Номер Исы Бараева на четвертом этаже. Пока Иса заполнял декларацию в холле, оба его чемодана мальчик уже поднял наверх. Теперь он думал только о душе.

Он вошел в искусственную прохладу, переступил границы служебного оазиса, огляделся. «Олимпия» сочетала в себе претензию на уровень четырех звезд, постсоветский бардак, чухонскую аккуратность. Это когда губы женщины, стремящейся стать дамой, накрашены, а запах с кухни, прихваченный одеждой, порами кожи, оставшийся в волосах, проникает в дорогую гостиную, не дает чувствовать себя легко и комфортно.

Он снял и бросил на кресло рубашку, брюки, трусы, не распаковывая чемоданов, прошел в душ. Жара в Таллине случилась необыкновенная. Впрочем, по всему миру сейчас такая жара. Садясь в самолет в Хельсинки, он все же надеялся, что хоть с другого берега залива американское пекло последних дней наконец оставит его. Ожидания не оправдались. Как будто раскрылись двери ада на миг, ставший месяцем, и все не хотели закрываться, всасывая случайные души и делясь с людьми теплом Большого очага.

Струи воды вернули его на время к жизни. Потом он вытерся большим махровым полотенцем, долго его рассматривал. «Мягкое какое». Прошел через главную комнату в спальню, лег поверх покрывала на тахту. Оставалось три желания: холодное пиво, свежая одежда, местная газета в баре. Предстояла большая работа. После бара и прогулки он, возможно, возьмет девку. Говорят, здесь это почти ничего не стоит. Утром нужно уже работать. Обычная рутина. Уйти в город, провериться, потом еще. Встретиться со связным. Получить инструкции, вернуться в отель. Или не возвращаться. Как карта ляжет.

Полистал буклет на столе, нашел нужный номер, позвонил, заказал пиво в номер и газеты. Хотелось скорей ощутить жизнь этого города, считающего себя вольным.

Он надел шорты, майку. В дверь постучали.

Иса пропустил внутрь официантку с подносом. На подносе под салфеткой — три бутылки «Хольстена» и тарелка.

— Что это? — спросил он по-английски.

— Холодный угорь. Копченый.

— Хорошо, — полез в бумажник за чаевыми. Нашел долларовую бумажку, положил на поднос, посмотрел вслед девке. Не в его вкусе. Коротковата. Он был небольшого роста, худой, любил крупных женщин.

Одна бутылка оказалась уже открытой, открывашка рядом. Он взял запотевшую бутылку, отхлебнул большой глоток, подошел к окну. Панорама весьма привлекательная. Должно быть, Ревель, так, кажется, его называют, по-настоящему приятный городок. Потом сюда вернуться будет проблематично.

Он почувствовал легкое головокружение, потянуло в сон. Крепкое пиво. Подошел к креслу, сел, выронил бутылку, пиво вытекло, на ковре образовалась белая пена и исчезла.

Через минуту в номер вошли двое мужчин в форме служащих отеля. Тело Исы освободили от одежды, сложили в позу эмбриона, упаковали в большую сумку. Вещи покойного разложили на столе и произвели доскональный досмотр. Тот, кто теперь становился выпускником одного из престижных американских колледжей, каждую мелочь подержал в руках, почувствовал, вернул на свое место. Надел шорты и майку покойного, открыл новую бутылку пива, вопросительно посмотрел на того, кто привел его сюда (тот кивнул), и выпил бутылку залпом.

— Потом водки выпей. В баре, — то ли посоветовали ему, то ли приказали.

И он остался один.

Подвал мой совсем неплох. Три метра в ширину и два в длину. Стены выложены кирпичом. Пол бетонный покрыт досками. Когда-то они были покрашены, но это было так давно, что маляра нет уже, должно быть, на свете. А может быть, это сам хозяин дома, крепкий старик, справедливый страж этого подвала. Метрах в трех с половиной наверху — люк.

Меня не приковывали к массивному стальному кольцу, вмурованному в бетон пола.

— Если попробуешь бежать, Стелу отдам бойцам. Пусть порадуются. Потом сожжем ее у тебя на глазах, прямо на огороде, — объяснил мне дед.

Больше он ничего не говорил и не приходил. Пищу мне бросают сверху. Хлеб, вареную картошку.

Параши здесь нет, есть сток. Мое дерьмо падает в отверстие в углу, и его уносит какой-то ручеек. Должно быть, здесь перебывало немало кавказских пленников. Узники расписывались на стенах, потом все надписи старательно уничтожались. Сокрытие оперативной информации о персоналиях. Мудро. Одно слово, написанное и прочтенное, может дать нить. А потом полетят головы, не говоря об ушах в полиэтиленовых пакетах… Но из нужниковой этой ямы несет, и я каждый раз закрываю ее фанеркой.

Подвал относительно теплый, и если укрыться солдатским одеялом, то и войлок на нарах ощущается как полноценный матрас. Войлок вообще отличная вещь. Он живой. Без него мне бы пришел конец. В подвале полная темнота. Но раз в сутки открывается люк, а если кто-то решит спуститься вниз для беседы со мной, то загорается переноска наверху. Впрочем, такое случалось дважды за все время. Я потерял счет дням, и сны, что приходят ко мне, не знают счета часам. Не отличить ночных снов от дневных.

Я немыт и болен. Одежда моя несвежая — главная причина тоски. Я уже не помню, зачем пришел сюда и как попал в подвал. И только тончайший луч света, что проникает иногда в щель крышки люка, когда она сверху не замаскирована старым хламом, связывает меня с прошлым. Все и началось со снов, предутренних и неверных.

В снах этих что-то было не так. В них смешалось прошлое, настоящее и еще что-то. Наверное, это будущее, но как узнать? Только дожить до него и сверить живые картинки. Или мертвые. Сны эти многовариантны, но один повторяется навязчиво и неотвратимо…

…Был тот странный предутренний свет. Когда просыпаешься оттого, что кто-то есть в комнате. Свет просочился сквозь занавес, спрятался в углу комнаты, будто бестелесный пес. Пес, состоящий только из призрачного света. Он где-то рядом. «Я здесь, — говорит он, — я вернулся».

Это мой дом. Я прожил здесь так долго, что кажется — всю жизнь. Не помню сколько. И имени своего тоже не помню. Можно встать, открыть ящик стола, достать паспорт и узнать про себя все. Это подлинный документ, выданный самым настоящим милиционером — дамой. Только кому? Как звать тебя? Там же, в ящике стола, можно найти и документы той, что лежит сейчас лицом к стене, рядом, и не знает, что пришел предутренний свет. Она не знает многого. Как, например, шумит кукурузное поле, как оно пахнет. Есть другие поля. Например, поле одуванчиков. Оно очень красиво, но совершенно не подходит для работы. Это как если бы ты сам на себя накинул саван…

Я встаю и раздвигаю занавес. Раскрываю рамы. А там, снаружи, — стены каменного сосуда, что именуется двором. Если поднять голову, увидишь небо в нездешних промывах и край сосуда. И законы предутренней перспективы таковы, что ощущаешь себя на дне этого кувшина.

Мне холодно. Я закрываю окно и иду на кухню. А там наполняю кофейник утренней влагой и чиркаю спичкой.

Это совершенно образцовая кухня. Здесь есть все. Все под рукой, и все сияет.

Я встаю на табурет и открываю антресольный ящик. За стопкой старых газет и пустыми банками находится алюминиевая кружка. Даже не эмалированная. Я достаю ее, возвращаюсь на кухонную твердь. Кружка во вмятинах. Она видала виды. Но это все потом и не о ней. Она лишь свидетель, случайный и молчаливый. На дне надпись. Постороннему человеку эти три слова не скажут ничего, но мне они разрывают сердце. И кружка жжет пальцы, когда я возвращаюсь с ней в комнату.

«Если летают рои, предаваясь без толку играм, соты свои позабыв, покои прохладные бросив, их неустойчивый дух отврати от забав бесполезных».

Женщина не проснулась, когда я бесшумно оделся и покинул жилище. Были причины для такого крепкого и здорового сна.

Лифт еще не работает, и потому я спускаюсь со своего поднебесного этажа не спеша, как делаю все в это утро.

Я иду посреди улицы. Город пуст. Что это за город? Несмотря на ранний час, можно попасть под проверку документов и даже не одну. И почему несмотря? Этот час во все времена и у всех народов облюбован для корысти. Час вора. Можно красть добро и деньги, а можно и жизни. Когда так сладко спится, даже ангелы-хранители дают маху. А это самое надежное прикрытие.

Этот свет приходит неспроста и не к каждому. Я ждал его со смятением и грустью. Это значит, что, вернувшись домой, я осознаю, что это уже не мой дом. И нет возврата в тот, что был твоим первым домом.

Славка Старков — Старик — понял, что никогда больше не сможет есть пельмени. Его начинало тошнить уже при виде пакетов с «Губернаторскими», «Настоящими», «Уездными» и «Богатырскими». Но пельмени — это вечером. Утром — сосиски, Сосисок можно было вообще брать от пуза, только вчера он просто выпил чаю с хлебом-черняшкой. Роптать грех. Общежитие прикармливалось за счет какого-то кривого бартера. Комендант плохого им не желал, а они в его дела не лезли. Приходили фуры, уходили фуры. А что в тех ящиках и упаковках — не их дело. Холодильник большой, промышленный, забит доверху пельменями и сосисками. А торчать ему тут еще с месяц. Это он так думал.

Общежитие это — фильтр. Сюда отправляют мужиков бесхозных, не спившихся, крепких и с головой. Люди здесь со всех концов бывшей империи. Всякие люди, а значит, и интересы могут быть разнообразные. Мужикам этим и работа находится, и деньги на индивидуальные счета капают, и карманные выдают в разумных пределах. Славка людей просеивает методично, держа в голове ориентировки, ждет того самого, единственного.

Легенда у него такая: жил в Клайпеде, работал в порту, пришли братаускасы, не поладил, работы не было, за квартиру платить нечем, стали вызывать на собеседования, приставы зачастили, стало тошно, поехал в Россию отдохнуть неделю-другую у знакомых в Питере, назад не впустили… Жены нет, дети, возможно, по городам и весям прыгают, а Клайпеду он знал прилично, жил там раньше. Чтобы не оплошать с названиями улиц и реалиями, выезжал в командировку, слонялся по городу, сидел в пивнушках, вокруг своего бывшего дома исходил все закоулки.

Но никаких «цеппелинов», от которых сам тащился в свое время, не смог бы и на дух принять, даже пьяный. Пить, кстати, ему приходилось здесь регулярно. Иначе был бы белой вороной, да и информацию получить от нетрезвого отчаявшегося «объекта» можно играючи. Кое-что интересное за прошлый месяц промелькнуло. Кое-что, но не более. Торчать здесь слишком долго нельзя. Может задуматься хозяин общежития. Смена не скоро. И здесь Старик совершил ошибку. Устал просто. Это как даже в самую бессонную ночь засыпаешь на миг, перед рассветом. И можешь не проснуться.

Ему захотелось нормальной еды. В столовой поселковой, которая и не по карману контингенту, опять пельмени и сосиски, ну, котлетки с макаронами, чай, кофе тошнотный и пирожные. Водка в розлив и пиво. Но все это можно и в комнате. Деньги у него зашиты в пояске под трусами, на случай форс-мажора. Вынул триста рублей и отправился на рыночек. Там можно было купить баранину.

Торгашей этих прокачали давно, обычные барыги, приторговывают немного дурцой, из оружия — ПМ со спиленным номером. Мясо украдено в Пскове с холодильника, остальное все чисто. Татары.

— Всю мою жизнь дальнейшую, все ее течение, все полеты во сне и падение лицом не в грязь даже, а в пыль и недоумение определила та новогодняя ночь в Грозном, еще живом и благодушном, том советском, теплом и случайном, который возник, нет, не возник, а был определен провидением и судьбой, во время моего пьяного передвижения в «Икарусах» в треугольнике Ростов — Минводы — Пятигорск.

Портвейн не лез в меня, и сухое вино не согревало, и только водка, злая и великодушная, помогала жить. Я пропах чебуреками и тщетой и разглядывал, стоя в буфете ростовского вокзала, пассажиров и тех, кто оказался здесь по случаю. Стихи мои, тонкие и печальные, были со мной, я то проговаривал их, то пропевал, и если бы не они, то жизнь вынесла бы меня на другой берег и не было бы ничего вовсе.

Женщину эту я вначале и не заметил даже. Она стояла ко мне спиной и пила этот отвратительный кофе из ведра. Что-то там у нее было с собой в пакетиках и свертках. Яйца, пирожки, бутерброды. Я уже уходил, но Бог, именно он, а не тот, что внизу и сбоку, заставил меня оглянуться. И все… Таких глаз больше не будет никогда. И видел я их второй раз в жизни и, значит, это было предназначено. Я считал себя огарком эпохи и более всего хотел в Париж, а в данное время собирался уехать в Питер, к своим туманам и фонарям, прекратить это времяпрепровождение — не экскурсия даже, а так, метание по городам и весям. Билет уже был, и поезд через час. Но не бывает таких глаз… Я встал в очередь в кассу вслед за ней и узнал, что до Грозного и билетов-то нет. Тогда она метнулась на автостанцию, и я следом. Понятно, не подавая вида и на некотором расстоянии. Через три часа мы ехали в Грозный, а поскольку билеты брали в одно время, то я оказался с ней рядом. Она у окна, я слева. И автобус тронулся.

Ночь эта, когда вначале знакомство наглое и навязчивое, — а мы были знакомы уже, ей пришлось признать это, — и она не хотела вначале продолжения того, что уже было и ушло, слишком это было случайно, полоса отчуждения, перегар и чебуреки, а потом полночи чтение стихов шепотом. Когда мы подъезжали к Грозному, вдруг пошел снег, и это было как знамение. Все, что предначертано, — необъяснимо.

В доме не было в тот день и ночь никого. Приехать она должна была после праздников, но явилась без предупреждения, как и снег этот неверный и густой. Имени ее я не произношу, чтобы не поминать его всуе… Не все было у нее ладно тогда. Сердечная смута и томление души, и оттого-то и совпали выступы и впадины, и провернулись шестерни на призрачных осях…

…Ночью с елки сорвался шар. Время текло настолько медленно, но вместе с тем неотвратимо, что я видел, как он падает. Я лежал на тахте с краю, не спал, хотя недавно забылся сном кратким и счастливым, а елка, которую я умудрился отыскать в городе и купить за какие-то безумные деньги и которую мы наряжали вечером, отчетливо различалась на фоне окна, блестела мишурой. В ней происходило какое-то движение, игрушки елочные жили своей ночной жизнью. Я хорошо помню их — злодеи картонные, стеклянные собаки, старый крокодил, кораблик из скорлупки грецкого ореха. Только вот непрочной оказалась нить этого шара. Он тоже был живой, как и весь этот елочный народец из чемоданчика.

Покинув тонкий обруч, что она слагала из своих рук, я встал и подобрал осколки, не зажигая огня. Потом подошел к окну. Ночь была бела, и важен каждый шорох, но она, не зная еще об этом и о пропаже своей, спала.

Я вернусь сюда весной, говорил я себе. Я непременно вернусь. И как трудно и горестно будет ждать этой весны порознь. Что мы в сущности сделали? Пришли в этот дом, нарядили елку, встретили Новый год и потом уснули в одной постели. Какой же это грех.

Я вернулся к ней, и она очнулась. А дальше и случилось-то, что должно было. Узнавание и блеск елочной мишуры остались в той, другой, половине ночи. А самое страшное — глаза ее были закрыты, и я решил, что все происходящее — досадное, хотя и не совсем неприятное приключение.

Как просто и светло было еще день назад, несмотря на портвейн и чебуреки. Белый день умещался в фортку гостиничного номера или окошко автобуса. Но жизнь фортель свой не преминула выкинуть и обратила сущее во зло, ибо что есть добро в первые часы Нового года?

А жизнь, что предстояла после, скрывала когти, клыки, гортанные крики и смрад бэтээра, который будет гореть неподалеку, совсем недалеко от дома, но пока видение это, самое реальное будущее, было посчитано мной за изгибы и вывихи сна. Если бы я мог, то закричал бы, но не сделал этого. Тогда бы она открыла глаза и я не ушел бы на вокзал, потому что таких глаз больше не будет.

От времени можно отстраниться зеркалами и какими-то хитрыми экранами, что удавалось академику Козыреву, но я мог укрыть ее от времени только собой и потому прижался крепче, а когда она уснула неотвратимо и жутко, встал, оделся и вышел.

Грозного я почти не помню, только снег кругом, а это случается в здешних краях так редко.

Страшилки о Чечне по телевизору проходили мимо моих ушей, газеты я читал от случая к случаю, пока не попалась мне рукопись Феди Великосельского. Он про край этот кошмарный собирал все что мог и уже получил договор из «Экстра-пресс». Оставалось только самому съездить еще раз, чтобы выяснить важное. И этот раз стал для Феди последним. Сердце мое к тому времени ожесточилось, как и у многих прочих. Только вот в этом тексте я нашел не что иное, как адрес того самого дома.

Показания беженцев, дезертиров, оперативников, пленных. Я прочел это трижды или четырежды, но более ничего. Только сбивчивое описание побоища. Имена свои дававшие показания скрывали, назывались только те, кого уже не было в живых. И коли адрес тот был дан, значит, иллюзий не оставалось. Само событие происходило по другому адресу, а этот упоминался прилагательно. «В субботу двадцать седьмого апреля у соседей, по адресу… была свадьба. Женили сына. (Это ее брата.) Все шло нормально. Вечер подходил к концу. Последние гости расходились по домам, аппаратуру дискотеки стали заносить во двор. Я пошла домой, чтобы переодеться, но через две-три минуты услышала скрип тормозящей машины. Выбежав на улицу, я увидела, как по трассе мимо нашего двора с большой скоростью мчатся белые „Жигули“, а за ними тащится по земле юноша, которого держат из полуоткрытой задней двери автомобиля за руки.

Ярко горел фонарь, все было прекрасно видно. Кто еще не ушел, побежал следом за машиной. Юношу наконец выбросили на трассу, и его подобрали, а машина, развернувшись, на огромной скорости повернула назад. Выруливала на людей, они отскакивали и кидали камни. Так машина гонялась минут пять по дороге, и камни все бросали.

Я забежала в дом, позвонила председателю местного Совета и в милицию. Мы кое-как затолкали парней во двор и закрыли калитку. Тут „Жигули“ остановились, и милиция подъехала, и двое парней с окровавленными лицами стали рваться во двор, но их не пускали. Подъехал председатель местного Совета, и один из парней, узнав его, мазнул ему кровью по лицу. „Это будет твоя кровь“, — сказал он. Милиционеры оттащили его, и председатель пошел в дом умыться. Но когда вышел, его ударили в лицо, и опять милиция вмешалась. А потом милиция до утра записывала показания.

На следующий день, в воскресенье, в шесть часов, я вышла во двор, и как раз в это время к дому подъехало множество машин, и из всех выскочили люди. Одни побежали к дому напротив, а остальные ворвались к нам. В руках у них я увидела ножи и пистолет. Я забежала в дом и заперла дверь за собой. Потом я услышала, как бьют стекла, ломают дверь в доме напротив и крики „Что вы делаете?“ Вся улица уже была запружена машинами с чеченцами. Мимо проезжал русский в „Жигулях“, его выкинули из машины, автомобиль перевернули. Весь этот кошмар длился минут десять. Потом все сели в машины и уехали. Подъехала милиция, люди высыпали из домов и стали кричать. Тут стала возвращаться вся эта автоколонна с бандитами. Но, не доезжая до нас, они свернули, а милиция все ходила вокруг, все осматривала, и тут я поняла, что все мы тут беззащитны и всех нас раздавят. Через десять минут был второй налет на соседский дом. Теперь уже были грузовики и еще больше людей. Добив, кто еще оставался, они снова уехали. Много стреляли в воздух. Заперев ворота и дом, мы убежали и спрятались в кустарнике. Потом, когда все утихло, вернулись за деньгами и документами. И тогда-то я увидела Кольку, новобрачного. Он висел на фонаре, поворачиваясь вокруг оси, и я бросилась, чтобы вынуть его из петли, но оказалось, уже поздно. Живот его был распорот, и кишки вывалились наружу. Я никогда не видела кишок человеческих, мне показалось, что это кровавые какие-то черви, и я потеряла сознание».

Я выронил брошюрку.

Шел декабрь, приближался Новый год, и наши войска опять входили в Чечню. Тогда-то я и решил ехать в Грозный. Я не знал, жива ли она. Более того, я не знал, доберусь ли до этого дома. Не знал, цел ли он. Но наступает в жизни миг, когда карьера, деньги, дом, благополучие, смешное перестают существовать, и остается только Любовь. И вся эта история только о Любви и ни о чем больше. Ибо огонь, смерть, течение рек и их стремление к океанам, города и дороги, птицы и звездная пыль есть вещи прилагательные к Любви. Ибо не будет ее — и рассыплется все сущее в прах…

То, что произошло сейчас, было для Старика большой ошибкой, последствия которой могли оказаться фатальными. То, что его отозвали из Чечни, уже было рискованно, и большие люди в Москве долго решали, делать это или нет. Работа, которую он выполнял, информация, которую получал напрямую от источника, занимавшего такую должность в чеченских спецслужбах, не могла быть предметом торга и риска. Война заканчивалась, но источник оставался. То партизанское побоище, в которое страна втягивалась на многие годы, если не на десятилетия, требовало информации, и Старков должен был до последнего мига, до крайней возможности держать эту связь.

Через фильтрационный пункт, в котором работал Славка, должен был пройти некто. Подполье чеченцев на территории России было в основном отслежено, выявлено и взято под контроль. Его можно было ликвидировать эффективно и быстро. Час еще не пришел. У начальников духа не хватало. Но сейчас тот случай, когда нужно брать врага немедленно, и в лицо его знал только Старков. Поселок мог быть блокирован, и, если бы что-то не получилось, привлекались все силы для взятия живым этого персонажа. Естественно, персонаж не один. Его должны были прикрывать и лелеять во время всего карантина и после, и то, что Славка таким банальным образом прокололся с этой бараниной под чесноком, было необъяснимо и могло быть отнесено только к степени крайней усталости. Но если бы он не ошибся, то эвакуировался бы и потихоньку вернулся к горам и оружию. Теперь делать этого было нельзя, и блистательную долголетнюю операцию можно было считать проваленной. А для Старкова это был конец в полном смысле этого слова. На него вешались все грехи и собаки, тем более что не был он чист перед законом и страной, и то, что делалось, называлось искуплением вины.

Сколько в поселке агентов с той стороны и кто они, оставалось только догадываться, но то, что все они славянской крови, не вызывало сомнений. А пока он сидел в лесопосадках на окраине и по мобильнику вкратце объяснял ситуацию тем, кто должен был его эвакуировать. Можно было подождать, что-то исправить, но Старик уже сорвался с болтов.

Забирали его на милицейских «Жигулях». Начальнику райотдела позвонили из ФСБ, объяснили тактично, что товарища из ФСБ нужно быстро и скрытно вывезти из города и доставить на ближайший военный аэродром, при этом эфэсбэшники весьма туманно объясняли, что это за человек. Звонок был от оперативного дежурного.

Старков ждал милицейскую «пятерку» белого цвета, и когда машина появилась, собрался выходить из укрытия — канавы, которую он забросал ветками и листьями. При этом он видел часть дороги и мог выползти и перекатиться в кустарник, откуда до соснового леса метров пятьдесят. Только он остался. Все было как бы нормально. Мигалка, вышел мент в камуфляже, попинал скат, сделал движение к посадкам. Еще один в цивильной форме и еще один за рулем. По тому, как они озирались, было видно — ждут. Но «пятерка» — синяя. Более того, за время проживания в общежитии и скитаний по здешним достопримечательностям он такой машины не видел. А все запоминать — это рефлекс, способствующий выживанию. Впрочем, могли прислать машину из соседнего района. Но…

Его позвали по имени и двинулись было в посадку, но что-то услышал водитель по рации — и все. Исчезли «Жигули» как призрак. Через пять минут появилась «пятерка» белая. Старков покинул окоп мгновенно, рванул заднюю дверь на себя, произнес условную фразу и заорал: «Трогай, брат».

И тут по ним дали очередь из автомата… Недалеко убрались синие «Жигули». Стреляли метров с двухсот, не попали и этим испортили дело. Пули прошли рядом с багажником.

— Ты жить хочешь, летеха?

— А в чем дело? — лейтенант, некрасивый молодой парень, худой и длинный, как-то сразу осунулся.

— Говори быстро: где в соседних райотделах такие синие «Жигули», как эти?

— Нигде, — мгновенно ответил парень. — На аэродром?

— Только не в Березовку. Давай в областную столицу.

— Так то ж сто верст.

— Зато живой останешься. И дорогу выбирай кривую и замысловатую. И по рации не говори. Понял?

— Кажется, да.

Больше в салоне не было никого.

— Автомат у тебя есть?

— Только «Макаров».

— Дальше можешь не объяснять.

Рация заработала вскоре.

— «Урал-шесть», «Урал-шесть», где вы?

— Не отвечай.

— От этого хуже только. Потеря машины, человека. Сейчас тревогу объявят. Всех поднимут на ноги.

— Да уже всех подняли. Знаешь что? Твои начальники ни при чем. Они думают о другом.

— Да я это и без вас знаю. Вот Семафорный впереди, что делать?

— Объезжай.

— Не получится. Тут узел жэдэ и развязки.

— Тогда на полной скорости через поселок и выйди на связь, говори, что подъезжаешь… куда там?

— Ну… скажем, к Прогонному. Это на пути к аэродрому.

— Вот и хорошо.

— А почему они ближе не подъехали?

— Они же знают, что тут я.

— А оружие у вас есть?

— Вот не успел из дома прихватить.

— Вы из ФСБ?

— Ага, — скромно соврал Старков.

— А ваши-то чего?

— Да не успеет никто мне помочь. Тут чеченов полный район.

— Как полный? Мы паспортный режим отслеживаем.

— Ты, наверное, работой ошибся, парень.

— Вам виднее, — помрачнел лейтенант.

Они промчались через железнодорожный поселок и вылетели на шоссе.

— Дальше не наш район.

— Тем лучше. Чужой район, чужая машина, больше непонятного и необъяснимого.

— «Урал-шесть», «Урал-шесть» — где же вы? Бобков?

— Товарищ капитан, у меня движок грохнулся. Я же говорил Бухалаеву, что кольца нужно менять.

— Где вы, Бобков?

— В пяти километрах правее Вырино.

— Как тебя туда занесло?

— Можно я потом доложу? Нас на прицепе везли.

— Я тебя дам прицеп. Товарищ с тобой?

— Все в ажуре. Забрали чекиста. Жив-здоров.

— Никуда не уходите. Сейчас буду сам.

— Есть.

— Молодец. Я похлопочу, чтоб тебя медалью наградили.

— Да меня с работы теперь выгонят.

— Ты лучше на работу свою не ходи дня три. Спрячься.

— Если жить хочу?

— Вот именно.

Когда показались окраины большого города с высотными домами, Старков попросил летеху остановиться на остановке троллейбуса.

— Как тебя звать-то?

— Иваном.

— Ну спасибо, Ваня. По гроб не забуду.

— Мне-то что делать?

— Расскажи, как все было. Ничего тебе не будет. Вот увидишь. Моя фирма заступится.

— А сейчас?

— Оставь машину где-нибудь, позвони в райотдел, чтоб забрали, сам спрячься. Пойдешь сегодня к своим — беду накличешь.

— Ну прощайте.

— Прощай, парень.

В аэропорт он, естественно, не поехал. Выпил бутылку пива в три глотка, прямо у ларька, посидел на скамеечке.

Вся эта история началась с дури. Она началась даже не в ту чудную новогоднюю ночь, а раньше. Женщину эту я встретил именно тогда, а то что было после, уже судьба и звездное толковище.

Абсолютное правило — любое большое и безупречно продуманное дело губится из-за чепухи, из-за дуновения ветра или кривой усмешки буфетчицы и последовавшей за ней цепи неосторожностей. Бен Ладен, Хаттаб, транснациональные корпорации, смена общественно-политического строя и «кидалово» шестой части суши — это одна цепь событий. А для простого маленького человека — своя цепочка. Чет, нечет, встретил, не встретил, вышло или нет. А потом человек попадает в маховик чудовищной машины, между шестеренок и валов, и кажется — должен быть раздавлен и сметен. Но или пряжка ремня клинит, или кости крепкие слишком, или падение напряжения в сети — и жуткий механизм останавливается и дает сбой. И человек, даже полураздавленный, что-нибудь да значит. И меняются глобальные планы, переносятся роковые сроки, и настают иные времена. Это — как птица, попавшая в турбину авиалайнера.

…Лететь мне нужно было до Минеральных Вод. От Ростова было как-то далековато, что я и в ту достопамятную поездку успел усвоить. Только вот денег на самолет у меня не было. Я, конечно, занял баксов, но ведь нужно будет отдавать.

Георгиевск, Аполлоновская, Прохладная, Черноярская, Луковский, Моздок. Вот какие станции нужно было миновать мне на Северо-Кавказской железной дороге. А потом начинались уже всем известные населенные пункты, те, про которые талдычат день и ночь враги народа по своим телеканалам.

Я стал собираться в путь. Гардероб распределил функционально и целесообразно. Зимняя шапочка, тушенка в железных банках, хохлацкая колбаса твердого копчения, бульонные кубики, суп в пакетах, печенье. Спирта медицинского в одну флягу солдатскую влил по самые уши, а в другую — джина капитанского. Трусы обшил поясками тайными — рубли и баксы, неприкосновенный запас и стратегический.

Она уснула счастливой и оттого спала крепко и безвозвратно. Новогодние сны материализовались, прошли вдоль стены и покинули дом. Когда пришел миг возвращения к яви и недоумению, она была в доме уже одна.

Машинально она проверила, на месте ли деньги и вещи, но все оказалось целым, и тогда слезы неожиданные и напрасные полились из глаз. Уехал литератор. Явился невесть откуда, заморочил, добился своей смешной цели и сбежал. Впрочем, оставил все же листик со стихами.

До меня уже были ходоки в Чечню. Не было бы поездки Феди Великосельского и того, что после вышло, я, возможно, и любовь свою виртуальную похерил бы. Время не то. Но — если бы да кабы.

Историю своего короткого и печально-возвышенного поступка он рассказал мне перед командировкой. Без этой его дурацкой затеи с романом я бы не решился на это путешествие к утесам и лугам счастливейшей охоты. Правду знают многие, да ведь сказать все равно не дадут. Веретено газетных информашек и телесюжетов слишком красиво вертится, чтобы соткать истину.

Работал он корреспондентом не самой последней в городе газеты, а все подобные издания лежат сейчас на боку. Приближался его юбилей, нужно было отдавать долги и набирать новые, смиряться с мыслью, что жизнь, в общем-то, прошла. Он думал, что работает просто за деньги, а на самом деле поверил, что получится книжка.

И если Федя сбежал на войну из-за нужды и веры в мираж истины, то моя несбывшаяся была там, за линией фронта. И я должен был увидеть ее, или место то скорбное посетить, чтобы завыть на нем, подобно волку.

— Документы его — вот они. В целости и сохранности. Я их у него забрал. Они у него в потайном карманчике лежали. Никаких корреспондентов с нами быть не должно было в принципе, но у него друган был, офицер из второй бригады. Они в школе вместе учились. И поскольку никакой большой войны в тот день не предполагалось, одели мы гостя нашего в камуфляж, все чин по чину, вооружили его немного, мало ли что. Он поклялся от меня ни на шаг не отходить. Иначе мы ни за что не отвечали. Много интересного могло сдуру произойти, так и вышло. Столько хорошего произошло, что одного дня на все добрые дела оказалось мало. То есть, как только седьмого числа мы вошли в поселок и начали продвигаться по улицам, стали нести потери. Но никуда уже было не деться, и корреспондент твой, в мгновение ока превратился в бойца. Произошло это как-то само собой. Видно, рефлекс у него сработал. Когда он свалил первого чеха, я только крякнул. А что дальше было, вспоминаю какими-то фрагментами. И парня этого, Федора, временами терял, но он приказ выполнял четко, прикрывал мне спину.

Боеприпасов у нас не хватало, и мы их забирали у раненых и убитых. Когда группа двигалась, то все время били последних. Причем старались не убивать, а только ранить. Раненому больно… он на помощь звать начинает. А товарищ — святое, и мы за ним возвращаемся. Под это дело человек пять нужно. И вот тогда-то они и начинали бить на убой. По-настоящему. И Федька помогал тащить раненых, и ничего с ним не случалось. Только лицо посекло камешками.

Когда стало темнеть, ранили одного снайпера из нашей бригады. Мы и подбежали, а рядом БТР встал, чтобы прикрыть броней. Мы нашего снайпера хотели в машину загрузить, а она полностью забита ранеными. Мы тогда его поверх брони уложили, и пару бойцов я дал, рядом сели, чтобы прикрыть. Федьку я хотел было отправить с этим бэтээром, но что-то меня удержало. Решил, что если ему сегодня везет, то и мне фарт выпадет.

Бэтээр ушел, а нас осталось четверо и еще один офицер. Я говорю: «Давай сейчас попробуем к нашим прорваться». А группа уже ушла вперед. Они нас все время так растягивали. А тот запал на то, что нам бэтээры еще обещали и они вот-вот придут. Приказ у него такой был. Я говорю: «Да нас сейчас всех перевалят, а у меня один патрон в магазине». А он все про подкрепление. И пошли мы с Федькой вдвоем.

Я по радиостанции запрашивал, где находятся группы, которые ушли вперед. Приблизительно так сказали: «Где дом горел, газопровод», а от этого факела все в округе полыхало, так вот метрах в пятидесяти группа и находилась. Я прикинул, сколько до них бежать, и все это под снайперами — это крах! Но мы двинулись вперед, а Федька был уже как механизм какой-то. Он и в армии-то никогда не служил, а тут все делал как в учебнике и даже лучше. Он бы сейчас и стрельбу по-македонски показал, если бы приказали. Читал «В августе сорок четвертого»? Я раз двадцать прочел и еще буду.

Снайперы били с чердаков. И так били, что я решил, что это нас кто-то прикрывает. Я по радиостанции доложил, что обложили нас напрочь, кинул пару гранат, и мы побежали. И пронесло. Добрались до наших. Потом еще группу встретили. Два офицера, один из бригады, один наш, из ОМОНа, раненный в горло радист. Мы его перевязали. Он смотрел на меня и умирал. Ему всего лет восемнадцать было. Сняли мы с него радиостанцию… бэтээр к нам подошел. И тут по нам попадают из гранатомета. Совсем рядом разрыв. Я ползаю, уже ничего не соображаю толком. Автомат свой еле нашел…

Тело того парня отправили на бэтээре, а Федька живой и невредимый. Только рожки успевает пристегивать и мочит в белый свет как в копеечку. Я ему про то, чтобы патроны беречь, а он головой кивает, но как бы не в себе. Тут передают, что мы попали в окружение, и я решил пробиваться…

Мы во дворе находились дома какого-то. Ну, выбежали со двора, стали нас прикладывать из пулемета. Мы залегли, и пошла полноценная перестрелка. Командира нашего убили. То есть уже и не понять было, кто командир, но так всегда бывает. Мы хотели командира с собой забрать, в этот момент Макса ранили. «Дряни», ну промедола то есть, уже не было и бинтов тоже. Я запрашиваю ситуацию, а мне говорят: держитесь. Тут я и понял, что нам кердык.

Вижу, двое вылезают в военной форме, говорят: «Брат, как ты, жив?» Я говорю, что у нас раненый и убитый, а они спрашивают: «А где ваши-то все?» И тут я акцент определил. Не надо было им спрашивать. Говорят: «Давай ползи к нам». Я отвечаю, что не могу, мол, ноги у меня перебиты, а Федька было дернулся, но я его уложил. Они посмотрели, между собой переговорили и поднимаются… Все что в магазине оставалось, я в них разрядил и даже не знаю, попал или нет, — вроде упали. Потом опять начали по нам стрелять и по Максу второй раз прошлись. Он так и умирал лежа на мне, и агония его была вроде как моей. Потом вспышка, и больше я ничего не помню.

Я пролежал без сознания не знаю сколько. Чувствую, по карманам кто-то шарит, раздевают. Говорят по-своему, но и по-русски тоже. Слышу, говорят: «У парня одного тут удостоверение личности». Они обрадовались: «Контрактник. По два косаря получим». Ну я лежу, меня ногами пинают, плюнули в рожу. И лежу. Слышу, вдали танк идет. Тогда они говорят по-русски: «Давай граник. Мы его жечь будем». А другой говорит: «Отставить». Чего-то посовещались, потом покидали нас в кучу, как бревна. И засаду сделали рядом. Если ребята нас подобрать решат, можно танк захватить.

Среди трупов было и тело офицера из второй бригады, который Федора пустил в дело. Федора я потерял. А меня и еще два трупа кинули на дорогу. Но танк прошел мимо. Я все боялся, что он проедет по ногам и я закричу. Но он прошел мимо.

И вот когда я решил, что пронесло, вдруг заработала моя рация. Она у меня под броником была, мало ли что, и без связи… А тут заработала. Это нас искать начали. Кир-бабаи тут же ко мне подбежали и стали раздевать, снимать рацию. И заодно забрали часы, куртку, ботинки, и так я пролежал еще четыре часа. А потом стал пробираться к своим и, уже уползая с этого места, нашел Федора. Лежал он со спущенными штанами, тоже без ботинок, холодный уже и в крови. А потайной карманчик цел оказался, и я документы вынул.

Потом, когда я до наших добрался, оказалось, что у меня сквозное ранение, вся спина в крови… А я и не заметил.

Я виноват был, что корреспондента не уберег. Надо было мне его на бэтээр водрузить. А фотокамера его, естественно, пропала, диктофон — в общем, все личные вещи. А что с ним стало, ты в Военно-медицинской академии узнаешь. Я тебе потом скажу, к кому обратиться. Я там уже чалился. Хорошо лечат. Там бумага на Федора есть и на многих еще. Потом скажу. К сестричке одной подъедешь, скажешь, от меня.

После госпиталя я вернулся домой. Еще до моего возвращения мать моя звонила в отряд, вся в слезах, в панике. Мне потом рассказали. Я в Чечне уже два раза побывал. Так вот, во второй раз, как только я уехал, раздается телефонный звонок, и матери говорят: «Вашему сыну деньги нужны? Голову его получите».

Нас тут оскорбляют, а пацаны лежат в госпитале. Куски мяса. Они теперь никому не нужны.

Тут еще говорили, что мы жгли дома. В селе действительно горел газопровод. Мы сами боялись поначалу стрелять из-за запаха газа. Заживо кому гореть хочется? И на фоне пожара по нам лупить хорошо. Как в театре.

Еще говорили, что мы мебель на бэтээрах вывозили. Интересно, эти люди хоть раз видели бэтээр? Пусть попробуют сами с первого раза в него залезть. Мебель. У нас бэтээры были забиты ранеными. И на броне их вывозили.

Держи документы. Я их должен был начальникам отдать, но тогда бы подставил своих. Корреспондента-то мы не имели права брать в дело. И в госпитале я документы спрятал. А то бы не вернули. В редакцию не понес. Снова все это рассказывать — невыносимо. А то, что он погиб, они знают. Его потом вывезли и опознали. Умер как мужик. В бою. Я вашего брата журналюгу ненавижу. Тебя лично я не знаю, но не надо этого всего. Суки вы. Ты не обижайся. Займись другим делом. Воруй или в ларьке сиди. А если умный, другое что делай. Только не пишите вы больше про нас и не снимайте. Может, и для Федора все лучшим образом вышло. Избавил его Бог от древнейшей профессии. А про то, что пишут, не верь. Не так все было. Там и дома-то все были на замках. Попробуй их посбивай да повыламывай. И какие, на хрен, огнеметы ранцевые? Видиков насмотрелись? Они же давно с вооружения сняты. А то что было, никому знать не дано. Ты документы отнеси эти родственникам. И расскажи, примерно как я тебе. Приукрась. Хотя он и так вел себя как мужик. Образцово.

И то, что узнаешь, в госпитале не говори. Им не показывай. Спроси Катю Катину. Так именно звать. От меня, скажи. Дела там у главврача хранятся, у генерала, но она вынесет. Заплати ей немножко. Ну пока.

Никаких денег Катя Катина, опрятная брюнетка в халатике на голое тело, не взяла. Просто сунула газету «Спорт-экспресс» с вложенными в нее ксероксами, поглядела на меня и отправилась в свое служебное помещение. Я догнал было ее и попытался сунуть полтинник в карман, но неудачно. Военно-медицинская академия на чай не берет.

Документы я читал здесь же, на лавочке у Финбана. Унылое трупное описание того, что осталось от Федора Великосельского, бывшего корреспондента одной из городских газет, писавших про Чечню только в виде перепечаток и реминисценций, вдруг потерявшей своего корреспондента при самых трагических обстоятельствах.

Из бумаг этих следовало, что с того момента, как омоновский ангел-хранитель потерял контроль над ситуацией, и до того, как нашел тело Федора, с ним произошли несколько неоднозначные события.

«…Одиночное огнестрельное пулевое проникающее сквозное ранение правой половины грудной клетки со сквозным повреждением средней и нижней долей правого легкого и кровоизлияниями в окружности раневого канала, переломами 8-го и 9-го ребер справа, по задней подмышечной линии…»

Этот абзац скромно назывался «основным заболеванием». Но у него еще оказалось осложнение. «Острая массивная кровопотеря, бледность кожных покровов, отсутствие трупных пятен, выраженное малокровие внутренних органов, отсутствие крови в полостях сердца и крупных артериях…»

А дальше начиналось главное.

«Вторичные повреждения, причиненные после первичного ранения груди.

1. Множественные огнестрельные сквозные проникающие пулевые ранения левой половины живота с расстояния в „упор“ со сквозным повреждением петли тонкой кишки без кровоизлияний в окружающих раневой канал мягких тканях, следы жидкой крови в брюшной полости…

2. Колото-резаное ранение левой глазничной области с онуклиацией левого глазного яблока без кровоизлияния в окружающих рану мягких тканях.

3. Наличие спермы в прямой кишке…»

«Ангел-хранитель» слукавил. Когда он вынимал документы из рубашки Федора, то не мог не видеть, что брюхо того разворочено автоматной очередью и так далее. Или тогда Великосельский еще был жив, но…

Я аккуратно сложил ксероксы, убрал их во внутренний карман. До ближайшей разливухи было метров двадцать.

Никаких бутербродов и закусок я сегодня видеть не мог. И сока томатного тем более. А апельсиновый представился мне желтым жидким дерьмом. Я выпил три раза по сто «Синопской», но не смог захмелеть даже немного. Только минут через сорок мне стало тепло, и холод «млечного пути», по которому я вознамерился пройти некоторое количество времени, отпустил немного. Тогда я купил четвертушку черного хлеба и поел. Спустившись в метро, я сел в поезд, идущий не по той ветке, еще дважды выходил и пересаживался не там и наконец попал туда, куда мне было нужно.

Когда я очнулся на своем диване около часа ночи, все было, как и раньше. Хрипел на сбитой волне приемник, отражался в пустой банке из-под пива, что стояла на книжной полке, огонек антенны на крыше соседнего дома. Красный, посадочный.

То, что он делал сейчас, называлось ни чем иным, как игрой на опережение. Были люди, которые хранили его все эти безумные годы. Но измена жила-была где-то между ними. Выше, ниже, посредине. Посредник по природе своей предатель. Он передает. Получает комиссионные. Кто-то получил их за его голову. Но голова покуда цела, а дело не сделано. И к товарищам, видно, вернуться не суждено.

Первую проверку документов после Черноярской я прошел гладко. Лейтенант в неопрятном камуфляже продиагоналил глазами паспорт, удостоверение, командировку, посмотрел мимо меня, вернул документы, принялся за офицерскую книжку попутчика.

— Давай еще по маленькой, — предложил майор. — Почти приехали. Сейчас Луковская, и все.

Но, не доезжая Луковской, прошел второй наряд, буквально через три минуты. Опять тот же ритуал, опять от корки до корки чтение всех буковок в документах. Но что-то вдруг не сложилось. Если бы я не пил с утра под лаваш с салом, заметил бы, что на этот раз на меня посмотрели недобро и заинтересованно. А может быть, и в тот первый, но вида не подали. И пришли-то сейчас, видимо, ради меня.

Мы сердечно попрощались с майором. На перроне его встречал младший чин, и они, что-то оживленно обсуждая, отбыли.

Здание вокзала одноэтажное, как на любой кавказской станции, а за зданием этим — тонкий и пряный аромат юга. Я решил тут же отыскать буфет какой-нибудь или ларек и поесть мяса с луком. Но не судьба. Далее кассового зала я не прошел.

— Будьте добры, документы.

Тот самый старлей из поезда и с ним — два милиционера, в разгрузках, как в скафандрах. Рожки, гранаты, рации, многое другое, необходимое для боя средней продолжительности, а не для несения патрульно-постовой службы. Потом меня вывели на привокзальную площадь и втолкнули в «УАЗ».

Командировки на все случаи жизни нашлись тут же, при первом досмотре. Все оказалось до омерзения просто. При оформлении документов в комендатуре каждый день была какая-то маленькая хитрость, а человека, подписавшего Феде бланк в его достопамятные времена, уже не было в Моздоке. Я прокололся самым банальным образом. При том, что до Моздока еще не доехал, а ксивы уже лежали в бумажнике.

В маленькой камере при вокзале, куда меня отвели, оказались три бедолаги. Два чеченца и бомж, одетый в великолепный дорогой костюм, который и сидел-то на нем ничего. Чеченцы, впрочем, оказались карачаями. Они лежали смирно вдвоем на узких нарах и молчали. Бомж прогуливался, курил ростовскую «Приму».

— Ты че? Я к брату еду. К брату. А они хвать-похвать.

— А брат-то где? — Я решился нарушить бесконечное движение костюма по четырем квадратным метрам. Сам я сидел на полу, прижавшись затылком к кирпичам стены.

— В Советской.

— И что?

— Что-что. Форму потерял.

— Спортивную?

— Хрена ты шутишь? Вот хрена? Форму девять.

— А что это?

— Ты не здешний, что ли?

— Я питерский.

— А я ростовский. Ростов-папа. Слыхал о таком?

— Нет. Первый раз слышу.

— А у тебя документы есть?

— Были.

— И гиде ани?

— Забрали.

— И что у тебя было? Семерка?

— Паспорт у меня был.

— Сказок не рассказывайте. Эй, начальник!!!

Он заколотил в двери камеры, забился. Открылось окошко, потом дверь. Вошли солдаты с резиновыми палками.

— Ты что, сука?

— Хрена вы работаете грубо? Заберите его отсюда.

— Кого его?

— Стукачка вашего!

— Что?!

— Учить надо лучше. Инструктировать.

Бомжа отладили дубинками. Уходя, нас всех подняли, поставили лицом к стенке и отладили по спинам и мягким местам.

Бомж притих и сник.

— Ты, брат, так больше не делай, — попросили его карачаи. Сначала один, потом другой. — Больно.

— Идите вы все…

Он отвернулся от нас, присел в углу.

Вечером в камеру принесли полбуханки хлеба и по кружке воды. Вода была нечистой. Меня вызвали первого и посадили во дворе в «воронок». Там были только двое солдат. По пути в СИЗО, а ехали мы в Чернокозово минут двадцать пять, они по разу пнули меня по ногам. Не больно. Так, чисто рефлекторно. Потом был обезьянник. Здесь я оказался уже с настоящими чеченами. Их человек шесть маялось под надзором капитана за столом. Теперь захотелось пить по-настоящему. Есть не хотелось. Я попросил воды, и шепот, разговоры, шевеление с нашей стороны решетки стихли. Поднялся со скамейки сержант, посмотрел на меня грустно:

— Вода тебе больше не понадобится. Дадут, конечно, немного во дворе. И закурить дадут.

— А в туалет?

— В туалет можно. Чтобы не вонял.

Щелкнул замок, другой сержант передернул затвор и навел ствол на чеченов, а мой сопровождающий провел меня по коридору, открыл дверь туалета. Смердящий унитаз и обрешеченное окошко. Я справлял нужду медленно, от всей души. На обратном пути он пнул меня сзади. Я обернулся, и тогда он дал мне прикладом по плечу.

— Ты ссы, а головой не верти.

Перед обезьянником он спросил капитана: «Кто это?»

— Шпион.

— С той стороны?

— С этой. Документы паленые. А вообще, кажется, журналист.

— Значит, шпион. Паленые, не паленые.

— А плечо смотрели?

— Нет там ничего.

— А жаль. Больно он на хохла смахивает.

— Не. Питерский. Якобы.

— Ну, ладно. И там всякой сволочи полно.

Потом он ударил меня сапогом сзади, и я влетел внутрь обезьянника.

А потом выпал фарт. Меня отправили в камеру, где я провел неделю. Это оказался одиночный какой-то закуток. Никто меня не опускал и не лечил. Только вот пайка скудная. Конвой больше не бил. Но, вынося парашу — ведро с крышкой, я наблюдал, если повезет, все прелести быта этого учреждения. Припасы мои вместе с одеждой лишней и часами давно числились изъятыми. Бог с ними. Потому что через неделю начались допросы.

Кабинет был маленьким и душным. Как этот капитан здесь работает сутками — уму непостижимо. Конвейер допрашиваемых — отморозки ваххабитские, дезертиры, пленные, праздношатающиеся и товарищи по работе, с бумагами и просто так. Глаза у капитана красные, с отражением бессонницы, крепчайшего чая, коньяка, и шестижильное терпение прет ото всюду. Участь белого человека.

— Фамилия, имя, отчество.

— Перов Андрей Иванович.

— Место жительства.

— Ленинград, улица Ударников, дом два, квартира шестнадцать.

— Место работы.

— Журналист.

— Какой газеты?

— «Городские ведомости».

— Зачем поехали в Чечню?

— В служебную командировку.

— Аккредитация есть?

— Надеюсь получить на месте.

— Цель командировки?

— Сбор материалов о питерских гражданах на войне.

— Конкретно.

— ОМОН, ВВ, армия.

— И где?

— Что где?

— Где вы их хотели найти?

— Земляков?

— Их самых.

— На месте определиться.

— Ага.

— Что — ага?

— А то и ага. Где такие красивые документы сделал?

— Не понял.

— Паленые они. Паспорт твой и ты — это ты. А командировка, удостоверение, аккредитация в правительство СПб — паленые. Вот факс из газеты. Номер удостоверения зарегистрирован за неким Великосельским, коллегой их, погибшим недавно. Знали такого?

— Федя, друган мой был.

— И что? По местам боевой славы решил отправиться? Журналистское расследование проводить?

— Нет.

— Документы как сделал?

— Да что их делать. Доллары делают, а тут штампики дурацкие.

— Сделано мастерски. Деньги платил?

— Портвейном рассчитался.

— Ладно. Допускаю. Приключения ищешь?

— Нет. Человека.

— Какого?

— Женщину.

— Какую?

— Свою.

— Где она?

— В Грозном жила.

— И я там жил.

— Поздравляю.

— Ты дурак?

— Наверное.

— В каком районе жила?

— Черт знает.

— А ты был там?

— Был.

— И где это?

— Там сад.

— Что, дерево и памятник?

— Нет. Сад абрикосовый, гастроном, аптека.

— Улица какая?

— Свечная.

— Нет такой улицы.

— Свечная. Или Стеариновая.

— Парафиновая, может?

— Точно. Рядом. А та — Индустриальная.

— Что точно?

— Парафиновая.

— Или Индустриальная?

— Индустриальная.

— Трамвай какой?

— «Двойка».

— А может, «шестерочка»?

— Нет, «двойка». Я на нем ездил.

— Куда?

— На Центральный рынок.

— Зачем?

— За елкой.

— И за Микки-Маусом?

— Новый год был.

— Какой?

— Не помню. До войны.

— До которой?

— До первой.

— А потом что?

— Потом я брошюрку прочел.

— Какую?

— Про зверства боевиков.

— И что? Подумал еще года три и поехал?

— Нет. Сразу и поехал. Когда Федю привезли и омоновец мне его документы передал.

— Как фамилия, при каких обстоятельствах?

— В «стекляшке». Водку пить со мной побрезговал. А потом сказал, где Федя лежит.

— И где он лежит?

— Лежал. В Военно-медицинской академии. В морге.

— А что же не выпил с ментом?

— А для него журналисты хуже жидов. Выродки.

— Мудро. И что Федя?

— Со следами пыток и спермой в кишках.

— Как и следовало ожидать. Масюк не знаешь?

— Нет. Питер город периферийный, областной.

К тому времени пошли седьмые сутки моего содержания под стражей. Мне все уже осточертело. За неделю дважды водили на прогулку. Одного. Запросы сделаны, личность идентифицирована, осталось решить — то ли пинком под задницу, то ли еще попрессовать на нарах для профилактики.

— Как тебе условия содержания?

— А почему одиночка?

— Чтобы не общался ни с кем. Ты же шпион.

— Я?

— Ну не я же.

— Чем докажете?

— А я доказывать не буду. Я тебя расстреляю.

— За что?

— За подозрение в шпионаже. Может, ты и честный дурак, но у нас время дорогое крадешь. Так что заслужил. Верующий?

— Вопрос веры слишком личный.

— Ты его для себя реши. И пойдем со мной.

— Куда?

— Там увидишь.

Мы вернулись в мою камеру. Капитан присел на нары рядом, вынул пачку сигарет, предложил мне.

— Не курю.

— Тем лучше.

Расстегнув папку, он достал плоскую фляжку, отвинтил крышку, дал мне хлебнуть. Коньяк оказался хорошим, и меня пробрало сразу.

— Еще желания есть?

— Нет.

— Ну, тогда будь мужественным. — Он расстегнул кобуру и вынул свой «Макаров».

— Что, в камере? — принял я условия игры, но отчего-то не очень уверенно.

— Везти тебя куда-то, конвой беспокоить. Ты не думай. У нас это в порядке вещей. Война. Потом приберутся. Кровь замоют.

— А я?

— А ты как бы попал под случайную пулю. Боевика.

Потом капитан встал, отошел к двери, прицелился.

Я смотрел в черный дульный срез.

— Боишься?

— Нет. — Я знал, что он не выстрелит. Он просто спрятал пистолет и отметелил меня сапогами, сбросив с нар. Потом оформил документы, и уже ефрейтор вывел меня на улицу.

— Можно было бы тебе статью триста семь, часть первая.

— Это что?

— Подделка документов. Да мест на нарах маловато. Убийц везут каждый час. А тут ты, дурачина.

— Можно вопрос?

— Только быстро.

— Форма девять и форма семь.

— Справка вместо паспорта. Семь — беженец. Будешь изготавливать?

— Нет. Вы же мне общаться не дали с людьми.

— Чтобы ты потом про ужасы Чернокозово сочинял? Запомни: твой самый большой ужас — это я. Еще раз попадешься, отдам педерастам, а потом сожгу живого в овраге. И друзьям своим — журналистам — передай. Пусть займутся общественно-полезным трудом. Терпение армии не безгранично.

— Я передам.

Он ушел, и появился прапорщик.

— Сроку вам, товарищ Перов, тридцать минут. Как раз поезд уходит. Товарищ капитан просил не опаздывать.

— А деньги?

— У вас билет транзитный до Питера. Вот он. А про деньги ничего не сказано.

— А вещи?

— Какие? — прапорщик посмотрел на меня ясными глазами.

— Вокзал в какой стороне?

— А вот туда. Доставим.

В поезде я был через двадцать одну минуту. Часы, паспорт и пятьдесят рублей мне капитан перед расставанием сунул в одном флаконе. То есть в желтом конверте.

Мою судьбу решило то, что у полковника Межина к вечеру закончился чай, и, не желая покидать комендатуру, он спустился на этаж и появился в кабинете капитана Бережнова, где остался еще минут на тридцать, угощаясь коньяком, отобранным на станции у «подпольщиков».

— Что хорошего было за день, Иван? — спросил он капитана, и тот достал из папки список задержанных. Анализировать ситуацию по передвижению сомнительных лиц входило в обязанности Межина, и он предпочитал изучать первичные документы, протоколы допросов, так как часто в оперативные сводки по итогам дня попадала всякая дурь, а интересные, на его взгляд, персоналии отсутствовали. У Бережнова был свой взгляд на вещи и ситуацию, и наезды сверху он не одобрял, тем более что полковник числился за службой, которая располагалась в Моздоке совсем в другом здании, а в Ростове — и вовсе за неприметной дверью, в комендатуре здешней он имел только кабинет.

— Сегодня ничего.

— А вчера?

— Вчера Хапов промелькнул.

— Лично?

— Нет. Другана его отследили. Проследовал в Гудермес.

— Так… Так.

Хапов был человеком Гелаева. А в Гудермесе сейчас происходили очень интересные вещи. И можно было неординарным образом повлиять на весь ход событий на равнине. Думая об этом, полковник взял в руки протокол допроса некоего господина Перова.

— А это что?

— Дурачок один. Послали на него запрос, ждем. Друга у него убили. Журналиста.

— Какого?

— Великосельского.

— А он что?

— А он подделал его документы. И поехал.

— Ну ладно. Подделал. Мстить, что ли?

— К бабе.

— Чьей?

— Своей.

— Жена, что ли?

— Да ну… На Новый год однажды ей впялил. И забыл. А потом то ли по телевизору увидел, то ли в газете. И опять приспичило. Да сколько времени прошло.

— Сколько?

— Годы.

— Что хочешь делать?

— Газета периферийная, смешная. Рожу набьем, и пусть назад катит.

— Пусть катит.

Полковник уже отложил было протокол допроса, как вдруг мелочь какая-то его остановила. Чепуха какая-то. Он стал читать его снова, внимательнее.

— Канавина Стела Константиновна. Что на нее?

— Да что на нее может быть? Прописана в Грозном. В Заводском районе. В Россию не выезжала. Если выезжала, нигде не зарегистрирована. Неизвестно вообще, жива ли. Вот запрос, вот ответ.

Полковник прочел свежий, утренний еще факс. Вся миграция по Чечне, Ингушетии, Дагестану сейчас мгновенно попадала в компьютер, и на каждого вынужденного переселенца заводился индивидуальный секретный номер, позволявший отследить их перемещение по всей России. Но и без всякого компьютера Межин знал, что с этой дамой где-то в своих документах встречался. Только вот где и когда? Он поблагодарил капитана за чай и коньяк, поднялся к себе и стал рыться в папках. Минут через сорок он нашел то, что искал. Стела Константиновна была женщиной Старика. Того самого, кого приказано было найти живым или мертвым. Официально Старков обвинялся в измене и сговоре с чеченцами.

С Канавиной он познакомился во время войны при странных обстоятельствах и в дальнейшем сумел уберечь ее от расправы, хотя и не создал комфортных и безопасных условий существования. Это отдельная история. Но сейчас выстраивалась классная комбинация — попытаться пропустить Перова в Грозный. Канавина находилась там или где-то неподалеку. Перова следовало вести и оберегать. Он встретится с Канавиной, и, скорее всего, она пошлет его. Или не пошлет. Женская голова хуже, чем загадка. Это преступление. Старков, если он находился в Чечне, не мог не прореагировать. Он должен был показаться. Через Канавину его не взять. Она уже как профессиональный опер. Прошла школу войны. А вот Перов растеряется, растает, начнет метаться. И взорвет ситуацию. Не может не взорвать. Старков может и не прореагировать. Мог бы. Но он устал. Операция тонкая, построенная на психологии, интуиции, допусках. Требует большого количества людей. А большее предпринять не представлялось возможным.

Ночью полковник связался по «ВЧ» с Москвой, внес предложение и уже утром получил согласие. Перов пошел в работу.

Я откинулся на спинку сиденья. Наши «Жигули» шли третьими, «рафик» и «Нива» впереди, «ХАЗ» замыкал. Женщина, сидевшая справа от меня, — жена заложника. На вид лет семьдесят, значит, на самом деле пятьдесят. Такие приключения здорово старят. Журналист справа от нее и представитель Конгресса русских общин — на переднем сиденье. В «Ниве» Хачилаев с охраной, «рафик» набит под завязку дагестанцами, «УАЗ» — терра инкогнита. На блокпостах проверяющие отскакивают от него, едва начинается проверка. Это вселяет надежду. Власть есть власть в любой ситуации и на любой территории.

Камуфляж, маска, бронежилет, автоматы наперевес. Мои документы проверяются от и до. Но теперь они не паленые. Я сам за себя ответчик, а поручитель — вот он, в той машине, что впереди. Тем не менее каждый раз лицо мое раскладывается на точки, признаки и расстояния, чтобы ненароком зацепить что-то из ориентировок. Цвет глаз, шрам или родинку. Характерными приметами не обладаю. Зачем лечу на огонек свечи? Ради женщины. А есть ли она? А может, и нет ее вовсе. Есть полуистлевший труп, слегка прикопанный и обглоданный собаками. Или сумасшедшая старуха в ауле, на огороде, с миской кукурузной каши наполовину с помоями и долгой воспаленной памятью о «конвейере». Там все братья — и хохол, и араб, и чеченец. Но, как бы то ни было, я найду ее или то место. Окрестности, прекрасные и однообразные, эти мне уже осточертели. Я закрываю глаза.

— Четыре тысячи овец угнали из этого района в прошлом году, — рассказывает корреспондент Костя, — четыреста голов крупного рогатого скота, лошадок сотни полторы.

— Материал, что ли, писал? — спрашиваю я.

— А то.

— А как район-то называется?

— Ногайский.

— Ногайский, — повторяю я, — красивое название. А расскажи мне что-нибудь.

— Да ты же газеты читаешь.

— А кроме газет?

— Да все примерно так. А что не так, лучше не говорить. Меньше знаешь, дольше живешь.

— Мудро.

— Я тут работаю вахтовым методом уже полгода. Месяц я, месяц друг мой Колька Ежеватов. А обстановка фронтовая. Скоро вдарят по нам из всех калибров. Выстрелы, взрывы, угон машин, заложники. У Чечни территориальные претензии к Дагестану. Они считают своим Ауховский район.

— А люди-то богато небось живут?

— Это они при большевиках жировали. В семье народов.

Водитель, дагестанец, хмыкает и оборачивается.

— Чего головой вертишь, Махмуд?

— Да ничего, проскочили коммунизм и не заметили.

— То-то же.

— Восемьдесят процентов населения за гранью нищеты. Десять тысяч беспризорных детей. Организованных преступных группировок примерно столько же.

— Я не ослышался? — спрашиваю я.

— Он прав, — подтверждает Махмуд.

Опять блокпост, и опять. Все ближе к границе и все тревожнее. Разбитое шоссе уходит в горы, и мы развлекаемся поворотами на серпантине. Снега нет, дорога хорошая, и появляется солнце. Наверное, это не самый худой знак.

— Это здесь.

Ахмед затормозил, и я решил было, что пора выходить.

— Подожди. Довезем до самого подъезда. Показывай.

Мне хватило разумения назвать другой дом, напротив.

— Ну, прощаться не будем, — ощерился он в жизнерадостной улыбке, — отдыхай, ни в чем себе не отказывай. А будете у нас на Колыме, милости прошу. — И он захохотал.

Я ступил на камни этого города. Ахмед еще долго не выключал двигатель. Он ждал. Мне пришлось войти в подъезд, на который я указал, подняться, подергать дверь. Она не была заперта, поскольку косяк был снесен напрочь. Я прошел в квартиру, выглянул в окно. Ахмед ждал. Я помахал ему рукой, и он уехал. Все равно мне некуда было деться. Авто скрылось. Я еще подождал в квартире, где разгром, фекалии в углу, простреленные перегородки, а потом пошел туда, куда и направлялся.

Наверное, абрикос плохо горит, и потому спиленными оказалось не много деревьев. Но гильзы и всякий хлам под ногами заполнили весь сад. Я шел по культурному слою войны.

Подъезд совсем не пострадал, а два окна со двора оказались забранными фанерой. На автопилоте я поднялся на второй этаж. Дверь в квартиру была на месте и открылась от легкого нажатия плечом. Внутри никого.

В комнате, где случилось счастье, остался тот самый диван. Загаженный, но потом неоднократно приводимый в порядок. И шкаф остался. Я открыл его и нашел несколько суконных одеял и бушлат, висящий над ними. Во второй комнате остался комод, а на кухне, на ящиках из-под вина, застланных клеенкой, стояли граненые стаканы, пустая консервная банка с окурками. В раковине кое-что из посуды и одна единственная чашка из сервиза, который я очень хорошо запомнил.

Газовая плита, как и холодильник, отсутствовала, так же методично и грамотно были сняты все краны и тройники. В туалете нашлось ведро, служившее то ли ночным горшком, то ли парашей в доме моей незабвенной. Впрочем, унесенной ветром оказалась и ванна, старинная, чугунная. Паркет, затейливый и старинный, пытались отковыривать, но он был приклеен намертво.

Еще одно ведро, эмалированное и чистое, прикрытое тряпкой, стояло в ванной комнате. Вода казалась свежей, и я рискнул отпить два глотка через край. Темнело. Мне нельзя было никуда уходить и, кто бы ни оказался хозяином этой норы, нужно было с ним встретиться.

Я присел на диван. Сумка стояла под ногами. Следовало умыться с дороги, выпить самую малость и поесть. Неприкосновенная фляга легла на ладонь. Вначале я нацедил джина в кружку на полтора пальца, выпил и только тогда стал нарезать сервелат, лук, потом отломил от лаваша.

Одеяло казалось чистым. Признаков насекомых не обнаружилось. И вообще постоялец был аккуратным.

Я отпил еще водички и прилег на диван. Сны той новогодней ночи были рядом, они не могли покинуть своего дома, и надо было только позвать их. Может быть, во сне ко мне пришла бы и женщина с несуразным свои именем. Я задремал…

Сны тогда шли вдоль вот той противоположной стенки, мимо елки, их персонажи на миг отражались в старом зеркале и, взлетая на подоконник, просачивались сквозь приоткрытую форточку, чтобы улететь в звездное небо. И я провалился в эту лукавую темень.

После ужина я поставил ящик с кухни перед входной дверью, определив его равновесие как неустойчивое. От его падения я и проснулся. Половина первого, в прихожей — тишина и страх.

Наконец раздался мужской голос:

— Руки за голову, к стене. Иначе сейчас брошу гранату.

Голос без акцента, твердый и справедливый. Обладатель голоса прав. Я поднимаюсь. Я хорошо виден на фоне окна. Встав, как велено, жду. Тут же луч фонаря приходит из коридора, находит мою голову. Человек этот осторожно подбирается ко мне сзади, в спину упирается что-то твердое. Убедившись, что оружия нет, меня оставляют в покое. Потом загорается свеча за моей спиной, где-то возле дивана.

— Руки можно опустить, сесть лицом ко мне, затылком прижиматься к стене.

Я выполняю просьбу.

Мужчина худой, небритый, в цивильном пиджаке и спортивных брюках. На ногах — кирзовые рабочие ботинки. Он сидит на диване и на колене держит обрезок водопроводной трубы. Но вот поднята половица, из-под нее появляется пистолет Макарова.

— По городу с оружием ходить нельзя. Найдут — отберут и расстреляют.

— Кто?

— Хозяева.

— А дома можно?

— А дома нужно. По ночам чужие здесь не ходят. Откуда будешь?

— Из Питера.

— Возможно. А зачем?

— Человека ищу.

— А как попал сюда, за бабки?

— За них тоже. Друзья журналисты помогли.

— И что?

— Ничего.

— Сказок не рассказывай. Журналисты по ночам сидят под охраной в гостинице. Или у друзей.

— Я человека ищу.

— Смерть ты свою ищешь. Документы давай.

— Возьми, в сумке.

— Сейчас. Во фляжке что? Спирт?

— Джин.

Не спуская с меня недоверчивого взора, мужик откручивает крышку, нюхает. Потом отламывает от лепешки, глотает из фляги, захлебывается, кашляет. Потеплев немного, смотрит на меня, ест хлеб.

— Деньги есть?

— Только на обратную дорогу.

— Ты что, бывал здесь раньше?

— Здесь женщина жила.

— Жила. А как звать?

— Стела.

— Похоже на правду. Ты ее ищешь?

— Ее. Она жива?

— Возможно.

— А вы когда ее видели?

— В последний раз?

— Можно и так сказать.

— С полгода назад.

— Так она жива? — вскакиваю я.

— Сидеть. — Он выпрямляется. — Я сказал — возможно.

— Я сижу. А почему уверены, что я один в квартире?

— Да ты, видно, просто дурачок. Тут камень кругом и разруха, а глаз вокруг много. Тебя с приезда отследили. На такси приехал. Откуда?

— Из Дагестана.

— С чеченами?

— С ними.

— Денег много дал?

— За меня дали.

— А назад как поедешь?

— Мне женщину найти. А не найду — и возвращаться не нужно.

— Ты мне про любовь песен не пой. Когда ты здесь был?

— Да я, блин, уже замудохался все это рассказывать. Из меня в Моздоке все жилы вытянули и сапогами прошлись.

— Где?

— В звезде… В комендатуре.

— Так Моздок, по-твоему, в Дагестане?

— Моздок в другой стороне.

— А говоришь — из Дагестана.

— Это раньше. Завернули. А теперь через Махачкалу.

— Это верно. Хлеб не наш. Не вайнахский. И не русский. И не грузинский.

— Ты что, технолог по хлебу?

— А мы тут больше не едим почти ничего.

— Так колбасы поешь. Тушенка у меня есть.

— Свиная?

— Говяжья.

— Я сначала документы проверю.

Он лезет в сумку, достает пакет с паспортом, изучает его минут десять.

— Яйца будешь?

— Чего?

— Я яйца сегодня надыбал. Поменял на рынке на кое-что.

— Это ты сантехнику демонтировал?

— Это хозяева. Ну ладно.

Он встает, не расставаясь с пистолетом, идет на кухню, возвращается с керосинкой.

— Как же я ее не нашел?

— У меня еще много чего припрятано. Кроме ствола. Ты все понял?

— Без сомнений.

— То-то же. Иди принеси сковороду, там под раковиной, протри ее газетами. Они на антресолях.

Канистра с керосином в стенной нише прикрыта оргалитом и обоями.

— Вскрывай тушенку сам.

— Ладно. Бери нож, работай.

Он распускает мясо на сковороде, разбивает туда четыре яйца.

— Михаил.

— Меня ты вычитал в аусвайсе.

— Твой аусвайс?

— Мой.

— Ну и дурак. Будут знать, с кого требовать деньги.

— Кто?

— Хозяева. Ты богатый?

— Да ну! Журналист.

— А что не богатый?

— Всякие бывают.

— Значит не сволочь. Или дурак.

— Наверное, так и есть.

Потом он возвращается с гранеными стаканами.

— Тебе уходить отсюда нужно. И побыстрее.

— Прямо сейчас?

— Нет. Утром. Они за тобой скоро вернутся.

— Зачем?

— Да ты вещь бесхозная. Мы тут все нищие. Живем в подвалах.

— Но ты-то наверху?

— И я в подвале. Это у меня одна из квартир. Для разнообразных целей.

— И сколько их у тебя?

— Достаточное количество. Время от времени все тут чистят.

— Кто?

Он грустно смотрит на меня и не отвечает.

Мы ужинаем. Или завтракаем, потому что уже четвертый час и скоро опять рассвет на этой земле. В прошлый раз я оставил этот город, этот дом, эту женщину. Теперь придется задержаться.

— Расскажи мне, Миша, про Стелу. Что, жива она?

— Жива вроде.

— Что значит, вроде?

— Ее в городе нет.

— А где она?

— Тут.

— Где это тут?

— Неподалеку.

— Что значит неподалеку? Что ты мне впариваешь?

Мой гость, хозяин и информатор тем временем стал заметно сдавать. Джин не пошел ему впрок, на пустой желудок и с устатку. Он стал медленно клониться набок с явным намерением заснуть. У меня самого в голове образовалась некоторая мягкость и невменяемость. Я, прямо скажем, валился с ног. Я сделал еще одну попытку вырвать тезку генсека из объятий сна и… более ничего не помнил.

И совершенно напрасно. Поскольку немного погодя Михаил Сергеевич встал, потряс головой, достал из внутреннего кармана пиджачка своего коробочку, откуда извлек две большие таблетки. Он выпил их обе, с холодным чаем из банки, потом подошел ко мне, проверил пульс, зрачки, остался удовлетворенным. А потом покинул квартиру, спустился во двор, черный и страшный, где на пеньке под спиленным абрикосом его ждал некто.

— Ну что? — спросил этот человек у новоявленного моего другана Михаила.

— Отдыхает. Намаялся.

— Кто он?

— Дурак. Полный и законченный.

— Ни тени, ни намека на Старкова?

— Близко не проходил.

— Просто отморозок?

— Таких больше нет. В этом наше счастье. А может, несчастье. Романтик.

— А баба-то где? Что с ней?

— Спешно выясняем. Продержим его до вечера.

— Можно попасть под облаву. Он же прилюдно появился, зашел в квартиру.

— А в подвал его утащить, перепрятать?

— Там есть глаза. Уши. Там одно большое ухо.

— Тогда береги его. Выходить не давай.

— А вы нас берегите.

— По мере сил и возможностей.

— А может, ему аккредитоваться?

— Боже упаси. В крайнем случае вывозим из города. Матюгальник где у тебя?

— На антресолях. В тайничке.

— Ну все. Спокойной ночи.

Потом Михаил Сергеевич вернулся в квартиру, еще раз проверил мой пульс, а значит — были причины, остался удовлетворенным, уложил меня к стене лицом на диван, сам лег лицом к дверям.

Он проснулся ровно через три часа, как и приказал себе, и занялся уборкой помещения.

От «опорного пункта правопорядка» до дома на улице Шарипова всего-то метров двести. Я бы и сам нашел и дошел, но мне все же был придан сопровождающий. Молодой совсем пацан, но по тому, как легко и целесообразно висел на его правом плече автомат, было понятно, что пацан этот повидал многое. На меня он не смотрел вовсе, но отслеживал каждое мимолетное стремление стоп моих по камням улицы в Брагунах.

У ворот меня принял сам бородатый хозяин и повел в дом.

Дома как такового я не видел. Дед сразу провел меня в маленькую боковую комнату, где уже стоял таз с водой и висело полотенце на спинке стула. Стул старый, с тонкой спинкой, красивый и весь в царапинах. Я умылся с дороги, и промелькнувшая девка в юбке и шароварах унесла таз. Мы присели за низкий столик на ковер. Я смутно понимал, что так не должно быть, что так не делает глава дома, что это против правил, но плавно плыл по воле волн, принесших меня сюда.

Дед — в брюках запростецких, крепких и старых, в пиджаке двубортном, от костюма. Под ним — черная рубашка без ворота. На ногах — толстые шерстяные носки. Волосы густые, черные с сединой. На вид лет шестьдесят пять.

— Как тебя звать, парень?

— Андрей.

— Сейчас покушаем.

— Хорошо.

— Конечно, хорошо. Кушать всегда хорошо.

Девка принесла кувшин, чашки. Потом кувшин поменьше и стеклянные стопки. Потом появилось блюдо вареной рыбы, миски с кашей, лапша в большой пиале и домашняя колбаса в толстой кишке. Соус чесночный.

— А говорят, что чеченцы не пьют вовсе. Только курят.

— А ты куришь?

— Нет.

— Совсем не куришь?

— Совсем.

— Я имею в виду и простой табак.

— Не курю я, дед.

— Вай. Какой хороший парень. Давай выпьем.

— Что это?

— Чача. Сам наливай, сколько хочешь.

И тогда я нарушил правила этикета. Налил себе не в рюмку, а в чашку примерно до половины.

— Валла… Не опьянеешь? Ты подумай.

— Перед смертью всего хочется много.

— Какая смерть?

— Та, что на миру. Вы же меня не выпустите отсюда?

— Кто тебе сказал?

— Сон видел.

— Ты хороший парень. Вижу, хороший.

— Трудно сказать.

— Я вот рюмку выпью. Мохса бери — квас. Грушевый.

— Попробую.

— Худар бери, — показал он на кашу, — чепалгаш.

Чепалгашем оказались тонкие лепешки. Я разломил одну. Внутри картофель. Вкусно. Чача — прелесть. А Стела, вынутая на время из головы моей, подобно файлу, сброшенному на дискету, и вовсе оказалась на периферии переживаний. Мужики-то свиньи, по большому счету. Через полстраны, фронты и побоища добрался к своей ненаглядной, маханул самогона и разомлел. Но то, что про Стелу следовало говорить осторожно, я помнил.

— Гарзу бери. Лапша по-вашему. А то остынет. Стела готовила.

— Правда?

— А почему неправда? Хорошая девка. Только ленивая. Палка ей нужна. Заберешь ее с собой?

— А отдадите?

— Не знаю, — сказал дед и налил себе еще стопку. Чача эта оказалась какой-то мягкой. Никак не хотел приходить хмель, и я налил себе опять в чашку, но уже поменьше.

— Крепкий парень. Ну, за Стелу.

— За нее.

Мы выпили, и я принялся за рыбу. Сваренная с травами, не развалившаяся, плотная.

— Как это называется?

— Саза.

— Почти как у нас — сазан.

— А знаешь, как женщина?

— Нет.

— Зуда!

Мы оба рассмеялись. Потом я хлебнул кваску и стал хмелеть быстро и неотвратимо.

Потом старик задавал вопросы быстро, повторяясь, переспрашивая, а я отвечал.

— Зачем приехал сюда?

— За Стелой.

— Кто она тебе?

— Женщина.

— Ты знал ее?

— Я спал с ней. Она моя женщина.

— Где это было?

— В Грозном.

— Ты приехал из Грозного?

— Я приехал из Ленинграда.

— Вай. На парашюте попал сюда?

— Меня привезли.

— Кто тебя привез?

— Я еще выпью?

— Нет. Не сможешь говорить. А это нехорошо.

— Самую малость.

— Нет. Мохса пей.

— Чачи дай.

— Пей мохса.

— Я бы прилег.

— Еще рано. Кто тебя привез в Грозный?

— Ахмед.

— И сюда?

— Сюда Горбачев.

— Михаил Сергеевич?

— Он самый. Звать его так. А фамилии не знаю.

— Как узнал, что она тут?

— Генсек сказал.

— Кто?

— Михаил.

— А… Шутишь так. Ты журналист?

— Я журналист.

— Звать тебя как?

— Андрей Перов.

— Ты из ФСБ?

— Дед! Ты рехнулся.

— Откуда ты? Из ГРУ?

— Ты триллеров начитался? Я из Питера. Журналист. К бабе своей приехал. Да дай же водки!

— Не дам. Отдохнуть тебе пора.

Откуда ни возьмись, появился тот самый провожатый из ментовки и взял меня под локоть.

Я еще помнил, как в соседней комнате поднимают с пола ковер, открывают люк. И все. Сладкая дрема и сны транзитные о хорошем и чистом.

Очнулся я через неопределенное время в подвале, попробовал себя ощупать и обнаружил правую руку прикованной к трубе. Это был наручник. Так закончилась моя трапеза в доме дедушки Бадруддина. А разговора нашего не помнил вовсе. Знать, свойство чачи местной.

Спасение приходило в снах. Ночи предназначались для анализа того, что произошло за день. Каждое услышанное слово, жест охранника, выражение лица, обрывок фразы, наитие и допуск.

Цепь, нары, потолок пещеры, скудный свет в проеме, редкие прогулки — до камня и обратно.

Питание — консервы, но обильно и разнообразно. Его берегли и предназначали для чего-то.

А сны приходили днем. Его первая профессия — ихтиолог. Вот и цеплялось сознание за капли соленой воды на губах и солнце над океаном…

Дэвис зашел за ним тем утром, которое еще не раннее, но уже не ночь. На машине они отправились через череду маленьких прибрежных городков к океану.

Власть тихих шорохов и поскрипываний, знакомых звуков, значение которых понятно только посвященным. Это как разведка. Только тогда еще ничего не было. Все случилось сразу и вдруг. А пока была стажировка в Штатах и осторожное прикосновение чужой спецслужбы. Наша появилась после. Когда он объяснился в институте, в первом отделе…

После долгой езды они наконец нашли подходящее местечко. Скалистый берег, никаких пляжных красоток, никакого волейбола и детей.

С большим трудом они перетащили через скалы громоздкое и тяжелое оборудование. Вода чистая, почти температуры тела. Но поднимается ветер, и океан, почти зеркальный, покрывается рябью.

О том, что должно произойти что-то, я стал догадываться в середине февраля. Мне нездоровилось. Однажды утром, когда девка открыла люк, чтобы бросить мне мою пайку и пластиковую бутылку с каким-то пойлом, я даже не приподнялся. Глаз не раскрыл. Простуда давно сидела во мне, распускала тонкие ножки морока, яд свой впрыскивала в капилляры. А там, наверху, не различали печального состояния пленника. Блажь и капризы.

Дедушка Бадруддин сам спустился в подвал и осмотрел меня.

— Почему вонь у тебя такая в помещении?

— Дед.

— А?

— Ты за что меня сюда определил?

— А ты умный?

— Нет, наверное.

— Оттого и сидишь в зиндане. Жали кези.

— Переводчика прошу и адвоката.

— Щенок ты. Вот что я сказал. Но не трус.

— Трус как будет?

— Киллов. Тебе что, учебник родного языка принести?

— Принеси мне яду, дед.

— А кто мне отдаст деньги за труп?

— А ты на мне заработать хочешь?

— Хочу, — скромно признался он.

— Хотеть не вредно.

— Ты заболел, похоже.

— Есть немного.

— Ладно. Воняет тут у тебя. Лезь наверх.

Наверху уже стояло корыто с горячей водой. Но прочие декорации мне были незнакомы. Последнее, что я помнил, — комната Бадруддина.

— Раздевайся. Ботинки снимай.

— Трудно это.

— Ноги распухли?

— Ага.

— Снимай. Носки?

— Сгнили.

— Свинья свиньей.

В корыте я просидел до тех пор, пока вода не остыла. Отскребался, снимал коросту грязи. Разглядывал себя. Не так много я провел времени в зиндане, но являл собой печальное зрелище.

Наконец я вылез, взял огромное грубое полотенце, растерся до изнеможения, завернулся в него, сел на коврик и стал ждать. Дедушка появился вскоре. Бросил мне штаны, шерстяные носки, чуньки войлочные, рубаху.

— Есть будешь?

— Не хочу.

— Неправильно это.

В дом меня на этот раз не пригласили, но в подвал он передал мне корзинку — яйца, вяленое мясо, хлеб, зелень. И пол-литра чачи в бутылке стеклянной, заткнутой пробкой. Девка спустилась вниз и переменила войлок и одеяла. Потом, глумясь и криво улыбаясь, распылила из баллончика дезодорант.

Парацетамол был завернут в салфетку вместе с рулончиком туалетной бумаги. Даже кавказский плен стал для меня принимать очертания какого-то балагана, игры в обстоятельства. Так и будет до конца жизни — не любовь, а стихи с чебуреками, не война, а байки омоновца. А если смерть, то от поноса.

Впрочем, «передача с воли» оказала на меня мгновенное благотворное действие. Я стремительно выздоравливал.

Сны не приходили, и я стал обдумывать план побега.

— Он здесь.

— Что, в доме, в подвале?

— Нет. Рядом двор соседей. Во дворе нишка. Тойла за ней, сарай разрушенный, и в нем.

Нишка — значит отхожее место. Это для работников. У мужчин свой туалет, на женской половине свой. Тойла — берлога.

А может быть, зря все это. Нужно было самому ее пристрелить в ту ночь. Чтобы не было старика Бадруддина с сыновьями. Теми, что на кладбище, и с тем, что на пути к нему. Договор дороже денег. Но деньги дороже договора. Он сдал Стелу под защиту. Ее должны были беречь. Кормить. Относиться к ней несколько по-другому. Таковы были условия договора. И противная сторона нарушила их. А теперь должны были последовать штрафные санкции. Поскольку Старкова банальным образом брали на живца. Когда сюда доберутся московские товарищи, а это, наверное, дело нескольких часов, будет поздно.

— Есть там, на крышке, замок?

— Есть. И задвижка вроде складской, и замок висячий, основательный.

— Ладно. Где может быть охрана?

— Какая там охрана? Ключ у хозяина. Зиндан этот на виду. Вокруг забор. Чужие не ходят.

— Огород есть?

— Маленький. У них под картошкой соток двадцать. За селом.

— Ты откуда все знаешь?

— Я там работала. У Мусы.

Старков не решился спросить, что с ней делали у Мусы. Только покосился на Стелу, а та отвернулась.

— По хозяйству помогала. У них свадьба была, и меня отправили еду готовить.

— Большая свадьба?

— Да. По всем правилам. Со всеми заморочками.

— Они это умеют. Рисуй план. Подробный. Доскональный.

Он вынул из внутреннего кармана блокнот и авторучку.

План Стела рисовала долго, каллиграфически. Потом Старков задавал вопросы, такие же тщательные, отчетливые.

Двор примыкает к соседскому. И слева, и справа.

— А почему он у Мусы, а не у Бадруддина?

— У деда комплекс вины. Он не совсем потерянный. Недавно передачу ему носил. Мыться заставил.

— Нет у чеченцев комплексов. И ты это знаешь. Не виноваты они ни перед кем. А яма другая из тактических соображений. Он сам-то понимает, где сидит?

— Нет, наверное.

— То-то же.

Оружия у Старкова только пистолет Макарова новый, модернизированный. Даже в тире с ним еще не работал. Говорят, надежный.

Перейдя линию фронта, Старков вскрыл один из своих тайников. Взял только пистолет, деньги и служебное удостоверение с подлинной подписью Масхадова. С этой красной книжечкой — а в республике любили атрибуты советской эпохи — он мог свободно путешествовать по всей Чечне. До поры до времени. А времени оставалось совсем ничего. Денег нужно было много. Доллары местные, фальшивые, сейчас не годились. Он взял настоящие. Предстояла большая покупка.

«Жигули» белые, «пятерку», сторговал в Бракане, сельце на подъезде к Грозному, за тысячу долларов. Цена чрезмерная. Машинами республика была забита под завязку. Любые марки и модели. В гаражах и на улицах. Среди развалин и возле уцелевших домов. Но время требовало жертв.

Двигатель оказался не совсем хорош, резина лысая. В багажнике — фомка и ключи. Ручку заводную все же он выторговал, свечи новые, канистру бензина и полный бак. Не местного. Военного. А также ведро грязное.

Старков остановился у ближайшего ручья, привел машину в порядок, вычистил салон. В бардачке ничего. Ну и ладно.

Вдоль дороги время от времени попадались продавцы местного моторного топлива. Хитом сезона была табличка: «Бензин тюменский, очень хороший».

Бензин этот мог быть действительно куплен у русских, но и они стали практиковать кидалово — покупали трехлитровые банки самопала, а потом переливали в канистры и хорошо если вообще добавляли настоящего семьдесят третьего.

В Брагунах оставил машину на автостоянке. Оказалось, была и такая. Сто рублей в день — хороший тариф. Он пообещал еще столько же и посулил вернуться через час-другой. Но приказал довести стекла до полной прозрачности. За это дело тут же принялся русский парень, бомж. Раб, значит. Старкову все тяжелее становилось видеть это. Ведь он уже покинул территорию любви. Уже на московские тротуары ступил. Держала его эта земля, не отпускала.

Власть в Брагунах была уже русская, зачистка мягкая прошла. Поселок передан «на баланс» аксакалам.

Автостоянка в самом центре, возле площади. На ней еще две машины. Когда он уходил, еще две подъехали, тоже тольяттинского розлива. Другие автомашины на самосохранении. И в каждой — мужик с автоматом, и не один.

Разные причины могут сейчас быть для передвижения по республике. Купить чего, дело какое сделать. Успеть главное дело сделать. На Старкова никто внимания, в принципе, не обращает. Однажды подошли в камуфляже два юноши местных, погоны советские, со звездочками, нашивки полицейские отсутствуют. Только шакал на рукаве. Старков мог бы устроить им выволочку. И они бы обязаны были его слушать, вытянувшись в струнку. Но он не стал делать лишних телодвижений.

Я не понимал, где нахожусь. Во всей Чечне я имел две точки приложения смысла — квартира в Грозном и подвал в Брагунах.

Старков в город не въехал, а долго петлял по сельским дорогам, потом вывел нас из автобуса на опушке, машину скатил в овраг. Потом еще часа три мы шли по пересеченной местности. Для моих ног, отвыкших от работы, это оказалось непосильным испытанием. Я просто сел на дороге и отказался идти дальше.

— Правильно делаешь, — сказал он. — Мы уже пришли.

В камышах недалеко от реки нам предстояло со Стелой остаться до утра. Спаситель и командир отбывал теперь по своим, одному ему понятным и нужным делам. События последнего дня лишили меня сил окончательно. Я лег на спину и задремал. Очнулся уже в сумерках.

Стела сидела рядом на корточках и смотрела на меня.

— Ну, здравствуй.

— Здравствуй.

— Это твой большой друг?

— Самый большой.

— А я?

— А ты попутчик.

— Так он отбил тебя?

— Дурак ты.

— А он?

— Он умный. По-особому умный.

— Кто он?

— Мужик.

— А я?

— А ты литератор.

— Спасибо.

— Не за что.

— А он придет за нами?

— Он всегда возвращается.

— Вот же волчара.

— Тише. Не надо поминать волка.

— А то что?

— А то он придет.

— Большой Волк? Тотем?

— Он самый.

— Так что? Чеченец — волк, а русский — медведь?

— Нет. Все немного не так. Россиянин не волк и не медведь.

— А кто?

— Раб.

— А русский?

— А русский — в зависимости от внутреннего строения души. Но в основном тоже раб.

— Чей?

— Ваши хозяева евреи.

— Это кто сказал?

— Это каждый день говорили по всем каналам телевидения и всем радиопрограммам.

— А ты-то сама что думаешь?

— Я думаю: так вам и надо.

— Но ты же русская?

— Я уже не русская.

— А какая?

— Никакая. Я помыться хочу. Пойду в камыши, купаться. А ты сиди тут, веди себя пристойно и не поминай волка. Камышовый волк не лучший их представитель.

— Борз.

— Вот именно. А ты лай.

— Не умею.

— Лай — это раб.

— Спасибо на добром слове.

— Я не то имела в виду. Ты раб обстоятельств. И я раба. Раба любви. Ну, я пошла.

— Меня не берешь?

— Ты сиди тут и гляди в оба.

Она стала совсем другой. И внутри, и снаружи. И там… совсем внутри, наверное, тоже. Но она была жива, а я через фронты и комендатуры попал сюда, в эти камыши, где исход дня и камышовый волк неподалеку.

…Камыш этот ломался плохо, и мне пришлось поработать ножом, оставленным нам Старковым, но ложе получилось на славу. Старый шалаш был сделан мастерски, и я прибрался в нем, выбросил мусор, неизбежные банки из-под килек и прочие предметы межвременья. Стела задерживалась, и плеск воды стих. Я забеспокоился и вышел. Спустившись к реке, я не нашел ее и пошел осмотреть ближние окрестности. Помятый камыш и следы на топком берегу легко обозначали направление движения. Стела сидела на камне, положив ноги на корягу и подперев скулы кулачками. Она горько плакала.

Потом была наша вторая ночь.

Душу ее как будто обезболили. Волки в зеленых халатах, роняя слюну из пастей, произвели необходимые манипуляции, и по паркету пощелкивали от вожделения их когти. Потом были слезы, и жизнь стала как бы веселее, как румяное яблочко, надкушенное, забытое и найденное опять, не слишком поздно. Было бы кому скушать.

Иная душа и незнакомое тело. Вот то, что я так долго искал и нашел наконец. Голос, надорванный где-то снизу. Я вспомнил, как тогда, в новогоднюю ночь, крался по карнизу рассвет. И снова пожелал ее, и кровь моя тяжелая, дурманная, ртутная, словно паста, сквозь тюбики вен совершала свою работу, натужно и попутно. Потом мы очнулись.

Сухой паек, оставленный Старковым, пришелся моей невесте не по вкусу, хотя вряд ли она в обозримом прошлом ела сухую колбасу и шоколад.

— Хочешь, расскажу тебе про волка?

— Про камышового?

— Нет, про волка вообще.

— А кто просил не поминать его?

— А ты перекрестись и сплюнь через левое плечо. И постучи по дереву.

— А где оно?

— Везде.

Я постучал по крышке снарядного ящика, которая заменяла нам стол. Они были везде, эти зеленые доски. Удобная и практичная мебель, дрова, предмет интерьера и многое другое. При желании можно из них соорудить добротный гробовой ящик.

— Сухожилие волка поможет найти вора. А кончик хвоста может присушить.

— Что сделать?

— Приворожить.

— А у тебя он есть?

— Был. Да потерялся. Я так жалела.

— А откуда он у тебя?

— Кто?

— Волчий хвост.

— Еще со школы. Мальчик один подарил.

Она сильно похудела. Черты лица заострились, живот потерял упругость. Да и волосы оказались не теми, что раньше. Та женщина с ростовского автовокзала была иной, чем та, в Грозном, хотя между ними прошло всего-то день-полтора. Эта — не походила ни на ту, ни на другую. Только по глазам можно узнать.

— Один лай пас овец богача. К нему пришел волк и попросил одну овцу. Но пастух сказал, что он не хозяин этому стаду. «Я посторожу, а ты спроси у хозяина, он непременно даст, — сказал волк и произнес клятву, которой пастух не мог не поверить: Пусть меня настигнет грех, который должен покарать хозяина, обманувшего гостя, сказав, что накормил его коня, оставив его не накормленным, если я до твоего возвращения трону хоть одну овцу». Пошел лай и спросил хозяина, и хозяин велел отдать волку три овцы, но пастух отдал лишь одну. Уходя, волк крикнул: «Пусть эти две овцы будут долгом для человека. Во все времена человек будет мне должником».

— Вся сказка?

— Вся.

— И что?

— А то, что вайнахи считают, что, совершив набег, волк забирает лишь свою долю, некогда утаенную бесчестным лаем.

— А как же хозяин лая?

— А с ним вайнах всегда договорится. А рабов будет грабить. Это генетический долг.

Когда-нибудь она мне все расскажет. Про две войны, про второй этаж в доме Дудаева, про хохлов из расстрельной команды и про палатку. Про ту самую. Это будет еще не скоро. Тогда мы будем все знать оба, и нам будет легче все это забывать. Но прежде нужно выбраться отсюда.

— У волка много разных прозвищ. Борз, Барзанакьа, бараза, борзиг, берзан кьеза, то есть волчонок.

— А скажи мне, растут в Чечне одуванчики?

— Тут растут такие травы, каких ты не видел и не увидишь. И одуванчики растут обалденные. С человеческую голову. — Она засмеялась хрипло и осеклась. — Растут, милый, а почему ты спросил?

— Стихи.

— Один раз уже были.

— Это другие.

— Такие же хорошие?

— Наверное.

— Тогда прочти.

— Поле из одуванчиков.

— Давай.

— Даю.

— Ну, давай же.

Но прежде я опять вошел в нее, потом она опять плакала, и я гладил ее волосы, и тер соски ладонями, и она почти уснула, но вспомнила про стихи.

— Поле из одуванчиков.

— Ну же… А СПИДа не боишься? Контрацептивов не было…

Она оперлась на локоть и подвела итог этой ночи:

— Тебя спасает то, что ты клинический дурак.

И наконец-то рассмеялась.

Я уснул ненадолго, и сон этот, подобный колесу обозрения, наполненный событиями и лицами, увлек меня за собой. Как будто в колесе обозрения закрутился наш камышовый домик. Парение и падение ниц. Я прижимал ее к себе, как мог крепко, и одновременно отталкивал и снова стремился за своей женщиной по окружности. Я позабыл, когда это все началось, и мог лишь цепляться до потери последнего зрения за центр вращения. В тело мое, стремящееся по касательной, врезались страховочные ремни, и мираж довоенного Грозного сиял своими живыми окнами под нами. Я знал, что нужно остановиться и покинуть этот аттракцион, но закон сохранения зла охранял меня и стерег. Потом пришел служитель, остановил механизм и выпустил нас по одному.

Но она проснулась гораздо раньше и опять провела на реке и на своем камне почти час, смывая следы любви, думая о чем-то таком, о чем я не должен был знать, ожидая Старкова.

Я замерз. Меня просто качало от усталости. Хотелось вернуться в шалаш и отключиться до полудня, но через час следовало быть в условленном месте, это во-первых. А во-вторых, следовало покидать место ночевки по возможности без промедления. Если хочешь выжить, сделать дело и вернуться в город СПб. Но я не знал в то утро, что жить по правилам, вложенным мне в голову Старковым, придется еще долго.

Ровно в семь утра «Жигули» с полицейской символикой остановились в условленном месте, на развилке. Водитель-чеченец, слева Старков, позади еще один парень — «стрелок-радист». Старков в камуфляже с полицейскими нашивками выскочил из машины:

— Время — деньги. Девушка готова?

— Готова.

— Прощайтесь, и вперед. У нас мало времени.

— Ну, привет, — сказала Стела.

— Привет, — повторил я.

— А вещи? Что, не будет вещей? — спросил Старков?

— Не будет.

— Ну и чудненько.

Она села на заднее сиденье, парень с ручным пулеметом и рацией пересел на переднее, машина взяла с места, и все.

— Не переживай, через два дня она будет в Ростове, — сказал Старков.

— А я когда там буду?

— А ты немного позже. Как дела пойдут. И зачем тебе-то в Ростов? Другие города есть.

— Отпустил бы ты меня…

— Не могу. Ты мобилизован. И услуга за услугу. Я же тебе помог?

— Еще как.

— Ну и ладненько.

— Что там, на Большой земле?

— Агония демократического режима.

— А на фронтах?

— Разгром ваххабитов, мировых террористов и их пособников. Генерал Шаманов продолжает покрывать себя и доблестные войска неувядаемой славой.

— Ол райт. Куда сейчас?

— Никуда. Сядем вот тут в закутке и подождем кое-кого.

Поездка полковника Межина в Самару была из тех инициатив, которые, в принципе, наказуемы. Но после того как Старков «умыл» его и всех ответственных товарищей, введших в операцию Перова, этого придурковатого литератора, полковник стал жить по принципу, состоящему из четырех сегментов: грудь, голова, крест и кусты. При некотором стечении обстоятельств из этих кубиков можно было сложить нечто пикантное. Только сейчас настало время импровизаций другого рода.

Бизнес этот самый, средний, вытолкнувший Старкова на поверхность, отсортировал и загнал на войну, штукой был тонкой. Это не банки, контрольные пакеты, презентации и продажная пресса. Средний бизнес — это ларьки, мелкий опт, бандиты и налоговые тетки с окладом в полторы тысячи рублей. Тут свои королевы офисов и рабы в павильонах. А в городе средней величины, хранящем память о Чапаеве, пустоте, вождях, посольствах и правительствах, которые благодаря удобному географическому положению время от времени сюда эвакуируются, и даже для отца народов был готов бункер, — так вот в таком городе прикасаться к среднему бизнесу следует трепетно.

Четыреста восемьдесят четвертый дом в пятнадцатом микрорайоне оказался «кораблем». Асфальтированная дорожка, трансформаторная, лесопарк внизу, магазинчики и подвальчики.

Полковнику нужно было вдохнуть воздух этот, на пятачке у пивнушки побыть, постоять. Обычный микрорайон, жизнь небогатая, но и не нищета. Чувствуется присутствие какого-то градообразующего предприятия недобитого, и такое имеется. Даже не одно. А гражданин — товарищ Старков, значит, торговал сахаром в небезызвестной фирме. Вот туда и приедем на общественном транспорте. Вначале на сорок первом автобусе, потом — на «двадцаточке».

В бывшем детском саду, арендованном вскладчину на двух хозяев, с одной стороны — бывший бизнес Старкова, а с другой — что-то неуловимо похожее. Но все же иное.

Никаких охранников, директор, секретарша, то ли товаровед, то ли брокер. Полковник попросился в каморку лидера по личному вопросу, там показал удостоверение и по тому, как заерзал, забегал глазками господин Аносов Николай Павлович (тоже та еще личность — справка полная имелась), понял: что-то сегодня да узнает.

— По какому поводу? — изобразил удивление хозяин.

— А сам не догадываешься?

— Ни сном ни духом.

— Законов не нарушаешь?

— Как все…

— Налоги платишь?

— При чем здесь налоги?

— При том, что надо платить. А то в стране денег не хватает.

— У вас повестка какая-то или что?

— Вот именно, или что… Крыша надежная у тебя?

— А у тебя?

— Со мной все в порядке. А тебе привет человек один передает.

— И кто же это такой?

— А сам не догадываешься?

— А я от многих весточку жду. Кто за товаром уехал, кто деньги везет.

— Приходовать будешь?

— А как же?

— Сказок не рассказывай. Вот что. От Старика тебе привет.

— У меня дедушка давно помер. В городе Кустанае похоронен. С краешку. На пригорке. На солнышке.

— Завидуешь?

— Кому?

— Старику?

— Которому?

— Славе Старкову…

— Ах вот о чем вы, господин инспектор.

— Именно об этом. Только я в частном порядке. Должок за ним.

— Да, он мне должен.

— Много?

— Это наше с ним личное дело.

— И у меня к нему личное. Найти не поможешь?

— Каким образом?

— Знаешь, где он?

— По слухам, сгинул на земле предков.

— Это где приблизительно?

— В Чечне, дядя. Вы в каком звании?

— Генерал.

— У меня больше вопросов нет.

— А у меня есть. Ты говорить будешь?

— О чем?

— Ты понимаешь, что мое ведомство твой смешной бизнес закроет в двадцать четыре часа, а тебя отправит добровольцем в Шелковской район?

— Предполагаю. Только что я вам сделал?

— Сам факт существования посреднических и ростовщических контор…

— Ладно. Дело какое ко мне?

— Расскажи про Старкова все что знаешь.

— Что именно?

— Как он в Куйбышеве оказался?

— Я сам с Алма-Аты. Мы знакомы были. Немного. Он там и жил-то недолго. Мать у него гулена. Папу пришили где-то.

— Отец чеченец?

— На седьмой воде. Квартерон. Только Старков прямо заболел этим. Книги читал по истории вайнахов, все романы и повести времен Гражданской войны. Атласы ботанические.

— Он когда здесь оказался?

— После армии. Страна пошла вразнос. На торговом опте можно было сделать бабки. Я в Самаре давно осел.

— Чего так?

— В Казахстане коренной народ заел. Перестройка. Вина русских перед каждой сукой. Рискнул. Женился вот.

— Дети есть?

— Какие, на хрен, дети? Доллар то падает, то растет.

— А член у тебя упал уже или еще растет?

— Это не ваше собачье дело.

— Правильно, не мое. Но мне как бы до всего дело.

— Вы спрашивайте еще, что хотели, а то мне работать…

— Ладно. Он человек культурный был?

— Сэлинджер, Борхес, Картасар. Набор плейбоя.

— А по бабам?

— Пока не увлекся своей идеей дурацкой, похаживал. Дело молодое.

— Про армию он что-нибудь рассказывал?

— Поверите или нет, но он близко знал Дудаева.

— Да ну? — Межин изобразил полное недоумение, да так, что Аносов заподозрил неискренность.

— В Эстонии он служил. Там и приметил его генерал. Откуда на аэродроме чеченцы? Только по недосмотру. А этот как-то оказался. Вот генерал и стал мыть ему мозги исторической родиной. Книжки первые дал.

— Дальше.

— Если вы в плане культуры, то в последнее время Славка читал только журналы «Солдат удачи», «Ружье», справочники для спецназа. Пить совсем перестал. Кроссы бегал.

— А чем у тебя занимался?

— Товароведом был. Экспедитором. Тогда на сахаре мы хорошие бабки сделали. А потом его кинули.

— Как?

— Я его в Тольятти послал, а ему предложили по пути двадцать процентов с цены. А потом в деньгах опустили.

— Много?

— Две штуки.

— И что?

— Он мне как бы должен стал.

— Дальше.

— Я ему говорил, не бери в голову, отработаешь… Тогда-то он и подался в наемники. Чтобы отдать быстрей.

— Не отдал?

— А вы как думаете?

— Личные вещи какие-нибудь остались? Бумажки, одежда, фотографии любимых?

— А он вернется?

— Нет, Коля. Уже нет.

— И что он натворил?

— Кроме стрельбы в милиционеров?

— Кроме.

— Он, Коля, Родину предал. Соловьев в лесопосадках, что в пятнадцатом микрорайоне, и мужиков у пивнушки. Мне еще по городу погулять охота. А тебе спекулировать. Помоги…

Так продолжали они беседовать около часа, и визит его к господину Аносову неожиданный, лобовой допрос, мгновенный и жесткий, дали результат. Николай Аносов пообещал не разглашать государственную тайну, а полковник Межин получил царский подарок. Бывший товарищ Старика открыл сейф и достал оттуда блокнот. Телефонные номера и адреса всех знакомых врага народа Старкова за прошедший период. Через час, в пивной на углу Толстого и Разина, Межин прочел: Тебердинский переулок, шесть-восемь. Ростов-на-Дону. Пакамане Лоретта Альфонсовна. И номер телефона.

По бывшему месту проживания, в квартире на восьмом этаже, от Вячеслава Старкова не осталось ни уха, ни рыла, ни автобусного талона. Тем более что в ней недавно произвели ремонт.

После того как участником Кавказского инвестиционного фонда стал лорд Макальпайн, определенные круги в Москве выразили желание поднять планку со своей стороны. Некий флер государственной заинтересованности в консорциуме помог бы Кремлю решать другие важные задачи. Именно для встречи с представителем московских деловых кругов, бывшим публичным политиком, и направлялся тот, кто стал Исой Бараевым. После встречи он должен был немедленно вылететь в Чечню, чтобы передать суть разговора на борту правительственного лайнера.

Полетный лист в этот раз совершенно не соответствовал действительному составу участников делегации, а оперативно определить качество и количество подмены не удалось — противной стороной были предприняты меры конспирации. Посадка на борт совершалась непосредственно на летном поле, из черной «Волги», подкатившей к грузовому отсеку. Именно через него, прикрытые от наблюдения, входили на борт пассажиры. Примерно так же они покинули самолет, спешно вернувшись из Тарту в Москву. Официальная версия — неисправность лайнера.

Иса Бараев был раскрыт именно на этой встрече, поскольку для выхода на бывшего члена Политбюро, одного из прорабов перестройки, агента влияния ЦРУ, требовался сложный трехступенчатый пароль. Его должен был знать настоящий Иса. Это был провал.

Район, где следовало искать Старкова, легко просчитывался. Да и местность простая, никакой еще почти зеленки, до гор далеко. Но только местность эта была на данный момент ничейной — ни той власти, ни этой. Скольжение по краю и поиски несбывшегося. Район выбран целесообразно и намеренно.

У Старкова остался еще последний ресурс. Людской. Он этих людей подставлял сейчас, вырывая из их простого с виду существования. Но чтобы «поставить» эту агентуру, он в свое время угробил массу времени и рисковал головой каждый раз, так как работать приходилось на интуиции. Он не ошибся ни разу. Все его окружение ближнее, все бывшие на виду контакты сейчас профильтровывались, и только хаос военный не давал возможности заблокировать Старкова окончательно, запереть в каком-нибудь ауле, взять.

Тем более что тот, кто назывался Исой Бараевым, растворился в зыбком ночном воздухе.

Старков отправлял сейчас журналиста вместе со своим человеком в Грозный. И если Перов не возвращался, пропадал, он ему в том большом последнем деле помочь не мог. Не фартовый человек. Зряшный. И курс молодого бойца, ускоренный и жестокий, должен был ему преподать Иван Иваныч, который после уйдет по другому каналу на Большую землю. Его командировка заканчивалась. А Ивану сбегать в столицу и обратно — раз плюнуть. То есть примерно половина шансов у него была, а это очень много. А вещь, которую они должны были принести, дорого стоила.

Выбросить Стелу из Чечни на Большую землю не составляло никакого труда. Российским авиаторам границы покуда не поставлены.

То, что он «заначил» русского офицера, искренне считая его буржуем, еще не было изменой. Юридически предательство было оформлено, когда он вышел на связь и потребовал выкуп. Технические условия сделки упорно откладывались на будущее. Планы в его голове менялись вместе с переменой обстоятельств.

Просто-напросто он оценил свою работу после вербовки именно в эту сумму, ожидая по окончании войны для себя если не пулю, то зону. Психологи, работавшие с ним, в том числе на детекторе, ошиблись.

Две тысячи он собирался послать в Самару, а на остальные жить, наверное, недолго, но счастливо со Стелой. В какой-нибудь дальней стране.

Его личная агентура замыкалась только на него. Пока ГРУ и ФСБ доберутся до этих людей, пока эти люди поймут, что служат не Богу, а кому-то другому, он сделает все, что хотел. И напоследок даст журналисту столько денег, сколько тот сочтет нужным. Но с условием, что тот больше никогда и нигде не напишет ни строчки. Стихи и басни — пожалуйста. Но никаких средств массовой информации. Перов должен был снова оказаться в СПб. Он обречен быть заложником. На короткое время, в нужном месте, ясно и отчетливо.

Лоретта Альфонсовна Пакамане была просто случайной подружкой Старика. К ней-то и направил он Стелу, строго-настрого приказав следовать по указанному им в Ростове адресу, отлежаться, благо денег ей было передано достаточно, потом позвонить в Клайпеду и ждать, когда к ней придет проводник из Литвы. Его человек отзвонился в Ростов и, убедившись, что все в порядке, предупредил дочь Литвы о скором приезде Стелы — «родственницы» Старкова.

Канал Тбилиси — Вильнюс работал давно и надежно под прикрытием дипломатических служб. Отношения сложились еще во времена «Саюдиса». Коммерция, переброска нужных людей без документов, прочие необходимые контакты. Российская сторона знала об этом международном криминальном сотрудничестве, но ограничивалась пока сбором и накоплением информации. Мало ли как сложится судьба того или другого из лидеров бывших братских республик.

Документы для Канавиной должны были привезти в Ростов люди, считавшие Старкова человеком тейпа алерой. Более замутить ситуацию было невозможно в принципе.

Было жарко. Под бушлатом стекали струйки пота. Глаза слипались от этого рассола. Экипировали меня по всем правилам. А этого добра у Старкова по республике рассовано, что грязи. Сам так говорил.

— Это тебе не водку пить в пресс-баре. Это тебе не девочек клеить по автостанциям. Вернешься, человеком станешь.

— А вернусь ли?

— Обижаешь. Столько людей спасли, а тебя не убережем?

— Да вы столько городов под распыл пустили.

— Надо будет, и еще пустим. Ты впитывай государственную идеологию. Вот она, у тебя по морде струится. Только работа, война, магистрали и аннексии. И никакой демократии. Забудь это слово, парень.

— Ага, — соглашаюсь я, — а может, бушлаты в скрутку?

— Да ни за что. Иди пока.

Долина наглухо запечатана со всех сторон лесистыми склонами. Вовсю пошла трава. Я узнал жимолость и шиповник. Белые мелкие цветы, кажется, кашки. Одурелый запах трав кружил голову. Я остановился и вытер пот со лба рукавом. Мы углубились в кусты и прошлогодний высоченный тростник.

С восточной стороны висел в небе гребень далекого хребта. Между ним и нами струился и складывался в миражи воздух. Там ледники в расселинах и прохлада рая. Туда мы придем, когда-нибудь.

Мы пришли сюда по реке. Это место, как объяснил Старков, хорошо тем, что не нужно забираться на перевал и риск встречи с той и другой воюющими сторонами — минимальный.

Деревья над речкой сплелись, и мы шли, как по туннелю. Мы шли в мелкой воде по щиколотку, а мимо проносилась форель.

— Ловил когда рыбу?

— Предлагаешь остановиться?

— А у тебя снасть есть?

— Я же по другим делам здесь.

— И я. Но рыбы хочется. Обдумаем ваш рапорт. А пока вперед.

— Я форели-то и не пробовал никогда.

— Не лги.

— Точно. Судачок в горшочке, балтийский лосось. Треска.

— Форель — рыба царская.

— Это сиг царская.

— Много ты понимаешь.

Там, где речкой было не пройти, мы поднимались и шли по прошлогоднему мху. Это было приятно. Я рвал пучки и протирал лицо. Становилось легче.

— А почему, Славка, здесь нет боевиков?

— Потому что у них сейчас другие задачи. Здесь вообще никого сегодня. Они заняты другими делами. Вчера были и завтра будут. Информация точная.

— Посмотреть бы на твоего хозяина.

— Может, когда-нибудь и удостоишься.

Речка стала разливаться и заполнять свои естественные ниши. Потом это будут озерки. Наверное, утки сюда прилетают.

— Прилетают сюда утки?

— Естественные пути миграции птиц нарушены из-за вселенского побоища. Могут и не прилететь. А ты охотник?

— Только в тире доводилось.

— А я вот постреливал. Но сегодня дичь — это мы. Головой все же верти и поглядывай.

Мы присели на берегу озерца. Плескалась рыба, клонились березка к воде и ива. Камни видны на дне. Мы сняли бушлаты и умылись до пояса. Я отлежался на берегу, переменил рубаху, мокрую и тяжелую, прополоскал, уложил в пакет. Выпили по пол-литра воды из ручья.

В ту сторону, где текла река, тянулась к озеру протока, заросшая осокой. Прошлогодняя уже легла, но еще не истлела, а новая не пробилась во всю мощь. Мы прослонялись, как мне казалось, бессмысленно и бессистемно, почти до заката. Старков так не считал. Когда солнце покатилось вниз, по протоке мы пробрались к заводи. Речка теперь ощущалась за спиной, заслоненная косой из гальки. Зубцы хребта нисколько не приблизились за день, тем не менее Старков приказал останавливаться на ночлег.

Он проделал весь свой ритуал, обеспечивая безопасность, обошел окрестности, а я тем временем наломал тростника для ночлега, разложил спальник, соорудил костерок в каменной нише, так, чтобы дым уходил сквозь травяной фильтр, стелился по земле, исчезал, не поднявшись в воздух.

— Молодец, — сказал Славка, осмотрев мою работу. — Будет толк, быстро учишься.

— В штат возьмешь?

— В какой?

— В специальный.

— Ты что-то спутал. Ты не прав. Ведь так?

— Что не так?

— По-твоему, я кто?

— Особист.

— Ты это на допросе расскажи, у Масхадова. Он тебя лично будет на лоскуты распускать.

— За что такая честь?

— За то. Я гордый сын этой земли. Я мусульманин, — завел он свою шарманку.

— Аллах акбар.

— Ты у меня еще и язык выучишь. Должен знать, как по-нашему дерево, земля, небо, вода.

— Мужчина и женщина.

— Вот-вот. Ставь пока чай, вари кашу. А я рыбу половлю.

— А снасть?

— А вот она. — И он достал из рюкзака леску, поплавки, баночку с крючками, мушки и блесны. — Я ее всегда с собой ношу. Как спички и соль. Ты в походах был когда?

— В детстве.

— А потом только на фуршетах?

— Старков!

— Что?

— Я образ жизни сменю.

— И делом займешься?

— Непременно.

— Ты дал бы что-нибудь почитать. Что ты там пишешь? Ты вообще-то хороший журналист?

— Я с собой альбом с вырезками не ношу…

— Ну вот. Обиделся.

Он срезал ивовую ветку, подрыл под берегом червей и через полчаса поймал трех форелей граммов по триста. Потом пошел ловить я и принес еще четыре. Волшебное ощущение при подсечке и дикая радость при достижении результата, когда красивая и безумная рыба ложилась на песок. Я пустил слезу от недоумения и боли этого мгновения.

Старков вычистил рыбу, подсолил, надел на прутики и стал печь в ямке, все соорудив и приладив. Икры примерно полтора стакана он присолил, размешал, вынул пленку. Через час она была готова.

— Ну, доставай спирт, — разрешил он.

Я на время забыл о своей беде.

— За победу, — сказал Старков и выпил сто граммов неразведенного.

— За нашу победу.

Перед сном Старков долго слушал эфир, шевелил губами, смотрел под фонариком карту. Наконец удовлетворился и лег.

Мы спали по очереди, а под утро он отмотал две вахты. Час этот, разбойный и жуткий, требовал настоящего часового.

Мы вышли в семь утра по направлению к хребту, и скоро речка осталась где-то внизу.

— Есть в Москве один чечен. Ромой его кличут. Так он очень любит рыбу ловить. Ездит специально в Тверь.

— К кому?

— К губернатору, брат. К губернатору. Предвыборную кампанию его будет финансировать.

— А в Москве что он делает?

— Живет. Ну, шире шаг. Вступаем в зону, близкую к боевым действиям. Проверить оружие, собраться, на маршруте не халтурить. Шаг вправо, шаг влево — нарушение режима следования. Вечером будешь мыть посуду. Если живым останешься.

— Местность пойдет открытая. Мы, если не как на ладони, то близко к этому, видны будем по пояс. Черепушки развалить можно легко. Приложись — и в яблочко. Но и друзьям нашим на лугах делать нечего. Они не пастбищные. Я тебя веду длинным, кривым путем. Но должны мы, брат, выйти. Все. Если «вертушка», падай на попу и сиди. Только не на брюхо. Так виднее. Ну, двинули. И гербарии свои брось собирать. Смотри мне в спину и по сторонам. При неудаче возвращайся к лесу. Потом обратным ходом на север.

— Да что ты заладил: неудача, неудача.

— Отставить. Ноги как?

— Была мозоль. Да вся кончилась.

— С божьей помощью.

Старков каждый вечер осматривал мои стопы, смазывал чем-то вонючим, из баночки, мазилкой какой-то, под пластырь подкладывал листья, ему одному ведомые. Потом все прошло. Я мог идти, и довольно резво. Здоровье возвращалось стремительно.

Пока про открытое место говорить не приходилось. Прямо от опушки начинались двухметровые лопухи, с гигантскими листьями и белыми зонтиками соцветий.

— Смотри, Андрей. Вот это борщевик — огромный и опасный.

— Укусит, что ли?

— Сок попадет на кожу, и будет ожог на этом месте. Ты на тропе качаешься, как малохольный, гербарии собираешь. Не тронь ничего. И борщевика бойся. Платок где твой? Порви там что-нибудь. Ветошек наделай и харю протирай. Пять минут тебе на это. Порвал? Ну, пошли помалу…

Привал у нас вышел только через три с половиной часа. Мы вышли к руслу ручья. От него зеленые потоки поднимались вверх, к горам.

— А почему не вверх? По моему соображению, мы тут блукать долго будем.

— Это ты справедливо заметил. Наверху, не очень далеко — секрет чеченский. А здесь вряд ли.

— Ты все это по старой памяти говоришь?

— А ты думаешь, я ни с кем по дороге не говорил?

— Я еще в здравом уме. И твердой памяти.

— И тут ты ошибаешься. Ты когда с караула меняешься, крепко спишь?

— А ты конспиративные встречи устраиваешь?

— Вот именно. Тебе нельзя этих людей показывать. Нынче методика допросов страшна и неотвратима. Все расскажешь.

— А ты?

— А я почти все. Вот этим мы и отличаемся. Только в этом почти вся суть.

— Обижаешь.

— Ты просто ремесла моего не знаешь. А так нормальный парень. Не враг и не дурачина. Ну, пошли.

Я не поверил Славке. Откуда здесь связные? И зря не поверил.

А мы шли через заросли то белых, то голубоватых цветов, ярко-оранжевые крестообразные какие-то бутоны в рост человека, желтые свечки, за ними — черно-пурпуровые, с густой паутиной подлистка.

Потом мы вышли в зону опасного передвижения. То, о чем говорил Старков. Трава всего по пояс. На ближнем склоне еще лежал снег, и прямо из-под него выползали крупные желтые цветы. Никогда не забуду этого.

На буром фоне прошлогодней травы светились синие и голубые головки и между ними — белые бутоны. А по берегу ручья, показавшегося в отдалении, извивался буйный фиолетовый первоцвет.

В мухах и бабочках я не силен, да и время им, видно, еще не пришло. А жуки майские, такие же огромные, как и все здесь, необъятные и целеустремленные, уже тронулись в путь по своим жуковским трассам. Мы часто беспокоили их колонии, отсиживающиеся на цветах и кустах.

— Тебя бы сюда в середине лета. Места бы живого эти твари разнообразные на тебе не оставили. Такого в СПб не встретишь.

— Да что я, в лесу никогда не был?

— Был, конечно. Только не в этих джунглях. Хочется тебе стать жуком прелестным на этих травах?

— Жуком мужественным. Жуком-победителем.

— Вот дадут наши по Чечне дефолиантами, и конец твоей мужественности.

— А дойдет до этого?

— А сам как думаешь?

— Думаю, дадут. А мировое сообщество?

— А не пошло бы оно в жопу.

— Присоединяюсь.

Я и луга эти полюбил. И мне предстояло полюбить и пустоши. И многое другое.

Время привала еще не пришло, но Старков велел остановиться. Где-то вдалеке прошелестел в небе истребитель. След белый отчетливо виднелся. За ним второй, немного ниже. Но это было полбеды.

— Вертушка. И как не вовремя. — Он выругался долго и неопрятно.

Мы скатились во впадину. Потом еще ниже, заползли под травяной свод и стали ждать.

Вертолет тихо появился из-за хребта и медленно, с нарастающим гулом возник над лугом. Повисев с полминуты, он методично, квадратно-гнездовым способом пропахал зону ответственности, километров десять на десять, изыскивая что-то. Наверное, с неба помятая трава хорошо различалась. Но мало ли кому нужно тут блукать. Может, это звери. Один матерый, другой на обучении и воспитании. Старков был явно озабочен. Наконец винтокрылая машина поднялась, покрутилась еще, поводила мордой и ушла через перевал.

— Быстро вставай. Сейчас самое неприятное. Идем через пустошь. Все как на ладони. Если бы вышли час назад, нам конец.

— Да кому мы тут нужны? И мало ли кто ходит.

— Вперед, я сказал. Дистанция двадцать метров. Не отставать и не приближаться. Если что, уходишь в луга. Все понял?

— Все.

— Вперед.

Мы шли по лишайникам, мхам, мелкому кустарнику. Впадина между двумя гребнями тянулась километра четыре и потом еще столько же. Старков не замедлил своего движения ни на миг. И обошлось. Я просто упал на мох под сводом пещеры. Не пещеры — так, естественного укрытия. Но это был рай.

То, что казалось несбыточным, запредельным счастьем, — произошло. Мы вошли в лес. Смрадный подвал, сырой и безнадежный, «часовые любви», лепешки кошмарные и бесконечный суп казались вещами вечными. Застолья после не воспринимались. Был только подвал, а после лес. Потом провал в памяти. В оперативной. Я похудел килограммов на семь-восемь, запаршивел, смирился с нежитью. Но весенним утром двухтысячного года Старков вывел меня к лесу.

А он был не таким, как тот лес, между Ладогой и Балтикой.

Я прижался щекой к кривой сосне, обнял ее, потерся лбом. Я снова жил.

— Ну что, бедолага, хорошо тебе? — спросил Славка.

— Хорошо, дяденька.

— Тогда гляди в оба. Здесь все не так, как в России. На севере. И помни: мы идем по нейтральной территории. Здесь нет никого. Но в любое время могут появиться. Потом, здесь схроны чеченские, бункера. Я знаю не обо всех. Что-то могли сымпровизировать во время моего отсутствия.

— Ты что, начальником штаба был у них?

— Вроде этого. С сосной кончай целоваться. Проводим осмотр оружия, поправляем вещмешки, переобуваемся.

Автомат короткий, с глушителем, рожки и гранаты в клапанах разгрузки. Про все мне Славка рассказал, провел неполную разборку, заставил меня повторить нехитрые манипуляции, особо долго втолковывал про гранаты. У самого Старкова в мешке и для подствольника начинка, остроконечная. Прицел ночной, разобранная винтовка снайперская, патроны поделены поровну, и мне откровенно тяжело. Но свежий воздух и армейская тушенка с лепешками сделают свое дело. При столкновении с чеченами или с русскими я не должен делать ничего, просто прикрывать спину своему ведущему и стрелять только по его приказу, а если такого не успеет последовать, то действовать по обстоятельствам, попытаться выйти из боя, отлежаться, выходить потом к русским и говорить то, что затвержено и заучено. Не более того, а пока мы идем по чужому лесу, и я поражен его содержанием и формой.

Мы вошли в лес с севера. Здесь сухо, ветер прохладен, пейзаж прост и отчетлив. Кривые сосны и еще более кривые березы. Потом понемногу начинают появляться осина, клен, ива, наконец и дуб. Он тоже не русский какой-то, тонковат и не совсем прям. Потом в подлеске обнаруживается можжевельник. Мы делаем первый привал. Прошло два часа. Пот не течет по моему лицу. Организм подсушен тюрьмой. Первая влага на лице дурная. Это все еще выходит лишняя вода. Пот пойдет после, обильный и жестокий, тот что съедает глаза. Но это еще не совсем сейчас, и идти вроде бы не очень затруднительно.

— Нарвать не хочешь травки? — спрашивает Старков.

— Зачем?

— На водке настоишь. Пить будешь в СПб. Угощать кого.

— Сплюнь, дядя. До СПб далеко.

— Да брось ты. Ближе, чем ты думаешь.

— У нас своего можжевельника полно.

— Этот слаще. Ну, пошли дальше.

— Слушаюсь.

А склон ниже был весь желт.

— Что это?

— Рододендрон. Чувствуешь, доносит?

Пахло резко и приторно. Потом ветер сменился, и запах ушел. Потом опять вернулся.

— Двигаем быстрей отсюда. Потом голова будет болеть. Ядовитый он. Сблевать можно.

— А мне нравится.

— Не все, что нравится, можно в рот класть. Или не во все вкладывать.

— Вам виднее.

— Вот не вложил бы в свое время, быть бы мне сейчас без напарника.

— Так у тебя и приключений бы меньше было.

— Не скажи.

А лес продолжал поражать меня своей изысканностью. Часа через три, после второго привала, начались цветочные поляны. Ландыши, огромные, крепкие, еще пионы. А вот высокие розовые кусты и Старков не сумел опознать. К вечеру начались мхи и на них обильные листья брусники. Осенью бы здесь оказаться. Но от мысли этой стало нехорошо и неспокойно.

Ночлег Старков определил у ручья, под рябиной. Расстелили войлок, под него — ветки сосновые, поверх — спальники. Костерок учитель развел в яме, прикрыл ветками. Только вскипятить полкотелка чаю. Дым по отводной канавке, густо укрытой ветками, уходил к ручью. Спали по очереди. Впрочем, мне отводились самые легкие, комендантские часы. Я спал без сновидений и проснулся без иллюзий. Болели ноги, руки, плечи.

В шесть утра мы проверили и отладили все что нужно В шесть тридцать вышли на маршрут.

Ближе к югу сосны стало заметно меньше. То дерево, которого я не знал, оказалось буком. По словам Старкова, во времена «медового месяца» чеченской демократии бук и еще дерево тис, которое я то ли увижу, то ли нет, просто свели под корень.

Мы проваливались в мох по колено и оттого шли совершенно бесшумно. Старков отучил меня балагурить на маршруте. Вообще говорить приказал только по острой производственной необходимости, и я старался не нарушать этого табу, матерясь тихо и незамысловато. Дважды издалека видели кабанов.

Потом пошли валуны, поросшие мхом снизу доверху, папоротники высоченные и непостижимые цветы и травы. Наконец Старков нашел тис.

— Древесина у него плотная до упора. Сталь тупится. Пилы ломаются.

Листья у тиса оказались мелкие, похожие на кипарисовые.

— По четыре тысячи лет живут деревья. Хочешь столько?

— Если в этом лесу, то хочу.

— В этом нельзя. Можно на клумбе Летнего сада.

— Хорошая мысль.

Дикие яблони и груши попадались редко. А вот барбарис я просил Старкова найти. Обещал другану своему в Питере. Ягоды прошлогодние, сухие, кое-где сохранились. Я собрал и веточек наломал и спрятал в рюкзак, в потайной карман.

На третий день мхи закончились, лес опять стал строже, понятней. Опять пошли пихта, и ель, и сосна кривая. Потом — рододендроновые склоны, липкие и манящие. Вот какова она, «альпийская роза». Чеченская. Полюбил я этот лес.

Потом пошел ольховник, и мы остановились.

Звездочет появился у нас неожиданно. У Старкова все было так. Для него продумано, для меня — как снег на голову. Звездочет-проводник. Из какой-то дыры его вытащил Славка для этого вот перевала, и потом он исчезнет. Как Иван. Как другие.

Мужик был чеченцем, по словам Старкова — инструктором по горному туризму. А до этого окончил Московский университет. Астрофизик. Как звать его на самом деле, мне знать было не велено.

Я надел свитер, одолженный Звездочетом. Подниматься сегодня нужно было высоко. Все было готово, но он медлил, поглядывая на небо. Он показал Старкову на облака, наплывающие из-за перевала.

— Почему стоим? — поинтересовался я.

— Эта ученая рожа говорит, что будет буран.

— А ты что думаешь?

— И я не пальцем делан. Обыкновенные облака. Пойдем, однако.

— Ну-ну, — прокомментировал Звездочет, — с годами люди становятся мудрее.

Шнур, ледоруб, карабины. Это мне все пока казалось игрушками. Нормальный мужик прошел бы перевал просто с хорошей палкой. Так я решил поначалу.

Звездочет еще долго бормотал что-то себе под нос, уже выйдя на тропу. Потом ушел далеко вперед, и мы нагнали его только возле перевала.

Крутая тропа вилась среди острых камней над пропастью. Скрытая местами снегом, она меня не привлекала. Звездочет по-прежнему шел впереди, медленно преодолевая крутой склон. Потом я, замыкал Старков. Наш лидер время от времени отклонялся от тропы, пробуя снег ледорубом. Он и проваливался, и падал. Знать, совсем непростой это был путь. Настолько непростой, что мы со Старковым забыли о прогнозе Звездочета, тем более что высоко над нами засияло солнце. Снег стал еще рыхлее, ноги едва передвигали. Но все же это было солнце. Прекрасное и какое-то домашнее. Тут-то его и накрыла огромная неопрятная туча.

Ветер, пришедший ниоткуда, оказался ужасен. Снег, обильный и мерзкий, кружился не переставая, не давая дышать. Он падал сверху и одновременно поднимался с ледника. Очертания гор растаяли, а ресницы покрылись снегом. Потом сплошная снежная маска покрыла лицо, и я закричал, но не услышал себя. А потом наткнулся на Звездочета.

— Цел, бродяга?

— А где Старков?

— А что ему сделается. Это ты с тропы сошел. Держись за меня. Пошли.

И мы пошли. Это длилось долго. Звездочет пристегнул меня на короткий шнур карабином к своему поясу. Я шел так бесконечно, что стал засыпать, и наконец упал на камни, расквасив свою романтическую рожу. Звездочет поднял меня пинками и просьбами. А потом… потом буран закончился так же, как начался. Сперва появилось солнце, потом прекратился снегопад, потом утих ветер. Я увидел сияющую физиономию Старкова. Мы были на перевале.

Спуск в долину показался мне спуском на луга счастливейшей охоты. Тропа, опасная и проклятая, вилась по солнечному склону. Слева блистали снежные громады и вершина над ними.

— Нам туда не надо. Не бойся, — пошутил Старков.

Старков дал мне бинокль. Я видел в него, как клубились лавины на склонах, постигал тайну рождения облаков. Они рождались и уплывали в голубое небо.

Мы пересекли каменистую осыпь, где, шурша, из-под ног уходили плоские слоистые сланцы. Тропа вышла на гребень.

Под нами лежала долина — как огромная тарелка, наполненная прозрачным воздухом. А вниз вел огромный каменный вал. Должно быть, сюда дошел когда-то ледник. Мы отсиделись с полчаса, поели сыра, выпили холодного чая из фляги Звездочета и пошли вниз.

Спуск занял весь остаток дня. Была река, разлившаяся и грозная. Звездочет прошел наверх, по руслу, и махнул нам. Там обнаружился хилый какой-то, смешной мост, но сначала по нему прошел Звездочет, потом Старков, и мне не оставалось ничего другого, как тоже перейти через реку. Мне было очень страшно.

Теперь до ледника оставалось километра четыре. Я решил было, что у меня уже глюки, так как увидел зайцев. Их было десятка полтора впереди, и они, как блохи, скакали между камней.

— Охотиться будем? — спросил Звездочет.

— Я против, — ответил Старков, — не надо стрелять. Душа не лежит.

— Не лежит, так не лежит, — пробурчал наш проводник. Надо было дать ему поохотиться. И я бы не прочь перекусить зайчатинкой. Обрыдла мне тушенка и кукурузная каша. Но на нет и суда нет. Страна непуганых зайцев.

…На этой стоянке мы провели более суток. Звездочет со Старковым тщательно и долго обсуждали тонкости и причуды дальнейшего пути. Я много спал, дважды разобрал и собрал автомат, смазал его. Отцы-командиры вначале пожелали отдать мне свое оружие для профилактики, но потом передумали.

— В чужие руки ствол не отдавай. Никому.

— Что мне теперь, всю жизнь с ним ходить?

— Этот оставишь в схроне, на границе. А жизнь тебе в руки другой даст.

— Какой еще другой?

— Все только начинается. Считай, что ты на военных сборах побывал. Ты кто?

— Лейтенант запаса.

— Пакет с приказом вскроешь в день «Ч», в час «X».

Перспектива блестящая.

Поздно вечером я отправился с котелком к ручью. В пятнадцати шагах полная темнота приняла меня в свое чрево. И ручья на своем месте я не обнаружил. Звездочет предупреждал об этом еще днем. Ручей ушел под землю, и его следовало искать метрах в пятидесяти выше. Весенние воды неверные.

Я шел наугад, разыскивая поляну. Костер внизу горел, как огонек на конце папиросы. И несмолкающий рев большой реки становился все слышнее. Ухо ловило и другие звуки — далекий обвал, вой ветра на той стороне реки, грохот камней, которые перекатывала река. Ручья совсем не было слышно, и я еле нашел его, светя себе фонариком. Набрал воды и попил немного из котелка. Я полюбил эту воду, эту землю, небо и ночь. И это было мгновенно и безнадежно. Я устал в пути, который должен был привести меня к женщине. Я пришел к ней и снова расстался. И теперь все дело передавалось в другие руки. Те, которые никогда, впрочем, и не отпускали нас.

Это был настоящий аул, дикий. Так считали чеченцы, прижившиеся в городах, получившие должности, свое место в очереди в кассу, квартиры, отвыкшие от деревень своих, от работы, от капищ, от неба и солнца. А то солнце и небо, что видели они в городах, было не их небом и не их солнцем. И когда с гор спустились те, кто не должен был этого делать, города рухнули. В этом ауле же остались старики. И тех немного…

Бесур Мамсуров отломал прошлую войну и, как был, в орденах и ранениях, отправился вместе с остатками своего переселенного народа в Казахстан. Потом вернулся, утер пот и сопли и стал работать. Он был из тех вайнахов, что считали переселение справедливым делом, ибо нельзя восставать на русскую власть, тем более громить коммуникации у нее в тылу, когда немец прет на Баку, а сам Бесур топчет землю Восточной Пруссии.

Из ссылки он привез деньги, которые выручил за крепкий дом и хозяйство, жену и детей. Он мог остаться в городе и получить должность. Ему предлагали власть. Он поднялся в горы и стал жить в родовом ауле. Дети его не пошли на войну. Они закончили в Грозном институты и уехали в Россию. Три сына и дочь.

Мамсуров был в списке резерва для критических ситуаций. Если бы на него вышел человек из Москвы и назвал имя, а потом еще одно имя, Бесур должен был помочь.

Мы вошли в аул утром, открыто, спокойно, и направились к дому старика. На случай незваных гостей здесь существовала служба оповещения, и Старков был обнаружен гораздо раньше, чем он предполагал, и теперь мы находились на мушках трех автоматов. Два с фланга и один с тыла.

Через пятнадцать минут в ауле резали барана.

Жижиг-галнаш — это грубая еда. Для гостей делали шашлык и плов, пекли тонкие лепешки.

Бесур жил один. Жена умерла, внуков перед первой еще войной эвакуировали.

Бесуру помогли соседи и тактично оставили его наедине с русскими.

Я отдыхал. Славка уединился с Бесуром в другой комнате. Не нужно мне было знать всех военных секретов. Только что мы умылись в ручье, переоделись в чистое.

— Сейчас оттянемся. Жрать-то хочешь? — спросил Старков.

— Жрать не хочу.

— И я не хочу. А придется.

Интенсивное движение и здоровый образ жизни и лишний кусок в горло не лезет. По тому, что дым хилый лишь над тремя домами, было понятно, что жизнь здесь едва теплится, а значит, лишних кусков нет.

Сели за стол. Девка принесла водку «Санкт-Петербург». Я был потрясен.

— Откуда это?

— У нас все привозное. Свое только мясо, картошка, чеснок. Даже зелень возят из Осетии. Если чеченец богат, он ничего не выращивает вообще. Все покупает. А богатыми у нас тут все стали. Кроме бедных, — грустно пошутил старик. — Потом, не мужское это дело — копаться в огороде, но опять же — кто теперь мужчина. А водки завозили всякой и много. На спирту левом дворцы построены. Теперь не возят спирт. А водка, может, и паленая. Попробуй, скажи.

— Вы старший за столом. Пробуйте первым, — ответил я не очень удачно.

— А у нас по правилам давно не живут. Ты же журналист? Так сказал Вячеслав. Значит, рискуй.

Я отвинтил крышечку. Этикетки нормальные, дата пробита где нужно. Я налил себе стопку и выпил. Настоящая.

— Ну как?

— Можно.

— Тогда по второй. Сразу.

— За что пьем? — уточнил Старков.

— За успех нашего безнадежного дела.

Водки у старика было достаточно. Питерская бутылка попала случайно, а карачаевской оказалось с избытком.

Мы ели мясо, потом плов.

— Там все, что нужно. Барбарис, травки… Такого нигде больше не поешь. В городе сколько плов стоит?

— В ресторане?

— В столовой.

— Столовых не стало. Кафе. Булки с котлетой. Блинчики, окорочка куриные.

— И ты это говно ешь? — спросил меня Бесур участливо.

— А как же быть? Еще пельмени. Много разных.

— В пачках?

— В пакетах.

— Машина делает?

— Есть и руками.

— И сколько стоит?

— Рублей двадцать, тридцать.

— А хлеб?

— Пять рублей.

— А сколько получаешь?

— Когда как. Ну, тыщи три в среднем.

— Долларов?

— Рублей.

— Ты, парень, дурачок. Зачем же ты работаешь?

— А на что ж я буду покупать пельмени?

— А ты не покупай. Может, ты еще на выборы ходишь?

— Хожу.

— И за кого голосуешь?

— За кого придется.

— Ты мне, Славка, демократа привел?

— Ты демократ? — строго спросил Старков.

— Обижаешь.

— Жена есть?

— Есть.

— И где она?

— В Чечне.

— Где? — изумился дед.

— В Чечне.

— Она корреспондент? Елена Масюк?

— Нет. Она в Грозном жила.

— А теперь где?

— Теперь в надежном месте.

— Где это?

— Мы ее выкрали недавно.

— Где?

— В Брагунах.

— В яме сидела?

— В яме, — ответил я, не задумываясь.

— Что за люди. Что за времена. Ну пойдем, Славка. И друга своего зови. Дурачок он, правда. Это хуже, чем демократ. Но поправимей.

То, за чем пришел Старков, находилось в доме, в пристройке. Бесур бросил к ногам Старкова моток шнура — выбирай.

Ледорубы, крючья, карабины, ботинки альпинистские, рюкзаки, бульонные кубики, сушеное мясо, сухой спирт, примус, керосин. Бесур весь список необходимых для работы в горах вещей держал в голове и мысленно ставил галочки. Обувь мы подбирали трепетно.

— Ты меня, Славка, на какое восхождение готовишь? — спросил я, запечалившись.

— Больших гор не будет. Будет много мелких. То взлет, то посадка. А потом большой взлет. И хачапури в Тбилиси. Хочешь в Тбилиси?

— А другого пути в Россию нет?

— Другой нам заказан. Опоздал я. Темп потерял. А так хорошо начал. Но отдохнем. Здоровья наберемся.

Мы провели в доме этом ночь, еще один день и еще полночи. Потом вышли. Пистолеты оставили у старика. Лишний вес и в горах бесполезный. Автомат и нож надежней… Старкову лучше знать.

Мы отошли от аула на северо-восток совсем немного и остановились.

— Всякая большая работа начинается с перекура.

То, что принес и забрал с собой Звездочет, было предметами первой необходимости. Теперь мы получили настоящее снаряжение. Старков лично перебрал сначала свой рюкзак, потом потребовал от меня сделать то же самое, так, чтобы все лежало как влитое, не кололо, не давило, не брякало. Спички в герметичной баночке, залитые стеарином. Старый советский способ. Радиоприемник, залитый внутри эпоксидкой. Чемоданчик с пультиком, по которому он вел скромные беседы с Большой землей. Эти комплектующие он мне не доверил. Нес сам.

Шли своим чередом беседы. Непринужденный диалог.

— Ты когда-нибудь в Тбилиси был?

— Один раз.

— В командировке?

— Нет. Просто так. Приспичило, и полетел. На самолете.

— Ну и как?

— Понравилось.

— К бабе какой-нибудь летал?

— Нет. Лепешек поел, солянку, шашлык. Вина хлебнул и домой привез сумку.

— Какого?

— «Цинандали», «Кахети».

— Хорошее вино?

— Естественно.

— Я тебя другим напою. Ты и не слышал о таком. Ты город помнишь?

— Смутно. Платаны, хачапури, Нарикала.

— А жил где?

— На вокзале.

— Смелый человек.

— Не смелей тебя.

— Так вот. Нам осталось всего-то ничего. Перевал пройти. Человека одного встретить и взять с собой. А там мы в Грузии. А чтобы его пройти, ты должен стать моей тенью.

— Я только этим и занимаюсь. А что ты Ивана с собой не взял?

— Так он же на службе, — простодушно ответил командир.

— Значит, тенью.

— Ты еще не тень. Подтенок. Слушай и запоминай. Спорт призван воспитывать сильных, смелых и закаленных. В горах возможны не только травмы, но и гибель альпинистов.

— От пуль боевиков?

— От собственного разгильдяйства и лени. А также от незнания правил безопасности. От незнания техники продвижения и страховки. А страховка — это последнее звено. Ведь так, журналюга?

— Еще чем она важна?

— Вопрос интересный. Кроме непосредственного назначения, страховка чрезвычайно важна как спасательное средство: она рождает ответственность за жизнь товарищей по связке. Ты отчасти это уже знаешь. Времени у нас нет, поэтому я буду все тебе рассказывать и показывать по ходу дела. Несколько правил. Когда склон некрутой, связываться не будем. При связке, когда ты покатишься вниз, тормози клювом ледоруба. Это снизит скорость падения и поможет мне.

— А если ты?

— Тогда ты меня держишь, а я торможу. Ледоруб не роскошь и не средство для баловства. Не руби им грязный лед и не используй как тросточку. Штычок затупится и потом не поможет.

— А ты рыбу зимой ловил?

— Нет.

— Вот бы я тебя поучил, как с буром обращаться.

— Будет время — научишь. Слушай дальше. Самое страшное для тебя — падать головой вниз. Нужно пытаться как можно скорее повернуться ногами вниз и «зарубиться». Занятий провести не можем, надеемся на твой инстинкт. Дальше. По склону будем подниматься так, что ты можешь оказаться надо мной. Сразу уходи в сторону. По склону нужно идти наискось. Особенно опасен срыв нижнего. Я тебя не вижу, и ты меня тянешь. Кричи.

— Что кричать?

— «Падаю!»

— Может, лучше ты один?

— Уже поздно, брат. Когда тебе захочется подойти ко мне поближе, а тебе этого скоро захочется, не делай этого, не сворачивай веревки кольцами. Дистанция — пятнадцать-двадцать метров. Очень опасно падать по снежному склону. Тут ледоруб тебе плохой помощник. Видишь вот это?

— Лопатка какая-то.

— Это лавинная лопатка. Втыкаешь ее рядом с древком. Впрочем… если успеешь. Дальше. Ледоруб втыкаешь в направлении клювом к склону. Где у него клюв?

— Вот.

— Неправильно. Наоборот. Вот это крюк. Как его забивать, покажу на маршруте. Но запомни главное. Чтобы получить на отвесе надежную страховку, необходимо забить два крюка, один над другим. На верхний навесить два карабина, на нижний один. Но, может быть, нам почти без карабинов удастся пройти. По обстоятельствам. И еще. Соскользнуть метров на десять-двадцать не страшно. Главное — не пугаться и не терять головы. А теперь смотри, как вяжутся страховочные узлы.

Я смотрел.

Потом Старков слушал эфир и говорил с кем-то.

В четыре утра мы вышли на маршрут.

— Молись на погоду, журналюга. Не будет погоды, не будет хачапури в Тбилиси.

— Нет. Мне местные лепешки уже в горле стоят.

— Глупый ты. Ну да ладно. Вскрытие покажет.

Я немного понимал в камнях, геологии и горах вообще. В походах был и по путевкам. Только Старкову этого не рассказывал. Так лучше обоим.

В общем, начались сильно разрушенные скалы. И время от времени камни катились на нас.

— Это чего они падают?

— Это время таяния снегов и схода лавин. Круговорот камней в природе. Не обращай большого внимания.

В первый день мы, в принципе, никуда и не ушли. Старков уходил вперед, обрабатывал участок, вбивал крючья, вешал шнур, подтягивал меня. Где-то к пяти часам вечера он выбрал навес и поставил палатку. Ставил мастерски. Я забрался внутрь, сил не хватило даже на помощь ему по хозяйству. Он на примусе приготовил чай, нарезал крупно мясо, разорвал пополам лаваш.

…В четыре утра Старков разбудил меня и пинками заставил покинуть спальник. Все началось сначала. А через два дня мне стало легче. Я втянулся и стал различать декорации, сцену, режиссера.

Появился лед. По этому маршруту никто не ходил лет десять. С тех пор как началась эта карусель. Местным эта тропа ни к чему. Альпинистам недосуг. Бандитам не ко времени.

На четвертый день случилась гроза.

— На нас идет грозовой фронт. Стопаримся и все металлическое подвешиваем подальше.

— Что это шипит, Старков?

— Это скалы шипят. Здесь потенциал электрический неслабый. Ты внимания не обращай. Это даже полезно. Омолаживает.

Мы забрались в палатку и стали наблюдать сполохи молний через ткань. Мне было действительно страшно. Тем более что полка, на которой мы топтались, застрахованные веревками, не позволяла толком поставить палатку. Прежде чем это удалось, прошла вечность. Снежная крупа, обильно сыпавшая все это время, привела меня в полное отчаяние. Старков выгонял меня каждые полчаса наружу, и мы сбрасывали снег вниз. Иначе он мог выдавить нас с полки. Гроза прошла, когда окончательно стемнело.

Старков наконец-то дал мне выспаться. Мы вышли на маршрут часов около девяти, и идти теперь оказалось намного легче, несмотря на выпавший снег.

Я уже умел забивать крючья. Мы вышли к очень узкой наклонной полке, уходящей, как в бесконечность, вправо, и начали передвигаться по ней. Полка длинная, местами покрыта льдом, кое-где исчезает, а вверх уходят отвесные скалы.

Наконец вышли на сравнительно ровное место. Отдохнули немного, подогрели воды на примусе. Скудный ручей нашел себе путь здесь. Теперь можно было не топить воду изо льда. Небо прояснилось, и до темноты мы оборудовали отличный ночлег. Место безопасное, сверху закрыто скалами. Поднял меня Славка уже в половине третьего. По его расчетам, нам нужно за день было добраться до следующего места.

Все утро шли вверх. Стена как бы удалялась от рук и ног. Скалы гладкие, и рюкзак просто ненавистен. Выбросить хотя бы оружие.

— Здесь нельзя быть друг под другом. Именно тот случай. Делай как я, в противоходе.

И я делаю.

На шестой день мы были наверху.

Мы находились на том, что можно было бы назвать вершиной, очевидно, она называлась как-то, не просто высота с карты-километровки. Внизу зеленел лес.

— Есть там какой-нибудь аул? — спросил я.

— Никакого аула внизу нет. Ты чувствуешь себя человеком?

— Некоторым косвенным образом.

— Вот когда спустимся, почувствуешь. Там река, там костер разведем. Там выспимся.

Ясным солнечным утром следующего дня мы сушили свои вещи. Я осмотрел свое несколько окрепшее тело. Старков был тщедушен лишь с виду. Только что он протащил дилетанта через маршрут, по которому не всякая двойка пройдет, и ничего ровным счетом не случилось.

Он протащил меня через войну, со всеми ее атрибутами — изменой, смертями, трофеями, и ровным счетом ничего не изменилось. Теперь он лежал на пузе и загорал.

Здесь, в двух днях пути, между двумя хребтами, идущими на восток, лежал узкий ледник, из которого вырывалась река. Срываясь с высоты, она оставляла в воздухе облако брызг. Издали казалось, что дымится ледник. Лес находился от него совсем рядом. Наверное, кучевые облака зарождались здесь. Природа постаралась спрятать это место подальше от людей. И мне не хотелось назад, к людям.

Совершив короткий обход окрестностей, я вернулся к Старкову.

— Что видел? Где был? Докладывай.

— Так. Слонялся.

— А коли так, проводи полную разборку автомата и смазку. Времени тридцать минут. Время пошло.

Я не уложился в норматив и получил наряд по кухне вне очереди.

Старков зааплодировал:

— Китайцы?

— Гао Ци.

— И время года иное и обстоятельства, а ощущение праздника осталось.

— Какой же это праздник?

— Большая страна. Несчастный поэт-пьяница. Отлаженный быт. Гостиница. Дом. Молодец, журналюга. Не совсем бросовый ты человек. А теперь давай сосредоточиваться. Осталось всего ничего. Но всякое большое дело гибнет из-за пустяка.

Он вынул карту.

— Здесь наши погранцы. Здесь кирбабаи. Нам вот сюда.

— И что? Там никого?

— Никого. Сюда можно попасть только по нашему маршруту. И потому путь свободен. Чужие здесь не ходят. К вечеру будет еще одна ночевка, а потом освобождаемся от снаряжения, карты, компаса. Станцию связи прячем. Может еще понадобиться и денег стоит. Будто бы мы местные, вышли погулять.

— С оружием?

— А здесь у всех оружие. Это не криминал. Есть вероятность встречи с той или другой стороной, начиная с завтрашнего утра. А потом и оружие заховаем.

— И ты что, будешь стрелять по нашим?

— И ты будешь. Если прикажу. Ставки сделаны, и они велики. А с нами ведь разбираться не будут. Так что не сомневайся. Но, пожалуйста, малой кровью.

А может, он шутил…

…Группу, снявшую с маршрута «Ису Бараева» и переправившую его в бункер возле озера Галан Чож, по приказу Дудаева взорвали вместе с вертолетом при возвращении на базу. Теперь место пребывания нелегала ФСБ, видевшего в лицо одного из главных предателей страны, знал только генерал. Как об этом дозналась Алла, одному аллаху известно. Старков склеил «производственную картинку» из обрывков фраз, оговорок, дуновения воздуха, предположений. И более того — он знал местоположение бункера. Это был один из запасных командных пунктов Дудаева. Сейчас он был законсервирован. Только «Иса» и охрана из двух человек.

Тайну эту он хранил как последнее свое достояние. Как шанс, несбыточный в своем безумии. После гибели Дудаева он наведался к бункеру со своими людьми и зачистил охрану. Теперь «Ису» охраняли два дезертира. Таким образом, с учетом сообщников в армии и личной агентуры, у Старкова под ружьем находилось два десятка человек. Он никогда не верил, что будет помилован.

— Андрюха!

— Я.

— Как дела твои? Жизнь как?

— Куда клонишь?

— Я тут поговорил кое с кем. Остаток пути будем преодолевать по воздуху.

— На аэроплане?

— На вертушке. Не побоишься?

— А чего?

— «Стингеров»? Опасное это дело.

— Я думаю, не опасней шатания в горах.

— Мудро. Взрослеешь на глазах.

— А потом что?

— Потом к нашим.

— А есть они в Грузии?

— Они везде есть.

— Ты же говоришь, что тебе нельзя к нашим?

— Наши, журналюга, есть разные. И среди тех, кто меня ищет и приказы отдает на уничтожение, есть те, кто правильно понимает ситуацию. Но их, к сожалению, меньшинство, и они рискуют головой. Как и тот летун, который нас сейчас подберет.

— Думаешь, подберет?

— Секунда в секунду. Как договаривались.

— Но у него же полетное задание. Командиры. Другое прочее.

— А мы находимся на маршруте его следования. С незначительным отклонением. А о мимолетных приключениях он докладывать не обязан. Борт летит к грузинам. Посмотреть, что там происходит, погранцам кое-что передать. Немного отклонится.

— А на той стороне…

— А на той стороне свет не без добрых людей. Ждут нас и на той стороне. Меня и еще одного человека.

— Это еще кого?

— Тебе это знать не нужно.

Естественно, лучше знать меньше.

— Авось человеком станешь, — подвел итог очередного инструктажа Старков и пошел вперед. Нам предстояло подняться в покинутый жителями аул. Те, кто не ушел оттуда добровольно, стали новым «созвездием мертвеца». Теперь аул был просто перевалочной базой.

Я добросовестно делал то, что положено делать второму номеру, — осмотрел еще раз ближние окрестности: сначала просто, потом в бинокль и посчитал, что снизу ждать неприятностей в ближайшее время не следует. Старков поднимался быстро, вжав голову в плечи, зацепившись глазами за край платформы. На подъем у него ушло семь минут. Он подтянулся на руках, перевалился весь на ровную площадку, перекатился. Минуты через четыре дал отмашку. Я двинулся в путь. На подъем у меня ушло ровно в два раза больше времени. Это была не моя земля и не мои камни. Они не принимали меня, мешали, отталкивали, замедляли шаг, а небо давило на плечи, хмурилось облаками, скалилось звездами.

Старков сидел у основания башни, поджав ноги, посматривал на меня, прислонившись к стене затылком. То, что нам предстояло сейчас осмотреть, впечатляло. Башня стояла без видимых следов фундамента, на монолитных камнях, выпирал угловой камень. Дверь на первый этаж, взрывом снесенная с толстых кованых петель, лежала рядом. Ее не расщепило взрывной волной, только обожгло. Пол тоже деревянный, чистый, глухая ниша, которую осторожно осмотрел Старков, и лаз наверху.

— Сиди здесь, ничего не делай, я пошел искать лестницу. Она где-то недалеко.

— Давай я.

— Да проспишь ты растяжку. Ты же раззява. Сиди, не высовывайся.

Лестница, свежесколоченная из ящиков от снарядов и двух слег, стянутая скобами, нашлась метрах в пятидесяти, прикрытая хворостом.

— Была же растяжка, валла — билла. В самом неподходящем месте, — сказал Старков и положил на пол гранату. Кусок лески он намотал на руку и теперь тер пальцами, словно пробовал на прочность перед рыбалкой. — Однако надо поспешать.

Он приставил лестницу к лазу и полез наверх, осторожно приподнял голову над перекрытием, перевалился весь.

— Лезь, пожалуй.

Я стал подниматься. Всего в башне было три этажа, балкончик, который он осторожно обследовал, и навес на крыше. Стояла башня на деревянных опорах, была остроконечной и снабжена желобом.

— Знаешь, как по-чеченски крыша вот эта?

— Нет.

— Беда.

— Заставляет задуматься.

Аул отсюда как на ладони. Здесь жила, наверное, одна большая семья. По-нашему это был бы хутор. Теперь мне предстояло, оставаясь на верхнем этаже башни, прикрывать Старкова и при необходимости подавить огнем возможный очаг сопротивления. Все это он мне втолковал и стал спускаться вниз. Только я еще не верил, что война нашла меня и скоро я буду стрелять и стрелять будут в меня.

Я присел за бойницей, положил автомат аккуратно перед собой и приник к биноклю. Всего в ауле оказалось три дома, но вместе с дворовыми постройками получался немаленький жилмассив. При каждом сарай, конюшня, стойло, сапетка. Все, как и говорил Славка. Во дворах деревья. Если бы нас здесь ждали, шансов бы не было никаких. Но в ауле не было никого, за это, по словам Старкова, головой ручались наверху. Оставалось избежать мин и растяжек и проверить еще раз все самим.

На работу у Старкова ушло три часа. Результат — четыре растяжки. Кто-то очень не хотел экскурсий в этот милый уголок.

Наконец он вернулся.

— Слезай, простудишься.

Я послушно и весело покинул свой пост.

— У меня аппетит волчий.

— Так за чем же дело стало, — поспешил ответить я, поскольку жрать хотелось невыносимо.

— Дело за малым. Надо тылы обезопасить.

Он разложил свои трофеи. Гранаты, маленькую мину величиной с пачку сигарет, чушку побольше…

— МОН-50. Чтобы незваный гость не помешал нашему чаепитию.

Было здесь место, куда не мог не положить руку незваный гость, было и другое, куда он не мог не поставить ногу при подъеме. Старков работал минут двадцать.

— Посмотри, только осторожно, видишь что-нибудь?

Я пополз к краю площадки, стараясь найти «подарки» Старкова, но не смог этого сделать.

— Бросовый ты человек. Хотя и я не промах. Пойдем помалу. Вещи забирай все. И иди за мной след в след.

— Сколько можно повторять?

— Сколько нужно.

В доме было четыре комнаты. Одна большая, в ней очаг. В потолок вделана цепь, на ней — котел. У самого пола — четырехугольный лаз со ставней. Потолок подпирался столбом со вбитыми в него крюками. Дом из бревен, скрепленных скобами. В комнатах поменьше — нары вдоль стен с остатками войлока. Второй очаг и труба, не плетеная, как следовало ожидать, а жестяная, широкая, как в химлаборатории. Древняя сковорода без ручек, кувшин, долбленая деревянная миска, пара чашек из дорогого сервиза, жестяная миска, свежие комплекты белья. Керосинка, бутыль с керосином, коробок спичек, соль в баночке, полмешка кукурузной муки и эмалированное ведро с водой на два пальца на дне. Свежей.

Дом не казался брошенным. Двери из обеих половин выходили во двор. Там нашлась поленница из аккуратно разобранных на доски зеленых ящиков, сложенная по-русски. За водой ходили вместе. Ручей оказался недалеко.

— Это что, Старков? — Я показал на колесо с желобом и ползунком.

— Это мельница. Вот это мельничный камень. Хоть туристов сюда вози на вертолете. Местечко на стыке эпох. В одной сарайке — аккумуляторы. В подполе третьего крайнего дома — стволы. Выстрелы к гранатометам, патроны.

— Что будем с этим делать?

— А ничего. У нас своя работа. Чаю сейчас выпьем, тушенки разогреем. И будем ждать вертушку.

Трапезу прервал зуммер в чемоданчике связи. Старков отошел с ним в сторону и долго говорил с информатором. Вернулся озабоченным, посмотрел на часы, доел тушенку, чай допил.

— Что-то не так, командир?

— Слушай приказ. Поднимайся на башню и работай по второму варианту. Все понял?

— Все. Только…

— Ты останешься на башне один.

— А ты?

— А я пойду вниз. Там моя работа.

— А моя?

Падая, я ничего не успел подумать. Да и причины своего падения просто не осознал. Старков ударил меня в челюсть аккуратно, несильно и так, чтобы я, падая, затылок свой не раскроил о камень. Большой мастер.

— Еще слово — и ударю по-настоящему. Сделаю инвалидом. Все понял?

— А зачем тебе инвалид в пути?

— А для тебя путь на этом закончится. Ты что, правда решил, что я из альтруизма тебя вывожу?

— Ничего я не решил. А из чего?

— Скажу потом. Попозже. Сейчас встать. Чехи идут.

Я встал.

Я обвязал Славку шнуром, пропустив его под мышками, вокруг пояса, через промежность, и подтащил к спуску. Перед тем как уйти из аула, я сжег на костерке документы Старкова, кое-что из его личных вещей, кое-что переложил в свой рюкзак. Побоище вчерашнее утром выглядело еще более жутко, а в небе, откуда ни возьмись, появились те птицы, что выполняют за человека скорбный обряд.

Я опускал тело своего товарища на шнуре, потом спускался сам, и снова делал эту работу, и снова. Ему уже не было больно, но я старался обращаться со Славкой помягче. Кровь уже не сочилась из раны, и внизу я взгромоздил его на спину и понес.

Ручей по карте был в семи километрах от аула, и через четыре часа я пришел к нему. Я нашел подходящее место, лопаткой, прихваченной из аула, долго рыл могилу. В жирной почве часто попадались камни, и я методично и спокойно выкапывал их. Наконец дело было сделано. Тогда я раздел Славку и обмыл его, а потом переодел во все чистое и уложил в спальник. Молния, тихо шурша, скрыла от меня его спокойное лицо, в котором не было уже ни кровинки.

Я завалил тело ветками, потом камнями, засыпал землей. Дерн, срезанный аккуратно, опять лег на свое место. Над стыками я поработал основательно, лишнюю землю перетащил в ручей, посмотрел, как ее уносит течением. Все кончилось в пятнадцать часов тридцать семь минут. Я достал фляжку из рюкзака, выпил большой глоток, потом еще один, запил водой, укусил сухарик.

К вечеру, найдя место для ночлега, не стал разводить даже тайного костерка. Я спал ровно пять часов и еще затемно отправился в путь. Звездочет заждался нас и не знал еще худой вести. Никто не принес ему такой хабар. Валла — билла.

Приют оказался там, где был обозначен. Естественно, никакого Звездочета я там не нашел. Следы пребывания человека и его близкое местонахождение угадывались. Я распалил печурку, благо растопка лежала рядом, дрова неподалеку, чай, соль, сахар кружка, топор, нож. Все как положено. Мучительно захотелось чаю. Но, пока закипала вода в кастрюльке, я уснул. Это должно было все же произойти. Слишком долго жил на автопилоте. Если бы за мной шли братья-чечены, все кончилось бы здесь.

Когда я раскрыл глаза, уже вечерело. Звездочет сидел за столом, смотрел на меня, ел кашу из миски.

— Славка где? — спросил он вместо приветствия.

— Убили Славку.

Звездочет ничего не сказал, только потом, когда я встал, попил чаю и поел кукурузной каши, он стал задавать вопросы, четкие и жесткие.

— Я тебя, парень, не знаю. Потому прятался тут недалеко. Ждал, что Славка появится.

По данным войсковой разведки, основные силы отрядов Хаттаба и Басаева сосредоточиваются в горных районах — Веденском, Шатойском и Ножайюртовском. Восстановление связи и единого управления — вопрос ближайшего будущего.

Источник передает, что в связи с внешними и внутриполитическими реалиями следует ожидать нового вторжения в Дагестан. Зоной будущих боев определены долина реки Андийское Койсу, Ботлихский и Цумадинский районы Дагестана. При этом значительные силы Российской армии должны быть отвлечены непосредственно из Чечни. Наиболее известные лидеры дагестанских ваххабитов Арби Бараев и Багаутдин Магомадов проводят сейчас план мероприятий по поддержке вторжения, так как в противном случае они станут полностью политически несостоятельными.

На территорию Дагестана, в его приграничные с Чечней районы спешно перебрасываются ваххабиты, воевавшие в Чечне. Карамахинские боевики, по сей день скрывающиеся в горах, должны занять свой сектор в мае.

В самой Чечне планируется ряд мелкомасштабных акций и нападений на блокпосты, разрозненные части, коммуникации. Крупные населенные пункты также будут подвергнуты нападению. Точная информация об этом пока отсутствует.

Одновременно Басаев, Гелаев и ряд других полевых командиров попробуют восстановить свою власть в горных районах, там, где российские гарнизоны оторваны от основных баз.

В Ахметовском районе Грузии сосредоточены огромные запасы оружия, материальных средств, крупные банды наемников, в которые активно привлекаются чечен-цыкистинцы. В этом районе сосредоточены основные службы снабжения: перевалочные базы, госпитали.

В Ингушетии при прямом попустительстве Руслана Аушева лагеря чеченских беженцев давно стали передаточными пунктами поступающей гуманитарной помощи боевикам. Контроль и охрана лагерей почти не ведутся.

В самой Чечне основная часть населения, особенно молодежь, относится к российским властям крайне отрицательно, что позволит в кратчайшие сроки пополнить личный состав бандформирований. Потери российских войск в весенне-летней кампании ожидаются высокими, что позволит «партии мира» в Москве заключить новый сепаратный мир.

Совсем недалеко была Грузия. Мне даже показалось, что небо было светлей там, совсем недалеко. Над нами в своем величии и бесстыдстве сияли звезды. Провожатый мой подкрался, как всегда, неслышно. Ни камешек не пошевелился, ни воздух. Он возник слева, как бы ниоткуда, и, хмыкнув, сел рядом.

— Жил красивый молодец, прославившийся, как искусный кузнец, — начал свою последнюю притчу Звездочет. — Огонь, на котором он раскаливал железо, метал молнии. В это же время в большой крепости без единого окна жила девушка. Она была красива. Блеск ее красоты освещал Вселенную. «Посватаюсь к ней!» — решил молодец и послал сватов, не зная, что это его сестра. А она это знала.

Он посмотрел на меня значительно и проникновенно.

— А ты шутник, Звездочет. Старков был большим балагуром. Но твои экзерсисы совершенно немыслимы, потому что несвоевременны. И что мне все сказки рассказывают?

— В разведке иначе нельзя. Иначе дело не сделаешь. Слушай дальше.

«Его огонь испортит цвет моего лица», — ответила девушка, чтобы отказать парню, но о том, что она его сестра, сказать не могла. Услышав такой ответ, рассердился молодец и, взяв золотую головешку, которую накаливал в течение недели, в темную ночь пошел к девушке. Увидев его и желая спастись, девушка убежала. Молодец погнался за ней, и до смерти они бегали друг за другом. От рассыпающихся искр горящей головешки образовались звезды, от девушки осталось яркое сияние, а от молодца — головешка. Они стали Солнцем и Луною и по-прежнему гоняются друг за другом.

— Это что? — спросил я.

— Это хорошая вайнахская легенда. Нравится?

— Да таких легенд я тебе порасскажу тыщу. Ночи не хватит.

— Эта ночь коротка, — ответил он, — она уже на исходе.

— Что ты брешешь? Что ты бредишь, вайнахская рожа? Только полночь миновала.

— Ну-ну, — опять хмыкнул он, — ты хоть знаешь, что значит Стела?

— Имя такое. Женское. Красивое и редкое.

— Обижаешь. Стела значит «радуга».

— А еще какие слова у вас есть?

— Лучше бы твою девушку звали Сиеда.

— Что есть Сиеда?

— «Звезда». Правда, красиво?

— Давай выпьем.

— Давай, — неожиданно быстро согласился он.

Спирт с ключевой водой и вяленой бараниной. Звездное небо чуть после полуночи, Чечня за спиной и Грузия за поворотом тропы. Если повезет, то завтра к вечеру мы будем покупать билеты на борт до Москвы, опившись сухим вином на проспекте. Мне осточертели кукурузные лепешки. И все остальное по эту сторону границы. Это будет «Цинандали». Золотое и тонкое. Прежде я налью себе большой фужер и выпью его в три глотка. А потом буду пить понемногу и попрошу хачапури. А когда самолет оторвется от этой земли и зависнет над горами, я грязно выругаюсь на весь салон.

— Посмотри на самую яркую звезду. Это Садовсиеда.

— Это Венера, и не морочь мне голову.

— А вот тот ковшик, что поменьше, — Чухчахьер.

— А побольше?

— Вуорхьсиеда.

— А еще что скажешь?

— Одна из звезд Андромеды — Альферац — вместе с тремя звездами созвездия Пегаса составляют большого размера четырехугольник, почти квадрат, который называется Джекарт. Двор для овец. Ну как? Красиво?

— А как называется созвездие Ориона?

— Майркьажасиеда. А вот Сириус — Кхогуогсиеда.

— А Полярная звезда?

— Къилбсиеда. А вот Млечный Путь вообще красиво: Чатакхинатача.

— Что-то связано с соломой?

— Да ты не совсем простой парень. Тропинка протащенной соломы. Вот как это будет.

— А как насчет простых вещей? Небо? Горизонт?

— Небо — стигал. Ана — горизонт.

— А где моя родина? Север как?

— Твоя родина здесь. В этих горах и на этих равнинах. Отсюда пришел человек в мир после потопа.

— Да, да, конечно. Но как же насчет севера?

— Къилб!

Мы и не заметили, как фляга опустела. От холодной воды ломило зубы.

— Запалим костерок, господин профессор?

— Невозможно. Господствующие высоты у Большого Брата. А всякое большое дело рушится из-за пустяка. Ты со мной согласен, житель?

— Да не увидит никто. Мы в ямке и прикроем. Только воды вскипятить.

— Низя-а-а!

Я поднялся, подошел к спальному мешку, потом вернулся назад, к своему ночному лектору.

— Тебе после войны цены не будет.

— После какой?

— После этой.

— Это пока не война. Так, баловство одно.

— А что еще готовится?

— Много будешь знать, скоро состаришься. Тебе что, Старков не говорил о перспективах и развитии?

— Не успел чуток.

— Времени два часа. Нужно спать. А я тебе вместо колыбельной расскажу про наших священных животных.

— Самое умное животное — это ты.

— Не хами. А впрочем, не хочешь — не надо. Ты херси. Поросенок. Маленький. Неопытный. И табу на свинину существовало, как на мясо священного животного. А теперь? О времена, о нравы!

Я задремал под утро и проснулся с первым лучом солнца. Оно неуклюже, мощно и блистательно выкатилось из-за горы. Нужно было собираться в путь. Последний на этой территории. Звездочета на месте ночлега не было, но это не означало, что он оставил меня. Просто обходил окрестности, определяя, нет ли кого и не было ли ночью.

Грузия — вот она. За поворотом тропы. Там, возле границы, в нескольких всего часах, ждет меня тот, кому поручил это Старков. И душа его, еще не вознесшаяся, где-то здесь, над нами. Славка наблюдает, хорошо ли идут дела, здоров ли личный состав и проводится ли по вечерам разборка и смазка оружия. Он настоящий командир. А если у него не было души, то там, наверху, требования к нему другие. Те души, что погубил он, выполняя службу свою, будут на суде. Они сами посмотрят на себя со стороны и не смогут ничего приврать или приукрасить. Момент истины. Будь ты вайнах, будь ты славянин или так, серединка на половинку. Все по справедливости. Уж там-то все поймут и разберутся. Там, наверху, ведут свою беседу опера СМЕРШа и западенцы, сварившие в котле лейтенанта-милиционера. Там лесные литовские братья идут по бесконечному пляжу, а навстречу им — председатель сельсовета с ликом Баниониса. И мир. И благодать. Нет никакой преисподней. Есть вечный пляж, вечное небо, вечная тропа. И если нет души, то хоть что-то есть?

В расщелину эту мы поднимались часа три, хотя казалось: забей крючья, навесь веревки — и готово. Но стенка должна остаться девственной. На тропе будут профессиональные следопыты и убийцы. Вначале Звездочет продемонстрировал высокое искусство скалолазания, а потом уже я споро, в пять минут, поднялся по веревке. То есть опять мне помогли. В который раз за эту безумную экспедицию. Я этого не заслуживал.

— Будем оборудовать квартиру. Стелиться, раскладываться, кушать будем.

— Наблюдать.

— И наблюдать. Один хлопочет, другой наблюдает. Караван пройдет через шесть часов. Так сказали по волшебному ящику, — сказал Звездочет.

Рация у него классная. Со сканером. Японская.

Я заступил на пост наблюдения, а он разобрал рюкзаки, раскатал поролоновый коврик, расстелил спальники. Огня разжигать не пришлось. Снаряжение оказалось импортное, мешки с электроподогревом, консервы согревались посредством раздавливания выпуклости на донышке. Гуляш, фасоль, кофе.

— Где взял?

— Трофей, — скромно пояснил Звездочет, — этого дерьма много в моей многострадальной республике. Ты кушай.

— А ты?

— И я, пожалуй. Ты отдохни, а я посмотрю на дорогу. Не идет ли кто.

— А кто может быть?

— Всякое случается. Лихой человек, например. Как ты.

— Какой же я лихой?

— Валла — билла. Есть хабар, что ты самый лихой в моей печальной стороне. Если все журналисты такие, вы непобедимы.

Будто бы сам Старков сидел сейчас со мной и балагурил.

— Говно, а не гуляш, — решил я польстить Звездочету.

— Ты не подлизывайся. Американская пайка тебе милей жижиг-галнаша.

— Мне русская котлетка милей.

— Сказала свинья под дубом демократии. Зачем же тогда Борю нам посадили? И Мишу?

— Я, что ли, сажал?

— Ты. И шахтеры. И лично господин Яковлев. Должна быть одна газета, одна программа по телевизору и одно радио. А лучше вообще без этого. В кино ходить. На танцы.

— На планерах гонять.

— Во.

— А всех телеведущих развесить по фонарям.

— Во.

— И заживем тогда.

— Во.

— Без налоговых инспекторов, без выборов.

— Правильно. Выборов больше не надо. Лимит на выборы исчерпан.

— Но не на революции.

— Точно.

— Йес.

— Ура. Только кончай болтать. Караван идет.

— Так рано же?

— Он раньше идет. А мы его видим.

Щель в снежном напуске, который искусно соорудил Звездочет, давала видеть ровно то, что нужно, тропу на всем ее протяжении до поворота. Но только никакого каравана я не увидел. Шли по тропе трое. Один впереди, скрючившись и пошатываясь, и двое на дистанции, озираясь и тоже что-то разглядывая.

— Что это?

— Минеры. У первого миноискатель. Растяжки ищет, железо. Здесь и пластид может быть, и нормальная мина. Противопехотная. Собаку ведут.

— Я не заметил.

— Правильно. Она в белом балахоне. Впереди всех. Так. Молчи. Они работают. Звук здесь лихо гуляет. Молчи. А я смотреть буду. Только чтобы ничего не звякнуло. Убью. Первая пуля тебе, вторая себе.

Разведчики работали с тропой часа три. Потом они устроились под нами, как раз под расщелиной. Это мне показал знаками Звездочет. Собака подвывала и тявкала, задрав голову к небу. Она чуяла нас. Но ее хозяин счел это просто дурью.

А ровно в назначенное время появился караван, и Звездочет дал мне взглянуть на него.

Шли, согнувшись под огромными рюкзачищами, маленькие люди. Несли на носилках ящики под брезентом. Шли сопровождающие и отдыхающие, замыкающие шли. Всего где-то семьдесят человек входили в Чечню, неся с собой оружие, оружие и еще раз оружие. Еще медикаменты.

Прошел еще час. Звездочет снова позвал меня к смотровой щели. На тропе копошились двое.

— Что они делают? — Спросил я шепотом.

— Мины восстанавливают.

— Зачем?

— Затем, — буркнул он.

Снайперская винтовка у него была собрана давно и стояла в углу нашего временного укреппункта.

Он целился долго. То почти нажимал на спуск, то снова откладывал винт. Наконец выстрелил, а потом еще раз, еще и еще. Почти неслышно ушли пули вниз. Потом он разглядывал в бинокль содеянное, поставил винтовку.

— Пойду, однако. А ты смотри. Теперь без опаски. И если что — бей из автомата. В огне брода нет.

Второй раз в жизни я должен был прикрывать товарища стрельбой сверху. И не терять бдительности. В первый раз оплошал. Теперь было нельзя. Лимит на ошибки закончился.

Звездочет сверху был таким же маленьким, как и два тела, лежавшие на снегу. Вот он подошел к ним, сунул руку одному под горловину свитера, другому. Пульс проверял.

Мертвы.

Потом я навесил веревки, спустил рюкзаки, оружие, спустился сам.

— Страшно тебе, брат?

— Отчего это?

— Война для тебя заканчивается. Опять морока. Врать, суетиться, на хлеб зарабатывать.

— Пожалуй, страшно.

— А баба твоя как?

— Я же не знаю ее почти.

— В том-то и дело, что почти. Пошли, однако. Они только две мины поставили. Сейчас их сниму, и йес. В грузинский лес. Посмотри пока, что с документами у молодцов. Они, кстати, не чечены.

Я осторожно, чтобы не потревожить мертвых, расстегнул внутренние кармашки и достал документы.

Нечипайло и Кондратюк. Иван и Иван. Двух Иванов уложил Звездочет на тропе. Выпускников диверсионной школы. Вот корочки армейские. Зеленые. Паспортов нет — они у командира. Выдаст после того, как закончится контракт. Вместе с баксами. Там, на бесконечном пляже. Только для хохлов он весь в камушках. Это для литвинов белый прозрачный песок. А для русских — осока и крапива. А идти вдоль бесконечного оврага. На одном конце оврага — Владивосток. На другом — опять же Владивосток. А в овраге — ручей. Холодный, вкусный. А солнышко печет. И руки за спиной связаны. У кого альпинистским шнуром, у кого колючей проволокой.

Звездочет снова разобрал винтовку, завернул ее в тряпку, в свитер, уложил в рюкзак. На шею повесил КСУ, попрыгал, потряс рюкзаком.

— Ты тоже ствол повесь на шею. Теперь другие условия выживания.

Я выполнил приказание, и мы вышли.

Часа так через три к телам украинских хлопцев вернулись посланные начальником каравана люди. Осмотрев место происшествия, они доложили по рации о происшедшем, после минутного раздумья руководства получили приказ немедленно возвращаться. Караван обнаружен, и нужно спешить, так как на гребне он — легкая добыча русских. Все это выловил в эфире Звездочет и остался доволен. Мы располагались на ночлег. И только одинокий вертолет появился примерно через два часа, под самый закат, снизился, разглядел нас летчик, но ничего делать не стал. Два неизвестно каких человека — совершенно никчемная цель. Признаков активности не подают, сидят смирно. Караван рядом, за хребтом, и виден отчетливо. Невозможно единовременно спрятать такую уйму народа с грузом. А дальше дело начальства решать, как поступить с ним. Много есть разных способов и средств. Винтокрылая машина снизилась, зависла, и я прочел номер. Почему-то он мне показался знакомым. И если бы я отличался хорошей памятью на цифры, то опознал бы ту самую машину, которая появилась ненадолго перед тем, как наш борт был сбит тогда и мы со Славкой прервали свой стремительный полет над перевалами. Тот самый неопознанный борт. И значит, следовало ждать беды. Трудно мне давалось искусство постижения войны.

Пока мы ночевали и Звездочет рассказывал мне сказки про созвездия и черные дыры, на борт этот грузились интернационалисты. Полевой командир с двумя бойцами, спецназ в чеченской повседневной одежде, подогнанной и приспособленной для выполнения задачи, полковник из Москвы и некто в штатском. Погрузка проходила на опушке леса, на входе в ущелье. С грузинской стороны. И мой старый знакомый Ахмед был здесь. Строгий и сосредоточенный.

С первыми лучами солнца машина поднялась в высокое небо. И когда Звездочет простился со мной, до встречи с группой захвата оставалось не более двух часов. Потом машина поднялась и отбыла в укромное место, где, ожидая приказа на вылет, экипаж отдыхал и проводил профилактику.

Чтобы меня потом забрать без помех.

Я освободился от всего лишнего, в том числе от карты, компаса, бинокля. Только пистолет ТТ — и тот предстояло выбросить на конечной точке маршрута. Ведь, как ни крути, не было у меня разрешения на ношение оружия, тем более в чужой стране, пусть и косвенным образом дружественной.

Я поднимался наверх. Мне нужно было спешить, так как с минуты на минуту на тропе должны были показаться мои палачи. Я увидел вертолет, прикинул место посадки. И мне стало обидно. Все для меня заканчивалось. Был бы сейчас Старков рядом, он придумал бы, что делать. А Кахи ждет меня в десяти верстах, прямо у указателя. У столбика с километрами. А как будет обидно этим мужикам, когда они Старкова не найдут, а байкам о том, что он похоронен, не поверят. Но оставались еще развалины непостижимого для меня строения.

Шестиугольное это сооружение, нерушимое когда-то и строгое, должно было стать моим пристанищем, и видимо, последним. Вход в него находился с южной стороны, и я едва в него протиснулся. Каменные выступы и козырек, должно быть, для защиты от дождя. Хлад могильный внутри. Никаких бойниц и окон. Так что отстреливаться можно только через вход, предполагая, что чеченцы в этом месте не станут метать гранаты и запускать «шмеля». Да они просто войдут и задушат меня руками. Я оказался на чужой территории и прав на мусульманские святыни не имел. Никакого отношения не имел и к их могилам в принципе. У меня свои, русские, за спиной, и то, что они разбросаны по всему миру, вряд ли мне поможет.

С восточной стороны домяры этого нашлось круглое отверстие, и через него-то я и нырнул в святилище. Рука скользнула по выступу для затворного камня, но самого его на месте не было.

Я оказался в помещении ниже уровня пола. Скудный свет, проникавший сюда, позволял разглядеть добротное четырехугольное помещение, сложенное из каменных плит.

Когда глаза привыкли к полумраку, я разглядел гладкие ровные дубовые доски. Им так много лет. И я лег туда, в самую дальнюю нишу, рядом со скелетом. Это не древнее было захоронение, а бедолага какой-то полуистлевший, печальный гость Кавказа, а может быть, уроженец. Кости с легким стуком сдвинулись и распались. Остатки плоти присохшей пахнули омерзительным и великим запахом вечности. Положил пистолет на живот, вжался в дно гроба. Какая-то косточка попала все же под левую лопатку, и я хотел было передвинуться, но замер, так как услышал голоса. А говорили по-русски.

Шанс мой был в том, что тот, кто спустится сюда, не будет совершать обход, а лишь кинет взгляд. Тогда меня не заметят. Но примерно с третьего гроба я уже различался. Наверняка у них фонари или факел. Мне-то даже спички нельзя зажечь, чтобы запаха жизни не осталось. Воздух здесь чистейший и сухой. Сразу учуют. Стрелять я решил, если мое возмездие приблизится к нише. Потом выскакивать, хватать трофейный ствол и — что там еще у него — и перекатываться в противоположный угол. Пыли в этом скорбном месте не было, я придирчиво осмотрел весь путь своего следования. Следов не осталось.

Луч фонаря распорол темноту могильника, скользнул по гробам.

— Ну, там эта собака?

— Там черепа. Я не пойду.

— Так там он?

— Слазь да посмотри.

— Ахмедка! Что делать?

Голова Ахмеда свесилась вниз, фонарь заметался по углам. Потом голова исчезла.

— Пошли отсюда.

— Нет его там?

— Что он? Пальцем деланный? С мертвяком лежать? Он бы у входа отстрелялся.

Ахмед не смог священный трепет преодолеть, а может, страх, как не мог позволить хохлам этим прикоснуться к останкам. Боги его родины помогли мне, а значит, есть солидарность мертвых. Да простят они нас.

Я пролежал так еще три часа, не шелохнувшись, потом осторожно вылез из домовины, хотел было подняться, но прежде вернул кости на место, стараясь не замечать оскал черепа.

Когда я затемно выбрался из склепа, никого в непосредственной близости не было. Они прошли мимо. Облажались. Спецы. Салаги… А дорога — вот она. Идти по ней все же было безумием. По всем законам жанра они были где-то здесь. Но я пошел.

Я падал, разбивал в кровь колени, едва не навернулся с кручи и раз, и другой. Но я дошел.

На десятом километре не было никого. Тогда я присел, опираясь спиной на столбик указателя. Шелест щебенки послышался не скоро. Когда стало светать.

— Кто ты? — спросил низкий мужской голос сзади.

— Журналюга. Бросовый человек.

— Тогда пойдем. Я Кахи.

Синяя ветровка, сумка в правой руке, кепка с помпончиком. Я ждал его весь день. А «лектора» этого как ветром сдуло. Впрочем, я уже знаю, кто это. Моя охрана. А пьяные рассуждения о природе времени, которые вел со мной на скамейке бомж, — это нормально, это естественно, если бы не прозвучало в них заветное слово Кхогуогсиеда. Сириус по-чеченски. По-вайнахски. Не все так просто с этим народом. Меня незаметно приняли и берегли. Погрузили в отстойник. В карантин. И только когда убедились, что я чист, что нет никого, приведенного по глупости или неосторожности, со мной вышли на контакт. А пока я должен был совершить тот ритуал, о котором говорил Старков. Даже если на сто процентов убежден, что человек наш именно тот и никто другой, делай как положено. Я ждал пароля.

— У вас загар нездешний. Где продаются путевки на этот курорт?

— Боюсь, что путевок туда уже нет. Все распроданы.

— Ну, здравствуйте, Андрей.

— Как вас называть?

— Янисом зовите. Пойдемте, перекусим.

Янис привел меня в пивной бар. Я никогда раньше не бывал в Клайпеде. В Паланге доводилось, а вот сюда, в город-порт, желанный и гордый Мемель, не довелось попасть.

— Давайте яичницу и цеппелины. Пиво темное?

— Я водки выпил только что. Боюсь, развезет.

— Ничего. Покушаете, и все будет нормально.

В баре почти нет посетителей, скатерти на столах, музыка спокойная какая-то. Я выпиваю полкружки пива, приносят яичницу с ветчиной.

— Я здесь давно живу. Когда-то было лихое заведение. Автопоилка.

— Это как?

— Бросаешь денежку в автомат, и тебе нацеживает машина. Никакого недолива.

— А вы в Чечне были, когда-нибудь?

— Был, конечно. Инкогнито.

— А тот, кто под бомжа косил?

— Этот никогда не был. Он просто контрольный текст травил, который был обязан запомнить и произносить. И импровизировал, конечно.

— И много вас тут?

— Достаточное количество.

— А ты ведь заливаешь, Янис? Или как там тебя? Не здесь ты живешь.

— Почему так решил?

— Ну, не станут глубоко законспирированного сотрудника выводить на контакт прилюдно. В командировку пришлют кого-нибудь. Из другого района.

— Детективов начитался. А вообще соображаешь. Ты ешь, закусывай. Я здесь часто бывал раньше. При Советах. Закуски разнообразные и простые, пиво из автопоилки и разговоры за Литву. Был тут такой легендарный Йонас. Ничего не боялся.

— Оперативник?

— Художник. Здесь паспорта не спрашивали. Русский ты, татарин или литвин. Говорили о строении Вселенной и скором конце времен. Сардельки были тут знаменитые.

— Вы про еду можете не говорить?

— А почему? Я поесть люблю. Так вот, Йонас жил неподалеку тут. Мы часто ходили в его квартиру огромную. Старый дом, почти без удобств. Картины жанровые. Но без стеба, без чернухи. То есть по-настоящему хорошие картины. Пейзажи и натюрморты. И в них какая-то вера в человека была. Когда начались саюдисы эти, подразумевалось, что он автоматом примкнет. А он смеялся и потом на каком-то митинге им в рожу плюнул. Националам.

— И что?

— Да ничего. Автопоилку переделали в бар. Еще не такой шикарный. Попроще. Но исчез простой народ. И денег это стоило немного, а сюда ходить перестали.

— А Йонас?

— Йонас умер. Жил он рядом с каналом. Поминали его чуть не всем городом.

— А картины?

— А картины он сжег. Каясь и юродствуя. Все сжег. Даже те, что в местной галерее были, забрал, как бы для косметики какой-то, и сжег. В камине своем. А потом сдох.

— Может, ему помогли?

— Да кому он нужен был? От тоски. И водка ему в горло не лезла.

— Ты к чему это все рассказываешь?

— Да так. К слову пришлось. Когда еще доведется тебе побывать в этом славном городе.

— Еще пива закажете?

— Ну вот. И по паре шпикачек.

— И по паре шпикачек.

Янис этот по-литовски произнес волшебные фразы, и девка в коротком платье принесла еще кувшин пива и сардельки. Я пропутешествовал в туалет.

Горы, луга и пустоши чеченские меня не отпускали. Грузия промелькнула случайным эпизодом. И все блага тихой этой цивилизации, сантехника испанская с горячей водой, сушилки и рулончки воспринимались все еще абсурдно. Я вернулся в зал.

— Ну, покушал?

— Покушал.

— Пойдем, пожалуй.

— Куда?

— В гости. Есть тут одно место, где нас ждут.

На обычном городском автобусе мы уехали куда-то к порту. Там на третьем этаже нового дома, на конспиративной квартире меня ждала Стела.

Нас оставили одних примерно на полчаса. И все полчаса мы так и простояли обнявшись, не говоря ни слова, у окна, которое выходило на море. У нас теперь будет сколько угодно времени, чтобы все вспомнить. И рассказать придется много. Ведь мы почти не знакомы.

— Ну, расстаньтесь покуда. Дело у меня к вам, господин Клопов.

— Кто простите? — переспросил я.

— Клопов, Александр Севостьянович. Привыкайте. Вам теперь ко многому придется привыкать.

— Я бы домой предпочел вернуться. В СПб.

— А туда вам путь заказан. И надолго.

— Очень надолго?

— Даже если допустить, что все переменилось, и власть другой стала в одночасье, вам еще некоторое время придется забыть о доме. Та информация, к которой вы прикоснулись невзначай, интересна слишком многим в этом мире. Вы про все это забудьте.

— А вы ликвидируйте меня, и дело с концом.

— Это слишком просто. И те услуги, которые вы нам оказали, требуют благодарности.

— А что потом?

— Потом вам все объяснят.

Меня усадили в кресло, и специалисты принялись за работу.

Перекрасить волосы в густой черный цвет не составило большого труда. Потом за дело взялся парикмахер. Прическа изменилась кардинально. Я зачесывал волосы направо, а теперь короткая стрижка с двумя аккуратными проборами, закрепленная лаком, почти сделала из меня другого человека. Зрение мое было не совсем в порядке. Правый глаз — минус один, левый — полтора. Именно такие очки в массивной дорогой оправе принесли через час. Наклеенные строгие усы довершили дело. Рост увеличился при смене обуви: платформа добавила сантиметров семь. С гардеробом работали две женщины. Я не узнал себя. В зеркале показался совершенно незнакомый господин, преуспевающий и уверенный в себе. Чуть-чуть уставший.

Фотографию на паспорт делали тут же, в соседней комнате. Мастер оказался недоволен и переснял меня, потом еще. Наконец я получил документ.

— Паспорт подлинный. Господин Клопов сейчас находится в надежном месте. Помешать не сможет. Вот виза. Вы прибыли в Литву четыре дня назад, улетаете сегодня.

— Куда я улетаю?

— Отдохнуть. Вначале из Паланги в Стокгольм, а потом в Белград.

— И что я буду делать в Белграде?

— Работать. На благо Родины. Вам там все объяснят. Там люди нужны.

— А Стела?

— Не Стела, а Варвара Игнатьевна Полежаева. Сейчас и ей придадим нужную внешность.

— А нужно это?

— Необходимо. На вас ориентировки по всему пространству бывшего Союза. Но не бойтесь. Бюрократическая машина сыска неповоротлива, а береженого бог бережет. Улетите легко и непринужденно. Мы на два хода опережаем противника.

Стелу превратили в какую-то стерву секретарскую, перекрасили и переделали шевелюру, благо над женской головкой можно потрудиться дольше и занятней.

Варя и Саша улетают в Стокгольм. Я исполнительный директор фирмочки, она моя подружка. Вот чеки, доллары, путеводители и минимально необходимое барахло.

В Палангу мы едем с Янисом. На его малиновом БМВ. Сосны и дюны, дождливая морось и черепица.

Полицейский контроль прошел гладко, таможенный — еще глаже. Мы не говорили со Стелой ни на одном иностранном языке, включая литовский. Обрывки английского. И те чеченские слова, которые останутся во мне навсегда.

Янис убедился, что мы прошли все препоны и идем к своему смешному самолетику. Як-40 все еще в эксплуатации. Он быстро взлетает и так же быстро садится. Только вот колени мне всегда мешали. Не изменилось ничего, кроме того, что мы пристегнули ремни, стюардесса проболтала свой текст по-английски и литовски, и самолет оторвался от взлетной полосы.

…Там, внизу, под облаками — Балтийское море и Клайпеда, а еще дальше — Среднерусская равнина и большая река. А еще дальше — Каспийское море и Большой Кавказский хребет. Там горы, луга и пустоши. Там другие реки и люди совсем не такие. Там ветра рождаются в ледниках и приходят на равнину. Там война.

Но все это — от литовских пляжей до Шикотана и Итурупа, все эти города и веси, в коих временщики и продажные президенты, — моя страна. Мы еще вернемся сюда. Отбомбившись по своим бывшим городам, с тем чтобы они стали своими опять. Теперь все они знают, что не надо мешать нам возвращаться. Мы слишком хорошо умеем разрушать. А строить — тем более.

Мы улетали, женщина положила голову мне на плечо, и бог ее знает, о чем она думала сейчас. А потом мы приняли от стюардессы минеральную воду и выпили этого приворотного зелья…

— Вы так долго шли, столько времени провели вместе. Он что-то рассказывал?

— Нет.

— Что нет?

— Он все время молчал. Точнее, балагурил. А это одно и то же.

— Но о чем-то вы все-таки говорили?

— О погоде.

— Хорошо. Попробуем с другой стороны. Вокруг война…

— Вокруг не было войны. Мы из нее вышли.

— Ни одного вооруженного человека. Через всю Чечню и ни одного ружья?

— Почему же? Ружья были. И они стреляли иногда.

— То есть прощания с оружием не вышло.

— Я до этого автомат только на военных сборах в руках держал. Когда давал присягу.

— И не побоялся поехать в Грозный.

— Там женщина меня ждала. Вернее, не ждала. Теперь ждет.

— Женщина Старкова.

— Прежде это была моя женщина.

— А прежде еще чья-то.

— Вы не отличаетесь вежливостью.

— А вы не очень разговорчивы.

— Я же журналист. Меня от словоблудия тошнит давно.

— Дальше-то жить как думаете?

— Этого я вам не скажу.

— Вы все про бои рассказали, и как он погиб, и где похоронили его. На карте отметили. Давайте вернемся к сцене с вертолетом.

— Какая сцена? Я вам не роман пересказываю.

— Ладно, ладно. Вы, перед тем как вас сбили, летели в вертолете?

— Да.

— Кто был еще с вами?

— Экипаж.

— И все?

— И некто в маске.

— То есть?

— Ну, в такой, которая на налоговиках или спецах. С прорезями для глаз.

— И что?

— Этот человек погиб.

— Вы это сами видели?

— Мне Старков сказал.

— А сами не видели?

— Я хотел на борт подняться за рюкзаком, а он мне не дал, сам сбегал.

— И потом?

— Я уже говорил. Мы отошли от вертолета на три часа.

— То есть?

— Ну, километров на девять, восемь. И услышали бой, потом взрыв.

— И что?

— И все.

— А теперь слушайте. Тот, в маске, был крайне нужный нам человек. Одновременно он считался человеком ЦРУ. Там его информацию считали достоверной. Нужно, чтобы мы нашли его быстрее американцев.

— Мне жаль.

— Это вообще была уникальная операция. Только вот какое дело. По оперативной информации тела его в вертолете не было. Он пропал.

— И что?

— Пропал без вести. Его нигде не нашли. На связь не выходил.

— А зачем вы мне это рассказываете?

— А вы и так слишком много знаете.

— Да не говорил он мне ничего.

— Не говорите. А про ельцинский бэтээр он вам ничего не говорил?

— Ни про бэтээр, ни про паровоз Ленина, ни про автомобили Брежнева.

— А между тем это интересная история.

— Так вы расскажите. Надо же как-то время убить.

— Это вы его убиваете. А я на службе.

— Солдат спит, служба идет. Вы в каком звании?

— А вот этого я вам не скажу. Или скажу, если хорошо попросите, и не сейчас.

— А это что, так важно?

— Важно, некоторым образом. Так вот. Борис Николаевич живо интересовался своим президентским полком. Бывал там, беседовал с ребятами. Присутствовал на полигоне, во время стрельб. Делал подарки. Это он так называется — полк. А на самом деле подразделение гораздо более мощное и тонкое. Там самая новая техника. И вот ему очень приглянулся пушечный БТР-90. Он его осчастливил сидением внутри, пришел в восторг от автоматики и комфорта. Потом как бы забыл. Бэтээры эти были на вооружении только у полка президентского. Вещь, нужно сказать, изумительная. И вот вдруг Старик сообщает, что у Дудаева появилась такая машина. То есть с почтового ящика, минуя Грузию и Азербайджан, прямым рейсом в аэропорт шейха Мансура. Далее начинается охота за бэтээром. Машину с глаз долой убрали с театра военных действий. Но это же, грубо говоря, танк. Не иголка. Старков вывел на него десантников под Старым Ачхоем. Это апрель девяносто шестого года. Операция получилась. Потом бэтээр ушел на площадку под Моздоком, а оттуда — к месту постоянной работы. То есть опять же в Москву. Машина новая, не стреляная. Находилась в резерве, для выполнения срочной и необходимой работы. Но необходимость так и не состоялась.

— А давно Старков там был?

— Он служил у Дудаева в части. Еще в Эстонии. Поэтому ему легче было вписаться в игру. Принял мусульманство. Учился в диверсионной школе, потом в другой. На операции ходил, и чтобы не вызвать подозрений, взрывал и убивал. Разведка — самое жестокое ремесло.

— А зачем все-таки мне это знать?

— Чтобы ненависть была. Без ненависти эту работу не сделать.

— Какую?

— Потом узнаете.

— Где Стела?

— Потом.

— Кто вы?

— И это потом.

— Как меня взяли? Где пассажиры самолета? Мы садились где-то?

— Дело техники. Про что он рассказывал?

— Он рассказывал про Буденновск.

— И Буденновск. Он тогда от рук отбился и полез в операцию. Но оказался прав. Его бы зачистили. А так он снова вошел в доверие. Людей внедряли много, но уцелели единицы. А тот, кто был в вертолете, работал со Стариком. Его личная агентура.

Но вернемся к нашим баранам. Потом ему удалось перекрыть поставку крупной партии тандемных боеприпасов к гранатометам. Они любую броню пробивают. Их в Чечне у русских так и не было до конца войны. А у чеченцев появились. Значит, русских танков сгорело все же меньше.

— Вы Старкова к ордену представите посмертно?

— Представляю не я. Да и грехов на нем много. Не будет ему ордена.

— Дальше-то что?

— А дальше слушай и ничего не запоминай. Забудь.

— Я это уже усвоил.

— От Старкова?

— По жизни. Чем меньше помнишь, тем больше зарабатываешь.

— Ага. Примерно так. Ну так вот. В девяносто первом году Боря готовил себе запасной аэродром. Официально потом была озвучена версия об Уральском правительственном бункере. На самом деле он должен был отсидеться у своего, скажем так, друга Дудаева.

— Вот здесь интересный вопрос напрашивается.

— И пусть напрашивается. Ответа пока не будет.

— Хорошо. Вы неплохой рассказчик.

— Готовился сразу после ГКЧП настоящий переворот. Зализывание ран и консолидация здоровых сил — прямой путь к гибели государства. А именно туда страну направили вожди оппозиции.

— И что?

— Это не ко мне вопрос.

— Не к вам, не к нему, не к другому. А к кому же?

— Придет время, узнаешь. Сил у Бори было маловато. И тогда в Чечне стали готовить площадку. Три передвижных узла правительственной связи. И все необходимое. Плюс там же под Бамутом стратегические шахты. Плюс вся инфраструктура защиты и подстраховки. Район был выбран изумительно. Плюс нефть. Плюс многое другое. Далее стали искать чеченца для выполнения правительственного задания. Его нашел Бурбулис. Потом генерала пустили в работу по всей программе. Он хотя и чеченец, но командир. Стратегические бомбардировщики под ним. Может континент снести. Если захочет. Это все чушь, что он думал о своем маленьком и гордом народе. Он выполнял задание руководства. И вот четвертого сентября девяносто первого года правительство Доку Завгаева устранено.

— Но можно же было, наверное, дать правительственное задание этому самому Доку?

— Доку не годился. По ряду причин. Годился Джохар. И как можно доверить государственную тайну лукавому Доку?

— Ее можно доверить другу.

— Умница. В мае — сентябре в Москве открывают около тридцати чеченских фирм и банков. Деньги потоком уходят в Чечню. Неуловимые авизо. И это все о нем. А потом начинается рутина. Боря крепко засел в Москве.

— А девяносто третий год?

— А ты знаешь, что в девяносто третьем году чечены были в Москве? А безумный поступок Руцкого с полетом дивизии Дзержинского в Грозный заслуживает особого разговора. Уж этот-то прохиндей очень хорошо знал, что делает. Он привел Борю в ярость своим поступком. Ты знаешь, что самолет этот должны были сбить, но помешала случайность? А чеченцы в Москве были. Они должны были переломить ситуацию, если бы все посыпалось. Оно, впрочем, и посыпалось. Но обошлось. Боевики были расквартированы под Москвой, в санаторном комплексе. Этого никто не помнит, потому что сохранивших память нет более с нами. Хватило снайперов из-за бугра. Потом они ушли через территорию Украины. СВД сданы на склады. Ничего и не произошло вовсе. Ну ладно. Эвакуации не состоялось, и Дудаев попал как кур в ощип. Кланы, тейпы. Из развитого почти коммунизма в родоплеменное общество. А потом для Старкова началось предсмертное существование. В декабре девяносто пятого он в первый раз сдал Дудаева. Тот отдыхал и лечился в ауле недалеко от Грозного. При нем только личная охрана и Старик. Три группы сидели в вертолетах несколько часов. Потом Старков вышел на связь и сказал, что кортеж Дудаева на страшной скорости покидает село. Приказа на начало операции так и не поступило. Если бы она началась, Слава был бы, по всей видимости, убит вместе со всей охраной. Десантникам-то почем знать, кто он? Ну ладно. С Джохаром покончено. Показаний он уже не даст. Старков еще на плаву. Он вне подозрений.

В девяносто шестом году в апреле должна состояться секретная встреча Тима Гульдемана с Масхадовым. Днем, в чистом поле. Уничтожить должны были всех, включая голландца. Потери просчитывались огромные. Но дело того стоило. И главное — Старков сработал напрямую на десантного генерала. Но тот, кто вел дело в Кремле, шел на два хода вперед. Гульдеман с полдороги вернулся в миссию ОБСЕ. Прикрытие десантникам опоздало, Масхадов исчез, группу окружили боевики. Ребят чудом спасли вертолетчики. Здесь уже над Славой пошли хмурые тучи. Но он успел все же сдать Масхадова. В мае девяносто шестого того таки взяли на дороге. После вмешательства Ханкалы тут же выпустили. Печальная судьба ждала исполнителей задержания.

— Что было потом?

— Потом Старика отозвали.

— И что?

— Перед заслуженным отдыхом в укромном месте попросили поработать. И тут он глупо и грубо подставился. Устал просто и расслабился. Но людей-то жалко. Взорвали бы.

— А теперь не взорвут?

— Теперь нет.

— Вы сказали — сотрудника. Сотрудника чего?

— Тебе название ничего не скажет. Ну, скажем, поближе к Генеральному штабу.

— А мне что теперь делать?

— Отдыхай покуда. И постарайся вспомнить получше все о том вертолете.

— Я больше ничего не знаю.

— Пусть тебе поможет ненависть. А потом я еще что-нибудь расскажу.

— Где Стела?

— А что было в вертолете?

Я немного помолчал, а потом сказал бессмысленную фразу: «Кхогуоксиеда загорится в нужное время и в нужном месте…»

Там, возле Сунжи или Терека, а может быть, какой-то другой реки или ручья, в очень красивом месте еще одна зеленая пика вошла тупым концом в землю кладбища, словно молодое деревце. Русские называли их лесопосадками, и от этих слов им самим становилось жутко. Под каждой пикой — тело чеченца. Над каждой — его звезда. Звезда любви приветная. Она повисает над аулом или поселком. Над городами от звезд, едва мерцающих и тусклых, тесно. Чеченская звезда, хохлацкая, русская, арабская. А персиянская песня над мертвым непонятна вовсе и не слышна. Далеко от сюда Персия… Но пики только для своих. Чтобы с неба видела душа и надеялась на отмщение.

Лес притих. И Бамутский, и Самашкинский. По дорогам временами можно передвигаться просто так. На четырех колесах и с одним автоматом. Чечня сосредоточивалась. Текли консервы в маслянистых банках, крупа гречневая и рис, тек сахар из прорванных мешков, тек бензин-сырец на подпольных заводах, а из ям под домами и мечетями выходили рабы. В коростах на синюшной коже, в вонючих портках и чуньках. И они не знали, что там, наверху, и стоит ли выходить вообще. Зачем их вынули из коконов дурного сна и лишили пайки?

Здесь, наверху, — война и лишь видимость мира.

Те, чья звезда еще не повисла над острием печального душеуказателя, получили новенькие русские паспорта и подались, кто слесарить на развалинах завода, кто, взяв от доверчивой власти автомат, надел милицейскую форму. На погонах звезды. На фуражках двуглавый орел. Одна голова русская, другая вайнахская. И не орел это уже, а волк-оборотень, притворившийся птицей. Но будет полночь и полная луна, и отпадет одна голова, оскалится другая…

Восходили другие звезды, падали на погоны случайными капельками, разбухали. Падало в землю зерно — посадочный материал — и наливалось жизнью. Потому что и перед смертью дают поесть. А поля удобрять было не нужно. Земля теперь была жирной.

Чеченцы не походили ни на кого. Они выстроили для себя свою Вселенную. И их «млечный путь» походил теперь на очередь в кассу, где выдавали фальшивые доллары. И великий иудей смотрел с купюр этих и хотел быть строгим, но сам не понимал ничего. А слово «тейп» немного походило на какое-то английское.

И были чеченцы честными в семье и уже не были в тейпе, потому что сами не понимали, что это такое и когда началось. И были лицемерными и лукавыми повсюду и всегда, с чужими людьми на своей земле и со своими — на чужой.

Они, как и мы, уже не помнили своих богов, ибо легко покинуть храм и долог путь назад. Вдоль дороги — только бутафория, а сам храм — мираж и декорация. Административное здание.

И, как на всякой войне, ложились женщины под победителей и женщины победителей — под побежденных, ибо жизнь брала свое, а любовь всегда побеждает смерть.

Всходила уже звезда муфтия, но он пока не знал об этом, но знали генералы. Катилась и падала звезда человека с фамилией не русской и не чеченской, и он знал, что так будет, но все не верил. Бежали по восстановленным колеям вагоны с бензином, мазутом и нефтью, и колосилась рожь на полях. Лето случилось високосным, и потому ничему не стоило удивляться.

И над ними горела красная звезда Хаттаба, и далекая Саудовская Аравия грузила золото. Это блеск металла сделал звезду красной. Его было много в этой стране шейхов, и, значит, чтобы победить, русским пришлось бы разделить золото на свое и чужое. И то, чужое, тусклое, изъять и переплавить на пули. Потому что убить оборотня можно только серебряной пулей, но в старинных книгах говорится, что и золотая пуля сгодится, только попасть нужно точно в сердце, а потому у стрелков должны быть твердые руки. А кровь у оборотня черная, и не надо бояться в ней запачкаться, потому что не надо ничего бояться на войне. Иначе не победишь.

Этот странный предутренний свет будет приходить еще долго. Пока там, наверху, не получит прощения душа Старкова. А если он клон, то что-то должно быть все же взвешено на тех последних для него весах…

Я сжег рукопись Федора Великосельского в парке осенним теплым днем. И дискету, и распечатки. Все экземпляры до единого…