Сентябрь 1939 — июль 1940

Вернер Гейзенберг очень любил свою страну. Он был несомненным патриотом и, по собственным меркам, «приличным» немцем. Белокурый, хрупкого телосложения, с теплой и добродушной улыбкой, по мнению некоторых, он являл собой образчик истинного арийца. Студентом, не достигшим и двадцати лет, вместе со своими товарищами из молодежной организации, состоявшей из юношей, принадлежавших к верхушке среднего класса, он грезил образами сказочного Третьего Рейха. По их представлениям, новая империя должна родиться через возрождение духа единства и того умения вести людей за собой, которым обладали средневековые рыцари-крестоносцы. Они хотели полностью истребить коррупцию и ханжество, поразившие немецкое общество, и взрастить на их месте моральную чистоту, благородство и прочие рыцарские качества. В то же время подобные идеи не носили политической направленности.

Став постарше, Гейзенберг с болью осознал, что гитлеровский национал-социализм жестоко исковеркал его собственные юношеские идеалы. Но все же он смог убедить себя, что победа Германии в только что начавшейся войне обернется однозначной выгодой для Европы. Вернер был рад прити к мысли, что гитлеровский режим — явление временное и в конечном итоге его сменит гораздо более толерантное и в целом более достойное правительство.

Тем временем многие коллеги Гейзенберга, имевшие еврейские корни, уже бежали из страны в страхе за свои жизни и за жизни членов своих семей. Сам он предпочел эмиграцию «внутреннюю» (конформизм и крайнюю сдержанность по отношению ко всему, что связано с политикой) реальному выезду за пределы страны, хотя для этого были вполне благоприятные основания: Вернер имел немало предложений от зарубежных университетов. Такую позицию помог ему занять Макс Планк — «прадед» квантовой физики, занимавший тогда пост президента Общества кайзера Вильгельма по развитию науки. Он смог убедить Гейзенберга, что выезд из страны — пустая бравада и ничего более и гораздо больше пользы Вернер принесет, поддержав грядущее поколение отечественных физиков — ведь потребность в ученых будет ощущаться в стране еще долгое время после ухода фашистов.

Занять такую позицию фактически означало поставить себя в непростое положение. Взять под свою опеку физиков, а также физику как науку, при этом никоим образом не оскорбив нацистскую идеологию, — чтобы решить подобную задачу, двигаться необходимо было по строго заранее обозначенной линии и выверенными до миллиметра шагами. При этом предстоящий путь таил в себе немалую угрозу для того, кто его выбрал, к тому же изобиловал множеством позорных компромиссов, на которые предстояло пойти.

Гейзенберг прекрасно понимал всю возможную опасность такого пути. Еще два года назад он получил публичное порицание за свои связи с теми, кого фашистские блюстители идеалов называли представителями «еврейского направления» в физике. В качестве критерия для отбора в эту группу они использовали отказ от слепого поклонения перед научными традициями, а также тот факт, что среди его родоначальников и активных деятелей преобладали ученые с еврейскими корнями. Идеальным примером «еврейского» физика был Эйнштейн, а его теории относительности[16] являли собой квинтэссенцию идей «еврейской» физики.

В то время Гейзенберг как раз ожидал известий о своем назначении на профессорскую должность в Мюнхенском университете. Это место пустовало уже несколько лет после ухода Арнольда Зоммерфельда — бывшего научного руководителя Вернера. Казалось, должность была почти у Гейзенберга в кармане, но тут в эсэсовской газете Das Schwarze Korps («Черный корпус») от 15 июля 1937 года вышла статья физика Йоханнеса Штарка, ярого сторонника нацистов. «Мы прекрасно видим, насколько уверенно чувствуют себя на своих местах „белые евреи“, — писал он, — на примере хотя бы профессора из Лейпцигского университета Вернера Гейзенберга, работающего в области теоретической физики. Он… заявил, что эйнштейновская теория относительности „несомненно, хороший базис для дальнейшей работы в данной области“…». Далее по тексту Штарк обвинял Гейзенберга в оппозиционных взглядах, называя его «любителем евреев» и «еврейской пешкой».

Этой негодующей статьи оказалось достаточно для того, чтобы должность в Мюнхене стала для Вернера недосягаемой. Теперь перед ним стоял мрачный выбор. Молчание в ответ на обвинения фактически значило то же самое, что и открытое признание своей связи с «еврейским направлением». Этим Гейзенберг ставил под прямую угрозу себя и свою беременную супругу Элизабет, с которой прожил вместе еще совсем мало. Выход в этом случае был один — бежать из страны и забыть об идее поддержки немецкой науки, поскольку фашистские цепные псы все равно рано или поздно с позором прогнали бы Гейзенберга за пределы обожаемой им родины. При выборе другой линии поведения ему предстояло защищать то, что он подразумевал под понятием «честь», а для этого требовалось доказать свой патриотизм, а значит, и лояльность к нацистскому режиму. В письме к Зоммерфельду Гейзенберг написал: «Теперь, если и здесь [в Лейпцигском университете] мне не предоставят возможности восстановить свою поруганную честь, ничего не останется, кроме как подать прошение об отставке».

Тут же, в июле, Вернер написал напрямую самому Генриху Гиммлеру. В письме он просил одобрить или осудить агрессивное поведение Штарка. В случае, если Гиммлер поддерживал обвинения против ученого, он покидал свою должность. Осуждение штарковской критики позволило бы Гейзенбергу считать, что его честь восстановлена и в будущем он не подвергнется подобным нападкам.

Чрезвычайная важность письма не позволяла отправить по обычным каналам: адресат мог получить его слишком поздно или не получить вовсе. Поэтому мать Гейзенберга предложила передать письмо матери Гиммлера, которую знала лично. Они встретились в конце июля или в начале августа 1937 года. Фрау Гейзенберг решила воззвать к материнскому инстинкту своей знакомой: «… мы, матери, обе ничего не смыслим в политике своих сыновей, — сказала она откровенно. — Но уж наверняка-то мы знаем, что должны заботиться о своих мальчиках. Именно поэтому я и хотела встретиться».

По всей видимости, уже совсем скоро, в августе, Гиммлер получил письмо и инициировал предварительную служебную проверку. Она перешла в более детальное расследование, проведенное СС и продолжавшееся более восьми месяцев. За это время Гейзенберг успел научиться бояться по-настоящему. Гестапо установило тайное наблюдение за его домом и наполнило шпионами университетские аудитории. Очевидная склонность проводить время в компании молодых людей, а также необъяснимая спешка, с которой 35-летний Гейзенберг выбрал себе в жены 20-летнюю Элизабет Шумахер, способствовали возникновению гомосексуального подтекста — а подобное поведение каралось немедленной отправкой в концентрационный лагерь. СС часто фабриковали обвинения такого рода, чтобы вырвать у людей признания в менее серьезных проступках.

У многих читателей может возникнуть вопрос: что именно говорили Гейзенбергу во время допросов в печально известном подвале штаб-квартиры СС в Берлине, на Принц-Альбрехтштрассе, в котором на стене висела табличка с напоминанием для всех, кто попадал туда не по своей воле — «Дышите глубоко и ровно»? Физического вреда Вернеру не причиняли, однако домой после каждого вызова в штаб-квартиру он возвращался совершенно расстроенным и измотанным.

Несколько членов следственной группы СС занимались изучением физики. Более того, один из них защищал диссертацию в Лейпциге, а Гейзенберг входил в состав ученого совета. Расследование в итоге закончилось с положительным для него исходом, и все выдвинутые Штарком обвинения были признаны необоснованными. На Гиммлера снова удалось оказать мягкое дипломатическое давление, придя с ним к компромиссу, и спустя год с момента появления в печати обвиняющей статьи Штарка дело, наконец, подошло к завершению. Рейхсфюрер СС публично осудил все нападки на ученого. Его мнение было следующим: «… Гейзенберг — честный человек, и мы не можем позволить себе потерять или обречь на молчание еще вполне молодого специалиста, который может дать знания целому поколению». Гиммлер отдал также распоряжение Рейнхарду Гейдриху, главе СД — нацистской службы безопасности — оберегать Гейзенберга от любой враждебной критики.

Цена, которую Вернеру пришлось заплатить за такое покровительство, была очень велика. Компромисс, достигнутый с властью, означал, что теорию относительности, которую подрастающее поколение немецких физиков должно продолжать изучать, теперь нельзя было никоим образом связывать с именем Эйнштейна. Доказывалось, что основу теории относительности, вне всякого сомнения, заложили работы гениальных физиков арийского происхождения, а еврей Эйнштейн просто паразитировал на их идеях. Принимая во внимание всю ту жестокость, что нацисты обрушили на евреев с момента своего прихода к власти, отрицание их вклада в развитие современной физики не должно было стать для Гейзенберга такой уж мучительной сделкой с совестью. Однако ситуация все же до боли напоминала события, некогда произошедшие с Фаустом.

Коллеги Гейзенберга из Америки, а также нашедшие там прибежище европейцы никак не могли понять его решение остаться в Германии.

Вернер был в Америке летом 1939 года и считал, что это, вероятно, его последняя возможность посетить Соединенные Штаты. Сначала он прочел лекции в Чикаго и в университете Пердью, расположенном в штате Индиана, а затем поехал в Энн-Арбор, чтобы посетить летние курсы для студентов, организованные голландским физиком Сэмюэлом Гаудсмитом, а заодно и Мичиганский университет.

С ним успел встретиться Ферми, и вдвоем физики обсудили возможность создания нового оружия огромной разрушительной силы, механизм действия которого был бы основан на ядерной цепной реакции. Гейзенберг разделял мнение большинства, считая, что такое оружие может быть разработано лишь в весьма отдаленной перспективе. Ферми же настаивал на том, что если война все же начнется, то физики-ядерщики стран — ее участниц непременно бросят все свои силы на создание подобного оружия нового типа. Гейзенберг, хотя и не стал оспаривать его точку зрения, все же не принял безропотно прогнозы коллеги. «Думаю, война закончится намного раньше, чем появится первая атомная бомба», — заявил он.

В Энн-Арборе Гейзенберг снова попал на «допрос», который, хотя и проходил в более дружественной атмосфере, по интенсивности не уступал тем, что проводили СС. Каковы его планы на будущее? Почему он не покинул фашистскую Германию? Как вообще он может заниматься физикой, получая поддержку этого зверского режима? Почему он так спешит обратно в Германию? Гаудсмит продолжал бомбардировать Вернера вопросами. Лаура Ферми заявила, что оставаться в данный момент в Германии может только сумасшедший. Гейзенберг уже не мог больше сдерживаться и ответил в подобном же духе. «Люди должны учиться предотвращать катастрофы, — с жаром ответил он, — а не бежать от них».

Перед тем как вернуться в Германию, Гейзенберг посетил Нью-Йорк, где ему снова предложили занять профессорскую должность в Колумбийском университете. До этого сюда его приглашали в 1937-м — в наиболее тяжелое для него время. Но, как и в тот раз, Вернер снова отверг предложение.

По всей видимости, в Америке Гейзенберг получил гораздо более прохладный прием, чем ожидал. Игнорировать его не помогло даже безразличие к реакции друзей и коллег на многие вскользь брошенные им фразы — например, о том, что нужно вернуться в свое подразделение армейского резерва, потому что у него занятия по стрельбе из пулемета. Вернер покинул США в начале августа на пароходе «Европа». Пассажиров на борту практически не было. По пути в Германию времени на то, чтобы поразмыслить о будущем, у Гейзенберга было с избытком.

Война началась 1 сентября 1939 года. День за днем Гейзенберг проводил в ожидании повестки. Точно так же он нервничал, желая вместе со своей резервной пехотной бригадой поскорее вступить в бой еще год назад, когда разразился Судетский кризис — но в тот раз союзники Чехословакии решили ограничиться политикой умиротворения по отношению к агрессивному экспансионизму Гитлера, обменяв ее на «мир в ближайшее время»[17]. Неудивительно, что Гейзенберг испытал огромное чувство облегчения и очень обрадовался, когда встретился 25 сентября в Лейпциге с Эрихом Багге, сообщившим, что новым местом его службы будет не пехотное подразделение, а «Урановое общество», на очередном сборе которого Вернер обязан будет появиться. Теперь ученый мог служить своей державе, делая как раз то, что больше всего любил, — занимаясь исследованиями.

Для себя Гейзенберг уже давно решил, что атомное супероружие в ближайшей перспективе создать невозможно. Однако военное руководство Германии по-прежнему настойчиво пыталось изучить возможность использования силы атома для своих нужд, поставив с этой целью себе на службу физиков-ядерщиков и предоставив им необходимые средства и материальную базу для исследований. Перед учеными возникла весьма привлекательная перспектива — совместить работу для нужд фронта с проведением фундаментальных исследований. Нацистское правительство провозгласило лозунг: «Заставим физику послужить и для военных нужд!» Мысленно Гейзенберг вывернул это предложение наизнанку. «Заставим войну послужить и нуждам физики!» — так годы спустя он описывал свою реакцию на заявление правительства.

За многие века жертвами такой вроде бы непогрешимой, но в тоже время ужасно самонадеянной логики пали многие физики. Когда цель кажется несущественной или практически недостижимой, на первый план выходят средства. Однако ученые, пришедшие к такому выводу, часто проявляли непростительную слепоту, не видя всех возможных вариантов развития событий. Вот и нобелевский лауреат Вернер Гейзенберг, автор принципа неопределенности и квантовой механики, один из самых талантливых физиков-теоретиков своего времени, решил взяться за разработку атомного оружия для гитлеровской Германии, надеясь приспособить это поручение для своих собственных целей. Сделка, которую он заключил, была гораздо чернее и в перспективе таила в себе опасность неизмеримо большую, чем та, на которую пошел Фауст.

Очередное собрание «Уранового общества» наметили как раз на завтра, 26 сентября. Местом сбора был Берлин, куда Гейзенберг и отправился ночью в канун этой даты.

Второе совещание «Уранового общества», само существование которого теперь было переведено в ранг военной тайны, проходило в научно-исследовательском отделе Управления армейского вооружения в Берлине. Это подразделение возглавлял Эрих Шуман[18], вырвавший контроль над «Урановым обществом» у Эзау, руководившего им под эгидой Имперского исследовательского совета, который, в свою очередь, подчинялся Имперскому министерству народного просвещения и пропаганды. Во главе проекта, по распоряжению Шумана, стал Дибнер. Помогать ему должен был Багге. Дибнер изучал физику в Инсбруке и Галле; в 1934-м сотрудничал с Имперским бюро стандартов и Управлением армейского вооружения. Багге учился в Мюнхене и Берлине, а в 1938 году защитился у Гейзенберга в Лейпциге. И Дибнер, и Багге были верны нацистскому режиму.

Прибыв на место, Гейзенберг присоединился к Гартеку, Гану, Дибнеру, Багге и другим участникам «Уранового общества», в числе которых был и Карл Фридрих фон Вайцзеккер, бывший студент Вернера и близкий его друг. Вайцзеккер учился в Берлине и Копенгагене, а затем защитился в Лейпциге у Гейзенберга в 1933 году. Отцом этого талантливого ученого, занимавшегося теоретической физикой и философией, был Эрнст фон Вайцзеккер, статс-секретарь министра иностранных дел Иоахима фон Риббентропа. За 24 дня до описываемой встречи «Уранового общества», на второй день после начала войны, младший брат Карла, Генрих, погиб в сражении с Девятым пехотным полком у Данцига.

За несколько дней до собрания «Уранового общества» Дибнер вместе с Багге составили примерный план исследовательских работ и назначили конкретные задания каждому из участников программы. Понимание принципов цепной ядерной реакции деления урана было пока неполным, ощущалась нехватка материалов для исследования, однако основа для начала работы над проектом все-таки существовала.

Бор и Уилер настаивали на том, что расщепление ядра урана возможно благодаря существованию изотопа U²³⁵. Для разделения его ядра достаточно бомбардировки медленными нейтронами. Чтобы сделать то же с гораздо более распространенным изотопом U²³⁸, нужно использовать нейтроны, обладающие намного большей скоростью и энергией. Однако если придать нейтронам строго определенную энергию, называемую резонансной, то ядро урана-238 не распадется, а примет еще один нейтрон, в результате чего образуется нестабильный изотоп U²³⁹. В этом случае частицы, обладающие большой энергией, не смогут вызывать цепной реакции, поскольку в качестве ловушки для них выступит ядро U²³⁹. Нейтронов, которые могли бы вызвать расщепление урана-235, просто не останется.

Опираясь на эти выводы, можно было вывести принцип создания самоподдерживающейся цепной реакции в ядерном реакторе на природном уране. Свободные нейтроны, испускаемые при расщеплении ядра урана-235, должны, очевидно, иметь разную энергию и разную скорость. Если, исходя из их среднего арифметического числа, один или более свободных нейтронов смогут долететь до ядра еще одного атома U²³⁵, то существует вероятность того, что они вызовут его разделение и цепная реакция будет продолжена. С другой стороны, практически все нейтроны могут быть удержаны атомами урана-238, которых статистически гораздо больше, и тогда среднее число оставшихся свободных нейтронов будет менее единицы. В этом случае поддержание цепной реакции станет невозможным и она затухнет.

Решение этой проблемы было абсолютно очевидным. Чтобы максимально увеличить вероятность столкновения свободного нейтрона с ядром урана-235, а значит, и общее количество расщепляемых ядер, в конструкцию реактора необходимо добавить замедлитель. В качестве такового можно использовать материал, атомы которого обладают весом, достаточно малым для того, чтобы замедлить нейтроны, не поглощая их. Если резонансная энергия свободных нейтронов будет меньше той, что необходима для вступления в реакцию с U²³⁸, то они и не будут поглощены его ядром. Отличным замедлителем могли стать так называемая тяжелая вода (в отличие от обычной воды, составной частью ее молекул был не водород, а его более тяжелый изотоп дейтерий[19]) или же чистый углерод в таком легкодоступном виде, как графит. У Гартека уже имелись определенные наработки по созданию реактора, в котором планировалось чередовать слои урана и тяжелой воды.

Даже на том раннем этапе, на котором пока находились исследования, было совершенно ясно, что создаваемые реактор или бомба не смогут иметь компактные размеры до тех пор, пока ученым не удастся отделить уран-235 от урана-238. В крайнем случае предстояло весьма значительно обогатить используемый уран атомами с массовым числом 235. Способов сделать это было немного, так что перспектива получения большого количества U²³⁵ виделась весьма туманной. Еще несколькими месяцами ранее то же самое заявил и Бор своим коллегам в Принстоне. Наилучший результат пока мог дать только метод термодиффузии[20], в основу которого легло открытие немецких химиков Клауса Клузиуса и Герхарда Дикеля, сделанное ими в 1938 году. Данный процесс был возможен в силу совсем незначительных различий в рассеивающей способности изотопов, переведенных в газообразное состояние. Различия выявлялись при температурных перепадах. Однако для перевода урана в газообразное состояние необходимо было работать с его гексафторидом, а эта субстанция обладает весьма неприятными свойствами: она вызывает коррозию практически любого материала, с которым соприкасается.

Таким образом, на данном этапе перед физиками из «Уранового общества» стояли две проблемы. Во-первых, необходимо было оценить пригодность различных материалов в качестве замедлителя, производя для этого хотя бы базовые расчеты и измерения. После предстояло продумать оптимальную конструкцию ядерного реактора. Во-вторых, требовалось найти способ получить большое количество урана-235.

Багге было поручено выяснить, является ли тяжелая вода оптимальным замедлителем. Гартек должен был продолжить подготовительные работы по разделению изотопов урана посредством термодиффузии, а также сравнить эффективность выделения свободных нейтронов в реакторах различной конфигурации. Задачей Гейзенберга стало изучение возможности осуществить самоподдерживающуюся цепную реакцию ядер урана с учетом известных физических свойств материалов, которые могут использоваться в реакторе.

Шуман сообщил всем, что военное министерство обратилось к Физическому институту Общества кайзера Вильгельма в Берлине с официальным требованием разместить «урановый проект» на своей базе. В связи с этим всех иногородних участников «Уранового общества» просили переехать в Берлин. Однако практически все они отказались, поскольку им гораздо удобнее было оставаться у себя и приезжать в столицу только раз или два в неделю. Каждый ученый горел желанием внести свой вклад в новое дело, однако для них «Урановое общество» оставалось лишь одним из многих проектов, которыми они занимались параллельно с преподаванием. Ни у кого пока не было даже мысли о том, что в недалеком будущем придется спешно отказаться от такой привычной жизни университетского работника.

Гейзенберг погрузился в изучение необходимой литературы и в декабре 1939 года предоставил военному министерству первую часть детального отчета под названием «Возможность производства технической энергии делением ядра урана». Данная работа Гейзенберга и легла в основу будущей ядерной программы Германии.

Ученый изначально все свои усилия направил на изучение физических процессов, происходящих в ядерном реакторе или, как его еще называли, «урановом котле». Он не видел необходимости отделять эти процессы от тех, которые будут происходить в урановой бомбе, считая их просто противоположными концами сплошного спектра. Одним концом должен был стать реактор, построенный на природном уране с использованием подходящего замедлителя. На другом конце спектра, таким образом, находилось взрывное устройство, состав которого должен быть максимально приближен к «чистому» урану-235.

По расчетам Гейзенберга, для создания реактора, в котором возможна самоподдерживающаяся цепная реакция, требуется свыше тонны урана и приблизительно тонна тяжелой воды. Реактор должен иметь сферическую форму и стабильно работать при температуре около 800°C. Габариты реактора можно несколько уменьшить, используя послойное расположение его элементов, что настойчиво предлагал сделать Гартек. Гейзенберг дополнил его отчет, отметив в качестве заключения, что, по всей видимости, дальнейшее уменьшение размеров реактора возможно за счет обогащения используемого урана изотопами U²³⁵. Обогащение урана, по его словам, было «единственным способом получения взрывчатого вещества, сила которого на несколько порядков превышает все, чем до этой поры располагало человечество». На данном этапе исследований Гейзенберг пока еще не выяснил, что станет лучшим замедлителем — тяжелая вода или графит.

Военное министерство предложило контракт на производство и поставку большого количества обогащенной окиси урана компании Auer, руководство которой находилось в Берлине. Auer могла поставлять уран из окрестностей чехословацкого Йоахимсталя[21]. Радиологической лабораторией компании в то время руководил Николай Риль, русский химик. Когда-то он изучал ядерную химию и физику у Гана и Мейтнер и теперь немедленно разместил производственное оборудование в Ораниенбурге, всего в 32 километрах севернее Берлина. Первая тонна окиси урана была поставлена уже в начале 1940 года.

Получить нужное количество тяжелой воды было сложнее. Единственным предприятием, производящим ее в промышленных масштабах, был завод норвежской компании Norsk Hydro. Тяжелая вода вырабатывалась там как побочный продукт при производстве удобрений. Первую ее партию получили в 1934 году. Завод, действовавший в поселке Веморк неподалеку от города Рьюкан в губернии Телемарк, находился на возвышенности среди фьордов. Это был дальний уголок Норвегии, удаленный от Осло на 240 километров к западу.

Таким образом, более подходящим кандидатом на роль замедлителя казался графит: он был легко доступен в чистом виде и в больших количествах. Однако предварительные результаты, полученные командой исследователей из Гейдельберга, которую возглавлял химик Вальтер Боте, уже позволяли сделать вывод о непригодности графита в подобном качестве, поскольку он слишком быстро поглощал свободные нейтроны. То же предсказывал и Вайцзеккер, проведя в Берлине теоретические изыскания вместе со своей группой.

Во втором отчете Гейзенберга, предоставленном в военное министерство в феврале 1942 года, было четко видно, что он все больше склоняется к тяжелой воде как замедлителю в реакторе. Конечно, такой вариант считался менее удобным: получить то количество субстанции, которое требовалось для нужд проекта, было весьма непросто. Дибнер думал о необходимости сооружения завода по производству тяжелой воды в самой Германии. Но, по мнению Гейзенберга, для начала достаточно найти всего несколько литров тяжелой воды и опытным путем проверить ее пригодность в качестве замедлителя. Дибнер пообещал доставить ему десять литров с завода Norsk Hydro.

Однако норвежцы не были расположены к сотрудничеству. С Norsk Hydro связался представитель гигантского германского химического синдиката IG Farben, владевшего пакетом акций этой норвежской компании. Он предложил выкупить все имевшиеся в наличии запасы тяжелой воды. В то время завод в Веморке производил около десяти литров в год, что полностью удовлетворяло не совсем понятные нужды исследовательских лабораторий — основных клиентов предприятия. На вопрос о том, зачем ему нужно такое большое количество тяжелой воды, представитель IG Farben вразумительного ответа дать не смог. Норвежцы принесли свои извинения и ответили на его просьбу отказом, заявив, что не могут дать немцам того, что они хотят.

Вскоре после этого визита к Norsk Hydro с похожим предложением обратился Жак Аллье — и получил прямо противоположный ответ. Аллье был представителем Banque de Paris et des Pays Bas, владевшего контрольным пакетом акций норвежской компании, и лейтенантом Второго бюро — французской военной разведслужбы. Жолио-Кюри, находившийся в Париже, также пришел к выводу о возможности использования тяжелой воды в качестве замедлителя в реакторе и сообщил министру вооружений о важности этой субстанции для ядерных исследований.

Аллье прибыл в Осло под вымышленным именем. Имея при себе чек на 36 миллионов франков, он попытался начать переговоры о продаже ему всей тяжелой воды, что была в наличии на заводе. Но когда стало ясным ее истинное предназначение, директор Norsk Hydro Аксель Оберт безвозмездно передал французскому правительству всю тяжелую воду, какая имелась на предприятии. «Передайте [им][22], что наша компания не возьмет ни сантима за эту продукцию, если она хоть как-то поможет Франции одержать победу», — сказал он. Из Веморка тяжелую воду сначала тайно перевезли самолетом в Эдинбург, а затем на пароме и по железной дороге переправили в Париж.

Ситуация драматически изменилась 9 апреля 1940 года, когда германские войска атаковали Данию и Норвегию в рамках операции «Везерские маневры». Датское правительство поспешно капитулировало, опасаясь карательных налетов люфтваффе, и подписало пакт о ненападении, чтобы хотя бы частично сохранить политическую самостоятельность. Нильс Бор, который давно осознавал неизбежность надвигавшейся катастрофы, находился в тот момент в Копенгагене и уже не мог никуда выехать.

Норвежцы оказали немецкой армии гораздо более упорное сопротивление. Король Хокон VII вместе с другими членами королевской семьи и главными министрами все-таки смог покинуть страну, увезя с собой в Великобританию и золотой запас Норвегии. Они сформировали эмигрантское правительство, а власть в стране захватил симпатизировавший нацистам Видкун Квислинг, который организовал государственный переворот и по радио объявил себя премьером. В районе Рьюкана развернулись ожесточенные бои. Этот город стал последним оплотом защитников Северной Норвегии. Германские войска вошли в него 3 мая. Ни о каких переговорах теперь не могло быть и речи. Немцы выяснили, что все запасы тяжелой воды были тайно переправлены во Францию, однако особых препятствий для увеличения производительности завода не было. Чтобы удовлетворить нужды германского ядерного проекта, было обещано расширить производство до полутора тонн в год.

10 мая армия фашистской Германии вступала на территорию Франции, Бельгии, Нидерландов и Люксембурга. Бронетанковые дивизии шли напролом через леса Арденн, оттесняя войска союзников Франции, которые заняли позиции на территории Бельгии. В состав этих союзных сил входили и британские экспедиционные войска — десять пехотных дивизий, отправленных на франко-бельгийскую границу после аннексии Польши. В воздушном пространстве над Бельгией и Голландией превосходством очень быстро завладели люфтваффе. Голландская армия прекратила сопротивление 14 мая, после того как ковровым бомбардировкам подвергся Роттердам. Окруженные британские экспедиционные силы вместе со множеством французских солдат 26 мая были эвакуированы из Дюнкерка. Удачное спасение такого большого количества живой силы называли потом не иначе как «Дюнкеркским чудом». 28 мая капитулировала Бельгия.

Обезопасив себя с севера, германские силы продолжили захват Франции с юга. Военные действия там начались 5 июня. 10 июня Италия объявила войну Франции и Великобритании. 14 июня пал Париж, а французское правительство бежало в Бордо. Сил на сопротивление почти не осталось, и уже 22 июня французское правительство заключило с Германией перемирие. Это произошло в Компьенском лесу, в том же самом вагончике, в котором в 1918 году было достигнуто другое мирное соглашение.

В августе 1939 года Советский Союз подписал с нацистской Германией пакт о ненападении и в ноябре того же года вторгся на территорию Финляндии. После падения Франции препятствием, отделявшим Германию от захвата всей Европы, были только Великобритания, Греция, Британское содружество наций[23]плюс остатки армий Франции и ее союзников.

Бельгийские рудники компании Union Miniere по германскому заказу поставляли раньше около тонны обогащенной урановой руды в месяц. Теперь, когда Бельгия была захвачена, компания Auer потребовала 60 тонн.

Физики «Уранового общества» в спешном порядке прибыли в лабораторию Жолио-Кюри в захваченном Париже еще до конца июня. Первыми были Боте, Шуман и Дибнер. Лабораторию покинули все, кроме самого Жолио-Кюри. Он помог Дибнеру собрать воедино все результаты работы французских ядерщиков, а также закончить монтаж циклотрона, который начали его бежавшие коллеги.

Жолио-Кюри не смог скрыть, что был причастен к перевозке урановой руды из Бельгии и тяжелой воды с завода в норвежском Веморке. На вопросы немецких физиков о теперешнем местоположении материалов он ответил просто: руда-де исчезла где-то в южном направлении вместе с французским правительством (на самом деле ее перевезли в Алжир), а тяжелую воду погрузили на борт судна, которое утонуло (в действительности корабль — на нем находились также и коллеги Жолио-Кюри Хальбан и Коварски — благополучно доплыл до берегов Великобритании).

Во втором отчете Гейзенберга для военного министерства очень мало говорилось о возможности создания бомбы. Причины этого до сих пор не совсем понятны. Возможно, одна из них крылась в том, что, хотя Гартек и начал в Гамбурге собирать для выделения урана-235 аппарат Клузиуса-Дикеля в увеличенных масштабах и уже имел основания для оптимистичных прогнозов, до получения требуемых объемов этого изотопа, по мнению Вернера, было еще слишком далеко.

Ключевым моментом оставалось количество: требовалось выяснить, сколько же именно понадобится урана-235. До наших дней не дошло никаких источников, подтверждающих, что до весны 1940 года проводились какие-либо подсчеты объемов U²³⁵, необходимых для изготовления бомбы. Если Гейзенберг или другие участники «Уранового общества» и занимались в тот период подобными вычислениями, никаких свидетельств не сохранилось. Но вполне вероятно, что этого попросту никто не делал. Непонятно почему, но никто не развивал идею создания бомбы на основе «практически чистого» урана-235.

Другой «полуфабрикат» для изготовления взрывного устройства был потенциально доступен. Бомбой мог стать нестабильный реактор, работающий на уране, обогащенном изотопами U²³⁵, — в нем легко могла начаться неконтролируемая цепная реакция. Расчеты одного из коллег Гейзенберга по «Урановому проекту» говорили о том, что такая «бомба-реактор» должна содержать до 70 % урана-235. Конечно, очень непросто было придумать способ доставить такое устройство к цели. К тому же, подобное обогащение урана, которое требовалось для успешной активизации «бомбы-реактора», все еще казалось невозможным, по крайней мере в ближайшее время. Это означало, что война к моменту создания такого устройства уже, скорее всего, закончится.

Но вдруг перед учеными совершенно неожиданно открылся еще один путь. Близкий друг Гейзенберга и его коллега по «Урановому обществу» Вайцзеккер частенько во время езды в берлинской подземке читал статьи по расщеплению ядер, которые пока продолжали публиковаться в американских научных журналах. Погружаясь в чтение, он не обращал ни малейшего внимания на подозрительные взгляды других пассажиров.

В Берлине Ган со своей группой выяснили, что уран-239, образующийся из урана-238 путем захвата нейтрона, является нестабильным изотопом и претерпевает радиоактивный распад примерно через 23 минуты. По мнению ученых, когда уран-239 испускает бета-частицу[24], нейтрон превращается в положительно заряженный протон, что преобразует уран (в ядре которого 92 протона) в новый элемент с 93 протонами. Ган считал, что по химическим свойствам этот элемент будет похож на рений, и поэтому назвал его эка-рением, или сокращенно эка-ре. В свою очередь, Вайцзеккер предположил, что этот новый элемент может быть легко расщепляем, как и уран-235.

На первый взгляд данное предположение казалось просто безобидной фразой. Однако на деле все оказалось совсем наоборот. В отличие от урана-235, элемент-93 не встречается в природе и по химическим свойствам отличается от урана. Вайцзеккер пришел к выводу, что этот элемент можно отделить от урана химическим способом. Суть его предположения заключалась в том, что, если в урановом реакторе получить достаточное количество элемента-93, его можно легко отделить от урана и использовать для изготовления ядерной бомбы.

То, что элемент-93 может быть получен путем бомбардировки нейтронами ядра урана-238, наглядно продемонстрировали в своей радиационной лаборатории американские физики Эдвин Макмиллан и Филипп Абельсон из Беркли. Но они также зафиксировали тот факт, что данный элемент довольно нестабилен и распадается в течение нескольких дней. Неожиданно в июне 1940 года они открыто опубликовали все полученные результаты в научной литературе. Фактически они представили конкретное доказательство того, что урановый реактор действительно может использовать для получения расщепляемого вещества, необходимого для изготовления бомбы. В июле 1940 года Вайцзеккер отправил в Управление армейского вооружения доклад, в котором настойчиво просил обратить самое пристальное внимание на эту возможность.

Участникам «Уранового общества» теперь было совершенно ясно, что путь к созданию бомбы откроется не раньше, чем решатся все проблемы, связанные с запуском действующего реактора. Вопрос о выборе материала, который лучше всего подойдет на роль замедлителя, также пока еще не был снят. Ученые, работавшие в Гельдейберге, составили в июне 1940 года конфиденциальный документ, в котором сообщались первые результаты по измерению интенсивности поглощения свободных нейтронов ядрами графита. Эти данные пока не позволяли сделать никаких конкретных выводов. По всей видимости, ядра графита поглощали свободные нейтроны слишком быстро и не могли замедлить реакцию. Однако допускалось, что интенсивность поглощения могла весьма сильно варьироваться в зависимости от чистоты и однородности используемого графита. Пока что Боте имел достаточно оснований полагать, что дальнейшие эксперименты, в которых будут использованы образцы из более чистого вещества, смогут еще продемонстрировать все возможности графита как потенциального замедлителя.

После того как Физический институт Общества кайзера Вильгельма перешел в распоряжение военного министерства, перед его директором, весьма уважаемым голландским физиком Петером Дебаем, замаячили большие неприятности.

Сверху ему выдвинули ультиматум: либо он принимает германское гражданство и остается на своей должности, либо на время уходит в отпуск. Дебай отказался расстаться с голландским подданством. Он отплыл из Германии в январе 1940 года, отправляясь в Америку читать курс лекций. Обратно он больше не вернулся.

Должность директора Института осталась открытой. Шуман предложил кандидатуру Дибнера, но против нее выступило Общество Кайзера Вильгельма. Вайцзеккер вместе с другим участником «Уранового общества» Карлом Вирцем, также обеспокоенным тем, что «нацисты появились теперь и в Институте», втайне договорились сделать все для того, чтобы в Берлине оказался Гейзенберг. Дибнер был назначен исполняющим обязанности директора Института, ну а Гейзенберг все-таки согласился раз в неделю приезжать из своего Лейпцига.

Теперь Гейзенберг уже мог одновременно влиять на работу группы, занимавшейся теоретическими изысканиями, следить за экспериментами с реактором, которые ставились в Берлине, и наблюдать за аналогичными экспериментами, которые он вместе со своим коллегой Робертом Депелем проводил в Лейпциге. Не будучи непосредственным руководителем проекта по изучению свойств урана, Гейзенберг все-таки играл в нем очень важную роль.

Германская атомная программа не была согласованным сплоченным исследованием, неустанно радевшим за нужды войны. Ее проводили отдельные группы ученых, которые в чем-то сотрудничали друг с другом, а в чем-то соперничали и нередко конфликтовали из-за новых партий урана и тяжелой воды.

Однако отдельные детали не могли ускользнуть от зоркого глаза.

Участники «Уранового общества» теперь имели в своем распоряжении тысячи тонн обогащенного урана. В Париже, в захваченной лаборатории Жолио-Кюри, заканчивалась сборка первого циклотрона. Физикам также обещали огромные поставки тяжелой воды. Выделение урана-235 оставалось такой же крайне тяжелой задачей, что и раньше, но над ее решением уже работали лучшие представители немецкой физики и химии.

В июле 1940 года начались работы по возведению нового здания Института биологических и вирусных исследований Общества кайзера Вильгельма, в котором должен был располагаться экспериментальный ядерный реактор. Это учреждение находилось также в Берлине, рядом с Физическим институтом. Чтобы избежать ненужного внимания, зданию дали кодовое имя — «Вирусный флигель».

Сентябрь 1939 — сентябрь 1940

Лео Сцилард был очень разочарован. Письмо Эйнштейна, адресованное Рузвельту, все еще не вызвало никакого заметного резонанса. Написано оно было в начале августа 1939-го, но шли дни, за ними потянулись недели, а от Сакса все не было никаких вестей. К тому же на территории Европы уже началась война.

Ближе к концу сентября Сцилард и Вигнер снова встретились с Саксом. Их ждали неутешительные новости: послание все еще у него. Сакс уже не один раз пытался попасть на прием к Рузвельту и обсудить с ним письмо физиков, однако дальше президентского секретаря пройти пока не мог.

И октября он смог наконец попасть в Овальный кабинет. Сакс решил рассказать президенту об одном случае, который когда-то произошел с Наполеоном. Выслушав своего советника, Рузвельт попросил принести им графин коньяка «Наполеон» и стаканы. Потягивая крепкий напиток, Сакс начал рассказывать президенту обо всем, что содержалось в письме Эйнштейна. Однако его собеседник, казалось, думал о чем-то своем и поэтому слушал совсем невнимательно. Затем он и вовсе предложил Саксу отложить разговор до следующего дня. Опасаясь, что окончательно упустил свой шанс, на следующее утро тот явился в Белый дом весьма взволнованным. Однако на сей раз Рузвельт был уже настроен на беседу и с готовностью начал слушать.

Для краткого изложения письма Эйнштейна Саксу было достаточно восьми сотен слов. Особый упор он делал на использовании энергии атома в мирных целях, лишь вскользь упомянув о «бомбах невиданной ранее разрушительной силы». Закончив, Александр выразил собственное мнение: «Остается только надеяться на то, что [люди] не станут использовать [энергию атомного ядра] лишь для того, чтобы заставить своего соседа взлететь на воздух».

Теперь, наконец, Рузвельт узнал обо всем. «Алекс, — сказал он, — твоя задача теперь — следить за тем, чтобы нацисты не сбросили на нас бомбу». Президент заявил, что начинать действовать нужно немедленно, и уже через неделю отослал Эйнштейну ответное письмо.

В скором времени администрация решила учредить Консультативный комитет по вопросам использования урана, во главе которого поставили Лаймена Дж. Бриггса, директора Национального бюро стандартов США. Комитет состоял из физиков-ядерщиков и экспертов по вооружениям армии и флота. Для Сциларда и его венгерских сообщников создание комитета означало то, что дело, за которое они так радели, наконец сдвинулось с мертвой точки.

Первое собрание новой организации состоялось 21 октября в Вашингтоне. Перед его началом Сцилард и Вигнер встретились с Саксом в отеле Carlton, чтобы обсудить ход будущего собрания. Сразу после этого нужно было спешить на встречу с Теллером и остальными членами Консультативного комитета. Собрание проходило непосредственно в самом Бюро стандартов, располагавшемся в помещениях Министерства торговли. Эйнштейн был также приглашен, но отказался.

Сцилард сначала рассказал собравшимся обо всех научных достижениях в сфере ядерных исследований, затем остановился на важности практического воплощения теории ядерной цепной реакции. Он заявил, что эксперименты с реактором, построенным на основе окиси урана и графита, весьма крупномасштабны. Подобные эксперименты он пытался провести еще с июля в Колумбийском университете вместе с Ферми, но до сих пор они не имели успеха. Эксперты по вооружениям не скрывали своего скептического отношения к словам физика. Разрушительный потенциал атомной бомбы попросту лежал далеко за пределами тех величин, которыми они привыкли оперировать. Подполковник Кит Адамсон авторитетно заявил, что эффективность любого оружия становится видна только тогда, когда оно пройдет испытание двумя войнами.

В свою очередь, физики весьма слабо подготовились к собранию. Прямой вопрос о сумме, которую государство должно будет выделить на исследовательский проекта Сциларда, попросту поставил их в тупик. Первым опомнился Теллер и поспешно назвал сумму: 6000 долларов. Позже он скажет: «Все друзья потом упрекали меня за мои слова, потому что огромный проект по освоению ядерной энергии пришлось начинать с такой нищенской суммы. Думаю, они и до сих пор еще держат на меня обиду».

Уже после собрания Сцилард, быстро прикинувший в уме, что на один только графит им понадобится не менее 33 000 долларов, чуть не растерзал Теллера за его неожиданное вмешательство с такой скромной просьбой.

Но даже несмотря на ничтожность названной суммы, Адамсон решил немного «осадить пыл» ученых. «Господа, — в его тоне слышался упрек, — исход войны определяет не оружие. Оно не творит историю. Победа в любой войне зависит только от морального духа гражданского населения». Тут Вигнер, всегда вежливый и часто даже слишком официальный с коллегами, уже не мог больше сдерживаться. Присутствовавшие на собрании впервые услышали, как он говорит. «Что ж, если это действительно так, — заявил Вигнер своим высоким голосом, — то значит, мы легко можем урезать финансирование армии на тридцать процентов, а затем попросту укрепить у гражданского населения этот благодатный дух морали».

Подполковник сильно покраснел и пробормотал, что физики получат свои деньги.

Сцилард подготовил программу проекта по исследованию свойств урана на территории Америки и отправил ее Бриггсу спустя пять дней после первого заседания комитета. В программе перечислялись необходимые, по мнению Лео, эксперименты и лаборатории страны, которые должны участвовать в проекте. Ученый также настаивал на том, чтобы все будущие доклады о ходе исследований были строжайшим образом засекречены и запрещены к публикации в общедоступной научной литературе.

Однако Консультативный комитет не был готов к решительным действиям. В сообщении Рузвельту, датированном 1 ноября, говорилось о решении начать исследования контролируемой цепной реакции ядер урана. Энергия цепной реакции, как предполагалось, может стать средством поддержания автономности подводных лодок. Если выяснится, что при реакции выделяется и взрывная энергия, можно будет начать изучение урана как компонента бомбы огромной разрушительной силы. Для экспериментов Ферми и Сциларду решили предоставить 4 тонны очищенного графита, а впоследствии 50 тонн окиси урана — при убедительном обосновании необходимости ее использования.

Бриггс был весьма уважаемым человеком. Но в то же время он почему-то был буквально одержим стремлением держать все в секрете. Нередко давало о себе знать также его слабое здоровье. Возможно, отчасти из-за этого он не сумел заставить членов комитета и его покровителей понять реальную необходимость как можно скорее форсировать работы над ядерным проектом. Да и война шла только в Европе, которая находилась далеко-далеко. К тому же слишком большие суммы вкладывать в проект Бриггс не хотел. Так что деньги, обещанные 21 октября на собрании, не стоило ждать немедленно.

Важность работ над расщеплением ядра урана теперь никем не отрицалась — и это должно было в немалой степени воодушевить Сциларда, однако получилось совсем не так. Начался 1940 год, а у ученого все еще не было официального места работы, он также не имел ни малейшего понятия о том, сколько еще продлится его непрочное сотрудничество с Колумбийским университетом. Помимо всего прочего, у Сциларда не было средств, чтобы вернуть те две тысячи долларов, что он когда-то занял для оплаты расходов на эксперименты по подтверждению образования при расщеплении ядра свободных нейтронов. Сциларду ничего не оставалось, кроме как отправиться к своему кредитору и сообщить, что он не в состоянии выплатить долг.

От Биггса все еще не было никаких вестей.

Новость о том, что немцы на базе Института кайзера Вильгельма начали научный проект по расщеплению атомного ядра, достигла Америки в январе 1940 года. Привез ее Петер Дебай, недавно потерявший свою должность в Институте и теперь находящийся в «длительном отпуске». О германском проекте он отзывался довольно пренебрежительно. По его словам, физики из «Уранового общества» прекрасно понимали задачи, которые ставила перед ними армия, но в то же время считали их реализацию «практически невозможной». С другой стороны, работа на армию позволяла немецким ученым без особых проблем заниматься фундаментальными исследованиями, которые государство щедро финансировало. По словам Дебая, получалось, что физики попросту сыграли над военными злую шутку.

Вскоре после прибытия в Америку Петер Дебай отправился в Колумбийский университет на встречу с Ферми. Тот также не проявил никакого заметного беспокойства, узнав последние новости из Германии. По его мнению, работая разобщенно в разных уголках страны, физики «Уранового общества» не могли никоим образом скоординировать усилия по созданию бомбы.

Однако на Сциларда новости оказали совершенно противоположный эффект. Предыдущие несколько недель он работал со статьями, посвященными теории самоподдерживающейся цепной ядерной реакции[26], и в конце концов окончательно убедился в том, что ядерный взрыв неизбежно будет кем-то произведен. Поэтому неудивительно, что информация о германском ядерном проекте очень его обеспокоила. Сцилард обсудил свои предположения с Эйнштейном в Принстоне, и они решили составить еще одно письмо, на этот раз адресовав его Саксу.

В письме сообщалось о том, что после начала войны Германия начала проявлять нешуточный интерес к исследованиям ядра урана, финансируя их непосредственно из государственной казны и придав этим исследованиям статус большой секретности. Выводы напрашивались сами собой: нравится это кому-то или нет, но американцы оказались вовлечены в гонку с нацистами, и конечная ее цель — создание атомной бомбы. В письме содержался также открытый ультиматум: если отношение к проекту не изменится, Сцилард опубликует в открытой печати результаты своих последних изысканий, связанных с проведением ядерной цепной реакции.

Письмо отправили Саксу 7 марта 1940 года. Неделю спустя тот написал Рузвельту обо всех последних новостях, связанных с ядерными исследованиями. Президент распорядился созвать новое совещание Консультативного комитета. Однако подвижки снова были совсем незначительными: это совещание могло состояться не ранее чем 27 апреля. Эйнштейна снова пригласили, но он отказался, как и в прошлый раз. Однако очередное письмо, отправленное Рузвельту, по крайней мере ускорило получение учеными обещанных ранее шести тысяч долларов.

К тому времени, когда второе совещание Комитета все-таки состоялось, ученые Альфред Нир из университета Миннесоты и Джон Даннинг из Колумбийского университета получили экспериментальные доказательства того, что деление ядер урана под действием медленных нейтронов происходит именно благодаря изотопу U²³⁵. Таким образом, гипотезы Бора и Уилера наконец подтвердились. В эксперименте использовались уран-235 и уран-238, добытые в крошечных пропорциях из урановых соединений хлора и брома. В результате своих опытов Нир и Даннинг пришли к выводу, что цепная реакция деления осуществима и без использования максимально очищенного урана-235.

Мнения членов Консультативного комитета теперь разделились. Бриггс начал открыто выражать сомнения в возможности цепной реакции при использовании одного лишь природного урана. Сакс настаивал на том, что в любом случае необходимо продолжать работать с реактором, в котором, по мнению Сциларда, уран должен сочетаться с графитом. Все в Комитете сходились только в одном — следует ждать результатов экспериментов по измерению коэффициента поглощения нейтронов ядрами графита.

Средства проекта были перечислены в Колумбийский университет и использованы на покупку большого количества очищенного графита. Сцилард очень тщательно подошел к выбору материала и проследил за тем, чтобы графит имел как можно меньше примесей. За завтраком с представителями «Национальной угольной компании» он пытался выяснить, какие посторонние вещества могут встречаться в графите, который есть в продаже на данный момент. Он намеренно заострял внимание на потенциальном наличии загрязняющих примесей: по его мнению, эти примеси также могли начать поглощать нейтроны, лишив тем самым ученых возможности подсчитать коэффициент их поглощения ядрами самого графита. Он даже поинтересовался полушутливым тоном: «Вы ведь не добавляете бор в ваш графит?»

Его собеседники смущенно замолкли и взглянули друг на друга. В основном графит использовали тогда в качестве материала для электродов, с помощью которых создавалась электрическая дуга. Технология изготовления электродов в обязательном порядке предусматривала использование бора. Поэтому весь реализуемый графит не был абсолютно чистым. Однако теперь, по согласованию со Сцилардом, представители компании обещали поставки большого количества материала, изготовленного по технологии, которая исключала использование бора.

Четыре тонны графита в тщательно упакованных брусках доставили в лабораторию Колумбийского университета точно в обещанный срок. После того все бруски распаковали и сложили их в аккуратный штабель, ученые стали походить на заправских шахтеров. К счастью, эксперименты по измерению коэффициента поглощения нейтронов ядрами графита дали однозначно положительные результаты, доказав, что этот материал вполне мог быть использован в качестве замедлителя. Таким образом, к появлению на свет ядерного реактора, в котором урановые элементы чередовались бы с графитовыми, был сделан очень важный шаг[27].

Сцилард призывал Ферми не обнародовать все результаты в печати. Отношения между ними и так оставляли желать лучшего, а теперь и вовсе дошли до точки. Эти два ученых были совсем разными людьми. Сцилард — одиночка, всегда готовый бросить вызов общепринятой точке зрения и устоявшимся манерам поведения, что порой носило чрезмерно бурный характер. Ферми же, наоборот, всегда оставался ученым до мозга костей, был гораздо более вежлив и легко соглашался сотрудничать. Мир, лежащий за пределами собственных научных интересов, мало интересовал Энрико. Жизненный опыт Сциларда, наоборот, приучил его очень внимательно следить за всем, что не относилось к науке, и, по его глубокому убеждению, ученые были просто обязаны нести ответственность за поступки, тем или иным образом изменявшие мир. «С того самого момента, как мы с Ферми начали работать вместе, у нас не было ни малейшего взаимопонимания в тех вопросах, которые касались не науки, а выбора правильной линии поведения перед лицом приближающейся войны», — писал он позже.

Сцилард к тому же своим поведением нередко выводил людей из себя. То же произошло и с Ферми. Он считал стремление своего коллеги держать все в секрете полнейшим абсурдом, но все же вынужден был подчиниться оказываемому давлению. Результаты исследований в печать не попали.

Эрнест Лоуренс воистину стал провидцем. Вообще-то изобретатель циклотрона разрушал все шаблонные представления об ученом-физике. Светловолосый и голубоглазый выходец со Среднего Запада, имевший норвежские корни, он никогда не забывал о тех ценностях, которые были ему привиты вместе с лютеранским воспитанием. Эти же ценности он привносил и в науку, которой занимался. Любовь к модным костюмам и властные манеры делали Лоуренса похожим скорее на бизнесмена, чем на ученого. Однако, по правде говоря, руководство такой научной организацией, которую он старался создать на базе Беркли — радиационной лабораторией, — требовало как раз делового подхода. Подростком Лоуренсу приходилось приторговывать кухонной утварью, так что у него было достаточно опыта для проведения торговых сделок, да и про то, как собираются средства, он знал не совсем понаслышке.

Циклотрон был изобретен им в 1929 году. Чтобы заставить поток протонов двигаться по кругу, можно использовать магнит. Если затем воздействовать на протоны еще и переменным электрическим полем, то скорость движения частиц будет все возрастать. Как выяснил Лоуренс, именно так и должен работать аппарат, открывавший человеку путь к секретам атомного ядра. На постройку маленькой демонстрационной модели у него ушло всего 25 долларов. Диаметр устройства составлял чуть более 10 сантиметров. Снаружи оно было залито красным сургучом. Хотя модель пока не сообщала протонам той большой энергии, о которой говорил Лоуренс, ее работа уже в достаточной степени впечатлила его коллег и доказала, что устройство действительно эффективно. Только научное название аппарата — циклический резонансный ускоритель — было слишком неудобным и непонятным. Слово «циклотрон» звучало фантастически-загадочно, а значит, было гораздо более привлекательным для потенциальных спонсоров.

Лоуренс мыслил уже в глобальных масштабах, так что производство подобных аппаратов он поставил на поток.

Циклотрон с магнитом, полюсный наконечник которого имел диаметр около 28 сантиметров, придавал протонам энергию, равную более чем миллиону электрон-вольт. Затем диаметр увеличили до 68 сантиметров, а вскоре и до 94. Когда в январе 1939 года в Беркли узнали о расщеплении ядра урана, Лоуренс как раз планировал 152-сантиметровый циклотрон, который придавал протонам энергию, равную приблизительно 20 миллионам электрон-вольт. Вес магнита в подобном устройстве составлял 200 тонн.

Циклотрон диаметром 152 сантиметра едва только заработал в лаборатории Крокера, одном из структурных подразделений радиационной лаборатории, а Лоуренс уже трудился над новым устройством. Его очередным детищем должен был стать гигантский суперциклотрон диаметром более 300 сантиметров, магнит в котором весил уже 2000 тонн. По оценкам изобретателя, такое устройство давало протонам энергию в 100 миллионов электрон-вольт, что практически равнялось той, которая выделяется при ядерных реакциях. Лоуренс обратился в Фонд Рокфеллера с просьбой о материальной поддержке. Энтузиазм ученого вырос еще больше, когда 9 ноября, прямо во время игры в теннисном клубе Беркли, ему сообщили о только что присужденной Нобелевской премии по физике.

Воодушевление Лоуренса росло, и незадолго до Рождества он решил еще увеличить размеры будущего суперциклотрона. Теперь в нем должен был стоять 5000-тонный магнит с полюсным наконечником диаметром 467 сантиметра (максимальный размер имевшихся в продаже стальных пластин). По расчетам, аппарат должен был обойтись в полтора миллиона долларов.

В сентябре в Европе разразилась война, и Лоуренсу пришлось немало поволноваться — лишь после нескольких дней напряженного ожидания он узнал, что его брат, находившийся судне «Атения», потопленном 2 сентября немецкой подлодкой, не пострадал. Но в радиационной лаборатории все было как обычно. С помощью 152-сантиметрового циклотрона ставились интересные эксперименты с ураном, однако их проведение никак не было связано с началом войны. Пока никоим образом не ощущалось, что лаборатория вовлечена в военные исследования.

Сохранилась фотография тех времен, на которой запечатлены все сотрудники радиационной лаборатории, выстроившиеся в три ряда под 152-сантиметровым циклотроном. Лоуренс сидит в центре первого ряда, Оппенгеймер также в центре, но в последнем ряду. Крайние справа в первом и втором рядах — двое сотрудников, занимавшихся в тот момент исследованиями урана, — Эдвин Макмиллан и Филипп Абельсон.

Макмиллан — уроженец Калифорнии — уже много лет работал с циклотронами Лоуренса. Когда стало известно о том, что атомное ядро расщепляемо, он решил провести простые эксперименты — только чтобы подтвердить данный феномен. Но теперь он уже испытывал немалый интерес к отдельным свойствам недавно открытого процесса. В результате бомбардировки нейтронами ядра урана образовалось радиоактивное вещество, период распада которого равнялся приблизительно 23 минутам. Подобно Гану, Штрассману и Мейтнер, Макмиллан посчитал его ураном-239, полученным после резонансного захвата нейтрона преобладающим изотопом — U²³⁸. Однако выделено было еще одно вещество с периодом распада примерно в два дня.

Макмиллан считал, что это некий новый элемент, образующийся при испускании ураном-239 бета-частицы — в ходе превращения нейтрона в протон. Подобно размышлявшему в берлинской подземке Вайцзеккеру, американский ученый пришел к выводу, что данное вещество — элемент с атомным номером 93, — возможно, первый в ряду трансурановых элементов. И точно так же, как это сделал Ган, Макмиллан посчитал, что новый элемент по своим свойствам должен походить на рений.

При помощи одного из научных сотрудников Беркли, а именно Эмилио Сегре, работавшего ранее в Риме вместе с Ферми, Эдвин попытался собрать экспериментальные доказательства того, что химические свойства элемента близки к тем, которыми обладает рений. Эксперименты, однако, не дали никакого заметного результата. Казалось, трансурановые элементы так и будут оставаться неизученными. Результаты исследований Сегре опубликовал в Physical Review с комментарием: «Поиск трансурановых элементов не увенчался успехом».

Макмиллан тем временем уточнил данные о периоде распада таинственного вещества за номером 2. Согласно последним измерениям, он составлял 2,3 дня. Ученый твердо намеревался распознать этот элемент. Весной 1940 года для дальнейших исследований он использовал 152-сантиметровый циклотрон. Теперь ему помогал еще и Абельсон, который к тому времени уже перебрался в Вашингтон, в Институт Карнеги, но в апреле вернулся в Беркли, находясь в рабочем отпуске. Поскольку он занимался еще и химией, то полностью сфокусировался на распознании химических свойств неизвестного вещества.

Как оказалось, по свойствам оно не так уж сильно отличалось от урана. Известно, что еще раньше Бор высказал предположение о том, что если трансурановые элементы существуют, то их химические свойства будут схожи с теми, которыми обладает и сам уран. Дальнейшие исследования совершенно точно показали, что вещество с периодом распада в 2,3 дня образовалось напрямую из урана-239, период распада которого составляет 23 минуты. Таким образом, напрашивался единственный вывод: это таинственное вещество — тот самый «элемент-93».

Макмиллан уже придумал имя новому элементу — нептуний, — но решил до поры до времени не распространяться об этом. Новый элемент стоял в периодической таблице следом за ураном, точно так же, как планета Нептун в Солнечной системе находится сразу за Ураном — отсюда и название. Не видя особых причин скрывать свое открытие, 27 мая Макмиллан и Абельсон отослали в американский журнал Physical Review статью, в которой рассказывали обо всех результатах своей работы. 15 июля она была опубликована. Когда журнал получили в Берлине — уже в июле, — ее с огромным интересом начал изучать Вайцзеккер[28].

Новое открытие логичным образом породило очередной вопрос. Если элемент-93 радиоактивен, имеет период распада, равный 2,3 дня, то во что он превращается в результате этого распада? У Макмиллана уже имелись мысли на сей счет. Он считал, что элемент-93 распадается, возможно, также с испусканием бета-частицы и превращением в протон еще одного нейтрона. Таким образом, образуется элемент-94. С целью доказать это ученый немедленно взялся за исследования.

По всей видимости, Сцилард ничего не знал о готовящейся статье Макмиллана и Абельсона до того момента, когда она была опубликована. У них даже и мысли не было о том, чтобы спросить его совета, безопасно ли размещать материалы своих исследований в открытой печати. Однако, по чистому совпадению, в тот же самый день, когда Макмиллан и Абельсон отправили статью в редакцию журнала, Сцилард получил от Льюиса Тернера из Принстона, занимавшегося теоретической физикой, рукопись с материалами по тому же самому вопросу.

В январе 1940 года Тернер изучил всю доступную литературу по расщеплению ядра урана и опубликовал ее обзор в журнале Reviews of Modem Physics. Проделанная работа дала немало пищи для размышлений. Несмотря на то что всеобщее внимание было обращено на изотоп U²³⁵, Тернер начал упрямо развивать идею получения атомной энергии из стабильного, но гораздо более распространенного урана-238. Резонансный захват нейтронов ядром урана-238 рассматривался как досадная помеха, ликвидировать которую можно было в реакторе, используя подходящий замедлитель. Дальше Тернер размышлял примерно так же, как Вайцзеккер, Макмиллан и Абельсон.

Захват нейтрона ядром урана-238 должен был создавать нестабильный изотоп уран-239, при распаде которого выделялся бы элемент с атомным номером 93. В своих мыслях Тернер пошел еще дальше. Исходя из известных ему теоретических принципов, он сделал вывод о том, что элемент-93 будет довольно нестабильным и довольно быстро претерпит распад, образовав элемент с атомным номером 94.

Получение этого элемента открывало неизвестные ранее перспективы. Его ядро должно было состоять из 94 протонов и 145 нейтронов, то есть всего из 239 нуклонов. Похожее соотношение количества нуклонов наблюдается и у урана-235 (92 протона, 143 нейтрона). Самые простые вычисления подсказывали, что новый элемент будет расщепляться еще проще, чем уран-235. Получить его можно из распространенного повсюду U²³⁸, а учитывая тот факт, что это самостоятельный элемент, то отделить его от исходного урана химическим методом не составит особого труда. По мнению Тернера, элемент-94 — потенциально новое ядерное топливо, которое можно использовать для поддержания цепной реакции.

Тернер набросал статью для публикации в Physical Review и теперь хотел узнать мнение Сциларда, безопасно ли размещать ее в печати. «На первый взгляд это почти сумасшедшая гипотеза, и поэтому публикация вряд ли кому-то навредит, но хотелось бы услышать и чье-то еще мнение», — с этими словами он обратился к венгерскому ученому.

В сущности, выводы Тернера были умозрительными, но Сцилард всегда видел за лесом отдельные деревья. Он был потрясен заключениями, проистекавшими из того, что было изложено его коллегой. «Когда я понял выводы Тернера, — скажет Сцилард впоследствии, — то перед моими глазами ясно предстало будущее атомной энергии». Он начал опасаться того, что с применением элемента-94 осуществить самоподдерживающуюся цепную реакцию, а значит, и создать бомбу станет намного проще, чем раньше.

В итоге Сцилард рекомендовал Тернеру отложить публикацию статьи «на неопределенный срок».

Несмотря на все новые и новые открытия, действия Консультативного комитета по вопросам использования урана продолжали напоминать движения черепахи. По всей видимости, осмотрительность была у Бриггса в крови. Двигался вперед он всегда только с одной скоростью — ужасающе медленно.

Однако на горизонте наконец замаячили перемены. Летом 1939 года Ванневар Буш оставил пост вице-президента Массачусетского технологического института и перешел на должность президента Института Карнеги в Вашингтоне. Электротехник по образованию, с годами он становился все более практичным управленцем. Во время Первой мировой войны он работал над магнитным устройством для обнаружения подводных лодок. Хотя прибор и работал достаточно хорошо, но применять его так и не начали. Полученного тогда опыта Бушу было достаточно, чтобы понять одно: занимаясь во время войны разработкой оружия, необходимо должным образом организовать связь между военными и гражданскими исследованиями.

Став президентом Института Карнеги, Буш начал оказывать на законодателей давление: он хотел учредить государственную организацию, которая и должна была заниматься поддержанием подобной связи. 12 июня 1940 года он представил свои аргументы самому Рузвельту, кратко сформулировав их в четырех маленьких абзацах. Благоприятную почву уже подготовили заранее — это сделал помощник Рузвельта Гарри Гопкинс. Таким образом, появление Национального комитета по оборонным исследованиям (НКОИ) было уже решенным делом. Основной целью организация обозначила руководство любыми исследованиями, проводящимися для военных нужд.

Одним из первых действий Национального комитета стало взятие под надзор Консультативного комитета по вопросам использования урана. Незамедлительно было принято решение ввести строгий контроль над информацией: все документы по исследованиям расщепления ядра урана объявили совершенно секретными. На посту председателя Комитета оставили Бриггса. Однако он должен был регулярно отчитываться перед Джеймсом Брайентом Конэнтом — президентом Гарвардского университета, вступившим в НКОИ по приглашению Буша. Теперь финансирование Комитета в гораздо меньшей степени зависело от военных советников с их извечным скептицизмом.

Тем не менее коренным образом ситуация так и не изменилась. Буш и Конэнт прекрасно понимали ту угрозу, которую может представлять созданная Германией атомная бомба. Но вместо того чтобы пролоббировать гарантированное увеличение финансирования американской ядерной программы, причем многократное, они предпочли направить исследования на получение доказательств невозможности создания такой бомбы. Ведь если бы это действительно оказалось так, то от нацистов и не стоило ожидать угрозы ее применения. В отправленном в НКОИ докладе от 1 июля 1940 года Бриггс сообщал о прогрессе, достигнутом на данный момент, и просил выделить 40 тысяч долларов на крайне важные исследования — определение ядерных свойств изучаемых материалов. Еще 100 тысяч требовались ему для крупномасштабных экспериментов над уран-графитовым реактором. Комитету выделили только 40 тысяч.

Сциларду ничего не оставалось, кроме как снова ждать.

Учреждение НКОИ породило одно непредвиденное побочное явление. Поскольку Национальный комитет был чисто американской организацией и занимался секретными исследовательскими проектами для армии, то его членами могли стать только граждане США. Ферми, Сциларда, Теллера и Вигнера неожиданным образом отстранили от работы. Это казалось невероятно абсурдным. Сакс изо всех сил защищал ученых, доказывая, что вся работа Консультативного комитета напрямую зависит от достижений этих эмигрантов, которым теперь запретили продолжать свои исследования.

Военная контрразведка провела все возможные проверки. В обобщенном донесении о Ферми говорилось, что он «вне всякого сомнения, фашист» (в то время как он им ни в коей мере не был). Далее следовала рекомендация не допускать его к засекреченным исследованиям. В разведданных, собранных по Сциларду, сообщалось, будто он настроен «крайне прогермански» и «неоднократно высказывал свое мнение о том, что победителем в войне будет именно Германия». Его также рекомендовали отстранить от любых работ, объявленных секретными. Оба донесения ссылались на «полностью достоверные источники». Ирония заключалась в том, что информацией, которую стоило в первую очередь засекречивать, владели как раз те ученые, коих власти хотели отстранить от дальнейшей работы.

Донесения контрразведки в августе 1940 года отправили Дж. Эдгару Гуверу с просьбой привлечь к дальнейшим проверкам ФБР. Данные, полученные из его ведомства, почти слово в слово повторяли то, что ранее сообщали военные. Но рекомендации из донесений в полной мере выполнены не были: аргументы Сакса оказались сильнее. Всем четверым ученым-эмигрантам разрешили участвовать в проекте, правда, не в качестве полноправных членов НКОИ, а только как консультантам.

Однако, несмотря на то что теперь проект имел гораздо более высокий статус, работа все еще продвигалась медленно. Объективности ради следует отметить, что все полученные на тот момент результаты обескураживали. Стало точно известно, что под воздействием медленных нейтронов расщепляется именно изотоп U²³⁵, однако отделить его от урана-238, по мнению ученых, было невероятно сложно. Первые данные, указывающие на возможность практически воплотить урановый реактор, обнадеживали и разочаровывали одновременно. Планировалось, что очищенный должным образом графит послужит неплохим замедлителем, однако до сих пор не было точно известно, возможна ли самоподдерживающаяся цепная реакция в урановом реакторе, в котором количество U²³⁵ искусственно не увеличено. Предварительные выводы Нира и Даннинга по этому вопросу были не очень оптимистичными. Если удастся построить и запустить реактор, то в нем при резонансном поглощении нейтронов ядрами урана-238 должен образоваться элемент-94, который выделить, судя по всему, гораздо проще. В свою очередь, этот элемент также мог быть расщепляемым.

В довершение ко всему Теллер произвел вычисления, результаты которых позволяли предположить, что масса урановой бомбы превышает 30 тонн. Даже если допустить, что подобное устройство все-таки удастся привести в действие, доставить его к цели невозможно ни одним из известных способов.

Буш скептически наблюдал за потугами ученых. Действительно, все их действия трудно было назвать иначе, чем охотой за призраками.

Грубая неприкрытая агрессия нацистской Германии по отношению к странам Европы не могла не вызывать реакции у тех, кто следил за ней с другого берега Атлантики. На беженцев из Европы новости из-за океана действовали особенно сильно. Весной 1940 года Теллер оказался во власти морального противоречия. Его с самого начала не радовала перспектива работать над оружием, имевшим настолько большую разрушительную силу. В то же время он прекрасно понимал, что военное и техническое превосходство Германии делают ее победу пугающе реальной. «В то время, — говорил он позже, — я считал, что помешать Гитлеру покорить весь мир сможет только чудо».

Теллер не хотел влезать в политику, считая это ненужным для себя занятием. Точно так же ученый не обращал внимания на любые заявления политиков. Поначалу он не собирался принимать участие и во Всеамериканском научном конгрессе, на котором должен был выступить Рузвельт и приглашение на который Теллер уже получил. Однако узнав о тех бесстыдствах, что Гитлер творил в Европе в мае 1940 года, он изменил свое решение. Речь президента, услышанная ученым на конгрессе, помогла ему определить свою моральную позицию и наполнила его решимостью, с которой Теллер не расставался всю жизнь.

Конечно же, он знал о письме Эйнштейна, адресованном Рузвельту, так же как и о последствии этого письма — американской ядерной программе, продвигавшейся вперед с черепашьей скоростью. Хотя раньше Теллер и не встречался с президентом, но теперь, сидя в зале и слушая его выступление, не мог избавиться от странного ощущения: ему казалось, что Рузвельт говорит с ним лично. Президент, обратив внимание присутствующих на то, каким тесным стал мир, предостерег их от слепого упования на «мистическую неприкосновенность» Америки — ведь идущая в Европе война грозила уничтожением той цивилизации, которую очень ценили все американцы. Затем Рузвельт заговорил о роли ученых:

Для Теллера эти слова прозвучали как настоящий боевой клич. В то же время ученый воспринял их и как некий моральный абсолют. Ему повезло: он бежал от той тирании, что сейчас захлестнула Европу и готова была поглотить весь остальной мир. «Я обязан сделать все от меня зависящее, чтобы защитить свободу», — заявил он.

Теперь Теллер уже окончательно все для себя решил.

Тем временем вести из Европы становились все более унылыми. Подчинив с помощью блицкрига континентальную Европу, Гитлер рассчитывал на переговоры о мире с Великобританией. После этого он собирался все внимание сосредоточить на собственном номинальном союзнике — России. В начале мая Черчилль стал премьер-министром в новом коалиционном правительстве. В отличие от Невилла Чемберлена, своего предшественника на этом посту, он отнюдь не был настроен на переговоры. Гитлеру ничего не оставалось, кроме как поставить своей новой главной целью покорение Британии. Для этого требовалось заполучить превосходство в воздухе над юго-востоком страны и над Ла-Маншем.

Летчики люфтваффе начали атаковать противника с новых баз, расположенных на севере Франции. Они преследовали морские конвои британцев, пресекавшие пролив, при этом стремясь не только топить корабли, но и выманивать английские истребители, навязывая им бои над морем. В августе Герман Геринг, возглавлявший люфтваффе, приказал наносить удары по береговым аэродромам и радарным станциям. Следующими целями должны были стать аэродромы, расположенные в глубине страны, а также авиационные предприятия. Началась «Битва за Британию».

7 сентября по приказу Геринга на Лондон обрушилась серия сокрушительных ударов с воздуха. Это была месть за бомбежку Берлина английской авиацией, а также подготовка к операции «Морской лев» — полномасштабному вторжению на британские острова. На лондонский Ист-Энд Геринг бросил 400 бомбардировщиков и 600 истребителей. Самолеты шли двумя волнами. Вдобавок ночью с другого вылета вернулись 200 бомбардировщиков. Лондон в это время еще пылал.

Когда Сцилард узнал об этой бомбежке, он почти неслышно прошептал: «Еще до того, как закончится эта война, на вооружении появятся бомбы в тысячи раз мощнее тех, что недавно сбрасывали немцы».

Сентябрь 1939 — ноябрь 1940

В январе 1939 года Отто Фриш наконец-то получил добрые вести. Он узнал, что его отец, хотя и оставался пока в концлагере Дахау, все-таки получил шведскую визу. Вскоре его отпустили и в Вене он смог встретиться с матерью Фриша. Вдвоем они перебрались туда, где им ничто не угрожало, — в Стокгольм.

Но даже настолько радостные известия не могли избавить Отто от предчувствия близкой большой беды, с недавних пор его переполнявшего. Ожидание начала войны, которое было уже не за горами, погружало его все глубже в пучину депрессии. Фриш не видел никакого смысла продолжать те исследования, которыми занимался в Копенгагене. Росло и чувство незащищенности. Когда в лабораторию Бора приехали британец Патрик Блэкетт и австралиец Марк Олифант, Отто попросил их о помощи.

Олифант вырос в Аделаиде. Поначалу он интересовался медициной и, в частности, стоматологией, но в университете увлекся физикой. Наслушавшись Эренста Резерфорда, новозеландца по происхождению, впечатлительный студент решил заняться ядерной физикой. В 1927 году он присоединился к возглавляемой Резерфордом группе исследователей, которая работала в Кавендишской лаборатории в Кембридже. Там в начале 1930-х он стал непосредственным свидетелем множества замечательных открытий в области ядерной физики. В 1934 году в соавторстве с Резерфордом (а также немецким химиком Паулем Гартеком) Олифант опубликовал статью, в которой описывалась реакция ядерного синтеза с участием тяжелого водорода — дейтерия[29].

В 1937 году Олифант получил профессорскую должность в Бирмингемском университете, став деканом факультета физики. Он очень участливо отнесся к просьбе Фриша о помощи и вскоре прислал ему письмо, в котором приглашал Отто посетить Бирмингем летом 1939-го и уже на месте посмотреть, что можно для него сделать. Спокойствие и уверенность Олифанта весьма впечатлили Фриша, который никак не мог выйти из депрессии, и он не стал ждать еще одного приглашения. Упаковав два маленьких чемодана, он выехал в Англию, «ничем не отличаясь от других туристов».

Австралиец устроил Отто на должность младшего преподавателя. Тот теперь работал в довольно неформальной обстановке. Олифант читал студентам лекции и направлял к Фришу тех, кто испытывал затруднения с освоением нового материала. Отто работал с несколькими десятками студентов, которые задавали ему огромное количество вопросов, и так завязывалась весьма оживленная дискуссия. Фришу очень нравилась подобная работа.

В Бирмингеме Фриш встретился с другим эмигрантом, своим земляком — Рудольфом Пайерлсом. Рудольф родился в Берлине, в семье ассимилировавшихся евреев. Физику он изучал в Берлине, Мюнхене и Лейпциге, где и защитился в 1928 году у Гейзенберга. Затем Пайерлс переехал в швейцарский Цюрих и уже там в 1932 году был удостоен рокфеллеровской стипендии. Обучаться он должен был сначала в Риме, у Ферми, а затем в английском Кембридже — у физика-теоретика Ральфа Фаулера. Когда в 1933 году Гитлер пришел к власти, Пайерлс как раз находился в Англии. Вскоре ему стало ясно, что обратный путь в Германию закрыт. Завершив обучение, Рудольф отправился в Манчестер, где работал вместе с Лоренсом Брэггом, а затем снова вернулся в Кембридж, где пробыл еще пару лет. В 1937 году он стал профессором математики в Бирмингемском университете.

С сентября 1939 года, после начала войны, лаборатории в Бирмингеме стали главным образом заниматься крайне важными — и засекреченными — исследованиями для военных.

Работа ученых была связана с резонансным магнетроном — приспособлением, необходимым для генерации интенсивного СВЧ-излучения в наземных и бортовых самолетных радарах. Позже Ч. П. Сноу назвал эти устройства «самым ценным научным изобретением англичан, сделанным во время войны с Гитлером».

Будучи гражданами враждебного государства, Фриш и Пайерлс не должны были ничего знать об этих работах. Однако секретность проекта имела какой-то непонятный характер. Порой Олифант задавал Пайерлсу гипотетические вопросы, которые начинались со слов: «Если бы вы столкнулись со следующей проблемой…». Как позднее напишет Фриш, «Олифант знал, что Пайерлс знает, и, думаю, Пайерлс знал, что Олифант знает, что тот знает. Однако никто из них и вида не показывал».

Фриш работал со студентами не постоянно, так что, имея достаточно свободного времени, он мог снова заняться проблемой деления ядер. Используя лабораторию в те моменты, когда она не была занята, Отто провел несколько небольших экспериментов. Бор с Уилером утверждали, что уран расщепляем главным образом благодаря изотопу U²³⁵, обладающему не очень высокой стабильностью. Фриш решил доказать это экспериментальным путем, получив данные по образцам с немного увеличенным содержанием редкого изотопа. Чтобы выделить небольшое количество урана-235, он собрал маленький аппарат, в котором использовался метод термодиффузии, изобретенный Клузиусом и Дикелем. Прогресс, однако, был крайне медленным.

Тем временем к Фришу обратилось Британское химическое общество с просьбой написать для них обзорный материал и осветить в нем все недавние успехи в изучении атомного ядра, чтобы это было понятно и интересно химикам. Статью Отто писал в своей съемной комнате. Не снимая пальто, он сидел, держа машинку на коленях, около газовой горелки, пытаясь хоть немного согреться: температура той зимой опускалась до —18 °C. По ночам замерзала вода в стакане.

Рассказывая о расщеплении ядра, он повторял общепринятое на тот момент мнение: если однажды и удастся осуществить самоподдерживающуюся цепную реакцию, то с учетом того, что в ней должны использоваться медленные нейтроны, атомную бомбу, в которой цепная реакция будет происходить, взорвать практически невозможно. «По крайней мере похожего результата мы бы достигли, если бы просто подожгли аналогичное количество пороха», — так писал он в заключительной части. Фриш вообще не верил в возможность создания атомной бомбы.

Однако, закончив статью, он задумался. Основная проблема на данный момент, по утверждению Бора и Уилера, заключалась в медленных нейтронах. Ядро урана-238 всегда захватывало быстрые нейтроны, имевшие определенную «резонансную» энергию, или скорость, для реакции же с природным ураном необходимы исключительно медленные нейтроны. Однако их использование означало, что и получаемая энергия будет накапливаться весьма медленно. Если построить реакцию на медленных нейтронах, то высвобождаемая энергия нагреет уран и, возможно, расплавит его или даже испарит задолго до того, как он сможет взорваться. По мере нагревания урана в реакцию будет вступать все меньше нейтронов, и в итоге она попросту затухнет.

Физики «Уранового общества» пришли к тому же самому мнению. Однако Фриша теперь очень интересовал ответ на вопрос: что все-таки произойдет, если использовать быстрые нейтроны? Считалось, что уран-235 расщепляется нейтронами обоих типов. Однако если в расщепляемом уране слишком много U²³⁸, то от быстрых вторичных нейтронов, испускаемых U²³⁵ при распаде, будет мало пользы: по всей видимости, эти быстрые вторичные нейтроны выйдут из реакции в силу резонансного захвата ядром урана-238. Но это препятствие легко обойти, если использовать чистый или почти чистый уран-235. Фриш без особого труда собрал маленький аппарат Клузиуса-Дикеля для отделения U²³⁵. Было понятно, что таким способом получить большие объемы чистого урана-235, например несколько тонн, невозможно. Но вдруг для цепной реакции на быстрых нейтронах окажется достаточно и гораздо меньшего количества?

Цепная реакция на быстрых нейтронах с использованием чистого урана-235 — если считать, что у атомной бомбы изначально и был какой-то секрет, то теперь он стал известен Фришу.

Отто поделился своими мыслями с Пайерлсом, который в начале июня 1939 года доработал формулу расчета критической массы материала, необходимой для поддержания цепной ядерной реакции. Составлена эта формула была французским физиком-теоретиком Франсисом Перреном. Для смеси изотопов с большим содержанием U²³⁸ Пайерлс использовал свою измененную формулу, но, поскольку счет велся на тонны, для создания оружия такой вариант не подходил.

Теперь же Фришу необходимо было проводить вычисления совсем другого порядка — с участием чистого урана-235 и не медленных, а быстрых нейтронов. Проблема заключалась в том, что никто пока не знал, какой должна быть доля U²³⁵, чтобы обеспечить успешное участие в реакции быстрых нейронов. А не знали этого ученые потому, что пока еще не удавалось получить достаточное количество урана-235 в чистом виде.

В такой ситуации оставалось только выдвигать предположения. Результаты, полученные Бором и Уилером, ясно давали понять, что ядро U²³⁵ легко расщепляется медленными нейтронами. Далее логично было предположить, что воздействие быстрых нейтронов ничуть не менее эффективно, и возможно даже, что ядро урана-235 делится при любом контакте с ними. Впоследствии Пайерлс так написал про эту гипотезу: «Судя по всему, из данных, которые получили Бор и Уилер, следовало сделать именно такой вывод: каждый нейтрон, попадающий в ядро 235-го [урана], вызывает его распад». Подобное допущение чрезвычайно упрощало расчеты. Теперь оставалось только высчитать, какое количество урана-235 необходимо для того, чтобы он легко расщеплялся быстрыми нейтронами.

Ученые подставили в формулу Пайерлса новые числа и были сражены наповал полученным результатом. О тоннах урана теперь и речи быть не могло. Критическая масса, согласно расчетам, составляла всего несколько килограммов. Для вещества с плотностью, как у урана, объем такого количества не превышал бы величины мячика для гольфа[30]. По оценкам Фриша, столько U²³⁵ можно получить за несколько недель, использовав порядка ста тысяч трубок аппаратов Клузиуса-Дикеля, подобных тому, который он собрал в бирмингемской лаборатории.

«Тут мы все переглянулись, осознав, что создать атомную бомбу все-таки возможно».

Физик Джозеф Ротблат, родившийся в Польше и живший в Ливерпуле, пришел примерно к такому же выводу, что и его коллеги. Прочитав об открытии деления ядра, он начал в Варшавском университете собственные эксперименты, чтобы подтвердить образование свободных нейтронов. Ротблат быстро осознал, какую угрозу несет атомная бомба. Его стали преследовать мысли о том, что нацисты могут использовать это оружие для своих черных целей: «У меня не было ни малейшего сомнения в том, что они без всяких колебаний используют любую технику, какой бы бесчеловечной ни было ее применение, если это даст им столь желанное мировое господство».

В Варшавском университете у Ротблата для проведения экспериментов на уровне атомных ядер не было практически никакого современного оборудования. Он также знал о том, что Джеймс Чедвик, ведущий ядерный физик-испытатель Британии, получивший в 1935 году Нобелевскую премию по физике за открытие нейтрона, занимается сборкой первого в Англии циклотрона. Аппарат сооружался в подвале лаборатории Ливерпульского университета, в которой работал Чедвик, а его конструкция была позаимствована у циклотронов Лоуренса. Ротблат тоже мечтал когда-нибудь построить циклотрон в Варшаве. Весной 1939 года он обратился к Чедвику с просьбой разрешить ему ненадолго присоединиться к группе последнего. Джозеф хотел понаблюдать за финальным этапом постройки циклотрона. Английский ученый ничего не имел против, и полный воодушевления Ротблат, получив скромный грант на работу за границей, отправился в свою первую поездку за пределы родной Польши. Джозеф совсем недавно женился, но все же решил не брать с собой свою молодую супругу Толу. Он думал, что разлучаются они совсем ненадолго.

Несмотря на то что в Англии Ротблату приходилось не сладко (он боролся с непростым для него английским языком, грязные ливерпульские трущобы и бедное оснащение лаборатории также отнюдь не радовали Джозефа), однако он все же смог достаточно быстро ко всему этому приспособиться, да еще и впечатлить Чедвика своими экспериментаторскими способностями. Причем впечатление это было настолько сильным, что в августе 1939 года Чедвик предложил ему грант имени Оливера Лоджа — наиболее престижную награду факультета. И впервые этот грант получил ученый из-за рубежа. Теперь вместе со средствами, выделенными ему Варшавским университетом, у Ротблата было достаточно денег, чтобы содержать в Англии и себя, и супругу.

Август еще не успел подойти к концу, а Джозеф был уже в Польше. Тола в тот момент поправлялась после аппендицита и не могла пока никуда ехать. Запрет на публикацию и распространение информации, действовавший в то время в стране, мешал супругам понять всю серьезность нависшей над Польшей угрозы. Ротблат снова отправился в Англию всего за несколько дней до того, как началось германское вторжение. Он сел на один из последних поездов — больше транспорт за пределы страны не выпускали. Молодая жена Джозефа теперь не могла никуда уехать, и, несмотря на то что он неоднократно пытался вызволить ее из польского плена, увидеться им уже не было суждено. Тола умерла там, в оккупированной фашистами стране. Ротблат впоследствии так ни на ком не женился.

Зверства, которые теперь творились у него на родине, подтолкнули Джозефа в конце ноября сделать Чедвику предложение начать совместные работы по созданию атомной бомбы. Ротблат боялся, что те физики, которые остались в нацистской Германии, уже начали подобные разработки для Гитлера, а тот, несомненно, не преминул бы воспользоваться этим оружием на своем пути к мировому господству. «В то время я просто места себе не находил, пытаясь решить, возможно, самую ужасную дилемму из тех, что могут встать перед ученым, — так Ротблат писал впоследствии. — Работа над оружием массового поражения ломала все мои убеждения — убеждения о том, каким целям должна служить наука, — но любым идеалам все равно пришел бы конец, если бы в руках у Гитлера все-таки оказалась бомба».

Чедвика начало войны также застигло врасплох[31]. В то время он как раз решил провести выходные на рыбалке. Вместе с женой и дочерьми он отправился ловить форель в отдаленный уголок северной Швеции. Узнав о том, что части германской армии вторглись на территорию Польши, Чедвик с семьей немедленно выехали в Стокгольм, однако там их ждала другая неприятная весть: все полеты в Лондон отменили. Им пришлось лететь сначала в Голландию. Там, в Амстердаме, в гостинице они повстречались с известным писателем Г. Уэллсом. И только спустя некоторое время, на трамповом судне[32]смогли выйти в Северное море.

Ротблат самостоятельно пришел к выводу о том, что расщепление урана-235 медленными нейтронами не породит взрывное выделение ядерной энергии — это возможно только при использовании быстрых нейтронов. Как-то поздно вечером Джозеф решил поговорить об этом с Чедвиком, но тот, выслушав его, лишь хмыкнул в ответ. Однако первоначальный скептицизм англичанина вскоре уступил место нарастающему интересу, а приведенные Ротблатом аргументы подтверждали мнение Чедвика по данному вопросу. Построенный в Ливерпуле циклотрон был введен в эксплуатацию несколько месяцев назад. После разговора с Ротблатом прошло всего пару дней, а Чедвик, настроенный совсем по-другому, уже сел обсуждать с ним эксперименты, необходимые для достижения поставленной цели.

Фриш и Пайерлс обсудили последние полученные результаты с Олифантом. Тот сразу же согласился со всеми приведенными ими аргументами и рекомендовал изложить их в короткой пояснительной записке. Ученые составили две машинописные записки, обе датированные мартом 1940-го. В первой рассказывалось главным образом о реальной возможности создать супербомбу с использованием урана-235 и о физических принципах, на которых основывалось ее действие. Вторая записка, озаглавленная «Краткое сообщение о свойствах радиоактивной супербомбы», несла в себе множество предсказаний различного толка. Авторы доказывали, что создание атомного оружия — «дело времени»; что применение атомной бомбы невозможно без «гибели большого количества мирного населения»; что «по всей вероятности, Германия действительно занимается разработкой этого оружия». Хотя Фриш и Пайерлс, конечно, допускали и такую мысль: возможно «пока никто из немцев не догадался, что разделение изотопов урана открывает путь к созданию супербомбы». В записке косвенно говорилось о грядущей угрозе:

Фриш с Пайерлсом, таким образом, уже поняли, что единственное средство защиты от ядерного оружия — политика сдерживания.

Олифант отправил подготовленный учеными материал Генри Тизарду, химику из Оксфорда, который занимал также должность председателя Комитета по исследованиям в области авиации. Хотя практически все внимание комитета было отдано разработкам радарных технологий, он все же считался одной из ведущих организаций, заинтересованных в использовании науки в военное время. Тизард рекомендовал создать небольшую консультативную группу. В итоге в нее вошли Олифант, Джодж Томсон[33] — профессор физики из Королевского колледжа Лондона — и Патрик Блэкетт — также профессор физики, но из Манчестерского университета. Во главе группы поставили Томсона. Блэкетт в то время был занят другими проектами для военных и не мог сразу присоединиться к коллегам. Вскоре в состав группы вошел и Джон Кокрофт — ученый, который вместе с Эрнестом Уолтоном «первым разделил атом». После начала войны Кокрофт занял в Министерстве снабжения должность заместителя руководителя по научно-исследовательской работе и занимался в основном разработками, связанными с радарами. Фриша и Пайерлса в состав группы не включили, поскольку они были гражданами враждебного государства.

В начале апреля в Лондон приехал Жак Аллье. Он сообщил Томсону, Олифанту и Кокрофту о тех исследованиях, которыми занимались в Париже французские физики-ядерщики, а также о том, что немецкие ученые стали проявлять интерес к тяжелой воде. Работа консультативной группы наконец приобрела сколько-нибудь заметный характер. Ее члены встретились первый раз 10 апреля в Лондоне, в здании Королевского научного общества. За день до этого германские войска вошли в Данию и Норвегию.

Участники группы изучили материалы, подготовленные Фришем и Пайерлсом, но восприняли их весьма скептично. Они согласились с тем, что серия небольших экспериментов по выделению U²³⁵ с использованием гексафторида урана имела смысл, но в то же время не было никакой причины переводить эти исследования в ранг имеющих стратегическое военное значение. Тизард и вовсе считал, что французы «уж чересчур переживают» из-за существования германской ядерной программы. В этом аналогия данного собрания с первым заседанием возглавляемого Бриггсом Консультативного комитета по вопросам использования урана была полной.

Но на сим сходство заканчивалось. 16 апреля Томсон написал Чедвику письмо с приглашением присоединиться к группе, вторая встреча которой состоялась через восемь дней. Узнав подробнее о планах Фриша и Пайерлса, содержавшихся в их сообщении, Чедвик оказался сбит с толку. В целом его мысли совпадали с тем, что предлагали эти ученые, однако Чедвик, не получив на тот момент достаточно экспериментальных доказательств, отнюдь не был уверен, что создание атомной бомбы с использованием урана-235 так вероятно. Однако британский ученый согласился с технической частью сообщения — и это резко повысило его убедительность для членов консультативной группы, которые теперь вдруг поняли, что создать атомную бомбу действительно возможно. Осознание этого по-настоящему потрясло всех входивших в группу физиков.

Фриш с Пайерлсом прекрасно понимали потенциальные последствия своего открытия. Однако у них и мысли не возникало, как будущий проект по созданию оружия невероятной разрушительной силы, оружия, которое могло быть причиной «гибели большого количества мирного населения», выглядит с точки зрения морали. Впоследствии Фриш напишет:

Учеными руководил прежде всего страх. Они боялись того, что новое оружие окажется в руках того зверского режима, которому под силу поработить не только Европу, но и весь мир; режима, который вершил зло, выходящее далеко за грани человеческого воображения.

Пайерлс вместе со своей женой Евгенией, уроженкой России, переехал в новый довольно просторный дом в другом районе Бирмингема — Эдгбастоне, и пригласил Фриша пожить у них. Отто с радостью покинул свою тесную комнатушку. Женя была просто необыкновенной девушкой. Хозяйством она занималась «разумно и всегда с радостью. У нее был звенящий голос, а говорила она с манчестерским акцентом и еще, как и многие русские, прекрасно обходилась в речи без определенного артикля». Она приучила Фриша бриться каждый день и показала ему, как вытирать тарелки точно так же быстро, как она их мыла.

Фриш вместе со своим коллегой терпеливо ждал реакции на составленную ими пояснительную записку, все больше беспокоясь о своей дальнейшей судьбе. Он уже получал вызов из полиции. Явившись по нему, Фриш вынужден был отвечать на целую лавину вопросов о своей жизни в настоящее время и о том, чем планирует заниматься: есть ли у него родственники на иждивении, думает ли сдавать экзамен на знание языка, собирается ли получить степень, имея которую, смог бы устроиться на работу. Женя была уверена, что Отто, как и других «враждебных иностранцев», вышлют на остров Мэн[34]. По ее совету Фриш купил несколько хлопчатобумажных рубашек — стирать и гладить их холостяку было бы несложно. Через тех знакомых, которые были у него среди ученых, он попытался сообщить властям, что работает над важным военным проектом. По всей видимости, трюк сработал. Полиция больше не беспокоила Фриша, и, что самое главное, — стирать и гладить те хлопчатобумажные рубашки ему так и не пришлось.

Чтобы получить с помощью маленького аппарата, построенного Отто, то количество урана-235, которое требовалось для эксперимента, нужно было немало времени и терпения. Долго терпеть он не умел и потому придумал альтернативный способ провести все требуемые замеры на скорую руку. Фриш решил использовать метод бомбардировки природного урана медленными нейтронами — если верить Бору и Уилеру, расщепляться в этом случае должны были только ядра урана-235. Нейтроны он собирался получить, прибегнув к довольно-таки старому способу — воздействовать гамма-излучением радия на бериллиевую мишень. Под влиянием гамма-частиц нейтроны вытеснялись из ядер бериллия. В то время данный способ уже уступил место более совершенным — с использованием циклотрона Лоуренса и другого оборудования, в котором применялось электричество высокого напряжения.

Запасшись небольшим количеством высокорадиоактивного радона, газ был получен из радия, который хранился глубоко под землей в пещере Голубой Джон, в графстве Дербишир, — Фриш воздействовал им на бериллий, а полученными нейтронами обработал примерно грамм урана, помещенного в камеру ионизации. В течение 36 часов он произвел целую серию измерений, делая лишь маленькие перерывы для сна. Спал Отто тут же, в лаборатории, на походной койке. Сделать ему удалось целых два важных открытия.

Одним из них стало явление, которое поначалу Фришу показалось просто интересной аномалией, возникшей в ходе эксперимента. Это было самопроизвольное деление ядер природного урана. Ядра-«капли» урана-235 настолько нестабильны, что время от времени попросту распадаются без всякого внешнего воздействия, выделяя свободные нейтроны и прочие продукты деления. Вторым открытием стал тот факт, что Фриш, как оказалось, преувеличил количество урана-235, необходимого для эффективного расщепления вещества медленными нейтронами. Это означало, что он преуменьшил критическую массу этого изотопа, необходимую для поддержания цепной реакции. По счастливому стечению обстоятельств в то же самое время Пайерлс установил, что критическую массу можно сократить, если окружить делящееся вещество таким материалом, который станет отражать все стремящиеся во внешнюю среду нейтроны обратно в это вещество. Фактически ученые вернулись к тому, с чего начинали.

У Пайерлса также имелись мысли по поводу разделения изотопов. Он обратился за консультацией к Францу Симону, первоклассному химику[35]. Симон родился в Берлине, в еврейской семье, а во время Первой мировой войны был награжден Железным крестом 1-го класса. В 1933 году Линдеман сумел вытащить его из Германии и привезти ученого в Оксфорд. Для получения урана-235 Фриш считал лучшим вариантом термодиффузию по методу Клузиуса-Дикеля из-за его простоты. Однако Симон и Пайерлс не были полностью уверены в эффективности этого метода. По мнению первого, лучших результатов можно добиться, прибегнув к газовой диффузии — пропустив газ через пористую мембрану. Пайерлс отправил Томсону письмо, в котором настаивал на том, чтобы консультативная группа обратилась к Симону за помощью, а затем написал Линдеману. Симон и Пайерлс лично встретились с ним в июне 1940 года. Пайерлс не смог разобрать ворчание Линдемана, однако посчитал, что убедить его все-таки удалось.

Мейтнер, которая находилась тогда в Стокгольме, обратила внимание на статью Сегре, опубликованную в Physical Review. В статье ученый писал о том, что ему не удалось обнаружить у неизвестного вещества с периодом распада 2,3 дня никаких аналогий с химическими свойствами рения. Сегре высказывал предположение, что это вещество — простой осколок деления ядра[36]. Мейтнер же была убеждена: это — «элемент-93».

Однако, чтобы экспериментально доказать свою правоту, ей требовалось иметь под рукой устройство для получения нейтронов. Остаток зимы она провела, терпеливо ожидая того дня, когда наконец заработает построенный Сигбаном циклотрон. Так ничего и не дождавшись, она отправилась в Копенгаген, в институт Бора, где циклотрон был в рабочем состоянии. На место она прибыла 8 апреля 1940 года после полудня.

Бор в то время находился в Норвегии, завершая свою лекционную поездку. Тем вечером его пригласили к королю Хокону VII на ужин, на котором царила весьма мрачная атмосфера. Король, да и все правительственные чиновники были в очень подавленном настроении, понимая реальную угрозу вторжения на территорию их страны германских войск. Ночным поездом Бор выехал в Копенгаген. Ночью его разбудили датские полицейские, которые сообщили, что началась оккупация Дании. Той же ночью в Копенгагене Мейтнер проснулась от рева немецких аэропланов у себя над головой.

Дания получила право на самоуправление, бывшее, однако, пустой формальностью. Датское правительство согласилось сотрудничать с оккупационными силами в обмен на неприкосновенность 8000 евреев, проживавших на территории страны, и это условие несказанно взбесило Гитлера. Таким образом, в Дании, хотя она и была оккупирована, Мейтнер ничего не угрожало, и она пробыла там еще три недели, а затем вернулась в Стокгольм. Незадолго до ее отъезда Бор попросил Лизу, как только она будет на месте, отправить британскому физику Оуэну Ричардсону телеграмму, в которой сообщалось, что Нильс и его жена Маргарет в добром здравии, но не в самом лучшем расположении духа.

Текст телеграммы был следующим:

Получив телеграмму, Ричардсон рассказал о ней Кокрофту, который был весьма озадачен ее содержанием. В той обстановке, что царила тогда повсюду, несложно было стать параноиком. Германские войска выдавливали последние капли жизни из континентальной Западной Европы. Немецкие физики не покладая рук работали над секретным проектом с целью создать атомную бомбу. Они не располагали циклотронами, однако неплохим источником нейтронов могла служить реакция радия с бериллием. Кокрофт был уверен, что последние три слова телеграммы Мейтнер несли в себе хитро зашифрованное сообщение. Вне всякого сомнения, это была анаграмма, пусть и не совсем верно составленная, и, скорее всего, она означала «заполучили радий»[37]. Такое сообщение следовало понимать как уведомление о том, что немцы захватывают все запасы радия, до которых могут добраться. Это было еще одним доказательством того, что в Германии очень активно ведутся разработки в области ядерной физики.

Кокрофт поделился своими подозрениями с Чедвиком. Томсон, в свою очередь, решил использовать одно из непонятных слов для нового названия консультативной группы, которую собрали для изучения пояснительной записки Фриша и Пайерлса. Группа теперь называлась «Комитет М.О.Д.», что звучало весьма странно и непонятно, зато могло сбить со следа агентов германской разведки[38]. Возможно также, что это слово должно было служить напоминанием для всех участников группы, знавших о телеграмме Мейтнер, о том, что теперь им неизбежно придется участвовать вместе с нацистами в гонке за атомной бомбой.

Ни у кого и мысли не возникло обратиться за разъяснениями к самой Мейтнер.

Опубликованная вскоре статья Макмиллана и Абельсона подтвердила предположения Мейтнер: вещество с временем распада 2,3 дня действительно оказалось элементом-93. Если бы не помехи, чинимые войной, Лиза сама смогла бы это доказать и тем самым закончила бы работу по поиску трансурановых элементов, начатую ею вместе с Ганом в 1934 году. Из всех разочарований, которые ей доводилось пережить, это было самым обидным.

Фредерик Жолио-Кюри вместе с Гансом фон Хальбаном и Львом Коварски, работая в Париже, в лаборатории Коллеж де Франс, стали одной из первых групп исследователей, экспериментально доказавших возможность самоподдерживающейся цепной реакции урановых ядер, что значительно ускорило их дальнейшие исследования. К августу 1939 года ученые зафиксировали увеличение интенсивности деления ядер в блоках из окиси урана, погруженных в обычную воду, хотя этого все же было недостаточно для поддержания цепной реакции.

Хальбану в 1937 году довелось поработать в институте Бора. Там, в Копенгагене, они вместе с Фришем изучали поглощение нейтронов атомами дейтерия. Вспомнив о тогдашних исследованиях, он предложил использовать в качестве замедлителя тяжелую воду, которая должна была оказаться эффективнее обычной. Правильность этой идеи вскоре подтвердили и немецкие физики, начав проявлять интерес к запасам тяжелой воды на заводе Norsk Hydro в Веморке. Вместе с Коварски Хальбан просчитал эффективность всех возможных замедлителей, включая тяжелую воду и графит особой чистоты, и в итоге пришел к выводу, что в первую очередь выбрать следует тяжелую воду.

Вдвоем ученые работали и над теорией цепных реакций. Теперь уже опасаясь публиковать результаты своих изысканий в открытой печати, они немедленно составили надлежащую бумагу, в которой зафиксировали авторство всех принадлежащих им открытий. Этот документ в запечатанном конверте они отдали на хранение во Французскую академию наук.

185 килограммов тяжелой воды, удачно вывезенных Аллье с завода Norsk Hydro, хранились в бомбоубежище Коллеж де Франс. Однако ученые так и не успели воспользоваться ею, чтобы доказать свою теорию. После того как в начале июня 1940 года в Париж вошли немецкие войска, Жолио-Кюри получил распоряжение французского министра вооружений не позволить урану и тяжелой воде попасть в руки врага.

Хальбан и Коварски вместе с семьями уехали из Парижа, направившись на юг. Затем за ними последовал и Фредерик вместе со своей женой Ирен, дочерью Марии Кюри. Хальбан погрузил 26 канистр с тяжелой водой в машину, затем вместе со своей женой Эльзой и маленькой дочкой сел в нее и отправился в Мон-Дор, известный курорт с минеральными источниками, расположенный в центральной Франции. Там к ним присоединился Аллье. Тяжелую воду спрятали сначала в помещении местной женской тюрьмы, а затем перевезли в находящийся неподалеку городок Риом, где канистры сложили в камере смертников окружной тюрьмы, куда их перенесли сами приговоренные. На следующее утро начальник тюрьмы, видимо, сильно нервничавший в ожидании новых хозяев, наотрез отказался выдавать обратно тяжелую воду. Аллье пришлось угрожать ему заряженным револьвером.

Хальбан вместе с Коварски уже вовсю обустраивали лабораторию на вилле «Светлый дом» в окрестностях города Клермон-Ферран, как вдруг, спустя два дня после взятия Парижа немцами, от Аллье пришло известие: все ученые эвакуируются из Франции. Оба, и Хальбан, и Коварски, отправились в Бордо, где их уже ждал Чарльз Генри Джордж Говард, двадцатый граф Саффолк.

Этот человек, казалось, сошел со страниц одного из романов Вудхауза[39]. Получив титул графа Саффолка и Беркшира в 11 лет, Говард, к которому многие обращались просто Джек, ушел из частной школы в Редли[40]и устроился палубным матросом на грузовой клипер Mount Stewart. Вскоре он отправился в свое первое плавание — в Австралию. Затем он поступил на службу в Шотландский гвардейский полк, правда, пробыл там совсем недолго и вернулся в Австралию. Там, в Квинсленде, Говард управлял овцеводческой фермой. Через некоторое время он снова оказался в Великобритании, где поступил учиться на фармаколога в Эдинбургский университет, а впоследствии стал членом Королевского общества Эдинбурга. Когда началась война, Говарда взяли в Управление научных и промышленных исследований (УНПИ) при Министерстве снабжения и впоследствии командировали в Париж как представителя организации во французском Министерстве вооружений.

Перед ним была поставлена задача спасти от рук фашистов важное машинное оборудование, запасы промышленных алмазов стоимостью в миллионы долларов, находившуюся во Франции тяжелую воду, а также вывезти из страны около пятидесяти французских ученых. Конечно, банкиры не горели желанием доставать алмазы из своих надежных хранилищ и отдавать их человеку, у которого с собой было только рекомендательное письмо, написанное министром вооружений Франции. Но Говард небрежным жестом распахивал свой пиджак… При виде Оскара и Женевьевы — двух автоматических пистолетов 45 калибра, каждый из которых прямо-таки стремился выпрыгнуть из наплечной кобуры в руку хозяина, — у банкиров пропадало желание настаивать на своем и они безропотно передавали алмазы в надежные руки своего посетителя.

Настолько творческий подход к выполнению своей миссии принес Говарду кличку Дикий Джек, и Хальбан с Коварски довольно быстро поняли, за что именно ее дали. В порту царил настоящий хаос. Повсюду рвались бомбы. Сотни тысяч беженцев сплошной массой подкатывали к докам в поисках верного и безопасного пути. Говард, небритый, весь в татуировках, просто взял и напоил команду британского угольщика Broompark, чтобы они не сумели увести свой корабль из порта до того, как он закончит свою миссию. Судно вышло из доков 19 июня, увозя Хальбана и Коварски вместе с семьями и грузом тяжелой воды. Пока они приближались к устью Жиронды, плывший рядом с ними корабль подорвался на мине и затонул. Позже Жолио-Кюри убедит немцев, что именно на нем и находилась тяжелая вода.

На борту Broompark было 25 женщин, считая личного секретаря Говарда — Айлин Марден. Когда некоторые из них начали жаловаться на морскую болезнь, Дикий Джек предложил им лучшее на его взгляд лекарство — шампанское. Коварски почти сразу обрел абсолютную веру во всемогущество Говарда: «Он просто заразил нас своей веселостью, и все путешествие прошло как школьная экскурсия»[41].

Жолио-Кюри с женой решили вернуться в Париж. Причины, заставившие их так поступить, не совсем понятны. Возможно, Ирен попросту отказалась покидать французскую землю. Вполне вероятно также, что на решение супругов повлияла обеспокоенность Фредерика дальнейшей судьбой французской науки и его неуверенность в своем академическом будущем на территории Англии.

Broompark вошел в доки Фалмута[42]21 июня 1940 года. Говард передал французские алмазы Гарольду Макмиллану, в то время занимавшему должность заместителя министра снабжения. Французских физиков и драгоценный груз, который они привезли с собой, доставили в Лондон. Там тяжелую воду временно поместили на хранение в тюрьму Вормвуд-Скрабз, а затем поручили за ней присматривать библиотекарю Виндзорского замка. Хальбана с Коварски включили в быстро растущую команду физиков Комитета М.О.Д. Теперь они работали в Кавендишской лаборатории Кембриджа и в составе недавно образованной исследовательской группы занимались постройкой реактора на тяжелой воде и уране[43].

Предоставленную Фришем и Пайерлсом информацию наконец-то оценили должным образом, и теперь физиков, бежавших с континента, все-таки допустили к участию в ядерной программе. Хотя в Комитет М.О.Д. доступ им по-прежнему был закрыт, физикам разрешили создать вспомогательную техническую группу. Фриш был вполне доволен открывавшимися перспективами: «Наш доклад положил начало всему этому делу, кроме того, предварительно мы уже обдумали множество возможных проблем, связанных с будущим проектом».

Один из наиболее важных на тот момент вопросов касался выделения урана-235. Уже стало ясно, что лабораторные мощности в Бирмингеме не позволяют одновременно работать над радарной техникой и проводить исследования, связанные с созданием атомной бомбы. Фриш съездил в Ливерпуль, где встретился с Чедвиком, не занятым в тот момент военными разработками, и обсудил с ним будущее проекта. Вернувшись, он обратился к Олифанту, разъяснив тому ситуацию. По мнению Фриша, в Бирмингеме следовало продолжать только исследования, связанные с радаром, поскольку для ядерщиков предпочтительнее была лаборатория в Ливерпуле: там находился свой циклотрон, и к тому же Чедвик обещал Отто помочь устроиться на новом месте, хотя Фришу как гражданину враждебного государства строжайше запретили появляться в этом портовом городе. Олифант ничего не имел против, и в июле 1940 года Фриш переехал в Ливерпуль.

Там Отто впервые узнал, насколько опасны могут быть немецкие бомбежки. В битве за Британию люфтваффе не смогло сломить сопротивление английских истребителей. Черчилль, который нередко прибегал к цветистым оборотам, все же ничуть не преувеличил, когда заявил, что никогда ранее столь многие не были так обязаны столь немногим. В середине сентября 1940 года Гитлер отдал приказ приостановить операцию «Морской лев» на неопределенный срок. Несмотря на то что провал операции ознаменовал первое поражение Германии в войне, ситуация с превосходством немецких войск на территории Западной Европы не изменилась. Гитлер теперь сосредоточил свое внимание в направлении Атлантики: он хотел перекрыть все основные водные пути, по которым Британия получала от Союзников снабжение, и таким образом поставить англичан перед выбором — умереть от голода или покориться завоевателям.

В ноябре 1940 года люфтваффе начало серию бомбовых ударов по основным индустриальным центрам и портам Британии. 14 ноября на Ковентри сбросили бомбы более 500 германских бомбардировщиков. После Лондона наиболее сильным бомбежкам подвергся Ливерпуль: до конца года на него совершили свыше 300 налетов. Одну из наиболее страшных бомбежек Фриш пережидал, сжавшись в комок под лестницей в доме, в котором арендовал жилье. Взрывной волной бомбы, разорвавшейся совсем рядом, выбило почти все окна. Хозяйка дома еще перед бомбежкой сбежала, даже не собрав квартплаты со своих жильцов. Отто тоже решил не испытывать больше судьбу и перебраться в пригород.

В лаборатории Фриш работал в паре с Джоном Холтом, совсем еще молодым студентом, которого Чедвик приставил ему помогать. Отто всегда двигался очень энергично, а Холт едва поспевал за ним, болтаясь где-то в кильватере[44]. Их так и называли — «Фриш с хвостом». Вдвоем они довольно быстро выяснили, что гексафторид урана — это единственный газ, попытка разделения которого на изотопы методом Клузиуса-Дикеля не дает заметного результата. Подозрения Пайерлса и Симона подтверждались.

В ряды членов Комитета М.О.Д. в середине 1940 года включили Симона, который у себя в Оксфорде стал теперь работать исключительно над проблемой выделения урана-235 альтернативным способом — посредством газовой диффузии. Данным методом изотопы разделяются потому, что газы проходят через пористую мембрану с разной скоростью в зависимости от их молекулярной или атомной массы: чем легче газ, тем эта скорость выше.

К началу декабря Симон разработал детальный проект создания завода с полным циклом производства. По его расчетам, такой завод станет вырабатывать в день не менее килограмма урана-235. Строительство подобного комплекса обойдется в 5 миллионов фунтов. Производственные помещения займут площадь около 162 квадратных метров, а общее энергопотребление предприятия составит около 60 тысяч киловатт. Симон обобщил все свои наработки в детальном отчете и, не доверяя почте военного времени, сам повез его, превозмогая страх перед бомбежками, в Лондон, где незадолго до Рождества 1940 года передал отчет Томсону лично в руки.

Из всех ученых, входивших в состав Комитета М.О.Д., пожалуй, только Чедвик располагал наиболее полным представлением о масштабах работ. Британская атомная программа сконцентрировалась вокруг урана-235, однако физики Комитета допускали возможность использовать и другой теоретически расщепляемый материал, например элемент-94. Производство этого вещества в количествах, достаточных для создания бомбы, ученые могли обеспечить при условии, что им удастся построить рабочий ядерный реактор на тяжелой воде и оксиде урана — согласно той модели, которую они и планировали. Чедвик был настолько взбешен появлением в открытой печати статьи об элементе-93 за авторством Макмиллана и Абельсона, что обратился в британское посольство с просьбой выразить по поводу этой публикации официальный протест. Жертвой стал тогда Лоуренс.

В Ливерпуле было немного людей, которым Чедвик мог бы рассказать о тех видениях, что начали его преследовать. Он здорово ладил с Фришем и Ротблатом, но они не были гражданами Великобритании и Чедвик не мог открыться им до конца. Другие физики, занятые в проекте, были еще слишком молоды, и на их плечи не стоило взваливать непомерный груз столь мрачных предчувствий. Угнетаемый неизбежностью появления оружия чудовищной разрушительной силы, Чедвик стал все беспокойнее спать. Вскоре он уже не мог обходиться без снотворного.

Снотворное он принимал до конца жизни.

Октябрь 1940 — сентябрь 1941

Строительство «Вирусного флигеля» закончили в октябре 1940 года. Помимо собственно лаборатории, в нем находилась выложенная кирпичом округлая шахта глубиной около двух метров. Туда планировали поместить корпус реактора, после чего залить яму водой, которая должна была послужить одновременно экраном, защищающим от нейтронов, и отражателем, направляющим рассеиваемые нейтроны обратно в активную зону реактора, что позволяло несколько продлить цепную реакцию. Именно в этой яме вскоре должна была начаться сборка первого в мире экспериментального ядерного реактора.

В декабре Гейзенберг, Вайцзеккер, Вирц и еще два физика «Уранового общества» поместили в алюминиевый цилиндр бочкообразной формы несколько слоев окиси урана и твердого парафина (его хотели испробовать в качестве замедлителя). Затем цилиндр диаметром чуть менее 150 сантиметров плотно закрыли и опустили в яму. В центр корпуса реактора поместили также небольшое количество радия и бериллия — они должны были служить источником нейтронов, необходимых для начала цепной реакции. Никто из участников «Уранового общества» не имел ни малейшего понятия о том, что произойдет.

Эксперимент, получивший кодовое обозначение В-I, закончился неудачей. Исследователи надеялись получить подтверждение «умножению» нейтронов — увеличению количества получаемых нейтронов в различных секторах реактора. Это, в свою очередь, означало бы, что самоподдерживающаяся цепная реакция стала на один шаг ближе. Однако, как выяснилось, количество нейтронов не увеличивалось, а, наоборот, уменьшалось. Примерно по такой же схеме несколько недель спустя провели повторный эксперимент (под кодовым названием B-II). В нем использовали чуть более 6 тонн окиси урана, в качестве замедлителя снова выбрали твердый парафин. Результаты были примерно такими же, как и в первый раз.

В Лейпциге над сборкой другого экспериментального реактора работал Роберт Депель, а руководил тамошним проектом Гейзенберг. В новом реакторе два основных элемента, оксид урана и парафин, расположили по-другому — концентрически. Однако и этот эксперимент, обозначенный L–I, закончился неудачей, подтвердив простой факт: углерод и водород служить замедлителями не могут, по крайней мере в виде твердого парафина.

Тем временем группа Боте, работавшая в Гейдельберге, опытным путем доказала, что тяжелая вода может быть весьма эффективным замедлителем. Оставалось проверить только графит. Боте намеревался объявить результаты опыта — насколько интенсивно ядра графита поглощают нейтроны, — проведенного ранее, недействительными из-за того, что исходный материал был с большим количеством примесей. В связи с этим он обратился в Управление армейского вооружения Германии с просьбой помочь найти чистый графит для исследований, который впоследствии поставила компания Siemens. Боте получил 100-сантиметровую сферу из чистейшего (по заявлению представителя Siemens) электрографита. В январе 1941 года Боте, работая совместно с Питером Иенсеном, выяснил, что особо чистый графит проявляет себя в качестве замедлителя хуже, чем материал с небольшим количеством примесей. Оба ученых были немало удивлены этим фактом, однако Боте посчитал, что вряд ли все напрямую зависит от наличия этих самых примесей. По заключению обоих ученых, графит вообще нельзя применять в качестве замедлителя для реакторов, в которых используется малое количество урана-235.

Однако на самом деле именно определенное количество примесей повлияло на полученные учеными результаты; скорее всего, это был бор, попадающий в графит при производстве.

За год до этого Сцилард, проводя похожие эксперименты в Колумбийском университете, пытался сделать все возможное, чтобы исключить это вещество из используемого им графита. Физик из Геттингена Вильгельм Ганле поставил под сомнения результаты, полученные Боте и Иенсеном. Он не входил в «Урановое общество» и работал над проблемами расщепления урана самостоятельно. Ганле пытался доказать, что графит все-таки может быть эффективным замедлителем, а причина расхождений в полученных до этого результатах — именно в примесях. Данные своих исследований ученый сообщил в Управление армейского вооружения[45].

К этому времени все чаще стали говорить о тяжелой воде как о материале, наиболее подходящем для использования в качестве замедлителя. Стоимость производства графита требуемой степени чистоты признали слишком высокой, в особенности с учетом того, что за сравнительно небольшие средства можно обеспечить массовые поставки тяжелой воды с захваченного завода в Веморке.

Однако к концу 1940 года немецкие физики получили оттуда только 8 литров необходимой для экспериментов жидкости. Снова был поднят вопрос о строительстве завода по производству тяжелой воды на территории Германии, но после его детального рассмотрения подобные действия сочли экономически нецелесообразными. Вирца отправили в Веморк, чтобы на месте изучить ситуацию и обсудить, как увеличить производительность предприятия.

Плохие новости начали приходить одна за другой. Гартеку, работавшему в Гамбурге совместно с еще одним участником «Уранового общества» — Гансом Иенсеном, наконец пришлось признать, что термодиффузия по методу Клузиуса-Дикеля неприменима к гексафториду урана. Для разделения изотопов ученые использовали устройства с трубками, большими, чем те, что были у Фриша в Ливерпуле, в том числе и аппарат 5,5 метров в высоту, установленный на заводе IG Farben в Леверкузене, однако результаты были абсолютно теми же, что и у их коллеги в Англии. За семнадцать дней удалось получить всего один грамм гексафторида урана с удвоенным количеством изотопов U²³⁵ — эффект разделения составил всего лишь 1 %. Как выяснилось, при тех температурах, которые обеспечивали стабильное состояние гексафторида, коэффициент разделения практически равнялся нулю. При увеличении температуры он мог бы вырасти, однако гексафторид урана, подвергаясь большему нагреванию, распадался на составные элементы. Стало очевидно, что методом термодиффузии невозможно ни выделить необходимое количество U²³⁵, ни обогатить то количество урана, которое требовалось для запуска реактора или взрыва бомбы.

Собрание «Уранового общества» в марте 1941 года проходило в мрачной атмосфере. После его окончания Гартек сообщил в Имперское военное министерство о том, что ученые столкнулись с двумя серьезными проблемами. Во-первых, им требовалось довольно большое количество тяжелой воды, которую собирались использовать в качестве замедлителя, а во-вторых, новый метод выделения урана-235 все еще не был найден. Решение вопроса с тяжелой водой казалось более простым: при наличии достаточного ее количества в реакторе можно использовать обычный, природный уран. Если же тяжелую воду получить не удастся, реактор нужно строить на обогащенном уране, и в этом случае замедлителем может служить обыкновенная вода. По мнению Гартека, задействовать обогащенный уран следует только «в особой ситуации, при которой вопрос стоимости производства отходит на второй план».

Иными словами, начинать работы по выделению U²³⁵ в больших масштабах стоило только в том случае, если возникнет необходимость создания бомбы. Искать метод разделения изотопов не перестали — ученые обсудили несколько довольно радикальных путей. Багге предложил использовать электромагнитное разделение. Этот метод основан на том, что при пропуске изолированного «пучка атомов» через электромагнитное поле разные изотопы урана имеют разные траектории полета. Если такой пучок направить через два модулятора, которые вращаются с разной скоростью, часть пучка с большим количеством урана-235 пройдет через это поле, а часть с преимущественным содержанием урана-238 — нет.

Вильгельм Грот, коллега Гартека из Гамбурга, внес другое предложение — использовать ультрацентрифугу[46]. Вирц и Хорст Коршинг, еще один физик из «Уранового общества», достигли первых обнадеживающих результатов, применив метод термодиффузии к жидкостям. Однако никому из ученых, занятых в проекте, так и не пришло в голову попробовать метод газовой диффузии, на котором в Великобритании остановились Симон и Пайерлс.

Физики «Уранового общества» ранее признали термодиффузию по Клузиусу-Дикелю единственным перспективным способом разделения изотопов, и теперь работать над альтернативными методами им приходилось с нуля. Именно поэтому критичным фактором для дальнейшего развития германской ядерной программы становились поставки тяжелой воды.

Даже в те исключительные времена Фрица Хоутерманса считали исключительной личностью. И не зря. Родился он в Данциге, детство провел в Вене вместе с мамой, в жилах которой текла в том числе и еврейская кровь. Фриц отказался от прелестей зажиточного существования (его отец был процветающим банкиром из Голландии) и открыто выражал свои радикальные политические взгляды. Его курс психоанализа у Зигмунда Фрейда закончился досрочно, когда Хоутерманс признался, что придумывал свои сны. А из школы Фрица выгнали за то, что 1 мая он цитировал своим одноклассникам «Коммунистический манифест».

Заинтересовавшись физикой, Фриц поступил в Геттингенский университет в Германии, где учился вместе с Джеймсом Франком. Ему довелось встречаться со множеством известных личностей, работавших в то время в университете, в том числе с Гейзенбергом, Ферми и Оппенгеймером. В 1920-х — начале 1930-х годов Хоутерманс укрепил свою репутацию ученого благодаря исследованиям физических процессов, происходящих при излучении энергии звездами. В Геттингене Фриц встретил немку Шарлотту Рифеншталь[47], которая также занималась физикой, и начал за ней ухаживать (какое-то время за Шарлоттой ухаживал и Оппенгеймер). В августе 1931 года молодые люди оказались вместе в Одессе, на конференции по физике. Там же они и поженились. Свидетелем на свадьбе был Рудольф Пайерлс.

Ко времени прихода Гитлера к власти у Хоутерманса уже развилась стойкая ненависть к фашистам. Хотя конфликт с гестапо и постоянные просьбы Шарлотты вынудили Фрица переехать в Британию, бездействовать он не намеревался. Он начал активно помогать Сциларду в поиске путей эвакуации из Германии физиков, вынужденно покидавших свой дом. Хоутерманс также придумал способ печатать миниатюрные копии страниц из The Times: их можно было спрятать за приклеенную почтовую марку и вместе с корреспонденцией пересылать друзьям в Германию. Это был неплохое средство борьбы с ложью, наводнившей все немецкие средства массовой информации.

Хоутерманс сочувствовал коммунистам, и поэтому его нетрудно было убедить переехать в Украину: ученого пригласили в Украинский физический институт. Это было время, предшествовавшее Великой чистке. Несколько лет Фриц прожил в Харькове, став свидетелем всех ужасов сталинского режима. Затем сотрудникам института предъявили обвинение в том, что они укрывают шпионов из Германии. Хоутерманса арестовали 1 декабря 1937 года. К счастью, Петр Капица помог Шарлотте вместе с двумя детьми бежать сначала в Копенгаген, а затем в Америку.

В тюрьме Фриц пробыл два с половиной года. Первое время его держали в Москве — в печально известной тюрьме на Лубянке, расположенной в центральном здании НКВД, затем перевели в Бутырку, после нее — в тюрьму на Холодной горе в Харькове. Оттуда ученый попал в центральную харьковскую тюрьму, находившуюся под неусыпным наблюдением НКВД, где подвергался пыткам. Впоследствии он детально описал самые разные методы допроса, к которым прибегал НКВД. Так, одна из пыток происходила следующим образом: стоя на полу камеры, заключенный должен был наклоняться вперед, к стене, перенося весь вес на пальцы ног. Совсем скоро боль в пальцах становилась невыносимой. Однако Хоутерманса его мучители так и не сломили.

Все же, когда следователи начали угрожать Фрицу арестом жены и детей (Хоутерманс еще не знал, что им ничего не угрожало: к этому времени они уже были в Америке), ученый согласился подписать признание. В нем он назвал имена тех своих коллег, кто успел, по его мнению, выехать из страны и был вне досягаемости органов советской госбезопасности. В апреле 1940 года Хоутерманса передали гестапо — согласно заключенному Советско-германскому пакту — и его немедленно арестовали по подозрению в шпионаже в пользу СССР. Фрица снова отправили в тюрьму — на этот раз в берлинскую.

На свободе Хоутерманс оказался в июле: ему помог коллега и близкий друг Макс фон Лауэ. Фрицу стало известно о существовании «Уранового общества», и он испытал немалое потрясение, узнав о том, какую роль в германском ядерном проекте играли в тот момент Гейзенберг и Вайцзеккер. Хоутермансу и самому вот-вот предстояло вплотную заняться изучением деления ядер.

Хотя ученого и освободили из тюрьмы, он оставался под неусыпным наблюдением гестапо. Его лишили права работать в университетах и заниматься исследованиями государственной важности. Лауэ подыскал ему место в группе Манфреда фон Арденне — независимого ученого и предпринимателя. Когда-то фон Арденне получил неплохое наследство и решил оборудовать в Лихтерфельде, пригороде Берлина, частную лабораторию. От Имперского министерства почты он добился финансовой поддержки проводимых в его лаборатории независимых исследований по расщеплению ядра урана. Вильгельм Онезорге, возглавлявший это министерство, дал свое согласие финансировать проект потому, что был уверен, так же как и сам Арденне: создание атомной бомбы на расщепляемом уране вполне возможно. Онезорге даже сообщил об этом Гитлеру, правда, не лично.

Хоутермансу поручили проработать теоретические основы ядерной цепной реакции. К концу 1940 года он самостоятельно пришел к тем же выводам, какие сделали более чем за год до этого Вайцзеккер, Макмиллан и Тернер. Резонансный захват нейтрона атомом урана-238 должен был в итоге привести, по его мнению, к образованию нового расщепляемого элемента с 94 протонами. Если построить ядерный реактор, с его помощью получится синтезировать этот элемент-94: он должен легко отделяться от отработанного материала реактора, и его можно использовать в качестве начинки ядерной бомбы. Хоутерманс был просто в ужасе от своего открытия.

Арденне не мог похвастаться блестящим университетским прошлым. Физику, химию и математику он изучал только четыре семестра, после чего покинул свое учебное заведение и занялся самообразованием. Арденне заранее планировал, что его лаборатория займется исследованиями в области радио- и телевещания, а также электронной микроскопии. Работал он в основном самостоятельно, особо не вовлекая в свои проекты представителей научных кругов. Физикам «Уранового общества» ничего не оставалось, как просто закрывать глаза на деятельность Арденне. Они всегда старались держаться от него на определенном расстоянии. Однако у Хоутерманса были совершенно другие перспективы. В отличие от Арденне, Фриц хорошо разбирался в физике и прекрасно представлял, как могут быть использованы открытия, сделанные этой наукой. В начале 1941 года он сообщил Гейзенбергу и Вайцзеккеру о своих опасениях, связанных с возможностью появления атомной бомбы на основе элемента-94.

Как именно общались эти три физика, неизвестно до сих пор. Хоутерманс не был участником «официального» ядерного проекта, и тот интерес, который сохраняло к его персоне гестапо, не мог не настораживать участников «Уранового общества». По всей видимости, Фриц понял, что Гейзенберг и Вайцзеккер старались «использовать военное время на благо физике». В то же время из всех исследователей, вовлеченных в атомный проект, только он четко понимал: любые благородные намерения обречены на быструю смерть в условиях зверской тирании.

У Хоутерманса были также достаточно обоснованные, хоть и косвенно, предположения, что Вайцзеккер и Гейзенберг довольно активно стараются преуменьшить важность элемента-94. А об этом не следовало знать человеку, который находился под пристальным наблюдением гестапо. Но в то же время выводы, сделанные Хоутермансом, вступали в откровенное противоречие с тем фактом, что Вайцзеккер повсюду говорил о возможности создания бомбы на основе элемента-93 и даже сообщил об этом в июле 1940 года в научно-исследовательский отдел Управления армейского вооружения. Кроме того, если Вайцзеккер действительно изо всех сил пытался скрыть важность элемента-94, то весьма трудно понять мотивы, заставившие его в 1941 году подать заявку на патент, в которой ученый описывал получение элемента-94 в реакторе и его выделение с целью дальнейшего использования в качестве начинки для бомбы, «примерно в десять миллионов раз» мощнее любой известной взрывчатки.

В конечном итоге опасения Хоутерманса заставили его действовать. Лауэ сообщил ему, что появилась возможность отправить письмо в Америку — через Фрица Райхе, физика еврейского происхождения, которому посчастливилось получить визу и разрешение на выезд из страны. В середине марта он собирался отплыть в Нью-Йорк[48]. Хоутерманс попросил Райхе заучить послание наизусть. По воспоминаниям Райхе, он просил о следующем:

Какими бы мотивами ни руководствовался в действительности Гейзенберг, сам факт его участия в «Урановом обществе» о многом сказал тем физикам, кто работал в Великобритании и Америке, и в особенности тем, кто раньше жил в Германии, но вынужден был ее покинуть. Теперь Хоутерманс оповещал их всех о том, что фашисты, охваченные стремлением заполучить супероружие, уже практически сломили внутреннее сопротивление — неважно, искреннее или показное — тех ученых, которые продолжали работать на территории Германии.

Однако до тех пор, пока первый ядерный реактор не был построен и запущен в эксплуатацию, о получении элемента-94 не могло быть и речи. К тому же Германии для постройки реактора следовало сначала обзавестись достаточным количеством тяжелой воды, и пока эта проблема оставалось нерешенной, ядерная программа вынужденно стояла на месте.

В 1933 году Йомару Бруну, руководившему в Norsk Hydro исследованиями свойств водорода, неожиданно пришла в голову идея, что завод в Веморке, который производит в основном аммиак для азотных удобрений, можно использовать и для выработки немалых объемов тяжелой воды. Объединив усилия с Лейфом Тронстадом, специалистом в области неорганической химии из Норвежского института технических наук в Тронхейме, Брун начал продумывать, как организовать на заводе производство тяжелой воды. В технологическую цепочку предстояло включить сотни аппаратов для электролиза, окисления и конденсации. Предложение было довольно рискованным, однако руководство Norsk Hydro дало добро, и в августе 1934 года предприятие получило от лондонского колледжа Беркбек первый заказ на партию тяжелой воды. В 1935 году в британском журнале Nature Тронстад и Брун опубликовали важные результаты исследований физических свойств тяжелой воды.

Физик Карл Вирц — один из участников «Уранового общества» — до войны вел с Бруном переписку, неоднократно посещал завод в Веморке, и неудивительно, что довольно скоро ученые подружились. В мае 1941 года Вирц приехал в Веморк вместе с Гартеком. Немецкие ученые обсуждали свой заказ, внесли предложение нарастить производство, задействовав новый каталитический процесс, разработанный в Гамбурге Гартеком и его коллегами. Зачем им требовалась тяжелая вода, гости из Германии говорить явно не хотели, отвечая на все вопросы уклончиво.

Однако каких-то серьезных подозрений подобное поведение приезжих у Бруна и Тронстада не вызвало. По-настоящему беспокоиться Лейф начал лишь тогда, когда оказался в группе, задействованной в операции Skylark. База Skylark находилась в Тронхейме. Организация была одной из ячеек широкой сети норвежских повстанческих групп, созданной британской Секретной разведывательной службой (СPC)[49]для сбора разведданных о перемещении германских линкоров вдоль берегов Норвегии. Skylark с февраля 1941 года поддерживал постоянный радиоконтакт с английской разведкой. В апреле норвежцы получили следующее сообщение:

По всей видимости, сообщение отправил капитан-лейтенант Эрик Уэлш, опытный оперативник из СРС, успешно работавший под прикрытием. Уэлш прекрасно говорил по-норвежски и много лет трудился в Бергене. Специалист по промышленным краскам, он с толком применил свои знания на заводе по производству тяжелой воды в Веморке, где по его проекту пол выложили коррозиеустойчивой плиткой. Уэлшу был известен и общий план завода. Он лично знал Бруна.

Причина, по которой Уэлш послал свой запрос, не совсем ясна. Физики Комитета М.О.Д., очевидно, знали о том, что немцы интересуются тяжелой водой: Томсона, Олифанта и Кокрофта уже обо всем проинформировал Аллье в апреле 1940 года. Вероятно, кто-то направил распоряжение продолжать сбор разведданных непосредственно в СРС. Вполне возможно также, что Уэлшу о чем-то сообщил в частном порядке Пауль Розбауд, который убедившись, что с его женой-еврейкой и дочерью в Британии ничего не случится, в 1938 году вернулся в Берлин исполнять свои старые обязанности — редактора Die Naturwissenschaften — и новые — британского шпиона. Розбауд помог бежать из Германии Лизе Мейтнер, а в январе 1939 года настоял на том, чтобы немедленно были опубликованы результаты исследований Гана и Штрассмана по свойствам урана. Кроме того, он сохранял дружеские отношения со многими участниками «Уранового общества», а значит, наверняка знал, насколько важна для них тяжелая вода. Уэлш был руководителем шпионской группы, в которую входил и Розбауда.

Ответ, полученный от норвежцев, был весьма озадачивающим:

Norsk Hydro и британский Имперский химический трест (ИХТ) были конкурентами. Члены норвежского Сопротивления просто хотели знать наверняка, что англичане не думают в первую очередь о выгоде и не собираются использовать их для промышленного шпионажа. Позже автором этого сообщения все посчитали Тронстада, хотя ученый, судя по всему, вступил в ряды Skylark уже после того, как сообщение было отправлено.

Тронстад не сразу понял, насколько важна информация, запрошенная Уэлшем. Лейф изучал химию в Берлине, Стокгольме и Кембридже, а в мае 1936 года, получив профессорскую должность в Норвежском институте технических наук, стал преподавать там неорганическую химию. Он имел непосредственное отношение ко вводу в эксплуатацию технологических линий в Веморке и контролировал их работу в дальнейшем. Кроме того, мало кто из ученых знал лучше него физические свойства тяжелой воды. Однако, не являясь специалистом в области ядерной физики, Тронстад, по всей видимости, не знал о потенциале данного вещества как замедлителя для ядерного реактора.

В любом случае времени для размышлений уже больше не оставалось. Гестапо раскрыло группу Skylark и в сентябре 1941 года нейтрализовало ее. В октябре Тронстад был вынужден бежать с семьей в Великобританию через территорию нейтральной Швеции.

Прибыв на место назначения, Лейф встретился с Уэлшем. Последний вкратце рассказал ему об огромной важности тяжелой воды. Британец также уверил ученого в том, что подробные данные о заводе в Веморке требовались затем, чтобы полностью остановить на нем производство, а вовсе не потому, что ИХТ хотел выведать технологические секреты Norsk Hydro. Убедившись в том, что дело обстоит действительно так, Тронстад рассказал СРС все, что знал.

В мае 1941 года непрерывные бомбардировки Британии по приказу Гитлера начали постепенно сворачиваться. Их результатом стали 40 000 жертв среди мирного населения, а также миллион поврежденных и разрушенных домов. Британия не была побеждена, но все же склонила голову. Некоторые из военных советников Гитлера настаивали на том, чтобы окончательно добить противника. Однако и так поставленная на колени островная держава вряд ли могла представлять в ближайшем будущем сколько-нибудь серьезную угрозу. Кроме того, Гитлер постепенно терял терпение. В Mein Kampf он написал о своем намерении завоевать Россию и теперь больше не хотел откладывать свои планы.

Операцию «Барбаросса» Гитлер начал 22 июня 1941 года. Около трех миллионов германских солдат были брошены против примерно такого же количества советских. Советско-нацистский пакт действительно оказался именно тем, чем выглядел для всех с момента его подписания Молотовым и Риббентропом, — профанацией.

Сталин предвидел подобное развитие событий и использовал советско-германский договор, чтобы выиграть для себя немного времени. Красная армия, не до конца восстановленная после Великой чистки, еще более ослабла в ходе вторжения советских войск в Финляндию зимой 1939–1940 годов. Германская военная машина, наоборот, порабощала континентальную Европу с безжалостной методичностью. Контраст между вооруженными силами двух государств был ужасающим, и все это понимали. Сталину требовалось время, чтобы провести преобразования в армии и перевооружить ее. Он опасался, что всеобщая мобилизация ускорит начало боевых действий — то, что он как раз изо всех сил старался отсрочить. Возможно также, что Сталин ждал от Берлина предупреждения, ультиматума, который опять же позволил бы ему мобилизовать силы.

Однако никакого предупреждения не было. Красная армия беспорядочно отступала, когда германские войска, прокатившись по территории балтийских государств, вторглись на территорию России. Немцы бросили на Советский Союз три армейские группировки, действовавшие при активной поддержке люфтваффе. Группа армий «Север» наступала в северо-восточном направлении, двигаясь из Восточной Пруссии в сторону Ленинграда. Целью группы «Центр» была Москва. Группа «Юг» наступала из Польши на юго-восток Советского Союза в сторону Крымского полуострова, намереваясь захватить нефтяные месторождения Кавказа.

Сталина совершенно потрясла скорость и свирепость атаки. Свои жестокие чистки глава СССР называл мерой, необходимой для укрепления обороноспособности государства. Однако, как оказалось после проверки этой обороны врагом на прочность, прорех в ней было более чем достаточно. Спустя двенадцать дней после начала немецкого вторжения Сталин обратился к советскому народу с воззванием, не имевшим аналогов в истории страны. Называя людей не иначе как своими братьями и сестрами, он просил их сплотиться по зову партии Ленина и Сталина против врага.

Советский союз провозгласил начало Великой Отечественной войны. С началом вторжения Германии на территорию СССР был открыт Восточный фронт, который вскоре станет крупнейшим театром военных действий за всю историю человечества.

Летом и осенью 1941 года члены «Уранового общества» не достигли каких-либо заметных успехов в своих исследованиях. Имперское военное министерство сделало заказ на 1500 килограммов тяжелой воды, однако к концу года поставлено было всего 360 килограммов. В распоряжении немецких физиков находилось значительное количество уранового порошка, полученного от компании Degussa[50], однако с первой партией тяжелой воды, наконец-то появившейся у ученых, Гейзенберг все же решил использовать оксид урана.

В конце лета 1941 года Гейзенберг и Депель собрали экспериментальную модель L–II, основываясь на той самой схеме, по которой они строили реактор почти год назад. Теперь в алюминиевой 75-сантиметровой сфере находилось чуть более 140 килограммов оксида урана и около 160 килограммов тяжелой воды. Результат снова был отрицательным. Однако, когда ученые внесли в свои расчеты поправку на поглощение нейтронов атомами алюминия, то увидели, что реакция все же должна неминуемо вызывать умножение нейтронов. Физики почувствовали, что почти нашли правильный путь. Это было нечто большее, чем просто интуитивная догадка или чутье. Позже Гейзенберг утверждал: «Именно в сентябре 1941 года мы увидели перед собой прямой путь, ведущий к созданию атомной бомбы».

Гейзенберг вряд ли сомневался в том, что успехи немецкой науки намного опережали достижения английских и американских физиков. Поэтому он и оказался в довольно необычном и, вполне вероятно, не самом приятном положении. Вайцзеккер настоял на том, чтобы ученый обратился за советом к своему бывшему наставнику — Нильсу Бору. Однако заставить Гейзенберга искать этой встречи могли и другие мотивы.

После того как в апреле 1940 года германские войска оккупировали Данию, Бор предпочел остаться в Копенгагене, в своем Институте теоретической физики. Хотя в его жилах и текла еврейская кровь, но, как и 8000 других датских евреев, он находился под защитой соглашения (возможно, только временной), которое правительство Дании заключило с фашистами, упирая на необходимость сохранять хотя бы видимость того, что нацисты на территорию страны были приглашены, а не захватили ее.

То, что Гейзенберг и Вайцзеккер волновались за Бора, сомнению не подлежит. Возможно, ехать к бывшему наставнику в Копенгаген Гейзенберга заставила и внутренняя обеспокоенность, этична ли деятельность «Уранового общества». В своих мемуарах, написанных почти через 30 лет после рассматриваемых событий, Гейзенберг вспоминает и о предложении Вайцзеккера: «Было бы хорошо, — сказал Вайцзеккер, — чтобы в Копенгагене ты обсудил с Нильсом и эту тему. Если он скажет, например, что мы делаем все неправильно и должны немедленно прекратить работать с ураном, я был бы очень рад».

Если верить Гейзенбергу, то в первую очередь он хотел узнать мнение Бора об этичности дальнейших исследований, которые в перспективе могли иметь «тяжкие последствия, если использовать их в военных целях». Позже Питер Йенсен, также состоявший в рядах «Уранового общества», скажет, что Гейзенберг, этот «первосвященник» немецкой теоретической физики, намеревался получить от своего «Папы» отпущение грехов. Пайерлс в будущем представит это таким образом: «[Гейзенберг] решил было поужинать с дьяволом, но вдруг обнаружил, что ложка-то у него коротковата».

Сам Вернер с большим нетерпением ждал встречи со своим бывшим учителем. В его глазах, как и в глазах многих других физиков его поколения, Бор обладал непререкаемым авторитетом. Жена Гейзенберга, Елизавета, писала:

Однако для встречи с Бором у Вернера могли быть и другие причины. Вполне возможно, что Гейзенберг и Вайцзеккер, встревоженные неоднократными сообщениями в шведской прессе о попытках американских ученых создать атомную бомбу, хотели узнать, не располагал ли Бор более подробной информацией на сей счет.

Решив нанести Бору визит, Гейзенберг тут же столкнулся со множеством серьезных проблем. Хотя под властью Германии и находилась большая часть континентальной Западной Европы, перемещения немецких граждан были существенно ограничены. Власти весьма холодно отнеслись к желанию Гейзенберга временно покинуть страну. Выход из ситуации предложил Вайцзеккер. Ранее он уже несколько раз читал лекции в оккупированном Копенгагене, и последняя из них, посвященная связям философии и квантовой теории, проходила в Институте теоретической физики. По просьбе Вайцзеккера приглашение на участие в симпозиуме по вопросам астрономии, математики и теоретической физики выписали не только ему, но и Гейзенбергу. Симпозиум должен был проходить в Институте германской культуры, который совсем недавно открылся в Копенгагене.

Поначалу на просьбу Гейзенберга разрешить ему участие в симпозиуме Имперское министерство народного просвещения и пропаганды ответило отказом, однако после того, как Имперское министерство иностранных дел оказало определенное давление (по мнению сотрудников этого министерства, в дело вмешался статс-секретарь Эрнст фон Вайцзеккер — отец Карла Фридриха Вайцзеккера), разрешение Гейзенбергу выдали. Правда, согласно бумагам за границей Гейзенберг мог пробыть всего несколько дней. Его также попросили по возможности не привлекать к себе особого внимания.

Не взирая на ограничения, Вернер приехал в Копенгаген рано утром в понедельник 15 сентября 1941 года. До начала симпозиума оставалось еще четыре дня. В письме жене, которое он писал во время своих странствий, Гейзенберг назвал эту поездку путешествием в недавнее прошлое:

Гейзенберг так хотел встретиться с бывшим наставником, что в первый же вечер отправился пешком к нему домой, в Карлсберг[52], решив прогуляться по погружённому в темноту городу под ясным звездным небом. Узнав, что у Бора и его семьи все в порядке, Вернер вздохнул с облегчением. Разговор знаменитого физика со своим бывшим учеником быстро переключился на тему «людских проблем и печальных событий последнего времени». В письме своей жене Гейзенберг удрученно заметил, что «даже такой великий человек, как Бор, не может разделить свои мысли, эмоции — и чувство ненависти». Правда, потом он все же добавил: «Но, возможно, человек и не должен отделять друг от друга такие вещи».

Гейзенберг, несмотря ни на что, упрямо не замечал слова и чувства своих бывших коллег. Находясь в сентябре 1941 года в оккупированном Копенгагене, зная о том, что большая часть Европы уже захвачена войсками Оси, что группа немецких армий «Север» расположилась всего в десятке километров от Ленинграда, что Киев уже окружен, что вовсю идет подготовка к штурму Москвы, — зная об этом, сложно было сомневаться в победе Германии в текущей войне. Практически каждый уже осознал пугающую неизбежность грядущего тотального доминирования фашистов в Европе и всех возможных последствий этого.

Гейзенберг всегда мыслил прагматически и, конечно, уже давно все для себя решил. Носитель традиционных немецких ценностей, он приехал в Копенгаген по поручению Института германской культуры. Неудивительно, что для многих датчан любое его выступление было в первую очередь плохо замаскированной нацистской пропагандой. Конечно, Гейзенберг мог рассуждать так: перед лицом неизбежной победы фашизма не лучше ли, если его коллеги из оккупированных стран — в интересах физики и в своих интересах — тоже заключат сделку с совестью?

Бор с коллегами бойкотировали заседания симпозиума, но Гейзенберг все равно продолжал ждать их появления. Он посещал институт, в котором работал Бор, и не один раз встречался с местными физиками за обедом. В числе последних были Кристиан Меллер и Стефан Розенталь. У обоих ученых остались неприятные впечатления от разговора с Гейзенбергом. «[Гейзенберг] упорно твердил, как важно, чтобы Германия победила в этой войне… и то, что оккупация Дании, Норвегии, Бельгии и Голландии — это, конечно, печально, но странам Восточной Европы она явно во благо, поскольку самостоятельно управлять своими территориями они не могли».

Вторая встреча Вернера Гейзенберга с Нильсом Бором состоялась вечером в среду. Тогда Гейзенберг впервые заговорил со своим бывшим наставником об атомном оружии. Воспоминания об этой очень напряженной встрече у ученых остались отрывочные и довольно противоречивые. По словам Гейзенберга, после обеда они с Нильсом пошли прогуляться, чтобы избежать риска быть подслушанными гестапо. Бор же утверждал, что они беседовали в его кабинете. Кажется вполне логичным, что Гейзенберг хотел выбрать для разговора наиболее безопасное место, такое, в котором назойливым «слухачам» было бы сложно что-то разобрать в их разговоре и в котором можно было не опасаться подслушивающих устройств. Вернер ни на секунду не забывал о том, что, заводя с Бором разговор на тему применения атомной энергии в военных целях, он фактически совершал акт измены родине.

Начало у беседы было не очень приятным, а ее продолжение — еще хуже. Бор уже немало наслышался о бесчувственных высказываниях Гейзенберга о ходе войны, и он вышел из себя, когда Вернер начал не только активно защищать германскую агрессию на территории СССР, но и настойчиво доказывать собеседнику, что победа Германии — это наилучший исход сложившейся ситуации. Когда же Гейзенберг заговорил о работе над атомной бомбой, Бор возмутился до предела.

Из слов Гейзенберга Бор успел понять, что в 1939-м он сам же и заявил о необходимости «сплотить усилия всей нации» ради получения взрывной ядерной реакции. Перед собой Нильс в тот момент видел хорошего друга и бывшего коллегу, с которым когда-то делил самые захватывающие моменты самого важного в его жизни научного открытия. И вот теперь этот человек довольно нетерпеливо толкует о том, что можно создать атомную бомбу, и о том, что как раз и этим и занимается — для фашистов. В письме, которое Бор адресовал Гейзенбергу спустя много лет после окончания войны, но так и не отправил, он писал[53]:

…ты говорил довольно расплывчато да еще и с такой уверенностью в голосе, что в Германии созданы все условия для разработки атомного оружия, а проект возглавляешь ты лично. Ты сказал, что нет необходимости обсуждать детали, поскольку они тебе уже прекрасно известны, и в течение двух последних лет ты более или менее регулярно готовил ядерную программу.

Возможно, Гейзенберг даже набросал примерный план своих работ, хотя этот факт кажется довольно неправдоподобным. Спустя несколько лет Бор обнародовал набросок. Это была примерная схема ядерного реактора. Неизвестно, намеренно Гейзенберг запутал своего коллегу или это Бор неверно понял собеседника, но в любом случае Нильс утверждал, что на рисунке изображена именно атомная бомба. Но это еще не все. По всей видимости, Гейзенберг пытался выудить у Бора хоть какую-нибудь информацию о работе Союзников над атомной бомбой. Получается, он приехал в Копенгаген в качестве шпиона? На кого же он теперь работал?

После войны Гейзенберг утверждал, что пытался — через Бора — заручиться обязательством ученых-ядерщиков отказаться от любых работ над атомным оружием. Намерения Вернера и в самом деле могли быть именно такими. Но Нильс Бор увидел в Гейзенберге в первую очередь представителя державы-агрессора, оккупировавшей его страну, целью которого было обеспечение тех, кому он подчинялся, самым совершенным в мире оружием. В другом письме Гейзенбергу, также не отправленном, Бор писал:

Гейзенберг позже вспомнит, что Бор ответил примерно так: поскольку физики теперь трудились в разных странах, пытаться как-то координировать их действия абсолютно бесполезно. Нильс также сказал, что «работа физиков над созданием оружия для нужд своей страны — это, так сказать, вполне нормальное явление».

Несмотря на такой «обмен любезностями», ученые, по всей видимости, расстались довольно дружелюбно. Вскоре Гейзенберг встретился с Вайцзеккером в одном из самых живописных мест Копенгагена — на набережной Лангелинье неподалеку от гавани. Вернер проронил: «Знаешь, боюсь, все пошло совсем не так».

19 сентября немецкие ученые выступали на симпозиуме. Их слушателями были лишь пять астрономов из копенгагенской обсерватории. В обязательном отчете о поездке Гейзенберг затем отметил, что «наши отношения с научными кругами Скандинавии стали очень натянутыми».

Посетив официальный обед в немецком посольстве, Гейзенберг с Вайцзеккером решили до отъезда еще раз навестить Бора. Теперь они уже не говорили ни о политике, ни о науке. Бор почитал вслух, а Гейзенберг сыграл сонату Моцарта.

Что ж, если Гейзенберг действительно пытался воспрепятствовать разработке атомного супероружия, то он потерпел полное фиаско. Если Гейзенберг хотел отпущения грехов, то его опять-таки постигла неудача. Однако в любом случае его неудачная поездка имела весьма серьезные последствия. Британские и американские ядерщики после начала войны максимально ускорили свои исследования: в их душах прочно поселился страх — страх перед той ужасной угрозой, которая вырастет над миром, если фашисты заполучат столь могущественное оружие. Однако не только страх заставлял ученых Британии и Америки активно развивать ядерные программы. Они пришли к выводу, что немецкие физики, особенно Гейзенберг, хотят дать фашистам такое оружие, а фашисты, в свою очередь, готовы пойти на все ради обладания им. Таким образом, британские и американские ученые и оправдали для себя необходимость создания атомного оружия.

В конце концов не так уж важно, что именно на самом деле Гейзенберг хотел сказать Бору. Главное, что после их встречи один из самых уважаемых и почитаемых специалистов в области ядерной физики, датский полуеврей, живущий в стране, оккупированной фашистами, остался в полной уверенности: Гейзенберг сделает все, чтобы пополнить арсенал Гитлера атомной бомбой.

Сам Гейзенберг и предположить не мог, к чему все приведет. Сделка, которую он заключил с дьяволом, привела к совершенно неожиданным событиям.

Март — декабрь 1941

Комитет М.О.Д. в конце 1940 года работал достаточно интенсивно. Ученым стало многое известно о критической массе U²³⁵, необходимой для взрыва бомбы, а также об условиях получения редкого изотопа из природного урана в промышленных масштабах. Однако весь проект пока держался практически на одних догадках, хотя и вполне обоснованных.

Физики провели расчеты, отталкиваясь от предположительных данных об интенсивности деления ядра урана-235 при бомбардировке его быстрыми нейтронами. Однако до сих пор не удалось получить даже небольшого количества данного изотопа, достаточного для реальных измерений. В Ливерпуле группа Чедвика использовала циклотрон, чтобы оценить изменения в интенсивности деления ядер природного урана под воздействием нейтронов с разной энергией (скоростью). Поскольку общая интенсивность деления ядер природного урана фактически складывается из показателей интенсивности деления U²³⁵ и U²³⁸, то изучение любых ее изменений может дать ключ к пониманию поведения каждого из этих изотопов в отдельности. Результаты экспериментов едва ли не полностью совпадали с теоретическими расчетами. «Первая проверка на практике теоретических выкладок дала нам почти точный ответ, так что не остается никаких сомнений: выбранная нами схема верна», — писал Пайерлс в марте 1941 года.

Результаты, полученные учеными Комитета М.О.Д., подтвердили независимые исследования физиков из Института Карнеги в Вашингтоне. Вероятность спонтанного деления ядра урана-235, обнаруженного Фришем около года назад, в будущем могла стать серьезной проблемой, поскольку считалось, что этот процесс повлечет за собой досрочное высвобождение нейтронов, а значит, и преждевременный взрыв любой бомбы с использованием этого элемента. Тем не менее ученые пришли к заключению, что интенсивность самопроизвольного деления довольно низка, а значит, создание и дальнейшее эффективное применение бомбы все же вполне возможно.

К апрелю 1941 года группа Симона, работавшая в Оксфорде, уже испытывала уменьшенную модель одной ступени для газодиффузионной установки. Полноразмерный образец в тот момент пока еще не закончили. Результаты испытаний обнадежили Симона, и он выступил с предложением построить опытно-промышленную установку из двадцати ступеней. К концу мая контракт на ее сооружение получила компания Metropolitan-Vickers. Установку планировали построить до конца года на базе промышленного комплекса Valley Works[54]в Ридимуине, местечке на севере Уэльса неподалеку от города Молд. Контракт на поставку требуемого количества гексафторида урана и химико-технологическую поддержку работ по сооружению и эксплуатации установки заключили с Имперским химическим трестом.

Теперь, судя по всему, ученые наконец нашли способ выделения большого количества урана-235 и мало кто сомневался: в бомбе, возможно, использован расщепляемый материал с достаточно малой сверхкритической массой. Следующим в центре внимания оказался вопрос, как лучше всего реализовать такое решение. Ученых также интересовал предполагаемый характер взрыва.

Наиболее очевидным способом получить взрывчатую сверхкритическую массу урана-235 исследователи посчитали объединение двух докритических элементов. Ученые также пришли к выводу, что процесс объединения должен идти с очень высокой скоростью, поскольку в ином случае обе массы начнут испускать нейтроны и взорвутся преждевременно, при этом энергии от такого взрыва будет гораздо меньше, чем потенциально возможно при объединении и дальнейшей детонации. Чтобы избежать этого, решили выстрелить небольшой докритической массой активного вещества в другую докритическую массу (впоследствии этот метод станет известен как «пушечный»). Британские эксперты по оружию уверенно заявили Томсону о том, что создание подобной «пушки» вполне возможно.

Каким же мог быть ущерб от такой бомбы? Расчеты становились все более точными. Ученые выяснили, что взрыв бомбы на основе урана-235 при весе активного вещества всего И килограммов эквивалентен взрыву 1800 тонн тротила. История знала только один случай взрыва подобной силы. Во время Первой мировой войны французский пароход «Монблан», перевозивший боеприпасы, вошел в гавань порта Галифакс в канадской провинции Новая Шотландия. На его борту находилось около 2300 тонн сухой и увлажненной пикриновой кислоты[55], 200 тонн тротила, 10 тонн пироксилина[56], а также большое количество бочек с высокооктановым топливом. 6 декабря 1917 года «Монблан» столкнулся с норвежским пароходом «Имо». На палубу «Монблана» попало и почти мгновенно загорелось горючее.

Взрыв полностью уничтожил не только сам пароход, но и все, что находилось в радиусе около двух километров от места взрыва. На расстоянии еще километра было повреждено множество зданий. Грибовидное облако поднялось ввысь на несколько километров, а разбросанные взрывом обломки разлетелись более чем на шесть километров. За 15 километров от места катастрофы были выбиты оконные стекла. Пушку с парохода нашли около озера Албро — а это около двух километров от гавани. На месте трагедии погибло около 1600 человек. Позже, за счет последствий взрыва, число жертв выросло до 2000 человек.

У физиков не было ни малейших сомнений в том, что для создания бомбы, способной причинить столь значительный ущерб, оправданы любые меры. Ни одна страна не отказалась бы иметь в своем арсенале подобное оружие на крайний случай.

Тем временем в Кембридже Хальбан с Коварски продолжали исследования реактора на уране и тяжелой воде. Они уже убедились в том, что ядерный реактор не просто теоретически возможен — до создания действующей модели было уже рукой подать. Хотя все эти работы не имели прямого отношения к проектированию или изготовлению бомбы, физики Комитета М.О.Д. уже знали о возможности получения элемента-94. В то же время довольно удивительно, что ученые очень часто принижали его значимость. Некоторые даже упорно доказывали, что элемент-94 совсем не подходит для изготовления бомбы. Кроме того, все знали, что данное вещество можно получить только в работающем ядерном реакторе, а для его запуска неизбежно понадобятся большие объемы тяжелой воды (по подсчетам физиков, чтобы реактор нормально функционировал, требовалось по нескольку тонн окиси урана и тяжелой воды). На территории Британии не было предприятия по производству тяжелой воды, а ее доставка в таких огромных объемах с завода в Веморке — с территории оккупированной Норвегии — не представлялась возможной. Считалось, что получить малое — но достаточное для создания бомбы — количество урана-235 гораздо быстрее и удобнее.

Работа над различными вариантами реактора шла вовсю. Руководство Комитета М.О.Д. уже начало понимать, что выгода от такой деятельности была бы гораздо большей в мирное, а не военное время. Хальбан и Коварски изучали различные схемы устройства реактора, рассматривали разные варианты систем контроля и охлаждения. Эта работа была очень важной, и ее ни в коем случае не следовало приостанавливать до окончания войны. Однако на фоне требований военного времени, с которыми британские физики Комитета М.О.Д. теперь не могли не считаться, становилось совершенно ясно, что необходимые для дальнейших исследований Хальбана и Коварски материалы, так же как и финансирование, предоставлены не будут.

Обсуждение дальнейшей судьбы этого проекта постепенно переросло в гораздо более обширную дискуссию о том, на что вообще может надеяться Комитет М.О.Д. в стране, которая находится в состоянии войны и может в любой момент оказаться под прямым ударом врага. В конечном счете стало очевидно, что следующим шагом физиков Комитета должен стать подробный и убедительный доклад правительству Великобритании, чтобы получить от него хоть какую-то поддержку.

Зимой 1940–1941 годов Пайерлс продолжал активно работать над проектом, курируемым Комитетом М.О.Д., но ему очень не хватало помощи своего коллеги Фриша. Проблемы физики газовой диффузии, стоявшие перед ним, принимали все большую остроту, и Пайерлс решил, что ему нужен новый ассистент. В помощники себе он взял тихого, немного замкнутого и очень скромного эмигранта, ранее работавшего в Эдинбургском университете. Этот ученый обладал весьма незаурядными математическими способностями — Пайерлсу как раз недоставало одаренного теоретика. В состав бирмингемской группы его включили в мае 1941 года. Новый ассистент Пайерлса поселился в его доме в Эдгбастоне — в комнате, которую около года назад покинул Фриш.

Звали этого человека Клаус Фукс.

Фукс приехал в Великобританию 24 сентября 1933 года вместе с первой волной эмигрантов, бежавших от ужасов нацистской Германии. Однако его выезд из страны спровоцировали не расистская политика и новые антисемитские законы. Фукс был римским католиком. И коммунистом. Идеи социализма он еще мальчиком перенял у своего отца Эмиля, лютеранского священника, но в 1932 году вышел из социал-демократической партии Германии, став членом Коммунистической партии Германии, предлагавшей более жесткий курс преобразований. Что-то внутри подсказывало ему: строгий порядок внутри партии и широко применяемая ею массовая политическая активность — единственно возможный и значимый ответ на нацистскую угрозу.

Когда Гитлер начал вовсю пользоваться неограниченными полномочиями, дарованными ему как рейхсканцлеру, Фукс стал еще активнее. Клаус был хрупкого телосложения, да еще постоянно недоедал, поэтому никакой серьезной угрозы для профашистски настроенных подонков, наводнивших улицы, он не представлял. Однако храбрости ему было не занимать. Когда Фукс выступил против коричневорубашечников, выражавших свое недоверие ректору Кильского университета[57], его тут же избили, а затем бросили в реку. После того как фашисты начали массовые аресты коммунистов, Фукс остался в Берлине, хотя и ушел в подполье. Однако затем, следуя совету своих партийных соратников, он все же решил покинуть страну. Тогда ему был всего 21 год.

В Англии он нашел прибежище в доме Рональда и Джесси Ганнов, весьма обеспеченной британской пары, симпатизировавшей коммунистам. Ганны представили молодого человека Невиллу Мотту, профессору физики из Бристольского университета, буквально только что возглавившему целый факультет. Мотт согласился дать Фуксу должность ассистента в своей исследовательской группе.

В Германии Фукс был настоящим активистом и никогда не боялся прямо высказать свое мнение, каким бы оно ни было, а его уверенность в себе и упование только на свои силы граничили порой с дерзостью. Оказавшись в Британии, он почему-то стал очень робким, замкнутым и редко когда мог начать разговор первым. При общении на людях Фукс старательно уклонялся от обсуждения любых вопросов, напрямую связанных с политикой. В то же время, перестав открыто высказываться на острые темы, он вовсе не отрекся от своих политических убеждений. Спустя некоторое время он тайно сообщил о том, что находится в Великобритании, Юргену Кучинскому — своему старому соратнику, члену Коммунистический партии Германии, оказавшемуся в Англии в 1936 году. В отличие от Кучинского, Фукс не спешил открыто заявлять о своей принадлежности к партии. Однако, несмотря на его осторожность, британская полиция все же узнала о членстве Клауса в компартии: ей сообщили об этом из немецкого консульства в Бристоле.

Мотт достаточно быстро выяснил, что Фукс — весьма одаренный теоретик, в своих изысканиях настойчивый до упрямства. Клаус работал с огромным усердием и через четыре года защитил докторскую диссертацию о применении к металлам принципов квантовой механики. Убедившись в том, что характер и манера поведения Фукса вряд ли позволят ему стать хорошим лектором, Мотт подыскал ему должность в Эдинбургском университете, у другого немецкого физика-эмигранта, Макса Борна.

В 1920-х — начале 1930-х годов в Геттингенском университете Борн многое сделал для зарождения новой отрасли науки — квантовой физики. В 1925 году он опубликовал в соавторстве со своим ассистентом Паскуалем Йорданом работу, в которой предложил дальнейшее развитие теории Гейзенберга, получившей впоследствии название матричной механики (а еще позже — квантовой механики). У Борна писал диссертацию Оппенгеймер; его научными сотрудниками в разное время были Ферми, Теллер и Вигнер. Будучи лютеранином, он имел предков-евреев, и поэтому в 1933 году его сняли с профессорской должности. Вскоре он с готовностью принял предложение прочитать курс лекций в Кембридже, а в 1936-м — стать профессором естествознания в Эдинбургском университете.

Борн тепло встретил Фукса. Они быстро подружились — если дружба вообще возможна с человеком, не желающим никому и никогда открывать свою душу. Тем временем репутация Фукса росла он начал делать научную карьеру, и это отразилось на его характере: Клаус стал менее замкнутым. Однако полностью своей сдержанности он не утратил.

Советско-германский пакт о ненападении и последовавшее за ним вторжение войск СССР на территорию Финляндии стали для системы ценностей Фукса хорошим испытанием на прочность. Однако он довольно быстро оправился от первоначального шока, найдя рациональное объяснение действиям Сталина: Клаус истолковал их как вынужденную меру в ходе подготовки к войне с Германией, которая, вне всякого сомнения, должна была вскоре начаться. Вторая мировая, грянувшая в сентябре 1939 года, перечеркнула его шансы на получение британского гражданства. Теперь Фукс — подданный враждебной страны. Хотя поначалу — по причине твердой антифашистской позиции — ученого отнесли к категории лиц, представлявших собой наименьшую угрозу для безопасности государства, его все же выслали на остров Мэн в июне 1940 года. В это время войска вермахта уверенно продвигались по территории Европы. С острова Мэн Фукса вскоре перевели в лагерь для интернированных, который находился в районе города Шербрука неподалеку от Квебека.

Лагерь был населен главным образом евреями, поскольку на тот момент большинство немецких эмигрантов в Великобритании составляли именно они. Канадцы — охранники лагеря — никак не могли взять в толк, почему еврейских беженцев посчитали опасными, ведь те (в их числе было и несколько раввинов) навряд ли могли представлять значительную угрозу для безопасности страны, которая вела войну с фашистской Германией. Однако справедливости ради следует заметить, что не все интернированные были евреями — среди них встречались и настоящие фашисты. Фуксу было противно даже думать о том, что такие люди находятся рядом с ним.

В жизни лагеря культура и образование стояли отнюдь не на последнем месте. Фукс читал лекции по физике. Снова почувствовав себя в окружении немцев, он перестал скрывать свои коммунистические убеждения и регулярно посещал собрания, организуемые его однопартийцами, коих в лагере было немало. Клаус поддерживал контакт со своей младшей сестрой Кристель: в 1936 году она выехала в Америку и вышла там замуж. Жила Кристель в штате Массачусетс в городе Кембридже. Через одного из своих знакомых она смогла передать Фуксу несколько журналов. В лагерь журналы переправил Израэль Гальперин, молодой профессор математики из Королевского университета в Кингстоне, что в канадской провинции Онтарио. Фукс с Гальпериным никогда не встречались, но стоит отметить, что последний был членом Коммунистической партии Канады.

Борн надавил на британские власти, и спустя полгода с момента перевода в Шербрук Фукса освободили и он вернулся в Эдинбург. Шербрук он покинул 25 декабря 1940 года, как раз на Рождество. Пять месяцев спустя Клаус получил письмо от Пайерлса: тот приглашал его присоединиться к проекту, о котором пока не мог подробно рассказать, заметив только, что упомянутый проект, по всей видимости, будет напрямую связан с нуждами фронта. Фукс принял приглашение без всяких колебаний.

На тот момент вопрос о допуске Фукса к секретным работам еще не был решен. Досье МИ-5[58] на него состояло всего из двух документов: первый — сообщение из немецкого консульства в Бристоле, второй — недавнее донесение одного из немецких беженцев. Оба документа однозначно свидетельствовали: Фукс — коммунист. Пайерлсу сообщили, что он может взять Клауса в свою команду, но при условии, что ему будет предоставлена только та информация, которая нужна исключительно для исследований. Пайерлс, однако, воспротивился такому решению, заявив, что не сможет так работать с Фуксом. В итоге все ограничения по допуску Клауса к проекту были сняты и он вошел в состав Комитета М.О.Д. на правах ее полноценного члена.

Фукс быстро освоился в Бирмингеме. Он взялся сразу за два основных направления: теорию ядерной цепной реакции в уране-235 и теорию газовой диффузии — метода, который предстояло использовать для того, чтобы отделить друг от друга изотопы урана-235 и урана-238. Своей скрытностью и неразговорчивостью Фукс заслужил прозвище «автомат», которое ему дала Женя Пайерлс. Когда ее спрашивали, почему она так называет Клауса, она отвечала: «От него можно что-то услышать только тогда, когда ему вопрос задашь. Как будто монетку в автомат бросаешь: не бросишь монетки — ничего не получишь».

15 июля 1941 года Комитет М.О.Д. закончил два отчета: первый — об использовании урана в качестве взрывчатого вещества в атомной бомбе, второй — об использовании урана как источника энергии. В первом отчете совершенно недвусмысленно сообщалось:

Далее в отчете содержались следующие рекомендации:

Физики Комитета М.О.Д. признали, что сначала относились к проекту «довольно скептично и не очень-то в него верили». Они также подчеркивали, сохраняя долю скромности, что «проблемы, над которыми мы сейчас работаем, не так уж сложно решить любому хоть сколько-нибудь способному физику».

В отчете давались довольно оптимистичные прогнозы: атомная бомба появится в арсенале военных уже в конце 1943 года. Из всех физиков Комитета М.О.Д. один Блэкетт считал такое скорое изготовление бомбы маловероятным. Он сильно сомневался в том, что при реализации настолько беспрецедентного проекта не возникнет непредвиденных осложнений, которые неизбежно повлекут за собой задержки и отсрочки.

Доклады Комитета М.О.Д. взбудоражили Уайтхолл. Линдеман внимательно наблюдал за дискуссиями ученых Комитета, посещал множественные собрания технического подкомитета. Линдемана весьма обнадежили заявления Томсона и Симона, а выступление Пайерлса и вовсе произвело на него неизгладимое впечатление. К тому моменту Линдеман стал главным научным советником правительства Великобритании. В июне он получил титул лорда Черуэлла.

В августе 1939 года Черуэлл сообщил Черчиллю, что атомного оружия придется ждать «еще несколько лет». Хотя Линдемана не опровергали, его скептицизм по поводу создания атомной бомбы сменился острым беспокойством. Прекрасно зная о том, что Черчилль любит короткие, в пол страницы сообщения, Черуэлл все же посчитал освещаемый им вопрос весьма важным и изложил его на двух с половиной страницах. Делая предположения, он все-таки подстраховался: «Против я бы не поставил больше, чем два к одному. Пожалуй, даже уравнял бы ставки, — писал он. — В то же время я уверен: мы должны продолжать. Позволить немцам обогнать нас в этой гонке будет непростительной ошибкой, ведь победив в ней, они вполне могут победить и в войне или же, повергнув нас, вынести нам смертный приговор».

По этому вопросу Черчилль решил выслушать мнение начальников штабов: «Хотя лично меня вполне устраивают те взрывчатые вещества, которыми мы располагаем в данный момент, — заявил он, — все же я думаю, что нам не нужно чинить помехи прогрессу, а значит, следует действовать согласно рекомендациям лорда Черуэлла. Ответственным членом правительства назначается Джон Андерсон. Буду также рад узнать мнение и начальников штабов». Джон Андерсон — лорд-председатель Тайного совета Великобритании — ранее занимал пост министра внутренних дел и к тому же был специалистом в физической химии. Свою докторскую диссертацию, посвященную химическим свойствам урана, он защищал в Лейципгском университете[59].

Отчеты Комитета М.О.Д. официально рассмотрела экспертная группа по оборонным мероприятиям, которая подчинялась Научно-консультативному комитету. Руководил им лорд Хэнки; в его состав входили физик Эдуард Эплтон, нобелевский лауреат и президент Королевского научного общества фармаколог Генри Дейл, а также Эдвард Мелланби, открывший витамин D. Встреча экспертной группы с физиками Комитета М.О.Д. состоялась 16 сентября. В центре обсуждения оказались механизм взрывателя, опытнопромышленная двадцатиступенчатая установка для газодиффузионного разделения изотопов, контракт ИХТ на поставку необходимого количества гексафторида урана, а также возможность использования в газодиффузионной установке особых мембран, производимых в Америке.

По итогам встречи был составлен подробнейший отчет, в заключительной части которого говорилось следующее:

20 сентября начальники штабов выразили свое согласие с предложениями экспертной группы, рекомендовав не жалеть на исследования ни денег, ни материалов, ни рабочих рук, и главное — не терять ни минуты. Экспертная группа составила окончательную версию отчета, в котором также рассматривались организационные вопросы, и 25 сентября его передали Андерсону.

Ответственность за британский ядерный проект возложили теперь на Управление научных и промышленных исследований. Возглавить работы над атомной бомбой поручили представителю высшего руководства И XT Уоллесу Акерсу. Вместе с Андерсоном они решили дать проекту имя, которое вводило бы в заблуждение непосвященных, — «Трубные сплавы»[60]. Новая организация, возглавленная Акерсом, начала именоваться соответственно «Дирекция „Трубные сплавы“». Заместителем руководителя Дирекции стал еще один представитель ИХТ — Майкл Перрин. В октябре 1941 года в Лондоне открылся офис новой организации, расположенный по адресу Олд-Куин-стрит, 16 — по соседству со штаб-квартирой МИ-6 на Куин-Эннс-гейт.

Одним из первых посетителей офиса Дирекции стал Лейф Тронстад.

В тот же день, когда отчет экспертной группы был передан Андерсону, агент НКВД Анатолий Горский (который работал в посольстве СССР в Великобритании под именем Анатолия Громова) отправил свое донесение из Лондона в Москву. Там документ поступил офицеру НКВД Елене Потаповой, которая хорошо владела английским и немного разбиралась в физике. В донесении сообщалось следующее:

ВАДИМ — кодовое имя Горского. БОССои, по всей видимости, называли лорда Хэнки. Информатором Горского был Джон Кернкросс, личный секретарь лорда, также советский агент. Его завербовали в мае 1937 года Энтони Блант и Гай Берджес, рассматривая Джона в качестве возможной замены еще одному шпиону Советского Союза, работавшему в Министерстве иностранных дел — Дональду Маклину[61]. Кернкросс оправдывал свое решение выдать СССР секрет атомной бомбы стремлением оказать силам Союзников реальную поддержку против общей угрозы — нацизма. Кстати, его любимым композитором был Ференц Лист.

Далее в тексте донесения детально описывалось все, что обсуждали участники собрания, — то есть фактически кратко описывалось текущее состояние британского проекта по созданию атомной бомбы. В заключительной части документа сообщалось следующее:

Таким образом, в Советском Союзе действительно узнали про принятое в Британии решение о создании ядерной бомбы всего через пару дней.

Спустя совсем немного времени СССР удалось выведать новые секреты. Приехав в Лондон в конце 1941 года, Фукс решил навестить своего друга — Кучинского. Клаус, вполне возможно, уже догадывался, что Кучинский работает на советскую разведку. И действительно, тот был агентом ГРУ[62]. Фукс сообщил ему, что располагает информацией о секретном проекте, которая может иметь огромную ценность для СССР.

Итак, Фукс стал советским шпионом.

Кучинский вывел его на Симона Кремера — секретаря военного атташе из советского посольства в Лондоне. Кремер также был агентом ГРУ, и Клаус его знал только под оперативным псевдонимом — Александр. Кремер в самых общих чертах рассказал Фуксу о методах работы разведчика. Местом для тайных встреч они назначили дом неподалеку от Гайд-парка. Туда Фукс приносил и передавал Александру по несколько листов бумаги с аккуратно отпечатанным на машинке или написанным от руки текстом — изложением всего того, чем он занимался в тот момент.

Хотя Фукс и решил выдать советской стороне секреты страны, на благо которой в данный момент работал, он строго придерживался своих собственных моральных норм. Клаус имел свободный доступ к работам остальных участников проекта, в том числе Пайерлса; он также кое-что знал об исследованиях в данном направлении, которые проводились в Америке, но он наотрез отказался передавать представителю советской разведки любые документы, не относящиеся к его непосредственной работе. Однако устно Фукс сообщал все, что знал.

С Кремером Клаус проработал более полугода, за это время встретившись с ним трижды. Затем Клауса передали другому агенту, представленному ему как Соня. На самом деле ее звали Рут Бертон (ее девичья фамилия — Кучинская; она была сестрой Юргена Кучинского). Бертон жила вместе со своим мужем-британцем в местечке Кидлингтон неподалеку от Оксфорда и формально никаким образом не была связана с советским посольством, а значит, вряд ли могла привлечь к себе излишнее внимание со стороны МИ-5. Встречу Фукса и Рут назначили в маленьком торговом городке Банбери между Бирмингемом и Оксфордом.

В послевоенные годы Лео Сцилард как-то сказал: «Я ничуть не сомневаюсь, что если бы Конгресс узнал всю правду о проекте по исследованию атомной энергии, то обязательно учредил бы особую медаль для награждения за выдающиеся заслуги всех иностранцев, которым до всего есть дело. Первым этой медалью следовало бы наградить д-ра Олифанта».

Зимой 1940–1941 годов американская программа по исследованию деления ядра еще продолжала действовать, однако продвижение вперед шло очень неуверенно и по всему было видно, что работа вот-вот может заглохнуть. В различных учреждениях изучали теорию реакции деления ядра, разделения изотопов, а также свойства элемента-94; развернули работы, связанные с созданием реакторов и производством тяжелой воды. Однако ни одно из перечисленных направлений все же не было напрямую связано с военными нуждами.

Национальный комитет по оборонным исследованиям финансировал проекты по изучению различных вариантов выделения урана-235: газовой диффузии, с которым экспериментировали в Колумбийском университете; высокоскоростного центрифугирования, которое пробовали использовать в университете Вирджинии; электромагнитного способа, с помощью которого Нир в Миннесоте ранее уже получил нужный изотоп, хотя и в ничтожно малом количестве. По мнению Нира, таким способом не получится выделить большое количество урана-235, однако Лоуренс решил, что нашел наконец подходящую возможность с толком задействовать один из своих резервных циклотронов. Дело в том, что электромагнитный метод разделения изотопов имеет очень много схожего с принципом, положенным в основу работы циклотрона. Зная это и воспользовавшись финансовой поддержкой НКОИ, Лоуренс стал думать, как перестроить 93-сантиметровый циклотрон в большой масс-спектрометр для разделения изотопов.

Буш по-прежнему скептически относился к перспективам создания бомбы, поэтому в верхах обсуждались главным образом вопросы, как использовать деление ядра в качестве источника энергии. 17 марта 1941 года Лоуренс решил, что пришло время менять текущее положение дел. Конэнт только что вернулся из Англии, куда он отправился, чтобы обсудить с некоторыми физиками Комитета М.О.Д. ряд моментов, связанных с делением атомного ядра. Переговорив с ними, Конэнт понял, что создание бомбы все-таки возможно, однако решил, что для Буша, когда тот сам захочет узнать о достижениях британских ученых в этом направлении, не составит никакого труда получить всю достоверную информацию по собственным каналам. Лоуренс был уверен, что настал подходящий момент для того, чтобы «поддать жару комитету Бриггса», и поэтому попросил Конэнта информировать Буша о кардинальном ухудшении ситуации с ядерным проектом.

Встретившись с Лоуренсом два дня спустя, Буш устроил тому разнос, заявив, что пока стоит во главе проекта, будет всецело полагаться на компетентность Бриггса и его комитета и сам вмешается только в самом крайнем случае. По правде говоря, Буш еще не до конца освоился с ролью руководителя крупномасштабного научного проекта и опасался выделять большие средства на что-то, не обещавшее никакого конкретного результата. Чтобы подстраховаться, он решил обратиться за помощью к Национальной академии наук.

Буш попросил, чтобы «группа высококомпетентных ученых-физиков» сделала для него «нескучный, но в то же время беспристрастный обзор по данной проблеме». В апреле 1941 года Академия обратилась к. Нобелевскому лауреату Артуру Комптону с просьбой возглавить группу, собранную для написания этого обзора. Комптон был весьма авторитетным ученым — изучая поглощение и рассеивание рентгеновских и гамма-лучей, он открыл так называемый эффект Комптона[63] — однако он не считал себя специалистом в ядерной физике. Поначалу выразив сомнения, что подходит на роль председателя такой группы, он тем не менее довольно быстро и весьма охотно согласился. В состав группы включили также Лоуренса и еще двух физиков — Джон К. Слэтера и Джонна X. ван Флека.

Если кому-то нужен был еще один тревожный сигнал, то его в итоге получили — в виде предупреждающего послания Хоутерманса. Прибыв в Америку, Райхе передал это послание Рудольфу Ладенбургу из Принстона. Ладенбург пригласил на обед несколько видных ученых и попросил Райхе еще раз повторить то, что сказал ему Хоутерманс. Из всех собравшихся один только Вигнер был связан с комитетом по вопросам использования урана, но он промолчал. Когда через несколько дней Ладенбургу представилась возможность лично передать Бриггсу неутешительную новость, он не преминул ею воспользоваться. Бриггс выразил крайнюю озабоченность вестями из Германии и попросил предоставить ему более подробную информацию обо всем происходящем, а получив ее, благополучно похоронил ее среди своих бумаг.

Обзорный доклад группа Комптона написала с третьей попытки. Первый вариант группа представила 17 мая. В целом в докладе прослеживался бриггсовский консерватизм. Участники группы сообщали, что контролируемое высвобождение ядерной энергии возможно, однако для овладения подобной техникой потребуются годы. Относительно необходимости создания бомбы никаких прямых рекомендаций в докладе не было, сообщалось только, что появления подобного вида оружия до 1945 года ждать не стоит. Участники группы также ни словом не обмолвились ни о расщеплении ядра урана-235 быстрыми нейтронами, ни о понятии критической массы, ни о возможной конструкции бомбы.

Тем временем перспектива создания бомбы с использованием элемента-94 становилась все более реальной. Гленн Сиборг был сыном иммигрантов из Швеции (на самом деле фамилия его отца читалась как Шеберг, однако на острове Эллис[64]ее исправили на более благозвучную для уха англоговорящего человека). Родился он в штате Мичиган, химию изучал в Калифорнийском университете (УКЛА)[65], а диссертацию защищал в Беркли, где и заинтересовался радиохимией. Неудивительно, что, узнав об открытии Гана и Штрассмана, Гленн занялся изучением свойств урана, а также новых элементов с атомными номерами 93 и 94. Работая вместе со своим аспирантом Артуром Валем, Сиборг сумел выделить микроскопическое количество элемента-94. О своем открытии Гленну хотелось прокричать на весь мир, но вместо этого ему пришлось сообщить о нем только комитету по вопросам использования урана и еще редактору Physical Review. Правда, опубликовать полученные результаты можно было только после окончания войны.

Долгое время полученный Сиборгом элемент не имел своего названия — в разговорах Гленн условно называл его «медью». Когда для новых экспериментов потребовалась настоящая медь, физикам пришлось окрестить ее «самой настоящей медью», чтобы не путать с элементом-94.

Ученые Беркли немедленно начали изучать реакцию деления нового элемента. В ноябре 1940-го из Беркли уехал Макмиллан. Ему предстояло работать над радаром в Массачусетском технологическом институте (МТИ)[66]. Сиборг вдвоем с Эмилио Сегре продолжали получать элемент-94 на 152-сантиметровом циклотроне — им требовалось большее его количество для изучения реакции деления. 18 мая они зафиксировали интенсивное деления ядер элемента-94, примерно вдвое превышающее аналогичный показатель для урана-235. Теперь уже не было практически никаких сомнений в том, что новый элемент больше подходит на роль активного вещества атомной бомбы.

Тем временем Буш с головой ушел в реорганизацию системы научных исследований, финансируемых правительством, ее структуры и управления. НКОИ довольно успешно руководил лабораторными исследованиями, однако не имел никаких полномочий в опытно-конструкторских работах, а ведь именно благодаря им результаты деятельности ученых и обретали форму новых образцов оружия. Буш предложил создать новую организацию — Управление научных исследований и разработок (УНИР), — которая руководила бы как НКОИ, так и любыми техническими проектами на основе полученных от него данных. Начальник У НИР должен был отчитываться непосредственно перед Рузвельтом. На этот пост Буш предложил собственную кандидатуру. Председателем НКОИ вместо него назначили Конэнта.

22 июня войска нацистской Германии вторглись на территорию СССР, и темп американской программы по исследованию свойств деления ядер радиоактивных элементов ускорили еще больше. Результатов ждали не просто «срочно», а «крайне срочно». Конэнт, посчитав, что участникам группы Комптона недостает прагматичности, которой обладают техники-профессионалы, обратился за помощью к инженерам компаний General Electric, Bell Laboratories[67] и Westinghouse[68]. Однако второй доклад группы, обнародованный 11 июля, мало отличался от первого. В нем снова положительно оценивались перспективы использования ядерной энергии, однако о бомбе и элементе-94 напрямую ничего не говорилось.

Комптон, который в это очень важное для проекта время был в Южной Африке, всерьез опасался, что правительство вообще окажется от финансирования. Лоуренс пропустил собрание, на котором составлялся отчет, из-за болезни своей дочери Маргарет, поэтому решил отправить участникам группы письмо и подробнейшим образом объяснить важность нового элемента. «Если в нашем распоряжении окажется большое количество элемента-94, — писал он, — то, скорее всего, с помощью быстрых нейтронов нам удастся вызвать цепную реакцию, в которой произошло бы взрывное выделение энергии — то есть фактически мы получили бы „супербомбу“».

Незадолго до того как в июле утвердили окончательный вариант доклада Комитета М.О.Д., Бушу неофициально передели черновой вариант этого документа, составленный Томсоном. Полученная информация прошла обсуждение в верхних эшелонах власти, после чего вопрос о будущем ядерных исследований еще более обострился. Однако Буш, видимо, решил ничего не предпринимать до тех пор, пока копия отчета не будет предоставлена ему из официальных источников.

И тут — прямо как в пьесах — на первый план выходит Олифант.

Стало совершенно ясно, что Великобритания не сможет в одиночку создать атомную бомбу. Остро чувствовалась нехватка денег и материальных ресурсов. Кроме того, несмотря на то что внимание Гитлера было теперь обращено на восток, Англия все равно оставалась на осадном положении. В конце августа 1941 года Олифант вылетел в США, чтобы узнать, на какой стадии находились исследования тамошних ученых и, если потребуется, перенять их опыт.

Прибыв на место, он узнал, что доклад Комитета М.О.Д. передали Бриггсу, а этот «косноязычный и невзрачный человечек сунул все бумаги в сейф и ни словом не обмолвился о них членам своей организации». Это известие не могло не огорчить Олифанта. Он встретился с членами комитета по вопросам использования урана и открыто рассказал им о возможности создания ядерного оружия. Говорил Олифант весьма убедительно, и по крайней мере один из присутствующих был просто шокирован его словами. Олифант пришел на собрание и «так и сказал: „бомба“… А я все это время думал, что мы работаем над источником энергии для подводных лодок», — вспоминал позже этот член комитета.

21 сентября в Беркли Олифант встретился с Лоуренсом, и тот решил отвезти коллегу на холм Чартер Хилл, где полным ходом шло строительство 467-сантиметрового суперциклотрона. Когда гость из Великобритании кратко рассказал о содержании доклада Комитета М.О.Д., Лоуренс тут же загорелся идеей выделения урана-235 электромагнитным методом. Он проявил также огромный интерес к реакции деления ядра элемента-94. Когда оба ученых вернулись в кабинет Лоуренса, к ним присоединился Оппенгеймер, который тогда впервые услышал о подготовке к работе по созданию атомной бомбы.

Вскоре Олифант отправился в Нью-Йорк, чтобы встретиться там с Бушем и Конэнтом, однако эти встречи принесли ему лишь разочарование. Возвращаясь обратно в Англию, он не мог избавиться от мысли, что его поездка не имела никакой пользы. Однако беспокойство Олифанта было напрасным: из полученной информации Лоуренс сделал правильные выводы и немедленно начал действовать. Он связался с Комптоном и сообщил ему о возможности создания атомной бомбы, которая сможет решить исход войны. Комптон предложил поговорить с Конэнтом, встретившись с ним через несколько дней на церемонии по поводу 50-летия Чикагского университета, на которую ученых пригласили для присвоения им почетных званий.

Встреча произошла в доме Комптона. Лоуренс кратко рассказал о достижениях англичан и подробно остановился на перспективах получения урана-235 и на свойствах элемента-94, уже ставших известными ученым. Он также выразил крайнее разочарование бездействием Вашингтона, который никак не желал реагировать на очевидные факты, говорящие о немалой заинтересованности Германии в ядерных исследованиях. Конэнт изначально был не очень-то настроен заниматься этим проектом, однако то, как Комптон ратовал за дело, заставило его изменить отношение. Выслушав Лоуренса, Конэнт посмотрел на него и сказал: «Эрнест, ты говоришь, что убежден в огромной важности этой бомбы. Готов ли ты посвятить ее созданию следующие несколько лет своей жизни?» У его собеседника отвисла челюсть. Лоуренс согласился без малейших колебаний. Раз Конэнт дал ему такую работу, он ее сделает.

Официальную копию доклада Комитета М.О.Д. Буш получил 3 октября 1941 года — спустя две недели после того, как этот документ прошел обсуждение в Москве. 9 декабря Буш показал его Рузвельту. Америка, со всех сторон критикуемая за свою политику изоляции, не спешила вступать в войну. Однако, ознакомившись с фактами, подтверждавшими возможность создания атомной бомбы еще до окончания войны в Европе, Рузвельт решил немедленно начать действовать, даже минуя Конгресс. Право принимать решения, связанные с ядерными исследованиями и ядерным оружием, он оставил за собой и крохотной горсткой своих советников, которых впоследствии стали называть «высший президентский совет». В эту группу вошли Буш, Конэнт, вице-президент Генри Уоллес, военный министр Генри Л. Стимсон и глава Генштаба армии США Джордж К. Маршалл.

У консультативной группы Национальной академии наук запросили третий отчет. Конэнт попросил принять в нем участие своего коллегу из Гарварда Георгия Кистяковского, химика и эксперта по взрывчатым веществам. В свою очередь Лоуренс обратился за помощью к Оппенгеймеру, чтобы тот помог с теоретическими изысканиями. Комптон сразу дал свое благословение на привлечение Оппи[69] к проекту, поскольку знал его уже 14 лет и был очень рад получить от Роберта его как всегда ценные предложения.

6 ноября 1941 года Комптон лично представил Бушу третий, и последний, вариант доклада. Как и в отчете Комитета М.О.Д., в нем совершенно однозначно говорилось:

В своих оценках американские физики были намного осторожнее, чем их британские коллеги, однако американцы все равно пришли примерно к тем же выводам. Элемент-94 снова ускользнул от внимания ученых, всецело поглощенных стремлением подчинить своей власти уран-235. Отчет консультативной группы Буш 27 ноября передал Рузвельту и тот одобрил решение, в сущности, принятое еще раньше.

Так появилась еще одна организация — «Комитет S-1», подчинявшаяся УНИР Буша. Во главе нового комитета Буш сначала хотел поставить Лоуренса, но, все более убеждаясь в неспособности того работать в условиях строгой секретности (Конэнт даже сделал Лоуренсу выговор за несанкционированное разглашение Оппенгеймеру информации о проекте), председателем в итоге назначил Конэнта. Бриггс теперь стал руководителем Секции S-1, ответственной за проведение физических измерений, и получил также членство в Комитете S-1.

Официальных документов, которые подтверждают принятие решения о начале работы американского ядерного проекта, по всей видимости, не существует. Есть только короткая записка, нацарапанная на сопроводительной бумаге из Белого дома, вместе с которой возвратили доклад консультативной группы Национальной академии наук. В записке, датированной 19 января 1942 года, говорится: «В. Б., все в порядке — возвращаю — думаю, лучше хранить это в вашем сейфе. Ф. Д. Р.»[70].

Немецкие войска, начавшие окружение Москвы, продвигались веред все медленнее, а 15 ноября, когда совсем захолодало и крепкий мороз намертво сковал землю, и вовсе остановились. К концу месяца начался практически непрерывный снегопад, а температура опустилась до —20° C. Замерзала техника. Замерзали люди, у которых не было ни перчаток, ни зимней обуви, ни теплой одежды, которая помогла бы выдержать такие холода. Многие замерзали насмерть. Только русским к такой зиме было не привыкать.

6 декабря генерал Жуков приказал своим войскам начать массированное контрнаступление на германские позиции, развернув фронт протяженностью в 340 километров. К этому времени Советский Союз потерял около четырех миллионов человек, добыча угля на его территории снизилась втрое, металлургическое производство — вчетверо. На таком фоне масштаб контрнаступления Красной армии просто ошеломлял. Гитлер приказал своим солдатам удерживать позиции несмотря ни на что, но они не могли выполнить этот приказ. Их попросту задавили числом.

Япония была маленькой островной державой с очень ограниченными природными ресурсами, однако с немалыми амбициями. С детства окруженные культурой, в которой воин считался священной фигурой, японские писатели и поэты конца XIX века детально развили идею объединения азиатских народов под властью Японской империи, во главе которой должен стать император — прямой потомок богини солнца Аматэрасу. В первые десятилетия XX века японцам удалось создать предпосылки для строительства будущей империи. Они использовали уникальное сочетание производственных ноу-хау, развитой коммерции и крайне жесткого общеполитического курса, заимствованного из успешной модели британского империализма.

В 1937 году Япония возобновила боевые действия с носителем крайне враждебной для нее культуры — Китаем. В августе 1940 г. было провозглашено создание Великой восточноазиатской сферы взаимного процветания — якобы экономического блока, образованного для обеспечения полной независимости Японии, Китая, а также дальневосточных колоний Великобритании, Голландии и Франции. Идея была не нова, и многие расценивали создание блока как попытку освободить народы Азии от европейского империализма, поставив на место западных захватчиков Японскую империю. 27 сентября 1940 года представители Японии подписали в Берлине Тройственный пакт с Германией и Италией, обязавшись «оказать своим союзникам помощь всеми имеющимися политическими, экономическими и военными средствами в том случае, если любая из трех договаривающихся сторон подвергнется нападению со стороны какой-либо державы, которая в настоящее время не участвует в европейской войне и в японо-китайском конфликте». Фактически пакт содержал почти неприкрытую угрозу в адрес Америки.

Америка ответила бойкотами и экономическими санкциями. В первые месяцы 1941 года японцы увеличили давление на Малайю, голландскую Ост-Индию и французский Индокитай, а американцы стали все туже закручивать гайки.

25 июля Рузвельт наложил эмбарго на вывоз нефти в Японию и заморозил все японские активы. Эти меры, особенно первая, нарушили тщательно выверенный баланс экономики островной страны и ввергли ее в пучину кризиса.

По приказу Рузвельта Тихоокеанский флот США перебросили на Гавайи, стали укреплять армию на Филиппинах. Рузвельт надеялся, что подобная демонстрация силы сможет удержать Японию от дальнейших агрессивных действий на территории региона. Японское верховное командование встретилось для обсуждения дальнейших действий. Адмирал Исороку Ямамото, глава Объединенного флота страны, добился поддержки своего плана — атаковать базы американских вооруженных сил весной 1941 года. Летом он начал готовить свой удар, собирая технику и обучая пилотов. 1 декабря он наконец получил разрешение начинать.

В 7:58 утра 7 декабря из командного центра на острове Форд[71]отправили срочное сообщение, ошеломившее весь мир:

Японцы все-таки нанесли свой удар. На следующий день Союзники объявили Японии войну. 11 декабря войну Америке объявили Германия и Италия. Американский адмирал Уильям Хэлси примерно в это же время заявил: «Когда война закончится, на японском будут говорить только в аду».

Война из европейской превратилась во Вторую мировую.

Март — ноябрь 1942

Эйнар Скиннарланн в свои двадцать с небольшим лет был румяным, светловолосым, жизнерадостным норвежцем. Он родился и вырос в небольшом городке Рьюкан, в семье, где кроме него было еще семеро братьев и сестер. Эйнар трудился прорабом на дамбе на озере Месватн. Эта дамба обеспечивала электроэнергией весь близлежащий регион, в том числе веморкский завод. Брат Эйнара Торстейн также работал на этой дамбе — инженером. Эйнар отличался изобретательностью, свободно говорил по-английски, был чемпионом по лыжам и досконально знал всю округу и людей, которые здесь жили. В марте 1942 года он сообщил работодателю, что хочет взять небольшой отпуск.

Но он не отправился на отдых, а примкнул к небольшому отряду бойцов Сопротивления — эта организация была известна как «Независимая норвежская компания № I»[72]. Подразделение сформировалось годом раньше британским Управлением специальных операций (УСО) для проведения диверсий в оккупированной Норвегии. Под руководством Одда Стархейма[73]15 марта группа угнала 600-тонный пароход СС Galtesund и ушла на нем в Британию. Через два дня пути по Северному морю при ужасной погоде бойцы прибыли в шотландский Абердин.

УСО учредил Черчилль 16 июля 1940 года для ведения войны нетрадиционными средствами — с помощью шпионажа и саботажа в тылу противника. Кроме того, планировалось, что эта организация образует костяк Сопротивления в случае вторжения в саму Британию. Первоначально УСО состоял из трех отделов: отдела Д[74]Секретной разведывательной службы, MI R (подчинявшегося военному министерству Великобритании) и пропагандистской организации, известной как «Отдел ЕН[75]». УСО действовало и под другими названиями, в том числе «Случайные люди с Бейкер-стрит»[76], и «Секретная армия Черчилля». В ходе войны деятельность организации оставалась строго засекреченной.

Между СРС и УСО неизбежно должно было возникнуть внутреннее соперничество, что и произошло. Перед СРС стояла задача собирать разведданные и действовать через сеть агентов — соответственно, эта организация действовала в основном тихо, продуманно и спокойно. УСО, напротив, делала ставку на разжигание хаоса — в соответствии с поставленной Черчиллем задачей «поджечь Европу». Успешные операции УСО часто приводили к активизации гестапо, чьи карательные операции грозили раскрытием и гибелью ценнейших агентов СРС. Правда, действия УСО подчинялись определенным ограничениям. Существовало правило: никаких взрывов без предварительной санкции на это со стороны Министерства иностранных дел.

Скиннарланн стал для УСО просто находкой. У него были множество связей на заводе в Верморке, и он знал эти места, пожалуй, лучше, чем кто-либо другой. По прибытии в Британию его допросил эксперт по связям с Норвегией. Вскоре стало очевидно, что если бы удалось забросить Скиннарланна обратно в Рьюкан, прежде чем его исчезновение заметят, Эйнар сможет вернуться к своей прежней жизни как ни в чем ни бывало. Вооруженный только самыми базовыми навыками, он мог стать чрезвычайно полезным британским разведчиком, так как работал недалеко от завода, игравшего ключевую роль в германской ядерной программе.

Скиннарланн получил инструкции от Тронстада, который в то время занимал пост руководителя отдела IV Верховного командования Норвегии и отвечал за сбор разведданных, шпионаж и саботаж совместно с УСО. Кроме того, в специальной школе УСО в Шотландии Эйнар прошел краткую, но интенсивную тренировку по работе с рацией, телеграфом, взрывчатыми веществами и по сбору разведданных. Времени хватило только на один тренировочный прыжок с парашютом. 28 марта, всего через 11 дней после прибытия в Абердин, Эйнар отправился из Кинлосса в зону десантирования близ Рьюкана. Если не считать минутной паники — ведь это был всего лишь второй в его жизни прыжок с парашютом — Эйнар приземлился благополучно и на следующее утро явился на работу.

Коллегам он рассказал, что отдохнул очень хорошо.

Гейзенберг вернулся из Копенгагена с пустыми руками, но у него было не так много времени на размышления, почему так вышло и что это значит. К сентябрю 1941 года германские войска казались практически непобедимыми. Германия аннексировала или завоевала большую часть Западной Европы и страны Восточной Европы, граничившие с Советским Союзом. Однако в декабре обстановка на восточном фронте стала медленно, но верно складываться не в пользу Германии.

Гитлер перевел немецкую экономику на военный режим. Предстояло принять сложные решения, достигнув баланса между противоречивыми требованиями и их целесообразностью. Поэтому неудивительно, что «Урановое общество» получило уведомление о том, что его работа может быть продолжена «лишь при условии гарантированного получения определенной пользы от этой работы в ближайшем будущем».

Боте, Гана, Гартека и Гейзенберга пригласили на конференцию, состоявшуюся 16 декабря 1941 года в штаб-квартире Управления армейского вооружения в Берлине. На этом собрании ученые должны были отчитаться в достигнутых результатах. На конференции заключили, что деление ядра вряд ли представляет для Германии серьезный интерес с военной точки зрения, по крайней мере в ближайшем будущем. Более того, Шуман порекомендовал армии отказаться от исследований в области ядерной физики и от содержания Физического института Общества кайзера Вильгельма, а также перепоручить контроль над программой другой организации. Имперский исследовательский совет, по инициативе которого в апреле 1939 года и было создано «Урановое общество», с нетерпением ожидал развития событий.

Если верить сделанным позднее заявлениям немецких физиков о том, что они пытались уклониться от работ, которые могли бы обогатить арсенал Гитлера супероружием, то это решение, несомненно, сыграло им на руку. Однако Имперский исследовательский совет был слабой организацией и армия частично сохранила контроль над программой, выполнение которой началось в 1939 году под руководством Курта Дибнера.

На тот момент казалось, что исследовательские приоритеты Гейзенберга и Вайцзеккера едва заметно изменились. После возвращения из Копенгагена они старались сконцентрироваться на создании ядерного реактора, занижая при этом ценность ядерного оружия. Но Дибнер не разделял их пессимизма. Его группа продолжала выполнять программу исследований по ядерной физике, работая в лаборатории Готтова пригорода Берлина, и с достаточным энтузиазмом относилась к перспективе создания бомбы.

«Урановое общество» подготовило отчет, направленный в Управление армейского вооружения в феврале 1942 года: в этом документе были обобщены мнения физиков о ядерной проблеме. Казалось, преобладали оптимистичные настроения. В отчете ясно говорилось, что уран-235 или элемент-94 (последний нужно создавать в ядерном реакторе) потенциально позволяют осуществить взрыв, в миллионы раз более мощный, чем взрыв эквивалентной массы динамита. Было сделано заключение, что бомбу можно сконструировать, имея «от 10 до 100 килограммов ядерного топлива», и рекомендовалось использовать для достижения этой цели значительный промышленный ресурс. Из отчета следовало, что «Урановое общество» пришло почти к тем же выводам, что и Комитет М.О.Д. в июле 1941 года и консультативная группа Национальной академии четырьмя месяцами позже[77]. В течение всего лишь семи месяцев физики Великобритании, США, а теперь и Германии пришли к выводу, что создать атомную бомбу в принципе возможно, и все они определили близкие ориентировочные массы активного вещества, которые для этого потребуются.

Но в то время как результаты Комитета М.О.Д. и Национальной академии стимулировали работу британских и американских специалистов, результаты «Уранового общества» затерялись в гуле экономического переориентирования: немецкая военная машина готовилась к войне на изнурение противника на русском фронте. В январе Гартека и Вайцзеккера призвали на военную службу. Гейзенбергу пришлось приложить титанические усилия, использовать все свои личные связи в военных кругах, чтобы добиться для коллег статуса «незаменимых» специалистов по ядерным исследованиям, и таким образом освободить их от непосредственной военной службы.

Несмотря на то что в отчете, направленном в Управление армейского вооружения, давался оптимистический прогноз о создании ядерного оружия, решение возложить ответственность за исследования на «Урановое общество» так и не было принято. Однако еще сохранялась возможность привлечь к проблеме внимание руководящих фигур германского правительства и военного аппарата.

Решение военных отказаться от контроля над Физическим институтом Общества кайзера Вильгельма привело к тому, что должность директора института оказалась вакантной. Вайцзеккер и Вирц поддерживали кандидатуру Гейзенберга, Шуман рекомендовал Боте. Возможно, Гейзенберг опасался потерять свое положение и влияние на ход событий. Когда Шуман объявил, что вторая конференция в Управлении армейского вооружения состоится 26–27 февраля 1942 года, было ясно, что Гейзенбергу потребуется убедительно рассказать о целесообразности и полезности продолжения исследований по ядерной программе.

Февральская конференция включала в себя два мероприятия. Имперский исследовательский совет принял решение достигнуть особого соглашения о ядерных разработках и провести для этого специальное собрание в своей штаб-квартире 26 февраля. Планировалось, что физики прочтут популярные лекции группе высокопоставленных и влиятельных фигур, среди которых значились Альберт Шпеер, Генрих Гиммлер, Герман Геринг, Вильгельм Кейтель и Мартин Борман. Затем физики проследуют в Харнак-хаус, штаб-квартиру Общества кайзера Вильгельма, где в тот же день, но несколько позже, пройдет конференция, организованная Управлением армейского вооружения. Второе собрание было значительно более научным и посвящалось проблемам физики и пользе для самих физиков; на нем было представлено около 25 научных статей.

Но, рассылая 21 февраля приглашения на обе конференции, секретарь Имперского исследовательского совета перепутал повестки дня двух мероприятий. Бонзы нацистского правительства получили расписание конференции физиков. Вместо заголовков восьми популярных лекций (первой шла лекция «Ядерная физика как оружие», ее должен был читать Шуман) высокопоставленные нацисты увидели весьма насыщенную программу из 25 лекций с какими-то совсем непонятными названиями. Гиммлер извинился: «Поскольку в указанное время меня не будет в Берлине, я, к сожалению, не смогу посетить данное мероприятие». Неудивительно, что отказ в схожей форме последовал от всех нацистских лидеров[78].

В научно-популярной лекции Гейзенберг обрисовал суть проблемы, которую предстояло решить:

Чтобы построить действующий ядерный реактор или взрывное устройство, физикам требуется либо увеличить количество «потомков» от каждого «брака», то есть скорость высвобождения вторичных нейтронов, либо снизить «смертность», то есть скорость захвата нейтронов атомами урана-238. Для снижения «смертности» можно обогатить уран редким изотопом U²³⁵. В чистом уране-235 «смертность» снизилась бы радикально, и в результате резко возросло бы количество свободных нейтронов. Гейзенберг подчеркнул, что «чистый уран-235 должен быть взрывчатым веществом практически невообразимой силы».

Еще один способ снизить «смертность» нейтронов в природном уране — задействовать замедлитель. Этот метод ведет к созданию реактора, а не бомбы, но и реактор может найти широкое применение в военных целях — например, для энергоснабжения подводных лодок. Кроме того, с течением времени в реакторе синтезируется определенное количество элемента-94, который потенциально обладает большей взрывной силой, чем уран-235, и который можно выделить из отработанного ядерного топлива химическими методами.

Физикам удалось произвести впечатление. Новые спонсоры программы из Имперского исследовательского совета были полны решимости увеличить финансирование проекта. Основные усилия они направили на разработку действующего реактора. Хотя возможность создания атомного оружия все еще рассматривалась, решение этой задачи откладывалось на более поздний срок и уже после создания реактора. Пусть конференция и не оказала особого влияния на высокопоставленных членов правительства и военных, вести с нее распространились быстро. Месяцем позже Йозеф Геббельс, гитлеровский рейхсминистр народного просвещения и пропаганды, изучал последние исследования из «мира атомного разрушения».

24 апреля 1942 года Гейзенберга де-юре назначили директором Физического института Общества кайзера Вильгельма. Фактически это сделало его старшим физиком (если не главой ученых) в работе Имперского исследовательского совета, посвященной ядерной программе. Личная неприязнь, развившаяся между Гейзенбергом (а также его ближайшими соратниками Вирцем и Вайцзеккером) и Дибнером, теперь переросла в политическую конфронтацию. Дибнера отстранили от дел как совершенно заурядного физика и заставили покинуть Институт. Он и его группа молодых физиков перешли на работу в лабораторию Управления армейского вооружения и продолжили исследования по ядерной физике.

В ближайших планах наметилась постройка в Лейпциге четвертого испытательного реактора под кодовым названием L–IV. В центре внимания ученых снова оказались поставки тяжелой воды с завода в Веморке. Увеличение производительности к концу 1941 года до 140 килограммов в месяц все еще не позволяло выполнять план в соответствии с программой. Был оформлен новый контракт на выработку и поставку 5 тонн тяжелой воды, но в первые несколько месяцев 1942 года производство фактически остановилось.

Вскоре после возвращения Скиннарланна в Норвегию в марте 1942 года Тронстад отослал первое из нескольких писем своему бывшему соратнику Йомару Бруну. Называя тяжелую воду кодовым словом «сок», Тронстад просил Бруна держать его в курсе о производстве тяжелой воды для германской ядерной программы. Самого Бруна вызвали в Берлин несколько раньше, в январе: он должен был встретиться с немецкими физиками и обсудить, как нарастить темпы производства тяжелой воды. Ему не сказали, зачем именно нужна тяжелая вода, но он и так понимал, что это вещество было исключительно важным.

В одном из следующих писем, адресованных Бруну (возможно, под влиянием Уэлша), Торнстад интересовался, получится ли транспортировать значительный объем тяжелой воды в Британию. Брун ответил, что это практически невозможно. Он, правда, оговорился, что если бы удалось посадить самолет на одном из замерзших озер поблизости от завода, то «при содействии норвежских товарищей можно было бы доставить наш сок с завода на самолет». План отвергли как непрактичный, и, поскольку в Британии росла озабоченность достижениями немцев в ядерных технологиях, Брун решился на саботаж.

Он стал подмешивать в электролит касторовое масло — из-за этого в системе накапливалось много пены, из-за чего работа стояла несколько часов, а иногда и дней. Временами вспенивание было столь сильным, что Бруну самому приходилось с ним бороться, чтобы избежать подозрений. Тогда Брун еще не знал, что не он один занимается на заводе саботажем такого рода. Другие рабочие подливали в электролит рыбий жир.

В апреле 1942 года завод встал, тяжелую воду не вырабатывали совсем. В мае количество элементов питания, необходимых для производства тяжелой воды, удвоили, но их включили в работу только к середине июня. Отсутствие какого-либо движения вперед было объяснено «несомненным пассивным сопротивлением» со стороны норвежских рабочих и инженеров завода.

Подготовка L–IV завершилась к концу мая. Испытательный реактор работал на порошкообразном уране, содержал около 140 килограммов тяжелой воды, весил почти тонну, имел сферическую форму с диаметром примерно 80 сантиметров и включал два концентрических слоя урана, разделенных тяжелой водой. Радиево-бериллиевый инициатор, заключенный в герметичную шахту, вставлялся в центр этой конструкции.

На этот раз можно было с уверенностью утверждать, что в машине происходит размножение нейтронов, показатель которого Гейзенберг и Депель оценили в 13 %: «Итак, нам, наконец, удалось сконструировать такой реактор, который производит нейтронов больше, чем поглощает». Предполагалось, что реактор, содержащий 10 тонн урана и 5 тонн тяжелой воды, позволит запускать самоподдерживающуюся цепную реакцию.

Альберт Шпеер был главным архитектором Гитлера, пока не занял пост рейхсминистра вооружений и военной промышленности. Он сменил на этом посту Фрица Тодта, погибшего в авиакатастрофе 8 февраля 1942 года. На борту того злосчастного самолета должен был находиться и Шпеер, но он не полетел — решил немного поспать после изнурительной двухчасовой дискуссии с Гитлером, которая закончилась в три утра.

Из всех членов кабинета Гитлера Шпеер был, пожалуй, в наиболее близких отношениях с фюрером: их роднили общие интересы в архитектуре, и Гитлер всегда выказывал особое товарищеское отношение к Шпееру. Но поспешное (чтобы исключить кандидатуру Геринга, также желавшего получить эту должность) назначение Шпеера на второй по важности (после самого Гитлера) пост в кабинете перевело их отношения на качественно новый уровень. Шпеер, совершенно чуждый армии, промышленности и нацистской партии, никогда не служил, не стрелял из винтовки и вообще не имел дел с боевым оружием. Он возражал, что не подходит для такой работы, но Гитлер настаивал: «Я верю Вам, — сказал он. — Верю, что Вы справитесь. Кроме того, у меня все равно нет никого лучше».

В конце апреля 1942 года Шпеер провел одно из плановых совещаний с генералом Фридрихом Фроммом, руководителем армейского резерва, ответственным за военную подготовку и личный состав; совещание проходило за обедом в отдельном кабинете ресторана Хорхера в Берлине[79]. Фромм отметил, что в данный момент единственный способ выиграть войну — применить новое оружие, и что он уже консультировался с группой ученых, работающих над оружием, которое могло бы «стирать с лица земли целые города».

Незадолго до этого Геринг издал декрет, запрещающий инвестировать средства в исследовательские программы, которые дадут результат только после войны. Шпеер, принявший к сведению аргументы Фромма и получавший из других источников все новые жалобы о том, что исследованиями в области ядерной физики пренебрегают, решил обсудить проблему непосредственно с Гитлером. Во время встречи 6 мая Шпеер предложил Гитлеру поставить Геринга во главе Имперского исследовательского совета, чтобы подчеркнуть важность этой организации. Геринг получил должность 9 июня.

Шпеер назначил на 4 июня совещание в Харнак-Хаус с участием физиков. Кроме самого Шпеера на совещании должны были присутствовать Фромм; подчиненный Фромма генерал Эмиль Лееб; глава Управления армейского вооружения, начальник Управления военно-морских вооружений Верховного командования ВМФ адмирал Карл Витцель; статс-секретарь министерства авиации, фельдмаршал Эрхард Мильх. Получилась своего рода аудиенция с высшими военными чинами, которую Имперскому исследовательскому совету не удалось собрать в феврале. Несомненно, эта аудитория оказалась самой высокопоставленной из всех, к кому когда-либо обращались немецкие физики-ядерщики.

Гейзенберг прервал в Лейпциге работу над L–IV, который все еще находился в цистерне с водой, и отправился в Берлин. Среди физиков, прибывших на собрание, были Арденне, Дибнер, Ган, Гартек, Ханс Йенсен, Фриц Штрассман, Вайцзеккер и Вирц. Всего в Харнак-Хаус, в лекционной аудитории имени Гельмгольца не без труда разместились около 50 человек. Гейзенберг прочитал новую популярную лекцию, но она несколько отличалась от той, которую он приготовил в феврале. Слушатели были военными, и это означало, что неизбежно затронут вопрос о бомбе. Гейзенберг пустился в описание возможностей боевого применения ядерного распада уже в самом начале лекции. Некоторые из присутствующих впервые услышали о такой возможности, их реакция в точности походила на реакцию слушателей доклада, сделанного девятью месяцами ранее в американском комитете по вопросам использования урана, когда Олифант произнес слово «бомба» без всяких обиняков.

«Учитывая то, чего мы уже достигли, — говорил Гейзенберг, — в частности сконструировали урановый реактор, вполне вероятно, что мы сможем пройти по пути, предложенному фон Вайцзеккером, к взрывчатому веществу, в миллион раз мощнее тех, что доступны сейчас».

В ответ на вопрос, сколько понадобится нового взрывчатого вещества, чтобы разрушить целый город, Гейзенберг ответил «кусочек размером с ананас». Он особо отметил, что теоретически для разработки немецкой атомной бомбы препятствий нет, но технически на ее создание уйдет минимум два года. Он считал, что, даже если американцы активизируют свою ядерную программу, они не смогут сделать атомную бомбу раньше 1945 года.

Шпеер настойчиво требовал примерно оценить бюджет дальнейших разработок; немецкие физики, как и их американские конкуренты двумя годами ранее, затруднились дать ответ на этот вопрос. Вайцзеккер называл сумму в 40 000 рейхсмарок, очень значительную по меркам университетских исследовательских проектов. По меркам же проектов военных заявленный бюджет был даже жалок. «Он назвал такую смехотворную сумму, — вспоминал Мильх впоследствии, — что мы со Шпеером переглянулись. Нам оставалось только покачать головами — настолько простодушны и наивны были эти люди». Мильх остался не в восторге. Всего через две недели он дал санкцию на серийное производство первого Vergeltungswaffe, или «оружия возмездия», — летающих бомб V-1.

После собрания Гейзенберг сидел за обедом рядом с Мильхом. Он попросил генерала честно признаться, каков, по его мнению, исход войны. У Мильха непроизвольно вырвалось, что в случае поражения им всем придется принять стрихнин, но он быстро взял себя в руки и изложил Гейзенбергу линию партии и стройные планы Гитлера. Когда Гейзенберг после обеда задал тот же вопрос Шпееру во время экскурсии по лабораторным корпусам, Шпеер ему не ответил. Он просто смерил Гейзенберга взглядом, а потом пошел дальше, как будто вопроса и не было. Гейзенберг истолковал это как молчаливое признание, что ответ давно известен, но озвучивать его нельзя.

Шпеера очень прельщала возможность овладеть ядерной мощью, его нисколько не смущало «простодушие» физиков. После собрания он настоятельно потребовал информировать его о том, что потребуется для работы, какие материалы и суммы денег нужно дать авансом для продвижения ядерной программы. Фромм предложил отозвать из действующей армии несколько сотен научных работников, которые могли бы работать ассистентами. Это был поистине последний шанс физиков. Наступал момент истины.

Скорее всего, запрос на больший бюджет (сотрудники, деньги, материалы) был бы удовлетворен. И необязательно направлять все средства на бомбу — можно заняться и реактором, в котором для бомбы создавалось бы ядерное горючее. В итоге, тщательно все взвесив, физики запросили 350 000 марок (около 80 000 долларов), превысив имеющийся бюджет ядерной программы только на 75 000 марок.

Шпеер получил следующее письмо:

Будучи уверенными, что бомба находится вне досягаемости в течение войны, физики «Уранового общества» согласились на относительно скромное финансирование для продолжения работы над ядерным реактором.

Действия физиков в этот критический, поворотный момент германской ядерной программы требуют осторожной трактовки. С самого начала некоторые физики — в частности Гейзенберг — пытались «воспользоваться войной на благо физики». «Урановое общество» на своем примере доказало, что исследования деления ядра можно проводить на средства военных с относительно незначительным их вмешательством. Любая попытка преобразовать проект в строгую программу, направленную на достижение целей исключительно военного характера, вежливо отклонялась. Несмотря на давление со стороны Шумана, в 1939 году физики, работавшие за пределами Берлина, отказывались перейти в Физический институт Общества кайзера Вильгельма, предпочитая продолжать свою академическую работу в исследовательских институтах по всей стране. По этой причине программа оставалась фрагментарной и рассредоточенной.

Подобно многим другим представителям немецкой промышленности и общества, физики воспринимали войну, развязанную нацистами, как средство достижения цели; а целью физиков в данном случае была собственная академическая карьера и высокие посты. Большинство членов «Уранового общества» не были нацистами. Они были готовы воспользоваться любой личной выгодой, какую бы ни дала война, но действительно не хотели участвовать в этой войне. Для таких физиков «Урановое общество» стало возможностью оказать посильную помощь (как они ее себе представляли) Германии в войне, возможностью обещать создание (в неопределенном будущем) сверхоружия и избежать таким образом риска непосредственной военной службы.

Попросить у Шпеера миллионы марок означало бы развертывание широкомасштабного военного проекта — с обязательством, что создать взрывное устройство, которое решающим образом повлияет на ход войны, удастся. Провала такого проекта режим бы не простил. Для Гейзенберга это была бы слишком опасная игра. Он раздразнил перспективами создания «взрывчатого вещества, в миллион раз мощнее тех, что доступны сейчас» аудиторию высокопоставленных военных, с гитлеровским рейхсминистром вооружений и военной промышленности среди них. Затем он искусно приуменьшил потенциал этого оружия, обрисовав серьезнейшие технические проблемы, которые предстояло решить. И, наконец, он попросил ресурсы, совершенно приемлемые для очередного этапа долгосрочного исследовательского проекта, но решительно недостаточные для скоростного проектирования и строительства военного проекта, рассчитанного на быстрое преодоление технических сложностей и создание нового «чудо-оружия».

Разумеется, определенный риск сохранялся. Удачно сконструированный рабочий ядерный реактор мог бы синтезировать элемент-94, но с учетом запланированного масштаба экспериментов все равно не удалось бы производить элемент-94 в количестве, достаточном для создания бомбы. Опасная игра Гейзенберга стала приносить свои плоды. Работа должна была продолжиться под эгидой Имперского исследовательского совета, гражданской организации, в которой о бомбе упоминали мало или не упоминали вообще, по крайней мере среди физиков, работавших под началом Гейзенберга. Германский проект атомной бомбы, если он и был когда-нибудь реален, теперь исчерпал себя.

Гитлер получил несколько «воскресных бюллетеней» с мнениями о потенциале атомной бомбы, высказанными некоторыми советниками, — эти люди зачастую не разбирались в проблеме либо пользовались недостоверной информацией. Шпеер был осторожен, чтобы воображение фюрера не оказалось захваченным идеей, которая объективно не могла быть воплощена в жизнь в ближайшем будущем. 23 июня Шпеер сказал Гитлеру, что ядерная программа в долгосрочной перспективе может принести практическую пользу, но не стоит рассчитывать на то, что в ближайшем будущем появится супероружие, которое сыграет в войне решающую роль. Немецкое военное руководство сконцентрировалось на решении других вопросов.

В тот день, когда Шпеер предупредил Гитлера о достаточно скромных перспективах германской ядерной программы, экспериментальный реактор L–IV взорвался. Гейзенберг и Депель чудом избежали серьезных увечий, а возможно, и смерти.

Реактор находился в воде более двадцати дней, и в нем образовалась течь. Из реактора стала выходить струя пузырьков, которые, как выяснил Депель, состояли из водорода. Водород был продуктом химической реакции между водой и металлическим ураном внутри сферы. Депель вытащил сферу из баллона с водой. Когда лаборант открыл один из впускных клапанов сферы, в нее ворвался воздух и урановый порошок, находившийся внутри, мгновенно воспламенился и стал стремительно вылетать наружу[80]. Алюминий плавился, еще сильнее поджигая порошкообразный уран. Депелю и лаборантам удалось потушить пламя, потом они аккуратно опустили сферу обратно в воду. Вызвали Гейзенберга, чтобы тот проверил аппарат. Убедившись, что все под контролем, Гейзенберг быстро удалился, так как должен был проводить семинар.

Но сфера не была под контролем. Несколько позже Гейзенберга вновь вызвали в лабораторию и они с Депелем увидели, как сфера сначала завибрировала, а потом ее стало раздувать прямо на глазах. Физики ринулись к двери и выскочили из лаборатории за несколько секунд до того, как взрыв разорвал ее на куски.

Итак, ученые выжили, но потеряли свою лабораторию, измельченный уран и тяжелую воду. Командир местной пожарной команды отметил, что Гейзенберг достиг успеха в работе с «атомным распадом». Поползли слухи, а потом даже появились сообщения о том, что несколько немецких физиков погибли при внезапном взрыве урановой бомбы.

Несмотря на потерю лейпцигской лаборатории, Гейзенберг был удовлетворен случившимся. Эксперименты с реактором шли в верном направлении. Встреча со Шпеером закончилась благоприятно: доказана важность ядерной физики, получено добро на финансирование (пусть и небольшое). «Мне не было отдано никаких приказов о создании атомной бомбы, — писал позже Гейзенберг, — и ни у кого из нас не было оснований требовать другого решения». Его назначили директором престижного Физического института Общества кайзера Вильгельма, и Гейзенберг расценил это назначение как свою личную победу над «арийской» физикой. Продолжение ядерной программы как гражданского исследовательского проекта позволило ему свободно продолжать академические разработки и укреплять свое профессиональное и социальное положение в Берлине.

Мотивы, которыми руководствовался Гейзенберг, можно понять, но последствия сделки, заключенной им с властью, по-прежнему давали о себе знать. Одним из величайших парадоксов первой войны физиков стало то, что именно тогда, когда немецкий атомный проект формально прекратил свое существование, в Британии и США перед германским атомным оружием продолжал нарастать страх, который ощущался как никогда реально и осязаемо и вот-вот должен был привести к решительным действиям. Гонка с финишем в виде атомной бомбы уже совсем скоро должна была дать первые результаты.

Наиболее тревожные новости приходили из Америки от Сциларда. По своим каналам он получил сообщение, что немецкие физики уже смогли запустить самоподдерживающуюся цепную реакцию, а это означало, по признанию самого Сциларда, что они опережают Союзников на год. Позже Вигнер вспоминал, как получил телеграмму от Хоутерманса, находившегося в Швейцарии, с такими словами: «Торопитесь. Мы идем по следу». Позже выяснилось, что эту телеграмму отправил не Хоутерманс, хотя она и пришла из Швейцарии[81]. Сцилард предупредил Комптона, и в течение июля 1942 года Комптон писал письма Конэнту в Вашингтон:

Это предупреждение было передано в «Трубные сплавы» через американское посольство в Лондоне. Оно противоречило разведданным, собранным СРС, согласно которым немецкие ядерные исследования все еще находились «на стадии развития». Британия располагала различными источниками, в том числе отчетами от Росбауда из Берлина, записями разговоров Бруна с физиками из «Уранового общества» Хансом Зюссом и Карлом Вирцем, отдельно друг от друга посетившими завод в Веморке в июле 1942 года, а также комментариями Ханса Йенсена, которые он дал датским и норвежским физикам, в том числе Бору. Все разведданные свидетельствовали, что работы по созданию реактора продолжаются и что немецким физикам еще не удалось осуществить цепную реакцию.

И все же возможность боевого использования оружия, которое не обязательно приведет к сильным разрушениям, но вызовет радиоактивное заражение территории и сделает опасным любое перемещение по ней, следовало воспринимать серьезно. У Алана Нанна Мэя, физика с кембриджским образованием, в то время работавшего у Чедвика, спросили, насколько технически реальна возможность создания такого оружия. Мэй пришел к выводу, что перспективы радиоактивных зарядов очень ограничены.

Беспокойство, вызванное сообщениями о достижениях немцев, привлекло пристальное внимание общества к дискуссиям, которые велись в стенах «Трубных сплавов» и среди высших военных чинов Британии уже с апреля. Зависимость исследований от поставок тяжелой воды с завода в Веморке была очевидной ахиллесовой пятой германской ядерной программы. Саботаж, практиковавшийся на заводе Бруном и другими инженерами, значительно замедлял производство (из пяти тонн тяжелой воды, которые требовались для работы согласно оценке Гейзенберга, к июню 1942 года поставили менее тонны). Однако было ясно, что этот саботаж не может продолжаться бесконечно. Гораздо лучше было бы в принципе ограничить доступ Германии к тяжелой воде, и для этого следовало вывести завод из строя.

Разработка нападения на завод в Веморке началась весной 1942 года. В обсуждении участвовали военное министерство, Генеральный штаб, Штаб совместных операций, СРС, УСО, Министерство иностранных дел и изгнанное норвежское правительство. Результатом этих дискуссий стали сотни меморандумов и телеграмм — и практически ничего больше. Идею нанести упреждающий удар по Веморку отложили до мая: до этого в районе Веморка стоят белые ночи, и в распоряжении нападающих всего несколько часов темноты, в которые можно провести диверсионную операцию.

Для любой атаки требовалось досконально знать расположение зданий и планировку завода. По запросу Тронстада Брун добыл планы и фотографии помещений завода, и друг из Рьюкана воспроизвел их в виде микрофотографий. Эти микрофотографии спрятали в тюбиках зубной пасты, и Тронстад переправил их в Швецию.

Об обсуждении планов проинформировали Черчилля, и вскоре после его возвращения из Вашингтона, где в июне 1942 года у него было стратегическое совещание с Рузвельтом, завод в Веморке отнесли к целям первостепенной важности. В июле военное министерство направило в Штаб совместных операций, возглавляемый лордом Луисом Маунтбеттеном, приказ рассмотреть, какие есть варианты, чтобы напасть на завод и уничтожить все запасы тяжелой воды, электролитные установки и прилегающую к заводу электростанцию.

Штаб совместных операций обратился за помощью в УСО. По правде говоря, вариантов было немного. Среди них назывались саботаж с участием норвежских патриотов, уже работавших на заводе, агентов, которые могли быть внедрены на завод, или диверсантов из УСО; диверсионное нападение, организованное Штабом совместных операций, с воздуха на планерах или гидропланах; либо бомбардировочный налет Королевских военно-воздушных сил. Все эти варианты были очень ненадежны и рискованны.

Тронстад высказывался категорически против бомбардировочного налета. Он опасался, что бомбардировка будет слишком беспорядочной. «Долина очень глубока, — говорил Тронстад, — и зимой солнце почти не освещает Рьюкан. Если бомбы случайно попадут в резервуары с жидким аммиаком, все население Рьюкана окажется в смертельной опасности». Учитывая удаленность завода, британским диверсантам, которым предстояло десантироваться в его районе, будет очень сложно вернуться, и поэтому операция для них была практически равна самоубийству. Любые действия местного населения грозили немецкими репрессиями. Тронстад предпочитал, чтобы Брун усилил саботаж, но Бруна на заводе в данное время не было.

Дискуссия продолжалась весь август и сентябрь. Тем временем среди норвежских патриотов, завербованных норвежским отделом УСО (этим отделом командовал полковник Джон «Шотландец» Уилсон), тщательно искали кандидатов для участия в операции. В итоге отобрали десять человек и УСО начало разрабатывать план, как забросить небольшую передовую десантную группу на плато Хардангер. Это было место, печально известное своей суровостью и негостеприимностью: на высоте около 3000 метров над уровнем моря простирались тысячи километров практически безлюдных, замерзших пустошей. На краю этого плато и находился Веморк.

Среди прошедших отбор был Кнут Хаукелид. Позже он подробно рассказал о тех тренировках, которые он и его соратники проходили в особых школах УСО, названных немцами «Международной гангстерской школой». «Мы учились не только взламывать замки и силой открывать сейфы, — писал он, — но и пользоваться взрывчаткой в любых условиях… Мы учились обращаться с пистолетом, ножом и ядом, а также оружием, подаренным нам природой, — кулаками и ногами».

Во время полевых тренировок Хаукелид пострадал из-за неосторожного обращения с заряженным пистолетом, и поэтому его исключили из передовой группы. Эта группа получила кодовое название «Тетерев», ею руководил второй лейтенант Йенс Антон Поульссон. В нее входили Клаус Хельберг, Кнут Хаугланд и Арне Кьельструп. Поульссон, Хельберг и Кьельструп были жителями Рьюкана (Поульссон и Хельберг учились в одном классе, Кьельструп родился в Рьюкане, но большую часть жизни провел в Осло). Все четверо были закаленными «горцами» и не понаслышке знали, как выживать в хардангерских пустошах.

После долгих колебаний наконец появился готовый план нападения. Операцию, получившую кодовое название «Незнакомец», назначили на 13 октября 1942 года. Группа «Тетерев» должна была разведать местность и определить, где лучше высадиться второй партии диверсантов, которые прибывали в точку десантирования на планерах. Этих диверсантов набрали из королевских инженерных войск первой воздушно-десантной дивизии, и именно на них возлагалось выполнение рейда. После вывода из строя завода тяжелой воды диверсанты должны были пешком добраться до шведской границы, преодолев более 400 километров.

Уилсон и Тронстад единодушно настаивали на том, что план плохо продуман и рискует потерпеть крах. В Норвегии было неудобно применять планеры, которые никогда не забрасывались на столь большое расстояние даже в светлое время суток. Для успешной высадки требовались очень благоприятные погодные условия, а этого никак нельзя было гарантировать. Но возражения отклонили. Тронстад направил Бруну приказ незамедлительно отбыть в Британию.

После нескольких неудачных попыток, предпринятых в сентябре, группа «Тетерев» десантировалась на плато Хардангер 18 октября 1942 года. Они приземлились в 30 километрах от назначенной зоны выброски. Позже Хаукелид отмечал: «Норвежцев всегда удивляло неумение британских и американских летчиков прокладывать путь над горами и лесами. Они искали города, большие судоходные реки, железные дороги, линии электропередач и т. д. А в норвежских горах была только дикая природа».

Хотя в момент десантирования погода и была прекрасной, в пути «Тетерев» перенес несколько бурь и добрался к месту операции близ дамбы Месватн только через 15 дней. «Будь погода хорошей, мы бы дошли за пару дней, — признавался позже Поульссон, — но шел мокрый снег, вместо подмерзшей земли была одна грязь, а реки и озера еще не покрылись льдом, поэтому прогулка выдалась чертовски долгая — да еще с таким количеством снаряжения»[82].

Группа вышла на связь с Эйнарам и Торстейном Скиннарланнами и сообщила УСО о своем прибытии на место 9 ноября. В тот же день Йомар Брун и его жена, бежавшие в Швецию благодаря норвежской агентуре, сели в самолет, отправлявшийся в Британию. Через три дня передовая группа сообщила, что подходящее место для десантирования найдено — около 5 километров юго-западнее дамбы Месватн.

Планирование операции «Незнакомец» завершилось в штаб-квартире УСО на Бейкер-стрит через несколько дней.

Тронстад рекомендовал атаковать только сам завод по производству тяжелой воды, который можно было вывести из строя до двух лет. 17 ноября от «Тетерева» пришло приглашение следующего содержания:

18 ноября Маунтбеттен направил Черчиллю соответствующую докладную записку. Черчилль дал операции «Незнакомец» зеленый свет.

Январь 1942 — январь 1943

«Мы запустим ядерную реакцию здесь [в Чикаго] к концу года», — 24 января 1942 года заявил лежа в постели заболевший Артур Комптон. Эрнест Лоуренс поспорил с ним на тысячу долларов, что им это не удастся.

«Ловлю вас на слове», — ответил Комптон.

Лоуренс пошел на попятную. «Давайте, пожалуй, уменьшим ставку до пятицентовой сигары», — предложил он.

Комптон, в жизни не куривший сигар, согласился.

Соединенные Штаты вступили в войну чуть больше чем полтора месяца назад. Комптон поспешно составил план программы S-1, и стоило ему только подойти к переломному этапу, как ученого свалил грипп. Программа должна была следовать решениям третьего и окончательного доклада Национальной академии и сосредоточиться на проблеме разделения изотопов урана, а также на изучении физики бомбы, начиненной ураном-235. Возможность создания атомной бомбы на основе элемента-94 в заключительном докладе Академии даже не упоминалась, но Комптон об этой возможности не забыл.

Главной задачей Комптона в рамках программы S-1 было изучение физических принципов создания бомбы, но он исследовал также потенциальные возможности элемента-94. «Без этих дополнительных исследований, — писал он позже, — разработка реактора в качестве военного проекта могла и не состояться».

С самого начала назначением реактора считалось получение элемента-94. Работы следовало вести в одном месте, и Комптону следовало принять решение, что это будет за место. Сцилард предлагал Колумбийский университет, Лоуренс настаивал на университете Беркли. Рассматривались также Принстон и промышленные лаборатории в Питтсбурге и Кливленде. Комптон думал организовать работу в Чикаго. Как и физики «Уранового общества» в сентябре 1939 года, из ученых американской ядерной программы никто не хотел переезжать. Комптон воспользовался своей властью и сообщил Конэнту, что работы будут проводиться в Чикаго. Его спор с Лоуренсом был в силе.

Из соображений секретности в лаборатории Чикаго развернули некий проект под названием «Металлургическая лаборатория», или просто «Метлаб», — не менее туманным, чем Комитет М.О.Д. или «Трубные сплавы». Единственная тайна о «Метлабе», которую удалось узнать Лауре, жене Энрико Ферми, заключалась в том, что никакие металлурги в этой лаборатории не работали. «Даже эти крупицы информации не стоит разглашать, — писала она. — По сути дела, чем меньше я говорила, тем было лучше; чем меньше людей я видела вне рабочей группы „Метлаб“, тем было разумнее».

По словам Комптона, Ферми сразу согласился переехать из Колумбии в Чикаго. На самом деле Ферми был вынужден это сделать. Он и его маленькая исследовательская группа в Колумбии достигли значительных успехов в создании реактора, который состоял из кубиков оксида урана, вставленных в решетку из графитовых брусков. То, что ученым не удалось создать среду для самоподдерживающейся ядерной реакции, компенсировалось решением проблемы с примесями. Теперь группа распалась, так как физики стали работать над различными задачами в рамках программы S-1.

Ферми наездами бывал в «Метлабе», пока окончательно не перебрался в Чикаго в конце апреля 1942 года. Супруга Лаура присоединилась к нему в конце июня, а перед этим отыскала и забрала деньги Нобелевской премии — Ферми получил премию в 1938 году и спрятал деньги в свинцовой трубе под бетонным полом в фундаменте их нью-йоркского дома. Так он перестраховался на тот случай, если их активы — как враждебных иностранцев — попробуют конфисковать.

К тому времени, как Ферми обосновался в Чикаго, элемент-94 наконец получил название. В отчете от 21 марта 1942 года о химических свойствах элемента-93 и элемента-94 Сиборг и Валь решили назвать элемент-94 плутонием. «Мы рассматривали названия экстремий и ультимий, — писал Сиборг. — К счастью, мы смогли справиться с постыдным и неизбежным соблазном, с которым сталкивается всякий, кто может сделать последнее, заключительное[84]открытие в какой-либо области, и решили последовать системе обозначений, заложенной в двух предыдущих элементах… Был вариант „плутий“, но слово „плутоний“ показалось нам более благозвучным».

Этот отчет напечатала секретарь Лоуренса в его радиационной лаборатории в Беркли, Хелен Григгс. «Хочу сказать, что она была замечательным секретарем, и я начал ухаживать за ней, — вспоминал Сиборг. — Ей не нравилось обсуждать свои профессиональные качества, и мне пришлось немедленно согласиться, что у нее есть и другие достоинства». Сиборг женился на Григгс в Неваде, на пути в Чикаго.

Сиборг прибыл в Чикаго 19 апреля 1942 года в свой 30-й день рождения. Если Ферми мог запустить реактор до конца года, как на то спорил Комптон, то перед Сиборгом стояла задача разработать метод, который позволил бы выделить плутоний из отработанного ядерного топлива. Самая большая трудность для Сиборга состояла в том, что ему нужно было понять химию нового элемента еще до того, как будет построен действующий реактор. Это означало поиск иного способа получить новое вещество в количестве, достаточном для химического анализа.

Лучшее, что он мог сделать, — бомбардировать нейтронами нитрат урана в циклотроне в течение нескольких недель или месяцев кряду. Тогда удалось бы получить плутоний в количествах, превышавших миллионные доли грамма, а с такими объемами вещества уже могли работать химики, и Сиборг собрал маленькую группу специалистов по ультрамикрохимии — науке о химических исследованиях с ничтожно малым количеством вещества.

К 14 августа группе Сиборга удалось выделить первую крохотную партию плутония.

В рамках программы S-1 разрабатывалось несколько различных путей создания атомной бомбы. Кроме «Метлаба», целью которого были конструирование реактора и производство плутония, развивались и другие проекты, в частности по выделению U²³⁵ способом газовой диффузии и электромагнитными методами, основанными на 94-сантиметровом циклотроне Лоуренса и на центробежной сепарации. На тот случай, если не удастся создать ураново-графитовый реактор, разрабатывалась также модель реактора на тяжелой воде. В Канаде уже начали строительство завода по ее производству.

Комитет М.О.Д. в своем июльском докладе 1941 года категорически настаивал на сотрудничестве с Америкой, хотя поначалу британцы очень осторожно относились к работе с американцами и особенно неохотно делились своими представлениями о том, какая линия в ядерных исследованиях должна быть ведущей. Червелл выступал за продолжение разработок в Британии либо «на худой конец — в Канаде». Чедвик колебался.

В начале 1942 года несколько физиков из «Трубных сплавов», включая Пайерлса, Саймона и Хальбана, выехали в Америку. Они посетили все основные учреждения, в которых велась работа над программой S-1, участвовали в собраниях Комитета S-1 и получили доступ ко всей информации без каких-либо ограничений.

Хотя британские физики и могли считать, что продвинулись дальше американских коллег в теории создания бомбы, было очевидно: американцы значительно опередили их на практическом поприще. Продолжалась работа над экспериментальным газодиффузиознным заводом в валлийском городе Ридимуин, но британские специалисты не могли помочь американцам в опытах по электромагнитному или центробежному выделению урана-235. Эти методы разделения в Британии еще недостаточно исследовали, и у «Трубных сплавов» не было возможности проводить такие работы. А Комитет М.О.Д., сделавший ставку на уран-235, не уделял внимания работе над плутонием.

Усилия американцев впечатляли. «Ясно одно, — отмечал Акерс вскоре после прибытия в США, — этой работой занято огромное количество людей, так что возможностей по быстрой разработке схем у них значительно больше, чем у нас». Американский проект угасал, пока доклад Комитета М.О.Д. и вмешательство Олифанта не послужили толчком к созданию программы S-1. Тем не менее к концу весны 1942 года стало ясно, что американцы опережают «Трубные сплавы».

В то время Ванневар Буш и Джон Андерсон вели переписку, душевную, но нарочито туманную; речь в ней шла о более серьезном сотрудничестве, после того как проекты будут готовы к переходу от экспериментальной стадии к полномасштабному производству. Но визит в Америку Акерса и физиков из «Трубных сплавов» убедил их: важно запустить полноценную англо-американскую программу с управлением в виде совместного совета и поддержкой в виде совместных технических комитетов. Акерс начал переговоры с Чедвиком, и Чедвик оставил свои сомнения. Предложение о взаимном сотрудничестве направили в совет, возглавляемый Андерсоном, в июне 1942 года.

Вступление Америки в войну всего через несколько дней после запуска программы S-1 означало, что напряженность последних нескольких лет спала. Рузвельт подчеркивал, как важно выиграть время, и для этого выделялись большие деньги: американцы верили, что соревнуются с немцами в своеобразной гонке — и уже опережают[85]. Учитывая ту неясность, в которой велась работа, Комитет S-1 не мог определить, какой из различных способов создания атомной бомбы наиболее предпочтителен. Комитет принял решение прорабатывать все пути. «Чтобы реализовать такой наполеоновский подход к проблеме, потребуются инвестиции в размере около 500 000 000 долларов и приличная порция оборудования», — заключил Конэнт.

17 июня Буш предложил Рузвельту привлечь к программе S-1 Инженерный корпус армии США, который вместе с УНИР отвечал бы за технологическую разработку, крупномасштабное техническое проектирование, выбор подходящих мест для работ и за снабжение материалами. Рузвельт утвердил этот план.

Андерсон заколебался в самый неподходящий момент. Буш посоветовал ему внести предложенные изменения в организацию программы S-1 в июне, но Андерсон сомневался в важности полного англо-американского сотрудничества вплоть до конца июля, когда он написал Черчиллю:

Высокопоставленные американские политики уже пришли к выводу, что они вполне справятся и без помощи британцев.

Переговоры о переводе кембриджской группы Хальбана в Америку потерпели неудачу из-за сложностей, связанных с безопасностью. Группа продолжила работать над реактором на уране и тяжелой воде; проект теперь считался второстепенным и не входил в основной спектр задач «Трубных сплавов». Хотя на тот момент имело смысл объединить усилия Комитета S-1 и «Трубных сплавов» в «Метлабе», иностранцев не допустили к секретным американским военным проектам. Буш считал, что для британских подданных можно сделать исключение, но далеко не все члены группы Хальбана были британцами. Казалось, что эта проблема непреодолима. На самом деле причинами стали также личностные столкновения, разногласия в расстановке приоритетов и осознание того, что американские разработки уже ушли далеко вперед.

Было решено перевести группу Хальбана не в США, а в Канаду. Канадское правительство с энтузиазмом восприняло такой поворот событий, и в конце осени 1942 года оговорили условия работы. Проект должен был контролировать Канадский национальный научно-исследовательский совет. Лабораторный комплекс построили в Монреале.

Полным ходом работая над материалом для бомбы, Комптон обращал внимание на физику реакций под действием быстрых нейтронов и последствия создания бомбы. Он поручил это направление физику Грегори Брейту, выходцу из России[86], но Брейт очень скоро разочаровался недостаточно быстрым продвижением разработок и недопустимо низким уровнем безопасности. 18 мая 1942 года он отошел от руководства этими работами и вернулся в морской флот, где служил до участия в программе S-1. Комптон, пригласивший поработать над проектом — под начало Брейта — Оппенгеймера, теперь назначил его руководителем.

Оппенгеймер был замечательным физиком, но небезупречным человеком. Сын еврейских эмигрантов, разбогатевших в Америке, он вырос в достатке и имел феноменальную способность к обучению. В возрасте девяти лет он мог предложить кузену задать вопрос по-латыни, на который сам отвечал по-гречески. Однако при всех его талантах Оппенгеймеру было чуждо человеческое сочувствие. Мальчиком Роберт чрезмерно гордился своей ученостью. В детстве, чтобы компенсировать неловкость и робость, он любил покрасоваться. Роберт мог вести себя хвастливо и покровительственно, у него был острый язык. Чувства, которые он вызывал у однокашников, а потом у коллег и сотрудников, колебались от жалости до раздражения.

Оппенгеймер слыл энциклопедистом: его интересовала не только наука, но и психотерапия и искусство. В Гарвардском университете его специализацией была химии, но он изучал также греческий язык, архитектуру, классическую литературу и искусство. Окончив Гарвард, под руководством Дж. Дж. Томпсона он занимался в Кавендишской лаборатории Кембриджа, а потом перебрался в Германию, в Геттинген. Здесь он работал с Джеймсом Франком и Максом Борном, познакомился с Гейзенбергом, с английским физиком Полем Дираком и многими другими прославленными физиками-теоретиками.

Комптон впервые встретился с Оппенгеймером в Геттингене в 1927 году. «Специалист в ядерной физике, — писал Комптон позже, — он был лучшим толкователем математических теорий, объясняя их тем из нас, кто занимался непосредственно экспериментами».

Получив докторскую степень, Оппенгеймер снова прибыл в Гарвард, а потом перешел в Калифорнийский технологический институт в Пасадене. Затем он на год попридержал несколько предложений на научные должности, чтобы вернуться в Европу и продолжить образование. Сначала он отправился в голландский Лейден, где сотрудничал с Паулем Эренфестом, а потом перебрался в швейцарский Цюрих, чтобы обменяться опытом с Вольфгангом Паули, который только что завершил первый этап совместной работы с Гейзенбергом по квантовой электродинамике. В июле 1929 года Оппенгеймер вернулся в Америку и получил должность на кафедре Калифорнийского университета в Беркли. Всего годом ранее на пост адъюнкт-профессора здесь же, в Беркли назначили Лоуренса.

Оппенгеймер, несомненно, был талантлив, но скорее как техник, чем как новатор. Он умел оттачивать и развивать идеи других, но сам оригинальными идеями не блистал.

22 апреля 1948 года Оппенгеймеру исполнилось 38 лет. В научных кругах считалось, что важнейшие свои достижения физик делает, будучи молодым. Гейзенбергу вручили Нобелевскую премию за работу, которой он занимался в возрасте чуть менее тридцати лет. Эйнштейн получил Нобелевскую премию за труды, опубликованные в 26 лет. Оппенгеймер, по-видимому, отлично сознавал, что его лучшая работа уже позади. И этой работе вожделенная премия не присуждена.

Оппенгеймер также активно интересовался политикой. Похоже, что его благополучная жизнь взрастила в нем комплекс вины, который проявил себя в преувеличенном общественном сознании. Казалось, это чувство было направлено не на отдельных личностей, по крайней мере вне его семьи, а на политические идеалы и общественные проблемы. Позже сам Оппенгеймер объяснял:

«Я ощущал непрерывную, неугасающую ярость, вызванную тем, как с евреями обращались в Германии. У меня там были родственники, и я собирался помочь им бежать и добраться до [Америки]. Я видел, что сделала с моими студентамм Великая депрессия. Они не могли найти работу, а та работа, что попадалась, совершенно им не подходила. И на их примере я начал понимать, как сильно на человеческие жизни влияют политические и экономические события».

С самого начала упоминания Лоуренса о «левацких действиях» Оппенгеймера вызвали подозрения и обеспокоенность его участием в американской ядерной программе. Как позже признавался сам Оппенгеймер, в середине 1930-х он состоял практически во всех коммунистических организациях, которые существовали в Калифорнии.

Кроме того, он был страстно влюблен в Джейн Тэтлок (они то заключали, то расторгали помолвку), дочь профессора литературы из Беркли, который был известным активистом коммунистической партии. Поэтому неудивительно, что Роберт стал участвовать в сборе средств на борьбу с растущей угрозой европейского фашизма. Когда его отношения с Тэтлок завершились, он женился на Кэтрин (Китти) Харрисон, отпрыске европейского королевского рода. Хотя у самого Оппенгеймера никогда не было билета Коммунистической партии США, его жена Китти, брат Фрэнк, близкий друг Хаакон Шевалье и некоторые члены его исследовательской группы в Беркли в разное время состояли в этой партии.

В марте 1941 года на Оппенгеймера завело дело ФБР, после того как в декабре 1940-го он приехал на собственном автомобиле на собрание-дискуссию в дом Шевалье. В поле зрения ФБР по этому делу оказались двое других активистов, но в ходе расследования была установлена связь между Оппенгеймером и Стивом Нельсоном, также известным как Стив Месарош, одним из ключевых деятелей в органах управления коммунистической партии в области залива Сан-Франциско.

Уроженец Хорватии, Нельсон два года проучился в Международной ленинской школе в Москве, где изучал историю рабочего класса, марксизм и аспекты диктатуры пролетариата. В то время он участвовал в тайных миссиях в Европе, Индии и Китае. Те, кто искал связь между законными (или как минимум допустимыми) действиями американской коммунистической партии и нелегальной деятельностью советской разведки, внимательно следили за Нельсоном.

Нельсон также был знаком с Китти Оппенгеймер через ее второго мужа, также коммуниста, который погиб, сражаясь за Испанию, в 1937 году. Семьи Оппенгеймеров и Нельсонов несколько раз встречались в общих компаниях. Роберт был четвертым мужем Китти.

Оппенгеймер был «находкой для шпиона», и все же его вклад в программу S-1 до сих пор был чрезвычайно ценен. И теперь Комптон поручил ему работу над реакциями на быстрых нейтронах и над принципиальной схемой атомной бомбы. Лоуренс настаивал, чтобы Оппенгеймер прекратил якшаться с леворадикальными политиками, и тому пришлось уступить (правда, Оппенгеймер продолжал финансово поддерживать левых как минимум до конца 1942 года). Роберт получил временный допуск к секретной информации и теперь мог помогать Лоуренсу в работе. Анкету на проверку благонадежности Оппенгеймер заполнил в апреле 1942 года, причем на вопросы ответил по большей части честно[87]. Однако полного допуска в обозримом будущем не предвиделось.

Оппенгеймер не мог позволить себе ждать. Как только он осознал природу и масштаб той задачи, которую на него возложил Комптон, он понял, что ему требуются лучшие умы страны. В начале июня 1942 года он собрал в Беркли исследовательскую группу, в которую вошли самые талантливые физики-теоретики, которых он смог найти. Он окрестил их «светилами».

Все ключи, которыми (как они сами верили) располагали физики «Трубных сплавов» для работы с быстрыми нейтронами и для разработки бомбы, уходили из рук.

Весной 1942 года программа S-1 набирала обороты, а Теллеру оставалось только ждать у моря погоды. Сцилард, чрезвычайно возмущенный недемократичным решением Комптона сосредоточить исследования в Чикаго, тем не менее собрал чемоданы и переехал туда в конце января 1942 года. Вигнер со своей группой завершил в Принстоне изучение цепной реакции и в апреле присоединился к «Метлабу», где ему предстояла работа над схемой реактора.

Один из участников венгерского заговора, Теллер до сих пор не был занят в новых разработках. Он подозревал, что ему просто не дают допуска к секретной информации: «Хотя и Миси, и я были [американскими] гражданами, наши семьи находились в тылу врага». Но Оппенгеймер хотел, чтобы Теллер участвовал в программе, и добился отмены всех условностей, связанных с безопасностью и вызывавших сомнение в благонадежности Теллера. Теллер приступил к работе в «Метлабе» в начале июня.

Похоже никто не знал, чем должен заниматься Теллер, поэтому он примкнул к молодому физику из Индианы Эмилю Конопински, который прибыл в Чикаго практически одновременно с Теллером. Ранее Ферми предполагал, что тепла, выделяемого при атомном взрыве, может быть достаточно для начала термической реакции между атомами дейтерия, их слияния и высвобождения еще большей энергии. Подобные реакции протекают на Солнце.

В таком случае реакцию инициирует просто высокая температура — около 400 миллионов градусов по Цельсию, сопровождающая атомный взрыв. Реакция ядерного синтеза не требовала ни накопления критической массы редкого изотопа или нового элемента, отсутствующего в природе, ни самоподдерживающейся цепной реакции. Такая «термоядерная» реакция продолжалась бы до тех пор, пока удастся поддерживать температуру, необходимую для горения дейтериевого топлива.

Теллер и Конопински решили, что с пользой потратят время, если докажут невозможность подобной реакции. Они взялись за работу и вскоре обнаружили, что на каждое объективное препятствие находился обходной маневр. Они поняли, что создать термоядерную бомбу в принципе возможно. Когда Оппенгеймер собрал всю группу исследователей в Беркли, Теллер и Конопински уже знали, как сконструировать такую бомбу.

Кроме Теллера и Конопински Оппенгеймер также пригласил немецкого эмигранта Ганса Бете из Корнелльского университета, Джона Хазбрука ван Флека, швейцарца Феликса Блоха и своего бывшего студента Роберта Сербера, который по просьбе Оппенгеймера вернулся из Иллинойса в Беркли. Они встретились в мансардах Ле-Конте-Холл, административного здания кампуса Беркли, где у Оппенгеймера был кабинет.

До того момента Бете отказывался участвовать в программе по самой прозаической причине: он не верил в бомбу. Бете получил докторскую степень в Мюнхене под руководством Арнольда Зоммерфельда, потом работал в Кембридже и в Риме вместе с Ферми, а затем занял место на кафедре Тюбингенского университета. Хотя Бете и воспитали в христианских традициях, его мать была еврейкой, и в 1933 году он лишился должности. Сначала Бете отправился в Англию, где работал с Пайерлсом, а в 1935 году занял должность профессора в Корнелльском университете.

По дороге из Нью-Йорка в Беркли Бете с супругой остановились в Чикаго, чтобы навестить семью Теллеров. Теллер воспользовался удобным случаем и показал Бете «Метлаб», в частности новейший экспериментальный ядерный реактор, который Ферми и его группа собрали на корте для сквоша под западными трибунами университетского стадиона Stagg Field. Бете был очень впечатлен и понял, что его сомнения могут быть необоснованными.

В Беркли ученые начали с теории, обратившись в первую очередь к докладу Комитета М.О.Д. и результатам исследований различных групп под руководством Брейта и Оппенгеймера. Вскоре стало ясно, что атомная бомба «наверняка может получиться», оставалось доработать детали. Этим занялись Сербер, а также Элдред Нельсон и Стэн Фрэнкл, дипломированные научные сотрудники из группы Оппенгеймера. Остальных же Теллер и Конопински убедили работать с ними над термоядерной бомбой, которую тем летом стали называть «Супер».

Сербер вспоминал, как отреагировали ученые:

Цифры получались ошеломляющие. Если удастся запустить термоядерную реакцию, всего 12 килограммов жидкого дейтерия взорвутся с силой, эквивалентной взрыву одного миллиона тонн тротила. А потом Теллер понял: атомная бомба с таким же успехом может запустить и другие реакции синтеза. В частности, он полагал: взрыв атомной бомбы так сильно раскалит воздух, что начнется реакция синтеза с участием азота, составляющего почти 80 % земной атмосферы. Иными словами, взрыв атомной бомбы может поджечь воздух[88].

Выводы Теллера очень обеспокоили Оппенгеймера, и Роберт решился на срочную встречу с Комптоном, который в то время отдыхал в Мичигане. Бете же сразу засомневался. Он раскритиковал необоснованные допущения, на которых были построены вычисления Теллера и которые привели его к таким категоричным выводам. Теллер успокоился и признал, что катастрофы может не быть.

Затем группа пришла к выводу, что реакция синтеза дейтерия протекает слишком медленно и не может поддерживать взрывное высвобождение энергии, поэтому с наступлением лета стали обсуждаться альтернативные варианты. В частности, прозвучала идея о реакции дейтерия с тритием, наиболее тяжелым изотопом водорода с одним протоном и тремя нейтронами, а также мысль о реакции дейтерия с изотопом лития Li⁶, при бомбардировке которого нейтронами синтезируется тритий. По окончании этих дискуссий у Теллера сложилось твердое убеждение, что конечной целью стала бомба «Супер», а создание атомной бомбы перешло в «задачу технического характера». Однако Сербер, Бете и Оппенгеймер не разделяли его точки зрения. Они считали «Супер» пусть и интересной, но всего лишь возможностью, необходимым условием для реализации которой было создание атомной бомбы как пускового механизма; и рассматривать эту возможность следует только после того, как будет готова атомная бомба.

К концу лета исследовательская группа сделала очень многое, чтобы лучше понять и деление ядра, и ядерный синтез.

В августе 1942 года Оппенгеймер писал, что для бомбы на уране-235 потребуется около 30 килограммов этого изотопа, а ее «разрушительный эффект сравнится с эффектом от взрыва более 100 000 тонн тротила»[89]. Это было гораздо, гораздо больше 1800 тонн, заявленных физиками из Комитета М.О.Д. годом ранее. Исследовательская группа также утверждала, что размещение вокруг атомной бомбы 400 килограммов жидкого дейтерия радикально увеличит разрушительную силу бомбы — до десяти миллионов тонн в тротиловом эквиваленте. Подобный взрыв опустошит территорию в сотни квадратных километров.

Узнав о таких результатах, члены Комитета S-1 были ошеломлены. Разумеется, перспективы термоядерного оружия на основе ядерного синтеза не изменили текущих приоритетов программы S-1, то есть создание атомной бомбы. Но эти результаты радикально изменили масштаб работ. Комитет предупредил Буша, а Буш предупредил военного министра Генри Стимсона.

Был «Супер» занятной возможностью или не был, но теперь он прочно закрепился в повестке дня.

Решение Буша привлечь к работе над программой S-1 специалистов из Инженерного корпуса армии всего через несколько месяцев вызвало неизбежное столкновение культур. На этот конфликт повлияло заметное изменение в соотношении сил у участников программы. Когда американские ученые-ядерщики работали в авральных условиях и перед лицом постоянной угрозы (немецкие физики могли создать бомбу раньше), в их стане царила более-менее демократичная атмосфера. Физики соглашались работать вместе, объединять свои знания и ресурсы, и каждый брал на себя задачи, которые мог решить лучше других в силу своего опыта.

Теперь же ученые не были хозяевами положения. В работу вмешалась более авторитарная организация, славшая приказы из Вашингтона, и физики перестали принимать ключевые решения. Вовлечение в работу армейских офицеров и создание формальных управленческих структур спровоцировали рост бюрократии. Общение между физиками ограничили — официально это называлось «обеспечением секретности посредством разделения сфер деятельности». Из-за такого подхода очень немногие участники программы S-1 имели о ней целостное представление. Физики не привыкли работать в таких условиях, и Сцилард был убежден, что это не лучший способ организации проекта. И он продолжал открыто выражать свое недовольство.

Конфликт перерос в конфронтацию, поводом для которого послужила разработка системы охлаждения реактора. Подрядчики, нанятые для работ Инженерным корпусом армии, больше привыкли строить мосты и дороги. Ученых сильно обеспокоило вопиющее невежество и некомпетентность этих людей. Комптон старался подействовать на коллег своим авторитетом и даже процитировал на собрании в «Метлабе» притчу из Ветхого Завета, но это не помогло.

21 сентября в одиннадцатистраничной докладной записке Сцилард выразил все свое недовольство и опасения, что после окончания войны мир может и не наступить. Отметив, как просто было бы жить, если бы все выполняли приказы и просто делали свое дело, он написал:

В августе Бушу стало ясно, что разделение программы S-1 между армией и гражданским Управлением научных исследований и разработок себя не оправдало. Он обсудил этот вопрос с генералом Брехоном Сомервеллом, главой армейской службы снабжения. Буш пытался оставить программу под управлением гражданских лиц, но Сомервелл хотел отдать проект под полный контроль Инженерного корпуса армии.

Ситуация вот-вот должна была измениться и, с точки зрения научных перспектив, далеко не в лучшую сторону.

Сомервелл хотел видеть при себе зависимого подчиненного, которого можно было бы назначить руководителем без пяти минут военной программы, и, казалось, он уже подыскал подходящего кандидата. В то время полковник Лесли Гровс считался «пожалуй, самым злым офицером армии США». Закончив военную академию Вест-Пойнта, он только что собрался на службу за границей, так как порядком устал от бюрократических забот в управлении военными строительными проектами, чей бюджет исчислялся десятками миллионов долларов (незадолго до того полковник курировал строительство Пентагона). Вышестоящие чины очень рассчитывали на Гровса. «Если вы хорошо выполните свою задачу, — сказал Сомервелл, — мы выиграем войну».

Для Гровса это было пренеприятнейшее известие. Он только и нашелся ответить: «Ну, раз так…».

Весь бюджет программы S-1 не превышал суммы, которую Гровс привык тратить за неделю. Он приступил к руководству с военной прямолинейностью. Один из его подчиненных, подполковник Кеннет Николс, доктор технических наук, вспоминал Гровса такими словами: «Последняя сволочь, но одновременно и один из наиболее умелых людей, которых я встречал в жизни… Я не мог выносить его характер, да и никто его не выносил, но мы по-своему понимали друг друга». Первая встреча Гровса и Буша не предвещала ничего хорошего. Буш писал: «Я боялся, что все мы крепко влипли».

Возможно, Гровс и не отличался тактом и дипломатией, зато он быстро действовал. По инициативе Жолио-Кюри, находившегося в Париже, и Генри Тизарда, работавшего в Британии, в 1940 году концерн Union Miniere переправил в США более тысячи тонн урановой руды, богатой оксидом урана и добытой в бельгийском Конго; это было сделано, чтобы руда не попала в руки немцев. Ценный груз простоял в Порт-Ричмонде на острове Статен-Айленд полгода. Гровс узнал о том, что ему поручили руководить программой S-1, 17 сентября. Уже на следующий день он направил Николса в Нью-Йорк, чтобы тот выкупил руду. В этот же день он одобрил изъятие участка площадью более 200 квадратных километров близ Ок-Ридж на востоке штата Теннеси. Впоследствии это место стали называть «Зоной X». Здесь был построен огромный комплекс для выделения урана-235 и производства плутония. И в таких условиях цепная ядерная реакция просто не могла не продемонстрировать себя.

Гровс, недавно получивший звание бригадного генерала, формально занял свой пост 23 сентября, и программа наконец-то заработала на всех парах. Инженерный корпус армии США при упоминании в связи с программой S-1 стал именоваться «Манхэттенский инженерный округ» — по названию штаб-квартиры североатлантического отделения корпуса, расположенной на Бродвее недалеко от Сити Холла. Теперь, когда во главе проекта стоял армейский инженерный корпус, это название распространилось и на всю программу. Так зародился знаменитый впоследствии Манхэттенский проект.

Стимулом для развития американской программы по-прежнему оставалась немецкая атомная угроза. Если Комптон все верно оценил, то впереди разворачивалась тревожная перспектива, озвученная Сцилардом: «Мы можем не успеть, прежде чем немецкие бомбы сотрут с лица земли американские города». Прогресс немецких разработок напрямую зависел от поставок тяжелой воды. Гровс поддержал тех специалистов, которые говорили о необходимости совместной операции Союзников, нацеленной на выведение из строя завода в Веморке.

Группа «Тетерев» десантировалась на норвежское плато Хардангер 18 октября. Операция «Незнакомец» началась месяцем позже.

Операция «Незнакомец» пошла неправильно практически сразу же, как началась. Управление общевойсковых операций сочло, что важность цели достаточно высока, и поэтому надо бы удвоить численность личного состава. Ночью 19 ноября с аэродрома Скиттен в Кейтнессе, что в Шотландии, поднялись два бомбардировщика «Галифакс». Каждый нес по планеру Horsa Mk. 1, каждым из которых управляли два пилота. В таком планере с трудом умещались офицер, сержант и 13 других солдат, набранных из Королевского инженерного корпуса первой воздушно-десантной дивизии. Всего получалось 34 человека, все они были добровольцами. Через три дня английские газеты сообщили следующую новость:

Один из «Галифаксов» попал в тяжелое положение на подходе к Эгерсунду, за 200 километров от места приземления, и неожиданно от него отделился планер, который врезался в гору близ Хеллеланда, при этом двое десантников погибли на месте, а один был тяжело ранен. Эту горную гряду «Галифакс» преодолел, но разбился о следующую. Все семеро членов экипажа погибли[90]. Двое солдат, выживших после крушения планера, смогли добраться до близлежащей фермы. Местные жители сразу предупредили их, что приближаются немцы. Солдаты поняли, что единственный выход — сдаться и провести остаток войны в немецком лагере для военнопленных.

Однако Гитлер, взбешенный успехами британских диверсионных операций, всего за несколько дней до этого издал новый приказ. Жизнь диверсантов теперь ломаного гроша не стоила, даже если во время задержания на них была военная форма. Их допрашивали и расстреливали.

Выживших солдат окружил немецкий отряд. Их доставили в лагерь неподалеку от Эгерсунда, допросили, а потом отвели в близлежащий лес, где одного за другим расстреляли. Тела всех семнадцати диверсантов похоронили в траншее в песчаных дюнах Брюзанда[91].

Хаугланд, находившийся в зоне высадки, слышал гул как минимум одного бомбардировщика. По ночному небу плыли облака, но луну они не закрывали, и было не слишком темно. Мотор планера утих. Во втором «Галифаксе» заканчивалось топливо, пилот не мог найти зону приземления и решил возвращаться на базу. Самолет и планер риближались к норвежскому берегу, когда трос, поддерживающий планер, промерз и разорвался. Планер упал на землю. Он разбился в горах северо-восточнее Ставангера. Семеро человек, находившихся на борту, погибли на месте. Один из солдат смог отползти от места катастрофы, но умер от холода и потери крови. Прибывший на место крушения немецкий отряд похоронил погибших в неглубоких могилах[92].

В живых оставалось еще девять человек, четверо из них были тяжело ранены. Всех их доставили в ставангерскую окружную тюрьму. Здесь между представителями вермахта и гестапо возник спор, под чью юрисдикцию попадают пленные. На тот момент генералу Вильгельму Редиесу, главе норвежского гестапо, уже доложили о поспешной казни десантников с другого планера. В ответ на эту новость генерал раздраженно напомнил, что приказ Гитлера не мешает сначала подробно допросить пленных.

Четверо раненых доставили на допрос в гестапо. Троих избивали и душили кожаными ремнями, пока не раздробили им грудные клетки и не изувечили шеи. Этих троих убили, введя воздух в кровеносные сосуды. Четвертого убили выстрелом в затылок. Их тела отвезли к морю, нагрузили камнями и выбросили за борт. Их так никогда и не нашли[93].

Пятерых уцелевших отправили в концентрационный лагерь Грини севернее Осло. Им сообщили, что их права, гарантируемые солдатам противника Женевской конвенцией, будут соблюдены. Однако 18 января 1943 года после длительного допроса всех пятерых забрала из тюрьмы «особая немецкая делегация»; пленников ослепили и расстреляли[94].

Из карт и других документов, найденных на разбившихся планерах, и, несомненно, из жестокого гестаповского допроса немцы узнали всю нужную им информацию о целях операции «Незнакомец». Они усилили гарнизон Рьюкана и окружили Веморк минными полями.

После этого четверо диверсантов из группы «Тетерев», рискуя жизнью, укрылись в хардангерской глуши.

В начале декабря 1942 года Лаура Ферми организовала в «Метлабе» вечеринку для «металлургов». Прибывающие гости, не скрывая переполнявших их эмоций, расточали поздравления Энрико. «Поздравления? — недоуменно спрашивала Лаура. — С чем?» Но ее никто, казалось, не замечал.

На свои настойчивые расспросы она в лучшем случае получала уклончивые ответы, а иногда вообще никаких. «Да ни с чем особенным, — говорил один, — просто он большая умница. Вот и все». «Не переживай, — сказал другой. — Когда-нибудь узнаешь».

Всего месяцем ранее Ферми оказался перед сложным решением. Рабочие, нанятые армией и занятые возведением строения для нового реактора, забастовали, задержав строительство на неопределенный срок. Ферми сообщил Комптону, что лучше не ждать, а собрать реактор на корте для сквоша, где уже задолго до этого проводились эксперименты с реакторами.

Все участники проекта были обеспокоены такой задержкой, но испытывать совершенно непроверенную и потенциально опасную технологию прямо в центре многолюдного города означало подвергать себя невероятному риску. Если реактор вдруг выйдет из-под контроля, ему подошло бы название «хана». Физики весьма ясно представляли себе возможные последствия такой нештатной ситуации.

Ферми удалось убедить Комптона в том, что ядерную реакцию удастся контролировать. Свое утверждение он подкрепил следующими фактами: доля вторичных нейтронов очень невелика, причем излучались они не непосредственно в ходе распада, а с некоторой задержкой. Если при эксплуатации реактора получится поддерживать такую реакцию, при которой скорость высвобождения нейтронов незначительно превзойдет скорость их захвата, у физиков будет достаточно времени, чтобы взять цепную реакцию, если она слишком ускорится, под контроль. Комптон согласился, но решил пока не информировать об этом ректора Чикагского университета. Когда Комптон рассказал об этом Конэнту на собрании Комитета 14 ноября, тот просто побелел. Гровс сразу же приступил к поиску альтернативного места, но никто не приказал Комптону остановиться.

Утро 2 декабря 1942 года выдалось холодным. Подмораживало, дул пронизывающий ветер. Около 10:00 Ферми приказал удалить из реактора все кадмиевые регулирующие стержни, кроме одного. Последний стержень наполовину выдвинули из реактора. Физики внимательно следили за интенсивностью нейтронов и сравнивали результаты с теми, что были спрогнозированы в лабораторных условиях. 25–30 человек наблюдали за работой с балкона. Среди них были Сцилард и Вигнер.

Около 14:00 прибыл Комптон с коллегами — группа наблюдателей увеличилась до 42 человек. Ферми распорядился повторить эксперимент, выполненный ранее, и все регулирующие стержни, кроме одного, вновь извлекли из реактора. Когда последний стержень вышел из реактора примерно на 2,5 метра, ядерная реакция стала самоподдерживающейся, а реактор — почти критическим. Ферми приказал извлечь стержень еще сантиметров на 30. Скорость высвобождения нейтронов стала неумолимо расти, из-за этого мерное тиканье нейтронных счетчиков начало ускоряться, пока не слилось в общий гул.

Вот как описал дальнейшие события физик Герберт Андерсон:

Теперь интенсивность высвобождения нейтронов удваивалась каждые две минуты. Если бы Ферми оставил реакцию протекать спонтанно в течение еще получаса, реактор выработал бы около миллиона киловатт и, прежде чем расплавиться, умертвил бы всех, кто находился в помещении. Ферми отключил реактор всего через четыре с половиной минуты. Смотреть было не на что, только слышалось тиканье нейтронных счетчиков. Сейчас реактор генерировал всего около полуватта энергии. Но значимость уходящего дня была гораздо выше, чем этот мизерный показатель. Физики доказали, что можно достичь контролируемого высвобождения огромной и неисчерпаемой энергии, заключенной в атомном ядре.

Комптон позвонил Конэнту и поделился с ним новостью: «Джим, — сказал он, — вам будет наверняка интересно узнать, что наш итальянский штурман только что привел нас в новый мир».

Он выиграл спор[95].

Физики праздновали победу, а Сцилард и Ферми стояли в стороне. «Мы с ним обменялись рукопожатием, — вспоминал Сцилард, — и я признался в своих опасениях, что этот день запомнится как один из самых мрачных дней в истории человечества».

Март 1942 — март 1943

Георгий Флеров занялся исследованиями ядерного распада вскоре после того, как в начале 1939 года была опубликована совместная статья Фриша и Мейтнер. Он учился в Ленинградском политехническом институте, работал в лаборатории Игоря Курчатова на физтехе. Наряду со Львом Русиновым Флеров самостоятельно доказал факт высвобождения вторичных нейтронов и косвенно подтвердил предположение Бора и Уилера, согласно которому деление ядер урана зависело от редкого изотопа U²³⁵. Затем вместе с Константином Петржаком он доказал, что для ядер урана-235 характерно спонтанное деление[96].

После того как в 1939 году началась война, а в 1941 году германские войска вторглись на территорию Советского Союза, советские физики были вынуждены оставить проблемы ядерной физики и заняться работами, напрямую связанными с войной. Флеров поступил в Ленинградскую военно-воздушную академию, где стал изучать инженерное дело. И хотя у него лишь промелькнула мысль о возможности создания атомной бомбы, в основе которой лежала бы цепная реакция на быстрых нейтронах, он не хотел отказываться от этой идеи. Флеров написал нескольким своим коллегам, что исследования в сфере ядерной физики следует продолжить, но это ни к чему не привело.

В конце 1941 года Флеров вместе со своей частью находился в Воронеже, совсем недалеко от линии фронта. Ученый решил посетить местную университетскую библиотеку и проверить, нет ли там последних западных публикаций по ядерной физике. В частности, он хотел узнать, как были восприняты в научном мире его работы о спонтанном делении ядер.

То, что он обнаружил, удивило и встревожило. Флеров пролистывал западные журналы и убеждался, что публикаций по деленею ядра просто нет. Невозможно было поверить, что такая интересная и важная тема осталась без внимания. Определенно ведущие фигуры западной физики не могли забросить эту тему ради каких-то других проблем. Их имена словно блистали своим отсутствием.

Все встало на свои места, когда Флеров догадался, что исследования по ядерной физике теперь засекречены. Это означало, что американские, британские и, что гораздо хуже, немецкие физики заняты разработкой атомной бомбы.

Он решил поднять тревогу. В феврале 1942 года в письме Курчатову Флеров рекомендовал возобновить в СССР исследования по делению ядер урана. Ответом на следующее письмо и серию телеграмм, направленных Сергею Кафтанову, которого недавно назначили уполномоченным Государственного комитета обороны по науке, было только упрямое молчание.

Не на шутку встревоженный, в апреле 1942 года Флеров написал самому Сталину.

Доклад Комитета М.О.Д. о возможности создания атомной бомбы попал в Москву в сентябре 1941 года, как раз когда на город наступали вражеские войска. Советское правительство эвакуировалось в Куйбышев в октябре, а в начале декабря вермахт был остановлен в тридцати с небольшим километрах от Москвы.

Следовательно, прошло еще около полугода, когда в марте 1942 года Лаврентий Берия приступил к тщательному анализу материалов, представленных Кернкроссом. Берия возглавлял НКВД и был одним из выдающихся членов Государственного комитета обороны. В конце 1930-х он руководил заключительным этапом сталинской Великой чистки от мнимых врагов советского государства — показательными процессами, казнями, заключением политических диссидентов в жестокие трудовые лагеря, которые Александр Солженицын позже назвал «Архипелагом ГУЛАГ».

Берия отличался исключительной подозрительностью. Первым делом он предположил, что имеет дело с дезинформацией, подброшенной немецкими или британскими агентами. И если это так, она могла привести к разорительным расходам на практически бесперспективный проект. Однако Берия изменил свое мнение, проконсультировавшись с надежным физиком.

В марте Берия подготовил подробный доклад Сталину. Он обобщил выводы Комитета М.О.Д. и привел решение, принятое по ним британским военным министерством. Он указал на «важность и безотлагательность практического использования атомной энергии урана-235 для решения военных задач, стоящих перед Советским Союзом». Затем он предложил создать консультативный экспертный совет и ознакомить с материалами разведки нескольких «выдающихся специалистов».

В апреле НКВД провел совещание с советскими физиками-ядерщиками, на котором обсуждались перспективы работ над атомной бомбой. Но на этом совещании не были представлены выводы Комитета М.О.Д. и отчеты, поступавшие от Фукса через ГРУ. Физики вынуждены были вести себя с осторожностью, но когда в руки Сталина наконец попало письмо Флерова, Берия уже принял решение возобновить советские исследования в области ядерной физики.

В то время СССР еще не мог развернуть полномасштабные работы по созданию атомной бомбы, поскольку страна все еще боролась за выживание. Кроме того, по сведениям физиков, в СССР не было крупных залежей урана. На первом этапе проверялась возможность создания советской атомной бомбы, а также оценивалась потенциальная опасность немецкого ядерного оружия. На планирование работ ушло все лето 1942 года.

Хотя Гитлер и потерпел поражение в битве за Москву, к концу весны 1942 года Восточный фронт стабилизировался. Группа армий «Юг» прорывалась к Кавказу, где находились стратегически важные советские нефтяные месторождения. Наступление уверенно развивалось, но Гитлер, уже немало обеспокоенный военными неудачами, решил усилить контроль над своими силами. Он разделил наступавшие войска на две части. Первая группа продолжала путь на Кавказ, а Шестая армия и Четвертая танковая армия направились на 500 километров восточнее, к Волге и Сталинграду.

Это решение было не бесспорным. Сталинград считался важнейшим промышленным городом, Волга — крупнейшей транспортной артерией. Город прикрывал путь к Уралу и далее на север. Но стратегически он все же был не так важен, как нефтяные месторождения на юго-востоке. Казалось, Гитлер опасался, что советские войска смогут нанести ему фланговый удар со стороны Сталинграда. А возможно, его просто обуревала мания разрушить «город Сталина».

К сентябрю Сталинград был практически захвачен. Люфтваффе разбомбило весь город, превратив его в обугленные руины. Сталин приказал «Ни шагу назад» и запретил эвакуировать из города мирное население, чтобы ужесточить сопротивление советских войск врагу. Советским рядовым, прибывавшим в город, удавалось прожить там в среднем сутки. Но народ не сдавался. Вдохновляемая самоотверженным генералом Василием Чуйковым, 62-я армия защищала развалины каждого дома, каждого завода. Любое территориальное преимущество, завоеванное немцами днем, Красная армия отбивала ночью. Битва за Сталинград стала самым кровопролитным сражением в истории человечества.

В сентябре 1942 года, через несколько недель после вступления в новую должность Гровс отправился с инспекцией по предприятиям, занятым в американской программе по созданию атомной бомбы. То, что он увидел, порядком его разочаровало.

Первую остановку он сделал в Питтсбурге, где находились исследовательские лаборатории, принадлежащие Westinghouse Electric and Manufacturing Company. В Вирджинском университете и в лаборатории Standard Oil Development Company в городе Бейвей, Нью-Джерси (где в итоге построили экспериментальный завод) продолжались опыты по разделению изотопов методом центрифугирования. Перед компанией Westinghouse стояла задача сконструировать объемные высокоскоростные центрифуги для крупномасштабного выделения урана-235. Определенно это было не лучшее место для начала проверки. У ученых накопились технические проблемы, проект, казалось, не был столь важным. И по рекомендации Гровса эти исследования вскоре закрыли.

Из Питтсбурга Гровс отправился в Колумбийский университет Нью-Йорка, в котором изучали метод газовой диффузии. Контролировал работы химик Гарольд Юри. Ученые, с которыми здесь встретился Гровс, более оптимистично высказывались об изучаемом ими методе. Единственной серьезной проблемой была коррозия, вызываемая гексафторидом урана. В газодиффузионной установке требовалось смонтировать бесчисленное количество пористых мембран из коррозиеустойчивого вещества. Пока такое вещество известно не было. Гровс счел, что работы следует продолжить, но усомнился, что они дадут положительный результат.

Из Колумбийского университета путь Гровса лежал на запад. Генерал прибыл в чикагский «Метлаб» 5 октября. Ему показалось, что возведение экспериментального реактора, которым руководил Ферми, уверенно продвигается вперед. Однако Гровс поразился, насколько смутно ученые представляли себе детали работы, которые с инженерной точки зрения считались фундаментальными. Если бомбу планируется сконструировать вовремя, то программа уже должна была дать ответы на некоторые ключевые вопросы: сколько? какого размера? как долго? Физикам же, казалось, доставляло удовольствие все еще предполагать и прикидывать. Гровс напомнил им, что если бы перед ними стояла задача организовать свадебный банкет, то разговоры типа «мы можем ожидать от десяти до тысячи гостей» совсем не годятся в качестве базы для грамотного планирования.

Гровс, убежденный, что его окружают одни «ботаники», считал необходимым еще раз дать понять своим подчиненным (среди которых, кстати, было несколько нобелевских лауреатов): он не испытывает пиетета перед их ученостью. Гровс утверждал, что его десятилетнее среднее образование стоит двух докторских степеней. После этого генерал дал ученым время обдумать важность этого утверждения. Но Сциларду времени на размышления почти не понадобилось. «Ну как можно работать с такими людьми?!» — вопрошал он своих коллег чуть позже. Однако неприязнь между Сцилардом и Гровсом была взаимной. Генерал почти сразу счел ученого возмутителем спокойствия и приложил немало усилий, чтобы засадить его за решетку до конца войны[97].

Из Чикаго Гровс двинулся дальше на запад, в радиационную лабораторию Беркли, куда прибыл 8 октября. Лоуренс, мастерски превративший из инспекции экскурсию, произвел на Гровса очень приятное впечатление. Гровс надеялся, что хотя бы здесь, в Калифорнии, его ждут хорошие новости. Лоуренс пообещал продемонстрировать ему новейшую машину. На тот момент он перешел от работы с 93-сантиметровым циклотроном к использованию нового, 467-сантиметрового суперциклотрона, который уже был готов, и ввод его в эксплуатацию планировался на июнь 1942 года. Циклотроны, специально предназначенные для выделения урана-235, теперь назывались «калютронами» — в честь Калифорнийского университета.

467-сантиметровый калютрон находился в большом круглом здании, расположенном в Чартер Хилл, за кампусом университета Беркли. Лоуренс сел за пульт управления огромной машины и объяснил, как она работает. Достаточно впечатленный, Гровс спросил, сколько времени потребуется, чтобы приступить к практически значимому разделению. Лоуренс признался, что пока сколь-нибудь значительные опыты не проводились, машина еще ни разу не работала дольше десяти-пятнадцати минут подряд. Чтобы в циклотроне установился необходимый вакуум, машина должна проработать от 14 до 24 часов.

Серьезно удрученный, Гровс направился в лабораторию Оппенгеймера в Ле-Конте-Холл. Эта встреча прошла совсем не так, как можно было себе представить. Оппенгеймер — худой, аскетичный, радикальный интеллектуал с исключительной остротой как ума, так и языка — совсем не походил на карьериста-военного, сидевшего напротив. Гровс — белозубый, полноватый, консервативный сын пресвитерианского пастора — отличался прагматизмом инженера и не скрывал отвращения к интеллектуальности. Но при всем несходстве эти двое почти сразу прониклись симпатией друг к другу — в основном потому, что Оппенгеймер оказался достаточно проницательным и понял, как впечатлить Гровса и расположить его к себе. Труд над атомной бомбой дал Оппенгеймеру новое понимание не только управленческого дела, но и, возможно, всей научной жизни. Ученый хотел во что бы то ни стало сохранить свой пост.

Гровса поразила глубокая компетентность Оппенгеймера как физика, его всестороннее понимание ситуации и умение доходчиво объяснять научные проблемы. Но что важнее, Оппенгеймеру удалось обнадежить Гровса. «Экспертов в этой области нет, — заявил Оппенгеймер. — Она слишком нова». Далее он настаивал, что всех ученых, изучающих физику бомбы и ее конструкцию, нужно собрать в единой специальной лаборатории: только вместе они смогут решить все те проблемы, с которыми пришлось столкнуться.

Гровс мыслил в том же направлении и сам планировал создать специальную лабораторию в «Зоне Y». Он ехал в Беркли с намерением предложить Лоуренсу возглавить такую лабораторию, но позже решил, что Лоуренс нужнее в Беркли, его присутствие там исключительно важно для успешного завершения проекта по электромагнитному разделению изотопов. Конечно, генерал согласился с Оппенгеймером, что программе нужно центральное учреждение, которое будет считаться военным объектом. И он счел, что Оппенгеймер как никто другой подходит на пост научного руководителя подобной лаборатории — как раз такого решения и ждал от него Оппенгеймер. Гровс предложил ему этот пост на следующей неделе, 15 октября.

Многим специалистам, занятым в проекте, назначение Оппенгеймера показалось немыслимым. На то было немало причин. Оппенгеймер — записной теоретик со свойственным теоретикам неумением проводить эксперименты. Хотя проект и требовал определенного теоретического вклада, принципиально он был и оставался экспериментальным и конструкторским. При этом лишь немногие физики имели хотя бы минимальный опыт управления проектами такого масштаба, у Оппенгеймера же подобного опыта не было вообще: «Да он и гамбургерами в ларьке торговать не сможет». Среди ученых, занятых в проекте, было немало нобелевских лауреатов, а у Оппенгеймера Нобелевской премии не было.

И, конечно же, не обошлось без упоминания о недавних связях Оппенгеймера с коммунистами, а значит, и о том, что проект под его руководством подвергнется опасности.

10 октября жучок ФБР, установленный в кабинете Стива Нельсона в Окленде, засек беседу о «разработке важного оружия» и о важном контактном лице, участвующем в проекте. ФБР считало, что это «контактное лицо» — сам Оппенгеймер.

Но все доводы были проигнорированы. Гровс нашел своего человека и быстро продавил решение через самые разные комитеты. Оппенгеймер получил назначение 19 октября 1942 года.

Теперь предстояло найти место для «Зоны Y», где должна была расположиться новая центральная лаборатория. Отдаленный лесистый каньон Хемес-Спрингс в Нью-Мексико Оппенгеймер отверг как слишком мрачное и удручающее место, а Гровс забраковал его, так как там не было зданий. Оппенгеймер хорошо знал эти места. Летом 1928 года он отдыхал там после перенесенного туберкулеза, жил в бревенчатом домике на лесистом склоне как раз напротив горной гряды Сангре-де-Кристо. Домик называли Перро Кальенте (по-испанский «хот-дог»), Оппенгеймер всегда вспоминал о нем как о «ранчо»[98]. Тем летом Роберт и его брат Фрэнк объездили верхом всю округу.

По совету Оппенгеймера поисковая группа двинулась от Хемес-Спрингс к плато с другой стороны гор Хемес, на котором располагалась (насколько он помнил из своих прогулок) частная школа для мальчиков. Эта школа называлась Лос-Аламосское ранчо, ее организовал в 1917 году один бизнесмен из Детройта, который искал место со здоровым благоприятным климатом, где болезненные и изнеженные дети состоятельных граждан могли бы получать классическое образование. Школа относилась к бойскаутской организации (шефство над учениками несла 22-я моторизованная лос-аламосская часть). Среди выпускников можно назвать Уильяма Берроуза и Гора Видала; кроме того, эту школу хорошо знал Конэнт — он когда-то подумывал отдать туда своего младшего сына.

Здесь были здания, водопровод и электричество, но грунтовая дорога, проложенная к плато от Санта-Фе, расположенного в 50 километрах юго-восточнее, была скорее грязной тропинкой. Тем не менее Гровсу нравилось, что комплекс находится в таком изолированном месте. На этом этапе Оппенгеймер полагал, что в лаборатории потребуется разместить не более 30 ученых плюс вспомогательный персонал. Гровс на той же неделе начал переговоры о приобретении участка, которые завершились быстро и успешно: школа так и не восстановилась после Великой депрессии. Ее последние выпускники, в том числе внук основателя, получили дипломы 21 января 1943 года.

Оппенгеймер приступил к неофициальному набору ученых для лаборатории всего через несколько дней после назначения на пост руководителя. Теперь, когда нашли зону Y, он и Лоуренс занялись делом всерьез. Многие ученые пытались уклониться от работы в таком месте, некоторые жаловались на то, что оно слишком отдаленное. Сцилард, например, заявил: «Там никто не сможет ясно мыслить. Все, кто туда отправятся, сойдут с ума».

Но большинство ученых, которым предложили переехать в Лос-Аламос, сильнее беспокоились о том, что им придется работать в военной лаборатории, а перспектива попасть в армию их не прельщала. Зато Оппенгеймера такие сомнения не одолевали — он с радостью явился на армейский медосмотр, с него даже сняли мерку для пошива формы. Но физики Исидор Раби и Роберт Бахер, работавшие над радаром в МТИ, убедили Оппенгеймера, что лаборатории нужно сохранить «научную автономность» и превращение в армейскую структуру совсем не обязательно. Гровс согласился с этим неохотно, оговорив, что военные оставят свои полномочия и будут отвечать за безопасность комплекса.

Итак, ученые из Лос-Аламоса могли сохранить автономность и работать как гражданские лица, но из-за беспрецедентных мер безопасности лаборатория стала напоминать концентрационный лагерь.

Несмотря на то что канадское правительство с энтузиазмом отнеслось к предложению перебросить группу ученых «Трубных сплавов», занятых разработкой реактора, в Монреаль, оставались сомнения относительно того, сколько специалистов — не граждан Британии — будут допущены к программе. С ростом масштабов проекта увеличивалось и число участвовавших в нем ученых-эмигрантов. Среди них был Георг Плачек, уже живший в Америке, который согласился возглавить в лаборатории Монреаля новый отдел теоретической физики. Когда он предложил привлечь к проекту итальянского физика Бруно Понтекорво, канадцы возразили. Но физиков уровня Понтекорво (он был членом римской группы ядерщиков под руководством Ферми) всегда не хватало, а многие британские ученые такой величины уже работали в других проектах. Наконец, решение о входе Понтекорво в состав группы приняли.

В январе 1943 года из Британии в Канаду отправился корабль для перевозки бананов с небольшой группой физиков-ядерщиков на борту. Из всей группы только Алан Нанн Мэй был британским подданным. Мэй, как и Фукс, тихий и замкнутый, редко заговаривал сам, если к нему не обращались, и, казалось, имел мало друзей. Он получил образование в Кембридже и, хотя и не проявлял открытой политической активности, некоторое время работал в журнале Scientific Worker — печатном издании Национальной организации научных работников, многие члены которой были коммунистами. Алан вошел в состав «Трубных сплавов», вернувшись в Кавендишскую лабораторию из Бристоля, где он провел в эвакуации первые месяцы войны.

Хотя и нет явных доказательств того, что в то время он был прямо связан с советской разведкой, последующие события показали, что он на самом деле числился агентом ГРУ, завербованным, скорее всего, одним из членов кембриджской шпионской группы.

Чтобы скоротать время на пути через Атлантику, компания проводила вечерние посиделки с играми. В числе прочего они играли «в убийцу»: участники по серии улик должны были определить, кто из них «убийца». Когда одному из игроков выпало играть сыщика, он заметил, что Мэй стоит особняком и происходящее его, кажется, совершенно не интересует. Такое поведение было ему свойственно, и сыщик сразу перестал о нем думать.

Но именно Мэй в той игре оказался убийцей.

Торстейна Скиннарланна арестовали в ходе одной из многих зачисток местного населения, последовавших за неудачной десантной операцией англичан. Торстейн и его брат Олав попали в концлагерь Грини. Эйнара предупредили о немецком рейде, и он смог сбежать на плато Хардангер, где присоединился к Поульссону и другим членам передовой группы.

Эйнар Скиннарланн стал для отряда полезным подкреплением. Он умел добывать пропитание, а его оптимистическое отношение к общим тяготам помогало не падать духом. С его помощью передовой группе — теперь она называлась «Ласточка» — удавалось по рации поддерживать связь со штабом УСО в Британии.

В Лондоне же УСО предстояло принять очень сложное решение. Сорок один человек погиб из-за провала операции «Незнакомец». А исключительно важные объекты в Веморке остались невредимыми и продолжали поставлять тяжелую воду для немецкого атомного проекта. Ничего не изменилось: основной целью было разрушить завод по производству тяжелой воды, хотя теперь эта задача усложнилась минимум в два раза.

Было очевидно, что повторять операцию «Незнакомец» нельзя. Управление общевойсковых операций передало задачу обратно в УСО. Разработали альтернативный план. На этот раз УСО решило воспользоваться доскональными знаниями Бруна, еще недавно работавшего на заводе. И Тронстад, и Брун были уверены, что маленькая диверсионная группа сможет достичь успеха там, где потерпел поражение крупномасштабный десантный рейд.

Из рядов «Компании Линге» набрали группу, в которую входили шесть норвежцев. Руководил группой 22-летний Иоахим Реннеберг, один из лучших диверсантов, выпускник Школы особого назначения УСО. Реннеберг взял в свою группу Хаукелида, выздоровевшего после ранения, полученного при тренировке, Каспера Идланда, Фредрика Кайзера, Биргера Стремсхейма и Ханса Сторхауга. Все они были опытными лыжниками и умели выживать в дикой местности.

Как ни странно, но Тронстад кратко проинформировал всех шестерых о судьбе участников операции «Незнакомец» и о недавнем приказе Гитлера казнить десантников. Позже Хаукелид писал: «Тронстад и Уилсон сочли, что лучше объяснить нам всю ситуацию: если мы попадем в плен, должны быть готовы — нас ждет не лучшая участь, чем тех британских солдат».

Новый рейд получил кодовое название «Операция Ганнерсайд». На этот раз ее спланировали тщательно и дотошно. Под руководством Тронстада и Бруна в ШОН-17 (Школа особого назначения УСО в Хэтфилде, графство Хетфордшир) построили макет завода по производству тяжелой воды. Диверсионная группа отрабатывала закладку зарядов именно в тех местах, где находились концентрационные элементы, чтобы нанести максимальный ущерб. «Раньше никто из нас не бывал на том заводе, но когда мы отбыли из Британии, мы знали его планировку лучше любых местных рабочих», — говорил Реннеберг.

У всех членов группы были «самоубийственные пилюли» — небольшие дозы цианида в оболочке. Прокусив такую пилюлю, диверсант умирал в течение трех секунд. В последний день перед отбытием из ШОН-17 Тронстад рассказал солдатам, что их миссия «на века» останется в истории Норвегии.

Из Хэтфилда группа направилась на север, в ШОН-61. Этот лагерь располагался в большом деревенском доме постройки XVIII века недалеко от Годманчестера графство Кембриджшир. Здесь команда могла немного расслабиться и отдохнуть перед заданием. Их гостеприимно принял Добровольный сестринский корпус медицинской помощи. Женщины смотрели за домом, готовили, вносили разнообразие в солдатский быт. Этот дом еще называли Фарм-Холлом. Он принадлежал УСО, но использовался как перевалочная база для агентов С PC, которые готовились к отправлению на неприятельскую территорию, а также в качестве центра для докладов по возвращении с задания или допросов соответственно для агентов и пленных. Эрик Уэлш опутал весь Фарм-Холл проводами, замаскировав в спальнях и приемных прослушивающие устройства. Пост для перехвата информации оборудовали в служебном флигеле за дверью, запиравшейся на специальные замки.

Как ни приятно было оставаться в этом последнем домашнем приюте, задержка группы в Фарм-Холле действовала солдатам на нервы. В декабре 1942 года операцию «Ганнерсайд» отложили из-за плохой погоды. Реннеберг настаивал на возвращении в Шотландию для более напряженных тренировок. Операцию вновь отложили 23 января 1943 года, когда пилот и штурман Королевских ВВС не смогли найти назначенную зону десантирования и с полупустыми топливными баками были вынуждены вернуться в Шотландию.

«Ласточка», остававшаяся на Хардангерском плато, пережила в ту зиму самую собачью погоду, которую можно себе вообразить: температура едва превышала —30° C. И хотя разведчики оставались в хорошем расположении духа, пайки их оскудели, а здоровье быстро расшатывалось. Когда группа «Ганнерсайд» снова села в самолет, было уже 16 февраля, то есть передовая группа провела в одной из самых негостеприимных европейских пустошей почти четыре месяца на непрекращающемся морозе. Состояние солдат оставляло желать лучшего.

По рации группу уведомили о приземлении отряда «Ганнерсайд», но разыгралась сильная буря, и связь прервалась на несколько дней. Неудивительно, что члены «Ласточки» стали опасаться самого худшего. Неделей позже группа «Ганнерсайд», наконец, вышла на контакт с двумя солдатами передовой группы, Хельбергом и Кьельструпом, которых Поульссон отправил на поиски десантников. Четыре месяца борьбы за жизнь на Хардангерском плато не прошли бесследно. Хельберг и Кьельструп выглядели как бродяги, их одежда была замусолена и покрыта пятнами крови северных оленей, мужчины заросли, истощились, их изможденные лица приобрели нездоровый желтоватый оттенок.

За радостными объятиями и сердечными поздравлениями последовал настоящий пир, на котором подавалось мясо северного оленя и свежие пайки. Через пару дней, ушедших на восстановление сил, норвежцы были готовы атаковать. Хельберга отправили в Рьюкан, чтобы добыть сведения о гарнизоне Веморка у связного, жившего в городе. Это был инженер, работавший на заводе, звали его Рольф Серле. Затем группа приступила к разработке плана выполнения своей задачи.

Сам завод охраняли примерно 30 немецких солдат, гораздо больше их было расквартировано в Рьюкане. На завод можно попасть с дороги только через узкий подвесной мост, длиной чуть более 20 метров. Мост был перекинут через глубокий овраг, который отделял диверсантов от их цели; этот овраг тщательно охранялся. Казалось, что проникнуть на завод незамеченными и не открывая огня невозможно.

Но то, что казалось невозможным немецкому гарнизону, норвежские диверсанты считали вполне осуществимым. Хельберг обнаружил, что можно спуститься в овраг, перейти замерзшую речку Мана и подняться по другому его склону, откуда открывался путь к железной дороге, врезавшейся в горы. Эта железнодорожная линия соединяла Веморк и Рьюкан и использовалась лишь от случая к случаю — для доставки на завод тяжелой техники. Она не охранялась. Итак, путь на завод нашли.

Уйти с завода было сложнее. Взрыв, несомненно, поднимет немцев, и если диверсанты станут уходить через овраг, могут попасть в засаду. Реннеберг и Поульссон считали, что нужно пробиваться через мост, но остальные не соглашались. Решения в группе принимались демократически, поэтому было выбрано отступление через овраг.

Группа разделилась на две части. Реннеберг вел диверсионную группу, в которую входили Идланд, Кайзер и Стреме — хейм. Хаукелид руководил отрядом прикрытия — в нем были Поульссон, Хельберг, Кьельструп и Сторхауг. Хаугланд и Скиннарланн оставались работать с рацией — они должны были поддерживать связь с УСО и доложить о результатах операции.

Операция началась в 20:00 в воскресенье 28 февраля. Все солдаты были в британской военной форме и имели британские документы — таким образом, в случае провала их вылазку расценили бы как военную, что, возможно, снизило бы размах репрессий против местного населения. Хотя подъем и был очень крутым, овраг пересекли без происшествий и благополучно добрались до железной дороги. Затем солдаты пошли вдоль колеи строго на юго-запад. Шум их шагов полностью скрадывал ветер. Около 23:30 они добрались до небольшого здания примерно в 500 метрах от завода и дождались смены караула на подвесном мосту, которая произошла в полночь.

В 00:30 группа разделилась. Диверсанты разрезали непрочную цепь, опоясывавшую заводскую изгородь, и двинулись к концентрационным элементам с тяжелой водой — в подвалы. Пытаясь проникнуть в здание, диверсанты разделились попарно. Реннеберг и Кайзер наконец нашли вход через узкую кабельную шахту, очень удивив норвежского ночного сторожа, с которым столкнулись внутри. Кайзер наставил на сторожа пистолет, а Реннеберг стал размещать заряды.

Он справился примерно наполовину, когда, разбив окно, в подвал влез Стремсхейм. Они с Идландом пытались проникнуть через дверь на цокольном этаже, но она была заперта. Не найдя другого входа, они решились на риск и проникли внутрь вот так, не бесшумно. Кайзер инстинктивно направил пистолет на окно. «Я тогда чуть не убил его, — вспоминал Кайзер позднее. — Если бы в камере пистолета был патрон, то точно убил бы. Я узнал его в последний момент».

Идланд остался сторожить снаружи, за разбитым окном, а Реннеберг и Стремсхейм расставили оставшиеся заряды. Они как раз устанавливали взрыватели, когда вдруг объявился начальник цеха, норвежец. Реннеберг поджег фитили, и Кайзер приказал двоим пленникам как можно быстрее подниматься по лестнице вверх. По его расчетам, до взрыва они должны были успеть добраться до второго этажа. Диверсанты выскочили через подвальную дверь и успели отбежать от здания не дальше двадцать метров, когда услышали приглушенный взрыв.

«Сам взрыв получился не очень громким, — вспоминал потом Поульссон, — как будто три автомобиля столкнулись на площади Пикадилли». Но внутри здания все было иначе — один из инженеров, который работал на третьем этаже, отметил, что «взрыв был чудовищным, он отразился эхом во всем здании».

Диверсанты спрятались, так как Хаукелид и группа прикрытия ожидали, что сейчас из близлежащих казарм появятся немцы. Но снаружи взрыв был почти не слышен, а небольшие взрывы топочного оборудования (которое за характерные очертания называли «пушками») случались регулярно. Вышел один охранник, посветил фонариком всего в нескольких дюймах над головой Хаукелида и вернулся обратно.

Прикрывающая и диверсионная группа вновь объединились. Они двинулись прочь от завода вдоль железнодорожной линии, потом снова спустились в овраг. Они уже пересекали реку на дне оврага, лед на которой сейчас стремительно таял, когда услышали гул сирен. Реннеберг опасался, что группу поймают прямо в овраге, высветив прожекторами и отрезав таким образом всякую возможность к бегству. Но немцы прочесывали сам завод, уверенные, что диверсанты все еще находятся на его территории. Фашисты знали, что никто не прошел мимо караульного поста на мосту, который, как им казалось, был единственным путем к отступлению.

Операция завершилась успешно, и теперь основной задачей группы стало спасти собственные жизни. Бойцы поднялись по склону оврага. На дороге из Рьюкана теперь было полно транспорта, в том числе по ней шли грузовики с немецким подкреплением. Через овраг виднелись лучи прожекторов, прорезавшие ночь: немцы старались выследить беглецов вдоль железной дороги. Времени было в обрез.

Диверсанты направились вдоль линии электропередач, которая вела к Рьюкану, а потом поднялись на склон Райс-Роуд — провода виднелись и над ним. Эту линию протянули еще до войны, с ее помощью в дома рьюканцев провели свет, который был так нужен в течение четырех долгих месяцев зимней тьмы. Сейчас эта линия для общественных нужд не использовалась. Дорога вела к Гвепсеборгу — там линия электропередач обрывалась. И начиналось Хардангерское плато.

Применить оружие так и не пришлось. Кроме двоих норвежских рабочих, которые видели диверсантов на заводе, никто не заметил, как группа пришла и ушла. Запасы тяжелой воды, произведенной за три или четыре месяца, просто вылились в подвале на пол.

Генерал Редиес счел, что это была акция британской разведки и норвежского Сопротивления, и угрожал провести показательную казнь десятерых уважаемых граждан Рьюкана. Вскоре после этого распоряжения на место событий прибыл генерал-полковник Николаус фон Фалькенхорст, главнокомандующий немецкими войсками в Норвегии. Он пришел к выводу, что это была военная операция, выполненная солдатами регулярной британской армии. Он назвал ее «самым профессиональным рейдом», который видел за всю войну, и распорядился освободить граждан Рьюкана[99].

Операция вызвала широкий резонанс в прессе. 1 марта по шведскому радио передали репортаж, в котором сообщалось, что диверсия на заводе по производству тяжелой воды в Рьюкане была направлена на срыв производства высококачественных взрывчатых веществ. В Daily Mail от 2 марта 1943 года о происшествии разместили искаженный материал, присланный стокгольмским корреспондентом газеты. В нем ничего не говорилось о тяжелой воде. Еще позже в Svenska Dagbladet сообщалось о «секретном оружии», работающем на тяжелой воде. The Times сообщила о рейде 4 апреля. В тот же день новость попала на страницы New York Times, где была смутно обозначена взаимосвязь между тяжелой водой и атомной энергией. Гровс, не питавший особых симпатий к британцам, такие репортажи считал просто утечкой информации, которая свидетельствовала о низком уровне безопасности. Буш написал возмущенный рапорт, прикрепив к нему вырезку из New York Times, доказывая, что «существуют серьезные основания требовать, чтобы информация сообщалась только тем лицам, которым она действительно предназначена».

Несмотря ни на что, советские войска не сдавали Сталинград. Сталин поручил контрнаступление спасителю Москвы маршалу Жукову. Жуков собрал огромные силы в степях к северу и к югу от города. 19 октября 1942 года Красная армия начала операцию под кодовым названием «Уран». Название могло указывать не только на планету, но и на химический элемент. Даже если это было просто совпадением, контрнаступление стало решающим этапом битвы (а возможно — и всей войны). Всего за день румынская Третья армия, защищавшая северный фланг немецкой Шестой армии, была сокрушена. На следующий день советские войска отбросили румынов, прикрывавших южный фланг немцев. Еще через два дня Красная армия окружила Сталинград.

Гитлер настаивал, что капитуляции быть не может, но попытки помочь немецким силам с воздуха провалились. Боеприпасы и провизия быстро подходили к концу, и 2 февраля 1943 года немцы капитулировали. Сталинградская битва продолжалась около 200 суток, общие потери погибшими составили от 1,7 до 2 миллионов человек.

Через девять дней, 11 февраля, Государственный комитет обороны СССР выпустил специальную резолюцию по исследованиям в области ядерной энергии.

Игорь Курчатов изучал физику (в Крымском государственном университете) и кораблестроение (в Политехническом институте в Петрограде), а потом присоединился к группе Абрама Иоффе, работавшей на ленинградском физтехе. Вместе с Иоффе они изучали радиоактивность, пока в 1932 году не получили финансирования на собственную программу по ядерным исследованиям. В начале войны Курчатов искал способы размагничивания кораблей, чтобы защищать их от магнитных мин. После вторжения нацистов он объявил, что не сбреет бороду, пока враг не будет разбит. Вскоре у него выросла пышная борода, из-за которой он напоминал православного священника. Неудивительно, что ученого прозвали Борода.

Когда ГКО искал, кто мог бы возглавить атомную программу, лучшей кандидатуры, чем Курчатов, нельзя было и придумать. О его назначении официально объявил Вячеслав Молотов, первый заместитель председателя ГКО. Это было сделано позже, в феврале 1943 года.

Курчатов прекрасно понимал физические основы атомного оружия, но и отлично осознавал те проблемы, с которыми придется столкнуться на пути к его созданию.

«Тогда я решил ознакомить его с нашими разведданными», — вспоминал Молотов. В начале марта Курчатов провел несколько дней в кабинете Молотова в Кремле, изучая доклады Комитета М.О.Д. и различные документы по газодиффузионному проекту «Трубных сплавов», предоставленные Фуксом.

Эти материалы показывали, что англичане и американцы относились к возможности создания бомбы со всей серьезностью, и подтвердили некоторые разработанные Флеровым идеи о детонации бомбы, начиненной ураном-235. Но в этих материалах содержалась и новая информация, которая помогла бы ускорить и качественно усовершенствовать советскую ядерную программу. Англичане отказались от термодиффузии в пользу диффузии газовой. Урановый реактор можно было использовать для синтеза элемента-94, потенциально более мощного, чем уран-235. Кроме того, элемент-94 не требовал физического выделения редкого изотопа.

Курчатов написал в ГКО два доклада, в которых обобщил свое видение материалов, полученных разведкой. Во втором документе от 22 марта 1943 года он указывал на важность элемента-94. «Перспективы исследований в этом направлении исключительно многообещающие», — писал он. Когда Молотов спросил, каково мнение ученого об изученных документах, Курчатов ответил, что они просто великолепны: «В них как раз те данные, которых нам не хватает». Молотов организовал встречу Курчатова со Сталиным, и вождь пообещал любую поддержку исследований.

И все-таки было логично предположить, что работы над выделением урана-235 и получением элемента-94 в Америке продолжаются; поэтому в заключительной части своего второго доклада Курчатов призывал: «В связи с этим прошу проинструктировать разведывательные органы о необходимости получения новых данных, имеющихся у американцев…». Он перечислил четыре вопроса по элементу-94, ответы на которые необходимо выяснить, и попросил новую информацию о работах с циклотроном. Он также привел список американских лабораторий, за которыми нужно было установить слежку.

Во главе списка стояла радиационная лаборатория Беркли.

Когда Сталинградская битва близилась к своему кровавому финалу, полковник Картер Кларк, начальник Специального подразделения Отдела военной разведки армии США, все сильнее опасался, что Москва и Берлин могут заключить сепаратный мир. 1 февраля 1943 года он распорядился, чтобы радиотехническая разведка начала изучать зашифрованные советские переговоры с резидентурой, идущие между США и Москвой. Он надеялся найти упоминания о сепаратном мире. Этот проект назывался просто «Русская дипломатическая проблема».

Кодируя разведывательные сообщения, СССР старался полностью исключить утечку информации. Сообщение от советского дипломата — или разведчика — сначала шифровалось последовательностью из четырех цифр с помощью специального справочника кодов. Затем из этих последовательностей составлялись пятизначные группы. Они, в свою очередь, шифровались через так называемый блокнот одноразового использования. На каждой странице такого блокнота записывалось по 60 пятизначных групп случайных чисел, которые составляли шифровальный ключ. Складывая первичные пятизначные группы чисел с соответствующей последовательностью групп на ключевой странице, шифровальщик получал новую серию пятизначных групп чисел. Затем они преобразовывались в группы из пяти букв каждая. В результате получалось сообщение, состоявшее на первый взгляд из случайных сочетаний букв. Такое сообщение и передавалось в Москву.

Шифровальщик на принимающей станции идентифицировал конкретную страницу блокнота одноразового использования и дешифровал сообщение, используя страницу ключей и справочник кодов. Такую систему шифрования практически невозможно было взломать.

Вся неуязвимость ключевой страницы блокнота одноразового использования состояла как раз в том, что она использовалась только один раз. Но к концу 1941 года советский поток сообщений вырос настолько, что криптографы не успевали достаточно быстро составлять ключевые страницы. В начале 1942 года криптографы стали делать их в двух экземплярах, просто дублируя содержание новых составляемых страниц. В 1942 году около 35 000 ключевых страниц в двух экземплярах были перемешаны и внесены в разные шифровальные блокноты, что сделало их практически двухразовыми. И одновременно более уязвимыми для дешифровки.

Январь — август 1943

К январю 1943 года сотрудничество английских и американских физиков-ядерщиков практически прекратилось. Американцы задерживали работу, а англичан мучили глубокие подозрения относительно причин такой задержки.

В начале ноября 1942 года в Вашингтоне Акерс встретился с Гровсом. Акерса уведомили о растущих опасениях, связанных с промедлением американских ученых. Гровса тревожило, что английские физики весьма тесно контактировали со своими американскими коллегами по самым разным аспектам программы. Почему, спрашивал Гровс, Пайерлс, якобы занятый изучением газовой диффузии в рамках «Трубных сплавов», самым непосредственным образом общался с американскими физиками, изучавшими цепные реакции на быстрых нейтронах?

Гровс радел за секретность. С этой целью он изолировал отдельные участки работы, разбивая программу на самодостаточные проекты: ученые, занятые в одном проекте, практически ничего не знали об остальных. Но британских физиков было слишком мало, чтобы изолировать их таким образом, следовательно, требования Гровса в данном случае были невыполнимы.

Акерс опасался, что американцы хотят свернуть сотрудничество не только из соображений безопасности, — и не беспочвенно. Гровс (убежденный англофоб), Конэнт и Буш были уверены в том, что полный обмен информацией с британцами означал выдачу «Трубным сплавам» детальных данных о производственных процессах и заводах, в работе которых британцы никак не участвовали. Эти производства развивались американскими учеными, а проекты финансировались американскими налогоплательщиками.

Следовательно, предоставление информации британцам вряд ли помогло бы американцам (и вообще Союзникам) в войне, зато после войны британцы непременно воспользовались бы этими данными.

Наконец, в январе 1943 года ситуация перешла в кризисную стадию; тогда Конэнт сформулировал правила и нормы, которые регулировали бы англо-американское сотрудничество. Британцев это предложение просто ужаснуло.

Доклад Конэнта «строился на базовом принципе, в соответствии с которым проекты, чертежи нового оружия и оборудования подлежали обмену лишь в той степени, которая помогла бы заполучить преимущество в текущей войне». Это означало, что американцы больше не собирались предоставлять англичанам никакой информации ни об электромагнитном разделении, ни о производстве тяжелой воды, ни о цепных реакциях на быстрых нейтронах, ни о синтезе изотопов урана из соответствующих компонентов (в частности, гексафторида урана). Передачу данных по газодиффузионному проекту контролировал лично Гровс.

Кроме обозначенного базового принципа Конэнт внес еще одно правило — об обмене информацией с группой из Монреаля. Оговаривалось, что физикам из лаборатории «Метлаб» в Чикаго можно предоставлять данные о цепных реакциях, но при этом нельзя передавать никаких дополнительных сведений о свойствах плутония или о его производстве.

Стоило Андерсону увидеть доклад, как он пришел в ярость. Он убеждал Черчилля обсудить этот вопрос с Рузвельтом. Но англичане еще не знали, что Рузвельт уже одобрил новую позицию американцев. Телеграмма Черчилля, направленная Гарри Хопкинсу, секретарю Рузвельта, осталась без ответа. Подсчитав затраты, которые понесет Британия, если начнет разрабатывать атомную бомбу самостоятельно, англичане только подтвердили выводы, сделанные ранее: без американцев создать бобму они не смогут. Не только в течение войны, но и много позже.

В мае 1943 года Андерсон обнаружил, что американцы спокойно закупали очищенный оксид урана из «уранового Эльдорадо» в районе Онтарио и имели гарантированные права на производство урана на много лет вперед. И это несмотря на курс канадского правительства, направленный на то, чтобы британцы совместно с американцами имели право на добычу урана. Кроме того, американцы успешно заключили контракт на поставку тяжелой воды с завода, который должна была построить Consolidated Mining and Smelting Company в городе Трэйл в Британской Колумбии[100]. Без доступа к урану и тяжелой воде монреальский проект не мог существовать, и в июне работы окончательно застопорились.

Черчилль обсудил эту проблему непосредственно с Рузвельтом сразу после завершения двухнедельной Третьей Вашингтонской конференции, состоявшейся в мае. Рузвельт лично гарантировал британскому премьеру, что обмен информацией с «Трубными сплавами» будет возобновлен. Но все надежды на это развеял Червелл, который 25 мая, еще до окончания конференции, провел в Вашингтоне совещание с Бушем и Стимсоном. На этом совещании он объяснил, почему англичане так стремились возобновить обмен данными. Червелл настаивал, что причина заключалась в намерении британцев продолжать после войны собственную атомную программу независимо от американцев и что Британия видела себя после войны империей и ядерной державой. Это совсем не дипломатичное замечание Червелла только подтвердило давние подозрения Буша. Буш проинформировал об этой беседе Рузвельта.

Но Рузвельт уже гарантировал Черчиллю возобновление сотрудничества, однако его очень беспокоило столь очевидное намерение Британии сохранить таким образом свои позиции на мировой арене. Рузвельт тайно вынашивал идею разделить Британскую империю и превратить бывшие британские колонии в суверенные национальные государства с конституциями в стиле американской. Наконец, он принял окончательное решение, и ситуация вернулась в тупик.

Сталин понимал, что после поражения Германии и Японии в мире останется три сверхдержавы — СССР, США и Великобритания. Слабейшей из них виделась Великобритания: имперские мечты Черчилля уже клонились к закату. В Великобритании у СССР уже была сильная агентурная сеть, ее костяк составляли высокопоставленные, идеологически мотивированные личности из политических, военных и научных элит. США же до вторжения Гитлера в СССР в 1941 году не воспринимались как важная цель для советской разведки.

Война с Германией вынудила СССР на непростой альянс с Великобританией и США. СССР начал пользоваться американской военной помощью, «ленд-лизом»[101]. Необходимость управлять закупками и поставками матчасти ленд-лиза — оружия, авиации, военной техники, оборудования — значительно расширила дипломатическое присутствие СССР в Америке. Среди прибывших в США дипломатов было немало разведчиков НКВД и ГРУ — Советский Союз начал беспрецедентную шпионскую атаку на союзное государство.

Павел Фитин, руководитель Первого отдела НКВД, организовал специальные резидентуры — базы для разведывательных операций — в советском посольстве в Вашингтоне, консульствах в Нью-Йорке и Сан-Франциско. Вашингтонский резидент, или шеф резидентуры, Василий Зарубин (агентурный псевдоним — Василий Зубилин) прибыл в Америку в октябре 1941 года вместе со своей женой Елизаветой, которая также была агентом НКВД. Сталин лично поручил Зарубину собирать разведданные о планах США относительно Германии.

В конце 1941 — начале 1942 года советского вице-консула и агента НКВД Анатолия Яцкова (агентурный псевдоним — Анатолий Яковлев) и стажера Александра Феклисова[102](агентурный псевдоним — Александр Фомин) официально направили на работу в советское консульство в Нью-Йорке по адресу Ист 61-стрит, 7, между Мэдисон и Пятой авеню. Работавшего в Нью-Йорке резидента НКВД Гайка Овакимяна раскрыло ФБР как шпиона НКВД в апреле 1941 года и выслало из страны. Задачи Овакимяна временно выполнял Павел Пастельняк, пока руководство нью-йоркской резидентурой не поручили Зарубину.

Позже Феклисов рассказывал, почему его не беспокоила перспектива заниматься шпионажем в стране-союзнике. Он отмечал, что администрация Рузвельта применяла в своей политике двойные стандарты. США рассматривали Советский Союз в качестве союзника лишь временно, и то только потому, что советский социализм представлялся Америке меньшим злом, чем немецкий национал-социализм. Располагая привилегированным доступом к информации по ленд-лизу, Феклисов без труда понял, что США снабжает СССР оружием для обороны, а не для нападения. Он считал, что США и Великобритания стремились к тому, чтобы война с нацистской Германией максимально ослабила СССР, упростив таким образом для Запада контроль над послевоенными событиями.

Резидентуру в Сан-Франциско организовали в ноябре 1941 года, ее членами стали вице-консул Григорий Хейфец и третий секретарь Петр Иванов. В их обязанности входило развертывание агентурной сети против Германии, а впоследствии Японии. Хейфец и Иванов активно участвовали в работе местного отделения Коммунистической партии США и других прогрессивных объединений, в частности Федерации архитекторов, инженеров, химиков и техников (ФАИXT).

Когда Курчатов попросил собрать более подробную информацию об американской атомной программе, необходимая разведывательная инфраструктура в США уже была создана. Но советские разведчики не могли напрямую подступиться к американским физикам-ядерщикам. Поэтому Фитин решил создать в Нью-Йорке особую резидентуру под названием «XY» — специально для сбора научно-технических разведданных. Руководителем резидентуры назначили Леонида Квашникова, агента НКВД с техническим образованием. Он прибыл в Нью-Йорк в январе 1943 года и занял пост и. о. резидента.

Фитин дал операции кодовое название «ЭНОРМОЗ»[103], что в переводе с английского означает «чудовищный».

Когда Курчатов указал в качестве основной цели советской разведки радиационную лабораторию Беркли, Хейфец и Иванов сразу приступили к вербовке связных среди радикально настроенных физиков этой лаборатории. Поскольку Оппенгеймер слыл своими «левыми взглядами», разведка неизбежно должна была выйти с ним на контакт.

Хейфец был дружелюбным, располагающим к себе человеком и хорошо говорил по-английски. Он знал многих физиков, представителей научных кругов и когда-то, будучи в 1930-е годы резидентом в Риме, планировал завербовать Ферми и Понтекорво. В декабре 1941-го и в 1942 году он пару раз встретился с Оппенгеймером на мероприятиях по сбору средств (Оппенгеймер знал Хейфеца только под именем «Мистер Браун»). Вскоре после первой встречи с Оппенгеймером Хейфец доложил в Москву об их частном разговоре за обедом, в ходе которого Оппенгеймер упомянул о письме Эйнштейна, адресованном Рузвельту, и о своей обеспокоенности недостаточно быстрым продвижением работ. Хейфец счел, что речь идет о секретном атомном проекте.

Позже, в 1942 году, с Джорджем Элтентоном, английским инженером-химиком, сблизился Иванов. Некоторое время назад Элтентон работал в Ленинградском институте химической физики вместе с известными советскими химиками Юлием Харитоном и Николаем Семеновым. Живя в СССР, Элтентон и его жена Долли стали убежденными коммунистами. Теперь Элтентон работал в лаборатории Shell Development в Эмеривилле, всего в километрах тринадцати от Беркли. Здесь он организовал ячейку ФАИХТ. Иванов рассказал ему, что по имеющимся данным работа в радиационной лаборатории Беркли связана с изучением атомной энергии. «Знаете ли вы кого-нибудь, кто участвует в этих работах?» — спросил он Элтентона. Элтентон вызвался найти подход к Оппенгеймеру через их общего друга, Хаакона Шевалье.

Шевалье, уроженец Нью-Джерси, франко-норвежец, был профессором французской литературы в Беркли, талантливым переводчиком, автором биографии Анатоля Франса. После визита во Францию в 1933 году и начала гражданской войны в Испании в 1936 году он стал приверженцем коммунистической идеологии. С Оппенгеймером Шевалье познакомился на собрании преподавательского совета, и они стали хорошим друзьями.

«Элтентон немного смущался, — вспоминал Шевалье. — Казалось, он не уверен в себе. Он говорил вокруг да около, и постепенно мне стало понятно, кто за ним стоял и в чем эти люди были заинтересованы — в секретном проекте, которым занимался Оппенгеймер». Позже Шевалье признавался, что не захотел шпионить в пользу СССР, но решил рассказать Оппенгеймеру о попытке Элтентона выйти с ним на связь.

Такая возможность представилась во время приема, который Оппенгеймер и его жена Китти организовавали у себя дома в Игл-Хилле[104]. Семья Оппенгеймеров готовилась к переезду из Беркли в Лос-Аламос и хотела провести прощальный ужин с самыми близкими друзьями. Когда Китти и Барбара, жена Шевалье, стали дуэтом играть на фортепиано, Оппнгеймер направился на кухню, чтобы приготовить свое прославленное мартини. Шевалье пошел за ним.

Свидетельства о том, что произошло далее, разнятся. По словам Шевалье, он просто описал свою беседу с Элтентоном и его предложение. Оппенгеймер ответил, что Шевалье правильно поступил, сообщив ему об этом сейчас, и, как показалось, был достаточно потрясен. Больше ничего они тогда не сказали.

Оппенгеймер же позже заявлял, что, по словам Шевалье, «через Элтентона можно передавать техническую информацию советским ученым». Это было откровенное предложение разглашать секреты, связанные с атомным проектом, Советскому Союзу.

В то время в браке Шевалье уже начались не лады, и спустя 40 лет озлобленная Барбара, уже бывшая жена Шевалье, писала о мотивах, которыми ее муж руководствовался тем вечером: «Конечно, я не была на кухне, когда Хаакон говорил с Оппи, но я знаю, что он собирался ему сказать. Я полностью уверена, что Хаакону было выгодно узнать, чем именно занимается Оппи, и сообщить об этом Элтентону. Кроме того, я думаю, что Хаакон вполне рассчитывал склонить Оппи на сотрудничество с русскими. Я знаю, так как у нас уже задолго до того были большие споры по этому поводу».

По версии, которую через много лет сообщила секретарь Оппенгеймера Верна Хобсон, Китти не хотела оставлять Оппенгеймера и Шевалье наедине, она вошла в кухню и также слышала предложение Хаакона. Китти сказала, что передача информации советской стороне — это предательство.

Независимо от того, кто и что говорил, очевидно: попытка завербовать Оппенгеймера в советские шпионы провалилась, если все было именно так. Своим ответом Оппенгеймер избавил себя от потенциальных проблем. Но скоро «дело Шевалье» вновь аукнулось Оппенгеймеру, правда, уже иначе.

Хотя ФБР и не знало о зарождающейся атомной программе, первое веское доказательство о шпионаже СССР за этой программой появилось 29 марта 1943 года. ФБР установило жучки дома у Стива Нельсона и в его оклендском кабинете. Нельсон вернулся домой поздно, после собрания общества, и встретился с гостем по имени Джо, который терпеливо ждал его и хотел поговорить. Джо рассказал, что физиков, занятых разработкой бомбы в радиационной лаборатории, вскоре переведут в другое место, и сам Джо собирался отправиться вместе с ними.

Они говорили о некоем «профессоре», который, повидимому, забыл о своей былой приверженности коммунистическому делу. «К сожалению, на него влияет жена и сбивает его с верного пути», — сказал Нельсон. Затем Нельсон настойчиво потребовал у Джо рассказать ему все детально; сначала Джо говорил уклончиво, но потом подробно описал, как в радиационной лаборатории идут исследования электромагнитного разделения, а также о том, что в Теннеси уже строится крупный комплекс для разделения изотопов.

Прямую связь этого происшествия с советской разведкой подтвердила агентура ФБР. За Нельсоном наблюдали, когда он 6 апреля встречался с Ивановым в больнице Сент-Джозеф в Сан-Франциско. Позже, 10 апреля, удалось записать беседу между Нельсоном и неким человеком (выяснилось, что это был Зарубин). Зарубин считал пачки денег «как банкир». Потом обсуждалась система советской разведки в Америке.

Итак, Джо определенно числился физиком в радиационной лаборатории и передавал СССР секретную информацию о ядерной программе. И этот человек собирался переехать в Лос-Аламос.

Оппенгеймер приступил к руководству лабораторией в Лос-Аламосе очень неуверенно. Казалось, скептики, утверждавшие, что Оппенгеймер даже гамбургерами торговать не сможет, оказались правы.

В течение первых нескольких месяцев строительство шло в полном беспорядке — в основном из-за слабости руководства и недостаточно ясной цели. Если не считать умелого обхождения с военными, у Оппенгеймера не получалось сделать из лаборатории организованную структуру. Даже сама идея о некой организованности и структурированности была для него новой. В представлении Оппенгеймера что-то около 30 физиков направляются в Нью-Мексико, чтобы сконструировать атомную бомбу, — что может быть проще? Столкнувшись с хаосом уже на прощальном ужине у себя дома, в Игл-Хилл, Оппенгеймер пришел в ярость. Но после вспышки гнева он приступил к спокойному анализу. Учился же он быстро. К марту 1943 года Оппенгеймер составил организационную схему нового комплекса, продумал, сколько действительно сотрудников понадобится в Лос-Аламосе — от 100 до 1500, и взял наконец на себя административный контроль. Роберт, Китти и их маленький сын Питер (по прозвищу Пронто: он очень неожиданно родился, менее чем через семь месяцев после свадьбы Оппенгеймеров), прибыли в Санта-Фе 16 марта 1943 года. Через несколько недель они переехали к Холму — так стали называть новоиспеченную лабораторию.

Семья поселилась в скромном домике, одном из шести зданий бывшей школы, оборудованных ваннами, — в отличие от времянкок, наскоро выстроенных солдатами инженерного корпуса, где были только душевые. Везде сновали грузовики и бульдозеры, 3000 строителей возводили главные здания, в том числе пять лабораторий, машинный цех, склад и бараки. Весенняя распутица превратила грунтовые дороги в непролазную грязь. Это был самый настоящий Дикий Запад. Бете, прибывший в Лос-Аламос, ужаснулся тому, насколько отдаленными были места и убогими здания.

В начале апреля на Холме собралось около 30 физиков. Оппенгеймер не терял времени и быстро завербовал «светил», с которыми в прошлом году работал в летней школе. Среди них были Бете, Блох, Теллер и Сербер. Кроме того, он пригласил молодого физика из Принстона — Ричарда Фейнмана. Фейнман отлично играл на барабанах бонго, чем произвел неизгладимое впечатление на Теллера, жившего в соседней комнате.

Фейнман был молод (11 мая ему исполнялось 25 лет), не по годам развит и просто болел физикой. Сейчас он впервые встречался с коллегами, имена которых он знал только со страниц журнала Physical Review. Но поразить его было нелегко. Фейнман быстро приобрел известность среди сотрудников благодаря своим свободным беседам с Бете. Ганс нуждался в таком стимулирующем факторе — он не только приветствовал поведение Фейнмана, но и сделал его лидером своей группы. Жена Фейнмана Арлин болела туберкулезом, и по инициативе Оппенгеймера ее перевели в клинику в Альбукерке, где Фейнман мог часто ее навещать.

Еще один физик, которого Оппенгеймер желал видеть в Лос-Аламосе, — Ферми. Но труд над ураново-графитовым реактором в Чикаго был для итальянского штурмана слишком важным, чтобы отказаться от него и переехать в Лос-Аламос. Оппенгеймер же не мог отказаться от ценного ресурса в виде глубокого понимания экспериментальных методов и озарения Ферми. В итоге ученые достигли компромисса: Ферми работает в качестве удаленного консультанта и при необходимости приезжает в Лос-Аламос.

Оппенгеймер хотел назначить своим заместителем Раби, но тот занимался радаром в МТИ и считал эту задачу более важной, чем попытки построить на фундаменте трех столетий славной физической истории оружие массового поражения. Хотя у Раби были иные причины для отказа, нежели у Ферми, Оппенгеймер смог и его убедить работать в таком же удаленном режиме. Немного поколебавшись, Раби также стал консультантом Лос-Аламоса.

15 апреля в пустой библиотеке состоялось первое собрание физиков Лос-Аламоса и Сербер прочитал первую часть вступительных лекций. Гровс при этом сделал несколько пессимистических замечаний. Казалось, он уже готовился к провалу и подумывал, что скажет в Конгрессе на заседании Комиссии по атомной энергии, которое обязательно состоится и на котором обязательно выяснят, на что Гровс растратил такие деньги.

После этого Сербер прочитал первый доклад с итогами деятельности летней учебной группы и результатами работ за последний год по делению ядер быстрыми нейтронами. Сербер слыл не самым лучшим оратором, но в данном случае содержание было гораздо важнее формы. «Цель проекта, — говорил Сербер, — создание реального боевого оружия в форме бомбы, энергия в которой высвобождается в результате цепной реакции на быстрых нейтронах в одном или более веществах, характеризующихся атомным распадом»[105]. На лекции многие ученые из-за предшествовавшей изоляции до этого момента не имели целостного представления о том, чем они занимались. Одни догадывались о деталях. Другие только о чем-то слышали. Теперь всем им предстояло подготовиться к решению гораздо более масштабной задачи.

На первый взгляд казалось, что сконструировать атомную бомбу достаточно просто. Берется два куска урана-235 или плутония докритической массы, чтобы вместе они составили массу значительно выше критической, и при получении такой суммарной массы происходит взрыв. Но перед тем как это случится, предстояло решить совсем не тривиальные проблемы.

Первая была связана с эффективностью. На данном этапе необходимая критическая масса урана-235 оценивалась в 200 килограммов — многовато для снаряда, который нужно сбросить с бомбардировщика. Исследователи предложили увеличить КПД устройства, а для этого уменьшить массу активного вещества, для чего активное вещество предлагалось заключить в «отражатель нейтронов» — оболочку из урана-238 или золота, которая позволила бы возвращать вылетающие нейтроны обратно в активное вещество. В случае с ураном-235 такой отражатель позволит снизить критическую массу примерно до 15 килограммов. Для плутония, заключенного в отражатель из урана-238, критическая масса составит всего 5 килограммов.

Однако критическая масса — это минимум, при котором возникает цепная ядерная реакция, для боевой же бомбы активного вещества потребуется значительно больше. Было уже ясно, что это количество превысит критическую массу, и его стали называть «сверхкритической» массой[106]. В первую очередь нужно было собрать сверхкритическую массу из нескольких докритических компонентов. Компоненты соединятся, вызывая разветвленную (дивергентную) цепную реакцию, при которой свободных нейтронов производится больше, чем поглощается.

Очень важно было рассчитать время. Оценки показывали, что 1 килограмма урана-235 распадается за миллионную долю секунды, причем энергия взрыва составляет 20 000 тонн в тротиловом эквиваленте, а вызванная взрывом начальная температура сравнится с температурой тысячи солнц. При таких температурах уран сразу же испарится, газообразное вещество быстро рассеется, из-за чего будет все сложнее поддерживать цепную реакцию. В определенный момент пар достигнет «вторичной критической точки»: количество нейтронов, высвобождаемых в результате распада, сравняется с количеством нейтронов, покидающих зону реакции. На этом детонация и взрывное высвобождение энергии завершится.

Если компоненты соединятся слишком медленно и сверхкритическая масса взорвется преждевременно (и тут же разлетится в разные стороны), взрыв получится значительно более слабый. Одно из решений этой проблемы заключалось в следующем. Цилиндрической пробкой из активного вещества (ее окрестили затравкой) нужно выстрелить в сферу, имеющую докритическую массу. Таким образом, их суммарная масса превзойдет критическую. Следуя терминологии физиков из «Трубных сплавов», такой метод получения сверхкритической массы назвали «пушечным».

На ранних этапах конструирования бомбы пришлось столкнуться с еще одной неясностью. Куски активного вещества должны соединиться достаточно быстро, чтобы не произошло преждевременной детонации; относительная скорость элементов при этом должна была составлять около 100 000 сантиметров в секунду или более. Максимальная начальная скорость снарядов в неядерных видах оружия составляла около 96 000 сантиметров в секунду при весе снаряда 22,5 килограмма. Такими показателями обладала пушка, стоявшая на вооружении армии США, с калибром 120 миллиметров, длиной ствола 6,4 метра, весом 5 тонн. Если предположить, что «затравка» с ураном-235 должна быть в два раза тяжелее, соответственно, нужна и в два раза более тяжелая пушка. Следовательно, «стрелять» бомбой, начиненной ураном-235, следовало из пушки, которая весит 10 тонн.

Далее следовал вопрос об инициирующем заряде для бомбы. Несмотря на обеспокоенность преждевременной детонацией, а также на «тление» ядерного топлива из-за естественного распада урана или спонтанного отрыва частиц от атома под воздействием космических лучей (состоящих из заряженных частиц, бомбардирующих Землю из Космоса), нельзя было с уверенностью утверждать, что простая сборка компонентов в единый кусок со сверхкритической массой уже приведет к цепной реакции. Для запуска цепной реакции в веществе должны появиться подходящие нейтроны, причем в подходящий момент. От космических лучей ядро бомбы можно защитить специальным экраном, а чтобы избежать преждевременной детонации, которую могут вызывать нейтроны, выделяющиеся при естественном распаде урана, решили применять высокие начальные скорости слетающихся компонентов.

Сербер предлагал использовать в качестве инициирующего заряда цепной реакции небольшое количество бериллия и полония. Как и радий, полоний радиоактивен, он излучает альфа-частицы, которые могут высвобождать нейтроны бериллия. Этот метод использовался для получения свободных нейтронов задолго до создания первого циклотрона[107]. Идея заключалась в том, чтобы изолировать полоний и бериллий друг от друга специальным экраном до того момента, пока не выстрелит «затравка». «Пушечный» выстрел должен смешать оба компонента инициирующего заряда, вызвав резкий выброс нейтронов как раз в момент достижения сверхкритической массы.

Несмотря на всю простоту «пушечного» метода, Сербер рассматривал и альтернативный, более замысловатый способ сборки критической массы. Этот вариант требовал тщательного анализа. «Допустим, — говорил Сербер, — мы расположим фрагменты по кольцу… Если взрывчатое вещество распределится по кольцу, те фрагменты, в которых начнется реакция, станут слетаться к центру кольца, образуя сферу». Сербер сделал набросок — показал, как будут расположены клинья из активного вещества и отражатели нейтронов. Если эти клинья под действием инициирующего заряда слетятся к центру кольца, то вместе они создадут сверхкритическую массу.

Следующую лекцию читал специалист по баллистике, и на ней слово попросил Сет Неддермейер, молодой физик из Национального бюро стандартов США. Он немного путался в деталях, так как не был специалистом в этой области. Неддермейер предположил, что еще один способ — без пушки — собрать массу активного вещества, необходимую для взрыва, связан с имплозией. Его идея заключалась в том, чтобы сконструировать полую сферу из отдельных элементов активного вещества, а затем «схлопнуть» их к центру сферы силой взрыва обычных взрывчатых веществ (сферу нужно предварительно ими обложить). «Схлопывание» сферы внутрь себя позволит собрать сверхкритическую массу ядерного горючего исключительно быстро.

Его предложение сразу встретили возражения. Чтобы взрывная масса активного вещества собралась в правильную сферу, обычная взрывчатка должна давать ударную волну практически идеальной сферической формы — таков был самый серьезный контраргумент. Сам Оппенгеймер очень критически отнесся к этой идее. Однако ему раньше приходилось ошибаться. После лекции он поговорил с Неддермейером и согласился, что предложенный молодым физиком вариант нужно хотя бы исследовать более подробно. Он сразу же организовал в артиллерийско-техническом отделе специальную группу, которой поручил проводить такие эксперименты, и назначил Неддермейера ее руководителем.

Сербер завершил свои лекции, сформулировав задачу, которую предстояло решить:

Любые предположения, что может произойти, если такое оружие действительно будет применено, отошли на задний план. Физики сосредоточились только на тех задачах, которые стояли перед ними здесь и сейчас: нейтроны, преждевременная детонация, критические массы, «пушечный» метод, имплозивные ударные волны. Многие взялись за дело с огромным энтузиазмом.

Только Ферми был в замешательстве. Итальянский штурман воспринимал свою работу над бомбой как долг, продиктованный необходимостью военного времени. Он сказал Оппенгеймеру слегка загадочным тоном: «Мне кажется, ваши люди действительно хотят создать бомбу».

После того как жучок ФБР записал беседу в кабинете Стива Нельсона 10 октября 1942 года, внимание Федерального бюро расследований вновь оказалось приковано к Оппенгеймеру. За этим последовало неизбежное столкновение между ФБР и армейской службой военной разведки G-2. Организации пытались выяснить, кто из них отвечает за контрразведывательную операцию по Оппенгеймеру и физикам из радиационной лаборатории. Следующий перехваченный разговор между Стивом Нельсоном и «Джо» от 29 марта 1943 года и последовавшая слежка, которую установили за Нельсоном, однозначно указал на связь с Зарубиным, и конфликт был исчерпан. Стало ясно, что советской разведке нужна информация по секретной военноей программе.

ФБР в общих чертах дали понять о военном проекте, который интересовал шпионов. Было принято решение, что G-2 сосредоточит внимание на сотрудниках Беркли, занятых конструированием атомной бомбы, а ФБР — на подозреваемых-коммунистах, имеющих связь с лабораторией. 7 мая Дж. Эдгар Гувер, глава ФБР, послал специальный доклад секретарю Рузвельта Гарри Хопкинсу; в нем говорилось о записанном разговоре между Нельсоном и Зарубиным.

Джон Лэнсдейл, ответственный за безопасность атомной программы, взялся за разработку контрразведывательной стратегии. Лэнсдейл окончил Вирджинский военный институт и Гарвардский институт юридических наук. Сначала он работал в юридической фирме в Кливленде, потом в Вашингтоне. А сейчас служил в звании подполковника в вашингтонском отделении G-2. Конэнт вызвал его в феврале 1942-го и поручил обнаружить и исследовать потенциальные уязвимости радиационной лаборатории с точки зрения безопасности, поэтому Лэнсдейл был очень хорошо знаком с ее территорией.

Лэнсдейл направил лейтенанта Лайелла Джонсона на работу в кампус университета Беркли. Джонсон ранее был агентом ФБР, а теперь работал в G-2; он продолжил вербовать информаторов и внедрять агентов в исследовательское сообщество. Кроме того, Лэнсдейл создал особый отдел, отвечавший за область залива Сан-Франциско, назначив его руководителем Бориса Паша. Паш был уроженцем Сан-Франциско и экспертом по русским. Его отца Федора Пашковского, православного священника, в 1894 году церковь отправила на служение в Калифорнию. В 1912 году семью вызвали обратно в Россию. Во время Октябрьской революции Борис сражался на белом российском флоте. В 1921 году он вернулся в Америку.

Паш видел достаточно, чтобы убедиться: от Оппенгеймера исходит реальная угроза для безопасности. По собственной инициативе он поручил отдельное расследование Пееру де Силва, молодому выпускнику Вест-Пойнтской военной академии, лейтенанту G-2.

Несмотря на усиление слежки со стороны и ФБР, и G-2, личность Джо раскрыли нечаянно. «Джо» засек агент ФБР, когда тот уходил из дома Нельсона, но агент видел его слишком неясно, чтобы опознать. Когда в июне гражданский фотограф случайно заснял четверых физиков из радиационной лаборатории (они гуляли у ворот Сазер-Гейт в кампус Беркли), секретный агент узнал на этой фотографии Джо. Это был Джозеф Вайнберг. Его пригласил Оппенгеймер для работы над теорией конструирования и эксплуатации калютрона.

На фотографии были запечатлены Вайнберг, Джованни Росси Ломаниц, Дэвид Бом и Макс Фридман. Все они учились у Оппенгеймера. Они имели разное происхождение, но их объединяла дружба, совместная работа (с лета 1942 года) над методом электромагнитного разделения и политические взгляды. Вайнберг был членом Коммунистической партии США с 1938 года. Бом вступил в партию в ноябре 1942 года. Ломаниц создал в радиационной лаборатории ячейку ФАИХТ, а Фридман занимался в этой ячейке организационными вопросами. За всеми четырьмя немедленно установили слежку.

С точки зрения Паша, связь Оппенгеймера с этой группой молодых радикальных физиков и привлечение в проект Вайнберга — более чем достаточные доказательства виновности Роберта. Паш готовился предъявить Оппенгеймеру обвинения, когда узнал, что Оппенгеймер решил посетить Беркли.

Готовясь перебраться из Беркли в Лос-Аламос, Оппенгеймер попрощался с Нельсоном за обедом. Кроме того, его очень просила о прощальном визите Джейн Тэтлок, которой он решил не отвечать.

Оппенгеймер впервые встретился с Тэтлок на вечере по сбору средств в пользу испанских лоялистов весной 1936 года. Тогда ей было всего 22 года, природа одарила ее соблазнительной фигурой, длинными черными волосами, сочными губами, карими глазами под густыми ресницами. Сначала она изучала английскую литературу в Вассаре, а потом перешла на психологию в Стэнфордский университет в Калифорнии. Их отношения были пылкими и бурными. Молодых людей объединяли общие взгляды на литературу и психологию. Высокая гражданская сознательность Тэтлок, из-за которой она вступила в американскую коммунистическую партию примерно в 1933–1934 году, вызвала схожие чувства и у Оппенгеймера. Именно Тэтлок познакомила Роберта с Хааконом Шевалье.

Их отношения прекратились в конце 1939 года. Несколько раз они вот-вот собирались пожениться, но Тэтлок отличалась переменчивым настроением, часто занималась самокопанием, к тому же у нее бывали приступы тяжелой маниакальной депрессии. Она могла исчезнуть на несколько недель или месяцев, а когда возвращалась — лишь язвительными насмешками отвечала на вопросы о том, с кем она была и что делала. Именно Тэтлок была виновата в крахе их отношений. Оппенгеймер познакомился с 29-летней Кэтрин (Китти) Пьюинг Харрисон всего через несколько месяцев после разрыва с Тэтлок.

В июне 1940 года Тэтлок проходила последипломную практику: ей нужно было подтвердить свою медицинскую степень, полученную в Стэнфорде. Она работала в интернатуре в одной из психиатрических больниц, а затем стала врачом-стажером при больнице «Гора Сион» в Сан-Франциско. После того как Оппенгеймер женился на Китти, Джейн продолжала с ним видеться, и было понятно, что они с Робертом сохранили друг к другу сильные чувства. Когда Оппенгеймер отбывал в Лос-Аламос, Тэтлок уже была квалифицированным врачом и работала в «Горе Сион» детским психиатром.

Возможно, Оппенгеймер чувствовал себя виноватым за то, что не попрощался. В июне 1943 года под предлогом, что ему нужно найти себе личного помощника, в Беркли он встретился с Тэтлок. Паш, чьи подозрения с каждым днем только росли, поручил агентам военной разведки отслеживать каждый шаг Оппенгеймера. То, что увидели сыщики, лишь увеличило подозрения.

После ужина в кафе «Сочимилько» на Бродвее Тэтлок отвезла Оппенгеймера в свою квартиру в Сан-Франциско. Сыщики отметили, что общение между Робертом и Джейн было интимным. Наблюдая за окнами квартиры из припаркованной на улице машины, люди Паша видели, что свет у Тэтлок погас в 23:30. Больше они ничего не видели, пока Тэтлок и Оппенгеймер не вышли из дома на следующее утро в 8:30. Пара встретилась за ужином и на следующий вечер. После ужина Тэтлок подбросила Оппенгеймера в аэропорт, чтобы тот самолетом успел быстро вернуться в Нью-Мексико — хотя Гровс приказывал всем руководителям лабораторий пользоваться любым транспортом, кроме воздушного: нельзя было исключить авиакатастрофу и гибель ценного пассажира, а это отбросило бы работы на много месяцев назад. Оппенгеймер же нарушал приказ Гровса из-за какой-то интрижки.

По мнению Паша, Тэтлок несомненно не внушала доверия — она как никто другой подходила на роль советского шпиона, который мог бы выйти на руководителя Лос-Аламосской лаборатории, само существование которой было государственной тайной. Через две недели Паш составил письмо в Пентагон. В этом письме он рекомендовал отказать Оппенгеймеру в доступе к секретной информации и отстранить его от руководства программой. Кроме того, он написал Лэнсдейлу: если отстранить Оппенгеймера окажется невозможным, физику следует пригрозить проблемами с законом, которые он может навлечь своими действиями.

Но Лэнсдейл относился к Оппенгеймеру совсем не так истерично. Он полагал, что личные амбиции Роберта, подогреваемые Китти, гарантируют: он останется лояльным к властям и не будет подвергать программу риску. Лэнсдейл верил в честность Оппенгеймера. Он считал, что ученому нужно сообщить о доказанных фактах советского шпионажа — в таком случае Роберт, очень вероятно, сообщит интересующие разведку имена. Гровс, считавший Оппенгеймера незаменимым, дал согласие. 20 июля он продавил разрешение на допуск Оппенгеймера к секретной работе.

27 июля на должность руководителя группы под начало Лоуренса перевели Ломаница. Предполагалось, что переход физика в Ок-Ридж облегчит наблюдение за его работой с электромагнитным разделением. Но через три дня ученому сообщили, что его призывают в армию, поэтому его участие в программе закончилось. Оппенгеймер попытался защитить сотрудника, в ответ на это Лэнсдейл заверил его, что вытащить Ломаница уже не удастся.

Вскоре как-то в разговоре Оппенгеймер отметил, что его раздражала политическая активность Ломаница. Он настойчиво утверждал, что верность коммунистическим идеям и верность атомной программе, верность Америке — это взаимоисключающие вещи. Поэтому он хотел добиться того, чтобы в программе не был занят ни один член коммунистической партии. Лэнсдейл решил: какое бы политическое прошлое ни было у Оппенгеймера, теперь его связь с партией окончательно прекратилась.

Возможно, Оппенгеймера поразило такое жесткое обращение с Ломаницем, и он решил выйти из ситуации чистым — в августе Роберт рассказал Гровсу и о предложении, которое сделал ему Элтентон. Он умолчал лишь об участии в этом деле Шевалье.

25 августа 1943 года Оппенгеймер обсудил ситуацию Ломаница с Лайеллом Джонсоном, прибыв к нему в Беркли. Он предположил, что Элтентон пытался заполучить информацию о работах, которые велись в радиационной лаборатории, и поэтому за ним необходимо следить. После этого Джонсон вызвал Паша, а тот попросил вызвать Оппенгеймера на следующий день для продолжения беседы.

Когда Оппенгеймер пришел к Джонсону, он совсем не ожидал увидеть у него Паша. В основании телефона Джонсона был спрятан маленький микрофон, который записывал все, о чем говорили присутствующие. Оппенгеймер думал, его вызвали, чтобы продолжить обсуждение проблемы Ломаница, но Паш прервал физика. Ему нужны были данные о других группах, заинтересованных в работах радиационной лаборатории.

Оппенгеймер не был готов к такому разговору. Сам для себя он уже определил правых и виноватых и теперь с присущим ему высокомерием хотел защитить невиновных от тех людей, работа которых как раз и заключалась в решении этого вопроса.

Январь — ноябрь 1943

Несмотря на многочисленные приглашения посетить США, которые Нильс Бор получал после оккупации Дании нацистами, он считал своим долгом остаться. Бор хотел продолжать свою деятельность, чтобы сохранить научные институты, в создании которых участвовал, и чтобы помочь ученым, которые с ним работали. И, разумеется, работа продолжалась. У Бора и его группы была возможность пользоваться циклотроном[108]и высоковольтной аппаратурой, позволявшей проводить исследования деления ядерного распада. Недостаток материалов для экспериментов, особенно металлов, немного компенсировал Фонд Карлсберга, щедрый спонсор величайшего физика Дании. Фонд давал институту Бора займы на покупку металлов из денег, которые зарабатывала пивоваренная компания «Карлсберг». Возможно, Бор считал, что в Дании он сможет укрыться от войны и оставаться пусть не в комфорте, пусть не без опасений, но в относительно мирной обстановке.

Эрик Уэлш думал иначе. Этот ветеран британской Секретной разведывательной службы придерживался мнения, что Бор станет полезным приобретением для «Трубных сплавов». В конце 1942 года Тронстад получил письмо, в котором сообщалось, что Бор будет рад встретиться с ним снова — и расценил это как намек: Бор готов покинуть Данию. Уэлш поговорил с «С»[109], сэром Стюартом Мензисом, и они решили, что Бору нужно сделать осторожное предложение, которое позволит прощупать, готов ли он переехать в Великобританию.

Вскоре после этого, в январе 1943 года, Чедвика пригласили в ливерпульское отделение СРС и спросили, готов ли он написать пригласительное письмо Бору. Когда Чедвику объяснили детали предполагаемого плана бегства (или «переброски через линию фронта») Бора, он согласился. В своем письме Бору от 25 января он сообщил, что если ученый решит покинуть Данию, то в Британии его ждет теплый прием, разрешение на занятие любыми интересующими его научными проблемами и завуалированное приглашение к участию в атомной программе. «Кроме того, мне известно об одной области исследований, в которой ваша помощь станет неоценимой», — добавил Чедвик.

Из письма сделали микрофотоснимок и вложили его в полый ствол ключа, который был прицеплен к кольцу с несколькими другими ключами. В другом ключе спрятали копию микрофотоснимка. Капитан Вольмер Гит, офицер информационного отдела датского генерального штаба, имевший связь с датским Сопротивлением, предупредил Бора, что скоро ему придет письмо. Гит передал Бору следующие инструкции: «Профессор Бор должен аккуратно надпилить ключи на указанном месте до появления дырочки. Затем послание нужно вымыть из трубки водой — можно прибегнуть к шприцу — на стекло микроскопа… Обращаться с микропленкой нужно очень осторожно». Возможно, Гит был не совсем уверен в шпионском таланте Бора, поэтому предложил взять микрофотоснимок себе, а физику дать переписанную от руки копию письма. Бор с благодарностью согласился.

Прочитав письмо, Бор не изменил своего отношения к ситуации. Он пожелал остаться в Дании и продолжить работу в институте. С его точки зрения, извлечь уран-235 из природного урана в значительных количествах (что было необходимо для создания бомбы) практически невозможно. Он изложил свои соображения в письме, но оставил за собой право уехать в Британию, так как положение в Дании могло измениться: «Однако, — писал он, — не исключено, что в самом ближайшем будущем ситуация изменится и я, если у меня не будет другого выхода, смогу предложить свои скромные услуги для восстановления международного сотрудничества во имя человеческого прогресса». Гит уменьшил письмо Бора до микроскопических размеров, завернул в фольгу, приказал спрятать в полом зубе курьера и запломбировать.

Переписка продолжилась, но следующие письма передавались менее экзотическими способами. Бор более подробно объяснил, почему считает невозможным создание бомбы, в которой взрыв происходит в результате ядерного распада.

Успешно завершив диверсионную операцию, норвежские бойцы из групп «Ласточка» и «Ганнерсайд» разделились, поскольку Фалькенхорст и рейхскомиссар Йозеф Тербовен развернули масштабную поисковую операцию. Реннеберг повел Идланда, Кайзера, Стремсхейма и Сторхауга на север, к шведской границе. Через 15 дней изможденные 250-километровым марш-броском, который хоть и не обошелся без приключений, но прошел относительно гладко, они добрались до Швеции. По прибытии в Лондон их ожидал теплый прием и сладкий чай.

Поульссон и Хельберг направились в Осло, рассчитывая ненадолго залечь на дно, а потом выйти на связь с норвежским подпольем. Из Осло Поульссон бежал в Швецию, а потом вернулся в Британию, где пробыл некоторое время.

Хельберг когда-то попадал в Швеции в тюрьму, и власти его знали. Поэтому он планировал вернуться на Хардангерское плато и переждать, пока шум утихнет, там. Последовав неверному совету, 25 марта 1943 года он снова попал в район, который всё еще активно прочесывали немецкие части. Понимая, что его засекли, он пустился убегать на лыжах; за ним погнались трое немецких солдат. Через час двое отстали. Через два часа Хельберг обернулся и увидел своего преследователя. Немец расстрелял все пули из «люгера», но ни разу не попал. Теперь роли поменялись: Хельберг пустился в погоню за немцем и уложил его из «кольта» 32-го калибра первым же выстрелом.

На этом злоключения не закончились. В темноте Хельберг упал в овраг и сломал левое плечо. Он все же добрался до своей цели — домика в деревне Раудланд, но к тому времени деревня уже была нашпигована немцами. Хельберг не только сумел за два вечера втереться в доверие к солдатам, выпивая с ними и играя в карты, но даже попал к врачу, который осмотрел его плечо. Затем он отправился в Дален, где в гостинице ему вновь не повезло: он ввязался в ссору между Тербовеном, который остановился в соседнем номере, и красивой молодой норвежкой, презрительно отвергшей любовные приставания Тербовена. Хельберга и других норвежцев, которые были в гостинице, окружили по приказу разъяренного Тербовена, сказав, что всех их доставят в концентрационный лагерь Грини. По дороге в Осло Хельберг выпрыгнул из автобуса, его не достали ни гранаты, ни пистолетные выстрелы. Ему чудом удалось избежать плена и добраться до Швеции, где он только 2 июня сел на борт самолета, вылетавшего в Великобританию.

Скиннарланн и Хаугланд ушли высоко в горы, откуда через самодельное устройство обеспечивали радиосвязь. Они прятались в снегу и наблюдали, как немецкие отряды прочесывают Хардангерское плато. Хаугланд обучил Скиннарланна работе с рацией, а потом присоединился к отряду его брата, который, на удивление Хаугланда, руководил силами Сопротивления в Осло. Он провел для подпольщиков несколько тренировок в стиле УСО и обучил норвежцев обращению со взрывчатыми веществами.

Хаукелид и Кьельструп направились в западную часть Хардангерского плато, где провели большую часть лета 1943 года. Здоровье Кьельструпа стало ухудшаться, и он вернулся в Британию, чтобы восстановить силы.

Прекращение производства тяжелой воды и потеря ее запасов на заводе в Веморке стали основной причиной, по которой задержались работы по германской ядерной программе. Но простой оказался недолговременным. Тронстад и Брун считали, что уничтожение концентрационных элементов задержит производство на несколько лет, но все оборудование восстановили к 17 апреля 1943 года, а в конце июня завод уже сделал первую партию тяжелой воды.

К тому времени немецкое военное министерство потеряло всякий интерес к программе. Дибнера и его исследовательскую группу перевели обратно в «Урановое общество» под надзор Имперского исследовательского совета, но ученым позволили продолжать работу в лаборатории Управления армейского вооружения в Готтове. Два миллиона рейхсмарок, обещанные военным министерством, никто так и не увидел, и Имперскому исследовательскому совету только и оставалось, что изыскивать деньги самостоятельно. Однако Шпеер не потерял энтузиазма к атомной программе, и адекватное финансирование все еще ожидалось.

Возможно, Дибнер и не относился к числу выдающихся представителей немецкой теоретической физики, но он был мастером эксперимента. В опытах с реактором, до сих пор шедших под общим руководством Гейзенберга, использовалась такая конфигурация устройства, при которой металлические урановые пластины и определенное количество замедлителя (тяжелой воды) располагались слоями. Дибнер предложил альтернативную конфигурацию — трехмерную решетку равноудаленных кубов диоксида урана или металлического урана, помещенных в замедлитель. Еще одно его неординарное предложение — обойтись без алюминиевого контейнера. Для этого тяжелую воду достаточно просто заморозить: «тяжелый лед» мог одновременно выполнять функции и замедлителя, и опорного элемента.

Дибнер собрал такую конструкцию в лаборатории низких температур Имперского института технической химии. Реактор G-II состоял из 230 килограммов урана в форме кубиков и 210 килограммов тяжелого льда, из которого была сделана сфера диаметром около 75 сантиметров. Запустить самоподдерживающуюся цепную реакцию в таком устройстве не удалось, но были получены доказательства размножения нейтронов — примерно в полтора раза быстрее, чем в модели L–IV. Дибнер был уверен, что для запуска самоподдерживающейся ядерной реакции нужно просто достаточное количество урана и тяжелой воды.

Надо отдать должное Гейзенбергу, который привлек внимание к достижениям Дибнера. На конференции в Берлине 6 мая он признал, что группа Дибнера достигла высоких результатов, но объявил, что созданное этой группой «слегка усовершенствованное устройство» позволил «достичь того же результата», что и собранная годом ранее модель L–IV. Гейзенберг планировал провести крупномасштабный эксперимент с реактором и не собирался отказываться от послойной конфигурации.

Новые опыты в лаборатории Готтова подтвердили предположения Дибнера. Группа повторила эксперимент с теми же количествами урана и тяжелой воды, но теперь воду не замораживали, а поместили в нее тонкую проволочную решетку из сплавов, к которой подвесили кубики урана. Опыт проводили при комнатной температуре. В следующем эксперименте задействовали более 560 кг урана и почти 600 кг тяжелой воды — результаты получились еще более многообещающими. Стало ясно, что решетчатые структуры превосходят по эффективности любые другие, созданные до этого в Берлине и Лейпциге.

Дибнер стал думать над конструкцией еще более крупного реактора, но теперь его интересы противоречили планам Гейзенберга, у которого было собственное мнение, как должны идти эксперименты. Гейзенберг продолжал настаивать на опытах с послойной структурой, несмотря на очевидные доказательства того, что структура решетчатая дает лучшие результаты. Причина раскола крылась в принципиально разном видении философии эксперимента у двух исследовательских групп. Гейзенберг стремился понять физику процесса, он видел в реакторе в первую очередь подопытную машину, с помощью которой можно определить значения фундаментальных констант ядерной физики. Позже Гейзенберг признался Гартеку, что он предпочитал послойную конфигурацию, так как с теоретической точки зрения она была гораздо проще.

Дибнера не так волновали теория: он хотел как можно быстрее сконструировать рабочий реактор. Несмотря на то что последующие теоретические исследования подтверждали превосходство решетчатой конфигурации, предложенной Дибнером, Гейзенберг стоял на своем. Возможно, имела место личная гордость, но факты свидетельствовали, что ядерный проект перестал быть для Гейзенберга делом первостепенной важности.

Опасение было другое: до сих пор Гейзенберг не считал нужным применять кадмиевые регулирующие стержней — подобные тем, что использовались в чикагском урановографитовом реакторе. Правда, Гейзенберг полагал, что в рабочем реакторе такие стержни все-таки понадобятся. На самом деле, без регулирующих стержней экспериментальный ядерный реактор, достигнув критической точки, мог вызвать настоящую катастрофу.

«О, я думаю, это так», — ответил Оппенгеймер на вопрос Паша о том, есть ли люди, заинтересованные в работах радиационной лаборатории. «Но, — продолжал он, — но я не располагаю информацией из первых рук. Я думаю, тот человек — имени его я не знаю — действительно работает с советским консулом; и этот человек косвенно — через посредников, занятых в нашем проекте, дал понять, что он в состоянии без опасности утечки, без скандала или чего-то в этом роде передавать информацию, полученную от участников проекта».

Оппенгеймер честно признался, что он «положительно относится» к идее обмена с русскими (как с союзниками США в борьбе с фашистской Германией) информацией о работе американцев над атомной бомбой, но он не хотел бы, чтобы такая информация попадала в СССР «из-под полы».

Паш был весь во внимании.

«Не могли бы вы подробнее рассказать мне, какими именно данными вы располагаете? — спросил Паш. — Вы, разумеется, понимаете, что это меня интересует не менее — ну, или почти так же — чем вас интересует весь проект?»

«Могу сказать, — ответил Оппенгеймер, — что предложения о сотрудничестве всегда поступали не мне, а коллегам; такие предложения их беспокоили, и коллеги обсуждали их со мной». Он продолжал: «Чтобы назвать… имена, мне пришлось бы подозревать людей, чье отношение к делу ограничилось только непониманием сделанного предложения, но не готовностью к сотрудничеству».

В том разговоре Оппенгеймер невзначай, не называя имени, упомянул предложение, сделанное Шевалье нескольким физикам. Оппенгеймер сказал, что двое из этих физиков работали с ним в Лос-Аламосе, еще один пока оставался в радиационной лаборатории, но был готов покинуть Беркли и отправиться в комплекс Ок-Ридж в Теннеси. Позже Оппенгеймер признавался, что это была просто небылица, выдуманная для того, чтобы пустить Паша по ложному следу.

Оппенгеймер уже назвал имя Элтентона, который, по его словам, должен был наладить контакт с кем-то из советского консульства, с «человеком, имевшим богатый опыт работы с микропленкой или Бог весть с чем еще». Но Оппенгеймер не хотел называть имени Шевалье, так как был уверен: тот сыграл роль ни о чем не осведомленного посредника. Паш настаивал, чтобы Оппенгеймер назвал имя друга, но Роберт ответил: «Я думаю, это будет ошибкой. То есть, я считаю, что уже рассказал вам, откуда шла инициатива такого незаконного сотрудничества, а все остальное произошло практически случайно… Связной, действовавший между Элтентоном и участниками проекта, считал, что сдавать информацию неправильно, и просто сообщил о таком предложении. Я не думаю, что он был за разглашение тайны. Я даже уверен, что он был против».

Паш продолжал давить, но Оппенгеймер сказал только, что посредник учился на факультете в Беркли, а имя его назвать отказался. «Нельзя ли узнать имя этого человека на факультете? — уговаривал Паш Оппенгеймера. — Не для того, чтобы наказать его, а чтобы узнать, как действовал Элтентон». Оппенгеймер не сдавался и постарался приуменьшить важность того случая. Разумеется, информация, критически важная для союзников США, при любом раскладе должна была передаваться по легальным каналам. Тот факт, что такой передачи не происходило и поэтому данные пытались заполучить тайно, был, конечно же, предательством по форме, но не по духу.

Все это выглядело сентиментальностью, характерной для многих «левацких» друзей и коллег Оппенгеймера. Но никто не предполагал, что подобную сентиментальность может проявить глава Лос-Аламосской лаборатории, ведущий разработчик одной из самых секретных американских военных программ. Вдобавок Оппенгеймер начал плести паутину лжи, допуская распространенную ошибку: он самонадеянно верил, что вранье не раскроется. Его еще не уличили во лжи, но (и он этого не знал) уже записали на пленку.

Встреча закончилась так же, как и начиналась — полюбовно. Паш приказал составить стенограмму их беседы и отослать ее Гровсу вместе с сопроводительной запиской. Никаких действий с его стороны так и не последовало.

В то же время в ФБР пришло, мягко говоря, очень необычное анонимное письмо, датированное 7 августа 1943 года и написанное по-русски. В нем были упомянуты Зарубин (он же Зубилин), Хейфец, Квашников, а также многие другие советские шпионы. Кроме того, в этом письме Зарубину вменялось в вину участие в мартовской расправе 1940 года, когда в катынском лесу казнили около 15 000 польских военнопленных[110], и, как ни странно, шпионаж против США в пользу Японии. Было очевидно, что автор письма ненавидит Зарубина и хочет, чтобы ФБР выдало его советским властям как предателя, после чего его без долгих разбирательств казнил бы Василий Миронов, которого анонимный автор называл советским дипломатом и агентом НКВД. Разумеется, ФБР отнеслось к письму с подозрением и не знало, что с ним делать. Но оно содержало достаточно данных, поддающихся проверке, чтобы обратить на них внимание[111].

ФБР сразу согласилось установить слежку за Элтентоном. В начале сентября было перехвачено короткое сообщение от Вайнберга некому «С» (предполагалось, что это Стив Нельсон); в сообщении говорилось, что с ним (Вейнбергом) больше нельзя связываться. Паш настаивал, что это — верное доказательство вмешательства Оппенгеймера, который мог предупредить Вайнберга об опасности. После этого в растущий хор специалистов добавил свой голос и Пеер де Силва. 2 сентября он написал Гровсу: «Автор письма хочет официально письменно заявить, что Ю. Р. Оппенгеймер играет ключевую роль в попытке СССР заполучить путем шпионажа совершенно секретную информацию, жизненно важную для Соединенных Штатов».

Однако интенсивная слежка за радикальными молодыми физиками из радиационной лаборатории не выявила новых доказательств шпионажа. Тем не менее физиков отстранили от участия в программе и смежных проектах. Ломаница, как упоминалось, призвали в армию, Фридмана отстранили вскоре после того, как он получил в Беркли должность преподавателя физики для новобранцев. И Ломаниц, и Фридман считали, что их проблемы — из-за их профсоюзной деятельности и не более.

На прощальной вечеринке перед отъездом Ломаница Вайнберг предположил, что у их общих бед может быть и другая причина, но не признался, что эта причина, возможно, — он сам. Тем временем за Вайнбергом в кампусе Беркли шла активная слежка: существовала вероятность, что он раскроет еще кого-нибудь из советских разведчиков.

Оппенгеймер попросил включить в группу физиков, отправлявшихся в Лос-Аламос, Бома. Гровс сообщил Оппенгеймеру, что не может дать санкции на перевод, обосновав свое решение весьма туманно: у Бома есть родственники в Германии. Вайнберг и Бом получили должности преподавателей-ассистентов и стали читать курс квантовой теории — когда-то этот предмет вел сам Оппенгеймер.

12 сентября 1943 года в Вашингтоне Лэнсдейл снова провел с Оппенгеймером беседу. Лэнсдейл объяснил, что в сложившейся ситуации, особенно имея в виду его прошлые связи, не остается ничего иного, кроме как подозревать Оппенгеймера:

…чья супруга некоторое время была членом Партии; кто сам знаком со многими известными коммунистами, имеет связи с ними, является членом многочисленных так называемых подставных организаций, и, возможно, действует в интересах самой Партии; кому шесть месяцев назад стало известно о попытке шпионажа со стороны Партии, но он об этом не сообщил; и кто по-прежнему отказывается от полного раскрытия известных ему фактов.

Но сам Лэнсдейл заверил Оппенгеймера, что не считает его замешанным в каких-либо правонарушениях: «Я думаю, что вы не виновны, — сказал он. — Иначе я бы с вами об этом не говорил. Понимаете?»

«Лучше бы был. Больше мне сказать нечего», — ответил Оппенгеймер.

К осени 1943 года Оппенгеймер и его исследовательская группа уже ясно представляли себе путь к созданию атомной бомбы и не менее ясно видели проблемы, которые встретятся на этом пути.

В то время в Ок-Ридж возводились два комплекса для крупномасштабного выделения урана-235. Один из них назывался Y-12; это был завод для электромагнитного разделения изотопов на базе калютрона, сконструированного Лоуренсом. Лоуренс предполагал, что для выделения 100 граммов урана-235 в день нужно оборудовать калютрон как минимум 2000 коллекторными баками и все они должны располагаться вертикально между лицевыми поверхностями полюсов тысяч и тысяч тонн магнита. Баки и магниты должны образовать овальные блоки (получившие название «беговые дорожки») — по 96 баков в каждой дорожке. Гровс счел, что постройка 2000 коллекторных баков — 20 дорожек — это нереальная задача для строительной компании, и снизил их количество до 500, то есть до 5 дорожек, предполагая, что совершенствование технологии, которое будет ощутимо еще до завершения строительства, позволит ускорить темпы производства урана и компенсировать разницу.

Чтобы комплекс заработал, нужны были вакуумная система и магниты, которые никогда еще не приходилось конструировать в таких истинно лоуренсийских масштабах. Длина каждого магнита составляла 76 метров, вес — от 3000 до 10 000 тонн. На их конструкцию ушла почти вся добытая в США медь; министерство финансов США ссудило для проекта 15 000 тонн серебра, из которого изготавливались обмотки электромагнитных катушек. Магниты требовали больше энергии, чем крупный город, и были такими сильными, что тянули даже гвоздики, забитые в обувь рабочих. Если к магниту случайно приближалась женщина, он мог вытянуть у нее из волос заколки. Трубы оттягивало от стен. На заводе было занято 13 000 рабочих. Первая дорожка — «Альфа-1» — начала работу в ноябре 1943 года и неожиданно сломалась.

Несмотря на колоссальные масштабы Y-12, Гровс все еще с сомнением относился к перспективам электромагнитного метода. Это была совсем новая технология, поэтому и территория завода была засекречена. Примерно в 13 километрах юго-западнее от Y-12 находился комплекс с газодиффузионной установкой — он назывался К-25 и также пока еще находился на стадии возведения. Этот завод располагался в U-образном строении длиной в почти километр и шириной 3 километра. В то время это было самое крупное здание в мире. На заводе должно было работать еще 12 000 человек. Метод газовой диффузии считался более освоенной технологией, нежели электромагнитное разделение. Но укрощение и этой технологии все еще напоминало авантюру. В Колумбийском университете процесс газовой диффузии по-прежнему активно изучали, еще не решены были проблемы, связанные с коррозией, вызываемой гексафторидом урана.

Неясность с выделением урана-235 в некоторой степени компенсировалась растущей уверенностью в том, что непременно сработает пушечный метод и, более того, что можно создать бомбу, пригодную для транспортировки.

Специалист по баллистике, консультант в лаборатории Лос-Аламоса вскоре после вводных лекций, прочитанных в апреле, обнаружил ошибку в исследовательской логике физиков. Сравнительно пессимистичные оценки ученых о размерах снаряда базировались на том, что пушка для атомного выстрела строятся так же, как и обычные пушки. Но последние конструировались с расчетом, что стрелять из них придется многократно. Очевидно, что та пушка, которая забьет «затравку» в докритическую массу урана-235, сделает только один выстрел, после чего превратится в облако из атомов. Поэтому размер такой пушки можно существенно уменьшить.

Механизм действия бомбы (при условии использования урана-235) уже не виделся проблемой. Все, что сейчас требовалось, — это ядерное топливо.

Физики Манхэттенского проекта занимались теперь приручением еще одного демона. После того как в декабре 1942 года Ферми успешно продемонстрировал самоподдерживающуюся ядерную реакцию, ученые приступили к сборке гораздо более крупного реактора, предназначенного для производства плутония. Комплекс сооружали в «Зоне W» — на территории города Хэнфорд, на юге штата Вашингтон. Работы начались в марте 1943 года, в строительстве было занято 45 000 человек. Первый ядерный реактор, названный «В», или «105-В», на основе ураново-графитовой модели, предложенной Ферми, начали строить в августе 1943 года.

На возведение завода должно было уйти около года, следовательно, первая значительная партия плутония, достаточная для применения в атомной бомбе, могла быть получена не ранее 1945 года.

Однако, в отличие от ситуации с ураном-235, пока было не совсем ясно, будет ли эффективен пушечный метод в плутониевой бомбе. На тот момент ученые слишком мало знали о физических свойствах нового элемента (в частности, о спонтанном распаде и о преждевременной детонации), чтобы делать какие-то выводы. Если плутоний покажет выраженную тенденцию к преждевременной детонации, начальной скорости заряда не хватит даже при выстреле из самой большой пушки. Плутониевая «затравка» войдет в докритическую массу слишком медленно, чтобы вызвать взрыв.

В отличие от пушечного метода, имплозия позволяла собрать сверхкритическую массу гораздо быстрее и более надежно. Более того, Теллер предположил, что докритическую массу плутония в сверхкритическую может сжать сильная взрывная волна: обычный взрыв буквально спрессует докритическую массу до сверхкритической плотности, и после этого последует уже ядерный взрыв. В таком случае отпадала необходимость добиваться большой сверхкритичесой массы с обычной плотностью из полой сферы, собранной из отдельных компонентов.

Правда, чтобы реализовать имплозию, для обычного детонатора, которым обкладывалась сердцевина бомбы, нужно было создать ударную волну обязательно сферической формы. Математик и физик Джон фон Нейман показал, что ударная волна должна быть практически идеальной сферой с погрешностью не более 5 %. В начале июля Неддермейер приступил к небольшим имплозивным экспериментам, которые проходили на плато к юго-востоку от лаборатории Лос-Аламос; между плато и лабораторией пролегал каньон. Опыт состоял в следующем. Обычные взрывчатые вещества, обернутые вокруг коротких отрезков трубы, взрывали — в итоге трубы должны были тесно сблизиться друг с другом, образуя таким образом плоские металлические слитки. Сначала результаты были неудовлетворительными: трубы кривились и сгибались — это означало, что ударная волна имеет далеко не правильную форму.

По расчетам урановая или плутониевая бомба, основанная на пушечном методе, должна быть длинной и тонкой — 5 метров в длину и примерно 60 сантиметров в диаметре. Сербер назвал эту модель «Худой» — как героя детективного романа Дэшилла Хэммета, написанного в 1933 году (и серии фильмов, снятых по его мотивам). Предполагалось, что плутониевая имплозивная бомба, если имплозию действительно удастся осуществить, должна быть около 3 метров в длину и чуть больше 1,5 метров в диаметре. Такую бомбу Сербер назвал «Толстяк» — в честь Каспера Гатмена, персонажа, сыгранного Сидни Гринстритом в фильме «Мальтийский сокол».

Испытания по сбросу бомб таких размеров с бомбардировщика В-29 начались в августе 1943 года. Крупномасштабное производство самолетов этой модели для военных целей в Америке только начиналось, и машину требовалось усовершенствовать — так, чтобы она могла донести бомбы до цели. В ходе экспериментов нужно было определить, какие именно изменения понадобится внести в конструкцию самолета. Для сохранения секретности при телефонных разговорах авиационные служащие говорили о самолетах так, как будто они предназначались для перелетов Рузвельта («худой») и Черчилля («толстяк»).

К августу 1943 года ситуация в Дании изменилась. Среди условий, на которых датское правительство соглашалось сотрудничать с немецкими оккупационными силами, была неприкосновенность живших в Дании 8000 евреев. Растущая сила датского сопротивления, все более частые демонстрации, забастовки и диверсии привели к тому, что немцы объявили военное положение и 29 августа повторно оккупировали Копенгаген. Начались аресты знаменитых датских евреев.

28 сентября Бор получил письмо от сочувствующей ему немки из отделения гестапо в Копенгагене. Она сообщила, что видела приказ об аресте Бора. Физик получил от Червелла и Чедвика телеграммы, в которых говорилось, что его бегство из Копенгагена уже одобрено английским военным министерством. Бор связался с членами датского Сопротивления, и для него подготовили путь побега.

Под вечер на следующий день Бор и его жена Маргарет направились в Сюдхаун, квартал Копенгагена, расположенный у пролива Эресунн, отделяющего Данию от южной Швеции. К ним присоединились еще около десяти человек, в том числе брат Нильса Харальд и сын Харальда Оле. Беглецы укрылись в небольшом kolonihavehus[112], немногим больше садового сарая, и стали ждать темноты. В назначенное время они пошли к пляжу (Бор чувствовал себя довольно неловко) и погрузились в рыбацкую лодку, на которой их перевезли через Эресунн. Затем они пересели на большой траулер и направились в Линхамн, городок поблизости от Мальме. Остаток ночи они провели в местном полицейском участке. На следующий день Бор поездом отправился в Стокгольм, оставив Маргарет ожидать приезда сыновей, которые вскоре должны были покинуть Данию тем же путем. На перроне Бора ожидал Гит.

Гит уведомил СРС о драматическом побеге Бора и должен был передать физику, что тому как можно быстрее следует прибыть в Британию. В Стокгольме наверняка хватало агентов гестапо, а Бор был одним из наиболее известных скандинавских ученых. Чтобы не попасть под скрытый надзор, Бор и Гит на такси доехали до здания, которое в Швеции использовала британская разведка, поднялись на его крышу, перебрались на крышу другого здания, спустились и снова поймали такси. Только после того как удалось без эксцессов добраться до дома Оскара Клейна, одного из коллег Бора, работавшего с ним за несколько лет до того, Гит передал Бору письмо от СРС и сообщил, что в стокгольмском аэропорту Бромма стоит невооруженный бомбардировщик Mosquito, на котором Бора доставят в Англию.

Но Бора волновали судьбы 8000 евреев, оставшихся в Дании. В тот вечер, когда Бор покинул Копенгаген, в городской порт прибыли два немецких грузовых корабля, на которых немцы планировали перевезти датских евреев в концентрационные лагеря. Когда Бор понял, что шведское правительство в связи с этим ничего не собирается предпринимать, он направил шведскому королю Густаву V личное обращение.

Тем временем произошло еще несколько значительных событий. Весть о надвигающейся депортации датских евреев молниеносно облетела еврейскую общину. Через несколько дней практически всех евреев спрятали: в обществе было достаточно добрых людей, предложивших помощь. Евреев укрывали в приютах для бродяг, на дачах, у себя дома, в церквях, в больницах среди пациентов. В центре разразившейся трагедии датчане сплотились, чтобы спасти своих сограждан. Во время немецких рейдов, которые начались вечером 1 октября, схватили меньше 300 евреев.

2 октября шведское радио передало гражданский протест против действий немцев — это был сигнал датским евреям о том, что в Швеции они будут в безопасности. После чего последовала массовая эвакуация. Переправиться в Швецию евреям помогали борцы датского Сопротивления, местные рыбаки, шведская береговая охрана и даже немецкий командующий флотом, объявивший, что береговые патрульные корабли требуют ремонта, поэтому пока не могут выйти в море. В течение следующих двух месяцев в Швецию бежали более 7220 евреев.

5 октября, когда кризис миновал, Бор вылетел в Британию на борту двухмоторного бомбардировщика Mosquito. В пустом негерметичном бомбовом отсеке было место только для одного человека. Перед отправлением Бор без умолку разговаривал и невнимательно слушал инструкции, данные ему пилотом. Когда самолет пролетал над норвежским побережьем, чтобы избежать зенитного огня, пришлось подняться на высоту 6000 метров, и летчик приказал Бору надеть кислородную маску.

Приказ пилота прозвучал через наушники, встроенные в шлем, который, к сожалению, Бору оказался слишком мал: у нобелевского лауреата была очень большая голова. И Бор попросту не услышал слова летчика. Он потерял сознание из-за недостатка кислорода. Чувствуя неладное, летчик стал постепенно снижаться над Северным морем. Когда самолет приземлился, Бор уже пришел в себя и выглядел неплохо. Он сказал, что большую часть пути проспал.

Ученый прибыл в аэропорт Кройдон неподалеку от Лондона, где его встретили Чедвик и офицер СРС. Затем Бор расположился в отеле «Савой», и вскоре после этого Чедвик поведал ему о сообщении Фриша-Пайерлса, об отчете Комитета М.О.Д., о «Трубных сплавах» и об американской ядерной программе. Бор был совершенно изумлен. Возможно, именно в это время он раскрыл истинный смысл телеграммы, порученной для отправки Лизе Мейтнер. Фраза «Мод Рей Кент», которую так мрачно интерпретировал Кокрофт и по которой Комитет М.О.Д. получил свое название, совсем не была зашифрованным сообщением: Мод Рей когда-то работала у Бора гувернанткой и теперь жила в графстве Кент.

В тот вечер Бор ужинал с Андерсоном. Андерсон, назначенный в сентябре министром финансов Великобритании после внезапной смерти сэра Кингсли Вуда, настигшей его прямо на рабочем месте, рассказал, что с радостью принял бы Бора в состав «Трубных сплавов» и включил в состав группы, которая направлялась за океан для совместной с американцами работы в атомной программе.

Затруднения в англо-американском сотрудничестве наконец были устранены. Летом стороны провели переговоры, которые помогли снять недоразумения насчет британских послевоенных планов. Англичане уверяли, что Великобритания планирует создать собственный ядерный арсенал для сдерживания потенциальной советской атомной угрозы, что страна не собиралась на деньги американских налогоплательщиков заполучить технологии, которые позволили бы ей после войны использовать атомную энергию в коммерческих целях. Казалось, заверения подействовали: Буш и Стимсон смягчились. Черчилль приказал Андерсону составить проект соглашения о порядке сотрудничества, который впоследствии одобрил.

Тем временем Рузвельт пришел к решению, подсказанному Хопкинсом: он счел, что его долг — выполнить обязательства по сотрудничеству в атомной программе, которые он дал Черчиллю годом ранее. Андерсон и Буш смогли убедить в этом и Конэнта. И когда Черчилль представил на рассмотрение проект соглашения (это произошло на встрече в Квебеке 19 августа), соглашение быстро (с точки зрения американцев — даже поспешно) подписали. Первые четыре статьи остались практически такими, какими они выглядели в версии Андерсона-Черчилля. Пятая статья излагала структуру Объединенного комитета по политическим вопросам, который базировался в Вашингтоне и в состав которого входили представители США, Великобритании и Канады. В рамках этого соглашения Великобритания и США брали на себя обязательства никогда не применять атомное оружие друг против друга, а также никогда не использовать его против третьей стороны и не сообщать никакой информации об атомном оружии третьей стороне без согласия на то обеих сторон. Позже это соглашение вызвало значительные проблемы, но пока оно означало договоренность о всестороннем сотрудничестве.

Американцы согласились, что основной областью англо-американского сотрудничества должен стать Манхэттенский проект, в рамках которого велись работы по созданию атомной бомбы, и что в этом проекте должна участвовать и британская делегация, или «миссия». Андерсон хотел, чтобы в состав группы из 30 человек, отправлявшейся в Америку, вошел и Бор.

Сын Бора, Оге, который и сам был перспективным молодым физиком, приехал к нему в Лондон через неделю, став его личным помощником. Другие члены семьи Бора находились пока в Швеции.

Тронстада сильно беспокоило, что немцам исключительно быстро удалось снова наладить производство тяжелой воды на заводе в Веморке, справившись с последствиями успешного февральского рейда УСО. Скиннарланн, скрывавшийся на Хардангерском плато и докладывавший новости через самодельную радиостанцию, предполагал, что завод сможет выйти на полномасштабное производство к середине августа. Кроме того, Тронстад тревожился, как бы в Веморке не применили новый метод получения тяжелой воды путем сжигания дейтерия в кислороде: так темпы производства можно было бы значительно ускорить. Задача, которую УСО пыталась решить операциями «Незнакомец» и «Ганнерсайд», по-прежнему оставалась невыполненной. Конечно, производство удавалось немного задерживать небольшими саботажными акциями, в частности добавлением растительного масла в дистилляционные ванны. Но, разумеется, это не могло длиться бесконечно. Завод в Веморке следовало вывести из строя окончательно и бесповоротно.

Тронстад старался разработать новые диверсионные операции, но защиту завода радикально усилили. Веморк окружили заграждениями из колючей проволоки и минными полями; в Веморке и Рьюкане существенно увеличили гарнизоны. Очевидно, что новый рейд диверсантов был нецелесообразен. Единственной альтернативой представлялась бомбардировка. Тронстад и Уилсон категорически не соглашались.

На бомбардировке настаивал Гровс. Он не доверял британцам. Ему ничего не было известно об операции «Незнакомец» до тех пор, пока она не закончилась катастрофой. О рейде «Ганнерсайд» он узнал только потому, что Акерс вскользь упомянул об этой операции в январе. В духе нового англо-американского сотрудничества, реальным подтверждением которого была встреча в Квебеке, Гровс убеждал представителей Британии, входивших в состав Объединенного комитета по политическим вопросам, согласиться на бомбардировочный налет.

На самом деле в отчете от 20 августа 1943 года УСО допускало, что бомбардировочный налет оправдан, и указывало внимательно рассмотреть этот вариант. Кроме того, в документе говорилось, что об этих планах необходимо уведомить верховное командование Норвегии и норвежское правительство в изгнании. К середине октября варианты штурма или диверсии окончательно отклонили.

Гровс не собирался рисковать. Очень даже возможно, что германская ядерная программа уже принесла плоды и немцы располагают если не бомбой, то каким-нибудь другим радиоактивным оружием. Бор вспомнил, как ему довелось побеседовать с Гейзенбергом в сентябре 1941-го: тогда Гейзенберг показал схему бомбы (по мнению Бора — нарисованную специально для него), что послужило только лишним подтверждением. Гровс отдал приказ о бомбардировочном налете — это было первое боевое решение, принятое им с тех пор, как он надел форму.

Отряд примерно из 300 В-17 «Летающих крепостей» и В-24 «Освободителей» Восьмой американской военно-воздушной армии поднялся с аэродромов восточной Англии перед самым рассветом 16 ноября 1943 года при очень плохой погоде. Часть самолетов направлялась для бомбардировки в районе Ставангера и Осло. Это был отвлекающий маневр, призванный оттянуть часть немецких сил от основной цели — Веморка. Налет был тщательно спланирован, бомбардировка приходилась на обеденный перерыв между 11:30 и 12:00, когда на заводе не было большинства рабочих.

Поскольку на пути не встретилось ни одного истребителя, бомбардировщики достигли норвежского побережья на 20 минут раньше. Командир, майор Джон М. Беннет, приказал группе сделать круг над морем и зайти на бомбардировку вовремя. Это решение позволило снизить количество жертв среди гражданского населения, но стоило одного бомбардировщика: зенитным огнем его сбила береговая охрана, находившаяся в полной боевой готовности. У еще одного самолета загорелся двигатель, и экипажу пришлось парашютироваться в море.

Хаукелид и Скиннарланн следили за событиями со своего наблюдательного пункта на Хардангерском плато, и оба видели, как «десятки американских бомбардировщиков летели над Норвегией средь бела дня, как будто немецкой противовоздушной обороны и не существовало. Они покружили над нами, а потом двинулись на восток, к Рьюкану».

В первой волне атаки участвовало около 145 бомбардировщиков, сбросивших на завод в Веморке более 700 фугасных 454-килограммовых бомб. Через 15 минут вторая волна примерно из 40 бомбардировщиков сбросила 227-килограммовые снаряды на Рьюкан — всего 295 бомб. Однако во Вторую мировую войну точность бомбардировок оставляла желать лучшего. Бомбы падали повсюду, а по самому заводу попало всего две. Они повредили верхние этажи, но электролизные установки в цокольном этаже остались невредимы. Бомбы попали в электростанцию, обеспечивавшую завод энергией. В бомбежке погибли 22 местных жителя.

Норвежцы были в ярости и направили официальные протесты британским и американским властям. Они настаивали, что атака «по всем признакам не может считаться объективной мерой». Тронстад напомнил, что еще четырьмя месяцами ранее он указал все причины, по которым бомбардировочный налет не может дать положительного результата.

И все же налет оказался успешным, пусть цель и не была уничтожена. Немцам, наконец, стало ясно, что завод в Веморке не оставят в покое, что Союзники продолжат атаковать его, пока не сровняют с землей. Производство тяжелой воды в Веморке приостановили, и стали разрабатываться планы по постройке такого предприятия в Германии.

В ноябре 1943 года Чедвик поинтересовался у Фриша, не хочет ли тот работать в Америке. «С большим удовольствием!» — ответил Фриш. «Но для этого вам придется стать британским подданным», — предупредил Чедвик. «На это я тем более готов», — признался физик. Спустя несколько дней он принес присягу верности Британской Короне.

Чедвик стремился набрать в делегацию, направлявшуюся в Америку, лучших британских ученых. Чтобы обеспечить миссии максимальные шансы на успех, он также пытался найти физиков, не входивших в состав «Трубных сплавов». Чедвик хорошо знал о проблемах, с которыми в Стокгольме столкнулась Лиза Мейтнер, и он поинтересовался, не желает ли она отправиться в Америку вместе с племянником. Мейтнер выразилась предельно конкретно: «Я категорически не хочу участвовать в работе над бомбой».

Комитет М.О.Д. по вопросам, связанным с разделением изотопов и физикой бомбы, время от времени консультировал Поль Дирак, британский лауреат Нобелевской премии. Страстно желая обогатить делегацию столь прославленным физиком, Андерсон позвонил Дираку в Кембридж и попросил зайти к нему, когда Дирак в следующий раз будет в Лондоне. Дирак согласился. Немного подумав, Андерсон поинтересовался, как часто Дирак наведывается в Лондон. «О, не реже раза в год!» — ответил физик. Таким образом, он также отказался от участия в британской делегации.

Гровс тщательно изучал все предложенные кандидатуры: он настаивал, чтобы в состав делегации входили только британские подданые, которым по прибытии предстояла полная проверка на благонадежность. Энтузиазм Фриша, принявшего британское гражданство, не разделял, в частности, Ротблат. Он был непреклонен и намеревался при любых условиях остаться гражданином Польши, чтобы после войны вернуться на родину для возрождения там физики как науки. Ротблат считал для себя это дело более важным, чем участие в англо-американской ядерной программе. С разрешения Ротблата Чедвик лично заверил Гровса в надежности ученого-поляка. К тому моменту Чедвику удалось достичь чего-то вроде взаимопонимания с пресловутым гровсовским упрямством и неприятием англичан. Гровс согласился, и Ротблат присоединился к делегации, оставшись при этом польским гражданином.

Чедвик, Фриш и Ротблат должны были отправиться в Лос-Аламос вместе с британскими физиками Уильямом Пенни и Джеймсом Таком. Олифанту необходимо было войти в состав группы Лоуренса в радиационной лаборатории Беркли. Пайерлс и Фукс направлялись в Нью-Йорк для участия в изучении газовой диффузии.

Фукс принес присягу и принял британское гражданство годом ранее. Британская разведка предоставила ему доступ к секретной информации всего лишь после элементарной проверки анкетных данных. Фукс сообщил своей советской связной Соне о том, что ему предстоит перевод. Всего несколько месяцев назад НКВД и ГРУ наладили связь с Первым главным управлением под эгидой ЭНОРМОЗ. Соня действовала быстро. При следующей встрече она сказала Фуксу, что его наблюдатель в Нью-Йорке будет иметь кодовое имя Раймонд, и сообщила пароли.

Всего через неделю после предложения Чедвика Фриш очутился в ливерпульском порту в составе группы примерно из 30 ученых, некоторых из которых сопровождали члены семей. Они поднялись на борт шикарного лайнера Andes, который временно использовался для переброски американских войск в Британию. Фриш забыл билет, но Акерс провел его на борт. Фриш обнаружил, что ему одному отведена восьмиместная каюта. Вспоминая после войны о той поездке в Америку, Отто писал: «У некоторых из нас началась морская болезнь, но в остальном путешествие было вполне обычным, и корабль прибыл в Америку без приключений, правда, пожалуй, с самой большой партией научных идей, которая когда-либо перевозилась через океан».

И в этой компании был советский шпион.

Нильс и Оге Боры отправились в Америку на корабле Aquitania ранним утром 29 ноября в сопровождении вооруженного сотрудника полиции. На американский континент они ступили под псевдонимами Николас и Джеймс Бейкеры.

В июне 1942 года Агентство безопасности связи США было переведено в новую штаб-квартиру по адресу Арлингтонский бульвар, Арлингтон, штат Вирджиния. В этом комплексе, занимавшем около 40,5 гектаров, ранее размещалась частная школа для девушек. Она называлась «Колледж для девушек Арлингтон-Холл», и название «Арлингтон-Холл» (реже — «Станция Арлингтон-Холл») сохранилось. Во многих отношениях Арлингтон-Холл можно было сравнить с британским Блетчли-парком[113].

К октябрю 1943 года аналитики из Арлингтон-Холла обнаружили как минимум пять различных вариантов советской шифровальной системы. Один вариант использовался преимущественно для передачи сообщений от «Амторг», советского торгового агентства, и советской закупочной комиссии, занимавшейся приемом товаров, шедших по ленд-лизу из Америки. Второй вариант применяли советские дипломаты. Оставшиеся три системы предназначались для советских разведчиков из рядов НКВД, ГРУ и ГРУ ВМФ.

Лейтенант Ричард Хэллок до прихода в Арлингтон-Холл занимался археологией и изучал древние языки Вавилонского царства. Теперь ему было поручено изучить язык советского шифра — огромную стопку бумаг с записями почти 10 000 зашифрованных советских торговых и дипломатических сообщений — страницу за страницей на первый взгляд случайных и бессмысленных пятибуквенных групп. Если разгадать систему шифра, то можно понять систему написания сообщений. Если получить кодовую книгу — можно читать сами сообщения. Оставалось ответить на вопрос: с чего начать?

Хэллок предположил, что в начале каждого сообщения находится тема, разъяснение которой идет далее. Такой образец, возможно, повторяется в каждом сообщении, подобно тому как повторяется шаблон написания адреса в личных и деловых письмах. Хэллок приказал служащим Арлингтон-Холла составить перфокарты с первыми пятибуквенными группами каждого сообщения, преобразованными в группы из пяти цифр. Когда перфокарты отсортировали, Хэллок заметил, что семь сообщений построены по одинаковому образцу. Пусть они не были связаны тематически, но их зашифровали одинаковым ключом.

Неизвестно почему, но некоторые блокноты одноразового использования действительно применялись неоднократно.

Ноябрь 1943 — Май 1944

Паш и де Силва были убеждены в виновности Оппенгеймера, но через несколько месяцев интенсивной слежки, которую начали после того как удалось записать на пленку беседу с Оппенгеймером в Беркли, они не получили никаких новых доказательств шпионажа. Лэнсдейл был не менее убежден в том, что Оппенгеймер говорил правду, хотя о чем-то и мог умолчать. Гровс, в свою очередь, считал Оппенгеймера незаменимым, и ему стала надоедать упрямая и бесплодная деятельность Паша. Когда в ноябре 1943 года приняли решение отправить в Европу секретную разведывательную миссию, Гровс поддержал назначение Паша на должность ее руководителя. Паш отправился из Сан-Франциско в Лондон.

Итак, Паш уехал, но слежка не прекратилась. Оппенгеймер все еще находился под подозрением. Пару раз Гровс и Лэнсдейл настаивали, чтобы он добровольно назвал имя связного, с которым работал Элтентон, но Оппенгеймер отказывался. Он сказал, что назовет этого человека, только если получит такой приказ. Гровс воспринимал это как «подростковое» желание Оппенгеймера не «сдавать» друга. Роберт стремился оставить дело так, как есть.

Но Гровса такой вариант не устраивал. Расследование причастности Элтентона к шпионажу в пользу Советского Союза против Манхэттенского проекта, очевидно, не могло продвинуться дальше, пока не было известно имя посредника. В середине декабря Гровс, наконец, приказал Оппенгеймеру сотрудничать со следствием. Скрепя сердце, тот назвал Шевалье, но еще раз подчеркнул, что его друг был просто посредником и ни о чем не был осведомлен. На следующий день руководителям службы безопасности Манхэттенского проекта направили телеграммы с именем Шевалье.

Оппенгеймер слишком хорошо представлял себе возможные последствия такого разоблачения для карьеры своего друга, но ничего не мог поделать.

В июле 1943 года Шевалье взял в Беркли годичный оплачиваемый отпуск. В сентябре от отправился в Нью-Йорк, рассчитывая получить командировку в Бюро военной информации (БВИ), выделенное из состава Управления стратегических служб (УСС)[114]годом ранее. Шевалье ожидал новостей по своей заявке на доступ к секретной информации до самого конца 1943 года. Наконец, в январе 1944 года он получил ответ. Он не сулил ничего хорошего. Работник ОВИ, с которым связывался Шевалье, видел в Вашингтоне дело Шевалье, предъявленное в ФБР. «Кто-то точно хотел вам отомстить», — сказал посредник.

Оставалось идентифицировать еще трех физиков[115], которым, согласно Оппенгеймеру, Шевалье также должен был сделать предложения о сотрудничестве. Гровс ничего не спрашивал, поэтому Оппенгеймер решил обойтись без новой лжи. ФБР требовало информации, но Гровс игнорировал эти запросы.

По мнению Паша, основной подозреваемой в шпионаже должна быть Джейн Тэтлок, которая, как он считал, была важнейшим звеном в разведывательной сети, связывающим советскую резидентуру в Сан-Франциско и Оппенгеймера. Однако слежка ФБР не выявила никаких доказательств шпионажа.

В начале января 1944 года Тэтлок впала в тяжелую депрессию. 3 января она навестила отца, будучи в подавленном настроении, и пообещала позвонить ему на следующий день. Она вернулась домой, позвонила подруге Мэри Эллен Уошберн и пригласила ее зайти в гости. Но Уошберн в тот вечер была занята.

Тэтлок поужинала в одиночестве и приняла несколько таблеток снотворного. Она написала на оборотной стороне конверта небольшое послание, в котором пожелала любви и отваги всем, кому она была дорога и кто ей помогал, признавшись, что хотела жить, но «как-то оцепенела». Снотворное уже начинало действовать, поэтому почерк становился все более неразборчивым. Джейн набрала неполную ванну воды и, возможно, в этот момент приняла хлоралгидрат — «отключающее» драже[116]. Она потеряла сознание, соскользнула под воду и утонула.

На следующее утро отец не дождался от нее звонка, поэтому забеспокоился. После полудня он приехал к ней домой — квартира была подозрительно тихой — пробрался в дом через окно и обнаружил тело дочери в ванной. Он не вызывал полицию, а только вытащил труп дочери из ванны, занес в комнату и положил на диван. Он сжег найденные в квартире ее личные письма и фотографии — и только после этого позвонил в похоронное бюро. Кто-то из бюро уведомил о происшествии полицию.

Неизвестно, какую информацию о своей дочери хотел скрыть Джон Тэтлок, но маловероятно, что эти данные были связаны с коммунистической деятельностью Джейн. Хотя причины самоубийства Джейн Тэтлок так и остались невыясненными[117], психоанализ, курс которого она проходила, выявил у нее скрытую склонность к гомосексуализму. Были подозрения, что Джейн имела лесбийские связи, в том числе с Уошборн. Возможно, запрет на гомосексуальные отношения привел к тому, что у нее было столько любовников-мужчин.

Но какими бы ни были причины, та женщина, которую любил Оппенгеймер — все еще любил — и на которой когда-то был готов жениться, ушла из жизни. Смерть Джейн стала для него тяжелым ударом. Когда Роберт узнал о ее смерти, он долго, тихо и задумчиво гулял в лесу недалеко от Лос-Аламоса.

Итальянский физик Эмилио Сегре нашел себе тихую гавань: он работал в отдалении от основного лос-аламосского комплекса, слишком шумного и многолюдного. В декабре 1943 года он обосновался в небольшом деревянном домике в укромном каньоне Пахарито в нескольких милях от основной лаборатории. Здесь Сегре повторял эксперименты, направленные на изучение спонтанного деления ядер природного урана, которые ранее проводил в Беркли. В целом результаты были такими же, но явно указывали на большее содержание урана-235. Сегре попытался выяснить, почему.

Исследования привели его к важному открытию, значительно приблизившему день создания атомной бомбы. Дело было в высоте — решил он. Высоко на плато (2225 метров над уровнем моря) образцы Сегре рассеивали гораздо больше нейтронов — из-за воздействия космических лучей, проникавших через верхние слои атмосферы. Чем ближе к верхним слоям атмосферы находился образец, тем больше нейтронов рассеивалось и тем выше была скорость деления. В Беркли удавалось получить гораздо меньше рассеянных нейтронов, так как по отношению к уровню моря город располагался гораздо ниже.

Это означало, что, если защитить бомбу от рассеянных нейтронов, риск ее преждевременной детонации значительно снизится. Материал активной зоны может быть гораздо менее чистым, чем предполагалось ранее. Кроме того, можно снизить начальную скорость заряда в пушке, требуемую для сбора сверхкритической массы, а значит, можно уменьшить длину ствола и сделать бомбу гораздо компактнее. С 5 метров — длины «Худого» — размер бомбы теперь уменьшился примерно до 1,8 метров. Новая модель получила название «Малыш» — младший брат «Худого». Теперь урановая бомба окончательно превратилась из фантастики в реальность.

Но оставалось еще одно. Согласно оценкам Лоуренса, за время, отведенное на Манхэттенский проект, можно выделить только такое количество урана-235, которого хватит лишь на одну бомбу. Нельзя угрожать атомной бомбой, не имея ее в наличии. Допустим, Союзники используют атомную бомбу в начале 1945 года, но они не смогут подкрепить ее разрушительный эффект угрозой повторного применения. Или же придется пойти на очень опасный блеф. А если немцы отомстят собственной бомбой…

После прибытия в Ньюпорт-Ньюс штат Вирджиния, в начале декабря 1943 года физики из британской делегации, присланной «Трубными сплавами», разделились. Пайерлс, Фриш, Пенни и Так отправились в Лос-Аламос, хотя Пайерлс задержался там ненадолго. Ему и Фуксу поручили присоединиться к группе, работавшей над газовой диффузией, и заняться проблемами, связанными с эксплуатацией газодиффузионнной установки в Ок-Ридж. Они работали в помещениях, арендованных Министерством снабжения Великобритании, в районе Уолл-стрит в Нью-Йорке и официально считались консультантами компании Kellex Corporation, дочерней фирмы строительной компании Kellogg, построившей завод в Теннеси.

Чедвик и его супруга Айлин прибыли в Лос-Аламос в начале 1944 года, после того как побывали в канадском Галифаксе, где с лета 1940 года жили их дочери: здесь над головой не летали немецкие бомбардировщики. Ротблат прибыл ближе к концу февраля и остановился в гостевой комнате относительно комфортабельного деревянного домика, в котором жил Чедвик.

Для американских физиков из Лос-Аламоса встреча с коллегами, которые еще недавно жили в сотрясаемой войной Европе в тени нацистской угрозы, стала реальным свидетельством и объяснением того, ради чего они все здесь собрались и чем занимались. Рассказы британцев о войне подействовали отрезвляюще. Пенни провел семинар, посвященный разрушительным последствиям бомбардировок Лондона; мероприятие прошло в бесстрастном прозаичном стиле, характерном для научных дискуссий. С лица Пенни не сходила вежливая улыбка. За ней было скрыто немало. Во время Лондонского блица погибла супруга Пенни.

Нильс и Оге Бор приехали в Нью-Йорк 6 декабря и торопливо направились из порта в гостиницу в сопровождении агентов разведки, задачей которых было скрыть их личности. Только оказавшись в безопасности в своем номере в гостинице, они обнаружили, что все их попытки скрыться под вымышленными именами были сведены на нет багажом Бора, на котором красовалась жирная надпись «НИЛЬС БОР».

Разумеется, не все, с кем Бор встречался в первые дни своего пребывания в Америке, знали о вымышленном имени или о необходимости скрываться. В лифте вашингтонской гостиницы Бор вдруг столкнулся со старой знакомой — Эльзой фон Хальбан, женой Ханса фон Хальбана.

«Добрый вечер, миссис Хальбан», — поздоровался Бор.

«Я уже не миссис Хальбан, — ответила дама. — Я миссис Плачек. Добрый вечер, профессор Бор».

«Я сейчас не Бор, — в свою очередь заметил физик. — Я пока мистер Бейкер».

В Монреале Эльза развелась с Хальбаном и вышла замуж за Георга Плачека.

Нильса и Оге встретили на железнодорожной станции в Лами, Нью-Мексико, отвезли до одного укромного местечка, где отец с сыном поменяли машины и отправились прямиком в Лос-Аламос. Вымышленные имена «Николас» и «Джеймс» ученые Лос-Аламоса быстро превратили в «Дядя Ник» и «Джим». 31 декабря Оппенгеймер собрал совещание, на котором Бору предоставили возможность вспомнить свою встречу с Гейзенбергом. Кроме того, ученые обсудили чертежи, привезенные Бором из Дании.

Физиков озадачила неточность, приблизительность схем. Бор сказал, что это наброски бомбы, но не было никаких сомнений, что на самом деле это чертеж реактора. На рисунке изображались чередующиеся слои урана и тяжелой воды — замедлителя. Это была совсем не та решетчатая конфигурация, которую собрал Ферми. Бете удивился: неужели немцы так глупы, что хотели сбросить на Лондон реактор? Бете и Теллер быстро оценили взрывную силу ураново-тяжеловодного реактора и пришли к выводу, что ее разрушительный эффект сравним с такой же массой тротила. Но работать приходилось в атмосфере страха, и сразу же появилась другая версия: возможно, Гейзенберг просто скрыл реальные цели германской ядерной программы — даже от Бора.

Результаты, достигнутые в Лос-Аламосе, Бору уже были известны. Он быстро понял, что американцы смогут создать бомбу и без его помощи. В Манхэттенском проекте ему отводилась другая, на первый взгляд скромная, но совершенно необходимая роль. Многие физики, имея один выходной, трудившиеся по много часов в день, чтобы создать самое грозное оружие в мире, жили, не оглядываясь на войну. Бор же на собственном опыте знал, каково жить полуеврею в условиях нацистской оккупации. Ему угрожал арест гестапо, а бегство получилось по-настоящему драматичным и не состоялось бы без помощи датского Сопротивления. Беседа между Бором и Гейзенбергом в сентябре 1941 года не оставила у Бора сомнений, что в Германии под руководством Гейзенберга делалось все необходимое для создания атомного оружия. Нильс Бор вовремя и веско напомнил об угрозе нацистской ядерной программы и о возможных последствиях.

Многие жители Холма относились к Бору с сыновней почтительностью, он стал своего рода «духовником» для некоторых ученых, особенно таких молодых, как Фейнман. Любой из физиков, кто боролся с сознанием того, что за оружие все они создавали, мог найти моральное оправдание своего труда в личном опыте Бора. «Он подарил нашему делу надежду, — так после войны Оппенгеймер отзывался о роли Бора, — в то время как многих из нас одолевали дурные предчувствия». Бор живительно повлиял на моральный дух физиков из Лос-Аламоса.

Если в сентябре 1941 года Гейзенберг действительно хотел убедить физиков-ядерщиков не заниматься созданием оружия массового поражения, то теперь он потерпел полное и сокрушительное поражение.

Бор часто наведывался в гости к Чедвику, где познакомился с Ротблатом, у которого был коротковолновый приемник. Вместе они слушали новости о войне, которые передавала всемирная служба ВВС. Бор настаивал на том, что нужно «серьезно воспринимать все слухи, пока они не опровергнуты».

Как-то за ужином Гровс сделал замечание, которое произвело на Ротблата тяжелое впечатление. Гровс предположил, что реальные цели создания атомной бомбы, конечно же, связаны с «укрощением» Советского Союза. Ротблат не питал иллюзий относительно советского режима, но СССР был союзником США в войне против Германии, его народ принес на алтарь войны огромные жертвы. Ротблат отчетливо чувствовал, что они «предают союзника». Он стал более активно обсуждать с Бором перспективы послевоенного применения бомбы.

Бор не смог значительно посодействовать Манхэттенскому проекту в техническом отношении. И не только потому, что, как он считал, проектом занимаются более способные люди, но и потому, что мог представить развитие ситуации на шаг вперед. Из того, что он увидел и услышал в Лос-Аламосе, несложно было понять: уже очень скоро атомное оружие станет фактором, который будет влиять на политику. Он с изумлением осознал, как мало американскую и британскую администрацию волновали проблемы, которые после войны могло вызвать уже почти готовое ядерное оружие — возможно, такие мысли вообще никого не волновали. Кроме того, он не сомневался: в СССР также есть ученые, способные собственными силами создать атомное оружие.

Бор проводил параллели с дополнительностью, одной из центральных философских категорий, которую он сформулировал для квантовой физики и которая, по его мнению, применима и к другим явлениям окружающего мира. В субатомном квантовом мире принцип дополнительности используется для обоснования феномена корпускулярно-волнового дуализма элементарных частиц, например электронов. В различных взаимоисключающих обстоятельствах электрон проявляет свойства или волны, или частицы. Описать этот феномен в понятиях окружающей нас реальности невозможно, так как, по философии Бора, наши инструменты, наблюдения и понимание не позволяют увидеть реальность с такой стороны. Поэтому нам и приходится сталкиваться с мнимыми противоречиями. Иногда электрон — это частица, иногда — волна. Еще в 1927 году Бор доказал, что, хотя такие состояния и являются взаимоисключающими, они не противоречивы. В более глубокой, вечно непознаваемой реальности эти принципы дополняют друг друга.

Подобная дополнительность характерна и для атомного оружия, думал Бор. При одних обстоятельствах атомное оружие приведет к гонке вооружений, финал которой — ни больше, ни меньше уничтожение человеческой цивилизации. В то же время при других обстоятельствах появление атомного оружия означает конец войн, так как в атомной войне не может быть победителей. Если люди по-прежнему хотят устранять политические, культурные и религиозные противоречия, не уничтожая при этом всего мира, военное применение атомного оружия немыслимо. Противоречия в таком случае придется сглаживать иными, менее радикальными способами. Выбор прост. Гонка вооружений или международный контроль над вооружениями?

Электрон не может выбирать, какие свойства проявлять в данный момент. Но обществу, его политическим структурам свободный выбор свойственен в принципе, если этот выбор осознанный. Бор верил: работы, которые сейчас велись в Лос-Аламосе, не обязательно приведут к гонке вооружений, что ее удастся избежать. Бор считал, что единственный способ обойтись без такой гонки — построение политики «открытого мира», доверительное отношение к потенциальным врагам и достижение целей путем диалога. В начале 1944 года это означало необходимость добиться доверия со стороны СССР, который считался союзником в войне против нацистской Германии и Японии, но который уже сейчас воспринимался многими как затаившийся до поры до времени враг.

После бомбардировки Веморка немецкое правительство пришло к выводу, что завод по производству тяжелой воды необходимо построить на территории Германии. Для этого был разработан план транспортировки готовой тяжелой воды из Норвегии в Германию морским путем под вооруженным конвоем. Росбауд сообщил УСО об этих планах в начале января 1944 года, и Хаукелиду приказали найти способ, чтобы помешать вывозу тяжелой воды из Рьюкана.

В одиночку атаковать завод было невозможно, поэтому Хаукелид стал узнавать, как предполагается организовать перевозку. Цилиндры с тяжелой водой, помеченные «поташный щелок», собирались переправить поездом из Веморка на Hydro — пароме, который пересекал озеро Тиннсье. Оттуда груз по железной дороге доставят в порт и оставят там до погрузки на корабль, идущий в Германию. Наименее охраняемым звеном перевозки был именно паром — напав на него, можно свести к минимуму жертвы среди гражданского населения. 9 февраля Хаукелид отправил в Лондон телеграмму, в которой предлагал диверсию на пароме. Диверсанты сразу же отнеслись к этому предложению скептически: они считали, операция не оправдывает риска репрессий, которые неизбежно последуют со стороны немцев. Но из Лондона пришел положительный ответ. Тяжелую воду следует отправить на дно озера.

Хаукелид, Скиннарланн и Рольф Серле решили пустить на дно цилиндры с тяжелой водой, затопив паром в самой глубокой точке озера. Близились последние потери в битве за тяжелую воду.

Вооруженные «стеном», револьверами и гранатами, Хаукелид и Серле пробрались на паром рано утром в воскресенье 20 февраля. Они разместили на внутренней стороне корпуса 8,5 килограммов пластичной взрывчатки, быстродействующие взрыватели, детонаторы и часовые механизмы, наскоро собранные из старых будильников. Установив время взрыва на 10:45, диверсанты быстро покинули паром.

Hydro отчалил в 10:00 утра с 53 пассажирами (экипаж и немецкая охрана) и 39 цилиндрами, в которых было более 13 600 литров тяжелой воды. Взрыв образовал в борту парома, весившего 493 тонны, трехметровую пробоину. Судно пошло ко дну за три минуты. Утонули 26 человек, в том числе 14 гражданских, среди которых была семейная пара и их трехлетняя дочь. Остальные 27 человек смогли за эти три минуты спрыгнуть с парома; из ледяной воды их спасли местные крестьяне и рыбаки.

Тяжелая вода остается на дне озера Тиннсье и поныне.

Гровс не зря верил в Оппенгеймера. Неумелое управление, которым Оппенгеймер грешил в первые несколько месяцев работы в должности главы лаборатории, сменилось сильным и эффективным руководством. Оппенгеймер — научный руководитель Лос-Аламосской лаборатории очень отличался от былого Оппенгеймера — кабинетного физика. Он, как хамелеон, быстро адаптировался к новым условиям и сложным требованиям, которые сейчас перед ним стояли.

Будучи руководителем, он не становился диктатором. Он мог всегда положиться на Гровса, который больше привык раздавать приказы солдатам, чем обеспечивать условия для комфортного быта и успешного труда неловких, несговорчивых «гражданских». Оппенгеймер, в свою очередь, просто и убедительно доказывал, почему каждый из участников проекта должен работать именно так, а не иначе. Он успешно пользовался дипломатией и манипуляциями, подкрепляя эти методы своей завидной харизмой и деликатностью. Многие ученые, занятые в проекте, понимали, что ими манипулируют, но многие же принимали и даже приветствовали это. «Я думаю, он осознавал, что люди, которыми он манипулирует, понимают, что происходит, — говорил один из лос-аламосских физиков. — Но это было похоже на балет, где каждый знает, какая роль ему отведена, и не пытается увиливать».

Так или иначе заботы Оппенгеймера о труде и быте новых поселенцев Лос-Аламоса не сводились к формальным обязанностям научного руководителя. Карьера кабинетного физика практически никак не подготовила его к решению управленческих проблем, с которыми он столкнулся в закрытом и узком микросоциуме Холма. Оппенгеймеру приходилось играть разные роли — от мэра быстрорастущего городка, до менеджера по кадрам и приходского священника.

Он целыми днями решал, как быть и с неухоженностью армейских построек, и со слабостью материально-технической базы, и с постоянной нехваткой жилья, и с недостатком чистой воды, и с плохим электроснабжением. Часто он был вынужден разрешать жаркие конфликты между своими сотрудниками и Гровсом, которого даже с большим желанием нельзя было назвать дипломатом[118]. Еще он занимался мелкими бунтами: «повстанцами» выступали жены ученых, которые стремились любой ценой улучшить свои жилищные условия. Расследование нескольких небольших нарушений вывело на чистую воду «Лачугу ЖАК» — процветающий бизнес, которым занимались несколько дамочек из Женского армейского корпуса[119], оказывавших мужчинам с Холма интимные услуги за наличные деньги. Оппенгеймеру приходилось разбираться даже с совсем пустяковыми семейными неприятностями своих сотрудников. На Холме процветали романтические отношения, и Оппенгеймер часто присутствовал на случавшихся в итоге свадьбах, иногда выступая свидетелем, а как-то раз даже посаженым отцом.

Многие неприятности возникали из-за царившей в комплексе атмосферы концентрационного лагеря, в которой были вынуждены существовать ученые и их жены. Кроме ограды с охраняемыми воротами, окружавшей весь комплекс, внутри него была еще техзона, которая также охранялась. Гнетущую атмосферую старались разбавлять изрядными дозами алкоголя и юмора. При вводе в строй новой системы громкоговорящей связи репродукторы передавали исключительно: «Вернер Гейзенберг! Вернер Гейзенберг!» В подобном режиме репродукторы работали два дня, пока оператору не рассказали, что это была просто шутка.

Против параноидальной системы безопасности собственную войну вел Фейнман. Он и его жена Арлин, лечившаяся в больнице Альбукерке от туберкулеза, писали друг другу зашифрованные письма, пытаясь обмануть цензуру. Даже упоминание цензуры было подцензурным. Позже Фейнман рассказывал:

Фейнман научился взламывать кодовые замки и открывать сейфы. Физики и математики обычно запирали свои сейфы с помощью комбинаций цифр, которые легко могли вспомнить — например, простых математических констант таких как основание натурального логарифма е или значение числа к. Итак, он открывал сейфы коллег и оставлял им письма. Однажды Фейнман узнал, что рабочие проделали дыру в изгороди, окружавшей Лос-Аламос, чтобы не обходить каждый раз весь комплекс до самых ворот. Фейнман вылезал через эту дыру, а возвращался только через ворота, заставляя охранника ломать голову: как можно столько раз войти и ни разу не выйти? Его шутки превращались в анекдоты, которые рассказывались на многочисленных вечерах в доме у Оппенгеймеров и сдабривались легендарным (и убийственным) оппенгеймеровским коктейлем из водки и мартини.

И, конечно же, никто не предполагал, что одним из последствий исключительной изоляции Лос-Аламоса и весьма скромного набора развлечений станет локальный демографический взрыв. Оппенгеймеру только и оставалось, что доложить Гровсу: контроль рождаемости не входит в сферу ответственности научного руководителя. Правда, это заявление он сделал не без стеснения: Китти была беременна вторым ребенком.

Теллер обратил внимание на убедительный подход Оппенгеймера к работе еще со времен летней школы в Беркли, и тогда такой подход пришелся ему по вкусу. Однако разочарование, недовольство, досада изменили мнение Теллера. Со временем его стало возмущать политиканство Оппенгеймера. Это возмущение переросло в открытое столкновение.

Теллер отправился в Лос-Аламос в апреле 1943 года, предполагая, что ему поручат основной объем работ по созданию термоядерной бомбы «Супер». В организационной структуре Лос-Аламоса, предложенной Оппенгеймером, присутствовал Отдел теоретических разработок, которым Роберт сначала предполагал руководить сам, но Раби переубедил его. Теллер участвовал в американской ядерной программе со дня ее основания, когда в августе 1939 года Эйнштейн послал письмо Рузвельту. Он видел себя крупнейшим физиком Лос-Аламоса. Возможно, поэтому он и полагал, что было бы логично поручить руководство Отделом теоретических разработок ему. Но по совету Раби Оппенгеймер назначил на эту должность Бете.

В мае 1943 года приоритеты рабочей программы Лос-Аламоса были пересмотрены, в результате сделали вывод, что, хотя лабораторные работы над проектом «Супер» и следует продолжить, эта задача вторична по сравнению с созданием атомного оружия, и решили ограничиться только теоретическим изучением термоядерной бомбы. Следующий пересмотр проблемы в феврале 1944 года привел ученых к мысли, что топливом для бомбы «Супер» должен быть тритий, производить же этот изотоп можно только в крупных ядерных реакторах, которые тогда еще строились в Хэнфорде. С другой стороны, для хэнфордского комплекса приоритетнее было производство плутония, а не трития. Работы над проектом «Супер» могли продолжаться лишь до тех пор, пока не мешали выполнению основной программы. Теллер чувствовал, что его хотят вывести из игры.

Он был склонен расценивать теорию физики деления ядра как пройденный этап, как проблему, в принципе уже решенную. Технические сложности, связанные с созданием действующей бомбы, были не той пищей, которой он желал для своего ума.

Зимой 1943 года из университета штата Висконсин в Лос-Аламос в группу Теллера перевели польского математика Станислава Улама. Теллер сразу же привлек его к работе над теоретическими аспектами бомбы «Супер». Фон Нейман впоследствии поручил Уламу исследование гидродинамических свойств имплозии. Теория процесса была относительно незамысловатой, а вычисления формы взрывной волны — очень сложны. Улам выбрал «грубую силу», применив для решения многочисленных задач машинные вычисления и используя проверенный метод проб и ошибок.

Когда Бете попросил Теллера поработать над этими расчетами, Теллер обиделся. Для такого отупляющего, дающего неточные результаты теоретического труда, был уверен Теллер, можно найти кого-нибудь другого. Расчеты виделись ему настолько сложными, что, полагал он, работу закончить в срок не удастся и хотя бы какой-то вклад в создание атомной бомбы сделать не получится. Поэтому Теллер отказался. «Хотя Ганс и не критиковал меня прямо, — позже писал он, — я знал, что он злится». В итоге Теллер ушел из отдела.

Оппенгеймер быстро успокоил его и уговорил остаться в Лос-Аламосе[120]. Несмотря на жесточайший цейтнот, Оппенгеймер согласился на то, чтобы Теллер и его группа продолжили работу над теорией бомбы «Супер» и представляли Оппенгеймеру на изучение еженедельный отчет. У Роберта не было выбора: он очень ценил вклад Теллера и хотел сохранить этого ученого в лаборатории.

Хотя Бете и был исключительно компетентным физиком-теоретиком, ему предстоял такой объем работ, что без привлечения других исключительных умов было не обойтись. И раз Теллер не хотел считаться с приоритетным статусом исследований по созданию атомного оружия, Оппенгеймеру пришлось искать ему замену.

Бор поделился своими опасениями о принципе дополнительности для бомбы с Феликсом Франкфуртером. Они были друзьями с 1933 года. Теперь Феликс служил в Верховном суде и был советником Рузвельта. Бор прямо не говорил о Манхэттенском проекте, но Франкфуртеру было известно, что как раз сейчас реализуется какая-то крупномасштабная программа. Бор и Франкфуртер решили, что могут вполне свободно обсудить ее цели, не вдаваясь в детали, либо даже признать, что говорят о бомбе. Бор откровенно сказал, что на свете нет почти никого, с кем он мог бы поделиться своими опасениями о будущем. Франкфуртер счел, что размышления Бора окажутся небезразличны Рузвельту, и согласился устроить встречу с президентом.

Реакция Рузвельта на вмешательство Франкфуртера не ясна и противоречива. Согласно Франкфуртеру, Рузвельт серьезно отнесся к опасениям Бора и предложил физику обсудить эти проблемы и с Черчиллем. С другой стороны, сложно себе представить, чтобы Рузвельт, никогда ранее не видевший Бора, дал ему столь важное поручение: обсуждение подобных вопросов было опосредованно связано с политической ролью атомного оружия в послевоенном мире. Позже Рузвельт утверждал, что не давал Бору таких полномочий. С другой стороны, Рузвельт мог воспринимать Бора как неофициального представителя для переговоров с Британией.

Андерсон, главное связущее звено Бора с британской администрацией, также вел напряженную теневую работу, чтобы обратить внимание Черчилля на проблему послевоенной гонки вооружений. Андерсон уверенно выступал за открытый диалог с СССР, считая, что Советскому Союзу нужно сообщить о завершающейся стадии работ над бомбой и предложить сотрудничество в контроле над вооружениями. Однако Черчилль был непреклонен. По его мнению, сотрудничество с Советским Союзом исключено.

Бор и Червелл встретились с Черчиллем на Даунинг-стрит 16 мая 1944 года. Позже Ч. П. Сноу назвал эту встречу «чернейшей комедией времен войны». Черчилль не желал ничего обсуждать. Он был в плохом настроении, мысли его занимала предстоящая высадка Союзников в Нормандии, намеченная на следующий месяц. Он даже не понял, в чем его пытались убедить: «Я не понимаю, о чем вы говорите, — отчитал он Бора и Червелла как школьников. — Новая бомба всего лишь должна быть более мощной, чем те, что у нас уже есть. Она никак не изменяет принципов ведения войны. А из всех проблем, которые могут возникнуть после войны, я не вижу ни одной, которой мы бы не могли полюбовно решить с моим другом, президентом Рузвельтом».

Бор предвидел, что Черчилль не сможет — или не захочет — его услышать. Принципы ведения войны вот-вот должны были измениться. «Мы оказываемся в совершенно новой ситуации, которую нельзя решить военными методами», — доказывал Бор всем, кто готов был его слушать. Чем больше Бор пытался привлечь внимание к назревающим проблемам, тем больше Черчилль стоял на своем.

Британский премьер отличался совершенно неуместной верой в тайны. «Он просто был слишком уверен, — писал Ч. П. Сноу, — что сила Британии, как и его собственная власть, теперь представляют собой лишь тень былого величия. Пока бомба была в руках только у американцев и англичан, он чувствовал, что еще обладает какой-то частью силы. Грустная эта была история».

Но бомба была такой тайной, которую нельзя было хранить. Клаус Фукс как раз собирался это доказать.

Февраль — декабрь 1944

Прибыв в Нью-Йорк, Фукс сначала остановился в отеле Taft неподалеку от Таймс-сквер, а потом перебрался в отель Barbizon. Рождество 1943 года он провел в Кембридже, Массачусетс, вместе со своей сестрой Кристель, ее мужем Робертом Хайнеманом и двумя их детьми. Хотя многие из пятнадцати ученых британской делегации, занятые газовой диффузией, вернулись на родину через несколько месяцев, Фукс остался в Нью-Йорке и снова переехал — на этот раз в съемную квартиру на Западной 77-й улице.

После Бирмингема, которому постоянно угрожали налеты, Нью-Йорк производил гораздо более приятное впечатление. Еду в Америке выдавали по карточкам, но все же нормы были не так скудны, как в Британии. Рестораны полнились коренными нью-йоркцами, туристами и обслуживающим персоналом. Театры и концертные залы успешно собирали зрителей. Но у Фукса было не так много времени для развлечений.

Холодным субботним днем в начале 1944 года Фукс шел по Генри-стрит, расположенной в восточной части Манхэттена. Если бы кто-нибудь обратил на него внимание, то заметил бы, что Фукс выглядит достаточно странно. Выполняя инструкции, полученные от Сони, он шел по улице и нес теннисный мячик. На Генри-стрит стоял ночлежный дом, из которого навстречу Фуксу вышел низкий, смуглый, довольно полный лысеющий американец в толстых очках. Мужчина был в перчатках и, что опять же выглядело странно, держал в руке вторую пару перчаток. Это был опознавательный сигнал для Фукса.

«Скажите, пожалуйста, как пройти к центральному вокзалу?» — спросил этот человек Фукса.

Они обменялись еще несколькими ничего не значащими фразами. Нужные пароли и отзывы были получены. «Раймонд?» — спросил Фукс.

Раймонд ничего не знал об атомной программе Союзников. Он составил Фуксу компанию, и по дороге Клаус сообщил Раймонду базовые данные о делении ядра, разделении изотопов и газовой диффузии. У Фукса еще не было никаких документов, которые он мог бы передать. Сообщники договорились о следующей встрече.

Фукс никогда не знал своего связного под другим именем — только как Раймонда. На самом деле это был Гарри Голд, еврей родом из Швейцарии, выпускник химического факультета. Его привезли в Америку ребенком, в возрасте всего двух лет. Агентом СССР Гарри стал в 1936 году. Он передавал информацию о химических производствах, которую добывал на заводе Pennsylvania Sugar — там он работал. Посредником было советское агентство торговли с зарубежными странами «Амторг».

Хотя Голд и разделял советское представление о справедливом обществе (или как минимум то представление об обществе, которое навязывалось советской пропагандой), этот шпион никогда не был горячим сторонником коммунистических идей или Советского Союза. Голд так и не вступил в партию. Он не требовал вознаграждения за добываемую информацию. Голд был социально неприспособлен. Возможно, он стал заниматься шпионажем просто потому, что его об этом попросил некто, подсобивший с поисками работы — то есть стал разведчиком из благодарности.

Можно предположить, что Голд постоянно фантазировал о себе и своей жизни. Он жил в Филадельфии, был холост и одинок. Но он мог душещипательно рассказывать о своей жене, о ее измене и о том, как после развода она запретила ему видеться с детьми. Он говорил о своем младшем брате Джо, погибшем во время военных действий на Тихом океане. У него действительно был младший брат Джо, но он не просто жил и здравствовал, но даже имел награду за мужество.

Его доступ к секретным данным достаточно ограничивали, и вскоре польза от него как от шпиона сошла на нет. Голда перевели в связные, пока не дали этого последнего задания. Фукс и Голд несколько раз встречались в людных местах. Когда Фукс начал работать в Манхэттенском проекте, он в очередной раз передал отчеты, которые сам и составил. В основном это были технические статьи об эксплуатации К-25, крупного заводского газодиффузионного комплекса в Ок-Ридж, а также описания работы с применявшимися в то время защитными материалами. Несмотря на все меры безопасности, которые требовал соблюдать Гровс, засекреченные документы ученые часто брали с собой, гарантируя при этом, что не покажут их никому из третьих лиц. Фукс отдавал секретарше для печати свои рукописные отчеты: все отпечатанные отчеты и их копии находились на строгом учете, но рукописные оригиналы никак не контролировались. Фукс вручал свои бумаги Голду в самом конце каждой встречи. Таким образом, если бы их раскрыли агенты контрразведки, засекреченные документы нашли бы именно у Фукса.

В свою очередь, Голд передавал эти статьи, а также собственные отчеты о беседах с Гровсом контактному лицу из СССР. Это был нью-йоркский вице-консул и агент НКГБ[121]Анатолий Яцков.

Фукс предупредил Голда, что работы в рамках Манхэттенского проекта надежно изолированы друг от друга, и он предполагает, что его переведут куда-то в юго-западную часть США к концу 1944-го или к началу 1945 года. Фукс был уверен, что недвусмысленно назвал Нью-Мексико, но Голду показалось «куда-то в Мексику». Фукс дал Голду кембриджский адрес Кристель и объяснил, что, если по каким-то причинам их контакт будет разорван, он оставит сообщение Голду у своей сестры. Тем не менее Голд был немало возмущен, когда 5 августа Фукс не явился на заранее назначенную встречу за бруклинским кинотеатром «Колокол». На следующую встречу Фукс также не пришел. Яцков узнал нью-йоркский адрес Фукса и приказал Голду пойти туда и прояснить ситуацию. Голд взял с собой роман Томаса Манна — на одной из страниц были записаны имя и адрес Фукса — и пошел в гости, выдумав для прикрытия повод, что якобы должен отдать Фуксу книгу, которую брал у него почитать. Из квартиры ему никто не ответил. Голд обратился к швейцару. Тот ответил, что Фукс уехал. Яцков приказал Голду затаиться и ждать.

После того как Теллер самоустранился от основных разработок теоретического отдела, Оппенгеймер решил перевести в Лос-Аламос Пайерлса. Бете и Пайерлс знали друг друга много лет (Бете останавливался у него, живя в Англии в 1934 году). И Бете, и Оппенгеймер считали, что Пайерлс лучше, чем кто бы то ни было, справится с работой над теорией имплозии. К лету 1944 года завод в Ок-Ридж уже стабильно работал, поэтому не было острой необходимости оставлять физиков из «Трубных сплавов» в Нью-Йорке для работы над теорией диффузии. Было решено, что Пайерлс и Фукс переедут в Лос-Аламос.

Итак, Фукс не явился на встречу с Голдом, так как уже был в Лос-Аламосе.

В Ок-Ридж действовал небольшой экспериментальный ядерный реактор — Х-10, впервые достигший критической массы в ноябре 1943 года. Х-10 предназначался для производства значительного количества плутония. Это плутоний планировалось применять в опытах, до того как начнутся регулярные поставки больших объемов плутония, крупные реакторы для синтеза которого строились в Дюпоне и Хэнфорде. Но физики из Лос-Аламоса сделали важное открытие, касающееся плутония, синтезируемого в реакторах, и это открытие поставило под сомнение само существование плутониевой бомбы. А без плутониевой бомбы Манхэттенский проект в лучшем случае мог сделать только бомбу на уране-235.

Физики обнаружили, что свойства плутония из уранового реактора значительно отличаются от свойств тех микроскопических доз плутония, которые были получены в циклотроне нейтронной бомбардировкой. Годом ранее Гленн Сиборг предупреждал о том, что плутоний, производимый в реакторе, может содержать небольшие количества изотопа Pu²⁴⁰, образующегося из Pu²³⁹ после захвата еще одного нейтрона. В 1944 году Сегре доказал в созданной им же небольшой лаборатории, что Сиборг был прав. Чем дольше плутоний накапливался в ядерном реакторе, тем выше становилась доля плутония-240. Плутоний, доставленный из хэнфордского реактора, скорее всего, содержал весьма значительный процент изотопа Pu²⁴⁰.

Проблема заключалась в том, что плутоний-240 оказался очень нестабильным, активно излучал альфа-частицы и был постоянным источником фоновых нейтронов. Сегре заключил, что скорость спонтанного деления плутония, полученного из Х-10, значительно выше, чем в образцах из циклотрона. Это явление можно было связать с очень высокой скоростью спонтанного деления плутония-240. Считалось, что при применении пушечного метода компоненты с докритической массой дают сверхкритическую массу в течение примерно одной десятитысячной доли секунды. Высокая же скорость спонтанного деления Pu²⁴⁰ вызовет попадание целого потока нейтронов в собираемую массу еще до достижения оптимальной конфигурации заряда. При попытке собрать сверхкритическую массу плутония пушечным методом неизбежно случится преждевременная детонация. При этом бомба «займется», но не взорвется, так как попросту невозможно собрать сверхкритическую массу достаточно быстро. Сборка должна протекать примерно в 100 раз быстрее, чего можно достичь только с помощью имплозии.

Это был двойной удар. Пушечный метод исключили в связи с загрязнением топлива изотопом Pu²⁴⁰. Чтобы очистить плутоний, нужно было отделить плутоний-240 от плутония-239. Из-за того что ядра двух изотопов отличались только на один нейтрон, задача была значительно сложнее, нежели отделение урана-235 от урана-238. Перспектива получить плутоний, а значит, получить доступ к ядерному топливу, которое не требовало трудоемкого разделения изотопов, теперь представлялась совершенно нереальной.

Для обсуждения проблемы Оппенгеймер встретился 17 июля с Конэнтом, Комптоном, Ферми, Гровсом и Николсом в Чикаго. Методов очистки плутония, реализуемых на практике, не существовало. Применять же неочищенное топливо в бомбе, сконструированной по «пушечному» принципу, было нельзя. Конэнт предложил в качестве альтернативы использовать смесь урана с плутонием. Но это будет маломощное оружие, его взрывная сила не превысит нескольких сотен тонн тротила. Может, Конэнт развивал мысль дальше, создав такое оружие, мы получим опыт, необходимый для конструирования более мощных бомб, но Оппенгеймер возразил, что в таком случае в работе возникнет недопустимая задержка.

«Представляется целесообразным, — писал Оппенгеймер в заключительном отчете на следующий день, — прекратить интенсивные работы, направленные на получение высоко-очищенного плутония, и сосредоточиться на разработке методов, не требующих низкого нейтронного фона. В настоящее время наивысший приоритет следует присвоить имплозивному методу».

Для Оппенгеймера все это стало настоящим кошмаром. Когда физики обсуждали план дальнейших действий, неизбежно встал вопрос, как далеко продвинулась германская ядерная программа. Не столкнулись ли немцы с той же проблемой? А может, они ее уже решили? «Наконец мы пришли к выводу, что немцы достигли не меньших результатов, а возможно, продвинулись дальше, — отмечал Раби. — Все представлялось очень мрачным. Никто не знал, каких результатов достиг враг. Был дорог каждый день, каждая неделя. А если бы мы потеряли месяц, это была бы катастрофа».

Неддермейер и его группа, изучавшая имплозию в артиллерийско-техническом отделе, подошла к проблеме достаточно старательно и академично. «Я чувствовал, что [Оппенгеймер] был очень недоволен, что я не торопился — как будто работал не над военным проектом, а над обыденной научной проблемой», — признавал позже Неддермейер. Чтобы активизировать исследования, в январе 1944 года Оппенгеймер окончательно убедил переехать в Лос-Аламос Георгия Кистяковского, американского физика российского происхождения, который до этого бывал на Холме в качестве консультанта. Работа Кистяковского в Манхэттенском проекте напоминала постоянную бешеную командировку: он ездил между Питтсбургом, Флоридой, Вашингтоном и Нью-Мексико, выполняя поручения Национального комитета по оборонным исследованиям, связанные со взрывчатыми веществами. Кистяковский вот-вот собирался за границу, где его ждало интересное назначение, и Оппенгеймеру пришлось приложить все возможные и невозможные усилия, помноженные на его легендарное обаяние, чтобы уговорить Кистяковского остаться.

Когда Кистяковский окончательно приехал на Холм, он объявил: «Я старый, я устал и я недоволен». Оппенгеймер заверил его, что здесь гостя ждет комфортный быт, и задешево продал бывшему казаку одну из собственных верховых лошадей. Кличка у лошади была вполне подходящей — Кризис.

Весной и в начале лета 1944 года в артиллерийско-техническом отделе Кистяковский изучал имплозию, отчаянно пытаясь улаживать бесконечные споры между Неддермейером и руководителем отдела, капитаном Уильямом Парсонсом по прозвищу Финт. Это было столкновение между военизированным стилем управления и обидчивостью ученого. «Эти двое никогда ни о чем не могли договориться, и они определенно не хотели, чтобы я вмешивался», — вспоминал Кистяковский. Работа двигалась медленно, и он все время угрожал, что собирается уйти.

Близился момент окончательного решения проблемы имплозии — и это решение предложил Джеймс Так, физик, родившийся и получивший образование в Манчестере. Так работал вместе со Сцилардом в Оксфорде в 1937 году. С началом войны Така назначили научным ассистентом Червелла, и он занимался разработкой бронебойного противотанкового оружия. Он попал в британскую делегацию благодаря богатому опыту работы с кумулятивными зарядами.

Неддермейер пытался создать ударную волну практически идеальной сферической формы, изменяя контуры взрыва, вид взрывчатого вещества, количество детонаторов и их расположение. Взрывная волна, порождаемая точечным детонатором, распространялась по взрывчатому веществу точно так же, как расходятся круги по воде, если бросить в воду камешек. При размещении рядом нескольких детонаторов получались непредсказуемые комбинации сходящихся и расходящихся взрывных волн, как если бы в воду бросили целую горсть камней.

Так утверждал, что проблема не нова. Американцы и англичане уже давно разрабатывали бронебойные снаряды, в которых вся взрывная сила заряда направлялась внутрь атакуемой брони, — и в результате образовывались так называемые взрывные линзы. Эффект возникал по тем же законам, которые действовали при фокусировке световых волн обычными линзами. Оптическая линза влияет на скорость проходящего через нее света так, что в различных частях линзы эта скорость становится разной и свет «собирается» к центру линзы. Взрывная линза состоит из серии зарядов с различной скоростью детонации — в результате взрывная волна «собирается» и фокусируется. Если окружить сферическое плутониевое ядро взрывными линзами, а затем синхронно детонировать все заряды, по мнению Така, можно получить взрывную волну идеальной сферической формы, направленную точно в центр ядра.

Это предложение не сразу было признано тем самым решением проблемы. Создать взрывные линзы было гораздо сложнее, чем просто попытаться получить сферическую взрывную волну с помощью обычных взрывчатых веществ. Однако начальные опыты с иплозией, которые проводил Неддермейер, казались многообещающими. Джеффри Тэйлор, ведущий британский специалист по гидродинамике, приехал в Лос-Аламос в мае 1944 года и высказал свое веское мнение. Приблизительные гидродинамические расчеты свидетельствовали о том, что обычными методами проблему не решить, и физики Лос-Аламоса стали постепенно приходить к пониманию того, что единственный выход — взрывные линзы. Правда, одновременно становилось ясно, что для успешного применения этого метода не обойтись без множества проб и ошибок.

Оппенгеймер ввязался в колоссальную авантюру. Проблема спонтанного деления плутония, получаемого в реакторе, означала, что, если и удастся создать плутониевую бомбу, она может быть только имплозивной. Так или иначе, но имплозию реализовать нужно. И ничего не оставалось, кроме как найти крайнего.

В конце концов Оппенгеймер устал от Неддермейера. «Оппенгеймер просто накинулся на меня. Многие коллеги видели в нем кладезь мудрости и вдохновения. Я уважал его как ученого, но не равнялся на него, как остальные. Я считаю, что он был интеллектуальным снобом. Он мог грубо отшить, унизить, смешать с грязью». Разочаровавшись, Оппенгеймер решил все переиграть. Он собрался реорганизовать лабораторию. В августе 1944-го Оппенгеймер разделил артиллерийско-технический отдел на два новых: отдел G (от gadget[122]), в задачу которого входило изучение имплозии и разработка бомбы «Толстяк» и во главе которого должен был встать Роберт Бэчер, и отдел X (от eXplosives[123]), основной задачей которого стала разработка взрывных линз. Оппенгеймер уволил глубоко разочарованного Неддермейера и убедил несговорчивого Кистяковского возглавить отдел X.

Парсонс занимался созданием урановой пушки, и его рассердил тот маневр, которым Оппенгеймер и Кистяковский отодвинули его на второй план. «Парсонс был в гневе, — вспоминал Кистяковский. — Он чувствовал, что я обошел его, считал, что это ни в какие ворота не лезет. Я могу его понять, но я, как и Оппи, был гражданским, а значит, мог действовать „через голову“ Парсонса».

Кистяковский возглавил отдел, в котором насчитывалось около десятка ученых; многие из них были близкими коллегами Неддермейера. Через несколько месяцев отдел включал уже более 600 специалистов, в том числе 400 военных физиков и инженеров, набранных в Специальное инженерное подразделение (СИП). В его состав входили рядовые и сержанты, многие из которых имели специальное образование, а некоторые и докторскую степень. Эти кадры направили из армии для работы в Лос-Аламосе. Среди них был Дэвид Грингласс, механик, попавший в отдел Кистяковского.

Игорь Курчатов был по натуре человеком терпеливым, и его темперамент хорошо подходил для руководства важной, фундаментальной, масштабной научной программой. Однако к сентябрю 1944 года и его терпение истощилось.

Для развития советской ядерной программы Курчатов собрал вокруг себя плеяду талантливых молодых ученых. В эту группу входил Юлий Харитон, получивший в 1928 году докторскую степень в Кембридже и изучавший взрывчатые вещества в Институте химической физики в Ленинграде; до войны Харитон работал вместе с Яковом Зельдовичем над теорией цепных ядерных реакций. В группу вошли также Флеров, Исаак Кикоин, Абрам Алиханов и Александр Лейпунский, все — выпускники Ленинградского политехнического института. В середине 1943 года к группе присоединился брат Курчатова Борис.

В Московском институте сейсмологии была образована новая секретная лаборатория под общим контролем Михаила Первухина, народного комиссара химической промышленности. Чтобы замаскировать предмет исследований этой лаборатории, ее назвали просто № 2. По мере того как к работе подключались все новые специалисты, лаборатория занимала прилегающие помещения, пока в апреле 1944 года для нее не выделили свое здание на северо-западе Москвы, на берегу Москвы-реки.

Курчатов строил программу традиционно. Он взял на себя проектирование и конструирование первого советского ядерного реактора, выбрав для него ураново-графитовую решетчатую конфигурацию[124]. Курчатов отлично сознавал, что самой большой проблемой станет дефицит уранового сырья. Предполагалось, что для постройки реактора понадобится около 60 тонн урана — а в 1943 году в распоряжении была всего пара тонн. Поиски залежей урана в Средней Азии показали, что к началу 1944 года можно добыть чуть более 10 тонн. Это означало, что до накопления необходимых объемов урана и создания ядерного реактора пройдет от пяти до десяти лет. Народному комиссариату цветной металлургии было приказано найти 100 тонн урана «в кратчайшие сроки», но эта задача имела меньшую важность, чем неотложные запросы фронта.

Не имея реактора, невозможно было получить плутоний. Курчатов поручил своей группе в срочном порядке сконструировать в лаборатории № 2 циклотрон — из элементов разобранного циклотрона, уже имевшегося на ленинградском физтехе, в опасной близости от линии фронта. Циклотрон нужен был, чтобы синтезировать микроскопическое количество плутония для проведения в дальнейшем важнейших измерений.

Кикоин взялся определить, как можно получить значительные объемы урана-235. Опять же эта работа напрямую зависела от того, сможет ли Курчатов получить нужное — большое — количество природного урана. Кикоин сначала проверил центрифугирование, потом перешел к газовой диффузии; изучил также диффузию термическую. В 1944 году в состав лаборатории № 2 вошел Лев Арцимович, который исследовал электромагнитное разделение.

Предстояло решить вопрос и о том, какой должна быть конструкция бомбы. Когда советская ядерная программа пошла полным ходом, Курчатов поручил руководство проектированием реактора Харитону, которого знал уже почти двадцать лет. Сначала Харитон отказывался оставить свою прежнюю работу — он занимался противотанковым оружием, — но Курчатов смог настоять на своем. В итоге Харитон начал некоторые базовые эксперименты по использованию пушечного метода.

25 сентября 1944 года заработал циклотрон. Курчатов и циклотронщики отпраздновали успех с шампанским. Но вся эйфория вскоре сменилась сильным разочарованием. По разведданным ЭНОРМОЗа, было очевидно, что американцы взялись за реализацию крупного ядерного проекта. Советская программа, напротив, сильно задерживалась из-за отсутствия сырья. Без урана можно было заниматься только теоретизированием и проводить эксперименты, которые лишь слегка затрагивали реальные насущные проблемы. Через несколько дней Курчатов выразил все свое раздражение в письме к Берии:

Попытки Бора решить атомный вопрос дипломатическим путем разбились о рифы патологической веры Черчилля в сохранение тайн. Однако выдвинутые датчанином аргументы подействовали на многих приближенных Черчилля, в том числе на Червелла и Андерсона. Бор вернулся в Вашингтон 16 июня 1944 года и через несколько дней сообщил Франкфуртеру о бесплодной встрече с Черчиллем. Франкфуртер уведомил об этом Рузвельта. Несмотря на то что Бор не мог похвастаться успехом, Рузвельт продолжал выказывать к нему расположение и пригласил Бора обсудить проблему тет-а-тет.

Сначала Бор обобщил свои взгляды в кратком докладе. Он писал о «недопущении фатальной гонки, связанной с созданием апокалипсического оружия». Пока отец и сын работали над этим документом, Вашингтон плавился под летним солнцем. Оге печатал, а отец боролся за точность формулировок, штопая при этом носки и пришивая пуговицы. Бор встретился с Рузвельтом 26 августа.

Эта встреча совсем не походила на встречу с Черчиллем. Она продлилась более часа. В отличие от Черчилля, который сразу же повел себя несдержанно и с первого взгляда невзлюбил Бора, Рузвельт был внимателен и заинтересовался мыслями Бора. Что гораздо важнее, Бору удалось убедить президента в своей правоте. Оге Бор рассказывал:

Встреча завершилась на оптимистической ноте. Бор резюмировал основные моменты этого разговора в письме к Рузвельту, которое пришло к президенту за день до его отправления на новую встречу с Черчиллем в Квебеке.

У Бора были основания для оптимизма, но он недооценил своеволия Черчилля и степени влияния британского премьера на американского президента. После окончания Квебекской конференции Черчилль и Рузвельт выехали в частное владение Рузвельта в Гудзонской долине неподалеку от Гайд-парка штат Нью-Йорк. В ходе этой встречи Черчилль настаивал на том, что недопустимо разглашать факт существования ядерной программы Советскому Союзу, а также любой другой стороне — дружественной или враждебной, если это не было специально оговорено на квебекской конференции. Результатом встречи стал секретный меморандум, принадлежавший, надо полагать, в основном авторству Черчилля. В документе два лидера договорились сохранять наивысшую секретность. Было достигнуто следующее соглашение: «Когда бомба будет готова, то после тщательного взвешивания всех обстоятельств она может быть применена против японцев, которых следует предупредить о том, что бомбардировки продолжатся в случае отказа от капитуляции».

Особенно гневно Черчилль высказался о Боре: «Относительно деятельности профессора Бора следует провести расследование и принять меры, которые наложили бы на него ответственность за недопущение утечки информации, в частности к русским».

Особые подозрения были вызваны тем, что в апреле того же года Бор получил в советском посольстве в Лондоне письмо от советского физика Петра Капицы. В этом письме, датированном 28 октября 1943 года, Капица приглашал Бора в СССР, причем стиль его был так завуалирован, что приглашение можно было истолковать как предложение о сотрудничестве в разработках атомного оружия[125]. Бор послал ни к чему не обязывающий ответ, так как был уверен, что письмо обязательно прочтут в СРС. Он отреагировал на предложение аккуратно и корректно.

Но Черчилль чуял предательство. Он считал, что с русским профессором, своим старым другом, которому Бор писал ранее и мог писать сейчас, датчанин вел доверительную переписку. На следующий день после встречи с Рузвельтом в Гайд-парке Черчилль написал Червеллу, высказав еще более серьезные подозрения: «Мне кажется, Бора нужно взять под стражу либо ему следует, по меньшей мере, показать, что он находится на грани совершения преступления, караемого смертной казнью».

Черчилль не смог понять принципа дополнительности для атомной бомбы. У Рузвельта же, скорее всего, были свои причины, чтобы согласиться с Черчиллем. И оба они могли усомниться в надежности Бора, первого дипломата атомной эры, и уклониться от решения проблем, которые пытался поднимать Бор. В любом случае, несмотря на все усилия ученого, перспектива послевоенной гонки атомных вооружений теперь стала гораздо более близкой.

Червелл и Андерсон самоотверженно вступились за Бора. По ту сторону Атлантики то же сделали Конэнт и Буш. Бора так и не арестовали.

Это была та еще головоломка. Представьте, что вы категорически не разделяете планов Родины относительно использования атомного оружия (которое пока что есть только в вашей родной стране). Представьте, что ваш протест столь велик, что позволяет презреть моральные терзания, связанные с государственной изменой и выдачей военных тайн. К чему вы тогда приступите первым делом? Куда пойдете? Ведь не станете же искать контакты шпионов в телефонном справочнике?

Теодору Холлу было всего девятнадцать лет. Несмотря на молодость, его нашли лос-аламосские охотники за талантами и он вступил в постоянно растущую группу ученых Холма в январе 1944 года вместе со своим другом и сокурсником, аспирантом Гарварда Роем Глаубером. Они прибыли на станцию Лами 27 января, проделав долгий путь с физиком постарше, который представился им просто как «мистер Ньюмен». Позже они сообразили, что это не кто иной, как Джон фон Нейман, перед которым трепетала вся сведущая молодежь как перед человеком, преобразовавшим математические основы квантовой теории в 1930-е годы.

Новоприбывших принял Бэчер, и они с жадностью прочли от корки до корки «Лос-аламосский букварь» Сербера. Холла отправили в отдел экспериментальной физики (отдел Р). Он быстро произвел на коллег положительное впечатление. В апреле Холл стал работаь с имплозией. Он изучал радиоактивность радиево-лантановых образцов, подвергая их имплозии с помощью бризантных[126]веществ, из которых вокруг образца формировалась наружная оболочка. Эти эксперименты, называвшиеся Ra-La, проводились в небольшой лаборатории в каньоне Байо, к юго-востоку от основного лос-аламосского комплекса. В ходе таких опытов можно было измерять равномерность генерируемой взрывной волны. Когда всей лаборатории стало известно о кризисе, связанном со свойствами плутония-240, важность экспериментов Ra-La резко возросла.

Холл был евреем-радикалом. В свое время он состоял в Американском студенческом союзе, некоторые отделения которого были связаны с комсомолом. Однако Холл не хотел вливаться в ряды коммунистического фронта, и он так и не вступил в компартию. В Гарварде Холл посещал марксистский кружок имени Джона Рида, но делал это скорее под влиянием своих красноречивых соседей по общежитию в Леверетт-Хауз, чем по политическим убеждениям. Тем не менее в первое лето в Лос-Аламосе Холлу не давали покоя мысли о том, что Америка становится единственным в мире обладателем ядерного оружия. Америка — демократическое государство, но не повернет ли страну — если вдруг случится — еще одна депрессия к фашизму, как это произошло в Германии? Так думал в то лето Холл. А что может сотворить фашистская Америка, владея атомной монополией?

Вдобавок некоторые ученые Лос-Аламоса сочувственно относились к Советскому Союзу и вели разговоры о том, что о происходящем необходимо проинформировать СССР. Разумеется, сделал для себя вывод Холл, послевоенный мир будет более безопасным, если поделиться ядерными секретами с СССР. Через много лет он вспоминал о мыслях, роившихся тогда у него в голове:

Решив поделиться с СССР той секретной информацией, к которой он имел доступ, Холл столкнулся с новой проблемой: нужно было найти подходящий канал.

В октябре 1944 года он взял двухнедельный отпуск и приехал в Нью-Йорк, где собирался отпраздновать двадцатилетие. Он рассказал о своих намерениях Сэвиллу Саксу, еще одному своему другу по Гарварду, и вместе они стали думать, как выйти на СССР. После нескольких достаточно нелепых попыток выйти на связь с агентством-поставщиком советских фильмов «Арткино» и «Амторгом» молодые люди смогли встретиться с советским журналистом Сергеем Курнаковым из коммунистической газеты Daily Worker. Но Курнаков вел себя нерешительно и практически ничего им не обещал.

«Вы понимаете, что делаете? — спросил он Холла. — Почему вы считаете необходимым раскрыть секреты США Советскому Союзу?»

«Ни одной другой стране, кроме СССР, нельзя доверить такое страшное оружие», — ответил Холл.

Он предъявил собственноручно написанный отчет о Лос-Аламосе, где перечислялись работавшие в лаборатории ученые, в том числе Оппенгеймер, Бете, Бор, Ферми, фон Нейман, Кистяковский, Сегре, Пенни, Комптон, Лоуренс, Юри и Теллер. На самом деле Курнаков был советским агентом, но низшего звена. И у него не было права давать какие-либо поручения молодым кандидатам в шпионы.

Холлу скоро нужно было возвращаться в Лос-Аламос, а необходимые контакты так и не были установлены. Обеспокоенный этим Сакс в конце октября на свой страх и риск пошел в советское консульство, где встретился с Яцковым. Он передал Яцкову еще одну копию отчета Холла о Лос-Аламосе. Яцков пообещал ему немногим больше, но после встречи проверил историю, рассказанную студентом, переговорив с Курнаковым. Ходили слухи о некой секретной «Лаборатории V», которая исследовала свойства урана-235 и плутония и конечной целью которой было создание атомной бомбы. Отчет Холла казался правдивым. Главного информатора в Манхэттенском проекте Яцков потерял в августе, и ему определенно требовалось найти замену.

С Квасниковым связаться не удалось, поэтому Яцков обратился к руководителю отдела НКГБ в Нью-Йорке Степану Апресяну. В итоге пришли к выводу, что на Холла и Сакса можно положиться. Яцков проинструктировал Курнакова связаться с Холлом, пока тот не вернулся в Лос-Аламос. Краткая встреча состоялась в весьма неудобных для Холла обстоятельствах — на железнодорожной станции Пенн, где Холл ждал родителей, с которыми потом уезжал в Чикаго. Курнаков сообщил молодому человеку, что его и Сакса приняли в «клуб». Договорились, что Сакс станет связным Холла.

В начале ноября 1944 года Гарри Голд отправился в Кембридж, штат Массачусетс, чтобы встретиться с Кристель, сестрой Фукса. Он представился хорошим другом Фукса и сказал, что потерял с ним контакт, а в районе Бостона оказался по делам. Фукс дал ему, Гарри, адрес сестры, и Гарри решил таким образом узнать, что случилось с Фуксом. Фукс же связался с сестрой из Чикаго (либо на пути в Лос-Аламос, либо в один из визитов в «Метлаб»), и Кристель сказала Голду, что Фукс отправился в какое-то неизвестное место на юго-западе, но собирается вернуться в Кембридж на Рождество, чтобы встретить его с семьей сестры. Голд оставил запечатанное письмо с телефонным номером для связи.

Затем Голд сообщил о встрече Яцкову, который, несомненно, с облегчением выдохнул. Под «неизвестным местом на юго-западе» определенно понимался Лос-Аламос. 16 ноября он послал в Москву телеграмму, сообщая, что Фукс нашелся и что через несколько месяцев (вероятно, недель) он сможет предоставлять информацию из «лагеря № 2» — это было одно из кодовых наименований Лос-Аламоса.

Через несколько недель, 29 ноября, Дэвид Грингласс со своей женой Рут отмечали в Альбукерке два года со дня свадьбы. Грингласс прибыл в Лос-Аламос 5 августа и был определен в группу Е-5 отдела X, руководимого Кистяковским. Сначала он занимался высокоскоростными камерами, потом присоединился к работе над взрывными линзами. Супруги страшно соскучились и решили встретиться в Нью-Мексико, а не ждать до конца года, когда у Грингласса появится возможность взять отпуск. Поездку Рут в Нью-Мексико оплатил Юлиус Розенберг, муж сестры Дэвида.

И Юлиус, и его жена Этель, старшая сестра Дэвида, были убежденными коммунистами. Юлиус Розенберг, будучи в 1935 году аспирантом электротехнического факультета в нью-йоркском колледже, вступил в ряды клуба Steinmetz — так в колледже называлась ячейка комсомола. Через год Юлиус основал отделение Американского студенческого союза, в который позже, в 1938 году, вступил Холл. Холл никогда не встречался с Розенбергом, но его подозрения о том, что АСС относился к коммунистическому движению, оправдались.

Розенберги общими усилиями убедили молодого Дэвида Грингласса вступить в комсомол. Он стал убежденным неофитом. Вскоре после свадьбы, в конце 1942 года, Грингласс ушел в армию, и в письмах, которые он писал Рут, признания в любви были смешаны с коммунистическими откровениями: «Победа будет за нами, будущее принадлежит социализму». Супруг подписывали свои письма словом «товарищ».

Дэвид и Рут были уверены, что Розенберги каким-то образом замешаны в промышленном шпионаже в пользу Советского Союза, хотя деталей не знали. Юлиус пытался «подготовить» Грингласса и предлагал присоединиться к общему делу после войны. Когда Грингласса отправили на работу на секретный объект, он предупредил Розенберга через Рут: «В моих письмах я вынужден с максимальной осторожностью рассказывать о том, что делаю или собираюсь делать, поскольку проекту, в котором я работаю, присвоена наивысшая степень секретности. Таким образом, больше я ничего не могу сказать», — писал он по дороге на Холм.

Всю корреспонденцию, шедшую в Лос-Аламос и из него, читала служба безопасности, поэтому любые упоминания об истинном предмете диалога между Дэвидом и Рут следовало маскировать. Однако 4 ноября 1944 года Грингласс отослал письмо, в котором написал, что «определенно был бы рад поучаствовать в общественных начинаниях, которыми хотят заняться Юлиус и его друзья».

Позже в ноябре, когда Дэвид и Рут праздновали годовщину свадьбы, Рут сказала, что, по информации Розенберга, в Лос-Аламосе шла работа над созданием атомной бомбы. Она очень удивилась, узнав, что Дэвиду не сообщили об этом официально. Тогда Рут сообщила мужу уже известное предложение, поступившее ей от Розенберга. Суть его заключалась в том, что США и СССР были союзниками в войне против нацистской Германии и Японии и перед лицом общего врага следовало сообщить СССР информацию об американских военных проектах.

У Рут были дурные предчувствия, и сам Дэвид еще очень сомневался в том, что стоит заниматься шпионажем. Но он преклонялся перед братом жены как перед героем и уже на следующее утро преодолел свои колебания. Грингласс согласился шпионить в пользу СССР. Для начала он передал Рут некоторые общие данные о планировке лаборатории и о количестве специалистов. Он упомянул имена Кистяковского, Оппенгеймера и Бора.

Юлиусу Розенбергу отводилась роль главного связного, но он чувствовал, что недостаточно подкован технически, поэтому попросил своего советского шефа — Александра Феклисова — на следующих встречах помочь с опросом Грингласса. Вернувшись в Лос-Аламос, Грингласс стал всеми силами выуживать информацию, которая могла представлять ценность.

На неделю позже Грингласса в Лос-Аламос прибыл Фукс. Ему выделили жилье в корпусе для бакалавров рядом с комнатой Фейнмана. Фукс и Фейнман стали хорошими друзьями. Фейнман часто поддразнивал Фукса, советовал ему побыстрее найти подружку. Они шутили, кто из них больше похож на нацистского шпиона, и Фукс доказывал, что эта роль больше подходит Фейнману — ведь он часто отлучался из лаборатории, так как ездил в Альбукерке, в больницу к своей жене. Фейнман соглашался.

Фукс быстро понравился и коллегам, и руководителям. Бете считал его одним из самых ценных физиков. Фукса также очень ценил Оппенгеймер. Хотя Клаус не был ни руководителем группы, ни главой отдела, его приглашали на собрания координационного совета, благодаря чему Фукс очень подробно познакомился со спецификой работы всех отделов лаборатории Лос-Аламоса.

Работы было очень много, поэтому Фукс не смог съездить в Кембридж к сестре на Рождество. Он отложил визит до февраля 1945 года.

Из трех советских шпионов, которые теперь работали в святая святых Манхэттенского проекта, Фукс, несомненно, был самым ценным. Он имел доступ ко многой секретной информации, сосредоточенной вокруг решения наиболее важной на тот момент проблемы — имплозии. Холл также имел доступ к этой информации, но, поскольку он числился младшим научным сотрудником, для него этот доступ был значительно ограничен. Грингласс занимал должность техника, но как раз изготавливал формы, в которых затем испытывались взрывные линзы. Никто из разведчиков не подозревал о шпионской деятельности друг друга, но суммарно предоставляемая ими информация обеспечивала независимое подтверждение результатов работ.

25 декабря Курчатов получил очредную объемную подборку разведданных. Среди документов был обзор деятельности неназванной лаборатории — скорее всего, Лос-Аламоса — с марта 1943-го по июнь 1944 года. За этот период Фуксу так и не удалось выйти на связь с Голдом или каким-либо другим способом передать информацию. В обзоре детально описывалась измерительная аппаратура, с которой, вероятно, не был знаком Грингласс. Следовательно, сведения, скорее всего, поступили от Холла, а обзор, вероятно, был частью документа, переданного Курнакову и Яцкову в Нью-Йорке.

Курчатов остался очень впечатлен этими материалами. «На основании теоретических данных, — писал он, — нет никаких оснований полагать, что в данном отношении возникнут сложности с созданием бомбы».

Сесиль Филлипс занялся дешифровкой в Арлингтон-Холле, когда ему было всего 19 лет — летом 1943 года. Его приставили к русской дипломатической проблеме в мае 1944 года.

Через полгода интенсивного изучения образцов он заметил новые образцы последовательностей в, казалось бы, беспорядочных наборах цифр. В начале этих сообщений попадались группы, в которых было больше шестерок, чем в среднем.

Ричард Хэллок искал связи с содержанием в начале каждого сообщения и смог установить, что некоторые советские одноразовые блокноты дублировались. Теперь Филлипс нашел еще одно слабое место. Если количество шестерок в группе чисел было выше среднего, то такое сообщение оказывалось незашифрованным. Подобные группы шли первыми в каждом из одноразовых блокнотов и использовались для шифрования всего сообщения в целом при кодировании. По таким группам, включенным в начальную часть сообщения, оператор на станции приема мог определить, какой именно одноразовый блокнот использовался, и на основании этого декодировать сообщение[127].

Ориентируясь на группы чисел с повышенным количеством шестерок и сортируя сообщения по такому принципу, Филлипс смог вычленить сообщения, которые были зашифрованы с применением дублированных одноразовых блокнотов. И с любой пары таких блокнотов можно было начать разгадывание всех шифров.

Январь — декабрь 1944

Идея миссии «Алсос» принадлежала Джону Лэнсдейлу.

Союзники, изыскивая новые способы удара по врагу после убедительной победы в Северной Африке, в июле 1943 года предприняли вторжение на Сицилию. Это была прелюдия к боевым действиям на итальянском полуострове, который Черчилль называл «мягким подбрюшьем» Европы. Лэнсдейл настаивал на необходимости организовать группу научной разведки, которая должна двигаться на континент вместе с передовыми частями. Группа должна была узнать, насколько далеко продвинулись немцы в разработке своей ядерной программы.

Гровс одобрил это предложение, и Лэнсдейл посвятил все лето подбору кадров для миссии, получившей кодовое название «Алсос»[128]. Официально миссию запустили в сентябре 1943 года. В ней участвовали военная разведка, американский флот, а также представители Манхэттенского проекта и Управления научных исследований и разработок. Военным руководителем миссии назначили Паша, благодаря чему Гровс смог на какое-то время избавиться от его патологической слежки за научным руководителем Лос-Аламосской лаборатории.

К тому времени англичане считали, что знают о германской ядерной программе все. Эрик Уэлш из СРС и Майкл Перрин из «Дирекции „Трубные сплавы“» в ноябре пытались доказать, что в миссии «Алсос» нет необходимости. СРС собирала данные от ученых, которые встречались с членами «Уранового общества» в Норвегии, Швеции и Швейцарии.

Ранее в том же году в Стокгольме Ган в разговоре с Лизой Мейтнер заметил, что «в течение еще очень многих лет применить на практике цепную ядерную реакцию не удастся». Физик Пауль Шеррер из Цюриха рассказал о беседе, которую имел с немецким химиком Клаусом Клузиусом, сообщившим, что усилия по выделению урана-235 в Германии не дали результата. Агент С PC Пауль Росбауд с уверенностью констатировал, что немецкая программа по созданию атомной бомбы практически остановилась[129].

Нашлись также и косвенные подтверждения. Время от времени в закодированных немецких радиосообщениях, дешифрованных специалистами из Блечли-парка, упоминалась немецкая ракетная программа — и ни слова не говорилось ни об уране, ни об атомной бомбе. Немецкие физики снова стали публиковать результаты своих исследований в германских научных изданиях. Эти результаты казались подлинными, а не сфабрикованными для того, чтобы направить ученых из стана Союзников по ложному следу. В январе 1944 года британцы, оценив все имевшиеся в их распоряжении доказательства, сделали вывод: на самом деле немцы не занимаются никакими крупными разработками, связанными с атомной бомбой.

Однако англичане не считали нужным сообщить Манхэттенскому проекту, из каких источников получены эти разведданные, и у Гровса остались определенные сомнения. Хотя он и признавал, что создание атомной бомбы немцами маловероятно, риск все равно оставался. Нельзя было сбрасывать со счетов, что агенты британской разведки могли получать тщательно сфабрикованную дезинформацию[130]. Оппенгеймер истолковал открытые публикации немецких исследование как преднамеренное, деланное или вынужденное игнорировании научных фактов, которые уже были признаны ценными для атомной программы Союзников.

Гровс не хотел рисковать. Четырнадцать мирных жителей, которым вскоре предстояло погибнуть на борту парома Hydro, были частью цены, уплаченной для перестраховки.

Как только Лэнсдейл получил одобрение на миссию «Алсос», Гровс и один из его разведчиков-консультантов, майор инженерного корпуса Роберт Фурман, запустили параллельную миссию под руководством Управления стратегических служб. Рузвельт создал этот отдел за несколько месяцев до вступления Америки в войну. Отдел должен был выполнять те же задачи, что и британская СРС. Во главе организации встал Уильям Донован по прозвищу Дикий Билл, нью-йоркский юрист и герой войны. Таким образом, новая разведывательная организация встала на путь, который однажды приведет ее к новому названию — ЦРУ. Но в начале этого пути организация еще ничем себя не зарекомендовала. Многие считали ее компашкой безнадежных дилетантов.

Гровс хотел обезопасить свои планы. Он теперь не верил ничему, что касалось германской ядерной программы, и собирался провести в Италии две независимые миссии, чтобы «накопать» по ядерному оружию хоть что-нибудь. И в фирменном гровсовском стиле предполагалась полная изоляция: одна миссия ничего не знала о существовании другой.

Миссия УСС, названная «АЗУСА», работала под прикрытием проекта Ларсона, разработанного УСС для поиска и «освобождения» итальянских ученых-ракетчиков. Ее реальной целью стала немецкая атомная программа. В ноябре 1943 года Фурман проинструктировал одного из оперативников УСС, отобранного для участия в миссии, — бывшего бейсболиста, принимающего из бостонской команды Red Sox Морриса (Мо) Берга.

Тот факт, что малоизвестный бейсболист из высшей лиги мог стать шпионом, красноречиво характеризует кадровую политику УСС, применявшуюся в первые годы его существования. Однако Берг был не просто бейсболистом из высшей лиги. Он изучал языки в Принстоне и Сорбонне и некоторыми владел свободно. Именно в Принстоне развился его талант бейсболиста. Несмотря на некоторую известность, он отлично умел «залегать на дно», приходить и уходить так, чтобы его никто не заметил.

Фурман сообщил Бергу о ядерной программе Союзников только самые общие сведения, придерживаясь известного прагматизма: «Обычно мы рассказывали людям, что искать, но не говорили, зачем, — признавался он позднее. — Парень вроде Берга мог понять больше, чем следовало. Он был нашим сильным звеном, одним из самых лучших».

И Берг все прекрасно понимал. Газеты пестрели сообщениями об угрозе нацистского супероружия, основанного на принципе высвобождения энергии при распаде атомов, которое, как писали журналисты, могло подорвать полмира. Ожидая приказа на отправление, Берг стал усиленно изучать книги по физике. Он корпел над атомной теорией, квантовой механикой, особенно интересовался знаменитым принципом неопределенности Гейзенберга. Когда Уильям Фаулер, астрофизик из Калифорнийского технологического института, встретился с Бергом вскоре после войны, он заключил, что Берг понимал принцип неопределенности как минимум не хуже его самого. В 1983 году Фаулер получил Нобелевскую премию по физике.

Но Гровсу было недостаточно сделанного. Был еще один путь, воспользовавшись которым, американцы могли бы исключить всякий прогресс немецкой программы. Бор подтвердил предположение многих физиков: в германской ядерной программе ведущую роль играет Гейзенберг. И Оппенгеймер, и Чедвик признавали его наиболее выдающимся немецким физиком-теоретиком и единственной звездой первой величины, которой располагали немцы. Мысли, витавшие в кругу лос-аламосских физиков, теперь стали понемногу оформляться. Почему бы не обезглавить германскую ядерную программу, просто лишив ее основного интеллектуального ресурса? Почему не предотвратить всякий прогресс исследований, выкрав их научного лидера?

В отличие от многих физиков Манхэттенского проекта, которые встречались или работали с Гейзенбергом, Гровс не разделял глубокого пиитета своих подчиненных перед их бывшим коллегой. По мнению Гровса, в сложившейся ситуации вполне допустимо было просто убить Гейзенберга. Стало известно, что немецкий нобелевский лауреат иногда приезжает в нейтральную Швейцарию и читает там лекции. Гровс, обдумывая детали выведения Гейзенберга из строя путем похищения или убийства, поделился этим предложением с Лэнсдейлом, сказав, что оно поступило из УСС.

Для Лэнсдейла это предложение определенно даже не подлежало рассмотрению. Он просто пришел от него в ужас. Он решительно отверг такую идею, аргументировав отказ как политическими последствиями со стороны швейцарского правительства, так и тем, что сам факт похищения или убийства Гейзенберга красноречиво скажет о существовании атомной программы Союзников. Лэнсдейл расценил подобное предложение как слишком нехарактерное для Гровса и, когда тот не вернулся к этому вопросу, решил, что идею быстро замяли.

Но Гровс просто передал ее Фурману, который продолжил переговоры с УСС. В феврале 1944 года руководство миссией принял на себя полковник Карл Эйфлер. Представляя из себя почти два метра и более ста килограммов живых мышц, Эйфлер окончил лос-анджелесскую полицейскую академию, после чего служил в пограничной службе США, пока его не призвали на действительную военную службу. В Перл-Харборе его джип попал под огонь японских истребителей Zero. В УСС Эйфлер командовал подразделением 101, которому довелось поучаствовать в очень грязной войне с японцами в бирманских джунглях. Из-за полученных ран полковнику пришлось вернуться в Вашингтон.

В Вашингтоне ему поручили организовать убийство Чана Кашли[131]. А теперь разрабатывались планы по похищению Гейзенберга прямо из Германии, доставки его в Швейцарию, где физика следовало пересадить на борт американского военного самолета, сбросить на парашюте в Средиземное море — там его уже ждала бы подводная лодка, которая затем доставила бы нобелевского лауреата в Америку. Даже по меркам УСС план был просто сумасшедший.

Если бы что-то пошло неправильно (а с таким планом это было весьма вероятно), Эйфлер, меткий стрелок, любивший демонстрировать свое мастерское владение пистолетом после нескольких стопок виски, должен был «вынести врагу мозг». Его отправляли в Лондон в конце марта.

Однако возникла серьезная проблема. Гейзенберг исчез. Ни американской, ни британской разведке не было известно, куда он пропал.

Абрахам Эзау, глава физического отдела Имперского исследовательского совета и административный руководитель «Уранового общества», не пользовался особым расположением среди членов этой организации. В октябре 1943 года Эзау потерял поддержку Альберта Шпеера, и к концу года его заменил Вальтер Герлах, профессор физики из Мюнхенского университета. Геринг одобрил такую замену. Официально Герлах вступил в должность 1 января 1944 года.

Герлаха убеждали занять этот пост и Гейзенберг, и Ган. В отличие от Эзау, Герлах смотрел на работу с точки зрения физики и страстно увлекался «чистыми» исследованиями. Будучи предан германскому делу не менее своих коллег, он тем не менее считал свое назначение возможностью спасти немецкую физику от «обмана» военных приоритетов, и начать нужно было с «Уранового общества».

Однако задача была не из легких, и пыл Герлаха вскоре поостыл. Он сломя голову носился между Берлином и Мюнхеном, со встречи с физиками «Уранового общества» спешил на совещание в компанию IG Farben, которая строила новый завод по производству тяжелой воды недалеко от своего химического комплекса в Лойне — городе неподалеку от Мерзебурга в Саксонии-Анхальт на востоке Германии. Он не успевал вовремя писать отчеты в Имперский исследовательский совет, и там уже начинали терять терпение. Поскольку сроки поджимали, Герлах решил переложить часть забот на плечи своего хорошего друга Пауля Росбауда, с которым он обедал два-три раза в неделю.

Несмотря на то что перед вступлением в должность Герлах обращался к Гейзенбергу за советом, он не мог отделаться от ощущения гейзенберговского «тщеславия». Это чувство могло возникнуть из-за политиканства, которым был проникнут процесс назначения Гейзенберга на должность главы Физического института Общества кайзера Вильгельма. Либо его причина крылась в невозможности постичь личные гейзенберговские планы.

Как бы то ни было, в соответствии с этими планами Гейзенберг очень часто выезжал в оккупированные страны Европы по приглашению Имперского министерства народного просвещения и пропаганды или нацистских бонз. Как всегда, и у иностранных коллег он вызывал в лучшем случае двоякие чувства, в худшем — отвращение. В Нидерландах он прочитал голландскому физику Хендрику Казимиру целую лекцию по истории и мировой политике, объясняя, что историческая миссия Германии — защитить Европу от «восточных орд».

Хотя многие немцы и отказывались признавать существование гитлеровского «окончательного решения»[132], Гейзенбергу как минимум были известны его детали. В декабре 1943-го он принял приглашение посетить своего старого друга Ханса Франка. В то время он жил в Кракове и был генерал-губернатором Польши. В рамках визита Гейзенбергу предлагалось прочитать лекцию в обществе культурной пропаганды. Франк контролировал безжалостное уничтожение еврейских гетто в Кракове и Варшаве[133]. Разумеется, то, что Гейзенберг был знаком с исполнителем массовых убийств, не означало, что он одобрял его преступления или был соучастником. Но желание Гейзенберга соответствовать занимаемой должности и его равнодушное, неопределенное отношение к политике часто создавали впечатление, что он не отделял себя от нацистов.

24 января 1944 года Гейзенберг ехал в Институт Бора в Копенгаген, на этот раз — с миссией совсем другого рода. Обнаружив побег Бора, 6 декабря немецкая военная полиция заняла Институт и арестовала двоих людей, которые были в здании в тот момент — физика и лабораторного техника. Гейзенберг и Дибнер три дня провели в Копенгагене, пытаясь разобраться, как быть дальше.

Все предложения Гейзенберга, по его мнению, нужно было представить на одобрение оккупационным властям. Он предлагал либо реквизировать Институт для военных целей, либо вывезти все ценное оборудование, в том числе циклотрон, и вернуть Институт под контроль датчан, либо оставить его в имеющемся виде, но при условии, что здесь не будут проводиться никакие военные исследования. Вайцзеккер уже сообщил Гейзенбергу, что не хотел бы, чтобы Институт работал как немецкая лаборатория под руководством «Уранового общества». И едва ли это было важно. Все предложения датские физики решительно отклонили. Среди них был Кристиан Меллер, который, несомненно, с ожесточением вспоминал о последнем визите Гейзенберга в сентябре 1941 года.

Положение было близким к тупиковому. Министерство иностранных дел, руководимое Эрнстом фон Вайцзеккером, настаивало на безусловной передаче Института датчанам, а также на том, что арестованных сотрудников следует освободить.

Если датские физики и чувствовали какую-то благодарность к Гейзенбергу, который значительно посодействовал разрешению проблемы, эти теплые чувства определенно сошли на нетчерез несколько месяцев, когда Гейзенбергвернулся в Копенгаген, чтобы прочитать лекцию в Институте германской культуры. В ходе последнего визита Гейзенберг присутствовал на публичном обеде у оберштурмбанфюрера СС Вернера Беста, полномочного представителя Германии в Дании и бывшего заместителя Рейнхарда Гейдриха. Правда, под влиянием датского народа и шведских властей Бест практически спас 8000 датских евреев от попадания в немецкие концлагеря.

Усилившиеся бомбардировки Берлина союзной авиацией серьезно осложняли продолжение исследований. 15 февраля 1944 года во время авиаудара, который Герлах назвал «катастрофическим», бомба попала прямо в здание Института химии Общества кайзера Вильгельма. Были уничтожены лаборатории Гана вместе с документами, накопленными им за годы работы в институте. Физический институт получил лишь незначительные повреждения, и Гейзенберг вместе с другими сотрудниками попытался спасти книги из библиотеки Гана.

Мишенью теперь стал Далем, тихий пригород Берлина, и не из-за своего стратегического военного и промышленного значения. Гровс отдавал приказы бомбить этот район с осознанным намерением убить немецких ученых либо как минимум «выкурить их из комфортабельных апартаментов». План сработал. В Германии началась эвакуация и Института химии, и Физического института.

На момент одобрения миссии «Алсос» силы Союзников подготовили плацдармы для наступления в Калабрии — на кончике итальянского сапога — и в Салерно. В Калабрии атакующие части практически не встретили сопротивления. В Салерно ситуация обстояла иначе: Союзники понесли тяжелые потери в ожесточенных боях, длившихся в течение пяти дней. Тем не менее через несколько недель Пятая американская армия под командованием генерал-лейтенанта Марка Кларка и Восьмая британская армия под командованием генерала Бернарда Монтгомери продвинулись вглубь страны и овладели практически всей южной Италией. Муссолини уже был свергнут и заключен в тюрьму. 3 сентября Италия капитулировала.

Однако немцев это не смутило. В результате рискованного рейда освободили Муссолини и восстановили его в качестве «марионеточного» диктатора. Но силы и итальянцев, и немцев были истощены, чем не преминули воспользоваться Союзники в борьбе за обладание всей страной.

Хотя миссия «Алсос» позиционировалась как «научная», ее основной целью была разведка, связанная с ядерной программой. Миссии предстояло выполнить целый список задач, но основной целью был допрос Эдоардо Амальди и Джана Карло Вика, ведущих членов исследовательской группы по ядерной физике из университета Рима — их имена сообщил Ферми. В группе «Алсос» числились несколько научных консультантов из Массачусетского технологического института, Корнелльского университета и Bell Laboratories.

16 декабря 1943 года группе предстояло отправиться в долгое и утомительное путешествие в Неаполь. На тот момент продвижение Союзников на север итальянского полуострова приостановилось. Фельдмаршал Альберт Кессельринг умело воспользовался местным рельефом — горами и реками — и создал сильную оборонительную линию по всей ширине полуострова. За этой линией лежало еще более серьезное препятствие — Монте Кассино, величественный бенедиктинский монастырь, возведенный в XVI веке, расположенный на вершине горы в месте соединения долин Рапидо и Лири в 136 километрах южнее Рима. Защита шестой магистрали, которая вела в Рим, означала прежде всего защиту Монте Кассино.

Решив не пробиваться через бастионы Кессельринга, союзное командование предполагало обойти их, высадив десант в Анцио, в нескольких километрах от Рима и в 100 километрах в тылу врага. Силы Первой американской и Третьей британской дивизий высадились в Анцио 22 января 1944 года. 30 января Кессельринг предпринял контрнаступление, так как Союзники планировали создать плацдарм для дальнейшего наступления. Следующее контрнаступление, начатое 16 февраля, практически заставило Союзников отступить. Почти никак не посодействовав продвижению на Рим, войска под Анцио были нейтрализованы.

В тяжелом настроении Паш вернулся в феврале в Вашингтон, и похвастаться ему было нечем. Берг так и не покинул столицу, по-прежнему ожидая приказа на отправку.

Кессельринг уведомил Союзников, что из-за исторической ценности монастыря в Монте Кассино он приказал своим частям не занимать его. Однако союзная разведка сообщила о том, что немцы в монастыре есть. Разумеется, это место было бы для немцев слишком выгодным артиллерийским опорным пунктом, чтобы его не использовать. В течение января и в начале февраля пехота Кларка предприняла серию атак и понесла большие потери. Генерал-лейтенант Бернард Фрейберг, командир Второй новозеландской дивизии в составе Восьмой армии, пришедшей на смену истерзанным американским частям, счел, что люди — дороже монастырей, и отдал приказ о бомбардировке. 15 февраля монастырь обратили в руины, но подвалы остались целы, и немцы наскоро пытались укрепить свои позиции на остатках монастыря.

Атаки возобновились, Союзники продолжали нести потери. Последний штурм начался 11 мая 1944 года. Марокканские части, умевшие искусно воевать в горах, проникли через слабое место в немецкой оборонительной линии; правда, это место оказалось слабым лишь потому, что марокканцы смогли взобраться на «неприступный» пик Петрелла, который оставался незащищенным. 18 мая польская разведывательная группа обнаружила, что монастырь оставлен. 25 мая вторая оборонительная линия, к которой отступил Кессельринг, была наконец прорвана в районе Пьедимонте Сан-Джермано. Двумя днями ранее силы Союзников, заблокированные в Анцио, вышли из окружения и двинулись со своего плацдарма вперед.

Кессельринг запросил у Гитлера разрешения отступить из Рима, и Гитлер согласился: Рим был сокровищницей культуры, его следовало сберечь. Пятая армия Кларка вошла в город 4 мая. За Рим была заплачена высокая цена: в битве за Монте Кассино погибло более 54 000 солдат Союзников и 20 000 немцев.

Наконец Берг получил приказ об отправке. Он вылетел из Вашингтона в Лондон 4 мая. К концу мая он добрался до Алжира и только в начале июня прибыл в Италию. Берг остановился в отеле Excelsior всего через два дня после освобождения Рима. Паш приехал в Рим незадолго до него, следуя на своем автомобиле вплотную за джипом Кларка, который пронесся по городу ранним утром 5 июня.

Паш направлялся прямо к дому Амальди, расположенному на улице Виа Париоли. Амальди повел себя дружелюбно, выразил готовность сотрудничать и принял предложение Паша остаться в городе. Несомненно, он удивился, когда вскоре после ухода Паша у него на пороге оказался Берг, приказавший приготовиться к немедленному отправлению в Америку.

Когда взволнованный Амальди очутился в отеле, где проживал Паш, чтобы сообщить, что его только что попросили готовиться к выезду в Неаполь по приказу президента Рузвельта, Паш почуял неладное. Он всю зиму боролся с растущим раздражением и ждал начала миссии УСС, целью которой была бы отправка Амальди и Вика из Рима на подводной лодке, а эта миссия не только не началась, но и, как он только что узнал от Амальди, даже не планировалась. Амальди сказал, что посетивший его гость сейчас ожидает в холле гостиницы. Паш в гневе пошел посмотреть на него, так как счел, что имеет дело с еще одним случаем некомпетентности УСС.

Паш представился, а Берг так и остался в мягком кресле, где ему явно было очень удобно.

«Полковник, похоже, нам нужно объясниться», — начал Паш.

Когда оказалось, что задачи миссий «Алсос» и «АЗУСА» противоречат друг другу, Паш не выдержал. «Смирно!» — рявкнул он. Берг вытянулся по струнке и объяснил, что должен сопроводить Амальди в Неаполь, где его ожидают члены «Алсос».

Паш выпустил все накопившееся недовольство и разразился потоком брани. «Капитан, — сказал он, — вы следуете миссии „Алсос“. Не сомневаюсь, что вы из УСС… Вам больше нечего делать в Риме. Если я еще раз вас увижу, то выдвину против вас обвинения, причем немало. Теперь убирайтесь».

Достаточно потрясенный, но не утративший присутствия духа Берг на следующий день снова пришел к Амальди. Паш не разбирался в физике, и ему ничего не оставалось, кроме как ждать прибытия в Рим научных консультантов из миссии «Алсос». Берг же знал физику достаточно хорошо и сразу же приступил к делу. В июне он допросил Амальди, Вика и других итальянских физиков.

Оказалось, что итальянские ученые практически ничего не знали о германской ядерной программе. Хотя они и изучали деление ядер до начала войны и в первые ее годы, немецкие физики к ним не обращались и не приглашали к участию в программе. Ган посещал Рим в 1941 году, но уклонился от разговора об исследованиях деления ядра. Амальди был уверен, что немцы продолжают исследования, но считал, что из этого ничего не может получиться как минимум в течение ближайших десяти лет. Он был убежден, что Гейзенберг не работает над ядерным проектом, потому что был теоретиком, а не экспериментатором.

Вик знал о деятельности Гейзенберга, своего бывшего учителя, немного больше. До войны он слушал в Лейпциге его лекции по физике, а впоследствии переписывался с ним. Гейзенберг писал о том, какие разрушения причинили бомбардировки Берлина и Лейпцига. Однако на вопрос «Где сейчас Гейзенберг?» Вик не смог ответить с уверенностью. Он только сказал, что Гейзенберг уехал на юг, в «лесную часть» Германии.

Герлах понимал, что «Урановое общество» не может продолжать исследования реактора в Берлине из-за массированных бомбардировок. Ранее в том же году Багге контролировал эвакуацию примерно трети Физического института Общества кайзера Вильгельма в лабораторный комплекс, оборудованный в Хехингене, родовом имении дома Гогенцоллернов в немецком Шварцвальде на юго-западе Германии. К концу июля 1944 года туда перебрались многие физики из «Уранового общества». Ган во главе Института химии переехал в Тайльфинген, деревушку примерно в семнадцати километрах южнее Хехингена.

В декабре 1943 года при бомбардировке был разрушен дом Гейзенберга в Лейпциге. Ученый провел первую половину 1944 года, постоянно курсируя между берлинской и хехингенской лабораториями, а также заезжая в деревню Урфельд в 50 километрах южнее Мюнхена в баварских Альпах. Туда Гейзенберг перевез семью, чтобы спасти родных от бомбардировок. Он обосновался в Хехингене летом 1944 года, оставив Вирца в Берлине для контроля над экспериментами с реактором.

Теперь Герлах напряженно искал поблизости от Хехингена место, где можно было бы продолжить работу с реактором, — какую-нибудь неприметную долину, которую было бы нелегко отыскать вражеским самолетам. Наконец он обнаружил Хайгерлох — живописную деревушку, как будто из Средневековья. Хайгерлох находился километрах в семнадцати от Хехингена. Деревня расположилась в долине с крутыми известняковыми склонами, где петляла река Эйах, приток Неккара.

Имперский исследовательский совет реквизировал старый винный погреб, вырубленный прямо в скале, вздымавшейся недалеко от Шван-Инна. Именно в этом подвале установили оборудование для экспериментов с реактором. Лаборатория в Хайгерлохе получила кодовое название «Спелеологический исследовательский институт».

Основной проблемой оставался дефицит тяжелой воды. Хотя с тонущего парома Hydro удалось спасти четыре емкости, вещество было сильно загрязнено. С разрушенного завода доставили еще несколько емкостей, в результате «Урановое общество» имело в распоряжении около 2,5 тонн тяжелой воды. Более половины драгоценного вещества использовал Гейзенберг в опытах с реактором в берлинской лаборатории, находившейся в специальном бункере. Этот реактор был сконструирован из урановых пластин «ради соблюдения метода», несмотря на то что уже было доказано преимущество решетчатой конфигурации с кубиками урана. В итоге эксперименты закончились безуспешно и не принесли «Урановому обществу» никакого прогресса.

Для дальнейших опытов с реактором и в берлинской лаборатории, и в Хайгерлохе требовались все новые партии тяжелой воды. Однако заводы IG Farben в Лойне были разрушены в ходе бомбардировки 28 июля 1944 года, а вместе с ними исчезли перспективы создания нового тяжеловодного производства. Концентрационные элементы с веморкского завода уже разобрали и подготовили к отправке в Германию в августе. Часть отправили в Берлин, часть — в Хайгерлох.

Всего через два дня после освобождения Рима Союзники начали крупнейшую в историю совместную операцию с высадкой воздушного и морского десанта с целью взятия гитлеровского Атлантического вала. Нормандская операция началась 6 июня 1944 года высадкой пяти дивизий на побережье Нормандии. Это была великолепно организованная атака, частью которой стала тщательно спланированная дезинформация. Макеты самолетов и десантных кораблей выстроили на побережье Кента — единственной части Британии, которую силы люфтваффе сейчас могли обозревать с воздуха — и немецкие агенты, «перевербованные» МИ-5, заставили фельдмаршала Гер да фон Рунштедта ожидать высадки в районе Па-де-Кале. Если бы не фельдмаршал Эрвин Роммель, которому Гитлер вверил командование группой армий «Б» в Северной Франции в январе 1944 года, побережье Нормандии осталось бы практически незащищенным.

Но заградительные сооружения, построенные по приказу Роммеля, тайно исследовали британские диверсанты, подобравшиеся к ним на сверхмалых подводных лодках. Танки, умело приспособленные к движению под водой, подорвали мины, освобождая путь наступающим частям. Даже когда силы Союзников высадились, немецкий радар удалось запутать и создать впечатление, что наступление предпринимается по всему побережью. Сыграла свою роль и погода. Прогноз на 4 и 5 июня заставил Роммеля поверить, что наступление вряд ли начнется, и он уехал на выходные в Германию, чтобы провести их с семьей. Но немецкие синоптики не смогли спрогнозировать, что погода полностью наладится уже в понедельник.

Южный берег бухты Сены был разделен на пять частей, получивших названия Юта, Омаха, Золото, Юнона и Меч. Только в Омахе атака практически захлебнулась. Первая армия генерала Омара Брэдли высадилась при отливе, собираясь обойти защитные сооружения, и оказалась на незащищенном крутом подъеме, попав в зону поражения мощной оборонительной группировки, укомплектованной солдатами испытанной в боях 352-й пехотной дивизии, которую Роммель выдвинул вперед за несколько месяцев до того, — Союзники об этом не знали. На какое-то время лобовое столкновение горячего металла, груды плоти и реки крови напомнили о кошмарах Первой мировой войны. Тщательно подготовленный план, в соответствии с которым должны были выполняться боевые задачи, на деле превратился в хаос и смятение. Небольшой плацдарм в Нормандии всегда строился на телах многих и многих солдат, усеявших ее пляжи, и в тот день Союзники проявили личный героизм, позволивший превратить почти состоявшееся поражение в победу.

Когда союзные войска смогли сделать первые шаги на материке и немного продвинуться к Северной Франции, на немецкую атомную программу вновь было обращено пристальное внимание. Миссия «Алсос» в Италии практически не дала новых разведданных, но все основные инициаторы этой миссии объявили ее успешной. Спланировали следующую миссию, члены которой должны были продвигаться во Францию вслед за передовыми частями. Военным руководителем миссии вновь назначили Паша, но теперь нужен был еще и научный руководитель. На эту роль следовало выбрать кого-нибудь, кто хорошо знал европейских физиков и мог отличить важную информацию от несущественной либо от дезинформации. После недолгих поисков на эту роль выбрали Сэмюэла Гаудсмита, который так и не понял, почему выбор пал именно на него. Когда через несколько месяцев он прочитал досье на себя самого, случайно оставленное среди его собственных бумаг, он узнал, что имеет «некоторые ценные достоинства и некоторые недостатки».

Достоинства Гаудсмита определенно превосходили его недостатки, если таковые вообще имелись. Гаудсмит изучал физику в амстердамском и лейденском университетах, проводил исследования в немецком Тюбингене вместе с Фридрихом Пашеном и в Копенгагене — вместе с Бором. С голландским коллегой Джорджем Уленбеком в 1925 году он открыл феномен самовращения электрона; позже это явление назвали спином[134]. В 1927 году Гаудсмит и Уленбек перешли на работу в Мичиганский университет.

Гаудсмит знал всех ведущих европейских физиков, сферы их научных интересов и говорил с любым из них на одном языке — как в прямом, так и в переносном смысле. Его умение решать сложные научные задачи отлично подходило для такого расследования, которое предстояло провести в рамках миссии «Алсос». Кроме того, еще будучи амстердамским студентом, Гаудсмит прослушал курс по оперативно-разыскной деятельности.

Вдобавок у него были и личные мотивы стать научным руководителем второй миссии «Алсос». Его родителей в оккупированной Голландии арестовали нацисты — это произошло в конце 1942-го или начале 1943 года, и с тех пор он не получил от них никаких известий, кроме прощального письма из концлагеря Терезинштадт. Он обращался за помощью к Гейзенбергу, но, насколько ему было известно, ничего из этого не вышло. Гаудсмит вылетел из Англии в июне 1944 года.

Паш настаивал на необходимости разработать правила взаимодействия между «Алсос-П» и УСС, чтобы не повторился казус вроде того, что приключился в Риме. Было решено, что УСС продолжит собственную деятельность по сбору разведданных только в нейтральных государствах. После этого Гаудсмит получил копии отчетов УСС о немецкой атомной программе. Они строились в основном на косвенных данных, были полны допущений, сообщали о пожарах и взрывах при исследованиях урана и больше походили на рассказы. В одном из таких документов даже высказывалось подозрение о взрыве урановой бомбы в Лейпциге, в результате чего погибли несколько ученых.

25 августа президент временного правительства французской республики Шарль де Голль с триумфом вошел в Париж. Паш вместе с Первой американской армией вошел в Париж с юга и, следовательно, был одним из первых американских официальных лиц, посетивших освобожденный город[135]. Он направлялся в Коллеж де Франс к Фредерику Жолио-Кюри. Паш, сумевший укрыться от огня снайпера, нашел Жолио-Кюри в своем кабинете и очень вежливо взял его под арест. Вместе они откупорили бутылку шампанского и отпраздновали освобождение Парижа, воспользовавшись вместо бокалов лабораторными мензурками. 28 августа в Париж прибыл и Гаудсмит.

Несмотря на то что в своей лаборатории Жолио-Кюри принимал многих физиков из «Уранового общества», о германской ядерной программе он не сообщил практически ничего нового. Он рассказал, как в 1940 году получил от Шумана гарантии того, что парижский циклотрон не будет использоваться для военных исследований. Перечисляя имена немецких ученых, с которыми ему доводилось встречаться в эти годы, он назвал одно имя, не известное «Алсос», — Курт Дибнер. Жолио-Кюри считал, что если в Германии и велись работы по созданию атомного оружия, то руководить ими должен был именно Дибнер. Имя Дибнера сразу стало одним из первых в списке особых целей миссии.

Ситуация с немецкими ядерными исследованиями так и оставалась неясной до тех пор, пока в конце ноября 1944 года не освободили Страсбург. Было известно, что в городе находится лаборатория Вайцзеккера, а сам профессор имеет собственный кабинет в университете Страсбурга. Но среди физиков, обнаруженных в лаборатории и, по их словам, имевших докторские степени, Вайцзеккера не оказалось (лаборатория находилась в отдельном здании на территории страсбургского госпиталя). Впервые с начала миссии Гаудсмиту довелось допрашивать вражеских физиков. Ему не понравилось. «Слава Богу, я не знал их лично, — писал он своей жене, — и скрывал собственное имя до самого конца, пока мы не посадили их в грузовик и не повезли в лагерь».

Схваченные физики отказывались сотрудничать, но благодаря документам, найденным в кабинете Вайцзеккера, удалось составить более подробную картину германской ядерной программы — Гаудсмит читал взахлеб, при свечке. Среди бумаг нашлось письмо, которое Вайцзеккер написал Гейзенбергу 15 августа 1944 года, где он критиковал некоторые расчеты последнего. Письмо было разорвано и так и не отослано (более мягкий вариант этого письма позже нашли в документах Гейзенберга). Гаудсмит не мог поверить, насколько примитивные проблемы стояли на повестке дня немецкой программы на столь позднем этапе:

Реактор, а не бомба. «Есть!» — воскликнул Гаудсмит.

«Знаю, что есть, а есть ли у них?» — не понял Паш.

«Нет, нет, — сказал Гаудсмит. — Нет у них бомбы».

По мнению Гаудсмита, эти документы в точности отражали немецкую атомную программу по состоянию на 1944 год. Информация о возможности создания «супероружия» появилась уже более двух лет назад, но было очевидно, что эксперименты, проводимые не далее чем в августе, находились еще практически на подготовительном этапе. Этот вывод подкреплялся к тому же недостаточной секретностью данных: в документах прямо называлось местонахождение ученых из «Уранового общества» — Тайльфинген, Хехинген и Хайгерлох.

Документы, добытые в Страсбурге, изучили научные консультанты из Манхэттенского проекта и Управления научных исследований и разработок. Гровс интересовался: не слишком ли легко досталась эта информация? Фотодонесения из района Хехингена показали некий объект, внешним видом и размером напоминавший завод по разделению изотопов из Ок-Риджа[136]. Но, по мнению «Алсос», доказательства были бесспорными.

«Разве это не удивительно, что у немцев нет атомной бомбы?» — спросил Гаудсмит Фурмана.

Ответ Фурмана его удивил. «Вы же понимаете, Сэм, — сказал он, — было бы у нас такое оружие — разве мы бы им не воспользовались?»

Теперь задача «Алсос» изменилась: нужно было разобраться, что за информация получена. Поскольку Советские войска продвигались в Восточную Германию, миссия «Алсос» превратилась в гонку: предстояло захватить немецких физиков и любые ценные материалы до того, как они попадут в руки к русским.

Донован принял Эйфлера в алжирской штаб-квартире УСС в июне 1944 года. Эйфлер готовился к захвату Гейзенберга, но Донован сообщил ему, что миссия отменена. Эту неприятную новость Донован подал весьма осторожно, но Эйфлер потерял доверие и к Гровсу, и к Фурману, и к самому Доновану. Не было никакой возможности выполнить безумный план Эйфлера, не подняв шума.

Эйфлера отстранили от дела, но, несмотря на слова Донована, саму миссию никто пока не отменял.

В ноябре Бергу сообщили о Пауле Шеррере, главе института физики Швейцарской высшей технической школы (ЕТН) в Цюрихе. Шеррер имел хорошие связи с представителями европейской физической элиты и славился организацией активно посещаемых лекций, которые читали приглашенные специалисты, в том числе немецкие физики-ядерщики. Кроме того, Шеррер собирал разведданные для СРС и УСС. Руководитель бернского отделения УСС, Аллен Даллес очень высоко ценил Шеррера как поставщика информации.

До бернского отдела УСС дошли слухи, что где-то 15 декабря лекцию в ЕТН собирается прочитать Гейзенберг. Берг направился в Париж и прибыл туда 10 декабря. Не совсем ясно, кто направил Берга на это задание. Фурман был в Вашингтоне, но Гаудсмит по-прежнему оставался в Париже, где они провели вместе с Бергом несколько дней. Гаудсмит знал о лекции, которую планировал прочитать Гейзенберг, и передал Бергу небольшую емкость с тяжелой водой — в подарок для Шеррера. Никаких официальных документов о совместных операциях «Алсос» и «АЗУСА» нет, но в ходе встречи с Гаудсмитом Берг делал какие-то пометки. «Пистолет у меня в кармане, — писал он. — Мне ничего подробно не объяснили, но Гейзенберг должен быть нейтрализован».

Чрез несколько лет Берг вкратце рассказал о миссии своему сослуживцу по УСС, Эрлу Броди. «Если бы каким-то словом Гейзенберг дал понять, что немцы близки к созданию бомбы, — рассказывал потом Броди, — Берг его застрелил бы. Прямо в аудитории. Скорее всего, это стоило бы Бергу жизни: путей к отступлению не было».

Берг прибыл в Высшую техническую школу 18 декабря вместе с другим агентом УСС, Лео Мартинуцци. Для прикрытия он использовал несколько легенд. Согласно одной из них, он был швейцарским студентом-физиком (что выглядело не слишком правдоподобно, так как ему было уже 42 года). По другой легенде, он был арабским бизнесменом. По третьей — французским торговцем из Дижона. В кармане у Берга лежал пистолет и капсула с цианидом. Она предназначалась для мгновенного самоубийства — на случай, если его раскроют или если это будет единственный «путь к отступлению» после убийства Гейзенберга.

Берг играл свою роль убедительно. Он внимательно слушал гейзенберговскую лекцию, практически ничего не понимая в обсуждавшейся теории S-матрицы. Во время лекции он тщательно записывал детали, в том числе составил словесный портрет человека, которого, возможно, вот-вот пришлось бы убить. Он заметил в аудитории Вайцзеккера и на плане мест зала, который Берг также набросал на листе, рядом с именем Вайцзеккера написал «нацист».

Итак, Берг не слишком хорошо понимал физическую составляющую лекции, но того, что он услышал, было достаточно, чтобы утверждать: непосредственная угроза отсутствует. Из-за этого Берг пребывал в некоторой неопределенности. Он написал: «Я слушал и не мог с определенностью решить — см. принцип неопределенности Гейзенберга — что делать с Г.».

Лекция закончилась благополучно. Берг представился Шерреру и передал ему подарок от Гаудсмита. Шеррер знал, что Берг — агент УСС, но ничего не знал о сути его миссии. Правда, Шерреру было хорошо известно, что Союзники интересуются Гейзенбергом. Сам Шеррер испытывал к своему немецкому коллеге двоякие чувства, но, пообщавшись с ним в течение нескольких дней перед лекцией, Шеррер пришел к выводу, что Гейзенберг — антифашист. Гейзенберга глубоко потряс смертный приговор, который вынесли Эрвину, сыну Макса Планка, попавшему под суд вместе с организаторами неудавшегося покушения на Гитлера 20 июля[137]. Шеррер поделился своими соображениями с Бергом, который поинтересовался, следует ли пригласить Гейзенберга на работу в Америку. Шеррер одобрил эту идею и, в свою очередь, предложил Бергу отобедать у себя дома позже на той же неделе в компании коллег.

Несмотря на то, какое положительное впечатление о Гейзенберге сложилось у Берга со слов Шеррера, Гейзенберг был в своем репертуаре и продемонстрировал исключительную бестактность. Обедая со швейцарскими коллегами после лекции, он жадно слушал новости об атаке Рунштедта на бельгийский город Бастонь (это наступление стало известно как Арденнская операция), после чего торжествующе заявил: «Наши идут!»

Приглашение Шеррера на обед Гейзенберг принял, но с условием, что не собирается говорить о политике. Но его коллеги такого согласия не давали, и вскоре на Гейзенберга со всех сторон посыпались вопросы, в том числе провокационные. Когда его спросили, согласен ли он, что Германия практически проиграла войну, Гейзенберг ответил в своем фирменном стиле: «Да, но как было бы хорошо, если бы мы победили!»

Для Берга это замечание стало окончательным подтверждением того, что немцы и близко не подошли к созданию атомного «супероружия». В противном случае разве стал бы ведущий немецкий физик открыто признавать, что война проиграна?

Берг покинул Шеррера почти одновременно с Гейзенбергом, и они вместе пошли по плохо освещенным улицам города. Это был идеальный шанс для убийства. Но они шли и шли дальше, и Берг продолжал интересоваться у Гейзенберга, как тот воспринимает немецкий режим. Немецкий язык Берга со швейцарским акцентом не вызывал подозрений.

Наконец они попрощались, а Берг так и не притронулся к своему пистолету. Гейзенберг даже не понял, что был на волоске от гибели.

Январь — июнь 1945

Фриш обосновался в одном из старых лос-аламосских зданий, построенных еще во времена школы для мальчиков. Это был просторный дом из гигантских бревен с весьма подходящим названием — «Большой дом». По прибытии Фриша сердечно встретил Оппенгеймер, в джинсах, расстегнутой рубашке с закатанными рукавами и своей фирменной шляпе с плоской тульей и загнутыми кверху полями. Оппенгеймер обычно приветствовал всех членов новоприбывшей британской делегации одинаково: «Милости просим в Лос-Аламос. И — кто вы, черт возьми?» Фриш поразился тому, сколько талантливых ученых собралось на Холме. Казалось, что если в любой вечер пойти в любую сторону и постучать в первую попавшуюся дверь, за ней обязательно найдутся интересные люди.

Работая в группе критических сборок в отделе G, Фриш занимался различными небольшими проектами, которые в основном были связаны с разработкой опытных приборов. Однако он продолжал корпеть и над проблемой достижения критической массы урана. Несмотря на уже достигнутый прогресс, физики пока мало представляли, какими должны быть условия, при которых из естественного урана, обогащенного U²³⁵, или из чистого U²³⁵ образуется взрывная сверхкритическая масса. Фриша окружали физики-теоретики первой величины. Некоторые, например Улам, признавались Фришу, что зашли достаточно далеко: они уже стали использовать при расчетах точные цифры, а не абстрактные математические символы. И все же для такого бывалого экспериментатора, как Фриш, теория была одной вещью, а практика — совсем другой.

Обогащенный уран стал поступать в Лос-Аламос из Ок-Риджа в начале 1945 года в основном благодаря открытию, сделанному Оппенгеймером восемью месяцами ранее. До этого ученые разрабатывали методы разделения по отдельности, как будто ставили на разных лошадей, не понимая, что их можно объединить в серии — использовать продукт одного процесса как сырье для другого. Таким способом удалось прийти к гораздо более эффективному рабочему циклу для получения обогащенного урана и оружейного урана-235.

Не так давно, в январе 1943 года, Филипп Абельсон предложил использовать для обогащения урана в экспериментальном реакторе «Метлаба» метод жидкостной термодиффузии. Абельсон работал на американский флот, и из-за изоляции Оппенгеймер узнал об этих работах только годом позже. В апреле 1944 года его осенило, что аналогия с лошадиными скачками была «ужасным научным просчетом». Теперь он понимал: даже незначительно обогащенный уран в качестве сырья для калютронов Ок-Риджа радикально увеличивает их эффективность. Термодиффузионная установка Абельсона могла послужить временной альтернативой газодиффузионной установке К-25, для которой до сих пор не удавалось получить нужных пористых мембран. Гровс одобрил строительство термодиффузионного завода в Ок-Ридже в июне 1944 года. Работы нужно было завершить в 90-дневный срок.

На самом деле на К-25 доставили барьерные материалы удовлетворительного качества, и первую партию гексафторида урана обработали 20 января 1945 года. Обогащение урана на термодиффузионном заводе S-50 началось в марте.

Теперь на Холм регулярно поставлялся обогащенный уран, и Фриш разработал хитроумный способ проверить теоретические расчеты и одновременно точно определить, сколько именно ядерного топлива понадобится для создания бомбы. Он подал в Координационный совет, контролировавший различные лос-аламосские проекты, предложение провести серию экспериментов. Он достаточно удивился, когда узнал, что предложение принято.

Группа уже имела большой опыт работы конструкциями из уложенных друг на друга блоков гидрида урана. Массу приближали к критической, снижая долю водорода и пропорционально увеличивая содержание урана-235. Такая «голая» конструкция, которую Фриш называл «Леди Годива», была довольно опасна. Сам Фриш получил почти смертельную дозу радиации, когда прислонился к установке слишком близко. От его тела отразилась часть нейтронов. Если бы не препятсвие в виде тела ученого, нейтроны вылетели бы из конструкции. А так как они вернулись обратно, сборка стала критической. Фриш заметил, что маленькие красные лампочки, индикаторы интенсивности нейтронов, перестали мигать — они ярко светились, а счетчики нейтронов были перегружены. Фриш поспешно остановил эксперимент.

Теперь предстояло узнать, как обеспечить при работе с критическими и сверхкритическими сборками относительную безопасность. Фриш предлагал собирать блоки из обогащенного гидрида урана в конфигурации, близкие к критическим, но оставлять в центре сборки сквозное отверстие, а затем загнать в это отверстие еще один блок обогащенного гидрида урана (его назвали «ядром»), чтобы сборка стала критической мгновенно, в момент прохождения ядра через сборку и еще до того, как оно из конструкции выпадет.

Фейнман, эксперт Координационного совета, интуитивно понял, что эксперимент многообещающий, и уподобил его «дерганию за хвост спящего дракона». С тех пор этот опыт стали называть драконьим. «Это практически значило, что мы можем запустить атомный взрыв, ничего на самом деле не взрывая». Объективно ситуация была опасной. Если ядро застрянет, проскакивая через сборку, масса станет критической и физики получат смертельные дозы радиации. Фриш был уверен, что эксперименты можно проводить без риска, но при этом настаивал, чтобы никто не работал со сборкой в одиночку.

Став руководителем группы, Фриш сконструировал первую из серии таких сборок в небольшой лаборатории в каньоне Омега, немного отдаленной от основного комплекса Лос-Аламоса. Это было сделано зимой в начале 1945 года. Фриш работал круглыми сутками, чтобы провести первые точные измерения критической массы урана-235. Эксперименты были очень успешными. Ядро проскакивало через сборку за доли секунды, и в это мгновение происходил огромный выброс нейтронов, а температура аппарата возрастала на несколько градусов. Максимальный показатель выделения энергии составил 12 миллионов ватт; выброс, длившийся в течение всего лишь трех тысячных долей секунды, увеличил температуру сборки на 6° C. Это был первый опыт изучения сверхкритической массы урана в лабораторных условиях. В начале 1945 года в распоряжении ученых оказалось достаточно урана-235, чтобы собирать конструкции из чистого металла.

Экспериментальный реактор Х-10 в Ок-Ридже представлял собой промежуточное звено между первым реактором из Чикаго и крупными реакторами, которые конструировались в Хэнфорде. Чикагский реактор генерировал совсем мало энергии — не больше ватта. Х-10 давал уже миллион ватт. Три хэнфордских реактора, обозначенные В, D и F, были созданы и эксплуатировались в Дюпоне. Они были рассчитаны на 250 миллионов ватт. Каждый реактор состоял из графитового цилиндра размером 8,5 на 11 метров, весил около 1200 тонн и содержал 2004 равноудаленных алюминиевых трубки, просверленные по всей длине. В этих трубах помещались урановые элементы — цилиндры диаметром около 2,5 см, заключенные в алюминиевую оболочку. В трубы накачивалась охлаждающая вода. Она обтекала урановые элементы со скоростью около 280 000 литров в минуту. Реактор предназначался исключительно для производства плутония — никаких попыток улавливания тепловой энергии, выделяемой реактором, и преобразования ее в электричество не предпринималось.

15 сентября 1944 года Ферми контролировал загрузку в хэнфордский реактор урановых топливных стержней и довел его до «сухого» критического состояния, чтобы механизм функционировал в режиме, близком к нижнему пороговому значению, и не требовал воды для охлаждения. Затем хэнфордские физики добавляли в реактор новые стержни и проводили следующие эксперименты. Все было в порядке. Реактор работал именно так, как следует. На полную мощность он заработал 26 сентября.

В начале 1942 года к работавшей в «Метлабе» группе Вигнера присоединился Джон Уилер. В марте 1943-го он переехал в дюпонский комплекс в город Уилмингтон штат Делавэр. Годом позже он снова сменил место работы, на этот раз оказавшись в Хэнфорде. Уилер проводил возле реактора бессонные ночи, выполняя роль «сиделки». Как-то раз в конце недели, в ночь на 26-е число, Уилер решил пойти домой и все-таки выспаться. Утром он обнаружил, что в его отсутствие не все шло по плану, «реактор работал не по сценарию».

Реактор запустился как обычно и выделил рекордное количество энергии — около девяти миллионов ватт. Потом реактивность стала падать. Когда выход энергии стал снижаться, техники попытались восстановить его, немного вытащив из реактора кадмиевые регулирующие стержни. «Ощущение было такое, как будто ведешь машину по ровной дороге и двигатель начинает барахлить, — писал Уилер впоследствии, — и ты все сильнее жмешь на педаль газа, чтобы поддерживать скорость; но педаль уже в пол — а машина все равно замедляется». К середине дня 27 сентября регулирующие стержни практически целиком вынули из реактора, чтобы он продолжал работать. Вечером стержни извлекли полностью, и все же реактор остановился.

Ферми предполагал, что в реактор могла затечь вода, но Уилер считал, что причина в чем-то другом. Всего через несколько недель после перехода в «Метлаб» он написал доклад о возможности «самоотравления» реактора собственными продуктами реакции.

Когда в 1938 году Ган и Штрассман обнаружили, что в результате бомбардировки урана нейтронами синтезируется барий, они открыли стабильный конечный продукт долгой и сложной серии ядерных реакций. Когда уран-235 захватывает нейтрон, делится нестабильное ядро урана-236. В ходе одной из возможных ядерных реакций получается цирконий (Zr-98), теллур (Те-135) и три нейтрона. Изотоп циркония радиоактивен, из него получается ниобий, а затем молибден. Аналогично радиоактивный изотоп теллура распадается сначала до йода, потом до ксенона, далее — до цезия и наконец до бария.

Уилер решил, что если один из продуктов этих реакций имеет высокое сродство к нейтронам, то он будет ингибировать ядерную реакцию, поглощая свободные нейтроны до тех пор, пока их не станет слишком мало и реакция остановится. Чем больше синтезируется «яда», тем сложнее поддерживать производительность реактора. В конечном счете «яд» подавит реакцию и реактор остановится. В апреле 1942 года Уилл ер сделал еще некоторые расчеты и пришел к выводу, что самоотравление может стать серьезной проблемой лишь в том случае, если один из промежуточных продуктов реактора имеет сильный «аппетит» на медленные, «термические» нейтроны, причем интенсивность захвата нейтронов у такого продукта должна быть примерно в 150 раз выше, чем у самого урана-235.

После проверки реактора «В» оказалось, что воды в нем нет. Теперь наиболее очевидной причиной его остановки представлялось самоотравление. Вскоре после полуночи с 27 на 28 сентября работа реактора возобновилась — около полудня он вновь выдавал девять миллионов ватт, а потом реакция снова стала затухать. Это явление, в свою очередь, свидетельствовало, что «яд» также радиоактивен и имеет период полураспада около 11 часов — примерно столько времени понадобилось, чтобы восстановить работу реактора. Уилер проверил таблицу измеренных значений полураспада и обнаружил ядерного паразита. Это был изотоп ксенона Хе-135. Позже выяснилось, что он захватывал нейтроны примерно в 4000 раз активнее, чем уран-235.

После того как проблему обнаружили, устранить ее оказалось относительно просто. Разумеется, физику ядерных реакций изменить было невозможно. Реактор в любом случае синтезировал бы ксенон-135 и сам себя отравлял. Решение было в следующем: в реактор понемногу добавляется урановое топливо — в результате при реакции будет гарантированно генерироваться больше нейтронов, чем сможет поглотить ксенон при равновесной концентрации. К счастью, конструкция реактора допускала такие незапланированные доработки. Для просверливания дополнительных трубок требовались бы значительные затраты и остановка реактора. Предусмотрительность Уилера себя оправдала. Необходимое урановое топливо можно было добавлять в реактор без кардинальных конструкторских изменений.

Хэнфордский реактор «D» достиг критической точки 17 декабря 1944 года, а восстановленный реактор «В» повторно дошел до критической точки одиннадцатью днями позже. Критическая точка реактора «F» была достигнута в феврале 1945 года. 4 февраля реакторы достигли проектной выходной мощности в 250 миллионов ватт. Теперь производство плутония шло полным ходом. Теоретически предполагалось получать 21 кг плутония в месяц. Гровс торжествовал: согласно предварительным оценкам, во второй половине 1945 года в распоряжении США будет достаточно плутония, чтобы собрать 18 атомных бомб.

Но плутоний оставался бесполезен, пока не был найден способ его взорвать. Руководимый Кистяковским отдел «X» хорошо поработал зимой 1944–1945 года. Леса, окружавшие Лос-Аламос, гудели от бесконечной череды взрывов, происходивших все чаще по мере того, как ученые наращивали свои эксперименты. Группа расходовала примерно по тонне фугасной взрывчатки ежедневно, наполняя ею формы и создавая кумулятивные заряды, каждый из которых весил около 23 килограммов и требовал при обработке ювелирной точности.

Изучая имплозию, исследователи из отдела «G» разработали серию диагностических испытаний: в них можно было проверить, насколько симметричной получалась взрывная волна. Кроме экспериментов Ra-La, которыми занимался Холл, ученые также применяли рентгеновскую съемку, высокоскоростное фотографирование и измерение магнитных полей. Фон Нейман разработал разновидность взрывных линз, состоявших из быстро сгоравшего внешнего слоя и медленно горевшего внутреннего компонента — вместе они действовали как увеличительное стекло, формируя контуры взрывной волны и направляя ее прямо к ядру бомбы. Каждая линза преобразовывала волну от исходного взрыва из сферической, распространяющейся во все стороны, в сферическую, сходящуюся к центральной точке. Второй слой быстро сгоравшего топлива наращивал и усиливал взрывную волну.

7 февраля испытания Ra-La показали гораздо более обнадеживающие результаты, хотя сферического сжатия твердого ядра пока достичь не удалось. Прогресс был налицо, но темпы разработки линз по-прежнему отставали от плана. 28 февраля состоялось совещание, на котором присутствовали в том числе Оппенгеймер, Гровс, Конэнт, Бете и Кистяковский. На совещании ученые окончательно определили химический состав взрывных линз и общие принципы конструирования плутониевой бомбы. 1 марта Оппенгеймер создал комитет «Ковбой», руководить которым стал физик Сэмюэл Эллисон, недавно освобожденный от работ в «Метлабе». Кроме него в комитет вошли Бэчер и Кистяковский. Задачей комитета было «гнать процесс» на заключительных стадиях разработки плутониевой бомбы. Через несколько дней работы по дальнейшему усовершенствованию взрывных линз Оппенгеймер приказал остановить.

Кистяковский не доверял Эллисону и считал, что Оппенгеймер приказал новоприбывшему коллеге наблюдать за ним. Давление возрастало, нервы начинали сдавать. Хотя в Ок-Ридже уже надежно наладили производство оружейного урана-235, до вероятного конца войны вряд ли удалось бы создать даже одну бомбу. В Хэнфорде уже полным ходом производили плутоний, которого хватило бы на несколько бомб. Но обычная пушечная схема детонации не могла применяться с реакторным плутонием. Теперь все зависело от успеха работ с имплозией. Кистяковский, химик в элитарном коллективе физиков, оказался на своеобразной «линии фронта», которая пролегала между научными дисциплинами. «На этом совещании высшего уровня, где я был единственным химиком, мне пришлось сказать Оппи: „Вы все накинулись на меня, потому что я не физик“. Оппенгеймер ответил на это с улыбкой: „Джордж, вы просто выдающийся третьесортный физик“».

Работа продолжалась, понимание между членами комитета налаживалось, но в конструкции плутониевой бомбы еще оставалось немало до боли очевидных неопределенностей. Неважно, насколько ценен был плутоний, прибывавший из Хэнфорда, — ученые из Лос-Аламоса сомневались, что «Толстяк» сработает, поэтому требовалось провести полномасштабное испытание.

План такого испытания разрабатывался уже годом ранее. Тогда определили место — на краю полигона Аламогордо в пустыне в Нью-Мексико. Его использовали ВВС США для отработки бомбометаний. Полигон имел почти 39 километров в длину и 29 километров в ширину. Оппенгеймер, вдохновленный первыми строками одного сонета Джона Донна —

дал полигону кодовое название «Троица»[139]. Планирование испытания и управление им Оппенгеймер поручил гарвардскому физику Кеннету Бэйнбриджу.

В середине марта ученые получили экспериментальное доказательство сжатия твердого ядра взрывной волной, симметрия которой была настолько близка к идеалу, что результаты четко соответствовали теоретическим прогнозам. Эти новости вызвали у всех участников проекта значительное облегчение. 11 апреля Оппенгеймер написал письмо Гровсу, поделившись с ним добрыми известиями. Темпы производства урана-235 в Ок-Ридже позволяли предположить, что бомба будет готова к 1 июля. Теперь Оппенгеймер сообщил Гровсу, что плутониевая бомба может быть сконструирована к 1 августа.

На следующий день, 12 апреля, в Уорм-Спрингз штат Джорджия умер Рузвельт. Он позировал портретисту, когда вдруг внезапно скончался от инсульта.

Весь Лос-Аламос был в шоке. Многие оплакивали уход любимого лидера нации, отеческой фигуры, того, кто был президентом США в течение 13 лет. Некоторые задавались вопросом, продолжится ли существование Манхэттенского проекта. Во время панихиды, состоявшейся на Холме в следующее воскресенье, 15 апреля, Оппенгеймер произнес поминальную речь. Он начал ее цитатой из индийской священной книги «Бхагавад-Гита»:

«Вера каждого соответствует его природе. Человек образован верой; он таков, какова его вера»[140]. Рузвельт верил в то же, что и миллионы мужчин и женщин во всем мире. Поэтому мы можем сохранять надежду, поэтому было бы правильно, если бы мы все посвятили себя надежде, что доброе дело Рузвельта не завершится с наступлением его смерти.

Преемник Рузвельта Гарри Трумэн проработал в должности вице-президента всего несколько месяцев. Он спросил Элеонор, вдову Рузвельта: «Могу ли я что-то сделать для вас?» Она ответила: «А можем ли мы что-то сделать за вас? Сейчас в беде оказались именно вы».

Будучи сенатором от демократической партии, Трумэн завоевал определенную известность и уважение благодаря своей кампании по борьбе с чрезмерными военными расходами, создав специальный сенатский комитет по исследованию национальной программы обороны, ставший известным как «Комитет Трумэна». Он постоянно думал над тем, откуда берутся серьезные расхождения затрат американского военного ведомства с бюджетом. На тот момент военный министр Стимсон считал его человеком, не заслуживающим доверия, и досадной помехой. Поскольку Трумэн не входил в число надежных членов «внутреннего круга» американской администрации, ему не сообщали о Манхэттенском проекте. Поэтому ему так и не удавалось понять, откуда в военном бюджете такие траты. Пока не удавалось.

Стимсону было поручено выяснить, куда уходят деньги.

«Алсос» не обнаружила Вайцзеккера в Страсбурге, поскольку в конце августа 1944 года ученый уехал в Хехинген, якобы в шестинедельную командировку в Физический институт Общества кайзера Вильгельма; но на самом деле он не планировал возвращаться во Францию, вновь охваченную войной. Вскоре из Швейцарии вернулся Гейзенберг, сообщивший о провале наступления Рунштедта в Арденнах. Американцы потеряли около 80 000 человек, немцы — немного больше. Последние резервы немецкой армии были истрачены, люфтваффе практически разгромлена. В начале февраля 1945 года линия фронта в основном пролегала там же, где и в декабре 1944-го.

Война была проиграна, но, по мнению Герлаха, теперь следовало завоевать мир. Если бы немецкие физики последним рывком смогли довести реактор до критической точки, это было бы великое достижение. Одно из тех, которое, пожалуй, смогло бы значительно улучшить условия для послевоенного восстановления Германии. Вдобавок из-за того, что в конце войны жертвы становились все более массовыми, Герлах отлично понимал, какой «тихой гаванью» стала в эти последние месяцы ядерная программа. «Снова и снова чиновники, контролирующие исследования и разработки, принуждают нас [заниматься крупномасштабными экспериментами], — писал он Гейзенбергу в октябре 1944 года. — И я вынужден признать, что они правы, так как для таких экспериментов мы можем забрать с фронта и спасти многих людей».

Удалось достичь многообещающих промежуточных результатов. Виртц сообщал из Берлина, что в ходе экспериментов с реактором (при использовании графита в качестве экрана и отражателя нейтронов) в подземной лаборатории получилось размножить нейтроны с коэффициентом 3,37. Физики «Уранового общества» боролись за тяжелую воду, необходимую для проведения заключительных экспериментов. Пластинчатая конфигурация, которую упрямо продолжал продвигать Гейзенберг, наконец уступила место более перспективной решетчатой структуре.

Но времени не хватало. Советские войска с угрожающей скоростью наступали на Берлин. Герлаху ничего не оставалось, кроме как эвакуироваться вместе с драгоценным сырьем. В день эвакуации он сообщил своему другу Росбауду, что им следует покинуть Берлин «с тяжелым грузом».

Герлах, Виртц и Дибнер сначала уехали в Куммерсдорф, затем — на юго-запад, в лабораторию города Штадтильм, расположенного примерно в 200 километрах от Берлина. Там Дибнер готовился завершить свои эксперименты. Гейзенберг, узнав об этом, возмутился. Даже в такой момент он не был готов отдать сырье, выделенное его исследовательской группе, своему сопернику Дибнеру. Гейзенберг и Вайцзеккер совершили полное опасностей путешествие из Хехингена в Штадтитльм, намереваясь выразить протест и потребовать, чтобы сырье было отправлено в пещерную лабораторию Хайгерлоха.

Но этому не суждено было произойти. Когда в реактор В-VIII залили последние капли тяжелой воды, он дал десятикратное увеличение размножения нейтронов. Этот результат превосходил все, о которых до сих пор официально сообщало «Урановое общество», но, по оценкам физиков, для достижения критической точки был нужен реактор, примерно в два раза меньший[141].

Союзные войска форсировали Рейн в феврале и 6 марта взяли Кельн. Гейзенберг решил забыть о теории и использовать остатки урана и тяжелой воды из Штадтильма, чтобы последним рывком вывести реактор на критическую точку. В конце марта американские войска приближались к Штадтильму. Когда Герлах вернулся в Мюнхен в начале апреля, то обнаружил, что уже не может связаться с физиками из Штадтильма. Через несколько дней была потеряна связь и с Берлином.

Предполагается, что Курчатов узнал об имплозивном методе от Теодора Холла. Молодой шпион передал простой шифр, основанный на «Листьях травы» Уолта Уитмена, назначив своему гарвардскому товарищу Саксу встречу в Альбукерке в декабре 1944 года. На той встрече Холл вручил Саксу пару страниц рукописных заметок, в которых привел первые результаты экспериментов Ra-La и краткое теоретическое описание имплозивного принципа. Курчатов объявил, что эти материалы очень интересны. В отчете от 16 марта 1945 года он писал:

Не успел Сакс доставить эту информацию своему Советскому связному, как Холла призвали в армию — правительство требовало мобилизовать на военную службу как можно больше молодых людей. Ученые, защитившие диссертацию, освобождались от призыва, но Холл еще не закончил диссертацию и, следовательно, под призыв подпадал. В Санта-Фе Холл стал спорить с офицером-вербовщиком, доказывая, что должен вернуться в Лос-Аламос. Нашли компромисс: Холла призвали в армию и отправили в Форт-Блисс в Техас для прохождения курса молодого бойца, а потом, уже в качестве военнослужащего, он вернулся в Лос-Аламос как член Специального инженерного подразделения. Позже Холл объяснил, что это решение вызрело из спора между Оппенгеймером и Гровсом. «Оппенгеймер был за то, чтобы обойти закон, — говорил Холл, — а Гровс настаивал, что людей должны призывать в армию. Они достигли компромисса: и меня призвали, и лазейку в законе тоже нашли».

Фукс приехал в Кембридж в гости к сестре в феврале 1945 года. Она сразу же рассказала ему о визите Голда в ноябре прошлого года и дала Фуксу телефонный номер, оставленный Голдом. Фукс позвонил по этому номеру Яцкову, который бросил все дела и поехал в Филадельфию, где нашел Голда и приказал ему отправиться в Массачусетс. Яцков вручил Голду конверт с $1500, полагавшимися Фуксу за уже оказанные услуги, но настоял на том, что не следует уговаривать Фукса брать эти деньги.

Через шесть с лишним месяцев, доставивших немало беспокойства, Голд и Фукс снова встретились — на этот раз в скромной обители Хайнемана. Фукс кратко рассказал, какие работы ведутся в Лос-Аламосе, и дал Голду карту улиц Санта-Фе. Следующую встречу он назначил на Аламеда-стрит 2 июня. Между тем он предложил написать краткий отчет обо всем, что знал, и сказал, что передаст готовый документ Голду через пару дней на уже запланированной встрече в Бостоне. Голд предложил ему конверт, но когда Фукс понял, что там деньги, отказался его брать. Голд вернул нераспечатанный конверт Яцкову.

Вскоре Голд и Фукс снова пересеклись. В своем отчете Фукс обобщил информацию о высокой скорости спонтанного деления плутония, получаемого в реакторе, различные аспекты конструкции имплозивной бомбы, упомянув в том числе о многоточечной детонации, взрывных линзах, критической массе плутония в сравнении с критической массой урана-235 и о текущем понимании того, каким должен быт инициирующий заряд. 6 апреля этот отчет получил Курчатов.

На тот момент советские физики уже были уверены в относительном превосходстве имплозивного метода над пушечным, и благодаря отчету Фукса прояснились некоторые дополнительные детали. «Все это очень ценные данные, — писал Курчатов, — но особенно большое значение имеют свидетельства, касающиеся условий, способствующих достижению симметрии имплозии, что исключительно важно для реализации этого метода».

Благодаря разведданным, поступавшим от Фукса, Холла и Грингласса, советские физики отставали от новейших разработок Лос-Аламоса не более чем на несколько месяцев. Однако Курчатов отлично сознавал, что знание физики деления ядер и принципов конструирования атомной бомбы не могут заменить практических экспериментов с материалами. И, пока Советский Союз не решил проблемы с поставками урана, приобрести практический опыт будет очень затруднительно.

Но и на этом фронте наметился некоторый прогресс. В начале 1945 года Красная армия освободила Чехословакию с помощью сил чешского и словацкого Сопротивления. 4 апреля 1945 года в Кошице учредили временное чехословацкое правительство. Эдвард Бенеш, президент чехословацкого правительства, находившегося в изгнании в Лондоне, в течение войны поддерживал дружественные отношения с Советским Союзом, пытаясь избежать коммунистического переворота в стране после войны. В марте 1945 года он назначил чехословацких коммунистов-изгнанников из Москвы на ключевые посты своего кабинета. Он также заключил секретный договор, в соответствии с которым СССР мог добывать урановую руду из шахт, расположенных в чехословацком Яхимове.

23 марта Берия предложил Сталину создать отряд особого назначения для «тайного проникновения в Германию и поиска материалов, связанных с немецкой атомной технологией и ее создателями». В принципе этот отряд должен был действовать в стиле «трофейных бригад», которые реквизировали (или просто грабили) все ценное, что оставалось после бегства немецкого населения от Красной армии, наступавшей на Берлин. Руководство миссией Берия поручил одному из своих заместителей, генералу-полковнику Авраамию Завенягину, главе 9-го отдела Главного управления НКВД. Курчатов должен был составить практические указания для нескольких поисковых групп, а Харитон и Арцимович — стать научными руководителями.

Теперь советская миссия стала работать параллельно с миссией «Алсос», и обе группы ничего друг о друге не знали. Падальщики из Старого и Нового света прочесали в поисках атомных технологий, материалов и специалистов весь окровавленный скелет поверженной Германии.

В конце марта группа «Алсос», руководимая Пашем, изъяла единственный циклотрон «Уранового общества» из университетского города Гейдельберге, а также задержала Боте. Это был первый плененный физик, которого Гаудсмит знал лично, поэтому он, Гаудсмит, не вполне понимал, как вести допрос. Боте тепло его поприветствовал, и они пожали друг другу руки — это было официально запрещено действующими нормами в целях предотвращения братания с врагом. «Рад, что здесь можно поговорить с кем-то о физике, — сказал Боте. — Некоторые ваши офицеры задавали мне вопросы, но очевидно, что они далеко не эксперты в специальных вопросах. Мне будет гораздо проще говорить с коллегой-физиком».

Боте воспринял встречу как совершенно обычный визит коллеги-ученого, и гордо показал Гаудсмиту свою лабораторию — во время этой небольшой экскурсии разговор шел о проводившихся исследованиях. Только когда Гаудсмит спросил о «военных проблемах», Боте запнулся и сказал, что не может рассказать об этом ничего, так как обещал хранить тайну.

На Ялтинской конференции, состоявшейся в феврале 1945 года, Рузвельт, Черчилль и Сталин ратифицировали документ о предполагаемых зонах послевоенной оккупации Германии. Сначала их предполагалось три: американская, британская и советская; но Сталин согласился, что можно создать и четвертую оккупационную зону — французскую, при условии, что ее выделят из территорий британской и американской. В итоге Великобритания и Америка договорились уступить часть своих территорий французам.

Из-за такого поворота событий у миссии «Алсос» возникли определенные проблемы. Самый южный участок французской оккупационной зоны включал регион Вюртемберг-Гогенцоллерн с городками Тайльфинген, Хезинген и Хайгерлох. Гровс доверял французам еще меньше, чем русским, поэтому американцы начали разрабатывать планы захвата или уничтожения последних трофеев германской ядерной программы, пока они не попали в руки к французам.

Гаудсмит убедительно доказывал, что все добытые им данные о германской ядерной программе свидетельствовуют о нецелесообразности бомбардировочных налетов на этот регион или отправки миссий, которые могли обернуться для Союзников человеческими жертвами (Паш нервно готовился к забросу в Хехинген, где ему пришлось бы впервые в жизни прыгать с парашютом). События требовали быстрых и решительных действий. Поскольку французские марокканские части уже приближались к району Хайгерлоха, Паш поспешно организовал специальный временный отряд из солдат инженерного корпуса, которые должны были попасть в тот район первыми — по дороге. 21 апреля он без проблем доехал до Хайгерлоха.

Искать пещерную лабораторию пришлось недолго. Перрин, Уэлш и Чарльз Хамбро, представители в составе миссии интересов Британии, не хотели, чтобы все ценное досталось одному Пашу, поэтому прибыли вскоре после него в сопровождении Лэнсдейла и Фурмана — обследовать лабораторию. Перрин единственный из всей группы своими глазами видел чикагский реактор, созданный Ферми, и быстро заключил, что хайгерлохский реактор слишком мал, чтобы достичь критической массы.

Через несколько дней в Хехингене задержали несколько физиков — членов «Уранового общества»: Багге, Виртца, Вайцзеккера и Хорста Коршинга, а также Макса фон Лауэ, который в состав «Уранового общества» не входил. Осознав, таким образом, масштабы миссии «Алсос», после продолжительного допроса Виртц и Вайцзеккер выдали уран, тяжелую воду и, наконец, документы, которые были тщательно спрятаны всего несколькими днями ранее.

25 апреля в Тайльфингене задержали Гана. Он уже ждал, аккуратно собрав свой чемодан. Ган сообщил Гаудсмиту ужасную новость: родители голландского физика погибли в газовой камере в Освенциме. Гейзенберг лично написал письмо, в котором просил освободить их, но они погибли за несколько дней до отправки этого письма. Возможно, Гейзенберг и мог сделать для них больше, но не сделал. И Гаудсмит никогда ему этого не простил.

Самого Гейзенберга нигде не удавалось найти, но его исчезновение было вполне предсказуемым. Немецкие физики не скрывали, что Гейзенберг уехал из Хехингена за несколько дней до прибытия Союзников, чтобы забрать свою семью из баварского Урфельда в 190 километрах отсюда. Большую часть этого нервного и изматывающего путешествия через страну, лежавшую в руинах, Гейзенберг проделал на велосипеде. С неба одинокому путнику угрожали постоянно рыскавшие истребители Союзников, а на дороге он все время рисковал столкнуться со скорым на расправу полевым судом, который вершили части СС, выполнявшие приказ Гитлера — сражаться до конца. Офицеры СС просто зачитывали приговор и расстреливали или вешали «дезертиров» на месте.

Гейзенберг добрался до Урфельда 23 апреля — дорога заняла три дня. «И наконец, так сразу и неожиданно, я увидела, как он поднимается на гору — грязный, смертельно уставший и счастливый», — писала его супруга Элизабет через много лет. Со слезами облегчения они отпраздновали новость о самоубийстве Гитлера последней бутылкой вина. 3 мая Гейзенберг навестил мать, также переехавшую в Урфельд и жившую в крестьянском доме — там она и узнала о прибытии сына от Элизабет. Он вернулся домой, где его уже ждал Паш с небольшим отрядом, чтобы арестовать. Для Гейзенберга этот арест был палкой о двух концах: «Я чувствовал себя смертельно уставшим пловцом, который наконец ступил на твердую землю».

Миссия «Алсос» 1 мая задержала в Мюнхене Герлаха и Дибнера, в Гамбурге — Гартека.

В хехингенском кабинете Гейзенберга нашли фотографию, на которой Гейзенберг запечатлен вместе с Гаудсмитом в доках Анн-Арбора летом 1939 года. Это была их последняя встреча перед войной. Тогда Гаудсмит отговаривал Гейзенберга остаться в Германии и убеждал его переехать в Америку. Встретившись снова в Гейдельберге при совсем других обстоятельствах, Гаудсмит вновь предложил ему эмигрировать, но Гейзенберг сказал: «Нет, я не хочу уезжать. Я нужен Германии». Когда Гейзенберг спросил, есть ли подобная атомная программа в Америке, Гаудсмит солгал и сказал: «Нет». Гейзенберг предложил помощь: «Если американские коллеги желают заняться изучением урана, я был бы рад познакомить их с результатами наших исследований».

Гаудсмиту это показалось одновременно «смешным и грустным». Физики из «Трубных сплавов» и Манхэттенского проекта все время считали, что участвуют в гонке. Но немецкой атомной программы не хватило даже на то, чтобы сконструировать реактор. Гейзенберг давно проиграл эту гонку, но еще не знал об этом.

Берлин был окружен советскими войсками Первого белорусского и Первого украинского фронтов. 20 апреля — в день рождения Гитлера — начался артобстрел города. 29 апреля советская Третья ударная армия перешла мост Мольтке, находившийся неподалеку от площади Кенигсплац и Рейхстага. Гитлер изъявил свою последнюю волю, написал завещание и взял в жены Еву Браун. На следующий день они вместе совершили самоубийство.

Завенягин возглавлял первую советскую поисковую миссию. Он прибыл в город 3 мая и расположился в одном из зданий берлинского района Фридрихсхаген. В состав различных поисковых групп входили Арцимович, Кикоин, Флеров и Харитон, причем последний был одет в форму подполковника НКВД. Курчатов не вошел ни в одну из миссий, вероятно, беспокоясь о том, что в перспективе НКВД может задействовать для развития советской атомной программы не отечественных, а немецких ученых.

4 мая поисковая группа прибыла в Физический институт Общества кайзера Вильгельма в Далеме. Оборудование задолго до этого перевезли в Хехинген, но группе удалось найти подробную документацию по германской ядерной программе. Советские физики были не особенно впечатлены. Некоторые расчеты Гейзенберга критического размера ядерного реактора были уже давно известны советским ученым.

Эти документы свидетельствовали, что германская ядерная программа продвинулась сравнительно недалеко.

Безоговорочная капитуляция Германии была подписана 7 мая. Через три дня советская поисковая группа направилась в лабораторию Манфреда фон Арденне, расположенную в Лихтерфельде. Арденне уже ждал гостей, и на этот раз группа немало впечатлилась тем, чего ученый смог достичь в своей частной лаборатории. Здесь был найден прототип электронного микроскопа, а также прототип калютрона. Арденне и Завенягин обсудили планы на будущее, и 21 мая Арденне вылетел в Москву якобы для того, чтобы подписать договор о создании в СССР нового физико-технического института.

Вероятно, Арденне понял, что в обозримом будущем не вернется в Германию, когда по прибытии в Москву переводчик спросил его: «А ваши дети приехали с вами?» Через считанные минуты после того, как Арденне выехал в аэропорт, в лаборатории появились советские солдаты и стали паковать все, что можно было перевезти. Несколькими днями позже остававшиеся в Германии сотрудники лаборатории Арденне прибыли в Москву на поезде.

Понимая, что советские войска захватят комплекс Auer в Ораниенбурге, Гровс стремился, чтобы русские не нашли там ничего, кроме руин. 15 марта завод Auer подвергся массированной бомбардировке с В-17 из состава Восьмой американской военно-воздушной дивизии. Научный руководитель комплекса Николаус Риль и некоторые его коллеги эвакуировались в небольшую деревню к западу от Берлина, надеясь встретить американцев или англичан прежде, чем их найдут советские войска. Однако Риля выследили Арцимович и Флеров, пригласив его побеседовать и провести вместе несколько дней. Эти несколько дней превратились в десять лет.

Риль родился в Санкт-Петербурге, в семье инженера компании Siemens, поэтому он хорошо говорил по-русски. Так как он был исключительно компетентным химиком и минералогом, ему не позволили вернуться домой.

Вместо этого в сопровождении русских Риль прибыл на завод Auer — вернее, на его руины, — где полным ходом «демонтировалось и грузилось все, что не было прибито или вкопано». 9 июня Риль отбыл в Москву вместе со своей семьей и некоторыми коллегами.

Харитон и Кикоин приступили к поискам урана. Они уехали из Ораниенбурга прямо перед тем, как под руинами было найдено 100 тонн практически чистого оксида урана. Вдобавок к этой случайной находке расследования и допросы, проведенные агентами советской военной контрразведки — СМЕРШа — привели ученых на дубильный завод в Нойштадт-Глеве, где было спрятано более 100 тонн урана. Вместе с ураном, найденным в Ораниенбурге, советская миссия могла предоставить СССР более 300 тонн урана и других компонентов.

Этого должно было хватить для разработки первого советского ядерного реактора.

Апрель — июль 1945

Гровс невзлюбил Лео Сциларда с первого взгляда — при знакомстве в октябре 1942 года. С тех самых пор Сцилард был для Гровса как бельмо на глазу. Неприязненное отношение подогревалось и тем, что Сцилард вел себя вызывающе — позволял себе открыто критиковать администрацию Манхэттенского проекта, отправлялся в несанкционированные поездки и упрямо предъявлял патентные притязания на цепную реакцию. Поэтому Гровс и распорядился о том, чтобы за Сцилардом велся непосредственный надзор со стороны ФБР. Контракт Сциларда с «Метлабом» истек в конце 1942 года, и после окончания его не продлили: условием продления контракта был отказ Сциларда от патентных притязаний.

Ученый вновь присоединился к работе, когда деятельность «Метлаб» свернули и его сотрудники направились в Хэнфорд или в Лос-Аламос. В «Метлабе» царило беспокойное и подавленное настроение. У Сциларда появилось немного свободного времени, и он стал задумываться о послевоенной политике и о роли в ней атомного оружия.

Проблема, с которой столкнулись он и другие физики из Лос-Аламоса, разделявшие его взгляды, формулировалась просто. Причиной самого появления и существования проекта была потенциальная атомная угроза со стороны Германии. Но теперь, в начале 1945 года, поражение Германии не вызывало сомнений, а страх перед нацистским супероружием стал безосновательным. Ротблат пришел примерно к таким же выводам, решив в одностороннем порядке прекратить работу в проекте и покинуть Лос-Аламос в декабре 1944 года[144].

Это беспокойство уже не ограничивалось стенами «Метлаба». По мере наращивания работ на Холме среди ученых все активнее велись дискуссии о моральной ответственности, росло волнение относительно возможного влияния нового оружия на судьбу цивилизации. Оппенгеймер посещал многие из таких дискуссий и вежливо, но убедительно разряжал ситуацию. Если атомное оружие и означало конец эпохи обычных войн, как считал Бор, то Оппенгеймер придерживался мнения, что мир сначала должен увидеть это новое оружие в действии, чтобы правильно оценить возможные последствия.

Для Сциларда и многих других ученых было очевидно, что шок, который произведет Америка первым применением атомного оружия, запустит гонку вооружений с Советским Союзом. Чтобы избежать такой гонки, требовалась система международного контроля. В марте 1945 года Сцилард решил снова написать Рузвельту и вновь заручился поддержкой Эйнштейна. Сцилард не мог показать Эйнштейну полный вариант своего доклада, так как великий немецкий физик никак не был связан с Манхэттенским проектом. Он только попросил Эйнштейна написать для него рекомендательное письмо. Сцилард также планировал написать Элеонор Рузвельт и с радостью получил от нее приглашение встретиться на Манхэттене 8 мая.

Эта встреча так и не состоялась. Из-за смерти Рузвельта 12 апреля Сциларду пришлось начинать все сначала.

Теперь ему предстояло выйти на контакт с Трумэном. Он воспользовался помощью Альберта Кана, молодого математика из «Метлаба». Кан был родом из Канзас-Сити, самого сердца политической базы Трумэна. Трумэн, уроженец штата Миссури, работал судьей в округе Джексон. Затем в 1934 году он одержал победу над Роско К. Паттерсоном, сенатором от республиканской партии, баллотировавшимся на второй срок. Через Кана Сциларду удалось договориться о встрече с Трумэном в Белом доме 25 мая.

Но встретиться с новым президентом Сциларду не удалось. В день встречи администратор президента направил Сциларда к Джеймсу Бирнсу в город Спартанбург штат Южная Каролина. В некотором замешательстве Сцилард согласился и стал собираться в путь.

Когда Сцилард приехал к Бирнсу, тот уже отошел от дел и, очевидно, не играл никакой роли в новой администрации. Близкий соратник Рузвельта, он руководил правительственным Отделом экономической стабилизации, Военно-мобилизационным комитетом и неофициально был своего рода «заместителем» президента. Бирнс управлял страной, пока Рузвельт занимался военными проблемами. Он был претендентом на пост вице-президента в команде Рузвельта на выборах 1944 года, где ему предстояло заменить Генри Уоллеса, но, к разочарованию Бирнса, это место досталось Трумэну. По просьбе Рузвельта Бирнс присутствовал на Ялтинской конференции, где внимательно слушал и конспектировал вопросы, обсуждавшиеся на совещании.

Но после смерти Рузвельта для Бирнса нашлось место в новом кабинете. Хотя его опыт работы в области иностранных дел ограничивался Ялтинской конференцией, Трумэн всего через несколько дней после вступления на пост президента решил назначить его новым госсекретарем.

Встреча между мятежным физиком и проницательным политиком из Южной Каролины прошла предсказуемо. Сцилард произвел на Бирнса неприятное впечатление, кроме того, Бирнсу не было дано понять всю значимость атомной энергии. Поэтому опасения Сциларда относительно гонки атомных вооружений с СССР нисколько не уменьшились. Бирнс предположил, что на СССР можно произвести «должное впечатление» и сделать Советский Союз более «управляемым», если продемонстрировать красному гиганту превосходство Америки в военной отрасли. «Я был в редкостном унынии, когда мы вышли из дома Бирнса и пошли на станцию», — писал Сцилард.

Когда несчастный Сцилард возвращался на станцию, гровсовский Комитет по выбору целей проводил последнее совещание в Пентагоне. Перед комитетом стояла задача отработать последние детали первого применения атомного оружия против Японии. В качестве консультанта на собрании присутствовал Оппенгеймер. Ранее для дальнейшего рассмотрения предварительно определили четыре цели: Киото, Хиросима, Иокогама и арсенал города Кокура. Теперь было решено оставить три цели: Киото, Хиросиму и Ниигату. Комитет согласовал высоту, на которой должна была сдетонировать первая бомба, — предполагалось использовать урановую бомбу модели «Малыш». Предстояло изучить возможное радиологическое воздействие бомбы.

Полковник Пол Тиббетс участвовал в собрании Комитета в Вашингтоне. Тиббетс служил личным пилотом Дуайта Эйзенхауэра и пользовался репутацией лучшего летчика американских военно-воздушных сил. Его назначили командующим специальным авиационным подразделением, 509-й сводной группой, собранной специально для доставки и сброса атомной бомбы[145]. Тиббетсу было приказано пилотировать переоборудованный В-29, с которого требовалось сбросить бомбу «Малыш». Экипаж проходил тренировки на Кубе, где пилоты обучались летать над водой с тяжелым грузом на борту. Приказ на отправку 509-й группы на боевое задание выдали в апреле, и передовая группа прибыла в Норс-Филд, на остров Тиньян в северной части Тихого океана всего за 10 дней до задания, 18 мая.

Беспокойство, давно уже донимавшее физиков из Лос-Аламоса и «Метлаба», в значительной степени разделял и Стимсон. Он также размышлял о том, что может принести в мир пришествие ядерного оружия, не будет ли поставлена под угрозу судьба человеческого рода.

Стимсону было 77 лет. В 1909 году Теодор Рузвельт, дальний родственник Франклина Рузвельта, назначил его на пост Генерального прокурора США. Стимсон обладал сильным чувством нравственности, верил в человечность и международное право. Он испытывал страх от того, что столь колоссальная война затуманила мораль у лидеров западных демократий. Когда Союзники засыпали зажигательными бомбами Дрезден, Гамбург, а затем и некоторые японские города, он считал это проявлением тотальной войны, которую решительно не принимал. Стимсон считал: атомную бомбу нужно использовать так, чтобы свести к минимуму жертвы среди мирного населения. «Закрепившаяся за Соединенными Штатами репутация государства, ведущего войну в духе честного соперничества и принципов максимально возможной гуманности, — сказал он Трумэну, — это величайшее достояние, которое позволило бы обеспечить мир на несколько последующих десятилетий. Я считаю, что аналогичный принцип сохранения жизней мирного населения должен применяться, насколько это возможно, и при использовании любого нового оружия».

По крайней мере следовало сохранить Киото — древнюю столицу Японии, крупный культурный центр. Там Стимсон провел свой медовый месяц. И на этот раз Гровса удалось убедить. Киото исключили из списка целей.

Для решения некоторых послевоенных проблем, касающихся использования атомного оружия, Стимсон с одобрения Трумэна учредил так называемый Временный комитет. Подобное название указывало на то, что организация должна была служить временной заменой для постоянной политической организации, которую следовало основать в ближайшем будущем Конгрессу США либо создать в соответствии с международными договорами. Задачей комитета была разработка позиции США относительно использования атомного оружия в военное время, а также обсуждение определенных аспектов послевоенной атомной политики, в том числе международного контроля над ядерным оружием. Авторами этой идеи выступили Буш и Конэнт. Возглавил комитет Стимсон. В его состав вошли Буш, Конэнт, президент Массачусетского технологического института Карл Комптон (брат Артура Комптона), заместитель государственного секретаря Уильям Клейтон, заместитель Главного секретаря военно-морского флота Ральф Бард и помощник Стимсона Джордж Л. Харрисон. Позже к ним добавился Бирнс. На первом заседании Временного комитета было признано, что работе организации могут существенно посодействовать ученые, занятые в Манхэттенском проекте. И в качестве членов научного отдела этого комитета были рекомендованы Артур Комптон, Лоуренс, Ферми и Оппенгеймер.

Специальные совещания с участием Стимсона и Гровса, а также несколько первых заседаний Временного комитета позволили Бирнсу в общих чертах понять круг стоящих перед организацией задач. Первое заседание, на котором в полном составе присутствовал весь комитет, в том числе и его научный отдел, состоялось в Пентагоне 31 мая. Кроме того, на собрание пригласили начальника штаба сухопутных войск генерала Джорджа К. Маршалла, Гровса и несколько консультантов.

Отдельные члены комитета по конкретным вопросам быстро выработали свои собственные позиции. Оппенгеймер выступал за свободный обмен информацией по атомной программе с акцентом на мирное применение ядерной энергии, причем еще до использования бомбы. Согласно его точке зрения, это бы значительно повысило моральный авторитет Америки. Разумеется, у него на душе осталось невысказанное желание: чтобы потомки запомнили Манхэттенский проект и его лично — директора Лос-Аламосской лаборатории — в связи с улучшением условий жизни человека, а не в связи с оружием массового поражения.

Но по обмену информацией возник вопрос: как именно должна быть построена международная контролирующая организация, которая будет регламентировать случаи и цели, оправдывающие обмен такой информацией? Стимсон чувствовал себя неуверенно: «Госсекретарь спросил, надзор какого рода может быть эффективен и какова будет позиция демократического правительства по сравнению с тоталитарными режимами по такой программе международного контроля, одновременно предусматривающей свободное научное сотрудничество». Прежде всего сами тоталитарные режимы не были склонны к строгому соблюдению международных договоренностей. Под этими словами, конечно же, подразумевалась предполагаемая реакция Советского Союза.

Оппенгеймер верил в советских ученых и подчеркивал, что в России всегда очень внимательно относились к науке. Возможно, Советский Союз — очень осторожно — можно было бы ознакомить с Манхэттенским проектом в самых общих чертах, чтобы обеспечить дальнейшее сотрудничество. Это утверждение смутно напоминало о той беседе, что состоялась между Оппенгеймером, Пашем и Джонсоном в августе 1943 года. Тогда он сказал, что не хотел бы, чтобы засекреченная информация об атомных разработках попала в СССР по теневым каналам. Теперь он искал каналы, которые находились бы на виду и позволили сделать шаг навстречу концепции «открытого мира», предложенной Бором.

Оппенгеймера неожиданно поддержал Маршалл: он высказался, что неуступчивость СССР скорее надуманна, нежели реальна. В реальности же недостаточная готовность СССР к сотрудничеству проистекала из вполне обоснованного беспокойства русских за безопасность собственного государства. «Генерал Маршалл был уверен: нам не следует бояться того, что русские, узнав о нашем секрете, раскроют его японцам. Он поднял вопрос, насколько желательно пригласить двоих передовых советских ученых, чтобы они были свидетелями испытания [„Троицы“]».

Если бы на этой дискуссии присутствовал Черчилль, то было бы не сложно представить его реакцию на предложение Маршалла. Черчилля не было, а присутствовал Бирнс. «Мистер Бирнс высказал опасение: если мы поделимся информацией с русскими, даже в общих чертах, Сталин захочет стать нашим партнером. Он считал такое развитие событий вероятным, поскольку подобные договоренности и поручительства существовали между нами и британцами… [Он] высказался о том, что наиболее желательно было бы как можно активнее форсировать исследования и производства, связанные с ядерной программой, чтобы быть уверенными: мы опережаем русских — и в то же время прилагать все усилия для улучшения наших политических связей с СССР. С этим предложением согласились все присутствующие».

Это был давно отработанный метод, позволявший надежно закрыть ту дверь, которую Оппенгеймер желал широко распахнуть. Бирнс считал, что знает об атомной бомбе достаточно много для понимания того, насколько ценным козырем может быть ядерное лидерство США в послевоенных советско-американских отношениях. Иными словами, он совсем не знал, что такое атомная бомба. Активное стимулирование производства и исследований могло дать только один итог. И это был совсем не тот итог, к которому стремился Бирнс.

Собравшиеся удалились на ланч и вернулись к обсуждению в 14:15. Из тех, кто был на встрече утром, отсутствовал только Маршалл. Перед ланчем стали обсуждать вопросы, связанные с предстоящим применением бомбы против Японии, и после перерыва тему продолжили.

Если растущие сомнения морального характера и беспокоили некоторых членов Временного комитета, в протоколе совещания это никак не отразилось. Единственная проблема, которая обсуждалась довольно продолжительно, касалась психологического воздействия от ядерного взрыва. Звучало мнение, что эффект не должен сильно отличаться от того, который произвело разрушение японских городов зажигательными бомбами.

Поскольку все еще оставалась существенная неопределенность, какова именно сила ядерного взрыва (Комптон оценивал силу взрыва в диапазоне от 2000 до 20 000 тонн в тротиловом эквиваленте), Оппенгеймер не оспаривал этих цифр. «Однако доктор Оппенгеймер утверждал, что визуальный эффект от применения атомной бомбы будет чудовищным. Взрыв вызовет яркое свечение, которое распространится в атмосфере на 30–40 тысяч километров. Выброс нейтронов, который произойдет при взрыве, будет опасен для жизни в радиусе как минимум километра»[146].

Последовало обсуждение типов целей, и Стимсон следующим образом резюмировал предварительные итоги заседания комитета:

Такое решение сложно было назвать компромиссным. Стимсон хотел избежать ненужных жертв среди гражданского населения, но фактически уже все население Японии мобилизовали для удовлетворения военных нужд. Бомбардировка японского военного завода, окруженного домами рабочих, означала массовое убийство мужчин, женщин и детей. Без предупреждения.

В Лос-Аламосе Оппенгеймер доказывал, что еще до конца войны миру следует узнать о бомбе и о производимом ею эффекте. Манхэттенский проект должен был просуществовать как минимум до момента испытания бомбы. Ему удалось убедить своих коллег. И даже примирить их с таким развитием событий. Но Оппенгеймер не сказал, что демонстрация эффекта бомбы на самом деле означает уничтожение множества рабочих, их жен и детей без предупреждения. Именно на это он сейчас соглашался.

Казалось, что никто из собравшихся не задался вопросом, какой психологический эффект такая бомбардировка окажет на СССР.

На протяжении всего заседания Гровс был совершенно спокоен — как минимум такой вывод можно сделать из протокола. Когда встреча уже завершалась, Гровс взял слово и поставил вопрос о некоторых ненадежных ученых «с сомнительными убеждениями и недоказанной лояльностью», которые наносили вред атомной программе с самого начала ее существования. Гровс знал о встрече Сциларда с Бирнсом и о попытках Сциларда повлиять на решения Временного комитета, поэтому не возникло никаких сомнений, о ком именно он говорил. Комитет пришел к соглашению отложить любые радикальные решения хотя бы до испытания и использования бомбы, после чего следовало принять меры по «исключению таких ученых из программы».

Оппенгеймер ничего на это не сказал.

Четверо членов научной комиссии договорились о новой встрече в Лос-Аламосе, которая должна была состояться 16 июня. На этой встрече предполагалось окончательно оформить рекомендации по использованию атомной бомбы. Ученым запрещалось раскрывать факт собственного членства во Временном комитете, а также говорить о тех решениях, которые уже были приняты, но Комптон, вернувшись в Чикаго, сообщил сотрудникам «Метлаба», что хотел бы узнать их мнения по этому вопросу. Он попросил ученых в течение двух недель подготовить предложения — их Комптон собирался озвучить на следующем собрании научного совета.

Просьба Комптона инициировала бурную деятельность. Ученые «Метлаба» разделились на группы и стали рассуждать о будущих организациях, связанных с изучением атомной энергии, об исследованиях, образовательных программах, безопасности, о производстве веществ для ядерных исследований, о политических и социальных проблемах, которые вызовет применение бомбы. Сцилард отказался возглавить производственную группу. Он предпочел заняться политическими и социальными проблемами, вступив в группу, руководимую Джеймсом Франком, — когда-то Оппенгеймер работал вместе с Франком в Геттингене. В эту группу также входили Гленн Сиборг и уроженец России биофизик Евгений Рабинович.

Именно Рабинович написал доклад от имени всей группы, но за каждым словом этого документа стоял Сцилард. В докладе прямолинейно и решительно описаны последствия, к которым приведет стремление Америки к лидерству в области ядерных вооружений:

Во избежание гонки вооружений необходимо пойти на исключительное самообладание:

Поскольку на тот момент формально не был определен порядок подачи донесений высокопоставленным политикам, Франк попытался сам отнести копию доклада военному министру Стимсону. В Вашингтоне к нему присоединился Комптон, но ученым сказали, что Стимсона нет в городе (на самом деле был). Советник Стимсона Харрисон заверил просителей, что передаст Стимсону доклад. Комптон быстро набросал сопроводительную записку. «В этой записке я считаю необходимым сообщить, что этот доклад, призванный привлечь внимание к сложностям, которые могут возникнуть из-за применения бомбы, не говоря уже о простом спасении многих жизней и о том, что если до конца нынешней войны не использовать бомбу, то мир не будет адекватно представлять, чего следует ожидать в случае новой войны». Этой запиской Комптон оказал Франку медвежью услугу, которая практически свела на нет оказанную им же помощь, чтобы привлечь к докладу внимание. Доклад Франка сразу же был засекречен.

Через несколько дней Комптон принес документ на собрание научного совета в Лос-Аламосе и вручил копии Оппенгеймеру, Лоуренсу и Ферми. Людям, которые привыкли делать поддающиеся проверке выводы на основании подтвержденных научных фактов, теперь предлагалось сделать выводы из сложных, неопределенных политических и военных формулировок; вероятно, эта задача их обескуражила.

Возможно, сам Комптон доказывал, использование бомбы против Японии без предупреждения поможет быстро закончить войну и спасти таким образом жизни многих и многих американцев. Японцы уже терпели поражение, но эта нация ценила честь превыше всего. Позже Комптон писал, что «несмотря на столь сокрушительный удар, казалось, что японские милитаристы… по-прежнему были непоколебимы в своих намерениях сражаться до конца». По законам японской воинской культуры самоубийство считалось более предпочтительным, чем позор поражения. Красноречивым доказательством этого стали атаки камикадзе, которые в апреле штурмовали эсминцы Союзников в битве за Окинаву. Брат Комптона Карл, руководитель Отдела полевого обслуживания Управления научных исследований и разработок, недавно отбыл в Манилу, чтобы проконтролировать радарную поддержку перед предстоящим вторжением американцев в Японию и оккупацией страны. Комптон надеялся, что благодаря бомбе от вторжения можно будет отказаться.

«Мы плохо представляли, какова военная ситуация в Японии, — позже признавался Оппенгеймер. — Мы не знали, можно ли принудить их к капитуляции иными способами и было ли вторжение в Японию действительно необходимым. Но подсознательно мы понимали, что вторжение произойдет именно потому, что ранее мы о нем говорили».

Поскольку применение бомбы воспринималось как необходимое условие для завершения войны, решающую роль сыграл аргумент о сохранении жизней американцев. Научный отдел направил Временному комитету краткий отчет по немедленному использованию ядерного оружия. В докладе признавалось, что единогласного мнения по поводу этой операции среди ученых Манхэттенского проекта не сложилось, но делалось следующее заключение: «Мы можем предположить, что одна только техническая демонстрация ядерного оружия не положит конец войне; мы не видим другой приемлемой альтернативы, кроме боевого применения этого оружия». Заканчивался доклад умыванием рук в духе Пилата:

Харрисон вновь вернулся к обсуждению доклада Франка на следующем заседании Временного комитета 21 июня. На этом собрании не было никого из членов научного отдела. Доклад рассматривался в контексте рекомендаций, данных научным отделом 16 июня, и «Комитет повторно одобрил мнения, высказанные на заседаниях 31 мая и 1 июня, в соответствии с которыми оружие следует применить против Японии как можно раньше и без предупреждения; бомбардировку нужно провести по двойной цели: по военным сооружениям, то есть по заводу, а также по домам в его округе и другим сооружениями, наиболее подверженным ущербу от взрыва». Запрос Гарольда Юри вступить в состав научного совета и представлять в нем интересы «Метлаба» отклонили.

Сцилард был побежден, но он еще не готов был сдаться. В начале июля он подал петицию президенту, в которой убеждал Трумэна воспользоваться своим правом главнокомандующего и отменить использование Америкой ядерного оружия. Вряд ли принятому решению дали бы обратный ход, но основной целью Сцилард ставил не это. Он хотел, чтобы те ученые, которые высказались против применения атомной бомбы по причинам морального характера, со всей ясностью заявили об этом в документальной форме. В «Метлабе» под петицией поставили 59 подписей. Сцилард направил копии документа в Ок-Ридж и Лос-Аламос.

Теллер передал копию Оппенгеймеру и в последующие годы по-разному описывал его реакцию на эту петицию. Согласно ранней версии, Оппенгеймер говорил, что ученому не подобает пользоваться своим авторитетом для политических заявлений. Теллер не показывал петицию другим коллегам. «Я бы хотел узнать, преступление ли продолжать работу, — написал он Сциларду. — Но я считаю, что поступил бы неправильно, если бы попытался сказать, как в последний момент привязать к бутылке того джинна, которому мы сами помогли выбраться». Конечно же, Теллеру не давали покоя мысли о том, что вскоре он сможет выпустить на волю еще более могучего джинна.

Бирнс надежно закрыл парадную дверь, но был открыт черный ход, через который секреты атома продолжали стремительно утекать в Советский Союз.

Сакс решил в начале 1945 года вернуться в Гарвард, где годом ранее не смог закончить обучение. Он решил посещать физику, химию, астрономию и инженерное дело. Таким образом, НКГБ потерял связного, посредника между резидентурой и Холлом. В качестве возможного кандидата рассматривался Голд, но он уже работал с Фуксом (а недавно — и с Гринглассом), и было нежелательно налагать на него дополнительные обязанности. Недавно в число действующих агентов Квасников вернул Леонтину Коэн, симпатичную 32-летнюю уроженку Массачусетса, члена Коммунистической партии. Она стала советской разведчицей под влиянием мужа Морриса. Теперь Яцков сделал ее связной Холла.

Коэн отправилась в Нью-Мексико примерно в конце апреля — начале мая 1945 года. Она не встретилась с Холлом, тем не менее вернулась с пакетом, который передала Яцкову в манхэттенской кофейне. Феклисов ожидал снаружи[147]. Содержимое пакета так и осталось тайной, но есть основания полагать, что в нем было подробное описание бомбы модели «Толстяк».

Теперь Квасников столкнулся с дилеммой. Если эти разведданные — не дезинформация, их важность невозможно переоценить. Но он не хотел отправлять документы в Москву, пока сведения не подтвердятся. 26 мая он послал в Москву шифрограмму, но в ней было не так много нового. Он объяснил, что «материал еще не до конца проработан. О содержании документов будет сообщено позже».

В тот же день Яцков встретился с Голдом, чтобы проинструктировать его о предстоящей встрече с Фуксом, которая должна была состояться 2 июня в Санта-Фе. Он также поручил Голду встретиться с Гринглассом. Незадолго до этого жена Грингласса Рут сняла квартиру в Альбукерке. В качестве опознавательного сигнала Яцков дал Голду половинку крышки от торта. Голд стал отказываться. Такой маневр не был описан в советском руководстве для шпионов и, кроме того, не отрабатывался на тренировках. Но задание было настолько важным, что отклонение от строго протокола признавалось допустимым риском. Яцков потерял терпение. «Я разжевал вам, идиотам, каждый шаг. Вы даже не понимаете, как важна эта миссия в Альбукерке!» — воскликнул он.

Тем временем Фукс также готовился к встрече. Он спокойно сидел в своей комнате в Лос-Аламосе и составлял подробные описания урановой и плутониевой бомбы. Модель «Малыш» можно было собрать довольно быстро. «Толстяк» требовал большего внимания. Фукс описал твердое плутониевое ядро, плутониево-бериллиевый инициирующий заряд, отражатель нейтронов, оболочку бомбы и форму, применяемую для создания взрывных линз. Он привел расчеты, позволяющие вычислить мощность бомбы, отметил, что взрыв должен составить около 5000 тонн в тротиловом эквиваленте, и начертил схему, на которой указал наиболее важные параметры. Фукс также упомянул о том, что американцы собираются применить бомбу против Японии.

Голд уже прибыл в оговоренный пункт встречи, Кастильо-стрит-бридж на Аламейд-стрит, когда Фукс подъехал на своем сером подержанном «бьюике»[148]. Фукс отвез Голда в тихий тупичок. Они немного поговорили. По подготовленному документу Фукс сообщил дополнительные сведения. Весь штат Лос-Аламоса в ускоренном темпе завершал подготовку испытания «Троица», назначенного на 10 июля. Мощность бомбы пересчитали — теперь прогнозировалось, что взрыв будет соответствовать 10 000 тонн тротила.

Фукс предложил еще раз встретиться в августе, но у Голда уже в этот раз возникли трудности, когда для поездки он брал отпуск на работе. Голд полагал, что встретиться в августе не получится. Следующую встречу назначили на 19 сентября в 18:00 и в другом месте. Фукс передал конверт со своим докладом, Голд вылез из машины, и Фукс уехал.

Голд переночевал в Альбукерке, а на следующее утро направился по адресу, который сообщил Яцков. Он пришел в квартиру 209 по адресу Норс-Хай-стрит, сказал Гринглассу: «Я от Юлиуса» — и передал ему половинку крышки от торта. Грингласс принес вторую половинку крышки из кухни. Правильные сигналы были поданы, встреча состоялась. Они повторно встретились в тот же день, и Грингласс передал Голду список сотрудников Лос-Аламоса, которых потенциально можно было завербовать, а также набросок чертежа взрывной линзы, которая использовалась в бомбе «Толстяк».

Голд передал Яцкову конверты, полученные от Фукса и Грингласса, при встрече в Нью-Йорке 4 июня. Квасников получил нужное ему подтверждение. Доклад Фукса был еще более подробным, чем информация, полученная от Холла. Полный отчет отправили в Москву 13 июня. Курчатов получил эту информацию через две недели, 2 июля.

4 июля Квасников послал еще одно сообщение, в котором изложил подробности, рассказанные Голдом после итогового разбора задания. Полученные материалы стали достаточно важны, чтобы представить их краткое содержание самому Берии. В письме Берии от 10 июля упоминались два «надежных агентурных источника» под кодовыми именами МЛАД и ЧАРЛЬЗ, а также приводилось краткое содержание сообщений Квасникова от 13 июня и 4 июля. «НКГБ СССР получил информацию о том, что в США в июле текущего года намечен первый экспериментальный взрыв атомной бомбы. Предполагается, что испытание пройдет 10 июля». МЛАДом и ЧАРЛЬЗом были соответственно Холл и Фукс.

Несмотря на свидетельства разведчиков из эпицентра Манхэттенского проекта, советская атомная программа не стала немедленно наращивать темп. Казалось, Берия очень скептически относился к разведданным, подозревая, что имеет дело с дезинформацией. Берия не верил даже своим ученым.

Бэйнбридж построил в пустыне Аламогордо макет небольшого города. Его группа увеличилась с 25 до 250 человек. В эпицентре будущего взрыва была возведена 110-метровая башня, на верхушке которой и следовало взорвать бомбу. Командный центр с железобетонными стенами расположился в 9 километрах южнее эпицентра. Построили также несколько наблюдательных бункеров, полевую лабораторию и базовый лагерь. Подготовили инструментарий для измерения характеристик взрыва, его сейсмического эффекта, интенсивности потока нейтронов и гамма-лучей, уровня радиации. Бэйнбридж потребовал у Гровса 125 000 долларов только на возведение дорог. Во время строительства Бэйнбриджу пришлось постоянно иметь дело со скорпионами, тарантулами, ядовитыми змеями, страшной жарой и пылью, а также с налетами американских самолетов, случайно принимавших базовый лагерь за одну из тренировочных целей.

Оппенгеймер поручил своему младшему брату Франку обеспечить Бэйнбриджу административную поддержку, а также помочь исправить возможные ошибки на этапе подготовки испытания. В то время Франк Оппенгеймер работал вместе с Лоуренсом в радиационной лаборатории. Теперь ему пришлось покинуть жену и детей и отправиться в Нью-Мексико. Он прибыл на испытательный полигон «Троица» в конце мая, поразившись тому, какая активная работа кипела в пустыне. Франку в том числе нужно было разработать пути эвакуации на случай чрезвычайной ситуации, «сделать несколько карт, чтобы все могли уйти невредимыми».

Плутоний для испытательной бомбы доставили в Лос-Аламос также в конце мая. Группа Фриша подтвердила эффективность твердого ядра 24 июня. Ядро, чья масса была немного ниже критической, следовало сжать методом имплозии до массы, в два раза превышавшей критическую. Требовалось всего пять килограммов ядерного топлива — по размеру такой кусок плутония был не больше апельсина. На ощупь он был теплым.

Сначала испытания «Троица» назначили на 4 июля, но в конце июня комитет «Ковбой» пришел к выводу, что ничего не остается, как сдвинуть мероприятие на 4:00 16 июля, не ранее. Трумэн, надеявшийся прибыть на Потсдамскую конференцию (следующую встречу глав государств-Союзников), уже имея успешный результат испытания, который сыграл бы роль «туза в рукаве», договорился о переносе конференции на 15 июля. Чтобы обеспечить Трумэну этого туза, Гровс настаивал на проведении испытания 16-го числа.

Проблема заключалась во взрывных линзах. Формы для взрывных линз, доставленные в лабораторию Кистяковского, оказались потрескавшимися и имели следы точечной коррозии. Рентгеновский анализ взрывных форм выявил воздушные полости, которые негативно сказывались на качествах линзы и вызывали риск несимметричной имплозии. Непригодных форм было больше, чем качественных, и к 9 июля оказалось, что форм для линз может не хватить. И в довершение всего Оппенгеймер настаивал на проведении «холостого испытания» имплозии, для которого требовался еще один экземпляр «Толстяка» — но без плутониевого ядра. Кистяковский едва успевал сделать достаточное количество линз для одного испытания, а теперь от него требовали в два раза больше.

Кистяковский героически трудился круглыми сутками, исправляя некоторые дефектные формы с помощью стоматологической бормашины и жидкой взрывчатки. «Не волнуйтесь, — говорил он, — я думаю, если двадцать килограммов взрывчатки попадет в складки формы, вы этого даже не заметите».

Холостое испытание провели через пять дней, 14 июля, в изолированном каньоне недалеко от Лос-Аламоса. Оно оказалось неудачным. Оппенгеймеру пришлось созвать экстренное совещание. Последние несколько недель тяжело сказались на главе Лос-Аламоса: нервы его были истрепаны, он был близок к отчаянию. Теперь он набросился на Кистяковского. Неудача холостого испытания, конечно же, означала неудачу предстоящего испытания «Троица», и Оппенгеймер, движимый сейчас только эмоциями, утверждал, что Кистяковский лично ответит за срыв всего проекта. Когда вскоре после этого Гровс и Конэнт прибыли в Альбукерке, Кистяковский перенес выговор, который, казалось, длился целую вечность.

Бывший казак не понимал, как такое могло случиться. Он поставил под сомнение результаты магнитных измерений, которые использовались для достижения симметрии при имплозии, после чего его обвинили в том, что он подвергает сомнению даже уравнения Максвелла, основы теории электромагнетизма, сформулированные еще в 1860 году. Но Кистяковский оставался непреклонен: он поставил свое месячное жалованье против десяти долларов, что взрывные линзы не подведут. Оппенгеймер согласился. За обедом в тот день царило мрачное настроение, Оппенгеймер вновь пытался найти утешение в строках Бхагавад-Гиты: «В глубинах стыда добрые дела, совершенные человеком прежде, послужат ему защитой».

На следующее утро наступило некоторое облегчение. Бете работал всю ночь, анализируя теоретическую сторону предварительного эксперимента. В верности уравнений Максвелла не было никаких сомнений, но, как теперь сообщал Бете, результаты предварительных электромагнитных измерений были бессмысленными. Если бы при имплозии удалось достичь даже идеальной симметрии, результаты были бы такими же, как и при холостом взрыве. Бете не мог категорически утверждать, что имплозия при холостом испытании сработала, но нельзя было и сказать, что эксперимент окончился провалом.

Уныние немного отступило, но причин для беспокойства все еще было много. Анализ проверочного взрыва 7 мая (мощность его составила 100 тонн тротила), послужившего «генеральной репетицией», а также исследование отработанных слитков из хэнфордского реактора показали, что если бы изменилось направление ветра, то радиоактивные осадки перенеслись бы с полигона на населенные районы Нью-Мексико. Предполагалось, что при взрыве «Толстяка» на высоте 110 метров над землей этот риск удастся снизить.

А Теллер боялся гремучих змей. Он спросил Сербера, как бы тот справился с таким страхом. Сербер ответил, что возьмет с собой бутылочку виски. Теллер поделился еще одним своим страхом: что, если от взрыва загорится воздух? Сербер ответил, что на этот случай возьмет еще бутылку виски. Когда Ферми предложил делать ставки, загорится воздух или нет, Гровса это не впечатлило.

Даже если бы бомба сработала, все еще сложно было спрогнозировать точную мощность взрыва. Ученые могли только гадать. Теллер называл оптимистичную цифру — 45 000 тонн в тротиловом эквиваленте. Сербер предполагал 12 000 тонн, Бете — 8000, Кистяковский — 1400. Оппенгеймер ожидал, что мощность взрыва не превысит 300 тонн тротила. Когда в Лос-Аламос прибыл Раби, он обнаружил, что свободной осталась только одна ставка — 18 000 тонн, и он решил остановиться на этом показателе.

За несколько дней до испытания стала стремительно ухудшаться погода. 14 июля начались бури, по прогнозам они должны были продлиться не менее двух дней. В 2:00 16 июля все еще бушевала гроза, шел проливной дождь, рвал ветер. Деревянная конструкция на верхушке башни в эпицентре выглядела среди этой неистовой стихии хрупкой и ненадежной. Некоторые физики опасались преждевременной детонации «Толстяка».

Высокопоставленные приглашенные и ученые, которые непосредственно не участвовали в этом заключительном этапе эксперимента или не числились наблюдателями, прибыли на холодный и сырой холм Кампанья, расположенный в 32 километрах северо-западнее, около 2 часов утра. В группу входили в том числе Бете, Чедвик, Ферми, Фейнман, Фриш, Фукс, Лоуренс, Сербер и Теллер. У каждого был кусочек закопченного сварочного стекла — через него следовало смотреть на взрыв. Теллер принес солнцезащитный фильтр. В тесном командном центре расположились около двадцати человек, они готовились к испытанию, едва справляясь с волнением. Гровс старался успокоить Оппенгеймера и позвал его прогуляться под дождем, когда физик уже был готов сорваться.

Часы перевалили за 4:00, когда погода стала потихоньку улучшаться, и время взрыва перенесли на 5:30. Бэйнбридж привел бомбу в готовность и вернулся в командный центр вместе с Кистяковским и другими специалистами, которые, как сиделки, провели последнюю ночь рядом с «Толстяком». В 5:10 утра 16 июля начался последний отсчет. Гровс покинул командный пункт и уехал в базовый лагерь. Были запущены три сигнальные ракеты — за 5,2 и за 1 минуту до старта.

Таймер дошел до нуля. Взрывная цепь замкнулась. Электронные детонаторы, симметрично расположенные на поверхности «Толстяка», вызвали 32 одновременных взрыва. Кумулятивные заряды прожгли бомбу до центра. Распространяющиеся наружу взрывные волны повернулись вспять, сфокусировав всю энергию на ядре. Урановый отражатель нейтронов взорвался вовнутрь, то же произошло и с плутониевым ядром. Когда смешались полониевые и бериллиевые компоненты инициирующего заряда, альфа-частицы, выпущенные полонием, стали выбивать нейтроны из ядер бериллия. Нейтроны устремились в маленький сверхплотный плутониевый центр, достигший сверхкритической массы. Ядра плутония-239 стали стремительно делиться, порождая все новые волны нейтронов, а вместе с ними материя стала превращаться в первобытную энергию.

Вот как Фриш описывал то, что произошло далее:

Отвлеченная научная проблема, которой Фриш и Мейтнер занимались в сочельник в Кунгальве, стала кошмарной реальностью.

Кто-то смеялся, кто-то плакал. Большинство молчали. Ферми провел простой эксперимент — измерил, как далеко ударная волна отбросила маленькие клочки бумаги — и оценил мощность взрыва в 10 000 тонн в тротиловом эквиваленте[149].

Кистяковский упал, опрокинутый взрывной волной. Затем он поднялся и потребовал у Оппенгеймера свои десять долларов. Но кошелек Оппенгеймера был пуст. «Мой разум пронзила строка из Бхагавад-Гиты, — вспоминал Оппенгеймер, — „Я стал смертью, разрушителем миров,“. Бэйнбридж выразился менее образно. „Оппи, — сказал он, — какие же мы теперь сукины дети“». В базовом лагере Гровс, Конэнт и Буш признали успех, тихо пожав друг другу руки.

Воздух не загорелся.

Новость об успешном испытании сообщили Трумэну и Бирнсу. Теперь Трумэн был уверен, что войну с Японией удастся завершить и без помощи СССР. Поэтому президент решил раскрыть Сталину секрет. Через несколько дней он упомянул о том, что в Америке создано «новое оружие необычайной разрушительной силы».

Казалось, что Сталина это не удивило. Он рассказал о разговоре Молотову. «Цену себе набивают», — отреагировал Молотов. Сталин только усмехнулся. «Пусть набивают, — ответил он. — Надо будет переговорить с Курчатовым об ускорении нашей работы».

Июль — август 1945

Пока Фриш наблюдал за тем, как над пустыней Нью-Мексико занималась заря маленького рукотворного солнца, на военно-морской верфи Хантере-Пойнт в Сан-Франциско полным ходом шли приготовления к первому военному применению первого «ученого» оружия. Фурман (его артиллерийский значок был неправильно приколот к униформе — вверх ногами) наблюдал за тем, как две части урановой бомбы «Малыш» загружались на военный корабль Indianapolis. Разумеется, всех интересовало, что за штуковина находится в большом деревянном ящике. Кто-то пошутил, что там нижнее белье Риты Хейворт[150].

Маленький, но довольно тяжелый сосуд, который занесли на борт два моряка, выглядел менее подозрительно. Сосуд был из свинца, в нем находился стержень из урана-235, который предназначался для выстрела в полый цилиндр, образуемый урановыми кольцами на другом конце бомбы. Сосуд прикрутили к полу в каюте флаг-адъютанта и приставили к нему круглосуточную вооруженную охрану.

Капитану Indianapolis не объяснили ни сути возложенной миссии, ни ее истинного назначения. Дик Парсонс сообщил ему, что корабль без конвоя направляется на остров Тиниан в Тихом океане. Капитан с некоторой подозрительностью посмотрел на свинцовый сосуд. «Надеюсь, мы не собираемся применить в этой войне бактериологическое оружие», — сказал он. Ему не ответили. Всего через четыре часа после завершившегося успехом испытания «Троица» урановая бомба «Малыш» была отправлена из Сан-Франциско на Марианские острова.

Через четыре дня, в пятницу 20 июля, туда же из Лос-Аламоса направилась небольшая группа физиков. Ее возглавлял Норман Рамзей. В состав группы входили Сербер, Альварес и Пенни. Они должны были собрать бомбы «Малыш» и «Толстяк» на острове Тиниан и подготовить их к сбросу в Японии. Из аэропорта Альбукерке они сначала вылетели на военную базу Вендовер в штате Юта на краю пустыни Солт-Лейк; здесь дислоцировалась 509-я Сводная группа. В Вендовере физиков зачислили в действующую армию. Сербер получил чин полковника. Альварес стал лишь подполковником, чем был разочарован. Ученым выдали паспорта, военную форму, армейские жетоны и наборы для технического обслуживания. Из всех в форме наиболее естественно смотрелся Сербер: проходившие мимо солдаты отдавали ему честь.

Группа пересекла Тихий океан на транспортном самолете С-54 и прибыла на Норс-Филд на острове Тиниан 27 июля. Indianapolis доставил свой груз к месту назначения днем раньше[151].

Тиниан — это маленький остров, 20 километров в длину и не более 8 километров в самом широком месте. На этом этапе войны Норс-Филд стал крупнейшим в мире аэродромом, на котором было шесть взлетных полос длиной по 2,5 километра, которые заканчивались на вершине крутой скалы, возвышавшейся над морем на 15 метров. Физикам довелось наблюдать за тем, как день за днем в небо поднимались сотни В-29 и следовали по «Дороге Хирохито», чтобы снова и снова посыпать японские города убийственным и разрушительным металлическим градом бомб. Генерал-майор Кертис ЛеМэй, командующий стратегическими военно-воздушными операциями против Японии, называл эти вылеты «огненной работой». До отказа нагруженные бомбардировщики, взлетев, иногда грозно ухали вниз и лишь после этого медленно поднимались на свою крейсерскую высоту. Порой летчикам не удавалось вывести самолет из падения. Тогда машина «как будто на бреющем полете влетала в открытое море или бухту, вспыхивая гигантским факелом». Самолеты были настолько нагружены бомбами, что не менее процента экипажей рисковали погибнуть таким образом. ЛеМэй считал эти потери приемлемыми, учитывая, что не приходилось организовывать большее количество самолетовылетов с меньшей бомбовой нагрузкой.

На Тиниане физики привыкли к служебному распорядку, об этом Сербер писал своей жене Шарлотте, ожидая возвращения в Лос-Аламос.

Жизнь здесь быстро вошла в колею. Мы вставали около 6:00, завтракали в 7:00. Затем все отправлялись работать до 11:00. Потом был ланч и мы загорали до часу дня, если погода позволяла. Затем работали примерно до 16:30, обедали около 17:00 и бездельничали до 19:15 — бывало, нам показывали кино или какое-нибудь представление. Кино прерывалось на 15 минут на новости и фронтовые сводки. После кино мы шли в офицерский клуб, пили пиво или колу и около 22:00 отправлялись спать.

Физики после обеда любили купаться на Желтом пляже. Сербера поразило количество гильз от пулемета 50-го калибра, которыми было усеяно морское дно, — свидетельство огневой мощи 2-й и 4-й американских дивизий морской пехоты, атаковавших и захвативших Тиниан в июле — августе 1944 года. При бомбардировке японских бастионов, укрытых в пышной растительности острова, впервые был применен напалм.

Тиббетс и экипажи 15 специально модифицированных В-29 после прибытия на Тиниан отрабатывали полеты на Иводзиму и обратно. Они практиковались в сбросе обычных бомб и «тыкв» — примитивных моделей «Толстяка», выполненных в натуральную величину. «Тыквы» состояли из бетона, каждая была начинена почти 3 тоннами фугасной взрывчатки и окрашена в ярко-оранжевый цвет. Только Тиббетсу было известно, чему именно они сейчас учатся, поэтому ему самому запретили выполнять боевые вылеты на территорию врага.

Поскольку раньше никто и никогда не сбрасывал атомных бомб, неудивительно, что Тиббетс волновался и за судьбу своих летчиков, и за себя самого. Он разработал тщательный план маневра, позволявшего уйти от взрыва: поворот на 150° примерно за 30 секунд на высоте 9100 метров на скорости 320–400 километров в час с выходом на обратный путь на 500 метров ниже уровня сброса бомбы. Он попросил Сербера оценить такой маневр. Сербер быстро сделал некоторые расчеты и пришел к выводу, что в таком случае экипаж будет в полной безопасности.

Пока «Малыш» и группа физиков различными путями добирались до Тиниана, в Потсдаме и Токио бушевали политические и военные дебаты. Принимались решения о будущей судьбе Японии и о том, какую роль в этой судьбе сыграют атомные бомбы.

Эйзенхауэр узнал от Стимсона об успешном исходе испытания «Троица» за обедом в штаб-квартире Союзников в Германии. Он сказал, что следовало бы обойтись без применения бомбы. Эйзенхауэр утверждал, что японцы готовы к капитуляции. «Я был в числе тех, кто чувствовал, что существует довольно много причин, по которым можно поставить под сомнение разумность такой бомбардировки». Эйзенхауэр не хотел, чтобы именно его страна первой воспользовалась таким оружием. Стимсон пришел в ярость. Он, один из тех, кто одобрил выделение двух миллиардов долларов на создание атомной бомбы, теперь чувствовал на себе бремя моральной ответственности за ее применение. Другие члены американского командования разделяли соображения Эйзенхауэра, но некоторые, например ЛеМэй, — по причинам скорее практического, чем морального плана. ЛеМэй методично стирал с лица земли японские города своими зажигательными бомбами. Войну можно было выиграть и без помощи ядерного оружия. Она завершалась, и конец был только делом времени.

Но сколько именно времени и сколько человеческих жизней для этого требовалось? Готовность Японии капитулировать все еще была очень спорной. Агентство безопасности связи США к концу 1940 года смогло построить копию шифровальной машины Purple, с помощью которой японцы кодировали свои дипломатические сообщения. Трумэн ежедневно получал краткие отчеты о переговорах Токио со своими посольствами. Этот дешифрованный поток сообщений, имевший кодовое название Magic, давал Союзникам представление о драме, разворачивавшейся в Токио.

Разведданные Magic показали, что японские дипломаты в Европе пытались заключить мир путем переговоров без санкции Токио. Единственное официально разрешенное дипломатическое мероприятие проводил Наотаке Сато в Москве, перед которым первоначально была поставлена задача улучшить советско-японские отношения. Совещание с Молотовым, состоявшееся 11 июля, окончилось безрезультатно. Согласно Сато, на его предложения Молотов отвечал уклончиво.

Министр иностранных дел Шигенори Того еще не получил от Сато отчета об итогах этой встречи, но уже 12 июля послал Сато письмо, в котором рекомендовал ему сделать следующий шаг, проинформировав СССР об «имперской воле» закончить войну. В сущности, Того пытался заручиться помощью СССР как посредника при заключении мира на условиях, которые были бы приемлемы для японцев. Но это послание показывало, что пространство для нахождения компромисса предельно узкое:

18 июля Сато написал Того ответное письмо, в котором доказывал, что безоговорочная капитуляция (либо нечто очень близкое к ней) — все, на что может рассчитывать Япония. В следующем письме от 20 июля он предполагал, что капитуляция, по условиям которой институты японской империи будут сохранены, может устроить Союзников. Он настаивал, что верность долгу и чести — это, конечно, прекрасно, но совершенно бессмысленно доказывать свою преданность, разрушая государство.

Ответ Того от 21 июля был весьма экспрессивный:

Представление Того о целой стране, которая восстает против врага как один воин, было центральным принципом кецу-го — военной стратегии, направленной на ослабление американской решимости путем нанесения максимального ущерба живой силе противника на начальных этапах ожидавшегося вторжения Союзников на японские острова. Япония строила свою национальную безопасность, планируя «специальную атаку», под которой понималась практика нанесения ущерба противнику ценой собственной жизни (камикадзе), и сформировала Национальную программу обороны, в соответствии с которой все годные к военной службе граждане, как мужчины, так и женщины, вооружались бамбуковыми копьями.

Операция «Даунфол», в ходе которой планировалось вторжение Союзников в Японию, должна была начинаться с операции «Олимпик» — нападения на Кюсю, самый юго-западный из пяти крупнейших островов японского архипелага. К операции планировали приступить 1 ноября 1945 года. После захвата Кюсю остров служил бы воздушной и морской базой для развертывания операции «Коронет», целью которого было взятие самого Токио. Эти действия предварительно наметили на 1 марта 1946 года. При подготовке «Олимпика» предполагалось, что японцы смогут расположить на Кюсю не больше шести дивизий, что было вполовину меньше предполагаемого количества американских войск вторжения. Кроме того, на Кюсю могли быть дислоцированы 2500–3000 самолетов. Перехватываемые военные радиосообщения (в отличие от дипломатических) свидетельствовали о стягивании на Кюсю гораздо более значительных японских сил, полностью подрывая предположения, на основании которых строилась операция «Олимпик».

Оценки возможных потерь американской живой силы значительно варьировались. В боях за Окинаву погибли или пропали без вести около 12 500 американцев, притом что потери японцев составили около 100 000 убитыми. Никто не питал иллюзий относительно того, сколь высокую цену придется заплатить за захват всей Японии.

Тем не менее Стимсон верил, что японцы способны трезво оценить ситуацию. Рузвельт определил безоговорочную капитуляцию японской армии как национальную цель войны еще в 1943 году. Ранее Стимсон выступал за смягчение американской позиции путем предложения концессий, касающихся Императора и имперских институтов, которые он охарактеризовал как «эквивалент безоговорочной капитуляции». В этом, по мнению Стимсона, заключалась вся разница, от этого зависели прием или отклонение Японией ультиматума, который сейчас готовился в Потсдаме. Вся проблема заключалась в слове «безоговорочная». Дипломатическое резюме разведданных «Магии» от 22 июля свидетельствовало, что если бы в окончательной версии ультиматума это слово присутствовало, Того его сразу же отклонил бы.

Это вдобавок осложняло отношения с Советским Союзом. Несмотря на заверения, полученные от Сато, Сталин по договоренности с Трумэном согласился объявить войну Японии 15 августа. Сам по себе жест был сделан, чтобы поскорее завершить войну, вероятнее всего — в форме безоговорочной капитуляции Японии, но одновременно этот жест позволял СССР значительно пополнить свои территории в тихоокеанском регионе.

По мнению Бирнса, существовал еще один выход. Атомная бомба позволяла закончить войну с Японией до того, как в нее вступит СССР. Можно было сохранить жизни американцев; война, грозившая затянуться, завершилась бы в кратчайшие сроки; советские планы, связанные с аннексией территорий, можно было расстроить — и одновременно недвусмысленно продемонстрировать превосходство американских военных технологий, а значит, закрепить за Америкой сильную позицию в послевоенном мире. Наконец, был еще один аргумент. Трата двух миллиардов долларов на разработку оружия, которое в итоге так и не найдет применения — разве не нонсенс?

Трумэну и Бирнсу несложно было принять такое решение. 25 июля Трумэн написал в своем дневнике:

Мы с министром пришли к общему мнению. Цель будет чисто военной, и мы сделаем японцам предупреждение о необходимости капитулировать и спасти жизни своих соотечественников. Я уверен, что они на это не пойдут, но мы дадим им шанс. Миру определенно пошло на пользу, что атомную бомбу изобрели не представители окружения Гитлера или Сталина. Вероятно, это самая ужасная из когда-либо изобретенных вещей, но, возможно, она окажется и самой полезной.

Стимсон устал и мучился от бессонницы. Трумэн и Бирнс, уверенные, что теперь располагают оружием, которое сыграет решающую роль в войне, не были заинтересованы в уступках. 26 июля, когда «Малыша» выгрузили на Тиниане, Трумэн, Черчилль[152]и китайский лидер Чан Кайши подготовили к печати Потсдамскую декларацию. Позиция Союзников осталась без изменений:

Уступок не последовало.

СССР не находился в состоянии войны с Японией, поэтому Сталин не участвовал в подписании этой декларации. Министр Того считал, что все же удастся достичь более выгодных условий заключения мира через имевшиеся у него дипломатические каналы в Москве. Вероятно, он не знал, что Советский Союз уже собирает войска у границ оккупированной японцами Маньчжурии, готовясь к вторжению.

На следующий день Верховный Совет по делам войны собрался для обсуждения этой декларации. В Совет входила так называемая Большая шестерка: премьер-министр Кантаро Судзуки, министр армии Корэтика Анами, министр флота Мицумаса Енай, генерал Есидзиро Умэдзу и адмирал Соэму Тоеда, начальники штаба армии и флота, а также министр иностранных дел Того. Неудивительно, что милитаристы Анами и Умэдзу выступали за недвусмысленный отказ от капитуляции; Того же доказывал, что следует попытаться выиграть время, пока Сталин не вернулся в Москву из Потсдама, и настоять на заключении мира при посредничестве Сталина на более приемлемых условиях.

Итог этих дебатов вышел предсказуемым. Судзуки озвучил официальный ответ Японии на следующий день, 28 июля, в ходе пресс-конференции, состоявшейся в его резиденции в Токио. Когда журналист поинтересовался, какое мнение сложилось у Судзуки о Потсдамской декларации, он заявил, что его правительство не нашло в документе ничего ценного. Он сказал, что нет иного выхода, кроме как мокусаиу эту декларацию — это можно перевести как «игнорировать», «оставить без комментариев» или «ответить молчаливым презрением». Японцы собирались «решительно сражаться до победного конца войны».

Для Союзников ответ Судзуки был предельно ясен. Как сказал бы Цезарь, жребий брошен.

Сциларда не пригласили на испытание «Троица». Он даже не знал, что оно состоялось. 16 июля он переписывал свою петицию президенту. Как и ранее, он не ставил целью петиции обязательно изменить уже принятое решение. Гораздо важнее было засвидетельствовать раскол среди сообщества физиков, участвовавших в создании бомбы. В петиции Сцилард признавал объективно сложившуюся ситуацию, но вместе с этим делал упор на том, что Японии нужно дать возможность капитулировать:

Ни в петиции от 3 июля, ни в аналогичном документе от 17 июля при описании условий ультиматума, предъявляемого Японии, Сцилард не упоминал о применении бомбы. Скорее эти петиции должны были подействовать на чувства Трумэна, связанные с моральной ответственностью. Решение о применении атомных бомб против Японии должно было возвестить о приходе новой эры войн — войн с использованием оружия массового поражения. В силах президента Соединенных Штатов — которого из ряда других политиков выделяло лидерство его страны в сфере ядерных вооружений — было не допустить таких событий.

Под петицией 17 июля поставили подписи 68 ученых, и ее отправили Комптону 19 июля. Комптон решил сначала проконсультироваться с Гровсом и только 24 июля отправил документ Николсу. Курьер доставил пакет Гровсу на следующий день. Гровс держал у себя петицию до 1 августа и только тогда отправил ее в кабинет Стимсона. Но Стимсон все еще оставался в Потсдаме и увидел письмо лишь после возвращения.

Колеса уже завертелись. Потсдамская декларация требовала безоговорочной капитуляции совершенно недвусмысленно, но еще необходимо было уточнить требования к Японии после капитуляции. Союзники угрожали «быстрым и полным уничтожением», но следовало указать, как они собирались это сделать.

Мы уже никогда не узнаем, какое решение приняла бы Большая шестерка, если бы, как предлагал Стимсон, Японии поставили условие, «эквивалентное» безоговорочной капитуляции — но сформулированное без использования этих двух слов; мы никогда не узнаем, что решили бы мужи из Большой шестерки, если бы, как настаивали физики, Японии поставили условие, описав средство ее уничтожения более ясно. Однако последовавшие события позволяют полагать, что даже таких усилий было бы недостаточно, чтобы предотвратить катастрофу.

Группа физиков, работавших на Тиниане, к 31 июля практически закончила подготовку «Малыша» к боевому заданию. Окончательно привести оружие в боевую готовность поручили Парсонсу — уже на борту В-29, который должен был доставить и сбросить бомбу. В тот же день три В-29 из состава 509-й сводной группы закончили последний тренировочный полет на Иводзиму и отработали маневр, предложенный Тиббетсом. Полет прошел нормально. Все было готово.

Первую атомную бомбу не сбросили 1 августа только из-за неблагоприятной погоды. 2 августа три В-29 доставили на Тиниан компоненты для сборки второй бомбы, «Толстяка». Тиббетс и его экипажи следили за погодными сводками, а напряжение все возрастало.

В 15:00 4 августа Тиббетс собрал экипажи семи В-29, которые должны были участвовать в первой атомной бомбардировке. Планировалось, что три самолета вылетят за час до остальных, чтобы определить погодные условия и уровень облачности над целями. В-29, несущий на борту «Малыша», должен был пилотировать сам Тиббетс. В качестве сопровождения с ним шло еще два самолета, экипажи которых должны были наблюдать за процессом и фотографировать результат. Седьмой бомбардировщик оставался на тинианском аэродроме на случай, если с самолетом Тиббетса возникнут проблемы.

Летчики, собравшиеся на совещание, удивились тому, что кабинет охраняла военная полиция. Тиббетс стоял за трибуной, за спиной у него были две классные доски — обе прикрыты — и проекционный экран. «Время пришло, — сказал Тиббетс. — Теперь мы должны сделать то, над чем так долго работали. Совсем недавно оружие, которое мы должны применить, было успешно испытано в Штатах. Получен приказ о бомбардировке противника». Затем он открыл доски. На них в порядке приоритета были прикреплены карты трех японских городов — Хиросимы, Кокуры и Нагасаки[153]. Синоптики предсказывали, что через несколько дней погода на юге Японии изменится, и атаку предварительно назначили на утро 6 августа.

Затем Тиббетс представил Парсонса, который продолжил объяснять задание. Он сказал, что новое оружие беспрецедентно для всей истории войн. «Это самое разрушительное оружие из когда-либо созданных. Мы предполагаем, что оно уничтожит все живое в радиусе пяти километров». Разрушения предполагались такими же, какие способны нанести две тысячи В-29, до отказа загруженные обычными бомбами. Теперь все не сводили глаз с Парсонса. Он описал испытание «Троица», которое видел с борта В-29, пролетавшего над взрывом, но отснятый на пленку фильм об испытании не показал, поскольку проектор барахлил. Но хватило и устного рассказа. Взяв темные очки сварщика, он объяснил, что взрыв должен быть ярче солнца и ослепит любого, кто посмотрит прямо на него без защиты.

Эйб Спитцер, радист из экипажа В-29 Great Artiste, во время пребывания на Тиниане тайно вел дневник — это было запрещено. «Мы только усмехались здесь и раньше, в Штатах, — писал он, — когда нам говорили, что если эта разработка будет выполнена успешно, война сократится минимум на полгода. Теперь нам было не до смеха».

Тиббетс сделал несколько выразительных заключительных замечаний, и собрание завершилось в звенящей тишине.

Лейтенанту Шунтаро Хида было 28 лет. Он приступил к службе в Военном госпитале Хиросимы в чине офицера медицинской службы в 1944 году. На тот момент казалось, что ход войны складывается для Японии благоприятно. Однако с начала 1945 года он и его сослуживцы ощущали растущую неопределенность о будущем своей страны, несмотря на постоянные победные реляции со стороны правительства. Их пациенты были свидетелями и участниками битв, в которых Япония боролась и терпела поражение. Лейтенант знал, что многие крупные японские города подверглись массированным американским бомбардировкам, однако, несмотря на то что В-29 нередко пролетали над Хиросимой, город пока оставался целым.

Последние три месяца Хида провел в деревне Хесака у подножья гор в шести километрах от Хиросимы, где строилось подземное убежище — здесь планировалось расположить центральный госпиталь. Хида и еще около 300 солдат выполнили эту задачу, и их перевели обратно в Хиросиму 5 августа. Когда Хида прибыл в городской госпиталь около 20:00, в здании уже не было никого, кто мог бы дать ему новый приказ, но дежурный офицер попросил его остаться и дождаться прибытия нескольких старших офицеров медслужбы, планировавших провести в госпитале ночь как в гостинице. Хида накрыл ужин в рентгеновском кабинете.

Это был неприятный долг. Убедившись, что все гости допьяна напились сакэ, он напился сам.

Среди ночи его разбудил старый фермер из Хесаки. Ранее Хида лечил внучку этого человека: у нее было больное сердце. Теперь девочка снова почувствовала себя плохо, и крестьянин в отчаянии пришел за врачом, попросив пойти с ним в деревню и помочь внучке.

Хида плохо запомнил это путешествие, которое проделал на багажнике крестьянского велосипеда. Врач все еще был порядком пьян, и старик пристегнул его к велосипеду за талию, чтобы тот не упал по дороге.

Тиббетс выбрал самолет, на котором собирался лететь на задание. Это был «Виктор-82», которым обычно управлял Роберт Льюис. На удачу и к раздражению Льюиса Тиббетс написал на борту самолета имя своей матери — Enola Gay. Последнее собрание состоялось в ночь с 5 на 6 августа. Протестантский капеллан прочел молитву.

Enola Gay стали готовить к вылету в 2:45. «Малыша» надежно уложили в бомбовый отсек. Самолет имел перегрузку почти в 7 тонн и нес на борту совершенно неиспытанное, пусть и на предохранителе, оружие, весившее 4 тонны, которое внешне напоминало «удлиненный мусорный бак с лопастями». Тиббетс и его напарник Льюис, то и дело бросавший на него нервные взгляды, благополучно миновали взлетную полосу и мастерски подняли самолет в воздух.

Полет до японского архипелага прошел без инцидентов. Парсонс привел бомбу в боевую готовность в 7:30. В 8:15 самолет-«разведчик» погоды, пролетавший над Хиросимой, сообщил о легкой облачности. Тиббетс ответил, что они приближаются к основной цели и поднимаются на высоту 9500 метров. Пролетая над Кюсю, они не столкнулись ни с японскими истребителями, ни с зенитками.

Бомбардир Тиббетса, майор Томас Фереби, выбрал прицельную точку. Это был мост Айой, Т-образное сооружение над разветвлением реки Ота в центре Хиросимы. Бомбовый отсек распахнулся. По сигналу Фереби радист дал предупреждающий сигнал остальным В-29, длинный низкий тон, означавший «пятнадцать секунд до сброса». Льюис записал в бортжурнале: «Перед бомбардировкой цели будет небольшой промежуток».

Радиопереговоры закончились. Бомба полетела вниз. Enola Gay рванул вверх. Тиббетс взял управление на себя и совершил свой маневр. Он надел очки сварщика и сразу понял, что через них ровным счетом ничего не видно.

Он отложил очки — и яркий свет залил самолет.

Хида проснулся рано утром 6 августа. Он как раз оказывал помощь девочке, когда увидел высоко в небе В-29. Он еще немного подумал о самолете и вновь сосредоточился на пациентке.

В тот момент ослепительная вспышка ударила мне в лицо. Адская жара опалила мне лицо и руки… Я в мгновение ока заполз на татами, инстинктивно закрыв лицо обеими руками и попытавшись ползком выбраться наружу. «Пожар!» — подумал я сразу, но меж пальцев увидел только синее небо. Кончики листьев на ограде не сдвинулись ни на дюйм. Было совсем тихо.

Лишь после этого я увидел гигантское огненное облако, висящее в небе над Хиросимой, как будто на город положили огромнейшее кольцо. Через секунду в центре этого кольца стало расти грязно-белое облако. Оно росло все быстрее, постепенно заполняя пространство внутри красного кольца. В то же мгновение появилось длинное черное облако, которое стало распространяться надо всем городом, по склону холма, а потом устремилось по долине Оты в сторону деревни Хесака, охватывая леса, рощи, рисовые поля, фермы и дома. Это был чудовищный огненный смерч, вскидывавший в воздух городскую грязь и песок. После этой колоссальной вспышки и волны теплового излучения у меня было всего несколько секунд, чтобы обозреть всю мощь ударной волны.

Я увидел, как крышу начальной школы, находившейся за домом фермера, легко сорвало облако пыли. Меня вдруг подбросило в воздух, прежде чем я успел как-то защититься. Межкомнатные перегородки и ширмы летали вокруг меня как старая бумага. С фермерского дома сдуло тяжелую соломенную крышу вместе с потолком, и уже через секунду через зияющую дыру было видно синее небо.

Я пролетел десять метров через две комнаты, закрыв глаза и согнувшись, и угодил в большой буддистский алтарь, стоявший во внутренней части дома. Огромная крыша и масса грязи с ужасным звуком свалились на меня. Я почувствовал боль во всем теле, но мне было не до того. Я выполз наружу, ощупью отыскивая путь. Мои глаза, уши, нос и даже рот были полны грязи.

Первым делом убедившись, что девочка жива, Хида попросил у фермера велосипед и поехал обратно в город по берегу реки Ота. На дороге он встретился с первым из многих живых кошмаров.

Это был кто угодно, но не человек. Странная фигура медленно приближалась ко мне, пошатываясь. Существо напоминало человека, но было голым, окровавленным и покрытым грязью. Все его тело опухло. Куски изорванной одежды свисали с обнаженной груди и бедер. Руки он держал перед грудью, ладонями вниз. Капли воды стекали с клочьев одежды. Оказалось, что это была не рваная одежда, а человеческая кожа, и капала с нее не грязная вода, а кровь. Я не мог понять, женщина это или мужчина, военный или гражданский. У него была неестественно большая голова, заплывшие веки, а страшно распухшие губы, казалось, занимали половину лица. На его обгоревшей голове не было ни единого волоса. Я непроизвольно отшатнулся. Определенно, это существо было человеком. Но от человека осталась только масса сгоревшей плоти, куски которой висели как сыромятина, покрытая кровью и грязью.

Существо упало и забилось в конвульсиях. Хида попытался нащупать у него пульс, но уже наступила смерть. Он повернулся и увидел новых обгорелых, окровавленных «уцелевших». Бесчисленное количество живых мертвецов приближалось к нему: некоторые шли, пошатываясь, другие ползли на коленях, третьи — на четвереньках.

С Enola Gay 6 августа 1945 года в 9:15 (8:15 по местному времени) на Хиросиму была сброшена бомба «Малыш», начиненная ураном-235. Она взорвалась через 43 секунды после сброса на высоте 580 метров над городом, высвободив энергию, эквивалентную эффекту от взрыва 12 500 тонн тротила. Фереби попал на 167 метров мимо запланированной точки сброса. Температура в эпицентре достигла 60 миллионов градусов, что примерно в четыре раза выше, чем температура на поверхности Солнца. Все, кто находился в радиусе километра от эпицентра, обуглились в доли секунды. Некоторые просто испарились. Единственным доказательством существования этих людей были тени, которые остались от них.

За вспышкой последовала ударная волна. Она вырвалась из эпицентра — им стала точка на поверхности земли прямо под взрывом — во все стороны и стала распространяться со скоростью 3 километра в секунду, оказывая давление в 7 тонн на квадратный метр. В мгновение ока было разрушено 60 000 зданий. Из-за тепловой вспышки человеческая кожа сразу же покрывалась пузырями, а ударная волна срывала сожженную кожу, и клочья ее висели на теле как рваная одежда.

Жертвами вспышки и ударной волны стали от 70 000 до 80 000 человек.

Многие погибли не сразу. Хида работал в полевом госпитале, наскоро организованном в Хесака, и каждый день видел, как наиболее искалеченные из уцелевших с самыми тяжелыми ожогами умирали в муках. Через неделю умерли все, у кого были травмы, несовместимые с жизнью, а оставшиеся в живых начали медленно выздоравливать. Но тут одна из медсестер заметила, что у больных стала резко подниматься температура.

Мы поспешно стали оказывать им помощь. С больных градом катился пот, их миндалины отмирали. Мы не понимали, откуда взялись такие тяжелые и грозные симптомы. А тем временем у больных стали кровоточить слизистые оболочки, и вскоре несчастные стали харкать кровью.

Врачи подозревали тиф или дизентерию. Но причина была совсем не в инфекции — это проявлялись первые симптомы лучевой болезни, которая до конца года погубила еще не менее 60 000 человек.

Воцарилось смятение. Взрыв «Малыша» оказался слишком успешным. Одна-единственная бомба в мгновение ока превратила целый город в руины, инфраструктура Хиросимы была повреждена столь серьезно, что новость о бомбардировке дошла до Токио через день.

Трумэн сделал заявление для прессы. Он сообщил, что Америка применила ядерную бомбу — оружие, в котором впервые была искусственно высвобождена энергия атома. Но даже после этого японские милитаристы отказались от капитуляции. В самой Японии велась небольшая исследовательская программа в области ядерной физики под руководством физика Иошио Нишина. Но попытки японцев получать уран-235 методом газовой диффузии ни к чему не привели. Японские военные лидеры понимали, что производство ядерного топлива для атомной бомбы — исключительно сложная, если не сказать невыполнимая, задача. Некоторые утверждали, что та бомба, которую сбросили на Хиросиму, не была атомной. Тоеда высказал точку зрения, что если даже американцам удалось создать атомную бомбу, то у них в арсенале определенно совсем мало такого оружия; а реакция мирового сообщества может воспрепятствовать новым актам применения атомных бомб, даже если у американцев они еще есть.

8 августа Сато вновь предпринял попытку убедить СССР выступить в качестве посредника, но лишь услышал от Молотова, что СССР объявил войну Японии и боевые действия начнутся на следующий день. В час ночи советские войска перешли границу Маньчжурии и атаковали японские позиции.

Большая шестерка собралась 9 августа в 10:30 по местному времени. Страна оказалась в тупике. И Верховный Совет, и кабинет министров разделились на равные противоборствующие части. Милитаристы утверждали, что начало войны с СССР не отменяет доктрины кецу-го. Анами, Умэда и Тоеда настаивали на концессиях: оккупации японского архипелага допустить нельзя, Япония должна самостоятельно разоружится и провести суд над военными преступниками. Теперь Того утверждал, что страна должна принять Потсдамскую декларацию при условии, что будут даны гарантии относительно судьбы Императора. Судзуки и Енай с ним соглашались.

Пока в Токио кипели дебаты, майор Чарльз Суини управлял самолетом В-29 Bock’s Саг, который нес на борту плутониевую бомбу «Толстяк» для сброса на основную цель — арсенал города Кокура. Хотя майор получил информацию о благоприятных погодных условиях, город оказался затянут туманом, а также дымом, который поднимался с близлежащего городка, недавно подвергнутого бомбардировке. Самолет Суини стали преследовать истребители, вдобавок по нему открыли огонь зенитки и к тому же заканчивалось горючее. Но Суини повернул в сторону Нагасаки, своей запасной цели, а не понес бомбу обратно на Тиньян и не сбросил ее в океан. Над Нагасаки было облачно, но бомбардир нашел в тучах небольшой просвет, которого хватило, чтобы сбросить бомбу.

Бомба «Толстяк» упала на Нагасаки в 12:02 (11:02 по местному времени). Она взорвалась на высоте 500 метров над городом с силой, эквивалентной взрыву около 22 000 тонн тротила. Крутые холмы, окружавшие город, помогли ограничить распространение взрыва и снизить его разрушительную силу, но бомбардировка все равно унесла жизни более 70 000 человек.

Большая шестерка все еще колебалась, когда появилась новость о бомбардировке Нагасаки. Позже в тот же день император Хирохито наконец вмешался и сдвинул ситуацию с мертвой точки, настояв на капитуляции Японии. Официальное предложение о капитуляции было послано в Вашингтон при посредничестве нейтральных Швеции и Швейцарии 10 августа. В принципе в этом предложении дублировались условия Потсдамской декларации, но с одной значительной оговоркой: «Декларация не содержит никаких требований, которые ставили бы под сомнение прерогативы Его Величества как суверенного правителя».

На деле это была уступка, на которую ранее рекомендовал пойти Стимсон, и, казалось, Трумэн готов пойти на нее.

Но на это не был готов Бирнс. Туманная формулировка отражала взгляды националистически настроенного Председателя Тайного Совета Киитиро Хиранумы, который фактически вновь ставил теократическую власть Императора как «воплощенного бога» выше законов, созданных людьми. Итак, в чем именно заключались «прерогативы» императора? Позволяли ли они налагать имперское вето на все решения Союзников, касавшиеся оккупации и реформ в послевоенной Японии? Зачем соглашаться на такую уступку сейчас, говорил Бирнс, после того как атомные бомбардировки и вступление СССР в войну практически заставили Японию подчиниться?

По просьбе Трумэна Бирнс составил ответное письмо. Он был прямолинеен, но оставил значительную свободу толкования, предполагая, что японцы сами смогут определить роль императора. «С момента капитуляции, — писал он, — права Императора и японского правительства на управление государством будут определены Главным командованием союзных сил, которое примет те меры, которые сочтет целесообразными для выполнения условий капитуляции».

Хотя Гровс уже готовил к отправке на Тиниан третью атомную бомбу, которую планировалось сбросить после 17 августа, Трумэн уже потерял охоту к атомным побоищам. «Трумэн распорядился прекратить атомные бомбардировки. Он сказал, что превратить в ничто еще 100 000 людей было бы слишком чудовищно. Он отказывался от идеи убийства, по его словам, „всех этих детей“».

В Токио письмо Бирнса не помогло продолжить выход из тупика. Анами доказывал, что у страны еще есть силы сражаться. Перехваченные радиосообщения опять же свидетельствовали о намерении японцев воевать до самого конца: «Однако Имперская армия и флот решительно намерены продолжить прилагать усилия для сохранения целостности государства [одно или два слова пропущено] даже ценой уничтожения армии и флота». 13 августа Трумэн приказал военно-воздушным силам возобновить бомбардировки на японских островах зажигательными бомбами. Тем временем активизировались дебаты о сбросе третьей атомной бомбы на Токио.

Наконец 14 августа Император вновь вмешался в происходящее. Хирохитозаговорилонеобходимости «стерпеть нестерпимое» и приказал своим министрам составить Имперский рескрипт (официальный указ) о том, что страна принимает Потсдамскую декларацию. В этом рескрипте признавалось, что «теперь у врага есть новое ужасное оружие, способное лишить жизни множество невинных людей и нанести неисчислимый ущерб». Император записал свою речь на пленку, чтобы на следующий день эти слова передали по радио всей нации. Армейские офицеры попытались совершить переворот и даже помешать записи речи. Переворот не состоялся, Анами лишил себя жизни. Сообщение было передано утром 15 августа 1945 года.

Война закончилась.

На Тиниане новость о капитуляции Японии встретили достаточно сдержанно. Почти не праздновали. Но физиков, которые собирали и готовили бомбы к сбросу, чествовали как героев. «Там было страшно много ребят, которым уже не нужно было высаживаться на побережье Японии в октябре, — писал Сербер. — А еще было около трех миллионов человек, которые сейчас больше всего хотели вернуться домой. Они считали нас великими людьми».

Новости об атомных бомбардировках и об их последствиях глубоко затронули многих физиков, участвовавших в Манхэттенском проекте. Бомбы помогли закончить войну и, вполне возможно, сохранили жизни очень многих солдат обеих воюющих сторон; ведь вторжение в Японию и наземная операция означали бы новые и новые жертвы. Но некоторые физики никак не могли отрицать, что оружие, в создании которого они поучаствовали, вызывает тошнотворный страх. Возвращаясь с праздника в Лос-Аламосе Оппенгеймер увидел, как одного молодого физика, который совершенно не пил, рвет в кустах.

«Я все еще чувствую ту необычную, что ни на есть настоящую тошноту, — писал Фриш, — которая подступала к горлу, когда я видел, как многие мои друзья мчались к телефону, чтобы заказать столик в отеле Ла Фонда в Санта-Фе и устроить праздник. Конечно, они были в эйфории от успешно выполненной работы, но казалось, что это довольно мерзко — праздновать гибель сотен тысяч людей, даже если они были „враги“».

Тетя Фриша, Лиза Мейтнер, жила в небольшой гостинице в городе Лександ в провинции Далекарилья, когда до нее 7 августа дошла новость о бомбардировке Хиросимы. Журналист из стокгольмской газеты Expressen позвонил, чтобы узнать ее реакцию. Мейтнер вышла из гостиницы и бродила по округе пять часов.

Хотя ученые Манхэттенского проекта и предполагали, что при бомбардировке следует ожидать некоторого воздействия радиации, Гровс сначала проигнорировал сообщения о случаях лучевой болезни в Хиросиме и Нагасаки, сочтя их пропагандистскими. Но 21 августа ужасную смерть от лучевой болезни довелось наблюдать прямо в Лос-Аламосе. Двадцатичетырехлетний физик Гарри Даглиан допоздна в одиночку работал над вариантом эксперимента «Дракон», в котором в качестве отражателя нейтронов использовались блоки из карбида вольфрама, окружавшие шестикилограммовое ядро плутониевой бомбы. Когда Гарри положил на место последний отражающий блок, тот соскользнул и упал в центр. Теперь ядро подверглось воздействию дополнительных нейтронов, отраженных этим блоком, и сразу же стало критическим. Лабораторию охватило голубое сияние ионизированного воздуха, аппарат изверг смертельную дозу радиации.

Даглиан получил ожоги рук и груди третьей степени. Затем ожоги покрылись пузырями, волосы Гарри выпали и у него началась лихорадка. Через 26 дней после несчастного случая молодой человек умер.

Настроения в Лос-Аламосе изменились. Физики стали покидать проект и возвращаться к академической работе. Некоторые навсегда бросили заниматься физикой. Сам Оппенгеймер вернулся к преподаванию вскоре после 16 ноября 1945 года — в этот день состоялась церемония, на которой коллективу Лос-Аламоса вручали похвальную грамоту от Армии США.

Когда Оппенгеймер произносил официальную речь по поводу вручения этой грамоты, он не забыл упомянуть, что «если атомную бомбу добавят в арсенал воюющих сторон или наций, готовящихся к войне, то придет время, когда человеческий род проклянет Лос-Аламос и Хиросиму».

Апрель 1945 — январь 1946

«Интересно, установлены ли здесь микрофоны?» — спросил Дибнер.

Гейзенберг рассмеялся.

«Микрофоны? — ответил он. — О нет, не так все плохо. Я не думаю, что им известны настоящие гестаповские методы; в этом отношении они несколько старомодны».

В апреле 1945 года на долю Гаудсмита выпало решить судьбы плененных немецких физиков. По его рекомендации некоторых планировали интернировать. Причины ареста так никогда четко и не сформулировали. Физики «Уранового общества» столь долго были на мушке у западных спецслужб, что, несомненно, казалось бессмысленным просто отпустить их — после того как для поимки приложили столько усилий. Гаудсмит размышлял, не потратили ли Союзники больше денег на поиск немецких физиков, чем Германия на всю свою ядерную программу.

Миссии «Алсос» и «АЗУСА» прибыли в авангарде союзных армий в Италию, Францию и Германию. Гейзенберга выслеживали по всей Европе, нашли в Швейцарии и подослали к нему на лекцию вооруженного сотрудника УСС, который должен был устранить ученого при одном только его слове, означавшем, что Германия может успеть сконструировать бомбу либо уже имеет ее. Много солдат погибло, чтобы помешать немцам получить тяжелую воду. Несомненно, Союзники заплатили высокую цену, а от задержанных физиков можно было узнать важную информацию, даже если, по словам Гаудсмита, «они бы просто помогли коллегам убедиться в правильности сделанных заключений».

И, конечно же, физики не должны были попасть в руки СССР.

Интернировать всех было невозможно, и Гаудсмит занялся нелегким выбором. От Боте определенно уже нельзя было узнать ничего нового. Гана следовало интернировать обязательно, так как отказаться от того человека, который открыл деление ядер в 1939 году, несомненно, означало навлечь на себя суровую критику. Из документов, которые удалось изучить Гаудсмиту, было понятно, что Вайцзеккер и Виртц играли в программе ключевые роли. Физики Багге и Коршинг были моложе, и сначала их включение в группу озадачило Вайцзеккера, но Гаудсмит рассудил, что этих людей можно привлечь к определенным инновационным исследованиям по разделению изотопов.

Сложнее всего была ситуация с Лауэ. Ходившие ранее слухи, что Лауэ участвовал в работе «Уранового общества», не подтвердились — нобелевский лауреат никогда не работал над этим проектом. Гаудсмит знал о смелом, устойчивом неприятии, с которым Лауэ относился к нацистским властям. «Этот человек практически оставался на нашей стороне в ходе всей войны, — писал Гаудсмит, — и заслужил уважение со стороны коллег во всем мире и как ученый, и как человек. Такой человек, несомненно, был редкостью в Германии». Гаудсмит выбрал Лауэ в надежде на то, что тот сможет принять участие в обсуждении будущего немецкой физики с учеными из стана Союзников. К разочарованию Гаудсмита, с Лауэ обращались не лучше, чем с его товарищами по заключению.

Гаудсмит наблюдал за тем, как шестерых «заключенных» препроводили в Гейдельберг. На вид они напомнили ему героев карикатуры Джеймса Тербера «Война полов», в котором свирепая женщина с ружьем брала в плен троих грустных, опечаленных физиков.

Из Гейдельберга шестерых ученых под конвоем Фурмана и солдат, вооруженных пулеметами, перевезли во французский Реймс. 2 мая группа встретилась с майором X. Т. Риттнером, которому было приказано присматривать за физиками от лица британской разведки по договоренности с Гровсом. Риттнер должен был обращаться с физиками как с «гостями» и гарантировать, что они не станут контактировать ни с кем, кроме лиц, допущенных Перрином или Уэлшем.

Из Реймса группу 7 мая перевели в Версаль. Риттнер с разочарованием узнал, что его пленников предназначалось разместить в бывшем концентрационном лагере Шато-ле-Шене, который называли «мусорное ведро». В Европе праздновали окончание войны, а он протестовал против неподобающих условий и добивался перевода ученых в другое место. Дибнер и Гейзенберг присоединились к группе 9 мая. Через два дня их место жительства вновь изменилось, став гораздо комфортнее, — это была Вилла Аргентина в Ле-Везине. К вечеру того же дня Фурман доставил на виллу Гартека.

Хотя плененные физики и жаловались на обстоятельства, в которых оказались — в частности, на ограничение связи с семьями, оставшимися в Германии, — их жизнь пошла своим чередом. Они работали в кабинетах, загорали в саду, пристрастились к гимнастике и организовывали в своем кругу беседы о различных научных проблемах. Чтобы ученые не скучали, Риттнер добыл им книги, технические журналы и игры.

Когда 3 июня физикам сообщили о новом переезде, Лауэ воспротивился. «Это невозможно! — заявил он. — У меня на это время назначена научная беседа!» Когда его спросили, почему он не может перенести эту беседу, Лауэ ответил: «А почему вы не можете отложить прибытие самолета?»

Они переехали в замок Шато де Факеваль южнее Юи в Бельгии, 4 июня. Настроение их ухудшилось. Физики уже не на шутку беспокоились за свои семьи. Новости о расширении советской оккупационной зоны особенно волновали Дибнера, чьи жена и сын остались в Штадтильме[154] и теперь подвергались опасности. Дибнер первым объявил о намерении бежать, в противном случае он грозил покончить с собой. Гейзенберг его отговорил. Он объяснил, что, поскольку жена работала вместе с Дибнером в урановом проекте, она достаточно много знала и Союзникам было бы слишком рискованно отдавать ее в руки советских властей. Риттнеру удалось переправить семью Дибнера в более безопасное место. Хотя Дибнер и не был излишне религиозен, он испытал такое облегчение от благополучного разрешения ситуации, что не мог не сходить в церковь. Риттнер взял его на мессу, состоявшуюся в следующее воскресенье.

Дибнер явился на службу в парадном костюме, как будто пришел на построение для молебна. Этим он немало удивил местных прихожан.

14 июня к группе присоединился Герлах. С его участием количество плененных немецких физиков выросло до десяти. 3 июля группа вновь переехала, на этот раз уже окончательно, в Англию. Когда они уезжали с базы Королевских военно-воздушных сил Темпсфорд, Бедфордшир, Гартек узнал собор, расположенный близ города Или. Когда-то он работал с Резерфордом в Кембридже и знал эти места. Оказалось, что группа направляется в Школу особого назначения-61, деревенский дом, принадлежавший УСО и известный под названием «Фарм Холл». Имение занимало крупный земельный участок в деревне Кембриджшир, что в Годманчестере.

Именно здесь в 1942 году были расквартированы Йенс Поульссон и его норвежское спецподразделение, когда планировалась атака на завод по производству тяжелой воды в Веморке. Дом был нашпигован скрытыми микрофонами, а группа лингвистов была готова перевести любое подслушанное слово на английский. Эти меры предпринимались в рамках операции под кодовым названием «Эпсилон», спланированной для сбора важной информации.

6 июля, всего через несколько дней после прибытия, Дибнер поинтересовался, есть ли в здании скрытые микрофоны. Гейзенберг над ним посмеялся.

Основной целью операции «Эпсилон» было получение информации, которая помогла бы узнать об истинных масштабах германской ядерной программы. Предполагалось, что физики, входившие в состав «Уранового общества», в неформальных беседах друг с другом могут раскрыть такие нюансы программы, о которых, возможно, умолчали на допросах и которые отсутствовали в документации, захваченной миссией «Алсос».

Риттнер подготовил подробные отчеты под грифом «совершенно секретно», прилагаемые к расшифровкам разговоров физиков. Эти отчеты помогли лучше понять моральные принципы физиков, их личные качества, отношение к Союзникам, лояльность к нацистской партии, надежды и опасения относительно ближайшего будущего, восприятие причин, по которым они оказались в плену, восприятие предстоящих событий — и, конечно же, помогли услышать беседы, посвященные ядерной физике.

Физики все еще считались «гостями». Они не подпадали под статус военнопленных, так как никто из десятерых ученых не служил в немецких вооруженных силах. Никто из них ни подозревался, ни обвинялся в каких-либо преступлениях. Британские власти обосновали задержание физиков довольно гибким законодательством военного положения, согласно которому допускалось задержание любых людей на срок до шести месяцев согласно «воле Его Величества».

Физики письменно выразили согласие остаться в Фарм-Холле и признали, что если кто-нибудь из них предпримет попытку побега, их свободу значительно ограничат. Но жизнь в Фарм-Холле была довольно комфортной. Каждый из интернированных имел специального денщика. Кормили хорошо. На территории школы была небольшая библиотека и теннисный корт. В общей комнате стояло пианино, на котором играл Гейзенберг. Жизнь физиков снова вошла в будничный ритм.

Им все еще не разъяснили, почему они задержаны, и размышления на эту тему неизбежно пробуждали у ученых чувство собственной важности. Они ничего не знали о Манхэттенском проекте и даже не представляли, с какой энергией и в каком темпе их бывшие коллеги в Нью-Мексико готовили испытание «Троица». Они считали, что продвинулись в изучении «урановой проблемы» очень далеко, а значит, являются очень важными специалистами и их судьбы будут решаться на предстоящем саммите глав государств Союзников в Потсдаме.

«Возможно, они просто ни о чем не хотят говорить», — сказал Дибнер 6 июля.

«Тогда, разумеется, им придется дождаться решения большой тройки», — ответил Коршинг, имея в виду предстоящую встречу Трумэна, Черчилля и Сталина.

«Я думаю, что в таком случае англичанам стоило бы намекнуть нам, как будут развиваться события. Возможно, они не смогут сказать об этом прямо из-за товарища Сталина», — Дибнер больше всего боялся, что их отправят обратно в Германию, где могут принудить заниматься атомными разработками в пользу Советского Союза[155].

Гейзенберг разделял опасения Дибнера. «Возможно, большая тройка примет решение об этом в Потсдаме, — рассуждал он, — и Черчилль вернется и объявит: „Марш отсюда, вся группа возвращается в Берлин“, и вот тогда-то мы по-настоящему влипнем». Ведь Берлин находился в советской оккупационной зоне.

Молодые ученые Багге и Коршинг 21 июля (через пять дней после успешного завершения испытания «Троица») еще увереннее высказывались о том, что Германия опередила весь мир в области исследований по ядерной физике.

«Я убежден, что [англичане и американцы] потратили три последних месяца в основном на то, чтобы повторить наши эксперименты», — сказал Багге.

«Да и того не было, — возражал ему Коршинг. — За эти три месяца они просто обсудили со своими специалистами возможности, а еще изучали секретные документы. Вероятно, они провели несколько экспериментов с нашими образцами урановых блоков. Из этого они могли заключить, удалось ли уже построить действующий [реактор]. Должно быть, реактор работал; в урановых блоках должны были произойти химические изменения».

По логике Коршинга, группу ученых удерживали потому, что их знания представляли для Союзников угрозу. «В Англии много военных, — продолжал он, обменявшись мнениями с Багге, — которые явно думают: „Как только мы позволим этим свиньям уйти, они построят [урановый] реактор и в конце концов взорвут его“. Еще они могут думать: „Эти люди настолько умны, что, сконструировав реактор, они смогут взорвать нашу охрану, а сами при этом уцелеют“».

Вскоре этим иллюзиям предстояло лопнуть, как мыльному пузырю.

Перед самым обедом 6 августа Риттнер отвел Гана в сторонку и сообщил ему, что утром этого дня Союзники сбросили на Японию атомную бомбу. Ган был в шоке. Будучи одним из первооткрывателей деления ядра, он чувствовал личную ответственность за смерть сотен тысяч людей. Он даже хотел покончить с собой, пока немного не выпил для успокоения. «Если у американцев есть атомная бомба, то все вы — заурядные личности, — сказал он коллегам за обедом. — Эх, бедняга Гейзенберг…».

Реакция ученых была предсказуемой: шок, отрицание, постепенное понимание, недоверие и, наконец, осознание. В 21:00 они слушали радио:

Теперь немецкие физики стали обсуждать, как Союзникам удалось достичь этого. На самом ли деле это была урановая бомба? Или им удалось получить достаточно плутония, чтобы сконструировать плутониевую бомбу? Если так, то это означает, что в распоряжении Союзников уже достаточно долго есть действующий ядерный реактор?

«Я думаю, американцы совершили ужасную ошибку, сделав это, — сказал Вайцзеккер. — С их стороны это просто безумие».

«Никто так не скажет, — отвечал Гейзенберг. — Скорее возразят, что это был способ максимально быстро закончить войну».

«Только это меня и утешает», — сказал Ган.

Дискуссия перешла к практическим вопросам. Гейзенберг сомневался. «Я все еще не верю новостям о бомбе, но могу ошибаться. Они вполне могли получить около десяти тонн обогащенного урана, но я никогда не поверю, что у них может быть десять тонн чистого урана-235».

Эта ремарка Гейзенберга, возможно, говорит о его забывчивости. В феврале 1942 года в докладе, направленном в Управление армейского вооружения, физики «Уранового общества» верно предположили, что для создания атомной бомбы может понадобиться от 10 до 100 кг ядерного топлива. Сам Гейзенберг признавался: на встрече с высокопоставленными военными чинами в Харнак-Хаусе в июне 1942 года он говорил, что для создания атомной бомбы понадобится количество ядерного топлива «размером с ананас». А теперь, казалось, он вернулся к гораздо более ранним, еще довоенным оценкам, согласно которым бомба должна содержать тонны урана-235. Он сомневался, что американцам удалось синтезировать такое количество необходимого изотопа.

Но Ган имел другое мнение. «Я думаю, им потребовалось совсем немного урана-235», — сказал он.

«Если бы у них получилось быстро его обогатить, — возражал Гейзенберг, — то они могли бы сконструировать [действующий] реактор, но рабочую бомбу — никогда».

«Но, допустим, если бы у них было 30 килограммов чистого 235-го, — замечал Ган, — неужели они тогда не сделали бы бомбу?»

Конечно же, Ган был прав. Фриш и Пайерлс открыли это еще в марте 1940 года. С не меньшей определенностью это же открытие повторили в 1942 году физики из «Уранового общества». Но Гейзенберг все еще не был уверен.

«Она бы не сработала, — парировал он, — так как средний свободный пробег частицы был бы еще слишком велик». Это утверждение связывалось с совершенно иным — при этом ошибочным — методом расчета критической массы, который основывался на так называемой теории случайных блужданий. В последующих дискуссиях Гейзенберг развивал эту точку зрения. Выводы из этой теории гласили о том, что для достижения критической массы требовалось абсолютно нереальное количество урана-235 — около 13 тонн. Разумеется, Гейзенберг заблуждался, и, кажется, ранее он выстраивал иную цепочку рассуждений — Ган об этом ему и напомнил.

«Ну вот расскажите мне, почему вы все время мне говорили, что для получения положительного результата нужно пятьдесят килограммов 235-го»? — вопрошал Ган[158]. — «А теперь вы говорите, что для этого нужно две тонны».

Гейзенбергу требовалось время подумать. «На данный момент я не могу сказать точно, — говорил он, — но факт остается фактом: средний путь пробега остается слишком большим». Возможно, его сомнения объяснялись тем, что на заключительном этапе войны он сравнительно мало занимался ядерной программой. Быть может, с середины 1942 года у Гейзенберга так и не появилось по атомному оружию.

Возможно, за исключением лишь Дибнера (и Герлаха) после 1942 года почти все немецкие физики пришли к убеждению, что бомбу не удастся создать в те сроки, в которые она могла бы как-то изменить ход войны. Учитывая, сколь скромные цели они перед собой ставили, германскую ядерную исследовательскую программу можно считать успешной. Но по сравнению с достижениями Манхэттенского проекта немецкую программу можно было признать потерпевшей фиаско. Теперь немецкие физики постепенно приходили к пониманию своей неудачи.

«Мы не смогли бы весной 1942 года набраться духа и рекомендовать правительству задействовать 120 000 человек для создания этой штуки, — отмечал Гейзенберг, когда из новостей ВВС узнал, что в реализации атомной программы в Америке участвовало более 125 000 человек».

Вслед за ним Вайцзеккер высказал замечание, сформулировав этим Lesart — в переводе с немецкого «версию» или «официальное объяснение» тех причин, по которым немцам не удалось достичь желаемых успехов. Этим он спровоцировал горячие споры, которые велись в течение не менее 60 следующих лет.

«Я думаю, мы не смогли этого сделать потому, — сказал он, — что в принципе никто из физиков не хотел этого сделать. В принципе. Если бы все мы хотели, чтобы Германия выиграла войну, у нас могло бы получиться».

Ган не соглашался с аргументом Вайцзеккера. «Я не считаю, что мы не хотели этого достичь, но рад, что не достигли», — ответил он.

Изыскивая, на кого бы переложить с себя вину за неудачу, Гейзенберг обвинял политических и военных господ. «Дело в том, что вся структура взаимоотношений между ученым и государством в Германии, — говорил он, — была такова, что, хотя мы и не сильно стремились достичь успеха, государство нам очень мало доверяло, и при всем желании нам было весьма непросто чего-то добиться».

Ему вторил Дибнер: «Просто официальные лица были заинтересованы только в немедленном результате. Они не принимали долговременного подхода к работе — и этим ситуация отличалась от той, что сложилась в Америке».

«Даже если бы мы достигли всего, чего хотели, — говорил Вайцзеккер, — никак нельзя предположить, продвинулись бы мы до тех рубежей, на которых сейчас находятся англичане и американцы. Несомненно, мы отставали от наших противников самую малость, но на самом деле все мы были убеждены, что эту вещь нельзя создавать до окончания войны».

Гейзенберг думал иначе. «В принципе, это не так, — говорил он. — Могу сказать, что я был абсолютно уверен, что нам удастся создать ядерный [реактор], но никогда не думал, что мы сможем сконструировать бомбу и в глубине души был искренне счастлив, что мы должны сделать именно реактор, а не бомбу. Следует это признать».

«Если бы мы хотели сконструировать бомбу, то, вероятно, сосредоточились бы на разделении изотопов, а не на работе с тяжелой водой», — отвечал Вайцзеккер.

На этом Ган вышел из общей комнаты. Вайцзеккер продолжал: «Если бы мы начали работать достаточно рано, что-то могло получиться. Если им удалось создать бомбу к лету 1945-го, то мы при некотором везении могли бы справиться к зиме 1944–1945».

«В результате мы могли бы стереть с лица земли Лондон, но мир так бы и не завоевали, — говорил Виртц. — В итоге на нас просто сбросили бы такую же бомбу».

Вайцзеккер вернулся к более ранней теме: «Не думаю, что сейчас нам следует извиняться, — ведь успеха мы так и не достигли. Если бы мы вложили в работу столько же сил, сколько американцы — а ведь они хотели создать бомбу, — то у нас, вероятно, все равно бы ничего не получилось, так как они разбомбили бы наши заводы». Возможно, он подразумевал диверсию Союзников в Веморке, а также частые бомбардировки немецких заводов на исходе войны.

Позже в той же беседе Виртц развил Lesart Вайцзеккера. «Я думаю, что случай очень характерный, — отметил Виртц. — Немцы совершают открытие, но не используют его, зато используют американцы. Должен сказать, я не ожидал, что американцы на это решатся».

Расстроившись из-за критики Коршинга в адрес руководства проекта, из комнаты вышел Герлах. Он направился в спальню и, оказавшись в ней, тихо зарыдал — его всхлипывания записали жучки. Ган, Лауэ и Гартек пришли к Герлаху, чтобы его утешить. В своем отчете Риттнер отметил, что Герлах, когда-то надеявшийся, что их работа с ураном поможет «добиться мира», теперь напоминал генерала, потерпевшего поражение и не имевшего другого выхода, кроме как застрелиться.

Когда Гартек вошел в комнату, Герлах спросил его: «Скажите, Гартек, ведь жалко, что нашей цели достигли другие?»

«Меня это обрадовало», — ответил Гартек.

«Да, — продолжал Герлах, — но ради чего мы работали?»

«Чтобы построить [реактор], — отозвался Ган, — чтобы синтезировать элементы, рассчитать вес атомов, получить масс-спектрограф и радиоактивные элементы, происходящие от радия».

«Нам не удалось создать бомбу, но мы могли бы создать [реактор], — размышлял Гартек. — И я сожалею о том, что мы не смогли. Если бы вы присоединились к нам годом ранее, Герлах, то, я думаю, у нас бы получилось — пусть не с помощью тяжелой воды, а с применением низких температур. Но когда вы пришли, было уже поздно. Превосходство врага в воздухе было слишком велико, и мы ничего не могли поделать».

Вряд ли кто-то из этих ученых спал в ночь после бомбардировки Хиросимы. Лауэ беспокоился за психическое состояние Гана. Других волновал Герлах. Все бодрствовали до самого утра — чтобы не допустить самоубийства Гана. В своем дневнике Багге написал о беседе с Лауэ в час ночи. «Когда я был молод, — сказал ему Лауэ, — я хотел заниматься физикой и видеть, как на моих глазах вершится история мира. Я занимался физикой и был свидетелем мировой истории. Теперь, в старости, я действительно могу это утверждать».

Аргумент Гейзенберга, что немецкие физики не пытались создать бомбу, так как не рассчитывали завершить работу до конца войны, для Вайцзеккера был слишком неоднозначным с моральной точки зрения. На следующий день он доработал свой Lesart: «В истории останется свидетельство о том, что американцы и англичане создали бомбу, — сказал он, — а немцы, работавшие при режиме Гитлера, сконструировали действующий [реактор][159]. Иными словами, мирная разработка уранового [реактора] была осуществлена именно в Германии, тогда так американцы и англичане создали смертельное оружие».

Итак, по версии Вайцзеккера, Союзники создали и применили «аморальное» оружие, а немецкие физики не хотели делать этого по моральным причинам, но могли бы сделать, если бы действительно хотели.

Теперь физики волновались, что пресса неправильно осветит их работы, и по предложению Риттнера согласились составить меморандум и внести в него все необходимые поправки. В этом меморандуме, датированном 8 августа, декларировалось, что «Урановое общество» никогда всерьез не рассматривало возможность создания бомбы.

В начале войны была сформирована исследовательская группа, перед которой поставили задачу изучить практическую применимость [ядерной] энергии. К концу 1941 года завершился предварительный этап работ, показавший, что ядерную энергию можно использовать для получения тепла и, следовательно, для управления механизмами. С другой стороны, в обозримом будущем создать бомбу не представлялось возможным, располагая теми техническими мощностями, которые имелись в Германии. Поэтому последующие работы были направлены в основном на решение проблем, связанных с [реактором], а для таких исследований требовался не только уран, но и тяжелая вода.

Кроме того, меморандум должен был подкрепить статус Гана как первооткрывателя ядерного распада, занизив роль Лизы Мейтнер:

Причины отъезда Мейтнер не объяснялись. А Гану было очень удобно забыть о переписке, которая шла между ним и Лизой, в помощи которой он очень нуждался.

Меморандум подписали все десять физиков. Но на Багге, Дибнера, Коршинга, Вайцзеккера и Виртца — чтобы они поставили подписи — пришлось надавить Гейзенбергу. Лауэ подписался, выразив с меморандумом согласие, но подчеркнул, что не играл никакой роли в ходе описанных работ.

На следующие несколько дней Гейзенберг поставил задачу разобраться, как Союзникам удалось создать бомбу. 14 августа он провел в группе семинар, который очень выразительно показал, насколько слабо многие немецкие физики ориентировались даже в основополагающих принципах работы атомной бомбы.

К тому времени Гейзенберг уже отказался от метода, который привел его к ложному выводу об использовании тонн урана-235, но он все еще был далек от формулы расчета критической массы, основанной на цепной реакции на быстрых нейтронах, — эту формулу ранее разработали Фриш и Пайерлс. Всю методологию, согласно которой для бомбы требовалось от десяти до ста килограммов ядерного топлива, казалось, забыли. Хотя теперь Гейзенберг и двигался в верном направлении, в ходе семинара он так и не смог ясно описать разницу между физикой бомбы и физикой реактора.

На самом деле это недостаточное понимание разницы прослеживалось на семинаре с самого начала. Гейзенберг открыл заседание словами: «Я считаю, рассматривать бомбу, сконструированную с применением урана-235, нужно с опорой на методы, которыми мы все время пользовались при создании нашего уранового механизма». Далее он сказал: «Мы действительно очень хорошо понимаем все аспекты функционирования этой бомбы». В самом общем смысле Гейзенберг способен был постичь некоторые принципы работы урановой бомбы «Малыш», но к концу семинара стало ясно, что это понимание было решительно не полным. Замечания, которые делали коллеги Гейзенберга, только вносили дополнительную путаницу.

Когда в Гейдельберге Гаудсмит допрашивал Гейзенберга, сидя прямо напротив него за столом, ситуация казалась голландскому физику одновременно смешной и грустной. В начале войны физики из стана Союзников очень высоко оценивали потенциал своих немецких коллег и боялись, чем же смогут обогатить арсенал Гитлера эти люди, объединив свои таланты. В сентябре 1941 года Бор возвращался со встречи с Гейзенбергом с острым ощущением того, что в Германии было сделано все необходимое для создания атомного оружия. Именно эти опасения породили «Трубные сплавы» и Манхэттенский проект. И в конечном итоге стали причиной трагедий, произошедших в Хиросиме и Нагасаки.

Суровая правда была в том, что немецкие физики достигли относительно скромных результатов. Программа так и не стала ничем большим, кроме как слабым объединением отдельных исследовательских проектов, в которых физики были вынуждены бороться друг с другом за скудные ресурсы. Хотя им и удалось достичь некоторых результатов и выйти на некоторые правильные мысли, с середины 1942 года никто из физиков — по крайней мере из окружения Гейзенберга — всерьез не рассматривал возможность создания атомной бомбы.

Однако они предпринимали попытки создать действующий реактор. Но ничего не получилось, так как Союзники сделали все возможное и невозможное, чтобы перекрыть немцам доступ к тяжелой воде, необходимой для экспериментов. Отчасти неудача программы обусловилась и тем, что немецкие физики оказались неспособны к сотрудничеству. Будучи в Юи, Гейзенберг заговорил о том, что теперь физики могут работать вместе, воспользоваться полученной информацией и превзойти те результаты, которые стали известны миссии «Алсос» из конфискованных документов. Это признание было очень примечательным. Плодотворное сотрудничество между разобщенными группами из «Уранового общества» оказалось возможным только тогда, когда ученых задержали и интернировали Союзники.

Немалую роль сыграл сам Гейзенберг. Багге и Дибнер признавали его влияние, рассуждая о том, как будут развиваться события после новостей 6 августа.

«Они не позволят нам вернуться в Германию, — сказал Дибнер, — так как иначе мы попадем в руки к русским. Очевидно, что у [американцев] все получилось, поскольку их система отличается от нашей. Если бы такой человек, как Герлах, был здесь раньше, все могло повернуться иначе».

Багге не был в этом так уверен. «Герлах ничего не мог изменить, — считал Багге. — Он взялся за дело слишком поздно. С другой стороны, очевидно, что Гейзенберг не подошел для той роли, которая была на него возложена… Гейзенберг никогда бы не признал, что все будет зависеть от разделения изотопов. Само разделение изотопов он считал второстепенной проблемой. Я вспоминаю о моем собственном аппарате — он был сконструирован против воли Гейзенберга».

Хотя Гейзенберг никогда не руководил программой, почтительное отношение к нему как к величайшему из немецких физиков-теоретиков и его авторитет обусловили его огромное влияние на весь проект, а также то, что его взгляды редко ставились под сомнение. Он упрямо настаивал на создании нерациональных конфигураций реактора, так как «методологически они были более правильными». Это, а также тенденция к вялому решению проблем, нежелание Гейзенберга отказаться от пути, который он считал красивым с теоретической точки зрения, неприязнь к Дибнеру и его экспериментаторскому подходу, общий недостаток экспериментального и конструкторского опыта — вот что привело к итоговому результату[160].

Представляется, что как минимум в собственном сознании Гейзенберг на протяжении всей войны пытался соответствовать идеалу «аполитичного» ученого, который находится выше повседневных политических проблем, волнующих обычных граждан Германии. Таким образом, он считал, что остался незапятнан нацистской идеологией. Намеренно или случайно, но, заняв такую позицию, он впоследствии смог дистанцироваться от тех актов насилия, что совершались именем этой идеологии, а теперь выставлялись на суд мира, который не мог поверить в саму реальность такого насилия.

Подобная отчужденность прослеживалась у Гейзенберга и в отношении «Уранового общества». Он оставался «выше всего этого», равнодушно относясь к ядерным разработкам[161], и на исходе войны с радостью воспользовался достижениями ядерной программы как средством обеспечения безопасности для себя и своих коллег. На самом деле в конце войны Гейзенберг больше внимания уделял своим академическим исследованиям, посвященным космическим лучам, чтению лекций за рубежом, выступая в роли посла немецкой культуры.

И именно эти лекции выдавали его истинные убеждения. Бывшие коллеги Гейзенберга, жившие в оккупированной нацистами Европе, считали, что Гейзенберг очень охотно играет роль представителя деспотического, ненавистнического, злого режима. Казалось, что он всерьез увлечен стратегией культурного империализма, которую исповедовал режим. Националистический пыл Гейзенберга, который, с его точки зрения, решительно не равнялся нацистской идеологии, для других, кому пришлось пожить под нацистским игом, мало чем от него отличался. Возможно, Гейзенберг и считал себя полностью аполитичным, но многие его коллеги думали иначе.

И вот такое положение Гейзенберг так и не смог полностью осознать. В итоге оказалось совершенно неважным, что он думал. Важным оказалось то, что он делал.

Немецкая программа так никогда и не достигла промышленных масштабов, поскольку физики полагали, что бомбу создать невозможно. Они не сделали бомбу именно потому, что считали ее технически нереализуемой, — не потому, что не хотели сотворить атомное оружие из моральных соображений. Дело было, по признанию самого Гейзенберга, в недостаточной решимости, помешавшей физикам расправить плечи и потребовать адекватное финансирование проекта. Причем 4 июня 1942 года они могли это сделать.

Гровс получил копии отчетов Риттнера из Фарм-Холла и изучил их с большим интересом, делая немало пометок на полях. На самом деле из этих документов можно было узнать не так много нового, разве что причины неудачи немецкой программы. Записанные беседы позволили слегка прояснить, что волновало физиков, узнать, каково их отношение к будущему и чаяния, связанные с ним, но не раскрыли никаких новых тайн.

Заточение ученых в Фарм-Холле продлилось до зимы 1945 года, и физики становились все беспокойнее. Задержки с принятием решения о судьбе пленников и явная неуступчивость британских властей приводили к жарким стычкам между учеными и их тюремщиками. Физики угрожали нарушить правила, гарантировавшие условно-досрочное освобождение, писали письма, в которых требовали немедленного выхода на свободу и возможности вернуться в Германию для продолжения научной работы.

Правда, эту мрачную обстановку разрядила одна новость.

16 ноября Daily Telegraph сообщила, что Отто Гану за открытие деления ядра присуждена Нобелевская премия по химии за 1944 год. Шведская академия не знала, где находится Ган.

Сначала физики сомневались в подлинности этого заявления, и Риттнер пообещал проверить информацию, связавшись с Лондоном. Тем не менее ученые отпраздновали новость со вкусом. Лауэ произнес эмоциональную речь, которая заканчивалась так:

И Лауэ, и Ган не могли при этом сдержать слез.

Кроме тостов из уст Дибнера и Виртца на том празднике прозвучала наскоро написанная «Фарм-Холлская песенка о Нобелевской премии», которая начиналась так[162]:

В свою очередь, Лиза Мейтнер стала жертвой избирательной памяти и зависти со стороны своего научного соперника. Она, несомненно, заслуживала либо разделить премию по химии с Ганом, либо получить премию по физике. Но не получила ничего. В меморандуме от 8 августа немецкие физики отстаивали уже иной Lesart: согласно новой версии, деление ядра было открыто немецким химиком без помощи физиков или Мейтнер. Немцам был нужен новый герой. Им должен был стать Ган, и только Ган[163].

В то же время Манне Сигбан не позволил присудить Лизе Мейтнер Нобелевскую премию по физике за 1945 год — она досталась Вольфгангу Паули. Лизу Мейтнер, которую пресса выносила в заголовки как «еврейскую матерь бомбы», теперь превратили в сноску истории, назвав Mitarbeiter, то есть просто «сотрудницей» Гана.

3 января 1946 года немецких физиков на самолете отправили в Любек, оттуда автобусом до города Альсведе — на север Германии, в британскую зону оккупации. Со времени их прибытия в Фарм-Холл прошло ровно шесть месяцев.

Эти месяцы комфортабельного плена лишь усилили то потрясение, в которое повергло физиков зрелище Германии, лежавшей в руинах. Лауэ написал сыну в Принстон: «Весь ужас пережитой войны я начинаю чувствовать только сейчас». В Фарм-Холле Гейзенберг узнал о смерти своей матери и теперь совершил горестное путешествие к ее могиле.

Здесь пути физиков разошлись. Дибнер и Гартек отправились в Гамбург, Герлах поехал сначала в Бонн, а потом в Мюнхен. Ган и Гейзенберг уехали в Геттинген, где в конце войны нашел приют Макс Планк. Именно из Геттингена британские оккупационные власти планировали сделать центр возрождения немецкой науки. Вскоре сюда перебрались Багге, Коршинг, Лауэ, Вайцзеккер и Виртц. Физики начали медленно собирать кусочки своих жизней и возвращаться к науке — но заниматься ядерными исследованиями им было запрещено.

Первая война на поприще физики наконец завершилась.

Август 1945 — февраль 1946

Но уже очень скоро должна была начаться новая, совсем иная война.

Союзники аргументировали сброс атомных бомб на Хиросиму и Нагасаки тем, что это поможет быстро завершить войну и сохранить жизни сотен или тысяч солдат. Сталин видел ситуацию иначе. Советский Союз намеревался усилить свои позиции на Дальнем Востоке — не только в Маньчжурии, но и в самой Японии. 16 августа советский руководитель написал Трумэну письмо, в котором попросил согласия на оккупацию советскими войсками Хоккайдо, самого северного из крупных островов японского архипелага, и принять капитуляцию японцев на этом острове. Трумэн отказал, настояв на том, что японские войска на всем архипелаге должны сдаться Соединенным Штатам.

Несмотря на несогласие Трумэна, 19 августа советские войска получили приказ оккупировать северную часть острова Хоккайдо. Этот приказ отменили тремя днями позже. Сталин передумал. Он решил, что такой поворот событий рискует вылиться в крупный политический спор с Соединенными Штатами и даже спровоцировать прямой конфликт. «Во избежание конфликтных ситуаций и недопонимания с Союзниками, — сообщалось в приказе от 22 августа, — категорически запрещается посылать корабли и самолеты в направлении острова Хоккайдо».

Сталин понял, что применение атомных бомб против Японии должно было умерить аппетиты Советского Союза в тихоокеанском регионе после окончания войны. Он не боялся, что Америка сбросит атомную бомбу на его государство, но был тем не менее потрясен разрушительной силой этого оружия. Он понял, что соотношение сил изменилось.

Сталину приписывают следующие слова: «Хиросима потрясла весь мир. Равновесие нарушилось». Вождь предполагал, что Америка воспользуется завуалированной угрозой применения бомбы как инструментом торга при послевоенных переговорах с Советским Союзом. Этого он не мог допустить.

Бомбардировка Хиросимы получила в советской прессе сдержанное одобрение. Молодой советский физик Андрей Сахаров как раз шел в булочную в то утро, когда появилась новость о бомбардировке. Он остановился, взглянув на газетный заголовок. «Я оцепенел настолько, что ноги просто отказывались идти, — писал он позже. — Не могло быть никакого сомнения в том, что моя судьба, а возможно, и судьба многих других людей всего мира за ночь изменилась. Что-то новое и ужасное вошло в нашу жизнь, творение величайшей из наук, того предмета, который я боготворил».

Еще до официальной капитуляции Японии Сталин решил, что в арсенале Советского Союза должно быть атомное оружие. Та открытость, за которую выступали Оппенгеймер и Бор, ни в коей мере не изменила простого факта: Сталину была нужна собственная бомба.

20 августа Государственный комитет обороны выпустил указ о создании Специального комитета, на который среди прочего возлагалась задача «создания атомных электростанций, разработки и создания атомной бомбы». Комитет должен был возглавить Берия — «кнут» Сталина. Сначала комитет подчинялся ГКО. После того как ГКО расформировали 4 сентября, комитет перешел в подчинение Совету Народных Комиссаров СССР.

Назначение на роль руководителя Специального государственного комитета человека, известного своей жестокостью, «правой руки» Сталина, скорее всего, не встретило всеобщего одобрения в кругу Советских физиков. Берия не был ни ученым, ни инженером, он крайне не доверял интеллигенции. Однако под его руководством советская атомная программа приобрела некоторые сильные, положительные черты. Об этом писал Павел Судоплатов, ответственный за решение «особых задач» НКВД (в том числе за диверсии и устранение неугодных[164]):

Курчатов с трудом работал под руководством Молотова и не скрывал своего разочарования. Несмотря на серьезные оговорки, физики считали, что Берия — человек, с которым можно работать. Вот как об этом много лет спустя говорили Юлий Харитон и Юлий Смирнов:

В состав нового комитета вошли Георгий Маленков, член ГКО и восходящая звезда политбюро; Николай Вознесенский, глава Государственного комитета планирования (Госплана); Борис Ванников, народный комиссар оборонной промышленности; Завенягин, руководивший в мае того же года советской миссией, аналогичной «Алсос»; Михаил Первухин, комиссар химической промышленности; Виталий Махнев, генерал НКВД; физики Капица и Курчатов. Как ни удивительно, в комитете не было военных.

Курчатов остался в должности научного руководителя программы. В указе говорилось также о создании Технического совета. Он состоял из одиннадцати человек, возглавлял его Ванников. Совет состоял из выдающихся советских физиков. Его членами были в том числе Капица, Курчатов, Абрам Иоффе, Харитон, Алиханов и Кикоин.

Первой реакцией Сталина на новость о бомбардировке Хиросимы было обвинение своих ученых в том, что они не смогли решить задачу, с которой справились американцы. Он впал в ярость, колотил кулаками по столу и топал. Сталин сделал выговор Курчатову за то, что он так мало требовал для работ. Курчатов же просто указал Сталину, что страна, в которой погибло 25–26 миллионов советских граждан, разорена войной, что уничтожена значительная часть довоенной инфраструктуры. Сталин раздраженно проворчал: «Дитя не плачет — мать не разумеет, что ему нужно. Просите все, что угодно. Отказа не будет».

Курчатову было приказано создать советскую атомную бомбу в кратчайшие, насколько возможно, сроки, не считаясь с расходами.

Павла Судоплатова назначили руководителем нового самостоятельного отдела разведки — он назывался отдел «С». Его задачей был шпионаж в сфере атомных технологий с применением общих усилий ГРУ и НКВД. Советским разведывательным резидентурам за рубежом было приказано удвоить усилия по получению документации, касающейся атомной бомбы. В конце августа полковник Николай Заботин, служивший в Оттаве, получил из Москвы следующее срочное сообщение от ГРУ: «Примите меры для организации получения документальных материалов по атомной бомбе. Технические процессы, чертежи, расчеты». Заботин уже некоторое время пытался установить контакт с учеными, занятыми в канадском атомном исследовательском проекте в Монреале, и в результате в начале 1945 года узнал, что в этом проекте уже более двух лет работает завербованный ГРУ шпион-британец.

По приказу Заботина в мае 1945 года агент ГРУ Павел Ангелов встретился с Аланом Нанном Мэем дома у последнего на Суэйл-авеню в Монреале. Мэй беспокоился, что за ним следит Канадская королевская конная полиция, и сначала отказался восстанавливать контакт с советской разведкой. Ангелов настаивал, и в конце концов, пусть нехотя, Мэй согласился возобновить сотрудничество. В конце весны — начале лета 1945 года Мэй предоставил СССР отчеты о работе монреальского проекта. Он четырежды ездил в Чикаго для консультаций с физиками «Метлаба», пока Гровс не стал беспокоиться, не слишком ли много информации получает британский физик. У Гровса не было причин подозревать Мэя, но из-за навязчивого стремления генерала к изоляции исследований запрос о новом визите весной 1945 года он отклонил.

В июле 1944 года в Монреаль были посланы отработанные топливные стержни, содержавшие плутоний и следы еще одного радиоактивного изотопа урана, U²³³, который синтезировался в результате бомбардировки нейтронами изотопа тория, Th²³². Уран-233 активно исследовали как потенциальное альтернативное горючее для бомбы. В августе 1945 года Мэй предоставил небольшое количество урана-233 и обогащенного урана, которые сразу же были переправлены в Москву. Курьер, доставивший эти радиоактивные вещества, не знал, насколько они опасны. Остаток жизни он все время болел, постоянно нуждаясь в переливаниях крови.

Но в Москве эти материалы никого не удивили. Разведданные Мэя не привели ни к каким принципиально новым выводам. Теперь Заботину еще более категорически приказали активизировать сбор информации о бомбе, а его основной агент вот-вот должен был вернуться в Британию: в сентябре Мэй собирался прочитать курс лекций по физике в Кингс — Колледже в Лондоне. 22 августа Заботин получил подробные инструкции, которые следовало передать Мэю. В них указывалось время и место встречи со связным в Лондоне, в том числе сообщалась кодовая фраза: «Привет от Микеля». Мэю предстояло встретиться с новым связным 7 октября перед Британским музеем.

Хотя из Оттавы больше не удалось получить никаких значительных сведений, советские разведчики, работавшие гораздо ближе к Манхэттенскому проекту — в самом Лос-Аламосе, — вскоре должны были дать важную информацию. Практически в то же время, когда создавался Специальный государственный комитет и Сталин выговаривал Курчатова, Лона Коэн готовилась внести свой вклад в общее дело.

В начале августа она снимала жилье в тихом, скромном курортном городке Лас-Вегас штат Нью-Мексико, готовясь к первой тайной встрече с Холлом. В то время из-за новостей, связанных с Хиросимой и Нагасаки, завеса секретности, покрывавшая Лос-Аламос, немного приоткрылась. Теперь все знали, чем занимаются на Холме, и вскоре потребовалось принять еще более значительные меры безопасности. Холл и Коэн договорились о встрече в воскресенье в начале или середине августа в кампусе университета Нью-Мексико в Альбукерке. Коэн трижды, воскресенье за воскресеньем, проделывала 190-километровый путь из Лас-Вегаса в Альбукерке, но Холл не являлся на встречу. Она решила съездить в последний раз.

В практически пустом кампусе она увидела молодого человека, который, как показалось, ничем особо не был занят. Она поняла, что он — именно тот, кого она ищет. Они примерно полчаса гуляли по кампусу и разговаривали. Холл знал Коэн только по имени Хелен и был достаточно смущен ее невероятной привлекательностью. Когда они проходили мимо симпатичной женщины, Коэн кивнула в ее сторону и громко спросила, не хотел бы он провести с ней время. Коэн объяснила, что разведывательная сеть Советского Союза всегда защитит своих агентов в критических ситуациях. Она сказала, что их может ждать новая жизнь в Москве, если они окажутся под подозрением как шпионы. Холл не разделял энтузиазма Коэн относительно жизни в Советском Союзе. Он сказал, что такая перспектива кажется ему мрачной.

После беседы Холл передал Коэн примерно шесть листов, покрытых записями и схемами. Он немного беспокоился из-за того, что эти материалы содержали не так много новой информации по сравнению с теми, что он передавал через своего друга Севилла Сакса.

Коэн отправилась обратно в Лас-Вегас, спрятав бумаги Холла на дне коробки с бумажными носовыми платками. На железнодорожной станции она с удивлением и беспокойством обнаружила, что меры безопасности теперь значительно ужесточены. Каждый вагон проверяли два агента в штатском, предположительно из ФБР. Они задавали вопросы и проводили обыски. Коэн пришлось быстро соображать, что делать.

Она решила прикинуться глупенькой блондинкой. Коэн стояла на платформе и рылась в своих вещах, как будто искала билет, держа в руке коробку с салфетками. Когда Коэн попыталась расстегнуть молнию одного из карманов, она заела. Видя в лице девушки отчаяние, проводник решил ей помочь. Она дала ему коробку, обыскала все карманы и наконец нашла билет. Потом она ответила на несколько вопросов агента, и проводник отвел ее обратно в вагон. Она притворилась, что совсем забыла о коробке с салфетками, но проводник помнил. Без малейших подозрений он вернул ей коробку, когда поезд уже отправился.

В Нью-Йорке Коэн встретилась с Яцковым, чтобы передать материалы Холла, и рассказала ему историю с салфетками. Яцков отметил, что если бы тогда документы нашли, Коэн могла бы закончить жизнь на электрическом стуле. Она пошутила, что документы «уже были в руках у полицейских»[165]. Этот эпизод, а также то, насколько быстро Коэн смогла сориентироваться, стали легендой советской разведки, обсуждаясь и применяясь на протяжении следующих 60 лет.

В сентябре Грингласс получил досрочный отпуск и направился в Нью-Йорк к своей жене Рут. На следующий день после прибытия его навестил Юлиус Розенберг. Несомненно, Феклисов, которому подчинялся Розенберг, требовал активизировать сбор разведданных, и Розенберг желал получить от Грингласса любую новую информацию об атомной бомбе. За эти данные Розенберг предлагал 200 долларов. Теперь Рут поняла, что происходит, и горячо отговаривала мужа, но Грин-гласс уже слишком глубоко завяз. «Я прошел по этой дороге достаточно далеко. И дойду до конца», — ответил он ей.

Грингласс составил отчет. В нем он описал конструкцию бомбы «Толстяк» настолько подробно, насколько сам о ней знал, работая над формами для взрывных линз, прислушиваясь и присматриваясь к самым мелким деталям, которые могли оказаться полезными. В некоторых аспектах его суждения были неверными, но в отчете содержалась информация о полониево-бериллиевом инициирующем компоненте, а также об усовершенствованных имплозивных моделях, требовавших меньших объемов плутония. Эти модели базировались на идеях, разработанных в Лос-Аламосе ближе к концу войны, — модели в форме полых оболочек, внешний слой которых состоял из плутония или урана-235. В результате такие оболочки должны были «схлопываться» вокруг плутониевого ядра, подвешенного в центре этого полого шара. Если модель «Толстяк», в которой применялась имплозия цельного плутониевого ядра, можно было сравнить с проталкиванием заряда гвоздем, то метод с полой сферой был похож на удар по заряду молотком.

Тем временем в Лос-Аламосе британская делегация готовила праздник, на котором собирались отметить конец войны, начало атомной эры и предстоящее возвращение в Англию. Пайерлса наградили Орденом Британской Империи. Оппенгеймеру предстояло получить от Трумэна Медаль за заслуги. Несомненно, повод для праздника был. В лаборатории репетировали представление «Детки в лесу»[166], физики играли детей, а офицер службы безопасности — злую ведьму. Фриш должен был сыграть индейскую девушку. Джеймсу Таку досталась роль дьявола; ему приделали красный светящийся хвост и выразительные усы. На ужин планировали подавать бифштекс и почки в тесте, а на десерт — бисквит, пропитанный вином и политый взбитыми сливками, — американцы не знали такого блюда. Рассылались выгравированные приглашения.

Фукс не пробовался ни на одну из ролей в пьесе, поэтому предложил за несколько дней до мероприятия съездить в Санта-Фе и закупить пива. Он выехал 19 сентября — в день, назначенный для встречи с Голдом. Фукса очень беспокоило ужесточение мер безопасности в Лос-Аламосе, поэтому он не готовил записи для Голда заранее. Вместо этого он остановил свой старенький «бьюик» в тихом месте в отдаленном лесу по пути между Лос-Аламосом и Санта-Фе и написал отчет прямо в машине.

Встретившись с Голдом под вечер на окраине Санта-Фе, он рассказал, насколько его поразила разрушительная и убийственная мощь бомб, сброшенных на Хиросиму и Нагасаки. Кроме того, он отметил, что в Лос-Аламосе прекратился свободный обмен информацией между британскими и американскими учеными. Англичан вскоре собирались выпроводить из Лос-Аламоса. Фукс предполагал, что вернется в Британию и продолжит работать в области атомной энергии до конца года или до начала 1946-го. Яцков подозревал о таком развитии событий и выдал Голду протокол для Фукса, по которому следовало выйти на контакт с новым советским связным в Лондоне.

Фукс сознавал, что Советский Союз все сильнее воспринимался в Америке как враждебное государство. Поэтому разведчик как никогда решительно намеревался найти способ и помочь стране, которой присягнул на верность. Он понимал, что СССР необходимо знать, с какими проблемами придется столкнуться в скором времени, и должен был определить, как быстро Америка сможет создать арсенал атомного оружия, учитывая существующие темпы производства урана-235 и плутония. Он сообщил Голду еще некоторые детали о конструкции бомбы, а также рассказал о композитной модели бомбы, которую сейчас разрабатывали физики Лос-Аламоса. Фукс отдал свой отчет, и они разошлись, чтобы никогда больше не встретиться. Фукс так и не узнал настоящего имени Голда.

Хотя отчеты Фукса, Холла и Грингласса отличались в деталях, они в значительной мере подтверждали друг друга. Если бы в Лос-Аламосе работал только один агент, оставались бы сомнения о достоверности предоставляемой им информации (а Берия всегда отличался, без преувеличения, исключительной подозрительностью). Разведчики независимо друг от друга доложили о сходных деталях конструкции бомбы, чем убедили СССР в том, что вся информация правдива.

Сопоставляя эти отчеты со статьей о разработке бомбы, названной «Использование атомной энергии в военных целях» и опубликованной в открытых источниках 12 августа (написал ее принстонский физик Генри Д. Смит) [167], можно было получить вполне правдоподобную общую картину. Отчеты объединили, обобщили и передали Берии 18 октября 1945 года. Авторы этого семистраничного документа удалили из донесений лос-аламосских агентов ошибочную или противоречивую информацию. Отчет получился таким последовательным, что Судоплатов принял его за одну из глав работы Смита, не опубликованную из соображений безопасности. В принципе не имело значения, так это или нет. Те недосказанности, которые намеренно оставил в своей статье Смит, восполнялись шпионскими материалами. Так или иначе, теперь у СССР в распоряжении была вся необходимая информация.

После войны атомное оружие впервые послужило дипломатическим аргументом в споре между СССР и США на совете министров иностранных дел в Лондоне. Этот совет, в который входили министры иностранных дел США, СССР, Великобритании, Франции и Китая, был создан в Потсдаме для составления конвенций и договоров, для разработки проекта мирного урегулирования послевоенной судьбы Германии, а также для решения возникших территориальных споров. Он начал работу 11 сентября 1945 года.

А споры с администрацией Трумэна обозначились неделей ранее.

На совете Бирнс намеревался применить «политику силы» и использовать факт наличия у Америки атомной бомбы для получения уступок от СССР. После Потсдамской конференции у Бирнса сложилось впечатление, что Советский Союз не заслуживает доверия, в особенности что касается сделанных обещаний. Стимсон с ним не соглашался. Он разрабатывал меморандум о роли атомной бомбы в выстраивании отношений между США и СССР после войны и в этом документе рекомендовал воздержаться от той линии, которую предлагал Бирнс. Этот меморандум передали Трумэну 11 сентября. В документе подчеркивалось, что будущие отношения и их развитие не просто связаны с атомной бомбой — фактически это оружие станет играть доминирующую роль.

Наши отношения могут непоправимо осложниться из-за того, каким способом мы пытаемся навязать решение проблемы с бомбой. Ибо, если мы не обратимся к русским, а просто будем вести с ними переговоры, самодовольно придерживая в руках это оружие, их подозрения и недоверие относительно наших намерений усилятся.

Стимсон считал, что Бирнс специально играет в задиру. Вместо того чтобы нагнетать атмосферу усиливающегося взаимного недоверия, Стимсон предлагал заключить с СССР соглашение о контроле над атомным оружием и об ограничении его использования в военных целях. Это остановило бы все работы над дальнейшим усовершенствованием бомбы, прекратило наращивание уже имеющихся ядерных арсеналов при условии, что СССР и Великобритания пойдут на аналогичные уступки. Стимсон предполагал, что если удастся достичь такого соглашения, то к нему присоединятся Франция и Китай, а затем управление соглашением можно будет передать Организации Объединенных Наций.

На следующий день Трумэн встречался со Стимсоном. В принципе президент одобрил идею такого соглашения, но предложение Стимсона не вызвало энтузиазма в трумэновском кабинете. На тот момент Стимсон уже подал в отставку по состоянию здоровья[168]. Трумэн с сожалением эту отставку принял.

Руководство СССР предполагало, что Бирнс поведет себя агрессивно, поэтому было принято решение сделать ответный ход, намеренно занизив значение бомбы. Хотя обсуждение атомной проблемы не стояло на повестке дня Совета министров иностранных дел, все о ней думали. Молотов решил спровоцировать Бирнса, чтобы тот ясно обрисовал свою позицию.

На третий день совещания Бирнс подошел к Молотову в общей гостиной и поинтересовался, когда тот намерен закончить экскурсии и приступить наконец к делу. Молотов, в свою очередь, спросил, носит ли Бирнс атомную бомбу в кармане. «Вы не знаете южан, — ответил Бирнс. — Мы носим пушки в карманах. Если вы не прекратите свои увертки и не дадите нам заняться делом, я намерен вынуть атомную бомбу из кармана, и тогда вы получите». Несомненно, что это было всего лишь шутливое замечание, но оно не отличалось тонкостью и только укрепило подозрения Молотова.

Если Бирнс полагал, что СССР можно запугать бомбой, то Молотов решил его в этом разубедить. Лондонская встреча закончилась 2 октября, а ее ключевые вопросы так и не решили. Британская пресса обвинила Молотова в том, что он опрометчиво испытывает добрую волю государств-союзников. Журналисты называли его Господин Нет.

Следующее важное решение советских ученых-атомщиков было стратегическим по своей природе. Никто не сомневался, что атомную бомбу в СССР создать можно. Советские разведчики, действовавшие прямо в центре Манхэттенского проекта, предоставили самые подробные данные о конструкции плутониевой бомбы «Толстяк». Оставалось ответить на вопрос, как поступить советским ученым — просто воспроизвести технологию своих конкурентов из Манхэттенского проекта и создать копию «Толстяка» либо самостоятельно собрать аналогичное оружие.

Курчатов и Харитон изучили тот обобщенный материал, который передали Берии 2 октября, и заключили, что первая советская атомная бомба должна быть копией «Толстяка». «Учитывая государственные интересы в условиях накаленных отношений между СССР и США в тот период, а также ответственность ученых за успех первого испытания, — писали позже Харитон и Смирнов, — любое другое решение было бы недопустимым и просто легкомысленным».

Правда, с этой точкой зрения согласились не все. Петр Капица завоевал уважение своих политических руководителей за выдающиеся достижения в физике, а также за значительный вклад в победу: Капица разработал несколько новых методов получения жидкого кислорода[169]. Он был лауреатом нескольких Сталинских премий и кавалером Ордена Ленина. В мае 1945 года ему присвоили звание Героя социалистического труда. Из всех советских ученых он был тем, кто мог установить самый тесный контакт с политическими лидерами, в том числе с самим Сталиным.

Пусть Капица и не был физиком-ядерщииком, он отстаивал точку зрения, что неправильно просто скопировать модель «Толстяк». Он считал, что для советских ученых повторение работы, уже выполненной в США, — просто ненужная потеря времени.

Отношения Капицы с Курчатовым были непростыми. Судоплатов вспоминал о Капице как о «прекрасном тактике». Он мог приправлять отчеты шутками и анекдотами, а однажды прервал собрание Специального Государственного комитета, чтобы послушать по радио репортаж о футбольном матче. Хотя члены комитета были несколько ошарашены таким предложением, игра закончилась в пользу СССР[170]и совещание продолжилось при всеобщем приподнятом настроении. Капица предложил, чтобы ради экономии времени — Курчатов советовался с ним, прежде чем докладывал о результатах, давая время на размышление и на разработку их совместных рекомендаций. И уже эти рекомендации подавались бы в комитет. Таким образом Капица пытался недвусмысленно обозначить себя как научного лидера проекта.

Берия и Вознесенский не согласились с этим предложением. Берия с его вечным недоверием к ученым с удовлетворением подогревал соперничество между двумя ведущими физиками. Он предложил Капице и Курчатову предоставить на рассмотрение комитету собственные, пусть и противоречащие друг другу варианты работы. Капица был разгневан. Он уже жаловался Сталину в письме от 3 октября на то, что Берия проявляет недостаточное уважение к ученым. Теперь он решил написать Сталину еще раз и изложить свои претензии к манере, в которой Берия руководил программой:

Свое первое письмо Капица закончил категорическим заявлением. Если не внести изменений в порядок руководства советской атомной программой, то он не видит пользы от своего дальнейшего участия в ней. Если Сталин не готов пойти навстречу и выполнить его пожелания, то ученый просит освободить его от участия в программе. Возможно, Капица предполагал, что его прошлые заслуги и занимаемое положение делают его относительно неуязвимым и обеспечивают ему своеобразную трибуну, с которой он может высказывать свои жалобы. Но политическая игра, в которую он ввязался, была очень опасной, в чем ему вскоре предстояло убедиться.

По просьбе Капицы письмо показали Берии. Берия старался наладить диалог, но они с Капицей просто не могли работать вместе. Капицу отстранили от программы 21 декабря 1945 года.

Капицу беспокоило, как атомная бомба подействует на науку и на самих ученых. 22 октября он написал Бору, который уже вернулся в Копенгаген: «В наши дни существует опасность, что научные открытия, содержащиеся в секрете, могут послужить не всему человечеству, а могут быть использованы в эгоистических интересах отдельных политических и национальных группировок».

Он задавался вопросом, какую позицию должны занимать ученые, и хотел обсудить эту проблему лично с Бором. На самом деле Бор всего несколькими днями ранее сам написал Капице письмо, в котором выражал очень сходные чувства. Письма пересеклись. Бор продолжал придерживаться точки зрения, что атомная энергия не может быть инструментом политики и в прессе настаивал на свободном обмене научной информацией и на принятии мер, направленных против распространения ядерного оружия.

Когда к Бору обратился бывший министр датского правительства, а теперь — профессор Копенгагенского университета и предложил встретиться с советским физиком, имеющим на руках письмо от Капицы, Бор согласился.

Предполагалось, что встреча будет тайной, но Бор сказал, что любая встреча с представителем Советского Союза должна быть открытой, и попросил присутствовать на ней своего сына Оге. Кроме того, Бор сообщил о встрече датской разведке, а также британским и американским властям. Он взывал к открытому миру, но не испытывал особых иллюзий.

Эту встречу можно было сравнить с рыбалкой. Берия, который хорошо знал об открытом и совершенно нескрываемом стремлении Бора к международному обмену научной информацией, согласился послать к Бору в Копенгаген советского физика с длинным списком вопросов. Этот шаг Берия объяснял Сталину так:

Для выполнения этой задачи Берия выбрал Якова Терлецкого. Терлецкий работал научным сотрудником в отделе «С», которым руководил Судоплатов. Вместе с ним в Данию должен был отправиться заместитель Судоплатова полковник Лев Василевский. Поскольку Терлецкий очень плохо говорил по-английски, а Василевский из иностранных языков знал только французский, вместе с ними поехал переводчик. Капица должен был написать Терлецкому рекомендательное письмо, в котором представлял его как «способного профессора МГУ», который «объяснит Вам сам цели своей поездки за границу». Курчатов и его группа составили список вопросов.

В результате в Институте Бора в Копенгагене состоялось две встречи — 14 и 16 ноября 1945 года. Бору не без труда удалось доказать, что он не принимал участия в разработке конструкции атомной бомбы и что не был ни на одном ядерном комплексе, когда ездил в Америку. Он ответил на 22 вопроса, ответы были тщательно записаны и отосланы Курчатову для оценки. Бор не сообщил никакой информации, которая бы не содержалась в статье Смита.

На вопрос Терлецкого, известны ли Бору какие-либо методы защиты от атомных бомб и существует ли реальная возможность такой защиты, Бор ответил:

Курчатов был разочарован ответами Бора. Он не сообщил фактически никаких новых данных, которыми можно было бы воспользоваться. Копии русского перевода работы Смита уже были напечатаны. К концу января 1946 года сделали тридцать тысяч экземпляров этого документа. Курчатов особо отметил замечание Бора о разделении изотопов урана и предположил, что этот вопрос нуждается в дополнительном изучении.

В 19:30 25 января 1946 года у Курчатова была назначена встреча со Сталиным. На встрече также присутствовали Берия и Молотов. Капица больше не состоял ни в Спецкомите-те, ни в Техническом Совете, и Сталин хотел еще раз указать Курчатову на важность его миссии и на то, какую неограниченную поддержку может оказать государство. Курчатов написал в дневнике о своих впечатлениях от этой беседы:

Сталин подчеркивал, что Курчатову нет необходимости искать дешевых путей, и предлагал улучшать материальное положение ученых, в том числе одаривать их дачами и награждать премиями за крупные достижения. На встрече коротко коснулись Капицы и пользы его работы. Курчатов отмечал, что при этом высказывались определенные опасения.

Одним из излюбленных лозунгов Сталина был «ДОГНАТЬ И ПЕРЕГНАТЬ». Этот призыв стал популярен с конца 20-х годов, когда Сталин с его помощью доказывал, что для сохранения диктатуры пролетариата следовало догнать развитые страны и превзойти их в экономическом отношении. Теперь этот призыв вновь получил отклик.

9 февраля 1946 года, через несколько дней после переизбрания на пост главы государства, Сталин выступал с речью в Большом Театре и следующие его слова вызвали бурные и продолжительные аплодисменты:

Сталин в своей речи не говорил непосредственно об атомном оружии. Но благодаря разведывательной работе Холла, Грингласса и особенно Фукса Советский Союз получил возможность нагнать Америку в ядерных технологиях, а затем благодаря работе уже советских ученых и опередить.

Сентябрь 1945 — март 1946

В конце августа — начале сентября 1945 года Холл сказал Лоне Коэн, что не разделяет ее энтузиазма по поводу переезда в Советский Союз. Он считал, что это достаточно мрачная перспектива. Хотя он и не знал об этом, но того же мнения придерживался и Игорь Гузенко.

Шифровальщик ГРУ получил назначение в Оттаву в 1943-м на три года вместе с руководителем Николаем Заботиным. Во время полета из Москвы Заботин рассказывал подчиненному его легенду: Гузенко якобы служил офицером артиллерии в Красной армии, называя имена командиров, которые, как следовало затем сказать, погибли во время сталинских чисток. Изложив все это, Заботин воскликнул: «Как представлю себе это, сразу думаю — а почему меня тоже не расстреляли?» Они посмеялись и отметили «чудесное спасение» рюмочкой водки.

Беременная жена Игоря Гузенко Светлана (он всегда называл ее Анна) прибыла в Канаду в октябре и поселилась в квартире по адресу Сомерсет-стрит, 511. Вскоре, после того как супруги освоились с новой жизнью в Канаде, у них родился сын Андрей. И эта жизнь, как оказалось, была гораздо приятнее, чем их прежнее аскетическое существование в истерзанной войной тоталитарной России. «Откровенно говоря, все стороны этой демократической жизни были хороши, — писал Игорь позднее, — я достаточно долго прожил в Канаде, чтобы понять, что свободные выборы действительно были свободными, что по-настоящему свободной была пресса, а рабочие имели право не только говорить, но и бастовать».

Ощущение политической свободы сочеталось с чувством материального благополучия. «Невероятное количество продовольствия, — отмечал он, — рестораны, кино, огромные открытые магазины, абсолютная человеческая свобода — все это создавало впечатление сна, который обязательно должен закончиться».

Пробуждение было безрадостным. В сентябре 1944 года Гузенко вызвали в кабинет Заботина и приказали возвращаться в Москву. Это не просто означало скорое ухудшение жизни семьи Гузенко, но могло маскировать и гораздо большие беды. Отзыв никак не был обоснован, а ведь со времени назначения прошла только половина того срока, на который Гузенко отправлялся за границу. Если Гузенко попал в немилость к начальству в Москве, значит, под угрозой могла оказаться даже сама его жизнь[171].

Заботин решил защитить сотрудника. Он отправил в Москву сообщение, где написал, что такой талантливый шифровальщик, как Гузенко, просто незаменим. В Москве согласились отложить отзыв. Гузенко поспешил поделиться с Анной хорошими новостями, но понимал, что это была лишь временная отсрочка от неизбежного. Глубоко в сознании Гузенко как будто прорвало плотину. «Мы не вернемся домой, Анна, — сказал он, — Андрей заслуживает тех возможностей, которые может дать ему эта страна. Ты должна жить так же, как и жены канадцев. Мы соберемся и исчезнем где-нибудь здесь, в Канаде. Или даже в Соединенных Штатах. Я найду другую работу. Я…».

Анна разрыдалась. «Я так счастлива, так счастлива, Игорь», — всхлипывала она.

«Было незачем рассказывать ей о предстоящих опасностях, — писал Гузенко позднее. — Она и так отлично о них знала. Не следовало лишний раз напоминать и об абсолютной секретности. Она знала, что если возникнет малейшее подозрение на то, что я собираюсь дезертировать, это означает для меня верную смерть».

Весной 1945 года Игорь узнал, что его возвращение в СССР — дело нескольких месяцев, и стал воплощать свой план в жизнь.

Он собирался дезертировать не с пустыми руками. Дома Игорь стал делать копии конфиденциальных документов[172].

Примерно в 20:00 5 сентября 1945 года он в последний раз вышел из своего кабинета в советском посольстве на Шарлотт-стрит. На следующий день из Москвы должен был прибыть его сменщик, после чего следовало немедленно вернуться на Родину. Его сковывал страх. Сначала Гузенко направился в офис местной газеты Ottawa Journal, но не выдержал и поспешно вернулся. Обратно домой. Анна убедила его не отступать.

Он пришел в редакцию позже в тот же вечер, представ перед ночным дежурным редактором — трясущийся, белый как полотно, с несвязной речью. «Война. Война. Россия», — бормотал он на плохом английском. Никто из сотрудников Ottawa Journal не понимал, чего хочет Гузенко. Дежурный предложил гостю сходить в отделение полиции, расположенное в здании министерства юстиции неподалеку. Гузенко уже не мог соображать. Он пошел в министерство, но когда он потребовал встречи с министром юстиции Луи Сен-Лораном, ему просто сказали прийти на следующее утро.

Наутро они пришли вместе с Анной, которая уже была беременна вторым ребенком, и с маленьким Андреем. В сумочке у Анны лежали украденные документы. Гузенко настаивал, что будет говорить только с министром юстиции. Поход в другой офис министра, находившийся на Парламент-Хилл, окончился безрезультатно. Семья Гузенко вернулась в здание суда, где ожидала своей судьбы с растущим нетерпением, а тем временем новость распространялась от кабинета к кабинету.

Канадского премьер-министра Уильяма Лайона Маккензи Кинга проинформировали о сложившейся ситуации. Позже тем вечером Кинг записал в дневнике: «Ситуация была взрывоопасной, и никто не мог сказать, насколько она серьезна либо к чему может привести». Кинг был обеспокоен тем, что дезертирство на столь высоком уровне может осложнить отношения с важным военным союзником. «Сам я ощущал, что у этого человека были проблемы в посольстве и он действительно пытался себя защитить», — решил он. Через два часа ему пришло сообщение о том, что Гузенко должен вернуться в советское посольство и возвратить украденные документы.

В Ottawa Journal семью Гузенко встретили не лучше. Хотя теперь Гузенко и мог ясно изложить свои намерения журналисту, редакторы газеты решили не публиковать его историю, беспокоясь, что такой материал может осложнить канадско-советские отношения. «В те дни все хотели высказываться о Сталине не иначе, как резко положительно», — вспоминал Гузенко. Журналист предложил им получить свидетельства о принятии гражданства. Если бы они стали гражданами Канады, то, возможно, смогли бы уйти из-под юрисдикции СССР.

Супруги оставили Андрея у соседей и направились к канадскому государственному прокурору на Николс-стрит. Они получили нужные бумаги и узнали, что на следующий день нужно прийти сфотографироваться. Только после этого Гузенко догадался спросить, сколько времени может занять регистрация. «О, — последовал ответ, — сложно сказать с определенностью. Возможно, несколько месяцев». Анна расплакалась.

Тогда Гузенко изложил всю свою историю секретарше прокурора, которая прониклась сочувствием к его жене. Она пообещала помочь и позвонила в полицию. Сотрудник конной полиции пришел поговорить с Гузенко, но решил, что ничем не может помочь. Тогда секретарь позвонила заместителю руководителя разведывательного отдела канадской конной полиции, который сначала сказал «мы не можем иметь с ним дел», но в конце концов согласился встретиться с Гузенко следующим утром.

Теперь Гузенко уже, несомненно, хватились в советском посольстве, он и Анна всерьез опасались за свои жизни. Возвращаясь домой, Гузенко заметил двоих мужчин, которые сидели на скамейке в парке и следили за улицей. Он предположил, что это агенты НКВД. Супруги Гузенко незамеченными проникли в здание через черный ход и забрали Андрея от соседей. Вскоре после того как они вернулись в свою квартиру № 4 по Сомерсет-стрит, 511, кто-то стал стучать в дверь и громко звать Гузенко по имени. По голосу Игорь узнал шофера своего шефа Заботина. Все трое задержали дыхание. Шофер постучал еще немного и ушел.

Гузенко обратился за помощью к другому соседу, Гарольду Мэйну, жившему в квартире № 5. Мэйн с супругой как раз дышали свежим воздухом на балконе. Гузенко объяснил свое положение, и Мэйн, капрал Королевских канадских военно-воздушных сил, предложил выйти на связь с оттавской полицией. Вскоре прибыли двое полицейских-констеблей и согласились взять квартиру Гузенко под наблюдение. Семью Игоря временно приютил другой сосед из квартиры № 6. Видимо, в полиции знали о том, что происходит, и Мэйн полагал, что они уже связались с Конной полицией. Позже в тот же вечер четверо «не внушавших доверия» русских под руководством агента НКВД Василия Павлова вломились в квартиру Гузенко и стали искать пропавшие документы.

Гузенко увидел через коридор, как они столкнулись с констеблями. Павлов заявил, что квартира принадлежит советскому государству и что они уполномочены владельцем войти в нее. Один из полицейских язвительно заметил, что если им разрешено войти в квартиру, то зачем вламываться. Слово за слово — и Павлов потребовал от полицейских, чтобы они удалились. Тогда констебли вызвали на место событий инспектора и отказались уходить до того, как он явится. Пришел инспектор и продолжил допрос. Русские в конечном итоге отступили и ушли.

Полицейский остался вместе с семьей Гузенко в квартире их соседа до следующего утра, когда канадская конная полиция взяла их под охрану. На самом деле двое мужчин, которых Игорь незадолго до того видел на другой стороне улицы, были агентами канадской конной полиции, а не НКВД. Гузенко перевели в безопасное место, где и начался его длительный допрос. Он принес с собой около 250 страниц документации.

Все вышло совсем непросто. Гузенко промучился двое суток, но теперь успешно перебежал на Запад.

Среди документов, которые Гузенко вынес из советского посольства, были в том числе досье ГРУ на своих разведчиков, телеграммы между Оттавой и Москвой, список контактов, а также множество заметок, сделанных Заботиным и его помощником. Некоторые были написаны от руки по-русски, другие представляли собой краткие конспекты, и их было очень сложно расшифровать. В документах содержались факты, доказывавшие существование двух шпионских организаций: одной из них руководил Заботин (ГРУ), другой — Павлов (НКВД). В документах упоминались функционеры канадской коммунистической партии, члены канадского правительства и министерства иностранных дел, ученые и инженеры. Список шпионов, предоставленный Гузенко, не ограничивался агентами, действовавшими в Канаде. В бумагах также упоминались служащие Государственного департамента США, оттавского отдела Верховного комиссариата Великобритании, а также британских разведывательных организаций. Документы даже содержали информацию о советской шпионской сети, действовавшей в Великобритании.

Одним из самых важных разведчиков, выданных Гузенко, был Алан Нанн Мэй, проходивший в телеграммах, отправлявшихся из Оттавы в Москву и обратно под кодовым именем АЛЕК. МИ-5 и британское правительство были в замешательстве. Мэй никогда не скрывал своих симпатий к коммунистам, когда работал в Кембридже, а теперь выяснилось, что он ни разу не проверялся на благонадежность, до того как попал в «Трубные сплавы». Мэю предстояло вернуться в Великобританию 15 сентября и начать читать курс лекций в лондонском Кингс-Колледже. В последние несколько дней его пребывания в Монреале за ним установили слежку, а на время полета в Лондон приставили к нему офицера канадской конной полиции. После прибытия Мэя в Британию слежку поручили двум офицерам Особого отдела Скотланд-Ярда, специального подразделения полиции, занимавшегося контртеррористическими операциями и диверсиями.

В конце июля Заботин послал в Москву телеграмму, в которой предлагал восстановить контакт с Мэем по следующей схеме:

По неизвестной причине встреча, назначенная на 7 октября, и запасные варианты 17-го или 27-го числа, если 7-го встретиться не удастся, не состоялись. 22 августа Заботин получил ответ с рекомендацией изменить время встречи на 20:00 и использовать более сложный набор опознавательных знаков, паролей и отзывов. Предоставленные Гузенко улики были недостаточно существенны, чтобы арестовать англичанина, и МИ-5 планировала задержать Мэя в момент встречи с советским связным.

Встреча так и не состоялась — ни 7 октября, ни в резервные даты. Через некоторое время Мэй заявил, что не пришел на встречу, поскольку «такая тайная процедура была уже не приемлема из-за официального распространения информации и возможности удовлетворительного международного контроля над атомной энергией».

Эта ситуация может объясняться и другими причинами. И МИ-5, и британская СРС были уведомлены о дезертирстве Гузенко после 7 сентября. Стюарт Мензис, руководитель СРС, получил информацию об этом от Уильяма Стивенсона, уроженца Канады, представителя британской разведки в Новом Свете[173]. Мензис и его руководитель из отдела контрразведки Ким Филби очень внимательно следили за развитием событий. Кроме того, Филби был секретным агентом НКВД глубокого внедрения («кротом»). Он послал в Москву информацию о предательстве Гузенко через пару недель. Филби имел доступ к уликам против Мэя и, хотя он считал эти улики неубедительными, возможно, предупредил Мэя о слежке.

Теперь канадская, британская и американская администрация и их разведывательные службы оказались втянуты в напряженные дебаты: что делать дальше? Предлагались разные варианты. Кинг считал, что вопрос нужно решить спокойно, дипломатическими методами, предоставив СССР доказательства совершения противоправных действий и вежливо потребовав прекратить такую деятельность. Трумэн полагал, что дело Гузенко временно следует сохранить в тайне, опасаясь, что крупный дипломатический скандал может навредить тем мероприятиям, которые предпринимались для установления международного контроля над атомной энергией. Трумэн и заместитель госсекретаря Дин Ачесон рекомендовали британцам не арестовывать Мэя без абсолютной на то необходимости.

Тем временем Роджер Холлис, служивший в МИ-5 руководителем контрразведки против диверсионных действий со стороны коммунистов, которого Филби указал как основное контактное лицо из рядов британской разведки по делу Гузенко, доказывал, что любое действие, кроме ареста, «будет воспринято как слабость и в результате только ухудшит, а не улучшит отношения». Холлис опасался, что вскоре Мэй неминуемо сбежит в Советский Союз.

В довершение всего Трумэну пришлось столкнуться с нарастающим шпионским скандалом в собственной стране. 6 ноября выпускница колледжа Vassar Элизабет Бентли созналась в том, что шпионила в пользу СССР, и предложила перейти на сторону США. Она выполняла обязанности связного между агентом НКВД Яковом Голосом (с которым состояла в интимных отношениях) и некоторыми американскими государственными служащими. Глава ФБР Дж. Эдгар Гувер приказал не предпринимать никаких действий по делу Гузенко, пока ФБР не сможет проанализировать предоставленную им информацию и проверить ее достоверность.

Тем временем Мэй вел себя безукоризненно. Он читал лекции, переехал в апартаменты по Стаффорд-Террас в Кенсингтоне и жил довольно спокойно.

Беспокойство Трумэна и его стремление избежать крупного дипломатического скандала из-за дела с Гузенко выдавали растущую напряженность, связанную с международным контролем над атомным оружием. В октябре 1945 года президент проконсультировался с Оппенгеймером, указав, что администрация США занимается в первую очередь контролем над организациями внутри страны и лишь затем — за рубежом. «Первым делом нужно очертить национальную проблему, — сказал он Оппенгеймеру, — а потом — интернациональную». Оппенгеймер не согласился. Он считал, что в первую очередь нужно очертить и решить проблему международную.

Оппенгеймер принялся излагать собственные опасения. «Чувствую, что руки у нас в крови», — отметил он. Трумэн возмутился. Пусть ученые и открыли атомную энергию, но решение о бомбардировке Японии принимал лично президент. Меньше всего ему был нужен сентиментальный ученый вроде «кисейной барышни». «Неважно, — ответил он Оппенгеймеру, — все отмоется». Хотя Трумэн и не разделял оппенгеймеровского чувства вины, его все сильнее волновала огульная разрушительная сила бомбы. Он начинал понимать, что такое оружие лучше никогда больше не использовать.

11 ноября в Вашингтоне Трумэн встретился с британским премьер-министром Клементом Эттли и с канадским премьер-министром Маккензи Кингом. Проблема, которую они обсуждали, относилась к основам ядерной физики. Материалы и производства для использования атомной энергии в мирных, гражданских целях было непросто отграничить от материалов и производств для создания атомных бомб. Для мирного применения атомной энергии нужно было строить ядерные реакторы, генерирующие эту энергию. Однако отработанные топливные стержни ядерных реакторов определенной конструкции были источником плутония, который потенциально можно использовать как взрывчатое вещество для атомных бомб. Лидеры трех стран, в которых были сосредоточены знания, необходимые для использования атомной энергии, признавали важность свободного обмена научной информацией. Но они не были уверены, что могут допустить распространение такой специализированной информации до тех пор, пока не выработаны необходимые международные противоядерные гарантии.

15 ноября Трумэн, Эттли и Маккензи выпустили совместную декларацию, в которой выразили идею, постигнутую Бором сразу же после прибытия в Лос-Аламос в начале 1944 года:

Далее в этой декларации содержался призыв к созданию международной комиссии под эгидой ООН:

Беседуя с Терлецким, Бор упомянул о совещании, состоявшемся в Вашингтоне, и выразил надежду, что состоятся и новые консультации с Советским Союзом по международному контролю над ядерным оружием. «Необходимо помнить, — сказал он Терлецкому, — что уже открытая атомная энергия не может оставаться достоянием одной нации, так как любая страна, не владеющая этим секретом, может весьма быстро открыть его самостоятельно. И что дальше? Либо победит разум, либо начнется война на уничтожение, которая положит конец человеческому роду».

На Совете министров иностранных дел, состоявшемся в Лондоне, Бирнс понял, что СССР не запугать угрозой применения атомного оружия. Через неделю вышла декларация Трумэна-Эттли-Кинга, и Бирнс предложил Молотову провести дополнительное, промежуточное совещание с участием министров иностранных дел США, СССР и Великобритании в декабре того же года в Москве. Молотов сразу же согласился. На лондонской конференции решили сравнительно мало вопросов, поэтому повестка дня московской конференции практически не отличалась от лондонской. Однако на этот раз Бирнс поставил международный контроль над ядерным оружием главным вопросом. Молотов, не ставший менее упрямым, переместил этот вопрос ниже по списку.

Собрание началось 16 декабря, и, когда обсуждение коснулось атомной энергии, Бирнс даже удивился тому, насколько СССР оказался готов к сотрудничеству. Молотов согласился на создание комиссии ООН по атомной энергии и предложил внести предложение о ее создании на первой сессии Генеральной Ассамблеи ООН, намеченной на 1 января 1946 года. Молотов настаивал на том, чтобы эта комиссия подчинялась Совету Безопасности ООН, а не самой Генеральной Ассамблее. Бирнс согласился. Вероятно, Молотов понял, что так или иначе ему не удастся выиграть дополнительных преференций. А СССР имел право налагать вето на решения, принимаемые Советом Безопасности.

В канун Рождества начатое в Лондоне подтрунивание продолжилось за обедом в Кремле. Молотов предложил тост за Конэнта, который присутствовал на встрече как консультант Бирнса по атомной энергии, и пошутил, что после парочки бокалов Конэнт явно выдаст все секреты, которыми владеет. Возможно, продолжал Молотов, Конэнт бы даже показал всем кусочек атомной бомбы, если бы он завалялся у него в кармане. Но когда с тостом встал Сталин, он сказал: «Выпьем за науку и американских ученых, и за то, что они сделали. Это слишком серьезная тема, чтобы шутить. Мы должны теперь работать вместе, чтобы использовать это великое изобретение в мирных целях». На лице Молотова не дрогнула ни одна жилка.

Совещание завершилось 26 декабря подписанием соглашения о подготовке мирных договоров Союзников с Румынией, Болгарией, Венгрией и Финляндией, документа о создании Дальневосточной комиссии и Союзного Совета по делам Японии, а также о создании комиссии ООН по контролю над атомной энергией:

Генеральная Ассамблея ООН приняла резолюцию о создании Комиссии ООН по атомной энергии 24 января 1946 года.

Ожидая, что резолюция ООН будет принята, в начале января Трумэн призвал общими усилиями сформулировать политику Америки в этой области и составить план, который позволит превратить эту резолюцию из заявления о намерениях в политическую реальность. Бирнс создал специальный комитет, во главе которого, слегка поколебавшись, встал Ачесон. В число членов комитета входили Гровс, Буш и Конэнт.

Ачесон посетовал, что совсем не разбирается в атомной энергии, и предложил создать Консультативный совет, который возглавил Дэвид Лилиенталь. Лилиенталь был юристом. В 1933 году Рузвельт назначил его одним из трех директоров корпорации Tennessee Valley Authority (TVА), занимавшейся ресурсами бассейна Теннеси; эта компания особенно сильно пострадала от Великой депрессии. Лилиенталь на посту директора стал известен как Господин TVA. Единственным ученым, приглашенным в Совет Лилиенталя, оказался Оппенгеймер.

Оппенгеймер произвел на Лилиенталя сильнейшее впечатление. «Стоит прожить жизнь только ради того, чтобы знать, что человечество способно породить такого сына, — писал очарованный Лилиенталь в своем дневнике. — Возможно, пройдет не одно столетие, прежде чем среди нас появится равный ему человек». Оппенгеймер пользовался своим обаянием, которое уже стало легендарным. «Все перед ним преклонялись, — отмечал Гровс. — Дошло до того, что Лилиенталь мог спросить у Оппи, какой галстук надеть сегодня утром».

Будучи единственным ученым в совете, Оппенгеймер должен был довести образование остальных членов до необходимого уровня. Он преподал им ускоренный курс по ядерной физике, рисуя на доске маленькие схематические фигурки, изображавшие электроны, протоны и нейтроны. Вместе консультанты совершили экскурсию по рабочим комплексам Манхэттенского проекта, поговорили с учеными, занятыми в нем. Появились аргументы и контраргументы. Оппенгеймеру казалось, что если просто поставить атомное оружие вне закона и создать систему проверок для соблюдения выбранной политики, ничего не выйдет. Трудности с гражданским и военным использованием атомной энергии уже были слишком глубоки.

Он, в свою очередь, предлагал создать Управление по ядерным разработкам — международную организацию, которая примет на себя права и обязанности по всей атомной промышленности от начала и до конца и займется развитием этой промышленности в мирных целях. Организации должны принадлежать все урановые шахты мира, средства для производства и обогащения урана, все ядерные реакторы и лаборатории. В принципе это предложение было направлено на национализацию атомной индустрии — но не одной страной, а всеми нациями — с возможностью общего использования, право управления которым предоставлялось «мировому правительству» в лице ООН.

Для решения этой задачи следует распространить атомные технологии по всему миру, заложить урановые шахты, создать производственные комплексы, реакторы и лаборатории во всех странах, которые могли оказать поддержку в этом деле. У всех остальных наций будут собственные атомные заводы и материалы. Любое государство, которое попытается нарушить международное соглашение, неподобающим образом используя атомные установки и сырье на своей территории, столкнется с суровой реальностью. В результате удастся достичь своеобразного сдерживания — не из-за взаимной угрозы наличия атомного оружия, а из-за взаимной угрозы наличия средств для производства атомного оружия. В таком смысле соглашение станет саморегулирующимся.

Предложение было удивительно смелым и более чем явно отдавало научным и технологическим социализмом. Что еще более удивительно, Оппенгеймер смог убедить Консультативный совет принять это предложение, и с ним согласился в том числе Чарльз Томас, вице-президент химической компании Monsanto, прибыль которой на тот момент исчислялась 120 миллионами долларов.

С некоторыми относительно несущественными изменениями предложение Оппенгеймера превратилось в доклад Ачесона-Лилиенталя. Доклад подготовили к 7 марта 1946 года и опубликовали 28 марта. Вступлением к нему послужил собственный манифест ученых-ядерщиков, озаглавленный «Единый мир или небытие», — обращение к обществу о значении атомной бомбы. Введение к нему написал Комптон, авторами глав были в том числе Бете, Эдвард Кондон, Эйнштейн, Филипп Моррисон, Оппенгеймер, Сцилард, Юри и Вигнер. Бор написал вступительное слово. В открывающей главе Моррисон изложил американской общественности весь ужас ядерной войны, предположив, как выглядел бы Манхэттен, если бы его постигла участь Хиросимы:

Это была зловещая картина, показанная специально для того, чтобы побудить общество и его политических представителей активнее заниматься международным контролем.

Теллер написал в недавно основанном «Бюллетене ученых-ядерщиков», что доклад Ачесона-Лилиенталя стал «лучом надежды». Бор был от него в восторге. В этом документе воплощалась суть предложений Бора, связанных с «открытым миром», и, по мнению норвежца, он позволял надеяться на наилучшие перспективы.

Но были и другие, «темные» силы, строившие планы, которые могли перечеркнуть надежды Бора. В этом мрачном будущем существенную роль вновь предстояло сыграть Черчиллю.

СССР был удовлетворен итогами декабрьского совещания, а Америка нет. Трумэна раздражало то, что Бирнс не мог оперативно информировать его о переговорах. Кроме того, президент не одобрил некоторых внешнеполитических решений, принятых Бирнсом. Чтобы гарантировать соглашение с Молотовым, Бирнс согласился с тем, что правительства Румынии и Болгарии останутся практически в прежнем виде, в то время как Трумэн настаивал на более радикальных изменениях. В августе 1941 года советские и британские войска вошли в Иран, чтобы гарантировать стабильные поставки иранской нефти для советских сил, воевавших на Восточном фронте. На Тегеранской конференции в ноябре 1943 года Рузвельт, Черчилль и Сталин договорились о сохранении суверенитета и независимости Ирана. В соответствии с этим соглашением Великобритания вывела из Ирана свои войска после окончания войны. Советские войска, однако, оставались. Бирнсу не удалось получить от Молотова никаких гарантий того, что этот контингент будет выведен.

Весь свой гнев Трумэн выразил в письме, направленном своему госсекретарю. «Если Россия не столкнется с железным кулаком и жестким обращением, начнется новая война. Они понимают только один язык — „Сколько у вас дивизий?“ Не думаю, что нам и далее следует заниматься компромиссами». Он закончил письмо так: «Я устал нянчиться с Советами».

Позиция Вашингтона стала ужесточаться. Речь Сталина, произнесенная в Большом Театре 9 февраля 1946 года, дополнительно подтвердила идеологический раскол между коммунизмом и монополистическим капитализмом, и некоторые официальные лица в Вашингтоне восприняли ее практически как объявление войны. 22 февраля Джордж Кеннан, заместитель руководителя американской миссии в Москве, составил длинную телеграмму Бирнсу, в которой оценил послевоенные планы СССР и их возможные последствия для американской внешней политики. Он был прямолинеен:

В телеграмме Кеннана было более 5000 слов. На тот момент это была самая длинная телеграмма в истории Государственного Департамента. Бирнс счел анализ Кеннана «великолепным».

5 марта Черчилль принял степень почетного доктора в Вестминстерском колледже города Фултон штат Миссури. Церемония состоялась в спортзале колледжа. Черчилля представил Трумэн, уроженец Миссури. Черчилль поднялся и сказал в своей официальной речи по поводу получения степени все, что хотел. Речь транслировалась по радио и передавалась по громкоговорителям, которым внимали 40 000 человек, собравшихся в Фултоне.

Эта речь ознаменовала начало холодной войны, которая продолжалась более 40 лет:

На больной вопрос, касавшийся атомной бомбы, Черчилль ответил так:

Черчилль не раз предупреждал британскую Палату общин об угрозе, которая возникла в результате перевооружения Германии, начавшегося после захвата власти Гитлером в 1933 году, и теперь считал, что американцев следует предупредить о сходной угрозе, исходящей со стороны Советской власти. Кроме того, он по-прежнему упорно верил в то, что научные и технологические аспекты атомной бомбы удастся сохранить в секрете.

Незадолго до произнесения Черчилль познакомил с речью Трумэна (правда, Трумэн впоследствии это отрицал), и президент одобрил ее текст.

Теперь создались все условия для распространения ядерного оружия.

Берия жестоко наказывал разведчиков за проступки, и Гузенко опасался за свою жизнь. Позже он сделал несколько манерных выступлений на канадском телевидении, надев на голову пакет с прорезями для глаз. Но Сталин запретил его ликвидировать. «Все сейчас восхищаются Советским Союзом, — сказал он. — А что они скажут, если мы сделаем это?» Тем не менее было понятно, что кто-то должен понести наказание.

Заботина отозвали в Москву в декабре 1945 года. Вместе с женой и сыном он поднялся на борт парохода «Александр Суворов», направлявшегося в Мурманск, который покинул порт тайно, ночью, нарушив канадские портовые правила. Заботина, его жену и сына отправили в трудовой лагерь в Сибирь.

Мать Гузенко умерла на Лубянке. В тюрьму попали мать, отец и сестра Анны, жены Гузенко, а племянницу Анны отправили в детский дом.

3 февраля 1946 года американский журналист и радиоведущий Дрю Пирсон, известный тем, что одновременно вел колонку в нескольких газетах и рубрику «Вашингтонская карусель», наконец рассказал всю историю Гузенко. Он поведал радиослушателям всей страны о «недавнем» переходе на сторону Канады советского шпиона и о том, что он раскрыл многих других шпионов, занимавших высокие посты в Канаде и США. Из-за этой утечки информации Кинг был вынужден создать Королевскую комиссию для расследования показаний Гузенко и завести дела против тех, кого Гузенко обвинял в шпионаже в пользу СССР.

10 февраля Пирсон сделал еще один репортаж, после которого Комиссия провела несколько рейдов и через пять дней начала аресты. Теперь Кинг сделал официальное заявление об этих мероприятиях, хотя он прямо и не упоминал СССР. Премьер подозревал, что утечка информации произошла с ведома администрации Трумэна. В то утро, когда прошла первая передача, Пирсона вызвали к самому Гуверу. Теперь Гувер намеревался безотлагательно начать слежку за подозреваемыми в шпионаже Гарри Декстером Уайтом и Олджером Хиссом. И внимание общественности к делу Гузенко было ему на руку.

15 февраля, когда в Канаде во всю шли аресты, Нанн Мэй был в офисе «Трубных сплавов» в Шелл-Мекс-Хауз в лондонском районе Стрэнд, где его допрашивали подполковник Леонард Берт и майор Реджинальд Спунер, члены Генерального штаба военного министерства. Улик против Мэя по-прежнему было недостаточно, чтобы отдать приказ об аресте, поэтому Берту требовалось ничуть не меньше, чем полное признание.

Мэю сообщили, что его допрашивают в связи с расследованием, проводимым Канадской Королевской комиссией. Мэй побледнел, но не потерял самообладания. Берт упомянул фамилии Заботина и Ангелова, но Мэй заявил, что никогда не слышал об этих людях. Он отказался сообщать какую-либо секретную информацию лицам, не имеющим на это специального ордера. Когда Берт прямо спросил его, готов ли он оказать властям всю возможную помощь, Мэй ответил, что впервые услышал об утечке информации, связанной с атомной энергией, лишь сегодня днем, и заявил: «Если в результате моих показаний у кого-то из моих недавних канадских коллег могут возникнуть неприятности, то я, пожалуй, откажусь».

Возможно, Берт почувствовал здесь зацепку: Мэй обладал информацией, которая могла скомпрометировать его бывших коллег. Его отпустили, но у него дома и в кабинете в Кингс-Колледже провели обыски и в течение пяти следующих дней за ученым вели активную слежку. Берт вновь допросил его 20 февраля в отделении на улице Савил-Роу. На этот раз Берт предъявил ему информацию о связях Мэя с советскими службами в Канаде и о несостоявшейся встрече со связным перед Британским музеем. Возможно, Мэй не понял, что, располагая даже такой информацией, полиция не имеет права его арестовать. Он раскололся и сознался. «Это дело было для меня исключительно неприятным, — сказал он. — Я взялся за него только потому, что чувствовал: так могу принести пользу всему человечеству. Определенно, я не стал бы заниматься этим ради выгоды».

4 марта Мэя арестовал инспектор Особого отдела Уильям Уайтхед. Он встретил Мэя сразу же после того, как тот прочитал дневную лекцию в Кингс-Колледже. Не желая арестовывать физика на территории колледжа, Уайтхед сообщил ему, что имеет ордер на его арест, и приказал сесть в уже ожидавший их полицейский автомобиль. В машине Уайтхед зачитал ордер. Мэй не промолвил ни слова.

Через полтора часа в полицейском участке на Боу-стрит Мэю предъявили официальное обвинение в выдаче конфиденциальной информации, что было противоправным согласно разделу 1 британского Закона о Государственных тайнах в редакции 1911 года.

Новость о том, что один из участников Манхэттенского проекта был советским шпионом, потрясла физиков из Лос-Аламоса. Обсуждая это событие вскоре после ареста Мэя, Эльза Плачек упомянула, что ее бывший муж Ханс фон Хальбан работал в монреальской лаборатории — и там ей довелось познакомиться с Мэем. Когда ее попросили описать его, она сказала: «Он запомнился мне как приятный спокойный холостяк, очень любезный на вечеринках. Совсем как Клаус». Фуксу явно стало не по себе.

Одним из указанных в документах Гузенко подозреваемых шпионов ГРУ был Израэль Гальперин, профессор математики Королевского университета Кингстона, Онтарио. Его арестовала канадская конная полиция. Когда в 1940 году Фукс как интернированный находился в лагере Шербрука, Гальперин передал ему несколько журналов.

Фамилия Фукса оказалась в адресной книжке Гальперина.

Ноябрь 1945 — январь 1948

Заключенное между Британией и Америкой союзническое соглашение об обмене секретной информацией по ядерным разработкам воплотилось в Квебекском договоре и в меморандуме, подписанном после встречи в Гайд-парке 18–19 декабря 1944 года. Эти документы появились на свет благодаря тесным личным связям между Рузвельтом и Черчиллем. В мае 1944 года Черчилль сказал Бору: «А из всех проблем, которые могут возникнуть после войны, я не вижу ни одной, которой мы бы не могли полюбовно решить с моим другом, президентом Рузвельтом». Но будущее оказалось совсем иным. Война была выиграна, но Черчилль уже не был премьер-министром, Рузвельт умер, а СССР быстро превращался из союзника во врага.

Скорее всего, вопрос о том, должна ли послевоенная Британия стремиться стать независимой ядерной державой, никогда по-настоящему не обсуждался. Британия требовала для себя места в кругу наиболее могущественных мировых держав, а это означало развитие атомного потенциала. Через несколько дней после бомбардировок Хиросимы и Нагасаки Эттли сформировал небольшой закрытый комитет, который должен был заняться атомной политикой Великобритании. Эттли, как и Черчилль, упорно стремился сохранить атомные вопросы в секрете, не посвящая в них остальных членов кабинета министров. Комитет стал известен под названием «Ген» — так обозначали идентификационные номера, которые присваивались специальным правительственным органам, чье существование и задачи не афишировались.

Основной задачей комитета «Ген-75» стала разработка собственной британской мирной ядерной программы, решение проблем, связанных с международным контролем и сотрудничеством с американцами. Хотя пока еще не было принято решение о том, должна ли Великобритания владеть собственным ядерным оружием, Эттли дал комитету «Ген-75» неофициальное название — Комитет по атомной бомбе. Это означало, что вопрос решен.

Для комитета «Ген-75» требовался консультативный орган. Проблема состояла в том, что в новом правительстве лейбористов не нашлось никого, кто имел бы опыт работы в ядерной сфере и мог бы возглавить Консультативный комитет по атомной энергии. Чтобы создать какое-то подобие преемственности, Эттли предложил на эту должность кандидатуру Джона Андерсона. Андерсон, который теперь был независимым членом парламента и олицетворял оппозицию, согласился с этим назначением. Это было совсем не изящное соглашение. Андерсон, имея статус министра и доступ к вспомогательным структурам Кабинета министров, чувствовал, что его исключили из определяющих министерских собраний.

Эттли и Андерсон отправились в Вашингтон в ноябре 1945 года, имея как минимум три задачи. Во-первых, следовало засвидетельствовать участие Великобритании в международной атомной политике, подписав декларацию Трумэна-Эттли-Кинга. Во-вторых, нужно было навсегда закрепить союзническое соглашение, подписанное Рузвельтом и Черчиллем во время войны, и увековечить послевоенное англо-американское сотрудничество в атомной сфере.

Третья задача заключалась в решении проблемы с Квебекским соглашением, в котором Великобритания прямо отказалась от «любой заинтересованности в промышленных и коммерческих аспектах, кроме тех, которые Президент Соединенных Штатов сочтет честными и не противоречащими экономическому благополучию мира». Эту статью, которую британцы хотели оспорить, нужно было заменить формулировкой из Гайд-паркского меморандума от 18 сентября 1945 года: «Всестороннее сотрудничество между Соединенными Штатами и Британским Правительством в разработке металлических сплавов для военных и коммерческих целей должно продолжиться и после поражения Японии до тех пор, пока не будет принято совместное соглашение о прекращении такого сотрудничества».

Но Эттли и Андерсон столкнулись с серьезными трудностями, так как никто из американских коллег, по-видимому, не слышал о секретном соглашении, подписанном в Гайд-парке. Британские представители Объединенного комитета по политическим вопросам настаивали, что этот документ существует и имеет гриф «секретно». Но его так и не нашли в архиве Рузвельта. В итоге англичанам пришлось предоставить американцам копию[175].

Пока Эттли занимался международной политикой, Андерсон и Гровс бились над будущим англо-американского сотрудничества. Гровс оказался в достаточно затруднительном положении: вместе с Андерсоном он должен был составить меморандум по решениям, уже принятым в Белом доме, о которых он ничего не знал и которые принимались неизвестными ему людьми. Получившийся в результате меморандум Гровса-Андерсона постулировал «полное и эффективное сотрудничество» в области базовых научных исследований, что соответствовало «полному и эффективному обмену информацией и идеями», упоминавшемуся в Квебекском соглашении.

Однако, как и прежде, сотрудничество в узких областях, в частности в проектировании, строительстве и эксплуатации производственных комплексов, должно было в большей мере регулироваться послевоенным Объединенным комитетом по политическим вопросам. Объединенный фонд развития, созданный в феврале 1944 года, должен был обеспечить контроль над эксплуатацией всех залежей урана и тория на территории США, Канады, Великобритании и Британского Содружества и управления ими[176]. Видимо, на тот момент никто не считал, что этот трехсторонний передел будет как-то противоречить призыву к международному сотрудничеству.

Соглашения между главами государств Союзников сохранялись в секрете даже от правительств этих государств. Необходимость этого объяснялась нуждами военного времени. Однако официальные договоры между главами государств, подписанные президентом Соединенных Штатов, должен был ратифицировать Сенат. Эттли намеревался быстро продавить соглашение о сотрудничестве, чтобы обойтись без сложностей с задержками и не потерять контроль над ситуацией — такие проблемы могли возникнуть в ходе рассмотрения документа в Сенате. В конце ноябрьской встречи на подпись Трумэну и Эттли передали поспешно подготовленный меморандум. В нем, в частности, говорилось:

После того как было обеспечено «полное и эффективное сотрудничество», в декабре 1945 года Эттли назначил лорда Портала главным инспектором по производству и атомной энергии, Кристофера Хинтона из Имперского химического треста — руководителем работ по производству ядерного топлива, Джона Кокрофта — директором британского Научно-исследовательского центра по атомной энергии. Кокрофт работал научным руководителем монреальского проекта, заменив на этом посту Хальбана в апреле 1944 года и попытавшись расширить профиль работ проекта и поднять моральный дух ученых. Научно-исследовательский центр по атомной энергии, созданный 1 января 1946 года, должен был располагаться на территории аэродрома Королевских ВВС в Харвелле, примерно в 25 километрах южнее Оксфорда. Началась независимая британская атомная программа.

Несмотря на эти внешние проявления взаимной поддержки, Чедвик чувствовал, что между Великобританией и Америкой растет пропасть. Он сказал Андерсону, что «те силы, которые объединяли людей различных убеждений во время войны, теперь стремительно ослабевают: любые мысли об общих усилиях либо даже об общих целях с нами или другими людьми становятся все более неясными и встречаются все реже».

Убеждение Чедвика окончательно оформилось к тому времени, как на пути «полного и эффективного сотрудничества» стали один за другим вырастать все новые барьеры. На следующем заседании Объединенного комитета по политическим вопросам Гровс указал, что секретное соглашение, заключенное между Трумэном и Эттли, противоречило статье 102 Хартии ООН, согласно которой любые новые межгосударственные соглашения должны представляться в секретариат ООН и открыто публиковаться. В таком случае неизбежно открылись бы противоречия — из-за одновременного стремления к международному контролю над атомной энергией со стороны ООН и заключения секретных соглашений, о которых не сообщалось новоиспеченной организации.

Когда Великобритания настойчиво пыталась узнать у США подробную информацию по ядерным разработкам, началось обсуждение того, как именно следует понимать «полное и эффективное сотрудничество». 20 апреля Трумэн сообщил Эттли, что «считает нецелесообразным для Соединенных Штатов содействовать Соединенному Королевству в постройке атомных электростанций ввиду заявленных нами намерений стремиться к международному контролю над атомной энергией при посредничестве Организации Объединенных Наций».

Окончательный анализ показал, что вопрос международного контроля не имел никакого значения. Вскоре все англо-американское сотрудничество в атомной энергетике оказалось перечеркнуто внутренним законом, предложенным Брайеном Макмагоном, сенатором от демократической партии США. Билль Макмагона стал проектом Закона об атомной энергии, согласно которому разработки по атомной энергии и контроль над ними принадлежат новой гражданской Комиссии США по атомной энергии[177]. Законопроект направили в Конгресс в декабре 1945 года. На первый взгляд закон не представлял никакой угрозы. Документ призывал к «максимально свободному распространению относящейся к предмету технической информации в той мере, в какой это не противоречит внутреннему и внешнему политическому курсу, избранному Президентом».

Но тот закон, который приняли в итоге, предписывал совсем не такое либеральное обращение с информацией.

К 28 марта 1946 года, официальной дате выхода доклада Ачесона-Лилиенталя, Бирнс допустил к печати и его предисловие, но при этом совсем не одобрял то, о чем в документе шла речь. По его рекомендации Трумэн назначил руководителем американской делегации в недавно сформированной Комиссии ООН по атомной энергии финансиста Бернарда Баруха. 75-летний Барух служил тайным советником американских президентов еще со времен Вудро Вильсона и Первой мировой войны. Он нажил состояние, спекулируя на рынке сахара, а за отказ вступить в маклерскую фирму Барух получил прозвище «Одинокий волк Уолл-стрита». Кроме того, он был одним из деловых партнеров Бирнса. Оба состояли в совете директоров горнодобывающей корпорации Newmont, которая вложила существенные инвестиции в урановые шахты.

Несложно было догадаться, как архиконсервативный Барух воспримет предложения Ачесона-Лилиенталя и как СССР отнесется к его назначению на этот пост. Лилиенталь написал в своем дневнике: «Нам был нужен молодой, энергичный, лишенный тщеславия человек, такой, о котором русские не подумают, что мы просто затыкаем им дырку, не заинтересованный в международном сотрудничестве. Барух не обладал ни одним из этих качеств». Позже Оппенгеймер признавался, что, когда Барух получил назначение, «я потерял всякую надежду».

Как и ожидалось, Барух сразу же отнесся к докладу Ачесона-Лилиненталя с неприятием и настаивал, чтобы ему позволили составить собственный план. Он сказал Ачесону, что уже слишком стар для роли «мальчика на побегушках». Барух попытался определить Оппенгеймера на роль консультанта, и Оппенгеймер согласился встретиться с ним и с тремя другими избранными им консультантами — двумя банкирами и исполнительным директором Newmont Было сомнительно, что Оппенгеймер сможет найти общий язык с баруховскими товарищами по бизнесу. Встреча совсем не походила на собрание умов. Оппенгеймер отказался от сотрудничества, хотя позже и сожалел об этом.

Обстановка накалилась, и 17 мая 1946 года состоялось заседание в Блэр-Хауз, резиденции для официальных гостей государства, расположенной на Пенсильвания-авеню в Вашингтоне. Барух выступил с аргументами, которые впоследствии стали краеугольными камнями «плана Баруха». Согласно этим предложениям не следовало предпринимать никаких попыток национализации или интернационализации урановых шахт. Не предполагалось никакого одностороннего разоружения. Разумеется, доказывал он, следовало сохранить арсенал атомного оружия, который станет сдерживающим фактором для любого государства, которое попытается нарушить соглашение. Чтобы соглашение получилось по-настоящему эффективным, Совет Безопасности ООН не должен иметь права налагать на него вето. Когда Барух категорически заявил, что в докладе Ачесона-Лилиенталя вообще не рассмотрен порядок наказания тех, кто нарушит соглашение, никто уже не скрывал эмоций.

Оппенгеймер поделился своим глубоким беспокойством по поводу плана Баруха со своей женой Китти и с Лилиенталем. Но Гувер уже санкционировал обширную слежку за Оппенгеймером со стороны ФБР, в том числе прослушивание телефона, так как был уверен, что ученый переметнется на сторону СССР. Расшифровки телефонных разговоров Оппенгеймера отсылались Бирнсу.

Барух представил свой план на собрании Комиссии ООН по атомной энергии, состоявшемся 14 июня. Его вступительное слово было пафосным: «Сейчас перед нами стоит выбор — быть быстрыми или мертвыми», — сказал он. План призывал к «административному контролю или присвоению всех производственных процессов, связанных с атомной энергией и представляющих потенциальную угрозу для мировой безопасности».

Производство атомного оружия могло быть приостановлено, а имеющиеся арсеналы ликвидированы лишь в том случае, если «удастся достичь договоренности об адекватной системе контроля над атомной энергией, в том числе об отказе от бомбы как от вида оружия, и приступить к фактическому выполнению этой договоренности, а также определить виды наказания за нарушение правил контроля, причем такие нарушения должны клеймиться как международные преступления». Государства, нарушающие правила, должны «понести наказания настолько серьезные, насколько это определят Объединенные Нации, и настолько скорые и обязательные для выполнения, насколько возможно», причем «следует исключить право вето, которое может быть использовано для защиты государств, нарушающих официальные соглашения, направленные на предотвращение развития или использования атомной энергии в деструктивных целях».

СССР счел план Баруха попыткой Америки на неопределенный срок закрепить статус монопольного обладателя ядерного оружия. План требовал от СССР полностью свернуть атомную программу, подчиниться мощной международной организации (без права вето), которая испытывала сильное влияние Соединенных Штатов, если вообще не контролировалась ими, и отказаться от всех залежей урана, которые могли быть найдены в недрах СССР. Неудивительно, что такие условия оказались неприемлемы.

Через пять дней СССР выступил с контрпредложением Андрея Громыко, представителя Советского Союза в Совете Безопасности ООН. Предложение СССР было во многих отношениях схоже с конвенцией, направленной на запрещение разработки, производства, накопления и использования химического оружия, которая была принята в 1925 году. Согласно советскому варианту, атомное оружие следовало запретить специальной международной конвенцией. Все имеющиеся ядерные арсеналы подлежали уничтожению в течение трех месяцев после ее ратификации. Государства, подписавшие конвенцию, в течение шести месяцев должны ввести в действие национальные законы, предусматривающие наказание за нарушение вышеуказанной конвенции. Предполагалось создать комитет, который регулировал бы обмен научной информацией. Другой комитет должен был разработать методы, гарантирующие соблюдение данной конвенции.

Советское предложение не предполагало создания всемогущей международной организации. Формально не предусматривалось ни инспектирование, ни контроль. Ожидалось, что отдельные государства сами будут согласовывать свои действия и политику. И, что важнее всего, Америка должна была отказаться от своей монополии. Сомнительно, что советские политики действительно думали, что Америка согласится на такие условия. И, разумеется, США их не приняли.

Возможность сдержать процесс, который скоро превратился в безумное распространение ядерного оружия, тихо ускользнула. Простая истина заключалась в том, что международный контроль над ядерным оружием никого не устраивал.

Алан Нанн Мэй предстал перед судом в лондонском Олд-Бейли 1 мая 1946 года. Ему вменялось в вину разглашение конфиденциальной информации и нарушение Закона о государственных тайнах. Генеральный прокурор Хартли Шоукросс открыл слушание по делу, объявив его «достаточно серьезным, но при этом довольно постыдным для человека, который в течение нескольких лет работал на Британскую Корону и одновременно считал правильным, — несомненно, за вознаграждение — сообщать информацию о достигнутых результатах лицам, которых он отказался раскрыть…».

Мэю предъявили улики, и он решил признать себя виновным. Оставалось определить, насколько серьезным будет наказание.

Королевский адвокат Джеральд Гардинер, выступавший в защиту Мэя, пытался принизить важность информации, выданной Мэем, подчеркивая, что многие из этих данных уже были опубликованы в работе Смита, а СССР в период войны был союзником Великобритании, а не врагом. Шоу-кросс возражал, что Закон о государственных тайнах специально предназначен для того, чтобы не допустить передачи секретной информации лицам, не имеющим на это права: «Это может касаться вашей светлости [судья Оливер, председатель], может касаться меня и кого угодно другого — если мы бы передали информацию в руки людей, которая могла быть им полезна и которые, в свою очередь, могли стать нашими врагами».

Суд был короток. Завершая заседание, судья Оливер сказал:

Мэя приговорили к 10 годам тюремного заключения.

Фукс собирался вернуться в Англию с оставшимися британскими физиками ближе к концу 1945 года. Чтобы попрощаться с Пайерлсом и его женой, он вместе с ними и Миси Теллер совершил двухнедельное путешествие в Мехико в декабре 1945 года (сам Теллер остался в Лос-Аламосе, сославшись на занятость). По дороге «бьюик» Фукса сломался.

Фейнман уговаривал его остаться работать в Америке, но без тени иронии Фукс объяснил, что он обязан Британии и должен вернуться. Когда началась независимая британская ядерная программа, развернулась и борьба за ученых, которые ранее участвовали в Манхэттенском проекте. Чедвик и Кокрофт в один голос порекомендовали Фукса. Затем Фукс прошел собеседование в Монреале, ответив на вопросы представителей британского правительства, и ему предложили пост руководителя отделения теоретической физики в университете Харвелл. Сначала Фукс сомневался, но в итоге принял это предложение. Фриш был назначен руководителем отделения ядерной физики.

После того как Фукс таким образом обеспечил себе будущее, Норрис Брэдбери, заменивший Оппенгеймера на посту главы Лос-Аламосской лаборатории, спросил англичанина, не мог бы он остаться поработать еще на несколько месяцев. Учитывая, что многие физики покидали Лос-Аламос, а лаборатория должна была подготовить новые испытания атомной бомбы, Брэдбери не хватало сотрудников. Когда 18 апреля 1946 года в Лос-Аламосе состоялась трехдневная конференция, посвященная бомбе «Супер», только семеро из 31 ее участника работали в то время в лаборатории. Даже Теллер 1 февраля уехал из Лос-Аламоса в Чикаго.

Теллер и его группа за зиму 1945–1946 года досконально проработали теорию термоядерной бомбы. Проблемы, с которыми им пришлось столкнуться, были совершенно иного масштаба, нежели при создании обычной ядерной бомбы. Работу сильно облегчило то, что физики получили доступ к первому универсальному компьютеру ENIAC[178], но результаты все равно пока были предварительными.

При подготовке конференции, посвященной бомбе «Супер», группа сделала доклад под названием «Доказательство возможности создания бомбы „Супер“, достаточное при отсутствии опровержения»[179]. Теллер оценивал ситуацию оптимистически. Он считал, что «доказательство, достаточное при отсутствии опровержения», которое он собирался предъявить, свидетельствует, что термоядерная бомба может и должна быть создана. Фукс присутствовал на конференции от начала и до конца и сделал несколько ценных замечаний. В том числе он отметил, что вызванное излучением сжатие смеси дейтерия и трития может повысить вероятность начала реакции синтеза. Фукс собирался запатентовать эту идею вместе с Джоном фон Нейманом.

В мае составили и распространили отчет об этой конференции. Он завершался такими словами:

В любом случае признано, если эти сомнения окажутся обоснованными, для создания рабочей модели потребуется внести лишь незначительные изменения.

Но не все разделяли энтузиазм Теллера. Сербер специально поговорил с ним, чтобы смягчить некоторые чрезмерно оптимистические пророчества. «Я по-прежнему считал его ожидания завышенными, — писал позже Сербер, — но не мог обосновать своих сомнений: я не хотел охладить пыл Эдварда, и меня захватывало то, с какой максимальной отдачей он работал. Но я действительно не думал, что есть хоть какой-то шанс, что у нас получится подобное оружие». Но это не помогло. Когда отчет пришел в Беркли, Сербер отметил, что те изменения, которые они с Теллером договорились внести, в документе отсутствовали.

Так или иначе, внимание физиков Лос-Аламоса вновь было приковано к новым американским ядерным испытаниям под кодовым названием «Перекрестки». Испытания должны были пройти на тихоокеанском атолле Бикини и на Маршалловых островах. Целью испытаний ставилось изучение воздействия стандартных атомных бомб типа «Толстяк» на специфические цели, например на надводные корабли. Для создания усовершенствованных моделей оружия требовалось полностью выяснить свойства базовой модели. А усовершенствование имеющихся бомб было необходимо для разработки таких моделей, в которых применяется термоядерный синтез. Несмотря на первоначальный размах, оказалось, что немедленно развертывать масштабный проект по бомбе «Супер» не планируется. Теллер был разочарован. Он обвинял в этом Брэдбери.

Фукс участвовал в дискуссиях по бомбе «Супер», в работе над «левитирующей» моделью имплозии и над композитным ядром, в обсуждении производства и обработки плутония. Значительная часть этой информации была очень ценна для СССР, но из-за дезертирства Гузенко и последовавших арестов в Канаде и Британии разведывательную деятельность в Америке временно приостановили. Правда, не исключено, что Фукс что-то передавал Яцкову через Лону Коэн в период с октября 1945-го по июнь 1946-го.

21 мая физик Луи Слотин продемонстрировал в каньоне Парахито нескольким коллегам по Лос-Аламосу критическую сборку, в которой использовал то же плутониевое ядро, которое погубило Даглиана. Проводя эксперимент, Слотин отделял друг от друга две полусферы бериллиевого отражателя нейтронов кончиком отвертки. Это был необычный эксперимент, и Слотин, который участвовал в сборке ядра для испытания «Троица» и вообще был опытным исследователем, должен был знать, что делает. Отвертка соскользнула, и сборка немедленно стала критической. Слотин получил смертельную дозу радиации. Он смог сдвинуть верхнюю полусферу со сборки и таким образом спас жизни своим товарищам. Слотин умер через девять дней, 30 мая.

Тогда Фуксу вместе с Филиппом Моррисоном поручили расследовать этот несчастный случай, что стало для Фукса последней задачей в Лос-Аламосе. Он покинул Холм в июне, в последний раз нарушил правила безопасности, написав конфиденциальный отчет о дейтериево-тритиевых реакциях, который ему поручили взять в Вашингтон для Чедвика. Он еще раз навестил сестру в Кембридже и там получил срочную телеграмму от Кокрофта: он приглашал Фукса на заседание Харвеллского руководящего комитета, намеченное на 1 июля. Фукс вылетел в Великобританию из Монреаля 27 июля.

Холл также должен был уехать из Лос-Аламоса. В конце мая ему объявили, что отсутствует уверенность в его благонадежности. После просмотра личного дела в картотеке службы безопасности его, вероятно, признали непригодным к работе в проекте и обязали уехать с Холма через несколько дней. На Холла не собрали достаточно улик, чтобы возбудить дело. 24 июня Холл был уволен с положительной характеристикой.

Грингласс отказался продолжать работу в Лос-Аламосе. Он был уволен с положительной характеристикой четырьмя месяцами ранее, 29 февраля. Вместе с женой Рут он переехал на Манхэттен и открыл свое дело вместе с братом жены.

Целью операции «Перекрестки» была проверка, как атомное оружие воздействует на «испытательный» флот из 71 корабля. Суда привели и поставили на якорь в лагуне атолла Бикини. До того момента руководство флота США понимало, что этот род войск «исключен» из атомных испытаний. Теперь флот должен был сыграть свою роль. Нужно было выяснить, сможет ли военно-морской флот противостоять удару атомного оружия и как результат испытания отразится на будущем распределении ресурсов между ВМФ и ВВС при формировании послевоенного американского оборонного бюджета.

В операции «принимали участие» списанные американские суда, в том числе авианосец Saratoga и боевые корабли Nevada, Pennsylvania, Arkansas и New York. Кроме того, в испытании участвовали трофейные корабли, в частности немецкий крейсер Prinz Eugen и японский боевой корабль Nagato. На некоторых кораблях поместили растения и животных — на них предполагалось проверить воздействие радиации. На кораблях имелось различное количество вооружения и топлива для имитации боевых условий.

Первое испытание под названием «Эйбл»[180] заключалось в сбросе бомбы с воздуха на боевой корабль Nevada, «ветерана» Перл-Харбора. Его выкрасили в оранжевый цвет, чтобы он был лучше заметен с воздуха. На расстоянии 900 метров от Nevada стояли на якоре еще 23 корабля. Остальные были еще более удалены, на них располагалась аппаратура для измерения эффекта от радиации и от воздействия взрыва.

Операция широко освещалась в СМИ, причем для наблюдения за ней (с американского боевого корабля Appalachian) пригласили более 130 корреспондентов газет, журналов и радиостанций из США, Австралии, Великобритании, Канады, Франции и Китая. Среди них были также два советских журналиста.

Испытание «Эйбл» состоялось 1 июля 1946 года в первые минуты после 9:00 по местному времени. Взрывная сила бомбы составила 23 000 тонн в тротиловом эквиваленте, но само испытание чуть не стало катастрофой. Бомбу сбросили примерно в 400 метрах от цели. Был потоплен американский военный корабль Gilliam, кроме того, еще четыре судна затонули либо получили тяжелые повреждения. Видя, что корабль-цель остался на воде, генерал Джозеф Стилвелл по прозвищу Уксусный Джо выругался: «Эти чертовы авиаторы снова промазали!»

С точки зрения демонстрации ужасающей разрушительной силы атомного оружия испытание также провалилось. Корабль со зрителями находился слишком далеко. Один из советских обозревателей, Семен Александров, издалека наблюдавший за этим представлением, с некоторым презрением заметил, что испытание вышло «не очень». Газета «Экономист» писала: «Первое испытание атомной бомбы на атолле Бикини, чрезмерно, а иногда и легкомысленно разрекламированное, оставило впечатление обычного фейерверка, да и то с перебоем».

Зато испытание повлекло долговременные последствия. Американские матросы прибыли на атолл Бикини всего через семь часов после взрыва. Они плавали в лагуне и поднимались на борт кораблей-мишеней, оставшихся на плаву.

Второе испытание под кодовым названием «Бейкер» провели 24 июля примерно в 21:30 по местному времени. Это испытание оказалось более успешным. Бомба взорвалась под водой на глубине примерно 25 метров с силой около 23 000 тонн в тротиловом эквиваленте. На месте взрыва высоко в воздух поднялся гигантский столб воды и пара, и на корабли-цели сразу же вылился радиоактивный ливень. Однако интерес ко второму испытанию был уже гораздо ниже, чем к первому (сыграло роль разочарование от «Эйбл»), репортажей и комментариев о «Бейкер» было значительно меньше.

Испытания «Перекрестки» не позиционировались как часть американской атомной политики. Не планировалось, чтобы они стали плохо завуалированной демонстрацией превосходства Америки в атомной сфере и еще одним предупреждением Советскому Союзу. Но само время проведения испытаний — почти сразу после того, как Барух внес свои предложения в Комиссию ООН по атомной энергии, — выбрали неудачно. В администрацию Трумэна пришли тысячи писем с мольбами прекратить испытания. Одна женщина с Лонг-Айленда написала: «Соединенные Штаты не могут рассчитывать на доверие людей со всего мира, если наши усилия, направленные на пропаганду мира, будут подкрепляться демонстрацией превосходства и мощи». Оппенгеймер отказался наблюдать за испытаниями и усомнился в их оправданности, «в то время как мы только начинаем реализовывать планы по ликвидации [атомного оружия] из национальных вооружений». В статье на первой полосе газеты «Правда» эти испытания назвали «обычным шантажом», который «в принципе подрывал веру в серьезность намерений Америки, связанных с ядерным разоружением».

По совету Гровса третье испытание отменили. В этот момент отношения с Советским Союзом осложнились как никогда. Ученые Лос-Аламоса должны были сконцентрировать усилия на создании американского арсенала ядерного оружия.

К тому времени, как законопроект Макмагона приняли обе палаты Конгресса, в него внесли существенные изменения. Исчез призыв к либеральному распространению технической информации. Вместо него в разделе, озаглавленном «Контроль над информацией», появилась формулировка «закрытая информация»:

Несомненно, что именно из-за случая с Гузенко и раскрытой шпионской деятельности Алана Нанна Мэя наказание за выдачу закрытой информации ужесточилось до смертной казни или пожизненного заключения. Если передачу закрытой информации не удавалось доказать, наказание составляло штраф не менее 20 000 долларов, либо заключение на срок до 20 лет, либо обе меры одновременно.

В Америке это явление было (и остается по сей день) беспрецедентным ограничением свободы слова:

Трумэн подписал Закон об атомной энергии 1 августа 1946 года. Он вступил в силу 1 января 1947 года. Этот закон окончательно похоронил все надежды на англо-американское сотрудничество.

В Великобритании другой секретный комитет, опять же известный только по «Ген»-номеру — «Ген-163», — принял решение о производстве ядерного оружия независимо от Америки. Британское отношение к этому вопросу отлично выражено в высказывании министра иностранных дел Эрнеста Бевина:

Британия теперь хотела свое собственно устрашающее средство.

Закон об атомной энергии был нужен для создания гражданской Комиссии США по атомной энергии, сугубо национальной организации, перед которой стояли задачи, связанные с управлением внутригосударственными атомными проблемами. В январе 1947 года контроль над лабораториями и заводами Манхэттенского проекта был передан Комиссии от Манхэттенского инженерного округа.

Руководителем новоиспеченной организации Трумэн назначил Лилиенталя. В Законе об атомной энергии признавалась необходимость создания консультативного комитета по техническим и научным вопросам. Он должен был называться «Комитет советников при комиссии по атомной энергии». Хотя Трумэн и испытывал к Оппенгеймеру растущее неприятие как к «ученому-плаксе», бывшего научного руководителя Лос-Аламоса в Комитет советников просто нельзя было не пригласить. Оппенгеймера назначили на эту должность, а вместе с ним участниками комитета сделали Раби, Сиборга, Ферми, Конэнта и других. Оппенгеймер опоздал на первое официальное заседание Комитета советников в январе 1947 года, задержавшись из-за плохой погоды, и обнаружил, что его заочно избрали руководителем комитета.

После эйфории от доклада Ачесона-Лилиенталя и фиаско от плана Баруха Оппенгеймер словно ушел в себя. Он уехал из Лос-Аламоса и вернулся к преподавательской работе в Калифорнийском технологическом институте в Пасадене. Но и преподавание потеряло для него былую привлекательность. Он все время над чем-то думал, ему звонили один за другим политики, желавшие узнать его мнение об атомной энергии. Казалось, что он всю жизнь проводит в самолете, направляющемся в Вашингтон, Лос-Анджелес или Сан-Франциско.

Одним из членов новой Комиссии по атомной энергии стал Леви Стросс, бизнесмен-миллионер из числа тех, кто «сделал себя сам». Во время войны он работал на флоте. Стросс был одним из попечителей Института перспективных исследований в Принстоне. В конце 1946 года он предложил Оппенгеймеру возглавить Институт. Оппенгеймер долго и мучительно об этом думал и наконец согласился покинуть Западное побережье. В конце концов в Принстоне он был поближе к Вашингтону.

Неуступчивость Советского Союза, с которой Оппенгеймер столкнулся непосредственно, убедила его, что в ближайшем будущем никакого соглашения о международном контроле над ядерным оружием заключить не удастся. Он признался Гансу Бете: «Я оставил всякую надежду на то, что русские согласятся на какой-то план». Он считал советские контрпредложения о том, чтобы в принципе запретить атомную бомбу, намерением «сразу же лишить нас единственного оружия, которое позволило бы не допустить русских в Восточную Европу».

Оппенгеймер полностью превратился из «левацкого» идеалиста в реалиста времен холодной войны.

Ему предстояло обнаружить, что он не может исправить или оставить позади свои прошлые неблагоразумные поступки. ФБР продолжало постигать темные глубины «дела Шевалье». Шевалье не допустили к работе в военной сфере. Он жил в Нью-Йорке, работая наемным писателем и переводчиком. Весной 1945 года Шевалье вернулся к преподаванию в Беркли, а позже его пригласили переводчиком на Международный военный трибунал в Нюрнберге. После повторного возвращения в Беркли в мае 1946 года Шевалье узнал, что ему отказано в продлении срока пребывания в должности преподавателя.

В июне агенты ФБР одновременно, но отдельно друг от друга допрашивали Шевалье и Элтентона. При этом их показания сверяли по телефону. На одном из допросов следователь, работавший с Шевалье, предъявил ему папку с документами и сказал: «Здесь у меня три письменных показания, данных под присягой тремя учеными, участвовавшими в работе над атомной бомбой. Каждый из них свидетельствует, что вы от лица советских агентов предлагали им добывать секретную информацию по атомной бомбе». Шевалье был потрясен. Сначала он подумал, что все это — шутка, но потом понял, что у него нет иного выхода, кроме как изложить свои беседы с Элтентоном и Оппенгеймером. Он не думал, что ФБР настолько им интересуется.

Через несколько месяцев Шевалье представилась возможность обменяться впечатлениями с Элтентоном — тогда оба товарища и поняли, что ФБР допрашивало их в одно и то же время: Шевалье — в Сан-Франциско, Элтентона — в Окленде, на другом берегу бухты. Затем представился случай обсудить это дело непосредственно с Оппенгеймером — на коктейль-приеме дома у Оппенгеймеров в Игл-Хилле. Оппенгеймер предложил выйти и поговорить наедине.

«Я не рассказывал о нашей беседе, ты же знаешь», — сказал он.

«Да, — ответил Шевалье, — но как быть с теми свидетельствами об обращениях к троим ученым, а также с подозрением в неоднократных попытках получения секретной информации?»

Оппенгеймер молчал. Шевалье видел, что его друг крайне напряжен и на нервах. Когда Китти еще раз позвала Оппенгеймера — вернуться к гостям — он потерял терпение и «разразился потоком ругани, обозвал Китти последними словами и приказал ей вернуться к своим треклятым делам».

Самого Оппенгеймера в ФБР допросили 5 сентября 1946 года, через три с небольшим года после его злополучной (и записанной) беседы с Пашем и Джонсоном. Теперь он признался: пытаясь защитить Шевалье, он выдумал «сложную и невероятную историю», как Элтентон обращался к троим ученым. Если это признание было честным (в противном случае понять мотивы Оппенгеймера было трудно), то можно предположить, что, признаваясь во лжи, он рассчитывал наконец покончить с этой историей.

Согласно Закону об атомной энергии, ФБР было обязано проверить на благонадежность всех специалистов, занятых в атомной программе, и устранить все препятствия, осложняющие открытое и доскональное расследование былой деятельности Оппенгеймера. Усилили слежку, а коллег Оппенгеймера допросили относительно его лояльности. Лоуренс вновь поручился за него, сказав, что Оппенгеймер «переболел и теперь к этому невосприимчив», хотя в личном плане отчуждение между двумя физиками возрастало.

Гувер подытожил для Комиссии по атомной энергии внушительное досье, собранное ФБР на Оппенгеймера, и отослал документ в начале марта 1947 года. Хотя Стросса явно потрясло прочитанное, он сказал Оппенгеймеру, что не видит никаких оснований, которые помешали бы Роберту стать директором Института перспективных исследований. Оппенгеймер прибыл в Принстон в июле.

Затем ФБР выдало ему полный допуск к секретной информации, и Оппенгеймер приступил к работе в Комитете советников в следующем месяце.

Закон об атомной энергии положил конец надеждам на «полное и эффективное» сотрудничество между британскими и американскими физиками-ядерщиками, но соглашение о совместном использовании сырья, которым управлял Объединенный фонд развития, осталось. Меморандум Гровса-Андерсона не изменил основных предпосылок для договоренностей, достигнутых во время войны. Это означало, что Великобритания в принципе могла претендовать на половину урановой руды, добываемой в бельгийском Конго. Англичане не планировали перейти к непосредственному использованию урановой руды, но после принятия решения о том, что страна должна стать независимой ядерной державой, Эттли решил запастись рудой на будущее для создания собственной атомной бомбы. Он в установленном порядке подал соответствующее требование.

Такой поворот событий несколько обеспокоил Лилиенталя. Став председателем Комиссии США по атомной энергии, с января 1947 года он начал контролировать Лос-Аламос и обнаружил, что в арсенале США гораздо меньше атомных бомб, чем полагал Трумэн. На самом деле готовых бомб не было вообще. Хотя и имелось немало бомбовых ядер, они не были вложены в бомбы, которые, возможно, потребовалось бы применить немедленно. «Я был поражен, узнав об этом», — признался Лилиенталь. «На самом деле, когда я только приехал в Лос-Аламос, у нас была только одна [бомба], теоретически готовая к применению; существовала достаточная вероятность, что будет готова еще одна». Создание арсенала означало сборку всех имевшихся в наличии компонентов, а также заготовку достаточного количества сырья для новых бомб. Лилиенталь и его уполномоченные подсчитали, что Америке требуются поставки урановой руды со всех территорий, находящихся под управлением капиталистических стран. Они не могли допустить совместного использования сырья с Британией.

Но решение появилось само собой. В послевоенной Британии совсем не было денег. Если британские граждане считали, что день победы ознаменует начало конца бедности, то вскоре им пришлось разочароваться. После войны, из которой Британия вышла победителем, прошли месяцы и даже годы, а ограничения все ужесточались. Британия медленно, но верно становилась на колени.

Бирнс ушел в отставку из кабинета Трумэна в начале 1947 года. Это было неминуемо: его отношения с президентом осложнились, Трумэн чувствовал склонность Бирнса самостоятельно определять внешнюю политику, не консультируясь с ним. Преемником Бирнса на посту госсекретаря стал генерал Джордж К. Маршалл. На дне открытых дверей в Гарварде 5 июня Маршалл изложил программу помощи, разработанную для восстановления послевоенной европейской экономики[182]:

Теперь предполагалось, что Эттли откажется от своих претензий на урановую руду либо как минимум продаст британскую долю Америке в обмен на помощь, оказываемую в рамках этого плана. Разумеется, такое предложение балансировало на грани шантажа и выбор подходящей стратегии с жаром обсуждался на собраниях в Пентагоне с сентября по ноябрь 1947 года. Наконец, американскому послу в Лондоне пришла телеграмма, в которой говорилось, что «дальнейшая помощь Британии… будет зависеть от того, примет ли Британия наши условия по вопросу распределения сырья для атомной промышленности».

У британского правительства практически не было других вариантов, кроме как подчиниться. После непростых переговоров англичане согласились отказаться от своего права вето на использование Америкой атомного оружия, а также от своих прав на урановую руду как минимум на два следующих года. Кроме того, Британия согласилась поставить Америке две трети имевшихся в стране запасов урановой руды. В результате Великобритания задержала развитие собственной ядерной программы на несколько лет.

Modus vivendi подписали 7 января 1948 года на неброской церемонии, которая не афишировалась. Это соглашение нарушало Закон США об атомной энергии и статью 102 Хартии ООН. Поэтому оно содержалось в секрете даже от Конгресса.

Дональд Маклин, назначенный в феврале 1947 года заместителем секретаря Объединенного комитета по политическим вопросам в Вашингтоне, принимал участие во всех этапах переговоров.

Апрель 1946 — июнь 1948

Разведданные, предоставленные Холлом, Гринглассом и особенно Фуксом, несомненно, кардинально ускорили советскую атомную программу. В материалах содержались решения очень многих научных и технологических проблем, с которыми столкнулись физики Манхэттенского проекта[183]. Но эти решения советским физикам все же предстояло проверить, проведя тщательные эксперименты и расчеты. Одно дело — знать, что бомбу можно создать. И совсем другое — понять, как это сделать. Не говоря уже об испытаниях. Никто из советских физиков не рискнул бы испытывать оружие, не приобретя сначала практического опыта, необходимого, чтобы гарантировать успешность такого испытания.

Юлий Харитон провозгласил девиз «Мы должны знать в десять раз больше того, что мы делаем».

Предстояло построить с нуля всю атомную индустрию. Следовало возвести комплексы для разделения изотопов, ядерные реакторы, установки для получения плутония, а также оружейные лаборатории для создания бомбы и подготовки ее к испытанию. Не было никаких сомнений, что советская программа станет колоссальным проектом.

Советские ученые не могли начать работы без уранового сырья, поэтому отчаянно искали его источники. Трофейный уран из Германии имел принципиальное значение на старте программы, но, чтобы СССР стал самодостаточной ядерной державой, урана нужно было гораздо больше. Великобритания и США располагали 97 % мирового рынка урана и примерно 65 % рынка тория, источника для получения радиоактивного изотопа уран-233. Немедленно начались крупномасштабные исследования в Средней Азии, стали добывать руду в нескольких шахтах, в том числе в таджикском городе Табошар близ Ташкента, где залежи урана были открыты еще до войны. Тем временем возобновили работу на урановых шахтах в восточной Германии, в советской оккупационной зоне.

Создание экспериментального ядерного реактора началось еще в 1943 году, но задерживалось из-за дефицита урана и очищенного графита. К концу 1945 года существенное количество очищенного графита произвели на заводе «Электросталь» примерно в 70 километрах юго-восточнее Москвы. На «Электростали» заново собрали трофейное оборудование, вывезенное с завода компании Auer в Ораниенбурге. Выплавку и обработку урана контролировал Николай Риль. Прогресс был медленным, но благодаря докладу Смита к лету 1946 года группа Риля приготовила первые несколько тонн металлического урана.

К строительству комплекса для разделения изотопов приступили с начала 1946 года. Газодиффузионную установку построили на среднем Урале около города Невьянск примерно в 30 километрах от Свердловска. Вскоре недалеко оттуда, на Северной Туре, предполагалось возвести комплекс для электромагнитного разделения. Эти комплексы получили названия Свердловск-44 и Свердловск-45 соответственно[184]. Научными руководителями этих комплексов назначили Кикоина и Арцимовича, а над методами разделения работала группа исследователей под руководством немецких ученых, в том числе Арденне.

9 апреля 1946 года советскую ядерную программу немного реорганизовали. Стало ясно, что работы с фугасными взрывчатыми веществами, необходимыми для имплозии, небезопасно вести в лаборатории поблизости от Москвы. Курчатов предложил сделать оружейную лабораторию в более отдаленном месте — то есть создать советский аналог Лос-Аламоса.

Берия согласился. Отдел №6 лаборатории №2, выделенный в самостоятельное учреждение, стал называться «Конструкторское бюро-11» (КБ-11). Перед ним поставили задачу разработать и собрать опытные образцы атомного оружия. Во главе КБ-И Берия поставил генерала Павла Зернова, заместителя народного комиссара танковой промышленности. Главным конструктором и научным главой организации стал Юлий Харитон. Как Гровс и Оппенгеймер искали, где расположить «Зону Y» в 1942 году, так и Харитон с Зерновым пытались найти место для новой оружейной лаборатории. Вот как Харитон описал эту находку:

Саров находится примерно в 400 километрах от Москвы, на границе между бывшей Горьковской областью[185]и Мордовской АССР[186]. В то время здесь жило несколько тысяч человек. В центре города сохранились развалины православного монастыря, закрытого в 1927 году. Первые ядерные лаборатории заложили в монашеских кельях. Комплекс называли по-разному: КБ-11, База-112, Объект 550, Комплекс № 558, «Приволжская контора», «Кремлев», «Москва, Центр, 300», Арзамас-75 и др. Однако наиболее закрепилось название «Арзамас-16» — по городу Арзамас, расположенному примерно в 65 километрах от Сарова. Между собой ученые называли закрытый город «Лос-Арзамас».

Перед лабораторией поставили очень сжатые сроки. Техзадание — резюме технических требований для РДС-1, советского варианта бомбы «Толстяк», и РДС-2, бомбы, в которой использовался уран-235 и пушечный метод, — нужно было подготовить к 1 июля 1946 года. Сокращение РДС придумал Махнев. Оно означало «Реактивный двигатель Сталина». Модели РДС-1 и РДС-2 должны были быть готовы к 1 июля 1947 года. Испытание РДС-1 наметили на 1 января 1948 года, РДС-2 — на 1 июля 1948 года.

Харитон и его группа разработали масштабную модель имплозивной бомбы РДС-1 — конструкцию из вложенных друг в друга металлических кожухов примерно 35 сантиметров в диаметре — и послали Берии и Сталину на рассмотрение. Вскоре после этого, 25 июля, Харитон предоставил тех-задание.

Ускорились работы над первым советским опытным ядерным реактором «Физический-1» (Ф-1). Реактор собрали в лаборатории № 2 на окраине Москвы в специальном здании, в котором имелась шахта глубиной около 3,5 метров. В приложении к докладу Смита была опубликована подробная конструкция первого чикагского реактора, но размеры Ф-1, как потом оказалось, были очень близки к параметрам экспериментального реактора Хэнфорд-305. Возможно, это объясняется тем, что детали конструкции могли быть получены разведчиками, работавшими в Хэнфорде или в «Метлабе» в Чикаго, где разрабатывалась эта модель.

Подготовка к сборке Ф-2, реактора для промышленного производства плутония, уже началась в Челябинске-40, примерно в 16 километрах от Кыштыма и в 80 километрах северо-западнее Челябинска. До Октябрьской революции в Кыштыме работал будущий американский президент Герберт Гувер — он участвовал в добыче и выплавке меди.

С августа по октябрь работы над реактором контролировал Курчатов. Как и физики из «Метлаба», он конструировал небольшие докритические сборки, в которых тестировалась степень размножения нейтронов, а также делал измерения, необходимые для прогнозирования того, сколько урана и графита потребуется, чтобы достичь критической точки. Собирать Ф-1 начали 15 ноября, слой за слоем. По оценке Курчатова, реактор должен был достичь критической точки, имея 76 слоев. В работу пустили весь уран до последнего грамма.

Но, прямо как физики из «Метлаба» четыре года назад, Курчатов, экстраполируя процессы от уменьшенных моделей, завысил количество урана. Когда 24 декабря завершили 61 слой, стало очевидно, что следующий слой доведет реактор до критической отметки.

В 14:00 25 декабря в сборку вставили три кадмиевых регулирующих стержня и добавили 62-й слой. Курчатов прибыл для наблюдения за следующим этапом; из здания удалили весь незадействованный персонал. Те, кто остались, молчали. Слышно было только тиканье счетчиков нейтронов. Далее провели несколько экспериментов, в ходе которых регулирующие стержни частично извлекали из сборки, наблюдая одновременно за счетчиками — чтобы удостовериться, что все идет так, как нужно.

В 18:00 Ф-1 достиг критической точки. «Хорошо, у нас получилось», — отметил Курчатов. Это был первый крупный успех советской программы. Физики поздравили друг друга, и Курчатов объявил: «Теперь атомная энергия подчинилась воле советского человека».

Через несколько дней для проверки Ф-1 приехал сам Берия. Физики еще раз рассказали ему, как шла работа, подтвердили, что реактор работает. Но, кроме щелканья нейтронных счетчиков, ничего не было слышно и совсем ничего не было видно. У Берии сразу же пробудились подозрения. «И это все?» — спросил он. Получив утвердительный ответ, Берия пожелал войти в помещение с реактором и посмотреть поближе. Курчатов ответил, что это было бы слишком опасно, и подозрения Берии только укрепились.

Сталин получил доклад об успешном запуске Ф-1 28 декабря 1946 года:

Сталин принял членов Специального Комитета и ученых, учавствовавших в работе над успешным проектом Ф-1, на торжественном приеме в Кремле 9 января 1947 года. Это был первый и последний раз, когда Сталин согласился выслушать доклады непосредственно от самих ученых-атомщиков.

Капитуляция Японии и окончание военного времени означали, что дешифровщики Армейской службы безопасности[187], ранее занятые немецкими и японскими кодовыми сообщениями, освободились и могли работать с потоком советских сообщений. Закономерности, обнаруженные Хэллоком и Филипсом в Арлингтон-Холле, теперь сделали советские сообщения гораздо более уязвимыми. Стало возможно частично «открыть» шифр одноразового кода и распознать лежавшие в его основе «обычные» группы кодовых символов, содержавшиеся в сотнях сообщений, которыми обменивались Москва и советские посольства, консульства и торговые организации, расположенные в Америке.

По мере того как повышалась точность расшифровки — до 50 %, а затем и до 75 %, — возрастала и уязвимость сообщений. Один особенно талантливый дешифровщик, Сэмюэл Чью, научился пользоваться очень предсказуемыми схемами из сообщений, которые описывали запланированные поставки по ленд-лизу из американских портов.

Оставалось взломать сам код. Чтобы это сделать, нужно было либо заполучить кодовую книгу, либо воссоздать ее путем скрупулезного анализа уже раскрытых кодовых групп.

В начале 1946 года к работе над русскими шифрами подключился Мередит Гарднер. Гарднер был превосходным лингвистом. До войны он преподавал языки в университетах Техаса и Висконсина. Он умел читать на немецком, французском, санскрите и литовском, изучал древневерхненемецкий, средневерхненемецкий и церковнославянский. Гарднер поразил всех своих коллег по Арлингтон-Холлу, изучив японский за три месяца. Теперь он взялся за русский.

Гарднер поручили раскрыть секрет советских кодовых книг. Он должен был, опираясь на свои языковые навыки, идентифицировать общие места в кодовых группах и шаг за шагом воссоздать советскую кодовую книгу, которой шифровальщики пользовались до того, как кодировали сообщения через одноразовые блокноты. Эта задача требовала безграничного терпения и совершенно определенного склада личности. Гарднер был как раз тем человеком, которого искали: «высокий, нескладный, сдержанный, настоящий интеллектуал, абсолютно не склонный много говорить о своей работе», — так его описал агент контрразведки ФБР Роберт Лэмфер.

На первый взгляд информация, предоставленная Гузенко, не могла прямо помочь Гарднеру. Но в ней было несколько зацепок — в виде вышедших из употребления кодовых книг. С поля боя в Финляндии удалось забрать частично сгоревшую кодовую книгу, а Донован купил у финнов ее экземпляр для нужд УСС. Книгу передали в. Армейскую службу безопасности. Этот материал послужил образцом, подсказкой, как могут быть структурированы новые кодовые книги.

Летом 1946 года Гарднер наконец начал читать фрагменты некоторых сообщений двухлетней давности. Он понимал достаточно, чтобы заключить, что эти материалы касались советского шпионажа.

В некоторых сообщениях, конечно же, содержались англоязычные топонимы и названия, и советские шифровальщики использовали «таблицу транслитерации», чтобы кодировать буквы из латиницы. Гарднеру удалось восстановить эту таблицу, и 20 декабря он расшифровал сообщение, посланное из Нью-Йорка в Москву 2 декабря 1944. Он прочитал список имен:

Это был список ученых Манхэттенского проекта, к которому по каким-то причинам были добавлены фамилии Эйзенберга (то есть Гейзенберга) и Штрассмана. Хотя Гарднер этого еще не знал, список относился к отчету, который Холл передал Курнакову и Яцкову в октябре 1944 года.

Из-за дезертирства Гузенко был раскрыт Нанн Мэй, шпионивший за Манхэттенским проектом в пользу СССР из далекой монреальской лаборатории. Теперь, как можно было полагать, появилось свидетельство о шпионаже на территории самих США.

Возможно, Фукс решил вернуться в Великобританию, движимый своего рода чувством верности, но та Британия, на землю которой он ступил в конце июня 1946 года, была унылой и негостеприимной. Правительство Эттли приняло решение с июля ввести карточки на хлеб, чем вызвало гнев оппозиционной партии консерваторов и протесты со стороны Национальной ассоциации профессиональных пекарей и Британской лиги домохозяек. Во время войны карточки на хлеб не вводились ни разу, и теперь, принимая такое решение, правительство признавало обнищание нации[188]. В довершение всего зима 1946–1947 года выдалась в Британии одной из самых суровых за всю историю, с сильными снегопадами и морозами до —20° C и ниже.

Несмотря на все трудности, Фукс сравнительно благополучно устроился в Харвелле. В британское исследовательское общество входил небольшой костяк физиков, работавших в Лос-Аламосе. Среди них сложилась атмосфера, весьма напоминавшая ту, что была на Холме. Ученые разделяли идеалистические чувства о мирном использовании атомной энергии. Фукс приобрел нескольких новых друзей.

Тем временем Фукс приостановил свою разведывательную деятельность. На последней встрече с Голдом тот дал ему указания о встрече со связным в Британии, но Фукс решил не выполнять этих инструкций и не идти на контакт. Возможно, его все еще беспокоило разоблачение Нанна Мэя и суд над ним, или же Фукс подозревал, что за ним следят. И действительно, ученые, выезжавшие за рубеж для работы в секретных проектах, в то время были под слежкой британской разведки. Фукс принялся за работу — в своем фирменном сухом, сдержанном стиле.

Когда Пайерлс с женой решили сбежать от суровой британской зимы и отдохнуть на лыжном курорте в Швейцарии, Фукс с радостью согласился присоединиться к ним. Вернувшись в Британию через две недели, он решил возобновить шпионаж в пользу СССР.

Поскольку его контакт с советскими агентами был разорван, он решил восстановить связь через Юргена Кучински, но Кучински уже вернулся в Германию и работал в советской оккупационной зоне. На связь с советской разведкой его вывела другая немецкая коммунистка, эмигрантка Иоганна Клопштех. Фуксу сказали встретиться с новым связным в пабе «Лошадиная голова» в Вуд-Грине севернее Лондона 27 сентября 1947 года. Он должен был иметь с собой номер журнала Tribune и искать человека с красной книгой.

Связным оказался Александр Феклисов, агент НКВД, управлявший сетью связей Розенберга и работавший вместе с Яцковым в Нью-Йорке. Феклисов наблюдал с другой стороны улицы, как Фукс вошел в паб, а затем последовал за ним. Феклисов знал Фукса по фотографии, но вот Фукс не знал, с кем должен встретиться. Однако Клаус заметил красную книжку и подошел к стене, на которой в рамках висели фотографии знаменитых английских боксеров.

«Думаю, сильнейший британский тяжеловес — Брюс Вудкок», — произнес Фукс.

«О нет, Томми Фарр определенно лучше», — ответил Феклисов.

Это был пароль и отзыв. Феклисов и Фукс порознь вышли из паба. Только на улице Феклисов вновь подошел к Фуксу, представился Юджином и задал несколько вопросов, которые ему сообщили в Центре, в том числе о возможности создания водородной бомбы «Супер». Фукс обещал ответить на эти вопросы при следующей встрече.

Феклисов назначил новые встречи в пабе «Пятнистая лошадь» на Патни-Хай-стрит и на выходе из станции метро Кью-Гардене. Планировалось встречаться раз в два-три месяца.

«Очень рад снова с вами встретиться, — сказал Фукс прощаясь. — Надеюсь, у вас скоро родится малыш».

Феклисов не понял: «Какой малыш?»

«Ваша бомба. Судя по вопросам, которые вас интересуют, у вас на это уйдет год-два. Американцы и наши английские исследователи считают, что вам понадобится лет семь-восемь. Они сильно ошибаются, и меня это радует».

Затем Фукс вручил Феклисову объемный пакет, в котором были важные документы по добыче плутония, — Фукс получил их уже после прибытия в Великобританию.

«Спасибо», — просто сказал Феклисов.

«Ради Бога, — ответил Фукс, — я всегда буду перед вами в долгу».

Фукс рассказал Феклисову о том, что британцы намерены развивать независимую программу по созданию бомбы. Первая британская бомба должна была быть плутониевой, а руководителем оружейного отдела в принадлежавшем Министерству обороны комплексе Форт-Холстид графство Кент назначили Уильяма Пенни. На тот момент даже коллеги Фукса по Харвеллу не знали об этом решении.

Когда в ноябре 1947 года в Вашингтоне созвали заседание Объединенного комитета по политическим вопросам, чтобы определить, какую информацию по атомной программе следует рассекретить, именно Фукс представлял британскую сторону. Он присутствовал на собрании вместе с британским Вторым секретарем Дэвидом Маклином, также советским шпионом. Вероятно, ни тот, ни другой так и не узнали, что были тогда в одной лодке. Один из участников позже вспоминал о том, что был несколько раздражен «консервативным» мнением Фукса о том, какую информацию можно свободно рассекретить, а какая должна остаться в тайне.

Советские физики стали массово прибывать в Арзамас-16 весной 1947 года. Вениамин Цукерман, специалист по импульсной скоростной рентгеносъемке при взрывах, которого выбрал для работы в проекте Харитон, так описывал свой приезд в мае:

Автономная республика Мордовия была полна тюрем и колоний. Поскольку в Сарове строился секретный комплекс, к работам не привлекали политических заключенных. Рабочие, занятые здесь, были указниками — то есть они обвинялись в нарушении указов, а не уголовного кодекса. Если срок заключения какого-то строителя заканчивался еще до того, как было завершено строительство, Берия просто продлевал этот срок. Освободив этих людей, отсылали на Дальний Восток, как можно дальше от того завода, который они помогали строить. О «серых силуэтах заключенных» редко вспоминают ученые, которые тогда собирались в Арзамасе-16, но, как писал Харитон, эти тени «регулярно врывались в сознание».

Хотя номинально ученые были свободны, фактически они стали заключенными, которым не отказывали ни в чем, кроме воли. Советская атомная промышленность развивалась как сеть в высшей степени секретных комплексов под названием «Закрытые административно-территориальные образования» (ЗАТО). В конце концов такие места стали называть «Белый архипелаг». Условия здесь были по крайней мере лучше, чем в лагерях, которые образовали знаменитый «Архипелаг ГУЛАГ». Когда американские и эмигрировавшие в Америку ученые собирались на Холме в 1943 году, они горько жаловались на то, что живут как в «концентрационном лагере», окруженном изгородью, обвитой колючей проволокой. Но в Арзамасе-16 гнетущие условия еще более усугублялись практически неприкрытой угрозой «высшей меры наказания», которая ждала ученых в случае провала. В конце концов этим проектом руководил самый страшный палач Сталина.

Вот как описывал свои впечатления от всего этого физик Лев Альтшулер:

Но при Сталине, в атмосфере гнетущей секретности и страха русские души также были полны огромного энтузиазма, искусства, романтики и юмора. Огромные страдания, которые выпали на долю страны в войну, стали коллективной памятью. Ученые чувствовали, что угроза нападения Америки, которая применит атомное оружие, абсолютно реальна, и теперь напряженно работали, чтобы добиться равновесия сил. Цукерман писал по этому поводу:

Ученые и их семьи в часы отдыха с удовольствием слушали старинные граммофоны. Цукерман, который медленно слепнул от редкой формы пигментного ретинита, любил исполнять фокстроты, танго и вальсы на фортепиано из красного дерева, привезенном из Москвы. Были соревнования, вечеринки, пикники, лыжные прогулки и розыгрыши. Яков Зельдович и Виталий Александрович скинулись и купили мотоцикл «харлей-дэвидсон» с коляской. Зельдович очень любил сидеть за рулем, а Александрович — ремонтировать.

Лето 1947 года выдалось жарким. Цукерман чувствовал, что становится жарко и в переносном смысле: Арзамас-16 рос и наливался силой.

В июле 1947 года Армейская служба безопасности США получила крайне тревожные сведения, добытые из советских сообщений, расшифрованных специалистами Арлингтон-Холла. В сообщениях было указано множество имен, некоторые из которых, очевидно, были именами советских агентов.

Советские шифровальщики использовали кодовые имена не столько для того, чтобы повысить безопасность и замаскировать личности агентов, места или источники информации, но скорее для того, чтобы уменьшить необходимый объем кода[189]. Все это стало известно благодаря тем данным, которые предоставил Гузенко. Часто кодовое имя агента указывалось в сообщении вскоре после вербовки — вместе с его настоящим именем. Иногда при выборе имени применялась своеобразная «шутливая» логика. Коммуниста называли «ЗЕМЛЯК». Троцкистов и сионистов именовали «ХОРЬКАМИ» и «КРЫСАМИ». ФБР пренебрежительно называли «ХАТА». Сан-Франциско был «ВАВИЛОНОМ», а Вашингтон — «КАРФАГЕНОМ».

Среди сообщений, которые уже были частично дешифрованы, встречалось много упоминаний агента с кодовым именем АНТЕННА, которое потом сменилось на ЛИБЕРАЛ. Сообщение, посланное из Нью-Йорка ВИКТОРУ (Павлу Фитину) 27 ноября 1944 года, гласило:

Особый агент ФБР Лэмфер подключился к работе в проекте в октябре и первым делом отправился в Арлингтон-Холл. Позже он совершал такие паломничества регулярно, каждые две или три недели. Сначала Гарднер показался ему отстраненным и замкнутым, но, поработав вместе, они стали друзьями.

К началу 1948 года Гарднер оттаял достаточно, чтобы спросить Лэмфера, не мог бы тот достать ему обычные тексты (то есть незакодированные и незашифрованные) торговых советских сообщений от 1944 года. Лэмфер сначала ничего не обещал, но с обратной почтой получил из нью-йоркского регионального отдела ФБР стопку материалов в 17–20 сантиметров высотой, в основном на русском языке. Некоторые говорили, что этот материал был получен в результате санкционированных взломов ФБР в принадлежавшие СССР помещения. При этом агенты фотографировали секретные документы.

Лэмфер сразу предоставил эти документы Гарднеру. Вновь приехав в Арлингтон-Холл через две недели, он нашел Гарднера в крайне взволнованном состоянии. «В своей обычной сдержанной манере он сказал мне, что мы сорвали банк. Теперь у него были на руках расшифрованные тексты очень важных документов»[190].

Вскоре после этого Гарднер стал выдавать Лэмферу полностью расшифрованные сообщения. Лэмфер припоминал, как Гарднер мимолетно улыбался по мере того, как постепенно росла его кодовая книга и когда он вписывал новое слово рядом с одной из кодовых групп.

Шпионские сети, которые СССР совершенно безнаказанно раскинул в Америке, стали медленно распутываться.

Элизабет Бентли тайно давала показания федеральной большой коллегии присяжных[191]в Нью-Йорке весной 1947 года. Расследование, присяжных началось как широкомасштабное вторжение в советскую шпионскую сеть, в частности в те ее участки, которые захватывали правительственные агентства США — Государственный департамент, Министерство финансов и УСС. Наконец расследование сосредоточилось на деле против Олджера Хисса, бывшего служащего Государственного департамента.

Бентли рассказала, как человек, известный ей под именем Юлиус, обратился к ее связному и любовнику Якову Голосу с предложением сообщить промышленные секреты, которые он узнал от группы сочувствующих коммунистам инженеров. Она указала других американцев, разведчиков или связистов, в том числе химика-технолога Абрахама Бротмана. В ходе допроса в ФБР Бротман назвал имя Гарри Голда.

В мае 1946 года Голд устроился на работу в маленькую коммерческую химическую лабораторию Бротмана на Лонг-Айленде. Они познакомились пятью годами ранее, Голд был связным Бротмана, занимавшегося промышленным шпионажем. Оба, разумеется, знали, что и тот, и другой — разведчики, но Бротман было неизвестно, что Голд, кроме того, добывает для СССР атомные секреты.

Яцков был в курсе, что за Бротманом следят, и он предупредил Голда о необходимости разорвать контакт. Когда на последней встрече с Голдом Яцков узнал, что Гарри теперь работает у Бротмана, он обвинил Голда в неуместном риске угробить одиннадцать лет разведывательной работы. Яцков поспешно ушел с этой встречи. Гузенко его выдал, и вскоре после этой последней встречи с Голдом Яцков уехал из Америки, получив новое назначение в советское посольство в Париже.

Бротмана и Голда вызвали в большую коллегию присяжных в конце июля 1947 года. Вместе они выдумали подробную легенду. Голд смог убедить присяжных, что оба они были непосвященными случайными свидетелями. Поскольку подкрепить показания Бентли не удалось, ни Бротману, ни Голду обвинений не предъявили.

Голд остался на свободе. Но в ФБР на него появилось толстое досье, дававшее основания подозревать его как советского связного.

После того как реактор Ф-1 был запущен и стал нормально работать, Курчатов занялся реактором промышленного масштаба, который уже конструировали в Челябинске-40. Это было изумительно красивое место, затерявшееся среди гор, лесов и озер. К концу 1947 года Челябинск-40 разросся до уже довольно большого города, построенного силами не менее 70 000 заключенных, пригнанных из двенадцати разных лагерей. Работа шла поэтапно: одна группа начинала строительство, вторая продолжала, а третья заканчивала. Когда заключенных увозили, никто из них точно не знал, что именно они строили.

Курчатов приехал в Челябинск-40 вместе с Ванниковым, чтобы проконтролировать последние приготовления. Оба расположились в железнодорожном вагоне, стоявшем неподалеку от места работ, и приготовились к долгой, суровой горной зиме.

Реактор для производства плутония назвали «Установка А», или «Аннушка». Он находился в яме глубиной 18 метров, над которой выстроили высокое сооружение. Сборка реактора началась в марте 1948 года. Обращаясь к инженерам, Курчатов процитировал слова Пушкина из поэмы «Медный всадник». Как известно, в этой поэме рассказывается, как Петр Великий закладывает великий город на берегах Невы «назло надменному соседу». В поэме имелась в виду Швеция. «У нас все еще хватает надменных соседей», — сказал Курчатов.

Генерал МВД[192]Завенягин, Первухин и другие высокопоставленные сотрудники часто наведывались в комплекс, заходили в помещение с реактором через специальное отверстие, которое рабочие называли «генеральский лаз». К маю сборку реактора завершили.

Курчатов наблюдал за первым «холостым» запуском, когда реактор дошел до критической точки 8 июня 1948 года. В течение нескольких следующих дней ученые оборудовали водное охлаждение и медленно и осторожно добавляли уран, чтобы реактор вырабатывал все больше и больше энергии. Реактор вышел на проектную мощность и стал выдавать 100 000 киловатт к 19 июня.

Вскоре физики столкнулись с определенными техническими проблемами. Когда емкости с урановым топливом оплавились и стали заклинивать в своих каналах, бдительные наблюдатели Берии доложили ему о саботаже. Курчатов смог объяснить инцидент тем, что эту технологию ученые еще слабо освоили. В конструкцию реактора внесли некоторые изменения, и проблему удалось устранить[193].

Соединенные Штаты назначили новые испытания атомной бомбы в апреле и мае 1948 года на атолле Эниветок Маршалловых островов. Эти испытания, названные «Песчаник», были разработаны для проверки бомб с левитирующим ядром и со смесью плутония и обогащенного урана. Испытания «Песчаник» стали первой серией тестов, за которую отвечала новая Комиссия США по атомной энергии, а армия играла лишь вспомогательную роль. Цели испытаний были больше научными, нежели военными.

Бомбы «Малыш» и «Толстяк», взорвавшиеся над Хиросимой и Нагасаки, имели КПД 1,4 % и 14 % соответственно, и теперь ученые из Лос-Аламоса занялись увеличением эффективности и совершенствованием технологии. Дело было не столько в стремлении повысить уничтожающий потенциал бомбы (хотя для следующих поколений разработчиков бомбы этот аспект стал гораздо более важен). Нужны были бомбы с меньшими ядрами, чтобы можно было нарастить арсенал США, делая больше оружия из того же объема ядерного топлива.

Первое испытание — «Рентген[194]» — провели 15 апреля в 6:17 по местному времени. Как и при испытании «Троица», заряд взорвали на заранее построенной башне. Эту 60-метровую башню возвели на острове Энгеби. Новая модель дала взрыв, равный 37 000 тонн в тротиловом эквиваленте. Эффективность использования плутония и обогащенного урана составила 35 % и 25 % соответственно. Другое башенное испытание, «Иго»[195], выполнили 1 мая в 6:09 на острове Аомон с другим левитирующим композитным ядром, в котором, возможно, содержалось больше ядерного топлива. Хотя сила взрыва составила 49 000 тонн в тротиловом эквиваленте, то есть почти в 4 раза сильнее бомбы, сброшенной на Хиросиму, она была признана недостаточно эффективной. 15 мая в 6:04 на острове Рунит провели последнее башенное испытание, «Зебра», с левитирующим ядром из обогащенного урана. Взрыв имел силу 18 000 тонн в тротиловом эквиваленте. В абсолютном отношении сила была меньше, но эту бомбу признали более эффективной, чем взорванную при испытании «Иго».

Все три испытания убедительно продемонстрировали большую эффективность имплозивных моделей с левитирующим ядром по сравнению с моделями на твердом ядре, которое использовалось в «Толстяке». Кроме того, они доказали превосходство имплозии над пушечным методом, применявшимся в бомбе «Малыш». Результаты позволили увеличить отдачу производства более чем на 75 %: бомбу можно было сделать, затратив менее половины плутония, содержавшегося в «Толстяке», и десятую долю обогащенного урана, которым был начинен «Малыш». Ядерный арсенал США удалось одним махом увеличить на 63 %.

На этот раз наблюдателей из СССР на испытания не пригласили. Русские смотрели за взрывами с военного корабля примерно в 30 километрах от места взрыва.

Поскольку следовало признать крах первых нерешительных шагов к международному контролю над ядерным оружием, Комиссию ООН по атомной энергии распустили 17 мая 1948 года.

Демократически избранное правительство Чехословакии подало прошение о помощи в рамках плана Маршалла в июле 1947 года. В послевоенной Восточной Европе это было единственное демократическое коалиционное правительство, руководимое премьер-министром Клементом Готвальдом, одновременно — лидером Чешской коммунистической партии. Правительство частично состояло из коммунистов, но они в нем не доминировали.

Но Сталину не было от этого никакой пользы. Чувствуя попытки продвинуть западную демократию в сферу Советского влияния, он надавил на Готвальда, и прошение о помощи было отозвано. 25 февраля 1948 года, когда на границе страны стояли части Красной армии, в результате путча, поддержанного СССР, с важных постов чешского правительства были смещены все некоммунистические министры, кроме одного. Этим единственным человеком оказался Ян Масарик, министр иностранных дел. 10 марта Масарика нашли мертвым во внутреннем дворике МИДа. Президент Чехии Эдвард Бенеш отказался подписать новую послепутчевую конституцию 9 мая и сложил с себя полномочия в июне. Его место занял Готвальд. Бенеш умер через три месяца.

Коммунистический переворот в Чехословакии, которая так недавно освободилась от нацистской диктатуры, встряхнул весь Запад. Мнения консультантов, которые еще недавно предполагали, что в ближайшие годы войны с Советским Союзом не будет, коренным образом изменили свои мнения. Американская армия лоббировала дополнительное финансирование и возобновление призыва. Великобритания подписала Брюссельский договор, в рамках которого объединилась с Францией, Бельгией, Нидерландами и Люксембургом, а в сентябре 1948 года была создана Оборонная организация Западного Союза — военный альянс для противостояния с силами восточно-европейского блока. Начались переговоры, завершившиеся созданием в апреле 1949 года Североатлантического договора — НАТО.

Многим новая война казалась неизбежной. А холодная война пошла на еще более угрожающий виток.

Оккупированный Берлин был разделен на четыре зоны: британскую, американскую, советскую и французскую — так же, как и вся остальная страна. Но сам город находился глубоко в советской зоне оккупации, в 160 километрах от ближайшей границы (с британской оккупационной зоной), и поэтому был особенно подвержен советской угрозе.

В феврале американцы и англичане предложили создать новую немецкую валюту, которая заменила бы сильно девальвированную рейхсмарку, и подкрепить ее дотациями из помощи по плану Маршалла. Предполагалось подавить новую волну гиперинфляции, которая вот-вот должна была разразиться, и подорвать черный рынок, основной валютой на котором были американские сигареты. Неудивительно, что СССР отказался в этом участвовать. Сталин предпочитал оставить Германию экономически слабой. Американцы, англичане и французы продолжили секретную разработку плана с валютой.

12 июня 1948 года советская сторона заявила, что основной автобан, связывающий Берлин с границей, будет закрыт на ремонт. Еще через три дня было остановлено все движение по направлению к Берлину и из него. 21 июня в американской, французской и английской оккупационных зонах ввели новую валюту — немецкую марку. Тогда же было остановлено речное движение в сторону Берлина. 24 июня из-за «технических сложностей» отменили все железнодорожное сообщение.

Доступ к западным зонам Берлина никогда не регулировался юридически, в форме соглашений между бывшими Союзниками. СССР настаивал, что западные державы не имеют законных оснований на такой доступ, а 25 июня объявил, что не будет поставлять провизию в западные районы Берлина. Генерал Люсиус Клей, начальник военной администрации американской оккупационной зоны, назвал эту меру «одним из самых жестоких решений нашего времени, использовавшим массовый голод в политических целях».

В западных районах Берлина проживало около 2,5 миллионов человек. По предварительным оценкам, запасов пищи должно было хватить на 35 дней, угля — на 45 дней. Клей доказывал, что западные государства обязаны остаться в Берлине любой ценой и при необходимости применить силу. Теперь, когда СССР продолжал закручивать гайки, отключив электричество, Трумэн все сильнее беспокоился, что неверная реакция может спровоцировать тотальную войну.

Один из советников Трумэна настаивал на том, что Комиссия США по атомной энергии должна передать свой ядерный арсенал вооруженным силам. УСССР пока не было собственного ядерного оружия, но Трумэн считал, что решение о применении такого оружия — не из тех, которые принимаются сгоряча:

Доступ в Берлин по автомобильным или железным дорогам, а также по воде был закрыт Советским Союзом, но, согласно письменной договоренности от 30 ноября 1945 года, между Берлином и границами американской и британской зоны оставалось три воздушных коридора шириной по 30 километров. Согласно предварительным оценкам, чтобы спасти жителей Берлина от голодной смерти, каждому человеку ежедневно требовалось хотя бы 1700 калорий, что означало необходимость ежедневной доставки по воздуху как минимум 1500 тонн продовольствия. Кроме того, жителям западной части города требовалось около 3500 тонн угля и бензина каждый день.

25 июня началась берлинская воздушная операция «Провиант». Сначала понемногу, а потом все больше и больше в нее вовлекались транспортные самолеты. К началу второй недели в день стали сбрасывать более 1000 тонн груза.

Весь мир стоял в стороне и тревожно ждал.

Июнь 1948 — январь 1950

Сталин ввязался в азартную игру, как ему казалось — совсем безопасную. Он не считал, что блокада Берлина может спровоцировать военную реакцию со стороны США, несмотря на то что пока еще Штаты обладали монополией на ядерное оружие. Сталин не мог себе представить, что администрация Трумэна разрешит атомную бомбардировку объектов, принадлежащих Советскому Союзу, только чтобы решить спор о судьбе одного города.

В каком-то смысле угрозы применения атомного оружия не было — как минимум на тот момент. Бомба могла послужить эффективным сдерживающим инструментом против крупномасштабных актов агрессии, но в незначительных инцидентах, которые укладывались в рамки политической конфронтации, либо в локальных войнах бомба как сдерживающий фактор была совершенно бесполезна. Ни одно государство, особенно то, которое ощущало себя лидером, ведущим мир к общему благополучию, не могло санкционировать столь мощные контрмеры, совершенно непропорциональные акту провокации.

Сталин вполне серьезно ожидал, что берлинский воздушный мост долго поддерживать не удастся и у американцев, англичан и французов не будет другого выхода, кроме как убраться из города в Восточной Германии в самом центре советской оккупационной зоны.

Блокада проверяла на прочность хладнокровие членов американского правительства. Когда работа воздушного моста была налажена, встал вопрос: что может предвещать такая изоляция? Если вторжение СССР на территорию Западной Европы было только делом времени (теперь этого не исключали многие высшие военные чины), то Америке следовало надлежащим образом подготовиться к такому развитию событий.

Но после войны Америка быстро провела демобилизацию, уменьшив контингент «обычных» вооруженных сил и положившись на атомное оружие как на надежный фактор сдерживания внешней агрессии. Через пять месяцев после капитуляции Японии около 3 миллионов военно-служащих из рядов Американских ВВС отправили на гражданку. Таким образом, авиация неизбежно потеряла многих проверенных летчиков и их наземные команды. СССР, напротив, демобилизацию не проводил. Разведданные Американского комитета начальников штабов свидетельствовали, что Красная армия и союзные ей вооруженные силы стран Восточной Европы в состоянии быстро захватить большую часть европейского континента. Единственный фактор, который мог их сдержать, — угроза ответного удара атомными бомбами. Следовательно, Америка должна была обеспечить боеготовность своих стратегических атомных ударных сил.

А пока эти силы были очень далеки от боеготовности. Авиация столкнулась с тремя значительными проблемами. Во-первых, атомное оружие находилось в ведении Комиссии США по атомной энергии — гражданской организации, а не у военных. «У армии не было даже одной бомбы, — вспоминал через много лет ЛеМэй. — Бомбы были слишком ужасны и опасны, чтобы доверить их военным. Они находились под замком, контролировались Комиссией по атомной энергии. У меня их не было, и я немного беспокоился, что буду делать, если они у меня окажутся».

Согласно оценкам, если придется атаковать советские войска, продвигающиеся в Европу, экипированные атомными бомбами самолеты В-29 из 509-й сводной группы (теперь она подчинялась Стратегическому командованию ВВС США (СК)) смогут подготовиться к заданию только за пять-шесть дней. Сначала нужно долететь с расположенной в Нью-Мексико базы Розуэлл до пункта, принадлежащего Комиссии по атомной энергии, чтобы загрузить бомбы, и только затем отправиться на передовую базу. К тому времени, как В-29 пересекут Атлантику, война в Европе уже может завершиться, а советские территории будут хорошо защищены от налета бомбардировщиков, к тому же не защищенных истребителями.

Второй проблемой стали размеры атомного арсенала. Успешные испытания «Песчаник» показали, что собрать бомбы можно относительно быстро. В 1947 году Комиссия по атомной энергии имела примерно 13 бомб, к концу 1948 года — уже более 50. СК располагало 60 бомбардировщиками, которые нужно было модифицировать для выполнения такой задачи. Многие члены командования считали, что подобный арсенал совсем не достаточен для эффективного сдерживания.

Но, пожалуй, важнее всего был третий вопрос: сколько именно бомб есть у Америки и кто за них отвечает? Американское военное руководство особенно волновало, удастся ли в случае войны сбрасывать бомбы точно на выбранные цели. В любой операции по атомной бомбардировке советских городов, скорее всего, придется прибегнуть к нацеливанию с помощью радара, ночью, с высоты более 7500 метров. Очевидно, в таких условиях СК не могло гарантировать точный сброс атомной бомбы: возможная погрешность составит 1,5–3 километра.

Перед тем как наладить сообщение по Берлинскому воздушному мосту, проводились специальные ежегодные соревнования, чтобы совершенствовать навыки экипажей бомбардировщиков СК, точность навигации и бомбометания. Каждый экипаж должен был сбросить шесть бомб с высоты 7500 километров — три на глаз и три с нацеливанием по радару. Результаты оказались абсолютно неутешительными: средняя ошибка варьировалась от 300 метров до почти километра.

19 октября 1948 года командование СК принял ЛеМэй. Он сразу приступил к коренной реорганизации. Он начал проводить боевые учения, в рамках которых бомбы сбрасывались на учебные цели в Дейтоне штат Огайо. Условия были максимально приближены к боевым. Экипажам раздали фотографии десятилетней давности с целями. Цели были сконструированы на основе фотодонесений о советских городах — эти фотодонесения также были получены примерно десятью годами ранее. Ни экипажи, ни самолеты не летали на больших высотах. Механики не очень умело обращались с радаром. К тому же стояла плохая погода. Результаты были обескураживающими. Из 150 экипажей, участвовавших в учениях, ни один не смог выполнить поставленную задачу. Несколько экипажей едва смогли найти сам Дейтон, не говоря уже о попадании в цель. ЛеМэй сказал, что это была «самая мрачная ночь в истории американской военной авиации».

К счастью для ЛеМэя, СК не требовало воевать прямо сейчас. Берлинский воздушный мост был масштабной гуманитарной операцией, и эта операция прошла успешно. Американские, английские, французские гражданские и военные самолеты доставляли грузы — от контейнеров с углем до маленьких пакетиков с конфетами, которые на миниатюрных парашютиках летели к детям.

К январю 1949 года Сталин осознал, что ему не удастся подчинить Берлин, моря его голодом и холодом, как и не удастся выдавить из города западные державы. На советскую Восточную Германию наложили экономические санкции, снизившие импорт почти наполовину, и теперь их последствия проявлялись уже в полной мере. В феврале начались секретные переговоры, направленные на урегулирование кризиса. 12 мая блокаду сняли, и в Берлин снова пошел железнодорожный транспорт.

Тем не менее воздушный мост сохранялся до сентября, чтобы гарантировать поставку продовольствия, если СССР снова отрежет город от мира. К концу гуманитарной операции было сделано более 28 000 вылетов и сброшено более 2 миллионов тонн угля, еды, средств первой необходимости.

Хотя конструкторы и приняли решение, что модель РДС-1 должна быть основана на бомбе «Толстяк», весной 1948 года начались экспериментальные работы над собственной советской моделью атомной бомбы. Работу выполняла небольшая группа физиков из Московского института химической физики под руководством Якова Зельдовича, который в основном работал в Арзамасе-16. Советские ученые считали, что итоговая модель будет гораздо прогрессивнее, чем американский оригинал, вполовину меньше, но в два раза мощнее. В целом, эти мнения в значительной степени поддерживали точку зрения Капицы.

Но скоро Зельдович столкнулся с проблемой. Когда Фукс и Феклисов встретились во второй раз, в Голдерз-Грин в Лондоне 13 марта 1948 года, Фукс передал подробный отчет о бомбе «Супер», созданной Теллером, — позже ее стали называть «классической» водородной бомбой. Хотя в документе все еще не хватало многих расчетов, которые подтверждали бы возможность создания такого оружия, эта информация буквально наэлектризовала СССР.

Берия, Сталин и Молотов получили перевод отчета 20 апреля. Через три дня Берия приказал Курчатову, Харитону и Ванникову тщательно изучить все разведданные и представить предложения о параллельной разработке «советской бомбы „Супер“». Решение дополнить работу КБ-11 сборкой «Супер», которая получила кодовое название «РДС-6», 10 июня одобрил Специальный Государственный Комитет.

Зельдовичу теперь поручили изучить модель «Супер» (раньше он проводил независимые исследования по термоядерному синтезу). Тем временем в Физическом институте АН СССР начали параллельное исследование под руководством Игоря Тамма. Обе научные группы знали о существовании друг друга, но отчет Фукса дали только Зельдовичу. Тамм привлек к работе наиболее талантливых молодых советских физиков: Семена Беленького, Виталия Гинзбурга, Юрия Романова и Андрея Сахарова.

Тамм, так, чтобы никто не видел, обратился к Беленькому и 27-летнему Сахарову после институтского пятничного семинара. Он объяснил им, чем придется заниматься. «В ФИАНе[196] по постановлению Совета Министров и ЦК КПСС создается исследовательская группа. Он [Тамм] назначен руководителем группы, мы оба [Сахаров и Беленький] ее члены. Задача группы — теоретические и расчетные работы с целью выяснения возможности создания водородной бомбы», — писал позже Сахаров. Никто не спрашивал у него, согласен ли он работать над созданием термоядерного оружия. Сахаров чувствовал, что на самом деле выбора у него не было. Но это была возможность заниматься той областью физики, которую он считал подлинным раем для теоретика.

К дверям лаборатории приставили вооруженную охрану, молодых физиков снабдили новейшими немецкими калькуляторами, и они принялись за работу с огромным энтузиазмом, как будто «одержимые поистине боевым настроением».

Я не мог не сознавать, какими страшными, нечеловеческими делами мы занимались. Но только что окончилась война — тоже нечеловеческое дело. Я не был солдатом в той войне — но чувствовал себя солдатом этой, научно-технической. (Курчатов иногда говорил: «Мы солдаты» — и это была не только фраза.)

Сахаров оказался особенно драгоценной находкой. «Завидую Андрею Сахарову, — говорил Зельдович. — Мой мозг устроен так, что может работать как хорошо отлаженная, быстродействующая электронно-вычислительная машина. Но эта машина работает только по заранее составленной программе. Мозг же Андрея Дмитриевича сам задает себе программу».

Сахаров потратил два месяца на изучение отчетов Зельдовича и на совершенствование знаний в области газодинамики. Он предположил, что информация об оригинальной модели «Супер», которую изучала группа Зельдовича, получена через разведывательные каналы, и быстро отыскал имевшиеся в модели недоработки.

К концу лета Сахаров разработал план альтернативной модели — в своих мемуарах он называл его «Первая идея». Это была так называемая слойка, состоявшаяся из чередовавшихся слоев дейтериево-тритиевой смеси и урана-238. Суть идеи заключалась в том, что при взрыве бомбы с плутониевым ядром генерируются температура и давление, достаточные для запуска термоядерного синтеза в ядрах дейтерия и трития. Быстрые нейтроны, испускаемые при реакции синтеза, инициируют деление ядер в слое урана-238. Урановый слой служит для изоляции слоев более легких элементов и одновременно обеспечивает при синтезе сжатие термоядерного топлива, что, в свою очередь, увеличивает выход термоядерной энергии.

Ионизационное сжатие термоядерного горючего слоями урана-238 в физических кругах стали называть «сахаризацией» — получался каламбур: слово подчеркивало заслугу Сахарова и в то же время напоминало русское слово «сахар».

Советскую модель усовершенствовали в декабре 1948 года, когда Гинзбург предложил заменить дейтериево-тритиевое горючее дейтеридом лития-6. Сахаров назвал этот вариант «Вторая идея». Ее преимущество заключалось в том, что при комнатной температуре дейтерид лития не радиоактивен и находится в мелоподобном твердом состоянии. Таким образом удалось исключить проблемы, возникавшие из-за газовых смесей дейтерия и трития, которые нужно было в специальных холодильных установках превращать в жидкость.

При захвате нейтрона редкий изотоп Li⁶, составляющий около 7,5 % природного лития, превращался в тритий и гелий. Следовательно, при взрыве плутониевой бомбы в присутствии дейтерида лития-6 синтезировались ядра трития и дейтерия при температуре и давлении, достаточных для слияния этих легких ядер. В результате высвобождалась колоссальная энергия термоядерного взрыва.

Эту модель сразу признали гораздо более перспективной[197]. Затем решили, что группа Тамма сосредоточится на работе над «слойкой» Сахарова, а группа Зельдовича станет поддерживать эту работу, одновременно продолжая исследование оригинальной модели.

В начале 1949 года Тамма и Сахарова пригласили в огромный кабинет Ванникова. Ванников сообщил Сахарову, что тот отправляется в Арзамас-16 работать под началом Харитона. «Это необходимо для успешной разработки темы», — сказал он. Но Тамм очень не хотел отпускать Сахарова. Он доказывал, что Сахаров мог принести большую пользу в решении ключевых научных проблем, и ограничить его только прикладными исследованиями было бы большой ошибкой и совершенно не в интересах государства.

Когда позвонили по прямой линии из Кремля, Ванников ответил. Напрягся. На проводе был Берия. «Да, я вас понял, — сказал Ванников. — Слушаюсь, я им это передам». Он повесил трубку. «Я говорил с Лаврентием Павловичем [Берией], — сообщил он Сахарову. — Он очень просит[198] вас принять наше предложение».

Берия нечасто просил вежливо, а дважды не просил никогда. «Больше разговаривать было не о чем», — написал об этом Сахаров. «Кажется, дело принимает серьезный оборот», — сказал Тамм.

К январю 1949 года С К располагало уже более 120 самолетами, приспособленными к доставке и сбросу атомных бомб. Это были бомбардировщики В-29 и В-50, модифицированные для дозаправки в воздухе. Было отобрано шесть групп специалистов по сборке бомбы, еще одна команда стажировалась. Экипажи бомбардировщиков постоянно находились на учениях, и их навыки в области навигации и прицеливания постепенно совершенствовались.

ЛеМэй приготовил первый боевой план. Окончательный вариант этого документа назывался «Экстренный военный план 1-49» и был представлен в марте 1949 года. В нем содержался весь практический опыт, извлеченный ЛеМэем из недавних бомбардировок японских городов, при которых применялись зажигательные бомбы. Резюме было простым и кратким: бить быстро и сильно. Генерал призывал СК «увеличить боевой потенциал настолько, чтобы можно было доставить на фронт весь атомный арсенал, который, будучи в состоянии боевой готовности, мог быть использован в одной массированной атаке».

На тот момент это означало поразить 133 атомными бомбами 70 советских городов, уничтожив основные индустриальные центры, правительственные учреждения, нефтяную промышленность, транспортные сети и электростанции. Разумеется, не все эти бомбы представляли бы собой новейшие, мощные модели. Но даже если осторожное допустить, что взрыв каждой бомбы составит примерно 20 000 тонн в тротиловом эквиваленте (как в Нагасаки), на СССР будет сброшено 3 миллиона тонн тротила. По предварительным оценкам, СССР мог бы потерять примерно 3 миллиона мирных жителей, и 4 миллиона оказались бы ранеными.

Таковы были параметры ядерной войны. Чтобы санкционировать такой план, нравственный компас требовалось зафиксировать по меньшей мере таким мощным магнитом, как в лаборатории Лоуренса. Но, как позже отмечал ЛеМэй, прежде чем переходить к моральным соображениям, нужно было дать адекватную оценку ситуации:

Тогда все было нормально…

В конце войны ЛеМэй приказал сбросить зажигательные бомбы на 63 японских города. В результате погибли 2,5 миллиона гражданских лиц. По мнению ЛеМэя, единственное отличие атомных бомб от зажигательных было в оптимизации самого процесса.

Но Америка пока не воевала, и план оставался планом. И все же соблазн нанести превентивный удар был, должно быть, очень велик. Отрабатывая учебную разведку в районе Владивостока, американские самолеты не встретили никакого сопротивления. «Мы практически оказались над местом без всяких проблем, — вспоминал позже ЛеМэй. — В то время мы могли бомбить. Эти атаки были бы идеально спланированы и выполнены. Поэтому, я думаю, что без преувеличения мы могли бы доставить весь арсенал на место бомбардировок практически без потерь».

План ЛеМэя признали достаточно эффективным, чтобы вызвать коллапс советского государства, по крайней мере лишить СССР возможности проводить наступательные операции. Если бы этого оказалось недостаточно, Комиссия по атомной энергии могла гарантировать, что к концу 1950 года в арсенале будет уже 400 атомных бомб.

Фуксу очень нравилось работать руководителем отдела в Харвелле. Здесь у него, возможно, впервые в жизни, появились хорошие друзья. Даже ходили слухи о том, что он с кем-то встречается. Фукс приобрел спортивный автомобиль «MG», гораздо надежнее того старого «бьюика», который был у него в Лос-Аламосе. Он пользовался уважением на работе. Однажды в сентябре 1948 года он обедал в ресторане города Абингдон с Оппенгеймером, и тот предложил ему работу в Институте перспективных исследований в Принстоне. Фукс вежливо отказался.

Фукс был идеальным шпионом. Но за маской спокойствия и невозмутимости росло смятение. Он быстро терял способность отграничивать друг от друга две стороны своей жизни. В то же время он стал слишком хорошо понимать, что предает друзей, которые в него верят. Что еще хуже, он выдавал секреты режиму, чья истинная природа теперь стала все яснее ощущаться в широком общественном сознании. Москва подчинила свои восточноевропейские государства-сателлиты. Политические представления Фукса коренным образом изменялись.

«Затем я осознал, что сумма трех идей, сделавших меня таким, какой я есть, была неправильной, — писал Фукс позже. — На самом деле неправильно было и каждое из слагаемых в отдельности. Я понял, что есть определенные стандарты морального поведения, которые нельзя не учитывать».

Фукс стал сильно выпивать. Навещая в Харвелле своего отца Эмиля, Фукс нервничал и боялся, как бы тот случайно не обмолвился, что в молодости сын увлекался коммунистическими идеями. Мысленно он стал готовиться к окончательному прекращению своего шпионства. В феврале 1949 года, встретившись с Феклисовым в парке Патни-Бридж, недалеко от паба «Пятнистая лошадь», Фукс поделился своими планами на будущее.

«Я буду помогать Советскому Союзу до тех пор, пока вы сможете испытать атомную бомбу. Затем я хочу отправиться в Восточную Германию, там у меня друзья. Может быть, я женюсь, и смогу работать в мире и покое. Вот о чем я мечтаю», — сказал он Феклисову с улыбкой.

Затем Фукс рассказал о недавних встречах с членами своей семьи: отцом Эмилем в Абингдоне, сестрой Кристель в Кембридже, штат Массачусетс, братом Герхардом, который лечился от туберкулеза в швейцарском Давосе. Феклисов упомянул о том, что может предложить небольшое вознаграждение за помощь Фукса делу Советского Союза.

«Клаус, я знаю, что вы не работаете за деньги и ничего для себя не хотите, — сказал Феклисов, — но мы очень хотим помочь вам решить ваши текущие финансовые проблемы. Надеюсь, вы не обидитесь, если я предложу это символическое вознаграждение в качестве знака нашей признательности».

Фукс поколебался и все же взял конверт. «Спасибо, — сказал Клаус, — я не нуждаюсь в деньгах, но очень ценю ваше предложение. Я прямо сейчас пошлю деньги переводом брату».

В Харвелле одним из близких друзей Фукса был Генри Арнольд, офицер службы безопасности Научно-исследовательского центра по атомной энергии. По собственному разумению, Арнольд считал, что если в Харвелле и действует советский шпион, то одним из основных подозреваемых будет Фукс.

Фукс и Феклисов договорились снова встретиться в начале апреля. Этой встрече суждено было стать последней.

Борис, брат Игоря Курчатова, стал первым советским ученым, который занялся выделением плутония из отработанного топлива, взятого из реактора Ф-1. Завод по разделению изотопов промышленного масштаба, названный «Установка Б», вместе с реактором Ф-2 создавался в Челябинске-40. Завод был готов к декабрю 1948 года. Третий комплекс, спроектированный для дальнейшей очистки плутония и получения его в металлической форме, еще не был готов, и к тому времени, когда в начале 1949 года были получены первые растворы нитратов плутония, и началось временное производство. К апрелю 1949 года в Челябинске-40 производился чистый диоксид плутония. Вскоре в распоряжении СССР уже было достаточно плутония, чтобы провести первое испытание бомбы.

Сразу после того как две плутониевые полусферы для первого ядра бомбы были покрыты никелевыми пластинами и подготовлены к отправке в Арзамас-16 для первых испытаний критичности, Первухин и некоторые советские генералы прибыли для проверки. Военные потребовали от ученых доказать, что это именно плутоний, а не просто слиток железа, выдаваемый за плутоний. Анатолий Александров, ответственный за разделения плутония на заводе, заверил их, что вещество настоящее, и сказал, что, поскольку полусферы радиоактивны, они тепловаты на ощупь. Это генералов не убедило. Они сказали, что кусок железа можно было предварительно подогреть. В отчаянии Александров предложил им посидеть в комнате с полусферами до утра и убедиться, что они не остынут. Генералы удалились.

Для контроля над испытанием создали специальную государственную комиссию, которую возглавил Берия. Ее научным руководителем стал Курчатов. В мае Курчатов отправился на место испытаний. Это был Семипалатинск-21, маленький поселок примерно в 80 километрах севернее Семипалатинска на Иртыше в Казахстане. В августе туда стали стекаться ученые и наблюдатели.

Необходимое оборудование и измерительные инструменты доставили в Казахстан поездом. Советские ученые ехали быстро, останавливаясь, только чтобы заменить локомотив и проверить груз. На станциях, где они останавливались, платформы были пусты. Во время одной из таких остановок Зельдович и несколько молодых ученых сошли с поезда и решили поиграть на платформе в волейбол. Завенягин приказал им вернуться. «И это называется серьезные люди! — проворчал он. — Они на ответственном задании, а ведут себя как восемнадцатилетние».

28 августа Берия, Курчатов, Харитон, Флеров, Завенягин и Зернов наблюдали, как под тщательным руководством Харитона идет сборка РДС-1. Первое советское испытание под кодовым названием «Первая молния» должно было состояться в 6:00 на следующее утро. Заряд находился на верхушке специальной 30-метровой башни. Ученые очень хорошо знали, с какими проблемами столкнулось испытание «Троица», и не могли гарантировать, что все сработает. Той ночью почти никто не спал. И в довершение всего испортилась погода.

В 2:00 собранную бомбу перенесли в грузовой лифт, который должен был поднять ее наверх. Сначала предполагалось, что бомбу доставят наверх без сопровождения, но стоило Берии повести бровью, как Зернов с готовностью вошел в лифт. Затем на башню поднялся Флеров вместе с небольшой группой ученых. Они установили и проверили детонаторы. Флеров возвращался последним.

Занялась заря, дождь утих. Хотя небо и было затянуто облаками, установилась достаточно хорошая видимость, чтобы могли работать оптические приборы для наблюдения за взрывом. Курчатов отложил испытание на час. Вокруг башни возвели строения: одноэтажные деревянные дома, четырехэтажные кирпичные дома, мосты, туннели и водонапорные башни. Кроме того, в зоне поражения расставили локомотивы, вагоны, танки и артиллерию. В открытых загонах оставили животных, чтобы проверить первичный эффект воздействия радиации.

Башню не было видно из командного бункера, но Курчатов открыл застекленную дверь с другой стороны помещения, чтобы ученые и генералы, собравшиеся внутри, увидели молнию, которая отразится от расположенных вдали холмов. До того как накатит ударная волна, должно было хватить времени, чтобы закрыть дверь. Берия все равно относился к этому скептически. «Ничего не получится, Игорь», — проворчал он.

Последний отсчет закончился 29 августа в 7:00:

Взрыв. Яркая вспышка света. Столб пламени, тянущий облака пыли и песка, превратился в «ножку» ядерного гриба. Курчатов только и вымолвил: «Сработало»… Что за замечательные слова это были: «Сработало! Сработало!» Физики и инженеры, механики и рабочие, тысячи советских людей, работавших над атомной проблемой, не подвели страну. СССР стал второй ядерной державой. Ядерный баланс сил был восстановлен.

Флеров окунулся в сияющий свет и захлопнул дверь прежде, чем ударная волна сотрясла бункер. Берия кинулся к Харитону и обнял его, но в тот момент Харитон чувствовал только облегчение. Сила взрыва составила почти 20 000 тонн в тротиловом эквиваленте, что было практически равно силе взрыва «Толстяка» при испытании «Троица» в Нагасаки. Если бы испытание не получилось, всех советских физиков, участвовавших в проекте, ждал расстрел[199].

Берия сразу же доложил о результате Сталину. Сталина только что разбудили, и он сердито сказал, что уже знает. На следующий день Берия и Курчатов составили письменный доклад: «Докладываем Вам, товарищ Сталин, что усилиями большого коллектива советских ученых, конструкторов, инженеров, руководящих работников и рабочих нашей промышленности в итоге 4-летней напряженной работы Ваше задание создать советскую атомную бомбу выполнено».

3 сентября радиоактивные осадки, вызванные советским испытанием, были обнаружены приборами, установленными на борту американского самолета WB-29 (усовершенствованной модели В-29 для метеоразведки), пролетавшего в нескольких милях к востоку от Камчатки. В течение следующей недели ученые наблюдали, как радиоактивные воздушные массы пересекли территорию США. Англичане узнали об испытании 9 сентября, когда эти массы находились над Атлантикой. К 14 сентября сомнений практически не осталось. Ученые из Tracerlab, частной радиологической лаборатории, расположенной в Беркли, установили время взрыва бомбы (названной «Джо-1») — 6:00 29 августа. Ошибка составила всего один час.

Гарднер и Лэмфер работали без устали, складывая сложную мозаику из доказательств. Расшифровка документов в рамках проекта «Венона» открыла страшную тайну: утечка информации из Манхэттенского проекта существовала постоянно.

В середине сентября 1949 года Лэмфер нашел начальный фрагмент из недавно дешифрованного сообщения, посланного из Нью-Йорка в Москву 15 июня 1944 года[200]. В сообщении говорилось[201]:

Это была часть резюме теоретической работы по газовой диффузии. Далее в сообщении описывалась конкуренция между ОСТРОВИТЯНАМИ (британской миссией) и ГОРОЖАНАМИ (американцами), работавшими в программе ЭНОРМОЗ. Лэмфер понял из этого сообщения, что советская разведка развернула деятельность не только в Канаде, но и в Америке, в самом сердце Манхэттенского проекта.

Кроме того, в сообщении явно указывалось на то, что существовал шпион с кодовым именем РЕСТ, которое в другом сообщении от 5 октября 1944 года было заменено на ЧАРЛЬЗ. В сообщении от 16 ноября 1944 года сообщалась и другая информация о РЕСТЕ/ЧАРЛЬЗЕ:

Лагерем № 2 называли Лос-Аламос. 27 февраля 1945 года из Центра в Нью-Йорк послали новое сообщение с длинным списком вопросов, касавшихся ЧАРЛЬЗА. Москва требовала информацию о том, чем ЧАРЛЬЗ занимается с августа 1944 года и цель его поездки в Чикаго. В этом сообщении также упоминалась сестра ЧАРЛЬЗА — под кодовым именем АНТ.

В другом сообщении от 10 апреля 1945 года московский Центр сообщил АНТОНУ (Леониду Квасникову) в Нью-Йорк о важности информации, сообщаемой ЧАРЛЬЗОМ:

Частично разобранное в этом сообщении кодовое название «ВОЗД…», скорее всего, означало «Воздушный шар». Кем бы ни был РЕСТ/ЧАРЛЬЗ, создавалось впечатление, что СССР очень ценит его данные. Это было неслыханное предательство.

Лэмфер сократил список подозреваемых до одного-единственного человека. Фукс был автором научной статьи по газовой диффузии, которая упоминалась в июньском сообщении. Из личного дела Фукса Лэмфер узнал, что он работал в Лос-Аламосе с августа 1944 года и что у него есть сестра Кристель, живущая в Кембридже штат Массачусетс. В деле было указано, что Фукс был в Чикаго, — и эта поездка упоминалась в дешифрованном сообщении. Кроме того, Фукс действительно ездил в Кембридж в феврале 1945 года, когда в Лос-Аламосе у него был отпуск.

Были и другие доказательства возможной виновности Фукса. В Киле в руки Союзников попали документы гестапо, согласно которым Фукс был членом коммунистической партии с 1934 года. Кроме того, имя Фукса было в адресной книжке Израэля Гальперина.

Лэмферу все стало ясно. Фукс был основным подозреваемым. Он завел дело, начал расследование и 22 сентября написал письмо в адрес британской разведки.

Утром 23 сентября 1949 года Трумэн публично объявил, что «имеются доказательства того, что несколько недель назад в СССР произошел ядерный взрыв». У Америки в арсенале могло быть больше 100 атомных бомб, но уже не было монополии на эту технологию.

Оппенгеймер и другие члены Комитета советников при Комиссии по атомной энергии, собравшиеся в тот же день, были потрясены новостью. Некоторые, например Раби, считали, что это означает скорое начало ядерной войны. Оппенгеймер был более оптимистичен. Он посоветовал Теллеру «сохранять спокойствие».

Начались разговоры, как СССР удалось сконструировать бомбу так быстро, на несколько лет раньше, чем ожидали американцы. Для Комиссии по атомной энергии и администрации Трумэна советская атомная бомба стала политической и военной реальностью, требующей политической и военной реакции. Разумеется, всеобщее внимание оказалось приковано к бомбе «Супер».

Леви Стросс не сомневался, что теперь следует приложить все возможные усилия, чтобы ускорить разработку супер-бомбы:

Пришло время сообщить об этом президенту. Трумэн еще не знал, бомба «Супер» возможна.

Теллер уехал из Лос-Аламоса в 1946 году. После этого ему пришлось с растущим возмущением наблюдать, как коммунистическая партия брала под контроль его родную Веянию. На выборах в мае 1949 года Венгерская рабочая партия, сформированная в 1947 году слиянием Коммунистической партии и Социал-демократической партии, осталась без оппозиции. Вскоре была провозглашена Венгерская Народная Республика и начался период репрессивного сталинистского правления, когда во главе страны стоял авторитарный лидер Матьяш Ракоши. Начались чистки в советском стиле и показательные суды. Теллер убедился в том, что должен вернуться в Лос-Аламос. В июле он возобновил работу над бомбой «Супер».

21 июля в письме Конэнту Оппенгеймер отметил, что «Супер» «не особенно отличается от того, о чем мы говорили более семи лет назад: это оружие неизвестной конструкции, стоимости, продуктивности и военной ценности». На данном этапе позиция Оппенгеймера относительно моральности бомбы «Супер» была двойственной: «Мы всегда знали, что ее следует сделать, — писал он в своем письме, — и она будет сделана… Но то, что мы считаем ее средством для спасения страны и мира, кажется мне очень опасным».

На следующем собрании Комитета советников при Комиссии по атомной энергии 29 октября мнение Оппенгеймера об этой проблеме все еще было неокончательным, но Конэнт — из моральных соображений — категорически отказывался от разработки термоядерной бомбы. Хотя аргументы каждого из членов Комитета отличались, итоговое решение было общим и определенным: у Америки есть дела поважнее, чем развертывание крупномасштабной программы по созданию термоядерной бомбы. Оппенгеймер, руководитель Комиссии, согласился с мнением большинства.

Это решение подробно изложили в отчете от 30 октября. Обобщив технологические проблемы, ученые добавили к документу также «приложение большинства» (поскольку его подписали большинство членов комиссии, в том числе Конэнт и Оппенгеймер), в котором приводились возражения морального характера:

В нашем решении не продолжать разработку супербомбы мы видим уникальную возможность на личном примере показать, что у тотальной войны должны быть хоть какие-то ограничения, следовательно, мы в силах уменьшить страх и поддержать надежды всего человечества.

Это была инстинктивная реакция на одиозное с моральной точки зрения оружие. Если учесть, что моральные принципы военного времени отличаются от установок мирного существования, то создание оружия безумной разрушительной силы, не оправданное военной необходимостью, было вдвойне предосудительно. «Приложение меньшинства», которое составили Ферми и Раби, пошло еще дальше: «Такое оружие в любом случае выходит за рамки каких-либо военных оснований и приводит к целому спектру неизбежных катастроф. По самой своей природе это оружие непригодно для решения боевых задач и практический эффект от его применения практически всегда будет сводиться к геноциду… В любом отношении, при рассмотрении под любым углом это оружие — зло».

Эмоции зашкаливали. Отчет Комитета советников и рекомендации членов Комиссии по атомной энергии передали Трумэну. Мнения самих членов комиссии по данному вопросу разделились: Стросс выступал за продолжение разработки проекта «Супер», Лилиенталь и другие — против. Стросс обосновал свою позицию в меморандуме президенту от 25 ноября 1949 года, завершая его так: «Резюмируя, я считаю, что президент должен поручить Комиссии по атомной энергии максимально быстро продолжить разработку термоядерного оружия».

Возможно, на тот момент Оппенгеймер полагал, что его взгляды на бомбу «Супер» возобладают, но они практически не нашли поддержки в администрации Трумэна. Чтобы покончить с расколом в рядах Комиссии по атомной энергии, Трумэн решил сформировать новую исследовательскую группу, состоявшую из Лилиенталя, Ачесона (теперь занимавшего пост госсекретаря) и министра обороны Луиса Джонсона. Позиция Лилиенталя не изменилась. Джонсон высказывался за бомбу. Поэтому последнее слово было за Ачесоном.

Ачесон был хитроумным политиком и всегда соглашался с настроениями, которые в данный момент доминировали в администрации. Текущие настроения обобщили в ответе на отчет Комитета советников. Этот ответ в январе 1950 года составили члены объединенного комитета начальников штабов и отослали его Джонсону. В документе выдвигались контраргументы, которые вновь и вновь звучали в последующие годы:

Оппенгеймер и Джордж Кеннан, «длинная телеграмма» которого спровоцировала начало холодной войны в 1946 году, предприняли последнюю попытку помешать появлению бомбы «Супер» и предъявили Ачесону протест. Но было уже слишком поздно. На научной конференции, организованной Американским физическим обществом 29 января 1950 года, Теллер спросил Оппенгеймера, не желает ли тот присоединиться к проекту «Супер». «Определенно нет», — резко ответил Оппенгеймер.

Хотя Ачесон и согласился со многими доводами Лилиенталя, он решил, что внутренняя политика требует запустить форсированную программу по бомбе «Супер». Проект по созданию термоядерной бомбы был нужен для того, чтобы обеспечить выживание Трумэна как президента. На встрече в Овальном кабинете 31 января Лилиенталь начал перечислять возражения. Трумэн прервал его.

«Русские могут это сделать?» — спросил он.

Все кивнули.

«В таком случае у нас нет выбора. Мы начинаем», — категорически сказал Трумэн.

Позже в тот же вечер президент выступил по радио:

Решение приняли. Миру сообщили: супербомба будет создана. Но ученые из Лос-Аламоса пока не представляли, как именно ее создать.

Лэмфер столкнулся с проблемой. Ни ФБР, ни британской разведке не было известно, продолжает ли Фукс активно шпионить в пользу СССР. Если для привлечения его к ответственности использовать доказательства, полученные благодаря проекту «Венона», раскроется не только существование самого проекта, но и то, насколько далеко его специалисты продвинулись в декодировании советских шифрограмм. Чтобы допросить Фукса, требовался серьезный повод.

И Фукс дал такой повод. Его отец переехал в Лейпциг в Восточную Германию, и Фукс спросил своего хорошего друга Генри Арнольда, не компрометирует ли это его. Возможно, Фукс искал способ уехать из Харвелла и начать новую жизнь, вдали от атомных секретов и разведки. Но Арнольд увидел в этом возможность допросить Фукса.

Он сказал Клаусу, что кто-то из службы безопасности хотел поговорить с ним о переезде отца и о том, как это может сказаться на работе, которой Фукс занимался в Харвелле. 21 декабря 1949 года в Харвелл приехал Уильям Скадрон, опытный и талантливый специалист по допросам. Скадрон напомнил Лэмферу известного кинодетектива Коломбо: «Абсолютно неопрятный на вид, с интеллектом, который иногда оставался скрыт до того самого момента, когда следовало указать на нестыковки в показаниях подозреваемого». Арнольд отвел Скадрона в кабинет Фукса и оставил их наедине.

Скадрон предложил Фуксу поговорить о нем и о его карьере. Фукса терзали приступы сомнений, поэтому ему было проще поговорить о своих политических устремлениях в студенческие годы. Но через час с четвертью, после аккуратной беседы, перескакивая с предмета на предмет, Скадрон вышел на интересовавшую его тему. Фукс стал рассказывать о том, как занимался работами, связанными с газовой диффузией, будучи в составе британской миссии в Нью-Йорке. И вот тогда Скадрон прервал его. «Не выходили ли вы на контакт с советскими официальными лицами или их представителями, когда были в Нью-Йорке? — спросил он. — И не сообщали ли вы этим лицам информацию о вашей работе?»

Фукс пробурчал, что так не думает, но слишком медленная реакция убедила Скадрона в его вине. Допрос продолжался до вечера. Вернувшись в штаб-квартиру МИ-5, Скадрон сообщил, что, по его мнению, Фукс виновен, но, если дать ему подумать, он может пойти на чистосердечное признание.

На Рождество Фукс отправился в Бирмингем вместе с Пайерлсом и его женой. После его возвращения в Харвелл Скадрон снова допросил Фукса 30 декабря, и еще раз — через две недели.

22 января 1950 года Фукс попросил Арнольда о встрече, назначив ее в обед в местном пабе, и они договорились увидеться на следующий день. Как ни странно, Фукс открыто говорил о своих политических взглядах и признался Арнольду в том, что теперь разочарован в том строе, который установился в СССР. Фукс признался, что ему есть о чем еще рассказать Скадрону. Арнольд прямо спросил Фукса, передавал ли он информацию СССР. Фукс сознался.

Следующим утром Скадрон снова был в Харвелле, но Фукс отказывался сделать официальное признание. Они поехали в «Корону и чертополох», гостиницу на реке неподалеку от Абингдона, где пообедали. На обратном пути Фукс принял решение. «Что вы хотите знать?» — спросил он. Скадрон хотел знать, когда Фукс начал выдавать атомные секреты и как долго этим занимался. «Я начал в 1942 году. Последняя подобная встреча у меня была в прошлом году», — ответил Фукс. Скадрон был потрясен. Он-то думал, что речь идет о единственном акте шпионажа в Нью-Йорке. Он начинал понимать, что все это было гораздо серьезнее, чем кто-либо мог себе представить.

27 января Фукс приехал в Лондон, пошел в Министерство обороны и написал полное признание. Когда Скадрон попросил его более подробно сообщить, какую именно информацию он передал СССР, Фукс отказался. Он обосновал это тем, что у Скадрона нет соответствующей степени допуска к секретной информации.

В ходе последующих бесед с Майклом Перрином, заместителем директора проекта «Трубные сплавы», имевшим нужную степень допуска, Фукс признался, что сообщил СССР базовую информацию о конструкции бомбы «Супер».

МИ-5 не имела права на его арест. 2 февраля Леонард Берт, руководитель Особого отдела, теперь уже весьма опытный в деле ареста шпионов-атомщиков, взял Фукса под стражу в кабинете Перрина в Шелл-Мекс-Хауз в лондонском районе Стрэнд. Фуксу вменили в вину выдачу информации, которая могла быть полезна неприятелю, и в нарушении Закона о государственных тайнах.

Фукс отказывался сделать официальное признание, считая, что уже сообщенные факты избавят его от последствий и он сможет продолжить работу в Харвелле. Теперь его мир обрушился.

Двумя днями позже Оппенгеймер сидел в устричном баре на Нью-йоркском центральном вокзале. Там он и узнал о предательстве Фукса из New York Times. Роберт читал сенсационные заголовки, мрачнея на глазах.

В истории гонки вооружений открылась новая глава, которая в конце концов должна была завершиться трагедией. Самое худшее заключалось в том, что трумэновская оценка позиции СССР была в целом правильной. Если СССР мог создать бомбу, он бы непременно это сделал.

Сахаров писал через много лет: «Советское правительство уже понимало потенциал нового оружия, и ничто не могло разубедить этих людей в необходимости его разработки. Любые шаги США к отказу от работ над термоядерным оружием или попытки приостановить этот процесс были бы восприняты либо как хитрость, либо как обманный маневр, либо как свидетельство глупости или слабости. Так или иначе реакция СССР была бы одинаковой: чтобы не попасть в ловушку, нужно было воспользоваться недальновидностью соперника при первой возможности».

В Америке на атомное и термоядерное оружие планировалось потратить 5,5 триллионов долларов. Кроме того, предстояло потратить астрономические суммы в рублях, фунтах стерлингов, юанях, франках и, возможно, в рупиях.

Все это ради оружия, которое было попросту страшно применять.

Несмотря на прогнозы и дальновидную мудрость военных руководителей государства, физики ощущали глубокую личную ответственность за то, что предложили и поддержали идею разработки ядерного оружия, а затем помогли — сильно помогли — сделать его реальностью. Нам никогда не забыть этого оружия: оно на самом деле было применено и так безжалостно драматизировало всю антигуманную и жестокую природу современных войн. В определенном смысле, который не получится затушевать ни пошлостью, ни юмором, ни преувеличениями, физики познали грех; это знание, которое они уже не могут утратить.

Эти слова Оппенгеймер произнес на лекции в Массачусетском технологическом институте в ноябре 1947 года. Его мысль кажется ясной, но в чем, собственно, заключается тот грех, который познали физики?

Научный путь, ведущий в Хиросиму и Нагасаки, начинается от Фриша и Мейтнер, которые сидели на бревне в Кунгэльве и искали бумагу, чтобы записать вычисления. Было ли грехом само открытие деления ядра? А доклад Фриша-Пайерлса о критической массе? Открытие плутония? Самоподдерживающаяся ядерная цепная реакция?

Нет. По своей природе научные факты никак не связаны с нравственностью: они не могут быть моральны или аморальны, они не добро и не зло. Они просто существуют, как камень или дерево. Это же касается и научного факта взрывной цепной ядерной реакции. Разумеется, есть люди, правые или неправые в моральном отношении, добрые или злые. И теперь, когда, бесспорно, справедливо сказать, что многие великие физики того поколения оказались вовлечены в проект по созданию самого страшного в мире военного оружия и не имели возможности повернуть назад, нужно сделать весьма необычный логический ход, чтобы признать их открытия и их участие в этих разработках греховными.

Получилось оружие, о котором Фриш правильно сказал в 1940 году — что ему «практически невозможно противостоять». И оно появилось в годы, когда миру угрожало одно из опаснейших зол. Стечение исторических обстоятельств привело к поразительной ситуации, в которой не могла не начаться та цепочка, звеньями которой стали открытие деления ядра, создание атомной бомбы, бомбардировка Японии и разработка советского ядерного оружия.

Научный факт деления ядра, открытый физиками, поставил ученых в один ряд с вершителями судеб мира. Чарльз Перси Сноу писал: «С открытием ядерного распада физики чуть ли не за одну ночь стали практически самым важным военным ресурсом, которым может воспользоваться суверенное государство». Ученые оказались втянуты в процесс принятия политических и военных решений в конце длительной и глубоко аморальной войны, войны, которая запомнилась безжалостным, ни с чем не сравнимым варварством. Из-за того что они обладали научным опытом, физиков вынуждали участвовать в принятии решений, кому жить, а кому умирать. Эти ученые больше привыкли сидеть в лаборатории и спокойно оценивать результаты экспериментов и верность абстрактных научных теорий. Физики приобрели, как выразился Оппенгеймер, «глубокую личную ответственность» за принятие судьбоносных решений (или по крайней мере участвуя в этом) на фоне по определению неоднозначных политических и военных событий. Физики были совсем не готовы к таким решениям.

Сегодня мы вспоминаем об атомных бомбардировках Хиросимы и Нагасаки с высоты 60 лет относительного мира, который хоть и нарушают войны, но это войны не тотального, всеохватного масштаба. Многие вспоминают об этих бомбардировках с ужасом или с чувством глубокого стыда. Конечно же, атомные бомбардировки стали трагедиями. Но в те времена слишком очевидны были те проявления жестокости, которыми запятнали себя нацисты и японцы, поэтому сброс на немецкие и японские города зажигательных и атомных бомб представлялся более приемлемым, «меньшим» злом. Атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки просто попали в череду катастроф в длинном списке других фатальных бедствий и положили конец войне столь выразительно и мощно, что намертво засели в сознании всех, кто жил тогда и кто живет теперь.

Если мы хотим понять, чем оказалась эта катастрофа для обычных горожан, выживавших в течение почти шести лет бойни, уже поставленной на поток, то, пожалуй, было бы правильно спросить об этом маленькую невинную девочку. В апреле 1945 года ей было всего 8 лет. Вот она сидит в полном дыма темном кинозале, у нее на лице — отблеск экрана, на котором показывают кинохронику Pathe[203]:

Наши величайшие страхи окончательно воплотились в середине апреля 1945 года, когда войска Союзников вошли в концентрационные лагеря Бухенвальд и Бельзен. И это была лишь прелюдия кошмара. Здесь бесчеловечное отношение к людям проявлялось так сильно, как нигде и никогда. Для маленькой девочки груды бледных, скрученных трупов казались горами. Когда-то все это были красивые люди.

После победы в Европе было несколько дней праздника — и все. Это была победа, но не конец. Осталась еда по карточкам и дефицит. Слишком много наших солдат еще томились в плену в Японии. Мы смотрели на их фотографии — они напоминали нам об ужасах Бельзена; разница была в том, что они все еще ходили, их по-прежнему били и морили голодом.

6 августа 1945 года американцы сбросили атомную бомбу на японский город Хиросима — и все, кого я знала, были этому рады. Через три дня еще одну бомбу сбросили на Нагасаки. 14 августа война закончилась.

В начале 1970-х Якоб Броновски, уроженец Польши, математик и биолог, приехал в Освенцим и, стоя около отстойника бывшего концентрационного лагеря, перед камерами при съемке документального телевизионного сериала ВВС он сделал официальный призыв. Он повторил слова, некогда произнесенные Оливером Кромвелем: «Я умоляю вас, ради Христа, учитывайте, что и вы можете ошибаться». Для программы ВВС «Возвышение человечества» он написал:

Однажды Броновски, недавно вернувшийся из Хиросимы, услышал, как кто-то сказал в присутствии Сциларда, что «трагедией ученых стало использование их открытий для разрушения». Сцилард ответил, что это была не трагедия ученых, а «трагедия всего человеческого рода». Возможно, он и был прав, но трагичность триумфа ученых от этого не уменьшается. Помогая победить самонадеянность, невежество и догмы, они выпустили в мир первобытную силу, породившую угрозы, надолго пережившие тех преступников, против которых она была применена. Достижения физиков поставили мир под еще больший риск.

Мир не собирался благодарить их за содеянное.

Разумеется, самонадеянность, невежество и догмы были свойственны не только великим диктаторам XX века. Эти человеческие пороки способны рождаться, расти и множиться и в свободных, демократических обществах, в чем Оппенгеймеру довелось убедиться на собственном опыте. Последнее наказание пришлось понести Юлиусу и Этель Розенбергам.

В 1934 году была создана Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности, из которой через четыре года образовался особый следственный орган. К обязанностям Комиссии относилось расследование дел по пропаганде нацизма, по участию американцев в нацистской деятельности, а также борьба с Ку-Клукс-Кланом. После того как Комиссии не удалось собрать достаточное количество информации по деятельности Ку-Клукс-Клана, ее внимание обратилось к Коммунистической партии США. В 1945 году Комиссия занялась компартией вплотную. Еще через два года она начала расследование, связанное с американской киноиндустрией, и в итоге в черные списки попало около 300 деятелей искусства, в том числе Ричард Аттенборо, Леонард Бернстайн, Чарли Чаплин, Дэшилл Хэммет, Лилиан Хеллман, Поль Робсон и Орсон Уэллс.

В 1949 году Комиссия занялась делом Джо Вайнберга, физика из радиационной лаборатории Беркли. Доказательства, собранные ФБР против него, были основательными (Вайнберга уличили в разглашении атомных секретов), но представляли собой записи, сделанные жучком в доме Стива Нельсона, а в суде такие доказательства не принимались. В 1949 году была предпринята попытка выбить признание. Для этого Нельсона и Вайнберга вызвали на слушание в Комиссию по расследованию антиамериканской деятельности, где им устроили очную ставку. Но Вайнберг утверждал, что никогда ранее не встречался с Нельсоном.

Отлично зная, что Вайнберг лжесвидетельствует, юристы Комиссии, чтобы докопаться до истины, направили повестки в суд Ломаницу, Фридману и Бому. ФБР постоянно преследовало Ломаница по всей стране: его с позором гнали со всех мест работы, когда ФБР сообщало работодателю о его коммунистическом прошлом. Бом, напротив, занимал академический пост в Принстонском университете и начинал многообещающую карьеру в теоретической физике.

Эйнштейн посоветовал Бому не давать никаких показаний, предположив, что коллега может «на какое-то время сесть». Иными словами, наказанием за столь долгое молчание мог быть небольшой тюремный срок. Ломаниц и Бом пересеклись в Принстоне, чтобы обсудить предстоящие слушания. На улице они встретили Оппенгеймера и объяснили, что случилось. «О Господи, — воскликнул Оппенгеймер. — Все пропало. В Комиссии есть агент ФБР». Оппенгеймеру также пришла повестка с вызовом в суд, и он знал, что один из членов Комиссии был агентом ФБР, работавшим в радиационной лаборатории в годы войны.

Бом решил дать показания. Когда 25 мая 1949 года его спросили, состоит ли он по-прежнему в комсомоле, он отвечать отказался, сославшись на свободу собраний и объединений в соответствии с Первой поправкой к Конституции. Когда его спросили, знает ли он Стива Нельсона, он вновь не ответил, воспользовавшись правом на отказ от самообвинения в соответствии с Пятой поправкой. На вопрос, состоял ли он когда-либо в политической партии или ассоциации, он заявил: «Могу с определенностью сказать, что голосовал за демократов».

И на этом слушании, и на следующем, состоявшемся 10 июня, Бом отказался назвать имена, интересовавшие следствие. Принстонский университет поддержал его и назвал «истинным американцем».

Оппенгеймер давал показания 7 июня, мастерски обходя неудобные вопросы. Говоря о «деле Шевалье», он дал ту версию событий, которую высказывал в ФБР в сентябре 1946 года. Его не просили восстанавливать ту «неправдоподобную историю», которую он поведал Пашу и Джонсону в Беркли тремя годами ранее.

В 1947 году осудили брата Оппенгеймера Франка. Заголовок в Times Herald гласил: «Брат американского ученого-атомщика, работавший над атомной бомбой, оказался коммунистом». На вопрос о членстве брата в Коммунистической партии, заданный в Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности, Оппенгеймер ответил: «Если вы спрашиваете, то я отвечу, но прошу вас — не задавайте мне таких вопросов». Оппенгеймер, прославляемый как «отец атомной бомбы», еще не стал мишенью. Комиссия сняла этот вопрос.

После того как Оппенгеймер закончил давать показания, один из членов Комиссии, конгрессмен Ричард М. Никсон высказал свое мнение: «Думаю, он оказал на всех нас огромное впечатление и мы должны быть счастливы, что он занимал в нашей программе высокое место».

Но события следующего года подняли антикоммунистические настроения на беспрецедентный уровень. Ранее, в августе 1948 года, Уитакер Чемберс, бывший агент ГРУ и член редколлегии журнала Time, давая показания в Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности, назвал имена высокопоставленных коммунистов в администрации Трумэна-Олджера Хисса из Государственного департамента и Гарри Декстера Уайта из Министерства финансов[204]. Позже Хисса уличили в двух случаях лжесвидетельства в январе 1950 года и он получил два одновременно отбываемых пятилетних срока. На тот момент «красный кошмар» уже разрастался и демократическая администрация Трумэна подвергалась критике, в частности за недостаточную надежность и явную беспечность. Даже после осуждения Хисса Трумэн говорил о подозрениях, что в Белом доме есть советские шпионы, используя их как отвлекающий маневр.

Сенатор Джозеф Маккарти, член Республиканской партии, усмотрел в этом возможность заработать политический капитал. В День Линкольна в феврале 1950 года, произнося речь в городе Уилинг штат Западная Вирджиния, он объявил: «У меня в руке список из 205 имен. Госсекретарю известно, что эти люди — члены коммунистической партии, и тем не менее они все еще работают в Государственном департаменте и участвуют в формировании его политики[205]». Маккарти затронул обнаженный нерв общества, уже раздраженный международными послевоенными событиями, сильно напугавшими американцев. Очень скоро он стал пользоваться огромной популярностью среди СМИ.

«Крестовый поход сенатора Маккарти, растянувшийся на несколько следующих лет, всегда был для меня анафемой, — писал через несколько лет специальный агент ФБР Лэмфер. — Методы и тактика Маккарти вредили антикоммунистическому движению и настраивали многих либералов против законных способов свертывания коммунистической деятельности в США».

Но произошедшие вскоре события придали убедительности заявлениям Маккарти о существовании высокопоставленных коммунистических шпионов. Фукс, осужденный в Олд-Бейли 1 марта 1950 года, получил максимальный срок по данной статье — 14 лет лишения свободы. Он с самого начала отказывался раскрыть своих связных, да и в любом случае знал их только под псевдонимами. Правда, Фукс согласился сотрудничать, когда Лэмфер, приезжавший в мае в тюрьму Уормвуд-Скрабе, туманно, но мрачно намекнул ему о тех проблемах, которые могли появиться в Америке у его сестры Кристель. Когда стало ясно, что одна из первоочередных целей ФБР — Голд, Фукс 22 мая признал, что его связной Раймонд и этот Голд — вероятно, одно и то же лицо. В тот же день Голда арестовали. При обыске у него в квартире в Филадельфии нашли карту Санта-Фе, которую ему дал Фукс. До этого Голд утверждал, что никогда не бывал в Нью-Мексико. Теперь он ссутулился, сидя в кресле, и сказал: «Я тот человек, которому Фукс передавал информацию».

Голд оказался слабым звеном в шпионской сети. От него ниточка потянулась к Гринглассу, который уже был под подозрением на основании дешифровок «Венона». Его арестовали в июне. Через Грингласса удалось выйти на Юлиуса и Этель Розенбергов, арестованных через месяц. Тем временем силы Северной Кореи 25 июня атаковали Южную Корею вдоль полуострова Онджин, намереваясь воссоединить Корею под коммунистическим флагом. 5 июля 24-я пехотная дивизия армии США вступила в первое сражение под южно-корейским городом Осан и потерпела поражение. Холодная война вызвала первый локальный «горячий» конфликт. Впереди зловеще маячила настоящая крупномасштабная война.

Из показаний Бома и Ломаница Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности не получила никаких новых доказательств, но в сентябре 1949 года пришла к выводу, что Вайнберг, Ломаниц и Бом были членами коммунистической ячейки, которая передавала атомные секреты СССР. Бома арестовали 4 декабря 1950 года и обвинили в невыполнении распоряжений суда. Затем его освободили под залог. На этот раз администрация Принстонского университета не оказала такой поддержки, как раньше. Беспокоясь о сохранении финансовых потоков университета со стороны состоятельных меценатов, президент Принстона Гарольд Доддс уволил Бома как минимум до окончания суда.

Бом предстал перед судом 31 мая 1951 года. Его оправдали. Тогда же оправдали и Ломаница, а через несколько лет освободили и Вайнберга. Контракт Бома истек в июне 1951 года, и Принстон его не продлил. Эйнштейн пытался устроить его в Институт перспективных исследований, утверждая, что если кто-то и способен создать радикально новую квантовую теорию, то это Бом. Но Оппенгеймер отказал. В октябре 1951 года Бом эмигрировал из США в Бразилию. С собой он увез экземпляр своей новой книги «Квантовая теория». Идеи, зародившиеся в этой книге, в итоге привели к замечательным открытиям и помогли проложить путь к некоторым принципиальным экспериментам в современной квантовой физике.

Когда Трумэн 31 января 1950 года объявил о намерении создать водородную бомбу, ученые из Лос-Аламоса даже не представляли, как это сделать. Несмотря на постоянное ворчание Теллера и на его доклад, в котором приводилось доказательство возможности создания этого оружия, «достаточное при отсутствии опровержения», общее мнение ученых значительно отличалось от теллеровского. Георгий Гамов демонстрировал проблему практического воплощения классической модели «Супер», пытаясь — безуспешно — поджечь кусочек окаменелого дерева, зажигая находящийся рядом с ним маленький хлопковый шарик. В этом опыте хлопковый шарик представлял собой ядерный заряд, который моментально вспыхивал и быстро выгорал, никак не действуя на дерево, которое, в свою очередь, изображало дейтериево-тритиевое топливо для термоядерной бомбы. «Вот на каком этапе разработки водородной бомбы мы сейчас находимся», — сказал он.

Теллер уже вернулся в Лос-Аламос из Чикаго и был все так же непредсказуем, переменчив и раздражителен. Он бросался от одной навязчивой идеи к другой и не мог сконцентрироваться на одной мысли и развивать ее. Беспокойство Теллера росло вместе с паранойей, как будто Оппенгеймер и Комитет советников при Комиссии по атомной энергии, а также сам Брэдбери продолжали в Лос-Аламосе вставлять ему палки в колеса.

Прорыв смог совершить У лам, который однажды вечером в конце января 1951 года стоял и пристально смотрел в окно. Проблемы, с которыми пришлось столкнуться при создании бомбы «Супер», сводились к сложностям, возникавшим с одновременным или почти одновременным инициированием ядерного распада и термоядерного синтеза. Проблема заключалась в том факте, что весьма значительная часть энергии, выделявшейся при ядерном распаде, мгновенно распылялась в виде радиации, точно как в опыте Гамова, когда хлопковый шарик сгорал, не успев поджечь окаменевшее дерево. Теперь У лам понял: если образовать последовательность — то есть отделить «первичный» ядерный механизм от «вторичного» термоядерного устройства — можно использовать идущий от первого устройства мощный поток нейтронов для сжатия и нагревания топлива в термоядерной сборке, достаточного для запуска реакций термоядерного синтеза.

Идея стала быстро развиваться. Теллер понял, что сжать топливо можно рентгеновским излучением, идущим от первичного ядерного устройства, и в таком случае бомбардировка будет производиться быстрыми фотонами, которые, в отличие от медленных нейтронов, гораздо активнее воздействуют на термоядерное топливо. Сама по себе идея радиационного сжатия была не нова: Фукс и фон Нейман подали на нее заявление о патенте в 1946 году — но Теллер до сих пор не воспринимал ее серьезно. Теперь, когда радиационное сжатие можно было применить в двухступенчатой модели, он осознал, что совершил одну из «простых, великих и очень глупых»[206] ошибок.

Когда Оппенгеймер изучил двухступенчатую модель Теллера-Улама на заседании Комитета советников при Комиссии по атомной энергии в июне 1951 года, он назвал это решение «технически привлекательным» и поддержал дальнейшие работы по созданию водородной бомбы. На тот момент моральная сторона этого оружия не обсуждалась. Кажется, как и раньше, страх перед потенциалом «вражеских» ученых, которые могли совершить такой же прорыв, заставлял физиков закрывать глаза на дурные моральные предчувствия. Бете, решительно выступавший против создания водородной бомбы, признал, что новая модель все меняла. Советские физики были вполне способны изобрести подобную модель, и, поскольку ситуация в Корее грозила выйти за пределы регионального конфликта, он чувствовал, что американцы должны попытаться сделать это первыми. История повторялась. Как и в прошлый раз, великое открытие в области ядерной физики совершалось под грозовыми облаками надвигающейся войны. Немного поколебавшись, Бете вернулся в Лос-Аламос летом того же года.

Теллер, решительно продвигавший идею создания супербомбы с 1942 года, со времен летней школы в Беркли, наконец выиграл спор, показав при содействии Улама, как это можно сделать. Он мог бы удовлетвориться, но достигнутого ему было мало. Теллер предложил остаться в Лос-Аламосе и взять на себя административную ответственность за программу по созданию водородной бомбы. Но ему ответили, что он может продолжить работу лишь в качестве заместителя руководителя или консультанта. Поставить неуравновешенного Теллера во главе проекта было бы безумием. Когда Брэдбери поручил руководство программой водородной бомбы Маршаллу Холловею, Теллер покинул Лос-Аламос. Он продолжал высказывать недовольство со стороны, в частности лоббировал создание второй лаборатории по разработке ядерного оружия.

С некоторыми превратностями модель первой водородной бомбы одобрили в марте 1952 года. Она работала на основе последовательности физических реакций. Сначала ядерный заряд взрывался на кончике 6-метрового 82-тонного цилиндра. Рентгеновские лучи, испускаемые при делении ядер, направлялись вдоль цилиндра и вокруг внешней части второго устройства, расположенного по длинной оси цилиндра. Полиэтиленовая прокладка превращалась в плазму и испускала еще больше рентгеновских лучей по направлению к центру вторичного устройства. Радиационное сжатие вызывало рост концентрации холодного жидкого дейтерия, содержавшегося внутри второго устройства. При стекании дейтерия от краев к центру взрывался ядерный «запал» из плутония, прикрепленный снизу второго устройства, в центральной его части. Так инициировался второй ядерный взрыв, катализируемый быстрыми нейтронами, испускаемыми при ядерном распаде. Теперь дейтерий начинал распространяться также и изнутри наружу. Нагревание дейтерия рентгеновскими лучами запускало в нем серию реакций ядерного синтеза. Все эти реакции высвобождали ядерную энергию, но основным источником взрывной силы служили быстрые нейтроны, испускаемые из ядер урана-238, из которого состоял специальный урановый стимулятор, расположенный по внешней стороне вторичного устройства.

Бомбу, названную «Майк», испытали на атолле Эниветок 1 ноября 1952 года в рамках серии испытаний «Айви». Сила взрыва составила 10,4 миллиона тонн в тротиловом эквиваленте — примерно в 1000 раз сильнее взрыва атомной бомбы, сброшенной на Хиросиму. Через несколько секунд после начала реакции образовался гриб диаметром 5 километров. Он стер с лица земли маленький остров Элугелаб, оставив на его месте круглый кратер шириной около 2 километров и глубиной 60 метров.

Чего бы это ни стоило, но Америка восстановила свое лидерство в сфере ядерного оружия.

5 марта 1953 года от кровоизлияния в мозг умер Сталин. Позже Молотов писал в своих мемуарах, будто Берия признавался, что отравил вождя, но точные обстоятельства смерти Сталина, возможно, никогда не раскроются. Руководителем Совета Министров назначили Георгия Маленкова. Самого Берию 26 июня арестовал маршал Жуков. В конце июля в материалах пленума ЦК Берию объявили «буржуазным перерожденцем» и подробно описали его чудовищные преступления. Но к аресту Берии привело совсем не осуждение выстроенной им власти террора. Реализуя свой план захвата власти после смерти Сталина, Берия инициировал ослабление советской политики, что немедленно обернулось восстанием в Восточной Германии. Берию арестовали, так как он зашел слишком далеко и должен был за это ответить. Его казнили 23 декабря.

Сталин умер, но жизнь продолжалась. 12 августа 1953 года в СССР провели испытание бомбы РДС-6 или, как говорили американцы, Джо-4, — термоядерного устройства, в котором использовали реакцию синтеза в дейтериде лития для усиления взрыва атомной бомбы. Вячеслав Малышев, сменивший Берию на посту руководителя советской атомной программы, после испытания объявил, что ему только что звонил Маленков. «Только что звонил Председатель Совета Министров СССР Георгий Максимилианович Маленков. Он поздравляет всех участников создания водородной бомбы — ученых, инженеров, рабочих — с их выдающимся успехом. Георгий Максимилианович [Маленков] особо просил меня поздравить, обнять и поцеловать Сахарова за его огромный вклад в дело мира».

Теперь установились суть и масштабы ядерной гонки вооружений. В своей речи, обращенной к Совету по международным отношениям 17 февраля 1953 года в Нью-Йорке, Оппенгеймер сделал такое сравнение:

Хотя советская «слойка» во многих отношениях уступала двухступенчатой модели Теллера-Улама, испытанной в ноябре 1952 года, советские физики совсем незначительно отставали от американцев как минимум в теоретическом отношении. Рассмотрев в начале 1954 года различные «экзотические» варианты модели РДС-6, Сахаров отказался от них в пользу двухступенчатой модели с применением радиационного сжатия — в сущности, аналога устройства Теллера-Улама, независимо разработанного группой физиков-теоретиков в Арзамасе-16. В своих мемуарах Сахаров назвал этот вариант «Третья идея».

Тем временем, заручившись поддержкой Лоуренса, Теллер выхлопотал в Комиссии по атомной энергии создание второй лаборатории по разработке термоядерного оружия. Этот проект стоил около 12 миллионов долларов, лаборатория должна была расположиться на месте бывшей авиабазы в Ливерморе штат Калифорния. Популярность Теллера в Лос-Аламосе побила новый антирекорд, и развернулось жесткое соперничество.

Несмотря на это соперничество, лаборатории Ливермора и Лос-Аламоса объединили усилия во время испытания бомбы «Браво» на атолле Бикини, которое относилось к серии «Замок» и состоялось 1 марта 1954 года. «Браво» представляло собой гораздо более миниатюрное термоядерное устройство, нежели «Майк», — бомба весила всего 12 тонн, поэтому его было гораздо легче использовать. Долю редкого изотопа Li⁶ увеличили в ядерном топливе с 7,5 % до 40 %.

При измерении скорости ядерной реакции, включающей литий-7, возникла ошибка; поэтому расчетная сила взрыва оказалась занижена. Ожидалось, что «Браво» взорвется с силой 5 мегатонн, а бомба взорвалась с силой 15 мегатонн. Это была самая мощная ядерная бомба, когда-либо испытанная Соединенными Штатами. Диаметр гриба составил около 6,5 километров. Взрыв уничтожил три острова. Радиоактивные отходы выпали на площади около 80 000 квадратных километров, поразив оперативную группу, находившуюся в море, как считалось, на безопасном расстоянии, а также экипаж японского рыболовецкого судна. Японские рыбаки пострадали от лучевой болезни — подобно первым выжившим в Хиросиме и Нагасаки. Аборигенов островов Ронгелап и Аилингинаэ пришлось срочно эвакуировать.

Советский Союз испытал первую двухступенчатую литиево-дейтериевую мегатонную бомбу 22 ноября 1955 года. Она называлась РДС-37. Ее сбросили с самолета, а не взорвали на башне. Теоретически взрыв должен был иметь силу 3 мегатонны, но количество топлива осмотрительно уменьшили примерно наполовину, чтобы снизить риск от возможных осадков. Взрывная волна сломала потолок наблюдательного бункера, Завенягину на голову посыпалась штукатурка. Из-за взрыва засыпало окоп, в котором прятался взвод солдат, при этом погиб срочник первого года службы. Жертвы были и среди гражданских, живших неподалеку от Семипалатинска. Еще в одном обвалившемся укрытии погибла двухлетняя девочка.

«Нами — мною, во всяком случае, — владела уже тогда целая гамма противоречивых чувств, — писал Сахаров, — и, пожалуй, главным среди них был страх, что высвобожденная сила может выйти из-под контроля, приведя к неисчислимым бедствиям. Сообщения о несчастных случаях, особенно о гибели девочки и солдата, усиливали это трагическое ощущение. Конкретно я не чувствовал себя виновным в этих смертях, но и избавиться полностью от сопричастности к ним не мог».

Этапы гонки вооружений повторялись снова и снова, на протяжении всей холодной войны. На самом деле СССР успевал за США в технологическом и научном плане, но так и не смог создать арсенала, равного американскому по своей разрушительной силе. Правда, вопрос абсолютной силы очень скоро стал неважен. У более крупного американского скорпиона жало было больше, но меньшее жало советского скорпиона все равно было смертельным. Американская политика «массированного возмездия» не отменяла того простого факта, что в ядерной войне уничтожение взаимно и гарантированно. Непрестанный рост американского ядерного арсенала просто увеличивал способность Америки к «многократному уничтожению».

Оппенгеймер завоевал мировую славу «отца атомной бомбы» и пользовался этим положением, чтобы делать политические заявления и влиять на американскую ядерную политику. Но аргументы, казавшиеся кому-то трезвыми и обоснованными, другие принимали за ложное либеральное морализаторство. И хотя Оппенгеймер сохранил способность очаровывать аудиторию, он не избавился ни от одного из своих недостатков. Его небрежное высокомерие, плохо скрываемое презрение к тем, кого он считал менее умными или упорно заблуждающимися, а также едкие и уничижительные замечания создавали ему врагов там, где гораздо лучше было бы иметь друзей.

Основным недоброжелателем Оппенгеймера стал Леви Стросс. Он вышел из состава Комиссии по атомной энергии, выразив этим протест недостаточно активной разработке программы «Супер». Когда Дуайт Эйзенхауэр, избранный президентом США 4 ноября 1952 года, в январе 1953-го назначил Стросса руководителем Комиссии по атомной энергии, Стросс начал кампанию по дискредитации Оппенгеймера и выдавливания его со всех позиций. К тому времени Оппенгеймер уже не руководил консультативным Комитетом советников. Он покинул этот пост в 1952 году в разочаровании, но добился права продолжать работу в качестве консультанта, получив доступ к секретной информации еще как минимум на год.

Стросс участвовал в финансировании избирательной кампании Эйзенхауэра и теперь принялся сеять в уме президента зерна сомнения, что Оппенгеймер не подходит даже на роль консультанта. Кроме того, Стросс убедил Уильяма Л. Бордена, молодого члена Объединенного комитета по атомной энергии[207], уже очень подозрительно относившегося к Оппенгеймеру, проверить те улики, которые уже больше десяти лет покоились в толстом досье на Оппенгеймера, собранном ФБР. 7 ноября 1953 года Борден «по личной инициативе и под личную ответственность» написал Гуверу письмо, в котором утверждал: «Основываясь на многолетнем изучении доступных секретных улик, можно заключить, что Ю. Роберт Оппенгеймер с большой вероятностью может оказаться агентом Советского Союза». Далее Борден заявлял, будто Оппенгеймер «работает под контролем СССР, оказывая влияние на военную, атомную, разведывательную и дипломатическую политику Соединенных Штатов».

На самом деле у Бордена не было никаких новых улик, на которых мог быть основан такой донос. Наиболее серьезным доводом против Оппенгеймера оставалась его попытка запутать ситуацию с «делом Шевалье». Этот инцидент неоднократно проверялся разными госорганами, но пока его не считали достаточно серьезным (хоть и соглашались, что его нельзя назвать благополучным), чтобы отказать в доступе к секретной информации. Реальной причиной доноса стала ощутимая потеря американского технологического лидерства в термоядерном оружии, которое Оппенгеймер открыто считал достойной осуждения. Упорство Оппенгеймера, помноженное на его значительное влияние, для Бордена объяснялось не рациональными научными или моральными суждениями, а подчинением Москве. Доказательств же такого подчинения у Бордена не было никаких.

Стросс знал, что у него только один шанс низложить Оппенгеймера, и он хотел дождаться нужного момента, чтобы захлопнуть ловушку. Ситуация складывалась в его пользу еще быстрее, чем он того ожидал. Письмо Бордена передали Эйзенхауэру, который опасался, что отсутствие реакции обернется для его администрации болезненными обвинениями в некомпетентности со стороны Маккарти. Поэтому Эйзенхауэр тайно отменил допуск Оппенгеймера к секретной информации с 3 декабря. Гувер уже принимал меры, чтобы отвести Маккарти от дела Оппенгеймера, беспокоясь, что висконсинский сенатор по неосторожности завалит всю операцию.

О том, что ему отказано в благонадежности, Оппенгеймеру сообщили 21 декабря. Через два дня он потребовал официального слушания, на котором мог бы оправдаться.

Слушание должен был проводить Совет по благонадежности при Комиссии по атомной энергии. По существу такой процесс был беспрецедентным и не имел формальной юридической базы, и Стросс как председатель Комиссии мог делать все, что считал нужным. Он продолжил тайно играть против Оппенгеймера, обеспечивая себе столь же верную, сколь и бесчестную победу, — прилагая для этого все усилия и применяя маневры, которые не снились и советскому Политбюро.

Стросс сам отобрал тех, кто должен был сидеть в Совете по благонадежности. Он обеспечил членам этого «жюри» полный доступ ко всем уликам, собранным ФБР. Эти данные были изучены в присутствии государственного обвинителя Роджера Робба. Стросс выбрал Робба за его безупречную репутацию: когда этот человек делал перекрестный допрос, он напоминал ротвейлера.

Оппенгеймер вновь оказался под «техническим надзором» ФБР — то есть его телефон прослушивался, а в кабинете установили жучки. Стросс позаботился, чтобы такая слежка продолжалась и в ходе самого слушания, а также о том, чтобы государственный обвинитель получил доступ к результатам, в том числе к записанным беседам Оппенгеймера со своим адвокатом Ллойдом Гаррисоном. В то же время Гаррисону отказали в доступе к документам ФБР, свидетельствующим против его клиента. Когда Комиссия по атомной энергии наконец уступила и согласилась поспособствовать адвокату в доступе к секретной информации, была сделана оговорка, что остальные члены адвокатской группы такого доступа не получат. Гаррисон совершил непростительную ошибку, отозвав свой запрос о доступе: он посчитал, что адвокатская группа не сможет организовать совместную работу, если только один из ее членов имеет доступ к важной информации. Когда он передумал, было уже поздно. Гаррисон так и не получил доступа к досье ФБР, и несколько раз в ходе слушания адвокатскую группу обязывали выходить из кабинета.

Слушания начались 12 апреля 1954 года в кабинете 2022 штаб-квартиры Комиссии по атомной энергии в Вашингтоне по адресу Строение Т-3 на пересечении улиц 16-й и Конституции. Сначала к протоколу приобщили список обвинений, выдвинутых главным управляющим Комиссии Кеннетом Д. Николсом, бывшим ассистентом Гровса по Манхэттенскому проекту. Затем Оппенгеймер изложил свои длинные контраргументы. Двумя днями позже Робб упорно требовал от Оппенгеймера разъяснить обстоятельства, связанные с «делом Шевалье».

«Теперь давайте вернемся к вашему разговору с полковником Пашем. Рассказали ли вы ему правду об этом деле?» — спросил Робб.

«Нет», — ответил Оппенгеймер.

«Вы солгали ему?»

«Да».

Затем Робб стал проверять детали той истории, которую Оппенгеймер изложил Пашу и Джонсону однажды в августе, уже почти одиннадцать лет назад. Он спросил Оппенгеймера, говорил ли тот, что Шевалье, имени которого Оппенгеймер тогда еще не называл, предлагал сотрудничать троим людям.

«Возможно», — ответил Оппенгеймер.

«Почему вы так поступили, доктор?»

«Потому что был идиотом».

Позже Робб рассказывал журналисту, что на этом этапе Оппенгеймер не мог скрыть внутренней борьбы: он зажал руки между коленями, когда говорил под присягой, сидя на трибуне для дачи показаний. Робб продолжил читать расшифровку записанной беседы, сообщив Оппенгеймеру: «К вашему сведению, мы располагаем записью вашего голоса». «Неправдоподобная история», выдуманная тогда Оппенгеймером, полностью раскрылась. Робб заставил его признаться, что тогда имела место «не одна ложь… а полностью сфабрикованная история и паутина лжи».

Затем Робб обратился к тому вечеру, который Оппенгеймер провел с Джейн Тэтлок. Сначала он указал, что в 1943 году у Оппенгеймера не было никаких оснований полагать, будто Тэтлок больше не состоит в коммунистической партии, а потом выдвинул обвинение.

«Вы провели с ней ночь, не так ли?» — спросил он.

«Да», — ответил Оппенгеймер.

«В это же время вы работали над секретным военным проектом?»

«Да».

«Считали ли вы, что ваш поступок не противоречит нормам безопасности?»

В ответе Оппенгеймера послышались нотки поражения: «Вообще-то, я так не считал. Что и говорить, это был неправильный поступок».

На следующий день показания давал Гровс. Он сказал, что, хотя ему и не нравились некоторые решения Оппенгеймера, в его обязанности на посту руководителя Манхэттенского проекта не входило безусловное одобрение всего, что делают подчиненные. Он чувствовал, что в истории с «делом Шевалье» Оппенгеймер допустил ошибку, так как испытывал неуместное желание защитить друга, но считал, что в итоге эта ошибка не нанесла особенного вреда, и решил не делать из нее проблемы. Однако во время проводимого Роббом перекрестного допроса Гровсу пришлось признаться, что по Закону об атомной энергии от 1946 года «я бы не оправдал сегодня доктора Оппенгеймера, если бы был членом Комиссии и исходил из интерпретации этих фактов».

Перед слушанием вызвали свидетелей, — чтобы те описали моральный облик обвиняемого. Среди них были Бете, Конэнт, Ферми, Кеннан, Лилиенталь и Раби. Они говорили о честности и лояльности Оппенгеймера. Ванневар Буш поставил под сомнение сам повод для процесса: «Вот человек, которого выставляют на позор за то, что у него есть твердые убеждения [о водородной бомбе] и дерзость их высказывать». Он завершил свои показания словами: «Я считаю, что ни этот, ни какой-либо другой суд в этой стране не должен обсуждать вопрос о том, должен ли человек служить своей Родине, если у него есть твердые убеждения. Если вы судите его за это, судите и меня…».

Хотя некоторые участники, например фон Нейман, не разделяли позиции Оппенгеймера по водородной бомбе, они не сомневались в лояльности Оппенгеймера Америке. Другие, в том числе Венделл Латимер и Кеннет Питцер, выступали против Оппенгеймера. Момент истины в слушаниях наступил, когда 28 апреля слово взял Теллер.

Робб спросил Теллера, что тот думает о лояльности Оппенгеймера. Теллер ответил, что не сомневается в его лояльности.

«Теперь поставим вопрос, непосредственно следующий из предыдущего, — продолжал Робб. — Считаете ли вы, что доктор Оппенгеймер представляет угрозу для безопасности?»

«Часто, — ответил Теллер, — я в корне расходился с ним по многим вопросам. Его действия, говоря откровенно, казались мне путаными и непонятными. Я бы предпочел, чтобы обеспечением жизненно важных интересов страны руководил другой человек, которого я понимаю лучше и которому, следовательно, больше доверяю… Я хотел бы выразить мнение, что я лично чувствовал бы себя в большей безопасности, если бы государственные дела находились в других руках…».

Позже в тот же вечер на перекрестном допросе Гордон Грей, руководитель Совета по обеспечению благонадежности персонала, спросил Теллера, навредит ли американской обороне и безопасности предоставление Оппенгеймеру доступа к секретным данным. Теллер вынес свой вердикт:

Я считаю, что это скорее вопрос доверия. Но нет никаких оснований полагать, что характер доктора Оппенгеймера не позволяет ему сознательно и добровольно совершать действия, опасные для страны. Поскольку ваш вопрос направлен на то, чтобы прояснить его намерения, то я бы сказал, что не вижу никаких причин отказывать в благонадежности. Если же поставить вопрос о дальновидности и целесообразности такого решения, то, судя по делам Оппенгеймера с 1945 года и до сих пор, я считаю, что разумнее отказать ему в благонадежности.

В этом и состоял камень преткновения. Оппенгеймеру суждено было понести наказание за свое упорное несогласие подчиниться политическому давлению и за отказ одобрить разработку оружия, по его мнению, совершенно ненужного и технически нереализуемого. Выходя из зала заседаний, Теллер подошел к Оппенгеймеру и протянул ему руку: «Сожалею». Оппенгеймер пожал руку и ответил: «После того что вы сказали, не понимаю — о чем».

Совет по обеспечению благонадежности персонала с двукратным перевесом проголосовал за отказ Оппенгеймеру в доступе к информации. Соответствующий вердикт вынесли 23 мая. Оппенгеймер не нарушал никаких законов или предписаний, но с точки зрения законов «атомного» времени он был виновен в недальновидности и в «поведении… достаточно сомнительном, чтобы вызвать подозрения».

Оппенгеймеру отказали в благонадежности всего за день до официального истечения очередного срока доступа к документам. Пережитое разбирательство как будто состарило его на несколько лет. С Оппенгеймером как с влиятельным апологетом рассудительного подхода к атомной политике и международного контроля над вооружениями было покончено.

Если это была и победа над Оппенгеймером, то, несомненно, пиррова. В научных кругах Теллер стал изгоем. После процесса в октябре 1954 года Стросс попытался блокировать переназначение Оппенгеймера на пост главы Института перспективных исследований. Ему это не удалось. Когда в 1959 году Стросс попытался стать министром торговли в правительстве Эйзенхауэра, сенат с небольшим перевесом проголосовал против. На это решение повлияли обвинения в злоупотреблении полномочиями, которые Стросс допускал на посту руководителя Комиссии по атомной энергии.

В 1950 году в лондонском Олд-Бейли за передачу атомных секретов и нарушение Закона о государственных тайнах судили Фукса. Сначала Клаус думал, что его ждет смертная казнь. Но, несмотря на решение суда, который указал, что преступление Фукса «сложно отличить от государственной измены», судили его все же не за измену. Фукс получил максимальный срок по своей статье — 14 лет лишения свободы.

В декабре к 30 годам тюремного заключения приговорили Голда. 6 апреля 1951 года получил 15 лет Грингласс. Юлиуса и Этель Розенбергов также судили за шпионаж, а не за измену, тем не менее 5 апреля за преступление, которое суд охарактеризовал «хуже, чем убийство», им вынесли смертный приговор. Дело Розенбергов получило громкий международный резонанс, вызвало массовые протесты и пикеты. Надеясь приобрести статус мучеников, Розенберги отказались от признания и сотрудничества и оба умерли на электрическом стуле 19 июня 1953 года. Лэмфер, активно участвовавший в предоставлении улик по этому делу, испытывал смешанные чувства: «Я чувствовал не удовлетворение, а поражение. Я знал, что Розенберги виновны, но это не снижало моего чувства тяжелой вины за их смерть».

Так получилось, что Теодора Холла и его жену Джоан пригласили на обед как раз в тот день, когда казнили Розенбергов, и они проезжали на машине мимо нью-йоркской тюрьмы Синг-Синг. Холл также испытывал смешанные чувства. Уехав из Лос-Аламоса, он перебрался в Чикаго и некоторое время работал с Теллером. В 1946 году он познакомился с Джоан Краковер, и 25 июня 1947 года они поженились. Друг Холла Сакс, который одно время был его шпионским связным, также переехал в Чикаго. Джоан знала, что раньше оба молодых человека работали на СССР. Теодор и Джоан все больше увлекались политической деятельностью и в конце 1947 года вступили в коммунистическую партию США. Они полностью сознавали, какие последствия это может иметь для них в Америке, где набирала обороты холодная война. Кроме того, вступление в компартию означало, что Холлу придется прекратить свою тайную деятельность, так как скрыть свою принадлежность к коммунистам он бы не смог. Холл написал Саксу (он к тому времени тоже женился и жил в Нью-Йорке), что пришло время обрывать связи с советской шпионской сетью.

Но этим дело не закончилось. Сакс сохранил связи с СССР и теперь убеждал Холла, что тот по-прежнему очень нужен в качестве разведчика. Несмотря на молчаливое соглашение, заключенное с женой, Холл решил вернуться к шпионской работе. Холл уже не имел необходимого допуска к секретной информации, поэтому не имел возможности сообщать атомные секреты. Однако он вполне мог узнать у коллег по Хэнфорду детали получения полония-210, изотопа, использовавшегося в ядерном оружии в качестве инициирующего элемента. В августе 1949 года Джоан была уже на четвертом месяце беременности их первым ребенком, когда Холл вновь хотел завязать со шпионажем. Супруги встретились с Моррисом и Лоной Коэн в Нью-Йоркском городском парке, чтобы это обсудить. Холлы были твердо намерены выйти из игры. Когда 31 января 1949 года Трумэн объявил, что СССР испытал атомную бомбу Джо-1, Холл счел, что его работа закончена. Он попросил Сакса передать советским связным, что заканчивает шпионскую деятельность.

Это решение оказалось своевременным. Весной 1950 года Мередит Гарднер из Арлингтон-Холла составил отчет, основанный на частично дешифрованной телеграмме НКГБ от 12 ноября 1944 года. В ней говорилось о шпионе по имени Теодор Холл из Лос-Аламоса:

Кодовое имя БЕК носил Сергей Курнаков. ГИМНАСТ, возможно, означало «член комсомола», а ТИР — кодовое название Нью-Йорка. Псевдоним МЭЙ принадлежал Степану Апресяну, советскому вице-консулу в Нью-Йорке.

Телеграмму послали еще до того, как были назначены псевдонимы для Холла и Сакса. Из всех сообщений, расшифрованных в рамках проекта «Венона», это было одним из наиболее ясных и недвусмысленных и напрямую касалось атомного шпионажа.

Дело Холла передали агенту ФБР Маккуину. Гарднер вычислил связь между Холлом и шпионом, проходившим под кодовым именем МЛАД. В телеграмме от 23 января 1945 года указывалось, что МЛАДа (чье имя потом заменили на ЯНГ) призвали в армию, но он остался работать в Лос-Аламосе. Временные рамки в точности совпадали с данными из личного дела Холла.

Это было изобличающее доказательство, но нельзя было раскрывать сами расшифровки «Веноны». Маккуин должен был найти доказательства того, что Холл по-прежнему действующий шпион, либо заставить его в этом сознаться. Это была задача не из легких. В то время и Холл, и Сакс уже активно занимались политической деятельностью, такое поведение было исключительно нехарактерно для действующих шпионов. ФБР еще предстояло выйти на Морриса и Лону Коэн, но эта семейная шпионская пара уже отправилась в СССР, прибыв в Москву в ноябре 1950 года.

Холла и Сакса по отдельности вызвали в ФБР на допрос 16 марта 1951 года. Однако оба ожидали такого развития событий и были готовы к нему. Хотя хладнокровие и невозмутимость Холла в течение многочасового допроса только подогрели подозрения Маккуина, дело не продвинулось ни на йоту. Интенсивная слежка не дала никаких новых улик. В конце 1951 года Маккуина отстранили от этого дела, и оно значительно понизилось в списке приоритетов ФБР.

Несмотря на то что во время допроса Холлу удалось сохранять спокойствие, внутри у него все бурлило. В середине 1952 года с ним на контакт снова вышла советская разведка. Они с Джоан переехали в Нью-Йорк осенью того же года. Неизвестно, передавал ли Холл какие-либо секреты наэтом, третьем и последнем, этапе своей шпионской карьеры, но когда Розенберги оказались под угрозой казни, Холл предложил своему советскому куратору экстраординарный ход. Чтобы снять с Розенбергов часть вины, он предложил выдать себя и признаться, чем занимался во время войны. «Я бы это сделал, — говорил он другу после. — Я чувствовал в этом острую необходимость. Но он [куратор] считал, что эта идея никуда не годится. Так ничего и не получилось». В СССР уже пришли к выводу, что Розенбергами можно пожертвовать.

После того как в 1953 году мир облетела новость о первом испытании советской термоядерной бомбы, а Холл узнал, что Джоан ждет второго ребенка, он решил окончательно порвать с советской разведкой. Советский куратор поблагодарил Холла за все, что тот успел сделать.

Холл начал академическую карьеру биофизика и в июле 1962 года поступил в Кавендишскую лабораторию в Кембридже. Вместе с женой и тремя дочерьми он переехал в Англию. Хотя и оставались опасения, что шпионская деятельность Холла еще может быть раскрыта (особенно после ареста и осуждения Морриса и Лоны Коэн, задержанных в Лондоне в марте 1961 года; там они маскировались под букинистов Питера и Элен Крогер[208]), но со временем арест Холла казался все менее вероятным. Телеграмму, расшифрованную специалистами «Веноны» и изобличавшую вину Холла как советского шпиона в годы войны, опубликовали только в июле 1995 года. Холла так и не судили по этому делу, но из-за резонанса, который эта информация произвела в обществе, Теодору пришлось объясниться. Холл умер в ноябре 1999 года. В апреле 2003 года Джоан опубликовала длинные мемуары, в которых написала:

Никто не застрахован от подозрений. Летом 1950 года физик из Харвелла Бруно Понтекорво, проводивший отпуск вместе с семьей, неожиданно исчез. И появился только через некоторое время — в Москве. Позже он дал интервью русскому журналисту и признался, что боялся ареста за шпионскую деятельность, которой занимался в годы войны. Чем именно он тогда занимался — осталось неясным.

В сообщениях, расшифрованных в проекте «Венона», упоминалось и много других кодовых имен — шпионов, прямо или косвенно связанных с Манхэттенским проектом. ФБР собрало довольно объемные досье на многих физиков, в том числе на Бете, Ферми, Пайерлса, Лоуренса, Сербера и Сциларда. Некоторые кодовые имена не расшифрованы и по сей день, в частности КВАНТ и ФОГЕЛЬ/ПЕРС.

21 июня в Москву отправили телеграмму, в которой сообщалось, что КВАНТ приходил в советское посольство в Вашингтоне и принес с собой секретные документы:

Очевидно, что контакт с КВАНТОМ установили раньше. Он уже имел кодовое имя и мог получить аудиенцию у высокопоставленного советского дипломата — возможно, Андрея Громыко. Кто бы это ни был, он передал информацию о газовой диффузии, за которую получил 300 долларов. ФБР его так и не идентифицировало.

Жена Пайерлса Евгения была русской, в свое время состояла в коммунистической партии. Поэтому Пайерлс также был под подозрением. После ареста Фукса Пайерлс сделал из этого далеко идущие выводы: «Позже я узнал, что в ходе отслеживания утечек информации из Лос-Аламоса улики на определенном этапе свидетельствовали, что эту информацию сдает физик из британской группы, то есть под подозрением оказались Фукс и я. Следовательно, за мной тогда должны были активно следить, но я этого никогда не ощущал».

В начале 1950-х у Пайерлса все же возникли проблемы с благонадежностью. Когда в 1957 году его лишили допуска к секретной информации, он отказался от своего поста консультанта в научно-исследовательском центре по ядерной энергетике. Под каким бы подозрением он ни находился, это, однако, не помешало ему получить в 1968 году рыцарский титул.

В 1999 году, после обнародования дешифровок «Венона», Николас Фаррелл, сотрудник журнала Spectator, сослался на «источник в британской службе безопасности» и обвинил Пайерлса в том, что он был советским агентом, действовавшим под псевдонимом ФОГЕЛЬ/ПЕРС. Скорее всего, это обвинение довольно бездоказательно[209], но оно может свидетельствовать о том, насколько сильны были подозрения, из-за которых Пайерлсу отказали в благонадежности.

После того как Михаил Горбачев провозгласил политику гласности, а вместе с этим и закончилась холодная война, бывшие руководители советских разведгрупп смогли рассказать свои истории. Для тех, кто занимался атомным шпионажем, это была возможность добиться признания за тот вклад, который они внесли в советскую атомную программу. Однако книга Павла Судоплатова «Спецоперации», впервые опубликованная в 1994 году, значительно возмутила спокойствие. В ней описывались невероятные факты, свидетельствующие против ведущих физиков Манхэттенского проекта. Мы не будем их повторять, чтобы лишний раз не подчеркивать их значения; достаточно сказать, что многие эти факты впоследствии были опровергнуты российскими историками.

В 1956 году уроженец Берлина, писатель и журналист Роберт Юнгк опубликовал книгу «Ярче тысячи солнц», первую научно-популярную работу о развитии ядерного и термоядерного оружия. Эта книга писалась как «личная» история и была основана на интервью со многими физиками, которые непосредственно участвовали в событиях того времени.

Позиция Юнгка по германской ядерной программе вполне ясна. Основываясь на интервью, взятых, в частности, у Вайцзеккера и Гейзенберга, он показал сильный контраст между работой немецких физиков под властью нацистов и работой физиков из стана Союзников, которые трудились в относительном мире и спокойствии в Нью-Мексико:

Этими словами Юнгк словно вторит Вайцзеккеру, который, будучи интернирован в Фарм-Холле, пытался найти причину, почему немецким физикам не удалось сконструировать даже рабочий ядерный реактор. Вайцзеккер в своем Lesart породил идею, согласно которой немецкие физики могли бы создать атомную бомбу, если бы действительно этого хотели, но просто отказались из моральных соображений.

На момент выхода книги Юнгка, Гейзенберг также стал сторонником этого Lesart. Он опубликовал в научных изданиях ряд статей, в которых выстраивал схожую аргументацию.

Такой тезис резко контрастировал с мнением Гаудсмита, высказанным им в своих мемуарах, посвященных его участию в миссии «Алсос» во время войны. Эта книга вышла почти на 10 лет раньше, в 1947 году. В книге «Алсос» Гаудсмит доказывает, что неудача постигла немецких физиков в основном потому, что они были недостаточно компетентны, и потому, что «наука при фашизме находилась на уровне, несравнимом с уровнем науки в демократических странах, и, со всей вероятностью, не могла бы достичь такого уровня».

Историк Марк Уолкер назвал две эти противоположные интерпретации «апологетическим тезисом» и «полемическим тезисом». Апологетический тезис выразился в Lesart, оформленном в Фарм-Холле и прокомментированном в книге Юнгка, а также разработанном в недавно написанном сочинении журналиста Томаса Пауэрса «Война Гейзенберга». В этой книге подразумевается сознательный саботаж со стороны немецких физиков и содержится интерпретация, созвучная темам пьесы «Копенгаген», за которую Майкл Фрейн получил премию «Тони»[210]. По мысли Уолкера, немецкие физики делали все от них зависевшее, чтобы не дать в руки Гитлеру абсолютное оружие. Это апологетический тезис, так как, согласно Уолкеру, он пишет об «оправдании за необходимость разрабатывать экономические и военные способы применения ядерного распада на пользу нацистского правительства в годы Второй мировой войны, другими словами, за аполитичное, безответственное и, как некоторые добавят — за аморальное бытие».

Бор, прочитав книгу Юнгка, написал, но так и не отправил письма, в которых припоминал, при каких обстоятельствах проходила их копенгагенская встреча с Гейзенбергом в 1941 году (об этом мы рассказывали в главе 4). С тех пор не прекращаются споры об этих переговорах, несмотря на то что уже в 1993 году были опубликованы фарм-холлские беседы, в 2001 году — письма Бора, а в 2003 году — переписка Гейзенберга с женой Элизабет. Вероятно, споры так и продолжатся, поскольку не найдена какая-либо иная убедительная историческая документация, которая позволила бы поставить точку в этом диспуте. Сомнительно, что такая документация вообще существует. Завершая эту историю, вновь предоставим слово Уолкеру:

Со временем Юнгк осознал, что немецкие физики, у которых он брал интервью, не просто ввели его в заблуждение, но даже обманули. Он чувствовал, что его использовали, чтобы пропагандировать «одну легенду».

К 1962 году в американском я дерном арсенале насчитывалось более 27 000 стратегических и нестратегических боеголовок, что превышало советский арсенал более чем в 8 раз. Американская внешняя политика оставалась исключительно воинственной, и государственные мужи, имевшие теперь в руках такой раздутый арсенал, еще более демонстративно «играли мускулами» перед всем миром. Советское испытание РДС-220 («Царь-бомбы») в октябре 1961 года продемонстрировало способность создавать еще более разрушительное термоядерное оружие (трехступенчатая «Царь-бомба», взрыв которой составил 50 мегатонн в тротиловом эквиваленте, стала самым мощным из испытанного когда-либо оружия)[211], но это никак не отменяло американского численного перевеса.

Американские военные лидеры понимали свое превосходство, но оно никак не повышало уверенность в завтрашнем дне. Новая американская администрация во главе с недавно избранным президентом Дж. Ф. Кеннеди все еще была недовольна, поэтому обратила внимание не на размер арсенала, а на близость его расположения. В 1961 году Америка разместила 15 баллистических ракет средней дальности «Юпитер» на военной базе в турецком Измире недалеко от южных границ СССР и нацелила их на западные советские города, в том числе на Москву. Если бы эти ракеты были запущены, у русских было бы всего 16 минут, чтобы предотвратить удар.

Поэтому, когда лидер свободной Кубы Фидель Кастро обратился за поддержкой к СССР, пытаясь защитить свою новую социалистическую республику от американского вторжения, которого, как он считал, придется ждать недолго, Никита Хрущев увидел возможность убить одним выстрелом двух зайцев. Размещая ракеты на Кубе, Хрущев полагал, что сможет упредить любое, даже самое быстрое, американское вторжение на территорию новоиспеченного революционного режима и в то же время восстановить ядерный баланс как минимум в географическом отношении. С Кубы СССР мог нанести удары по всем крупнейшим городам восточной части США, в том числе по Вашингтону, Нью-Йорку и Филадельфии, практически молниеносно.

СССР оборудовал на Кубе девять стартовых ракетных площадок, установив там около 40 пусковых установок. Ракеты средней дальности Р-12 (по классификации НАТО — SS-4) доставили на Кубу в сентябре 1962 года. Несмотря на все более очевидные доказательства присутствия на Кубе советских ракет, администрация Кеннеди это отрицала. Через много лет ЛеМэй рассказывал, что произошло дальше: «Члены администрации как будто шутили, мол, нет никаких данных о том, что на Кубе имеются ракеты. Наконец, СК поручили совершить над Кубой разведывательный полет на U-2, и тогда ракеты были обнаружены». 14 октября были собраны фотографии, на которых удалось запечатлеть строительство базы для ракет средней дальности. Эти фотографии передали Кеннеди через два дня.

Кеннеди созвал Исполнительный комитет Национального совета безопасности ( ЕхСотт[212]), чтобы определить ответные меры. Комитет начальников штабов убеждал Кеннеди санкционировать вторжение на Кубу. ЛеМэй, в то время занимавший пост начальника штаба ВВС, считал, что таким образом можно будет снять ракетную угрозу и выбить коммунистов с Кубы. Он определенно чувствовал, что превосходство американского ядерного арсенала предотвратит ответный удар со стороны СССР. Кеннеди не был в этом уверен.

22 октября американский президент выступил по телевидению и объявил, что уровень боевой готовности американских вооруженных сил повышен с 5 до З[213]. Хрущев, в свою очередь, заявил о введении карантина против пиратских действий американского флота в Карибском море и подчеркнул, что СССР готов принять меры для защиты своих прав. Работы на кубинских пусковых площадках шли круглосуточно. Кубинская армия готовилась встретить вторжение, при необходимости ее поддержали бы советские войска, дислоцированные на острове.

Карантин вступил в силу 24 октября, степень боеготовности американской армии повысили до 2. Америка подняла в воздух самолеты и вывела в море подводные лодки, оснащенные более 3000 ядерных и термоядерных зарядов. Если бы это оружие применили по назначению, суммарная разрушительная сила составила бы более семи миллиардов тонн в тротиловом эквиваленте. По самым осторожным оценкам, общее количество убитых в таком случае составило бы около 100 миллионов человек. Командующий СК Томас Пауэр был уверен: СССР понимает, что происходит. Он по радио сообщил всем пилотам СК новый код боеготовности просто по-английски, даже не пользуясь кодом.

В этой критической ситуации не обошлось без нештатных ситуаций. Несанкционированные пуски ракет, ложные сигналы самолетам о подъеме на перехват, несанкционированные пролеты U-2 и «призрачные» ракетные залпы с Кубы, на деле оказавшиеся тестовым прогоном компьютера, — все это изрядно действовало на нервы.

Тем временем переговоры продолжались. Через советского посла Анатолия Добрынина министр юстиции США Роберт Кеннеди в секретном порядке сообщил о том, что его брат готов пойти на обмен. Если СССР выводит ракеты с Кубы, США отказываются от ракет в Турции. Когда на следующий день, 27 октября, Хрущев сформулировал это предложение, ЕхСотт счел его неприемлемым, так как отзыв ракет из Турции ставил под угрозу НАТО, турецкое правительство (желавшее сохранить ракеты) и само президентство Кеннеди. ЕхСотт решил откликнуться на предыдущее предложение, предлагая за вывод ракет с Кубы гарантии ненападения на республику Кастро.

Секретное предложение Роберта Кеннеди сообщили надежному узкому кругу членов ЕхСотт. Такой вариант признали реальной — а, возможно, и единственной — возможностью разрешить кризис и предотвратить катастрофу. Узкий круг решил, что Роберт Кеннеди должен вновь обратиться к Добрынину и предложить заключить отдельное, секретное соглашение о выводе ракет из Турции. Обмен сообщениями продолжался, некоторые из них шли по «неофициальным каналам» — через журналиста ABC News Джона Скали и через Александра Фомина — под этим именем действовал Александр Феклисов, бывший руководитель разведывательной сети Розенбергов и связной Фукса в Англии, теперь занимавший пост резидента в Вашингтоне.

А напряжение только возрастало. Кеннеди предупредил о немедленном ответном ударе, если в кубинском воздушном пространстве советские войска собьют любой американский самолет (Куба не владела ракетами «земля-воздух»). После того как был сбит самолет-разведчик U-2, Кеннеди счел это ошибкой и воздержался от военной реакции. Он остался спокоен и после того, как сбили еще четыре разведывательных самолета.

Ответ Хрущева на официальное и неофициальное предложение Вашингтон получил 28 октября в 9:00. Советский руководитель подтвердил получение предыдущего сообщения и выразил благодарность. Хрущев заявил, что приказал демонтировать ракетные базы на Кубе, но еще не успел сообщить об этом Кастро. Кастро узнал о решении Хрущева по радио и пришел в ярость.

Весь мир, который, казалось, задержал дыхание на тринадцать дней, выдохнул с облегчением. Через несколько месяцев ракеты «Юпитер» тихо вывезли из Турции.

Из-за Карибского кризиса мир оказался на краю гибели. Это был очень полезный урок. Ядерная война была и осталась немыслимой, но каким-то образом маневры и экстремальная конфронтация мировых сверхдержав сделали ядерную войну не только потенциально возможным, но и чуть не наступившим будущим. К счастью для всего мира, Кеннеди и Хрущев отступили от края пропасти. Американские войска никогда более не приводились в боеготовность уровня 2. Советские войска никогда больше не были настолько близки к нанесению ядерного удара.

Некоторые аналитики утверждали, что это дьявольское оружие не только позволило сохранить мир, но и способствовало окончательному экономическому коллапсу СССР в конце 1980-х, позволив развиться на постсоветском пространстве хотя бы каким-то формам демократии. Возможно, и так. Но какой ценой?

Сдерживающий фактор уже существовал и был достаточно эффективен, когда в мире имелось оружие, способное наносить разрушения, сравнимые с хиросимской катастрофой. Несмотря на растущую паранойю, граничащую с истерией, относительно советского ядерного потенциала, СССР никогда не лидировал в гонке вооружений. Возможно, гонка вооружений стала просто очень хорошим способом для карьеры и извлечения прибыли для тех — ученых, инженеров, бизнесменов, политиков, генералов, — кто участвовал в стимулировании и сохранении порочного круга ядерной эскалации.

Разумеется, всегда были приспособленцы, умевшие спекулировать на страхе. Когда 6 сентября 1976 года Виктор Беленко, советский летчик из 513-го истребительного полка, переметнулся на сторону американцев, угнав вверенный ему самолет МиГ-25 «Крылан»[214], машину тщательно исследовали специалисты из Отдела американских ВВС по изучению иностранной техники. Инженеры были просто поражены, увидев, насколько устаревшие технологии использовались в самолете. Это попросту не сочеталось с тем, казалось бы, бесспорным предположением, что СССР значительно опережал США в техническом отношении.

Ответ не заставил себя ждать. Случись обмен ядерными ударами, порожденный ими электромагнитный импульс полностью вывел бы из строя самолеты, оснащенные более тонким транзисторным оборудованием. Таким образом, СССР все же выигрывал… при этом, экономя на исследованиях.

Испанский философ, поэт и новеллист Джордж Сантаяна однажды написал, что те, кто не помнит прошлого, обречены вновь его пережить. Возможно, угроза глобального уничтожения и стала менее острой, но история, все же, слишком быстро забывается, пока мы все дольше живем в тени страха, порожденного Бомбой.

В книге Doomsday Men[215]Питер Смит рассказывает, как участвовал в антиядерной демонстрации. Протестующие собрались в Лондоне на Трафальгарской площади и были готовы идти в британский научно-исследовательский центр ядерного оружия, расположенный в Олдермастоне. Деймон Албарн, лидер группы Blur, обличал участников за то, что их так мало — менее 1000 человек. Но такую апатию понять несложно. В 1987 году США начали ядерное разоружение, разобрав 24 000 боеголовок. К концу 2007 года США уже наполовину выполнили свои обязательства по Договору о сокращении стратегических наступательных потенциалов (также называемому «Московский договор»[216]) между Российской Федерацией и Соединенными Штатами Америки, подписанному пятью годами ранее президентами США и РФ Джорджем Бушем-младшим и Владимиром Путиным. По состоянию на январь 2008 года в арсенале США было приблизительно 5400 ядерных боеголовок, из них около 4000 — в состоянии готовности. В то же время Россия располагала примерно 9000 зарядов, из них в состоянии готовности были 5200. Перспектива Армагеддона значительно менее вероятна, чем на пике холодной войны, — так зачем протестовать?

И все же опасность еще далеко не миновала. По Московскому договору, российский и американский ядерный арсенал значительно уменьшили, но сохранили. Даже если условия договора полностью выполнят к декабрю 2012 года, общий ядерный потенциал России и США по-прежнему будет превышать миллиард тонн в тротиловом эквиваленте — это 80 000 Хиросим. Распространение ядерного оружия неуклонно продолжается. 9 октября 2006 года Северная Корея — последний оплот сталинизма — присоединилась к элитарному клубу мировых ядерных держав. В 2007 году в «Бюллетене ученых-атомщиков» сообщалось, что стрелка «часов Судного дня» приблизилась к полуночи на две минуты. До полуночи остается пять минут, это самый незначительный отрезок с 1984 года. В августе 2007 года в бомбардировщике В-52, находившемся на взлетно-посадочной полосе на базе ВВС США в Луизиане, случайно без присмотра остались шесть боеголовок. В 2008-м, впервые за шестнадцать лет, США возобновили небольшое производство ядерного оружия в Лос-Аламосе.

Страх сохраняется. И если время протестов прошло, то терять бдительность еще рано.