Утром мы собрались в Маттру Джонг: загрузили в рюкзаки тетрадки, в которых были записаны слова разучиваемых нами песен, карманы набили кассетами с рэп-записями. В те дни последним криком моды было напяливать на себя много слоев одежды. Мы обрядились в мешковатые джинсы, под которыми скрывались шорты и тренировочные штаны – в них удобно танцевать. Верх тоже был в полном порядке: майка, футболка, толстовка, а вдобавок еще и рубашка с длинными рукавами. На ногах – по три пары носков, тщательно закатанных вниз, чтобы крейпсы – незавязанные, с торчащими языками кроссовки – выглядели более массивно, как у настоящих рэперов.

Днем, конечно, во всем этом становилось жарко, и часть слоев приходилось снимать. Тогда я, как и мои друзья, нес одежду на плечах. Мы вырядились так, потому что это было круто, и даже не подозревали, насколько пригодится нам подобный запас вещей. Собираясь вернуться на следующий день, мы ни с кем не попрощались и никого особенно не ставили в известность о своем путешествии. Нам и в голову не приходило, что мы покидаем дом навсегда.

Двадцать пять километров до Маттру Джонга решено было проделать пешком, чтобы не тратить денег. Стоял прекрасный летний день, солнце еще не начало припекать, идти было легко и приятно. По дороге мы болтали обо всем на свете, смеялись, играли в салки. С собой у нас были рогатки, чтобы стрелять в птиц и обезьян, часто попадавшихся нам по дороге. У пары речушек мы остановились, чтобы искупаться. Через одну из них был перекинут мост. Издалека послышался шум машины или автобуса. Может, нас подбросят до города? Пришлось срочно вылезать из реки и спешно одеваться. Я выскочил на берег раньше, чем Таллои и Джуниор, схватил их одежду и помчался через мост. Они бросились за мной, надеясь, что догонят меня еще до того, как появится машина, но не тут-то было: небольшой грузовичок показался у моста, когда голые мальчишки были на самой его середине. Им пришлось спешно ретироваться обратно к реке. Девчонки в кузове засмеялись, водитель вовсю сигналил. Ох уж и повеселились мы тогда! Остаток пути ребята припоминали мне ту шутку и пытались отыграться. Правда, им это не удалось.

Около двух часов пополудни мы прибыли в Кабати – деревню, где жила моя бабушка Мами Кпана – так звали ее в селении. Она была высокой, с благородным овалом лица, высокими скулами и выразительными карими глазами. Так она мне и запомнилась – стоящая вдали, уперев руки в бока или обхватив ими голову. Посмотришь на нее, и становится ясно, от кого моя мать унаследовала ровную темную кожу, белоснежные зубы и складки на шее. Моего деда все называли камор – учитель. Он был известным знатоком Корана и арабского языка, а также целителем, знаменитым на всю деревню и даже за ее пределами.

В Кабати мы перекусили, немного отдохнули и приготовились к тому, чтобы проделать оставшиеся десять километров пути. Бабушка уговаривала переночевать здесь, но мы ответили, что спешим, и пообещали, что зайдем к ней на обратном пути.

– Как у тебя сейчас отношения с отцом? – мягко спрашивала она, и в ее голосе звучало беспокойство. – Почему вы не в школе? И почему ты такой худой?

Вопросов было много, но я пропускал их мимо ушей. Она проводила нас до конца деревни и долго смотрела вслед, пока мы спускались с холма. Палку, на которую бабушка опиралась при ходьбе, она переложила в левую руку, чтобы махать нам правой – это считается хорошей приметой и добрым напутствием.

Я поднялся с пола, смочил холодной водой полотенце и повязал его на голову. Заснуть было страшно, но и бодрствовать не легче – постоянно накатывали тяжкие воспоминания. Ах, если бы можно выкинуть из головы всю эту грязь, навсегда отделаться от нее. Хотя, конечно, я понимаю, что этот опыт составляет неотъемлемую часть моей жизни. Он сформировал меня как личность. В ту ночь я совсем не спал, ждал рассвета, чтобы можно было полностью погрузиться в новые заботы. Нужно попробовать снова стать счастливым, ведь когда был ребенком, я знал, что такое счастье. Способность радоваться жизни сохранилась где-то в глубине моей натуры, несмотря на то, что я пережил страшные минуты, когда смерть казалась высшим благом. В те дни в Америке я, кажется, существовал одновременно в трех мирах: в реальности, мире снов и мире воспоминаний.

Когда повстанцы наконец явились в город, я готовил обед. Рис уже сварился, а суп из окры[8] закипал на плите. И тут раздался один-единственный выстрел, который эхом разнесся по всему городу. Джуниор, Таллои, Калоко, Гибрилла и Халилу, находившиеся в доме, тут же выбежали на улицу.

– Вы слышали? – спрашивали они друг друга.

Я замер. Может, стреляли правительственные солдаты? Через минуту послышались три автоматные очереди. Мы заволновались, но кто-то из ребят попытался успокоить остальных: «Это солдаты проверяют оружие». Потом все затихло минут на пятнадцать, и я вернулся на кухню. Но стоило мне только вывалить рис на блюдо, как началась настоящая перестрелка. Пули громко застучали по жестяным крышам домов. Громоподобный обстрел в считаные секунды вызвал в городе панику. Рассуждать трезво никто не мог. Все кричали, разбегались в разные стороны, толкали друг друга, спотыкались о тела упавших. Люди бежали, не взяв с собой ничего. Цель была одна – спастись. Матери теряли детей, и отчаянные вопли малышей иногда перекрывали звук автоматных очередей. Семьи побросали вещи – все то, что накопили за целую жизнь. Мое сердце бешено колотилось, каждый выстрел гулко отдавался в мозгу.

На самом деле в этот момент боевики палили в воздух. Они входили в город чуть ли не пританцовывая, выстроившись цепью, которая образовывала широкий полукруг.

В Маттру Джонг с одной стороны ведет широкая дорога, с другой можно попасть в него через переправу на реке Джонг. Отряд пришел по первому пути и постепенно оттеснял жителей к воде. Многие настолько испугались, что попрыгали в реку. Но сил, чтобы плыть, у них не осталось. Правительственные войска, похоже, заранее знали об атаке. Солдатам кто-то сообщил, что число боевиков превосходит численность гарнизона, поэтому они оставили поселок еще до нападения банды. Это было сюрпризом для нас: мы с Джуниором, Таллои, Халилу, Гибриллой и Калоко поначалу бросились в штаб, надеясь найти там защиту. Но там валялась лишь гора мешков с песком. Несколько минут мы стояли в растерянности, а потом побежали туда, где, как нам казалось, меньше стреляли.

К реке вела одна главная улица, и толпа жителей бежала именно по ней. Женщины звали детей, но не могли дозваться, а потерянные малыши кричали и плакали, не находя родителей. Мы с ребятами старались держаться вместе и не терять друг друга из виду. Нам пришлось пересечь грязное болото у подножия небольшого холма. Мы видели, что несколько горожан застряли в грязи и что среди них есть больные и инвалиды, которым никто не протянул руку помощи, потому что это значило бы подвергнуть опасности собственную жизнь.

И тут начался настоящий кошмар. Боевики уже не стреляли в воздух, а целились в людей. Они не хотели, чтобы население покидало город, потому что во время столкновений с регулярной армией обычно прикрывались мирными жителями как живым щитом. Захватывая города и деревни, они старались вынудить их обителей, особенно женщин и детей, остаться. Это позволяло отряду дольше продержаться в населенном пункте: чтобы сохранить жизнь гражданских лиц, армии приходилось тщательнее готовить операции по ликвидации бандитов, так что «зачистки» откладывались на неопределенный срок.

За болотом поднимался небольшой покрытый кустарником холм, на вершину которого мы забрались. Отсюда нам хорошо была видна широкая и открытая со всех сторон главная дорога, по которой двигался поток беженцев. Заметив, что люди стремительно покидают город, боевики пытались отрезать им путь к отступлению, закидывая улицу активно-реактивными гранатами, расстреливая толпу из пулеметов G3 и автоматов «АК-47». Но нам не оставалось ничего другого, как только под огнем двигаться к реке. Для нас, подростков, более рискованно было оставаться в городе, чем лезть под пули на дороге. Дело в том, что юношей боевики немедленно рекрутировали в свои отряды и при этом выжигали аббревиатуру «ОРФ» на теле в любом месте, где им вздумается. Это само по себе страшно, но ужас еще и в том, что после эта метка делает тебя отверженным: солдаты правительственных войск не давали себе труда разбираться, входил ли ты в состав банды или был в плену. Они убивали потенциальных пособников повстанцев без суда и следствия. Так же поступали и обычные граждане, пытавшиеся защититься любыми доступными им способами.

Перебегая от одного куста к другому, мы добрались до дороги и даже кое-как пересекли ее. Кругом гремели взрывы, я и мои друзья не раз были на краю гибели, но все равно пригнувшись бежали вперед, стараясь держаться вместе. Приходилось перепрыгивать через мертвые тела и огибать горящие сухие деревья. Почти добравшись до укрытия, мы припустили еще быстрее и нырнули в кусты. Граната разорвалась прямо за нами. Людям, которые бежали сзади, повезло меньше. Кого-то убило на месте, кого-то ранило осколком. Помню, как один мужчина истошно кричал, что он ослеп и ничего вокруг не видит. Он звал и умолял, но никто из прятавшихся поблизости не рискнул прийти ему на помощь. Вскоре его накрыл новый взрыв: куски плоти и кровавые брызги разлетелись во все стороны, окропив листву вокруг. Все это произошло очень быстро, буквально в считаные секунды.

На подступах к деревне двое боевиков побежали вперед. «С нами остался всего один, а нас шестеро», – подумал я. Но у него был полуавтоматический пулемет, а поясом ему служил широкий патронташ. Оставшийся с нами конвоир выстроил нас в два ряда по три человека и велел заложить руки за голову, а потом наставил на нас дуло пулемета и через некоторое время крикнул: «Если хоть один сделает резкое движение, я убью всех. Старайтесь даже не дышать, а то это будет ваш последний вздох». Он засмеялся, и его смех гулким эхом отозвался в лесу. Мне оставалось только молиться о том, чтобы никто из ребят не спугнул его и не пытался даже почесаться. Затылок у меня взмок: я ожидал выстрела в любую минуту.

Когда мы пришли в деревню, выяснилось, что те двое собрали всех, кто оставался в поселении. Нас встречали человек пятнадцать, в основном юные мальчишки, но были и девчонки. Пришли и несколько взрослых. Нас выстроили перед всеми ними во дворе дома на окраине. Сразу за оградой начинались джунгли. Темнело, и чтобы всех было хорошо видно, вооруженные люди поставили большие фонари на ступы, в которых обычно толкли рис.

Так мы стояли под прицелом автоматов, но тут послышался скрип досок деревянного мостика, который вел к главным воротам деревни. Через него в это время переходил старик, недавно бежавший из Маттру Джонга. Самый молодой из повстанцев отправился к мостику и привел этого человека. Мужчине было около шестидесяти, но он казался совсем немощным. Лицо испещрили морщины, оно осунулось от голода и постоянного страха. Кто-то из бандитов толкнул его на землю, а потом направил на него дуло автомата и заставил подняться. Старику это удалось, хоть и с трудом. Колени у него дрожали. Повстанцы смеялись и заставили нас смеяться. Что нам оставалось делать, когда нам угрожал расстрел? Я громко хохотал, хотя в душе плакал. Я попытался напрячь руки и ноги, чтобы унять дрожь, но от этого они стали трястись еще сильнее. Так мы и стояли под прицелом и смотрели, как допрашивают пожилого человека.

– Почему ты покинул Маттру Джонг? – спросил один из боевиков, рассматривая штык и измеряя его размер пальцами. Затем он приставил лезвие к шее старика. – Идеальная длина, – прокомментировал он, проводя им в миллиметрах от шеи. – Ну, так что? Ты будешь отвечать на мой вопрос?

При этом на лбу у бандита вздулись вены, свирепые глаза налились кровью. Старик стоял ни жив ни мертв, судорожно моргая. До того, как началась война, никто и представить себе не мог, что юноша может так грубо говорить с пожилым человеком. Нас вырастили в традиции, в которой проявление неуважения к старейшинам собственной семьи и всего селения было немыслимым.

– Я искал своих родных. – Старику удалось взять себя в руки и отдышаться, хотя голос у него был испуганный.

Парень с автоматом, стоявший в сторонке и куривший, прислонившись к дереву, внезапно выпрямился, подошел ближе и направил ствол старику в пах.

– Ты сбежал из Маттру Джонга, потому что ты нас не любишь. – Тут он приставил дуло ко лбу жертвы и продолжал. – Ты сбежал, потому что тебе не нравится то, как мы боремся за свободу. Так?

Старик закрыл глаза и горько зарыдал.

«Что же это за освободительное движение, – думал я. – Кому они хотят дать волю и каким образом?» У меня осталась только одна свобода – свобода мысли. И я прибегнул к ней, потому что этого никто не мог видеть. Пока длился допрос, один из бандитов размалевал стены всех домов в деревне, написав на них уродливыми буквами «ОРФ». Вряд ли он вообще был знаком с алфавитом. Похоже, он знал только эти буквы. Покончив с этим занятием, он тоже подошел к пожилому мужчине и приставил к его виску автомат.

– Хочешь что-то сказать напоследок? – Старик к тому времени уже не мог говорить. Губы его зашевелились, но никаких звуков мы не услышали. Мучитель нажал курок, сверкнула вспышка. Я отвел глаза. Колени у меня подкашивались, сердце бешено колотилось. Когда я снова взглянул на старика, он потешно крутился на одном месте, как собака, пытающаяся поймать муху, севшую на хвост. При этом он кричал: «Моя голова, мои мозги!» Вокруг все смеялись. Потом он остановился, медленно поднял руки к лицу – так делают люди, боящиеся взглянуть на себя в зеркало. «Я все вижу? Все слышу?» – выкрикнул он и упал без чувств. Оказывается, выстрел не попал в голову – его специально направили чуть в сторону, но он прогремел в непосредственной близости от виска несчастного. Его реакция очень позабавила мучителей.

Потом боевики повернулись к нам и заявили, что из тех, кто находится здесь, в этом дворе, они будут выбирать рекрутов для повстанческой армии. Именно за этим, как они сказали, их патруль и был послан в деревню. Всем, мужчинам, женщинам и даже детям младше меня, приказали выстроиться в шеренгу. Повстанцы проходили вдоль ряда и внимательно смотрели каждому в глаза. Сначала велели шагнуть вперед Халилу, потом мне, потом отобрали еще нескольких человек. Мы должны были сформировать новый строй, встав напротив первого и лицом к тем, кто там остался. Джуниора почему-то забраковали. Я, будущий боевик, смотрел на него с небольшого расстояния, но теперь мне казалось, что нас разделяет пропасть, а наша связь стремительно истончается и рвется. Он опустил голову, чтобы не глядеть мне в глаза. К счастью, боевики почему-то решили начать процедуру отбора заново. Один из них заявил, что все, оказавшиеся в новом строю, трясутся, как девчонки, а слабаки освободительному движению не нужны.

– Нам нужны сильные, стойкие ребята, а не эти слюнтяи, – сказал он, и нас пинками отправили обратно в первую шеренгу. Джуниор вновь оказался рядом со мной и мягко толкнул меня в бок. Я взглянул на брата снизу вверх, а он кивнул и погладил меня по голове.

– Стойте прямо, сейчас произведем окончательный отбор, – гаркнул один из вооруженных людей. Джуниор перестал гладить меня по голове. На этот раз его взяли, а меня нет. Те, кто оказался не нужен боевикам, были препровождены к реке. За нами следовали новые рекруты.

Указав на нас, повстанцы объявили: «Сейчас вы, новобранцы, пройдете посвящение в солдаты. Вам предстоит расстрелять этих людей. Вы увидите их кровь, и это укрепит ваш боевой дух. Не бойтесь, вы их больше никогда не встретите, если только не верите в загробную жизнь». Тут говоривший ударил себя кулаком в грудь и захохотал.

Я покосился на Джуниора. Его веки покраснели, он едва сдерживал слезы. Кулаки его были сжаты, руки тряслись. Я тихо заплакал и вдруг почувствовал головокружение. Один из новобранцев склонился к земле – его рвало. Боевики толкнули его вперед, к приговоренным к смерти. Он упал, и его ударили по лицу прикладом. Со лба его потекли струйки крови.

– Не волнуйтесь, будущие герои, сейчас вам представится возможность проявить себя, – со смехом сказал один из повстанцев рекрутам.

На берегу нас заставили встать на колени и поднять руки за голову. Вдруг из деревни послышались громкие хлопки. Это были выстрелы. Двое боевиков спрятались за ближайшими деревьями, а третий лег на землю и направил автомат туда, откуда доносились звуки.

– Может, они… – начал лежащий рядом с нами бандит, но его речь снова была прервана стрельбой. Наши мучители открыли ответный огонь, а тем временем мы все разбежались в разные стороны, пытаясь добежать до джунглей и спрятаться там. Тогда повстанцы начали стрелять нам вслед. Я бежал что есть мочи, забрался глубоко в чащу леса и упал на землю за сухим бревном. Выстрелы приближались, и я начал отползать дальше. Помню, одна пуля ударилась в ствол дерева прямо над моей головой. Гильза упала рядом. Я замер и затаил дыхание. Надо мной со свистом пролетали пули. В ночи они светились красным светом. Сердце бешено колотилось, дыхание было тяжелым, и я закрыл руками нос и рот, чтобы его не так было слышно.

Некоторых беглецов поймали. Я слышал крики: их, вероятно, пытали. В какой-то момент по лесу прокатился пронзительный женский вопль. От этого звука кровь застыла у меня в жилах. Я стиснул зубы и почувствовал соленый вкус на губах. Потом пополз дальше в лес, отыскал яму у дерева и пролежал там неподвижно несколько часов. Боевики все это время были в деревне. Я слышал, как они ругаются и стреляют. Потом они притворились, будто ушли, и кто-то из спасшихся у реки вернулся в селение. Но его поймали и били – я слышал. Через несколько минут до меня донеслись автоматные очереди, а затем в небо поднялся столб густого дыма. Лес осветился заревом: деревню подожгли.

В моей семье никто не занимался земледелием. Крестьянский труд я наблюдал только со стороны, поэтому не знал, насколько он тяжек. В те летние месяцы 1993 года, помогая жителям Каматора, в котором практически все были заняты в сельском хозяйстве, я понял, как непроста жизнь земледельца.

До гражданской войны я иногда навещал бабушку в сезон полевых работ. Но единственное, что она поручала мне делать, так это перед сбором урожая поливать вином землю по периметру поля. Это было частью ритуала: так люди благодарили богов и духов предков за то, что те напитали почву плодородными соками и помогли вырастить много риса и других плодов.

Обитатели Каматора первым делом велели нам подготовить к посеву большой участок размером с футбольное поле. Взглянув на «фронт работ», я сразу понял: дело худо. Весь участок порос жестким кустарником, на нем было много пальм, и вокруг каждой примостилось по нескольку других деревьев, чьи ветки спутались между собой. Земля была усыпана пожухлыми листьями, отчего казалась совсем черной. Под гнилой листвой громко копошились термиты.

Ежедневно нам приходилось пробираться через кустарник и проводить часы, согнувшись в три погибели, орудуя мачете и топором. Деревья нужно было срубать как можно ниже, ближе к земле, иначе они быстро вырастут снова и не дадут взойти урожаю. Иногда, сильно размахнувшись, под тяжестью топора кто-то из нас терял равновесие и улетал в кусты, где лежал некоторое время, потирая натруженные руки и плечи. Когда родственник Гибриллы наблюдал такие сцены, он всегда качал головой и говорил: «Эх вы, избалованные городские мальчишки!»

Жизнь в постоянном страхе была невыносимой и угнетающей. Казалось, я постоянно, днем и ночью, ожидаю смерти. Поэтому я решил отправиться туда, где было бы спокойнее и безопаснее. Но Калоко боялся покидать насиженное место. Он считал, что, уйдя из джунглей, мы двинемся навстречу неминуемой гибели. Мой друг предпочел оставаться там, на болоте.

Никаких вещей я не собирал – у меня просто ничего не было. Приготовления в путь были простыми: набил карманы апельсинами, завязал потуже шнурки порванных крейпсов – вот и все. Я простился со всеми, кто прятался на болоте, и пошел на запад. Когда я вышел из леса на дорогу, на меня вдруг накатила такая горькая тоска, что слезы сами собой потекли ручьем. Отчего именно я плакал, не знаю. Возможно, от страха перед той неизвестностью, которая ждала меня впереди. Я пристроился на обочине и сидел там до тех пор, пока не перестал рыдать. А потом двинулся дальше.

За целый день пути я никого не встретил ни на дороге, ни в деревнях, через которые проходил. Кругом не видно было ничьих следов, и единственными сопровождавшими меня звуками были отголоски моих собственных шагов и шум моего дыхания.

За пять суток мне не встретилось ни одного живого человека. Ночью я спал в оставленных селениях, а каждое утро на свой страх и риск выбирал направление, в котором буду идти весь следующий день. Главной задачей было уйти как можно дальше от тех мест, где орудовали боевики.

Запас апельсинов кончился в первый же день. Но в селениях мне иногда удавалось набрать новых плодов. Временами попадались поля маниоки. Я выкапывал клубни и ел их сырыми. Почти во всех деревнях росли кокосовые пальмы, но я не умел на них забираться: несколько раз пробовал, и ничего не получалось. Однако в один прекрасный день мне вдруг это удалось. Как-то раз я, ужасно страдая от голода и жажды, пришел в селение, где было совершенно нечем поживиться, кроме кокосов. Они небрежно свисали с дерева, будто дразня меня и призывая сорвать поскорее. Не могу объяснить, что случилось, но вдруг я в мгновение ока вскарабкался на пальму. У меня даже не было времени осознать, что, собственно, я делаю, и подивиться тому, как внезапно мне удалось освоить это непростое искусство. Собрав несколько орехов, я быстро спустился и стал искать, чем бы расколоть их. К счастью, поблизости нашелся старый мачете, который мне удалось кое-как приспособить для моих целей. Поев, я отправился отдыхать в гамаке возле одного из домов.

Через некоторое время я проснулся и решил, что хорошо отдохнул. Теперь у меня хватит сил, чтобы снова вскарабкаться на пальму и набрать кокосов в дорогу. Но на этот раз мне удалось подняться не выше чем до середины ствола. Я штурмовал пальму снова и снова и каждый раз с все меньшим успехом. До этого я многие месяцы не смеялся, но тут захохотал. Думаю, этот удивительный феномен заслуживает более пристального научного изучения.

Рядом с источником росло несколько деревьев, на которых поспели незнакомые мне плоды. Каждое утро сюда прилетали птицы, чтобы полакомиться ими. Я тоже решил попробовать. Никакой другой еды все равно не было. Выбор был небогат: отведать неизвестный фрукт и, возможно, отравиться или просто умереть от голода. Пришлось рискнуть. Если птицы от этого не погибают, может, и для меня это не смертельно? Все еще терзаясь сомнениями, я сорвал плод, похожий по форме на лимон. Кожица у него была яркая, красно-желтая, а внутри – сочная и упругая мякоть с маленькими косточками. Фрукт распространял очень привлекательный аромат, похожий на спелый манго, апельсин и еще что-то приятное. Вкус его, правда, оказался не так хорош, как запах, но был вполне терпимым. Я съел, наверное, штук двенадцать плодов, запил их водой и сел под дерево ждать, что со мной будет.

Вспомнилось, как мы с Джуниором приезжали в Кабати и гуляли с дедом по дорожкам вокруг кофейных плантаций, находившихся рядом с деревней. Он показывал нам лекарственные растения и деревья, кору которых используют в медицине. Во время каждого нашего визита дедушка давал нам особое снадобье для активизации работы мозга и улучшения памяти. Чтобы изготовить свое чудо-средство, он сначала специальными чернилами, сделанными тоже из лекарственного растения, наносил слова арабской молитвы на специальную ритуальную табличку, затем смывал надпись, а воду собирал в бутылочку. Ее мы увозили с собой. Нужно было держать в тайне то, что у нас имеется такой стимулятор, и принимать его во время подготовки к экзаменам. Средство было очень действенным! В младших классах, да и потом несколько лет в средней школе я прекрасно запоминал все, чему нас учили, и знания долго сохранялись у меня в памяти. Иногда снадобье оказывало такой мощное действие, что я мог припомнить во всех деталях прочитанные страницы учебника. Они будто отпечатывались в сознании. Это было лишь одно из многочисленных чудес, происходивших со мной в детстве. До сих пор у меня отличная фотографическая память, которая сохраняет в первозданном и точном виде все события моей повседневной жизни.

Я стал осматриваться, пытаясь найти растение, которое, как говорил дед, нейтрализует действие ядов. Оно могло мне понадобиться, если окажется, что я отравился плодами, но никаких лекарственных трав поблизости не нашел.

Когда через два часа никакие симптомы отравления так и не проявились, я решил, что мне следует помыться. Я уже давно этого не делал. Вся моя одежда ужасно испачкалась, кроссовки почти развалились, а тело стало липким от грязи. Мыла под рукой не было, но в лесу нашлось то, что могло его заменить. Этот секрет я узнал как-то летом от бабушки. Нужно было сжать в руке пучок травы определенного вида, и она давала чудесную пену, которая не только очищала кожу, но и придавала ей свежий запах.

Затем я постирал одежду, вернее, сполоснул ее и разложил на земле, чтобы высохла. Сидя голышом, я чистил зубы кусочком мягкой древесины. В этот момент из чащи вышел олень[11], подозрительно посмотрел на меня и пошел дальше по своим делам. Любые мысли я гнал от себя подальше, вместо этого прислушиваясь к звукам леса – пению птиц, крикам макак и хохоту павианов.

Наступил вечер. Одежда была еще влажной, но я все равно надел ее, чтобы тепло тела высушило ее побыстрее, до наступления ночи. Неизвестный фрукт оказался неядовитым, поэтому на ужин я съел еще несколько штук. Я питался им и весь следующий день: другой еды у меня не было. Плодов было много, но рано или поздно они бы все равно кончились. К тому же мне казалось, что птицы бросают на меня недобрые взгляды – я стремительно уничтожал то, что раньше безраздельно принадлежало им.

Муса был коренастый крепыш с круглой физиономией и маленькими, такими же округлыми, как лицо, оттопыренными ушами. Его черные глаза навыкате загорались веселым огнем и почти выпрыгивали из орбит всякий раз, когда он пытался нас в чем-то убедить.

Канеи, напротив, был худым парнем с вытянутым лицом, всегда сохранявшим выражение спокойствия. Он очень тщательно ухаживал за своими короткими и очень темными волосами. Каждое утро или в другое время суток, когда мы оказывались у реки или ручья, он мыл голову и тщательно приглаживал прическу.

– Ты что, на свидание собираешься? – подначивал его Альхаджи.

Голос у Канеи был негромкий, но он говорил с большим достоинством. И вообще он лучше всех нас умел находить выход из критических ситуаций и разумно решать возникающие проблемы.

Альхаджи всегда бурно жестикулировал. Он простирал свои длинные руки к собеседнику, как бы пытаясь схватить его за грудки. Альхаджи был очень дружен с Джумой: они обычно шли рядом и беседовали. Джума все время кивал, как бы соглашаясь со всем, что говорит его долговязый приятель. Сам он мало жестикулировал. У него была стариковская привычка держать руки сцепленными за спиной. Он всегда покачивал головой из стороны в сторону, в такт произносимым словам.

Саиду и Мориба были почти такими же малоразговорчивыми, как и я. Они часто сидели вместе в сторонке от компании. Саиду страдал одышкой – ему тяжело было долго шагать. У него были большие уши: когда он прислушивался, они будто бы вставали торчком, как у испуганного оленя. Мориба при этом всегда замечал, что у его друга, должно быть, обостренный слух.

Я, как уже говорилось, был самым тихим в этой компании.

Канеи, Альхаджи и Муса учились со мной в средней школе, но мы редко вспоминали прошлое и особенно старательно обходили темы, касающиеся семьи и родственников. Помимо текущих вопросов, связанных с нашим путешествием, мы почти ничего не обсуждали. Лишь пару раз говорили о футболе и о школьной жизни.

Вечером, когда все вернулись с полевых работ, приготовленное мясо вынесли в центр деревни и разложили по блюдам. Из каждого блюда ели по семь человек. После трапезы ударили в барабаны, все взялись за руки и водили хороводы под луной. В перерыве между песнями один из мужчин встал и объявил, что, когда все устанут танцевать («А когда это будет, неизвестно», – весело заметил он), наши гости расскажут всем свою историю. Он поднял руки и дал знак барабанщикам, что пора продолжать. Глядя на этот праздник, я вспомнил, как мы у себя в городе отмечали окончание года. Женщины пели песни обо всем, что случилось за этот год: о слухах и сплетнях, о радостях и печалях, о ссорах и примирениях.

Интересно, о чем бы они спели по окончании нынешней войны? Трудно представить себе…

Интересно, почему жители этой деревни так добры к нам? Но я старался не углубляться в размышления, а просто получать удовольствие от происходящего.

Селяне плясали всю ночь, а потом отправились спать. Нам надо было отправляться в путь рано утром, так что мы так и не рассказали о том, что пережили. С собой нам дали немного копченого мяса и баклажку с водой. Когда мы проходили по улице, старики, уже сидящие на верандах в ожидании, пока пригреет утреннее солнышко, благословляли нас:

– Пусть духи предков пребудут с вами, дети!

Мы вышли на дорогу, и я обернулся, чтобы в последний раз бросить взгляд на гостеприимное селение. Было раннее утро. Только что прокричал петух, как бы разгоняя предрассветные густые сумерки и останавливая бесконечный звон цикад. Солнце поднималось медленно, но тени, притаившиеся за домами и сарайчиками, уже начали бледнеть. После прошлой бурной ночи в ушах у меня до сих пор звучал бой барабанов. Все было хорошо, но я не чувствовал себя счастливым. Я зашагал прочь от деревни и тут увидел, что ребята идут по песку, пританцовывая и пародируя виденные накануне пляски.

– А ну-ка, покажи, что ты умеешь! – Меня окружили и начали ритмично прихлопывать. Отказать им было невозможно. И я начал вращать бедрами в такт хлопкам. Они присоединились к моему танцу. Мы положили руки друг другу на плечи и пошли вперед, смеясь, напевая и раскачиваясь из стороны в сторону. В руках у меня был мешочек с копченым мясом, и я крутил его над головой. Веселое выдалось утро, но через некоторое время все постепенно притихли. Видимо, осознавали, что жизнь подарила нам радость и покой лишь ненадолго. Дальше мы шли не спеша в полном молчании.

К концу дня вода, которую нам дали с собой, закончилась. Ближе к ночи на нашем пути нам встретилась еще одна деревня. Точнее, это было лишь подобие селения. Оно состояло только из одного капитального дома и кухни, которая находилась чуть ли не в километре от него. Здесь были разбросаны покрытые плесенью кастрюли. Неподалеку мы отыскали погреб для продуктов. Странное это было место.

– Да, такую деревеньку легко было бы захватить повстанцам, – сказал со смехом Джума.

Мы слонялись по двору, пытаясь отыскать следы присутствия человека. Здесь когда-то, по-видимому, делали пальмовое масло – по полу были разбросаны очищенные от скорлупы кокосы. На реке покачивалась лодка, которой давно никто не пользовался, так что она поросла водорослями. Мы вернулись к дому, расселись на бревнах у крыльца и стали решать, где будем спать. И тут Муса решил вдруг рассказать нам сказку о пауке Бра.

– Нет, не надо! – запротестовали все. Мы чуть ли не наизусть знали все эти истории. Мусу это ничуть не смутило.

– Сказки о Бра хороши, даже если ты уже много раз их слышал, – заявил он. – Моя мама говорила, что любое повествование стоит того, чтобы его выслушали. Так что прошу внимания, я коротко.

Он откашлялся и начал.

– Паук Бра жил в селении, вокруг которого располагалось много других деревень. По окончании сбора урожая жители каждого селения собирались на большой пир. Так они праздновали завершение сезона полевых работ. Вино лилось рекой, столы ломились от яств, и все люди так наедались, что их животы начинали лосниться, так что в них можно было увидеть отражение соседа.

– Это что еще такое? – Мы были поражены неожиданной деталью, которую Муса добавил к известной сказке.

– Я как рассказчик имею право предложить вам собственную версию тех событий. Когда дойдет черед до вас, будете рассказывать по-своему.

Муса встал. Мы пристально смотрели на него, с интересом ожидая, какими еще подробностями он приправит знакомую историю. Потом он снова сел и продолжал:

– В каждой деревне готовились разные блюда, которыми особенно славились местные хозяйки. Там, где жил паук, отлично делали суп из окры и рыбы на пальмовом масле. Ммм… Ням-ням! В соседних селениях хорошо готовили мясо в листьях маниоки, блюда из картофельной ботвы и многое другое. Каждый житель этих мест мог прийти на пир в любую из деревень. Но паук Бра решил посетить их все, что, конечно, было уж чересчур. Чтобы осуществить свою мечту, он составил хитроумный план. За несколько месяцев до праздника он начал собирать обрывки веревки и сплетать их вместе. Пока его соплеменники носили на главную площадь дрова, заготавливали рис и толкли его, чтобы освободить от шелухи, Бра возился на своей веранде с веревками, замеряя их длину.

Мужчины уходили и приходили с охоты, а он тем временем выкладывал веревки вдоль дорог, ведущих в каждое из окрестных селений. Концы он вручал старостам и просил привязать их к дереву в центре деревни. «Пусть ваши люди дернут за веревку, когда еда будет готова», – просил он всех старост своим гнусавым голосом.

Неделю до пира паук голодал. Так он готовился к будущему празднику желудка. Наконец настал знаменательный день. Бра уселся на веранде и обвязал все веревки вокруг живота. Он весь дрожал от нетерпения, изо рта капала слюна, потому что вокруг уже витали ароматы копченого мяса, вяленой рыбы, похлебок и другого варева.

К несчастью, во всех селениях праздник начался практически одновременно, и все вожди приказали людям тянуть за концы веревок. Само собой, паук повис в воздухе над собственным домом и висел так, дергаясь во всех возможных направлениях. Вначале он кричал и звал на помощь. Но грохот барабанов и пение жителей заглушили его мольбы. Он видел, как односельчане собираются вокруг накрытых столов, как они облизывают пальцы по завершении трапезы, как дети идут к реке, обсасывая косточки от курятины, козлятины, оленины. Всякий раз, когда он пытался ослабить свои путы, на другом конце начинали тянуть еще сильнее: люди думали, что вот сейчас он освободился и уже готов навестить их. В конце дня несчастного Бра заметил маленький мальчик. Он позвал старших, и те перерезали веревки. Очутившись вновь на земле, паук попросил, чтобы ему поскорее принесли поесть, но уже ничего не осталось. Везде пир был окончен. Бра так и остался голодным. А от того, что его так долго тянули в разные стороны, у всех пауков теперь тонкая «талия».

– После твоей сказки мне захотелось есть, – сказал, потягиваясь, Альхаджи. – Хотя история хорошая. Я никогда не слышал такого варианта.

Это было сказано с иронией. Мы все засмеялись – Муса и вправду много нафантазировал.

К этому времени уже стемнело. Небеса будто бы свернулись так, что голубая «сторона» оказалась внутри, а снаружи виднелась лишь черная бархатная «подкладка». Мы поставили остаток воды и еды у дверей и стали готовиться ко сну.

Всю ночь я просидел в комнате рядом со спящими друзьями, но уснуть мне удалось только перед рассветом. Я вспоминал, как иногда поздним вечером сидел с бабушкой у камина. Она все приговаривала:

– Ты так быстро растешь! Кажется, что я еще вчера была на церемонии наречения имени, которую мы устраивали для тебя.

Она смотрела на меня, ее красивое лицо сияло. Несколько раз я слышал от нее рассказ об этом обряде, и хотя сам потом был свидетелем подобных церемоний, мне запомнилось именно то, что говорила бабушка.

Собрались все соседи. Еды было в изобилии, ее готовили заранее и всем миром. Рано утром мужчины закалывали овцу, разделывали тушу и раздавали мясо хозяйкам, которые считались лучшими стряпухами. Каждая из них делала к празднику свое коронное блюдо.

Мужчины толпились во дворе, громко приветствуя друг друга, пожимая руки, смеясь. Под ногами у них крутились мальчишки: слушали разговоры взрослых, помогали по хозяйству – резали кур или кололи дрова.

Неподалеку в отдельно стоящих кухнях с соломенными крышами женщины толкли рис в ступках и пели, поигрывая при этом пестами. Иногда они высоко подбрасывали пест и, прежде чем поймать его, делали несколько хлопков. Хозяйки постарше и поопытнее успевали, пока пест летел, не только хлопнуть в ладоши, но и исполнить короткий «танец» со сложной жестикуляцией, в соответствии с содержанием песни. Эти ритуальные жесты обычно имели благодарственный смысл.

В кухне девочки, сидя на земляном полу, раздували угли под огромными кастрюлями. Они дули на огонь, махали над очагом бамбуковыми веерами или старыми тарелками.

Уже к девяти часам утра угощение было готово. Гости и хозяева облачались в свою лучшую одежду. Особенно красивыми были женщины – в легких юбках, цветастых платьях, балахонах, расшитых яркими узорами. Вокруг талии они повязывали пояса-лаппеи — широкие, собранные в складки куски ткани. Головы также повязывали шарфами, иногда придавая этим уборам самые невероятные формы. Все были в приподнятом настроении и ждали начала церемонии, которая длилась обычно до полудня.

– Чуть позже пришел имам, – рассказывала бабушка. – Ему передали большой металлический поднос с леве (рисовой пастой) и выложенными по кругу орешками колы, а также калебасы – сосуды из тыквы-горлинки. Имам устроился на стуле в центре сада, неторопливо закатал рукава белоснежного одеяния, перемешал леве и разделил его на несколько тщательно сформированных кучек. Сверху каждой он водрузил по ореху колы, а затем прочитал несколько сур из Корана, произнес молитву и окропил землю водой, приглашая духов предков присоединиться к собранию.

Имам подал знак матери, велев ей подойти поближе и показать ему младенца.

До этого дня меня не выносили из дома во двор. Мама преклонила колени перед имамом и приподняла меня повыше. Тот окропил водой мой лоб, произнес молитвы, а затем возвестил всем имя новорожденного. «Нарекаем его Ишмаэль!» – объявил он, и все присутствующие зааплодировали. Женщины принялись петь и танцевать. Мать передала младенца отцу, и тот поднял меня высоко вверх, чтобы всем было видно. Потом малыш обычно «ходил по рукам» – его должен был подержать каждый из гостей. Так он становится членом общины, которая с этого момента в ответе за него и обязана заботиться о его благополучии.

Внесли еду на огромных блюдах. Вначале к трапезе приступили старейшины – все они ели с одной большой тарелки. Потом подали угощение мужчинам, следом позвали мальчиков, и лишь после этого свою долю еды получили женщины и девочки. Затем все плясали и пели. Во время веселья меня передали на руки пожилым женщинам, не участвовавшим в танцах. Они обнимали меня, смеялись и называли «маленький муж». Уже тогда они мне стали рассказывать истории о жизни племени. Каждый раз, когда я улыбался, старушки радостно кивали: «Смотрите, ему нравится слушать сказки! Ты, малыш, родился в правильном месте».

У меня на губах сама собой заиграла улыбка, когда я вспомнил счастливое лицо бабушки, много раз рассказывавшей мне об этом событии. Мои друзья уже давно спали, похрапывая во сне. Подул предрассветный ветерок, и у меня тоже стали слипаться глаза.

Проснувшись утром, мы обнаружили, что копченое мясо исчезло. Мы стали винить друг друга и чуть не переругались. Канеи внимательно рассматривал Мусу, будто искал остатки съеденного мяса вокруг его рта. Муса разозлился и полез в драку. Я уже готовился разнимать их, как вдруг Саиду указал нам на разорванный мешок, валявшийся в углу веранды.

– Похоже, мясо съела собака, правда ведь? – сказал он, демонстрируя нам жеваные края мешка. – Никто из нас не виноват. Видите, мешок по-прежнему завязан? – Саиду продемонстрировал узел. – Кто бы это ни был, вор еще где-то поблизости.

Он взял палку и отправился обследовать кусты.

– Теперь ты видишь, это не я, – заявил Муса и последовал за Саиду, сердито отпихнув Канеи.

– Это какое-то животное, – предположил Мориба, изучая следы на земле. Некоторые бродили по двору, кто-то пошел к реке – туда вели следы. Мы думали уже бросить поиски, когда Саиду закричал из-за сарая, служившего хранилищем продуктов.

– Я нашел злого вора. Вот он!

Мы все побежали туда, чтобы взглянуть, кто это. Там и вправду сидела собака, дожевывавшая остатки мяса. Увидев нас, она залаяла и сгребла остатки пищи тощими ногами, защищая их от нас.

– Гадкий пес! Это наше мясо! – закричал Альхаджи, выхватил палку из рук Саиду и погнался за собакой. Та схватила свою добычу в зубы и исчезла в кустах. Саиду покачал головой, взял баллон с водой и пошел к дороге, чтобы продолжить путешествие. Мы все двинулись за ним, в том числе и Альхаджи, все не выпускавший из рук палку.

Весь день мы искали по обочинам какие-нибудь съедобные плоды. В пути ребята мало разговаривали, но вечером, когда остановились, чтобы передохнуть, завели такой разговор.

– Надо было убить ту собаку! – медленно произнес Альхаджи, ложась на землю.

– Зачем? – поинтересовался я.

– Да, зачем? Что бы это дало? – Мориба присел.

– Я хотел убить ее, потому что она съела единственную пищу, которая была у нас с собой, – рявкнул Альхаджи.

– Мы могли бы ее съесть, – заметил Муса.

– Не думаю. Ее мясо, вероятно, невкусное, да и не было бы возможности его как следует приготовить, – я повернулся к Мусе, который лежал на спине рядом со мной.

– Как вам самим не противно! Мне гадко от одной мысли о таком обеде! – воскликнул Джума.

– Значит, так… – Муса поднялся.

– Сейчас он нам расскажет какую-нибудь сказку, – вздохнул Альхаджи.

Муса повернулся к нему.

– Ну, не совсем сказку, – он выдержал паузу. – Мой отец когда-то работал на малайзийскую компанию. Он говорил, что в Малайзии едят собак. Так что если бы Альхаджи убил пса, я бы с удовольствием попробовал его мясо. А когда я снова увижу папу, то смогу рассказать ему, каково оно на вкус. Отец вряд ли на меня разозлится: в такой ситуации, думаю, он бы меня оправдал, – заключил мальчик.

Все притихли, каждый подумал о своих родных и близких. Муса разбудил в нас воспоминания, которые мы боялись тревожить.

Спускаясь вниз, мы услышали выстрелы. Собаки громко лаяли, люди кричали и плакали. Мы бросили бананы и побежали вниз, чтобы нас не заметили на открытом склоне. Над деревней поднимался густой черный дым. Из него вылетали яркие искры.

Мы спрятались в кустах неподалеку от селения и слушали выстрелы и вопли мужчин, женщин, детей. Одни рыдали, другие причитали, третьи стонали. Потом все стихло. Воздух был неподвижен, весь мир тревожно вслушивался: что же будет? Я сказал Газему, что хочу пойти в деревню. Он пытался удержать меня, но я оттолкнул его и помчался вперед, не чуя под собой ног. Когда я прибежал в селение, то увидел, что все дома объяты огнем. Земля была усеяна гильзами, как манговыми листьями поутру. Я не знал, где искать своих. Тут подоспел Газему и ребята. Мы стояли и смотрели на горящую деревню. От жара меня прошиб пот, но страха не было. Я бегал между домами. Раскаленные гвозди выскакивали из жестяных крыш и падали на соломенные, так что пожар быстро распространялся. Тут мы услышали где-то поблизости крики и стук. Мы побежали к окраине, где росли кофейные деревья, и увидели большой сарай, в котором были заперты люди. Пламя уже полыхало внутри, его сполохи виднелись в окнах и в дырах кровли. Мы схватили ступу и выбили ею дверь. Слишком поздно! Из дома выбежали только двое – женщина и маленький ребенок. Одежда на них горела, и они стали носиться по улице, налетая на все предметы, попадавшиеся на их пути, и пытаясь сбить огонь. Вдруг женщина упала и больше не двигалась. Малыш пронзительно завизжал, прислонился к дереву и замер. Мы стояли как вкопанные. В моей голове все еще звучал последний крик ребенка. С ним, как мне казалось, моя собственная душа покинула тело.

Утром, еще до того как встало солнце, военные вернулись в деревню, но далеко не все. Некогда начищенные до блеска ботинки были покрыты грязью. Солдаты тихо сидели порознь, крепко сжимая автоматы, будто боялись выпустить их из рук. Молодой парень, примостившийся на кирпичах рядом с кухней, сложил руки на коленях, уткнулся в них головой и раскачивался из стороны в сторону. Потом он встал, прошелся по деревне и вернулся на прежнее место. Так он уходил и возвращался несколько раз. Лейтенант Джабати с кем-то говорил по рации, но в какой-то момент с досадой швырнул ее об стену и вошел в здание штаба. Жители деревни не обсуждали друг с другом происходящее, а лишь наблюдали, как рассудок покидает солдат, и понимали, что происходит что-то нехорошее.

Днем вернулись еще около двадцати военных. Лейтенант был явно удивлен и обрадован, когда увидел, что они входят в деревню, но быстро взял себя в руки и больше не демонстрировал своих чувств окружающим. Все, кто остался в живых и не был ранен, немного отдохнули, почистили оружие, привели в порядок форму и снова отправились в бой. Теперь уже нечего было скрывать: стало ясно, что зона боевых действий совсем близко. Вскоре автоматные очереди донеслись из леса, находившегося недалеко от деревни. Охранявшие нас солдаты велели всем спрятаться в домах. Бой шел совсем рядом, выстрелы прерывали пение птиц и стрекот кузнечиков. Ночью наступило недолгое затишье, и во время этой передышки военные опять вернулись в селение. С собой они принесли несколько раненых, но те все равно умерли во время операции, проводимой в полевых условиях при свете тусклой лампы. Убитые остались в лесу. Нескольких пленных боевиков выстроили у стены и расстреляли.

Такая же история повторилась на следующий день и в последующие дни. Все меньше солдат возвращались из зоны боев. Военные, остававшиеся в селении, от недосыпания и тревоги стали палить в кого попало, в том числе и в мирных жителей, вышедших среди ночи по нужде.

Тогда лейтенант велел своим людям собрать обитателей деревни на площади и объявил:

– В лесу засели боевики, которые хотят уничтожить всех нас. Мы пытались дать им отпор, сражались самоотверженно, но выгнать повстанцев не смогли. Их слишком много. Деревня окружена со всех сторон, – Джабати сделал круговое движение руками. – Бандиты не уйдут, пока не захватят селение. Им нужны провизия и оружие.

Тут он остановился, а потом медленно продолжил:

– Некоторые из вас оказались здесь потому, что повстанцы убили всех ваших близких. Здесь вы чувствовали себя в безопасности, но теперь ситуация изменилась. Необходимо, чтобы мужчины и юноши помогли нам отразить атаку боевиков и защитить деревню. Если вы не хотите сражаться и помогать нам в быту – это ваше право. Но мы не сможем кормить вас. Вам придется уйти. Здесь останутся лишь те, кто на нашей стороне – кто будет готовить нам еду, носить боеприпасы, стрелять. В общем, в селении достаточно женщин, чтобы заниматься кухней, так что мужчины и мальчики составят ополчение. Пришло время отомстить за свои семьи и не дать повстанцам сделать сиротами еще и других детей.

Он тяжело вздохнул.

– Завтра утром те, кто с нами, должны прийти сюда. Мы распределим обязанности.

Он повернулся и покинул площадь, сопровождаемый солдатами.

Мы все стояли молча, а потом медленно пошли домой – приближался комендантский час. Сидя на одеялах, мы с Альхаджи, Мусой, Джумой, Канеи и Мориба стали обсуждать, что нам делать.

– Если боевики ворвутся сюда, то убьют всех. Они посчитают, что все мы так или иначе пособничали их врагам или оставлены военными как шпионы. Именно на это намекал сейчас командир, – рассуждал Альхаджи о том, какой выбор стоит перед нами. Остальные мальчишки поднялись и подошли поближе.

– Нам ничего не остается, как принять его предложение, – снова заговорил Альхаджи. – Пока лучше не покидать деревню.

Он вздохнул. Все понимали, что на самом деле у нас нет выбора. Уйти отсюда было бы равносильно самоубийству.

Мы вернулись в деревню ночью и сели рядом со штабом, прислонившись к стене. Вокруг было тихо. Будто испугавшись этой тишины, все принялись очищать от крови и смазывать свои автоматы и оружие, захваченное у противника. Пришлось дать несколько очередей в воздух, чтобы проверить его боеспособность. Я пошел ужинать, но есть не смог, только выпил воды. Я ничего не чувствовал – ни голода, ни жажды, ни боли. На пути к своей палатке я ударился о бетонное ограждение. Колено кровило, но при этом не чувствовалось жжения от ссадины. Я лег на спину, а на грудь положил свой «АК-47». Трофейный «G3» тоже лежал рядом. В голове у меня было пусто. Я долго смотрел в потолок, пока мне не удалось на время забыться. Приснилось, что я снимаю с пня тело Джозайи, а потом ко мне подходит вооруженный человек, упирается ботинком в грудь, а ко лбу приставляет дуло автомата. В этот момент я проснулся и изрешетил всю палатку пулями, пока не израсходовал все тридцать зарядов рожка. Вскоре пришли капрал с лейтенантом и вывели меня на улицу. Меня трясло как в лихорадке, и они начали плескать воду мне в лицо, а потом дали еще несколько белых капсул. Больше я не спал ни в ту ночь, ни во всю последующую неделю. За это время мы сделали еще две вылазки в лес, и я уже без колебаний стрелял во врага.

На следующее утро после той самой речи лейтенанта должна была состояться казнь захваченных боевиков. Ее предполагалось провести тем же способом, который продемонстрировал недавно лейтенант. Пленников было пятеро, а желающих их прикончить – гораздо больше. Поэтому капрал отобрал для проведения показательной экзекуции нескольких человек: Канеи, меня и еще трех мальчишек. Повстанцев выстроили в ряд на плацу. Руки у них были связаны. По команде Гадафи мы должны были перерезать им горло. Тот, чья жертва умрет быстрее, будет считаться победителем этого импровизированного конкурса.

Мы достали из ножен штыки. Нужно было смотреть в глаза тем, кого отправляешь на тот свет, и я заранее стал приглядываться к доставшемуся мне боевику. Накануне его долго избивали, так что лицо его отекло. Взгляд остановился: он будто бы уставился на какой-то предмет за моей спиной. В целом этот человек казался спокойным, только губы были напряженно сжаты. Жертва мало интересовала меня: это был просто еще один из повстанцев, ответственных за гибель моей семьи. К тому времени я уже свято уверовал в навязанную нам формулу.

Я ждал отмашки капрала. Тот подал сигнал, выстрелив из пистолета. Тогда я схватил пленника за голову и одним плавным движением полоснул ножом по горлу. Лезвие скользнуло вдоль кадыка. Глаза мужчины округлились, он на секунду как-то удивленно и испуганно глянул прямо на меня. С таким выражением на лице он и застыл, а потом повалился вперед и испустил дух. Я отпихнул тело, вытер лезвие штыка об одежду казненного и отрапортовал о выполненном задании капралу, который замерял время таймером. Остальные пленники бились в агонии в руках своих палачей. Некоторые еще шевелились, лежа на земле. Я стал победителем соревнования, второе место занял Канеи. Зрители – взрослые солдаты и мальчишки-рекруты – зааплодировали так, будто я совершил подвиг. Мне присвоили звание младшего лейтенанта, а Канеи – младшего сержанта. Мы отметили это событие, приняв в тот день дополнительную дозу наркотиков и посмотрев больше фильмов, чем обычно.

Теперь у меня была собственная палатка, но я в ней не спал, потому что не нуждался в сне. Иногда в ночи тихий ветерок доносил до меня отдаленные звуки песен, что напевал во сне Лансана. Казалось, что после его гибели деревья стали нашептывать те же самые мелодии. Некоторое время я прислушивался к ним, а потом несколькими автоматными очередями, выпущенными в воздух, прогонял наваждение.

Грузовик, покачиваясь, медленно полз по забитой машинами улице. Вскоре стемнело, зажглись фонари. Витрины магазинов и даже киосков были подсвечены. Меня поразило, как много везде огней и при этом совершенно не слышно жужжания генераторов. Я любовался городом, таким ярким и шумным, но тут грузовик свернул в переулок и запрыгал по ухабистой дороге. Трясло так, будто мы попали в бетономешалку. Это продолжалось несколько минут, а потом машина остановились. Солдаты военной полиции велели нам выйти и следовать за улыбчивыми людьми в белоснежных футболках.

Мы вошли на огороженную территорию, на которой рядами стояли дома. Везде горел свет, а на верандах и на ступеньках у входа сидели мальчишки примерно нашего возраста – пятнадцати лет и чуть старше. Они не обратили на нас особого внимания, но по их лицам было видно, что они тоже озадачены и не знают, зачем их сюда привезли. Иностранец, похожий на ливанца, сделал знак, приглашая нас войти в дом. Лицо его просто сияло от счастья. В большом помещении в два ряда стояли двуспальные кровати.

Он указал нам, где чья кровать, а также распределил шкафчики. В каждом лежало мыло, зубная щетка и паста, полотенце, чистая рубашка и несколько футболок. Кровати были застелены белым постельным бельем, имелись подушки, одеяла. Но никто из нас не выразил особого восторга, во всяком случае, такого, какого ожидал наш сопровождающий. «У нас есть еще целая куча крейпсов. Завтра вы подберете себе подходящий размер», – сказал он и вышел, насвистывая какую-то мелодию. Мы стояли в спальне, уставившись на кровати, будто никогда не видели ничего подобного.

– Пойдемте в столовую, там приготовили еду, – позвал нас наш соотечественник с магическими знаками на лице. Мы снова прошли мимо ребят, прибывших ранее. Теперь они смотрели на нас с некоторым любопытством. На них была обычная гражданская одежда, но глаза у них были такие же красные, как у нас, а лица – хмурые, напряженные и грязные. Мне казалось, что я улавливаю исходящий от них запах джунглей.

Ужин ждал нас в большом зале с длинным столом. Мы расселись вдоль одной его стороны, а сотрудник прошел в комнатку в дальнем конце. Он напевал смутно знакомую мелодию, раскладывая рис по плошкам, а потом внес их на большом подносе. Выдав каждому по миске, он вернулся в кухню за своей порцией. Но к моменту, когда он вернулся, чтобы разделить с нами трапезу, мы уже все съели. Мужчина был поражен и стал озираться вокруг, гадая, что такого мы могли сделать с едой. Однако он быстро взял себя в руки и принялся за рис. Тут явились два иностранца со счастливыми физиономиями и позвали его куда-то. Прихватив с собой миску, он вышел из кухни вслед за коллегами. Мы сидели в полной тишине около минуты, а потом Альхаджи спросил, нет ли у кого с собой марихуаны или кокаина. У одного из мальчишек нашлось немного травы, ее разделили поровну, но на каждого пришлось слишком мало.

– Где бы здесь раздобыть хороших наркотиков? – спросил один из ребят.

Все задумались над этой проблемой, а тем временем вернулся сотрудник, который раздавал еду. Он привел еще около двадцати мальчишек.

– Это новоприбывшие, – объяснил он нам, а затем повернулся к ним. – Я сейчас принесу вам поесть. Только, пожалуйста, не торопитесь. Нет необходимости есть быстро.

Мальчишки разместились на другой стороне стола напротив нас и уплели рис с такой же скоростью, как и мы.

Сотрудник ЮНИСЕФ принюхался и спросил:

– Кто здесь курил марихуану?

На его вопрос никто не обратил внимания, так что он сел и больше ничего не говорил.

Мы в упор уставились на новоприбывших, а они – на нас.

Первым молчание нарушил Альхаджи.

– Откуда вы, ребята? – спросил он.

У тех округлились глаза, будто им этим вопросом нанесли оскорбление. Один из новоприбывших, наголо бритый парень, казавшийся чуть старше остальных, встал и сжал кулаки:

– А вы какого черта спрашиваете? Мы что, здесь для того, чтобы отвечать ублюдкам типа тебя?

Он перегнулся через стол и навис над Альхаджи. Тот поднялся и сильно толкнул обидчика, который упал, но тут же поднялся и, выхватив штык, одним прыжком запрыгнул на столешницу и очутился рядом с моим другом. Все вскочили, готовые броситься в драку.

– Прекратите, ребята! – закричал сотрудник ЮНИСЕФ, но его никто не слушал. Я вытащил гранату, вставил пальцы в чеку и угрожающе крикнул:

– Отвечайте на вопрос, или это будет ваш последний ужин, ребята!

– Мы из района Коно, – сказал парень со штыком.

– А, из «алмазного края», – протянул Альхаджи. Я все еще держал гранату у всех на виду, поэтому мог позволить себе со всей строгостью произнести:

– Вы сражались в правительственных войсках или на стороне повстанцев?

– Я что, по-твоему, похож на боевика? – возмутился бритый. – Мы служили в армии! Повстанцы убили моих родителей и сожгли мою деревню, а ты как раз очень напоминаешь одного из тех бандитов.

– Ну, значит, мы все в этой войне были на одной стороне, – заключил Альхаджи.

Все снова уселись на места, хотя по-прежнему поглядывали друг на друга с недоверием. Однако сам факт, что все мы принадлежали к так называемой «армии», сражавшейся в разных районах страны, немного нас успокоил, и мы стали выяснять, кто к какой базе был приписан. Населенные пункты, которые называли наши новые знакомые, и имена командовавших гарнизонами лейтенантов были нам совершенно незнакомы. Я объяснил им, что мы прибыли сюда за несколько минут до них. А они рассказали, что на них тоже пал случайный выбор командира, который велел им следовать с прибывшими в лагерь незнакомцами. Никто из нас не знал, почему вдруг командиры отослали нас сюда. Все мы были отличными солдатами, готовыми биться до победного конца. Один из мальчишек предположил, что иностранцы заплатили офицерам, чтобы те отпустили нас. На это никто ничего не ответил. Во время той беседы я все время сжимал в руке гранату и в какой-то момент повернулся к раздававшему еду человеку. Он сидел с краю и весь трясся, на лбу у него выступила испарина. Протянув к нему руку, я спросил:

– А ты не знаешь, почему нас выдали вам, жалким гражданским?

Мужчина полез под стол, подумав, наверное, что я сейчас брошу гранату. Он явно был не в состоянии отвечать.

– Что взять с этого труса? Пойдем спросим у других мальчишек, – предложил парень со штыком. Его звали Мамбу. Потом мы с ним подружились.

Оставив нашего провожатого сидеть под столом, мы вышли из кухни и направились к веранде ближайшего из домов. Недалеко от крыльца сидели трое солдат военной полиции. Они разговаривали и не обратили на нас внимания. Двух иностранцев нигде не было видно. Мы подошли к спокойно сидящим у входа в дом ребятам.

– Вы не знаете, почему командиры выдали вас этим жалким трусам? – спросил Альхаджи. Те молча встали и злобно уставились на него.

– Вы что, оглохли? – возмутился Альхаджи и повернулся ко мне. – Они тоже ничего не знают.

– Мы не желаем, чтобы нас беспокоили, – сказал угрожающе один из сидевших на веранде. – И не желаем отвечать штатским вроде тебя.

– Мы не штатские. Уж если кто штатский, так это ты, – недобрым голосом сказал Мамбу, подходя ближе. – Вы одеты в обычную одежду, а не в форму. Разве уважающие себя военные будут носить такое? Или местные слабаки заставили вас переодеться? Значит, никудышные из вас солдаты…

– Мы сражались за Объединенный революционный фронт против правительственных войск, боролись за свободу, а «армия» убила мою семью и разрушила мой дом! Всякий раз, как я увижу этих уродов, буду убивать их! – воскликнул стоявший на крыльце и стащил с себя футболку, готовясь к бою. На руке у него было вытатуировано «ОРФ».

– Это боевики! – только и успел крикнуть Мамбу. Противник не дал ему достать штык, а молниеносно нанес удар в лицо. Мамбу упал, а когда встал, из носа у него шла кровь. Мальчишки-повстанцы выхватили ножи и бросились на нас. Это было, как на войне. Наверное, наивным иностранцам казалось, что стоит увезти нас из зоны боевых действий, как мы тут же перестанем ненавидеть друг друга. Им и в голову не приходило, что смена среды обитания в одночасье не вернет нам нормального отношения к жизни. Мы были опасными, озлобленными, натасканными на убийство юнцами. Процесс реабилитации только начинался, и эта стычка была первым уроком, который пришлось усвоить нашим благодетелям.

Когда повстанцы двинулись к нам, я бросил в них гранату. Но взрыв раздался не сразу, так что все успели разбежаться и укрыться – большей частью с разных сторон крыльца. Потом все ринулись в центральный двор, где завязалась драка. У одних были штыки, а у других – нет. Невооруженный парень схватил меня за горло и начал душить. Он напал сзади, поэтому я не мог заколоть его прямым ударом, а стал со всей силы отпихивать локтями, пока он не разжал пальцы. Когда я развернулся, то увидел, что он держится руками за живот. Я пырнул его штыком, лезвие застряло, и его пришлось выдергивать с силой. Мой противник упал, и я стал пинать его в лицо ногами, а когда готовился прикончить последним ударом штыка, кто-то вдруг полоснул меня по руке. Это был мальчишка из революционного фронта. Он бы убил меня, если бы не Альхаджи, который вовремя вонзил лезвие в его спину. Тот покачнулся и упал лицом вниз. Мой друг вытащил нож из раны, и мы стали бить парня ногами, пока он не прекратил дергаться. Я не знал, умер он или потерял сознание. Мне было все равно. Во время стычки никто не вопил и не плакал. В конце концов, мы несколько лет воевали и привыкли к подобным переделкам, да и действие наркотиков еще не прошло.

Через несколько минут во двор вбежали полицейские и двое сьерралеонцев, которые привезли нас в этот центр. Они закричали: «Остановитесь! Хватит!», разняли дерущихся и оттащили в сторону раненых. Но это лишь усугубило ситуацию. Мы сбили солдат с ног и отняли у них два автомата. Один достался нам, сторонникам правительственных войск, другой – повстанцам. Третий полицейский сбежал, чтобы не попасть в руки ни одной из группировок.

Один «АК» захватил Мамбу. Он выстрелил первым и попал в повстанца раньше, чем тот успел снять оружие с предохранителя. Парень упал, выронив «калашников», его товарищи попытались поднять автомат, но Мамбу стрелял во всякого, кто предпринимал такую попытку. Нескольких он убил, других ранил. Но наши враги упорствовали, и кому-то наконец удалось завладеть оружием. Он убил двоих наших, причем одного застрелил в упор. Перед тем как упасть, смертельно раненному удалось пырнуть повстанца в живот ножом, так что тот выронил «калашников» и рухнул на землю рядом со своей жертвой.

Бой длился уже минут двадцать, когда в ворота вбежали еще несколько полицейских и попытались остановить схватку. Однако мы продолжали колоть и резать друг друга, а также тех, кто пытался нас разнять. Солдаты дали несколько очередей в воздух, но нас это не остановило, так что им пришлось применить силу. Самых буйных взяли на прицел, других оттащили. Шесть человек были убиты: двое с нашей стороны, четверо – со стороны боевиков. Раненых было много, в том числе двое наших соотечественников, которые сопровождали грузовик.

Приехал военный санитарный автомобиль и увез мертвых и раненых, прорезая ночную тишину протяжным воем сирены. Когда я смотрел на удаляющиеся мигающие огни, у меня закружилась голова. На моей руке кровила небольшая рана. Я специально спрятал ее от медиков, потому что не хотел ехать в госпиталь. К тому же порез был пустяковым. Я смыл кровь и посыпал рану солью, а потом перемотал тряпицей. Во время схватки Мамбу выколол одному парню глаз. Потом до нас доходили странные слухи, будто его возили за границу на операцию и там ему вставили кошачий глаз или что-то в этом роде. Мы все восхищались Мамбу. Он действовал в бою быстро и беспощадно. «Хорошо было бы иметь такого товарища в моем отряде», – думал я.

Полиция выставила охрану, чтобы предотвратить новые стычки, а мы, «армейские», тем временем отправились в кухню, чтобы вновь чем-нибудь поживиться там. Мы ели и обсуждали бой. Мамбу рассказал, что, когда выколол своему противнику глаз, тот бросился на него, но не мог толком разглядеть, куда бежит, поэтому наткнулся на стену, больно ударился головой и потерял сознание. Все засмеялись, а потом подхватили нашего героя и стали качать. Бой позабавил нас, возможность «позвенеть оружием» стала приятным завершением унылого и однообразного дня, проведенного в дороге. Это на время отвлекло всех от тяжких размышлений о том, почему командиры предали нас.

Празднование победы было прервано появлением солдат, которые наставили на нас автоматы и приказали следовать за ними. Их угрожающий вид не произвел на нас впечатления, и мы, смеясь, покинули столовую. Нас препроводили к стоящим во дворе военным грузовикам. Мы были так счастливы, что расправились с ребятами-повстанцами, что и не подумали напасть на солдат. К тому же их было довольно много. Похоже, их предупредили, что с такими «детьми», как мы, лучше быть настороже. Еще несколько полицейских стояли возле машин, крепко сжимая автоматы и не спуская с нас глаз.

– Может, они отвезут нас на фронт, – предположил Альхаджи. Эта мысль вдохновила нас, и все, маршируя к машинам, дружно запели национальный гимн.

Но нас отправили не обратно в леса, а перевели в Бенин-хоум, еще один реабилитационный центр, расположенный в восточном пригороде столицы – Кисси, находившемся в некотором удалении от Фритауна. Этот интернат когда-то носил название Исправительной школы и был государственной колонией для несовершеннолетних правонарушителей. На этот раз солдаты военной полиции тщательно обыскали всех. Кровь врага была еще свежа – она была везде: на нашей одежде, на руках, на ногах. В моей голове все еще звучал давний приказ лейтенанта: «Отныне и навсегда мы будем убивать всех повстанцев, которые встретятся на нашем пути. Пленных мы не берем!» Я улыбнулся, довольный тем, как мы сегодня разделались с неприятелем, а потом опять задумался: так зачем же нас привезли сюда?

Полицейские не оставляли своих постов всю ночь и наблюдали за тем, как мы сидим на веранде, уставившись в темноту. Я не мог думать ни о чем, кроме как об оставленном в лесу отряде. Кому достанется мой «G3»? Какой фильм сейчас смотрят ребята? Хороши ли сегодня у них марихуана и кокаин? Наркотиков у них наверняка достаточно…

– Эй, ребята, может, у вас найдется немного тафе (марихуаны)? – спросил Мамбу полицейских, но те ничего не ответили.

Действие наркотиков, принятых мной накануне, видимо, постепенно заканчивалось. Я слонялся взад-вперед по коридору, не находя себе места. Снова начала болеть голова.

Меня как младшего лейтенанта назначили командиром небольшого отряда для выполнения коротких разведзаданий. Лейтенант Джабати и капрал Гадафи отобрали в отряд моих старых товарищей – Альхаджи, Канеи, Джуму и Мориба. Мы снова были вместе, но теперь уже не бежали от войны, а были ее участниками. В наши обязанности входило подыскивать деревни, в которых имеются запасы еды, наркотиков, бензина, оружия и патронов. Добытую информацию мы передавали капралу, и тогда в селение направлялось большое подразделение солдат. Они убивали его обитателей, чтобы добыть все необходимое для нашего выживания.

Во время одной из разведывательных вылазок мы случайно наткнулись на одну деревню. Считалось, что до ближайшего населенного пункта три дня пути, но уже через стуки ветерок донес до нас запах жарящейся на пальмовом масле еды. Стоял чудесный солнечный день на исходе лета. Я и мои товарищи сошли с тропы и стали пробираться по кустам. Как только за деревьями показались соломенные крыши, все легли на землю и поползли по-пластунски к деревне, чтобы посмотреть, что там происходит. Вдоль околицы лениво бродили несколько вооруженных мужчин. Рядом с каждым домом стояли тюки с вещами: похоже, боевики собирались уходить отсюда. Если бы мы отправились обратно на базу, чтобы привести с собой отряд побольше, то упустили бы повстанцев и не завладели их провизией. Поэтому решено было атаковать селение прямо сейчас. Я отдал приказ своим друзьям занять позиции в ключевых точках вокруг деревни, откуда им хорошо будут видны ее улицы. Мы с Альхаджи подождали несколько минут, пока ребята рассредоточатся; после этого мы с ним должны были подобраться поближе и первыми открыть огонь, дав тем самым знак остальным. Альхаджи и я вернулись на главную тропу и поползли по ее обочинам. У нас было два гранатомета и пять гранат. Мы были уже совсем близко, и я взял на прицел группу боевиков, которую хотел расстрелять первой. Но тут мой товарищ тронул меня за плечо и прошептал на ухо, что хотел бы в этой ситуации опробовать некоторые «приемы Рэмбо». Не успел я возразить, как он уже начал наносить маскировочную раскраску, размазывая по лицу придорожную грязь с помощью слюны и припрятанной в рюкзаке воды. Альхаджи закинул автомат за спину, вытащил штык и провел пальцем по плоской стороне лезвия, а потом пополз вперед, держа это оружие перед собой. Он двигался медленно, освещенный полуденным солнцем. Оно согревало теплом раскинувшееся перед нами селение, обитатели которого не знали, что скоро мы устроим им «темную».

Когда Альхаджи исчез из виду, я навел гранатомет на площадь, где собралось больше всего боевиков, чтобы прикрыть огнем своего друга. Через несколько минут я увидел, как он, пригнувшись, мелкими перебежками пробирается между домами. Временами он замирал, присев и вжавшись спиной в стену, чтобы его не заметили. Он потихоньку проскользнул за спину разморенного солнцем часового, который положил автомат себе на колени. Зажав ему рот, Альхаджи быстро полоснул часового по горлу ножом. Таким же образом он расправился еще с несколькими повстанцами, стоящими на постах, но при этом совершил одну ошибку – не спрятал тела убитых. Я с удовольствием наблюдал за виртуозными маневрами быстро прячущегося Альхаджи, когда один из боевиков вернулся на пост, увидел напарника мертвым и побежал к остальным, чтобы сообщить им о случившемся. Нельзя было позволить ему донести эту весть, и я убил его выстрелом из «G3», а затем выпустил несколько гранат туда, где было особенно много вооруженных людей.

Началась перестрелка. Я не знал, где Альхаджи, но еще не успела стихнуть стрельба, как он ползком вернулся ко мне. Я чуть не убил его, но вовремя узнал своего измазанного грязью Рэмбо. Обстреливая деревню с разных сторон, мы уничтожали всех, кто попадал на мушку, не дав ни единого промаха! Все мальчишки к тому времени стали отличными снайперами, а наш небольшой рост обеспечивал нам преимущество: можно было прятаться даже за совсем низенькими кустами и выпускать очередь во взрослых, которые никак не могли понять, откуда на них летят пули. Мы с Альхаджи израсходовали весь запас гранат и только после этого решили, что деревня у нас под контролем. Теперь можно войти в нее.

Мы прошли по улицам, убивая всякого, кто высовывался из дома или сарая. В какой-то момент стало ясно, что некому нести награбленное нами добро. Поэтому я послал Канеи и Мориба обратно на базу за подмогой. Ребята ушли, прихватив с собой часть боеприпасов, принадлежавших мертвым повстанцам – некоторые из них лежали, все еще крепко сжимая в руках оружие. Джума, Альхаджи и я остались в деревне. Но мы не сидели среди трупов, тюков с одеждой, коробок с патронами и мешков с наркотиками, а спрятались в окрестных кустах и пристально наблюдали за тем, что творится в деревне. Время от времени один из нас возвращался туда, чтобы принести что-то поесть и покурить.

Мы сидели в засаде два дня, а потом вернулись Канеи и Мориба. Они привели капрала, нескольких солдат и крестьян, которые помогли нам перенести трофеи на базу.

– Теперь мы обеспечены всем необходимым на несколько месяцев. Молодцы, парни! – поздравил нас капрал. Мы отсалютовали ему и все вместе двинулись в обратный путь. После того рейда Альхаджи получил прозвище Маленький Рэмбо. Впоследствии он всячески старался соответствовать этому высокому званию. А меня окрестили Зеленой Змейкой, потому что я умел выбирать самые невероятные укрытия – прятаться на деревьях или за крошечными кустиками. С этих точек, оставаясь незамеченным, я мог расстрелять целое селение. Кличку мне придумал сам лейтенант. Он сказал:

– С виду ты не страшный, но на самом деле ты очень опасен. Ты умеешь сливаться с природой, как зеленая змейка. Когда тебе необходимо, ты знаешь, как обмануть, заманить, уничтожить.

Я был горд этой похвалой и во время каждой вылазки действовал так, чтобы оправдать надежды командира.

Прошло более года с тех пор, как меня призвали в армию. Настал второй за время моей службы сезон засухи, и в нашем гарнизоне в который раз подошли к концу еда и боеприпасы. Для решения этой проблемы нам, как всегда, надо было совершить набег на какое-нибудь селение, где есть все необходимое. Мой отряд отправился в разведку. Мы отыскали деревню и целый день наблюдали за ней из ближайшего леса. Оказалось, что вооруженных людей там больше, чем солдат в гарнизоне лейтенанта Джабати. Все они были хорошо экипированы, и автоматы у них были новее наших. Я не был уверен, что в деревне стояли боевики, потому что среди них практически не было подростков, как во всех других отрядах повстанцев, с которыми нам доводилось сталкиваться. Некоторые из селян ходили в камуфляжной форме, другие – в обычной гражданской одежде. Вернувшись в свой лагерь, мы доложили обо всем лейтенанту, и практически все солдаты выступили в рейд. На прежней базе осталось всего двое часовых.

До обнаруженной нами деревни было три дня пешего пути. Решено было захватить ее и перебазироваться туда, а не тащить добытое продовольствие и оружие в наш старый лагерь. Мы отправились в путь вечером и шли быстрым шагом всю ночь, временами переходя даже на легкий бег. Раз в сутки мы делали привал, чтобы поесть, утолить жажду, принять наркотики. Мы взяли с собой все запасы патронов и гранат, автоматы, полуавтоматические пулеметы. У каждого было по два «АК» – один на спине, другой в руках. На третье утро лейтенант дал нам отдохнуть дольше, чем в предыдущие дни. После этого мы совершили последний длинный марш-бросок. К вечеру вдали показалась деревня.

В ней было много манговых, апельсиновых, гуавовых деревьев. Наверное, ее жители когда-то занимались выращиванием фруктов и тщательно ухаживали за садами. Мы окружили селение с трех сторон и ждали приказа лейтенанта. Сидя в засаде, я и мои товарищи постепенно пришли к неожиданному выводу: в деревне никого нет! Лежащий рядом со мной лейтенант бросил взгляд на меня. Вид у него был озадаченный. Я шепнул, что несколько дней назад тут было полно вооруженных людей. Почему же сейчас так пустынно? Вскоре по улице с громким лаем пробежала собака. Еще примерно через час в селение вошли пятеро мужчин с автоматами. Они взяли с одной из веранд какие-то корзины и двинулись к реке. Мы заподозрили неладное, как вдруг сзади раздался выстрел. Стало ясно, что нас заманили в ловушку. Противник пытался выгнать нас из леса и заставить переместиться в деревню. Там, на открытой местности, будет легче с нами расправиться.

Перестрелка шла всю ночь, а утром нам ничего не оставалось, кроме как войти в селение. Именно этого и добивался враг. К тому времени мы потеряли пятерых товарищей, а оставшиеся, как могли, продолжали отражать натиск неприятеля. Снайперы спрятались в кронах плодовых деревьев и вели оттуда шквальный огонь. Мы рассредоточились и решили перебежками добраться до другого конца деревни, пригибаясь и прячась за домами, когда это возможно. Нужно было убираться отсюда подобру-поздорову, но для начала следовало расправиться с засевшими на ветках боевиками. Мощными очередями мы расстреливали деревья. Тех, кто не был убит сразу, мы приканчивали еще до того, как они успевали упасть на землю. Чтобы передохнуть и решить, что делать дальше, необходимо было добраться до укрытия, предварительно создав коридор для прохода через плотную завесу обрушивавшегося на нас со всех сторон огня. Мы направили свои автоматы и пулеметы в сторону леса и, уничтожая все живое на своем пути, прорвались в джунгли. Здесь мы снова собрались вместе, и лейтенант коротко напутствовал нас своими обычными увещеваниями: надо биться, не щадя сил, чтобы захватить деревню, иначе придется долго скитаться по лесу в поисках другого базового лагеря.

Почти у всех наших бойцов кровили ссадины и царапины, но это не мешало им продолжать сражаться. У меня и некоторых моих товарищей было много небольших пулевых ран, но мы просто не обращали на них внимания. Первую контратаку мы предприняли, чтобы отбить у врага тела погибших и заполучить их оружие. Во время второй вылазки мы попытались взять под контроль деревню. За двадцать четыре часа наш отряд несколько раз отступал и прорывался вперед, каждый раз пополняя запасы благодаря захваченным у убитых врагов трофеям. Наконец нам удалось сломить сопротивление противника. Стрельба затихла, кусты за манговыми деревьями долго оставались неподвижными. Казалось, селение теперь в наших руках.

Но когда я зашел в одну из хижин и стал набивать рюкзак обнаруженными там боеприпасами, на нас вновь обрушился огонь. Три пули попали мне в левую ногу. Две прошли навылет, а третья засела в ступне. Идти было невозможно. Я лег, стал стрелять в ту сторону, откуда были выпущены настигшие меня пули, и разрядил целый магазин на один небольшой участок кустарника. Помню, в позвоночнике начинало покалывать, нога опухла, однако особенной боли я не чувствовал – слишком был накачан наркотиками. Сержант медицинской службы оттащил меня с передовой в один из домов и попытался вынуть пулю. Каждый раз, когда он отнимал руки от раны, я видел, что они в крови по локоть. Он часто протирал мне лоб влажной тряпкой. Веки у меня отяжелели, и я потерял сознание.

Не знаю, что было со мной дальше, но очнулся я только на следующий день. Ногу пронизывала адская боль, будто в нее забивали гвозди или перерезали вены. Из глаз брызнули слезы, но кричать не было сил. Напрягая зрение, я попытался понять, где нахожусь. Я лежал на кровати в хижине с соломенной крышей. Потолок поплыл у меня перед глазами. Выстрелов не было слышно, и я пришел к выводу, что неприятеля окончательно прогнали. От этого на мгновение стало легче на душе, но тут ногу обожгло новой болевой волной. Все тело напряглось, я судорожно сжал края кровати, стиснул зубы и прикрыл веки. Послышались шаги, и в комнату вошли несколько человек. Когда они подошли ко мне и завели разговор, я узнал их голоса.

– Парень очень страдает, а обезболивающих у нас здесь нет. Все они остались в прежнем лагере, – вздохнул сержант-медик. – Можно послать кого-то за лекарствами, но это шесть дней туда и обратно. Раненый не дождется помощи и умрет от болевого шока.

– Тогда придется отправить его туда, – произнес лейтенант. – Нам все равно нужно кое-что забрать со старой базы. Сделайте все возможное, чтобы доставить его туда живым.

С этими словами он развернулся и вышел.

– Есть, сэр, – ответил врач и вздохнул еще более тяжело и печально.

Я приоткрыл глаза. Образы теперь не расплывались. Передо мной было потное и озабоченное лицо доктора. Я попытался улыбнуться ему. Услышанные только что слова тронули меня настолько, что я мысленно поклялся: когда выздоровею, буду сражаться, как лев, не щадя жизни ради своих товарищей.

– Мы тебе поможем. Держись, потерпи немного, молодой человек, – ласково сказал сержант и сел на кровать, чтобы снова осмотреть мою ногу.

– Есть, сэр, – я попытался отдать честь, но он мягко придержал мою руку.

Вскоре в дом вошли двое солдат. Они сказали, что лейтенант послал их, чтобы отнести раненого в старый лагерь. Меня переложили с кровати в гамак и вынесли на улицу. В первый момент солнце ослепило меня, а потом надо мной закачались кроны деревьев – мы покинули селение и вступили в джунгли. Путешествие показалось мне бесконечным. Я много раз терял сознание и вновь приходил в себя. Голоса товарищей по оружию я слышал, но они были гулкими и далекими, будто долетающими до меня из другого мира.

Наконец мы пришли в лагерь, и доктор тут же принялся за дело. Сначала он сделал какой-то укол. Что это было, я не знаю, да и вряд ли мог поинтересоваться, находясь в полуобморочном состоянии. А еще мне дали кокаин, потому что организм мучился и терзался от недостатка наркотика. Операция началась еще до того, как подействовали обезболивающие вещества. Солдаты держали меня за руки и запихнули тряпку мне в рот. Кривыми ножницами хирург залез мне в рану и попытался достать пулю. Я чувствовал, как он ворочает кусок металла внутри моей плоти. Боль была ужасающей, тело содрогалось, кости ломило. Когда я уже решил, что больше не выдержу, доктор резким движением извлек пулю из ноги. Позвоночник свело, что-то резко ударило в шею, и сознание покинуло меня.

Я пришел в сознание утром следующего дня. Оглядевшись, я увидел на столе хирургические инструменты, а рядом с ними лежала тряпка, вся испачканная кровью. Интересно, сколько же крови я потерял во время операции? Нога была перевязана. Я ощупал повязку руками, а потом встал и, прыгая на одной ноге, выбрался на улицу. На крыльце сидели солдаты и доктор.

– Где мое оружие? – спросил я их.

Мне подали «G3», и я тут же принялся чистить его, не глядя ни на кого, а затем уселся на землю, прислонился к стене и дал несколько очередей в воздух. Меня не волновало, что нога у меня забинтована. Я курил марихуану, ел, баловался кокаином и браун-брауном. Так прошло три дня, а потом мы отправились на новую базу, устроенную в только что захваченной деревне. Уходя, мы облили соломенные крыши хижин керосином и подожгли их, а также кинули несколько гранат в стены домов. Мы всегда разоряли лагерь, который покидали, чтобы враг не мог воспользоваться им. Меня опять несли по лесной тропе в гамаке двое солдат, но на этот раз я крепко сжимал автомат и с интересом глядел по сторонам.

Еще три недели я слонялся по новому лагерю, не имея возможности ходить на задания и временно передав обязанности командира отряда Альхаджи. Я проводил долгие часы, принимая наркотики и без конца чистя автомат. Врач промывал мои раны и приговаривал: «Тебе повезло!» Я так не считал, а думал, что все дело в том, что я храбр и умею сражаться. Тогда я и не подозревал: выживание в той войне, да и в любой вообще, не связано с тем, насколько солдат смел и хорошо подготовлен. Просто почему-то мне казалось, что смерть меня не возьмет.

Вскоре в джунглях поблизости появились боевики. Лейтенант знал, что они придут, и теперь важно было не подпустить их к лагерю. Я потуже перевязал рану, взял автомат и пошел с товарищами «на охоту». Мы перебили большую часть незваных гостей, а несколько человек взяли в плен и привели на базу.

– Эти люди виновны в том, что твоя нога изрешечена пулями, – указал лейтенант на пленных. – Надо сделать все, чтобы им больше не представилась возможность стрелять в тебя и твоих братьев по оружию.

Я не уверен, что среди захваченных были те, кто стрелял в меня, но это не имело значения. Всем шестерым связали руки и выстроили в шеренгу. Я прострелил каждому ноги и целый день наблюдал, как они мучаются, а потом пустил каждому пулю в лоб, чтобы они прекратили стонать. Перед казнью я смотрел приговоренным в глаза и наблюдал, как угасает в них надежда, как останавливается взгляд. И только тогда нажимал на курок. Вид этих мрачных лиц был мне неприятен.

В один прекрасный день во двор въехал кортеж автомобилей. К нам прибыли гости из Европейской комиссии, ООН, ЮНИСЕФ и еще нескольких неправительственных организаций. Посетители были в костюмах и при галстуках. Перед тем, как осмотреть центр, они пожали друг другу руки. Некоторые мальчишки увивались за ними, но мы с Мамбу остались сидеть на веранде. Гости улыбались, временами поправляли галстуки, что-то записывали в блокноты, которые все время держали наготове. Некоторые из них заглянули в спальни, другие сняли пиджаки и стали мериться силами с мальчишками в армрестлинге или участвовали в перетягивании каната. Потом всех препроводили в празднично украшенную столовую. Вначале директор центра господин Камара произнес вступительное слово, а потом начался концерт. Ребята рассказывали истории о пауке Бра и лесных чудовищах, исполняли танцы разных племен. Я прочел монолог из «Юлия Цезаря», а потом показал короткую сценку в стиле хип-хоп о возвращении с войны юного солдата. Я, подначиваемый Эстер, сам ее сочинил.

После того концерта я стал местной знаменитостью. Господин Камара как-то пригласил меня в свой кабинет и сказал:

– Ты и твои друзья произвели на гостей большое впечатление. Теперь они уверены в том, что ты сможешь полностью восстановиться после пережитого.

Меня вполне порадовало и то, что у меня снова появилась возможность выступать перед публикой, на этот раз уже в мирной и спокойной обстановке. Но у директора были на меня большие виды.

– Не хочешь ли стать официальным представителем нашего центра? – с воодушевлением спросил он.

– Как так? Что мне надо будет делать? – засомневался я. Это, наверное, все-таки слишком…

– Ну, ты мог бы выступать на разных встречах и собраниях, посвященных участию подростков в войне. Поначалу, если ты не против, мы будем писать для тебя тексты. Тебе нужно будет просто зачитывать их. А потом, когда почувствуешь себя уверенней, сможешь составлять обращения к аудитории сам.

Лицо его было абсолютно серьезным, и я понял, что он не шутит. Уже через неделю я произносил во Фритауне речи, рассказывая о юных солдатах и призывая оградить детей от участия в боях. «Нас можно вернуть к нормальной жизни!» – подчеркивал я, указывая на себя, как на успешно прошедшего трудный реабилитационный период. Я всегда говорил, что верю в способность детей преодолеть боль и страдания. Главное, дать им возможность вернуться к мирному существованию.

Через пару дней после переезда к дяде Элли выдал мне выходные ботинки, красивую рубашку и стильный ремень.

– Если хочешь быть настоящим джентльменом, ты должен соответствующим образом одеваться, – сказал он, смеясь. Я собирался спросить, зачем он принес мне все это, но он уже начал объяснять.

– Хочу, чтобы ты немного развлекся, поэтому сегодня мы пойдем на танцы. Но это секрет от всех остальных. Мы уйдем, когда дядюшка уснет.

В ту ночь мы тихо выскользнули из дому и пошли в бар на дискотеку. По дороге я вспоминал, как ходил на танцы с друзьями, когда учился в средней школе. Я даже помню, что это были «тематические» вечера с разными названиями: «Снова в школу», «Переменка», «Ночь Боба Марли» и так далее. Мы веселились до рассвета, а потом снимали промокшие от пота рубашки и шли в интернат, наслаждаясь утренним ветерком, овевавшим наши разгоряченные тела. Тогда я был по-настоящему счастлив.

– Ну, вот мы и пришли, – объявил Элли, дернув меня за рукав и прищелкнув пальцами. У клуба толпилась молодежь, все стояли в очереди на вход. Юноши были хорошо одеты – в тщательно отглаженных брюках и аккуратно заправленных в них рубашках. Рядом с ними стояли девушки в красивых цветастых платьях и на каблуках, из-за чего некоторые из них казались выше, чем их кавалеры. Губы у девушек были ярко накрашены. Элли возбужденно переговаривался с кем-то, стоящим впереди. Я ждал молча, рассматривая цветные лампочки у входной двери. Кроме них, там еще был большой синий прожектор, в свете которого белые рубашки приобретали необычный оттенок. Наконец мы подошли к двери. Элли заплатил за нас обоих. Музыка показалась мне очень громкой, а может, я просто отвык – не был в пабе уже много лет. Я прошел за братом в бар, мы отыскали столик и уселись на высокие табуретки.

– Я пошел на танцпол, – громко прокричал Элли, чтобы я его услышал. И он растворился в толпе. Некоторое время я сидел, оглядывая помещение и посетителей, а потом потихоньку начал танцевать где-то в углу площадки. Вдруг какая-то девушка с очень темной кожей и ослепительной улыбкой схватила меня за руку и в мгновение ока вытащила в самую середину. Она танцевала рядом. Я оглянулся на Элли, который к тому времени стоял у стойки. Он показал мне поднятый большой палец. Я стал вслушиваться в ритм, и он быстро проник в самую глубину моего существа, не оставив места для посторонних мыслей. Мы с девушкой протанцевали композицию в стиле рэггаморфи[39], а потом начался медленный танец. Моя партнерша притянула меня к себе, так что я даже слышал биение ее сердца. Я мягко взял ее руку, и мы покачивались в такт музыке. Она пыталась заглянуть мне в глаза, но я отвел взгляд. В середине песни какие-то старшие ребята увели ее к выходу, но ей удалось повернуться и помахать мне.

– А ты, парень, быстрый. Я все видел! – Элли снова подошел ко мне. Он развернулся и пошел к барной стойке, и я следом за ним. Мы встали спиной к бару и лицом к танцполу. Брат улыбался.

– Да я ничего такого не делал. Она просто захотела потанцевать со мной. Не мог же я ей отказать, – оправдывался я.

– Точно, ничего не надо говорить, и женщины сами побегут за тобой, – сказал он шутливым тоном.

Я не хотел больше поддерживать беседу. На меня накатили воспоминания о том, как мы напали на маленький городок, как раз когда в местной школе шла дискотека. В моей голове снова зазвучали крики испуганных учителей и учеников, перед глазами встала обагренная кровью танцплощадка. Элли дотронулся до моего плеча и вернул меня к действительности. Я улыбнулся, но на душе было тоскливо, и утолить эту горечь было трудно.

Мы протанцевали до утра и вернулись до того, как дядя проснулся.

В первый же день пребывания в Нью-Йорке мы много часов общались друг с другом. Некоторые дети рисковали жизнью, предпринимая поездку на эту конференцию. Другие преодолели огромные расстояния и даже пробирались в соседние страны, откуда летают самолеты в США. Стоило только поговорить с этими ребятами всего несколько минут, и становилось понятно: у них было трудное детство, и большинству из них после конференции предстоит вернуться туда, где их ждут новые тревоги и лишения. Когда каждый рассказал немного о себе, мы сели в круг. Организаторы представили нам программу и основные темы конференции.

Среди ее устроителей и ведущих были в основном сотрудники разных некоммерческих организаций. Но одна невысокая женщина с длинными темными волосами назвалась «сказительницей». Это меня удивило, и я стал слушать ее с удвоенным вниманием. Она много жестикулировала и говорила очень четко и ясно, вкладывая в каждое слово особое чувство. Звали ее Лора Симмз. Она познакомила нас со своей помощницей – Терезой Плейр. Та была светлокожей, хотя и с африканскими чертами лица. В руках она держала барабан. Я тут же решил, что обязательно пойду к ним на семинар. Лора сказала, что научит нас рассказывать истории из своей жизни так, что слушатели не смогут оторваться. Мне было любопытно, как же белая женщина, выросшая в Нью-Йорке, стала профессиональной сказительницей.

В то утро Лора все время пристально рассматривала нас с Ба. Я и не подозревал, что она заметила, как легко мы одеты – в одни лишь рубашки и брюки. Мы все время садились поближе к батарее, обхватывали свои тощие тела руками, чтобы легче было согреться, но все равно постоянно тряслись от пробиравшего до костей холода. Перед обедом Лора подошла к нам и спросила:

– У вас есть теплые вещи?

Мы помотали головами. Лицо ее скривилось в страдальческой гримасе, затмившей на мгновение улыбку. В тот же вечер она принесла нам куртки, шапки и перчатки. Во всей этой «амуниции» я чувствовал себя, как в полной камуфляжной форме. Казалось, я стал намного толще. И в то же время было здорово, что теперь я могу подольше бывать на улице и гулять по городу после семинаров. Через много лет Лора предложила мне забрать одну из ее зимних курток. Я отказался: это же женская вещь. Она рассмеялась и напомнила, что в дни первой нашей встречи я так мерз, что даже не обратил внимания, что ношу женские вещи.

За время конференции мы с Ба особенно сблизились с Лорой и Терезой. Иногда «сказительница» развлекала нас историями, которые я слышал когда-то в детстве. Меня поразило, что представитель другой расы, живущий по другую сторону Атлантического океана, знает легенды моего народа. Через много лет, когда Лора стала моей приемной матерью, мы часто гадали с ней – что это было, случайность или перст судьбы? Я вырос среди людей, где высоко ценят сказителей, и много лет спустя невероятным образом попал в американскую семью, где сохраняют ту же традицию, нетипичную для западного мира.

Двадцать пятого мая 1997 года я, как всегда, проснулся рано и сидел на плоском камне за домом, ожидая, когда проснется город. Но вместо обычных утренних звуков послышались выстрелы, доносившиеся от Дома правительства и здания парламента. Пальба разбудила моих родственников. Мы с дядей стояли на веранде и с тревогой смотрели на город. Соседи тоже беспокойно вглядывались в даль. Мы не знали, что происходит, но видели, что по Подемба-роуд бегут солдаты, а по площади возле тюрьмы разъезжают армейские грузовики.

Стреляли все больше и больше. Теперь пальба доносилась из разных районов города. Растерянные горожане, дрожа от страха, наблюдали происходящее со своих веранд. Мы с Мохамедом переглядывались: «Опять? Только не это!» – читалось во взгляде моего друга. После обеда двери центральной тюрьмы распахнулись. Новое правительство не только выпустило заключенных, но и вооружило их. Некоторые сразу отправились к судьям, вынесшим им приговор, и к юристам, участвовавшим в процессах, чтобы убить этих людей и их семьи. Если в доме никого не оказывалось, его поджигали. Другие бывшие заключенные присоединились к солдатам, которые грабили магазины. Дым от пожарищ поднялся в небо и заволок весь город.

Вдохновитель путча выступил по радио и объявил себя новым президентом Сьерра-Леоне. Его звали Джонни Пол Корома, и он возглавлял Революционный совет вооруженных сил (РСВС). Совет был сформирован из офицеров армии Сьерра-Леоне для свержения демократически избранного президента Теджана Каббы. По-английски новый глава государства говорил отвратительно. Столь же мерзкими были его попытки оправдать переворот. Он посоветовал гражданам заняться своими делами, заверив, что ситуация под контролем. Его речь почти заглушали слышавшиеся поблизости выстрелы, взрывы, крики солдат.

Вечером по радио сообщили, что повстанцы из ОРФ и правительственные войска объединили свои усилия ради свержения гражданского правительства и что все это делается «в интересах нации». Солдаты и боевики, раньше находившиеся в зоне военных действий в лесах, хлынули в столицу. Всю страну захлестнула волна беззакония. Мне все это было ненавистно. Возвращаться к прежней жизни я не желал. Это значило, что на сей раз мне вряд ли удастся уцелеть.

1500 – начало 1700-х. Европейские торговцы регулярно останавливаются на мысе Сьерра-Леоне и обменивают одежду и изделия из металла на слоновую кость, древесину и – изредка и в небольших количествах – рабов.