Бесценная сотрудница высунула нос в подъезд и красиво хлопнула ресницами. Что-то надоумило ее перед явлением народу набросить халатик на убивающе прозрачный пеньюар.

– Ой, – сказала Екатерина, – что-то воздуха мне мало.

– Здравствуйте, Екатерина Сергеевна, – вежливо поздоровался Максимов.

– Знаешь, отец родной… – судорожно сглотнула сотрудница. Прошлась глазами по застывшей за его спиной молчаливой троице (лучше не спрашивать, где работают). – Вот кабы не ты, я бы точно испугалась. А с тобой мне и черт не страшен. У тебя новые друзья?

Максимов покосился на прилипчивое трио. Человек, представившийся Сергеем Сергеевичем, остался в машине.

– Отличные парни, не комплексуй. У тебя случайно Вернера нет?

Екатерина на мгновение задумалась. Оглянулась во мрак прихожей, словно запамятовала.

– И не было никогда. Знаешь, Костик, у меня сегодня вообще никого нет.

– Я пройду, ты не возражаешь? А ребята на площадке подождут.

Он не стал дожидаться разрешения – шагнул в прихожую, прикрыл дверь.

Зашептал с хрипотцой:

– Делать нечего, Екатерина, надо ехать. У ребят серьезные намерения, собирайся.

– Типичный эгоизм! – всплеснула руками сотрудница. – Не успеешь почистить перышки, забраться на насест… Что случилось, Костик? Тебя не поезд переехал?

– Не знаю, Катюша. У этих ребят конкретные виды на наше агентство. Скончался некий значительный товарищ – предлагают вагон долларов за прояснение обстоятельств. Я посчитал, что не обратиться к тебе будет злостным неуважением.

У Екатерины заблестели глаза.

– А ты уверен, что нам не надо забаррикадироваться и позвонить в милицию? Дверь прочная, мы могли бы продержаться минут двадцать. А ломать станут – по веревке спустимся, сбежим…

– Ерунда, – засмеялся Максимов, – не на казнь приглашают. Я не стал бы тебя беспокоить, существуй реальная угроза – обошелся бы Лохматовым. Знаешь, Катюша, неясное чувство подсказывает, что отсидеться не удастся – все агентство под колпаком. А милиция при виде этих ребят не только свисток не достанет – честь отдаст! Собирайся, одним словом, поехали.

– Ты начальник, – пожала плечами Екатерина, – а я дура – причем набитая. Одеваться как прикажешь?

– С шиком, дорогая. Но практично. В тех местах, где нас сегодня ждут, встречают по прикиду, – Максимов настороженно покосился на дверь, – а провожают по понятиям.

Огромные ворота с чугунными завитками послушно разошлись. Кортеж втянулся на территорию. Проплыли хрестоматийные мордовороты в строгих костюмах. Высокая ограда в оба конца, пушистые шапки невысокого кустарника… Головной внедорожник плавно съехал в сторону, пропал из поля зрения. Микроавтобус продолжал движение без ведущего. Свернул на асфальтовую дорожку с белым зубчатым бордюром, пополз мимо стриженых кустов. Мелькнул цветник, краешек озера, увенчанный игривым фонариком. А вот и автостоянка, уставленная цветом мирового автомобилестроения – в основном массивными, величаво-угрюмыми внедорожниками.

Середину открытого пространства украшала громада дома. Фонари освещали крыльцо с помпезными колоннами, опрятные насаждения по бокам парадного входа. Остальное плавало во мгле, однако отчетливо выделялись резные балкончики на втором этаже, пышные карнизы, грации, подпирающие кровлю. Все это напоминало классическое русское поместье начала девятнадцатого века, хотя в Сибири никогда не было помещиков.

– Пансионат «Боровое», будь он неладен… – шептал всезнающий Вернер. – Я почти убежден, ребята. Закрытая зона отдыха… Вас не посещает мысль, что мы приобщаемся к великим тайнам мира сего?..

– Носители великих тайн имеют свойство временами пропадать, – напомнил Максимов. – Прошу вооружиться этой мыслью, коллеги, и постараться не лезть куда не просят.

– Выходите, господа, прибыли, – лаконично известил сопровождающий.

На парадной лестнице уже поджидали крепкие тихони в костюмах. Изъяли сотовые телефоны, заставили поднять руки и грубовато провели досмотр. Екатерину избавили от унизительной процедуры, технически отточенными движениями поводили у тела какой-то металлической штукой, похожей на дозиметр, просверлили взглядом и оставили в покое.

– Прошу в дом, – вежливо сказал сопровождающий.

Максимов вошел первым и мысленно ахнул от восхищения…

…За гулким вестибюлем открылось просторное, отделанное лепниной помещение. Потолочная роспись в стиле гризайля, люстра чистого горного хрусталя – расходящаяся на четыре люстры-«спутника» (центральная не горит, а только поблескивает, отражая свет от соседних. Пространство кажется огромным, немыслимо растянутым, пресыщенным кубатурой. Парадный вход – это, судя по всему, южная сторона. Две пышные лестницы разлетаются на запад и восток. Широкие ступени из «тигрового» мрамора, внушительные перила. По краям лестниц, точно лакеи, застыли круглые полированные тумбы, увенчанные вазами с искусственными цветами. Создателям этого великолепия, должно быть, хотелось отразить величавый эпический ампир – стиль империи, соседство роскоши со строгой скромностью, детище Шарля Персье и Пьера Фонтена, расцветший в России в ее золотой век – эпоху Пушкина и гусаров. А отнюдь не первобытно-пугающий сталинский «ампир». Но, как всегда, перестарались. Хотя и не сказать, что это не смотрелось. Пространство между лестницами украшала ковровая дорожка. Прямо по курсу помещение со стеклянными дверьми. Виден краешек ломберного столика, кресла с позолоченными подлокотниками, камин, снабженный античным порталом. Судя по обстановке, там гостиная. Справа, в восточном крыле, почему-то бассейн, выложенный розовой плиткой и огороженный для приличия раскидистыми пальмами в кадках. На вычурных решетках филодендроны. Между входом и бассейном роскошный альпинарий. Буйство зелени и красок в четыре уровня. За альпийской горкой, на дальней восточной стене, видны какие-то двери, массивные настенные канделябры. Налево от входа, на западе, буфетный зал – отделан в бежевых тонах и изолирован от прочего цветущей ипомеей. Глубина западного крыла – мерцающий полумрак. Зеленый бархат бильярдных столов. Помимо игрового зала там, по-видимому, зона отдыха – виднеются кресла, шкафчик для телевизора с закрывающимися створками, книжные шкафы, набитые томами с золотым тиснением на корешках. Из бильярдной слышатся глухие человеческие голоса. Скользят тени…

Окинув бегло пространство, Максимов не преминул отметить узкие коридорчики по бокам гостиной – очевидно, на северной стороне имелись аналогичные лестницы (что резонно во всех отношениях – вплоть до пожарного).

– Пройдите в бильярдную, – вымолвил сопровождающий и ненавязчиво испарился – вместе со шляпой. Больше в этом доме мышино-серую личность Максимов не наблюдал.

– Предлагаю выстроиться в шеренгу, – ухмыльнулся Вернер, – и физиономии сделать каменные. Командуй, командир…

Этой грубой выходкой детективы «Профиля» обрели себе целое неприятельское войско. Успокаивало только то, что пока Ухватов на их стороне.

– Я не понял, что за дела, вы, пинки… пинкертоны хреновы… – сварливо брюзжал авторитет Пузырь, озирая заплывшими глазками развалившихся на диване детективов. Подтянул штанины и плюхнулся в кресло, взгромоздив ноги на ломберный столик из карельской березы. Уголовные замашки не сокрыть запонками от «Картье».

Шалевич, выразительно помалкивая, метал молнии. Пристроился к камину и раскуривал очередную «робусту».

Каминное сооружение в этой гостиной невольно притягивало взгляд. Витая решетка, античный портал. На портале – каминные часы с приятной мужскому глазу скульптурой «Отдых Дианы» и постаментом, украшенным мифологическими сценами. В качестве натюрморта – настоящее ведерко с углем и практически нержавая кочерга.

Толстяк Косаренко матерился сквозь зубы, подыскивая себе местечко. Лизавета терла глазки и пялилась на Максимова не без любопытства. Кое-как расселись по диванам и креслам.

Референт Марголин маячил столбом за спиной шефа. Коржак, цинично улыбаясь, наблюдал из угла за суетой (он не только не уснул, но, похоже, и не раздевался). Надежда Борисовна с заспанной мордашкой смотрелась очень привлекательно (достойную конкуренцию Екатерине она бы составила). Горничная Юля, понимая, что тряхнут ее обязательно, выглядела совсем напуганной. Появился хромой, сутулый господин с морщинистым лицом и в холщовой робе. Уставился на собрание пустыми глазами, отошел в сторонку, не зная, куда деть мозолистые руки. Пан садовник.

– Я прошу прощения, уважаемая публика, – приветливо начал Максимов, – но со сном сегодня незадача. Если нас сюда вызвали, мы должны работать. Надеюсь, никто не хочет отправиться вслед за господином Кравцом?

– Это любопытно, – медленно произнес Шалевич, скрещивая руки на груди, – продолжайте, любезный. Вы имеете что-то сказать? – Тяжелая ухмылка преследовала сыщика.

– Да пошел он на хрен, этот шпик… – сварливо забормотал Косаренко. – Специалист, едрить его… Саныч, я предлагал тебе нормальных оперов, ты отказался. Они бы вмиг эту путаницу распутали, по полочкам разложили и отчет предоставили…

– Да пусть бухтит, Валька, – вальяжно разрешил вор, – а мы послушаем. С утра не на работу… А своих оперов ты засунь себе в одно место – там же ни одного толкового, мне ли не знать? Жору Клевера ловили, как бабочку, поймать не могли – под носом ваших оперов квартиры раздевал. Кабы не глупая Валька-открывалка – так и дальше веселил бы народ…

Про обезвреженную банду грабителей протрубили всему городу. А «открывалкой» на блатном жаргоне именуется дама в нескромном халатике, звонящая в дверь. «Вы меня заливаете… а можно ли щепотку соли… а не позволите ли позвонить?..» Хозяин, истекая слюнками, отворяет, врываются ребята в масках, а далее все быстро и банально.

Ухватов, погруженный в кресло, казался расслабленным: глаза полузакрыты, бледная улыбка на тонких губах. Владеет ситуацией – кто бы сомневался? Но и вор достаточно бдителен. Лагерные замашки – просто театральная ширма, за которой прячется внимательный и собранный человек.

– Не собираюсь ничего говорить, – с улыбкой возразил Максимов. – Говорить сегодня будете вы, господа. А мы – внимательно слушать и делать выводы. Не начать ли нам, собственно, с убийства?

– Это смутно мне напоминает… – нахмурилась, подбирая аналогию, Надежда Борисовна.

– В Агату Кристи поиграть вздумалось, – подсказал круглолицый начбез. – Увлекательное хобби, особенно вместо сна.

– Подозреваются все, – смело вякнула Елизавета, покосившись на Шалевича.

– Заткнись, – хлопнул ее по затылку Косаренко.

Марголин брезгливо глянул на невоспитанного полковника, открыл рот, но ничего не произнес.

– Господа, – распахнул глаза Ухватов, – не пора ли переходить к делу?

Аудитория понемногу успокаивалась. Но цельная картина происшествия нарисовалась не сразу. Преодолевая сопротивление и негативное отношение, сыщики складывали полотно из разноцветных кусочков мозаики.

Совещание длилось третий день. Между делом уважаемые господа отдыхали – к чему располагало все: обстановка, время года. Бильярд, бассейн, озеро с неплохой рыбалкой (особая бригада, откомандированная от лесничества, разводит в озере серебристых карпов). Погодка на заказ. Природа, солнышко…

– Юля, вы меня простите, – учтиво обратился к горничной Максимов, – но, похоже, в этой драме вы являетесь главным действующим лицом. Стартуем с вас, не возражаете?

Давно ожидавшая этого горничная тем не менее еще больше побледнела и с новой силой стала тискать передник.

– Но поверьте, в этом нет моей вины, я сама не понимаю, почему так произошло…

Хорошая девочка, отметил про себя Максимов, наивная, смешная, а главное – невероятно скромная.

– Пожалуй, в этом есть доля моей вины, – глянув сыщику в глаза, налилась румянцем Надежда Борисовна, управляющая имением. – Но, видит бог, я не хотела никому навредить…

В двух словах все это выглядело так. Наблюдая за полковником Косаренко, предусмотрительно прихватившим из города девочку, на второй день работы Аркадий Николаевич Кравец крупно пожалел, что не озаботился тем же. Вдруг обидно стало. Работа – это, конечно, святое, но работа без отдыха – нонсенс и пустая трата времени. Мужчина представительный, конь в соку. Играй, гормон, все такое. Лизавета занята, Надежда Борисовна – особа честных правил, вольностей на работе не позволяет. Вот и начал Кравец охмурять горничную. То в углу прижмет, то проводит долгим взглядом – словом, знаки внимания ей всяческие оказывал. А куда исчезнуть девочке с этой большой «подводной лодки»? Тут Надежда Борисовна и намекнула Юленьке в завуалированной форме: дескать, не противься, девочка, расслабься, тебя не убудет. Проявишь фантазию – получишь удовольствие. Да и гостей надо держать в хорошем настроении – поскольку в том и состоит прямая обязанность прислуги. Словом, устройте друг другу праздник тела.

Юля – девочка незамужняя, женихом не обзавелась – противилась заигрыванию недолго. «Я приду к тебе сегодня, золотце», – похотливо урчал Кравец во время вечерней партии в американку, хлопая Юлю по упругой попке. Она как раз заправляла свежими фруктами так называемый сюрту-де-табль – зеркальный, оправленный в золоченую бронзу поднос с ножками-опорами в виде грифонов. Юля покраснела до ушей, но с обязанностями справилась. Эту сцену видели многие.

Грехопадения, впрочем, не случилось. Безжалостно комкая белоснежный передник, срывающимся от волнения голоском Юля повествовала, как Кравец в изрядном подпитии ввалился в ее комнату около часа ночи. Она как раз закончила наглаживать свежий фартук и собиралась принять душ. «Прими, киска, прими, – похотливо урчал Кравец, стягивая штаны. – Но не забывай: когда девушка раздевается и лезет под душ, маньяк уже где-то на подходе, гы-гы…» Она, исполненная ужаса, ускользнула в ванную, а Кравец между тем уже забирался в кровать.

Юля пустила воду на полную громкость и стала выжидать: а вдруг уснет? Сомнения терзали девушку. Ну уснет. И что с того? Все равно проснется. Не сегодня, так завтра. За теплое место горничной в богатом доме с окладом двенадцать тысяч надо платить.

Глотая слезы, она обмылась в самых ответственных местах и вышла из душа. И сразу почувствовала зловещую атмосферу… Страшно стало Юле. Но страх какой-то необычный, не связанный с домогательствами Кравца. Посторонний дух витал в комнате. Зловещий какой-то. Тишина звенящая в ушах. Ночник притушен до минимума, ветерок проникает в открытую форточку. Словно призрак вьется в воздухе… И Кравец под одеялом как-то странно дышит – укрытый с головой, одеяло отрывисто подрагивает. Но Юля отринула страхи – будь что будет. Обошла кровать со стороны окна и легла прямо в халате. Вытянула ноги, расслабилась. Пусть терзает. Но с Кравцом определенно творилось что-то загадочное. На Юлю не реагировал, из-под одеяла не проявлялся. Пыхтел, словно разбуженный вулкан. Кошмарное озарение снизошло на девочку: протянула онемевшую ручонку, прибавила свет и отогнула кончик одеяла…

Ужас махровый пронзил бедняжку. Кравец, волосатый и голый, исходил последними корчами. Лицо перекошено, на губах пена. Хватает воздух, захлебывается, но ничего не может поделать – не продохнуть. Последние конвульсии были просто безумные. Изогнулся дугой, захрипел и застыл. Затем рухнул, больно ударив Юлю кулаком по животу. У Юли перехватило горло. В глазах поплыло, потемнело. Она хотела крикнуть, позвать на помощь, но не смогла. Сама вдруг начала задыхаться. Сползала с кровати и вдруг случайно скользнула взглядом по окну. Мамочка! Такого звериного ужаса она никогда не испытывала! Штора отогнута, медленно колышется, словно человек, стоящий за ней, размеренно дышит, а на полу под шторой отчетливо видны два ботиночных носка!..

«Он рядом – убийца!» – пронзила Юлю страшная мысль. Проник в комнату, когда она терзалась в душе, вколол Кравцу яд, а услышав, что Юля скрипит шпингалетом, не успел выскочить, шмыгнул за портьеру. И сейчас ее убьет!!!.. Никогда бедняжка не занималась акробатикой, но в эту ночь сама не поняла, как перелетела через кровать, ударившись локтем о прикроватную тумбочку, олимпийскими прыжками допрыгала до двери и вынеслась в коридор…

– Минуточку, дверь была не заперта? – спросила Екатерина.

Юля замерла с открытым ртом, помедлила и пожала плечами:

– Наверное… Я ее просто отбросила… Я бы не успела убежать, будь она заперта, верно? Ну конечно! Аркадий Николаевич вошел – он просто прикрыл дверь, не запирая на задвижку, – сильно выпимши был… А мне и в голову не могло прийти закрыть за ним, у меня что, других проблем не было?

– Допустимо, – отмахнулся Вернер. – В пьяном виде люди редко запираются. Голова забита предстоящим свиданием, перекос в мозгах, все дела…

– Зигмунд ты наш, – пробормотала Екатерина.

– Человек за шторой – это, конечно, серьезно, – призадумался Максимов. – А скажите, Юлечка, вам не померещилось? Все же ветер в форточку, ткань колышется, мысли всякие в голове…

– Да вы что, – вздрогнула Юля. – Полагаете, я совсем сбесилась от страха?

– Про бешенство никто не говорит, – укорила Екатерина. – Но вот выпасть из реальности под воздействием вполне объяснимого фактора страха…

– Да никуда я не выпадала… Не знаю, как насчет ветра, возможно, вы и правы, но ботинки были самые настоящие.

– Мужские?

– Не скажу… Нет, правда. Обыкновенные носки. Темные.

– Дальше, Юля. Продолжайте, мы внимательно вас слушаем.

Итак, горничная выскочила в коридор. Горло отпустило, и она заверещала на весь дом. Бросилась налево по коридору, опять свернула налево, добежала до комнаты Надежды Борисовны и принялась биться в нее кулачками и прочими частями молодого тела. Управляющая выбежала в ночной сорочке, всклокоченная, взбудораженная, кинулась спросонок к пожарному щитку, но Юля ей что-то закричала, потащила за собой. Не пожар, сообразила управляющая.

У Юлиной двери столкнулись с Коржаком – шефом охраны. Он как раз прибежал с галереи и метался по коридору. «Кто орал?!» – «Я орала! – вопила Юля. – Он там! За шторой! Он убил Аркадия Николаевича и меня хотел убить!» Юлю оттолкнули – она мешалась как голодный кот на кухне – и вдвоем вломились в комнату – но никого там не нашли, только труп.

Надежда приводила в себя брызжущую слезами горничную, Коржак свистал по рации подчиненных. Ад царил кромешный. Трогать ничего не стали, вынесли лишь тело, Юлю на время переселили в соседнюю комнату, а под дверью взгромоздили рослую охрану. Весь день ругались, пытались обмозговать ситуацию, дождались экспертизы из морга, опять ругались…

– Это она виновата, нечего думать! – визгливо выкрикнул Косаренко, выстреливая пальцем в Юлю. Девочка съежилась, втянула голову в плечи.

– Она, она, – закивала согласная с любовником Лизавета. Ухватов на секунду вскинул глаза и брезгливо поморщился.

– Вот как? – удивился Максимов. – У вас есть серьезные основания обвинять эту несчастную девушку, господин полковник?

– Да знаю я! – зарычал мент. – Она же полный бред несет, ваша несчастная, послушайте! Какие-то ботинки, флюиды страха, блин… Умнее придумать не смогла!

– Она бы смогла, – улыбнулась Екатерина, – девушка неглупая.

– Не успела, какая разница! Помяните мое слово, господа, она и вкатила Аркашке яд!.. А вам, горе-сыщики, я бы решительно рекомендовал осмотреть ее комнату на предмет обнаружения следов строфантина…

– Не волнуйтесь, – перебил Максимов. – Осмотрим. И не только комнату горничной.

– Валентин, солнышко, – потянула буяна за рукав Лизавета, – кончай бунтовать, мы спать хотим.

– И не стыдно вам такое заявлять, Валентин Иванович? – с упреком бросила Надежда Борисовна. – Вы ведете себя не вполне деликатно, не находите? А еще милиционер, называется… Я работаю с Юлей полгода, она и таракана не обидит, уверяю вас…

– Таракана? – захохотал, обнажая вставную челюсть, Пузырь. – То-то их в буфетной развелось как собак нерезаных. Не пора ли начать обижать тараканов, дорогая Надежда Борисовна?

– Да врете вы все, – вспыхнула Надежда. – К вашему сведению, Олег Васильевич, мы обрабатываем наши помещения самыми современными средствами – откуда здесь тараканы?

– Не строфантином случайно? – загоготал Пузырь.

– Да нет, серьезно, Надежда Борисовна, – хихикнула в кулак Лизавета, – я сама очевидица. Это был, наверное, неправильный таракан. Он носился по полу быстрее меня – чуть лоб не разбила. Я где-то читала, что тараканы способны развивать скорость семьдесят пять сантиметров в секунду. Не поверите, но этот отморозок гнал еще быстрее!

Косаренко заржал, за ним залился гаденьким смешком Пузырь. Остальные бесмолвствовали. Молчал молодой секретарь Ухватова, равнодушно фиксируя свару. Молчал Ухватов. Коржак постукивал спелым персиком (в начале-то июня!) по столу. Зловещий Шалевич, перебравшийся к книжному шкафу, листал книжку в золотистом переплете (вроде буквы знает) и исподтишка наблюдал за собравшимися. Молчала Юля – иссякли последние слезинки, глазки подсыхали. Молчал пожилой дядька с мозолистыми руками, моргая на всех по очереди. Он вообще не понимал, зачем его сюда позвали, что происходит и почему нельзя перед рабочим днем по-человечески выспаться.

– Хорошо, не смею вас больше задерживать, – сдерживая улыбку, произнес Максимов. – Спокойной ночи, господа. А мы еще поработаем, если нет возражений. Сан Саныч, распорядитесь, чтобы нас впустили в комнату Юли.

Каждый получил ответственное задание и строевым шагом отправился выполнять. Похоже, за прошедшую ночь никого не убили – в пансионате «Боровое» царило спокойствие. Охрана бродила по дорожкам. Максимов обошел здание и неторопливо прогулялся по саду. Садовника Петровича здесь пригрели не зря. Чистота в саду какая-то нероссийская. Яблоньки в белоснежном цвету, вишни. Аромат на всю округу. Клумбы с роскошными тюльпанами – на одних махрово-красные, на других белоснежные, на третьих – полосато-пегие – взращенные с любовью и непревзойденным умением. Гаревые дорожки, обрамленные белым кирпичом и фиолетовыми фиалками. Беседка в центре сада – опрятный теремок, сверкающий пастельной охрой. Пара охранников на резной скамеечке, правда, несколько портили пейзаж. Дружно повернули головы и уставились на Максимова хмуро и с антипатией. Видно, весть о ночных похождениях сыщика уже прокатилась по рядам охранных псов. Максимов изобразил молчаливое приветствие и нырнул в стеклянные двери северной стороны здания.

В бассейне что-то плавало. Поколебавшись, он решил изменить намеченный маршрут и отправился в восточное крыло. Раздвинув хитроумно сплетенные живую фацхедеру и рукотворный плющ, осторожно ступил на скользкое.

Лизавета в символическом купальнике, разбросав ручонки, лежала на водной глади и почему-то не тонула. Глазки широко открыты, остренький носик уставлен в потолок. Тельце худенькое, ладное, отшлифовано кремами и лосьонами, поджарено в солярии. Абсолютно неподвижно, оторванно от беспокойной жизни.

– Все в порядке? – тревожно спросил Максимов.

Жрица милицейской любви совершила круговое движение глазными яблоками, отыскала говорящего и осторожно приподняла правую руку, устремив к потолку большой палец.

– Все вот так… – поперхнулась, хлебнув воды, и мгновенно ушла под воду. Всплыла, молотя ручонками, отфыркалась. – Ну вот, испортили такую тему.

Но раздражения в ее лице Максимов не нашел – а искал внимательно. Девица уверенно держалась на плаву и с интересом разглядывала собеседника. Максимов присел на корточки:

– Простите, что разрушил вашу идиллию, Лизавета, но вы очень напоминали покойницу.

– Терпеть не могу покойниц.

Лизавета беспокойно покосилась по сторонам, подплыла поближе.

– И покойников терпеть не могу. Все в порядке. Вас ведь Костей зовут? Я люблю просто так тупо плющиться и ни о чем не думать.

– А почему бы вам не пойти на озеро и там не расплющиться? – Максимов невольно улыбнулся. Лизавета очень походила на рано повзрослевшего и заматеревшего ребенка. Но улыбка у нее была очень интересная. Вернее, одна из улыбок – поскольку первую из арсенала Максимов уже вчера видел, и она ему не понравилась.

– Фу-у, как негигиенично. – Девица потешно скривила мордашку. – Была я там уже, Костя. Опять придет садовник и будет меня бесстыже лапать глазами. Обожает он это дело. А за ним притащится Пузырь со спиннингом, забросит и будет меня ловить. Он такой пошляк, вы даже не представляете. Валентин, конечно, тоже пошляк, но у него хотя бы челюсть родная и замашки не столь лагерные…

– Олег Васильевич – рыболов? – удивился Максимов.

– А что в этом такого? – фыркнула Лизавета. – Валентин, например, маслята любит собирать… Нет, не те, что патроны по фене, а те, что под елочками растут. Нравится ему, что они такие сопливые… А Пузырь купил себе катушку для спиннинга за полторы штуки баксов и все уши прожужжал этой катушкой. Рыбак с опытом, блин, – полжизни по северам бегал… Вы улыбаетесь, Костя?

– Вы покорили меня, Лизавета, – без всякого утрирования признался Максимов. – Скажите, мы могли бы с вами поговорить в спокойной, сухой обстановке?

– Да хоть сейчас, – обрадовалась Лизавета. – Вы полотенце не видите?

– Проблемы, детектив? – запыхтели ревниво в спину.

Максимов поднялся. Лизавета разочарованно надула губки.

Коррумпированный мент Косаренко вблизи казался еще неприятнее. Пыхтящий сгусток жира. Казалось, он сейчас ударит сыщика. Свирепо дышал, исторгая в пространство алкогольное амбре. Бессонница замучила? Не уснуть без спиртного?

Полезное замечание Вернера о принятии водки через ингалятор Максимов решил не цитировать.

Учтиво поздоровался:

– Добрый день, полковник. Никаких проблем, просто здесь одна дорога. Мы немножко поговорили с вашей знакомой. У вас отличный вкус, Валентин Иванович, развлекайтесь.

Работник Главного управления МВД подозрительно прищурился. Покосился на тоскующую любовницу, царапнул взглядом улыбчивого сыщика.

– Вы обыскали комнату горничной?

– Первым делом, Валентин Иванович, – козырнул Максимов, – исправно следуя вашим указаниям. Очень жаль, что никаких следов строфантина не обнаружено. Но мы старались…

– Да кто так ищет, бездельники! – вспыхнул мент. За спиной раздался громкий всплеск – Лизавета камнем ушла на дно.

– Очень жаль, – вежливо повторил Максимов. – Но мы привыкли искать не под фонарем, а там, где потеряли. Честь имею, господин полковник.

Уходя, он вновь поймал заинтересованный взгляд всплывшей Лизаветы.

В районе лестницы столкнулся с зазевавшимся охранником.

– Извините. – Сама любезность.

– С ноги сойди, урод… – налился бешенством страж. На переносице белел кусочек бактерицидного лейкопластыря.

– Простите, – Максимов сошел с отдавленной ноги. – Я такой неуклюжий. Не болит? – сочувственно показал на переносицу. – А вы алоэ попробуйте. Говорят, как на собаке зарастает. – И торопливо, пока не дали по кумполу, запрыгал по ступеням.

Дмитрий Марголин, референт Ухватова, лично сторожил покои шефа. Или просто так совпало – мялся у двери в апартаменты, шевелил губами. Эдакая вышка пожарная с интеллигентной физиономией, страдающая непомерной подозрительностью. На лбу – образование не менее Сорбонны. Уставился на Максимова как на дерзкого киллера с базукой за пазухой, сделал шаг, закрывая грудью дверь.

– Здравствуйте, – выдав улыбочку рекламного агента, сказал Максимов и с любопытством посмотрел на ботинки секретаря. Марголин проследил за его взглядом, тоже опустил глаза.

– Добрый день, – отозвался с неохотой.

– Настроение, как вижу, боевое, – похвалил сыщик. – Вы всегда сопровождаете Сан Саныча в деловых поездках?

Марголин наморщил лоб. Больше всего на свете он боялся сболтнуть что-нибудь лишнее. Молодой какой-то референт пошел у мафиозных боссов. Интересно, обо всем осведомлен?

– Почти всегда, – неохотно выдавил Марголин.

– Вы давно работаете на Ухватова?

Марголин размышлял целую вечность. За это время в коридор нагрянул Шалевич с сигарой в зубах, окатил Максимова бездной гадливости и удалился.

– Давно, – созрел Марголин.

– То есть в плане профессиональной деятельности у Сан Саныча от вас секретов нет?

Марголин старательно работал извилинами.

– А что?

– А у вас – от него?

– Простите?..

– Да нет, ничего. – Сценический образ до тошноты учтивого джентльмена начинал рушиться. Утомительное занятие. Еще один ответ в подобном ключе – и останется только материться. – Вы сущая находка для шпиона, Дмитрий, – оскалился улыбочкой леопарда сыщик. – К шефу пустишь?

– Минуточку, – засомневался референт. – Вообще-то Сан Саныч неважно себя чувствует… Я спрошу.

Высоким соизволением сыщика приняли. Распахнулись двери, и Максимов прошествовал в роскошные покои, где царил вычурный ампир и кондиционер исправно гонял воздух. Мягкий полумрак. Тонкий ковер с преобладанием красного. Просторный обеденный стол с золочеными накладками. Фарфоровые вазы на постаментах. Открытая дверь в кабинет – виднеется письменный стол красного дерева. В декоре стола воинственно поблескивают перекрещенные мечи – олицетворение власти Древнего Рима.

Смежив морщинистые веки, Сан Саныч восседал в массивном чиппендейловском кресле – весь во власти мировой меланхолии. Под рукой фужер с плоским донышком, на дне которого тонкой пленкой растянут коньяк. Музыкальный центр приглушенно выводил тревожную классическую увертюру.

– Есть успехи, Константин Андреевич? – приоткрыл усталые глаза Ухватов.

Максимов с любопытством огляделся:

– Непременно будут, Сан Саныч. Позвольте вопрос в лоб? Вас никогда не посещала мысль, что один из участников вашего, гм, совещания работает не на ваше общее дело? А на, скажем так, чужое общее дело? Понимаете, что я хочу сказать?

Вопрос был задан чересчур прямолинейно. Понять несложно – есть свое, а есть чужое… Ухватов не изволил меняться в лице. Он машинально потянулся к фужеру и принялся совершать им вращательные движения, создавая небольшую коньячную бурю. Несколько минут он безмолвствовал, медленно выпил, поднял глаза. Эмоции на морщинистом лице, хоть тресни, не читались.

– У вас имеются конкретные подозрения?

Максимов не смутился.

– А у вас? Полагаю, Сан Саныч, с вашей колокольни это виднее. Мое дело – расследовать убийство… Вы доверяете своему секретарю?

Ухватов вздрогнул. Сощурил глаза и посмотрел на Максимова как-то странно. Долго и пристально. От комментария воздержался.

– Подумайте, – пожал плечами Максимов, – горькая истина где-то рядом. Ваша воля – поверять ли мне свои секреты, а нам отраднее – меньше знаем, крепче спим.

– Что-то еще? – мрачно процедил Ухватов. Общаться с детективом ему явно расхотелось.

– Да, Сан Саныч. У нас отняли сотовые телефоны. Разрешите позвонить в офис?

– Звоните, – Ухватов подтолкнул суперплоский и какой-то микроскопический мобильник…

Олежка Лохматов надтреснутым от волнения голосом доложил, что агентство пока не сгорело, гостей нет, а скромный счет в Сбербанке сегодня утром пополнился на двадцать тысяч долларов и смотрится очень даже некриво. Можно полгода не работать – сидеть в начальственном кресле и регулировать движения финансовых потоков.

– А как у вас на Таити, Константин Андреевич?

– А почему ты спрашиваешь? – удивился Максимов. – Никогда не бывал на Таити? Все по-старому, океан, мулатки, цикады спать мешают. Позвони Маринке и передай, что со мной все в порядке.

А есть ли на Таити мулатки? – отключив телефон, засомневался Максимов. Хоть бы раз задумался. Надо у Вернера спросить – он знает.

Глаза Ухватова были полузакрыты. Намек предельно прост. Похоже, Максимов больно врезал старику по живому. Деликатнее бы надо. Положив на стол микроскопический телефон, он на цыпочках покинул помещение.

Горничная Юля в глубине коридора пылесосила ковровые дорожки. Жужжал агрегат. Максимов невольно загляделся. Любопытно наблюдать за девушками, когда они не знают, что на них смотрят. Эта девушка отдаленно напоминала актрису Софи Марсо. Такое же невинное, кроткое личико. Интересно, Софи Марсо представляет, с какого конца браться за пылесос? Максимов рискнул приблизиться. Девчушка вздрогнула и чуть не снесла античную вазу с древнеримским сюжетом. Максимов подставил плечо и спас громоздкую антикварную вещицу.

Горничная смотрела испуганно, но не без интереса.

– К вопросу о ботинках, Юлечка, – радостно сказал Максимов, – Кравец явился к вам, надеюсь, не босиком?

– Да нет, что вы. – Юля порывисто прижала ручонку к груди (прижала бы и вторую, но она была занята шлангом). – Но он был пьян до изнеможения, честное слово… Бросил все в кучу под кровать – и одежду, и обувь… А когда тело выносили, все и сгребли. Там и ботинки были, я помню. Такие кожаные, с заплетенными ленточками…

– Усвоено, – намотал на ус Максимов. – Счастливо поработать, Юлечка. Вы можете, кстати, вернуться в свою комнату, мы закончили. Дочитаете свой детектив – мы нашли его на полке.

– Это не мой детектив, – покачала головкой Юля, – это Женькин – второй горничной – ну той, которую домой отправили. Она глотает их как анальгин. А я читаю мало…

– Да и правильно, – засмеялся Максимов, – чтение портит глаза. Кстати, Юлечка, – он резко поменялся в лице, – когда вы учились в театральном училище, какая оценка у вас была по актерскому мастерству?

– Четыре, – машинально ответила Юля. И вдруг осеклась, сделала квадратные глаза. – Ой… а как вы догадались?

– Чутье, – загадочно улыбнулся Максимов. – И пугаетесь вы грамотно, и ведете себя натурально, однако все же не хватает чего-то для убедительности. Сущей мелочи. Пустяка. Длиной в один балл. Совет на будущее, Юля, когда хочется поплакать, а не получается, используйте газовый баллончик – эффект, как говорится, гарантирован. Успехов вам.

Солнце жарило во все глаза. Максимов постоял на парадном крыльце, выискивая очередную жертву. Снял куртку, перекинул ее через плечо, сбежал по ступеням и бодрым шагом зашагал к озеру.

Рафинированное какое-то озерцо. Словно бы ненастоящее. Идеальный геометрический эллипс. Живописные камыши, ивы на дальнем берегу как одна грудятся над водой, любуясь своим отражением. Вода на метр прозрачная, вспыхивает искрящимися звездочками.

Фигуру со спиннингом он узрел еще с крыльца – сутулая спина, обтянутая ветровкой, лучистая лысина. Сойдя с гаревой дорожки, Максимов сбавил шаг. Подкрадывался на цыпочках, тихо, стараясь отследить реакцию. Последняя заслуживала всяческих похвал. Пузырь повернул угрюмое лицо:

– Рискуете, сыщик.

А тот ли это Пузырь, что сидел вчера в гостиной, играя шута горохового? – мелькнула мысль. На Максимова смотрел другой человек – неглупый, настороженный. Блатные повадки, жутко раздражающие, остались во вчерашнем дне.

– Как волк крадусь во мраке, – отшутился Максимов. – Извините, Олег Васильевич, хотел проверить, не растеряли ли вы былую форму. Не стареют душой ветераны?

– Телом стареют, – сдержанно отозвался вор.

– Но былые навыки остаются и готовы спасти в критическую минуту, так?

– Не в любую. – Пузырь придирчиво окинул взглядом сыщика и, сочтя разделяющее их расстояние неприемлемым, отодвинулся. Он явно не собирался гнуть пальцы. Скромничал. Заплывшие жиром глазки смотрели выжидающе.

– На что ловите? – дружелюбно поинтересовался сыщик.

– На удачу, – буркнул вор.

– Толковая наживка, – согласился Максимов. – А вы не боитесь находиться здесь, Олег Васильевич? Мало ли что? Вдруг охрана отвернется? Подойдет некто и вынет ножик из кармана. А то и крохотную булавочку. Я, поверьте, не иронизирую. Некоторые события в этом доме наводят на мысль об опасности.

Сработал стопорный механизм. Отлитое в столовой ложке грузило закачалось между удилищем и водной гладью. Крючки сиротливо пустовали. На одном болтался размокший клочок приманки – хлебный мякиш.

– Премудрые караси, – беззлобно ухмыльнулся Пузырь, – научились сжирать наживку и не попадать на крючок.

– Первейшее правило жизни, – философски заметил Максимов. – Люди, бытует мнение, произошли от рыб. А что насчет опасности, Олег Васильевич?

– Не будоражит.

Пузырь не торопился заряжать снасть. Положил спиннинг на обрывчик и уставился на Максимова со смесью любопытства и раздражения:

– Объясните популярно, господин ищейка, что может со мной произойти?

– Понятия не имею, господин рыбак, – пожал плечами Максимов. – Прибудет злой озерный дух, которому требуется человеческая жертва. Или крокодил, например, из воды выскочит, откусит от вас кусочек.

– Крокодилы не откусывают, – компетентно заметил вор, – крокодилы отрывают или откручивают. И нападают только в том случае, когда добыча расположена сбоку – так им удобнее.

– Не намекайте, пожалуйста, – засмеялся Максимов, – уж мне-то нападать на вас резона нет. Неплохо провели ночку, Олег Васильевич?

– Неплохо, – нахмурился вор.

– А предыдущую?

– А в чем, собственно, дело?

– Вы не просыпались позапрошлой ночью?

– Ах вот оно что, – догадался рыболов, – как мудро выразилась Елизавета: подозреваются все! Чушь собачья!..

– А подробнее, Олег Васильевич?

Пузырев, слегка подумав, взял себя в руки. Вынул из кармана портсигар, из портсигара – хлебный мякиш – присел на корточки и принялся отыскивать в траве крючки.

– Почивал как убитый, уважаемый сыщик. Сон имею глубокий, временами беспробудный. Впрочем, когда по дому забегала охрана, пришлось проснуться и даже выйти в коридор. Мир его праху, бедный Аркадий Николаевич… – скорбно поджал губки вор, яростно втыкая крючок в наживку.

Максимов подумал, что Пузырь насмехается. Но нет, ничего подобного – глаза вора действительно на миг заволокла скорбь. Неприятно стало.

– Счастливо порыбачить, Олег Васильевич, – распрощался Максимов. – Увидимся.

Он брел, опустив глаза, погрузившись в нелегкие думы, как вдруг наступил на чью-то тень и, оторопевший, остановился. Но претензий по поводу вопиющего неуважения не последовало. Дорогу, словно черный кот, переходил сутулый, похожий на зомби Петрович. Тяжело передвигался, с одышкой. В одной руке тащил лопату, в другой – ополовиненный мешок с удобрениями. Наличие сыщика по встречному курсу проигнорировал начисто – словно того и не было.

– Послушайте, любезный, – окликнул его Максимов, – позвольте с вами поговорить?

Садовник не спеша сбавил скорость. Медленно повернул голову. Такое ощущение, будто он смотрел не на Максимова, а куда-то в сторону.

«Издевается, наверное, – мелькнула мысль, – или с глазами нелады». Оригинальная сцена завершилась очень быстро – закончив поверхностный осмотр, Петрович сделал вид, что задумался, вернул голову в исходное положение и продолжил движение. Больше он не оглядывался.

Максимов озадаченно смотрел ему вслед.

– Зато исправный работник и безобидное существо, – рассмеялись сбоку.

Максимов развернулся. Внезапная смена визави – как будто в диапроектор вставили новый слайд и добавили яркости. С боковой аллеи свернула управляющая имением Надежда Борисовна – одета в строгую пару. Настолько женственная и неотразимая, что Максимов невольно приоткрыл рот. Если женщине глубоко за тридцать, а удается выглядеть слегка за двадцать – не повод ли это для искреннего и восторженного любования?

Крамольной мыслью он обзавестись не успел. Женщина приблизилась, постукивая каблучками, поправила непослушный локон и сделала аппетитную ямочку на щечке.

– Вы что-то сказали, Надежда Борисовна? – растерянно переспросил Максимов.

– К вопросу о садовнике, – дружелюбно улыбалась дама.

– Зловещая личность, вы хотите сказать?

– А вы не обратили внимания, в каком идеальном состоянии наши угодья? Этот человек просто сердцем чувствует нужды своих подопечных. Он может сутками возиться с цветами и не замечать людей. Поразительное качество, правда? Я не удивлюсь, если однажды выяснится, что Петрович в совершенстве владеет языком растений и втайне от всех с ними общается. Ходят слухи – не поверите! – он ночами покидает имение, причем охрана эти вылазки не замечает, пробирается на чужие участки и ворует луковицы цветов, которые ему понравились…

– По принципу: украденные цветы лучше растут? – блеснул Максимов когда-то подслушанной фразой.

– Наверное, Константин Андреевич. Подтверждения, к сожалению, нет, да и трудно поверить – в окрестных усадьбах не только имеется охрана, но и злые сторожевые собаки – однако слухи среди обслуживающего персонала упорно муссируются…

– Полезная личность, – согласился Максимов.

– А почему, вы думаете, мы держим немого, туговатого на голову, одноглазого садовника?

– Я думал, ради экзотики, – улыбнулся Максимов. – Признаться, об отсутствии глаза я пока не подозревал. Семь нянек было в детстве, наверное.

По крайней мере ясно, почему взгляд садовника показался ему немного чудным. Забавная комбинация ущербностей.

Неловкая пауза затягивалась.

– Разумеется, Надежда Борисовна, я заметил, как у вас здесь мило и ухожено, – подхалимски заявил Максимов. – И хозяйка этого великолепия – само очарование…

Он сделал новую паузу, а женщина засмеялась:

– Я знаю одно прекрасное омолаживающее средство.

– Какое же?

– Развод. Отлично действует на организм, не давая расслабляться. Не буду лить помои на бывшего мужа – это некрасиво и порочно, он прекрасный человек, просто однажды вбил себе в голову, что живет в обществе, лишенном предрассудков.

– А вы жили в другом обществе?

– Попалась на уловку. Это было десять лет назад. Теперь, как видите, осталось лишь следить за собой и не питать иллюзий насчет общества.

– Одно удручает, – манерно вздохнул Максимов, – что только избранным дано лицезреть эту красоту. Я имею в виду дом… и вообще. Вы давно работаете в «Боровом»?

– Года четыре. – Она стояла в метре от Максимова и увлеченно рассматривала его глаза. Настолько увлеченно, что Максимов сам увлекся. – По счастью, я не сижу безвылазно в этом доме. Нас двое – у меня есть сменщица. Меняемся, как сторожа на складе. Полмесяца дома – и обратно.

«И никаких перспектив на размножение», – подумал Максимов.

В глазах Надежды Борисовны отражалось бездонное летнее небо. Становилось интересно. Они стояли и без причин улыбались друг другу.

– Вы ходили на озеро?

– С фигурантом общался. Некий Пузырев Олег Васильевич. Любопытная и колоритная личность.

– С его-то жизнеописанием, – рассмеялась Надежда. – Безусловно, любопытная личность. Вы знаете, Константин Андреевич, этот дом битком набит любопытными и колоритными личностями…

– Скажите, Надежда, а вы интересуетесь происходящим в доме?

– Не то слово, Константин. – В ее голосе появилась лукавая нотка. – Я очень интересуюсь происходящим в доме. В противном случае меня уволят. Неделю назад поднялся сильный ветер – мы бегали по саду, натягивая пленки и вбивая колья… А в прошлом месяце прорвало канализацию в подвале. Пришлось раздеться до белья и, пока не приехала аварийной команда, закрывать собой течь. Очень полезно для эластичности мышц и улучшения кровообращения. Угадайте, это было увлекательно?

Максимов сглотнул, представив заманчивую позу-асану. Героя в этом доме явно не хватает.

– А цель приезда в пансионат «Боровое» пятерых влиятельных особ вас не интересует?

Глазки блеснули разочарованием.

– Вы шутите, Константин Андреевич. В этот дом постоянно приезжают влиятельные особы. Доярку, или, скажем, фармацевта вы здесь не встретите. Однообразно, поверьте. Влиятельные особы имеют вредное свойство быть похожими. В конце концов начинаешь смотреть на этих бонз сквозь пальцы – как… ассенизатор сами понимаете на что. Надо лишь добросовестно выполнять свои обязанности и иметь чуток самоуважения, чтобы в случае необходимости ставить их на место… А прилично ли вам, Константин Андреевич, интересоваться целью приезда пятерых влиятельных особ? По-моему, вас позвали, чтобы расследовать гибель Кравца, нет?

– Мы усердно расследуем, не сомневайтесь, – уверил Максимов. – Недавно, например, выяснилось, что в деле Кравца один лишь человек имеет непробиваемое алиби. Это вы, Надежда Борисовна. Занятно, правда?

Женщина состроила озабоченное лицо.

– Почему?

– За шторой действительно кто-то стоял. Но в тот момент вы находились у себя в комнате, что очень ярко иллюстрируют показания горничной.

– Тяжелые воспоминания, – сглотнула женщина. – Нелепая ночь, право. Я не помню, чтобы в доме происходили подобные инциденты. Были драки, однажды случилось изнасилование – горячий финский банкир, откушав водочки, набросился на секретаршу своего компаньона… Помню инфаркт у высокого гостя из Приморья… Вы знаете, я даже не задумывалась о своем алиби. Пожалуй, вы правы – в момент убийства я находилась в своей кровати. Спала, если не возражаете. Скажите, это очень нежелательно? – Красивый лоб пересекла озабоченная морщинка.

– Да нет, что вы, с кем не бывает, – еле сдерживая смех, отозвался Максимов, – не переживайте.

Она вздохнула с облегчением.

– Вы напугали меня, Костя, как вам не стыдно? – погрозила сыщику пальчиком и неохотно простилась – в отличие от сыщика, у нее в этом доме масса дел.

Он задумчиво наблюдал, как она удаляется – уверенной, летящей походкой. Волосы по ветру, ножки точеные. Средняя длина женских ног в России сто два и четыре десятых сантиметра, уверяют заинтересованные исследователи.

«Хорошо бы измерить», – оформилась наконец в голове крамольная мыслишка.

Широкоплечий Коржак, поигрывая связкой ключей, стоял на крыльце и смотрел на Максимова как на первомайскую демонстрацию: мол, ходят всякие с придурью. В глазах начбеза веселились бесенята. Не воспринимал этот странный человек всерьез стоящего перед ним сыщика.

– Два вопроса, господин Коржак, – призывно улыбнулся Максимов, бросая мимолетный взгляд на его ботинки. – Вы не заняты, ничего?

– Если быстро, то ничего, – кивнул начбез бандита и тоже уставился на свои ботинки.

– Спасибо. Умолчим о ночном недоразумении, согласны? Вот и славно. Позапрошлой же ночью, если мне не изменяет память, был убит некто Кравец – человек, за безопасность которого вы по долгу службы отвечали.

Коржак уже не смотрел на Максимова как на первомайскую демонстрацию. Но от комментария воздержался.

– Не хочу вас ни в чем обвинять. Вы не обязаны сидеть под кроватью каждого охраняемого. А убийство, если очень нужно, случится при любой погоде и в тройном кольце охраны. Вы проверили наружные посты (а внутренних и не было), отдали распоряжения и отправились спать. В начале второго вас разбудил крик горничной.

– Она орала как резаная, – кивнул Коржак. – В час двенадцать, если быть точнее.

– А теперь подробнее. Ваши действия и действия тех, кого вы видели.

– Извольте, – согласился начбез, возвращая на место смешинки. – Из комнаты я слышал только крик, а откуда он проистекал, увы, непонятно. Моя дверь выходит на галерею. Я побежал на лестницу, спустился в вестибюль. Понял, что кричали наверху, – помчался обратно, вбежал в коридор – в эту минуту Юля с Надеждой Борисовной как раз подбегали к комнате горничной. А дальше вы знаете – никого в комнате не нашли. Только труп. Я проверил ванную, Надежда – гардеробную. Тут она сообразила, что стоит в ночнушке, как-то вся засмущалась, побежала переодеваться…

– Подождите, – смекал Максимов, – если в комнате присутствовал убийца, то теоретически после бегства горничной он мог выскользнуть из комнаты, пробежать по коридору, а затем по галерее (вы как раз спустились на первый этаж) и скрыться в западном крыле здания.

– Он мог бы и практически, проявив должную прыть. Секунд двадцать – тридцать у него имелось.

– Благодарю вас. Вы здорово помогли следствию. И второй вопрос: как долго вы работаете на господина Шалевича?

– Это играет роль в вашем расследовании? – приподнял брови Коржак. – Хорошо, извольте: несколько месяцев. Прежний начальник охраны Дмитрия Сергеевича погиб в перестрелке у отеля «Сибирь», когда неустановленные личности покушались на его жизнь. Две пули в сердце.

– Опасная должность, – уважительно заметил Максимов. – Простите покорно, но вы производите впечатление относительно порядочного человека, в то время как ваш хозяин… Хотя могу и ошибаться. Спасибо за информацию, господин Коржак.

Необъяснимо потянуло в бильярдную – поразмяться с кием. Давно он не брал в руки этот шикарный мужской инструмент. Он нанес удар, метко поразив пустой борт, когда кресло с высокой спинкой бесшумно провернулось и в непосредственной близости образовалась неприятнейшая физиономия Шалевича. Максимов вздрогнул – эффектно, черт возьми… Форменный демон. Спина прямая, руки на подлокотниках, взгляд буравящий, безжалостный. Рогов не хватает.

Максимов отложил кий и выстроил за спиной принятый у католиков жест защиты от сглаза – вытянул мизинец и указательный палец.

– Являетесь, как Мефистофель… – кожа на висках натянулась, что-то сжало голову, – и прожигаете, точно лобзик. Это эффектно, Дмитрий Сергеевич, честь и хвала, но зачем?

Шалевич остался весьма доволен произведенным впечатлением. Развивая успех, оторвал локти от подлокотников и хищно подался вперед.

– Кто бы объяснил мне, Максимов, – выцедил сквозь зубы, – почему вы мне так не нравитесь?

– Потому что я не девочка, – справился с испугом сыщик. – А что, Дмитрий Сергеевич, я успел наступить на вашу любимую мозоль?

– А вы не догадываетесь?

– Нет. Если вы о ночном происшествии, то мы уже разобрались с Коржаком – сойдясь на том, что имело место досадное недоразумение…

– К черту ночные происшествия! – рявкнул Шалевич. – Доходят слухи, Максимов, что вы распространяете порочащие приличную публику измышления. Во-первых, это не совсем этично, во-вторых, не очень полезно для вашего здоровья. Я знаю, вы любите ходить по краю, но в данном случае вас явно заносит. Остерегайтесь. Еще одно неосторожное высказывание или, не дай бог, движение, и за вашу жизнь не дадут даже фантика.

Шалевич бесшумно поднялся и, ступая как кошка, покинул бильярдную. Растворился в гулких залах.

Виски отпустило – груз невероятной тяжести свалился под ноги. Гнетущая энергетика у иных людей – поистине дьявольская… Максимов уныло катал шары, пытаясь сосредоточиться. А стоит ли садиться на ежа без штанов? «Порочащие приличную публику измышления» – это из какой области? По-видимому, последняя беседа с Ухватовым и неосмотрительное высказывание об «иуде» не прошли мимо ушей Шалевича. Но при чем тут слухи? Дело в современной подслушивающей аппаратуре, добравшейся до такого уровня, что осталось только мысли читать. Беспроводной клопик, прилепленный где-нибудь под кроватью. А еще Максимов с пронзительной ясностью понял, что безопасность коллег и его собственная отныне обеспечены только наличием в доме живого и невредимого Ухватова.

В этом доме неплохая акустика. Крик взмывал к потолку и бился раненой птицей под перекрытиями. Екатерина выронила вилку:

– Страсти-то какие…

– Где это? – вскочил Максимов.

Вернер ошарашенно вертел головой.

– Не знаю, командир…

Кричали где-то далеко – явно не на первом этаже. Скверные предчувствия уже на месте – скребут и злорадствуют. Не сговариваясь, детективы бросились наверх. Крик – уже не столь пронзительный, с перерывами на скулеж – продолжал будоражить. В западном крыле, за изгибами коридоров, на северной лестнице! Хвостом кометы мелькнули пятки охранника. Пронесся встревоженный Коржак, едва не споткнувшись о поднос, который выронил Марголин…

– Держись, крошка, – умудрился еще пошутить Вернер, – помощь уже в пути…

Картина на северной лестнице им предстала, конечно, безобразная. Сбежались все – даже те, кто плотно поел. Первым делом взор порадовали проломленные, хлипкие перила на галерее, затем горничная Юля, застывшая на второй ступени, рыдает в голос, в лице ни кровиночки, к груди прижимает стопку чистого белья. И наконец, внизу, у подножия лестницы, – скрюченное, лежащее ничком тело, принадлежащее ни много ни мало Ухватову С. С. (в смысле А. А.)!!!

– Бедная Юлечка, – прошептала Екатерина, – снова вляпалась…

– Очевидно, диагноз, – пробормотал Вернер. – Судьба у нее такая – от прецедента к прецеденту.

– Не знаю как Юлечка, – выдавил из себя Максимов, – но нашей участи теперь точно не позавидуешь.

С этой минуты не стало покоя в доме. Карнавал страстей, безудержных эмоций и хамского поведения.

– Тварь подсобная! – орал с выпученными от страха глазами, потрясая кулачками и топая ножками, Косаренко. – Я же говорил, что это она виновата! Мразь! Гадюка! Второй раз ее находят возле тела!.. Шалевич, чего ты ждешь?! Хватай эту падлу, видеть не могу ее в этом доме!!!

– Не виноватая я! – колотилась в рыданиях горничная. – Я белье разносила, а он лежит!

– Не может быть, не может быть, – тупо повторяла, держась за голову, остолбеневшая Надежда Борисовна. – Никогда в этом доме… Никогда в мое дежурство… Да за что Господь нас так!..

Лизавета хлопала ресницами, силясь что-то сказать. Пузырь держался за косяк и от страха отпустил четвертый подбородок. Мялась охрана с пришибленными рожами. Детективы «Профиля» сиротливо куковали в уголочке.

Шалевич, срывая голос, орал на Коржака: куда, матьперемать, подевалась охрана!!! Коржак, то бледнея, то краснея, в свою очередь орал на охрану – куда, вы, мать-перемать, подевались!!! Парни растеряны. Один отлучился в туалет, другой перешел в восточное крыло… Бездельники! Лоботрясы! Шалевич впал в неистовую ярость, источая в пространство загогулистую матерщину, грозясь всех уволить и переуволить, к чертовой матери, и очень несвоевременно обнаружил присутствие в непосредственной близости скромных детективов «Профиля».

– А вы какого хрена тут делаете, олухи, тунеядцы?! Среди белого дня на ваших глазах убивают людей! Да я вас!..

– Заткнитесь, Дмитрий Сергеевич! – вспылил Максимов. – Лично мне плевать, как далеко простирается ваша власть и сколько человек вы способны уволить или убить за сутки! Защищать людей – обязанность ваша, Коржака и двух десятков широченных лоботрясов! А в обязанности «Профиля» входит прояснение обстоятельств, и не больше! И если уж пошло такое веселье, то так и быть – мы готовы расследовать и второе преступление, но исключительно на добровольной основе!

– Сам-то понял, что сказал? – опасливо шепнул Вернер.

– Костик, мы тобой гордимся, – икнула Екатерина, – но извини, каждый день посещать твою могилку…

Шалевич побагровел от бешенства. Еще один сомнительный перл – и он бы бросился на Максимова с кулаками. Положение спас Марголин. Бледный, словно призрак, кусая синие губы, он медленно спустился, держась за перила, сел на корточки у скрюченного тела и дрожащими руками перевернул его на спину.

– Живой! – воскликнул патетично, простирая руки к небу.

Штормило по-крупному. Он держался из последних сил. Ноги заплетались, словно стебли непослушного вьюна. Он шел по стеночке, буквально сгибаясь от боли. Боль свирепствовала повсюду – от затылка до ног, крутя и разрывая. Екатерина с Вернером догнали его на галерее, когда Максимов слабеющими ногами искал ступеньку, чтобы эффектно с нее свалиться.

– Никаких глупостей, Костик, – безапелляционно заявила Екатерина, хватая Максимова за локоть, – мы же видим – ты ни бэ, ни мэ, ни кукареку. А нам работать с тобой, не забывай. Спать, и немедленно! Быстро в домик, подушку в зубы – и вперед! И не дай бог тебе, Костик, подняться раньше полудня…

– Но у нас нет времени, Катюша, – слабо отбивался Максимов, – я должен что-то делать, изображать хотя бы видимость кипучей работы…

– Он оскорбляет нас своим неверием, Екатерина! – восклицал задетый Вернер. – Он хочет сказать, что мы не можем изобразить видимость кипучей работы! А чем же, Константин Андреевич, мы, по-твоему, занимаемся последние пять лет?

– В общем, не бузи, Костик, – мягко увещевала Екатерина, – допросить фигурантов мы и сами с усами. Постараемся это сделать грамотно. А тебя будем держать в курсе. Вдруг узнаем что-то новое? Топай, Костик, топай… ставь ножку, вторую… ай ты умница… Вот и чеши отсюда рысью.

Безусловно, Екатерина была права. Работник в эту ночь из Максимова получился бы никакой. Держась за перила, он спустился на первый этаж, доволокся до входной двери и, выйдя на улицу… пережил еще несколько неприятных секунд. Что-то зловещее, бледно очерченное, покачивалось на фоне горящего за крыльцом фонаря и, похоже, намеревалось войти в ту же дверь.

«Не охранник», – сообразил Максимов. Фигура явственно напоминала дряхлого, согбенного временем и тяжелой жизнью гориллу. Сутулая, понурая, руки висят. Запах гнили, немытого тела и некачественного алкоголя окутал не утративший способности воспринимать запахи нос. Человек безмолвствовал, дыша хрипловато и тяжело.

– А вы, позвольте осведомиться, что за хрень такая? – слабым голосом поинтересовался Максимов. Не дождавшись ответа, отступил в вестибюль.

Фигура грузно перевалилась с ноги на ногу и косолапо вошла в дом.

Садовник, догадался Максимов. Гуляем по ночам, ваше святейшество?

Не удостоив сыщика своим царственным взглядом, Петрович кривобоко проследовал мимо, завернул за лестницу и побрел в свою каморку.

А Максимов, вспомнив, что он сегодня не сыщик, – вернее, взрывы в голове напомнили, – отправился в свою каморку…

Ноги не слушались. Хорошо его отоварили – перспективно так. Он доволокся до крыльца, взгромоздился на продавленные ступени, где немного передохнул, поплелся дальше. Плюхнулся на койку и мгновенно выбыл из мира времени и пространства.

А в мире сновидений ему также не повезло. Теплая ночь обернулась немыслимой каторгой. Кошмар за кошмаром. Уродливые тени кривлялись и паясничали. Кто-то методично и размеренно бил кувалдой по голове. Оскаленная смерть в белом халате пыталась воткнуть в него шприц со строфантином, Максимов лихорадочно извивался и проявлял чудеса акробатики, увиливая от укола. Квадратная челюсть тупого охранника по прозвищу Бордюр клацала, кусая за нос. Отвратное ржание – корявая конечность с узловатыми пальцами сдирает пластырь с переносицы, образуется рваная, кровоточащая рана с копошащимися червями-паразитами… Лохматая, рогатая харя популярного библейского персонажа – горящие глаза, клыки из оскаленной рыжей пасти… И снова удары кувалды по голове, которая в силу невыясненных обстоятельств обращается в стеклянный шар и уже готова треснуть. Удары все сильнее, звонче…

Он проснулся оттого, что кто-то действительно самозабвенно лупил по стеклу. Серый рассвет набухал за окном, расползаясь блеклыми пятнами по стенам и потолку. В окно без устали тарабанили. Он смотрел на стены и не мог узнать свою каморку.

– Костик, мать твою, ты какого дьявола заперся? – долетел с улицы раздраженный голос Екатерины. – А ну, отопрись немедленно, мать твоя пришла, молока принесла…

Похоже, состояние не улучшилось. Кровавые дьяволята в глазах, тошнота у горла. Он вылез из комнаты, поковылял, держась за стеночки, по коридору.

– А ты знаешь, командир, что изволишь спать на моей кровати? – строго вымолвила осунувшаяся за ночь Екатерина. – Мама моя… – всплеснула руками и прижала их к сердцу, – Косаренко и тот краше… А ну в постель немедленно, не злить меня!

Он опять лежал пластом на Екатерининой кровати, вспоминая ночные события, а Екатерина бегала вокруг него кругами, снимала ботинки, заворачивала в одеяло, прилаживала на горячий лоб мокрое полотенце.

– Вы добились успехов, Катюша? – вопрошал, проваливаясь в бездонную бездну, Максимов.

– Все пучком, Костик, работаем, – уверяла хлопочущая сотрудница. – Новых трупов не поступало, рутина… Результатов, правда, с гулькин нос, зато видимость кипучей деятельности обеспечена на пять с плюсом… Ну что тебе поведать, Костик? Подвода с трупом ушла, результаты вскрытия еще не обнародованы, но скажу тебе прямо – погиб от строфантина. Дом обложен охраной – мышь не проскочит. Обшаривают все комнаты на предмет обнаружения неучтенного лекарственного препарата. Шалевич мечет молнии. Ухватов посреди ночи проводил совещание с уцелевшими корешами. О чем базар, народу не поведали, но разговор велся на повышенных тонах. Установка прежняя – с территории «Борового» никого не выпускать. За непослушание – кара. Фигуранты допрошены…

– К огромному сожалению, все спали… – прошептал Максимов.

– К огромному, да, – согласилась Екатерина, – Проверить их слова невозможно, а психологический аспект не работает. Нельзя сказать, кто из них наиболее взволнован, все взволнованы! Вернер плюнул на это дело и улегся в гостиной… Ах, прости, Костик, я тебе попить принесла.

Спохватившись, Екатерина вскрыла емкость с этикеткой, просунула ладошку под шею больному и вставила в рот горлышко.

– В братской Белоруссии изобрели прохладительный напиток из картошки – это он и есть. Продукт ужасно дефицитный, импортный. Неплохо?

– Прохлаждает, ничего. – Максимов откинул голову на подушки и закрыл глаза.

– Ну ты давай болей, выздоравливай, – заторопилась Екатерина. – Пойду будить наше порождение хаоса, пусть работает, а то уж весь диван отлежал, охрану искушает…

Когда он очнулся во второй раз, в комнате никого не было. Из отпущенного Ухватовым времени минуло десять часов. Практически убежденный, что работа стоит на месте, Максимов натянул ботинки, побрел на улицу.

На крыльце ему сделалось совсем дурно – ноги подкосились, земля свирепо надвинулась. Он схватился за перила, перевел дыхание. Флигель явно не желал отпускать жильца на волю. И резонно, кстати, делал – состояние мерзейшее. Свежий воздух раскрутил карусель в голове. И куда его так грамотно долбанули?

Передохнув, он потащился обратно в домик, обнял унитаз и долго изливал душу в журчащее, проеденное желтизной нутро, пока вконец не обессилел. Дополз до кровати и разом отключился.

«Порождение хаоса» заявилось в начале пятого, когда Максимов начал приходить в себя и даже спустил ноги на пол.

– Гостинцев принес, – обрадовал Вернер, с металлическим лязгом водружая на стол пакет.

– Тяжеловат, – осторожно заметил Максимов.

– Так вестимо, – хохотнул Вернер, – это тебе не пошлые апельсины. – Запустил руку в пакет и извлек увесистый пожарный топорик с красной ручкой и плоским обушком.

– Это гостинец? – посмурнел Максимов.

– Это улика, тундра, – снисходительно объяснил Вернер. – Девять шансов из десяти, что вот этой штуковиной тебя и отхреначили. Пожарный щит на втором этаже видел? Как раз оттуда. Висел обушком вправо. А вот вчера уже висел обушком влево – я мимо проходил, запомнил. Ты же знаешь, у меня феноменальная память…

– Постой, – перебил Максимов, – ты зачем его лапаешь? А вдруг…

– А вдруг бывает только ГБР – группа быстрого реагирования, – доходчиво объяснил Вернер, – еще бывает ГНР – группа немедленного реагирования – но это уж совсем вдруг. О чем это я? Ах да, вспомнил: у начбеза в багажнике по нелепой случайности оказался набор юного криминалиста – так мы эту хреновину измазали кисточкой вдоль и поперек – нет на ней никаких отпечатков. Кстати, я тебе еще один гостинец принес. – С этими словами Вернер извлек из пакета плоскую ребристую фляжечку и сунул Максимову: – Живой водицы испить не желаете?

– Тоже из картошки? – с подозрением принюхался сыщик.

– Ну не знаю, – удивился Вернер, – на этикетке было написано что-то про армянский коньяк.

– Давай дальше. – Максимов с наслаждением отхлебнул и застыл в ожидании чуда. Чудо не замедлило явиться – напиток с изумительными целебными качествами тонко заструился по жилам, сводя к пустяку головную боль.

– Вот и щечки зарумянились, – обрадовался Вернер. – Излагаю дальше. Косаренко, как и следовало ожидать, сгубил строфантин – заключение специалистов. В доме дьявольский препарат не обнаружен – перевернули все два раза и искали в самых неожиданных местах. Шалевич злобствует. Лизавета буйствует – разбила о косяк литровую мартини и не хочет убирать свое же свинство. Марголин прогибается – лично сторожит покои шефа и пускает только по спецпропускам. Черкизова на все забила – сидит в беседке и усиленно моргает. Горничная Юля проплакала полдня, теперь занимается домашним хозяйством. Пока не плачет. Пузырь принял «французского ерша» – вина с коньяком – сломал спиннинг, густо обхамил Екатерину, планировавшую взять у него интервью, и таинственным образом пропал. Последний раз его видели в кустах напротив ворот. Сидел и щелкал на всех зубами. Словом, никаких успехов, Константин Андреевич. Ждем не дождемся твоего возвращения в строй.

– Я скоро приду, – пробормотал Максимов, – вот только подлечусь еще немного…

Он свалился в воду с таким оглушительным плеском, что, должно быть, переполошил весь дом. Страх пульсировал в висках. Нахлебавшись носом, оттолкнулся ногой от дна, всплыл и яростно заработал руками, удерживаясь на плаву. Над душой никто не висел. Полумрак, тоскливое одиночество. Вылезать из воды откровенно не хотелось. В полутьме выделялась лесенка из бассейна, куртка, лежащая у самой кромки. Никого. Но со стороны вестибюля уже топали люди…

Он вылез, отфыркиваясь, костеря свою тупость. Сел на пол, задумался. Прохладная вода не только прилепляет одежду к телу, но и несказанно бодрит…

– Искупались, Максимов? – спросили сдержанно над головой.

– Оступился, Коржак. – Он поднял мокрую голову и попытался улыбнуться. – Хороша водичка.

Начбез соорудил кривоватую ухмылку. Подбежали двое парней и, злорадно скалясь, остановились в отдалении.

– Даже не знаю, что вам сказать, – пожал плечами собеседник. – До вас в этот бассейн никто не падал.

– А не надо ничего говорить. – Максимов, скрипнув коленями, поднялся на ноги. – Будем считать, что вы ничего не видели. Ну упал – эка невидаль.

– Да мне без разницы. – Коржак цинично улыбнулся. – Можете и дальше тренироваться. Между прочим, время неуклонно летит, и в сухом остатке… – запястье с золочеными часами взмыло к насмешливым глазам, – у вас осталось тридцать две минуты.

– Про сухой остаток очень славно подмечено, – оценил Максимов. – В этом доме, кстати, найдется какая-нибудь одежда, желательно не с плеча покойника – а то я тут немного постирался?

– Почему бы нет? – Коржак не выдержал, рассмеялся. – У Кравца в апартаментах вполне сносный гардероб. Куда его? А насчет «плеча покойника» не волнуйтесь – умирал упомянутый господин вообще без одежды…

Коржак с охранниками удалились. Максимов стряхнул оцепенение, посмотрел им вслед. Медленно подошел к валяющейся куртке, опустился на колени. Приподнял ее двумя пальчиками. На полу под курткой лежала перчатка. Обыкновенная тонкая нитяная перчатка. Он невольно, падая в бассейн, стянул ее с руки напавшего. Подумав, опустил в мокрый карман. Подошел к плафону, осмотрел куртку. Как и следовало ожидать, преступный замысел имел-таки место. Затаив дыхание, вынул из полы булавку со сферической головкой и с любопытством начал рассматривать. Повезло сегодня Максимову. Не дошло изящное изделие до тела. А у кого-то в этом доме, похоже, крепко сдают нервы.