, не шелохнувшись, будто каменное изваяние, а тут вдруг зашевелился, забегал и в своей обычной манере говорить скороговоркой, произнес:

— Садитесь, уважаемые господа! Наша встреча с кандидатами в мэры и их дебаты продолжаются. Слово предоставляется Вольскому Анатолию Аркадьевичу.

— Спасибо! — чуть насмешливо проговорил Вольский, когда зал, зашуршав одеждами, наконец-то сел.

В этот момент дверь за моей спиной открылась, в зал вошел сначала Лоскутов, за ним высокий дородный мужчина с благородным лицом, одетый в форму генерал-полковника, на полшага отстав от него, сбоку шел подполковник Стрельцов, замыкал шествие щелкавший фотоаппаратом со вспышкой Дима. Процессия в полном составе прошла мимо меня, остался лишь Дима, который остановился за моей спиной рядом с Екатериной. Генерал Ермолаев, директор Дома культуры и полицейский прошли к первому ряду, где было заранее отставлено три кресла, и сели там.

Вольский, заметив прибывшего генерала и дождавшись, когда он усядется, продолжил:

— Мне очень приятно было выслушать в некрологе в свой адрес столько лестных слов, господа, тем более от человека, который рассчитывал меня убить.

Зал, выражая удивление, загудел, а Ястребов, негодуя, воскликнул:

— Что это значит, Анатолий Аркадьевич?!

Телеведущий же с угодливой физиономией, подскочив к Вольскому, спросил:

— Что вы этим хотели сказать, Анатолий Аркадьевич?

Вольский, смело и открыто глядя на Ястребова, проговорил:

— Только то, что господин Ястребов сегодня утром попытался устранить меня физически как реального кандидата на пост мэра нашего города, взорвав мой дом.

По залу снова пронесся ропот, люди были поражены столь необычным и страшным обвинением в адрес уважаемого человека и не могли понять, что это: опять какой-нибудь ловкий трюк со стороны не менее известного, чем Ястребов, политика или же его слова действительно имеют под собой реальную основу?

А Вольский, перекрывая шум в зале, громко, с пафосом закончил:

— Объявляю во всеуслышание, пребывая в здравом уме и твердой памяти, что господин Ястребов хотел устранить меня как конкурента…

Знаменитый телеведущий, чему-то обрадовавшись, спросил:

— И вы можете это доказать?

— Разумеется, — вскинув голову, проговорил Вольский. — У меня есть свидетель… Игорь Степанович! — произнес он громко, обращаясь ко мне.

Я встрепенулся.

— Пройдите, пожалуйста, на сцену.

Я ободряюще улыбнулся Екатерине, стоявшей рядом со мной, но, скорее всего, эта улыбка была предназначена самому себе, я робел — выступать перед такой огромной аудиторией и телевидением было страшно. Аверьянова, желая придать мне смелости, улыбнулась в ответ.

Я двинулся по центральному проходу к сцене. В зале вновь установилась тишина, все взоры были обращены ко мне, дальние, сидевшие в зрительном зале люди, кому было не видно, привставали со своих мест. Телекамера была обращена ко мне, защелкали фотоаппараты, под таким пристальным вниманием ноги мои ослабли, и пришлось приложить немало усилий, чтобы заставить их идти твердо.

«Господи, и когда же кончится это восхождение на Голгофу?» — подумал я, поворачивая влево, шагая вдоль сцены, а затем поднимаясь на нее. Остановился, не зная, куда встать, и тут Вольский пришел на помощь.

— Идите сюда, Игорь Степанович! — предложил он и поднял вверх руку, очевидно, сообразив, что я растерялся, и давая мне ориентир.

— Да-да, прошу вас! — подхватил телеведущий и отступил в сторону, предлагая пройти к трибуне.

Я прошествовал мимо сидящих за столиками людей, встал за трибуну, которую уступил мне Вольский, сделав шаг в сторону, и посмотрел в зал.

— Здравствуйте! — проговорил я плохо повиновавшимся мне голосом. Да, говорить перед такой аудиторией сложнее, чем командовать: «Равняйсь!», «Смирно!» перед строем пацанов. Того и гляди от волнения в обморок грохнешься. Зал и присутствующие на сцене ждали, что я скажу. Тишина мертвая…

— Хочу рассказать с самого начала, — подавив волнение, ляпнул я.

— Логично! — подхватил телеведущий в микрофон. — Да вы не волнуйтесь, Игорь Степанович, продолжайте!

Руки у меня стали потными, и я вытер их о джинсы.

— Несколько дней назад ко мне пришла молодая женщина и рассказала о том, что умер ее супруг, но она подозревает, что его убили.

— Что это за женщина? Вы можете назвать ее имя? — перебил меня телеведущий и, работая на публику, выставил в мою сторону ухо, словно так ему было лучше слышно, а на самом деле призывая всех прислушаться к моим словам.

Но я обманул его ожидания.

— Не хотелось бы называть имя женщины, — сказал я уклончиво. — В целях ее безопасности. — И пояснил разочарованно смотревшему на меня телеведущему: — Есть люди, которые могут ей отомстить.

Телеведущий, очевидно, решил, что ему следует отрабатывать свой хлеб, продолжал задавать глупые вопросы, без которых вполне можно было бы обойтись, сбивая меня с толку.

— А почему она обратилась к вам? Вы что, сотрудник полиции?

— Да нет, — стушевался я.

— Может быть, сотрудник ФСБ? — не унимался телеведущий.

— Нет.

Телезнаменитость подняла вверх руки, как бы недоумевая, и вопросила:

— Так кто же вы?

Стесняться своей профессии мне не стоило, поэтому я твердо, громко произнес в микрофон:

— Тренер по вольной борьбе Детской юношеской спортивной школы.

Я ничего глупого не сказал, однако телеведущий отреагировал так, будто я сморозил несусветную глупость.

— Тренер?!! — он опустил уголки рта, сделав кислое выражение физиономии, обвел глазами зал и покачал головой. — И почему же она обратилась именно к вам?

Показалось, что телеведущий топит меня, пытаясь выставить дураком.

В этот момент мне на помощь пришла Екатерина.

— Потому что он очень хороший человек! — крикнула она на весь зал, сложив руки рупором. — И приходит на помощь к тем, кто к нему обращается!

Многие оглянулись на Катю, другие продолжали смотреть на сцену.

— Так вот, — продолжил я свою речь. — Я обладаю кое-какими аналитическими способностями, а потому взялся за это дело, в ходе которого выяснил, что молодого мужчину убили за то, что он был свидетелем встречи господина Ястребова с криминальным авторитетом Гасаном Аслановым, которую сфотографировал, но…

— А где происходила встреча? — опять влез телеведущий.

— Вы могли бы помолчать немного? — вмешался в разговор Вольский. — Дайте человеку высказаться до конца, потом будете задавать вопросы.

— Я… — хотел было что-то сказать телеведущий, и вдруг в зале раздался один хлопок, потом два-три, и потом все присутствующие в Доме культуры «Прогресс» захлопали, прерывая таким образом звезду экрана.

Телеведущий хотел еще что-то сказать, но Вольский подошел к нему и решительно вырвал из рук микрофон.

— Продолжайте, Игорь Степанович! — обратился он ко мне.

Все-таки сбил меня с толку этот ведущий, и я продолжил свой рассказ не по порядку, а с середины:

— В общем, дело было так. Кандидату в мэры префекту Сергею Александровичу Черникову стало известно о том, что его соперник, господин Ястребов, не прочь физически устранить реального, по прогнозам специалистов, претендента на пост мэра города. Ястребов рассчитывал уничтожить Вольского, а сам встать на его место, поскольку он, по оценкам все тех же специалистов, шел по пятам в предвыборной борьбе за Вольским. И тогда Черников нашел подходящего киллера, Гасана Асланова, и попросил свое доверенное лицо организовать встречу Ястребова и Гасана на даче «Малые Дубравы», а момент встречи сфотографировать.

В зале все недоуменно переглядывались, точно так же, как и на сцене; выглядел изумленным и Вольский, а Черников стал бледен как смерть.

— Что вы несете?!! — заорал он в микрофон. — Что за чушь?! Уважаемые избиратели, не позволяйте втаптывать в грязь своих избранников! — обратился он к залу. — Пригласили на сцену неизвестно кого, он оскорбляет нас, клевещет, а мы все слушаем!

— Уберите его со сцены! — потребовал и Ястребов.

— Ну, уж нет! — рявкнул Вольский. — Дайте человеку высказаться до конца!

— Отключите, пожалуйста, микрофоны! — донесся до меня голос находившегося в зале генерала, который обратился к сидевшему неподалеку от него за пультом звукооператору.

Микрофоны действительно были отключены, за исключением моего, и я продолжал ошарашивать публику своими заявлениями:

— Господин Черников, занимавший в предвыборной гонке третью позицию, рассчитывал, что господин Ястребов уберет главного претендента на пост мэра — Вольского, а потом он опубликует в Интернете снимки, изобличающие Ястребова как заказчика убийства в момент его встречи с исполнителем преступления — Гасаном. Я уверен, что кроме фотографий имеется еще и аудиозапись. Префект Черников рассчитывал опубликовать снимки в Интернете и аудиозапись позже, уже после совершения теракта. Он желал устранить двух претендентов и сам стать мэром. Доверенное лицо господина Черникова все сделало так, как просил Сергей Александрович, — организовало на даче встречу Ястребова и Гасана и незаметно подсадило туда своего знакомого фотографа Арсения. Снимки были получены, оставалось ждать, когда исполнитель выполнит заказ. Однако доверенному лицу Черникова мешал фотограф, ставший лишним свидетелем. Он знал, кто был организатором встречи, и мог в любой момент выдать его как полиции, так и вору в законе Гасану и его приближенным. И тогда доверенное лицо решило убрать Арсения. В тот день у Арсения в фотостудии была любовница, Виктория Леоневская. Дождавшись, когда она уйдет, а поблизости не будет охранника, убийца вошел в студию и вколол фотографу яд. Префект Черников — хозяин округа — попросил прикормленного полицейского, господина Стрельцова, прикрыть дело об убийстве фотографа, и тот уж не знаю, за деньги ли, шантажом, угрозами ли, но заставил патологоанатома Киселева дать заключение о смерти, что фотограф умер от сердечной недостаточности.

— Товарищ генерал! — теряя свой обычный невозмутимый вид, воскликнул Стрельцов, обращаясь к сидевшему рядом с ним Ермолаеву. — Он врет, поверьте мне! Это все ложь!

— Я верю вам, товарищ подполковник! — произнес генерал с иронией. — Помолчите, пожалуйста. Пусть человек выскажется, а потом мы будем разбираться, что правда, а что нет.

Я только сейчас осознал, в какое дело влез и что творю, изобличая сильных мира сего в преступлениях. Если мне не поверят, то сотрут в порошок. Однако отступать было некуда, и я продолжил свою обличительную речь.

— Патологоанатом мне признался в подлоге, думаю, он даст признательные показания в полиции под протокол, — сказал я, глядя на Стрельцова… — Я сумел восстановить удаленные фотографом из компьютера снимки, зафиксировавшие встречу Ястребова и Гасана. Правда, очень плохого качества. Кроме того, я узнал, что любовница Арсения, Виктория, в тот день, когда происходила съемка, возила своего друга в «Малые Дубравы» на своей машине и дожидалась, когда он выполнит свою последнюю работу в качестве фотографа. Арсений даже не подозревал, кого снимает скрытой камерой, для чего и какая участь ему уготовлена хладнокровным убийцей. А преступник тоже не подозревал, что еще кому-то, кроме фотографа, известно о задании Арсения. И когда он догадался о еще одном свидетеле своих черных дел — Виктории Леоневской, то решил избавиться и от нее. В общем, незадолго до того, как я приехал к Вике, он ее убил. И все же я нашел в компьютере Вики сброшенные на всякий случай туда Арсением отличного качества фотографии, изобличающие не только Ястребова и Асланова, но и самого убийцу. Меня же взяли в оборот. Очевидно, патологоанатом пожаловался подполковнику Стрельцову на то, что я приходил к нему и получил признание. Стрельцов, в свою очередь, рассказал префекту об этом случае, и тот потребовал посадить меня в изолятор временного содержания, что Стрельцов и сделал, обвинив меня в хулиганстве и нанесении побоев полицейским. А отправили меня в обезьянник потому, чтобы не дать ход найденным мною фотографиям. Они должны были появиться в Интернете, только после того как совершился бы террористический акт — был бы устранен Анатолий Вольский, а Ястребов свален убойными фотографиями, обличающими его как заказчика убийства Анатолия Аркадьевича. Однако мне удалось вырваться из полиции благодаря одному очень влиятельному лицу в Министерстве внутренних дел.

Я специально не стал называть имя и фамилию генерала Ермолаева, мало ли, вдруг ему не понравится, что я пытаюсь втравить его в скандальную историю с выборами мэра, а он предпочел бы остаться в стороне?

— Снова продолжил расследование, — все увереннее и увереннее говорил я, — в ходе которого выяснил, что за личности запечатлены на фотографиях. По простоте душевной притащился в штаб по выборам мэра Ястребова и показал ему фотографии. Увидев их, Вячеслав Дмитриевич был взбешен, он приказал схватить меня, однако мне удалось улизнуть, и Ястребов испугался. Он в срочном порядке приказал отменить террористический акт. Пытаясь добиться правды, я притащился в дом к самому Асланову. Вор в законе Гасан, которому уже было известно обо мне как о человеке опасном, поджидал мою персону, и его банда захватила меня, связала и бросила в подвал, рассчитывая в скором времени убить. Гасан поставил в известность Ястребова о том, что человек, способный изобличить их, пойман, и тот решил закончить задуманное дело. Он примчался в особняк к Гасану с кучей денег — оплатой за подготовку и совершение акта, и стал вести с ним переговоры. В это время мне удалось освободиться из подвала, и я сумел через окно подслушать, о чем идет разговор. Ястребов и Гасан договорились активировать заложенную давным-давно строителями во время ремонта дома Вольского взрывчатку в шесть часов утра. Вор в законе отдал своим подручным приказ, и механизм бомбы замедленного действия был запущен. Времени оставалось не очень много, чтобы помочь семье Анатолия Вольского спастись. Я сумел узнать, где живет Анатолий Аркадьевич, поехал к нему, разбудил, и его семья за несколько мгновений до взрыва сумела выйти из дома.

Зал, затаив дыхание, слушал мою обличительную речь, даже киношники слушали меня с открытыми ртами. И только Ястребов, Черников и потерявший самообладание Стрельцов были взвинчены и порывались все время что-то сказать.

— Вот и все, — заявил я, разведя руками, будто артист, заканчивающий свой номер, и сделал вид, будто собираюсь уйти со сцены.

И тут в зале какой-то мужчина громко крикнул:

— Так кто фотографа-то убил?!

Признаюсь, я ждал этого вопроса и вот дождался, сумел все же заинтриговать аудиторию, и мне очень хотелось сохранить интригу до конца, умалчивая имя преступника — уж очень люблю я эффектные финалы.

— А-а-а, хотите знать, кто то самое доверенное лицо префекта Черникова? — проговорил я, вновь становясь за трибуну.

Все напряженно ждали, чье имя я сейчас назову, но я все-таки решил еще немного потянуть время.

— На одной из фотографий, сделанных на даче, в кадр попала рука убийцы. Он всеми правдами и неправдами пытался уничтожить этот снимок, и все же фотография оказалась у меня, — произнес, внимательно следя за лицом преступника. Он напрягся и наверняка переживал самые неприятные в своей жизни мгновения. — Меня все время беспокоил этот факт. Где-то подспудно понимал, что нечто, какая-то деталь, указывает на преступника, но не мог понять, какая именно. И вот сегодня та же самая деталь, что была на фотографии, промелькнула перед моими глазами… Один из присутствующих в зале мужчин любит всевозможные украшения, я имею в виду заколки к галстуку и запонки, и потому даже летом ходит в рубашке с длинным рукавом… Так вот, на фотографии запечатлена рука, на которой на манжете рубашки запонка, и точно такую же, с бриллиантом, я увидел сегодня у директора Дома культуры Лоскутова Георгия Семеновича.

Зал ахнул, и все взоры обратились к похожему на плюшевого медведя директору «Прогресса».

— Этого не может быть! — вскричал кто-то.

— Такой уважаемый человек, и вдруг убийца! — вторил ему другой голос.

— Ерунда! — выкрикнул третий.

— А вы посмотрите на его запонки! — сказал я, наклоняясь ближе к микрофону, чтобы перекрыть шум, поднявшийся в зале. — И на снимок с дачи, где сфотографирован Ястребов и Гасан. Более того, господин префект Черников и директор Дома культуры — дальние родственники, так что у них продвижение в мэры одного из членов клана было семейным подрядом.

— Господа! — с побледневшим лицом вскочил Лоскутов. — Я ни в чем не виноват! И никого не убивал!

Тут из-за трибуны вышел Ястребов и громко крикнул:

— Черт знает, во что превратили дебаты кандидатов в мэры! Это какой-то хаос!!! Я покидаю это сборище ненормальных и обязуюсь впредь больше не участвовать в подобных клоунадах!

Размахивая руками, он двинулся по сцене к лестнице, попытался было уйти и Черников, но тут поднялся генерал Ермолаев и властным жестом попросил звукооператора дать ему микрофон и, когда тот выполнил его просьбу, повернувшись лицом к залу, а затем к сцене, четко, громко, произнес:

— Внимание, уважаемые господа! Прошу всех сохранять спокойствие. Кто прав, кто виноват, покажет следствие. Пока вас, господин Черников, — сказал он замершему на сцене префекту, — и вас, господин Ястребов, — тот остановился на лестнице сцены, — я ни в чем не обвиняю, но попрошу остаться для соблюдения кое-каких формальностей. Я хочу, чтобы вы дали на время ведения следствия подписку о невыезде и не покидали пределы не только страны, но и города. — Он обратился к директору Дома культуры: — А к вам придется применить меру пресечения. Я хочу, чтобы вас задержали до выяснения обстоятельств убийства фотографа и Виктории Леоневской и вашей причастности к этим преступлениям. В отношении вас, господин подполковник, — он взглянул на Стрельцова, — будет назначено служебное расследование. Вам же, господин Гладышев, — генерал не так сурово глянул на меня из-под седых бровей, — большое спасибо за оказание помощи полиции в раскрытии резонансных и крупномасштабных преступлений.

Зал зашумел, стал подниматься, люди начали двигаться к выходу. Ко мне подошел Вольский и крепко пожал руку.

— Еще раз спасибо, Игорь! Я не забуду о том, что вы сделали для меня и моей семьи.

— Да ладно, чего уж там, Анатолий Аркадьевич! — усмехнулся я.

— Обращайтесь, если буду нужен, — Вольский по-дружески хлопнул меня по плечу.

Я фамильярничать не стал, лишь склонил голову в знак того, что принимаю предложение нашего будущего мэра. Когда двинулся к ступенькам, ко мне подскочил знаменитый телеведущий:

— Игорь Степанович! — проговорил он с хорошо знакомой мне по телепередачам обаятельной улыбкой. — Я поражаюсь вашему мужеству и, даже сказал бы, героизму. Очень хотел бы сделать с вашим участием передачу.

Вот его я с удовольствием похлопал по плечу:

— Спасибо, очень лестное предложение, но боюсь, что у меня не найдется для передачи с вашим участием времени. Прощайте! — сказал я и с высоко поднятой головой прошествовал мимо знаменитого телеведущего.

Спустился со сцены и вместе с толпой двинулся к выходу. Многие, выказывая свое расположение, пожимали мне руку либо похлопывали по плечу либо по спине. И не скрою, это было очень приятно.

В холле я огляделся в поисках Екатерины, но ее не обнаружил. Прошел в фотосалон, постучал в дверь и открыл ее. Катя смотрела на меня, чуть раскосые глаза блестели от слез. Сидевший напротив нее в кресле Дима встал и пошел к двери. Он сам, без напоминания, понял, что ему лучше оставить нас вдвоем.

— Ну, в чем дело, Кэти? — спросил я, приближаясь к молодой женщине.

Она встала и приникла к моей груди.

— Игорь, ты знаешь, — дрожащим голосом проговорила она. — Это, наверное, я виновата в смерти Вики.

— Еще что за глупости? — я отстранил от себя Аверьянову и взглянул в ее полные слез глаза. — С чего ты так решила?

По щекам молодой женщины покатились слезы.

— Ты знаешь, — шмыгнула она носом. — В тот день, когда я забрала у тебя компьютер с восстановленными эротическими фотографиями Вики и моего покойного супруга, я приехала сюда и стала их разглядывать, когда в фотосалон зашел Лоскутов. Он спросил, что это за снимки, и я в порыве откровенности пожаловалась ему и показала фотографии. Вот тогда он, очевидно, и понял, что Вике было известно то же, что и Арсению, и решил ее устранить.

Что я мог сказать молодой женщине? То, что она в самом деле виновата и должна ходить с этим грузом вины всю оставшуюся жизнь? Нет, так поступить не мог.

— Ему это и раньше было известно, — проговорил я, улыбаясь. — Просто до поры до времени он решил не убирать ее, а когда понял, что я выйду на Вику, опасаясь, что она выдаст убийцу Арсения, поехал к ней и всадил шприц с ядом в Леоневскую.

— Ты правда так считаешь? — с надеждой проговорила Катя.

— Ну, разумеется, — сказал я ласково и вновь привлек к себе свою подругу.

Она немного постояла, прижимаясь ко мне всем телом, а потом тихо промолвила:

— А еще, Игорь, я знаю, кто мне звонил и требовал, чтобы я отказалась от расследования убийства супруга.

Я зарылся носом в пахнущие дымом от пожара в доме Вольского волосы Кати и заинтересованно спросил:

— И кто же?

Молодая женщина подняла ко мне лицо.

— Это был подполковник Стрельцов. Когда он сегодня заговорил с генералом в зале, я узнала его голос.

— Так и думал, — хмыкнул я, припомнив, как Катя, испугавшись угроз подполковника, закрылась у себя в квартире и пила в одиночку вино. — Больше он не будет тебе звонить. И вообще, нас с тобой теперь больше никто не побеспокоит. Черная полоса в нашей жизни закончилась, начинается светлая. Ты не против поехать сейчас ко мне домой?

В глазах Аверьяновой появились озорные огоньки.

— Считаешь, что я все же не сполна расплатилась за твою работу сыщика? — спросила она лукаво.

— Вот именно! — улыбнулся я и поцеловал Катю…