В десять тридцать утра под ажурные своды сочинского аэропорта вошел немолодой мужчина, одетый в старомодный коричневый костюм и полосатую рубашку с большим воротником. Роста он был невысокого, на ходу прихрамывал, одной рукой опирался на толстую из легкого металла трость, в другой нес красную дорожную сумку с надписью ОЛИМПИАДА-2014. Внимательный наблюдатель отметил бы его ярко-голубые глаза за стеклами дешевых очков в пластмассовой оправе. Волосы у него были светлые, давно не стриженные, взлохмаченные на затылке и над ушами.

Поискав глазами указатель туалета, мужчина направился прямиком туда, деликатно подождал, пока уборщица в форменном халате дотрет рябой мрамор перед входом и потянул на себя тяжелую дверь. Очутившись внутри, он некоторое время стоял перед зеркалом, приглаживая волосы, а потом скрылся в свободной кабинке. Минуту спустя в туалет вошла уборщица и принялась возить шваброй по плиткам, что-то бурча себе под нос.

Мужчина не прислушивался к ее недовольному бормотанию. Запершись изнутри, он поставил сумку на унитаз, достал зеркало и закрепил его на двери с помощью клейкой ленты. Затем, действуя быстро, но не суетливо, разделся до трусов, после чего поддел пальцами и стащил с головы парик, скрывавший его черные, жесткие курчавые волосы. Пшеничного цвета брови тоже оказались накладными — мужчина избавился от них резким рывком, каким обычно избавляются от пластыря, налепленного поверх раны.

По соседству смыли воду, кто-то вышел из туалета, вызвав тем самым неудовольствие уборщицы, которую не радовало также появление все новых и новых посетителей. По-прежнему не обращая внимания на происходящее снаружи, мужчина в кабинке приладил на живот широкий пояс с поролоновой прокладкой, натянул сверху яркую рубаху навыпуск и сразу сделался полнее и как-то солиднее. На этом перевоплощение не завершилось. В считаные минуты мужчина наклеил усы, натянул широкие джинсы и переобулся в кроссовки, подложив под ступни специальные прокладки, сделавшие его сантиметров на пять выше.

Разъединенная на две половины трость была убрана в сумку, оттуда он извлек пластиковую коробку с отделениями, в которых хранились кисточки, краски, кремы и прочие принадлежности для грима. Первым делом мужчина избавился от линз, стал черноглазым. Потом он замазал тональной пудрой темные полукружья под глазами. Наконец запихнул за щеки резиновые подушечки, чтобы лицо не выглядело слишком худым по сравнению с туловищем. Теперь он был лишен возможности нормально пить и есть, зато преобразился настолько, что никто не узнал бы в нем того немолодого человека, который зашел в мужской туалет десятью минутами ранее.

Некоторое время он смотрелся в зеркало, хмурясь, улыбаясь и гримасничая на разные лады, чтобы свыкнуться с новым образом. Усы при этом держались прочно, к тому же они были сделаны из настоящих волос и вполне естественно редели под носом. Их изготовил старенький художник-гример грозненского театра имени Лермонтова, преподававший мужчине азы своего мастерства. В настоящий момент старичок мирно гнил в могиле, а его благодарный ученик и думать о нем забыл, потому что не имел привычки вспоминать людей, которых был вынужден отправить на тот свет.

Поразмыслив, он надел очки с дымчатыми стеклами и остался очень доволен своим отражением в зеркале. Порывшись в снятом костюме, мужчина рассовал по карманам деньги, билеты, мобильник и всякую мелочь. Паспорт он заменил, а содержимое красной сумки переложил в черную, припасенную заблаговременно, как и все остальное.

Убедившись, что уборщица ушла, мужчина покинул кабинку и тщательно вымыл руки, пользуясь возможностью постоять перед большим, хорошо освещенным зеркалом. Затем подхватил сумку и, покинув туалет, направился прямиком к регистрационной стойке, куда пригласили пассажиров рейса на Санкт-Петербург.

Он был бы крайне удивлен и обескуражен, если бы видел, как уборщица, уже без форменного халата, без стука вошла в кабинет дежурного администратора, достала из кармана халата мобильный телефон и скороговоркой доложила:

— Брюнет в желто-зеленой рубахе. Усы, затемненные очки, черная сумка «Адидас». Прошел на регистрацию. Рейс SU 4380. Как поняли меня? Эс’ю, четыре, три, восемь, ноль.

Спрятав телефон, женщина выразительно посмотрела на хозяйку кабинета. Та всем своим видом и жестами показала, что будет нема, как рыба, а оставшись одна, быстро перекрестилась. Она казалась если не напуганной, то встревоженной.

Вечером того же дня подозрительный сочинский пассажир находился очень далеко от Черного моря и всего в сотне верст от Санкт-Петербурга. В кабинете, где он сидел, работали сразу два электрофумигатора, потому что один бы не справился с полчищами комаров и мошкары, летящих на свет. Из-за обилия фотографий, грамот и памятных сувениров кабинет походил на маленький музей. Гость уже несколько раз видел их и никогда не проявлял к ним особого интереса. Его внимание было сконцентрировано на хозяйке кабинета, расположившейся за массивным письменным столом.

Это была крупная, очень крупная женщина лет пятидесяти. Ее каштановые волосы, стриженные под горшок, сильно поредели на макушке, а глаза за мощными линзами очков были такими крохотными, что казались парой насекомых, шевелящихся за стеклами. Тем не менее взгляд этих глаз был настолько пронизывающим, что всякий раз, когда толстуха смотрела на гостя, ему казалось, что его просвечивают рентгеновскими лучами. Говорила она в нос, как будто страдала хроническим насморком.

— Как добрались, Шамиль? — спросила она, поблескивая стеклами очков.

Это не было обычным вежливым любопытством. Дама желала знать, не заметил ли Шамиль слежки.

— Нормально, — ответил тот с едва уловимым кавказским акцентом. — Как всегда.

Его поза не отличалась развязностью, но и скованной тоже не была. Он сидел забросив ногу на ногу и поигрывая металлической тростью, которую, сколько помнила хозяйка, всегда привозил с собой.

— Скажите, — молвила она, указывая взглядом на трость, — для чего вам эта палка? Насколько я заметила, вы почти не хромаете.

Шамиль погладил трость:

— Это мой талисман, Белла Борисовна. Палочка-выручалочка. Я с ней никогда не расстаюсь. Точка.

Его самоуверенный тон не понравился толстухе. Она надменно выпятила нижнюю губу.

— По-моему, мы договаривались, Шамиль. Никаких имен и фамилий.

Привыкший жить под кличкой, он пожал плечами.

— Извините… Белладонна.

Шамилями называли себя многие — в честь знаменитого героя, поднявшего горцев на священную войну с Россией. А вот прозвище, которое подобрала себе хозяйка дома, казалось Шамилю крайне нелепым. Он не поленился покопаться в Сети и выяснил, что так называется ядовитое растение, способное вызвать паралич дыхательного центра. Итальянские дамы закапывали сок белладонны в глаза для увеличения зрачков, а еще натирали ею щеки, добиваясь жаркого румянца. Отсюда и название: «bella donna» — «прекрасная дама». Собеседницу Шамиля не назвал бы красивой даже боевик, безвылазно торчащий в горах, месяцами не видевший женщин.

— А наш проект отныне будет называться «Цепная реакция», — заявила она.

— Цепная? — переспросил Шамиль.

— Именно, — подтвердила Белладонна. — Имеется в виду последовательность единичных ядерных реакций, каждая из которых вызывается частицей, появившейся как продукт предыдущей реакции.

С таким же успехом она могла бы сделать пояснение на китайском или полинезийском языке.

— Понятно, — сказал Шамиль и поспешил сменить тему. — У вас отличная вертушка. Домчала меня за каких-то пятнадцать минут.

— Да, — согласилась Белладонна, — вертолет очень хорош. Но, по-моему, у нас хватает других предметов для обсуждения. Это ваш последний визит сюда, и мы должны многое обсудить.

— Например, мой гонорар. Когда и как я его получу.

— И это тоже. Но в последнюю очередь.

Почему бы не в первую? Шамилю очень хотелось задать этот вопрос, но, взглянув в глаза Белладонны, он решил воздержаться. Когда деньги окажутся у него в руках, он с ней разберется и она ответит за высокомерный тон, за манеру брезгливо выпячивать губу, за то, что эта жирная свинья всячески подчеркивает свое превосходство.

— Как хотите, — сказал Шамиль. — Я могу подождать.

— Конечно, можете, — подтвердила Белладонна.

Это прозвучало, как если бы она небрежно обронила: «А куда ты денешься, дружок?» Шамиль молча проглотил очередное оскорбление. В настоящий момент он зависел от этой жирной свиньи. Надо отдать ей должное, башка у нее варила здорово. План Белладонны был безупречен, но затраты окупались лишь после завершения операции. После успешногозавершения.

Подождав, не захочет ли гость что-нибудь возразить, хозяйка кабинета решила задать первый вопрос по существу.

— Какова степень готовности наших групп?

— Они готовы, — ответил Шамиль. — Во всех трех точках.

— Я хочу, чтобы вы еще раз провели подробный инструктаж.

— Я недавно вернулся из Ростовской области. Завтра-послезавтра встречусь с местной группой. Потом Тверь. Думаю, неожиданностей не будет.

— Многие великие начинания проваливались из-за человеческого фактора, — наставительно произнесла Белладонна. — Очень жаль, что я не имею возможности взглянуть на ваших людей лично.

— На них можно положиться, — заверил собеседницу Шамиль, немного рисуясь, потому что давала себя знать тщательно скрываемая, горячая кавказская кровь.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Смертники не предают и не отступают. Они поклялись отдать жизнь за Аллаха и сделают это, если понадобится.

— Фанатизм, — понимающе кивнула Белладонна.

— Не только, — возразил Шамиль. — У каждого из них есть родственники, которых они не захотят подвести. Кроме того, им выплачены авансы. Деньги потрачены, возвращать долги нечем. — Он лучезарно улыбнулся, обнажая свои белые зубы. — Таким образом, деваться им некуда. Обратной дороги нет.

— Выходит, деньги сильнее самой неистовой веры, — пробормотала Белладонна.

С этим можно было поспорить, но Шамиль не был настроен вести религиозный диспут.

— В любом случае, — сказал он, — все эти девять человек вас не подведут. Но, как вы помните, я нашел их не на пустом месте. Они были подготовлены и переданы в мое распоряжение весьма влиятельными организациями.

Уточнение «террористическими» произнесено не было, однако сути это не меняло. Кресло под Белладонной жалобно пискнуло, когда она откинулась на высокую спинку, переплетая и расплетая пальцы на внушительном животе.

— Помню, — обронила она.

Шамиль подался вперед, опершись локтями на стол.

— Тогда, — сказал он, — вы должны понимать, что эти организации беспокоятся по поводу возврата потраченных средств. Подготовка смертников стоит недешево.

— Все участники нашей маленькой акционерной компании получат причитающиеся им доли. — От того, что Белладонна старалась говорить мягким, увещевающим тоном, ее голос звучал особенно гнусаво. — Не сомневайтесь.

— Да, но где гарантии? Меня торопят и постоянно спрашивают о гарантиях!

— Смело давайте их, мой друг. Какие угодно гарантии. Это ведь лишь слова, не более того.

Шамиль почувствовал, как лоб его делается холодным от выступившей испарины. Только теперь он осознал по-настоящему, в каком незавидном положении находится. Три тройки смертников были предоставлены в его распоряжение организациями, названия которых были внесены в черный список не только Россией, но и многими странами Запада. Однако все переговоры вел он сам, тогда как Белладонна оставалась в стороне. В случае неудачи эта жирная жаба отсидится в своем болоте. А с него, Шамиля, шкуру снимут в буквальном смысле с живого.

— Что значит лишь слова? — вскипел он. — Вы собираетесь кинуть наших партнеров?

— Ваших, друг мой, ваших. Я их знать не знаю. — Белладонна выдвинула вперед нижнюю челюсть. — Год назад вы предложили мне посреднические услуги и попросили пятьдесят процентов. Я согласилась.

— Половина этой суммы уйдет на оплату смертников!

— Меня это не касается.

Так оно и было. Шамиль заставил себя отпустить подлокотники кресла, в которые он впился с такой силой, что ногти оставили отметины на полированном дереве. Ни в коем случае нельзя было проявлять свои эмоции перед этой толстой женщиной, которая с любопытством дожидалась его реакции. Сначала Шамиль получит от нее деньги, а уж потом…

Он развел руками и примирительно сказал:

— Я не возражаю, Белладонна. Каждый отвечает сам за себя.

Она вознаградила его за покладистость величественным, как ей казалось, наклоном головы:

— Правильно, Шамиль. Я тоже так считаю.

Он поднес к глазам пальцы, разглядывая сломанный ноготь.

— Не пора ли нам перейти к делу? — сказал он, не поднимая глаз. — Хочется поскорее покончить с этим вопросом.

— Уже скоро, — произнесла Белладонна, расплываясь в многообещающей улыбке. — Очень скоро.

Рабочая неделя закончилась, Москва с ее заторами и предвыходной суетой осталась за дверью. Знаменитый дом на Котельнической набережной встретил Антонова долгожданной тишиной и прохладой. Войти в пустынный подъезд с дремлющей консьержкой было все равно что очутиться на островке посреди бушующего океана.

Поднимаясь в лифте на свой этаж, подполковник ВДВ Антонов повертел шеей, разминая затекшие позвонки. Командированный в Антитеррористический центр, чтобы обучить тамошних сотрудников беглой стрельбе, рукопашному бою и другим премудростям десантуры, он целый день провел в спортзале АТЦ и покинул его ровно в 18.00 с сознанием выполненного долга и с чистой совестью. Наградой за усердие была одна аппетитная брюнетка, принявшая приглашение наведаться в «холостяцкую берлогу» Антонова ради бокала настоящего шампанского, горстки конфет и приятной беседы. Что ж, ее бюстгальтер едва не лопался под напором грудей, так что беседовать с ней он был готов хоть всю ночь напролет. А дальше маячила долгожданная суббота, когда можно будет валяться в постели до полудня, лениво щурясь на солнечные лучи, пробивающиеся в щель между шторами. И целое воскресенье, которое Антонов решил начать с мелких домашних дел, а завершить полным бездельем.

Переступив порог, он первым делом сунул в холодильник бутылку «Периньона» — самой дорогой шипучки, изобретенной человечеством. Затем он включил настенный плазменный телевизор, а сам отправился в ванную комнату, где принял сначала обжигающе горячий, а потом ледяной душ и докрасна растерся махровым полотенцем.

Бреясь, он отстраненно наблюдал за своим отражением в затуманившемся зеркале. Его выскобленный до блеска череп странным образом контрастировал с волосатым торсом, а приплюснутый нос и губы выдавали в Антонове любителя пускать в ход кулаки. Но куда сильнее он любил наслаждаться маленькими радостями жизни, о чем свидетельствовала и двуспальная кровать в холостяцкой спальне, и настенная карта мира, на которой были отмечены все места, где ему довелось побывать по долгу службы.

Страсть к женщинам и путешествиям была побудительным мотивом, толкавшим Антонова навстречу все новым и новым опасностям. Профессия давала ему некоторые привилегии, и он беззастенчиво ими пользовался. Что касается угрызений совести, то они Антонова не беспокоили. Он не верил в Страшный суд, рай и ад. Бог, по его мнению, существовал, но был слишком занят другими делами, чтобы контролировать человеческий муравейник. Из этого вытекало, что каждый добивается всего сам и отвечает за свои поступки уже в нынешней жизни, а не в какой-то там мифической, загробной. Это подстегивало, дисциплинировало и заставляло действовать решительно.

Антонов успел облачиться в легкие кремовые брюки, сине-белую рубаху и разношенные домашние мокасины, когда его мобильный телефон заиграл тревожную мелодию, которую сразу узнали бы знатоки джазовых аранжировок Джона Барри. В окошке высветился красный, пульсирующий номер.

Сердце Антонова екнуло. Звонили из Антитеррористического центра, а именно из СМРТ — Службы международного розыска террористов. Начальник службы имел генеральское звание и был настолько засекречен, что пользовался не фамилией, а псевдонимом — Второй. Из его кабинета, как успел убедиться Антонов, были видны кремлевские звезды. И все же вместо гордости, что такой высокий человек вспомнил о его скромной персоне, Антонов почувствовал раздражение. «Оставит ли он меня когда-нибудь в покое или нет?» — подумал он.

Подавив желание грубить и хамить, Антонов взял телефон, продолжавший исполнять его любимую музыкальную тему. Звонок руководителя СМРТ вечером в пятницу не мог быть вызван его желанием поболтать с подчиненным о том о сем. Случилось что-то из ряда вон выходящее. Если только Антона не отзывали обратно на место прохождения службы. Хорошо бы. Признаться, надоели ему антитеррористические секреты хуже горькой редьки.

— Да, — сказал Антонов в трубку.

Как и следовало ожидать, ответила ему Белянкина, секретарша начальника СМРТ, женщина неопределенного возраста, обладающая массой достоинств, среди которых преобладали все же деловые качества.

— Старик хочет тебя видеть, — произнесла она безмятежным тоном.

— Когда? — спросил Антонов.

— Десять минут назад.

— У меня нет машины времени.

— Не прибедняйся. У тебя есть кое-что получше.

В АТЦ широко обсуждалось транспортное средство Антонова: белый «Порше» 911-й модели. И лишь немногие знали, что автомобиль обошелся ему в пять раз дешевле реальной стоимости, потому что был куплен не в салоне, а на месте аварии, помятый, изуродованный, облупленный. Прежнему владельцу срочно требовались деньги, чтобы оплатить ремонт совсем уж крутой тачки, в которую он имел неосторожность врезаться. Антонов обзвонил всех знакомых, собрал нужную сумму, а потом отволок «порш» в автомастерские Минобороны, где из него снова сделали конфетку. Кое-кто косился на роскошный автомобиль с неодобрением, но Антонову было плевать. Совесть у него была чиста, а это, по его мнению, было важнее всего.

— Я не волшебник, — буркнул он. — Представляешь, сколько времени займет поездка в пятницу вечером?

— Я-то да, — посочувствовала Белянкина, — а шеф нет. Ты срочно ему понадобился.

— Тогда пусть вышлет за мной вертолет, — сказал Антонов.

— Хочешь, чтобы я передала ему твое предложение?

Антонов не хотел, а потому пять минут спустя уже сидел за рулем «Порше», в плотном потоке машин продвигаясь в сторону Китай-города. А в это время неестественно оживленный голос диджея тараторил из радиодинамиков:

— Привет всем, всем, всем! С вами опять я, Саша Пушкин, и сейчас вы узнаете самые горячие новости о самых горячих событиях на самой горячей волне радио «Москвадром»!

После такого многообещающего вступления, не делая пауз и не переводя дыхания, ди-джей сообщил, что кто-то там из так называемых звезд разводится, а кто-то, наоборот, женится. Поморщившись, Антонов переключил радио на другую станцию и снова положил руку на руль.

Москва погружалась в сиреневые сумерки. Все ярче светили хвостовые огни идущих впереди машин. Поток из рубиновых огней то срывался с места, то замирал перед светофорами. Антонов покорно тормозил и газовал вместе со всеми, пока все движение не застопорилось, образовав сплошную пробку на пересечении Ильинки и Лубянского проспекта.

Вывернув в ближайший проулок, Антонов погнал «Порше» известным только ему маршрутом, состоящим из сплошных поворотов и проездов на запрещающие знаки. Развить скорость выше семидесяти километров в час здесь не удавалось, но и этого было достаточно, чтобы почувствовать себя безумным гонщиком. Вняв голосу разума, Антонов убавил газ и продолжил слалом без риска задеть бортом о стену или не вписаться в очередной поворот.

Несмотря на бодрую музыку, наполняющую салон, в ушах звучал возмущенный голос брюнетки, воспринявшей перенос свидания как личное оскорбление. Встречаться завтра она наотрез отказалась. Не то чтобы ей не было замены, но все же Антонов испытывал досаду, что он упустил возможность с ней переспать. Другой на его месте клял бы шефа СМРТ на чем свет стоит, но Антонов помалкивал, ибо любил его как отца родного.

Поначалу Антонова удивило, что начальника даже мысленно следовало называть Вторым и никак иначе. За одно только произнесение его фамилии вслух можно было загреметь сразу под три статьи Уголовного кодекса, а именно: «Государственная измена», «Шпионаж» и «Разглашение государственной тайны». В АТЦ часто рассказывали случай, как один любопытный журналист, попытавшийся выяснить и обнародовать биографию Второго, был осужден на четыре года, и никто не считал, что он пострадал невинно. Слишком много врагов было у руководителя СМРТ. Может быть, даже больше, чем у Первого, которому был подчинен весь Антитеррористический центр. Во всяком случае, покушения на Второго совершались регулярно, тогда как Первый находился слишком высоко, чтобы надеяться достать его пулей или взрывчаткой.

Антонов отлично понимал, каково это жить под прицелом, потому что за его головой охотились с неменьшим рвением. Сетовать на это не было смысла. Антонов сам выбрал свою судьбу. Порой в его обязанности входило убийство людей. Он не получал от этого удовольствия, однако выполнял свою работу на совесть. В этом не было ничего похожего на патологическую страсть. Антонов воспринимал это как свой профессиональный долг. Мрази на земле меньше не становилось, однако и не увеличивалось, что уже само по себе было приятно.

Чтобы поддерживать себя в форме, Антонов каждое утро совершал пробежки, плавал и отжимался, дважды в неделю упражнялся в тире, а один раз выходил на татами или боксерский ринг. Это не считая ежегодных тренировок на базах специального назначения, откуда Антонов возвращался не только похудевшим, но и помолодевшим лет на пять. Плюс к этому постоянные командировки во все уголки земного шара, которые сами по себе являлись отличной школой выживания.

Зачем его опыт и навыки понадобились столь срочно? Вот о чем спрашивал себя Антонов, приближаясь по безлюдному коридору к владениям Второго на девятом этаже.

Белянкина встретила его загадочным взглядом. Первый признак того, что за стеной приемной происходит нечто важное.

— Привет, Роза, давно не виделись, — сказал Антонов, попрощавшийся с Белянкиной часа два назад.

Издав сдержанный смешок, она показала глазами на дверь:

— Тебя там заждались.

Антонов и Белянкина испытывали друг к другу симпатию. То, что они удержались от искушения переспать вместе, придавало их отношениям особый накал. При встречах эти двое перешучивались и поддразнивали один другого, как подростки, скрывающие взаимное влечение.

— Шеф не один? — спросил Антонов, приподняв одну бровь.

— У него какой-то тип из ФСБ, — ответила Белянкина. — Большая шишка. Мне было велено угостить его кофе. С сахаром. Можешь себе представить?

Оставаясь один на один, они могли позволить себе подтрунивать над Вторым, известным своей скупостью и педантичностью. В присутствии посторонних они не позволяли себе этого никогда.

Услышав про кофе с сахаром, Антонов скорчил завистливую мину:

— Ну и дела. Меня в вашем учреждении только водой угощают. Подозреваю, что из-под крана.

— Ничего, — утешила Белянкина, — к окончанию твоей командировки уже припасена бутылочка минералки.

Однако долго зубоскалить им не пришлось. На столе ожил интерком, издал недовольное хрюканье и жестяным голосом Второго велел Антонову немедленно зайти в кабинет. Прежде чем сделать это, он воздел глаза к потолку и сложил руки на груди, словно узник, отправляющийся на плаху. Роза Белянкина прыснула в ладонь, но, когда Антонов скрылся за дверью, выражение ее лица изменилось, и находись кто рядом, он услышал бы ее тихий горестный вздох. Так вздыхают люди, понимающие бесплодность своих грез.

При звуке открывающейся двери сидящие за столом обратили взгляды на Антонова. Второй смотрел строго и недовольно, как и положено смотреть начальству на подчиненных. В глазах его визави читалось плохо скрываемое любопытство.

— Располагайся, подполковник. — Второй сделал сдержанный жест рукой и пояснил визитеру: — Тот самый Антонов.

Затем «тому самому Антонову» был представлен посетитель. За приставным столом сидел генерал Чацкий, возглавляющий Управление ФСБ по борьбе с терроризмом и экстремизмом. В Антитеррористическом центре он появлялся крайне редко, поскольку занимался в основном политическим сыском. Нельзя сказать, что в СМРТ его недолюбливали. К нему никак не относились. Или же относились никак.

Поздоровавшись, Антонов занял место напротив Чацкого и выжидающе посмотрел на Второго, своего временного начальника. Так мог бы смотреть вышколенный служебный пес, еще не решивший, как относиться к хозяйскому приятелю. Сохранять дистанцию? Вильнуть хвостом для приличия? Подать лапу? Или?..

Лицо Второго не выражало ровным счетом ничего.

— Знакомьтесь, подполковник, — произнес он. — Генерал-лейтенант Чацкий. — Проследив за тем, как Антонов в вежливом полупоклоне наклонил голову, Второй прочистил горло. — Что ж, приступим, пожалуй, — сказал он. — У наших коллег возникла небольшая проблема. Им нужна помощь.

— Сотрудничество, — звонко поправил Чацкий. — Мы предлагаем вам со-труд-ни-чес-тво.

У него было худое артистическое лицо и длинные пальцы пианиста. Рядом со Вторым, массивным, кряжистым, почти квадратным, генерал выглядел изящным и утонченным.

Антонов покосился на папку, лежащую перед шефом. Она была украшена стандартным грифом секретности и носила на себе рукописную пометку, которая легко читалась вверх ногами:

Антонов снова посмотрел на Второго. Тот раскрыл папку и развернул ее так, чтобы было видно подполковнику. На первой странице красовалась цветная фотография брюнета с окладистой бородой, но без усов.

— Знаешь его? — спросил Второй.

— Шамиль, — ответил Антонов. — Чеченец. Настоящая фамилия Шамаев, зовут Русланом. В честь пушкинского героя, полагаю. Он из довольно интеллигентной семьи.

— И подвиги тебе его известны? — поинтересовался Чацкий, который, следуя примеру хозяина кабинета, решил Антонову «тыкать».

Ответ он услышал, а вот взглядом подполковник его не удостоил.

— Шамиль уже лет десять находится в общероссийском розыске. Только мои орлы его дважды взять пытались. Причислен к лику международных террористов. На его руках кровь примерно сотни мирных граждан. Закончил МГИМО с отличием. Умен, хитер, беспощаден. Активный педераст.

— Гомосексуалист, — подсказал Чацкий, морщась.

— Шамиль — педераст, — упрямо повторил Антонов. — Замучил до смерти как минимум двух мальчишек. Когда у него уже не стоит, он использует…

— Достаточно! — прикрикнул Второй, хлопнув ладонью по столу.

— Избавьте нас от этих подробностей, — скривился Чацкий.

«Ну вот, — подумал Антонов, — теперь мы снова на «вы». Он пожал плечами и умолк.

Второй извлек из папки несколько неподшитых страниц и протянул через стол. Взяв их, подполковник увидел, что это распечатки стоп-кадров, сделанных при просмотре разных видеозаписей. На каждой фотографии присутствовали даты и точное время съемок. Разложив их по порядку, Антонов не сразу понял, что видит изображение одного и того же человека. Снимали его в различных аэропортах с начала мая по середину июня. На всех фото он выглядел абсолютно другим человеком, одетым и загримированным не так, как в прошлый раз. Выдумки ему было не занимать. Умения маскироваться — тоже.

— Это все Шамиль? — спросил Антонов на всякий случай.

— Он, родимый, — ответил Второй.

— Обрати внимание на последние фото, подполковник, — посоветовал Чацкий, вновь переходя на «ты».

— Уже обратил, — сказал Антонов. — Вот здесь Шамиль в допотопном костюме и лохматом парике: под провинциала косит. А тут он уже грузин или армянин, с животиком и усами. Актер.

— Еще какой! — безрадостно откликнулся Чацкий. — Сколько его ни вели, а все равно теряли. То в сортире переоденется, то в такси, то прямо на улице. Уходил прямо из-под носа. Как заговоренный.

Антонов передал фотографии обратно.

— Почему вели, почему не брали? — осведомился он.

— А вот это, подполковник, не твое…

Второй не дал генералу Чацкому закончить реплику, бесцеремонно перебив его.

— В ФСБ решили отследить связи Шамиля, — сказал он. — Было задействовано несколько десятков людей. Пути за границу ему отрезали, а здесь пытались держать под контролем…

— И держим! — поспешил вставить Чацкий. — Теперь он у нас вот где. — Его тонкие пальцы сжались в кулак, смотревшийся не слишком внушительно. — В прошлый раз мы потеряли его в Ленингра… простите, в Санкт-Петербурге. Но сегодня ему улизнуть не удалось. Он скрывается в Ленинградской области. Мшанский заказник на границе Лужского и Гатчинского районов.

— Заказник? — переспросил Антонов.

Второй и генерал посмотрели на него — первый с досадой, второй с изумлением.

— Заказник, — принялся пояснять Чацкий, — это что-то вроде заповедника. Мшанским болотам более восьми тысяч лет. Государство их охраняет как особо ценные. Охотников туда не пускают. Вход открыт только ученым и природоведам.

— И террористам, — добавил Антонов. — Ну и чем занимается Шамиль в болоте, хотел бы я знать? Не научными же исследованиями?

— Мы знаем, где именно и у кого именно он находится, — сказал Чацкий. — Вернее, догадываемся.

— Так знаете или догадываетесь?

— Р-разговорчики, подполковник! — прикрикнул Второй, хлопая ладонью по столу. — Продолжайте, товарищ генерал.

— Благодарю, — язвительно откликнулся Чацкий. — Так вот, Шамиля в Мшанском заказнике могла приютить только одна особа. Хозяйка этих мест, приватизировавшая всех и вся. Основала там туристический центр, засела посреди болот и что-то замышляет.

— Кто она такая? — оживился Антонов.

— Некая Темногорская Белла Борисовна. Живет она в старинной усадьбе на территории заказника. Усадьбу построил один граф, помешавшийся на каббалистике и прочей чертовщине. Добраться туда можно по единственной дороге и нескольким тропам.

— Поподробнее о Темногорской, пожалуйста, — попросил Второй.

— Отчаянная демократка, ревнитель либеральных ценностей, — заговорил Чацкий, собираясь с мыслями. — Ее отец в девяностых занимал пост генерального директора корпорации «Госэнергоатом». Оставил дочери немалое наследство, которое она успешно приумножила. У нее активов и недвижимости миллионов на пятьдесят долларов накопилось. Собственных компаний уйма.

— Почему же она поселилась в такой глуши? — поинтересовался Второй, похоже, впервые услышавший о Темногорской.

— С детства толстая, некрасивая, обиженная на весь свет, — стал объяснять Чацкий, сверяясь с досье, которое положил перед собой. — У нее никогда не было молодого человека, ее дразнили, а она считала себя самой лучшей, самой необыкновенной. В результате тяжелый внутренний конфликт, раздвоение личности, серия нервных срывов. — Чацкий развел руками. — Ей за пятьдесят, а она по-прежнему девственница. С внешним миром общается через Интернет. Считает себя русской, но Россию ненавидит лютой ненавистью.

— За что же? — спросил Антонов.

— А вот тут у меня зафиксированы некоторые ее высказывания, — оживился Чацкий, листая досье. — Ага… «Я не представляю, как можно любить русских за лживость, за пьянство, за раболепие. И это еще не все их худшие качества».

— Кто же ей по душе, этой деве болотной? — нахмурился Второй.

— А вот еще одна цитата… «Соединенные Штаты — это оплот человечества. Если бы они завоевали Россию, мы стали бы их штатом. И пусть пускают по нам ракеты, чем больше, тем лучше. Вспомните Хиросиму с Нагасаки, а потом посмотрите, какая из Японии получилась конфетка».

Пока Чацкий читал, его лицо успело принять такое скорбное выражение, словно он присутствовал при чьих-то похоронах. Антонов же только подавил зевок. Он, как человек дела, знал цену пустословию. Болтовня спятившей русофобки его не задевала. Собака лает, караван идет.

Похоже, Второй придерживался такого же мнения.

— И что же, — пробормотал он, насупившись, — вы предлагаете казнить Темногорскую за ее убеждения?

Чацкий посмотрел ему в глаза.

— Кажется, вы забываете, — отчеканил он, — что она приютила у себя террориста. Ее взгляды и его методы представляют собой гремучую смесь. А если к этому прибавить род занятий покойного отца Темногорской… Он был ведущий физик-ядерщик, не забывайте. И он мог оставить в наследство дочери не только деньги.

Сонливость с Антонова как рукой сняло, он встрепенулся. И действительно, что забыл террорист Шамиль в болотах под Питером? Ведь не просто так он навещал Темногорскую? Что-то ему от нее понадобилось, и это явно не ее согласие расстаться со своей застарелой девственностью. Какие-нибудь секреты из области атомного оружия? Черт, очень может быть!

— Скажите, товарищ генерал, — обратился Антонов к Чацкому, — слежка за усадьбой ведется? Их разговоры прослушивают?

— Увы, нет. Как я уже отметил, местность труднодоступная, почти непроходимая. Есть несколько тропок, но по ним тоже вплотную не подобраться. Темногорская держит при себе кучу охранников, которые по документам числятся егерями. Имеют право на ношение оружия, а незнакомца запросто могут принять за браконьера или беглого зэка. Ситуация понятна?

— В общих чертах, — подтвердил Антонов.

Второй молча кивнул.

— В таком случае разрешите откланяться. — Генерал Чацкий встал, приложив немалые усилия для того, чтобы отодвинуть тяжелое полукресло с подлокотниками. — Все необходимые сведения в папке. — Он протянул руку Второму. — Когда что-нибудь надумаете, связывайтесь со мной в любое время дня и ночи. Желаю здравствовать.

Изобразив нечто вроде общего полупоклона, Чацкий покинул помещение. Проделал он это с неописуемым достоинством. Сразу чувствовалось, что вся его карьера создавалась в кабинетах.

Когда дверь за Чацким затворилась, Антонов посмотрел в глаза Второму:

— Насколько я понял, мне предстоит командировка в Ленинградскую область?

Второй ответил ему долгим, непроницаемым взглядом.

— А сам-то ты как думаешь? — спросил он.

Антонов терпеть не мог, когда ему отвечали вопросом на вопрос, а потому предпочел хранить молчание. Тем не менее было совершенно очевидно, что для удаления этого нарыва без хирургического вмешательства не обойтись. Тандем проамериканской миллионерши и чеченского террориста представлял собой несомненную угрозу.

— Ты не ответил, — произнес Второй, и голос его приобрел неприятную скрипучую тональность.

Неповоротливый, белоснежно-седой, с выцветшими голубыми глазами и глубокими морщинами, прочертившими бульдожьи щеки, он смахивал на Жана Габена в роли полицейского инспектора. На нем был один из его неизменно тусклых костюмов, а галстук он затянул так, что тот грозил перерезать его складчатую с пергаментной кожей шею. Расправив квадратные плечи, Второй ожидал ответа.

— Я думаю, что очень скоро мне предстоит бродить по болотам, — произнес Антонов. — Не то, если не вмешаться вовремя, эта парочка сконструирует атомную бомбу. Вот только почему бы вам не задействовать своих людей? В СМРТ есть неплохие кадры. С моими орлами им, конечно, не сравниться, но…

— Все мои лучшие кадры в настоящий момент брошены в Сочи, где кое-кому вздумалось заварить кровавую кашу, — ответил Второй. — Так что я подумал-подумал и позвонил твоему начальству, чтобы согласовать твое участие в непосредственных операциях.

Нельзя сказать, что Антонов почувствовал себя на седьмом небе от счастья.

— А Чацкий и его люди? — осведомился он.

— Чацкий, как обычно, перестраховывается, — буркнул Второй. — Знаешь, как тот генерал из анекдота… Пока все хорошо, докладывает: «Я изучил обстановку, я принял решение, я приказал атаковать противника». А когда ему всыпали, заводит другую песню: «Мы не предусмотрели, нас отбросили». — Второй пренебрежительно фыркнул. — В случае неудачи Чацкий переведет стрелки на нас. Ну а за лаврами первым побежит, никого с собой не позовет. Так уже бывало, и не раз.

— Тогда, — сказал Антонов, — может быть, не стоит подпрягаться?

— И оставить сладкую парочку на свободе? Шамиль не зря отирается вокруг этой болотной девы. Что-то они затевают, но что? Это нам и предстоит выяснить. Тебе.

Указательный палец Второго нацелился в грудь Антонова. Вместо того чтобы испытать гордость за оказываемое доверие, тот представил себе вонючую трясину, над которой вьются тучи гнуса.

— Не разумней ли послать туда группу спецназа ВДВ? — спросил он.

— А если Шамиль уйдет? Или уже ушел? Что мы предъявим Темногорской? Обвинения в непатриотичности? Знаешь, как оппозиция взвоет, если там все чисто?

— И все равно, — проворчал Антонов, — не нравится мне все это.

Переубеждать его было незачем, и Второй этого делать не стал. Он знал, что Антонов в любом случае выполнит приказ, каким бы этот приказ ни был. Он знал о подполковнике ВДВ буквально все, начиная от особых примет и заканчивая тайными пристрастиями.

В свои сорок лет Антонов находился в идеальной физической форме. При росте 183 сантиметра он весил 84 килограмма, оставаясь поджарым и подвижным. Женщины, которые попадали под обаяние Антонова, а потом и под него самого, обязательно интересовались, откуда у него рваный шрам на ягодице и что означает череп в десантном берете, выколотый на его плече. Внятного ответа они не получали, но Второй был в курсе, что задницу подполковнику едва не отгрыз натравленный на него питбультерьер, а татуировка выдает принадлежность к тайному братству самых крутых офицеров ВДВ.

Второго это не удивляло. Он не сомневался, что подполковник обладает незаурядными умственными способностями, хотя способности эти, увы, зачастую использовались не по назначению. Читал Антонов исключительно мужские журналы и специальную литературу, черпая там сведения о всевозможных технических новинках, транспортных средствах и оружии. Будучи превосходным тактиком, он оставался весьма посредственным стратегом и слишком много внимания уделял противоположному полу, что делало его уязвимым. Одним словом, Второй видел в Антонове идеального бойца-одиночку, а потому решил воспользоваться его услугами.

Делая вид, что забыл о присутствии постороннего, Второй погрузился в изучение содержимого папки, оставленной Чацким. Некоторое время подполковник крепился, а потом задал пару вопросов и как-то незаметно переместился за спину генерала, заглядывая ему через плечо. По мере того как листались страницы, оба обменивались репликами, становившимися все более оживленными.

Они внимательно прочитали биографию покойного профессора Темногорского, который, оказывается, покинул «Госэнергоатом» не по своей воле, а получив пинок под зад за финансовые махинации и едва избежав тюремного срока. Этим отчасти объяснялись патологическая ненависть семейства Темногорских к государству российскому и происхождение многомиллионного состояния.

Потом дело дошло непосредственно до пятидесятилетней девицы Беллы Борисовны, ее усадьбы и тамошних обитателей.

— Повар, водитель, егеря, сторожа, — бормотал под нос увлекшийся Второй. — Командует ими некто Лось, который, по-видимому, соответствует своему прозвищу. Не-ет, не напрасно ты содержишь целую личную гвардию, не напрасно…

Приговаривая это, он машинально постукивал пальцем по носу портрета Темногорской, словно беседуя с ней. Ее крупно отпечатанная физиономия едва умещалась на странице и была изображена почти в натуральную величину.

Губы в сравнении с глазами казались неправдоподобно большими, хотя желания лобзать их не вызывали, как раз наоборот. Голова, расширяющаяся книзу, напоминала по форме грушу, сверху ее венчала шевелюра, похожая на норковую шапку с вылезшим на макушке мехом. Однако ничего комичного во внешности этой толстой дамы не было. Линия ее рта, тяжелая нижняя челюсть, носогубные складки и надменный взгляд с прищуром выдавали в ней натуру целеустремленную, властную, жестокую. Было ясно, что она непрошибаема, как истукан, и одержима, как тысяча фанатиков. Становиться у нее на пути было все равно что преграждать путь носорогу.

После лицезрения этой пугающей особы мужчины с особенным удовольствием раскрыли страницу, посвященную умопомрачительно хорошенькой девушке по имени Павлина. Светлые волосы обрамляли ее личико, как золотая парча, ореховые глаза смотрели прямо и немного удивленно, губы, слегка подкрашенные коралловой помадой, вызывали ассоциации с цветочными лепестками.

Не удержавшись, Антонов присвистнул. Второй повернул голову, смерив его уничтожающим взглядом, и зачитал вслух:

— Павлина Антоновна Хмель, приемная дочь профессора Темногорского. Родилась в девяностом, удочерена в две тысячи третьем. Угу, угу… Сирота, родители погибли в ходе спасательной операции на Дубровке… А! — воскликнул Второй, дочитав страницу до конца. — Теперь понятно, для чего она понадобилась Темногорскому, а потом его дочери. На девочку записано все их состояние. Профессор боялся, что его осудят и конфискуют имущество, вот и подсуетился. А у Беллы Борисовны тоже небось рыльце в пушку. Девочка долгое время служила ей ходячим сейфом. — Оторвавшись от чтения, Второй обернулся к Антонову. — Около года назад Павлина переписала все на имя Темногорской. Но та ее от себя не отпускает. Держит на коротком поводке.

— Зачем? — спросил Антонов.

— Кто ее знает… Может, привязалась.

— Черта с два! Такие ни к кому не привязываются.

— Значит, она просто не доверяет Павлине, — рассудил Второй. — Наверное, девочка слишком много знает. По существу, она находится под домашним арестом. Училась дома, друзей и подруг сроду не имела, на людях появляется только в компании Темногорской, Лося или других охранников. Пленница. И, скорее всего, еще одна девственница.

Второй закрыл папку и отодвинул ее от себя, а потом сделал то, что ему уже давно хотелось сделать: достал сигарету и закурил. Антонов поспешил вернуться на свое место. Его ноздри дрогнули и сузились. Бросив курить, он оставался неравнодушен к табачному дыму, и когда делалось невмоготу, сосал леденцы на палочке. Второй был осведомлен об этой слабости Антонова, а потому старался не курить в его присутствии. Но сегодня сдержаться не получилось. Очень уж необычное дело вырисовывалось.

— Можешь открыть окно, — сказал Второй, гася докуренную до середины сигарету, а когда Антонов снова сел, сказал: — Я решил оказать Чацкому содействие. Точнее, взять инициативу на себя. Эта Темногорская крайне опасна. Она психически нездорова и готова идти к своей цели по трупам. Вот для чего ей понадобился Шамиль — расчищать дорогу.

— Знать бы еще, что у нее за цель, — пробормотал Антонов.

— Не сложно догадаться.

— Да?

Бросив на подполковника недоверчивый взгляд, Второй поинтересовался:

— Ты что, не обратил внимание, с кем якшалась Темногорская в последнее время?

— Вы слишком быстро листали…

— М-да. — Второй опустил глаза. — В общем, на протяжении последнего года она неоднократно посещала американское посольство, где, как сам понимаешь, церэушник на церэушнике сидит и церэушником погоняет. Так что защита от прослушивания там на высочайшем уровне. Удалось расшифровать лишь несколько отдельных слов. Одно из них — аванс. Оно звучало трижды. А неделю назад на банковский счет Темногорской было перечислено десять миллионов.

— Тот самый аванс, — задумчиво пробормотал Антонов. — За что?

— Это нам и предстоит выяснить.

— Не совсем мой профиль.

— Ничего, справишься, — сказал Второй. — Войдешь в доверие и разузнаешь.

— Но каким образом? — воскликнул Антонов.

— Легенду мы тебе соорудим. Будешь наемным киллером. Судя по окружению Темногорской, такие люди ей нужны.

— А если она меня к себе не подпустит?

— Ты сам приблизишься.

— Это как?

Порывшись в папке, Второй отыскал нужную страницу, просмотрел ее и накрыл растопыренной пятерней.

— Два раза в год, — сказал он, — Темногорская посещает какую-нибудь премьеру в Мариинском театре. — Взглянув на подчиненного, Второй счел нужным уточнить: — Это в Санкт-Петербурге.

— Так, — наморщил лоб Антонов. — И что?

— А то, что очередная премьера состоится в конце этой недели. Ложа уже заказана. На троих.

— Темногорская, Павлина и еще кто-то…

— Правильно мыслишь.

— Неужели третьим будет Шамиль?

— Не думаю, что он обнаглел настолько, чтобы выходить в свет.

— Тогда Лось.

— Скорее всего, — согласился Второй. — И еще одна очень важная деталь. В театре Темногорская всегда появляется в бриллиантовом колье восемнадцатого века. Когда-то оно принадлежало Екатерине Великой и несколько лет назад ушло с молотка в «Сотбис» за два миллиона швейцарских франков. До недавних пор покупатель был неизвестен, сообщалось лишь, что это «дама из благородного семейства». Но парни из ФСБ прояснили ситуацию.

— Нам это что-то дает? — спросил Антонов.

— Сейчас узнаешь, — пообещал Второй. — Вот что я придумал…

Он заговорил, и, по мере того, как подполковник вникал в суть, его губы расплывались во все более и более широкой ухмылке.

Если не считать редких случаев, когда Антонову доводилось наведываться в театры по долгу службы, он эти храмы Мельпомены вниманием не жаловал. В последний раз он побывал в театре в 2008 году, когда грузинская банда попыталась устроить что-то вроде нового «Норд-оста», чтобы поквитаться за Цхинвал. До этого была постановка «Евгения Онегина» в Большом, где появление Антонова совпало (случайно, разумеется) со скоропостижной кончиной посла одного не слишком дружественного государства, совмещавшего дипломатическую деятельность с диверсионной. Оперу Антонов вспоминал с содроганием. Обилие странно одетых и еще более странно ведущих себя людей, поющих какую-то неразборчивую тарабарщину, подействовало на него угнетающе. Он ничего не имел против музыки Чайковского, пока не начинали звучать арии, о содержании которых можно было судить лишь по специальным программкам. У Антонова такой не было, а зал он покинул с глубоким убеждением, что зрители лишь прикидываются, будто получают удовольствие.

Перспектива снова попасть на оперу была не то чтобы пугающей, но удручающей. Посетить предстояло премьеру «Фауста» Гуно. Сказать, что Антонов был рад, значило бы нагло соврать. Впрочем, думать о будущем ему было некогда. Все дни, оставшиеся до встречи с Темногорской, были посвящены интенсивной подготовке. По существу, его рабочий день длился двенадцать часов.

Утро начиналось с совещаний у Второго, который гонял Антонова по эпизодам легенды, устраивал мозговые штурмы, либо просто делился соображениями, приходящими ему в голову. После этого подполковник посвящал не менее часа изучению атомной энергетики, отправлялся в спортзал, оттуда в бассейн, а затем слушал лекции по шпионажу, физиогномике, психологии и другим полезным дисциплинам. Среди учителей Антонова имелся даже один настоящий вор, и занятия под его руководством отнимали не менее четырех часов в день.

Изматывающие рабочие дни, как правило, завершались в лаборатории, где готовился комплект снаряжения для Антонова. Его снабдили современнейшим подслушивающим устройством, универсальным детектором микрофонов и скрытых видеокамер, радиомаяком, а также кое-какими штучками, способными сохранить обладателю жизнь или помочь ему выбраться из затруднительного положения. Антонов терпеливо выслушивал пояснения и изучал инструкции, хотя по опыту знал, что ему вряд ли понадобится и фонарик с ослепляющим лучом, и хитрые очки ночного видения, в которых можно было смело прогуливаться по улице, не привлекая к себе внимания.

Куда заинтересованней Антонов был во время визитов к оружейнику центра, капитану Ворошилову, которого называли за глаза Ворошиловским Стрелком.

Антонов любил оружие и, подобно многим десантникам, верил, что оно наделено душой. Ему было приятно ощущать его весомость, брать в руку рифленую рукоятку пистолета, неспешно набивать магазин маслянисто поблескивающими патронами или разбирать его, вдыхая запах смазки и пороха.

За годы службы в ВДВ Антонов перепробовал множество пистолетов, начиная от отечественных моделей и заканчивая всякими «береттами» и «Глоками». Одно время он не расставался с «Вальтером» образца 99-го года, однако потом пожалел о своем выборе, потому что затвор пистолета имел обыкновение заедать в самый неподходящий момент.

Наконец Антонов остановил свой выбор на «Люгере», но, когда он явился с ним в подземный тир, Ворошиловский Стрелок поморщился:

— Что вы носитесь с этим старьем, товарищ подполковник? Почему бы вам не выбрать что-нибудь более современное?

— Это лучшая известная мне модель, — ответил Антонов таким тоном, словно была затронута честь его лучшего друга. — Удобная рукоятка, длинный ствол, высокая точность стрельбы, слабая отдача. Ну и скорострельность, что немаловажно.

— Зато спусковой крючок слишком замысловатый, — возразил Второй. — В перчатках не выстрелишь. И гильзы летят в лицо при стрельбе от бедра.

— Я не стреляю от бедра. Обычно я стреляю так… или так…

Говоря это, Антонов иллюстрировал свои слова действиями, выхватив из-под пиджака «Люгер» и ведя огонь по дальним мишеням. Глянувший в подзорную трубу Стрелок почесал затылок и сказал, что от дальнейших рекомендаций воздерживается, а просто предлагает Антонову появляться в тире, когда ему заблагорассудится, и пользоваться любым имеющимся здесь оружием.

Учитывая бюрократическую волокиту, сопровождающую выписку пропусков во владения Ворошиловского Стрелка, за подобное приглашение с радостью уцепился бы любой сотрудник АТЦ. С этого дня Антонов стал заглядывать в тир раза по три в день, пользуясь возможностью опробовать самое разное стрелковое оружие, начиная от дореволюционных револьверов и заканчивая портативными автоматами. Патроны он приобретал за свой счет, причем щедро делился ими со Стрелком, так что чувство гостеприимства у того не иссякало.

Доводя до совершенства свою и без того безупречную стрельбу, Антонов не забывал приводить оружие в порядок, а уж собственный «Люгер» холил так, как не могла мечтать ни одна женщина на свете. Женщины не могли дать ему ничего, кроме хорошо знакомого и многократно испытанного удовольствия. От пистолета зависела его жизнь.

В день выезда Антонов проснулся в шесть утра. Настроение было приподнятым. Приняв горячую ванну, он облился холодной водой под душем, тщательно выбрил лицо и голову, оделся и сел завтракать, бегло просматривая статью о том, как определить темперамент женщины по ее парфюмерии. Он съел пару яиц в мешочек, умял два ломтя пшеничного хлеба с настоящим деревенским маслом, добавил к этому большой стакан ледяного молока и подсластил себе жизнь несколькими ложками майского меда.

Двадцать минут спустя подполковник уже вел свой «Порше» на север. Пиджак на соседнем сиденье прикрывал наплечную кобуру с пистолетом, на заднем сиденье покоилась сумка, превращенная стараниями технических кудесников АТЦ в расширенный вариант цилиндра иллюзиониста. Из динамиков звучали какие-то песни, но мысли Антонова были заняты Темногорской и ее связью с Шамилем.

Федеральная трасса М10, соединяющая Москву и Санкт-Петербург, была забита разнокалиберными фурами. К тому же за три века она обросла множеством придорожных городов и деревень, так что ехать приходилось через населенные пункты с неизбежными притормаживаниями и заторами. Местами дорога была столь узкой, что, случись на ней серьезная авария, пришлось бы проторчать в пробке несколько часов, и Антонов пожалел о том, что не выехал пораньше.

Потратив не менее полутора часов на то, чтобы протащиться через Вышний Волочок, Антонов стал с особым чувством взирать на дорожные работы по возведению платного автобана, тянущегося параллельно трассе М10. Лишенный возможности разгоняться хотя бы до ста километров в час, он весь извелся, пока добрался до гостиницы «Астерия», где забронировал номер на сутки. Она выходила окнами на Фонтанку, и отсюда было рукой подать до Мариинского театра. Приведя себя в порядок и проглотив невкусный ужин, Антонов отправился «на дело».

Мариинку-2 подполковник принял сначала за торговый центр и прошел мимо и только позже выяснил, что это и есть тот самый знаменитый театр, куда он направлялся. Войдя внутрь, очутился в огромном фойе со стенами, при виде которых Антонову вспомнился съеденный утром мед. С потолка свисали длинные нити с хрустальными шариками, в которых преломлялся свет.

Люди, прохаживающиеся вдоль желтых стен фойе, гудели как растревоженные пчелы. По большей части это была почтенная (как принято говорить) публика, то есть публика преклонного возраста, хотя попадались молодые женщины, радовавшие глаз. Прогуливаясь у входа в центральную ложу, Антонов притворялся, будто страшно увлечен их созерцанием, что было предусмотрено сценарием. Это не помешало ему заметить появление Темногорской.

Голоса публики стали на тон выше, головы одновременно повернулись в одном направлении, и, проследив за направлением любопытных взглядов, Антонов увидел очень большую и очень толстую женщину, важно двигающуюся ему навстречу. Это была Темногорская.

Никакие фотографии не могли передать то впечатление, которое она производила вблизи. Ее энергетическое поле было столь сильным, что, казалось, даже подвески на люстрах начали позванивать, как кусочки льда, там, где она проходила. А еще Антонов явственно услышал… нет, скорее, ощутил тяжелые шаги Темногорской, напоминающие размеренные удары в очень низко настроенный барабан: дум-м… дум-м… дум-м… Даже на расстоянии она излучала абсолютную и непоколебимую уверенность в себе. Будучи женщиной весьма крупных размеров, она обладала поистине чудовищным эго, ощущающимся на физическом плане.

Заставив себя оторвать глаза от ее сотрясающегося при ходьбе лица, Антонов перевел взгляд на колье, представляющее собой серебряную ленту, усыпанную бриллиантами. Да, это была та самая цацка Екатерины Второй, которую подполковник видел на фотографиях, сделанных в Алмазном фонде России до того, как колье мистическим образом перенеслось в хранилище лондонского аукциона. Теперь оно должно было стать чем-то вроде волшебного ключа, открывающего доступ к Темногорской, поэтому Антонов долго смотрел на него. Когда она остановилась и повернулась спиной, заговорив с кем-то, он увидел бриллиантовый бант, прикрывающий застежку.

Решив, что вряд ли это колье когда-либо украшало или украсит более уродливую шею, подполковник посмотрел на спутницу Темногорской. На ее фоне Павлина выглядела не просто красивой и стройной девушкой, а юной богиней, не слишком отчетливо понимающей, что она делает в столь странном окружении. Ее длинное белое платье показалось бы более уместным где-нибудь на небесах, среди эфирных созданий в воздушных одеяниях, а волосы, заколотые на макушке, придавали ей скульптурное изящество.

Опытный глаз Антонова отметил, что девушка чувствует себя не в своей тарелке, напряжена и сильно нервничает, хотя старается не подавать виду. Тем не менее это не портило ее красоту, а придавало ей что-то еще более чарующее, хрупкое, чуточку страдальческое. Павлину хотелось обнять и защищать от опасностей, причем, перехватив ее блуждающий взгляд, Антонов почувствовал, что готов сделать это немедленно.

«Угомонись», — сказал себе он, сосредоточив внимание на третьем персонаже, рослом детине, сопровождавшем обеих дам. Держался он поодаль, на самом заднем плане, словно не желая бросать зловещую тень на своих подопечных. Костюм сидел на нем нелепо, но не по причине скверного покроя, а оттого, что мужчины подобного сорта не созданы для костюмов. Его правый глаз был налит кровью и оттянут вниз, как у сенбернара, из-за старого шрама, затронувшего нижнее веко. В нем невозможно было не узнать Лося.

Проводив дам до дверей ложи, он направился к выходу. Должно быть, сердобольная хозяйка избавила его от мучительной обязанности слушать оперу. Оставалось только порадоваться этому обстоятельству, потому что присутствие Лося могло бы здорово осложнить задачу Антонова. Она и без того представлялась ему очень трудной, несмотря на серию тренировок, проводившихся под руководством легендарного вора-карманника Шестипалого.

Тренировки проходили в специальном помещении, заставленном манекенами, одетыми в самые разные наряды. Бродя среди них, Антонов отрабатывал те несколько классических приемов, которым обучил его Шестипалый. Виртуозной ловкости, подобной той, которую демонстрируют карманники, карточные шулера и эстрадные фокусники, Антонов не достиг, хотя элементарные действия он освоил. Его пальцы приобрели необходимую гибкость, он научился «ставить ширму», «притираться», «скользить» и «делать зажим».

Чтобы набраться опыта и, главное, нахальства, без которого щипачу не обойтись, Антонов даже совершил пару вылазок в супермаркет, где увел бумажник и пластиковую карту — разумеется, вернув их владельцам как утерянные. «Работать» ему было сложнее, чем рядовому карманнику, которого прикрывает целая шайка, зато и результатов он добился быстрее, потому что мог рассчитывать только на себя самого. Как, впрочем, почти всегда.

Но этим вечером, в ярко освещенном театре, среди большого скопления народа Антонов вдруг испытал приступ неуверенности. А вдруг он попадется на горячем? Вдруг кто-нибудь выдаст его полиции? Тюремный срок подполковнику не грозил, но провал означал бы, что тщательно продуманный план пошел насмарку. Он не мог этого допустить, а потому волновался все сильнее и сильнее. Заняв свое место в зрительном зале, он подумал, что биение его сердца слышно окружающим, особенно, когда погас свет и все затаили дыхание.

А потом грянула увертюра, занавес открылся, на сцене запели, и мандраж как отрезало. Если я вынесу это, то мне уже ничего не страшно, решил Антонов.

Изогнутая подковой сцена была не просто велика, она выглядела огромной, но и народу там собралось немало, причем все подпрыгивали, пританцовывали, перебегали с места на место и старались выделиться на общем фоне. Акустика была великолепной, давая возможность расслышать каждую ноту, что не слишком радовало Антонова. Он знал, что предстоят целых три антракта, и вначале намеревался дождаться конца, но очень скоро изменил решение. Чинно отсидеть все пять актов было выше его сил.

Он понял это, когда Мефистофель, одетый в черный плащ с красной подкладкой, зачем-то забрался на сундук, а собравшаяся вокруг толпа приплясывала вокруг, пока какой-то бородатый толстяк голосил: «Не угодно ль будет вам с нами вы-ы-ыпить вина?» Услышав про вино, Мефистофель тут же спрыгнул на пол, завладел протянутой кружкой, как следует угостился и начал предрекать собравшимся всякие несчастья. Народ разбежался, и появился завитой, напудренный Фауст с неприятным и громким голосом, который не умолкал до самого антракта.

Поспешно покинув зал, Антонов поднялся к центральной ложе, полностью выкупленной Темногорской. В левой руке он держал «Петербургский театральный журнал», который должен был сыграть немаловажную роль в предстоящей акции.

Галерея уже заполнялась прогуливающимися людьми, которые оживленно делились впечатлениями от увиденного и услышанного. Антонов спросил себя, что станет делать, если вдруг Темногорская останется на своем месте, но, к счастью, этого не произошло. Она слишком любила внимание к своей особе, чтобы отсиживаться вдали от людских глаз.

Само собой, ее сопровождала Павлина, украдкой бросающая взоры по сторонам. Если она действительно хранила невинность, то это начало ей надоедать.

Стараясь оставаться незамеченным, Антонов двинулся за своей жертвой и ее сводной сестрой. Шестипалый учил его, что воровской фарт зависит от правильно выбранного момента, и сейчас подполковник понимал это лучше, чем когда-либо. Не выделяясь из толпы, он постепенно приближался к Темногорской со спины.

Ей оставалось сделать несколько шагов, чтобы оказаться напротив лестницы, где смешавшиеся людские потоки образовывали столпотворение. Антонов осторожно пошел на сближение. Темногорская как раз затеяла оживленную беседу с каким-то старичком, румяным, точно покойник, обработанный перестаравшимся бальзамировщиком. Павлина шла чуть впереди, изредка из вежливости оборачиваясь.

Антонов пристроился прямо за широкой спиной Темногорской, рассчитывая свои шаги так, чтобы не подходить вплотную, но и другим не позволить опередить себя. Их со всех сторон окружали люди, дожидавшиеся звонка. Медлить было нельзя. Расстояние между Антоновым и Темногорской сократилось до полуметра. Он отчетливо ощущал аромат ее дорогих духов, думая, что так могло бы пахнуть в древней гробнице, окропленной благовониями.

До колье было буквально рукой подать. Копию этого знаменитого украшения Антонов самым тщательным образом изучил в Алмазном фонде. К его удовольствию, колье надевалось не на голую шею, а на специальную полоску ткани, имитирующую ошейник рабыни, что в восемнадцатом веке символизировало покорность избраннику сердца. Вряд ли Темногорская догадывалась об этом, иначе ее свободолюбивая натура воспротивилась подобному кощунству.

Антонов набрал полную грудь воздуха и перестал дышать, постепенно поднимая руку на уровень груди. Между средним и указательным пальцами была зажата острая деревянная зубочистка.

Застежка колье пряталась под декоративным бантом из бриллиантов на затылке Темногорской и представляла собой миниатюрный замочек, открывающийся при нажатии на специальный рычажок. Прежде чем добраться до него, нужно было приподнять бант, и Антонов проделал это, затратив на действие какие-то доли секунды!

Его глаза приобрели способность смотреть одновременно в разные стороны, как у птицы или насекомого, когда он пустил в ход зубочистку, чтобы разомкнуть дужку застежки.

Журнал в левой руке Антонова был предусмотрительно раскрыт и находился на уровне его поясницы.

Замочек расстегнулся. Подполковник сделал широкий шаг, начал обгонять Темногорскую и, толкнув ее в плечо, виновато охнул. В тот самый момент, когда она повернула голову, колье соскользнуло с ее жирной шеи и упало прямо на подставленный журнал. Чтобы закрыть его, хватило мгновения. Не глядя на Темногорскую и Павлину, Антонов быстро прошел вперед и скрылся в толпе.

Прозвенел звонок. Поднялась небольшая суматоха, люди ринулись в зал, словно втайне опасались, что их зрительские места могут быть заняты. Подполковник, удивляясь, что сумел проделать задуманное и что никто не схватил его за руку, развернулся на 180 градусов и устремился в обратном направлении. На ходу он выбросил журнал в урну, сломал дужку декоративного замочка и стиснул колье в кулаке.

Темногорская и Павлина уже были готовы скрыться за дверью своей ложи, когда Антонов догнал их и окликнул:

— Простите!

Если старшая дама даже не удостоила его взгляда, то младшая обернулась и с любопытством уставилась на Антонова. Ее коричневые глаза излучали тепло.

— Простите, — повторил подполковник и, преодолевая отвращение, тронул Темногорскую за влажное плечо, напоминающее на ощупь сырое тесто.

Она обернулась одновременно со вторым звонком.

— Что вам угодно, сударь?

«Сударь? — удивился Антонов. — Ах, да, мы ведь находимся в высшем свете».

Не произнеся ни слова, он поднял руку и качнул свисающее колье из стороны в сторону. Бриллианты засияли, отбрасывая радужные блики на физиономию потрясенной Темногорской.

— Как? — просипела она, схватившись за шею. — Откуда?

— Вы обронили, сударыня, — учтиво пояснил Антонов. — Похоже, застежка сломалась.

— Ах! — Темногорская обхватила шею уже не одной, а двумя руками.

— Большое вам спасибо, — сказала Павлина, глядя Антонову в глаза и улыбаясь.

— Да! — опомнилась Темногорская и сцапала колье с проворством сороки. — Спасибо!

— Наверное, дорогая побрякушка? — спросил подполковник, чтобы завязать разговор.

Прозвучал третий звонок. Коридор опустел. Темногорская нетерпеливо переступила с ноги на ногу.

— Побрякушка? — усмехнулась она. — Этой вещице цены нет, молодой человек.

— Правда? — Антонов сделал вид, что слегка опечалился. Это должно было напомнить толстухе, какая огромная услуга ей оказана.

— Даже не знаем, как вас благодарить, — сказала Павлина, глядя на Антонова снизу вверх своими лучистыми глазами.

Ее голос ласкал слух, как журчание лесного ручейка или щебет птиц на рассвете, но Темногорская нахмурилась.

— Почему же не знаем, знаем, — произнесла она, поправляя очки уверенным, мужским жестом. — Приглашаем вас досмотреть оперу из нашей ложи. Когда-то такие назывались царскими.

Антонов не заставил упрашивать себя дважды. Пропустив дам вперед, он очутился в просторном помещении, обитом буковыми панелями и обтянутом кожей.

«Сатана там пра-авит бал», — надрывались на сцене, но подполковник не особенно прислушивался, потому что теперь у него появилось занятие поинтереснее: незаметно вглядываться в профиль Павлины и пытаться определить составляющие ее дразнящих духов. Один или два раза она покосилась на него, после чего ее ушко, обращенное к Антонову, заметно порозовело.

Тревожная музыка как нельзя лучше соответствовала этой почти детской игре в гляделки.

Сатана там правит ба-а-ал, там правит бал! Сатана там правит ба-а-ал, там правит бал!

Темногорская даже сняла очки и поднесла бинокль к подслеповатым глазам, словно надеясь увидеть героев куплетов, а когда бас пропел про то, что люди гибнут за металл, многозначительно взглянула на Антонова и качнула головой в сторону сцены, предлагая ему оценить всю важность этих строк. Он поспешил принять глубокомысленный вид, и Темногорской это определенно понравилось.

Во время антракта она не поднялась с кресла, а повернулась к нему и представилась, предложив называть ее Беллой Борисовной.

— А это, — она сжала хрупкое плечо Павлины, — моя младшая сестра Павлина.

Родства между ними было не больше, чем между бородавчатой жабой и бархатистокрылой бабочкой, но Антонов с вежливым видом кивнул:

— Очень приятно. Я Константин. Константин Заслонов.

— Вы не похожи на театрала, — заметила Темногорская.

— А я и не театрал, — признался Антонов, — я человек военный. Просто надо было как-то время убить.

— И получается?

— Что?

— Убивать.

— По-моему, — сказал Антонов, — это единственное, что должны уметь военные.

— А вы в карман за словом не лезете, — оценила черный юмор собеседника Темногорская и улыбнулась одними губами. — Где же вы служите, Константин? Или это военная тайна?

— Служу там, где платят, Белла Борисовна. Но это неинтересная тема…

Антонов потупился, как человек, сожалеющий, что сболтнул лишнее.

— Почему же, почему же… — Она взглянула на него с новым интересом. — Возможно, мы к ней вернемся… очень скоро вернемся. Вы мне нравитесь, Константин. Хотя ваше бескорыстие вызывает у меня сомнение. Кто еще на вашем месте упустил бы возможность стать миллионером!

— Если бы я знал, — буркнул Антонов. — Решил, обычные стекляшки, для форса. А тут еще девушка симпатичная при вас. — Он указал подбородком на смутившуюся Павлину. — Вот, думаю, познакомлюсь и заодно дело хорошее сделаю.

— А вот это откровенно, — кивнула Темногорская. — И похоже на правду. Жалеете, что вернули колье? — Не дождавшись ответа, она снисходительно усмехнулась. — Ничего, возможно, вам представится возможность наверстать упущенное. Вы ведь нуждаетесь в деньгах?

— А кто в них не нуждается?

— Например, я. — Темногорская повернулась к Павлине. — Дорогая, дай нашему гостю мою визитную карточку, пожалуйста.

Девушка открыла маленькую плоскую сумочку из белой кожи и протянула Антонову визитку.

— Можете навестить нас, — продолжала Темногорская, меряя Антонова испытующим взглядом. — Мы живем в глуши, но у нас не бывает скучно, уверяю вас. Это на границе Лужского и Гатчинского районов. Там расположено мое родовое гнездо. — Толстые губы Темногорской растянулись в самодовольной улыбке. — На обороте карточки чертеж, который поможет вам найти поместье. Только постарайтесь не откладывать поездку в долгий ящик. Очень скоро мне будет не до вас.

— Да я хоть завтра, — сказал Антонов, изображая человека, который хватается за любую возможность поправить свои дела, хотя стесняется прямо сказать об этом.

Взгляд Павлины затуманился, словно ее огорчили его слова.

Темногорская кивнула:

— Прекрасно. Нам будет что обсудить. Вам ведь нужна работа по специальности, верно?

Антонов вскинул брови и выпучил глаза:

— Как вы догадались?

— Знание человеческой психологии, Константин. У вас глаза голодного волка.

— Голодного и одинокого, — вставила Павлина.

Поморщившись, Темногорская села так, чтобы заслонить ее своим корпусом, что не составило труда.

— Чем вы занимались в последнее время, Константин? — поинтересовалась она, не находя нужным понизить голос, хотя на сцене началось новое действие.

Антонов выдержал паузу, давая понять, что колеблется.

— Выполнял разного рода поручения, — ответил он. — Я ведь в отставке. Работаю… э-э, наемником.

— Об этом я догадалась. — Темногорская сделала значительную мину. — Мой опыт позволяет читать мысли людей, как открытую книгу.

Не поднимая глаз, Антонов прикусил губу и протянул этой самовлюбленной дуре ее визитку:

— Вот, возьмите. Думаю, после моего признания она мне не понадобится. Наверное, вы уже пожалели о своем опрометчивом приглашении.

— Отнюдь, отнюдь. — Темногорская отвела его руку. — В наше время каждый зарабатывает, как может. Слишком щепетильные вымирают или уже вымерли. У вас опасная профессия, вы должны ею гордиться.

Антонов вздохнул.

— Тут пели, что люди гибнут за металл. Это правда, но не вся. Гораздо чаще люди гибнут от металла.

Темногорская разразилась гулким хохотом, не обращая внимания на головы, повернувшиеся к ней из зрительного зала.

— Хорошо сказано, Константин. Чувствую, что мне будет приятно познакомиться с вами поближе. — Она уставилась на сцену. — А теперь давайте помолчим. Это моя любимая опера. В ней столько страсти, столько экспрессии.

Антонов и Павлина посмотрели друг на друга поверх ее сгорбленной спины. Она смотрела на него с сочувствием. Антонов неопределенно улыбнулся, встал и откланялся.

Больше ему в театре было делать нечего. Он хотел побыть в тишине, чтобы спокойно изучить спутниковые карты Мшанских болот, где ему предстояло провести несколько дней. Или сложить там голову, чтобы навсегда сгинуть среди торфяников.

Он вышел за дверь. Темногорская даже не оглянулась.

Езды было километров сто, поэтому Антонов никуда не торопился. Проснувшись около девяти утра, он бесцельно побродил по городу, осмотрел Петропавловскую крепость и «Аврору», а потом пообедал в одном из ресторанов с видом на Неву, не позволив себе выпить ничего крепче минеральной воды.

Вернувшись в номер, он еще раз ознакомился с местностью, где обосновалась Белла Борисовна Темногорская. Площадь Мшанских болот занимала 60 тысяч гектаров, ее границами служили две речушки, дорога вела туда одна — сначала прямая, асфальтовая, а потом грунтовая, петляющая между деревушками. Туристы, браконьеры и «черные» лесорубы проложили вокруг немало троп, но близко к поместью не подходили, опасаясь охранников Темногорской. Все они числились егерями принадлежащего ей туристического центра, так что носили оружие на законных основаниях и, как гласила народная молва, пускали его в ход не задумываясь.

Проведя около получаса над спутниковой картой заказника, Антонов тщательно побрился, собрал нехитрый скарб, выписался из гостиницы и отправился в путь-дорогу.

Путешествие прошло без приключений. Около пяти вечера Антонов остановился в деревне Дружная горка, откуда до поместья оставалось «семь верст с гаком», как пояснила словоохотливая бабенка, вынесшая ему молока.

— Хорошо тут у вас, — одобрил Антонов, облизывая молочные усы и озираясь. — Спокойно, тихо.

— Ага, тихо. Когда не стреляют.

— Разве здесь охотиться не запрещено?

— Запрещено, — подтвердила бабенка. — Смотря на кого.

Взглянув на нее, Антонов протянул ей сто рублей.

— А помельче бумажки не найдется? — Она спрятала руки за спину. — У меня сдачи нет.

— А вы так берите. Сдачи не надо. Так на кого тут охотятся?

Мало-помалу Антонову удалось вытянуть из собеседницы если не всю правду, то полуправду, обильно сдобренную туманными намеками и оговорками. Сведения про воинственность егерей Темногорской подтвердились. К примеру, в прошлом году они поколотили дубинками (конечно, речь шла о бейсбольных битах) мужиков из соседнего садоводства, взявшихся валить лес вблизи от территории усадьбы. Егеря перехватили горе-лесорубов на единственной дороге, когда те вывозили дрова, и переломали руки-ноги каждому, не пожалев даже пятнадцатилетнего парнишку. Вызванная полиция пригрозила пострадавшим посадить за незаконную порубку, на том дело и кончилось.

— Много их, егерей-то? — поинтересовался Антонов, незаметно для себя подстраиваясь под деревенский говор.

— Да уж хватает, — мрачно поведала бабенка. — Вокруг помещицкого дома так и шастают, так и шастают. Отловят какого браконьера — и в болото. Еще ни один своим ходом не возвращался. Кто побогаче — иномарками откупаются, а бедным конец один.

Решив, что рассказчица преувеличивает, Антонов снова тронулся в путь, но в трех километрах от деревни остановился, чтобы сунуть пистолет под сиденье и переложить шпионское оборудование. Микрофончики на липучках, хранящиеся в специальном контейнере, он переложил в маленький кармашек джинсов. Свой ноутбук, оснащенный программами прослушивания и распознавания, закрыл на секретную защелку, которая открывалась лишь при соприкосновении с папиллярными линиями его указательного пальца. Мобильник на всякий случай очистил от подозрительных звонков и сообщений. Запасные обоймы и кое-какие дополнительные приспособления оставил в сумке, предварительно упаковав их в мешочек из сверхпрочной ткани, затянутый на самый хитрый из всех придуманных морских узлов.

Проехав еще около полутора километров, Антонов снова остановился, загнал «Порше» на просеку, прихватил бинокль и пошел прогуляться пешком, чтобы, если получится, понаблюдать за усадьбой со стороны.

Лес был невысокий и не очень густой, идти по нему было одно удовольствие. Но стоило Антонову включить электронный компас на мобильнике и свернуть с тропинки, как под ногами захлюпало, и он поспешил взобраться на высокую насыпь, поверх которой так и не проложили железнодорожную колею.

Справа от себя он увидел два пологих холма, чуть возвышающихся над кронами берез, осин и елей. Справедливо рассудив, что на одном из них и должна находиться усадьба, Антонов двинулся в том направлении.

Оказалось, что сюда можно было доехать и на машине, но зачем оповещать о своем прибытии шумом мотора? Не слишком быстро, но зато незаметно подполковник добрался до ближнего холма, поднялся на него и, стоя по колено в траве, увидел перед собой двухэтажное желтое здание с колоннами и парой каменных львов, охраняющих ступени.

Уже смеркалось, но Антонов уже выяснил, что в эту пору здесь начинаются белые ночи, так что темноты можно не опасаться. Сумеркам так и суждено было остаться сумерками, хотя в некоторых окнах усадьбы уже зажегся свет. Совсем рядом орала дурным голосом какая-то потревоженная птица, в воздухе звенели комары, но эти мелочи не могли помешать разведке.

Поднеся к глазам бинокль и регулируя резкость, Антонов проследил за подъездной дорогой, выписывающей замысловато изогнутую букву «S» в низине между холмами. Судя по редколесью вокруг дороги, она пролегала через болото, минуя особо топкие места.

Подполковник снова направил бинокль на жилище Темногорской. Оно находилось менее чем в километре по прямой и отчетливо вырисовывалось в окулярах. Ни собак, ни людей во дворе заметно не было, зато возле ступеней стоял большой квадратный внедорожник, похожий на черный грузовик без кузова.

Ворота, ведущие в усадьбу, были закрыты, а кирпичная стена, обтянутая по периметру колючей проволокой, выглядела внушительной и высокой. Возвели ее не так давно, и она отличалась от остальных построек веселой желто-розовой расцветкой. Стена не смущала Антонова, потому что он был приглашен в поместье и необходимости пробираться туда незаметно не было.

Он опустил бинокль, собираясь отправиться в обратный путь, когда почувствовал чье-то присутствие. Кто-то был рядом.

Антонов вскинул голову, озираясь, и увидел продолговатый крутящийся предмет, стремительно приближающийся к нему по воздуху. Предмет летел прямо в лицо и так быстро, что подполковник не успел защититься. Он сумел лишь наполовину поднять руку. Последовал сокрушительный удар в лоб, перед помутившимся взором мелькнуло негативное изображение леса, тело сделалось невесомым и пропало.

Первое, что он почувствовал, придя в себя, это запах бензина, такой резкий и чужеродный на свежем воздухе. Потом он понял, что его откуда-то вытаскивают и бросают, но, упав на мягкую землю, он не ударился. Его несильно пнули под ребра.

— Твоя тачка? — донесся до его ушей голос.

Голова раскалывалась от боли, но Антонов заставил себя открыть глаза и увидел переплетение травы, в которой сновали муравьи. Упираясь ладонями в землю, он приподнялся и сел, развернувшись лицом в ту сторону, откуда прозвучал вопрос.

— Тачка твоя, спрашиваю? — повторил парень в пятнистом маскировочном одеянии, прислонившийся задом к кузову темно-зеленого «фордовского» пикапа.

Двое его спутников тоже носили камуфляж. Одним из них был Лось, и в его руке Антонов увидел свой мобильник. Второй держал опущенный стволом вниз карабин. Из-за пояса у него торчал самый настоящий бумеранг с замысловатым узором.

— Моя, — ответил Антонов, чувствуя, как звуки отдаются болезненным эхом в черепной коробке.

Покосившись на свой «Порше», он снова уставился на бумеранг. Вот, значит, чем его уложили. Лихо. До сих пор Антонову не доводилось слышать о российских охотниках, вооруженных бумерангами.

Проследив за направлением его взгляда, Лось осклабился. Зубы у него были белые, ровные, большие, как у лошади, если не считать двух кривых верхних клыков.

— Понравилось, щегол? — спросил он насмешливо. — Реальная вещь. Из Австралии. — В его голосе прозвучали хвастливые нотки. — Если бы я в тебя бумерангом попал, ты бы сразу копыта отбросил. Гляди…

Лось распахнул пятнистую куртку, давая возможность полюбоваться его собственным бумерангом. При этом он продолжал скалиться, что выглядело жутковато в сочетании с его круглым воспаленным глазом. На плече у него висели два бинокля, один из которых принадлежал Антонову.

— Мы этими штуковинами всю шушеру отсюда отвадили, — подал голос мужик с карабином. Брови у него были мохнатые, кустистые, сросшиеся на переносице, а глаза под ними казались двумя черными жучками, поблескивающими в зарослях.

— Но новым гостям всегда рады, — продолжил тот парень, который интересовался машиной Антонова.

— Где твое ружье, щегол? — спросил Лось, переставая улыбаться.

— Нет у меня ружья, — покачал головой Антонов, не спеша подниматься на ноги.

Он провел ладонью по лбу и не увидел крови. Но голова все еще кружилась. Нужно было прийти в себя.

— С чем же ты на охоту пошел? — удивился молодой.

— С хером, — подсказал бровастый, но никто не засмеялся.

— Короче, — распорядился Лось, — показываешь, где ружьишко спрятал, выписываешь доверенность на «порш», выворачиваешь карманы и живешь дальше. Такой у нас здесь с браконьерами разговор. Короткий.

— Я не браконьер, — сказал Антонов.

— Ври больше, — хмыкнул бровастый.

— Если не браконьер, — рассудил Лось, — тогда чей-то шпик или журналюга. Но нам без разницы. В заказник посторонним вход воспрещен, так что ты попал. Машина конфискована. — Сунув руку в карман, он помахал в воздухе ключами. — Короче, пошевеливайся, иначе… — Мальчишеским жестом Лось показал кулак внушительных размеров. — Видал?

«Ты бы еще член напоказ выставил», — зло подумал Антонов. Проведя ладонями по карманам, он обнаружил, что бумажник пропал. Но «жучки» мародеры не нашли — под тканью джинсов угадывались маленькие пупырышки. Машину тоже пока обыскать не успели. Уже хорошо. Если в подобной ситуации может быть что-то хорошее.

— Что скажешь? — поторопил Антонова Лось.

Был он очень высок, сложен как Геркулес и явно гордился своей силой. А жуткий шрам под глазом говорил, что это не какой-нибудь раскормленный качок из спортзала, а реальный боец, который подраться умеет и любит. «Такой своим кулачищем не только рожу расквасит, а башку отшибет, — прикинул Антонов. — Надо попытаться уладить дело миром».

— Мобильник верни, — сказал он и поморщился от звука собственного голоса.

— С какой радости? — опешил Лось.

— Твоей хозяйке позвоню. Я здесь по ее приглашению.

Парень возле пикапа и бровастый переглянулись. Физиономия Лося приняла озабоченное выражение, но идти на попятный он не собирался.

— Гонишь, — сказал он.

— А ты проверь, — предложил Антонов. — Я номер в адресную книгу ввел.

— Не понимаю, о чем ты толкуешь, щегол. — Лось медленно покачал головой. — Какой номер, какой мобильник? У тебя его не было. — Размахнувшись, он запустил телефон далеко в заросли, после чего победоносно улыбнулся. — Потерял, наверное, когда вокруг дома шастал?

В принципе, этого и следовало ожидать. Мужчины, столь откровенно бахвалящиеся своей силой, не упустят случая пустить ее в ход. Лосю нужны были не столько вещи Антонова, сколько повод избить его до полусмерти, а может, и более того.

Что ж, такой повод ему представился.

— Мудила ты, — с чувством произнес Антонов. — Рога чешутся? Так я их тебе поотшибаю.

На этот раз парень и бровастый мужчина обменялись не только взглядами, но и быстрыми улыбками.

— Чего-чего? — переспросил Лось, не веря своим ушам. Его поврежденный глаз разгорелся, как уголь в печке.

— Мудила, — повторил Антонов. — Мудак.

Сделав два размашистых скачка, Лось подскочил к нему, схватил за грудки и рывком вскинул на ноги. Воспользовавшись силой инерции, Антонов боднул его в лицо. Достал он лишь до подбородка, но этого хватило, чтобы пальцы Лося разжались.

Опершись на плечи противника, Антонов повторил удар, на этот раз — в нос. В его собственной голове словно дважды взорвали петарду, но противнику пришлось значительно хуже. Расставив руки и пятясь на полусогнутых ногах, Лось старался сохранить равновесие.

Не теряя времени даром, подполковник метнулся к карабину и рванул его на себя, разворачивая так, чтобы дула смотрели в сторону. Бровастый успел потратить один заряд впустую, после чего его понесло по широкой дуге и шарахнуло об ствол дерева. Тогда он отпустил приклад, охнул, обмяк и сполз на землю, как будто слепленный из дрожжевого теста.

Лось устоял на ногах и помотал головой, прогоняя обморочную одурь. Антонов передернул затвор и повел стволом, направляя его на всех поочередно.

— Ключи, — сказал он негромко.

Лось посмотрел Антонову в глаза, оценивая, насколько серьезна угроза. Взгляд показался ему не менее убедительным, чем направленный на него ствол. Облизывая окровавленные губы, он бросил ключи. Они упали к ногам Антонова.

— Бумажник, — сказал он.

— Я тебя убью, — пообещал Лось, безрезультатно пытаясь втянуть красную юшку обратно в ноздри.

— Бумажник.

Дуло карабина уставилось Лосю между глаз.

— Отдай ему, — взвизгнул молодой егерь. — Он же сейчас выстрелит!

Бумажник мягко шлепнулся у ног Антонова. А вот отыскать телефон можно было разве что с помощью ищейки. Ладно, шут с ним. Если кто-то и наткнется на мобильник, то третья же попытка включить его закончится стиранием памяти и самоуничтожением чип-карты.

Отступив к «Порше», Антонов быстро открыл дверцу и поставил одну ногу в салон, не переставая целиться в подавленную троицу. Тот, у кого он отобрал ружье, осторожно вставал, держась рукой за ствол. Выше бровей у него красовалась кровоточащая отметина, напоминающая кастовый знак на лбу индуса.

Лось сплюнул, не сводя ненавидящего взгляда с Антонова.

— Тебе это даром не пройдет, щегол, — пригрозил он, трогая языком покрасневшие передние зубы.

— Мы это выясним, — пообещал Антонов. — Очень скоро. Я еду в усадьбу, пусть мадам Темногорская нас рассудит.

— Карабин верни, — попросил бровастый, осторожно ощупывая лоб.

— Я тебя все равно пришибу, — процедил Лось. — По-любому. Слышишь, щегол?

Ничего не сказав в ответ, Антонов сел за руль и завел двигатель. Карабин он выбросил из окна, когда отъехал метров на двадцать. Предварительно разрядив и проверив, на месте ли «Люгер».

Поскольку ехал Антонов медленно, зеленый пикап нагнал его минуты через две и пристроился сзади. За рулем сидел Лось и что-то говорил своим спутникам. На месте выбитого зуба чернела дыра. «Удобно плеваться, но неловко улыбаться», — срифмовал Антонов в уме. Но весело ему не было. Он понимал, что в лице Лося нажил себе смертельного врага, а это могло осложнить выполнение задания.

Подкатив к воротам, подполковник без удивления увидел, что они открыты: наверняка егеря успели доложить о случившемся по мобильной связи. А вот у Антонова такой связи больше не было, и это еще больше затрудняло его положение.

Въехав во двор, он обогнул замшелый фонтан, наполненный не водой, а сухой листвой, и затормозил возле внедорожника, такого черного и лакового, словно его отлили из смолы, которая успела загустеть. Как только он выбрался наружу, дверь отворилась, выпуская на крыльцо тяжелую тушу Темногорской.

— Добро пожаловать, Константин, рада вас видеть, — произнесла она в нос и посмотрела поверх головы. — Боже правый, что с тобой, Игнат? Ты упал? Ай-яй-яй, следует быть осторожнее.

Антонову не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что она обращается к Лосю. А в голосе Темногорской, помимо гайморитных ноток, он услышал злобную издевку. Как будто она дразнила своего цепного цербера, желая натравить его на гостя.

Антонову это не понравилось. Ворота за ним закрылись, а прорываться на волю с оружием в руках ему не хотелось. Не для этого его прислали.

— Мы думали, он браконьер, — буркнул Лось, словно это могло послужить ему оправданием.

— Ты шепелявишь, мой друг, — попрекнула своего цербера хозяйка. — Если ты начнешь вставлять зубы в таком возрасте, то к пятидесяти у тебя ни одного настоящего не останется.

— Мне тоже здорово досталось, — примирительно произнес Антонов, прикасаясь ко лбу. — Так что квиты.

— Нет! — рявкнул Лось.

Темногорская погрозила ему пальцем.

— Не сметь повышать голос! Не здесь норов надо было показывать. Возьмешь вещи нашего гостя и отнесешь в дом. — Она обратилась к Антонову. — Оставьте ему ключи, Константин и следуйте за мной. Игнат обо всем позаботится, не беспокойтесь.

Лося передернуло от испытываемого унижения.

— Этот чижик за домом следил! — наябедничал он. — В бинокль.

Получилось очень по-детски. Егеря уставились себе под ноги, Лось покраснел, а Темногорская топнула ногой:

— Хватит! Бери ключи и делай, что тебе велено!

— Я сам, — быстро сказал Антонов, которому вовсе не хотелось, чтобы в его вещах рылись посторонние.

— Ни в коем случае, — отрезала Темногорская. — Идемте. Ваши вещи принесут.

Услышав это, Лось погонял во рту слюну и демонстративно сплюнул под ноги. Антонов сделал вид, что его это не касается.

Когда он поднялся на крыльцо и прошел за Темногорской в дом, она повернулась к нему и произнесла с притворной озабоченностью:

— Все же вам не следовало ссориться с начальником моей охраны. Он парень горячий и злопамятный.

— Я это заметил, — сказал Антонов.

— Будьте настороже.

— Не сомневайтесь, Белла Борисовна.

Сказав это, Антонов не удержался от улыбки. Нельзя было придумать ничего глупее, чем предупреждать его об опасности, которая подстерегала на каждом шагу в этом болотном логове.

Переступая порог, Антонов рассчитывал увидеть что-то вроде обветшалого дворянского гнезда с громоздкой рассохшейся мебелью, но его ожидал сюрприз. Интерьер в корне отличался от унылого экстерьера и приятно удивлял сочетанием современности с очень элегантной, хорошо отреставрированной стариной.

Круглый холл с изогнутой лестницей, ведущей наверх, был выдержан в серебристо-белых тонах, все двери и рамы сделаны из благородного светлого дерева, а ковер, подобранный в тон обоям, был пушист и мягок, как первый снег. На стенах, в лучах подсветки, висели картины, показавшиеся Антонову оригиналами. Впрочем, его познания в живописи ограничивались «Тремя богатырями» и «Девятым валом».

— Шишкин, — сказала Темногорская, придержавшая гостя за плечо, чтобы указать ему на большое полотно, знакомое большинству россиян с детства.

На картине было изображено медвежье семейство, собравшееся возле бурелома. В дремучий лес с вековыми деревьями робко заглядывали солнечные лучи. Над глубоким оврагом поднималась сизая утренняя дымка.

— Но это же… — Антонов осекся.

— Да, — горделиво подтвердила Темногорская.

— Я думал, эта картина хранится в Третьяковской галерее.

— Все так думают. Но в Третьяковке висит всего лишь копия.

Так и не сообразив, вымысел это или правда, Антонов последовал за хозяйкой дальше, и вдруг его внимание привлекло какое-то движение наверху. Вскинув взгляд, он увидел смотрящего на него поверх перил брюнета с блестящими черными глазами. Брюнет отпрянул, но подполковник успел узнать в нем Шамиля, которого запомнил по десяткам фотографий.

Террорист находился здесь! И, ясное дело, не для того, чтобы любоваться картинами или слушать светскую болтовню хозяйки.

Стараясь ничем не выдавать своего возбуждения, Антонов выслушал историю о том, как сам Никас Сафронов умолял Темногорскую позировать ему ню, и следом за хозяйкой подполковник вошел в гостиную. Здесь навстречу им поднялась почему-то перепуганная Павлина.

— У нас гость, — громогласно объявила Темногорская. — Займи его, а мне нужно отдать кое-какие распоряжения. — Она энергично помахала указательным пальцем. — И не вздумайте мне тут шуры-муры крутить, молодежь. Я дама строгих правил.

Бросив эту шутку, которая вовсе не была шуткой, она оставила их наедине. Павлина переплела пальцы с такой силой, что Антонов услышал, как хрустнули ее суставы. На ней было розовое платье, закрывающее колени, но плечи оставались на виду, и они гостю понравились.

— Значит, вы все-таки решились, — произнесла она с непонятной интонацией.

— Не мог упустить возможности увидеть вас еще раз, — напыщенно произнес Антонов и внутренне сжался, как человек брякнувший глупость в приличном обществе.

— Очень прошу вас, не надо со мной так, — тихо попросила Павлина. — Я не маленькая девочка и не старомодная барышня. А еще я сразу чувствую фальшь.

— Извините, гм.

Кашлянув в кулак, он стал осматривать гостиную, обтянутую нежно-розовой тканью. Стеклянная дверь вела на веранду, за которой темнел близкий лес. Белой ночь прикидывалась только на открытом пространстве. В чаще она была черной, как и положено.

— У нас во всех электрических розетках вставлены фумигаторы, — заговорила Павлина. — Так что комаров можете не бояться.

Было видно, что сообщила она это лишь для того, чтобы нарушить затянувшуюся паузу.

— У вас и пуль можно не бояться, — сказал Антонов. — Стекла-то бронированные.

— Ой, и правда! Как вы догадались?

— По цвету. У них оттенок зеленоватый. Что, вам кто-то угрожает?

Антонов всегда считал одной из самых коварных женских уловок манеру отвечать вопросом на вопрос, когда дам припирают к стенке. Но Павлина превзошла всех. Она вообще не услышала вопроса!

— Очень мило с вашей стороны, что вы решили нас навестить, Константин. — Ее взгляд абсолютно не соответствовал тону сказанного. — Вам здесь понравится.

С таким выражением лица она могла бы сказать: «Бегите отсюда немедленно», но в следующую секунду Антонов решил, что ошибся, потому что лицо Павлины сделалось совершенно безмятежным, а глаза переметнулись в дальний конец комнаты.

Обернувшись, подполковник увидел Темногорскую, приближающуюся к ним.

— Надеюсь, вы не успели заскучать, Константин? — спросила она, останавливаясь перед ним. — Мне пришлось устроить головомойку Игнату и его команде. Они не имеют права нападать на людей, даже если те ведут себя подозрительно. — Маленькие глазки за толстыми стеклами очков сверкнули. — А вы показались егерям очень подозрительным. Вот, возьмите. — Она протянула бинокль, который до этого прятала за спиной. — Дорогая, наверное, вещица?

Не сморгнув глазом, Антонов взял бинокль и положил его на край комода.

— Люди моей профессии, — сказал он, — обычно располагают небольшим личным арсеналом, Белла Борисовна. Я не исключение. А еще меня учили производить разведку на месте будущих действий. Вот я и полюбопытствовал немного.

— Ничего страшного, Константин. — Темногорская сделала успокаивающий жест. — Я все понимаю. Более того, мне нравится ваша осторожность. — Она издала что-то вроде насмешливого квохтанья. — Но мои мальчики вас все равно выследили. Они свое дело знают, не так ли?

Антонов решил, что капля лести не повредит.

— О да, — сказал он. — И эти бумеранги… Отличная идея.

— Как все идеи, которые рождаются здесь. — Темногорская приложила палец к виску. — В позапрошлом году я побывала в Мельбурне, где мне подарили набор бумерангов и рассказали, как ими пользуются. Почему бы не использовать их у себя, подумала я.

Она раздулась от гордости, будто речь шла о каком-то великом изобретении или открытии. Антонов лихорадочно придумывал какой-нибудь комплимент, когда в комнату вошел коренастый, плечистый человек в лакейской ливрее, которая плохо сочеталась с его обветренной, мужественной физиономией. Все связные мысли разом оборвались. Все, на что оказался способен Антонов, это изумленно разинуть рот.

— Мой дворецкий, — представила мужчину Темногорская. — Что тебе, Антон?

— Комната господина Заслонова готова, — доложил дворецкий. — Вещи уже там. Будут какие-то распоряжения?

— Возьми это, — Темногорская указала на бинокль, — и отнеси туда же. Может быть, нашему гостю захочется продолжить рекогносцировку.

Она взглянула на Антонова.

— Я уже увидел все, что хотел увидеть, — сказал он, поклонившись, чтобы бросить незаметный взгляд в сторону Павлины. — Но, если дамы не возражают, я бы умылся и привел себя в порядок.

— Конечно, конечно, Константин, — закивала Темногорская. — Антон вас проводит. Но через час будьте любезны вернуться. Мы вас ждем.

— Да, — еле слышно подтвердила Павлина.

— Мне хватит получаса, — заявил Антонов.

Темногорская милостиво отпустила его взмахом руки, мол, «ступай, ступай», как будто рассматривала его как еще одного лакея, появившегося в доме. Это было бы забавно, если бы не касалось Антонова напрямую. Улыбку он сохранил, но она сделалась довольно кислой.

Его апартаменты, оклеенные темно-бордовыми обоями, выглядели мрачновато, а маломощные светильники и зеркала во всю стену не прибавляли интерьеру жизнерадостности. Комнат было две, и в обеих отсутствовали окна.

— А если мне захочется курить? — спросил подполковник у дворецкого по имени Антон.

На что тот с каменным лицом ответил:

— Здесь хорошая вентиляция.

Потрогав подушку, Антонов почувствовал, что она сыровата, и усомнился в словах дворецкого, однако капризничать не стал. В чужой монастырь со своим уставом не лезут. Особенно если это женский монастырь, в котором обитают две столь непохожие друг на друга девственницы.

— Я могу разложить ваши вещи, — сказал дворецкий.

— Сэр, — машинально прибавил Антонов.

— Простите?

Свою профессию Антон осваивал явно не в Англии.

— Ничего, — сказал подполковник и махнул рукой, бессознательно скопировав жест хозяйки поместья. — Можешь идти.

Оставшись один, он заглянул в ванную комнату, а затем вернулся в спальню и расстегнул сумку. Для того чтобы молния разошлась, достаточно было повернуть колечко бегунка по часовой стрелке. Это не остановило бы желающих вспороть сумку или сломать застежку, но маленький секрет позволял удостовериться, что в вещах никто не рылся. По крайней мере, до настоящего момента.

Открыв кожаный несессер, Антонов извлек оттуда датчик, вмонтированный в корпус электробритвы. Он мог работать на батарейках, но для экономии Антонов воткнул штепсель в розетку, а затем вставил в уши пару миниатюрных беспроводных наушников.

Переключая «бритву» из одной розетки в другую, он прошелся по всем помещениям, медленно поворачиваясь из стороны в сторону. Индикатор светился ровным зеленым огоньком, что свидетельствовало об отсутствии аудио— и видеонаблюдения. Или о том, что в доме используется какая-то ультрасовременная аппаратура, в чем Антонов сильно сомневался.

Довольный результатами обследования, он принялся раскладывать вещи в шкафы и тумбочки, что давно стало для него привычным занятием. Очень скоро одежда и немногочисленные причиндалы заняли свои места на полках.

Планшетный компьютер и кое-какие мелочи были завернуты в полотенце и оставлены в сумке. Антонова несколько смутило отсутствие беспроводного Интернета в доме. Лишившись мобильника, он оказался отрезанным от мира и хорошо представлял себе, как волнуются в СМРТ, не получив от него ни единой весточки. Однако пока что выхода из этой ситуации подполковник не видел.

Возможно, позже, когда поближе сойдется с Павлиной, он попросит разрешения воспользоваться ее телефоном?

При мысли о девушке Антонов улыбнулся, а потом нахмурился. Что-то с ней было не так. Когда они остались одни в гостиной, ее глаза словно посылали безмолвные сигналы SOS. Гадая, чем она встревожена, Антонов покинул свои покои.

Едва он предстал перед Павлиной и ее толстой опекуншей, как Антон провозгласил, что ужин подан, и они втроем отправились в столовую, посреди которой стоял длинный стол, накрытый классической накрахмаленной скатертью. Столовое серебро и великолепный фарфор плохо подходили к бесхитростным блюдам, которыми потчевал их Антон в сопровождении угрюмого помощника с толстыми, негнущимися пальцами, затянутыми в не слишком свежие нитяные перчатки.

Всем троим подали по порции размороженного лобстера, затем подгоревшую свинину на ребрышках, целую гору жареной картошки, какие-то подозрительные соленья и, наконец, обычный магазинный торт с банальными кремовыми розами.

— Я люблю простую, здоровую пищу, — сообщила Темногорская, на бокале которой остались жирные отпечатки ее пальцев. — Все эти морские коктейли и суши-пуши не для меня. — Проследив за жестом Павлины, она смахнула крем с носа и облизала палец. — Вот сестрица моя — та просто помешана на новомодных яствах. Ей фуагру подавай.

Павлина смутилась, и Темногорская, довольная этим, расхохоталась, после чего поинтересовалась, не желает ли Антонов выкурить хорошую кубинскую сигару. Его вежливый отказ ее удивил.

— Разве вы не курите? — усомнилась она. — А мне показалось…

— Бросил, — сказал он, догадавшись, что Антон поделился с хозяйкой своими наблюдениями.

— Что ж, похвально, — прокомментировала Темногорская. — Это свидетельствует о наличии у вас силы воли. Качество редкое для современных мужчин, а потому особенно ценное. Не хотите ли поработать на меня?

Очки, поймавшие свет люстры, нацелились на Антонова, как два лазера.

— Кем? — спросил он.

— Наемником, кем же еще.

— Намечаются боевые действия?

— Как же без них во время войны?

Антонов посмотрел на Темногорскую, пытаясь разглядеть выражение ее глаз за сверкающими стеклышками.

— Разве идет война? — удивился он.

— Конечно, — подтвердила она.

— Кого? С кем?

— Всех. Со всеми. За финансы. За природные ресурсы. За территории и их население. За сферы влияния. — Устав перечислять, Темногорская подвела итог: — Все как всегда: деньги и власть, власть и деньги. У кого их нет, тот неудачник. Лузер.

— Как я, — произнес Антонов.

— Вы еще достаточно молоды, чтобы это изменить. — Темногорская говорила быстро и убедительно. — И вам не привыкать к опасностям, верно? Вы прирожденный воин. Я почувствовала это, как только увидела вас, Константин.

Антонов пожал плечами, что можно было воспринять и как согласие, и как отрицание.

— Я думаю, вы настоящий профессионал, — продолжала Темногорская. — В вашей профессии выживают только сильнейшие. Естественный отбор.

— Вы готовы нанять меня, руководствуясь только своей интуицией?

— Нет, конечно, нет. Сначала я понаблюдаю за вами. Соберу о вас сведения. Устрою проверку, может быть, уже завтра.

Тираду Темногорской оборвал кашель Павлины. Увидев обращенные на нее взгляды, она покраснела.

— Простите. Нечаянно получилось. Я поперхнулась.

— За «нечаянно» бьют отчаянно, — провозгласила Темногорская, тяжело поднимаясь из-за стола. — Пойдемте-ка в мой кабинет, Константин. Там нам никто не помешает.

Антонов готов был поклясться, что взгляд, брошенный Павлиной на опекуншу, был затравленным, как у щенка в присутствии большой, злой собаки. А на Антонова она посмотрела иначе. Жалобно? Тревожно? Умоляюще? Нельзя было сказать наверняка: слишком быстрым, слишком скрытным был этот взгляд из-под полуопущенных ресниц.

Обдумывая странное поведение девушки, Антонов поднялся за хозяйкой дома на второй этаж. В конце галереи находился ее кабинет — большая, давно не проветривавшаяся комната, загроможденная антикварной мебелью, чучелами и книжными полками. На стенах, где позволяло пространство, висели аляповато написанные портреты людей в напудренных париках, кружевах и прочих атрибутах аристократической старины.

— Мои предки, — пояснила Темногорская, плюхаясь в одно из двух кожаных кресел, стоящих возле круглого стола с подгнившими фруктами в вазе.

Антонов в этом сильно сомневался, полагая, что портреты собраны для пускания пыли в глаза, но держал свое мнение при себе. Сейчас все его мысли были сосредоточены на крохотном микрофоне, который он достал по пути наверх и теперь сжимал между указательным и средним пальцами.

— Тут уютно, — соврал он, скользнув взглядом по пыльной мебели.

— Моя святая святых, — сказала Темногорская. — Далеко не каждому выпадает честь переступить порог этого кабинета. Здесь я работаю и строю планы.

— Какие? — спросил Антонов.

— Далеко идущие, очень далеко. Дальше, чем может допустить самое смелое воображение.

— Может, поделитесь?

Понимая, что правды ему не скажут, он изобразил сильнейшее любопытство и пересел на краешек кресла, чтобы очутиться как можно ближе к Темногорской. Его правая рука незаметно переместилась под крышку стола и прилепила там чувствительный микрофон, который реагировал даже на мышиный писк.

— Поделюсь, — пообещала Темногорская, — отгоняя мошек, вьющихся над виноградом, и отщипывая ягоду. — Но не сейчас. Сперва вы должны убедить меня, что вы именно тот человек, который мне нужен. — Завладев виноградной кистью, она откинулась на спинку кресла. — Скажите, вам приходилось убивать?

Антонов молча посмотрел ей в глаза. Она кивнула.

— Понимаю. Глупый вопрос. Тогда я задам другой. Как вы относитесь к существующей власти?

По правде говоря, подполковник редко вспоминал о ее существовании. Он не боготворил власть, но и не считал ее причиной всех бед, потому что хорошо помнил, что творилось в стране в девяностых, когда отказали все государственные рычаги. Народ, оставшийся без присмотра, превратился в неуправляемое стадо, живущее по законам джунглей. Но Темногорская пригласила Антонова в кабинет вовсе не для того, чтобы он делился с ней своими мыслями. Ей хотелось убедиться в его лояльности.

— Кесарю — кесарево, а я сам по себе, — изрек он.

Это прозвучало непонятно, зато очень глубокомысленно и явно пришлось по душе Темногорской, забрасывающей в рот виноградину за виноградиной. Ее линзы азартно сверкнули.

— Хорошо сказано, Константин, — одобрила она. — А президент России? Его вы поддерживаете?

— С какой стати? — буркнул Антонов. — Он мне не отец родной и даже не дальний родственник.

— То есть вы против автократии?

— Это что-то типа самодержавия?

— Можно и так выразиться.

— Я не монархист, — сказал Антонов, — можете быть уверены.

— Значит, — Темногорская хитро прищурилась, — будь у нас сейчас семнадцатый год, вы бы пошли с большевиками свергать царя-батюшку?

— Я бы первым делом в ближайший ювелирный магазин отправился. С пистолетом в руке. А там бы видно было.

— Кстати, насчет пистолета. Ваш пока что хранится в надежном месте. Так мне будет спокойнее.

Антонов посмотрел на Темногорскую:

— Вы велели обыскать мою машину?

— Только забрать оружие. Здесь оно вам не понадобится.

— Мне не нравится, когда роются в моих вещах.

— А мне не нравится, когда по дому шастают вооруженные люди, — парировала Темногорская. — Если это, конечно, не охранники. Вы здесь всего лишь гость, так что извольте подчиняться установленным правилам.

— Мне это не нравится, — упрямо повторил Антонов.

— Стерпится — слюбится.

Они побеседовали еще немного. Темногорская задала своему гостю еще несколько вопросов, а потом заявила:

— Что ж, на сегодня достаточно. Завтра вас ждет обещанное испытание, так что отправляйтесь к себе и постарайтесь хорошенько выспаться. Антон вас проводит. — Она встряхнула колокольчик, лежащий на столе. — Покойной ночи.

Попрощавшись с хозяйкой, Антонов последовал за дворецким, как будто в одиночестве заблудился бы в этом доме. Теперь он наверняка знал, что Шамиль находится здесь и что заваривается серьезная каша. Ведь не зря Темногорская спрашивала Антонова о его отношении к власти и президенту. Неужели готовится государственный переворот? Если бы не связь Темногорской с ЦРУ и не мультимиллионный аванс, полученный ею из Соединенных Штатов, он бы счел подобное предположение параноидальным. Но не теперь, когда где-то рядом скрывался опаснейший международный террорист, а приютившая его женщина нуждалась в услугах профессионального киллера.

«Скорее бы услышать, о чем станет говорить эта парочка», — думал Антонов, пока дворецкий открывал дверь с помощью электронной карты, как это делается в отеле.

— Кстати, — спохватился он, — не забудьте оставить мне карточку.

— Она вам не понадобится, — заверил Антон, вышел и захлопнул дверь.

Отчетливо щелкнул язычок замка. Не поверив своим ушам, подполковник подергал дверь, но она не поддавалась. Он находился в мышеловке. В удобной и просторной мышеловке, что сути дела не меняло.

Оставалось лишь украдкой следить за теми, кто его в эту комфортабельную мышеловку упрятал.

Включив планшет, заменяющий в походных условиях компьютер, Антонов запустил нужную программу, вставил в ушные раковины наушники и проверил, как поживает «жучок», подсунутый Темногорской. В кабинете шуршали какие-то бумаги, иногда раздавалось покашливание или сопение, но больше ничего слышно не было.

Не вынимая наушников, подполковник разделся до пояса и отправился чистить зубы. Когда он вернулся и собрался раздеваться, чтобы продолжить прослушивание в постели, до него донеслись звуки, в которых нетрудно было распознать стук в дверь.

— Входите, — произнес гнусавый голос Темногорской. — Открыто.

— Добрый вечер, Белладонна, — откликнулся мужчина, говоривший по-русски с едва уловимым акцентом.

Шамиль, понял Антонов. Но почему Белладонна? Ах, да, ее ведь зовут Беллой. Забавное она себе подобрала имечко.

Мысли не мешали слушать, как в кабинете звучат быстрые, легкие шаги, шуршит одежда, скрипит пододвигаемое кресло.

— Извините, что оставила вас сегодня без ужина, Шамиль, — сказала Темногорская. — Но вы сами понимаете, какая возникла ситуация.

— Ничего, я привык обходиться без еды.

— Этот Константин, конечно, вас в лицо не знает, но береженого бог бережет.

— Я его видел сверху. Крутой.

— Поэтому я его и пригласила. Он мне пригодится.

— Зачем?

В голосе Темногорской прозвучал металл:

— Позвольте мне самой решать, кто мне нужен и зачем.

Поскольку ответа на эту реплику не последовало, Антонов предположил, что Шамиль почувствовал себя задетым, и не ошибся. Темногорская поспешила смягчить тон:

— Видите ли, Шамиль, моим людям силы не занимать, а вот мозгов им не хватает. — Тут она решила подпустить немного лести. — Вот если бы они обладали вашим умом, то я обошлась бы без посторонних.

— Это рискованно, Белладонна, — упрекнул Шамиль. — Вы его совсем не знаете.

— Готова ручаться, что он будет послушен, как пес.

— Этот человек? Хм.

— Напрасно вы сомневаетесь, мой друг. Он наемник, оставшийся без работы и отчаянно нуждающийся в деньгах. Выполнит любой приказ.

— Справки о нем наводили? — спросил Шамиль.

— Уже наводят, — ответила Темногорская. — У меня есть фамилия и номер автомобиля. Завтра мы будем знать всю его подноготную.

Антонов усмехнулся, зная, как четко и споро готовятся легенды прикрытия специалистами ФСБ. На сегодняшний день он не кто иной, как капитан Константин Заслонов, бывший десантник, отправленный в отставку за строптивый нрав и привычку присваивать чужое. Последние пять лет его биографии окутаны мраком, но, покопавшись в служебных архивах, можно выяснить, что он побывал в нескольких горячих точках и подозревается в совершении заказных убийств.

— Неплохо бы узнать его уязвимое место, — раздался голос Шамиля. — Тогда и в узде будет держать проще.

— Деньги, друг мой, деньги. — Темногорская довольно засмеялась. — Я чувствую, что этот тип по уши в долгах. Наемники получают хорошие деньги, но быстро спускают все заработанное.

— И все равно, — упрямо гнул свое Шамиль, — будьте предельно осторожны. Не нравится мне ваш Константин Заслонов. Не нравится, и все.

— Завтра его ожидает одно трудное испытание. Шансов выдержать его у Константина не много. Так что не нужно волноваться раньше времени, Шамиль. Оставим эту тему и перейдем к другим, гораздо более важным. Мы выходим на финишную прямую. Доложите обстановку.

— Сколько можно докладывать одно и то же?

— Сколько нужно, — произнесла Темногорская, произнесла так, что чеченский боевик Шамиль, прошедший огонь, воду и медные трубы, сразу пошел на попятную.

— Все идет по плану, — заговорил он. — Я постоянно поддерживаю связь с группами. Они находятся в полной боевой готовности. В Тверской области, в Ленинградской и в Ростовской.

— По-прежнему никто не колеблется?

— Нет.

— И в Сосновом Бору? — спросила Темногорская. — Вы говорили, там возникла какая-то неувязка.

«Это ведь совсем рядом, — прикинул Антонов. — По всей видимости, в уже упомянутой Ленинградской области».

Шамиль хмыкнул:

— Все улажено, Белладонна. Там закончилась дурь, пришлось забросить по пути. Эта публика не может без наркотиков. Единственный способ снять напряжение.

— Не переборщили бы они с наркотиками в самый ответственный момент, — озабоченно произнесла Темногорская.

— Они как зомби, — сказал Шамиль. — Выполнят все на автомате. Для того чтобы нажимать на кнопки, большого ума не надо.

Антонов насторожился. О каких кнопках идет речь? Что намечается в Сосновом Бору и двух других пока неизвестных пунктах?

— Надеюсь, вы отвечаете за свои слова, Шамиль, — раздался в наушниках голос.

— Я мужчина, — ответил Шамиль, — а мужчина обязан отвечать за свои слова.

— Ладно, у меня пока вопросов нет. Может быть, они есть у вас?

— Давно хотел спросить, Белладонна…

— Пожалуйста, — милостиво разрешила Темногорская.

— Почему такой разброс объектов? Разве не удобнее было бы выбрать те, что находятся рядом? И эффект получился бы мощнее.

— Не обижайтесь, Шамиль, но вы рассуждаете как дилетант. Я ведь не случайно выбрала эти станции. Все они сооружены по одному типовому проекту и практически идентичны, что упрощает захват. Это было знамение свыше. Мой покойный отец хранил документацию по этим трем реакторам дома, потому что использовал данные в докторской диссертации. И когда документы попали ко мне в руки, меня осенило. — Темногорская издала звук, похожий на кваканье. — Если пульты управления и оборудование одинаковы, то можно применить единую схему пять… десять… сто раз! И знаете, почему я ограничилась тремя атомными электростанциями? Потому что в зоне охвата окажется вся европейская часть России.

Антонов почувствовал, как лоб покрывает испарина. Он прижал ладони к ушам, хотя и без того голоса звучали так отчетливо, будто беседа велась в его комнате.

— Вот оно что, — протянул Шамиль. — Вы умная женщина.

— Гениальная, — поправила Темногорская собеседника. — В доказательство этого я расскажу вам еще об одном своем ноу-хау. Как правило, теракты срываются, когда начинаются переговоры с властями. Пока идет торговля, первоначальная решимость испаряется, людей начинают одолевать сомнения, страхи, корыстные интересы. Но в моем случае этого не будет.

— В нашем, — поправил Шамиль. С таким же успехом он мог бы подсказывать что-нибудь токующему глухарю.

— А почему не будет? — спросила Темногорская и сама же ответила на свой вопрос: — Потому что смертники окажутся лишенными связи с внешним миром. У президента и его своры будет всего лишь двадцать четыре часа на выполнение моих условий и никаких шансов переубедить или уничтожить исполнителей. Иначе: бум-м! — В наушниках прозвучал зловещий смех, напоминающий звук, который могла бы издавать кастрюля, катящаяся по булыжной мостовой. — Но до этого не дойдет. Потому что в этом случае его президентству все равно конец. Уж лучше уйти тихо и мирно, не так ли?

— А вдруг он вам не поверит? — пробормотал Шамиль.

Антонов сглотнул и почувствовал, что в горле пересохло так, словно он несколько суток провел в безводной пустыне. Ловя каждое слово, он взял бутылку с водой и сделал несколько жадных глотков.

— Еще бы он не поверил! — Темногорская издала самодовольный смешок. — В его распоряжении будут факты. Факты, которые прижмут его к стенке. В понедельник в полдень он получит удар, после которого уже не поднимется. Это будут последние сутки его правления, а потом у истории России начнется новый отсчет. У истории всего мира!

— Если только…

Шамиль не договорил. Возникла пауза, которую прервала Темногорская:

— Что только?

— Если только вас не засекут, когда вы будете отправлять сообщение или отдавать распоряжение группам. Все великие борцы за свободу погорели на этом. Из-за обычных маленьких мобильников, местонахождение которых всегда можно определить с помощью спутников.

— Не всегда, Шамиль. Я все продумала до мелочей. Проект под кодовым названием «Белладонна» не имеет изъянов. Успешный финал предопределен. Президент уходит, мои вашингтонские друзья выплачивают мне оставшиеся девяносто миллионов, ты и твои партнеры получаете пятьдесят.

— Что ж, тогда тревожиться не о чем.

— Не совсем так, мой друг, не совсем так, — произнесла Темногорская нараспев. — Один момент меня тревожит. Ты знаешь, о чем я говорю. И ты обещал устранить причину этой тревоги.

Шамиль рассмеялся и, как подумалось Антонову, пренебрежительно махнул рукой.

— А, вы об этом, Белладонна? Пустяки! В воскресенье я все улажу, как мы и договаривались.

— И никаких снайперских винтовок! — предупредила Темногорская. — Я не хочу, чтобы полиция стала искать заказчика. Это должно походить на обычное нападение грабителей.

— Достаточно будет пистолета, — заверил собеседницу Шамиль.

— Нет, — последовал предельно лаконичный и безапелляционный ответ.

— Хорошо. Пусть это будет нож. И для вас я сделаю это бесплатно. В знак моего уважения.

— Шамиль, — заговорила Темногорская после недолгой паузы, — ты как будто забыл, что в моем доме гостям не позволено иметь при себе оружие. Ни огнестрельного, ни холодного.

— Вы никому не доверяете, — усмехнулся Шамиль.

— Так же, как и ты.

— Ладно, уговорили. Я попросту сверну девчонке шею или проломлю ей голову камнем. Устраивает?

— Лучше не придумаешь. Ведь это будет ограбление.

— Считайте, что она уже не жилец, — небрежно сказал Шамиль.

— Прекрасно, я очень на тебя рассчитываю, — произнесла Темногорская голосом, который, по-видимому, казался ей медовым. — Я вовсе не жестокая женщина. Но я рациональная. И не собираюсь оставлять свидетелей.

Речь шла о Павлине, вне всякого сомнения. Ее собирались убить. Наверное, предположил Антонов, состояние, числившееся за Павлиной, переписано на Темногорскую, и теперь девушка обречена. Наивная девственница, проведшая лучшие годы в заточении, без возлюбленных и друзей.

Надежда выяснить, когда и где произойдет покушение, не оправдалась. Надо полагать, кто-то из заговорщиков задел коленом микрофон, потому что в наушниках раздался ужасный хрип, сквозь который прорывались лишь отдельные слова: «прогулка… лес… без охраны…»

Потом звук совсем пропал. Скорее всего, микрофон упал на пол, где его раздавила чья-то подошва. Но Антонов успел услышать достаточно, чтобы понять, что Шамиль будет подстерегать жертву где-то в лесу. Правда, операция под кодовым названием «Белладонна» занимала мысли подполковнка гораздо сильнее.

Это был чудовищный план, так что Второй не напрасно заинтересовался Темногорской. Используя ее в качестве марионетки, американцы решили убрать с поста нынешнего президента России и посадить на его место кого-нибудь более сговорчивого и менее амбициозного. Доказать причастность ЦРУ к этой истории было бы чересчур сложно, но Антонов и не собирался никому ничего доказывать. Насколько он понял, специально обученные группы террористов-смертников готовились к захвату трех атомных станций, и об этом нужно было как можно скорее известить руководство. Но как? Не имея мобильника и доступа к Интернету, подполковник не имел возможности связаться с Антитеррористическим центром.

Ломая голову над выходом из своего затруднительного положения, Антонов убрал наушники, сунул в рот мятный леденец на палочке и собирался принять горизонтальное положение, когда услышал щелчок дверного замка. Бесшумно подскочив к двери, Антонов рванул ее на себя. Если Темногорская что-то заподозрила и прислала Шамиля или Лося расправиться с ним, то сдаваться без боя он не собирался!

Издав сдавленный крик, Павлина, держащаяся за ручку двери, влетела в комнату и оказалась нос к носу с Антоновым, который был готов схватить ее за горло. Испугавшись, она отпрянула назад и толкнула спиной дверь, которая тут же захлопнулась.

— Бл-л… — вырвалось у Антонова. — Он опустил руки. — Простите.

— Это вы меня простите, — пролепетала Павлина. — Кажется, я вас перепугала.

На ней была хлопчатобумажная розовая ночнушка с белым медвежонком, спящим на белом облачке. Через ее грудь протянулась надпись, имитирующая храп: «ZZZZZZZZ».

Перехватив взгляд Антонова, она подняла руки, ставя преграду между его глазами и своим телом.

— Не нужно меня бояться, — сказал он и прибавил самое банальное, что только можно было придумать: — Я не кусаюсь.

Павлина опустила руки, но взгляд не подняла. Виновато улыбнулась.

— Я такая неловкая. Нет чтобы придержать дверь. А теперь я заперта вместе с вами.

— В клетке с тигром, — пошутил Антонов. — Разве у вас нет карточки-открывашки?

— Нет. — Павлина мотнула головой, отчего ее волосы взметнулись.

— Как же вы вошли?

— Снаружи дверь открывается. А вот изнутри…

— Что ж, заходите, гостьей будете.

Повинуясь взмаху руки Антонова, девушка прошла в комнату. В кабинет он ее не повел, сам сел на кровать, ей кивнул на кресло в углу. Она осторожно села, плотно сдвинув колени. Посмотрела на Антонова украдкой раз, другой. Разулыбалась.

— Вы любите леденцы на палочке?

— У меня был выбор, — пояснил Антонов, вытаскивая изо рта сладкий зеленый шарик, уменьшившийся до размера горошины. — Сигареты или конфеты. Я решил стать сладкоежкой.

— Давно бросили?

— Ты явилась среди ночи, чтобы выяснить это?

Павлина смутилась.

— Нет, конечно.

— Тогда выкладывай, девочка, — предложил Антонов. — И зови меня Костей. Глупо жеманничать, очутившись в одной темнице, не находишь?

Павлина осторожно пожала плечами. Она все еще чувствовала себя не в своей тарелке, но Антонов не собирался жалеть ее или гладить по головке.

— Давай, выкладывай, — повторил он.

— Не знаю, почему я решила вам…

— Тебе!

— Тебе, — послушно повторила Павлина. — …тебе довериться, но мне кажется, что вы… ты человек честный.

— Нет, — возразил Антонов, — Честным быть мне моя профессия не позволяет. Но тебя я не подведу и не предам, так что продолжай.

Она вздохнула.

— Что-то странное происходит, я чувствую. Не могу сказать, что прежде жизнь в нашей глуши протекала нормально, но в последнее время все не так. Моя сводная сестра… Вы что-нибудь о ней знаете?

— Что-нибудь знаю.

— Наверное, очень мало, раз согласились работать на нее, — сказала Павлина. — Белла нанимает людей для разных грязных дел, а потом они исчезают.

— Дела? — спросил Антонов.

— Люди. Исчезают по-настоящему. Насовсем.

— Ты уверена?

— Да. Поэтому и пришла. Чтобы предостеречь вас… тебя, Костя.

— Предостерегай, — согласился он, а сам спросил себя: не Темногорская ли подослала девушку?

А что если эта та самая обещанная проверка? Тот факт, что Павлину собирались убить, не мешал использовать ее в качестве сладкой приманки, предназначенной для того, чтобы заманить Антонова в ловушку. Он следил за мимикой, движениями и глазами Павлины, стараясь обнаружить в ее поведении фальшь.

— Не верь ей, — говорила девушка, почти перейдя на драматический шепот. — Белла опасна и вынашивает безумные планы.

— Какие? — спросил Антонов. — Конкретно.

— Она со мной не делится, — сказала Павлина. — Но это как-то связано с электростанциями.

— С атомными?

— Возможно. Я плохо в этом разбираюсь. Но одно знаю наверняка: завтра тебя ждет испытание. Очень рискованное.

— Тебе об этом сестрица сказала?

— Нет, — ответила Павлина, краснея. — Я подслушала ее разговор с еще одним гостем, который живет у нас в доме. По секрету от тебя.

— Шамиль, — глухо произнес Антонов. — Так его зовут?

— Да. Мне с ним запрещено общаться. Он гостит у нас не в первый раз, и они с Беллой много общаются за закрытыми дверями.

— Как он сюда добирается?

— Его привозят и увозят на вертолете. — Павлина посмотрела Антонову в глаза. — У моей сестры собственный вертолет. Она очень богата, как вы, наверное, догадались.

— Догадался, — кивнул Антонов.

— Хотя до вчерашнего дня богатой была я. Официально. — Девушка инстинктивно понизила голос. — Все состояние было оформлено на меня.

Антонов, худшие предположения которого оправдались, помрачнел.

— А теперь? — спросил он.

— Вчера перед театром мы заехали за нотариусом и отправились по разным банкам и фирмам, — ответила Павлина. — Оперу я смотрела уже в новом качестве. Совершенно нищей.

— Жалеешь об этом?

— Нет. Но на сердце у меня неспокойно. Почему-то мне страшно.

Антонов понимал, что ведет себя чересчур эмоционально, но решил, что Павлина была с ним предельно честна и откровенна. Девушка с глазами испуганной лани и щеками, краснеющими при малейшем поводе, не могла бы врать столь изощренно. Сумеет ли Антонов уберечь ее? Он не знал. Он был не вправе беспокоиться об участи малознакомой девушки, когда на карту было поставлено будущее России. Но и бросать ее на произвол судьбы нельзя. Вот если бы избавиться от Шамиля… Это позволило бы убить сразу двух зайцев: спасти Павлину от нависшей угрозы и сорвать операцию «Белладонна». Не имея представления, как осуществить свой замысел, Антонов подумал, что стоит хотя бы попытаться.

— Не бойся, Павлина, — сказал он. — Я тебя в обиду не дам.

Она с тревогой посмотрела на него:

— Нет?

— Нет, — подтвердил он.

— Ты не должен со мной связываться, — тихо проговорила девушка. — Потому что уже у многих были неприятности из-за меня. Я приношу одни несчастья.

— Неправда, — сказал Антонов, улыбаясь.

— Правда. Парням быстро отбивают охоту даже смотреть на меня. Один из моих ухажеров попал в аварию и остался калекой на всю жизнь. Другой пропал без вести. А третьего столкнули с платформы прямо под электричку. Он… он погиб. С тех пор я ни с кем не знакомлюсь и не встречаюсь. — Павлина украдкой взглянула на Антонова и опустила ресницы. — Тебе лучше уехать отсюда, пока не поздно, Костя.

— Я заберу тебя с собой, — неожиданно решил он.

— И куда я денусь? Без денег, без родственников, без крыши над головой?

— Там видно будет.

— Хорошо, — согласилась Павлина. — Лучше побираться на улице, чем оставаться здесь. Знал бы ты, сколько мне пришлось вытерпеть.

— Потом расскажешь, — сказал Антонов, не имевший желания выслушивать душещипательные истории.

— Когда мы убежим?

Антонов задумался. Собранная им информация, которая представляется сегодня такой важной, окажется детским лепетом, когда прозвучит в кабинете Второго в виде доклада. А если Второй сунется к начальству со всеми этими догадками и туманными предположениями, то не сносить ему головы. Чересчур много пробелов, чересчур мало фактов, чтобы составить общую картину. Лучше задержаться в поместье на денек, собрать побольше улик, а потом уже бить тревогу.

Антонов улыбнулся Павлине:

— Скоро, — сказал он. — А теперь пора спать.

Вспыхнув, Павлина вскочила и подошла к двери, чтобы подергать ее, прежде чем обернуться.

— Закрыто, — сообщила она с таким видом, будто обнаружила это только сейчас.

— Когда открывают двери? — поинтересовался Антонов, не двигаясь с места.

— В восемь часов утра. Это делает дежурный охранник. Просто переключает кнопки на пульте.

— А если мне понадобится выйти раньше? Например, захочется побегать.

— Тогда, — ответила Павлина, — нужно будет позвонить дежурному по 04. Думаю, он откроет. Выходить запрещено только по ночам.

Антонов развел руками:

— Значит, придется тебе остаться до утра.

Павлина с обреченным видом кивнула, продолжая стоять у двери. Усмехнувшись, Антонов встал с кровати.

— Ты ляжешь здесь, — распорядился он. — Я устроюсь на диване в соседней комнате. Двери лучше не закрывать, чтобы я слышал, что происходит. Но если ты мне не доверяешь…

— Что ты, Костя! — испугалась девушка.

Глядя ему в глаза, она подошла и остановилась рядом. Можно было беспрепятственно обнять ее, поцеловать и даже уложить на кровать. Антонов знал, что девушка ему не откажет. Именно поэтому он сухо пожелал ей приятных снов и вышел.

Прежде чем уснуть, он и Павлина долго лежали с открытыми глазами, глядя в темноту. Расстояние в несколько шагов оказалось непреодолимым для обоих.

В мозгу Антонова словно был встроен некий будильник, заводящийся с помощью четкого определения времени, в которое необходимо проснуться. Не подвел будильник и на этот раз. Ровно в половине шестого утра Антонов открыл глаза, а три минуты спустя переместился в ванную комнату с охапкой одежды в руках.

Когда он проходил мимо, Павлина казалась спящей, но, как только Антонов повернулся к ней спиной, приоткрыла глаза. Она несколько раз отбрасывала и вновь натягивала одеяло, меняла позу и лохматила волосы, прежде чем добилась того эффекта, который, по ее мнению, должен был произвести на Антонова неизгладимое впечатление. Ей ужасно хотелось понравиться ему. Пусть не так сильно, как он нравился ей. Хотя бы чуть-чуть. А потом еще чуть-чуть. Может быть, постепенно это перерастет в любовь?

С этой мыслью Павлина застыла на кровати, почти раскрытая, в слегка задравшейся рубашке, с волосами, рассыпавшимися по подушке. Ее сердце отчаянно колотилось в груди, а Антонов все не шел и не шел…

Он ведь понятия не имел о том, как мучается Павлина в спальне, решая, как ей себя вести, если он склонится над ней… или присядет рядом… тронет ее за плечо… что-нибудь шепнет на ухо… поцелует…

Он долго и тщательно брился, пока череп под ладонью не сделался гладким, как колено. Затем натягивал спортивные штаны, футболку и кроссовки. Потом стоял перед зеркалом, отрабатывая непроницаемое выражение лица. Юным особам совершенно не обязательно знать, что они волнуют сорокалетних мужчин. А сорокалетним мужчинам не стоит пялиться на молоденьких женщин. Вот так. И никак иначе.

Вернувшись в комнату, Антонов потряс Павлину за плечо и воспользовался стационарным телефоном, чтобы дозвониться дежурному. Против ожидания, тот ответил не сонным, а вполне бодрым голосом, и уговаривать его открыть дверь не пришлось.

Щелкнул замок. Антонов указал глазами на дверь. Медленно, словно чего-то ожидая, Павлина встала и, сделав пару шагов, обернулась. Антонов крепко взял ее за предплечье и вывел в коридор.

— Пока, — сказал он. — Ночью заходи, не стесняйся, а сейчас мне пора.

Он уже удалялся в сторону холла, когда его остановил тихий голос Павлины.

— Костя…

Антонов обернулся.

— Ну чего тебе?

Порывисто подскочив к нему, девушка чмокнула его в щеку и, не сказав ни слова, побежала прочь. Ее розовая ночнушка мелькнула и пропала из виду.

Приложив пальцы к щеке, Антонов осознал, что глупо улыбается, и поспешил придать себе строгий вид. Затем преувеличенно энергичными шагами он покинул дом, на всякий случай заглянул в свой «Порше» и побежал по дорожке, усыпанной песком и мелким щебнем.

Рассвета как такового не было, потому что белая ночь попросту сменилась белым днем. Солнце стояло довольно высоко над неровной линией леса, постепенно делающейся зубчатой там, где начинался ельник. Воздух был так чист и прозрачен, что хотелось пить его, как ключевую воду.

Работая локтями и не слишком высоко поднимая ноги, Антонов побежал, свернул за угол и увидел там светло-серый вертолет Ми-34, стоящий на круглой площадке, выложенной большими бетонными плитами. Возле него курил часовой — белобрысый тип в черном спортивном костюме. Не зная, как реагировать на «физкульт-привет» Антонова, он зачем-то затоптал окурок и сунул руки в карманы.

Подполковник побежал дальше, стараясь двигаться так, чтобы размять каждую мышцу, каждый сустав, чтобы они не подвели его в ответственный момент. Обогнув еще один угол, он оказался за усадьбой, где его взору открылась большая спортивная площадка с брусьями, турниками, шведскими стенками и даже простенькой полосой препятствий. Прямо за площадкой из земли торчала трансформаторная будка с изображением черепа и молнии на двери.

Но наибольшее любопытство (если не сказать недоумение) Антонова вызвал самый необычный спортивный бум из всех, когда-либо виденных им в жизни. Квадратный тридцатисантиметровый брус, по которому следовало ходить, вырабатывая умение сохранять равновесие, был положен на столбы высотой не менее трех метров. Забраться наверх можно было по двум лестницам, установленным с противоположных сторон. Но главная особенность этого спортивного снаряда заключалась не в нем самом, а в том, что находилось внизу. Под брусом громоздились строительные отходы: битые кирпичи, балки, штыри арматуры, расколотые доски с торчащими гвоздями, ржавые железяки с острыми углами. Складывалось впечатление, что создатели этой конструкции сделали все возможное, чтобы упавший разбился насмерть или как минимум покалечился.

Гадая, не собирается ли Темногорская испытать его на этом брусе, Антонов пробежал мимо, а потом его мысли потекли в ином направлении.

Описывая круги вокруг усадьбы, Антонов снова и снова вспоминал подробности вчерашнего разговора Темногорской с Шамилем. Где скрываются группы, собирающиеся захватить атомные электростанции? Что это за станции? Какой способ изобрела Темногорская, чтобы ее не засекли, когда она выдвинет ультиматум? Достаточно ли этого будет, чтобы деморализовать президента и заставить его объявить об отставке?

Заходя на пятый круг, Антонов задался более конкретными вопросами, касающимися его самого. Не воспользоваться ли свободой передвижения для того, чтобы перемахнуть через забор и податься в бега? С очень большой долей вероятности можно было предположить, что это ему удастся. Но подобными действиями он спугнет Темногорскую и ее пособников, у которых будет достаточно времени, чтобы скрыться. И тогда отыскать их будет крайне сложно, а нависшая угроза так и останется. Не разумней ли улизнуть тайком, ночью, чтобы разом накрыть всю шайку? А еще лучше известить Второго по телефону, позаимствованному, например, у Павлины, а самому остаться здесь, чтобы не вызвать переполох.

Время еще есть. Операция начнется лишь послезавтра в двенадцать часов по московскому времени. Не стоит торопить события. И обязательно нужно дождаться предложения Темногорской, потому что это может прояснить ситуацию.

Приняв окончательное решение, Антонов завершил пятнадцатый круг и вошел в дом, уже наполнившийся звуками и запахами, свидетельствующими о том, что обитатели начали пробуждаться. Готовился завтрак, кто-то кому-то выговаривал, играло радио. Антонов прислушивался и принюхивался не потому, что это было ему интересно, а чтобы не открывать для себя главную причину, по которой он решил задержаться в усадьбе — из-за девушки со странноватым именем Павлина.

Нет, Антонов не собирался соблазнять ее, что было бы не сложно, учитывая ее затворничество и наивность. Но он не мог допустить, чтобы ей, оставшейся без защиты, попросту свернули шею, как цыпленку. Это было крайне непрофессионально, и подполковник старался не думать об этом.

Прежде чем войти в свои апартаменты, он тщательнейшим образом осмотрел дверной замок, сунул палец в ячейку для стального язычка и чему-то усмехнулся.

На завтрак пригласили к девяти часам. К столу подали всевозможные колбасные изделия, несколько сортов сыра, масло, пышные булки и множество всяческих сладостей. Когда Антонов высказал желание ограничиться какой-нибудь кашей, Темногорская строго отчитала его:

— Не перенимайте то худшее, что Запад пытается навязать нам, русским. Все эти овсяные кашки и яйца всмятку пусть оставят себе. Демократические принципы и либеральные ценности — вот, что мы должны брать у западных друзей. Но не рацион, Константин, не рацион.

К столу она вышла в черном платье, напоминающем покроем монашеский балахон. Ее очки были протерты до блеска, а взбитые волосы казались необыкновенно густыми, если не смотреть на макушку, предательски проглядывающую сквозь шевелюру.

Павлина оделась во все голубое, а волосы перехватила на лбу алой шелковой ленточкой, что делало ее похожей на девочку, нарядившуюся к приходу гостей. Пару раз она бросила на Антонова заговорщицкие взгляды, но он смотрел в тарелку, опасаясь, что обмен визуальными сигналами может быть перехвачен Темногорской.

Она неодобрительно следила за тем, как он тщательно пережевывает свой единственный бутерброд с ветчиной, запивая его крепким кофе.

— Не думаю, что настоящему мужчине хватит такой порции, — заметила она.

Не прекращая жевать, Антонов посмотрел ей в глаза:

— Если я не ошибаюсь, меня ожидает какое-то испытание? В таком случае предпочитаю не набивать живот.

— Что ж, надеюсь, вы знаете, что делаете, — сказала Темногорская с неприятной улыбочкой на жирных губах. — Хотя, на мой взгляд, лишний вес вам как раз не помешал бы.

В дрогнувших пальцах Павлины звякнула кофейная чашка, неосторожно поставленная на блюдце. Неодобрительно покосившись на нее, Темногорская продолжала:

— Сегодня для вас ответственный день, Константин. Как говорится, или пан или пропал. Вы ведь любите риск, верно? Игры со смертью будоражат вашу кровь?

— Нет, — ответил Антонов. — Я люблю деньги и… красивую жизнь.

Пощадив целомудренность Павлины, он пропустил красивых женщин, а из отвращения к Темногорской не упомянул, что получает удовольствие от вкусной еды. Быстроходные автомобили и скорострельное оружие тоже не вошли в перечень. Впрочем, они автоматически входили в определение «красивой» жизни, как ее понимал Антонов.

Темногорская вытерла рот льняной салфеткой, скомкала ее и швырнула в тарелку с объедками.

— Вы забыли о своей страсти к путешествиям, Костя Заслон, — сказала она. — Или вам неприятно, когда вас называют по кличке, капитан?

Антонов сделал вид, что чуть не поперхнулся и отставил в сторону чашку с недопитым кофе.

— Это не кличка, а мой псевдоним, — проворчал он. — Бывший. Откуда он вам известен?

Вопрос был чисто риторическим. На самом деле Антонов прекрасно знал, где почерпнула Темногорская свои «секретные сведения». Дезинформация, запущенная специалистами АТЦ, принесла свои плоды.

— Я много чего о вас знаю, Константин, — торжествующе улыбнулась Темногорская. — Но не будем ворошить ваше более чем темное прошлое. Таких мужчин, как вы, больше интересует настоящее, не так ли?

— Допустим, — буркнул Антонов, все еще притворяясь ошарашенным осведомленностью Темногорской.

— В таком случае, вынуждена вас оставить, — сказала она, тяжело поднимаясь из-за стола. — Нужно отдать кое-какие распоряжения и проверить, все ли готово для вашего боевого крещения.

— Мое боевое крещение состоялось много лет назад.

— У вас начинается новая жизнь. Значит, все будет заново. — Уже на выходе из столовой Темногорская обернулась, задействовав для этого не только свою шею, а все необъятное туловище. — Ровно через час жду вас за домом. Там находится спортивная площадка, которую вы наверняка видели во время утренней пробежки.

— Ну видел, — согласился Антонов, отметив про себя, что о его передвижениях докладывается хозяйке поместья.

— Так вот, — продолжала она, — пойдете прямо туда. Там и состоится ваше новое крещение.

Потемневшими от ужаса глазами Павлина посмотрела на Антонова. Его взгляд был направлен на Темногорскую и только на нее.

— Просьбу можно? — спросил он.

Она приподняла брови и иронично спросила:

— Хотите написать завещание?

— Мне завещать нечего да и некому, — признался Антонов. — Я хотел попросить вас позволить мне подключиться к Интернету.

— Это исключено, — отрезала Темногорская.

— Тогда разрешите хотя бы воспользоваться библиотекой. Скучно же взаперти сидеть.

— Вы читаете? Приятно слышать. Павлина проводит вас в библиотеку. Можете выбрать любую книгу, которая вам понравится. — Темногорская зашлась своим квакающим смехом. — Она может вам здорово пригодиться, если после сегодняшнего испытания вы окажетесь прикованным к больничной койке.

Расхохотавшись еще громче, она вышла, оставив Антонова и Павлину наедине. Правда, вскоре в столовую явился Антон, не слишком умело совмещающий должность дворецкого с обязанностями официанта, поэтому они удалились.

Поднимаясь по лестнице на второй этаж, Павлина несколько раз обернулась, и Антонов поразился бледности ее лица и темным теням, залегшим под глазами.

— Не выспалась? — спросил он.

— Откажись от испытания, Костя, — скороговоркой произнесла она, остановившись на середине лестничного пролета. — Теперь я поняла, что тебя ожидает.

— Что?

— Видел бревно над ямой со строительным мусором? — Говоря, Павлина не забывала посматривать по сторонам, чтобы ее не подслушали. — Раз в год Игнат… ну, этот здоровяк по кличке Лось устраивает тренировки для охранников. Забирается наверх, а остальные пытаются его оттуда столкнуть. Как правило, без увечий не обходится. А двое вообще погибли.

— Откуда ты знаешь? — поинтересовался Антонов.

— Видела в окно, как их уносили. Накрытых с головой.

— Ты преувеличиваешь.

На самом деле подполковник так не считал. Он видел брус и мог по достоинству оценить последствия падения оттуда на ржавое железо или бетонные плиты.

— Откажись, — повторила просьбу Павлина, беря его за руку.

— Не могу, — просто ответил он.

— У Лося не хватает зуба во рту. Твоя работа?

— Он сам напросился.

— Это злопамятное животное, — сказала Павлина. — Жестокий ублюдок, которому доставляет удовольствие измываться над другими. Он знает кучу всяких грязных приемов и вечно затевает драки. Видел, какие у него мышцы? Он тяжелее тебя килограммов на двадцать и почти на голову выше. Связываться с ним — безумие.

— Безумству храбрых поем мы песню, — откликнулся Антонов. — И все, хватит об этом. Тема закрыта.

Подавая пример, он стал подниматься по ступенькам дальше. Павлина попыталась обогнать и задержать его, но Антонов не позволил. Они вошли в комнату, загроможденную книжными шкафами.

— Мне необходим Интернет, — сказал он. — У тебя есть компьютер?

— Есть, — печально ответила Павлина, — но доступ в Интернет закрыт. Им пользуется только Белла.

— Тогда энциклопедии. Здесь есть энциклопедии?

Антонов обвел взглядом полки, на которых громоздилось бесчисленное количество книг. Он подумал, что одной человеческой жизни не хватило бы, чтобы прочитать их все.

Павлина подвела его к шкафу, который весил, наверное, не меньше бронированного сейфа такого же размера.

— Вот советская энциклопедия… детская… Большая российская.

Сказав, что это то, что нужно, подполковник вытащил темно-фиолетовый фолиант с золотым тиснением. Это был первый том со словами на букву «а». Найти в нем «атомные электростанции» было плевым делом даже для Антонова, редко бравшего в руки книгу.

— А что ты там ищешь? — полюбопытствовала Павлина, но вместо ответа была удостоена предостерегающего жеста: мол, не мешай дяде.

Пятнадцать минут спустя Антонов узнал все, что хотел. Три атомные электростанции, о которых рассказывала Шамилю Темногорская, действительно были похожи, как клоны. Все обладали одинаковой мощностью, четырьмя энергоблоками и одинаковыми реакторами ВВЭР-1000. В Тверской области находилась самая близкая к Москве Калининская АЭС. Она размещалась всего в 260 километрах от столицы. Ленинградскую атомную станцию возвели в Сосновом Бору на побережье Финского залива, сорока километрами западнее Санкт-Петербурга. Ростовская АЭС стояла на берегу Цимлянского водохранилища, оттуда было рукой подать до Краснодара и Приволжья.

— Что-то случилось? — робко подала голос Павлина. — У тебя такое лицо…

Пару секунд Антонов смотрел на нее невидящим взором, а потом улыбнулся:

— Все нормально… за исключением одной мелочи.

— Какой?

— Родственница тебе досталась поганая.

— Я не виновата! — На глазах Павлины выступили слезы.

Сунув энциклопедию на место, Антонов приобнял девушку и погладил по голове:

— Знаю, знаю, не переживай. Придешь сегодня ко мне?

— Если нужно, я постараюсь.

— Нужно. Вот так. — Антонов провел по горлу ребром ладони. — И мобильник захвати, ладно?

— Ладно, — с готовностью кивнула Павлина.

— Не забудешь?

— Ни за что на свете!

— Вот и договорились. — Антонов осторожно отстранил от себя девушку, которая уж слишком сильно к нему прижималась. — А сейчас марш спать. Ночь предстоит беспокойная. — Опасаясь, что его слова будут истолкованы превратно, он нахмурился и добавил: — Спать будет некогда.

— Побег? — спросила Павлина драматическим шепотом.

Вместо ответа Антонов прижал палец к губам.

После сумрака библиотеки солнечный свет показался особенно ярким. В такую погоду не хотелось умирать, но и в пасмурные дни Антонов не испытывал такого желания. Он не прикидывал, сколько шансов у него одолеть Лося, потому что подсчет получился бы не в его пользу. Но обычные математические правила здесь не годились. Антонов знал, что победит, потому что не имел права на поражение, как не имел права отказаться от состязания.

Обогнув здание, он увидел нескольких мужчин, разминавшихся на площадке. Среди них было легко узнать и бровастого егеря, у которого Антонов отобрал карабин, и его молодого напарника. Ну а Лося, того вообще не заметил бы разве что слепой. Его гигантская фигура, обтянутая черной майкой, была видна издалека. Рядом стояла Темногорская, что-то втолковывающая ему, уперев кулаки в складчатые бока.

При виде Антонова все дружно умолкли, меряя его оценивающими взглядами. Обутый в кроссовки, он быстро шел к поджидающей его компании. На нем была свободная футболка и тонкие спортивные штаны, шуршащие при ходьбе.

— Знакомьтесь, кто еще не знаком, — провозгласила Темногорская, выкидывая в его сторону пятерню. — Константин Заслонов, бывший капитан десантных войск. Уволен за… Впрочем, это частности.

— Ты случайно не в подземном десанте служил? — сострил Лось под гогот четверых дружков.

— Под землю я только других определял, — сказал Антонов. — Среди них и весельчаки попадались. Вроде тебя.

— Что-о? — взревел Лось. — Да ты… да я…

Он двинулся вперед. Бровастый поймал его за кисть руки. Лось отшвырнул его в сторону.

Антонов ждал, надеясь, что разборка произойдет здесь, на земле, а не на грубо отесанном бревне над травмоопасными предметами. Но Темногорской такой вариант показался чересчур простым.

— Стоять! — гаркнула она властно, почти по-военному, а когда Лось замер на месте, как вкопанный, с улыбкой обратилась к Антонову: — Видите, как не терпится Игнату посостязаться с вами в силе и ловкости? И остальным ребятам тоже. Мы здесь поддерживаем здоровый, спортивный дух. Как вам идея принять участие в небольшом соревновании?

— Там? — Прищурившись, Антонов задрал голову, разглядывая пресловутый брус.

— Мы называем его Мостом чемпионов, — пояснила Темногорская. — Нанимаясь ко мне на службу, каждый мужчина должен быть готов прогуляться по этому мосту. А чемпион, знаете, кто? — Она ткнула пальцем в приосанившегося Лося. — Игнат. Еще никому не удавалось сбросить его с пьедестала. Хотите попробовать?

Выбора у Антонова не было. Отказавшись, он лишался возможности оставаться в этом болотном логове, где зрел один из самых коварных заговоров против России. Победив, он мог как-то контролировать ситуацию.

— Почему бы и нет? — сказал он.

С правилами его ознакомили наперебой четверо егерей из команды набычившегося Лося.

— Двое поднимаются с разных сторон, — начал парень, сменивший пятнистый камуфляж на шорты и футболку. — Сходятся и начинают. Кто столкнул противника, тот и победил.

— В борьбе никаких правил, — подхватил бровастый. — Кроме одного…

— Запрещено пользоваться любыми предметами, — сказал егерь с перебитым носом. — Никаких тебе кастетов, свинчаток и прочих железок.

— Спрыгнувший добровольно или повернувший обратно, — подытожил крепыш в тельняшке, — признается проигравшим, и его избивают все присутствующие.

— Жестко, — оценил Антонов. — И кто мой противник?

— Я! — подал голос Лось. — И тебя отсюда унесут, будь уверен.

— Минутку, — вмешалась Темногорская. — Право сразиться с чемпионом нужно еще завоевать.

— Вы о чем? — насторожился «матрос».

— Пусть сначала на вас потренируется.

Егеря переглянулись и как-то сникли. Не утратил бодрости духа лишь кривоносый.

— А что, — сказал он. — Справедливо. Чур, я первый.

Никто не возразил. Две минуты спустя Антонов и «матрос» очутились друг напротив друга на высоте трех с половиной метров, подбадриваемые свистом и окриками немногочисленных зрителей. Сверху было видно, что груда мусора под брусом навалена длинная и широкая: дабы не сверзиться в нее, нужно было хорошенько оттолкнуться ногами при падении, что не гарантировало от переломов и тяжелых ушибов. Подобный аттракцион не показался бы неуместным на гладиаторской арене Древнего Рима.

Двигаясь боком, «матрос» пошел в атаку, надеясь ошеломить новичка напором. Он и первым-то вызвался для того, чтобы Антонов не успел освоиться на незнакомой конструкции. И поначалу всем показалось, что его расчет был верен.

Уклоняясь от взмаха руки, Антонов пошатнулся и потерял равновесие. Во всяком случае, так решил охранник в тельняшке, который не преминул воспользоваться своим преимуществом. Торопясь расправиться с противником, он толкнул его, и… его рука ушла в пустоту, а присевший Антонов пнул его кроссовкой в колено. Издав печальный крик подстреленной птицы, «матрос» начал падать вперед, вовремя сгруппировался и прыгнул.

При ударе о землю его отбросило назад, так что он все-таки приложился затылком о торчащую углом плиту, но не сильно. В следующее мгновение он уже присоединился к товарищам, что-то жарко им объясняя и втайне радуясь, что для него состязания закончились.

Следующим по лестнице стал взбираться самый молодой представитель команды соперников. Обладая завидной гибкостью, он не имел главного качества, без которого было нечего рассчитывать на победу. Парень был напрочь лишен мужества, а может, просто страдал боязнью высоты. Перед Антоновым он предстал бледный как смерть, с затравленным взглядом и на трясущихся ногах. Из милосердия подполковник смел его с бревна одним взмахом руки, постаравшись нанести удар как можно сильнее. Двигая ногами, как при езде на велосипеде, парень перелетел через опасное нагромождение и благополучно приземлился на четыре конечности. Внизу его наградили беззлобным подзатыльником, но этим дело и ограничилось.

Потеряв всякий интерес к парню, Антонов ожидал следующего противника. Он уже полностью освоился на тридцатисантиметровом брусе и знал, что легко выстоит и против кривоносого, и против чернобрового егеря. А вот исход поединка с Лосем не казался столь однозначным. В переносном смысле здоровяк заимел на Антонова зуб, в прямом — лишился зуба, но то и другое в равной мере превращало его в опаснейшего врага — могучего, неутомимого, беспощадного.

Словно читая его мысли, Лось положил руку на плечо кривоносому, который, поплевав на ладони, поставил ногу на первую перекладину лестницы.

— Хватит тренировок, — заявил он. — Теперь я.

Его взгляд был устремлен вверх, на Антонова. Так мог бы смотреть кот, приметивший воробья на ветке. Пришло время расплаты, и Лось точно знал, кто поплатится, за что и чем. Это и было его единственным уязвимым местом: излишняя самоуверенность.

Чтобы еще более укрепить Лося в сознании собственного превосходства, Антонов притворился испуганным.

— Эй, Белла Борисовна, может быть, хватит на сегодня? — крикнул он. — Вы увидели, на что я способен, а я, честно говоря, устал.

Темногорская задрала голову. В своем черном балахоне сверху она походила на громадный бочонок с дегтем, из которого выглядывала круглая белая физиономия.

— Ерунда, — отозвалась она. — Разве мужчине не положено быть выносливым?

— Да он просто обделался от страха, — громогласно провозгласил Лось и, дождавшись дружного гогота своих дружков, обратился к Антонову. — Ладно, я сегодня добрый. Прыгай сам. Получишь свое и вали отсюда на все четыре стороны.

Бледная физиономия Темногорской сменилась такой же бледной плешью на ее голове, когда она повернулась к Лосю.

— Кто это дал тебе право распоряжаться, Игнат? — возмутилась она. — Здесь я решаю, кто и что должен делать. Полезай наверх, живо.

Не позволив себе даже ворчания, Лось начал взбираться по лестнице. Бревно под ногами Антонова отозвалось на это неравномерной вибрацией. Он развернулся к Лосю левым плечом и расставил ноги на ширину плеч. Выдержать полноценную схватку и устоять на Мосту чемпионов шансов было немного. Точнее, так мало, что не стоило принимать их во внимание. Надежда была только на стремительный натиск. Но Лось не должен был догадываться об этом. Антонов всячески стремился внушить ему мысль, что будет лишь обороняться, а не атаковать.

— Белла Борисовна, — опять позвал он. — А как же дело, которое вы хотели мне поручить? На что я буду годен со сломанной ногой или рукой?

— А на что ты будешь годен, если струсишь? — откликнулась Темногорская, и ее очки, поймавшие отблеск солнца, вспыхнули, как две маленькие автомобильные фары. — Неужели ты готов сдаться без боя?

Слушая их разговор, Лось несколько раз подпрыгнул и даже развернулся вокруг оси, давая понять, что чувствует себя на брусе очень даже уверенно.

— Да он меня одной массой задавит! — пожаловался Антонов, указывая на него.

Внизу, насмехаясь над ним, заржали. Лось презрительно сплюнул. Темногорская повысила голос до визга.

— Дело не в килограммах, Константин! Дело в характере. Я хочу увидеть, как ты умеешь смотреть опасности в лицо. Хватит рассуждать. Сражайся!

— Ладно, — пробормотал Антонов, глядя на Лося, который все еще держался на расстоянии двух метров, давая хозяйке возможность высказаться.

Как только она умолкла, Лось сделал два стремительных шага вперед и расхохотался при виде попятившегося Антонова:

— Ну что, козлик? Коленки трясутся, а?

Боковым зрением Антонов увидел девичий силуэт в окне второго этажа, но все его внимание было сосредоточено на противнике. Тесную майку Лось напялил с целью устрашения, выставляя напоказ все свои бицепсы-трицепсы. Если бы не дыра в зубах, он мог бы сниматься в каком-нибудь отечественном ремейке «Конана-варвара». Его шумное дыхание напоминало пыхтение локомотива.

Снизу, как будто откуда-то издалека, донесся возбужденный голос Темногорской:

— Внимание, внимание! Сейчас на ваших глазах произойдет схватка за звание чемпиона моста! Слабонервных просим не смотреть!

Подзадоренный объявлением, Лось еще разок подпрыгнул, совершив разворот в воздухе, по-кошачьи приземлился на бревно и, не колеблясь, перешел в наступление. Он был уверен, что смахнет врага одной левой, как муху, потому что вкус прежних побед кружил ему голову и туманил рассудок. Это было на руку Антонову. Слишком самоуверенный враг — обманутый враг.

Антонов был сложен неплохо, но тяжелой атлетикой или культуризмом сроду не занимался, а потому выглядел в глазах гиганта хилым пигмеем. Атакуя, Лось не терзался сомнениями.

Решив, что больше противнику отступать некуда, он устремился вперед с устрашающим ревом и протянул руку, чтобы схватить или столкнуть Антонова вниз. Но тут случилось непредвиденное. Вместо того чтобы отшатнуться, присесть или отбить руку, Антонов поднырнул под нее, обхватил Лося за горячий торс и налег на него всем своим весом.

— Толкайся, — выкрикнул он, когда оба, потеряв равновесие, начали крениться вправо.

А что еще оставалось Лосю? Отказаться и свалиться с Моста чемпиона вместе с вошедшим в клинч противником?

Он оттолкнулся, Антонов тоже и, слившись в единое целое, оба оторвались от бруса и полетели вниз по плавной дуге. Зрители ахнули.

За доли секунды до приземления Антонов разжал руки и придал телу наклон вниз головой. Широкая спина Лося с глухим стуком впечаталась в землю рядом со спутанной ржавой арматурой, его селезенка отчетливо екнула, зубы издали щелчок, похожий на клацанье кастаньет. Подивиться такому неожиданному и быстрому финалу поединка или порадоваться удачному падению он не успел.

Бритый череп Антонова врезался ему в лицо, как чугунный шар. Получив сокрушительный удар, Лось приподнялся на локтях… упал… опять приподнялся… упал… затих.

Откатившийся в сторону Антонов сел на земле, отряхивая колени запылившихся штанов. В голове гудело, на зубах ощущался вкус крови, пальцы подрагивали от не успевшего спасть нервного напряжения. Подобного полета «ласточкой» он не совершал еще никогда в жизни и совершенно не хотел повторить первый, довольно удачный опыт.

Для Лося падение завершилось плачевно. Когда он все-таки сумел сесть, его зрачки оставались расфокусированными, из расквашенного носа хлестала кровь, а в ряду передних зубов зияла новая брешь.

Потрясенная Темногорская долго всматривалась в него, потом перевела взгляд на Антонова. Охранники проделали то же самое. Похоже, они еще не до конца поверили в случившееся.

— Кто чемпион? — хрипло спросил Антонов, выпрямляясь во весь рост.

— Что? — не поняла Темногорская.

— Чемпион кто? Новый…

— А!.. Вы.

— Так поздравьте меня, — предложил Антонов и сплюнул.

Слюна была розовой. Увидев это, Темногорская шумно сглотнула.

— Поздравляю, Константин, — сипло произнесла она. — Потрясающее зрелище. Никогда не видела ничего подобного.

Антонова подмывало предложить возобновить забаву, но он не хотел перегибать палку. Просто сплюнул еще раз и пошел прочь, стараясь не слишком шаркать внезапно отяжелевшими ногами.

Минуту назад он стоял не на спортивном буме, а на краю пропасти, падение в которую могло завершиться мучительной смертью или еще более мучительной инвалидностью. Все обошлось, но вместо радости он испытывал усталость. Неимоверную усталость.

После второго завтрака, именуемого в поместье ланчем, Темногорская поманила Антонова пальцем и повела его за собой — на этот раз не вверх по лестнице, а вниз, где пахло плесенью и веяло сырой прохладой.

Пройдя по коридору, изогнутому, как дымоход, они остановились перед железной дверью, очень похожей на те, которые можно увидеть в старых бомбоубежищах и на военных объектах времен СССР. Передвинув пару рычажков и повернув маленький штурвал, Темногорская с усилием открыла дверь от себя. Запах плесени усилился, стало холоднее.

— Мой секретный бункер, — торжественно объявила Темногорская, включая электрический свет.

Антонов не стал озвучивать аналогии с Гитлером, пришедшие ему на ум, и они начали спускаться по узким каменным ступеням. На середине пути Темногорская остановилась и посмотрела на спутника снизу вверх.

— Подземелье сохранилось с древних времен. — Ее очки блестели, словно два немигающих стеклянных глаза, уставившихся на Антонова. — Многое пришлось переделать, но не все, не все…

Оборвав тираду многообещающим смешком, она продолжила спуск, придерживаясь рукой за каменную стену, лоснящуюся в свете ламп. Наконец они очутились на ровной площадке с низким сводчатым потолком. Здесь Антонов увидел еще две бронированные двери, расположенные напротив друг друга. Подойдя к одной из них, Темногорская взялась за штурвал и сообщила:

— Сейчас вы увидите кусочек настоящего Средневековья. Тот, кто построил усадьбу, знал, как держать холопов в узде. Не сказала бы, что его методы утратили свою актуальность в двадцать первом веке.

За открывшейся дверью Антонов увидел самую настоящую пыточную камеру, с потемневшей от времени дыбой, лавкой для порки розгами и жаровней, возле которой были разложены клещи, пилы, ломики и прочие устрашающие предметы.

— Здесь, — провозгласила Темногорская, — из русского мужичья веками выбивали лень, тупость и пьянство. Увы, занятие безнадежное.

Помолчав, чтобы совладать с голосовыми связками, Антонов небрежно обронил:

— Вы, как я погляжу, тоже вносите свою лепту в искоренение дикости нашего народа.

Он кивнул на дальний угол помещения, выложенный белым кафелем. Там мрачно поблескивал хромированный операционный стол с ремнями для рук и ног, а рядом стоял застекленный шкаф, в котором, наверное, хранились современные орудия пыток в виде хирургических инструментов и наркотических препаратов. Возможно, на его полках можно было отыскать столь любимые американцами электроды на присосках, крепящихся к наиболее чувствительным участкам человеческого тела.

Антонов неоднократно подвергался пыткам, а порой был вынужден сам устраивать допросы третьей степени. Но ему бы и в голову не пришло оборудовать для этого специальную комнату. Пытки были вынужденной мерой, к которой не станет прибегать нормальный человек без очень веской причины. А Темногорская явно гордилась своей камерой. Ее буквально распирало от удовольствия.

— Часто приходится здесь бывать? — спросил Антонов, голос которого звучал непривычно глухо… разумеется, из-за специфической акустики сырого подземелья.

— От случая к случаю, — небрежно ответила Темногорская. — Всем, кто нанимается ко мне в услужение, я устраиваю такую вот обзорную экскурсию. Людей полезно припугнуть, чтобы они старались быть лучше, чем есть на самом деле.

— Меня вы тоже решили припугнуть?

— Нет, что вы. К вам у меня особое отношение, Константин. Я готова вам довериться… до конца…

Тут Темногорская кокетливо — как ей думалось — улыбнулась, а Антонов кашлянул, чтобы не было заметно, как он передернулся от отвращения. Царевну-лягушку еще можно себе представить. Но царевну-жабу?!

— Идемте скорее, — позвала Темногорская своим низким насморочным голосом.

Подполковник подчинился.

Вторая дверь привела их в помещение, где не было ни намека на старину, а воздух явно вентилировался и радовал свежестью. Стены и потолок были отделаны дырчатыми звуконепроницаемыми плитами. На полу лежал толстый линолеум. В торце находилась длинная лавка, слева и справа возвышались две новые двери.

Темногорская повернулась к Антонову и спросила:

— Как вы думаете, какое оружие самое грозное на планете?

— Ядерное? — предположил он.

— Ошибочное мнение. Вы заблуждаетесь, как и остальные девяносто девять процентов человечества. Ядерное оружие потеряло смысл с появлением атомных электростанций. Кому нужны ракеты и бомбы, когда весь мир и так сидит на пороховой бочке. — Темногорская захихикала. — На «атомной», если так можно выразиться.

Открыв дверь, она завела Антонова в просторное, ярко освещенное помещение, обставленное и оформленное в современном офисном стиле. Здесь стояли удобные многофункциональные столы с компьютерными мониторами, крутящиеся кресла, элегантные шкафы для документации. На стене висела гигантская карта западной части России с прилегающими к ней европейскими странами.

Опустившись в одно из кресел, Темногорская жестом предложила Антонову последовать ее примеру.

— Самое опасное оружие, — сказала она, — здесь. — Ее палец прижался к виску. — Человеческий мозг. Ничего более разрушительного природа не создала и уже не создаст, потому что незачем.

Пока она разглагольствовала, Антонов бросил быстрый взгляд на карту, приметив на ней три черных флажка, воткнутых там, где, должны находиться атомные электростанции. Операция «Белладонна» не была плодом больного воображения. Темногорская действительно намеревалась осуществить свой замысел? Прикончить ее? Задушить, пронзив пальцами подушку жира на шее? Шваркнуть башкой об стену так, чтобы мозги разлетелись по всей комнате? Воткнуть ей в глаз ручку или карандаш из стаканчика на столе?

Убить Темногорскую можно было любым из перечисленных способов, а кроме того, Антонов знал немало других, и совесть не терзала его, если бы он применил их против этой ожиревшей бабы, готовой погубить четвертую часть России ради каких-то своих амбиций. Но вдруг операцию способен возглавить кто-то другой? Например, Шамиль или один из его смертников? Вдруг смерть Темногорской не устранит, а лишь усугубит опасность?

Чинно сложив руки перед собой, Антонов заставил себя слушать.

— Из этого кабинета, — говорила Темногорская, — я могу контролировать судьбу России… Да что там России! Всего мира!

— Да? — вежливо удивился подполковник.

Это должно было лишь раззадорить толстуху. Так и произошло.

— Да! — воскликнула она. — Перед вами сидит женщина, достойная управлять миром. Мой отец был выдающимся ученым, но его интеллект — ничто в сравнении с моим. Я самостоятельно разобралась в его трудах, провела кое-какие исследования и пришла к выводу, что, благодаря АЭС, наша планета заминирована. А значит, что? — Она подняла указательный палец. — Значит, человек разумный и предприимчивый не может не воспользоваться этим. И вот вы видите этого человека перед собой. — Она выпятила грудь. — И я намерена изменить ход всей современной истории.

— Понимаю, — сказал Антонов и незаметно посмотрел на часы.

Как бы незаметно. Это еще больше взбудоражило Темногорскую.

— Нет, вы не понимаете, — с жаром заговорила она. — Вы думаете, что перед вами ненормальная. Но сейчас вы убедитесь, что имеете дело с гением. Вам известно, как вырабатывается электричество?

— Ну, что-то там вращается, — неуверенно ответил Антонов.

— Не что-то, а генератор. А его приводит в движение турбина. А турбину?

— Э-э… Вода?

— Совершенно верно! — одобрила Темногорская. — Текущая или кипящая вода. Для ее подогрева используют уголь, газ, горючее или ядерные реакторы. Земной шар буквально нашпигован атомными электростанциями, но они то и дело выходят из строя. В семидесятые годы это несколько раз случалось в Америке, потом был Чернобыль, совсем недавно отличилась Япония… И всякий раз цивилизация находилась под угрозой полного уничтожения, потому что при нормальных условиях в реакторе происходит управляемая цепная реакция. Когда же выходит из строя система охлаждения, цепная реакция выходит из-под контроля. Знаете, что это означает, Константин?

Покопавшись в памяти, Антонов честно признался:

— Нет.

— Мало кто из обывателей ответил бы на этот вопрос, — усмехнулась Темногорская. — Все слышали про цепную реакцию, но далеко не все понимают, в чем ее суть. Между тем все так просто. Это стремительное возрастание температуры, которое неминуемо приводит к ядерному взрыву. В АЭС только охлаждающая система препятствует этому. Но стоит лопнуть трубе или треснуть какой-нибудь емкости… Дальше можете продолжить сами, Константин.

— Взрыв, — медленно произнес Антонов.

— Взрыв. И это не все. Потому что стержень реактора будет продолжать нагреваться, и с определенного момента его будет невозможно заглушить ни бетоном, ни сталью. Он попросту прожжет дыру и провалится в другое полушарие. Но и там расщепление атомов не прекратится. Цепная реакция, Константин, цепная реакция.

— Все это очень интересно и познавательно, — сказал Антонов, — но для чего вы рассказываете это мне? Я не камикадзе и ни за какие деньги не соглашусь участвовать в нападении на атомную станцию.

Тело Темногорской заколыхалось от смеха.

— О, в этом нет никакой необходимости! Станции давно захвачены.

— Как? — не поверил своим ушам Антонов.

— Послезавтра поймете, — сказала Темногорская. — Мой план уже воплощается в жизнь, Константин. — Но я не желаю гибели человечеству. Я всего лишь хочу перевести Россию на цивилизованный путь развития.

— Но каким образом?

— Сменив президента. Заменив его настоящим либералом со взглядами, ориентированными на Запад. И тогда прощай, немытая Россия! Прощай, страна дураков, воров и пьяниц!

Глазки Темногорской под линзами очков засверкали яростным, фанатичным блеском. Она свято верила в то, что говорила. Переубеждать эту одержимую поздно. Ее можно только убить.

Антонов посмотрел на свои руки, лежащие на столе.

— Если у вас все так замечательно, — молвил он, — то зачем тогда вы пригласили меня? Зачем понадобился этот спектакль на жердочке?

Темногорская наклонилась вперед так резко, что было слышно, как хрустнули ее позвонки.

— Чтобы операция увенчалась успехом, — сказала она, — я должна оставаться на свободе и в полной безопасности. Но есть человек, который может меня выдать. Потенциальный предатель. И от него необходимо избавиться. Это ведь по вашей части, Константин?

Антонов изобразил недоумение:

— С чего вы взяли, будто я киллер?

— Бросьте, бросьте! Я все о вас знаю. В последний раз вас наняла одна преступная группировка, но вы не выполнили заказ и скрылись с авансом в размере 50 тысяч долларов.

Антонов хмыкнул. Можно было лишь подивиться богатой фантазии тех, кто выдумывал биографию капитана Константина Заслонова.

— Рано или поздно бандиты вас найдут, и тогда вам не поздоровится, — продолжала Темногорская, стараясь придать тону сочувственные нотки. — Но выход есть.

— Какой? — спросил Антонов с самым угрюмым видом, на который был способен.

— Получить от меня сто тысяч. Расплатитесь с бандитами, еще и на жизнь останется.

— На весьма скромную жизнь.

— Хорошо, — быстро произнесла Темногорская, — пусть будет сто пятьдесят. Это больше вашего обычного гонорара, но вы того стоите.

— Откуда вы знаете?

— О, я умею добывать информацию. Это один из моих многочисленных талантов. Например, я прекрасно осведомлена о том, чем, когда и за что вас награждали. Есть у меня и список наложенных на вас взысканий. А также список людей, в убийстве которых подозреваетесь вы, Константин.

— Мало ли, кто кого в чем подозревает, — пробормотал Антонов. — Говорите, сто пятьдесят штук зелени?

— Именно так, — подтвердила Темногорская. — Сто пятьдесят штук зелени, как вы изволили выразиться.

— Ладно, я согласен. Но за двести.

— Вы меня грабите.

Антонов хитро прищурился:

— И это говорит мне женщина, в доме которой висит подлинник Шишкина? Женщина, у которой куча охранников и собственный вертолет?

На лице Темногорской отразилась внутренняя борьба. С одной стороны, ей было жалко денег… даже если она и не собиралась с ними расставаться. С другой стороны, ее хвастливая натура была польщена высокой оценкой Антонова. Наконец она улыбнулась, причем лишь одной половиной рта, потому что вторая горестно поползла вниз.

— Не будем торговаться. Двести так двести.

— Кто клиент? — деловито осведомился Антонов.

— Один кавказец, — ответила Темногорская. — Его зовут Шамиль.

— Это имя мне ни о чем не говорит. У него есть фамилия? Адрес? Друзья, родственники?

— Вам они не понадобятся.

— Как же я стану его искать.

— И искать никого не придется, — сказала Темногорская. — Шамиль живет у меня. Инкогнито. Вы просто войдете к нему и выполните свою работу.

— Согласен, — сказал Антонов. — Ведите.

— Не так быстро, Константин. Сперва Шамиль должен кое-что сделать для меня.

— А! Прикончить вашу сестренку?

Глаза Темногорской вылезли из орбит:

— Кто вам сказал такую глупость?

— Никто. — Антонов пожал плечами. — Сам слышал. Сегодня, когда я был в библиотеке, какой-то мужчина в коридоре хвастал по телефону, что свернет голову одной хорошенькой девчонке, а перед этим ее трахнет… Ничего, что я выражаюсь так прямолинейно?

Антонов посмотрел на толстуху, проверяя, проглотила ли она наживку. Проглотила, да еще как. Услышав про телефонный разговор, она вся затряслась от бешенства.

— С-сукин сын, — вырвалось шипение из ее побледневших, втянувшихся внутрь губ. — И с кем же он говорил, хотела бы я знать?

Антонов снова передернул плечами.

— Понятия не имею. Все эти чучмеки ужасно хвастливы. Нужно осторожнее подбирать… э-э, исполнителей, Белла Борисовна.

— С-сукин сын, — повторила Темногорская, думая о своем. — Что он еще говорил по телефону?

— Про какие-то группы, — небрежно обронил Антонов. — Но я не очень вник, потому что он отошел дальше, а потом закрылся в какой-то комнате.

— Проклятый предатель!

— А вы отведите меня к нему. С Павлиной я и сам могу разобраться. Да хотя бы завтра.

Темногорская подозрительно уставилась на собеседника:

— Не очень-то вы похожи на человека, готового убивать девушек ни за что ни про что.

— Во-первых, внешность обманчива, — ухмыльнулся Антонов. — Во-вторых, Павлина слишком задирает нос. Дает понять, что я в ее глазах ничтожество. Посмотрим, что она запоет, когда…

Антонов сделал вид, что кого-то душит. Его сердце билось часто и сильно. Нестандартный ход позволял ему вывести Павлину из-под удара. Кроме того, он получал возможность ликвидировать одного из самых опасных террористов современности. Главное, чтобы Темногорская приняла блеф за чистую монету. Ну? Долго еще она будет молчать, раздувая щеки?

Пауза продлилась не менее двух минут. Потом, взвесив все за и против, Темногорская согласилась:

— Хорошо, но за девчонку больше двадцати тысяч не дам.

Антонов беспечно махнул рукой:

— Годится. Всего двести двадцать. Теперь скажете, как пройти к Шамилю?

— Да, — проворчала Темногорская. — Но сразу предупреждаю, оружия вы не получите. Шамиль тоже безоружен, так что разделаетесь с ним голыми руками. Судя по тому, как вы справились с Игнатом, для вас это не составит труда.

— Да ради бога, Белла Борисовна.

— Отныне можете называть меня Белладонной.

Это было произнесено так, будто Антонов должен был почувствовать себя на седьмом небе от счастья.

— Ради бога, Белладонна, — сказал он. — А как насчет денег?

— Через пару дней вы получите карту «Виза», на которой будет храниться оговоренная сумма, — ответила Темногорская, после чего ее глаза за стеклами очков непроизвольно метнулись из стороны в сторону, словно пара юрких тараканов. — Счет будет открыт в одном из самых респектабельных швейцарских банков. Устраивает?

— Звучит неплохо. Но я привык брать аванс.

— Значит, отвыкайте, — отрезала Темногорская, вставая. — Пора обедать. Что-то я ужасно проголодалась. Нервы.

«Ага, — мысленно откликнулся Антонов, последовавший за ней. — Все прожорливые бегемотихи, которые лопают с утра до ночи, ужасно нервные. Такие чувствительные, утонченные натуры».

— Не волнуйтесь, — произнес он вслух. — Считайте двумя проблемами у вас меньше. Только не спугните Шамиля. Если он узнает, что его подслушивали…

— Вы меня за идиотку принимаете? — возмутилась Темногорская.

«Нет, за мерзкую кровожадную тварь», — подумал Антонов.

— Что вы, Белладонна, — сказал он. — Вашему уму можно только позавидовать. Придумать такой план… — Он покачал головой, цокая языком. — Гениально, просто гениально.

Выходящая из двери Темногорская остановилась столь резко, что не успевший затормозить Антонов наткнулся на ее зад. Ощущение было такое, словно под ее балахоном были спрятаны две теплые подушки.

— Оценили, значит? — спросила она.

— Кто бы не оценил, — пробормотал Антонов, пробираясь мимо нее бочком.

— Знали бы вы, сколько мелочей, сколько деталей пришлось учитывать! — заговорила Темногорская, уже не торопящаяся покидать подвал и позабывшая о голоде. — Взять хотя бы этого подонка Шамиля. Он понадобился мне как посредник, имеющий связи с террористическими организациями. Через него мне удалось отыскать фанатиков, способных захватить АЭС. Но заплатить за них обязался Шамиль — из тех денег, которые я ему пообещала, но никогда не заплачу. Вы следите за мыслью? — Дождавшись, когда Антонов в знак согласия кивнет, Темногорская продолжала, заметно возбуждаясь от собственного красноречия. — И подобных дел я провернула в своей жизни немало, можете мне поверить, Константин.

— Не сомневаюсь, — сказал Антонов.

Темногорская взяла его за руку повыше локтя, словно боясь, что он сбежит, не дослушав ее страстного монолога.

— Теперь возьмем группы захвата, — вещала она. — Обычные люди тут бы не сгодились, требовались именно смертники, готовые распылиться в ядерном взрыве. Лично я не думаю, что до этого дойдет, но кто знает, кто знает… — Темногорская наморщила лоб, собираясь с мыслями. — Так вот, с исчезновением Шамиля контроль над группами переходит ко мне, я об этом позаботилась. Он собрал их, подготовил, а выполнять они станут мои и только мои приказы. Причем ни одна живая душа не будет знать, кто стоит во главе операции.

Все это было так, и Антонов не мог не оценить коварства Темногорской. Но ее изобретательность была изобретательностью шизофренички, потому что на карту ставились жизни десятков, а может, и сотен тысяч россиян. Только в безумную голову могла прийти идея подпустить фанатиков к ядерным реакторам.

Отпустив Антонова, Темногорская начала с сопением взбираться по каменным ступеням. Поднимаясь за ней, он думал, что уже завтра утром эту толстую психопатку будут допрашивать на Лубянке, и при одной мысли об этом ему становилось легче.

— Чем я больше вас слушаю, — сказал он, — тем больше убеждаюсь, что вы чертовски умны. Но…

— Но? — поторопила собеседника Темногорская, с облегчением завершившая подъем.

— Это меня не радует, — сказал Антонов, — совсем не радует.

— Почему?

— Сегодня вы решили избавиться от Шамиля, а завтра придет мой черед. Пообещаете вознаграждение Лосю, затем закажете его самого. И деньги целы, и тайна сохранена. Та самая цепная реакция, о которой вы так интересно рассказывали. Принцип домино.

Темногорская просияла, словно услышала комплимент.

— Верно мыслите, Константин. Но в ваш логический ряд вкралась одна ошибка.

— Какая же? — спросил Антонов.

— Игнат служит мне не первый год, и до сих пор жив, потому что доказал свою благонадежность. Не разочаровывайте меня, и все будет в порядке. В противном случае…

Темногорская отвернулась, взявшись за штурвал бронированной двери.

— В противном случае? — напомнил Антонов.

— Вы очень и очень пожалеете, что не умерли вовремя, — сказала Темногорская.

Дверь отворилась, выпуская их наружу, а потом захлопнулась, как крышка самого тяжелого в мире гроба.

Застать Шамиля врасплох не удалось. Видимо, он обладал дьявольски острым слухом. Услышал приближение Антонова еще до того, как тот вошел в указанную Темногорской комнату, или ощутил опасность каким-то звериным чутьем. Во всяком случае, Шамиль не валялся на кровати и не сидел спиной к двери, а стоял у дальней стены подле окна, поигрывая металлической тростью.

— Что надо? — грубо спросил он, потом бросил взгляд на ноги Антонова и усмехнулся. — Можешь не объяснять. Тебя прислала эта жирная жаба?

Антонов, разувшийся на втором этаже и оставивший обувь за дверью, ничуть не смутился.

— Ага, — ответил он просто.

— Убивать меня пришел? — поинтересовался Шамиль.

— Рисовать, — сказал Антонов. — С натуры. Тебе придется не шевелиться очень долго. Фактически, до второго пришествия.

— Смешно.

Шамиль не улыбнулся. На нем не было ничего, кроме атласных боксерских трусов ярко-красного цвета. Он не отличался высоким ростом или рельефной мускулатурой, но был хорошо сложен и излучал уверенность человека, умеющего постоять за себя. Человека, отправившего на тот свет так много людей, что почти уверовал в собственное бессмертие.

— Это была не шутка, — сказал Антонов, быстро пересекая комнату.

На четвертом шаге он остановился. Трость в руках Шамиля разъединилась. Ненужную половину он небрежно швырнул на пол. Второй, из которой торчал двадцатисантиметровый клинок, рассек воздух замысловатым молниеносным зигзагом.

— Не передумал? — спросил он.

Вместо ответа Антонов вытащил нож, из которого выскочило короткое, тонкое и острое, как бритва, лезвие. Еще полчаса назад нож находился там, куда его поместили умельцы из технического отдела — в левой ручке дорожной сумки Антонова. В принципе, он взял его исключительно для подстраховки, памятуя о предупреждении Темногорской насчет оружия. Оказалось, это было сделано не зря. Интуиция у подполковника была развита не хуже, чем у стоящего напротив террориста.

— Не передумал, — сказал он, понемногу смещаясь то влево, то вправо.

— Эта сука тебя кинет, — сказал Шамиль, не спуская глаз с ножа в кулаке Антонова. — Как решила кинуть меня. Предлагаю порешить ее саму, а все, что найдем в доме, поделить поровну. Одно ее бриллиантовое ожерелье на лимон тянет.

Антонов кивнул.

— Я знаю.

Шамиль подмигнул:

— Ну что, договорились?

Решив, что бдительность противника усыплена, он сделал выпад, едва не проткнув левое плечо Антонова.

Подполковник отпрянул, обдумывая тактику боя. Короткая своего рода пика не позволяла приблизиться к ее обладателю вплотную. Можно было взяться за лезвие ножа и, красиво размахнувшись, метнуть его, как это делают киногерои. Но жизнь сильно отличается от происходящего на киноэкране. Для метания предназначены лишь специальные ножи с правильно сбалансированной рукояткой. Остальными можно дырявить двери на радость неискушенным зрителям, но убить или хотя бы серьезно ранить ими человека невозможно.

Пока Антонов маневрировал, не зная, как подступиться к противнику, тот сделал еще пару пробных выпадов. Клинок, которым он орудовал, был трехгранным и представлял собой штык с незаточенными краями. Опасаться следовало лишь острия.

Обнаруживший это Антонов стал действовать смелее. То наступая, то отступая, он хотел вынудить Шамиля сделать очередной выпад, чтобы схватиться за клинок и, шагнув вперед, вспороть ему брюхо одним точным движением, как будто расстегивая куртку на «молнии» — от паха до грудины.

Первая попытка оказалась неудачной. Штык проткнул левую ладонь Антонова и, выскальзывая наружу, порезал ему пальцы, так что совсем тупыми грани не были. Наносить новый укол Шамиль не спешил, ограничиваясь тем, что не позволял приблизиться к себе на расстояние удара.

— Давай, — поддразнивал он Антонова, — подходи. Или ты не мужчина?

Задачу затрудняло то обстоятельство, что чеченец владел своей пикой с необычайной ловкостью. Вряд ли он занимался в детстве фехтованием или играл с деревянным мечом, потому что у горцев это было не принято. Скорее всего, мастерское обращение с холодным оружием было у него в крови.

Антонов вытер порезанную руку о занавеску и отпрыгнул в сторону: как раз вовремя, чтобы не оказаться насаженным на оружие Шамиля. Находиться у окна было опасней, чем у двери, потому что здесь было меньше свободного пространства, но Антонов пошел на риск умышленно. Уходя от удара, он стремительно наклонился и завладел второй половинкой трости, представлявшей собой легкую, но достаточно длинную дубинку для того, чтобы ею можно было отбиваться.

— Тебе это не поможет, — заявил чуть запыхавшийся Шамиль.

— Посмотрим, — сказал Антонов.

Теперь он чувствовал себя уверенней, держа в левой руке палку с рукояткой, а в правой — нож.

Не давая ему освоиться, Шамиль пошел в атаку, но Антонов отбил пику палкой, а сам пустил в ход сверкающее лезвие, попытавшись полоснуть им противника по глазам. Тому удалось сохранить зрение лишь благодаря отчаянному прыжку назад.

К этому моменту комната находилась в полном беспорядке из-за сорванных гардин, опрокинутых стульев и прочих предметов, валяющихся на полу. Чтобы не споткнуться и не упасть, сражающимся приходилось проявлять чудеса ловкости и изворотливости. Пританцовывая, лавируя и делая прыжки, они перемещались от стены к стене, из угла в угол, не переставая угрожать друг другу своим оружием.

Чем дольше продолжался поединок, тем лучше у них получалось сражаться. Лица обоих лоснились от пота, дыхание сбилось, но движения не утратили стремительности. Шамиль обладал отличным глазомером и двигался весьма проворно, но ему пришлось иметь дело с не менее опасным противником. То дубинка, то короткий клинок ножа обрывали атаку и Антонов сам наносил удары, каждый из которых мог бы стать для чеченца последним, зазевайся он хоть на секунду.

Снова и снова он яростно бросался на противника, хотя ему надо было бы просто загнать его в угол и там пригвоздить к стене, как таракана. Но Шамиль упрямо пытался уколоть Антонова в лицо или в корпус, в то время как ему следовало метить в руки или даже в ноги. Эти ошибки не прошли ему даром. Внешне это никак не проявлялось, но Антонов интуитивно чувствовал, что Шамиль теряет силы. Трехгранный штык устремлялся вперед все реже, отбивать его становилось все легче.

Наконец, улучив момент, подполковник подцепил вражескую руку рукояткой трости и повернул против часовой стрелки. Несколько минут назад Шамиль играючи избавился бы от захвата и сам перешел в наступление, но его реакция уже притупилась, и внезапная атака застала его врасплох. Он выпустил из пальцев свою пику и, описав дугу, та грохнулась на пол.

На мгновение противники застыли, каждый по-своему ошеломленные случившимся. Антонов был потрясен тем, что сумел проделать этот фокус. Шамиль ожидал смертельного удара, который должен был последовать сразу после того, как он остался без оружия.

Первым опомнился он. Антонов прыгнул вперед, но было поздно. Издав победоносный гортанный возглас, Шамиль подхватил свою пику и едва не вонзил ее в нападающего.

С этого момента он действовал более осторожно и держал свою половинку трости обеими руками, нанося ею не только колющие кудары, но и рубящие. Он сражался аккуратно и расчетливо, явно намереваясь измотать Антонова, чтобы нанести неотразимый удар. Будучи моложе, он считал себя выносливее и решил воспользоваться этим преимуществом.

Подполковнику это было на руку. Он больше не атаковал, а только отступал, все сильнее раззадоривая противника. Наконец, Антонов сделал вид, что поскользнулся, и припал на левую ногу. Словно удерживая равновесие, он отвел руку с ножом в сторону и увидел, как в глазах чеченца зажглись торжествующие огоньки. Он замахнулся пикой слева, чтобы нанести удар с незащищенной стороны.

Но в тот момент, когда его рука была еще занесена над головой, Антонов сделал короткий выпад, выставив нож. Лезвие мягко вошло Шамилю в живот и засело по самую рукоятку. Его лицо посерело и обмякло.

— Это еще не все, — сказал Антонов, проворачивая лезвие.

Трость выпала из ослабевшей руки Шамиля. Он стал заваливаться вперед, но Антонов толкнул его ладонью под подбородок, а когда окровавленное лезвие вылезло наружу, всадил его еще три раза подряд, целясь в разные уязвимые места.

Шамиль лишь беззвучно открывал рот при каждом ударе.

— Теперь все, — сказал Антонов. — Можешь падать.

Словно услышав приказ, Шамиль опрокинулся навзничь. Его живот и грудь стали такого же цвета, как и его шорты. Он умирал медленно, поскуливая и суча ногами по полу.

Не обращая на него внимания, Антонов тщательно вытер нож и спрятал его в карман. Потом взял выроненную Шамилем половинку трости и вогнал ему штык в горло. Это не было ни актом милосердия, ни проявлением садизма. Просто Антонов не собирался признаваться Темногорской, что у него был припрятан нож. Ему было велено войти к чеченцу без оружия, он так и поступил. И не его вина, что Шамиль пронес в комнату разборную трость с секретом.

— Ну что, ты сдох? — спросил Антонов, склоняясь над жертвой.

Ответом был свистящий хрип, вырвавшийся сквозь стиснутые зубы террориста. Это и был тот самый последний выдох, с которым, как считается, души умерших покидают мертвые тела. Но Антонов не верил в существование душ, их переселение и новые воплощения. Потому что в таком случае его работе не было бы ни конца, ни краю. А он устал убивать. Он был еще не стар и верил, что когда-нибудь сможет зарабатывать себе на жизнь каким-нибудь иным способом.

Названия трех атомных электростанций не выходили у Антонова из головы до самого вечера, прокручиваясь в мозгу, как старая заевшая пластинка.

Калининская АЭС на берегу озера Удомля в Тверской области… Ленинградская АЭС в городе Сосновый Бор на берегу Финского залива… Ростовская АЭС под Волгодонском на берегу Цимлянского водохранилища…

Калининская, Ленинградская, Ростовская…

АЭС, АЭС, АЭС…

Его познания об атомных реакторах оставались поверхностными, несмотря на штудирование специальной литературы. Но не нужно иметь семи пядей во лбу, чтобы представить себе, чем может закончиться авантюра, задуманная толстой психопаткой, называющей себя Белладонной. И, закрывая глаза, Антонов явственно видел ядовитый ядерный гриб, набухающий на горизонте. Один гриб, второй, третий… А потом темнота — полная, беспросветная.

Не раз и не два Антонов перебирал в уме все известные ему факты, стараясь определить слабые места в плане «Белладонна». Ему было известно, что операция начнется в полдень в понедельник. Он знал также, что пульты управления трех станций подлежат захвату группами смертников. Хотелось бы получить более подробную информацию, однако на сбор ее уже не оставалось времени.

Бежать днем Антонов не стал, понимая, что не добьется этим ничего, кроме переполоха в стане врага. Но ожидание ночи было томительным, как никогда. Время ползло медленнее улитки, заставляя Антонова понапрасну сжигать энергию, бурно вырабатывавшуюся в его организме. Бездействие сводило его с ума. Ему так не терпелось предстать с докладом перед Вторым, что он был готов отдать год жизни за такую возможность.

Он решил попросить разрешения присутствовать при захвате поместья, потому что хотел посмотреть в глаза жирной твари, возомнившей, что ей позволено решать судьбу России. Антонов не был ярым сторонником действующего президента, но считал, что тот может смениться лишь в результате законных выборов. Ему была противна сама мысль о том, что какие-то заокеанские умники намереваются посадить на трон своего ставленника, который станет плясать под их дудку. Но ужаснее всего была перспектива той самой неуправляемой цепной реакции, о которой с таким жаром рассказывала Темногорская.

Расправа над боевиком и террористом, пролившим реки крови, лишь отчасти утешала Антонова. Смерть Шамиля ничего не меняла в существующем раскладе. Угроза, нависшая над страной, не миновала. Местонахождение и имена участников захвата оставались загадкой. Все это и многое другое следовало выжать из Белладонны, когда она будет арестована. Пока что лишь оставалось вежливо улыбаться, слушая ее разглагольствования за столом, накрытым для ужина.

Одновременно поглощая сразу несколько блюд, она говорила о необходимости демократических преобразований, о гуманизме и пацифизме, о том, как мир постепенно становится единым целым, и о неминуемом слиянии всех народов в одно большое человечество. И все это было бы прекрасно, если бы не истинные цели и устремления Темногорской, скрывающиеся за цветными фасадами. Совсем недавно Антонов уничтожил человека, с которым она не хотела делиться. А рядом с ней за столом сидела девушка, тоже приговоренная к смерти. И жители трех густонаселенных областей России устраивались перед своими телеящиками, не подозревая, что их жизни и жизни их близких висят на волоске.

Слушая рассуждения Беллы Борисовны, Павлина смотрела в тарелку и механически пережевывала пищу, очевидно, не чувствуя ее вкуса. Антонову тоже было не до еды, и тем не менее он ел, снабжая свой организм калориями, белками и витаминами, что было жизненно необходимо — силы ему потребуются в ближайшее время.

Сегодня он не имел права на слабость. И права на ошибку не имел. Слишком многое зависело от него.

Выговорившись, Темногорская умолкла и продолжала есть уже без прежнего азарта, бросая на Антонова исподлобья угрюмые взгляды. Возможно, как все люди, склонные к болтливости, она уже жалела о том, что рассказала больше, чем требовалось.

Закончив трапезу, Темногорская властно похлопала Павлину по плечу, подавая ей сигнал встать и отправиться восвояси. Они одновременно поднялись, и Антонов с удовольствием проделал то же самое. Ему не терпелось остаться если не в одиночестве, то подальше от ненасытной хозяйки поместья, которая за ужином проглотила не меньше пяти килограммов съестного.

— Желаю приятных снов, — прогнусавила Темногорская, даже не пытаясь придать своей физиономии приветливое или хотя бы любезное выражение. — Завтра утром физические упражнения на свежем воздухе отменяются, так что не просыпайтесь слишком рано.

— Почему отменяются? — спросил Антонов.

— Потому что с этой минуты мы переходим на осадное положение. Контакты с внешним миром сокращаются до минимума.

— Вас понял.

Антонов мысленно порадовался тому, что никто в этом доме не догадывается о наличии у него маленького, но чрезвычайно острого и прочного ножа. Неплохо изучив натуру Темногорской, он не сбрасывал со счетов вероятность того, что она решила избавиться от него, как избавилась от Шамиля. Что ж, пусть Лось только попробует сунуться к нему! Правда, если он сделает это с карабином в руках, а карабин тот будет заряжен картечью…

Тихий, как шелест, голосок Павлины вывел Антонова из задумчивости.

— Покойной ночи, — пролепетала она, изобразив нечто вроде намека на книксен.

— Пока, — небрежно произнес он, а его сердце между тем застучало сильнее, потому что быстрый взгляд из-под девичьих ресниц сказал ему, что ночью Павлина будет у него и что она готова на все.

Дворецкий проводил Антонова в апартаменты для гостей, попрощался, вышел и закрыл за собой дверь. Раздался уже знакомый щелчок, свидетельствующий о том, что замок захлопнулся и взят под электронный контроль. Теперь все зависело от того, проберется ли сюда Павлина.

Решив не рассматривать отрицательный вариант, Антонов занялся укладкой своих вещей. Нож он спрятал в тайник в ручке сумки, саму ее аккуратно заполнил вещами, а на себя надел широкий пояс, в котором хранились деньги и еще кое-какие секреты для экстренного случая. После этого он дважды провел ладонью по правому карману джинсов, убеждаясь, что ключи от машины на месте. В другом переднем кармане хранился кусочек пластмассы, вырезанный из подоконника.

Светлую рубашку Антонов заменил темной футболкой, и, решив, что больше ему заняться нечем, отправился в ванную бриться, как всегда поступал перед особенно ответственными событиями. Когда череп и лицо перестали отзываться шорохом на прикосновения бритвы, он ее сполоснул, вытер и вынес из ванной вместе с другими туалетными принадлежностями. На этом сборы закончились. Антонов развалился на кровати и стал грызть леденец, перемещая палочку из одного угла рта в другой.

Время продолжало тянуться, и он — в который раз за сегодня — мысленно обратился к операции «Белладонна».

Из того, что было известно Антонову об атомных электростанциях, следовало, что они надежно защищены и находятся под бдительной охраной специально обученного персонала. Пульты управления, насколько понимал подполковник, были практически неприступны и долгое время могли функционировать в автономном режиме. Это-то его как раз и беспокоило сильнее всего. Если Темногорская действительно придумала, как захватить командные пункты станций, то выкурить оттуда террористов будет крайне сложно… или невозможно. А любые попытки сделать это неизбежно закончатся отключением охлаждающей системы реактора. Ведь насколько понял Антонов, это и было главным пунктом программы, изложенной Темногорской.

Требовать денег она не станет. Ей заплатят друзья-американцы, которые одобрили план в целом. Темногорская будет добиваться добровольной отставки президента. А террористы, захватившие пульты управления, будут в это время держаться за рычаги, тумблеры или кнопки, способные коренным образом изменить политический строй в России… или уничтожить огромную часть ее населения. Цепная реакция, сказала Темногорская. Реакция, которая, выйдя из-под контроля, уже никогда не остановится сама по себе.

Уйдет много времени, прежде чем правительство РФ поверит в реальность угрозы. Потом государственные мужи станут спорить, должны ли они уступать шантажистам. После этого дебаты начнутся среди силовиков, которые будут решать, кто и как будет брать террористов. А президент, получающий множество противоречивых сведений и взаимоисключающих советов, будет пребывать в нерешительности, не зная, как ему поступить. Сколько часов это займет? А ведь Темногорская даст на размышление всего лишь одни сутки. И у кого-то из захватчиков могут попросту не выдержать нервы. Одно неверное движение, и мир полетит в тартарары.

Вероятность этого была очень велика… слишком велика, чтобы играть с огнем. Ситуация представлялась Антонову еще более опасной, чем спрятанная где-нибудь в мегаполисе мощная атомная бомба с часовым механизмом, потому что три радиоактивных джина, выпущенные на свободу, были способны заразить большую часть России, пригодную для проживания, с ее полями, городами, водными ресурсами.

Антонов еще раз спросил себя, а не надежней ли прикончить Темногорскую прямо здесь, например, за завтраком, чем совершать побег и оповещать руководство? Ответ был снова отрицательный. Белла Борисовна Темногорская проявила себя особой, способной скрупулезно продумывать каждую мелочь. В одиночку Антонов не мог остановить запущенный ею механизм. Кроме того, убив среди бела дня хозяйку поместья, он сам превращался в мишень. Одна пуля, пущенная ему в голову, и вся информация, собранная им, будет пущена по ветру. И тогда может случиться непоправимое.

Антонов не заметил, как задремал. Его разбудил звук открывающегося замка. В мгновение ока спрыгнув с кровати, он подскочил к двери и придержал ее. Вошедшая Павлина ойкнула.

— Все в порядке, — произнес подполковник хриплым спросонья голосом.

— Ты меня испугал, — пожаловалась девушка.

На этот раз она явилась не в ночной рубашке, а в обрезанных по колено джинсах и ветровке поверх желтой маечки с красной божьей коровкой на груди. На плече у нее висела довольно объемистая кожаная сумка.

— На свете есть создания пострашнее меня, — сказал Антонов, запуская руку в карман.

— Я не в том смысле…

— А я в том самом.

Достав пластмассовую заготовку, Антонов сунул ее в углубление, предназначенное для язычка замка. После этого он закрыл дверь, услышал приглушенный щелчок, означающий, что на охранном пульте не мигает тревожный огонек, сигнализирующий о том, что гостевые покои не заперты. Лишь бы никто не спохватился за те четверть минуты, пока девушка входила к Антонову.

Он подмигнул ей:

— Молодец, что пришла. Считай, мы свободные птицы.

Она с сомнением покачала головой:

— Ой, не знаю. Сначала надо выбраться отсюда.

— Выберемся, — пообещал Антонов. — Трубку принесла?

Павлина захлопала ресницами:

— Трубку?

— Телефон. — Поразмыслив, подполковник на всякий случай уточнил: — Мобильный.

— Ах да, конечно…

Девушка суетливо полезла в сумку и достала оттуда изящный перламутровый мобильник. Взяв его, Антонов нажал кнопку включения, посмотрел на дисплей и, стараясь не психовать, спросил неестественно добрым голосом:

— Подзарядное с тобой?

— Что? — спросила Павлина, видимо не отличающаяся особой сообразительностью в это время суток.

Антонов заставил себя улыбнуться.

— Подзарядное устройство, — растолковал он. — Дело в том, что твой «Самсунг» разряжен. Полностью.

— Ой! — воскликнула девушка, схватившись обеими руками за лицо.

— Ты это уже говорила, — сказал Антонов. — И «ой» и «ай». Так как насчет подзарядки?

Она уронила руки вдоль туловища, поникла и помотала головой:

— Нет. Я не захватила.

Захотелось отвесить ей оплеуху. Так сильно, что руки зачесались. Сунув их в карманы джинсов, Антонов несколько раз качнулся с пятки на носок и обратно. Глубокий вдох… выдох… Вдох… выдох…

— Ничего страшного, — сказал он. — Найдем телефон где-нибудь по дороге.

— Тебе очень нужно позвонить, да? — спросила Павлина, виновато глядя на него.

— Не то чтобы очень. Просто послезавтра твоя родственница собирается уничтожить полстраны, и я думал, может, стоит сообщить об этом в Москву? Но дело не очень срочное и, раз ты забыла зарядить трубку, то оно потерпит.

— Извини… Я еще никогда не убегала из дому. Я так волновалась, что чуть не упала в обморок по дороге. Руки до сих пор трясутся. Вот…

Она выставила перед собой обе пятерни с подрагивающими пальцами. Жест послушной девочки, показывающей родителям вымытые руки.

— Забудь, — буркнул Антонов. — С кем не бывает. Выкрутимся. — Он кивнул на кресло. — Садись. И постарайся успокоиться.

Павлина повиновалась. Держась за ремень своей сумки, как утопающая за соломинку, она робко спросила:

— Разве мы не должны спешить?

«Одна уже поспешила», — съязвил Антонов, но только мысленно. Вслух было произнесено другое:

— Нет. Еще слишком рано.

— Но темнота все равно не наступит, — предупредила Павлина. — Белые ночи.

— Я в курсе, — сказал Антонов. — Но люди имеют обыкновение дрыхнуть и белыми ночами, верно? Вот пусть и заснут как можно крепче.

— Как скажешь. Я просто спросила.

Антонову показалось, что Павлина вот-вот разревется. Он обозвал себя кретином. Перед ним сидела не просто девушка, а девушка, практически не знающая жизни. Ее продержали в этой дыре, как узницу, лишили даже возможности общаться по Интернету с ровесниками, а потом вообще обрекли на смерть. Неужели всего этого недостаточно, чтобы относиться к Павлине со снисхождением?

Сделав шаг в ее сторону, Антонов вовремя сориентировался и сел на кровать. Он подавил в себе желание приласкать девушку. Известно, чем заканчиваются подобные ласки. Сначала ты гладишь ее по головке, а потом…

Велев внутреннему голосу заткнуться, он спросил:

— Что новенького в вашем замке?

— Этот противный Лось грозился с тобой расправиться, — ответила Павлина. — Он говорил об этом Белле в холле. Из-за выбитых зубов шепелявил, но разобрать было можно. Лось ужасно злился, а Белла просила его потерпеть, мол, не сейчас, Игнат, позже.

— Забудь об этом, — отмахнулся Антонов.

— Я бы хотела, но не получается. Потому что я… Потому что ты…

Губы Павлины запрыгали, давая понять, что она едва сдерживает слезы. Антонову не хотелось ни видеть, как она плачет, ни слушать сопливые девичьи бредни про любовь с первого взгляда или что-нибудь в этом роде.

— Смени пластинку, — грубовато произнес он.

— Какую пластинку? — не поняла Павлина.

Он совсем забыл, что пластинка для девушки ее лет — все равно что для него паровоз или арифмометр.

— Диск, — сказал Антонов. — Так доходчивей?

Она кивнула поникшей головой.

— Как работают ворота? — спросил подполковник, не давая ей времени сосредоточиться на своих обидах, комплексах и капризах. — Если мы не проскочим ворота сразу, то придется несладко. Родственница показывала тебе комнату для пыток в подвале?

— Еще в детстве, — тихо ответила Павлина, по-прежнему не поднимая головы. — Меня потом долго мучили кошмары.

— Так вот, если ты не хочешь оказаться там опять, то тебе лучше рассказать мне про ворота. Подробно и доходчиво.

— Мне нечего рассказывать. Я ничего не понимаю в механизмах…

«И в самом деле, — подумал Антонов. — Нашел кого спрашивать». Он хотел незаметно перевести дух и уже набрал полную грудь воздуха, когда услышал:

— Но зато у меня есть дубликат пульта. Я ведь иногда выезжаю покататься.

Антонов шумно выпустил воздух из легких.

— Пульт? — переспросил он. — Какой пульт?

— Дистанционный, — пояснила Павлина. — От ворот. — Она сделала вид, что держит воображаемый пульт в руке. — Он действует на расстоянии тридцати метров. Нажимаешь зеленую кнопку, ворота открываются. Нажимаешь красную…

— Закрываются, — закончил Антонов и, не зная, куда девать избыток чувств и энергии, подскочил к девушке, чтобы встряхнуть ее за плечи. — Молодец! Ты даже не представляешь себе, какая ты молодец!

Она встала с кресла и оказалась с ним нос к носу… губами к губам.

— Ты рад, Костя? А я думала, ты на меня сердишься.

— Нет, что ты, — пробормотал он. — С чего ты взяла?

Неизвестно, кто из двоих кого обнял первым. Кто поцеловал, а кто ответил на поцелуй. И какая волшебная сила перенесла их через комнату, опрокинув на кровать?

«Не смей, — говорил себе Антонов, — не смей, не смей», а его губы жадно ловили ее влажный язычок, то заныривающий ему в рот, то выскальзывающий оттуда. Ах… — она застонала, когда он лег сверху, работая ртом так, словно вознамерился всосать ее в себя всю, без остатка. Ее соски напряглись под его пальцами, сделавшись большими и твердыми, как пули. Он поместил свою ногу между ее ног и почувствовал, что еще немного, и джинсовая ткань на обоих разлезется, как ветошь под напором двух разгоряченных тел, жаждущих слиться друг с другом.

— Хватит, — пробормотал Антонов, плохо слыша собственный голос из-за шума крови в ушах. — Не будем вести себя как дети.

— Не будем, — с готовностью согласилась она, но, стоило ему приподняться на руках, как она расстегнула «молнию» своих бриджей и задрала на себе футболку. — Я хочу, как взрослые…

Если бы Антонов сумел отказать ей в этот момент, он мог бы считать себя самым волевым и стойким мужчиной в мире. Но таковым он не был, увы.

Время пролетело, что называется, незаметно. Одновременно недовольный и в глубине души очень довольный собой, Антонов постучал в дверь ванной комнаты, поторапливая Павлину. То, что он сделал ее женщиной, не радовало его, а ее умение отдаваться, забывая обо всем на свете, было выше всяческих похвал. Одним словом, он был смущен и не знал, как быть дальше. Получив свое, он чувствовал себя котом, съевшим чужое мясо. Приятно и стыдно. То ли мурлыкать хочется, то ли бежать, куда глаза глядят.

А вот Павлину подобные противоречивые чувства не обуревали. Выскользнув из ванной комнаты, она первым делом чмокнула Антонова в щеку, а потом попыталась обвиться вокруг него, на манер лианы, ищущей опоры у дерева.

«У могучего старого дуба, — прокомментировал голос в голове Антонова. — Или у баобаба, мать его».

— Вот что, — он отстранил от себя Павлину и строго посмотрел ей в глаза. — Покуролесили и будет. Родина в опасности. Сейчас не до личной жизни. — Произнося свою тираду, подполковник подивился, как гладко это у него получается, а потом добавил уже совсем другим тоном: — Обсудим наши отношения, когда выберемся отсюда, договорились?

— Договорились, — сказала Павлина. — Только не надо ничего обсуждать. Каждый получил то, что хотел. И никто никому ничего не должен.

— Как скажешь, — буркнул Антонов, не подавая виду, что с его души свалился огромный камень. — А теперь ты должна понимать меня с полуслова, ловить каждый мой жест и шага не делать без моего разрешения. Берем вещи и на выход.

Приблизившись к двери, он стремительно распахнул ее, выпустил в коридор Павлину и вышел сам, после чего отпустил стальной язычок замка, который придерживал. Пульт дистанционного управления воротами торчал из его заднего кармана, в правой руке он сжимал нож, а в левой нес сумку.

Пройдя несколько шагов, подал знак остановиться и прислушался. Сквозь окна в дом проникал серый призрачный свет, придавая происходящему оттенок нереальности. Повсюду царила мертвенная тишина, нарушаемая лишь поскрипываниями и пощелкиваниями рассохшегося дерева.

Махнув рукой, Антонов двинулся дальше. Спускаясь по лестнице, он ставил ноги на края ступенек, чтобы они ненароком не запели визгливыми голосами.

Достигнув холла, Антонов испытал инстинктивное желание броситься к двери со всех ног, но привычно подавил его и приблизился к двери осторожными, бесшумными шагами. Павлина держалась в полутора метрах позади, стараясь подражать его движениям. Было в этом что-то от детской игры. Подполковнику было хорошо знакомо это пьянящее ощущение, поэтому он внимательно отслеживал свои эмоции, чтобы не позволить азарту вскружить себе голову.

— Костя, — прошептала Павлина, — мы с тобой как два…

— Закрой рот, — шикнул Антонов и не почувствовал никаких угрызений совести. В такие минуты он просто не мог позволить себе проявление сентиментальности. Это была его работа. Опасная, тяжелая мужская работа, в которой нет места хихиканьям и сюсюканьям.

В правом верхнем углу двери горел крохотный красный огонек, похожий на глаз злобного гнома. Это означало, что дверь поставлена на сигнализацию. А еще это означало, что в распоряжении беглецов будут считаные секунды.

— Держи. — Антонов бесцеремонно сунул Павлине свою увесистую сумку, а сам взял в свободную руку ключи от «Порше».

Открыть машину и завести ее нужно было очень быстро. Быстрее быстрого, потому что Антонову не верилось, что люди Темногорской охраняют двери и ворота без оружия.

Все три засова замка щелкнули в унисон, когда Антонов повернул ручку. В ночной тишине это прозвучало громко, как пистолетный выстрел. В следующую секунду дверь распахнулась, впуская в холл клубящийся туман вместе с запахами леса и болот. Подполковник шагнул за порог, и тут его ноздри уловили еще один запах — кислый душок пивного перегара.

Трое охранников одновременно бросились на него со всех сторон. Обладатель густых бровей, мужик с перебитым носом и парень, лицо которого выглядело не грозным, а плаксивым, словно он заранее знал, что все это добром не кончится.

Кривоносый и бровастый попытались повиснуть у Антонова на руках, получили по уколу ножа в корпус и отступили, утратив слаженность и быстроту движений. Молодой был сбит с ног ударом в челюсть, после которого на костяшках пальцев остались отметины его зубов.

Антонов не очень любил кулачные бои, потому что во время их редко обходилось без повреждений рук, особенно правой. Но его не спрашивали, хочет ли он драться, или нет. Ему не предлагали альтернативы. На него напали, он защищался и не жалел кулаков.

Эти трое были без оружия, поэтому Антонов старался не пускать в ход нож, используя его, скорее, в качестве кастета. У нападающих были подбиты глаза, расквашены носы, а из ран двоих сочилась кровь, но они продолжали наседать, а кривоносый даже попытался сграбастать Павлину, что было с его стороны большой ошибкой. Решив, что хватит миндальничать, Антонов полоснул его лезвием по горлу, а потом набросился на остальных, обратив их в паническое бегство. Кривоносый остался лежать, хрипя и держась за шею, а его друзья скрылись в низко стелящемся тумане.

Антонов поморщился, взглянув на свою окровавленную руку.

— Костя, тебя не ранили? — тревожно спросила Павлина.

— Нет, — отозвался он. — В машину бегом. На заднее сиденье.

Выхватив из кармана ключи на брелоке, он открыл дверцы. «Порше» завелся с полоборота, но Антонов некоторое время удерживал его на тормозе, выжимая ногой газ. Когда он отпустил тормоз, автомобиль, словно стрела, рванулся вперед, выбрасывая из-под колес горячий гравий.

Но душа подполковника не преисполнилась ликования. Как-то все получалось просто. Почему охранники были не вооружены хотя бы дубинками? Почему не кричали, не звали на помощь? Да и само нападение казалось каким-то странным. Антонова поджидали снаружи, причем поджидали втроем, как будто знали, что он появится еще до того, как он открыл входную дверь. Может быть, охрана была предупреждена заранее? Еще до того, как Павлина прокралась в апартаменты для гостей?

Мысли, короткие, беспорядочные, проносились в мозгу Антонова, не задерживаясь там. Короткая схватка — если это можно было назвать схваткой — закончилась, и теперь нужно было срочно выбираться отсюда. Притормозив в пятнадцати метрах от ворот, Антонов утопил зеленую кнопку на пульте.

Створки еще не успели разъехаться до конца, как он погнал «порш» вперед, пришпорив его педалью акселератора. За окном мелькнуло перекошенное лицо охранника, орущего что-то нечленораздельное. Обдирая лакированные бока, автомобиль вырвался сквозь приоткрывшийся проем.

— У него ружье! — крикнула Павлина, оглянувшаяся через плечо.

— Пригнись, дура! — рявкнул Антонов, бросая руль из стороны в сторону, чтобы не позволить охраннику прицелиться.

Но тот оказался парнем расторопным и метким: третий по счету выстрел вышиб кусок заднего стекла, швырнув внутрь осколки. Если бы Павлина вовремя не пригнулась, ей снесло бы череп, но она спаслась и оповещала об этом округу пронзительным визгом.

— Молчать! — велел Антонов.

Белая ночь представляла собой серые сумерки, в которых все виделось смутным и расплывчатым. Было темновато, но подполковник решил не включать фары, опасаясь, что впереди может находиться какой-нибудь замаскированный КПП. Если так, то часового или часовых уже предупредили по телефону, так что благоразумнее не выдавать себя заметным издалека светом.

Зато в окне заднего вида свирепо пылали фары автомобиля, пустившегося в погоню. Скорее всего, это знакомый фордовский «пикап», хотя особого значения это не имело. Удерживая руль одной рукой, Антонов набросил ремень безопасности.

— Лежи и не вставай, — приказал он Павлине.

— Я ска… скаты… скатываюсь, — пожаловалась она за его спиной.

«Порше» скакал по ухабам, как необъезженный мустанг, пытающийся сбросить всадника.

— Скатывайся, — разрешил Антонов. — На полу безопасней.

Сзади раздались хлопки выстрелов, которые, впрочем, не могли причинить вреда на столь неровной дороге. Если в машину могли попасть пули, то только шальные, случайные, хотя, если разобраться, они были бы ничем не лучше прицельных.

— Нас убьют? — сдавленно спросила Павлина.

— Лично я так не думаю, — сказал Антонов, ведя машину по темному тоннелю, образованному елями.

Набрать скорость больше шестидесяти километров в час не получалось. Иногда наезженные колеи становились слишком глубокими, и тогда «порш» с грохотом ударялся днищем об землю.

— На всякий случай, — крикнула Павлина, невидимая за спинками сидений, — я хочу, чтобы ты знал… Ты был лучшим мужчиной, которого я знала.

— Почему был? — почти весело прокричал Антонов. — Я и сейчас лучший.

Выстрелов преследователей он не слышал, но видел вспышки, свидетельствующие о том, что у них имеется автоматическое оружие. Припоминая, что до деревни остается километра четыре, он попытался хоть немного увеличить скорость, чтобы оторваться от роя металлических пчел, преследующих их. Автомобиль взлетел чуть ли не на метр и приземлился с таким громыханием и дребезжанием, словно был готов развалиться на части. Пришлось убавить газ.

Начался подъем, за которым, если не изменяла память, находился крутой поворот. Антонов переключил скорость, не снимая ноги с педали. По багажнику словно ломом ударили — раз, другой. Павлина вскрикнула.

— Зацепило? — громко спросил Антонов.

— Да, — послышалось в ответ.

— Куда?

— Волосами зацепилась, — крикнула девушка. — Тут какая-то штуковина из сиденья торчит. Я же на полу.

— Вот и отдыхай.

— Ой!..

«Порше» резко повернул, скользя по луже, которая, наверное, не просыхала еще со времен великого потопа. Пока дорога шла поверху, туман почти рассеялся, но, когда автомобиль нырнул в лощину, вокруг снова потянулась сизая кисея, похожая на дым костра. Потом начался подъем на новый холм, на котором, как припомнил Антонов, находилась деревня Дружная Горка.

— Дальше поедем веселее, — пообещал он. — По асфальту мы от них в два счета оторвемся. Считай, самое трудное позади.

Но не стоило спешить с выводами. Не зря ведь в народе говорят: не говори «гоп», пока не перепрыгнешь. Спугнул Антонов удачу. Сболтнул лишнее.

Вместо деревни он заметил впереди грузовик с будкой того типа, на которых обычно написано: «Аварийная». Но надписи Антонов не видел, потому что грузовик был развернут к нему задом. Дверные створки будки были распахнуты настежь. Там, в полумраке, угадывалась пригнувшаяся человеческая фигура.

— Боже! — пробормотал Антонов, считавший себя атеистом до кончика ногтей.

— Что? — встревожилась Павлина.

Выбравшись из тесной щели, она не придумала ничего лучше, чем привстать, держась за спинку правого переднего сиденья.

Оглянувшись, Антонов увидел настигающий их «Форд». Посмотрев вперед, он понял, что ему не померещилось, и из зеленой автобудки торчит ствол пулемета.

— Похоже, приплыли, — пробормотал он.

— Не слышу, — крикнула Павлина.

— Лежать! — приказал Антонов. — На место!

Он бы мог и не говорить этого. Стоило «Порше» рвануться вперед, как девушку швырнуло назад, где, побарахтавшись немного, она сползла на пол. Их швыряло и подбрасывало, как будто они находились в утлой лодчонке на бурном перекате, потому что, мешая пулеметчику прицелиться, Антонов крутил баранку то влево, то вправо. И все равно белый автомобиль, перескакивающий с одной обочины на другую, являлся слишком заметной мишенью. Надежда была лишь на просеку, проложенную параллельно дороге. Там можно было заглохнуть и застрять намертво (намертво — в буквальном смысле этого слова), но эта же просека могла оказаться для беглецов и дорогой жизни. Если очень повезет.

Как только внутри будки заплясали оранжевые огоньки, Антонов бросил «Порше» в сторону, проломился сквозь подлесок и поехал по просеке. Когда-то здесь проехали тяжелые грузовики, на которых вывозили бревна, и в непросыхающей болотной грязи сохранились их следы, но там и сям из травы торчали предательские пни, грозя поддеть колесные оси или кардан. Слалом среди них отнимал все внимание Антонова, но каким-то дальним уголком сознания он не переставал дивиться тому, что пулеметные очереди косят ветки, не прошивая приметный корпус «порша». Скорость, с которой он двигался по лесному коридору, казалась головокружительной лишь изнутри — из-за стремительного мелькания древесных стволов. Для пулеметчика это должно было выглядеть иначе. Отчего же он бил то выше, то ниже, не в состоянии поразить такую крупную цель? Пьян? Никогда прежде не жал на гашетку и не может справиться со стволом, который уводит в сторону?

Очередной пень отодрал левое крыло, которое болталось на честном слове, громыхая, словно гигантская консервная банка. Ноги Антонова приплясывали на педалях в сложном танце. Павлина опять что-то вопила, тоскливо и жалобно, но вместо слов до ушей долетали отдельные возгласы, как будто она кричала, сидя на санях, скачущих по буеракам: «А!.. А!.. А!..»

Бросив взгляд в зеркало, Антонов обнаружил, что «пикап» пристроился в фарватере, хотя логичнее было бы обогнать «Порше» по дороге и встретить его кинжальным огнем.

Справа промелькнул и исчез из виду грузовик с будкой, последняя очередь из которой срезала стайку молоденьких березок, как травяные стебли. Высмотрев просвет среди деревьев, Антонов направил туда «Порше», который, то вставая на дыбы, то взбрыкивая задом, выломился из зарослей и, натужно взревев, вскарабкался по откосу на дорогу.

Почувствовав под собой твердое покрытие, колеса закрутились веселее. Разогнавшись, Антонов пронесся через деревню, доведя до истерики всех тамошних собак и кур, разлетавшихся в стороны, как клочья белой бумаги. Встречных машин не было, вражеский «Форд» отстал, и подполковник позволил себе оглянуться, чтобы проверить, как дела у Павлины. Она полулежала на заднем сиденье, глядя на него глазами, которые за минувшие полчаса увеличились чуть ли не вдвое.

— Неужели вырвались? — спросила она.

— Пронесло, — заверил девушку Антонов. — Можешь считать, что мы заново родились.

Опять он опередил события, но узнал об этом несколько позже. Пока что все гладко, и подполковник держал максимально высокую скорость, чтобы отъехать как можно дальше от поместья Темногорской. В ближайшем населенном пункте он собирался поискать мобильник, чтобы поднять войска АТЦ по тревоге, хотя сильно сомневался, что это ему удастся. Все-таки стояла ночь, хотя и белая. Люди спали, отдыхая от трудов праведных и неправедных. Им не было дела ни до Антонова, ни до его задания, ни до его переживаний по поводу изуродованного «Порше».

А между тем это был не самый главный повод для огорчения. Антонов осознал это, когда прислушался к гудению двигателя, показавшемуся ему странным, а потом посмотрел по сторонам в поисках постороннего шума. Впереди и немного правее над черным частоколом елей летел вертолет. Тот самый, который Антонов видел на заднем дворе Темногорской, сомнений в этом не было. Он двигался по прямой неспешно и уверенно, как хищник, высмотревший добычу и знающий, что она никуда не денется. Его винт безостановочно перемалывал серый воздух, производя характерный для вертушки звук: «плюх-плюх-плюх-плюх».

— Ну вот, — сказал Антонов. — Опять сглазил. И кто меня за язык тянул?

Припавшая к стеклу Павлина постаралась его успокоить:

— А вдруг не заметит? Вдруг пролетит мимо?

— Это прыщ на заднице можно не заметить. А белую машину с вертушки…

Не договорив, Антонов выругался, сделав это по возможности тише. Было неприятно представить, что он погибнет, так и оставшись в глазах девушки неисправимым грубияном. Правда, недолго жить оставалось и ей. Не для того же Темногорская «заказывала» Павлину, чтобы теперь отпустить с миром.

— Пистолет бы, — тоскливо проговорил Антонов, не сводя глаз с приближающегося вертолета. — А лучше автомат.

— А у тебя нет? — спросила Павлина, еще надеющаяся на чудо.

Все-таки она была еще совсем девчонка.

— Не захватил, — сказал Антонов, после чего неожиданно дал полный газ.

Расчет был прост. Если сидящие внутри вертолета успели приноровиться к движению «Порше» и уже ловили его в прицельную рамку, то следовало усложнить им задачу. Как можно сильнее усложнить, потому что несмотря на очевидную безвыходность ситуации, поднимать лапы кверху Антонов не собирался.

Да, он отлично понимал, что автомобиль виден сверху как на ладони. Понимал, что от вертолетчиков не спрятаться на просеке и не уйти по шоссе. Тем не менее его характер не позволял сдаваться без боя.

Поднырнув под винтокрылой машиной, подполковник понесся дальше, не надеясь, впрочем, уйти далеко. Секунд десять он наслаждался иллюзией одиночества, а потом вертолет пролетел над «Порше» и резко взмыл вверх. Антонов, успевший увидеть маленький продолговатый предмет, упавший на асфальт перед машиной, ударил по тормозам.

Прекрасная реакция позволила уклониться от необычайно громкого и необычайно яркого взрыва, от которого потемнело в глазах и заложило уши. Снова набирая скорость, Антонов приготовился объехать яму, проломленную в асфальте, но не увидел ничего, кроме черного пятна копоти. Граната была светозвуковой, вероятно, израильского производства, потому что, если зрение не подвело Антонова, то на дорогу упал синий цилиндр с белыми буквами.

— Не бойся, — крикнул он через плечо. — Это не смертельно.

Он не услышал собственного голоса, а перед глазами плавали разноцветные пятна, закрывая обзор. Успокаивая Павлину, Антонов не мог подавить приступ паники, поднимающийся из глубин сознания.

Только теперь до него дошло, почему их пытались перехватить безоружные охранники и почему автоматчик с пулеметчиком проявили себя столь бездарными стрелками. У них не было приказа убивать Антонова и Павлину. Их загоняли, как дичь. Это была травля, а не настоящая охота. И это было хуже всего. Потому что Антонов видел комнату для пыток, продемонстрированную ему Темногорской. Видел ее и хорошо запомнил. Память услужливо подбрасывала ему детали, которые он хотел бы забыть.

— Развернулся, — сообщила Павлина.

Ее голос, наполненный отчаянием, прозвучал не громче мышиного писка. Она и смотрела на вертолет, как мышка на сову: обреченно, подавленно.

— Вижу, — сказал Антонов.

У него появился план. Почти безнадежный, как любая попытка уйти от летающего аппарата на четырех колесах, но все же план. Лучше, чем совсем ничего.

Новая граната разорвалась левее и позади, потому что нападающим приходилось иметь дело с превосходным водителем, сидящим за рулем превосходной машины. Но везение не могло длиться вечно. Тем более, что Антонов почти оглох и видел еще хуже, чем после первого взрыва. Павлина вообще больше не высовывалась из-за спинки сиденья: безвольно лежала на спине, контуженная или полуконтуженная.

Только не плен, нет! Поглядывая на вертолет, начинающий новый заход, подполковник на всем ходу вывернул руль до отказа. Мир крутанулся за забрызганным лобовым стеклом, словно гигантская карусель, раскинувшаяся до горизонта. Истошно вереща, дымящиеся шины прочертили черные дуги на асфальте. На протяжении двух или трех секунд Антонов был уверен, что «Порше» опрокинется сначала на бок, а потом на крышу, не вписавшись в столь неожиданный, столь крутой поворот. Проехав на двух колесах, он тяжело упал на все четыре, подпрыгнул, вильнул задом и помчался в обратном направлении.

Антонов решил вернуться в деревню. Там можно было, с горем пополам, укрыться от вертушки и привлечь к себе внимание местных жителей. У кого-нибудь да найдется телефон с пополненным счетом, кто-нибудь да догадается позвонить в полицию, чтобы сообщить о боевых действиях близ Дружной Горки. Только после этого можно будет сбежать в лес и постараться спрятаться там до прибытия группы захвата.

До деревни оставалось около километра, когда на капоте «Порше» распустился ослепительно-яркий цветок. Сопровождающий это грохот был таким громким, словно гром ударил прямо в черепе Антонова. Не видя перед собой ничего, кроме наплывающей темноты, он продолжал удерживать руль прямо, строго прямо, как будто от этого что-то зависело.

Уже совершенно ослепший и оглохший, он почувствовал, как вместе с автомобилем проваливается куда-то и летит, летит, оторвавшись от земли.

Потом перед его мысленным взором возникла карта России с тремя черными флажками, отмечающими местонахождение атомных электростанций. Тут Антонов перестал цепляться за остатки сознания и потерял его полностью. Видеть эту карту в бункере Темногорской и понимать, что она, по всей видимости, приведет свой план в исполнение, было невыносимо.

Стоя рядом с Ми-34, Темногорская наблюдала за тем, как Лось вытаскивает из машины бесчувственное тело Павлины. Антонов уже лежал в вертолете, связанный прочными матерчатыми ремнями на липучках. Раньше люди Темногорской использовали в подобных случаях наручники, но потом она прочитала в Интернете, как ненадежны эти стальные браслеты, которые можно открыть обычной булавкой, и стала умнее.

Всю жизнь, сколько Темногорская себя помнила, она становилась все умнее и умнее. Не для этого ли человеческим душам даются земные воплощения? Прогресс, развитие, неуклонное движение вверх. Только это делает людей людьми, ничто другое. И уж конечно, не труд создал человека из обезьяны. Много и тяжело работают как раз недочеловеки, у которых мозгов не хватает, чтобы добывать себе пропитание каким-либо иным способом.

Вот как Лось, например.

Почувствовав обращенный на себя взгляд хозяйки, гигант повернул к ней лицо с распухшей нижней губой, отчего его физиономия казалась капризной и надменной. С девушкой на руках, он отдаленно напоминал Кинг-Конга. Человекообразное, которому никогда не стать полноценным человеком.

— Куда ее? — спросил Лось.

— Сюда, Игнат. — Темногорская показала на связанного Антонова, лежащего у ее ног. Одетая в комбинезон и фуражку, она походила на раскормленного парня, отрастившего слишком длинные волосы.

— Тоже связать, Белладонна?

— Связать, Игнат, связать.

— Не понимаю, зачем с ними возиться, — проворчал Лось, шагая с обмякшей Павлиной к вертолету. — Отвернуть бы головы обоим и в болото.

Он оглянулся на «Порше», передние колеса которого просели в вязкой почве. Дальше начиналось редколесье, переходящее в болото. Самое подходящее место для того, чтобы избавляться от ненужных вещей. В глазах Лося Антонов и Павлина были именно вещами, неодушевленными предметами. Он мог бы перекрыть им кислород или перерезать глотки, а потом, не помыв руки, позавтракать. Аппетит у него был зверский.

Не нужно обладать телепатическими способностями, чтобы читать его желания и мысли, отчетливо проступающие на физиономии. Темногорская усмехнулась:

— В болото успеется.

— Как скажете.

Лось запихнул Павлину внутрь вертолета, потом, повинуясь взмаху хозяйской руки, полез туда сам.

С трудом устроившись в кресле пилота, Темногорская запустила двигатели.

— Потом пришлешь сюда кого-нибудь, — велела она, перекрикивая нарастающий свист. — Пусть отволокут машину подальше, чтоб никто не наткнулся.

— Я бы от такой тачки не отказался, — заметил Лось, насупившись.

— Будет у тебя «Порше», Игнат. Новый. А этот — вещественная улика.

— Какая-какая?

Не снизойдя до ответа, Темногорская подняла «Ми» в воздух, сделала плавный разворот и полетела в сторону усадьбы. Управлять вертолетом она выучилась за каких-нибудь два-три дня. Она все схватывала на лету, обладала энциклопедическими знаниями и отличалась мужским складом ума, то есть умела мыслить логически, абстрагируясь от эмоций.

Побег этой пары, что валялась сейчас на полу кабины, не был результатом озарения. Она просчитала их дальнейшие шаги с того момента, когда ей доложили, что дверь в гостевые апартаменты таинственным образом открылась. Заглянув к Павлине и не обнаружив ее в постели, Темногорская села, немного подумала, а потом отдала охране соответствующие распоряжения.

Убивать Константина, известного ей под фамилией Заслонов, она не собиралась, вернее, не торопилась. Необходимо было сперва выяснить у него, кто он такой на самом деле, с какой целью проник в поместье и что успел сообщить тем, кто его послал. Он оказался обыкновенным лазутчиком, теперь в этом не было ни малейшего сомнения. И Темногорская знала, что либо вытащит из него правду клещами, либо выбьет ее какими-либо иными подручными средствами.

Причинять ему боль из мести она не собиралась. Во-первых, это было не рационально, а во-вторых, Антонов ей импонировал. Если бы он не был шпиком, она бы приблизила его к себе. Глядишь, он бы и чести разделить с ней ложе удостоился, хотя в мужских ласках как таковых Темногорская не нуждалась. Ей было достаточно собственных рук, хорошо знающих свое дело.

К мужчинам у нее было специфическое отношение. Сильные, храбрые, решительные самцы нравились Темногорской, общение с ними приятно щекотало ее нервы. Однако покоряться им, раздвигая ноги или вытворяя какие-нибудь другие непотребства, известные по порнофильмам, она наотрез отказывалась даже мысленно. Это было ниже ее достоинства, а свое достоинство и саму себя Темногорская ценила превыше всего.

— Вопрос можно? — нарушил молчание Лось, которому надоело смотреть на осточертевшие болота, проплывающие внизу.

— Спрашивай, Игнат, — разрешила Темногорская.

За свою верную службу он иногда удостаивался права париться с ней в сауне, но прикасаться к себе она ему не позволяла. Ей нравились мужчины не только сильные, но и умные.

— Почему вы меня не послали взять их на выходе? — хмурясь, спросил Лось. — Я бы…

— Ты бы их убил, Игнат, — понимающе улыбнулась Темногорская.

— И правильно бы сделал. Они же вон, чуть не удрали.

— Но не удрали же.

— А могли, — гнул свое Лось.

— Хватит, — прикрикнула Темногорская.

Ей было неприятно сознавать, что ее выдающиеся аналитические способности дали сбой. Проклятая девчонка снабдила Константина пультом от ворот, чего не учла Темногорская, устраивая облаву. Она полагала, что беглецов схватят во дворе, подарив им призрачную надежду на свободу, но события начали развиваться по другому сценарию. Если бы не вертолет, «Порше» бы давно был далеко отсюда или стоял бы сейчас на дороге, изрешеченный пулями и сочащийся кровью. Но Темногорская сумела оправиться от неожиданности и сориентировалась вовремя. Теперь Константин в ее руках.

Мысль об этом приятно пощекотала самолюбие толстухи… и не только самолюбие. Беспрестанно ерзая на сиденье, она разрумянилась и покрылась липкой испариной. Обладание беспомощным, связанным пленником ее приятно возбуждало.

Сажая вертолет на площадку за домом, она повернула голову к Лосю. Почувствовав ее взгляд, он тоже повернулся к ней и осклабился, обнажая дыры вместо недостающих зубов. Дебил он и есть дебил. Отвернувшись, Темногорская стала размышлять, как поступит с Антоновым, когда он очнется.

Произошло это не так скоро, как она рассчитывала.

Свет был ослепительно-белым, режущим, проникающим сквозь глазные яблоки до самого мозга. Антонов решил, что он по-прежнему мчится в «Порше», который забрасывают сверху светошумовыми гранатами. Тогда почему так тихо? Наверное, он окончательно оглох.

— Павлина, — позвал он, не надеясь услышать свой голос… и услышал.

Из белизны выплыло круглое лицо Темногорской, перевернутое наоборот и оттого почти неузнаваемо.

— Павлину выпороли и посадили в карцер, — сообщила она.

В глазах Антонова ее подбородок находился на том месте, где должен торчать нос, а рот казался непривычно маленьким, искривленным в акульем оскале.

— Твари, — сказал пленник. — Она же совсем ребенок.

— Не такой уж ребенок, раз вступила в половую связь со зрелым мужчиной, — проговорила Темногорская. — Испорченный ребенок, развратный до мозга костей. Enfant terrible, как говорят французы. — Она улыбнулась, довольная тем, что нашла повод продемонстрировать свой прононс. — Но вы напрасно о ней беспокоитесь. Ее выпороли розгами, как она того заслуживает.

— Кому бы не помешали розги, так это вам, — пробормотал Антонов, обнаруживший себя раздетым догола и привязанным за кисти и щиколотки к операционному столу. — Для начала.

Его поместили в тот самый угол пыточной камеры, который он заметил во время ознакомительной экскурсии в подвал. Белый свет, белый кафель, сияющая чистота. И стеклянный шкафчик, заполненный черт знает чем.

Он подергал руками и ногами, убеждаясь, что освободиться невозможно. Наблюдающая за ним Темногорская довольно закудахтала:

— Даже не пытайтесь. И придержите язык. Я могу сделать вам больно, а могу — очень больно. Разница, смею заверить, огромная. И сознание вам потерять не удастся. Вы в отличной форме. — Она скользнула взглядом по его телу. — Отделались легкими царапинами, ну а шок благополучно прошел. Так что будете общаться со мной в здравом уме и трезвой памяти. Помните об этом и соблюдайте благоразумие, Константин. Вы ведь Константин?

Он не ответил. Подойдя к вешалке, Темногорская сняла огромный, как парашют, белый халат и деловито облачилась в него. К ней подошел дворецкий и что-то шепнул на ухо. Как и наверху, он носил перчатки, но на этот раз не нитяные, а резиновые, хирургические. Антонова начало подташнивать. Как любой нормальный человек, он боялся боли. Боли и осознания своей полной беспомощности. Никто не знает, как поведет себя под пытками. Сохранит мужество? Превратится в вопящий кусок мяса?

Антонов снова завозился на кушетке, понимая, как глупо выглядит со стороны: голый мужик, неспособный не то что постоять за себя, а даже утереть сопли, если приспичит.

Темногорская и Антон посмотрели на него, как могли бы смотреть два врача, наблюдающие за беспокойным пациентом.

— Что ж, — сказал подполковник. — Ваша взяла. Давайте договариваться.

Брови Темногорской поползли вверх, придавая ее физиономии не столько удивленное, сколько юмористическое выражение.

— Договариваться? С вами? О чем?

В ее голосе звучала вполне понятная ирония.

— Об условиях, на которых вы меня отпустите, — сказал Антонов.

— И что же вы мне можете предложить?

— Я откажусь от гонорара за убийство Шамиля.

Темногорская вопросительно посмотрела на дворецкого. Тот театрально развел руками. Тогда она вновь обратилась к Антонову:

— Извините, но я понятия не имею, о каком Шамиле идет речь. Если подразумевается знаменитый имам, то он умер своей смертью. Еще в конце девятнадцатого века.

Было не время обижаться на подначки.

— И еще троих уберу бесплатно, — закончил мысль Антонов.

Дворецкий смотрел на него непроницаемыми глазами насекомого. Темногорская пренебрежительно фыркнула.

— Я была более высокого мнения о ваших умственных способностях. Поинтереснее ничего не придумали?

— Нормальное предложение, — буркнул Антонов. — Не понимаю, чем оно вам не нравится.

— Мне не нравится, что вы пытаетесь играть роль, которую катастрофически провалили.

— Никакой роли я не играю.

— Тогда не будете ли столь любезны посвятить нас в мотивы своих действий?

«Витиевато излагает, сука жирная», — подумал Антонов.

— Когда меня не пускают гулять, — сказал он, — я иду гулять. Не нужно было держать меня под замком, Белладонна.

— Для вас я опять Белла Борисовна, — сказала Темногорская, наблюдая за Антоном, роющимся в шкафу. — Вы не оправдали моего доверия. И хватит морочить мне голову. Не говорите мне, что вы просто захотели подышать свежим воздухом. Вы убили моего охранника и сбежали после того, как узнали о моих планах. Я хочу знать, на кого вы работаете. И я узнаю.

Темногорская кивнула Антону, который подошел ближе с ампулой и шприцем в руках.

— Вы видите, — сказала она, — я не собираюсь подвергать вас пыткам. Я не садистка. Мне всего лишь нужна правда, и мы добьемся ее наиболее гуманным способом.

Улыбка дворецкого, отбившего кончик ампулы, свидетельствовала об обратном. Он не считал предстоящий укол актом гуманизма и смотрел на жертву с нескрываемым злорадством.

Мысли Антонова лихорадочно разбегались. «Сконцентрируйся!» — приказал он себе и произнес вслух:

— Вы ведь выяснили, кто я такой, Белла Борисовна. Я как был отставным капитаном Заслоновым, так им и остался.

— Может быть, может быть. Информацию уже проверяют. Но я полагаю, что здесь мы добьемся более быстрого результата.

— И более достоверного, — вставил дворецкий, закончивший наполнять шприц жидкостью из ампулы.

— Только время даром потратите, — сказал Антонов, потому что усиливающаяся паника не позволяла ему дожидаться своей участи с молчаливым достоинством. — Говорю же вам, я Заслонов, наемный киллер. Решил удрать, потому что заподозрил, что со мной рассчитаются пулей в затылок. Никому о ваших планах рассказывать не собирался.

— Я вам не верю, — сказала Темногорская. — Ваш багаж и ваши вещи обыскали. Зачем вам шпионское оборудование, если вы всего лишь киллер?

— Предупрежден — значит вооружен, — ответил пленник. — Разве это не ясно?

— Нет. Не ясно. Антон!

Дворецкий вплотную приблизился к столу.

— Халаты-то зачем напялили? — спросил Антонов, понявший, что фармацевтического вмешательства не избежать.

— Это символично, — бесстрастно пояснила Темногорская. — Мы не хотим подхватить вирус трусости и предательства.

Дворецкий взялся за руку пленника, держа шприц наготове. Протирать кожу спиртом он не собирался. Зачем возиться с человеком, обреченным на смерть?

Понимая, какие мысли бродят в голове дворецкого, Антонов инстинктивно напряг руку и приподнял голову. На его шее вздулись вены. Очки наблюдающей за ним Темногорской засверкали сильнее.

Антон воткнул иглу под кожу. Подполковник уронил голову на стол. Состояние, близкое к панике, сменилось полным самообладанием. Пора было вспоминать главные правила поведения при допросах с применением наркотических средств. Выдержка. Сконцентрированность на нескольких базовых постулатах. Бодрствование. Бдительность.

Соберись, Константин, соберись. Твоя фамилия Заслонов. Ты любишь деньги и женщин. На политику плевать, на отечество плевать. У тебя нет отечества. Тебя абсолютно не волнуют атомные электростанции. Стереть из памяти все, что тебе о них известно. Стереть свою принадлежность к ВДВ, стереть Второго, СМРТ и Антитеррористический центр.

Темногорская наклонилась над Антоновым так низко, словно собралась забраться на стол и улечься сверху. Подобная перспектива напугала подполковника сильнее, чем предстоящий допрос. Изо рта у нее несло чесноком и еще какой-то гадостью.

— Зрачки расширились, — провозгласила Темногорская. — Включи-ка музыку, Антон. Думаю, Шуберт будет в самый раз. Большую симфонию, до-мажор. И не забудь наушники.

Она отстранилась. В помещении заиграла музыка, которую принято называть классической: сумбурная, без ритма и ярко выраженной мелодии. Темногорскую сменил Антон. Прежде чем надеть на жертву беспроводные наушники, он примерил их сам, покивал и попросил:

— Посчитайте, пожалуйста, до двадцати, Белладонна.

Темногорская выполнила его пожелание. Дворецкий подрегулировал громкость и напялил наушники на Антонова.

— Слышишь меня? — спросил он.

Пленник покачал головой. Дворецкий рассмеялся и повернулся к Темногорской:

— Все он прекрасно слышит. И музыку, и наши голоса. Можно приступать.

И они приступили.

Музыка не позволяла забыться. Постоянно меняясь, она невольно привлекала к себе внимание. Вопросы пока что не звучали. Темногорская с любопытством наблюдала за Антоновым, в то время как дворецкий тормошил его за плечо, хлопал ладонью по щекам или покалывал шприцем в область пупа.

— Не спать, — весело приговаривал он. — Не спать, сволочь.

«Что он мне вколол? — думал Антонов. — Скополамин? Пентотал? Амитал? Если что-то сильнодействующее, то у них полчаса, ну сорок минут от силы. Потом сердце не выдержит, и конец допросу. Значит, надо продержаться всего сорок минут. Максимум час. Дальше все зависит от того, насколько я нужен этой стерве живым. Если не очень, то так и подохну под музыку Шуберта. Не хотелось бы. Глупая какая-то смерть. Обидная».

Между тем музыка нравилась ему все больше. Она колыхала его, как на волнах, поднимала ввысь, наполняла вселенную мягким золотистым светом. Играло все больше инструментов, нарастание звучания вызывало видение какого-то прекрасного распускающегося цветка, струнные выводили что-то игривое, лукавое, они словно говорили: забудь обо всем, расслабься, наслаждайся, плыви по течению.

Потом эти же слова повторила нагая Павлина, появившаяся перед Антоновым.

— Расслабься и наслаждайся, — сказала она, взяла Антонова за руку, и они побежали в сторону парка, откуда звучала волшебная музыка.

Откуда-то подполковнику было известно, что он слышит гобой в сопровождении скрипок и виолончелей. Он поведал об этом Павлине, а она попросила напомнить, как его зовут и сообщить свое звание.

— Легко! Меня зовут…

Мучительным усилием он заставил себя вернуться в реальность. Парк исчез, Павлина растаяла. Вместо неба Антонов увидел над собой отсыревший потолок и заговорил, обращаясь к нему:

— Я капитан запаса Заслонов. Меня зовут Константин. Я капитан запаса… Заслонов… Константин… Костя… Меня наняли убить Шамиля… Реактор… Цепная реакция… Расщепление урана… Белладонна…

— Ну хорошо, хорошо, — произнес голос Павлины. — Зачем ты приехал? Что ты скрываешь? Я хочу знать все твои тайны.

— Нет тайн. Заслонов Константин. Болото. Жаба. Реактор.

— Не запирайся, Костя. Ты должен быть совершенно искренним. Ты хочешь быть искренним. Хочешь открыться, до конца открыться.

Антонов и рад бы открыться, но что-то ему мешало. Какое-то несоответствие прекрасного видения с чем-то неприятным, гадким. Ах, да! Запах! Тяжелый, удушливый запах. Павлина зачем-то наелась чеснока, и это портило картину…

Павлина? Нет!

— Я не могу тебе открыться, — пробормотал Антонов. — Ты меня бросишь. Я убиваю людей. Часто. Это моя работа.

Иллюзия рассеялась, позволяя увидеть отвратительную реальность. Дворецкий и Темногорская стояли по обе стороны стола, неотрывно глядя на него. Она держала его за руку. Антон сжимал пальцами его запястье, контролируя пульс.

— Сволота, — произнес подполковник заплетающимся языком. — Я убиваю всякую сволоту. Меня не мучает совесть. Это моя работа.

Его глаза подернулись пленкой, сквозь которую были видны лишь смутные силуэты. Темногорская подергала его за руку.

— Не спать! Хватит про работу. Что тебя волнует сейчас? Больше всего волнует?

«Не сдавайся, Антонов! Придерживай язык! Не позволяй сознанию отключаться!»

— Атомные станции, — пролепетал он голосом смертельно пьяного или смертельно усталого человека. — Взрывы. Боюсь взрывов. Не хочу подыхать.

— Продолжай. Кому ты успел рассказать про станции? Кто тебя направил сюда?

Музыка не заглушала голос, задающий вопросы. Пелена спала с глаз Антонова, и он увидел ярко-зеленый альпийский луг, на котором водили хоровод фарфоровые пастушки, среди которых самой желанной была Павлина. Он полетел к ней через синюю реку, восторгаясь невесомости своего тела.

— Дунай, — сказал он. — Шуберт. Вена. Дай руку, полетим вместе.

— И ты расскажешь мне, кто тебя прислал?

Опять этот чесночный запах! В альпийских лугах пахнет иначе, парень. Там нет говорящих жаб, пытающихся выведать у тебя секреты. Это бред. Галлюцинация. Тебе вкололи сильнодействующий наркотик, но ты должен не дать себя одурманить. Выплывай оттуда! На поверхность, на поверхность!

Антонов посмотрел на Темногорскую и узнал ее.

— Хватит, — сказал он, морщась от сухости в гортани. — Я устал. Мне надоело.

С каждым произнесенным словом сознание все больше прояснялось. Никаких лугов и пастушек вокруг не было. Только камера для пыток и музыка с ликующими фанфарами и мощными, мерными аккордами. Шуберт.

— Шуберт, — сказал Антонов и улыбнулся.

У него получилось! Он не проболтался!

А вот губы Темногорской искривились в антиподе улыбки — уголками вниз.

— Еще дозу, — приказала она дворецкому.

Тот заволновался:

— Не сейчас. Рано. Мы его убьем.

— Выдюжит. Коли!

После второго укола стол под Антоновым накренился, он соскользнул с него и, обмирая, с невероятной скоростью понесся в никуда. Музыка оборвалась. В пустоте не осталось ничего, кроме громогласного голоса:

— Константин?

Уснуть бы. Исчезнуть. Испариться.

Но голос не дает. Снова и снова сотрясает барабанные перепонки.

— Константин? Константин! Константин!!!

— Да… Да?

— Кто вы на самом деле?

— Я уже сказал. Капитан Заслонов. Отцепитесь от меня!

— Я хочу знать правду, — не унимался голос. — Всякий раз, когда ты будешь лгать, тебе придется слушать вот это…

Антонов вскрикнул. Чудовищный шум наполнил его черепную коробку. Скрежещущий, непереносимый визг, временами переходящий в завывание и скулеж. Нет! Нет! Нет! Только не это. Никакие нервы не способны выдержать подобную какофонию! Это выше человеческих сил.

Пытка звуком прекратилась. Мокрый от пота, Антонов услышал ненавистный голос, бесстрастно предупредивший, что с каждым разом громкость будет возрастать. Последовало несколько вопросов, на которые он дал прежние ответы, и ультразвук вновь начал буравить мозг подполковника, будто чудовищное сверло. Во вселенной не осталось ничего, кроме невыносимого страдания.

— Зачем вы здесь?

— Меня пригласили, — заорал Антонов. — Предложили работу. Мне нужны деньги.

— Ложь!

В наушниках раздался визг сотен тысяч тормозов, скулеж миллиона собак, писк мириад крыс. Все зло, существующее в мире, верещало и подвывало на пределе громкости, заставляя Антонова извиваться и корчиться в лучах хирургических светильников. Белый свет, белый шум, изнеможение и желание умереть.

Но мертвый он может проговориться. Поэтому надо жить и талдычить одно и то же, превозмогая боль и отчаяние.

— Я Заслонов. Наемник. Долги. Цепная реакция. Болото. Жаба.

— Еще раз. Правду!

— Заслонов… Жаба…

Это длилось даже не вечность, а дольше. Когда пытка закончилась и воздействие наркотика пошло на убыль, Антонов не испытал радости. У него не осталось энергии на простейшие человеческие эмоции. Он чувствовал себя выпотрошенной лягушкой, сквозь которую пропустили слишком сильный заряд электричества.

До него доносились голоса, мужской и женский, но кому они принадлежат, определить не получалось.

— Экстраординарный случай, — сказал мужчина. — Не думаю, что еще кто-то вынес бы двойную дозу в сочетании с ультразвуком.

— У него потрясающая живучесть, — сказала женщина. — И сила воли. Я убеждена, что ему удалось скрыть правду. Даже жаль уничтожать такой великолепный экземпляр.

— Неужели подарите ему жизнь, Белладонна?

— Да. На целые сутки. Или даже на двое.

Последняя фраза сопровождалась хохотом, который из женского превратился в демонический, раскатистый, сопровождаемый гулким эхом. Под этот хохот Антонов полетел в черный провал беспамятства.

Когда он снова открыл глаза, рядом никого не было. Он лежал на матрасе у сырой стены камеры без единого окошка. Невозможно было определить, который сейчас час и сколько времени прошло от допроса, но наркотическое опьянение еще не прошло полностью. Убедившись, что не способен мыслить связно, Антонов сомкнул веки и уснул.

В следующий раз его разбудил какой-то шум. Оказалось, это был собственный голос, хриплый, как карканье простуженной вороны. Подполковник лежал там, где и прежде, уже одетый и, к счастью, не обмочившийся. Проведя по щеке, виску и голове, он почувствовал шероховатость щетины и поморщился.

Ржавая низкая дверь отворилась, впуская полусогнутого Лося.

— Жри, — проворчал он, почти роняя на пол алюминиевую миску, так, что часть ее содержимого расплескалась. — Белладонна велела тебя покормить. Доброе у нее сердце. Лично я бы…

Дальнейшие слова заменил плевок. Хорошо, что не в миску.

— Пить хочу, — признался Антонов, потому что жеманничать или строить из себя сверхчеловека не было сил. — И отлить.

— Пить из синего ведра. — Лось кивнул в угол, куда Антонов до сих пор не догадался посмотреть. — Мочиться в красное. Не перепутай, Кутузов.

— А как насчет кофейку?

— Перебьешься, — отрезал Лось, начиная пятиться в открытую дверь.

— Погоди, — попросил Антонов. — Вопрос есть.

— Ну?

— Сейчас какой день?

— Воскресенье, — ответил Лось.

— День?

— Вечер.

Антонов присвистнул. Долго же он отсутствовал в этом бренном мире. Не удивительно, что все тело болит, а суставы поворачиваются со скрипом.

— Где Павлина? — спросил он.

Лось поманил его пальцем, а когда Антонов, дивясь такой сговорчивости, приблизился, наградил его свирепым ударом в живот, от которого кишки скрутились в жгут, обжигающий болью.

— Приятного аппетита. — Лось осклабился, демонстрируя поредевшие зубы. — А Павлину твою скоро приведут. Она уже рассказала все, что знала.

Дверь захлопнулась. Антонов, который до этих пор делал все, чтобы остаться на ногах, повалился на пол. Так он лежал пять или десять минут, а когда боль отпустила, принялся за баланду. Ложку ему не выдали, поэтому пришлось юшку выпить, а гущу выбирать руками. Вкуса еды он не ощущал. В мозгу тикали часы, отсчитывающие время, оставшееся до полудня понедельника. Все участники событий вышли на финишную прямую. Но добраться до финиша было суждено не всем.

Стоя у окна, человек, привыкший к тому, что именем ему служит порядковый номер — Второй, смотрел на рубиновую звезду, зажегшуюся над Спасской башней Кремля. У кого-то это могло бы вызвать приподнятое, даже праздничное настроение. Но не у Второго. Не этим вечером.

— Где это произошло? — спросил он, не оборачиваясь.

Прежде, чем ответить, генерал Чацкий кашлянул в кулак, хотя горло у него не болело.

— Возле деревни Дружная Горка. На границе заказника.

— Когда?

— На рассвете. Жители показывают, что слышали взрывы и пулеметные очереди… — Вкратце рассказав, что удалось выяснить об экстраординарных событиях в Мшанских болотах, он добавил: — Туда была послана поисковая группа, скрытно прочесавшая местность. Воронок от взрывов не обнаружено. Зато…

— Я слушаю, генерал, слушаю, — сказал Второй.

— Недалеко от дороги нашли изрядно помятый белый «Порше», — сказал Чацкий, осторожно пробуя губами чай в чашке. — С пулевыми отверстиями.

— Номер?

— Тот самый. Принадлежащий вашему сотруднику.

— Следы крови?

Второй задавал вопросы механическим, бесстрастным голосом. Его широкая спина была очень прямой.

— Кровь не обнаружена. — Чацкий сделал несколько быстрых, мелких глотков. — Только прядь длинных волос, выдранных с корнем. — Запутались за крепежную скобу сиденья.

Второй обернулся.

— Волосы?

— Женские, — уточнил Чацкий, подумал и добавил: — Мне докладывали, что этот ваш Антонов тот еще бабник.

— Антонов не мой, — возразил Второй. — Он даже не штатный сотрудник СМРТ, о чем я очень и очень сожалею. Что касается личной жизни, то она принадлежит ему и только ему.

— Когда это не отражается на исполнении служебных обязанностей. — Буркнув это, Чацкий отхлебнул чай и опустил взгляд.

— Не отражается, — заверил собеседника Второй. — Если мне не изменяет память, то вы начали с того, что из усадьбы вынесли два мужских трупа, которые были утоплены в болоте. Готов утверждать, что один из них принадлежит Шамилю. — Заметив скептическую ухмылку на лице Чацкого, Второй повысил голос. — Которого вы неоднократно упускали из виду, позволяя ему безнаказанно перемещаться по стране.

Они молчали достаточно долго, чтобы чай на столе Второго успел остыть. Потом Чацкий, задетый за живое отповедью начальника СМРТ, сообщил, глядя в пустоту:

— Если Шамиля и убрал подполковник Антонов, то, увы, это был его последний подвиг. — Генерал сделал притворно скорбную мину. — Все говорит о том, что он был убит. Ведь он ни разу не вышел на связь, так?

— Не вышел, — согласился Второй. — Пока не вышел. Значит, на то есть причины. Он жив. И не из таких переделок выбирался.

Чацкий сделал вид, будто зевает, и прикрыл ладонью рот.

— Послушайте, а не захватить ли нам это осиное гнездо? — предложил он. — В рамках совместной операции.

— На каком основании? Только потому, что мой сотрудник не дает о себе знать?

— Сейчас вы руководствуетесь не государственными соображениями.

— Даже так?

Взгляд Второго был тускл и холоден, как у мертвеца. Чацкий снова опустил глаза.

— Вы не хотите отдавать приказ о захвате поместья только потому, что боитесь, что Антонов находится в плену и может быть казнен.

Бросив это обвинение, Чацкий тотчас пожалел о сказанном. Второй медленно поднялся с кресла и, наклонившись вперед, уперся кулаками в стол. Они были красными, как и его лицо.

— Пора бы вам знать, — сказал он, — что я ничего и никогда не боюсь. И уж тем более ваших беспочвенных обвинений, генерал. Вы, разумеется, отразите это в своем рапорте директору ФСБ?

— Почему бы и нет? — Чацкий тоже встал, стараясь демонстрировать собеседнику самоуверенность, которой он не испытывал.

— А потому, — веско произнес Второй, — что в этом случае на стол директора ляжет и мой рапорт. С соображениями о том, почему так долго гулял на свободе небезызвестный террорист Шамиль, объявленный в международный розыск. Ну что, генерал, померяемся, у кого аргументы сильнее? А? Померяемся, я спрашиваю?

— Успокойтесь, — быстро заговорил Чацкий. — Не надо так горячиться. Понимаю ваше состояние… нервы и все такое, но это не повод для ссоры.

Видя, что генерал пошел на попятный, Второй опустился в кресло и растянул губы в простецкой дружелюбной улыбке.

— Ссора? — весело удивился он. — Какая ссора? Так, мелкое недоразумение.

— Совершенно с вами согласен, — облегченно произнес Чацкий и пожал протянутую ему руку.

Задержав хрупкую генеральскую ладонь в своей лопатообразной лапище, Второй притянул Чацкого к себе, посмотрел ему в глаза и тихо сказал:

— Вы сами настояли на том, чтобы операция была совместной. Отлично. Но руковожу ею я, не забывайте об этом. — Отпустив вспотевшую ладонь, он снова улыбнулся. — Ну, не смею вас больше задерживать. Вы, наверное, спешите?

Как выяснилось, Чацкий действительно спешил, потому что пробкой вылетел из кабинета.

Павлину не привели, а принесли. Теперь она лежала на матрасе, не поднимая головы. Лежала на животе, потому что, как говорила Темногорская, ее беспощадно высекли. Левая рука Павлины была перевязана бинтом, сквозь который проступили две капельки крови.

Лежала она долго, а потом, по-прежнему не поднимаясь, глухо сказала:

— Я все рассказала.

— Что рассказала? — спросил Антонов.

— Все, Костя. Что знала о тебе и о чем догадывалась. Как ты предложил бежать. Как отзывался о Белле.

— А как я скриплю зубами, когда кончаю?

Павлина не приняла шутливый тон.

— Розги еще можно вытерпеть, — сказала она. — Но клещи.

Антонов посмотрел на ее перевязанную руку.

— Клещи?

— У меня больше нет ногтей. На большом и указательном пальце.

Павлина заплакала, уткнувшись в согнутый локоть. Ее плечи вздрагивали, словно по ним гуляла невидимая плеть.

— Отрастут, — неуверенно сказал Антонов.

Вместо того чтобы успокоиться, девушка разрыдалась еще сильнее. Смотреть на нее было сплошное мучение.

— А пока отрастут, — пошутил Антонов, — на маникюре будешь экономить. Время и деньги.

— Смейся, — сказала Павлина, всхлипывая. — Издевайся надо мной, я заслужила. Предательница. Сама тебя люблю, а сама предала.

Антонов присел рядом, стал ласково поглаживать ее по волосам. Не очень связно, зато искренне он говорил, что большой беды от показаний Павлины не будет, потому что ничего особенного она не знала. Так что никакого предательства не было, пусть не переживает. И вообще она молодец, самая лучшая, самая отважная девушка на свете. Просто умница. Вот только Антонова любить не надо, он для нее слишком старый. Она выйдет на свободу, у нее отрастут ногти, заживет попа, и тогда ей повстречается замечательный молодой человек ее возраста. И все плохое забудется. Забудется навсегда.

Пока Антонов так ворковал, удивляясь своей сентиментальности, Павлина перестала плакать, потом повсхлипывала немножко и уснула. Иногда она постанывала и даже вскрикивала во сне, но это было терпимо. А вот выдержал бы Антонов, если бы его заставили слушать, как девушка кричит, когда ей калечат пальцы?

Он и сам стал дремать, сидя на полу и уронив голову на согнутые колени, когда в темницу явился охранник с кобурой на поясе. Он пришел с двумя ведрами, одним полным, другим пустым. Забрав ведро, служившее парашей, и то, в котором почти закончилась питьевая вода, он собрался уходить, и тут Антонов его окликнул:

— Эй, парень, денег хочешь? Много.

— Своих хватает, — сказал охранник.

В это можно было бы поверить, если бы он не остановился.

— Три тысячи евро, — усилил нажим Антонов. — Пятисотенными бумажками.

— Гонишь. Тебя обыскали, прежде чем сюда кинуть. Ни хрена у тебя нет. Ни копейки.

Жестом фокусника Антонов развернул перед собой веер из шести бумажек чернильного цвета.

— А это видал?

— Откуда у тебя? — опешил охранник.

— Уметь надо.

На самом деле особого умения не понадобилось. Аккуратно сложенные купюры хранились в широком поясе, вдетом в хлястики джинсов. Это был эн-зэ, припасенный на черный день, и этот день наступил. Чтобы добраться до денег, Антонов открутил язычок пряжки, который в собранном виде представлял собой одновременно миниатюрный стилет и пилку. Этим язычком он вспорол шов, скреплявший кожаные полосы, и достал оттуда шесть хрустящих еврокупюр. При виде их кадык у парня дернулся.

— Что ты за них хочешь? — спросил он, завороженно глядя на деньги.

— Мобильник, — сказал Антонов.

— Не-а. — Охранник покачал головой. — Узнают — убьют.

— Мне напрокат, парень. На три минуты. По штуке за минуту. Столько сам Билл Гейтс не заплатит.

Антонов подмигнул, не подавая виду, как сильно ему нужен этот чертов телефон.

— Две. — Охранник выставил соответствующее число пальцев, сам не ведая того, изобразив пресловутый знак Victory. — Две минуты.

Антонов бы согласился и на одну. Поколебавшись, он кивнул.

Охранник поставил ведра, зачем-то вытер ладони о штаны и сказал:

— Деньги на пол. Сам отойди в угол.

Антонов подчинился. Сграбастав купюры, охранник их пересчитал, пощупал, понюхал и положил на их место мобильный телефон. Попятившись, он вытащил пистолет, направил ствол на Антонова повторил:

— Две минуты. Время пошло.

Голос у него вибрировал от смеси восторга и страха. Но голову он не потерял, сохранял дистанцию, не позволяющую отобрать у него пистолет.

Отбросив мысль попытаться прорваться на свободу без оружия и представления о том, сколько человек охраняет подвал, Антонов схватил телефон. Уже набирая номер для экстренной связи, он услышал тяжелые шаги за дверью, но останавливаться не собирался.

— Отдай! — прошипел побледневший парень, весь затрясшийся со своим пистолетом. — Бросай сюда, скорее!

Сделав успокаивающий жест, Антонов произнес в трубку:

— Говорит Антонов. Срочно соедините со Вторым.

Лось не казался ему человеком умным, но, надо отдать ему должное, мгновенно сориентировался, заглянув в камеру. Сделав два стремительных прыжка, он нанес мощный удар ногой. Ботинок попал Антонову в висок, одновременно выбив телефон из его руки.

— Падла! — заорал он, разбудив Павлину, которая приподнялась на локтях, недоуменно вертя взлохмаченной головой.

Метнувшийся к телефону Антонов был вынужден отдернуть руку, которую чуть не продырявила пуля, выпущенная охранником. В камере запахло горелым порохом, она наполнилась дымом. В коридоре послышался топот бегущих ног.

Лось оглушительно чихнул и уставился на охранника.

— Этот гад на меня напал! — завопил охранник, сделавшись ниже ростом по причине подгибающихся коленей. — Отобрал трубу, Игнат! Я не виноват!

Машинально отметив, что охранник заговорил в рифму, Антонов присел рядом с Павлиной и стал успокаивающе поглаживать ее по плечу.

В камеру заглянул бровастый егерь с зеленым фингалом под глазом. Лось велел ему не вмешиваться и протянул здоровенную ручищу:

— Ствол сюда.

— Не виноват, Игнат, — проблеял охранник, вручая ему пистолет. — Этот гад подскочил, я и опомниться не успел.

— Не виноватая я, он сам ко мне пришел, — прокомментировал обладатель густых бровей.

Лось ничего не сказал. Взялся пальцами за лицо провинившегося охранника и дважды ударил его затылком об стену. Павлина взвизгнула и зажмурилась. Когда Лось подошел к злополучному мобильнику и раздавил его подошвой, охранник еще держался на ногах. Потом упал лицом вниз, и Антонов, повидавший на своем веку немало мертвецов, безмолвно констатировал его смерть.

— Ты поспешил, Игнат, — сказал бровастый, благоразумно держась за порогом. — Надо было сперва проверить трубу. Узнали бы, куда этот хмырь звонил.

— Брысь, — негромко сказал Лось, и бровастого точно ветром сдуло.

— А ведь он прав, — сказал Антонов.

Теперь, когда номер с мобильником не прошел, он был готов пойти ва-банк. Для этого нужно было подманить Лося поближе и попытаться завладеть пистолетом. Но затея провалилась, даже не начавшись. Смерив Антонова злобным взглядом, Лось взял труп за ногу и поволок его к выходу, не поворачиваясь к пленникам спиной. Дверь с грохотом захлопнулась. Павлина вздрогнула.

— Н-да, — пробормотал Антонов, водя ладонью по щетинистому черепу, — факир был пьян, фокус не удался. А денежки тю-тю. — Невесело усмехнувшись, он добавил: — Зато в нашем распоряжении теперь целых четыре ведра. По комплекту на каждого. Ты рада?

Чтобы не огорчить его, Павлина выдавила из себя жалкую улыбку. Уж лучше бы она опять расплакалась!

Открыв глаза, Антонов увидел Лося и двух его пособников, вошедших в камеру. Это было плохо. В обычном состоянии Антонов ни за что не пропустил бы их появления. Видимо, сказывалось действие двойной дозы наркотика и напряжение последних часов. Организм все еще не пришел в норму.

— Вставай, — сказал Лось, загадочно улыбаясь, но так, чтобы не слишком явно демонстрировать недостачу зубов. — Вот оно и настало.

— Что настало? — спросила Павлина, приподнявшаяся на матрасе.

— Утро стрелецкой казни, — ответил Лось.

— Который час? — поинтересовался Антонов, обуваясь.

После сна на голом полу все кости ныли, а конечности затекли и сгибались с трудом. Он повертел шеей, разминая позвонки.

— Четыре утра, — сказал Лось.

— Что так рано?

— А тебе не все равно, когда подыхать?

— Парнокопытное шутит, — сказал Антонов Павлине, глаза которой наполнились слезами.

Расплатой за шутку был крюк левой, едва не вывихнувший Антонову челюсть.

— Шагай, шут гороховый, — рявкнул Лось, облизывая ободранный кулак.

Перед тем как втолкнуть Антонова в бункер Темногорской, его заставили завести руки за спину и стянули их прочными веревками. Постарались на славу. Связанный, он не мог не то что хорошенько распрямиться, но и дышать полной грудью. Довольный результатом своих трудов, Лось подталкивал его тычками между лопаток.

— Доброе утро, Константин, — сказала Темногорская, оторвавшись от монитора, стоящего перед ней. — Голубоватое освещение придавало ее коже трупный оттенок. Она не то чтобы похудела, но осунулась. Кожа на ее лице провисла, как будто ее долго трепали за щеки. — Усади его напротив, Игнат.

— Опять станете разговоры разговаривать? — пробурчал Лось. — Убить его, и всех делов. Шпик чертов.

Однако он не посмел ослушаться хозяйку, придвинул стул, толкнул на него Антонова. Потом застыл у него за спиной, как палач, дожидающийся условного знака.

Но Темногорская с казнью не спешила. Окинув пленника задумчивым взглядом, она произнесла:

— А вы хорошо держитесь, Антонов. Неволя вас не слишком изменила.

— Могила изменит, — пророкотал Лось.

— Я тебе его отдам, успокойся, — пообещала Темногорская. — Но не сейчас. Сначала я сама не прочь позабавиться. — Она растянула полные губы в улыбке. — А вы, Антонов? Видите, я уже знаю вашу настоящую фамилию и многое другое. Запираться бесполезно.

Она блефовала. Отыскать информацию о подполковнике Константине Кирилловиче Антонове было сложнее, чем проследить родословную архангела Гавриила. Свою фамилию он назвал сам, когда пытался дозвониться до Второго.

— А чего мне запираться, — сказал Антонов. — Я у вас на виду, как на ладони.

— Вашего начальника зовут Второй, — сказала Темногорская, положив подбородок на переплетенные пальцы. При этом она сделалась похожей на толстого бульдога, выглядывающего поверх ограды.

— Второй — это помощник командира космического корабля, — заявил Антонов. — Я инопланетянин. Прибыл с целью вашего похищения.

— Но-но, полегче! — послышался за спиной возглас и последовала болезненная затрещина.

— Не нужно ерничать, когда стоите одной ногой в могиле, — наставительно произнесла Темногорская. — Вы живы только потому, что проявили мужество, а я люблю смелых мужчин. А еще вы избавили меня от общества Шамиля, который мне порядком надоел. Но вы тоже начинаете мне надоедать, Константин.

Антонов ей не поверил. Его до сих пор не отдали на растерзание Лосю, а это означало, что он по-прежнему нужен хозяйке поместья. В качестве любимой игрушки. Ей неинтересно выпендриваться перед тупыми охранниками. Ей нужен кто-то, способный оценить величие ее ума, размах замысла. И пока Антонов будет играть на струнах ее тщеславия, она будет наслаждаться своей властью над ним. Комплекс Наполеона, только Наполеона, обрядившегося в белую шелковую блузку с дурацким жабо, которое так и хотелось оторвать к чертовой матери.

— Что ж, — сказал подполковник, — видать, не сошлись характерами. А жаль. Не увижу праздника. Вы ведь не зря принарядились, Белла Борисовна?

Польщенная Темногорская издала смешок, напоминающий кудахтанье курицы, завидевшей зерно.

— Да, — молвила она, — сегодня великий день, который изменит политическую карту мира. И все спецслужбы России не в силах мне помешать. Вы ведь сотрудник одной из них? — Не дожидаясь ответа, она махнула рукой. — Хотя это уже не имеет значения.

Антонов был почти готов с ней согласиться. Его звонок с телефона охранника, несомненно, засекли, но и без того Второму известно, где он находится. Никто, кроме Антонова не знает, что меньше, чем через восемь часов, смертники захватят три атомные электростанции. Поэтому в Москве будут ожидать от него нового выхода на связь, а если и начнут бить тревогу, то поздно… слишком поздно.

— Благодаря тому, что вам удалось втереться ко мне в доверие, — продолжала Темногорская, — вы в курсе моих планов. Но меня это не смущает. Теперь никто не в силах помешать мне.

Прозвучало это очень напыщенно и гнусаво. Вместо того чтобы поморщится, Антонов сделал вид, будто внимательно слушает. Он уже понял, какую роль ему следует играть, чтобы как можно дольше подогревать интерес Темногорской. Что ж, он будет заглядывать ей в рот и притворяться восхищенным ее гениальностью. Если это дает хотя бы мизерный шанс спастись, то ладно. Лишь бы не позволить себе впасть в тупое, безразличное оцепенение.

— Несмотря на все мое к вам уважение, — сказал Антонов, — я не верю в безукоризненные расчеты. Всегда найдется какой-нибудь изъян, способный нарушить или изменить ход событий.

— Операция «Белладонна» продумывалась и готовилась не один год, — возразила Темногорская. — В ней нет изъянов.

Это походило на какой-то абсурдный диспут, но подполковник думал не о том, как выглядит со стороны. Говорливость толстухи была ему на руку.

— Хотите, я укажу вам, по меньшей мере, один? — спросил он.

За стеклами очков Темногорской промелькнуло что-то похожее на тревогу.

— Попробуйте, — сказала она.

— АЭС охраняют, как зеницу ока. Туда невозможно проникнуть без тщательной проверки, ну а уж оружие пронести и подавно.

— Ха-ха-ха! — Темногорская заколыхалась, словно гигантская медуза, затянутая в белый шелк. — Весь фокус в том, мой друг, что группы захвата уже давным-давно находятся на станциях. По четыре человека на каждой. Они проникали туда по одиночке на протяжении двух лет. Терпения и упорства мне не занимать. — Она выпятила грудь. — В этом я не уступаю мужскому полу. Его лучшим представителям, разумеется.

Новость подействовала на Антонова не хуже, чем светошумовая граната, разорвавшаяся рядом. Ему пришлось хорошенько контролировать себя, чтобы не позволить нижней челюсти безвольно отвиснуть, а лицу вытянуться.

— Как же это вы умудрились? — пробормотал он.

— Работа над собой, — просто, но с достоинством ответила Темногорская. — День за днем, шаг за шагом.

— Я хотел спросить, как вам удалось протащить смертников на станции?

— А, это пустяки. Их устройством на работу занимался Шамиль. Естественно, не обошлось без огромных взяток, как это водится в России. Но теперь все пойдет по-другому. Мы заменим самодержца просвещенным президентом и установим новый порядок.

— Мы?

— Я и все прогрессивное человечество, — ответила Темногорская без ложной скромности.

«Если допустить, что все это прогрессивное человечество работает в ЦРУ или на ЦРУ», — мысленно добавил Антонов. Ужас постепенно поднимался в нем, как муть со дна водоема. Ему пришлось иметь дело не просто с безумной, но и с гениальной противницей. Она действительно предусмотрела все. Или все же допустила хоть какой-то промах?

— Но как, — спросил Антонов, — боевики ухитрились пронести оружие?

— О, оно собиралось по деталям, — победоносно усмехнулась Темногорская. — Но оружие играет лишь эпизодическую роль. Оно понадобится для того, чтобы захватить пульты управления, а потом мои люди там закроются и больше никого не впустят. Смею надеяться, что это будет абсолютно бескровная операция. — Она довольно заквохтала, наслаждаясь произведенным эффектом. — Никто из моих двенадцати апостолов меня никогда в глаза не видел. Их готовил Шамиль, пользуясь моими инструкциями. И он натаскал их должным образом, не сомневайтесь. Закрывшись в контрольных залах АЭС, они первым делом заблокируют входы и обесточат системы аварийной остановки реакторов. Для этого будет достаточно сдвинуть один рычаг на каждой станции. — Темногорская показала, как это делается. — После этого останется отключить системы охлаждения. Все, процесс запущен. И заметьте, Константин, все это время мои люди будут находиться в полной изоляции, потому что средства коммуникации тоже будут отключены.

— Не все, — возразил Антонов, обдумав услышанное. — Вам ведь нужно будет как-то поддерживать связи с боевиками?

Темногорская нахмурилась:

— Во-первых, они не боевики, а герои, готовые умереть во имя демократических идеалов. Во-вторых, связь с ними будет, но лишь у меня. Мобильные телефоны, переделанные таким образом, что смогут принимать звонки только с одного номера. С моего.

— Вы оставили их без контактов? — уточнил Антонов.

— Слишком много вопросов, умник, — процедил возвышающийся над ним Лось.

— Ничего страшного, — сказала Темногорская. — Почему бы не удовлетворить любопытство нашего гостя? Итак, посторонние контакты им бы только мешали. Их могли бы отговорить, пообещать им золотые горы, пригрозить расправой над родственниками… Я исключила такую возможность. Общаться они будут только со мной. — Она похлопала себя по груди. — Для того, чтобы не произошла роковая ошибка, мы применим кодовые слова. Таким образом, никто, кроме меня, не сможет отдать приказ о прекращении операции. А я сделаю это только в том случае, если мое условие будет выполнено.

— Отречение от престола? — спросил Антонов.

— Публичное, мой друг. В прямом эфире. Как это сделал однажды вечно пьяный Ельцин. Уход с поста и назначение преемника. На принятие решения у президента будет двадцать четыре часа и ни минутой больше. Если он не согласится, охлаждение реакторов будет отключено. Попытка добраться до меня приведет к аналогичному результату.

«Вот оно слабое звено! — пронеслось в мозгу Антонова. — Белладонне, как она себя называет, все-таки придется выходить на связь. Ее засекут. Не знаю, что это даст, но что-то даст».

Словно читая его мысли, Темногорская добавила:

— Кроме того, добраться до меня не получится. Свои приказы и ультиматум я стану передавать через компьютер, а уж с него будут поступать сигналы на мобильные телефоны, спрятанные в разных местах. Они включатся, передадут мое послание и выключатся опять. В Подмосковье. В Воронеже. Под Самарой. Чекисты засекут звонки и определят координаты, но это им ничего не даст.

Антонов бы уже давно впал в отчаяние, если бы не новая мысль, родившаяся в его голове. Крохотный маячок света во всепоглощающем мраке.

И снова Темногорская угадала, что творится в его мозгах.

— На вашем месте, — сказала она, — я бы не возлагала надежды на то, что Второй, Первый или даже какой-нибудь Сто Тридцать Шестой, забросивший вас сюда, примчится вам на выручку, а заодно расправится со мной. В усадьбе никого нет. Вот уже час как она опустела.

— Не понимаю, — признался Антонов.

— Не удивительно. Физическая сила редко сочетается с интеллектом.

— Вертолет улетел, машины уехали, в доме никого, — вмешался Лось. — Чего тут понимать.

— Тебе никто слова не давал, Игнат, — осадила Лося Темногорская и посмотрела на Антонова. — Я и трое преданных мне мужчин ушли в подполье. Если кто-то наблюдал за домом — а я не сомневаюсь, что так оно и было, — то он уже доложил начальству примерно следующее. — Темногорская подняла глаза к потолку и заговорила другим голосом. — Под покровом предрассветного тумана злоумышленники покинули свое логово и скрылись в неизвестном направлении, прихватив с собой пленника… — Она расхохоталась, придерживая дужку очков указательным пальцем. — Ну, слог для служебного рапорта не годится. Хотя по сути верно.

Антонов опустил голову. Поистине он имел дело с самой Сатаной женского рода. Темногорская обладала дьявольски изощренным умом. Она права. Имитация всеобщего отъезда ввела шпиков в заблуждение. Они сообщили в Москву о случившемся, а пока там принимают решение, люди Темногорской бросят вертолет, бросят машины и рассеются по лесу. Кого потом искать? Где? Как?

А Темногорская, раздуваясь от гордости, все говорила и говорила, и каждое ее слово было подобно гвоздю, загоняемому в крышку гроба, в котором покоилась последняя надежда Антонова. Потому что вход в подземелье замуровали и замаскировали, а бункер, где они находились, был неприступен, экранирован, звукоизолирован и оснащен всеми необходимыми средствами жизнеобеспечения. Обыск опустевшей усадьбы ничего не даст, приборы слежения бессильны, сбежавшие охранники залегли на дно, потому что иначе щедрого вознаграждения им не видать, как своих ушей.

— Ловко вы это провернули, — признал Антонов. — Даже жалко, что не узнаю, чем дело закончится. Меня отсюда в расход?

— А знаете, Константин, нет! — воскликнула Темногорская с таким видом, будто ее только что осенила эта идея. — Убить вас нужно обязательно, причем наиболее мучительным способом, но это никогда не поздно. Сначала вы увидите мой триумф. От начала до конца.

— Но, Белладонна! — прогудел Лось.

Она жестом приказала ему заткнуться.

— Да, я приняла решение. — Она тряхнула постриженными скобкой волосами. — Без зрителей было бы скучно. Я дарю вам эти сутки, Константин. Ничего не требуя взамен, так что цените мое благородство.

Благородство человекообразной твари, готовой жертвовать многими тысячами людских жизней.

— А Павлина? — спросил Антонов, уставившись в пол.

— Вы умрете вместе, — пообещала Темногорская. — Банально и пошло, в полном соответствии с вашими убогими вкусами… Уведи его, Игнат. Начинается мелодрама, а я их терпеть не могу.

Отдав приказ, она отвернулась. Лось сгреб Антонова за шиворот и поднял на ноги. Собеседование закончилось. Приближался конец света.

Пока Антонову развязывали руки, Лось держал его на мушке, а потом пинком загнал в камеру. Железная дверь захлопнулась, звякнули засовы. Павлина вскочила. В свете тусклой лампы ее осунувшееся личико казалось желтым и сама она больной. Искалеченную руку девушка прижимала к груди, баюкая, как куклу.

— Слава богу, — прошептала она. — А я боялась, что мы уже не увидимся.

— Увиделись.

Приблизившись к ведру, Антонов повернулся к девушке спиной и стал мочиться. Обстановка была напрочь лишена романтизма, и он не собирался делать вид, что это не так.

Когда он закончил, Павлина лежала на матрасе, уткнувшись носом в стенку.

— Правильно, — одобрил он. — Еще рано совсем. Поспи.

— Нет, не буду, — глухо откликнулась девушка. — Глупо тратить последний день жизни на сон. Скоро и так станет темно и тихо. Навсегда.

— Не забивай голову глупостями, — сердито произнес Антонов. — Все обойдется.

— Ничего не обойдется. — Она качнула головой. — Ты это и сам знаешь. У тебя на лице написано.

Он постоял посреди камеры, взвешивая ее слова. Павлина была права. Он перестал себя контролировать, и это было плохо. Человек, не владеющий собой, никуда не годен. Он или совершает какой-нибудь безрассудный поступок, или опускается. Ни того, ни другого делать было нельзя.

Сев на пол рядом с Павлиной, Антонов нежно поцеловал ее в висок и тихо попросил:

— Не обижайся, если я иногда бываю грубым. Таким уж уродился.

— Ты хорошим уродился. — Она повернулась к нему, обхватив его здоровой рукой за шею. — Самым лучшим.

Это была откровенная ложь, но ложь приятная, и Антонов не стал возражать. Он просто припал к губам девушки своими губами. Они целовались долго и страстно, как школьники. А больше ничего не было. Хватало и этого.

Было около восьми утра, когда Второй прикончил чашку кофе — третью и явно не последнюю за сегодня. Воспаленные от недосыпания глаза казались пораженными коньюктивитом и слезились, как будто в них бросили пригоршню песка. Его подняли в шесть, чтобы сообщить о бегстве Темногорской и ее свиты. Сообщалось также о свернутом ковре, который был погружен в вертолет, и в котором вполне мог находиться человек, предположительно, взрослый мужчина. Второй догадывался, кем был этот мужчина. Он срочно вызвал на работу Белянкину, а когда та, запыхавшись, влетела в приемную, отчитал ее, как девчонку, за слишком яркий макияж. Теперь можно было сорвать раздражение на командире опергруппы ФСБ, полковнике Дутове, и Второй не собирался упускать такую возможность.

— Сколько человек вело наружное наблюдение за объектом? — тихо спросил он, вертя в пальцах чашку, на дне которой чернела кофейная гуща.

— Трое, — ответил Дутов. — Попеременно.

— И эти ваши три оперативника не нашли способ проследить за отъезжающими средствами?

— Но как? Дорога лесная, узкая, на хвост незаметно не сядешь. Про вертолет я вообще молчу.

— Так надо было организовать перехват! — сорвался на страшный крик Второй, что отчасти явилось неожиданностью для него самого. — Наземный и воздушный! Чтобы отследить маршруты.

Дутов покраснел, у него запрыгали губы.

— Я тотчас доложил по инстанции, — произнес он. — Не моя вина, что машины выехали из Питера только пятнадцать минут спустя, а с вертолетом вообще не получилось. Даже спутниковое наблюдение не сумели организовать.

— Почему? — Второй швырнул в урну чашку, у которой вдруг отломалась ручка.

— Не могу знать… — Дутов проглотил запрещенное в этих стенах «товарищ генерал». — Я спутниками не распоряжаюсь и за них не отвечаю.

Мало того что он стал красным, как вареный рак, так его лицо еще пошло белыми пятнами. Рядом с ним Второй выглядел бледным, как покойник. В глубине его души зрело убеждение, что надвигается нечто катастрофическое. А логика, увязывавшая оборвавшийся звонок Антонова с его исчезновением, говорила, что его нет в живых. И все же Второй запрещал себе доверять интуиции и даже разуму.

Он поднял воспаленные глаза на полковника:

— Дом обыскали?

— Так точно, — отчеканил Дутов, вперив немигающий взгляд в стену перед собой. — Ни души.

— Ни живой, ни мертвой?

— Так точно.

— Хорошо искали?

— Как положено.

Второй хотел предложить полковнику не дуться, но спохватился, решив, что тот надуется еще сильнее, восприняв это как намек на свою фамилию.

— Ты это, — проворчал он, — не принимай близко к сердцу. Сотрудник у меня пропал. Правильный сотрудник.

Полковник Дутов открыл рот, чтобы выразить свои соболезнования но, наткнувшись на взгляд блекло-голубых глаз, прикусил язык. Успокаивать Второго было нечем.

За ними пришли трое: Лось, вооруженный ультрасовременным скорострельным пистолетом, и двое его подчиненных с пистолетами попроще. Завтрак подан не был. На ведро Павлину не пустили. В бритве Антонову отказали. Прежде чем вывести пленников из камеры, им связали руки за спиной.

— Другой на моем месте посоветовал бы тебе не пытаться бежать, — сказал Лось Антонову, — но я не буду. Очень уж хочется пристрелить тебя, падла.

— А ты не спеши, — ответил подполковник. — Твоя жаба, небось, для меня какую-нибудь специальную казнь придумала, мучительную. Вот и потешишься.

— Не сомневайся.

— Я и не сомневаюсь.

Павлина молчала, но по ее щеке текла одинокая слезинка, оставляющая на коже извилистый след. Короткий, как жизнь.

Перед входом в личный бункер Темногорской их еще раз обыскали, причем основное внимание уделялось вскрикивающей и краснеющей девушке, а не Антонову. Он за нее не заступался. Этим бы он не добился ничего, кроме пары зуботычин. Так зачем сотрясать воздух понапрасну?

Наконец, повертев штурвал двери, обоих пленников запустили внутрь. Часов у Антонова не было, но он предполагал, что время близится к полудню. До начала операции оставались считаные минуты.

Когда Павлину и Антонова усадили на стулья, он постарался представить себе, чем занимается сейчас президент. Принимает иностранную делегацию? Работает с бумагами? Просматривает очередной доклад? Позирует перед телекамерами для вечернего выпуска новостей? Как бы то ни было, а очень скоро рабочее расписание главы государства накроется медным тазом. И соберет он ближайшее окружение, и будет допытываться, что ему делать, и все станут отводить глаза, потому что посоветовать будет нечего.

И шут бы с президентом, который всего лишь человек, а не супермен, не помазанник божий. И черт бы с жителями трех областей, которых Антонов никогда в глаза не видел, а потому даже посочувствовать им толком не мог. Но Россия! Ее собирались принудить к очень тесным отношениям с Соединенными Штатами Америки, а заодно с Соединенными Штатами Европы. Вот что претило натуре Антонова. Он бы лучше оказался в непосредственной близости с захваченным реактором, чем сидел здесь, в этом распроклятом бункере, лицом к лицу с ненавистным врагом.

Не удовлетворившись ремнями на запястьях пленников, их еще и привязали ремнями к спинкам и сиденьям стульев. Кое-как шевелить получалось ногами, головой и кончиками пальцев.

Вошла Темногорская, за которой протянулся шлейф каких-то очень дорогих, но слишком приторных духов. На этот раз она облачилась в воинственный пятнистый комбинезон, а на голову напялила не менее воинственную фуражку с длинным козырьком. Ее бочкообразное туловище было обхвачено ремнем с кобурой, из которой торчала рукоятка револьвера. По ней Антонов определил, что видит перед собой 5-зарядный короткоствольный «Чартер Армз Спэшл» так называемого 38-го калибра, что, конечно же, соответствовало девятимиллиметровым патронам. Очки Темногорская выбрала дымчатые, частично скрывающие ее глаза, должно быть, сделавшиеся безумными настолько, что пугали саму обладательницу.

Усевшись за стол с тремя раскрытыми и соединенными между собой ноутбуками, она нацепила наушники с микрофоном, проверила, удобно ли отрегулировано кресло, и посмотрела сначала на Антонова, посаженного по правую руку, потом на Павлину, находящуюся слева.

А Антонов посмотрел на мелкокалиберный «Чартер Армз». Украдкой. Так, чтобы никто не перехватил его быстрого взгляда.

— Приношу свои извинения за то, что вас оставили без завтрака, — бодро произнесла Темногорская. — Но это в ваших же интересах, потому что водить в туалет вас будут редко. По этой же причине в питье вас тоже ограничат. — Она нервно потерла ладони. — То, что будет происходить здесь на протяжении ближайших часов, потребует от меня полной сосредоточенности, и я не хочу, чтобы вы мелькали у меня перед глазами. Хочу также предупредить, что разговаривать в этом помещении следует вполголоса. — Она подняла взгляд на Лося. — Игнат, ты и Морфлот располагайтесь пока за дверью, а Обух останется здесь. Выполняйте.

Кличка Морфлот принадлежала охраннику, которого Антонов мысленно окрестил «моряком» и который опять был в неизменной тельняшке, только надетой под камуфляжную куртку десантника. Обух оказался звероподобным малым с близко посаженными глазами и большим ртом. Заняв место рядом с Павлиной, он то и дело косился на ее грудь.

Ткнув пальцем в клавишу компьютера, Темногорская одарила Антонова персональной улыбкой:

— Немного Шуберта, не возражаете?

Услышав знакомую музыку, Антонов подумал, что не зря с предубеждением относился к классической музыке и ее ценителям.

— А не лучше ли немного белого шума? — предложил он.

— От него болит голова, — сказала Темногорская. — Как вы могли убедиться на собственном опыте.

Антонов подумал, что с удовольствием убил бы ее всеми известными ему способами, не пропуская ни одного. Он быстро посмотрел на револьвер и поспешил отвести взгляд. Сердце забилось чуточку веселее. На пару ударов в минуту быстрее, чем прежде. Увидеть револьвер на расстоянии вытянутой руки было все равно что увидеть улыбку Судьбы: «Я помню о тебе, Костя, потерпи, не отчаивайся».

Пока Темногорская сидела, уткнувшись носом в монитор компьютера, Антонов осмотрел помещение и обнаружил в нем две двери помимо входной. На одной висела желтая табличка с красной молнией, пронзающей череп, и черными буквами, гласившими: «Не входить, убьет!» За второй, лишенной знаков отличия, как предположил Антонов, скрывалась туалетная комната или кладовая.

Присмотревшись к картонным ящикам, составленным в углу, он не без удивления констатировал, что видит перед собой богатый ассортимент петард, ракетниц и шутих, по непонятной причине хранящихся в подвале. Неужели Темногорская привыкла отмечать праздники шумно и ярко? Если и так, то она позаботилась о безопасности. Рядом с пиротехническими игрушками висел противопожарный щит с огнетушителем, багром, топором и коническим ведром. И топор, и багор могли послужить в качестве грозного оружия, однако малыш «Чартер Армз» был предпочтительнее.

Антонов подвигался, проверяя, насколько надежно он связан. Дотянуться до ремня на запястьях он не мог даже кончиками пальцев. Два дополнительных ремня, перетягивающие его грудную клетку и ляжки, не удержали бы его, будь руки свободны, но они находились за спиной, постепенно затекая и теряя чувствительность.

Не обращая на него внимания, Обух продолжал откровенно пялиться на Павлину, прерывая это занятие лишь для того, чтобы изучить очередной катышек слизи, извлеченный из ноздри. Темногорская не сводила глаз с компьютера, пока ее пальцы бегали по клавишам. Благодаря музыке, льющейся из динамиков, создавалось впечатление, что она играет на пианино. Микрофон торчал у ее поджатых губ, подобно тонкой змейке с крохотной головкой. Примерно раз в минуту Темногорская отламывала кусочки от плитки шоколада и совала их в рот, отчего ее губы и подбородок постепенно окрашивались в коричневый цвет. Было легко представить, как выглядят клавиши ее компьютера, принимая во внимание тот факт, что эта шоколадка вряд ли была единственной.

Антонов посмотрел на электронные часы над входной дверью и увидел, что уже десять минут двенадцатого. Он перевел взгляд на Павлину, потом на Обуха. Глаза девушки были тоскливыми, как у зверька, попавшего в капкан. Охранник мрачно уставился на Антонова. Его свирепая физиономия не показалась бы неуместной в фильме про первобытных людей.

Темногорская прикончила шоколадную плитку и с шорохом развернула новую. Жуя, она посмотрела на Антонова поверх крышки компьютера.

— Я обещала, что вы увидите мой триумф, Константин, — сказала она, — и я сдержала слово. У вас одно из лучших мест в зрительном зале. В первом ряду. — Она протянула надломленный шоколад в мятой фольге. — Хотите?

— Я бы попил, — произнес Антонов преувеличенно хриплым голосом.

Он уже знал, что делать дальше. И потребление прохладительных напитков было одним из необходимых условий, от которых зависел успех его замысла.

— Вас попоят, — пообещала Темногорская, — но не сейчас. Я же сказала, что меня будет отвлекать мелькание перед глазами. Туда-сюда, туда-сюда. — Она повела перед лицом растопыренной пятерней. — Уж лучше немного помучайтесь от жажды.

— И это вы называете лучшим местом в зрительном зале?

Темногорская надавила кнопку на крышке стола. Когда в комнату заглянул Лось, она распорядилась дать пленнику пару глотков воды, не больше. Свою порцию получила и Павлина. Обух, которому принесли банку «Пепси», присосался к ней, кривя рот набок. Хлебая свой напиток, он поглядывал на пленников с вызовом, как ребенок, испытывающий чувство превосходства перед смертником. Парень был настолько туп, что, будь воля Антонова, остаток своей никчемной жизни он провел бы в обезьяннике.

Темногорская хотела выглядеть уверенной и величественной, но в ее тоне, позе и движениях проскальзывала плохо сдерживаемая нервозность. Заметив, что Антонов снова обводит взглядом помещение, она визгливо рассмеялась:

— Напрасно вы ищете способ сбежать, Константин. Отсюда нет выхода.

— Три двери и ни одного выхода? — удивился Антонов.

Темногорская ткнула указательным пальцем:

— За одной из них находятся Игнат и его напарник. За другой уборная. Там, — она кивнула, — щитовая и электрогенератор. Считайте, что мы отправились в автономное плавание. — Издав очередной смешок, она гнусаво пропела: — В желтой субмарине мы живем, вместе мы живем, вместе мы живем… Слыхали?

— Нет, — буркнул Антонов.

Пение толстухи на фоне оркестровки Шуберта звучало отвратительно. Переносить его было почти так же трудно, как высокочастотные завывания в наушниках.

Темногорская посмотрела на часы и принялась нервно разминать суставы пальцев, которые потрескивали, как сухие сучья.

— У нас есть немного времени, — произнесла она. — Хотите, я расскажу вам, как вас казнят?

Антонов довольно естественно зевнул.

— Это лишнее, — сказал он. — Я не любопытен.

— Хорошо держитесь, — похвалила Темногорская. — Интересно, получится ли у вас зевать, когда у вас на глазах освежуют вашу молоденькую сучку и начнут есть ее печень, пока она будет умолять, чтобы ее поскорее прикончили.

Это было произнесено самым светским тоном и не походило на истерику, однако Антонову стало окончательно ясно, что он имеет дело со спятившей психопаткой, от которой неизвестно чего ждать. Ему вдруг пришло в голову, что если Темногорской не понравится, как пойдут переговоры, то она может довести начатое до конца, то есть не дать смертникам команду «отбой». При ее презрении к остальному человечеству это возможно. Будет сидеть, облизывая перепачканные шоколадом пальцы, и следить по Интернету за апокалипсисом в средней полосе России. В режиме онлайн. Считая себя ровней всемогущему Господу.

— Это обязательно? — тихо спросил Антонов.

— Обязательно. — Темногорская не просто кивнула, а качнулась всем корпусом вперед. — Слишком долго эта тварь сидела на моей шее и пила мою кровь.

— Что я тебе сделала, Белла? — с отчаянием выкрикнула Павлина, дергаясь так, что ножки ее стула постукивали по полу.

Антонов отвел глаза, чтобы не видеть, как ужас превращает ее из красавицы в некрасивое и жалкое создание.

— Уже одного того, что ты завела шашни за моей спиной, достаточно, чтобы сварить тебя в кипятке! — прошипела Темногорская. — Ты думала, это тебе так сойдет? Не-ет, дорогая моя, не выйдет! — Она погрозила толстым, как сосиска, пальцем. — Не выйдет!

Павлина заплакала, не стыдясь ни своих гримас, ни слез, ни соплей, потекших из носа. Она сломалась, и не удивительно. Было бы удивительно, если бы эта наивная, добрая, милая девушка не испугалась прозвучавших угроз. И Темногорской это нравилось. Она с удовольствием наблюдала за терзаниями сводной сестры.

Антонов молча смотрел на Белладонну и понимал, что у него появился новый стимул не подохнуть раньше времени. Ну не может он допустить, чтобы этот мыслящий бурдюк с жиром пережил его, не может! Это было бы противно всем его правилам, принципам и убеждениям. Поэтому он не произнес ни одного из тех слов, которые так и просились ему на язык. Только дурак станет дразнить параноика, дорвавшегося до ядерной кнопки… параноика с пресловутым револьвером тридцать восьмого калибра на поясе.

— Заткнись, шлюха! — прикрикнула Темногорская, после чего уставилась на Антонова. — Что, — спросила она, — пропало желание ерничать?

— Пропало, — ответил подполковник, и это было чистой правдой.

— Тогда больше не сердите меня, Константин, — произнесла Темногорская почти томным голосом. — Иначе придется аннулировать выданный вам билет.

— На тот свет, — брякнул Обух и слегка втянул голову в плечи, опасаясь гнева хозяйки.

Она даже не взглянула на него. Встала, взяла беспроводные наушники, подошла к Антонову и надела их на него.

— Вы должны это не только видеть, но и слышать, — сказала она, возвращаясь на место. — Час пробил. Занавес поднимается.

На часах было без двух минут двенадцать.

Службы безопасности российских АЭС стараются не допустить, чтобы кто-то фотографировал или снимал на видео вверенные им объекты. Однако никаких секретных сооружений и коммуникаций снаружи не видно. Зеленые газоны, редко посаженные деревья, аккуратные трубы в красную и белую полоску, каскады прилегающих друг к другу плоских крыш. И, конечно, много водной глади поблизости. Это все. Человек несведущий примет атомную электростанцию за обычный завод и не усмотрит там ничего интересного.

Реакторы размещены в специальных зданиях и представляют собой цилиндрические сосуды высотой с четырехэтажный дом. Они утоплены в пол и накрыты яркими, чаще всего оранжевыми крышками. Внутри их находится тонн 30–50 ядерного топлива, нагревающего воду, которая потом подается в машинный зал, где пар крутит турбины, а турбины вращают генераторы.

Люди, работающие на станциях, привыкают к близости реакторов и перестают бояться радиации, которая, кстати говоря, внутри всегда меньше, чем снаружи. Это достигается благодаря сотням герметических дверей с флуоресцентными наклейками, призывающими: «НЕ СТОЙ. ПРОХОДИ БЫСТРО!»

На Калининской АЭС такие наклейки были ядовито-зелеными и контрастировали с бело-синим интерьером. В 11.45 по таким бело-синим коридорам второго энергоблока деловито прошагали четыре человека — трое мужчин и одна женщина, — которые на протяжении долгих месяцев делали вид, что не знакомы друг с другом.

Все четверо — медсестра, электрик, пожарный и охранник — были одеты в белые халаты и такие же белые шапочки. Все четверо должны были сменяться ровно в полдень, а заступили на смену в полночь, проверившись на счетчиках излучения и переодевшись в стерильно чистую одежду и белье. В кармане у каждого хранился обязательный дозиметр, а в руках они несли одинаковые сумки. Всем им было лет по тридцать, хотя средний возраст работников Калининской АЭС близился к пятидесяти пяти. Они проработали здесь достаточно долго, чтобы хорошо зарекомендовать себя и получать неплохую зарплату — от тридцати до сорока тысяч рублей в месяц. И еще одна деталь была общей для этих четверых: все они были черноволосыми, темноглазыми и носили фамилии, заканчивающиеся на «каев», «заев», «саев» или — в случае с женщиной — «баева». В свое время начальник отдела кадров получил от каждого из них взятку в размере трехсот долларов и не слишком усердно копался в анкетных данных новичков. Они ведь не иностранцами какими-нибудь являлись, а гражданами одной большой матушки-России, в которой не зазорно быть ни татарином, ни казахом, ни чеченцем.

Электрик, охранник, медсестра и пожарный мало смыслили в атомной физике, но очень даже неплохо разбирались в устройстве и принципе работы своей станции. Раз в месяц с персоналом АЭС проводились учения по ликвидации аварийных ситуаций. Для этого применялись отличные тренажеры — полномасштабные копии блочных пультов управления. Четверка людей с однотипными фамилиями прекрасно справлялась с заданиями и всегда сдавала зачеты на «отлично».

Сейчас все они, выйдя из разных помещений, направлялись к помещению, в котором размещался настоящий центр управления второго энергоблока. Это были не учения. Это была жизнь.

Прежде чем отправиться в путь, трое мужчин и одна женщина сверились с подстроенными часами, а потом оставили свои рабочие места — кто немного раньше, кто немного позже, в зависимости от расстояния, которое нужно было преодолеть. Электрик, который проводил плановый осмотр воздушных кондиционеров, вышел из кабинета главного инженера, не заметившего ни его присутствия, ни его отсутствия. Женщина покинула медпункт, где делала влажную уборку. Пожарный был вынужден прервать партию в домино, сославшись на расстройство желудка. Охранник улизнул с контрольно-пропускного пункта. По пути все они открыли свои стенные шкафчики и достали оттуда заранее собранные сумки с оружием, водой, провиантом, противогазами и прочим снаряжением.

Охранник добрался до центра управления первым и постучал служебной карточкой по бронированному стеклу. Дверь открылась с шипением пневматики. Дежурный инженер машинально поздоровался и стал пятиться, подчиняясь нажиму пистолетного ствола, упершегося ему в живот. Двое других инженеров еще не успели встать, когда в центр управления, один за другим, ворвались сообщники охранника.

Три инженера, дежурившие у пульта управления, не ожидали ничего подобного. Один из них жевал и все никак не мог проглотить половинку вареного яйца. Другой держал возле уха телефон, по которому беседовал с кем-то из домашних. Увидев направленный на него автомат, он быстро произнес: «Ладно, тут у нас проблемка» и отключил связь. Прозвучало это глупо, но, возможно, это был самый умный поступок, который инженер совершил в своей жизни. Пулю в живот он не получил. У него просто отобрали телефон, этим дело и ограничилось.

Через минуту три инженера стояли лицом к стене с руками на затылке, ожидая выстрелов в спину. Центр управления продолжал функционировать как ни в чем не бывало. Здесь находилось неисчислимое множество кнопок, тумблеров, экранов, лампочек, шкал и циферблатов. Если бы кто-то запомнил предназначение всех приборов, расположенных на пультах и стенах до самого потолка, он оказался бы не способным выучить дополнительно даже таблицу умножения. Но этого не требовалось. Все работало в автоматическом режиме, почти без участия людей.

Двигаясь быстро и слаженно, захватчики перемещались по помещению, бросая настороженные взгляды сквозь пуленепробиваемое панно, за которым виднелся пустынный коридор с синим полом и белыми стенами.

— Если вы сейчас уйдете, — пробормотал один из инженеров, — мы никому не скажем, честное слово.

Женщина ударила его по затылку рукояткой пистолета.

— Заткнись, осел, — произнесла она почти равнодушно. — Иначе пристрелю на месте.

Между тем пожарный и электрик двигали какие-то рубильники, нажимали кнопки, щелкали переключателями. Закончилось это тем, что оба одновременно подняли кулаки с оттопыренными большими пальцами. С этой минуты контроль над реактором второго энергоблока Калининской атомной электростанции осуществлялся только из центра управления, а все линии связи были отключены.

Глядя в стену перед собой, инженеры прислушивались к звукам за спиной и готовились к неминуемой смерти. Тот, что стоял слева, механически двигал челюстями, но никак не мог заставить себя сглотнуть и думал, что его труп найдут с непрожеванным яйцом во рту. Средний мысленно читал молитву, не в состоянии продвинутся дальше сакраментального «Отче наш, иже еси на небесех». Инженер, стоящий справа, вспоминал про заначку, в которой было уже около ста тысяч рублей, и гадал, кому она достанется.

Одним словом, все трое готовились к переходу в мир иной, делая это кто во что горазд. И они были потрясены, когда вооруженные люди велели им покинуть помещение.

— Панику советуем не поднимать, — сказал им на прощание охранник. — Просто сообщите о случившемся руководству и скажите, что переговоры будут вестись не с ними, а с правительством. Любая попытка приблизиться к центру приведет к отключению охладительной системы. Понимаете, чем это грозит?

Два инженера в унисон сказали «да», а третий, губы которого были перепачканы яичным желтком, лишь кивнул. Его кадык дергался, как будто внутри его гортани поселилась ящерица или лягушка. Потом дверь за ними захлопнулась и, не сговариваясь, они побежали по длинному коридору, вдоль бесконечных переплетений труб.

— Ушли, — доложил электрик, следивший за ними.

Медсестра сорвала с головы белую шапочку и принялась промокать взмокшее лицо. Охранник деловито раскладывал на полу запасные обоймы, гранаты и противогазы. Пожарный посмотрел на часы, включил мобильный телефон, подождал ответа и доложил:

— От объекта номер два. Старт. Белла.

Примерно то же самое происходило на Ленинградской и Ростовской АЭС. Ощущая холодный комок на месте сердца, Антонов слушал голоса, попеременно звучащие в наушниках:

— От объекта номер два. Старт. Белла.

— От объекта номер один. Старт. Белла.

— Объект номер три. Старт. Белла.

Темногорская отвечала коротко и односложно:

— Есть… Есть… Есть…

Антонов слышал ее голос так же отчетливо, как однотипные реплики, поступавшие в бункер. Учитывая сложную систему связи, доклады поступали с секундными запозданиями, но все равно это происходило в реальном времени.

В реальном времени конца света!

— Калининская АЭС взята, — разъяснила Темногорская, хотя в этом не было необходимости. — За ней пали Ленинградская АЭС и Ростовская.

Лось, заглянувший на командный пункт, шумно выдохнул и истово перекрестился. Морфлот, заглядывавший в зазор между торсом Лося и его лапищей, глупо улыбался. Обух энергично орудовал пальцем в ноздре. Павлина находилась в трансе. Темногорская торжествующе смотрела на Антонова.

— А теперь, — сказала она, — последует мое послание кремлевскому тирану. Для этого достаточно активизировать готовую запись, но я решила сделать это вживую. Я вам не говорила, что мой голос пропускается через специальную программу?

— Нет, — ответил Антонов.

— Вы слышите меня, но на выходе голос преобразуется в мужской. — Помолчав, Темногорская недовольно осведомилась: — Почему вы не спрашиваете, зачем?

Антонов понял, что если не подыгрывать ей, то она очень скоро утратит к нему интерес и, чего доброго, отдаст на растерзание Лосю. Ей необходимо было перед кем-то выпендриваться. Она снова и снова хотела слышать дифирамбы в свой адрес: ах, какая умная, ах, какая проницательная!

— Думаю, — медленно произнес Антонов, — чтобы вас было невозможно опознать. Ведь у спецслужб имеются свои программы. Идентифицирующие людей по голосам.

— Правильно, — кивнула Темногорская. — Но есть еще одна причина. Дело в том, что в нашем мире процветает мужской шовинизм. Если захватчикам или чекистам станет ясно, что они имеют дело с женщиной, они будут относиться ко мне без должного уважения.

— Как вы собираетесь связаться с президентом? Я всегда считал, что это непростая задача.

— Возможно. Но все звонки президенту и в его администрацию записываются, а потом анализируются. И можно не сомневаться, что через несколько минут президента оторвут от важных государственных дел, чтобы… чтобы… — Темногорская начала похохатывать, содрогаясь всей своей необъятной тушей. — …чтобы сообщить ему пренеприятное известие.

Внезапно она сделалась предельно серьезной. Сняла очки, зажмурилась, потерла розовую вмятину, оставшуюся на переносице. Посмотрела на Антонова сначала без всякой оптики — маленькими, подслеповатыми глазами. Потом, не отрывая взгляда, нацепила очки, поправив дужки обеими руками и сказала… Нет, не сказала. Провозгласила.

— Сейчас вы услышите то, что предстоит услышать президенту. Постарайтесь представить себя на его месте. Представить, что он почувствует, когда осознает суть ультиматума.

Чтобы показать, как он захвачен этим театром одного актера, Антонов попросил:

— А можно ли сделать так, чтобы на мои наушники транслировался уже измененный голос? Для эффекта присутствия.

— Разумно, — согласилась Темногорская. — Ноу проблем.

Ее толстые пальцы пробежались по клавиатуре. Затем она выпрямилась и несколько раз прочистила горло, упиваясь взглядами охранников и пленников, обращенными на ее персону.

— Итак, гм… гм… — Темногорская поправила микрофон и полузакрыла глаза. — Итак, начинаю…

В наушниках Антонова раздался тяжелый бас, звучащий так, словно и без того низкий голос решили еще и воспроизвести замедленно. Пожалуй, с таким же замиранием сердца советские люди слушали сообщение Левитана 22 июня 1941 года.

Примерно час спустя Второй сидел на заседании Совета безопасности Российской Федерации, созванном в столь спешном порядке, что в зале присутствовало чуть больше половины членов совета. Заседание вел председатель, то есть глава государства собственной персоной. Среди постоянных членов Совбеза были такие фигуры, как директор ФСБ, руководитель администрации президента, шеф МВД, председатель правительства и министр обороны.

Второй попал в это общество в качестве сопровождающего Первого, который был не кто иной, как директор ФСБ и руководитель Антитеррористического центра — един в двух лицах. В настоящий момент он, как и все собравшиеся, прослушивал (в четвертый или пятый раз) запись ультиматума. Под его глазами набрякли и обвисли мешки, воспаленные глаза прятались под приспущенными веками.

Мысли, бродившие в голове Второго, были под стать его наружности: такие же безрадостные. Директор ФСБ захватил его для того, чтобы было кем прикрыться, как живым щитом, но не это удручало сильнее всего. Он впервые за много лет получил сокрушительное поражение, не сумев переиграть террористов.

Слушая самодовольный бас, зачитывающий ультиматум, Второй понимал, что впереди у России самый унизительный этап в ее истории. О чем бы они здесь ни говорили, что бы ни решали, а законный президент будет вынужден уйти, уступив место улыбчивому хмырю в синих джинсах и клетчатой рубахе с расстегнутым воротом, который на следующий день после инаугурации махнет в Вашингтон, где подпишет все, что ему скажут. И будет хмырь бегать по утрам кроссы, и есть кашу с молоком, и позировать для репортеров в обнимку с миловидной женой и детишками, а в перерывах между этими занятиями произносить речи, подготовленные для него дядями из госдепа США. И весь мир будет знать, куда и почему делся предыдущий президент, и откуда и как взялся новый, а поэтому будет стыдно и тошно.

Второй не имел представления о том, как воспрепятствовать этому. Он видел потухшие глаза президента и понимал, что тот уже принял решение. Ни один вменяемый человек не станет удерживать позиции за счет жизней тысяч и десятков тысяч своих сограждан. Ну а мерзавец, пошедший на подобный размен, все равно не останется у власти. Его начнет презирать собственный народ и станут избегать правители других стран. Короче говоря, выбор президента был совершенно предсказуем.

Судя по торжествующим ноткам, угадывающимся в голосе, зачитывающем ультиматум, автор знал об этом. Лучшие лингвисты и психологи ФСБ очень скоро установят это, как установят, может быть, что голос подвергся вейвлет-преобразованию или принадлежит психически неуравновешенной личности, но это ничего не даст, ничего не изменит. Тот, кто затеял переворот, был гениален в той же мере, что и безумен.

— Не тешьте себя напрасными надеждами и сомнениями, — говорил он. — Отбросьте их и взвесьте свои шансы. Их у вас попросту нет. Вам даже не удастся скрыть это послание от своего народа и мировой общественности, потому что кто-нибудь из вашего окружения не устоит перед соблазном продать эту информацию за хорошие деньги. Вы ведь сами наплодили вокруг себя толпу воров, мздоимцев и казнокрадов, так что не обессудьте.

— С чувством излагает, — негромко прокомментировал Первый, кривя рот в сторону министра внутренних дел. — Мания величия. Синдром несостоявшегося актера.

«Или актрисы», — мысленно возразил Второй, сидящий за их спинами. А голос перешел к сути своего заявления:

— Настоящий ультиматум длится ровно сутки, начиная с двенадцати часов дня по московскому времени. Именно в это время моими людьми были захвачены центры управления трех атомных электростанций. Это Ленинградская, Калининская и Ростовская АЭС. Не сомневаюсь, что к тому моменту, когда вы будете прослушивать это сообщение вторично, вам успеют доложить, что я говорю правду.

Последовало что-то похожее на смешок, а потом чтение возобновилось:

— Хочу прояснить два момента. Люди, удерживающие пульты управления станциями, являются так называемыми фанатиками, добровольно пошедшими на смерть. А вторая неприятная для вас новость заключается в том, что связаться с ними невозможно, так что оставьте надежды отговорить их, переубедить или подвергнуть нейролингвистическому программированию. Они будут поддерживать контакт со мной и только со мной и беспрекословно выполнят приказ при малейшей попытке вытеснить их с занимаемых позиций. А приказ этот велит отключить охлаждающую систему ядерного реактора. Они сделают это также в том случае, если вы прикажете глушить радиосигналы, чтобы лишить их связи со мной.

Голос изменил тональность, сделавшись чуть выше и, как показалось Второму, восторженнее:

— Специалисты подробно объяснят вам, чем это чревато, ну а я сделаю это вкратце, господин президент и те, кто его окружает. Итак, охладительная система бассейнов при реакторах перестает функционировать. Это может сопровождаться утечкой радиации, но не это главное. Без экстренной эвакуации работников АЭС не обойтись, а это в свою очередь порождает панику среди населения. В течение нескольких часов об одновременных авариях под Санкт-Петербургом, Тверью и Ростовом-на-Дону становится известно во всем мире. Обстоятельства скрыть невозможно, как невозможно скрыть условие, поставленное президенту России. А оно очень простое. Он должен обратиться к россиянам по телевидению, объявить о своей добровольной отставке и назначить своим преемником известного политического и общественного деятеля Андрея Криволесова.

Последовала короткая пауза, во время которой можно было отчетливо слышать шумное дыхание оратора.

«А ведь у него одышка, — отметил про себя Второй. — Интересно, сколько в нашей стране полных людей, страдающих отдышкой?»

Между тем бас зазвучал снова:

— Все СМИ снова и снова дублируют текст настоящего заявления. Мировая общественность ожидает решения от господина президента, которому, естественно, совсем не хочется расставаться со своими полномочиями и привилегиями. И каждую минуту, каждую секунду не прекращается активное разрушение зоны трех реакторов. Количество радиоактивных веществ, выбрасываемых в атмосферу, возрастает в геометрической прогрессии. На АЭС начинается неуправляемая цепная реакция. Один за другим происходят тепловые взрывы, за которыми неизбежно последуют ядерные взрывы большой мощности. Единственный способ остановить реакцию — выполнить условие ультиматума. В этом случае я немедленно связываюсь с группами захвата и даю отбой. Охладительные системы запускаются снова, нагрев реакторов прекращается, нависшая катастрофа отменяется.

«А если нет? — подумал Второй. — Если процесс окажется необратимым? Если мы получим у себя в России три Чернобыля в квадрате?»

— Рассчитав длительность процесса с точностью до минуты, — загудел бас, — я даю вам на размышления ровно двадцать четыре часа. Если до завтрашнего полудня мое требование выполнено не будет, все произойдет в соответствии с описанным сценарием. Двадцать четыре часа. До истечения этого срока никаких других контактов не будет. Я отказываюсь вести переговоры с президентом, которого считаю нелегитимным. Любые попытки вмешаться в события приведут к трагедии. Никаких компромиссов, никаких встречных предложений. Так что решайте. На этом позвольте мне с вами попрощаться. Надеюсь, навсегда.

Последние слова были преисполнены ядовитого сарказма. Президент услышал их уже не в первый раз, но не удержался от болезненной гримасы, словно его наградили пощечиной.

— Ну? — он обвел взглядом участников заседания. — Какие будут предложения? Мнения? Мы сидим тут битый час и слушаем эту трепотню, а время идет.

— Разрешите? — министр МВД поднял руку, как прилежный ученик, выучивший урок. — Я считаю, что вы должны выступить по телевидению, но не с заявлением об уходе, а с обращением к народу. Люди вас поймут и поддержат. Они вас любят. Они не допустят, чтобы ими командовали заокеанские марионетки.

— Я не вправе подвергать их такому риску. — Помолчав, президент добавил: — Именно потому, что они мне верят. Кто еще хочет высказаться?

На этот раз слово взял самый главный в стране администратор. Он тоже считал, что нужно сделать телеобращение. В полном соответствии с требованием ультиматума.

— Как? — вскричал премьер-министр. — Поддаться шантажу? И посадить себе на шею этого… в американских джинсах? Пусть болтает ножками и погоняет? Так получается?

Взгляды присутствующих скрестились на администраторе.

— Нет! — поспешно возразил он. — Никто подчиняться шантажисту не собирается.

— Обмануть народ? — спросил президент, словно не вполне доверяя собственным ушам.

— То будет святая ложь! Она позволит нам выиграть время. И тогда, возможно, наши силовики успеют отыскать и раздавить гадину.

На этот раз все посмотрели на Первого. В том числе те министры, которые попадали под определение «силовики».

Первый встал, упершись в стол кулаками и наклонив голову.

— Мы почти наверняка знаем, кто стоит за террористами, — начал он.

— Вот только Америку открывать не надо! — отмахнулся президент. — Тоже мне, новость!

Переждав вспышку гнева, Первый произнес:

— Есть все основания подозревать, что захват станций организовала некая Темногорская Белла Борисовна, дочь покойного ученого-атомщика. Силами ФСБ за ней велось наблюдение. К ней был внедрен лучший агент Службы международного розыска террористов.

— И где же они все? — ядовито осведомился президент. — Силы ФСБ и лучший агент?

Первый переставил руки на столе, словно в поисках более устойчивого положения.

— К сожалению, Темногорской и ее банде удалось уйти. Убив агента или захватив его в плен. Установить ее местонахождение невозможно.

— Разве вы не засекли ее координаты? — спросил главный полицейский России.

— Засекли, разумеется, — ответил Первый. — Но это были не ее координаты, а компьютера, автоматически ретранслировавшего ультиматум. Полагаю, сделано несколько таких заготовок. Пока мы будем гоняться за ними, используя все наши спутники, эта тварь будет отсиживаться совсем в другом месте, посмеиваясь над нами.

— Черт! — министр иностранных дел ударил кулаком по столу. — Неужели ничего нельзя сделать?

— Я не волшебник и не фокусник. — Первый развел руками. — Мы делаем все, что в наших силах. Однако в столь сжатые сроки…

— Что ж, понятно, — сказал президент, откинувшись на спинку стула и расставляя ноги пошире. — Кажется, это будет первый случай в новейшей истории, когда глава государства пойдет на сделку с террористами. Не думал я, что попаду в учебники в такой… неприглядной роли.

Администратор его аппарата выпалил:

— Это будет только блеф!

— Я здесь не в покер играю, — отрезал президент. — Я страной правлю. Великой страной. И если уж принял решение, то не имею права идти на попятный.

— Вы… — Премьер-министр нервно сглотнул. — Приняли решение?

— Да. Почти. Все свободны… Я сказал, все свободны!

Президент встал, ни на кого не глядя. Смотреть на него было больно. Смотреть на него было стыдно. Понимая, что он нарушает все мыслимые правила этикета и субординации, Второй, двинувшийся было вместе со всеми к высокой белой двери, инкрустированной золотом, задержался.

— Что вам? — холодно спросил президент, которому явно было не по себе в присутствии посторонних.

Директор ФСБ, выходивший из зала совещаний последним, оглянулся, но, не посмев вмешиваться, был вынужден затворить за собой дверь.

— Ваш шеф будет вами недоволен, — заметил президент.

— Моя работа заключается не в том, чтобы нравиться шефу, — сказал Второй.

— А в чем же она заключается? В подборе и подготовке кадров, которые позволяют террористам гулять на свободе?

— Из моих непосредственных подчиненных никто Темногорской не занимался, господин президент. Все из других ведомств. Включая подполковника ВДВ.

— Вы остались, чтобы свалить вину на других?

— Я остался, чтобы вы знали: подполковник ВДВ, засланный к Темногорской, лучший из лучших. Если он жив, то все может измениться.

— Допустим. — Президент искоса взглянул на Второго. — Что из этого следует?

— Из этого следует, что время терпит, господин президент. Не предпринимайте поспешных шагов, которые могут оказаться опрометчивыми. Надо выждать.

— Выждать? Как долго?

Глядя президенту в глаза, Второй молча покачал головой. Он не знал. Никто из смертных не знал этого.

— Ладно, — сказал президент. — Я подожду.

Не произнеся больше ни слова, он протянул свою сухую, тонкую ладонь. Второй осторожно ее пожал.

Сидя рядом с Темногорской, Антонов прилагал всю силу воли, чтобы перебороть подступающую апатию. Он был как одинокий человек, затерявшийся в океане и уставший плыть, потому что потерял ориентиры. Голос разума, убедительный и рассудительный, призывал опустить руки. Сдаться казалось делом простым и совсем не страшным. Ты перестаешь барахтаться и подчиняешься неизбежному. Разве не в этом состоит мудрость?

«Нет, — шептал другой, тихий, но полный страсти голос. — Сдаться теперь — означает предать. Предать не только других. Себя самого. А это не каждому под силу».

«Не раскисать, — приказал себе Антонов. — Пока жив, надо жить, а там видно будет».

Бросив взгляд в сторону Павлины, он незаметно подмигнул ей. Этого было достаточно, чтобы несчастное выражение исчезло с ее лица, как исчезает тень, когда проглядывает солнце.

Темногорская заканчивала трапезу, поданную ей на трех здоровенных подносах. Пленникам было предложено печенье и сыр, но они отказались, поскольку подразумевалось, что их станут кормить из рук, как диких животных. Есть, конечно, хотелось сильно. Сознавая это, Темногорская поужинала с особым аппетитом.

— А вы напрасно не захотели подкрепиться, — сказала она, вытирая губы салфеткой. — Этот ужин мог бы стать последним в вашей жизни.

— Уж лучше завтрак, — сказал Антонов.

— Подозреваю, что утром вас уже не будет в живых, — улыбнулась ему Темногорская. — Казнь над вами обоими начнется сразу после церемонии отречения, а оно не за горами.

— А если президент откажется выполнить условия ультиматума?

— Тогда не будет ни президента, ни страны, которой он правит, ни всего остального. Зачем мне мир, в котором все идет не так, как мне хочется?

— Не стоит прогибаться под изменчивый мир, — пробормотал Антонов стихи Макаревича, — пусть лучше мир прогнется под нас.

— Хорошо сказано, — оценила Темногорская. — Стихи? Чьи?

— Бродский.

Соврав, Антонов с интересом взглянул на толстуху, подозревая, что ее любовь к искусству является лишь маской. Он не ошибся.

— Да, конечно, вспомнила, — закивала она. — Обожаю Бродского. Единственный русский поэт мирового значения. У всех остальных сплошная грязь, водка, лапти и щи.

Слушать эту ахинею было противно, но Антонов слушал, не забывая напускать на лицо почтительное выражение. Привязанная к своему креслу Павлина ушла в себя, спрятав лицо за свесившимися волосами. Лось, сменивший Обуха, шуровал во рту зубочисткой. Всякий раз, натыкаясь на провалы в ряду зубов, он мерил Антонова долгим, многообещающим взглядом.

Антонов его игнорировал. Он знал, что сумеет освободиться и даже вооружиться, так что гигант и его подручные не представляли собой такой уж грозной опасности. Хуже было другое. Подполковник сомневался, что Темногорскую удастся заставить отменить операцию силой. Даже под пытками она может согласиться, а потом передать террористам закодированный приказ выключить охлаждение.

Как же быть? Что делать Антонову, когда руки у него будут развязаны, а охранники Темногорской поменяют земное существование на какое-то иное, наукой не доказанное? Поверят ли ему террористы, когда он займет место за компьютером Темногорской, надев на себя ее наушники с микрофоном? Голос-то его будет преобразован, но дело не в голосе. Дело в правильных словах. В условных фразах, которые будет необходимо произнести. Как их выведать?

«Тщеславие, — напомнил внутренний голос. — Играй на ее тщеславии».

— Жаль, что я не успел поговорить с вами на отвлеченные темы, — сказал Антонов. — Вы удивительная женщина. Любовь к музыке, поэзии и в то же время такое доскональное знание технических деталей… Не подумайте, что я пытаюсь вам льстить. Это искреннее восхищение. Вам удалось осуществить почти безупречную операцию.

Темногорская уставилась на него, как сова на воробья.

— Почти? Почему почти?

— Ну, выражаясь военным языком, вы допустили огромные потери личного состава, — пояснил Антонов. — Ведь ваши люди, которые забаррикадировались на станциях, обречены на смерть.

— Мои люди? Их нанимал Шамиль. Я их никогда в глаза не видела. И то, что они согласились умереть за какую-то там идею, это их проблемы. Быть может, их и не убьют. Если президент не вздумает валять дурака, они сдадутся и получат свои пожизненные сроки.

— За пособничество международному террористу по прозвищу Шамиль, — пробормотал Антонов.

Темногорская довольно улыбнулась:

— Вы ухватили самую суть, мой милый друг… Нет, не так. Мой милый враг. О моем существовании эти несчастные фанатики даже не подозревают.

— Хитро! Мне бы такая схема и в голову не пришла.

— Да, господь не обделил меня разумом.

Видя, что толстуха вся сияет от комплиментов, Антонов забросил пробный камушек:

— А что если вы случайно перепутаете коды? Исполнители всполошатся и отключат охладительную систему?

Темногорская посмотрела на него взглядом профессора, принимающего экзамен у студента, сморозившего невероятную глупость.

— В отличие от вас, — отчеканила она, — у меня ничего не происходит случайно. И только последний идиот смог бы перепутать такие элементарные коды.

На всякий случай Антонов решил не углубляться в эту тему. Он и так знал достаточно. Докладывая, захватчики произносили одну и ту же стандартную фразу: «От объекта номер такого-то, старт, Белла». А что если заменить старт финишем? Тогда приказ об отбое будет звучать так: «Объекту номер такому-то, финиш, Белла».

Прислушавшись к своей интуиции, Антонов понял, что в его рассуждения вкралась какая-то ошибка. Да, Темногорская сказала, что коды элементарны, но она слишком изобретательна, чтобы отказать себе в удовольствии придумать дополнительную хитрость. Угадать бы какую. И ничем не выдать себя, пока руки не окажутся свободны.

Каждый раз, когда Темногорская переключала внимание на компьютер, Антонов бросал алчные взгляды на рукоятку револьвера, торчащую из рыжей замшевой кобуры. Лось спал, уронив тяжелый наждачный подбородок на богатырскую грудь. Павлина пребывала в том полуобморочном состоянии, которое охватывает птиц и зверушек в присутствии крупных хищников.

Антонова подмывало начать действовать прямо сейчас, но он понимал, что разумнее потерпеть. У сумасшедших (а назвать Темногорскую нормальной не поворачивался язык) настроение переменчиво. Приступы болтливости сменяются у них периодами тяжелой подозрительности. Наступившее молчание вполне могло означать, что Темногорская жалеет об излишней откровенности. В таком случае нужно усыпить ее бдительность. Да и самому вздремнуть не помешает.

Антонов зевнул, постаравшись не открывать рот слишком сильно. Его веки отяжелели и слипались… слипались… слипались…

Ночь была длинной и тягостной. То клюя носом, то вскидывая голову, Антонов погружался в сон, выныривал из него, снова погружался. Темногорская откровенно храпела, запрокинув голову и положив вытянутые ноги на свободный стул. Павлина висела животом на ремне, свесив волосы до колен, и казалась неживой, как большая, умело сделанная кукла. Морфлот и Обух играли в нарды, тихо переругивались и тайком делали маленькие глотки из плоских фляжек, которые прятали в карманах. Лось, надо полагать, караулил за дверью, и Антонов не удивился бы, застав его дрыхнущим.

За все время пленников поили и водили в сортир только дважды, освобождая для этого от пристяжных ремней и развязывая им руки. Сопровождали их туда по очереди, под прицелом пистолета. Дверь в сортире изнутри не закрывалась, деться оттуда было некуда, разве что просочиться в канализацию. По возвращении Антонова и девушку снова тщательно связывали и оставляли сидеть на прежних местах.

Во время последнего визита в уборную пленник начал действовать. Уединившись в кабине, он первым делом собрал нож, таившийся в языке пряжки, сунул его в задний карман, а кожаный пояс свернул и спрятал за унитазом. Затем он снял один носок, скатал его в клубок и туго обмотал полоской ткани, оторванной от внутреннего кармана джинсов. Получился матерчатый шарик размером с куриное яйцо.

Оставалось уповать, что никто не обратит внимание на то, что Антонов вышел из сортира без пояса и в одном носке. Так и случилось. Время было позднее, внимание и реакция стражей притупились. Когда Антонова привели обратно, усадили и приказали завести руки за спину, он незаметно зажал этот шарик между плотно сведенными запястьями.

Этот фокус Антонов узнал не от Гудини и не от какого-нибудь современного артиста цирка. Его научили этой премудрости на ежегодных курсах по выживанию. Как только ремни были затянуты и охранники занялись Павлиной, Антонов принялся двигать запястьями, стремясь освободиться от свернутого носка. Это была непростая задача, но он с ней справился. Матерчатый клубок бесшумно упал на пол. Благодаря ему между связанными запястьями образовался небольшой зазор, позволяющий шевелить руками. Этим Антонов и занимался на протяжении последующего часа. В результате путы сползли на сведенные вместе ладони, значительно ослабли и удерживались теперь с помощью больших пальцев. Стоило отпустить их, и руки оказались бы свободными.

Но Антонов не спешил. Он решил дождаться самых томительных предутренних часов, когда сопротивляться сонливости становится труднее всего. Это даст ему дополнительное преимущество, хотя он в нем не так уж нуждался. Частично избавившись от пут, он был готов сразиться со всем подземным воинством сразу.

Около пяти утра Темногорская очнулась, посидела неподвижно, хлопая глазами, а потом нажала кнопку вызова. В комнату вошел Лось, одна половина лица которого была припухшей и розовой, свидетельствуя о том, что бдительность в бункере находится не на должном уровне.

Не беспокоясь о том, что ее гнусавый голос может кого-то разбудить, Темногорская приказала Лосю выбраться на поверхность и проверить, все ли там спокойно. Из этого можно было заключить, что выход на поверхность сохранился, но он, скорее всего, хорошо замаскирован.

Отметив это про себя, Антонов продолжал изображать из себя спящего. Павлина даже не проснулась. Охранники сидели прямо, пока Темногорская продувала заложенный нос и кашляла, но, как только она затихла, моментально задремали.

Терять время было нельзя. Антонов убрал большие пальцы, позволяя перевязи упасть на пол. Затем он принялся сжимать и разжимать кулаки, возобновляя циркуляцию крови в руках. Попытка у него будет одна: первая, она же последняя. Движения должны быть четкими и выверенными, потому что револьвер придется взводить большим пальцем, тогда как оба охранника располагают самовзводным автоматическим оружием.

Убедившись, что руки и пальцы не подведут, Антонов хорошенько уперся подошвами в пол и, поднатужившись, оттолкнулся, чтобы совершить не слишком грациозный прыжок вместе со стулом, к которому он был примотан.

Гуп! И еще раз: гуп!

Проснулись все, кроме Павлины. Как все подслеповатые люди, Темногорская первым делом сняла наушники и потянулась за очками, лежащими на столе. Одной рукой Антонов схватился за полированную рукоятку «Чартер Армз». Второй нанес сокрушительный удар в висок Темногорской, после которого она утратила способность звать на помощь, отдавать приказы, жать на кнопки или совершать какие-либо иные действия, способные помешать Антонову. Кресло, на котором она почивала, откатилось назад, врезалось в колонну и сбросило ее на пол.

Еще до того, как раздался звук падения тяжелой туши, Антонов держал револьвер в вытянутой правой руке, придерживая ее левой. Сразу за черной мушкой белело маленькое размытое лицо Обуха с круглыми дырками глаз. Палец потянул спусковой крючок, и лицо дернулось, сделавшись еще меньше, потому что его обладателя отбросило назад. Из выходного отверстия в черепе брызнуло, как из детского водяного пистолета, заправленного красными чернилами. Сама пуля отрикошетила от стены и запрыгала по полу горячим металлическим кузнечиком.

Охранник по кличке Морфлот оказался быстрым малым и успел выхватить оружие за доли секунды до того, как Антонов выстрелил ему в лоб. Пистолет охранника плюнул в ответ огнем, но его пуля пролетела мимо, оповестив об этом коротким визгом, похожим на щенячий. Для верности подполковник добавил по выстрелу в каждого охранника, после чего в барабане «Чартер Армз» остался только один патрон.

— Все, успокойся, — сказал Антонов Павлине, бьющейся в истерике. — Иначе придется прикончить и тебя тоже.

Не слишком удачная шутка никого не развеселила, зато заставила девушку заткнуться. Очень своевременно, потому что Антонову нужно было проделать дальнейшее без раздражающего шума и суеты.

Павлина чихнула, надышавшись кислятиной пороховых газов, и опять умолкла. В тишине были слышны чьи-то предсмертные хрипы и шлепки кровавых капель, падающих с головы Обуха, который не упал, а так и остался сидеть, уставившись стеклянными глазами в потолок. Забрызганная его кровью Павлина смотрела на Антонова глазами испуганной лани, а губы сжимала так плотно, что они превратились в тонкую бледную линию.

— Молодец, — похвалил Антонов, подбирающийся к столу Темногорской.

Прыгая на стуле, он чувствовал себя участником какого-то идиотского аттракциона и едва сдерживал нервный смех. Ничего удивительного. Наступила разрядка после ужасного напряжения, в котором он находился с момента пленения. Но расслабляться было рано. Вскоре должен вернуться Лось, отправленный в разведку.

Надевая наушники и прилаживая возле рта микрофончик на гибкой шее, Антонов спрашивал себя, не ошибся ли он в своих предположениях? А что если логика его подвела? Что, если он отдаст неправильный приказ, который приведет не к отмене операции «Белладонна», а к прямо противоположному результату? Но иного способа остановить надвигающуюся катастрофу не было. На протяжении долгих часов он прислушивался, не зазвонят ли в бункере мобильные телефоны, но, надо полагать, их не было ни у Темногорской, ни у ее телохранителей. Скорее всего, эта была та самая мера предосторожности, которая в век тотальной слежки позволяет выживать самым ненавистным лидерам экстремистов. Отсутствие мобильной связи, столь легко перехватываемой спутниками.

А иной связи в пределах досягаемости Антонова не наблюдалось. И он не знал наверняка, сумеет ли выбраться из бункера живым. Значит, к черту сомнения!

Антонов подвигал курсор ноутбука, чтобы оживить изображение на экране. Среди свернутых «окошек» он нашел то, которое искал. Оно напоминало интерфейс популярного «Скайпа» — программы, позволяющей общаться по Интернету в голосовом, письменном или видео-режиме. Камера была отключена, поле для текста было девственно белым, как нетронутая снежная целина или свежая, идеально чистая постель, на которой мечтал очутиться Антонов.

Хотя бы мертвым, если не получится живым!

Программа, которой пользовалась Темногорская для общения с группами захвата, была настроена на общение в режиме ауди. На бело-синем поле четко выделялись черные поясные силуэты с порядковыми номерами от одного до трех. Антонов нажал на первый и услышал в наушниках зуммер вызова. Потом гудки прекратились, но никто не откликнулся. Антонова просто слушали, ожидая, что он скажет.

Он кашлянул. Идея, осенившая его, заключалась в том, что самовлюбленная Темногорская использовала в качестве пароля свой псевдоним Белладонна, разбитый на две части, как в оригинальном написании.

Bella Donna — Прекрасная дама.

Первая половина этого пароля уже прозвучала, когда Темногорская принимала рапорты о захвате атомных станций. «От объекта такого-то, — докладывали ей. — Старт. Белла». Еще полчаса назад Антонов намеревался воспользоваться этим шаблоном и произнести в микрофон: «Объекту номер такому-то, финиш, Белла».

Но, пока он заставлял себя думать, думать и еще раз думать, чтобы прогнать сон, в голову ему пришла идея получше.

— Объекту номер один, — сказал Антонов. — Финиш. Донна.

Пауза длилась не дольше полутора секунд, но за это время его давно не бритая голова успела взмокнуть от пота.

— Есть, — прозвучало в наушниках.

Антонов почувствовал такую эйфорию, что взлетел бы к потолку, не удерживай его два слоя ремней. Он активизировал второй силуэт.

— Объекту номер два. Финиш. Донна.

— Есть, — откликнулся голос.

— Объекту номер три. Финиш. Донна.

— Есть…

— Есть, — повторил Антонов, улыбаясь Павлине. — Есть, слышишь?

— Игнат может вернуться, — предупредила она.

— Пусть возвращается.

Эйфория не проходила. Она пьянила, кружила голову. Антонов взял ноутбук, разломал его пополам и с силой грохнул об пол, чтобы уже никто не смог отдать смертникам какое-то другое распоряжение. Потом вытащил из заднего кармана джинсов миниатюрный нож со сверхпрочным лезвием, тот самый, с помощью которого вскрыл пояс, в котором хранились евро.

Положив перед собой револьвер, он принялся резать узы на груди и ногах. Дело продвигалось не очень быстро, поскольку нож по сути представлял собой стилет, который прекрасно колол, но неважно резал. Тем не менее Антонов успешно справлялся с задачей, не забывая подмигивать Павлине и посылать ей ободряющие улыбки.

— Очень скоро я освобожу и тебя тоже, — пообещал он. — Немного терпения.

— Я боюсь, — тихо сказала девушка.

— Ты это уже говорила. Придумай что-нибудь новенькое.

В тишине было слышно только сосредоточенное сопение Антонова. Бросая взгляды на Темногорскую, он старался определить, насколько глубок ее обморок. Или она подохла? Если так, туда ей и дорога. Правда, подполковник предпочел бы видеть ее живой. Без оружия и без своих головорезов она не представляла собой опасности, зато могла рассказать много чего интересного. Например, кто именно в ЦРУ финансировал ее операцию. Мировой общественности не мешало бы узнать имена этих героев плаща и кинжала.

Наконец измочаленная матерчатая полоса на груди распалась. Не давая себе передышки, Антонов принялся за вторую, перетягивающую ляжки. Перерезать ее удалось значительно быстрее. После этого осталось лишь сделать несколько энергичных наклонов и приседаний, разгоняя кровь, застоявшуюся в жилах.

Сразу после этого он опустился на одно колено за спиной Павлины, чтобы просто расстегнуть ремни, вместо того, чтобы пилить их. Собравшись начав с рук, он замер, осознав свою оплошность. Проклятая эйфория помешала ему принять необходимые меры безопасности! Даже одну-единственную меру, от которой теперь зависели его жизнь и смерть.

Тупорылый револьвер Темногорской остался на ее столе. Возвратившийся Лось увидел его, проследив за направлением отчаянного взгляда Антонова. Опешил он лишь на мгновение. А потом ринулся вперед.

Антонов сделал то же самое. Победивший в коротком забеге получал оружие и пропускной билет в будущее. Проигравшему оставалась пуля в лоб и предсмертные видения, так красочно описываемые пережившими клиническую смерть. С той лишь разницей, что умирать пришлось бы по-настоящему.

Благодаря длине своих конечностей, Лось имел преимущество в этом состязании. По-видимому, он оставил свой пистолет за дверью, и жаждал завладеть «Чартером Армз» так же страстно, как его противник. Грозный и могучий, как настоящий лесной лось, он подскочил к столу первым и, издав торжествующий рык, протянул пятерню к револьверу.

Уже находясь в последнем отчаянном прыжке, Антонов понял, что не успевает. Все, что ему оставалось, это извернуться в воздухе и вытянуть обе руки вперед. Толчок, накренивший стол, сдвинул вожделенный «Чартер Армз» с места, и лапища Лося схватила пустоту.

Антонов приземлился на пол одновременно с револьвером. Тут же раздался вопль Лося, которому стол упал на ногу. Но оружие находилось с его стороны, а подполковник не рискнул сойтись с силачом вплотную. Вместо этого он вскочил и бросился к пожарному щиту.

Ошибка Лося состояла в том, что он не проверил, сколько патронов в барабане, а сразу выстрелил, понадеявшись на извечное русское «авось». Пуля сорвала кожу на левой руке Антонова и со свистом ушла в потолок. Последовала целая серия сухих щелчков, свидетельствующих о том, что Лось пробует выжать выстрел из разряженного револьвера. Пустое занятие. Вооружившись багром, Антонов развернулся.

Он недооценил противника. Вместо того чтобы обратиться в бегство, подставляя незащищенную спину, Лось, крякнув, поднял опрокинутый стол. Держа крышку перед собой, он воинственно закричал и бросился в атаку.

Багор, выставленный Антоновым вперед, не ослабил напор нападающего. С таким же успехом можно было останавливать зонтиком бульдозер. Столешница припечатала Антонова к стене с такой силой, что из его гортани брызнула желчь и кровавая пена. Багор упал. Красный щит с грохотом сорвался со стены. Еще больше шума наделал отброшенный Лосем стол.

Видя перед собой меркнущее отображение реальности, усеянное мерцающими звездочками, Антонов схватил первое, что попалось под руку — коническое ведро, похожее на клоунский колпак. В этом угадывалась издевка судьбы, но размышлять о причинах такой немилости было некогда.

Лось шел на Антонова, занеся над головой топор с красным топорищем. В нем было что-то от викинга, крушащего врага. Ассоциация, вспыхнувшая в сознании, гласила: щит. Сунув кулак в металлическое ведро, Антонов отразил удар.

Больно было так, что слезы выступили на глазах. Ведро смялось, как картонное, прищемив находящуюся внутри руку. Если бы топор был наточен, поединок бы на этом и завершился, но тупое лезвие лишь надломило железный конус, не прорубив его до конца.

Новый удар, нанесенный не сверху, а сбоку, сшиб Антонова с ног. Ведро развалилось по линии спайки. С ликующим ревом Лось отшвырнул топор и бросился на поверженного противника, готовый душить и калечить его голыми руками.

Зависнув на полпути в воздухе, он недоуменно выпучил глаза и разинул рот. Что помешало ему добраться до Антонова? Какая сила остановила в наклонном положении, не позволяя ни навалиться на противника, ни выпрямиться… ни даже вдохнуть толком?

— Га? Га? Га?

Издавая невразумительные сипящие звуки, Лось продолжал нависать над Антоновым, вяло шевеля пальцами вытянутых вперед рук. Из его груди торчал багор, за который держался Антонов, упирающий древко в пол. Прием был позаимствован у смельчаков, ходивших на медведя с рогатиной. Подняв зверя на дыбы, они ложились на спину, тем самым подманивая его к себе. В решающий момент выставлялась рогатина. Напоровшись на нее, медведь в пылу схватки не замечал этого, продолжая наваливаться на острия всем своим весом. Так и подыхал, не понимая, что убивает себя сам.

Примерно то же самое произошло с Лосем. Он все еще пытался дотянуться до горла Антонова, когда его глаза подернулись пленкой и утратили зрение в мире этом, чтобы увидеть нечто запредельное, недоступное обычному восприятию. И, надо думать, увиденное потрясло Лося до глубины души, потому что он тихонько ахнул и застыл.

Потом шея перестала удерживать его голову, и она бессильно свесилась, как и руки, так и не дотянувшиеся до врага. Изо рта Лося выкатился и повис, растягиваясь, красный сгусток, похожий на расплавленный сургуч.

Антонов поспешно откатился в сторону, позволив трупу падать как попало. Он собирался найти взглядом Павлину, чтобы сказать ей что-нибудь успокаивающее, когда заметил Темногорскую, стоящую возле нагромождения коробок с пиротехникой. В левой руке, отведенной как можно дальше от лица, она держала здоровенный реактивный патрон из пластика. Из трубки свисал шелковый шнур с колечком. Прежде чем дернуть за него, Темногорская злорадно улыбнулась и погасила свет.

Началось настоящее светопреставление. Вслед за первой ракетой, с шипением носящейся в замкнутом пространстве, последовала вторая, третья, четвертая. Вокруг бабахало, гремело, трещало и фыркало. Повсюду разлетались огненные шары и сыпались фонтаны разноцветных искр. Полыхало розовым, желтым, красным, полыхало бледно-голубым и ядовито-зеленым, полыхало так, что глазам было больно смотреть и Антонов, потерявший ориентацию, мог только заслонять собой выход, пригнувшись и прикрывая голову руками.

Тот, кто пускал новогодние салюты или хотя бы присутствовал при этом, хорошо представляет себе, что могло бы получиться из этого не под открытым небом, а в помещении. По-видимому, Темногорская подожгла фитили сразу нескольких наборов петард, потому что световое шоу не прекращалось несколько минут. А когда пальба и взрывы прекратились, все оказалось затянуто удушливым сизым дымом.

Уткнувшись лицом в сгиб локтя, Антонов бросился туда, где стояла Темногорская, но ее там уже не было. Вопя от досады, он ударился плечом в дверь с черепом, костями и молнией, потом рванул ее на себя, заранее зная, что все напрасно. Темногорская предусмотрела даже самое неблагоприятное для себя развитие событий. Ослепительный фейерверк помог ей незаметно скрыться за железной дверью, которая, разумеется, теперь была заперта изнутри.

Сыпля проклятия, Антонов сорвал с щита огнетушитель. В задымленном помещении виднелись расплывчатые огненные тюльпаны, расцветшие там, где просыпались раскаленные искры. Один из них представлял собой живой факел, и до Антонова только сейчас дошло, что визг, который он слышит, производят не новые петарды, а голосовые связки Павлины.

Бросившись к ней, он сорвал с огнетушителя пломбу вместе с чекой, развернул раструб горизонтально и нажал на рычаг, моля небеса о том, чтобы дело не ограничилось пустопорожним шипением, свидетельствующим об окончании срока годности. Однако устройство сработало. Хлынула обильная пена, превратившая Павлину в самую уродливую Снегурочку, какую только может представить себе больное воображение.

Не заботясь о том, чтобы погасить остальные очаги возгорания, Антонов завладел пистолетом одного из охранников, прихватил его мобильник, а потом поволок к выходу стул с девушкой и несколько секунд спустя уже освобождал ее от мокрых, но еще теплых и чадящих ремней.

— О боже, — рыдала она, — когда это все кончится!

Было ясно, что приключений, выпавших на ее долю, хватит ей на всю оставшуюся жизнь.

Кашляя, Антонов задраил бронированную дверь, из которой валил дым, увидел на полу несколько пятилитровых баклажек с питьевой водой, схватил одну и облил Павлину с ног до головы.

— Где болит? — рявкнул он. — Показывай, живо!

Ощупывая свое тело под лохмотьями одежды, она жаловалась:

— Здесь немножко… и здесь… Ой, у меня, кажется, все волосы обгорели. А ресницы? А брови? Костя, у меня есть брови?

— Если что, новые нарисуешь, — сказал Антонов, бегом направляясь к лестнице. — Но для этого нужно выбраться отсюда. На руках не понесу, не надейся.

Взбежав по ступеням первым, он очутился в полной темноте.

— Где ты, Костя? — скулила поднимающаяся следом Павлина. — Ты меня не бросишь?

— Если не перестанешь ныть, брошу, — пригрозил Антонов.

Опустившись на четвереньки, он стал всматриваться в темноту, ища щелочки, сквозь которые сочился бы свет. Ведь не напрасно же Темногорская посылала Лося проверить обстановку наверху. Значит, выход был. Где-то здесь. Совсем рядом.

— Костя, — позвала Павлина драматическим шепотом.

— Слушай, — поморщился Антонов, — не мешай, а?

— Костя…

— Вот же навязалась на мою голову!

Не обнаружив признаков света, Антонов пошел вдоль стены, надеясь отыскать выход на ощупь или по дуновению свежего воздуха.

— Костя, — окликнула Павлина в третий раз.

Антонов обернулся на звук ее голоса:

— Ну? Чего тебе?

— Выход здесь. Только мне одной не открыть…

— Выход? Ты сказала: выход?

— Ну да, — ответила Павлина. — Разве ты не его ищешь?

— Его, — ласково подтвердил Антонов. — Показывай, милая. Куда надавить, что сдвинуть?

Он сделал несколько осторожных шагов вперед. Его растопыренные пальцы коснулись чего-то упругого и округлого, требующего более бережного отношения, чем потайная дверь или люк. Павлина хихикнула в темноте, взяла ладонь Антонова и приложила ее к гладкой деревянной поверхности.

— Где-то здесь должны быть две ручки, как в купе, — сообщила она. — Берись за них и дергай влево.

Подчинившись, Антонов с усилием отодвинул не просто панель, а целую секцию книжного шкафа, установленную на хорошо смазанные рельсы. Они очутились в кабинете Темногорской, где она приняла Антонова в день его прибытия. Как давно это было! Сколько упущено возможностей прихлопнуть эту жирную гадину. А теперь она ушла. За дверью с черепом и костями наверняка находился подземный ход, ведущий неизвестно куда.

Он посмотрел на Павлину и прикусил внутреннюю часть щек, чтобы не расхохотаться. Перепачканная, мокрая, оборванная, с клоками волос, торчащими во все стороны, она была похожа на чучело. Правда, после пожароопасного шоу Антонов тоже выглядел не лучшим образом, хотя в глазах Павлины читалась жалость, а не насмешка.

— Ты так изменился, Костя, — сказала она. — И голова щетиной обросла.

Машинально проведя рукой по макушке, Антонов пробормотал:

— Голова… — Потом: — Череп! — Наконец: — Твою мать!!!

— Что случилось? — воскликнула Павлина, но было поздно.

Антонова уже и след простыл.

Этим утром руководитель Службы Международного Розыска Террористов, или Второй, как его величали, находился в состоянии прострации. Такого еще никогда не случалось за всю его долгую карьеру. Сначала он решил, что его пытаются дезинформировать и ввести в заблуждение, потом — что произошла какая-то путаница, наконец (в этом бы он не признался ни одной живой душе), что он просто спит на рабочем месте, опять не добравшись до постели…

Но сообщение было повторено трижды. Из трех разных источников. Почти слово в слово.

Ленинградская АЭС освобождена, террористы, захватившие центр управления, добровольно сдались и вышли с поднятыми руками…

Калининская АЭС освобождена… террористы сдались и вышли с поднятыми руками…

Ростовская АЭС освобождена… террористы сдались…

Наваждение? Бред? Сон? Уже не в первый раз за сегодняшнее утро Второй ущипнул себя за бедро под плотной тканью брюк. Не помогло. Не проснулся. Продолжал сидеть за столом, тупо глядя на рапорт, который начал писать еще накануне, но никак не мог закончить. Рапорт начинался словами:

В связи с проявленной мною некомпетентностью, прошу наложить на меня строгое взыскание вплоть до…

Дальше этого дело не шло. Вот и теперь, стоило Второму взяться за ручку, как ожил телефон внутренней связи.

— Что там еще? — неохотно буркнул он в трубку, но, выслушав заикающуюся от волнения секретаршу, заорал: — Так соединяй, соединяй! Развели тут сверхсекретность, понимаешь!

Раздался щелчок, и Второй услышал голос Антонова, которому пришлось пробиваться окольными путями, потому что звонил он с чужого номера. По мере того как звучал доклад, брови Второго ползли все выше, челюсть отвисала все ниже.

— Так это ты их обезвредил? — спросил он, как только скороговорка подчиненного замолкла.

— Выходит, да, — не стал отпираться подполковник.

— Плохо слышно, Костя. Говори громче.

— Не могу. Я в засаде.

— Какая, к черту, засада? — возмутился Второй. — Ты где? Сообщи координаты, я немедленно вышлю вертолеты.

— Высылайте, — ответил Антонов. — Но, думаю, подкрепление не понадобится. Я на территории усадьбы. Подстерегаю эту жирную гадину, которая рано или поздно выползет из своей норы.

— Ты про Темногорскую?

— Про нее. Хитрая тварь. Но на каждую хитрую жабу есть свой крюк с винтом.

— Какой крюк? — не понял Второй.

— С винтом, — повторил Антонов. — Извините, но говорить больше не могу. А вертолет высылайте. Не пешком же возвращаться. В таком виде на первом же посту загребут.

Очень медленно и осторожно, словно имея дело с необычайно хрупким предметом, Второй опустил трубку на аппарат. Сграбастал рапорт, чтобы скомкать его, передумал, разровнял, сложил вчетверо и принялся рвать в мелкие клочья.

В кабинет заглянула секретарша, пытаясь скрыть улыбку, готовую расплыться на ее шкодливой физиономии.

— Подслушивала, Белянкина? — мрачно спросил Второй.

— Нет, что вы. Я чаю принесла.

В подтверждение своих слов она приподняла поднос со всем необходимым для обстоятельного чаепития, которое устраивал Второй по завершении каждой трудной операции. Чтобы не разулыбаться, ей приходилось держать губы бантиком.

— А лимон где? — осведомился Второй.

— У вас же кислотность повышенная, — напомнила Белянкина, так и не удержавшись от глупой улыбки.

— Лимон не мне, а тебе.

— Зачем?

— Чтобы съесть, — сказал Второй и завершил заготовленную шутку: — А то больно веселая ты на рабочем месте, как я погляжу.

Он расхохотался, а она звонко вторила ему, и оба прекрасно знали, чему они радуются. Каждый своему.

Всю жизнь Белла Борисовна Темногорская ненавидела лютой ненавистью страну, в которой родилась, выросла и очень даже неплохо жила. Сначала это был Советский Союз. Потом — просто Россия.

Ненавидела она и предков, которые, вопреки ее утверждениям, были не утонченными аристократами, а революционерами, красноармейцами, чекистами. Уже на первом курсе института Белла, обпившись дешевого портвейна, призывала студентов к свержению государственного строя, вместо того чтобы любить или хотя бы мечтать о любви, как все ее сверстницы. Их она, кстати, тоже ненавидела. За стройные ножки, за ветреные головки, за умение сохранять талию и строить глазки. Вместо того чтобы идти на баррикады, парни посвящали свои молодые жизни тому, чтобы тупо трахать этих сучек, и парней Темногорская стала презирать тоже. К тридцати годам, когда стало ясно, что на ее прелести не позарится даже последний забулдыга, объектом ее презрения сделались все сограждане поголовно.

Ее идеей фикс стало уничтожение Российской Федерации, которую она считала губительницей всего разумного, доброго, прекрасного, то есть своей неудавшейся молодости. «Русские — это пресмыкающиеся, которым место у тюремной параши, — клекотала она в кругу знакомых и близких. — Русская нация — гниющая язва человечества».

Естественно, лидер этой отвратительной нации олицетворял для Темногорской все вселенское зло: чекист, сталинист, диктатор, узурпатор, дьявол во плоти. Она бы взялась за его свержение и бесплатно, но раз американцы предложили за это деньги, то зачем отказываться? У нее было много друзей из США — в Государственном департаменте, на Капитолийском холме и, конечно, в Лэнгли, как любят называть ЦРУ его сотрудники. Уже через неделю Темногорская собиралась махнуть через Атлантику, чтобы провести там остаток дней, и надо же: какой-то бритоголовый недоумок одним махом разрушил все ее столь тщательно составлявшиеся планы!

Теперь до самой смерти ей предстояло бегать, прятаться, вести подпольное существование и дрожать за свою шкуру, потому что ни одно самое либеральное правительство не пригреет под своим крылом преступницу, устроившую силовой захват атомных электростанций.

И виной этому была не Россия. Не русский народ, даже не президент. Виной этому был Константин Антонов. При всей своей врожденной тупости он, надо отдать ему должное, отличается завидным чутьем и невероятной удачливостью. Но это не поможет ему отыскать запасной выход из подземелья. Мозгов не хватит.

— Быдло, мразь, тупоголовый скот, — шипела Темногорская, протискиваясь по узкому лазу, представлявшему собой бетонную трубу метрового диаметра.

В принципе, этого было вполне достаточно, чтобы пропустить и более тучную особу, но с тех пор как был проложен этот ход, бетонные швы слегка разошлись, и временами приходилось останавливаться, чтобы разгрести насыпавшуюся землю. Передвижение затрудняли также пистолет и фонарик, которые Темногорская держала в руках.

И все же она приближалась к выходу. Медленно и неумолимо, как землеройка, почуявшая добычу. На ее чумазом лице застыло выражение мрачной решимости.

Сидя за кустами, Антонов грыз травинку, жалея о том, что под рукой нет любимых леденцов. На земле рядом с ним лежала «беретта» с почти полным магазином. Он не сводил глаз с трансформаторной будки возле спортивной площадки. Догадка, что именно отсюда должна выбраться Темногорская, была спонтанной, но, конечно же, верной. Достаточно было сопоставить две одинаковые таблички со скрещенными костями и молнией, пронзающей череп. Одна висела на двери в бункере. Вторая — на трансформаторной будке за домом.

Антонов, разгадавший секрет кода «Белладонна», не сомневался, что попал в яблочко и на этот раз. Может быть, эта женщина и была гениальной, но зачастую мыслила примитивно. Потому что недооценивала противника. Презирала его, считая всех слишком глупыми, чтобы принимать их всерьез. В том-то и заключалась ее роковая ошибка.

Мысли Антонова разлетелись неведомо куда, как стая вспугнутых воробьев. До его слуха донесся скрежет, сопровождающийся звуками, похожими на те, которые можно услышать, когда кто-то накачивает велосипедную шину ручным насосом.

Но пыхтел не насос, пыхтела Темногорская.

Антонов позволил ей не только вывалиться из будки, но и удалиться метров на сто, после чего поднялся из своего укрытия и окликнул:

— Эй, Донна!

Она обернулась настолько быстро, насколько позволяла ее комплекция.

— Белладонна, — поправила она, отбрасывая фонарь и поднимая пистолет. — Или Белла Борисовна, если вам будет угодно.

— Называть вас Беллой язык не поворачивается, — усмехнулся Антонов.

Темногорская выстрелила раз, другой, потом отвернулась и заковыляла в сторону ограды, за которой темнел лес. Подполковник двинулся за ней, машинально прислушиваясь к пению птиц и думая, насколько оно приятнее свиста пуль и треска выстрелов.

Бах! Бах! Бах!

Стреляя, Темногорская дергала рукой, как будто вытряхивала пули из ствола. При такой технике она никак не могла попасть в Антонова и не попала. Он не боялся, что будет убит или хотя бы ранен. Толстая бабища в камуфляжном костюме привыкла все делать чужими руками. Собственные руки росли у нее не из того места. Стреляла Темногорская так же паршиво, как бегала, а бегала она препаршиво.

Тем не менее Антонов не догонял ее, а двигался следом, сохраняя дистанцию. После очередного выстрела в свою сторону он даже театрально схватился за ногу и начал прихрамывать. Комедия понадобилась, чтобы у Темногорской сохранялась призрачная надежда прикончить преследователя или хотя бы удрать, затеряться в лесу.

Она поверила. Продравшись сквозь дыру в заборе, прижала локти к жирным бокам и засеменила к ельнику. Солнце стояло невысоко, тень Темногорской растянулась на пару десятков метров. Когда она переходила на шаг, идущий за ней Антонов стрелял в воздух, выкрикивая:

— Стой! Сто-о-ой! Все равно не уйдешь.

Само собой, это каждый раз подстегивало беглянку, вынуждая ее бежать, бежать и снова бежать. Всхлипы, вырывающиеся из ее груди, походили на судорожные рыдания. Расстреляв обойму, она бросила пистолет, но легче от этого не сделалось. Из-под ее ботинок, ступающих по болотным лужам, выплескивались фонтаны грязи. Ее взмокшее багровое лицо было покрыто белыми пятнами и царапинами от сучьев. Едкий запах пота, исходящий от нее, перебивал все лесные запахи.

Со стонами перевалив через бугор, Темногорская устремилась вниз, подминая кусты и березовые побеги.

— Стой! — подал голос Антонов, проверил, сколько патронов осталось в магазине и пальнул таким образом, чтобы беглянка услышала свист пули возле уха.

Это подействовало. Подгоняемая страхом и инерцией, Темногорская набрала рекордную скорость и отмахала бы бегом всю зеленую лужайку, если бы та не начала проваливаться под ногами.

Это была не та коварная трясина, которая засасывает людей, а просто болотистая низина, но Антонов не собирался успокаивать беглянку или тем более давать ей передышку. Продырявив пулей деревце, за которое она схватилась, он снова закричал, уверяя, что если Темногорская не остановится, ей же хуже будет.

А вот это была чистая правда. Антонов гнал ее уже полтора километра, а при ее весе и комплекции кроссы по пересеченной местности противопоказаны. Несчастные, страдающие ожирением, должны сидеть дома, есть пирожные и жаловаться на скверную наследственность, а не форсировать болота и продираться сквозь чащи. Но ни сидеть, ни стоять, ни хотя бы просто перейти на шаг Антонов ей не позволил.

Добравшись примерно до середины болотца, Темногорская рухнула лицом вниз и шумно завозилась, силясь встать на ноги. Когда она подняла перепачканную грязью и тиной голову, Антонов выстрелил в воду перед ее лицом.

Истошно вопя, Темногорская преодолела еще несколько метров на четвереньках. За ней оставался черный, пузырящийся, дурно пахнущий след.

Поднеся ко рту отключенный телефон, Антонов взволнованно произнес:

— Внимание, внимание! Она завела меня в топь. Преследование продолжать невозможно, сильно засасывает. Высылайте вертолет, высылайте вертолет. Как слышите?

Что касается Темногорской, то она услышала. Яростно раскачиваясь из стороны в сторону и расставив руки, как эквилибрист, она сделала три или четыре шага вперед, после чего то ли упала на колени, то ли провалилась по пояс.

— Приплыла, — сказал ей Антонов, остановившийся на краю болота.

— А-а-а! А-а-а!

Вопя, как резанная, Темногорская продвинулась на метр, максимум на полтора, и тут силы покинули ее окончательно. Снова упав лицом в грязь, она возилась там, как смертельно раненый зверь. Подняться ей было не суждено. То ли захлебнулась, то ли сердце не выдержало — Антонова это абсолютно не волновало.

Он простоял на берегу еще минут пять, пока не стало совершенно очевидно, что Темногорской пришел конец. Абсолютно неподвижная, в мокром камуфляже, она сливалась с грязью, которую взбаламутила вокруг себя. Над ней вился рой гнуса, похожий на дым.

Доплюнуть до нее не сумел бы даже рекордсмен Книги Гиннесса, но Антонов все же попытался. Потом сел на траву, уставился на мобильник и стал вспоминать номер телефона той самой брюнетки, свидание с которой сорвалось в позапрошлый уик-энд.

Что он скажет ей? Да ничего особенного. Мол, завтра буду дома, собираюсь взять два дня отгулов. Приезжай, мол. У меня шампанское вторую неделю в морозилке охлаждается, как бы не выдохлось. Уже выдохлось? Что ж, тем лучше. Ну его к лешему, этот «Дом Периньон».

Нам подавай что-нибудь покрепче. Погорячее. Пожестче. Мы родом из России, или как?