В 1901 году Петербург горел одну тысячу двадцать один раз. 124 пожара произошли от невыясненных причин. 32 из них своими совсем уж необычными странностями привлекли внимание известного столичного репортера, Никиты Аристарховича Сушкина, и его приятеля — участкового пристава Васильевской полицейской части Юрия Михайловича Можайского. Но способно ли предпринятое ими расследование разложить по полочкам абсолютно всё? Да и что это за расследование такое, в ходе которого не истина приближается, а только множатся мелкие и не очень факты, происходят нелепые и не очень события, и всё загромождается так, что возникает полное впечатление хаоса?
Рассказывает начальник Сыскной полиции Петербурга Михаил Фролович Чулицкий.
1.0
— Кузьма, дворник, — начал, как у меня записано, свое повествование Чулицкий, когда очередь рассказывать дошла до него, — скрылся сразу, едва Мария… гм… не буду называть ее фамилию, чтобы не нарушить данное его светлости слово[8], — я ведь, господа, — спохватился, поясняя, Михаил Фролович, — выяснил, кем эта дама приходится генералу… Так вот: как только дверь в генеральскую квартиру открылась, Кузьма сбежал. Очевидно, ему не хотелось попасть под горячую руку, и он поспешил укрыться в своей каморке на первом этаже. Там я его и нашел, когда, следуя совету его светлости, решил, прежде чем ломать дверь в квартиру подозреваемого, побеседовать с проходимцем.
— Почему — с проходимцем? — поинтересовался я.
— Да чтоб ему пусто было! — проворчал Михаил Фролович. — Мог ведь, шельма, предупредить меня,
— А… понятно, — протянул я, пряча улыбку.
— В общем, — продолжил Михаил Фролович, мимолетно нахмурившись на мою не слишком удачно скрытую насмешку, — оставил я надзирателей подле квартиры, а сам спустился в дворницкую. Кузьма — хоть на это у него хватило совести — встретил меня с виноватым видом и сразу пустился в объяснения:
«Не судите строго, ваше высокородие: мне строго-настрого запрещено распространяться о… вы понимаете… я и в участок не сообщил поэтому… полное — это, как его — инкогнито!»
— Доиграешься ты у меня со своими инкогнито, — рявкнул я, усаживаясь на табурет, — смотри, Кузьма! Положение о регистрации[9] никто не отменял. Чтобы завтра… нет: сегодня же!.. сообщил, куда следует!
«Да как же, ваше высокородие! Без хлеба меня на старости лет оставите! Уволят меня!»
— Ты хочешь более серьезных неприятностей? — спросил, прищурившись, я. Кузьма сглотнул, вполне осознавая свою вину и то, что вконец уже заигрался, и замотал головой:
«Никак нет, ваше высокородие! Всё сделаю! Сегодня же!»
— Вот и славно… А скажи-ка честно, — переменил я тему, — много ли ты скопил за годы службы?
Кузьма растерялся:
«Скопил? Я?»
— Ну не я же! Давай, говори, как на духу!
«Ну…»
— Ладно! — перебил я его, если, конечно, считать, что он вообще собирался ответить. — Хочешь копить и дальше?
«Ну…»
— Да или нет?
«Не могу я понять, ваше высокородие, — воскликнул тогда Кузьма, — что вы хотите?»
— Помочь тебе, дурень, что же еще! Ты ведь хочешь сохранить работу?
«Хочу!»
— Но тебя вышвырнут вон, если ты пойдешь и донесешь в участок о генерале и проживающей с ним даме?
«Увы! Это так».
— Ну, так не ходи и не доноси!
В полной уже растерянности Кузьма уселся на соседний табурет, глядя на меня осоловело и недоуменно:
«Да ведь вы сами, ваше высокородие, только что…»
— Можем сговориться!
Во взгляде Кузьмы появилось понимание:
«А!»
— Вот именно, — важно кивнул я, — начинай говорить!
Кузьма пожевал губами, собираясь с мыслями, а потом, как и следовало ожидать, заговорил:
«Вы ведь к соседу генеральскому пришли, в его дверь ломились! Зачем — ума не приложу, но и не моего ума это дело… значит, о нем подноготную выяснить хотите? Так ведь и говорить практически нечего! Пьяница он беспробудный, ваше высокородие, вот и вся его характеристика…»
— Ты зубы-то мне не заговаривай! — я наклонился к Кузьме и сжал его коленку. — Что пьяница, я и без тебя уже знаю. Подробности давай!
«Да какие же тут могут быть подробности?»
Я нехорошо нахмурился:
— Эй, Кузьма! А мне показалось, что мы договорились!
«Отпустите, ваше высокородие!» — я разжал пальцы, и Кузьма тут же принялся потирать колено. — «Вы неправильно меня поняли: рассказать-то я всё расскажу, но только в толк никак не возьму, что именно я должен рассказывать? Какие еще подробности? Пьет человек! Беспробудно! Какие, ей Богу, тут могут быть еще подробности?»
Я задумался: что за странное упорство? Или Кузьма и не упирается вовсе, а в самом деле не понимает, что от него хотят? Может, он просто глуп?
— Выпивку ему ты носишь? — начал я задавать вопросы, решив, что так окажется и быстрее, и проще.
«Я».
— Как часто?
«Каждый день».
— Один раз в день?
«По-всякому бывает».
— Два раза?
«Бывает, и три».
— Он что же, денег не сразу на всё дает?
«Он вообще их не дает».
— Как так? — удивился я.
«Просто».
— Уж не хочешь ли ты сказать, что поишь его за собственный счет?
«Никак нет, ваше высокородие: не хочу!»
— Но выпивку ему носишь?
«Так точно: ношу».
Я начал терять терпение:
— Издеваешься?
Кузьма перекрестился:
«Как можно, ваше высокородие!»
— Так что же ты мелешь!
«Да всё как есть говорю!»
Я решил зайти с другого конца:
— Где ты берешь бутылки?
«В Эрмитаже[10] у Алексея Никитича».
— Он их тебе за так отдает?
«Помилуйте, ваше высокородие! У Алексея Никитича снегу зимой не выпросишь!»
— Стало быть, ты их покупаешь?
«Ника нет, ваше высокородие: не покупаю».
Мое терпение лопнуло:
— Негодяй! — закричал я, вскакивая с табурета. — Как такое возможно?
Перепуганный Кузьма тоже вскочил со своего табурета и начал творить одно крестное знамение за другим:
«Вот вам крест, ваше высокородие! Вот вам крест!»
— На что мне твой крест, дубина?
«Правду я говорю! Спасением души клянусь!»
Я снова опустился на сиденье: со вздохом и смутным ощущением того, что в жизни еще не встречал более бестолкового человека.
— Так, спокойствие! — это я больше самому себе сказал: чтобы отдышаться. — Давай сначала: денег тебе жилец не дает?
«Нет».
— Сам ты тоже не платишь?
«Не плачу».
— И Никитин, трактирщик, в долг не отпускает?
«И не подумал бы».
— Значит…
«Так просто всё, ваше высокородие!» — перебил меня мошенник. — «Счет в трактире открыт, с него и списываются деньги».
Я подскочил:
— Вот оно что!
«Ну, да, так точно!» — Кузьма — вот дерзкий тип! — заулыбался. — «Потому и разнобой получается: то густо, то пусто. То трижды в день на бутылки хватает, то и на одну едва набирается…»
— Кто же пополняет счет?
«Не могу знать, ваше высокородие! Но…»
— Говори!
«Есть у меня подозрение…»
— Ну?
«Дядя это евойный».
— Чей дядя? — не понял я.
«Жильца», — пояснил Кузьма и добавил: «Я его несколько раз возле дома видел. Не просто же так он тут крутился!»
— Подожди-ка! — сердце мое сжалось, внутри всё оледенело, волосы едва ли не встали дыбом. — Как же ты мог его видеть, если он на пожаре погиб?
Кузьма только плечами пожал:
«Уж не знаю, ваше высокородие, кто и на каком пожаре погиб, а только дядя этот — я хорошо его знаю — живехонек. Живее всех живых, смею вас уверить. Я что — мертвого от живого не отличу?»
Вот это был поворот! Представляете?
Собственно, мы уже были подготовлены к чему-то подобному: не зря же с самого начала собрания все, как один, заявляли, что подноготная дела оказалась совсем не такой, как мы воображали поначалу. Не зря же Чулицкий даже сцепился на этой почве с Можайским, понося его последними словами! Наверное, поэтому никто из нас не вскрикнул в изумлении и в обморок не упал. Только Кирилов, наш бравый брант-майор, провел рукой по своим вислым усам, да Иван Пантелеймонович не удержался от комментария:
— Иногда они возвращаются!
И вот тогда мы вздрогнули:
— Кто возвращается? — вскрикнул — от неожиданности срываясь на писк — наш юный друг.
Иван Пантелеймонович посмотрел на него с укоризной и назидательно погрозил указательным пальцем:
— Но-но-но, вашбродь! Да нешто вы не знаете? Сказано ведь:
Поручик, нимало не стесняясь моего присутствия, сплюнул на паркет:
— Да ну тебя, Иван Пантелеймонович! Я-то уж было подумал…
Иван Пантелеймонович вновь погрозил пальцем:
— Вы как дитя, вашбродь… да вы дитя и есть! Знаете, что в такой ситуации сказал бы человек ученый?
— И знать не хочу!
Поручик отвернулся, но слова Ивана Пантелеймоновича догнали его и в спину:
— А сказал бы он —
Все, включая и нашего юного друга, невольно прыснули.
— Ладно, господа, — вернулся к теме господин Чулицкий, — Бог с ним, со Страшным судом, уж извините за каламбур. Продолжим. Вы понимаете, что меня откровение Кузьмы застало врасплох, а если еще учесть и слова генерала о привидениях… В общем, я крепко задумался. Кузьма терпеливо ждал. Наконец, я, уже кое-что для себя решив, задал ему, как я полагал, последний и, на мой личный взгляд, важный вопрос:
— А как же ты к нему попадаешь, если он на стук не открывает? У тебя ключ имеется?
«А как же! — ответил Кузьма. — Имеется».
— И вот, ты входишь к нему…
«Вхожу».
— А он встречает тебя в гостиной?
«Бывает, и так. Но — редко».
— А как бывает часто?
«Валяется он обычно без чувств».
— В гостиной?
«Когда как».
— Прямо на полу?
«По-разному».
— А бутылки?
«Уж не знаю, кто — наверное, все же, он сам, — но кто-то пустые бутылки выставляет рядком. Я их забираю».
— А вообще уборка? Кто-нибудь ею занимается?
«Нет».
— И домовладелец это терпит? Там ведь, в квартире, срач, поди, страшный уже стоит?
«Срач?» — Кузьма на мгновение скорчил гримасу отвращения. — «Да. И верно — настоящий срач. Лучше и не скажешь, ваше высокородие!»
— Как же это терпит домовладелец?
«Не знаю».
— Гм… ладно: ступай пока, но далеко не отходи. Скоро ты мне понадобишься.
«Зачем?»
— Ключ у тебя, Кузьма! Ключ мне твой нужен будет!
«А!» — с облегчением, как мне показалось, воскликнул этот малахольный. — «Хотите, я его сейчас вам дам, ваше высокородие?»
— Нет, не нужно: держи его при себе, — именно так ответил я, имея на то вескую причину: о ней — чуть позже.
Михаил Фролович сделал небольшую передышку, а затем вновь понесся карьером:
— Снова поднявшись на этаж, я велел надзирателям занять пост: никого из квартиры не выпускать, если, паче чаяния, кто-то пожелает из нее выйти, и никого в нее не пускать: если вдруг кто-то — кроме Кузьмы — объявится и пожелает попасть внутрь. Если же кто-то и впрямь объявится, задерживать таких и, свистом вызвав подмогу, отправлять в полицейский дом. Убедившись, что мои указания поняты и будут безусловно исполнены, я спустился в парадную, вышел на улицу и почти побежал к проспекту: в трактир «Эрмитаж». Прохожие шарахались от меня, но я не обращал внимания на их недовольство. Меня больше заботил сам бег: давно уже миновали годы, когда я, как истинный полицейский рысак, мог пробежать и версту, и пять, не чувствуя мучительного удушья!
Чулицкий со вздохом повернулся из стороны в сторону: так, чтобы мы смогли посочувствовать ему, глядя на его… гм… представительную фигуру.
— Конечно, — навертевшись, продолжил он, — можно было и в коляске поехать, благо стояла она тут же, у парадной, но это показалось мне чересчур: до трактира — через линию и напрямки, дворами — было рукой подать… что обо мне подумали бы, вздумай я отказаться от пешей прогулки? Итак, я пробежался, словно в дни моей радужной юности, и к «Эрмитажу» прибыл в настроении мрачном, чтобы не сказать — в злобном. Никитин — владелец, а точнее — арендатор помещений, устроенных под кабак, оказался на месте. Но встретил он меня без явного воодушевления, так что мы оба друг друга стоили. «Милостивый государь! — с места в галоп набросился на него я. — Извольте объясниться!»
«Милостивый государь! — огрызнулся он. — Извольте снять пальто! У меня — приличное заведение, а не скаковая лужайка!»
— А на съезжую? — парировал я.
«А жалоба его превосходительству?» — не остался в долгу он.
— А санитарная инспекция незамедлительно?
«Гм…» — как-то сразу сник он. — «Что вам угодно?»
— Приятно иметь с вами дело! — усмехнулся я и уселся на стул. — Воды!
Никитин исчез, но через минуту вернулся с подносом. На подносе стояли графин, сифон, рюмка и бокал.
— Что это?
«Водка». — Мои брови взметнулись вверх. — «И сельтерская», — добавил Никитин.
Я наполнил стакан и выпил. Одышка прошла. Мне стало лучше. Настроение тоже поднялось.
— Присаживайтесь, — велел я, и Никитин уселся рядом. — Поговорим.
«Так что же вам угодно? Какие объяснения вы ожидаете?»
Я посмотрел ему прямо в глаза и — без промедлений — брякнул:
— Кто открыл счет для жильца из дома по линии?
«Из того, где старшим дворником Кузьма?» — уточнил Никитин.
— Точно.
«А почему вас это интересует? Здесь есть какое-то нарушение закона?»
— Зависит от обстоятельств.
«А если точнее?»
—
На Никитина, однако, моя патетика впечатления не произвела. Кабатчик только пожал плечами:
«Неубедительно», — заявил он, глядя на меня без малейшего смущения.
Я взорвался:
— Значит, инспекция?!
Никитин — всхорохорившийся было — вновь поник и вновь как-то сразу. «Что-то здесь совсем нечисто», — отметил я себе для памяти, чтобы разобраться с этим позже. А пока — воспользовался моментом и насел на шалманщика:
— Хватит ваньку валять, любезный! Живо: кто открыл счет?
Никитин сдался:
«Кто этот человек — не знаю: он не из моих клиентов. Ни завсегдатай, ни вообще. Он просто явился где-то с полгода назад и поставил условие — буде я соглашусь, конечно: раз в две-три недели он лично или через кого-то еще станет передавать мне определенную сумму денег, а я в ее счет буду отпускать всевозможное пойло и немного закусок…»
— Пойло? — уточнил я.
«Да, именно пойло». — По губам Никитина проскользнула усмешка. — «Самую низкопробную дрянь, какую только смогу найти».
— Стало быть, дрянь?
«Вы не подумайте только, — спохватился Никитин, — сам-то я ничем подобным не торгую и моим клиентам не предлагаю. В моем заведении всё — наилучшего качества… Да вот: убедитесь сами!»
Он протянул мне лежавшую на столике карту, я машинально взял ее и начал просматривать. По названиям блюд и напитков — отдельной винной карты в «Эрмитаже», похоже, не было — действительно всё выходило вполне благополучно. Не могу, разумеется, подтвердить, что продукты и напитки и впрямь относились к категории наилучших, но и явной дешевки там тоже не было.
— Допустим, — я положил карту обратно на стол и — как на духу — плеснул себе водки: водка, кстати, тоже оказалась сносной. — Допустим. Но коли так, зачем вообще вы взялись за этот странный заказ?
Никитин пожал плечами:
«Так ведь выгодно, господин статский советник».
— Да?
«Конечно. Считайте сами. За каждую проданную таким удивительным способом бутылку я получал вдвое против ее обычной цены. За каждую закуску — тоже. Кроме того, я получал комиссию непосредственно от торговцев, которые снабжали меня всей этой мерзостью. А еще — экономил на вознаграждении Кузьме».
Я насторожился:
— Кузьме?
«А как же!» — подтвердил Никитин. «Кузьма ведь не за так в иные дни ко мне по нескольку раз на день наведывается!»
— Кем было оговорено вознаграждение?
«Тем самым человеком».
— Как же вы могли на нем экономить?
Никитин усмехнулся уже откровенно:
«Кузьма-то о его размере и не подозревает!»
— Значит, человек в прямые сношения с ним не входил?
«Понятия не имею. Могу только предположить, что нет».
— Подробности!
Никитин махнул рукой половому и, когда тот подошел, велел ему принести из кабинета учетную книгу.
«Одну минутку: сейчас вы сами увидите».
Мы подождали.
«Вот, — схватился за книгу Никитин, едва половой положил ее перед ним, — я — человек предусмотрительный, ничего из бумаг не выбрасываю. Смотрите!»
Раскрыв книгу на нужном листе, Никитин пододвинул ее ко мне. Я увидел аккуратно подклеенный бланк телеграммы, гласившей: «Пятница, Эрмитаж, инструкции, рубль».
— Что за чертовщина?
«Эту телеграмму вручил мне Кузьма, когда явился ко мне в первый раз. Как видите, я должен был дать ему рубль за беспокойство и ввести в курс дела. А так как в телеграмме ни слова не говорилось о размере постоянного вознаграждения, я… гм… позволил себе немножко его скостить».
Достав из кармана памятную книжку, я переписал в нее телеграфные данные: на всякий случай.
— Хорошо. Так как же человек передавал вам деньги? Сам? Или через кого-то?
«Ни так, ни этак».
— То есть?
«Я начал получать переводы. И пусть мы договаривались не совсем об этом, мне-то какая разница?»
— Переводы? — воскликнул я и вновь схватился за книгу.
«Начиная с сорок восьмой страницы», — подсказал Никитин.
Я открыл сорок восьмую страницу и обнаружил подклеенный к ней пакет, а вовсе не бланк.
«Ну, да, — тут же пояснил Никитин в ответ на мой недоуменный взгляд, — я просто неправильно выразился. Деньги я получал не переводами, а в ценных пакетах. Причем, извольте заметить, с уже оплаченной доставкой на дом».
И в самом деле: и на пакете, подклеенном к сорок восьмой странице, и на подклеенных к другим страницам красовалась пометка — «Доставка на дом оплачена». Всего же пакетов в книге оказалось четырнадцать, и с каждого из них я переписал все данные. Замечу сразу: отправитель совсем не боялся того, что его личность могут раскрыть, и все отправления осуществил из одного и того же почтового отделения.
Увидев, что я потерял к нему интерес, Никитин поинтересовался:
«У вас — всё?»
— Ах, да! — спохватился я. — Получается, этого человека вы больше никогда не видели?
«Никогда».
— А если бы деньги перестали вам поступать?
«Я перестал бы выдавать бутылки».
— И всё? Вот так просто?
Никитин неприятно улыбнулся:
«А как, по-вашему, должно быть? Сложно?»
Я кивком головы показал, что больше вопросов не имею, встал со стула и вышел восвояси.
Оказавшись на проспекте, я медленно пошел вперед — к линии, — соображая на ходу, что лучше предпринять: вернуться в дом и опросить жильца или отправиться на почту. Списывая с пакетов данные, я обратил внимание на то, что последний из них был получен уже тому как полторы недели назад, а подлинная периодичность их отправки составляла не «две-три недели», а ровно двенадцать дней. Получалось, что таинственный «дядя» мог явиться на почту, что называется, вот-вот — в любой абсолютно момент, а значит — было бы неплохо выставить на ней караул. С другой стороны, беседа с жильцом представлялась не менее важной. Однако тут возникал вопрос: можно ли до него добудиться? За минувшие примерно полгода его так обработали низкопробным алкоголем, что положительный ответ на этот вопрос не был таким уж очевидным.
Я развернулся и решительно пошел в обратном направлении. Перейдя через проспект в районе остановки конно-железной дороги, миновав стройку[12] и обогнув дом Благовещенской церкви[13], я вышел на седьмую линию и направился к почтовому отделению. Там, буквально встретив меня на пороге, ко мне сразу же подошел Матвеев, заведующий. С Иваном Васильевичем я был знаком… да и вы, господа, наверняка его знаете: как-никак, а сосед ваш… да, так вот: Иван Васильевич принял меня как старого знакомца и сразу же предположил:
«Разумеется, дело, Михаил Фролович?»
— Увы, что же еще, Иван Васильевич? — ответил я, и мы, обменявшись любезностями, прошли в кабинет.
«Чем могу быть полезен?» — спросил Матвеев, усаживаясь сам и предлагая стул мне.
— Каждые двенадцать дней из вашего отделения некто — понятия не имею, кто — отправляет денежный пакет на адрес трактира «Эрмитаж»…
«Как же!» — тут же отозвался Матвеев. — «Знаю, знаю!»
— Отправителя? — с надеждой уточнил я.
«Не совсем, — на мою неудачу последовал ответ, — просто случай из ряда вон. Представляете? Мало того, что деньги в трактир отправляются, так еще и трактир этот — рукой от почты подать! Как же не обратить на такое внимание?»
— Но значит, и на отправителя вы его обратили?
«Да, конечно».
— И ничего при этом о нем не узнали?
«Откуда?»
— Он что же — никаких документов не предъявлял?
«Нет».
— А как же страховая премия[14]?
«Да нам-то что?» — удивился Матвеев. — «Человек называет какое-то имя, мы оформляем. Он же — отправитель, а не получатель».
— Бардак!
«Согласен. Но так проще».
Мы помолчали.
— Но все-таки, — зашел я с другой стороны, — какое-то имя он называл. Что же это за имя?
Матвеев ответил без запинки; видать, и впрямь необычные отправление и отправитель его заинтриговали:
«Иван Иванович Солнышков».
— Какая интересная фамилия, — невольно восхитился я, — такую и нарочно не придумаешь! Но, полагаю, все же ненастоящая?
Матвеев и сам улыбнулся в ответ на мое восхищение, но тут же снова стал серьезным:
«И да, и нет, Михаил Фролович. Фамилия настоящая. Но — не его».
— Как так?
«Я проверял по справочнику. Фамилия редкая. В настоящее время в Петербурге проживают три Солнышковых, но среди них — ни одного Ивана Ивановича. Кроме того, двое — кузнец с Лиговского и портной с Садовой — явно не наши — и не ваши, понятно — клиенты».
— А третий? — меня охватило странное предчувствие. — Кто третий таков? Не мог ли он просто имя с отчеством поменять?
«Третий, — Матвеев заговорил торжественно, с аффектацией, — случай особый. Это — учитель из гимназии Видемана!»
Я вскрикнул:
— Учитель из гимназии Видемана! Девятая линия, сорок шесть!
«Да, — все так же торжественно подтвердил Матвеев. — Удивительно, правда?»
— Но это не может быть простым совпадением! До гимназии, как и до трактира, как и до… неважно… рукой подать!
«Вот именно. А все же отправитель — не он».
— Вы знаете учителя?
«Нет. Но я не смог удержаться и… позвонил господину Висковатову[15]».
— И?
«Павел Александрович описал своего учителя. Никакого сходства».
Странная штука выходила! Разумеется, ни о каком случайном совпадении при таких обстоятельствах речь идти не могла, но кто же тогда воспользовался фамилией преподавателя? Понятное дело: этот человек должен был его знать или, как минимум, знать о его существовании, возможно, не раз от кого-то слышав о нем. Во втором случае разузнать что-либо не представлялось занятием легким. А вот в первом — направление поисков могло оказаться перспективным… Впрочем, у меня была куда более важная зацепка, и я перешел к ней.
— Сегодня он еще не приходил?
Иван Васильевич понял меня с полуслова:
«Еще нет. Но должен. Сегодня как раз — день очередного отправления. Если, разумеется, он не передумал слать деньги в трактир».
— Когда он обычно приходит?
«По-разному. Четкого графика у него нет».
— Я должен поставить у вас своего человека!
«Разумеется, Михаил Фролович. Ставьте. Как только и если наш таинственный незнакомец объявится, агенту сразу дадут знать».
Я вызвал по телефону участок Можайского…
Тут его сиятельство метнул в Чулицкого свой страшный улыбавшийся взгляд, но Михаил Фролович великолепным образом проигнорировал его.
— Я вызвал по телефону участок Можайского, — повторил он, не обращая на его сиятельство никакого внимания, — и затребовал полицейского надзирателя. Благо, и до участка было совсем недалеко. Надзиратель явился спустя уже несколько минут, и мы с Матвеевым препроводили его в особую каморку, где заставили переодеться из натурально выдававшего его клетчатого костюма в подобранную тут же форму почтового ведомства. Форма села неважно, но это было ничего: по крайней мере, в ней не угадывался флик.
«Вот так-то лучше, — похвалил Матвеев, приглядываясь к своему «новому сотруднику». — Пойдемте, я покажу, где встать».
Когда надзиратель оказался пристроенным, я попрощался с Иваном Васильевичем:
— Не могу задержаться лично. Спасибо и — до встречи!
«Берегите себя, — у двери напутствовал меня Иван Васильевич. — Чай, не мальчики уже!»
Я погрозил ему пальцем — мол, какие наши годы — и снова оказался на улице.
И снова передо мной встал выбор: идти в гимназию или вернуться в дом. Если бы я, мои дорогие, знал, что за этот день вы наломаете столько дров и всё перевернете вверх тормашками, я бы, несомненно, пошел в гимназию: возможно, там бы мне повезло. Но — нет! Я рассудил иначе. Надзиратель на почте показался мне достаточной гарантией того, что странный отправитель от меня не уйдет, и я — черт потертый! — потопал к дому Кузьмы.
Кузьма сидел в дворницкой, и хотя он знал, что я непременно вернусь, моему появлению он явно не обрадовался.
«Как прогулялись, ваше высокородие?» — тем не менее, сделал он над собой усилие, расплывшись в фальшивой улыбке. — «Узнали, что хотели?»
— И даже больше, чем ты полагаешь! — ответил я, заставив Кузьму попятиться и опуститься на табурет. Сам я при этом остался стоять, всем своим телом, то есть — грозно, нависнув над ним. — Что же ты мне о телеграмме ничего не рассказал?
«О какой телеграмме?»
— О той, которая тебя в «Эрмитаж» привела!
Кузьма сделал удивленное выражение лица:
«Помилуйте, ваше высокородие! Да что же в ней такого?»
— Не понимаешь?
«Никак нет».
— Совсем-совсем? — мой голос понизился до свистящего шепота.
Кузьма вздрогнул и пустился в оправдания:
«Никак не мог я, ваше высокородие, знать, что вас бумажка заинтересует! Да и нет ее у меня больше… я же ее Алексею Никитичу оставил: он ее к своей книжке подклеил! А всё остальное я рассказал: честно, без утайки…»
— Без утайки, говоришь? — перебил я Кузьму и полусогнулся над ним: так, что мое лицо оказалось вровень с его разбойничьей мордой. — Как ты получил эту телеграмму? И не ври мне, слышишь?
Кузьма слегка отодвинулся — вместе с табуретом:
«Как же я мог ее получить, если не с почтальоном?»
— Вот я и спрашиваю: как?
На мгновение взгляд Кузьмы стал цепким не по чину, но тут же вновь превратился в буриме придурковатости и наивной откровенности. Тем не менее, эта перемена от моего внимания не ускользнула, и я, моментально взяв ее на заметку, тактику решил переменить.
— Ладно, Кузьма, — обыденным, без угрозы, тоном произнес я, выпрямляясь и отступая от табурета. — Вижу, тебе и вправду больше нечего мне сказать.
«Поверьте, ваше высокородие…»
— Верю, верю! — я бросил взгляд на выход из дворницкой и протянул раскрытую ладонь. — Ключ давай!
Кузьма поднялся с табурета, подошел к настенной доске с ключами и протянул мне нужный:
«Вот. Он заедает немного, так что…»
— Разберусь.
«Может, мне с вами пойти?»
— Да на кой ты мне там сдался?
Кузьма не только не стал настаивать, но и выдохнул с облегчением. Поняв же, что уж выдох-то этот я точно приметил, он быстро пояснил:
«Работы у меня много… видите, как снежок подмочило: убрать бы надо! Неровен ведь час, кто-нибудь и голову сломит!»
Снежок и впрямь «подмочило», как выразился этот мошенник. Утром, вы помните, намело, но с оттепелью снег потек, превращаясь местами в скользкие наледи. Убрать это безобразие и вправду следовало, но вряд ли это была работа для старшего дворника. Кузьма явно собирался заняться чем-то другим, причем заняться срочно!
Я вышел из дворницкой и сделал вид, что направляюсь в парадную. Однако в дверь-то скользнуть я скользнул, но притаился за нею так, чтобы иметь приличный обзор: через щелочку. В эту щель я замечательным образом видел перемещения Кузьмы, сначала вышедшего на двор и оглядевшегося, а затем из образованного флигелем и спуском в подвал закутка доставшего пару довольно объемных, но явно пустых ящиков[16].
С этими ящиками Кузьма вернулся в дворницкую и на приличное время пропал. Затем он снова вышел во двор — уже сгибаясь под тяжестью нагруженных чем-то ящиков — и вновь оказался у закутка. Там он, поставив ящики на землю, повозился с замком подвала, распахнул створки спуска в него и, сам туда не суясь, спустил по наклонному пандусу ящики. Они сползли с изрядным скрежетом: Кузьма заозирался. Меня он, впрочем, не заметил, как не заметил и то, что дверь, за которой я стоял, была приоткрыта. В любое другое время этот явный непорядок обязательно привлек бы внимание какого-никакого, но все-таки старшего дворника. Теперь же мысли Кузьмы витали где-то настолько далеко, что он, скользнув по приоткрытой двери взглядом, значения этому факту не придал.
Справившись с ящиками, захлопнув створки спуска в подвал и вновь заперев их на внушительного вида замок, Кузьма выпрямился и начал без всякого дела слоняться туда-сюда по двору. Чего он ждал? О чем думал? — неизвестно.
Минуты бежали, ничего не менялось. Но вот, наконец, Кузьма, минуя дворницкую, пошел к арке и исчез со двора. Я вышел и первым делом проверил замок на створках: был он и впрямь солидным — с таким без мощной фомки не совладать! Впрочем, я и не собирался ломать его самостоятельно, как не собирался ломать и прямо в тот момент. Напротив: убедившись в том, что никто в подвал — помимо самого Кузьмы, разумеется, буде он решил бы вернуться — не попадет и ящики не стянет, я, наконец, отправился к несчастному спившемуся жильцу. А в том, что этот человек был вовсе не преступником, как мы с вами — с подачи Можайского!..
Тут уже Михаил Фролович метнул в его сиятельство уничижительный взгляд, и уже его сиятельство сделал вид, что ничего не заметил.
— …решили, я уже не сомневался. Более того: я был уже твердо уверен в том, что человек этот пал жертвой какого-то странного, покамест неясного, но страшного, даже чудовищного заговора! И отношение к делу у меня изменилось.
Можайский хмыкнул. Михаил Фролович и бровью не повел.
— Поднявшись на этаж, я застал надзирателей, по-прежнему карауливших у двери и делавших это с на редкость тоскливым видом. Сообразив, что было тому причиной, я отпустил их на несколько минут, велев — по отправлению нужды — вернуться к квартире и пройти в нее, если дверь окажется открытой. Надзиратели затопали вниз по лестнице, а я примерил ключ к замочной скважине. Вошел он легко, но повернулся с трудом: в этом Кузьма не соврал — ключ действительно немного заедал в замке. Это обстоятельство показалось мне странным, но заострять на нем внимание я не стал: странностей и без этой мелочи хватало! «В конце концов — подумал я, — ключ может быть просто дубликатом по случаю: сделанным то ли собственными силами, то ли в совсем уж дешевой мастерской». Как выяснилось чуть позже, это было не так, но никакого существенного значения вскрывшаяся правда о ключе уже не имела.
— Что за правда? — спросил я, едва поспевая записывать.
Михаил Фролович пожал плечами:
— Слушайте дальше. Всему свое время.
Я кивнул, снова навострив карандаш.
— В квартиру я вошел с некоторой опаской, — продолжил Чулицкий, — и не зря. Едва я открыл дверь и шагнул через порог, как меня в буквальном смысле чуть не сбило с ног тяжким, отвратительным духом. Воняло так, что сил никаких не было: не вытерпев, я достал из кармана платок и приложил его к носу. Коридор был пуст и обшарпан. В первой из комнат, попавшихся на моем пути, тоже не было никого и ничего: ни жильца, ни мебели. Только голые стены со спущенными обоями, давно не метеный пол да брошенная — тоже давно, очевидно — газета… ваш, кстати, Сушкин, листок.
Я оторвался от памятной книжки и взглядом вопросил Чулицкого: важно ли это обстоятельство?
— Нет, — тут же ответил он. — Простое совпадение.
— Ага! — буркнул я и вновь приготовился записывать.
— Вторая комната — вероятно, гостиная — производила совсем уж страшное впечатление. Шторы — когда-то вполне приличные, а ныне превратившиеся в омерзительного вида серые тряпки — были задернуты. Свет едва проникал через щелочки, да и тот струился едва-едва, настолько запыленным было окно. Электрический свет не включался, другое освещение не предусматривалось вовсе. Так что поначалу мне пришлось привыкнуть к мутному сумраку, а уже потом я вскрикнул… «Матерь Божья!» — вскрикнул я, разглядев, наконец, обстановку: вся комната была завалена невообразимым хламом, в котором превалировали стухшие объедки и сгнившие огрызки. И среди всей этой жуткой помойки, устроенной прямо в помещении, валялось человеческое тело. Можно было подумать, что человек давно умер: и цвет его лица, и запах вполне соответствовали такому предположению. Но я, поняв, что передо мной — несчастный, доведенный до крайнего состояния жилец, шагнул, содрогаясь, к нему и, наклонившись, потряс за плечо.
«К-кузьма?» — неожиданно живо отреагировал он и разомкнул опухшие веки. В слабом свете кроваво блеснули зрачки.
— Нет, — ответил я, невольно отшатнувшись.
«Кто вы?» — спросил тогда он, приподнимаясь на локте и вглядываясь в мою фигуру. Очевидно, я показался ему какой-то совсем уж смутной и пугающей тенью, потому что внезапно он сел на корточки и быстро-быстро передвинулся в угол. — «Опять вы?» — застонал он. — «Оставьте меня! Богом прошу! Убирайтесь в свою преисподнюю!»
— Некрасов! Борис Семенович! — я попытался воззвать к его разуму. — Кого вы боитесь? Посмотрите на меня: я — полицейский чиновник, Чулицкий моя фамилия… начальник Сыскной полиции Санкт-Петербурга!
Несчастный спиною уперся в стену, но, кажется, немного расслабился:
«Полиция? Чулицкий?» — залепетал он. — «Так вы — не привидение?»
— Конечно, нет!
«Клянитесь!»
— Что за глупости, в самом деле…
«Умоляю: клянитесь!»
— Хорошо, хорошо! — я вскинул руку как для клятвы и произнес: «Богом клянусь, что я — не привидение!» — Довольны?
Теперь уже вне всяких сомнений несчастный расслабился. Отвалившись от стены, он попытался встать. Однако ноги его не слушались: из этой затеи ничего не вышло. Я приблизился к нему, подхватил его подмышки и, придерживая так, провел — а точнее, практически проволок — к единственному в гостиной стулу. Усадив его на стул, сам я остался стоять, впрочем, приняв такую позу, чтобы не выглядеть страшно или давяще. Некрасов посмотрел на меня снизу вверх и спросил:
«Так вы и вправду из полиции?»
— Да, — ответил я и повторил: «Чулицкий моя фамилия. Я — начальник Сыскной полиции Петербурга.
«Наконец-то!» — воскликнул он. — «Вас-то мне и нужно!»
— Отчего же вы раньше ко мне не пришли?
«Меня не пускали».
— Кто?
«Оно».
— Кто — оно?
«Привидение».
— Чье привидение? — спросил я, а сам подумал: «Ну и дела!»
Некрасов помедлил с ответом, но я и так уже догадался — уж слишком много было совпадений:
— Вы не о дяде своем говорите? — уточнил я.
И получил в ответ ожидаемое, разве что с небольшим дополнением:
«Да. О нем. Вернее — нет, конечно».
— Так о нем или нет?
«О его призраке».
— А почему вообще вы решили, что к вам является призрак?
«А кто же еще?»
— Сам дядя. Собственной, так сказать, персоной!
Некрасов замотал головой:
«Невозможно… никак невозможно!»
— Почему?
«Он умер».
— В пожаре?
«Да».
— Вы тело-то его видели?
«Да. В покойницкой. Мне показали».
— Вы точно провели опознание?
И вот тогда Некрасов задумался.
Я не мешал течению его мыслей, для себя подмечая, как менялось выражение его измученного лица. Наконец, несчастный поднял меня налитые кровью от беспрерывных возлияний глаза и протянул, слегка запинаясь:
«Вот странность… а ведь вы, пожалуй, правы!»
— В чем именно я прав?
«Помню, меня посетили сомнения, когда я впервые увидел тело в покойницкой. Выглядело оно… необычно что ли: не знаю даже, как выразить это точнее. Видите ли, меня насторожило лицо».
— Поясните.
«Труп целиком для опознания мне решили не предъявлять: заявили, что зрелище уж очень страшное. Так что видел я только лицо. И вот оно-то и показалось мне странным, непривычным. Вообще, его — по возможности, конечно — привели в относительный порядок, но и в таком виде оно оставалось… неприятным. И очень сильно изменилось. При жизни мой дядя был человеком веселым, гулякой, если вы понимаете, что я хочу сказать…»
Я кивнул, давая понять, что очень хорошо понимаю.
«Его лицо было лицом… ну, выпивохи: характерным таким — немного отечным, нездорового цвета, но полным, добродушным и живым. А то, что я увидел… злое, тощее, с ввалившимися губами, словно бы сжатыми перед тем, как плюнуть ядом… Глаза прикрыты — это понятно, — но даже форма глазниц как будто изменилась: у дяди глаза были навыкат, а у… покойника — этакие щелочки».
— То есть, — резюмировал я, — вашим первым впечатлением было — это не ваш дядя?
«Совершенно верно». — Некрасов поежился. — «Я так и сказал: это — не мой дядя! И даже спросил, зачем они мне подсовывают какого-то чужого человека…»
— Минутку! — я перебил Некрасова, уцепившись за местоимение «они». — Кто — они? Где проходило опознание?
«Опознание, — ответил Борис Семенович, — проходило в покойницкой мужского отделения Обуховской больницы. А они… — санитар, как я понимаю, и сестра милосердия. Правда, зачем при опознании присутствовала сестра милосердия, так и осталось для меня загадкой. Но, может, какими-то новыми правилами это теперь предусмотрено?»
Я покачал головой:
— Нет, Борис Семенович, никакими правилами — ни новыми, ни старыми — это не предусмотрено. Но подождите: можете ли вы описать этих санитара и сестру?
Некрасов дал описание незамедлительно:
«Санитар — огромный такой мужчина. Даже, скорее, не столько огромный, сколько невероятной мощи. И лысый совершенно. То есть — абсолютно. Вообще без какой либо растительности. Я бы, возможно, назвал его уродливым, но…»
— Но?
«Было в нем что-то, что нивелировало уродство. Какое-то прирожденное изящество. Или врожденные манеры. Может быть, властность? — да, наверное, подкупающая властность: спокойная, без выраженного превосходства».
— Так-так… А сестра?
«О! — даже вконец изможденный, Некрасов не смог удержаться от восхищенного восклика. — Чудо что за красавица! Даже немножко неловко было видеть такую красоту в настолько неприглядной обстановке. Прекрасное лицо, фиалковые глаза…»
— Вы понимаете, господа, — уже к нам обратился Чулицкий, — я тогда еще ничего не знал о сообщнице Кальберга, поэтому ее описание ничего для меня не прояснило. А вот самого Кальберга по описанию я узнал мгновенно, и это меня не насторожило даже, а буквально взорвало изнутри. Хорошо еще, что в переносном все-таки смысле!
— Вы сказали Некрасову, кем оказался его «санитар»?
— Лучше, Сушкин! Я его Некрасову показал!
— Как это?
— Помните газету, брошенную в одной из комнат?
— Да, разумеется. Но ведь вы сказали, что в ней нет никакого смысла?
— А смысла в ней и впрямь никакого не было: ее появление в квартире — случайность. Зато небольшую, но полезную службу она все-таки сослужила.
— Вы хотите сказать…
— Да: в газете была фотография Кальберга. Я обнаружил ее, когда взялся за ваш Листок, чтобы посмотреть дату.
— Но как же ее раньше не заметил сам Некрасов? Ведь он еще тогда узнал бы своего «санитара!»
— А он и не мог заметить. Он вообще газету не читал и даже не просматривал.
— Ничего не понимаю!
— Ну же, Сушкин! — усмехнулся при виде моего недоумения Чулицкий. — Соберитесь! Где ваша смекалка?
Я покраснел. И тогда на выручку мне пришел Можайский:
— Газету принес Кузьма. Очевидно, он что-то в нее заворачивал: может, бутылку. Может — какую-то снедь. Развернул, бутылку или снедь оставил Некрасову, а газету бросил на пол. Скорее всего, машинально: уже по дороге к выходу. Случайно понес ее, а затем, обнаружив, что зачем-то прихватил ее — ему уже совершенно ненужную — отшвырнул. Вот она и оказалась в другой комнате.
Чулицкий перевел взгляд с меня на Можайского и — нехотя — был вынужден подтвердить:
— Да, так оно примерно и было. Но это нечестно! Сушкин!
— Да?
— Обязательно в своих записях отметьте, что лично вы так ни о чем и не догадались!
— Хорошо, отмечу, — пообещал я, тоже усмехаясь.
Между тем, Михаил Фролович вернулся к рассказу:
— Раскрыл я газету на нужной странице и показал фотографию Некрасову. «Это — ваш санитар?» — спросил его я, а он тут же подтвердил:
«Он!»
— Тогда всё понятно…
«Подождите!» — Некрасов выхватил у меня газету и впился взглядом в текст: в подпись под фотографией. Шрифт был мелким, читать его было сложно. Борис Семенович морщился, подносил страницу поближе к глазам… и тогда я, несмотря на не покидавшее меня отвращение, прошел по объедкам и прочей дряни к окну и сорвал с него превратившиеся в тряпки шторы.
Сразу стало светлее. Да: окно было грязным, а изнутри еще и сильно запыленным. Да: назвать сиянием дня тот полумрак, который образовался в комнате, было невозможно. И все же сумрак этот был настоящей чудотворной зарей по сравнению с ранее царившей в комнате гибельной ночью.
Теперь сумев осилить подпись, Некрасов закричал:
«Кальберг? Барон Кальберг? Санитар? Но как такое возможно?»
— Лучше скажите, как вы раньше его не узнали: еще в покойницкой? Как-никак, а человек-то он очень известный! Его изображения что ни день появляются в прессе!
Некрасов только застонал:
«Мне и в голову не пришло… Понимаете, не очень-то я спортом интересуюсь. Да и светской жизнью — тоже. Если я и видел изображения барона когда-то раньше, то разве что случайно и верхоглядкой: зачем они мне?»
— Ах, вот оно что…
«Но объясните, прошу вас, — тут же перешел к понятным в его положении вопросам Борис Семенович, — что все это значит? Зачем барону понадобился весь этот маскарад? И что с моим дядей? Кого я в морге видел?»
— А что они — барон и эта… гм… сестра милосердия — вам сказали? Вы ведь усомнились в личности покойного!
«Что сказали… что сказали… сказали, что это — нормально!»
— Что — нормально? — не понял я. — Выдавать одних покойников за других?
«Да нет же! — Некрасов печально покачал головой. — Конечно же, нет. Не одних покойников выдавать за других. Они сказали, что нормально — не узнавать в умершем насильственной смертью человеке своего близкого или давно знакомого. Мол, черты лица изменяются, искажаются, и чем мучительнее смерть, тем изменения сильнее, тем сложнее под страшной маской увидеть привычные черты!»
— Остроумно!
«Так это был не дядя?»
— Нет… — прежде чем сказать остальное, я немного поколебался, но все-таки был вынужден продолжить: сказав «А», поневоле приходится говорить и «Б». — Ваш дядя жив.
«Как — жив?» — голос Некрасова прозвучал потрясенно. — «А как же пожар?»
— Пожар-пожар… разберемся и с пожаром! Но дядю вашего видели не раз и после пожара, причем, само собой, здоровым и невредимым… Гуляка он, значит, был?
Такая — по-видимому, резкая — смена темы ошарашила Некрасова:
«Ну… да. А причем здесь это?»
— Скажите, — не отступился я, — в каком состоянии были его дела?
«Что значит — в каком состоянии?»
— Расстроены, быть может? Пьянки, гулянки… вы же понимаете: все это требует денег. Ваш дядя был богат?
«Скорее, состоятелен».
— И на момент пожара тоже?
И снова Некрасов задумался. И снова я не мешал течению его мыслей, терпеливо ожидая ответа.
«Не знаю, что и сказать, — наконец, ответил он. — Я ведь так и не воспользовался наследством. А вот мой двоюродный брат… вы же знаете? — он тоже погиб…»
Я удивился:
— Знаю. Но разве он погиб не в том же пожаре?
«Почему в пожаре?» — Некрасов удивился не меньше меня.
И тут меня осенило: ну, конечно! — теперь Чулицкий повернулся к Любимову:
— Молодой человек! — взгляд Михаила Фроловича был строг. — Так-то вас учит работать Можайский?
Наш юный друг взвился:
— Что вы такое говорите?
Можайский:
— Полно! От таких ошибок никто не… тьфу, черт: не
Не знаю, как все, а лично я вздрогнул.
— Не застрахован, значит?
— Конечно, нет. Вон: и генерал ваш думал, что брат Некрасова погиб в пожаре.
Чулицкий пожевал губами и едва ли не сплюнул под ноги «нашему князю»:
— Генералу простительно. Генерал не провел полдня в архивах. Генерал не подбирал — один к одному — документы и выписки!
Можайский:
— Ладно-ладно… но ведь теперь всё ясно?
Чулицкий:
— Если и ясно, то не твоими молитвами!
— Куда уж мне! — Можайский развел руками и отвернулся.
— Да что, в конце концов, происходит? — наш юный друг, так все еще и не понявший, в чем он провинился.
Чулицкий — с видом мученика — вздохнул:
— Экий вы непонятливый, Николай Вячеславович… Ну, — это уже отеческим тоном, — смотрите: в каждом случае у нас несколько этапов. Во-первых, пожар. Так?
— Да.
— На пожаре кто-нибудь обязательно погибает. Так?
— Разумеется.
— Второй этап — смерть непосредственного наследника или наследников. Так?
— Да: от укола ядом.
— И, наконец, третий этап: в наследство вступает другой родственник первой жертвы и… тут же всё переводит в какое-нибудь благотворительное общество, сам к наследству так и не прикоснувшись.
— Верно.
— А в случае с Некрасовым что?
— Что?
— Тьфу… где жертва от укола?
Наш юный друг хлопнул себя по лбу:
— Ой!
— Вот вам и «ой!», господин поручик!
Теперь, благодаря всем этим пояснениям и самому рассказу Михаила Фроловича, всё — по крайней мере, в случае с Некрасовым — и в самом деле практически встало на свои места.
— Вот так и для меня всё стало очевидно, — продолжил свой рассказ Чулицкий, махнув рукой как на Любимова, так и на его начальника. — Да и нетрудно уже было догадаться!
«Нет, — сказал мне Борис Семенович, — мой двоюродный брат погиб не в пожаре. Он скоропостижно скончался где-то через неделю: сердце не выдержало. Шел по Невскому — представляете? — и вдруг упал. Так мне, во всяком случае, рассказали в полиции. Ему пытались помочь, но куда там! В больницу с панели только тело уже и доставили…»
— Но перед этим — накануне, возможно, или за несколько дней — он все же вам что-то успел рассказать о наследстве?
«Да. Он сказал, что сумма получается изрядной, да вот беда — отягощений много. Мол, стряпчим придется потрудиться, чтобы выяснить истинный размер наследства».
— А когда в наследство вступили вы…
«Тогда-то и начался весь этот кошмар!»
— Давайте-ка с этого места подробнее.
Чулицкий обвел нас взглядом, в котором явно читалось торжество. Повод для торжества, очевидно, был совсем неподходящим, поэтому мы все сделали вид, что ничего не заметили. Сам же Михаил Фролович, насладившись эффектной, как он полагал, паузой, подбоченился и стал похож не столько на рассказчика произошедших с ним и другими событий, сколько на лектора перед малопросвещенной публикой. Выглядело это не слишком красиво, но зато довольно комично. Однако всё желание смеяться покинуло нас, едва начальник Сыскной полиции — мало-помалу — начал выкладывать перед нами подробности страшного дела.
— Сначала Некрасов напрягся, а потом обмяк на стуле. Его взгляд забегал по комнате, кадык на горле заходил в глотательных движениях.
«Где же она? — забормотал Некрасов. — Куда он ее поставил?»
Похоже, он искал бутылку, и я — невольно — тоже стал взглядом обшаривать комнату. А потом вспомнил, что Кузьма сегодня так и не сходил в «Эрмитаж», а значит и не принес несчастному новую порцию выпивки.
— Кузьма не приходил, — объяснил я Борису Семеновичу. — И уж не знаю теперь: придет ли…
«Вот беда…»
— Возьмите себя в руки! От похмелья еще никто не умирал[17]!
«Вы не понимаете… мне очень нужно! Я не могу говорить!»
Я нахмурился, соображая, как поступить. Происходившие с Некрасовым изменения — из бледно-серого он стал зеленым с жуткими отливами в синеву, его тело начало мелко подрагивать — пугали меня: а ну как и впрямь сердце не выдержит, и этот важный свидетель умрет прямо у меня на руках? Но с другой стороны, только дай ему выпить: пьянеют алкоголики стремительно, всякая продуктивная мысль покидает их разум, толку от них становится, как от козла молока!
«Помогите!»
И тогда я решился:
— Эй! — закричал я. — Где вас носит?
Из прихожей послышался топот ног. Появились оба надзирателя. Старший из них доложился:
«Не смели мешать, ваше высокородие!»
— Прямо через проспект — пивная лавка. Пусть кто-нибудь из вас живо сбегает. Вот деньги.
Я сунул бумажку в руку старшему, он отдал ее своему подчиненному, а тот уже развернулся и быстро затопал прочь из квартиры.
«Спасибо…» — пролепетал Некрасов. — «Но… пиво? Почему пиво?»
— Обойдетесь и пивом, — отрезал я. — И вообще: пора приводить себя в порядок! Вы что же: до конца своих дней решили топить себя в алкоголе? Ну так будьте уверены: ваши дни закончатся раньше, чем вы полагаете.
«Возможно, было бы и неплохо».
— Чепуха. Вашим несчастьям пришел конец.
«Боюсь, они только начинаются».
— С чего бы?
«Если подумать… осознать…»
— Да бросьте вы это слюнтяйство! Хватит! Я вам, конечно, сочувствую и всякое такое, но не испытывайте мое терпение: ненавижу нытиков!
Некрасов облизнул растрескавшиеся губы и ничего не ответил. Прошла минута. В прихожей вновь послышался топот, а затем в гостиную ввалился бегавший за пивом надзиратель. За один только его вид он мог бы угодить под стражу: представляю, как удивлялись прохожие, видя полицейского с пивными бутылками в руках!
— Держите. — Я принял одну из бутылок, откупорил ее и протянул Некрасову.
Борис Семенович начал пить: жадно, быстро, взахлеб. Бутылка опустела в считанные секунды.
— Полегчало? Ну, рассказывайте!
Он вновь облизнул губы: теперь уже влажные, а не растрескавшиеся. Зелень и синева начали медленно уходить с его лица. Глаза — уж извините за тавтологию — буквально на глазах из красных стали превращаться в самые обычные: в тусклом свете трудно было определить их цвет, но мне показалось, что они от природы — серые. В общем, бутылка оказалась весьма функциональной, правда, ждать от нее устойчивого эффекта не приходилось: все-таки пиво — не тот напиток, которым следует опохмеляться. Но, господа, поймите меня правильно: если я не хотел, чтобы Некрасов прямо передо мной и в считанные минуты напился до нового бесчувствия, выбирать не приходилось — только пиво и ничего крепче.
Полагаю, Некрасов и сам понимал, что испытываемое им облегчение — ненадолго. Он с тревогой посмотрел на руки надзирателя и мысленно сосчитал остававшиеся в них бутылки. Подсчет вселил в него определенную надежду, и он заговорил о деле.
«В тот вечер, когда мне сообщили о произошедшем с братом несчастье, я был и без такого известия на взводе: с самого утра всё как-то не заладилось, шло не так, вываливалось из рук. Когда мне позвонили из полиции и пригласили следующим утром явиться для опознания брата, нервы мои окончательно сдали. Я, каюсь, грешным делом напился… Нет-нет, господин Чулицкий! Не смотрите на меня так: я не был ни пьяницей, ни даже просто выпивохой — ничего подобного. Но — не сдержался. Да и как мне было сдержаться? В неделю… ладно — чуть больше — я потерял двух единственных родственников: дядю, с которым всегда был в наилучших отношениях, и двоюродного брата, пусть и не родного, говоря-то строго, но с измальства своего и потому куда более близкого мне, чем мог бы им быть даже родной!»
— Стоп! — оборвал я Некрасова. — Что значит — не родного?
«То и значит, — ответил Некрасов. — Неродной он мне по крови. Он — сын дядиной жены. От ее первого брака».
— Ах, вот оно что!
«Да, именно так».
— Ну что же: вот и еще одно объяснение произошедшему… продолжайте!
Во взгляде Некрасова появился вопрос, но я этот вопрос проигнорировал:
— Продолжайте, продолжайте: все пояснения — потом!
Он продолжил:
«В общем, напился я, причем изрядно. Крепко. Домой меня доставили… нет: приволокли — воспоминания об этом у меня отрывочные, но помню, что кто-то волок меня под руки. Позже выяснилось, что это были официант из ресторана и взятый им извозчик. Влетело мне все это в копеечку, но сожаления ко мне так и не пришли: нечто совершенно другое завладело моим разумом!»
— Еще одно уточнение, — я вновь перебил Некрасова. — Где вы жили тогда?
«Здесь же, конечно. Где же еще?»
— Так, стало быть, эту квартиру вы занимаете давно?
«Сколько себя помню».
— То есть? Вы здесь родились?
«Родиться-то, конечно, — Некрасов улыбнулся, — я родился не здесь: в деревне. Но большую часть жизни провел — и проведу, очевидно — именно в этой квартире».
— Родительская?
«Дом принадлежит моей бабушке».
— Вот как! — я обвел взглядом ужас до какой степени загаженное помещение: этот вопрос — почему домовладелец был так снисходителен к своему квартиросъемщику — тоже прояснился. — А где она сейчас?
«В деревне. Она давно уже не выезжает и в город практически не наведывается».
— Так это вы о ее деревне говорили?
«Ну, да…»
— Понятно. А что же ваши родители?
«Умерли, когда мне было двенадцать лет».
— Как именно умерли?
«Ничего особенного, если, конечно, так можно сказать о смерти отца и матери. Они погибли в одночасье, оба, в крушении на железной дороге. Вы, конечно, знаете о кукуевской катастрофе? — вот в ней они и погибли».
Я вздрогнул и пристально посмотрел на Некрасова: странный он все-таки человек, раз может так спокойно — да еще и с эпитетом «ничего особенного» — говорить о смерти своих родителей при таких ужасных обстоятельствах[18]!
Вероятно, Некрасов понял, о чем я подумал, и сделал попытку оправдаться:
«Происшествие, конечно, страшное, спору нет. Но что вы хотите от ребенка? Не мог я тогда испытывать сильных чувств при мысли о смерти, какой бы она ни была. А сейчас я сам оказался в положении, которое в тысячу крат страшнее. По сравнению с ним, естественно, что смерть родителей представляется мне вполне обыденной!»
— Ладно. — Я не стал вступать в пререкания. — Давайте о том, что приключилось с вами.
«Хорошо. Но прежде — позвольте мне еще бутылочку…»
Я кивнул надзирателю, и он передал Некрасову бутылку. На этот раз Борис Семенович открыл ее самостоятельно и пить в три горла не стал. Отхлебнув немного, он зажал бутылку в ладонях и, сгорбившись к коленям, заговорил:
«Очнулся я, надо полагать, глубокой ночью: было совершенно темно, даже свет придомового фонаря едва-едва проникал в спальню… беда с этим газовым освещением! Да и качество газа, говорят, не самое лучшее. Экономят в Обществе столичного освещения… сволочи[19]!»
— Не отвлекайтесь.
«Да, конечно…» — Некрасов сделал еще глоток и снова зажал бутылку в ладонях. — «В общем, было темно, как в той пещере: свет где-то хотя и мерцал, но светло не было. Я лежал на кровати в собственной спальне, что было уже хорошо, но чувствовал себя отвратительно. Очень хотелось пить. Во рту — извините за подробность — была настоящая помойка. Казалось, если я немедленно не сделаю глоток воды, то уже никогда не оправлюсь! Но вместе с тем и встать казалось невозможным: руки и ноги налились свинцовой тяжестью, в голове мутилось, тело покрылось холодной испариной… Пересилив себя, я все-таки сполз с кровати на пол и — едва ли не на четвереньках и уж точно — придерживаясь за стены — побрел в кухню, где надеялся найти сельтерской или что-то подобное. До кухни я дошел. И воду нашел. И даже успел выпить немного из наспех открытой бутылки. А дальше… всё! Дальше — случилось
Борис Семенович замолчал. Его лицо побледнело. Бутылка в задрожавших руках начала мелко и быстро позвякивать о какую-то железку: возможно, о пуговицу или застежку.
—
«Появился призрак».
— Где? Как? Откуда? — я сыпал вопросами, требуя подробностей.
«В кухне. Почти прямо передо мной. Как — не знаю… ну как появляются призраки? Откуда они появляются? Мне-то откуда знать?»
— Но что
«Я пил. И вдруг услышал покашливание…»
— Покашливание?
«Да, у себя за спиной».
— И?
«Бутылку я сразу уронил. Волосы на моей голове тоже сразу встали дыбом…»
— Вас так напугало простое покашливание?
«О, нет, господин Чулицкий! — Некрасов горько усмехнулся. — Совсем не простое! Видите ли, я сразу его узнал!»
— Ну! — я уже понял.
«Так покашливал мой дядя, когда, почему-то оказавшись у меня за спиной, желал привлечь мое внимание!»
— Дальше!
«Я медленно обернулся. Дядя стоял передо мной».
— Мертвый!
«Разумеется».
— В виде призрака?
«Да».
— То есть, не просто мертвый, не просто в виде призрака и даже не просто дядя, а то… гм… существо, которое вы якобы опознали в морге Обуховской больницы?»
«Именно».
— Вот в том самом виде?
«В том самом».
— Ага… ну, и?
Плечи Некрасова дернулись:
«Он стоял передо мной — ужасный, страшный, нечеловеческий, но в то же самое время — какой-то спокойный и даже немного насмешливый…»
— Насмешливый?
«Да».
— Подождите… — в моей голове промелькнула какая-то мысль, но я не успел за нее ухватиться. — А как вы поняли, что он — смеется?
«Не смеется, а просто… ну, просто насмешливый».
— Безмолвный?
«Да. Как человек, который молчит, но по виду которого ясно, что он над вами насмехается».
— Гм… Хорошо. А дальше?
«Он заговорил».
— Ах, даже вот как! Заговорил!
«Заговорил».
— Губы его шевелились, речь исходила от него?
Некрасов вскинул на меня удивленный взгляд:
«Что вы этим хотите сказать?» — спросил он, глядя на меня со смешанным чувством недоверия и прозрения.
— Посмотрите на меня. — Я пальцем показал на свой рот. — Даже если вы сейчас заткнете уши, вы, подобно глухому, все равно будете точно знать, говорю я или молчу. Более того: вы сможете читать по моим губам — при известной сноровке, конечно, но, полагаю, смысл вам ясен. Существуют, понятно, всякого рода «чревовещатели», но их искусство — фокус, работа, требующая долгих упражнений. Ваш дядя занимался чревовещанием?
«Никогда!»
— Ну: так шевелил он губами или нет? Вспоминайте!
Вспоминать Некрасову не пришлось — ответил он сразу:
«Конечно же, нет! Ведь это был призрак — существо нематериальное! Зачем ему шевелить губами?»
Я усмехнулся:
— Говоря иначе, вы верите в голоса?
«Ну…»
— Вам кажется абсурдным, чтобы призрак должен был шевелить губами, но вы не считаете абсурдом саму возможность разговора с чем-то бестелесным, лишенным всяких естественных приспособлений для произнесения слов — вроде того же речевого аппарата?
«Я…»
— Вы можете встать со стула?
«Зачем?»
— Давайте пройдем на кухню!
«Зачем?!»
Испуг вновь со всей очевидностью охватил Некрасова, но я продолжал настаивать:
— Поднимайтесь, Борис Семенович, поднимайтесь! Это для вашей же пользы!
Он — уже не сдерживаясь — прильнул к бутылке и, как и первую, осушил ее в несколько глотков. Отбросил бутылку в сторону и неуверенно поднялся на ноги.
— Если нужно, обопритесь об меня.
Некрасов мотнул головой:
«Не нужно… ступайте по коридору прямо».
— А вы не пойдете вперед? Не укажете мне дорогу?
Мне стало смешно. Смех проявился и в моем голосе, и это сильно задело Бориса Семеновича. Он едва снова не уселся на стул, но я его удержал, направив к выходу из гостиной. Борис Семенович обернулся на меня и строго — насколько это было возможно в его положении — произнес:
«Грешно смеяться над больным человеком!»
Где-то я уже слышал нечто подобное и поэтому чуть не прыснул уже откровенно:
— Бог с вами, Борис Семенович! — я постарался изгнать смешинки из голоса. — Я не смеюсь. А если и смеюсь, то не над вами. Что до вас, то вас мне попросту жаль!
«Жаль?» — несчастный явно тянул время, боясь выйти в коридор и отправиться в кухню.
Не желая показаться Некрасову совсем уж бесчеловечным, я, не поторапливая его, пояснил:
— Да, именно жаль. Вы половину года провели взаперти. Вас травили сивухой. Но прежде — вас напугали до полусмерти. Как именно получилось вас запугать, мы и постараемся разобраться. Но уже сейчас, дорогой вы мой, я могу заявить вам совершенно ответственно: никаких призраков вы не видели и, разумеется, ни с какими призраками не беседовали!
«Вы полагаете?»
— Уверен в этом! Никогда еще — слышите? — никогда полиции не доводилось сталкиваться с потусторонними силами. Ни разу за всю историю сыска — что нашего, отечественного, что иноземного — ни мы, ни наши зарубежные коллеги не мерялись силами с нечистью и всякого рода исчадиями. А это кое о чем говорит!
«Угу, — буркнул Некрасов. — Например, о том, что всё когда-нибудь происходит впервые!»
— Нет. — Я взял Некрасова под локоть и мягко, но настойчиво начал выводить его из гостиной. — Это говорит только о том, что если и существуют какие-то потусторонние силы, то в нашу — криминальную я имею в виду — жизнь они не вмешиваются. Негодяев всякого рода и всякого рода преступников хватает и среди живых людей. Порождениям ада незачем себя проявлять, если считать единственной целью дьявола — гибель человеческих душ. Мы сами успешно справляемся с этим. Мы сами создаем соблазны и сами становимся на скользкий путь… Ну, идем?
И мы двинулись.
Шли мы медленно, квартира была немаленькой, коридор в темноте казался бесконечным, но более всего наш шаг замедляли всякие — самые неожиданные — препятствия, на которые мы то и дело натыкались. Однажды, например, мы оба едва не грохнулись, когда я, не поняв побудительную причину внезапно шагнувшего в сторону Некрасова, заставил его вернуться на прежний путь и сам шагнул туда же. В следующий миг послышались треск и скрежет, Некрасов начал валиться вперед, я, тоже вдруг запутавшись в чем-то ногами и едва на них удержавшись, едва удержал от падения и себя самого, и моего спутника.
— Что за черт! — воскликнул я.
«Санки», — ответил Некрасов.
— Санки!
«Да, детские».
— Но что они делают в коридоре?
«Когда-то я катался на них».
— Но когда это было! Сейчас-то что они здесь забыли?
«Просто стоят».
— Тьфу!
В другой раз мы наткнулись на целую гору книг, зачем-то вываленных из библиотеки.
— А книги-то здесь почему?
«Я пытался найти свой экземпляр о колдовстве и привидениях[20]».
— Но коридор тут причем?
«Просто».
— Нашли хотя бы?
«Нет».
Я пожал плечами, но вдруг резко остановился, задержав и Некрасова:
— То есть — вот так и не нашли? — я заглянул в саму библиотеку. — Хотя перевернули всё вверх дном и даже выбросили часть книг в коридор? Наверное, чтобы не мешались?
«Да, чтобы не мешались», — подтвердил Некрасов.
— А кто в последний раз заходил в библиотеку? Я имею в виду — до того, как с вами приключилось… несчастье?
«Понятия не имею. Возможно, я и заходил. Люблю, знаете ли, читать».
— А ваш дядя?
«Может, и он».
— Он вообще у вас часто бывал?
«Случалось».
— И колдовством интересовался?
«Нет».
Этим «нет» Борис Семенович словно отрезал: чем ближе мы подходили к кухне, тем сильнее становилось его беспокойство, и никакие мои успокоительные сентенции на него не действовали. С каждым шагом он делался все менее многословным в своих ответах на мои вопросы, и вот — его последний ответ свелся к односложному «нет».
Впереди прямоугольником забрезжил свет: мы подошли к кухне. А когда вошли в нее, и я — в тусклом свете, вливавшемся через мутное окно — смог рассмотреть ее убранство, я ахнул.
Кухня была большой, рассчитанной на ежедневную готовку для большой семьи. Но большая семья давно уже не жила в квартире: собственно, и самой-то большой семьи давно уже не было. Некрасов жил один, постоянную прислугу не держал, а приходящая исчезла сразу после свалившихся на него несчастий. Огромной плитой не пользовались очень давно, как давно и не прибирались на ней: вся она оказалась заставленной, загроможденной разномастным кухонным инвентарем. Там были кастрюли — от огромных до маленьких, напоминавших скорее кокотницы[21], — миски, тазы для варки варений, целая россыпь ножей, ложек и вилок, зачем-то вынутых из ящиков и брошенных как попало… Повсюду — не только на плите — стояли и валялись тарелки и чашки. Некоторые из них превратились в груды осколков: их, когда они оказывались на полу и попадали под ноги, просто давили. Жестяные банки из-под чая и кофе также стояли и валялись повсюду: какие-то — раскрытые, но полные; какие-то — наполовину опустошенные; какие-то — пустые. Чай и кофе похрустывали под ногами: высохшие листья, целые и уже раздавленные зерна усеивали пол.
Бардак был невообразимый! Нигде еще, ни разу я не видел ничего подобного, а ведь мне приходилось бывать в самых разных домах, в самых разных кухнях, в том числе — и в самых убогих и запущенных.
— Ну и ну! — не удержался я. — Как же вы готовите?
«Да я и не готовлю вовсе», — ответил Некрасов, ничуть не смутившись. Впрочем, смутись он, его смущение было бы странным: памятуя о том, во что вообще за какие-то полгода превратилась некогда очень неплохая квартира!
— Вы что же, совсем ничего не едите?
«Кузьма из Эрмитажа приносит».
Я мысленно хлопнул себя по лбу: ну да, конечно! Никитин, содержатель трактира, говорил об этом.
— Ладно, давайте приступим.
Я, насколько смог, расчистил пространство от разнородного мусора, и мы встали в кухне так, как показал мне Борис Семенович: он — боком к окну и лицом к одному из шкафов; я — у него за спиной. Разумеется, восстанавливать картину произошедшего до мельчайших подробностей мы не стали, поэтому бутылку сельтерской Некрасов не достал, да и не было уже — скорее всего — сельтерской в шкафу.
— Значит, вы вот так стояли… Ну-с, посмотрим!
Я огляделся.
Первым, что бросилось мне в глаза, была стройка через линию: на обширном, протяженном вдоль линии участке возводился новый доходный дом, работы были в самом разгаре, весь ход строительства был прекрасно виден из кухонного окна. Дом уже возвели под крышу, и крыша эта находилась изрядно выше уровня некрасовской квартиры, однако полгода тому назад картина была наверняка иной. Впрочем, наличие или отсутствие крыши меня, признаюсь, не очень интересовало, а вот интерес относительно возможной высоты возводимого здания — высоты полугодовой давности — забрезжил в моем сознании, пусть даже сам я еще не мог и себе самому объяснить его суть.
— Скажите, Борис Семенович, — обратился я к Некрасову, одновременно призвав его повернуться ко мне, — в каком состоянии находилась стройка в ту роковую ночь?
«Стройка?» — удивился Некрасов. — Причем тут стройка?
— Еще не знаю, но кажется мне, тут есть над чем подумать… так что же с ней? Вы помните?
«Да, конечно», — без колебаний ответил Борис Семенович. — «Работа идет быстро, но несколько раз стопорилась: уж не знаю почему. Возможно, граф платит частями, испытывая затруднения. Все-таки вон какую махину решил отгрохать!»
— Бильдеген и впрямь рискует разориться… так что со стройкой?
«Ах, да… в те дни она как раз и не велась, застыв этаж в этаж с моим».
— На одном, стало быть, уровне?
«Да, примерно».
— Чуть выше? Чуть ниже?
«Скорее, чуть выше».
— Гм… очень хорошо. — Я, повторю, еще и сам не понимал, почему наличие стройки напротив показалось мне таким важным. И уж тем более не понимал, что же такого хорошего было в том, что в ночь явления призрака эта стройка оказалась временно замороженной, причем доведена была до уровня «чуть выше» окон квартиры Некрасова. Но ощущение тревоги — канун прозрения — не покидало меня, а то, что уровень строительства практически совпал с высотой квартиры, при этом несколько превысив его, добавило масла в огонь.
«Не понимаю!»
— Я тоже. Но это — уверен — важно.
«Вам, конечно, виднее, но…»
— Каким вам показался призрак? — оборвал я Некрасова, сделав ему знак не спорить впустую. — Почему вообще вы решили, что это был призрак?
«Помилуйте!» — Борис Семенович посмотрел на меня, как на сумасшедшего. — «Ведь я уже говорил! Весь его вид…»
— Какой такой вид?
«Ужасный, нечеловеческий, уродливый…»
— Я не об этом.
«Тогда о чем? Не понимаю».
— Когда в покойницкой вам показали тело, — пустился в пояснения я, — не менее страшное, такое же изуродованное, практически нечеловеческое, вы же не приняли его за призрачную субстанцию?
«Нет, конечно!»
— А почему?
«Но…»
Некрасов — по лицу его было видно — возмутился вопросом, но его возмущение тут же сошло на нет. Борис Семенович задумался.
«А ведь и правда: почему?» — сам себя спросил он и добавил, обращаясь уже ко мне: «Невозможно спутать нечто физическое с бестелесным. Но вы правы, задавая вопрос, какими отличительными признаками обладают то и другое…»
— Ну?
«Явившийся мне призрак был прозрачным. Я отчетливо видел сквозь него плиту, стоявшие на ней кастрюли… Кроме того, он как бы колебался… нет, не так: струился! Да: создавалось впечатление чего-то струившегося — света, пыли в нем… знаете, как в яркий солнечный день, когда столб света падает наискось в сумрачное помещение… как бы это еще сказать…»
— Не нужно, я вас понял.
Я действительно понял и тут же привел более, как мне показалось, удачное сравнение:
— Он напоминал… картинку синематографа!
«Верно!» — воскликнул Некрасов и схватился за голову. — «Но нет, подождите! Он был цветным[22]!»
— Это, конечно, важная поправка, — признал я. — Без цвета эффект не был бы столь реалистичным. А все же…
«Но звук[23]!»
— Со звуком, полагаю, мы разберемся прямо сейчас. — Я осмотрелся по сторонам и почти тотчас нашел то, что искал. — Что это? — спросил я, подходя к низкой неприметной дверце. — Ход на черную лестницу?
«Да».
Со стороны кухни на двери не было никаких запоров, хотя когда-то они имелись: на дереве все еще отчетливо виднелись следы отверстий под шпингалет и след от самого шпингалета. Но кем-то эта нехитрая, однако вполне надежная разновидность замка была снята и брошена тут же — без особой утайки, хотя и не так, чтобы она сразу кидалась в глаза.
Я распахнул дверь и, пригнувшись, выглянул на лестницу. Там царил абсолютный мрак.
— Да что же это! — пробормотал я и вновь разогнулся. — Эй! Сюда! Фонарь у кого-нибудь имеется?!
На зов явились оба надзирателя. Один из них держал фонарик на цинк-карбоновой батарее: впервые такими обзавелась полиция Нью-Йорка, а где-то с год назад они появились и у нас.
Я выхватил фонарик из руки надзирателя.
— Вот теперь — посмотрим!
Направленный в дверной проем, луч света выхватил из темноты площадку и уходившие вверх и вниз ступени. Площадка была изрядно затоптана, но не так, как если бы по ней — мимо двери и на другие этажи — сновала прислуга в грязной обувке, а так, как будто кто-то повадился являться сюда и подолгу стоять, бродить, переминаться с ноги ногу, оставляя хаотичные следы и даже — вероятно, человек постукивал подошвами, чтобы сбить с них грязь — комочки глины и наметы песка.
— Эх, Кузьма, Кузьма… совсем распустился!
Вообще, как вы понимаете, то, что черная лестница была немыта, причем — из всего это следовало — довольно давно, лучше, чем что бы то ни было другое, свидетельствовало о постепенном упадке дома, оставшегося без ближнего хозяйского присмотра. Дом и поначалу-то не был дорогим, но хотя бы относился к категории респектабельных, для чистой — в основном — публики. А теперь он, ступень за ступенью, медленно, но неуклонно скатывался все ниже и ниже, постепенно превращаясь в тень самого себя.
— Дела! Но так даже лучше…
«Что, что там?» — послышался за моей спиной голос Некрасова, который никак не мог протиснуться мимо меня в узкую дверь.
Я отодвинулся:
— Смотрите!
Некрасов посмотрел.
«Вы думаете…»
— Да. Вот здесь стоял тот, кто озвучивал вашего призрака. Никаких сомнений. Он ведь — призрак этот — не однажды являлся вам?
«Нет. Я видел его практически каждую ночь».
— Вот потому-то здесь столько грязи… Но постойте-ка: что это?
Мое внимание привлекла странного вида медная трубка, которую никто из нас сразу не заметил. Довольно длинная, она была стоймя прислонена к стене и в луч света попала только тогда, когда я поводил фонариком из стороны в сторону. Оба конца ее расширялись в раструбы, причем один из них был побольше, а другой поменьше. Часть трубки казалась отполированной до розового блеска: словно именно за нее постоянно держались. Другая часть покрылась пленочной закисью.
— Где-то я уже видел нечто подобное, — сказал я и, выбравшись на площадку, взял трубку в руки. — Ну, конечно! Прикройте дверь и слушайте…
Некрасов, остававшийся в квартире, выполнил мое указание, и тогда я, присев на корточки и одним из раструбов приложив трубку к губам, несколько раз покашлял.
Дверь немедленно отворилась снова. Согнувшись пополам, в проеме стоял ошарашенный Борис Семенович.
— Ну как: похоже?
«Невероятно!»
— Очень хорошо. Но давайте уточним…
Я сам себя перебил: кряхтя и поругиваясь, я, не забыв и трубку, вернулся в кухню.
«Что уточним? Что?» — нетерпеливо переспрашивал Борис Семенович, давая мне дорогу.
— Один буквально момент… Я понимаю, что в первый раз на кухню вас выгнала жажда. Но потом-то вы зачем сюда по ночам ходили?
«Призрак заставлял».
— Как так?
«Он появлялся в гостиной и манил за собой».
— Молча?
«Боже мой!» — Некрасов, уже и сам вполне понимая, жертвой какого обмана он стал, расстроился окончательно. Страха в нем больше не было ни на грош.
— Значит, молча?
«Да! Как же я раньше не сообразил? В гостиной он ни разу не издал ни звука!»
— И еще вопрос…
«Слушаю!»
— В гостиной есть окно. Но в коридоре окон нет. Вы и в коридоре видели призрак?
«Никогда!»
— То есть, появившись в гостиной, призрак исчезал, едва вы оказывались в коридоре, и снова появлялся, как только вы входили в кухню?
«Да!»
— И только тогда начинал говорить!
«Совершенно верно! Господи! Какой я дурак…»
— Да: теперь всё совершенно ясно.
«Синематограф?»
Я, хотя и был уверен в правильности моих основных догадок, все же с сомнением покачал головой:
— Нет, не совсем. Вы верно подметили насчет цвета. Не думаю, что кто-то в силах снять столько подходящего материала и раскрасить его вручную по кадрам. Ведь призрак статичным не был?
«Не был».
— Тогда это слишком сложно для синематографа.
«Но что же?»
— Нечто подобное.
«Например?»
Я задумался. И вот тогда-то меня осенило:
— Волшебный фонарь! — воскликнул я…
— Ничего подобного, — перебил Чулицкого Саевич, и все мы вздрогнули от неожиданности. — Принцип похож, но это — не волшебный фонарь.
Михаил Фролович немедленно потребовал объяснений:
— Так-так-так… а вы, оказывается, знаете больше, чем говорите? А ну: живо выкладывайте!
Саевич вздохнул:
— Да что же у вас за манера такая, Михаил Фролович — на людей с подозрениями набрасываться? Не знаю я ничего.
— Вы же сами сказали…
— …что это — не волшебный фонарь, — снова перебил Чулицкого Саевич. — Да. Сказал. Но не потому, что знаю, что там использовалось, а потому что уверен в том, что это — не фонарь. Как-никак, а я — художник! Мне ли не знать, что можно реализовать при помощи фонаря, а что — нельзя?
— Допустим. — Чулицкий прищурился, подозрение в его взгляде сменилось чем-то похожим на азарт. — И что же это, по-вашему, было?
Григорий Александрович пожал плечами:
— Учитывая вполне естественную, насколько я понял, скорость движения объекта — призрака то бишь, — это был проектор фотографических пластин с быстрой и при этом автоматизированной подачей. Наподобие… гм… — Саевич ненадолго задумался. — Наподобие транспортерной ленты.
— Транспортерной ленты?
— Да. — Саевич кивнул, но, как это ни странно, без особой уверенности.
— Вы не уверены?
— Видите ли, есть более простой метод: тот же, что реализован в проекторе для синематографа. Вы просто вращаете ручку, в круговращение приводится катушка с пленкой, кадры меняются с нужной частотой. Но в случае с фотографией…
Григорий Александрович замолчал.
— Ну? — поторопил его Чулицкий. — Что — в случае с фотографией?
— Теоретически, — пустился в рассуждения Григорий Александрович, — этот же принцип можно реализовать и с фотоснимками, тем более что принципиальных отличий между пленками для фотографирования и для синематографа нет. Но это — между пленками! А если снимать на пленку, то мы опять столкнемся с проблемой цвета, что делает подмену процессов неоправданной. Кроме того, длина фотографической пленки — во всяком случае, известной мне — всего-то и составляет, что сотню кадров, причем сто — это максимум[24]. Для полноценного же воспроизведения сложных движений, сложного поведения этого недостаточно. Пришлось бы склеивать воедино множество «обрезков», что, безусловно, возможно, но что, как и с цветом, делает подмену процессов — фото- и киносъемок — неоправданной. Таким образом, мы неизбежно возвращаемся к идее волшебного фонаря, но фонаря серьезно усовершенствованного. Фонаря, у которого, как я уже сказал, должна быть быстрая автоматизированная система подачи пластин. Нельзя допустить — по крайней мере, на основании данного вами, Михаил Фролович, описания, — что кадры, то есть пластины менялись в аппарате по старинке: через выдвижной затвор с ручной сменой каждого кадра. В этом случае эффектного представления не получилось бы.
— Так вы определились с типом аппарата и привода?
— Пожалуй.
— И на что же ставите?
— Ставлю? — не понял Саевич.
— Как! Вы не хотите заключить пари? — Чулицкий явно уже подзуживал фотографа. — По маленькой?
— Нет уж, увольте!
— Ну, хорошо. А все-таки? На чем остановились бы вы?
— Я, — Саевич что-то прикинул руками, произведя серию быстрых и непонятных жестов, — я, — повторил он, — сделал бы все-таки транспортер. Только не циклический, а навроде пулеметной ленты, что позволило бы не только прокручивать один и тот же сюжет из повторяющейся серии снимков, а сколько угодно разных сюжетов и в любой последовательности при незаметной практически перезагрузке. Да, это потребовало бы значительного количества снимков, но идея стоит того. Кроме того, качество снимков в таком мероприятии особенной роли не играет, а значит — достижимо любое количество без всякого видимого ущерба для качества.
Чулицкий хлопнул в ладоши:
— Браво, господин Саевич! Напрасно вы отказались от пари!
Григорий Александрович даже покраснел от удовольствия:
— Значит, я прав?
— Да.
Недолго, однако, Григорий Александрович наслаждался своим торжеством. Его лицо как-то вдруг затуманилось, и он, сбиваясь, спросил:
— Но подождите… если я прав… то кто же сделал такой аппарат?
Чулицкий, буквально только что хваливший Саевича за находчивость и сообразительность, злорадно усмехнулся:
— Что: обскакали вас, Григорий Александрович?
— Но кто?
— А вот послушайте дальше, и всё тогда узнаете!
Саевич вновь покраснел, но теперь — от досады.
Чулицкий продолжил прерванный рассказ:
— Итак, «Волшебный фонарь!» — воскликнул я и перед моим мысленным взором тут же предстал громоздкий и явно тяжелый ящик, спущенный в подвал подозрительным Кузьмой. «Кажется, — добавил я, — это мы скоро выясним. Но пока — будьте любезны — в паре буквально слов расскажите о том, чего от вас добивался призрак!»
Некрасов ответил просто:
«Отдать наследство».
— И все? — уточнил я.
«Сначала — да».
— Значит, было и «потом»?
«Было. Но сначала — наследство. Правда, была одна странность…»
— Какая?
«Вот вы говорите, — издалека приступил Некрасов, — что призрак — мой дядя. Или, точнее, дядя стоит за его появлениями. Сейчас, когда обман обнаружился, я верю в злой умысел, но дядин ли он?»
— Что именно вас смущает?
«Призрак не требовал вернуть наследство именно дяде. Нет. Ничего подобного. Он…»
— Я знаю, — перебил я Некрасова, — он предложил совершить благотворительный взнос.
«Да!» — Борис Семенович немножко удивился. — «Откуда вам это известно?»
— Наш человек…
Тут Чулицкий взглянул на Любимова. Поручик на такое определение — «наш человек» — только улыбнулся.
— Наш человек, — я не стал уточнять детали, — выяснил это по ходу следствия. Вы — не единственная, как я теперь полагаю, жертва.
«Минутку!» — Некрасов нахмурился. — «Не понял: я — не единственная жертва? Или то, что я — жертва, ставилось вами под сомнение?
Мои слова действительно прозвучали довольно двусмысленно, и я поспешил — опять же, не вдаваясь в детали — успокоить Бориса Семеновича:
— Жертва. Разумеется, жертва!
«А я уж было подумал…»
— Нет, что вы! — зачем несчастному было знать о наших давешних подозрениях? — Но у нас на руках такое дело, что голова уже кругом идет! Из множества совпадающих деталей по необходимости приходится сделать вывод: вы — не единственная жертва!
«Моего дяди?!» — Борис Семенович теперь не понимал вообще ничего.
— Нет, конечно. Не вашего дяди. Другого человека.
«Я его знаю?»
— И да, и нет.
«То есть?»
— Это — тот санитар из покойницкой Обуховской больницы.
«Барон Кальберг?»
— Он самый.
Удивление Бориса Семеновича стало безмерным:
«Ему-то это зачем?!»
— А вот это мы и пытаемся выяснить.
«А причем тут мой дядя?»
— Ваш дядя… — я постарался выбрать выражение помягче, но не очень преуспел. — Ваш дядя — негодяй, каких мало. Он явился заказчиком преступления в отношении вас. И в отношении вашего двоюродного брата тоже!
«Ничего не понимаю!»
— Неудивительно: вы не видите картину в целом.
«И в чем же заключается это целое?»
— Сейчас не время об этом говорить. Позже. Когда следствие завершится.
«Но как же быть с наследством?»
— В каком смысле?
«В том, что дядя его себе не вернул! Зачем ему было нужно совершать преступления?»
— Ответьте вот на какой вопрос: вы сами выбрали цель пожертвования?
«Нет».
— Стало быть, вам ее призрак подсказал?
«Да».
— Вот видите! — торжествующе воскликнул я, радуясь тому, что не придется ничего пояснять, тем более что я и сам еще не понимал всего, и многое и для меня оставалось загадкой.
«Не вижу».
— Но как же… — похоже, так запросто увильнуть не получилось.
«Какая разница, кто выбрал объект для благотворительности, если с этого всё равно ничего нельзя получить? Я ведь всё отдал!»
— Из рук в руки?
«Да».
— Хорошо. Но все же…
«Что?»
— Давайте не будем забывать о другом: намного более важном!
«О чем это?»
— Ну как же! — честное слово, не удивлюсь, если в моем голосе послышалось торжество: меня в очередной раз осенило, причем осенило очевидное — настолько это лежало на поверхности! — О том, что
Некрасов ойкнул.
— Теперь-то вы понимаете?
«Кажется, да».
Некрасов был бледен: от чего теперь — от злости, тревоги или расстройства — понять было трудно.
— Тому, кто стоял за призраком, не было нужно полученное вами сомнительное наследство. Тот, кто стоял за призраком, знал: после разбора всех обстоятельств запутанных дел останется не так уж и много. Нет, господин Некрасов! — Я назидательно поднял вверх указательный палец. — Его интересовали ваши собственные деньги. Ведь у вас — не так ли? — денег достаточно?
«Вполне». — Подтвердил Борис Семенович. — «Вы не смотрите на то, как я… э… живу».
— Я и не смотрю: и не такое видеть доводилось! — тут я, конечно, слукавил, но видеть мне и впрямь доводилось многое, и квартира Некрасова уж точно не являлась самым страшным из виденного мной за многолетнюю службу. — А еще, — я выстрелил наугад, но, как тут же оказалось, попал прямо в цель, — вы — единственный наследник своей бабушки?
«Да».
— Великолепно!
«Вы думаете, он хотел из-за всего этого сжить меня со свету?»
— Вообще-то, дорогой Борис Семенович, — я похлопал Некрасова по плечу, — ему это практически удалось! Еще несколько дней и…
Я замолчал. Молчал, тяжело дыша, и Некрасов.
«Но постойте!» — вдруг буквально возопил он. — «Да как же он собирался прибрать к рукам мое состояние, не говоря уже о бабушкином? Ведь он официально мертв!»
В ответ на
— Вам
«Вы о лондонском ежемесячнике?»
— Да-да, о нем.
«О чем же он должен мне говорить?»
— Неужели вы даже не начали читать
«Не люблю криминальный жанр», — поморщился он.
— Напрасно, — укорил его я, — в «Собаке» есть схожая дилемма. Как преступник собирается завладеть наследством, если он, преступник, официально мертв?
«И как же решилась эта дилемма?» — спросил, но без особого интереса, Некрасов.
— Понятия не имею! — улыбнулся, причем искренне, я. — Окончание еще не вышло[25]!
Мы вновь замолчали, думая каждый о своем, но ненадолго. О чем думал Борис Семенович, я поручиться не могу, а вот меня, как я уже упоминал, все больше занимало вытекавшее из ситуации с Некрасовым предположение: если с ним мы ошиблись настолько грубо, то не ошиблись ли и с остальными? И если ошиблись с остальными, то что же получалось? Не получалось ли так, что в каждом случае и подлинными жертвами были совсем не те, о ком мы думали? И подлинными преступниками? И подлинными мотивами? И не было ли так, что в каждом случае мотив преступления оказывался куда индивидуальней, чем мы предположили?
Я, господа, разумеется, не о Кальберге говорю: с ним всё более или менее ясно. Я о тех, кто явились заказчиками. Вы понимаете?
Мы были вынуждены согласиться.
— И вот еще какой момент: что же выходит с трупами?
— Ты о погибших на пожарах? — Можайский.
— О них.
Его сиятельство повернулся к Саевичу:
— Григорий Александрович! А точно ли те трупы, с которыми вы работали в морге Обуховской больницы, были телами людей, погибших в
Саевич:
— Полагаю, да.
— Что значит —
— Я — не прозектор, чтобы точно установить причину смерти.
— Но глазам-то вы своим доверяете?
— Вот потому и полагаю: да, в пожаре.
Можайский посмотрел на Саевича своими улыбающимися глазами — долго, не отводя их, словно добиваясь смущения. Но и Григорий Александрович уже пообвыкся, и страшный взгляд его сиятельства не так пугал его, как поначалу. Тем не менее, он — Саевич — сдался и был вынужден пояснить:
— Вы же понимаете, Юрий Михайлович: у меня не было причин хоть в чем-то сомневаться. Но если подумать… да: вот если подумать, то нечто странное, конечно, вырисовывается. Да вы и сами это должны понимать!
— Например?
— С чего бы это все тела оказались в обуховском морге?
— Хорошо. — Можайский склонил голову к плечу. — Еще что?
— Я говорил, что нам практически не доводилось работать с умершими от прилипчивых болезней, но всякий раз определенные меры безопасности мы соблюдали! И эта сестра милосердия… подруга барона… э… она ведь всякий раз была на страже. А ведь роль ее — по крайней мере, с ее же слов и по словам барона — как раз и заключалась в том, чтобы следить за безопасностью контактов с потенциально заразными трупами!
Тут и я вмешался:
— Палата для тифозных!
Его сиятельство перевел свой взгляд на меня:
— Ты думаешь…
— Конечно! — воскликнул я. — Все сходится. Любовница Кальберга работала в тифозном отделении, а уж оно-то никогда не пустовало. И то, что с трупами помех не возникало: что-то мне подсказывает, что в больнице — во всяком случае, низший ее персонал — только вздохнули с облегчением, когда барон кому-то предложил услуги санитара.
Саевич:
— Но следы пожара?
— Но вы же сами сказали, что вы — не прозектор!
— Да, но не обливали же их керосином, чтобы поджечь!
— О… об…
Мы резко обернулись к дивану, на котором, отдыхая от праведных трудов, доселе почти беспробудно спал доктор. Михаил Георгиевич приподнялся на локте. Его глаза были затуманены, выражение лица — слегка идиотическим. Но его вопросы и ответы нас потрясли:
— Кого обливали керосином? — спросил он, но не так, конечно, а еле шевеля языком: для общего удобства я здесь и далее его речь привожу в человеческом виде.
— Трупы, — ответил Можайский.
— Зачем?
— Чтобы придать им вид побывавших в пожаре.
— Прозектора так не провести.
— А кого-то другого?
— Можно.
— Вид у них будет страшный?
— Еще какой!
— В чем это будет выражаться?
— Если тело облить горючей жидкостью — да хоть тем же керосином, — и если жидкость эта достаточно легка[27], при поджоге выгорят поверхностные ткани: эпидермис…
— Кожа?
— Ее часть.
— Опознать такое тело можно?
— Кто его должен опознать?
— Родственники.
— Не всегда.
— От чего это зависит?
— От площади выгорания и наличия или отсутствия каких-то особых примет вне выгоревших поверхностных тканей.
— Значит ли это, что при желании такое тело можно выдать за тело другого человека?
— Родственникам выдать?
— Да.
— Значит.
— Думаю, — Можайский подвел итог, — с этим все ясно.
— Но помилуйте! — Саевич. — Да как же возможно, чтобы никто в больнице такого не заметил? Как можно незаметно поджигать трупы?
— Доктор?
Михаил Георгиевич:
— Ничего особенного. Только запах.
— То есть?
— Выгорание происходит быстро: раз — и готово. Только запах остается, если жечь в помещении и если помещение не вентилируется.
— А если вентилируется?
— Запах уйдет.
— Как быстро?
— Зависит от типа вентиляции. Лучше всего, если вентиляция принудительная, с механическим побуждением.
— В больничной покойницкой вентиляция, конечно же, есть?
— Разумеется. И не только в больничной, но и во всякой. Иначе нельзя.
— И какого же она типа?
— Как раз принудительного.
— С механическим побуждением?
— Теперь — да.
— Что значит — теперь?
— Такая вентиляция — сравнительное новшество. Придумана она была еще в тридцатых годах минувшего уже столетия — Саблуковым[28], — но признание и распространение получила только теперь. Покойницкие недавно стали переоборудовать. Раньше как-то и без такой вентиляции обходились.
— В целом, понятно. Лично у меня вопросов больше нет.
Можайский обвел нас взглядом, как бы вопрошая: у нас-то еще вопросы остались?
— Мне тоже понятно.
— И мне.
— И мне…
Только Саевича все еще гложило какое-то сомнение, но, как оказалось, относилось оно не к разъясненным доктором вопросам, а к собственному положению:
— Получается, все меня обманули! — едва ли не плачущим тоном выговорил он и замкнулся в себе.
Никто из нас не бросился его утешать: нам и своих забот хватало.
Последовало довольно тягостное молчание, когда каждый из нас обдумывал услышанное и старался свыкнуться с новым поворотом в и без того омерзительном деле. Один лишь доктор, похоже, не обдумывал ничего. Внеся свою — ловко, надо сказать, подсунутую — лепту, он завалился обратно на подушку и снова погрузился в объятия Морфея.
Текли минуты.
Инихов нервно курил сигару, пуская неровные кольца дыма.
Кирилов поглаживал усы.
Можайский прохаживался по гостиной, заложив руки за спину и слегка ссутулившись.
Вадим Арнольдович достал из кармана памятную книжку и, сверяясь с какими-то записями в ней на одних страницах, что-то вычеркивал карандашом — или отчеркивал? — на других.
Любимов и Монтинин о чем-то жарко, но вполголоса спорили: их спор не нарушал тишину и был поэтому особенно зловещим, походя на злую пантомиму.
Даже Иван Пантелеймонович — даже он! — стоял, переминаясь с ноги на ногу, и явно не знал, что можно ввернуть по обстоятельству: свойственная ему ироничность куда-то испарилась.
Наконец, я, как и Вадим Арнольдович, погрузился в записи, лихорадочно сверяя старые с новыми и правя их по мере возможности.
Что же до Михаила Фроловича, то он — единственный, как видно, из нас, кто имел уже вполне твердый взгляд на случившееся — просто пил, причем из двух стаканов попеременно: один он наполнил водкой, а другой — сомнительного вида жидкостью, являвшейся — не более и не менее — смесью лекарственных капель и грамм двухсот все той же водки.
Затея Михаила Фроловича вовсе не была безопасной, и он, прекрасно это понимая, каждый раз перед тем как сделать очередной глоток раствора, подозрительно принюхивался и морщился.
— Зачем вы это пьете? — наконец, не выдержал я.
— А что поделать? — ответил он, рукой со стаканом поглаживая область сердца. — Устал я очень. Сил уже нет никаких.
— Не боитесь отравиться?
— Боюсь.
Я покачал головой и вновь погрузился в записи.
Михаил Фролович допил, поставил стаканы на буфет и выдохнул:
— Окончание истории уже никому не интересно?
— Напротив, — остановился подле Чулицкого Можайский, — только тебя и ждем. Правда, я уже знаю, что будет дальше.
Брови Михаила Фроловича выгнулись:
— Вот как? И что же?
— Ты должен рассказать нам о том аппарате, который Кузьма припрятал в подвале.
— Черт побери!
— Простая логика.
— Да не в том смысле «черт побери», — отмахнулся Чулицкий от самодовольного замечания Можайского. — Мы все забыли о
— Черт побери!
— Вот именно: если все преступления строились по одному шаблону, то и во всех остальных случаях были призраки. Но случаев-то — десятки! Получается… это же черт знает что получается! Одних только аппаратов должно быть море разливанное! Ведь у Кузьмы его никто не забрал, а значит, он не был единственным!
— Выходит так!
— Но это же уму непостижимо!
Гесс:
— Более чем постижимо.
Чулицкий и Можайский, а за ними и все мы удивленно посмотрели на Вадима Арнольдовича. Вадим Арнольдович помахал своей памятной книжкой, над которой только что усердно трудился:
— Вот здесь объяснение.
Чулицкий:
— Да не томите же, молодой человек!
Вадим Арнольдович раскрыл книжку на одной из заполненных страниц и, сверившись с ней, пояснил:
— Молжанинов и его фабрика.
Инихов поперхнулся сигарным дымом:
— Еще и это!
— С Молжаниновым все намного сложнее, но об этом я в свою очередь расскажу. Однако не подлежит сомнению то, что партия проекторов нового типа была выпущена именно на его фабрике.
— Он сам признался?
— Косвенно.
— Как это?
— Ему пришлось объяснить, почему сгорела его фабрика. Об этом я тоже расскажу в свою очередь. Так вот: хотя речь о номенклатуре выпускавшейся фабрикой продукции и не шла, Молжанинову пришлось рассказать, что часть ее была предназначена для совместных с Кальбергом дел. Я не придал этому особенного значения, но теперь понятно, что он имел в виду: проекторы. Другого объяснения лично я не вижу. Впрочем, не поздно еще и у него самого уточнить[29]. Если угодно — завтра же.
— Обязательно уточним. Но, полагаю, вы правы.
Чулицкий тоже согласно кивнул. Кивнул и Можайский. Кажется, этот вопрос решили считать вполне проясненным.
— Так что там с Кузьмой? — спросил я.
Чулицкий сразу вернулся к рассказу:
— Я понимал, что расспрашивать Некрасова о жизни его дядя в последние полгода — затея бессмысленная, и потому от расспросов воздержался. Мне только пришлось уточнить кое-какие детали относительно внешности этого человека: больше для себя и больше из любопытства — совпадут ли они с описанием того таинственного незнакомца, который делал отправления в «Эрмитаж» и внешность которого подробно описал Иван Васильевич Матвеев, заведующий почтовым отделением. Они совпали. Впрочем, этого я ожидал и ничуть не удивился. «Ну, что же, — предложил я тогда Некрасову, — если вы чувствуете себя в силах выйти из квартиры, пойдемте — взглянем на те чудеса техники, при помощи которых вам показывали призрака!»
В сопровождении обоих надзирателей мы вышли из квартиры, спустились во двор и подошли к спуску в подвал. Замок по-прежнему висел на створках, а припушивший его снежок — с неба слегка посыпа́ло — ясно свидетельствовал о том, что с ухода Кузьмы к нему никто не прикасался.
— Ломайте, — приказал я.
Один из надзирателей, недолго думая, с корнем вывернул петли, сделав замок бессмысленным к ним приложением. Я распахнул створки.
— Посветите.
Надзиратель посветил.
В свете фонарика ящики, оказавшиеся не далее окончания спуска, выглядели большими, тяжелыми и неприятно липкими: просмоленные бока отдавали влагой, но это, я понимал, было всего лишь иллюзией.
«Прикажете доставать?» — без всякого энтузиазма спросил надзиратель.
— Конечно, — ответил я, сторонясь и давая место у створок.
«Эх, мама!» — пробурчал надзиратель и, велев своему подчиненному оставаться на подхвате, ногами вниз устремился по спуску.
Уперевшись в ящики и перестав скользить, он слез на пол и осмотрелся. Очевидно, ничто не привлекло его внимания, потому что он, выключив фонарь и сунув его в карман, схватился за первый из ящиков.
«Тяжелый!» — крикнул он. — «Ну, приготовились!»
Подталкиваемый снизу, ящик пополз вверх по спуску.
«Держу!» — младший ухватил его, не давая снова заскользить вниз.
Минуту спустя первый ящик был извлечен. Наступила очередь второго, и с ним расправились так же быстро.
— Снимите крышки.
Крышки были сняты. Нашим глазам предстало нечто странное. Точнее, в одном из предметов мы сразу же узнали некое подобие волшебного фонаря, только куда более сложное и громоздкое, с необычным объективом, почему-то отливавшим мертвенной синевой…
— Боже мой! — перебил Чулицкого Саевич. — Боже мой! Они и до этого догадались!
— До чего? — удивленно спросил Чулицкий.
— Синий объектив! — Саевич возбудился до предела. — Знаете, что это такое?
— Что?
— Линза искусственного хрусталя с особенно тщательной шлифовкой и фотохромным эффектом!
— Это так необычно?
— Еще как необычно! Я даже не думал, что кто-то… — Саевич запнулся. — Что кого-то осенит такая идея. А уж чтобы ее реализовать…
— Да что же в этом такого? — недоумение Чулицкого начало перерастать в раздражение. — О чем вы говорите?
Саевич, как мог, пояснил:
— Здесь сразу несколько новаторских решений. Во-первых, сам хрусталь. Вы знаете, что это, в сущности, обычный кварц, а кварц имеет два очевидных недостатка — малую степень преломления и высокую способность светопропускания, в том числе и ультрафиолетового света. Оба этих свойства делают его не лучшим материалом для изготовления линз: при всех прочих равных, линза из кварца получится больше, тяжелее и с худшим эффектом засветки. Но до недавнего сравнительно времени альтернативы кварцу не было: всякая линза делалась из него. Как, впрочем, и все вообще стеклянные предметы. Разумеется, и ныне кварцевых линз — подавляющее большинство, но всё это —
Чулицкий пожал плечами:
— Мне это ни о чем не говорит.
Саевич начал горячиться:
— Да как же вы не понимаете! Скажите: вы не заметили, чтобы линза объектива меняла цвет?
И вот эти слова Александра Григорьевича заставили Чулицкого подпрыгнуть:
— Меняла цвет? Да! Но как вы догадались?
— Так ведь я об этом и толкую!
Теперь уже Чулицкий выглядел заинтересованным:
— Ну-ка, ну-ка!
— Еще на стадии приготовления стекла — плавления кварца — в его структуру были внесены кристаллы галоида серебра: того самого вещества, которое — ни много, ни мало — является составной частью фотографической эмульсии. Но только, разумеется, не для того, чтобы придать объективу фотографические свойства, а для того, чтобы сделать его чувствительным к изменению интенсивности потока ультрафиолета. Дело в том, что именно в этом спектре соединения серебра ведут себя наиболее активно. Галоид же имеет свойство менять окраску, что делает его более или менее прозрачным: от полностью прозрачного при низкой интенсивности ультрафиолета до практически непрозрачного при чрезвычайно высокой. Зрительно это выглядит как процессы осветления и затемнения в зависимости от силы освещенности. В нашем случае линза должна была полностью осветляться в помещении и становиться темно-коричневой, темно-серой или даже черной на ярком солнце… или на снегу! Снег, знаете ли…
— Знаю! — воскликнул Чулицкий. — Собственными глазами видел.
— Да: снег обладает очень высокой отражающей способностью. Поэтому даже в хмурый день от него исходит мощный световой поток, включая и свет в ультрафиолетовом спектре. Вы, стоя у аппарата, непременно должны были заметить, как линза меняла цвет в зависимости от того, прикрывали ее от ослепляющего воздействия снега или, напротив, давали к ней доступ.
— Так и было.
— Удивительно!
Чулицкий потер подбородок и задал сам собой напрашивавшийся вопрос:
— Если я правильно понял, эту линзу придумали вы?
Саевич вспыхнул:
— Я так думал!
— То есть — не вы?
— Кто-то меня опередил. У меня, к сожалению, не было ни средств, ни технической возможности создать такую линзу на практике.
— Но идея все-таки ваша?
— Во всяком случае, я пришел к ней самостоятельно.
— И вы полагаете, что кто-то еще до нее додумался?
— Получается, так.
— А вы не говорили о ней с Кальбергом?
Саевич задумался, а потом ответил не слишком уверенно:
— Даже не знаю. Возможно, и говорил. Мы вообще о многом беседовали. Всего не упомнить.
— А знаете ли вы какого-нибудь физика, химика или фотографа, который и без вас мог бы придумать нечто подобное?
Саевич замялся.
— Ну?
— Любая идея витает в воздухе, если для ее возникновения есть все исходные данные, — нехотя признался он. — А для этой идеи все данные имеются давно.
— И все же, лично вы ни о каких подобных работах не слышали?
— Нет.
— Гм…
— Вы думаете, — в глазах Саевича загорелась тщеславная надежда, — Кальберг украл ее у меня?
Вместо прямого ответа Чулицкий задал новый вопрос:
— Для чего вообще нужен такой эффект? Как вы его назвали? Фотохромность?
— Фотохромизм, — поправил Саевич. — Использование объектива с этим эффектом позволяет получить интересные вещи.
— Какие, например?
— Прежде всего, связанные с тенями и оттенками изображений.
— И с призрачностью?
— Да. И с призрачностью.
— Ну, что же… — похоже, Чулицкий решил потрафить самолюбию нашего фотографа. — Вероятно, идею и в самом деле стащили у вас.
Саевич — странный все-таки человек — благодарно улыбнулся.
— Но позвольте! — вмешался вдруг — кто бы вы думали? — Монтинин! — Поправьте меня, если я ошибаюсь: источником ультрафиолетового излучения является только солнце. А призрак являлся Некрасову по ночам!
Саевич, однако, ничуть не смутился:
— Вовсе нет. Солнце — природный источник. Но есть и придуманный человеком.
— Правда?
— Конечно. Вы что-нибудь слышали о Роберте Вуде[30]?
Повисло молчание. Мы — считая и Монтинина — переглядывались в полном недоумении.
— Кто это? — спросил, наконец, Инихов.
— Американец, — ответил Саевич. — Очень любознательный молодой человек[31], недавно приезжавший и в наши пенаты[32]. Думаю, его ожидает самое блестящее будущее, но пока он известен своими экспериментами с различного рода световыми фильтрами. В частности, он изобрел довольно удивительный аппарат: лампу, излучающую ультрафиолет!
— Но ведь ультрафиолет невозможно увидеть?
— Вот именно.
— Какая же это лампа?
— Я и говорю: удивительная!
Мы снова переглянулись.
Кирилов:
— Что-то вы путаете, Григорий Александрович!
— Нет.
— Но если она ничего не освещает, какая же она лампа?
— Она освещает. — Саевич улыбнулся. — Просто мы этого, как правило, не видим. А вот…
— Как правило? — перебил Кирилов.
— Да. В большинстве случаев мы и впрямь ничего не увидим в свете этого прибора. Но в некоторых — увидим, и еще как! Во всей, что называется, красе!
— Как это?
— Существуют животные, — живо пояснил Саевич, — да и не только животные, — невидимые в темноте, но замечательно видимые в ультрафиолетовом свете. Направьте на них включенную лампу Вуда, и вы — уж извините — ахнете!
Кирилов недоверчиво потеребил усы, но спорить не стал.
— Для вас же, — Саевич повернулся к Чулицкому, — будет интересно другое: как сыщику.
— Я весь внимание! — левая бровь Михаила Фроловича изогнулась, но непонятно было, что это: ирония или подлинное любопытство. — Что мне будет интересно?
— В свете этой лампы видны остаточные следы человеческой крови!
Если и была в Михаиле Фроловиче ирония, ее как ветром сдуло: наш милый начальник Сыскной полиции уставился на Саевича с воистину ошеломленным видом:
— Шутить изволите?
— И в мыслях нет!
— Но ведь это — переворот!
— Безусловно.
— А где же взять такую лампу?
Саевич рассмеялся:
— Да ведь вы сами держали ее в руках!
Чулицкий окончательно растерялся:
— Я? — уточнил он, полагая, что ослышался.
— Вы, — безжалостно подтвердил Саевич.
— Когда?
— Тогда же, когда и проектор.
— Не было там никакой лампы! — закричал, багровея, Чулицкий.
— Была, была, Михаил Фролович! — продолжал наседать Саевич. — Вспоминайте: черная такая трубочка из прочного стекла. Странная на вид и назначения неясного!
Растерянность и гнев Чулицкого сменились явным смущением:
— Да, — был вынужден признать он, — такую трубочку я видел.
— Это и есть лампа Вуда, — добил Михаила Фроловича Саевич и удовлетворенно вздохнул.
— Но как же она работает? Она ведь совершенно не похожа на обычную электрическую свечу!
— Она и не является таковой. Точнее, не является обычной, хотя электричество для ее работы тоже необходимо.
— Куда же она вставляется? В фонарь?
— Нет. Хотя, наверное, к фонарю ее можно приспособить. Но вообще — в том виде, в каком она существует сейчас — в нее просто подают ток, чтобы вызвать разряд в парах ртути: колба — а лампа — это колба и есть — наполнена парами ртути.
— И в свете этой лампы можно увидеть кровь?
— Да, можно. Даже если кровь тщательно замыли.
— Чудеса! Когда же их можно будет купить?
Тут Саевич пожал плечами:
— Понятия не имею. Но думаю — скоро[33]. Вопрос лишь в том, где именно, в какой стране первыми наладят их массовое производство.
— А где ее взял Кальберг? Не Вуд же самолично дал!
— Это, конечно, вряд ли. Тем более что ламп, как и линз для объективов, у Кальберга должно быть много. Вы же сами говорили, что все преступления однотипны, а значит, в каждом использовался проектор. Очевидно, что и лампа тоже.
— Получается, опять Молжанинов со своей фабрикой!
— Получается.
Теперь уже Чулицкий — как давеча Можайский — принялся бродить туда-сюда по гостиной, пока Саевич объяснял другим, зачем устроителям призрачных явлений понадобилась лампа мистера Вуда вкупе с чувствительной к ультрафиолету линзой проектора. Михаил Фролович Саевича не слушал, его занимали какие-то иные мысли: возможно, внутренним взором он прозревал грандиозные перспективы, открывавшиеся перед сыском, но, может быть, всего лишь думал о суете сует. По его лицу, как рябь по воде, пробегали, сменяя одно другое, самые разные выражения: от тихой досады на что-то до сдержанной радости — тоже неизвестно чему.
Наконец, Чулицкий остановился и как отрезал, оборвав Саевича и разом вернув себе инициативу:
— Хорошо. Раз уж перипетии с проектором никого уже не интересуют, добавлю только одно: мы — там же, во дворе — опробовали его в действии!
Это заявление мгновенно вернуло Чулицкому всеобщее внимание.
— Но вы же не знали, как пользоваться лампой! — воскликнул Саевич, давая, однако, понять, что и он сгорает от любопытства.
— Не знали. Да и откуда, коль скоро мы не знали даже того, что это — именно лампа? — подтвердил Чулицкий. — Но менее наглядным наш опыт не стал!
— Расскажите!
— Мы — я и старший из надзирателей — вынули проектор из ящика и установили его на подставку: эдакое подобие треноги с регулируемой высотой. Отдельно пришлось повозиться с батареей из шести элементов[34] и проводами: все-таки влажность была высокой, шел снег, мы опасались устроить замыкание. А затем — зарядили одну из лент… Да-да! — немного отвлекся Михаил Фролович. — Во втором ящике мы обнаружили штук двадцать «транспортерных», как ранее выразился Александр Григорьевич, лент: каждая — с сотней заполненных снимками ячеек.
— Две тысячи снимков! — Инихов изумленно посмотрел на Саевича. — Вы сделали столько карточек?
Саевич кивнул:
— Намного больше, если уж говорить вообще. То, что вы видели
Инихов сглотнул:
— Удивительная трудоспособность, — пробормотал он, отводя глаза.
— Да, но в основном, Сергей Ильич, это был хлам.
— Который, однако, использовали по назначению…
— Ну… да. Но в этом не моя вина: мы ведь уже договорились!
Инихов махнул рукой.
— Так вот, господа, — Чулицкий, — много ли, мало; виновен ли кто или нет — не суть. А суть в том, что едва засветилась лампа проектора, и едва — вращением ручки — лента пошла в затвор, в мглистом воздухе возник силуэт. Видно его было неважно, и все же Некрасов мгновенно узнал своего кошмарного посетителя. Я — должен признаться — тоже был впечатлен: даже средь белого дня, даже с неясными очертаниями он поражал до глубины души, до оледенения! Что же касается надзирателей, то они — оба — разом сдернули шапки с голов и начали усердно креститься! Насколько же сильный испуг эта штука могла вызывать в темноте, когда не составляло труда рассмотреть ее во всех подробностях?
«Это — он!» — закричал Некрасов.
— Кто бы сомневался! — ответил я, вращая ручку. — Ну: убедились?
«Значит, все-таки дядя!»
— Он, — я понял, что Некрасов имел в виду преступника, а не фантом, и поэтому согласился. — Больше некому.
«А в представлениях ему помогал Кузьма!»
— Верно!
«Именно он крутил проектор!»
— Безусловно.
«Так что же вы стоите? Арестуйте его!»
— Не так быстро, Борис Семенович, не так быстро!
«Но почему?»
— Никуда Кузьма не денется. В отличие от вашего дяди, поимка которого — бабушка надвое сказала. Есть у меня основание полагать…
Я замолчал, не зная: сказать или нет? Но Некрасов уже нетерпеливо схватил меня за рукав и требовательно спросил:
«Что полагать?»
— Возможно, — взвешивая слова, ответил я, — Кузьма поневоле выведет нас на вашего дядю.
«Ну да, конечно! Дожидайтесь!»
Некрасов топнул ногой. Его гнев был понятен, но идти у него на поводу я не собирался:
— Не кипятитесь, — я попытался воззвать к разуму Бориса Семеновича. — Кузьме деваться некуда. Он понимает, что попался, как кур в ощип. Сейчас он мечется, не зная, что предпринять и на что решиться — вот, ящики от страха перепрятал, — но неизбежно до него дойдет: нужно сообщить о происходящем вашему дяде. А как это сделать?
«По телефону, как же еще!»
— Держите карман шире: «по телефону!» — передразнил я Бориса Семеновича и постучал костяшкой пальца по лбу. — Какой еще телефон?
«В дворницкой есть аппарат!»
— Да хоть целая телефонная станция! Звонить-то куда?
Некрасов, собираясь ответить, открыл уже было рот, но так же быстро его и закрыл: до него тоже начало доходить.
— Некуда звонить Кузьме. Кем бы ни был ваш дядя, но он — не идиот. Как по-вашему: сколько абонентов в Петербурге?
«Ну…» — Некрасов наморщил лоб, явно стараясь угадать.
— Не трудитесь: их совсем не так много, причем значительная часть — разного рода предприятия. У вашего дяди есть какое-нибудь предприятие?
«Нет».
— А собственный дом?
«Нет».
— Снимает квартиру?
«Снимал, конечно. До того, как умер».
Я усмехнулся.
«Ой!»
— В
«Да, конечно», — согласился со мной Некрасов. — «Она же сгорела. И потом, куда это годится — явиться мертвецом и потребовать продления аренды!»
— Вот-вот: никуда не годится.
«Но где-то же он живет!»
— Безусловно.
«А там и может быть телефон!»
— Нет, не может.
«Это еще почему?»
— Много ли вам известно квартир, сдаваемых в поденную аренду и с явным нарушением положения о видах на жительство, в которых имелся бы телефон?
«Я вообще не знаю квартир, которые сдавались бы с нарушением положения!»
Я вновь усмехнулся:
— Не считая квартиры вашего доблестного соседа, разумеется!
«А!» — На серо-бледном лице Бориса Семеновича в кои-то веки проступил румянец. — «Ну, это — совсем другое дело!»
— Допустим. Но суть, однако, подмечена верно: ваш дядя — не генерал с прославленным именем. Его-то уж точно покрывать не станет никто. Из приличной публики, я разумею. Остается один вариант — низкопробные меблирашки. А в этих телефоны никогда не водились и, полагаю, водиться никогда не будут!
Некрасов, однако, нашел еще одно возражение:
«А что если он снял квартиру еще до пожара?»
— Конечно, — согласился я, — он снял ее заранее. Что же тут удивительного?
«Но в этом случае в ней может быть телефон!»
— С какой это стати?
«Но он тогда был еще… э… живым! Ему не было нужды укрываться от регистрации в полицейском участке. А значит, и снять он мог приличные апартаменты, а не угол какой-то!»
— Вы ошибаетесь. — Я заговорил холодно: как полицейский чиновник, которому лучше знать. — Для него такое — смертельный риск, каким бы каламбуром это ни звучало. Он должен понимать, что система учета прибывших и выбывших работает в нашей столице как самые лучшие часы[35].
«Вы в этом уверены?»
— Да.
Можайский поднял на Михаила Фроловича свои улыбающиеся глаза:
— Ты хоть проверил? Вдруг он и впрямь… того? Дурак, предположим?
Чулицкий зыркнул на его сиятельство и ответил резко до грубости:
— Заткнись!
Его сиятельство только руками развел:
— Не проверил. Ну-ну…
— Заткнись, — повторил Чулицкий, — и слушай!
— Слушаю, слушаю! — Можайский прикрыл глаза и улыбнулся губами. — Продолжай.
Чулицкий продолжил:
— Удивительно, господа, но факт: спорившему со мной Некрасову даже в голову не пришла совершенно очевидная вещь — Кузьмы, разумеется, в дворницкой уже не было, и поэтому не было и смысла решительно никакого ломиться в нее, чтобы Кузьму арестовать. Ведь ясно же: наши манипуляции со створками подвала, извлечение ящиков, испытание проектора — всё это не могло остаться незамеченным. И если уж даже некоторые из жильцов, проходя двором, испуганно посматривали на происходившее, то Кузьма и подавно не мог оставаться в неведении и в неведении этом гонять чаи в своей конуре. Не заметил Некрасов и то, что в какой-то момент младший из надзирателей, повинуясь моему жесту, как будто испарился: он — бочком, бочком — выскользнул через арку на линию и был таков.
— Неужели за Кузьмой отправился? — не выдержал я и уточнил.
— И да, и нет, — ответил Чулицкий. — Еще раньше я посадил в пивной агента: в той самой, куда надзиратель бегал за пивом для Некрасова. Этот агент занял место подле окна и в поле своего зрения держал все выходы из дома и со двора. Но он не знал Кузьму в лицо, и поэтому я соответствующим образом проинструктировал надзирателя: едва я дам ему знак, он должен отправиться к нашему человеку и вместе с ним ожидать появления дворника. А как только тот выйдет, указать на него агенту.
— И как: сработало?
— Позже мне стало известно, что все произошло так, как я и ожидал. Точнее — не буду лгать —
Не оглядываясь, спокойно, но все же поторапливаясь, Кузьма пошел к проспекту. Но не к Среднему, а к Малому, что вызвало известные затруднения: народу было не слишком много, путь предстоял прямой, укрыться было негде. Обернись Кузьма разок-другой, и слежка была бы им обнаружена. Но, к счастью, он ни разу не повернул голову, шагая как будто напролом.
Агент шел за ним, моля Бога, чтобы Кузьма и дальше не отвлекался от дороги на соображения конспирации. И вот — оба они вышли на проспект. Там уже, понятно, люди сновали вовсю, движение на проезжей части кипело, затеряться в толпе и не привлекать к себе внимание оказалось несложно. Однако радовался мой человек преждевременно. Кузьма перебежал на другую сторону и — не много, не мало — вошел в христофоровские бани!
Бани эти, как вы знаете, семейные, одинокому посетителю делать в них нечего, да и не пустят в них одинокого посетителя. Поэтому то, что Кузьма не только вошел в них, но и был беспрепятственно впущен, выглядело странно. Агент, выждав минуту-другую, потребовал от служителя объяснений, но внятных ответов не получил. Сначала служитель, не знавший о слежке за Кузьмой, вообще отнекивался: мол, как это возможно? — никто сюда не входил. А потом, когда его приперли к стенке, признал: да, заходил мужчина, но не Кузьма — знать он не знает никакого Кузьму! — и вообще не посетитель, а собственный при банях истопник.
«Веди его сюда!» — потребовал агент.
«Никак не могу!» — уперся служитель, прекрасно понимая, что — во всяком случае, от агента, то есть прямо сейчас — ему ничего не будет. — «Не могу отрывать истопника от работы: в бане люди!»
«Тогда пропусти меня!»
«И этого никак не могу! У нас — семейное заведение. Мы соблюдаем приличия. Вы не можете видеть наших клиентов отдыхающими в естественном состоянии!»
Агент пригрозил неприятностями, но воздействия на служителя эти угрозы не возымели. Тогда агент свистнул городового, но и тот ничем не сумел помочь: служитель прекрасно знал дарованные ему законом права и наотрез отказался от выполнения требований, в компетенцию городового не входивших.
— Черт бы побрал этих юристов! — проворчал, сам себя перебив, Чулицкий. — Понавыдумали какой-то либеральщины[36]!
— Действительно! — поддакнул Инихов.
— Согласен. — Можайский. — Спасу от них нет!
В таком единодушии все трое обменялись сочувственными друг к другу взглядами. Впрочем, возражений не последовало и ни от кого другого.
— Агент, — после такого лирического отступления продолжил Михаил Фролович, — рвал и метал. Но что он мог поделать? Всё, что ему оставалось, — это встать около входа и выжидать.
Что происходило в банях? С кем на самом деле встречался Кузьма? — загадка. Потому что и после — слушайте дальше! — этот вопрос по-настоящему так и не прояснился.
А дальше случилось вот что.
Без малого час прошел с того времени, когда Кузьма таким экстравагантным образом улизнул от агента. Агент уже изрядно продрог — все-таки нешуточное это дело — столбом стоять на проспекте пусть и в достаточно теплую погоду, но в малоподходящей для этого одежде… Агент, повторю — он сам признался в этом, — уже изрядно продрог, как вдруг со спины кто-то стиснул ему плечо и заявил прямо в ухо:
«Пошли обратно!»
Агент, как ужаленный, обернулся и очутился лицом к лицу с дворником!
«Ты!» — изумился агент.
«Я», — вздохнул Кузьма и потянул агента прочь от бань: через проспект, обратно на линию, а там — восвояси к дому Некрасова.
«Но как?» — выпытывал агент, в полной растерянности шагая рядом с Кузьмой. — «Почему?»
Кузьма же отмалчивался, а если что-то и говорил, то разве что обидное «не твоего ума дело!»
Так они вернулись во двор, где мы — я, Некрасов и оба надзирателя — продолжали возиться с аппаратурой из ящиков.
Их странное появление удивило меня не меньше, чем странное появление из ниоткуда Кузьмы удивило агента.
— Что это значит? — воскликнул я.
«Пройдемте ко мне, ваше высокородие», — предложил Кузьма, с неприязнью оглядев и нашу группу, и то, чем мы занимались. — «Нам нужно поговорить. В дворницкой, полагаю, будет удобней».
Наглость этого человека, смешанная, вместе с тем, с какой-то… какой-то печалью, даже тоской, поразила меня не меньше, чем всё остальное. Возможно, поэтому я, вместо того чтобы задать ему трепку, едва ли не покорно кивнул и отправился вслед за ним в каморку. За нами порывался пойти и Борис Семенович, но Кузьма остановил его решительным жестом:
«Ступайте пить пиво, Борис Семенович. У вас еще, насколько мне известно, несколько бутылок, благодаря вот этим господам, припасено!»
Некрасов чуть не задохнулся от возмущения, но я велел ему не спорить. Вот так и получилось, что мы с Кузьмой отправились к нему, надзиратели остались во дворе при ящиках и оборудовании, а Борис Семенович и впрямь поднялся к себе в квартиру, чтобы — уверен! — прикончить остававшиеся у него бутылки пива. По крайней мере, когда недолго — сравнительно — спустя я вновь его увидел, разило от него хмельным напитком будьте-нате.
— Ну, — потребовал я от Кузьмы объяснений, усаживаясь на табурет, — что это за представление?
«Ваша взяла», — ответил Кузьма и без всякого чинопочитания, то есть без всякого спросу, тоже уселся рядышком. — «Нет у меня больше причин хоть что-то скрывать. Вышли все!»
— Тогда говори!
«Я и начал: не перебивайте».
Я отмахнулся от этой грубости, закрыл рот и навострил уши. Кузьма и впрямь заговорил.
«Еще полгода назад, ваше высокородие, я был приличным человеком: не лучше, возможно, других, но уж точно — не хуже! Меня уважали соседи, уважали жильцы, помощники — свои и чужие — смотрели мне в рот: как птенцы в ожидании корма. Я и кормил их: давал советы, обучал мастерству… ведь дело наше, дворницкое, — совсем не шутка. Наоборот: работа у нас не только тяжелая, но и требовательная. Тут многое нужно знать и уметь. С наскоку или спустя рукава не выйдет ни участок содержать в чистоте, ни дом в надлежащем виде… А потом всё пошло прахом!»
Кузьма скривился.
«В дождливое — как сейчас это помню — утро ко мне заявилось привидение…»
— Так его сначала испытали на тебе?
«Вы не поняли, ваше высокородие, — Кузьма покачал головой. — Не
Кузьма обвел рукой помещение.
«…вошел Илья Борисович, дядя Бориса Семеновича, совсем недавно погибший в страшном пожаре! Ладно бы он еще утонул! — Кузьма перекрестился. — Тогда бы я мог понять: говорят, утопленники часто возвращаются: нет их душам покоя, заложные[37] они… но ведь Илья Борисович в головешку превратился, а это — совсем другое дело[38]!»
— И?
«Вот вам и точки над «ï», ваше высокородие! Испугался я не на шутку. А Илья Борисович только захохотал… Сгинь, — говорю я ему, — нечистая сила! А он отмахнулся от моих крестов, плюхнулся на табурет…»
Я невольно поерзал седалищем.
«Да, — тут же подтвердил Кузьма, — на этот вот самый…»
— Ты, давай, не отвлекайся! — почему-то вполголоса и поежившись потребовал я.
Кузьма усмехнулся:
«Вот и мне тогда так же неуютно стало, ваше высокородие!»
— Но ведь он оказался не привидением?
«Слава Богу, нет. Но только легче мне от этого не стало».
— Так что же произошло?
«Рассказал он мне обо всем. И как пожар подстроили, и как не он-то в нем и погиб…»
— Постой-ка! — перебил я Кузьму. — Значит, в нем все же кто-то погиб?
Кузьма пожал плечами:
«Не знаю, ваше высокородие. Признаюсь, дела мне до этого не было никакого, учитывая то, что я вообще услышал!»
— Гм… понимаю…
«Первым моим побуждением, — Кузьма — теперь уже напоказ, а не искренне — перекрестился, — было пойти и обо всем донести. Тем более что этого требовала не только моя совесть, но и моя прямая обязанность: держать полицию в курсе всего, что происходит преступного на моем участке. И пусть пожар приключился не здесь, а сам Илья Борисович в доме Некрасовых не проживал, явился-то он сюда и здесь же, в этих стенах, рассказывал и уготавливал чудовищные вещи!»
— Отчего же не пошел?
«Не смог я пойти, ваше высокородие!»
— Мерзавец денег тебе предложил?
«Если бы!»
— Так что же?
«Безопасность».
— Какую еще безопасность?
«Есть у меня грешок один, ваше высокородие. Вроде бы и пустяк, да как посмотреть…»
— Говори же!
«Девка одна от меня родила…»
— Девка? — изумился я. — Родила?
«Да: так получилось».
— А это-то тут причем? Ты же не хочешь сказать…
«Именно это я и хочу сказать, ваше высокородие. Именно этим Илья Борисович и ухватил меня за горло!»
— Но помилуй! — я не верил своим ушам. — Да что же в этом такого?
«Для вас — ничего. А для Марьи Николаевны — всё!»
— Кто такая эта Марья Николаевна?
«Владелица дома».
— А! — до меня начало доходить. — Бабушка Бориса Семеновича. Мать Ильи Борисовича…
«Верно».
— Старосветская помещица[39]!
«Можно и так сказать», — Кузьма, как это ни странно, понял. — «Строгий у нее нрав. И набожная она очень».
— Значит, прознай она…
«…и мне пришлось бы туго!» — подхватил Кузьма, и на его лице — на мгновение буквально — появилось выражение отчаяния. — «Самое меньшее, она бы выставила меня вон. А в моем положении, да еще и при скверных рекомендациях, это подобно смерти».
— Мне кажется, ты все-таки преувеличиваешь!
«Если бы, ваше высокородие!» — Кузьма сгорбился. — «Найти работу в нынешние времена совсем не так просто. Куда мне идти? На фабрику? Но какой из меня рабочий? В деревню уехать? Но там-то что делать? Мне? А в дворницкие меня бы уже не пустили. Разве что в совсем захудалые дома, где только углы и сдаются: рвани всякой да пьяни. Но перебраться отсюда на какую-нибудь Сенную[40]… вы понимаете…»
Я кивнул: как не понимать? Тем не менее, всё это походило скорей на мелодраму, чем на действительные жизненные обстоятельства, что я и не преминул заметить:
— И все же, Кузьма, ты лукавишь. Сам посуди, — я начал загибать пальцы. — Вознаграждением за соучастие Илья Борисович тебя не обидел. А зачем бы ему тебя вообще вознаграждать, если бы он имел такую, как ты утверждаешь, власть над тобой? Далее: девка-то где? С ребенком? Что мог бы Илья Борисович представить в доказательство своих слов? Наконец, а был ли мальчик? У тебя самого-то есть чем подтвердить собственные россказни? Или ты думаешь, я не смогу справиться по актам рождения? Не докажу, что ты врешь?
Кузьма опроверг меня сразу же:
«Зачем мне врать, ваше высокородие? Вернулся-то я сам, хотя и мог оставить вашего агента с носом!»
— Да мало ли, какую еще хитрость задумали ты и твой хозяин!
«Нет, ваше высокородие, ничего я не задумал». — Кузьма покачал головой. — «Все так, как я говорю. Вознаграждение от Ильи Борисовича я получал: отнекиваться не стану. Но обойтись без него он никак не мог: к каждому кнуту полагается пряник, вам ли это не знать!»
— Ну, положим. А всё остальное? Девка? Ребенок?
«Девка — в работном доме». — Кузьма назвал адрес, я записал. — «Ребенок — в приюте Общества попечения о бесприютных детях…»
Я с удивлением посмотрел на Кузьму и уточнил:
— На Петровской стороне?
«Да, там».
— Хм…
Вы понимаете, господа, что завираться уж так-то Кузьма бы явно не стал. Пришлось поверить ему, пусть даже в памятной книжке я и сделал для себя соответствующую пометку.
«Как Илья Борисович обо всем этом прознал, — между тем, говорил Кузьма, — не знаю. Но — прознал и против меня использовал. Пришлось согласиться на все его условия. Вот так, ваше высокородие, я и превратился в его сообщника».
— Ладно. — Я сдался, решив не усердствовать в подозрениях. — А для чего вы такую сложную схему с кабаком придумали?
Кузьма понял, что я имел в виду «Эрмитаж», телеграмму, денежные переводы, невольное участие во всем этом цирке содержателя «Эрмитажа» Никитина:
«Это не мы придумали…»
— А кто?
«Я настоял».
— Ты? Зачем?
«Не хотел я, чтобы Илья Борисович постоянно возле дома околачивался: не ровен час, заметил бы кто».
— Разумно. Но телеграмма?
«А это чтобы меня в соучастии не обвинили: одно дело — по невесть чьему поручению за небольшую награду бутылки со снедью жильцу носить, и совсем другое — сговор с укрывающимся преступником».
— Но зачем же тогда ты сам рассказал о нем?
«Выбора не было. Да и надоело мне это всё! Что ж я — совсем оскотинился что ли!»
Я посмотрел на Кузьму с известным сомнением: на мой взгляд, только законченная скотина могла — собственного благополучия ради — согласиться на участие в предложенных ей мерзостях. Но вслух я этого не сказал.
Кузьма, однако, мое сомнение заметил и попытался оправдаться:
«Нам, ваше высокородие, маленьким людям, во всем приходится сложнее, нежели вам — чистой публике. И выбор у нас невелик: подчиниться или сломаться. Хочешь — жалуйся. Хочешь — молись. Хочешь — бунтуй. А всё одно: будет так, а не иначе. Не подчинишься — сломают. Сломают же — используют вообще без снисхождения, и гнить тебе после этого до скончания дней под забором, как псу шелудивому!»
Спорить я не хотел, да и незачем было: мнение свое я менять не собирался. Поэтому, оборвав Кузьму в его причитаниях, я потребовал вернуться к началу и просто, без отступлений, рассказать обо всем, как было.
Кузьма подчинился.
«Значит, пришел ко мне Илья Борисович, сам условия выдвинул, но и на мои согласился, и начали мы «работать». Точнее, «работал»-то я, Илья же Борисович финансировал деятельность. Первым делом он где-то раздобыл тот аппарат, который вы уже видели…»
— Где?
«Не знаю. Он не говорил, а я не спрашивал».
— Продолжай.
«Научил меня обращаться с ним: много времени это не заняло. Дал инструкцию, когда и в какие часы устраивать явления призрака. И… вот, собственно, и всё».
— Как — всё? — воскликнул я.
«А, ну да…» — Кузьма почесал затылок. — «Вас же еще подробности интересуют!»
— Говори!
«В первую же ночь поднялись мы к квартире…»
— По черной лестнице?
«Нет: по парадной. Нам парадная дверь нужна была».
— Зачем?
«Илья Борисович повозился немного с замком, сделав так, чтобы снаружи он открывался, а изнутри — нет».
Я понял, почему ключ, выданный мне Кузьмой, заедал. Но неясно было другое:
— А если бы Некрасов захотел выйти?
«Он бы не смог».
— Но ведь тогда еще вменяемым был!
«Ну и что?»
— Да как же вы собирались удержать его, если бы он не оказался таким впечатлительным, и представление с призраком провалилось бы?
Взгляд Кузьмы забегал.
— Говори! — рявкнул я, соображая, что первое мое впечатление о Кузьме было правильным: скотина и негодяй; и что все его оправдания — отговорки. — Говори, если не хочешь пожизненно на каторгу отправиться!
«Мы, ваше высокородие, убить его собирались». — Побледнев, признался Кузьма, но тут же добавил: «Но не подумайте чего! Это только в том случае, если бы он, Борис Семенович, и вправду невнушаемым оказался!»
— Ах, вот как!
«Да. Мы бы его силком напоили и…»
— Ну!
«Из окна бы… того…»
— А если бы он не разбился?
«Да как же — не разбился?»
— А вот так, — я безжалостно загонял Кузьму в угол. — Руки-ноги переломал бы, а помереть — не помер бы?
«Ну…»
— Ну?
Тогда Кузьма вскочил с табурета и замахал руками:
«Чего вы от меня хотите?» — закричал он. — «В чем еще я должен сознаться? Какой еще грех взять на себя?»
— Скажи, — не обращая внимания на его истерику, спросил я Кузьму, — если бы Некрасов не разбился, кто из вас — ты или Илья Борисович — должен был дополнительно шарахнуть его головой о булыжник?
Кузьма разом перестал кричать и размахивать руками. Бледность на его лице приняла зеленоватый оттенок.
«Не знаю», — прошептал он и снова сел на табурет.
Какое-то время я молчал, не зная, имелся ли вообще хоть какой-то смысл продолжать эту беседу. Все, что мне нужно было узнать, я, по большому счету, уже выяснил. А всякого рода детали мне уже казались неважными. В конце концов, все их, с мельчайшими подробностями, Кузьме еще предстояло выложить на официальном допросе, где все они и были бы должным образом задокументированы и приобщены к материалам следствия: до суда и неминуемого приговора. Стоило ли время терять?
Пока я размышлял, Кузьма, очевидно, тоже пораскинул мозгами, решив, что признание — и признание быстрое — смягчит его участь. Откуда он взял такую глупость, лично мне неведомо, но факт остается фактом: Кузьма заговорил. И не просто заговорил, а выложил все от начала и до конца.
Не стану, господа, повторять его речи: в этом нет никакой нужды. Только скажу, что мои догадки насчет стройки напротив дома Некрасова подтвердились. Именно с нее Кузьма проецировал изображение призрака в окна квартиры, а если Борис Семенович задергивал шторы, то он же, Кузьма, являясь на следующий день с бутылками, приоткрывал эти шторы так, чтобы проекция смогла проникнуть в помещение.
А вот насчет голоса в кухне я жестоко ошибся. То есть, голос действительно шел с черной лестницы, и там, на черной лестнице, действительно постоянно топтался один и тот же человек. Только был это не дядя Бориса Семеновича, а всё тот же Кузьма. Для того-то и трубка звуковая потребовалась: Некрасов, принимая голос за голос дяди, не должен был узнать в нем голос собственного старшего дворника!
— Но как же это? — перебил Чулицкого Кирилов. — Если Кузьма со стройки направлял проекции, то как он мог в то же время находиться за дверью черного хода в квартиру Некрасова?
Михаил Фролович растерялся:
— Ах, черт! Неужели он опять соврал? Как же я не подумал?
— Нет, не соврал, — опять и столь же неожиданно, как и в первый раз, вмешался Саевич. — На этот раз он сказал правду.
— Да вам-то откуда известно?
— Митрофан Андреевич, проектор-то автоматический!
— Ну и что?
— Достаточно его запустить, и…
— Вы не поняли. — Кирилов нахмурился. — У него, если только я ничего не напутал, автоматическая подача ленты с карточками…
— Вот именно!
— Но сам-то он не вращается от окна к окну и ленты, когда одна заканчивается, не меняет!
— Нет, но…
— А еще — нужно ручку крутить!
— Да, но…
— Чепуха! — Кирилов буквально отмахнулся от возражений Саевича и его попыток объяснить принцип действия проектора: так, как он виделся ему самому. — На этот раз вы ошибаетесь, Александр Григорьевич. Не стоит упорствовать: Кузьма соврал. Не мог он один эти представления устраивать!
— Но в этом-то зачем ему было врать?
Кирилов на мгновение задумался, а потом, обращаясь к Чулицкому, не то спросил, не то утверждающе заметил:
— О девке той вы справок навести не успели?
Чулицкий вздрогнул, как внезапно вызванный к классной доске не выучивший урок гимназист:
— Нет. Я… я не успел!
— Тогда понятно. Думаю, нас ждет сюрприз.
— Ну, Кузьма!
— Где он сейчас?
— В камере, где же еще…
— Тогда не страшно: завтра расскажет. А девку все же найдите. Иначе уйдет!
Чулицкий покраснел: дожили! Пожарный учит следствию начальника Сыскной полиции!
— Не уйдет: найдем… — буркнул он, багровея все больше.
Эта сцена лично меня не столько рассмешила, сколько озадачила. В деле появлялись все новые и новые фигуранты, и я, признаюсь честно, не знал, как на такой поворот реагировать.
Взять, например, ту же девку. Насколько она важна? Следует ли узнать о ней подробнее? Сколько места ей отвести в моих записках? Да и нужно ли вообще его отводить?
Мои сомнения разрешились чуть позже: когда Чулицкий закончил рассказ о Кузьме. Поняв, что никаких заглавных ролей никому из новых персонажей не уготовано, я решил и не трогать их с Богом. Так — упомянуть, поскольку без упоминания обойтись невозможно, но не более того.
Итак, Михаил Фролович, оправившись после, на мой взгляд, заслуженного им конфуза, вернулся к своему рассказу:
— План, разработанный Ильей Борисовичем, сработал на удивление: первая же встреча с привидением выбила его племянника из колеи. И если в первые день-два он еще порывался выйти из квартиры, всякий раз встречая «утешения» и отговорки приходившего с бутылками Кузьмы, то после оставил их, всецело погрузившись в пьянство. Лично я подозреваю, что к этому пороку Борис Семенович был склонен и до приключившегося с ним несчастья, иначе то, насколько запросто он сдался, найдя утешение в отвратительном пойле и немудреной закуске, объяснить невозможно. Как бы там ни было, но Илья Борисович потирал руки, дворник исполнял возложенные на него мучителем обязанности, Некрасов стремительно деградировал… не придерешься! Опоздай мы еще на неделю… и вот он, — Чулицкий ткнул пальцем в спавшего на диване доктора, — выдал бы заключение о смерти. Естественной, заметьте, смерти: вызванной неумеренным употреблением алкоголя и общим истощением!
Михаил Георгиевич, сквозь сон, возможно, услышав о себе, приподнялся на локте, обвел нас мутным взглядом и снова повалился на подушку.
Кирилов покачал головой:
— А где же он все-таки так набрался?
Один за другим, все мы пожали плечами. Все — за исключением меня: я знал обстоятельства, ввергнувшие доктора в столь необычное для него состояние, но делиться ими не хотел. Я приберег их для вас, читатель, выделив их в приложение к настоящим запискам[41].
Чулицкий продолжил:
— А дальше — явились мы. Наше появление застало Кузьму врасплох. Этот проходимец настолько уверовал в непогрешимость плана своего хозяина, что вовсе уже и не думал о возможных последствиях. Он считал, что никто и нос подточить не сумеет. Что ни сучка не будет, ни задоринки. И вот поэтому-то он, едва я показался в дворницкой, чуть в обморок от ужаса не грохнулся!
Любимов и Монтинин хмыкнули.
— Не смейтесь, господа: я ничего не выдумываю!
— Да мы… — начал было наш юный друг.
— Так, — перебил его Чулицкий, — сам Кузьма и рассказал.
— А, вот оно что!
— Да: ведь я всего лишь повторяю сказанное им…
Любимов и Монтинин вновь посуровели.
— Так вот. Приход полиции — Сыскной, заметьте, что сразу как бы намекало! — поразил Кузьму до колик в печенках. Однако малый он сообразительный, изворотливый и, как вы наверняка заметили, немалой наглости. Оправился он быстро и так же быстро стал соображать, что делать. И я, мои дорогие, был прав: первой мыслью его было — немедленно связаться с Ильей Борисовичем. Но тут имелась определенная загвоздка: дядюшка Некрасова свой адрес Кузьме благоразумно не оставил, решив, очевидно, что полагаться до конца на такого сообщника не стоит. Для экстренных случаев — буде такие возникнут — он подкупил служителя в семейных христофоровских банях, который — ни много, ни мало! — должен был, получив от Кузьмы, как сказали бы моряки, сигнал бедствия, отправить срочную телеграмму. И уже тогда наш дядюшка появился бы собственной персоной. Вот потому-то Кузьма и направился в бани. Вот потому-то служитель этих бань и впустил его внутрь. Вот потому-то он и отшил со всей решимостью моего агента… Но и тут коса нашла на камень или на старуху случилась проруха! Служитель, видя, что на пятки Кузьме наступает полицейский агент, не осмелился, несмотря на всю свою напускную смелость, отправиться на почту и выполнить поручение. Он понимал: отлучка вряд ли пройдет незамеченной. И если агент проследит еще и его, то неприятностей уж точно не оберешься. В общем, около часа продержав Кузьму в неведении, этот человек выпроводил его через дворовый ход, велев исчезнуть с глаз по линии, а не проспекту. Но напоследок — чтобы Кузьма ни о чем не догадался — он соврал ему, будто и на почту сходил, и телеграмму отправил, и даже ответ получил. И будто в ответе этом Кузьме предписывалось ступать на все четыре стороны: якобы лавочка закрыта, и в его услугах больше никто не нуждается. Кузьма поверил. И это его взбесило. Но еще больше — совсем уж напугало, так как он решил, что брошен на произвол судьбы: отдуваться в одиночку перед полицией. Сначала он хотел последовать совету служителя и скрыться, но тут же понял: никудышный план. Ведь и в самом деле: куда, скажите на милость, было ему податься? Где он мог исчезнуть так, чтобы не только его никто не нашел, но еще и ему самому не было голодно и холодно? Несмотря на всю свою врожденную жестокость и склонность к преступлениям, настоящим-то, закоренелым преступником он не был! Хуже того: в том мире — криминальном, — единственно в котором он и мог бы найти приют, ему не светило ничего. А может, обернулось бы и вовсе скверно: каждому известно, что дворник — глаза и уши полиции, а уж старший дворник — подавно. К полицейским же осведомителям отношение в преступной среде известное: ножом по горлу и в канал[42]! Прикинув, что к чему, Кузьма решил сдаться. Ему показалось, что так у него хотя бы шанс оставался: заговорить, запудрить головы, отбрехаться. А если уж и нет, то каторга — всяко лучше, чем бездыханным телом обнаружиться в каком-нибудь затоне…
— Да уж, выбор!
— Да. Но правильный.
— Согласен.
— И вот он вышел на проспект — со двора, через линию — и, подойдя к агенту, предложил ему вернуться в дом. Агент, конечно, удивился, но предложение принял. Так они и пришли обратно.
— А дальше нам известно!
— Да. Поэтому, — Чулицкий согласно кивнул, — я не стану вновь пересказывать нашу с Кузьмой беседу. Сразу перейду к последствиям.
— Давайте.
— Отправив Кузьму — в сопровождении надзирателя — в полицейский дом, я еще раз поднялся в квартиру к Некрасову: просто проведать, как он там. Некрасов приканчивал последнюю бутылку пива, был изрядно под хмельком, но еще в уме, а главное — весел. Страхи его прошли. Для него, как он сам признался, жизнь начиналась заново. Одолжившись у меня до визита в банк, он вызвался проводить меня, и мы — вдвоем — вышли на улицу. Там наши пути разошлись: Некрасов отправился в ресторан, а я — в бани. Агент и старший надзиратель шли со мной. И шли мы, нужно заметить, быстро. Завидев нас, служитель понял, что теперь-то уж ему не отвертеться, впустил в помещение, честно всё рассказал и попросил о снисхождении. Вина его хоть и была безусловной, но не настолько тяжкой, чтобы прибегать к аресту. В конце концов, он был всего лишь связным, причем связным без знания того, в насколько страшном преступлении он принимал участие. По сути, жадность, желание срубить копеечку за необременительный труд его и погубили. Мне он стал неинтересен, и я его отпустил: своё наказание он и так найдет. Со временем: легких денег, как известно, не бывает. Платить приходится за всё, вопрос лишь в том, когда и кто предъявит счет для оплаты.
Инихов кольцами пустил сигарный дым.
Можайский искоса взглянул на Михаила Фроловича, но возражать не стал.
Кирилов провел рукой по усам: как бы с сомнением, но тоже не споря.
Иван Пантелеймонович взял слово:
— Не тот, кто сторож, поступает плохо, а тот, кто вотще[43].
Чулицкий, как это уже бывало, немедленно покраснел:
— Много ты понимаешь! — набросился он на Ивана Пантелеймоновича. — Не удивительно, что с Можайским сошелся: два сапога — пара!
Можайский подавил улыбку. Его кучер улыбнулся откровенно. Зубы Ивана Пантелеймоновича блеснули отраженным электрическим светом. Михаил Фролович погрозил кулаком.
— Ну, будет, будет…
— Черт знает что такое, Митрофан Андреевич!
— Так дальше-то что? — ушел от прямого комментария Кирилов.
— А дальше, — Чулицкий еще раз погрозил Ивану Пантелеймоновичу кулаком, — понятно: отправились мы в тот адрес, по которому служитель телеграммы отсылал. Местечко, доложу я вам, оказалось то еще… Общежитие брусницынского[44] кожевенного завода знаете[45]?
Кирилов поморщился. Поморщился и Можайский.
— Как не знать? Гиблое место!
— Туда-то и направлялись телеграммы из христофоровских бань. — Чулицкий невольно передернул плечами, вспомнив обстоятельства визита в этот страшный уголок Петербурга. — Даже удивительно, что с почты не отказывались их носить: нарочный там — такое же бельмо на глазу, как трезвый — в пьяных углах Сенной[46]!
— Да уж…
— А запах… Впрочем, запах — еще не самое скверное. В конце концов, к запаху привыкаешь. Но к чему привыкнуть решительно невозможно, это — безнадежность во всем. В бесконечных трубах, бесконечно коптящих едва приметные меж ними обрывки неба. В бесконечных стенах венозного кирпича[47]. В мостовых и панелях, утопающих в грязи. Даже в особнячках — всех этих порохового завода, Сименса, Эллерса… убогих, с претензиями, с нищетой… И, конечно, в общежитиях фабрик, по сравнению с которыми даже брусницынское общежитие — венец благополучия!
Чулицкий выдохнул и продолжил уже без патетики:
— Найти кого-то в общежитии — задача не из легких. Но мы справились. При условии, конечно, если «справились» — это обнаружили тех, кто схожего по описаниям с Ильей Борисовичем знали. Ими оказалась семейная пара из Тульской губернии, недавно перебравшаяся в город и бедствовавшая здесь же: глава семейства только-только устроился на фабрику, а мать — никуда еще не смогла пристроиться. Их трое ребятишек — одиннадцати, семи и шести лет — побирались по окрестностям, вживаясь в обстановку и как-то не спеша ни ремеслу начать обучаться, ни к школьному курсу приобщиться.
Выяснилось, что эти люди — уроженцы той самой деревни, которая принадлежала Некрасовым, а точнее — бабушке Бориса Семеновича. Потому-то, вероятно, они и в Петербург, а не в Москву подались. Но для нас важнее было то, что Илью Борисовича они знали очень хорошо: и в лицо, и лично, так как наш неуловимый дядя, бывая иногда в деревне, не раз и не два давал членам этого семейства различные поручения: мальчишкам — сбегать до лавки за несколько верст; женщине — замыть черничные пятна; мужчине — найти и принести брошенную где-то на опушке сумку с охотничьими причиндалами. Был он при этом скуп, хотя и весел и очень общителен: легкий характер искупал недостаток, и деревенский люд его… не сказать, что уважал, но любить — вполне любил!
Я слушал рассказ об Илье Борисовиче и поражался все больше: как могло получиться, чтобы этот — по всему выходило! — отнюдь не злодейских наклонностей и вполне приличный человек вдруг — сразу, в одночасье — превратился в душегуба, сначала избавившегося без содроганий от приемного сына, а затем помышлявшего изощреннейшим и на редкость омерзительным способом свести в могилу родного племянника? А ведь была еще и почтенная дама! Он и ее собирался убить? Как же так вышло?
Увы, но никаких ответов на крутившиеся в моей голове вопросы рассказ деревенской пары не давал. Да и сами они — муж и жена — не смогли ничего прояснить даже в ответ на прямо им заданные вопросы.
Получалось, что именно деньги, а точнее — их недостаток вкупе с привычкой жить на широкую ногу и впрямь подтолкнули Илью Борисовича на столь отвратительные преступления. Это казалось странным, но именно это приходилось принять.
Разочаровавшись добиться какой-то ясности и логики в мотивах, я приступил к более насущным вещам:
— Давно ли вы видели его в последний раз? — спросил я.
«Давеча».
— Давеча — это сколько? День? Два назад?
«Вечор».
— Стало быть, вчера?
«Да».
— Где?
«Тута».
— В общежитии?
«Здеся».
— Где именно здесь? Он угол снимает? В комнате у кого-то живет?
Женщина усмехнулась и показала рукой на металлическую — страшноватого вида — кровать:
«У нас!»
Признаюсь, чего-то подобного я уже ждал и не слишком поэтому удивился:
— Давно?
«С Сазона и Евпсихия»[48].
— Точно?
«Как же не точно, когда канун Рождества[49] был?»
Я кивнул и прикинул: в принципе, всё сходилось. Полгода назад дядюшка объявился в общежитии, и тогда же начали происходить все связанные с ним кошмары: пожар, убийство пасынка, явление призрака… Меня осенило:
— А сами-то вы как давно сюда перебрались?
«Так в тот же день!»
— И с тех пор…
«Живем душа в душу!»
— Но как Илья Борисович объяснил?
«Чего ж здесь в объяснения входить?»
Действительно: что тут объяснять? Барин захотел, вот и весь спрос!
— Ну, хорошо, — отступился я, — а сейчас-то он где?
Женщина пожала плечами:
«Не знаю».
— Как так?
«С вечера нету».
— Не ночевал?
«Зашли затемно, одежку скинули и ушли».
— Голым ушел? — не поняв, изумился я.
Теперь уже изумилась женщина:
«Зачем — голым?» — воскликнула она, глядя на меня как на сумасшедшего. — «В ихнее переоделись!»
— В их? — моя растерянность достигла апогея. — В чье — их?
«Да в ихнее же, собственное!»
— А!
«Ну да… да вот, вы сами поглядите!»
Женщина подвела меня к бельевому тюку. На мое обозрение предстала крестьянская одежонка: сильно ношеная, латаная, нечистая.
— Он в этом ходил?
«С нашего плеча!» — с гордостью пояснила женщина и улыбнулась.
— Ясно, — ответил я и задумался.
Илья Борисович устроил маскарад. Это еще — в его положении — было понятно. Но что его заставило уйти куда-то на ночь глядя да так и не вернуться? Судя по тому, что он перед уходом принял свой собственный — приличный — облик, возвращаться он не собирался или, по крайней мере, не планировал! Где его теперь было искать?
— Он ничего не сказал напоследок? — спросил я, не слишком надеясь на такой ответ, который мог бы оказать мне помощь.
Моя собеседница, однако, порылась в карманах платья и, достав какую-то бумажку, протянула ее мне.
— Телеграмма! — вскрикнул я, разворачивая бланк.
Этот бланк, очевидно, поначалу был скомкан и брошен, а потом подобран, разглажен по возможности и аккуратно сложен в несколько раз. Вот они — благослови их, Господи — барская небрежность и крестьянская бережливость!
— Телеграмму сюда принесли? — поинтересовался я, пробегая ее содержимое глазами.
Женщина кивнула:
«Чуть-чуть самлично не застали кульера. Я приняла».
— Значит, пришел, прочитал и сразу решил переодеться и уйти?
«Да».
«Мама, мама!» — послышался вдруг голос.
Я обернулся: на пороге комнаты стоял малолетний оборванец.
«Вон поди!» — замахала на него руками моя визави. — «Не видишь что ли: с их благородием занята?»
Тем не менее, мальчишка и не подумал уходить. Войдя без всякого стеснения в комнату и столь же бесцеремонно уставившись на меня, он дернул мать за рукав и неожиданно властно приказал:
«Замолчите, мама!»
«Да что с тобой? Белены объелся?»
Я прищурился, ожидая продолжения.
«Пусть рубель даст!»
«Рехнулся! Их благородие —…»
«Уж не слепой!» — перебил мальчишка. — «Лягаш!»
Я ахнул: вот уж такого определения из уст младенца я никак не ожидал! Вероятно, соответствующие эмоции в полной мере отразились на моем лице, потому что мать внезапно привлекла к себе своего сынишку, прикрыв его обеими руками, и залепетала:
«Это он по неразумию, мал ищо, не глядите так!»
— Как же, мал! — проворчал я, запуская собственную руку во внутренний карман пальто. — «Рубель», говоришь?
«Два!» — взвизгнул негодяй и вырвался от матери.
Я раскрыл бумажник и вынул два рубля:
— Говори! Вижу ведь, ты знаешь больше, чем твоя мать!
Будущая жертва каторги заблестела глазками, слова понеслись из нее, как вода из пожарной трубы:
«На вокзал ушел, Царский[50], но вернулся сразу, как не встретили его, час прождал, больше не мог, опасно: говорит, внимание привлекаем. Тамошний шпик и вправду позыривать стал: зеньки отводит, а сам зырк, зырк…»
— Подожди! Ты что же, — уточнил я, — с ним ходил?
«С ним самым, да!»
— Зачем?
«Наказал он мне баул, как встретим, по адресу сволочь, сам не собирался!»
Я сверился с текстом телеграммы:
Обратный адрес и фамилия отправителя не значились — только штемпель почтового отделения и был, — но теперь хотя бы смысл этой белиберды прояснился:
— Почему так? — изумился наш юный друг[52].
Чулицкий посмотрел на него и снисходительно пояснил:
— Был бы третий час дня, идти уже не было бы смысла. Был бы третий час ночи, не было бы смысла идти так скоро. А третий час от захода солнца — как раз.
Логика построения выглядела безупречной. Спорить никто не стал.
— Я, — продолжил Михаил Фролович, — велел мальчишке рассказывать дальше. Особенно меня интересовало вот это:
«Не были», — снова уверила она.
«Не сюда вернулся, не сюда!» — начал пояснять мальчишка. — «В чайную дяди Матвея!»
Я вопросительно выгнул бровь.
«В доме напротив».
«На фабрике, да! На фабрике!» — подтвердил слова матери начинающий каторжанин.
— Прямо на фабрике? — я не поверил своим ушам. — Там чайная есть?
«Дяди Матвея, да!»
— Кто такой — этот дядя Матвей?
Мать и сын переглянулись.
«Хозяин».
«Чайной».
— Это я уже понял. А сам-то он кто?
«Торыжка», — почему-то нехотя признала женщина.
— Торыжка? — не понял я.
«Торжанин, по-вашему», — поправилась она.
— Час от часу не легче!
«Торгаш мелочной, ваше высокородие!» — вмешался, кашлянув, сопровождавший меня надзиратель.
— А! — я хлопну себя по лбу. — А почему так настороженно?
Мать и сын опять переглянулись. Женщина заговорила с оглядкой:
«Всякое люди добрые поговаривают. Якобы скупщик он. Мы-то не верим, нет: человек он хороший… вот и моих-то, значит, не обижает: рогаликом балует, сдобой… но — слухи! Понимаете?»
Я ничего не понимал:
— Чего он скупщик? Краденого?
Женщина перекрестилась:
«Господь с вами! Какого такого раденого? Никакого раденого он не берет! Вещи с умерших скупает и с барышом отдает!»
У меня по спине пробежали мурашки.
— С каких умерших? — чуть ли не шепотом спросил я.
«Так ведь мрет народец-то!»
— Да какой народец, Бога ради?!
«Ясно какой: здешний, фабричный!»
— Тьфу! — вырвалось у меня.
Женщина и мальчишка посмотрели на меня с неодобрением.
— Да не в том смысле «тьфу!», что «тьфу!» на вас, — мне стало неловко, — а в том, что дело у меня до других умерших. А вы меня с толку сбиваете!
«Так ведь…»
— Ну вот что: хватит! — Я жестом велел мамаше больше не вмешиваться. — А ты говори! Значит, с вокзала Илья Борисович к дяде Матвею пошел?
«Поехал!» — с гордостью поправил меня мальчишка. — «Понесся!» — мальчишка изобразил ногами биение копыт. — «Мы понеслись», — добавил он после секундного раздумья и покачал руками на манер извозчика: будто вожжи держал.
— Дальше!
«Засел он у дяди Матвея. Смурной такой, беспокойный. Потом бумагу спросил и чорнила».
— А ты?
«Я рядом был: не отпускал он меня!»
— И? Что написал?
Мальчишка важно надулся и вельможно покачал головой:
«Грамоте не обучены, да-с!»
— Плохо, Вася! Очень плохо!
«Не Вася я!» — мальчишка сдулся и, кажется, обиделся.
Я его тут же подзадорил:
— Без разницы, Вася! Только что ты мог заработать еще два рубля. А теперь — дудки!
Масштаб трагедии произвел на беса подобающее впечатление:
«Чего надоть-то?» — вскрикнул он. — «Я сделаю!»
Я подавил усмешку:
— Написал он бумагу, а дальше?
«Мне отдал».
— А ты?
«На почту снес».
— Вот так, на почту? Без ничего?
«Почему это — без ничего? С пошлиной!»
Я потряс головой, думая, что ослышался:
— С какой еще пошлиной?
«Известно, с какой! На марки!»
— Так ты о плате?
«О ней».
— Адрес!
«Седьмая линия…»
— Да не почты, дурья твоя башка!
Мальчишка насупился:
«Сам дурак!» — немедленно парировал он.
Я — энергично — погрозил ему пальцем:
— Куда письмо отправлялось?
«Никуда!»
Глазки малолетнего шантажиста заблестели. Я понял, что вот это-то и было его главным секретом.
— Как — никуда? — прошипел я, делая к нему шаг и готовясь схватить его за грудки.
Мальчишка тут же отпрянул и взвизгнул:
«Монету гони! Сам обещал!»
«А ну как я сейчас, ваше высокородие!» — процедил надзиратель и стал обходить мальчишку с другой стороны.
— Стой! — остановил я надзирателя и снова достал из кармана бумажник. — Вот твои два рубля!
Шантажист молнией юркнул ко мне и схватил деньги.
— Говори!
«Закрыта была почта!»
Я обомлел: да что же это со мной? Как я сам не подумал об этом? Понятно ведь: и затемно уже было, когда дядюшка наш на вокзал помчался, и ждал он там около часа, и вернулся потом, и какое-то время в чайной провел, и только потом писать начал, и мальчишке, чтобы до почты дойти, уж никак не менее четверти часа потребовалось — если не больше… конечно же, почта уже не работала!
— Значит, письмо все еще у тебя? — с надеждой спросил я и протянул руку.
«Вот еще! Сам доставил!»
Я подскочил:
— Куда? Как? Ты же читать не умеешь!
«А вот так!» — мальчишка злобно хихикнул. — «Больно надо — пошлину возвертать!»
— Выбросил что ли? — ахнул я.
«Доставил!»
— Но куда?
«В адрес, понятно!»
— В какой адрес?
«Рубель!»
Я — прямо ему в физиономию — швырнул очередной рубль. Негодяй ловко увернулся и подхватил скомканную бумажку.
— Ну!
«Дядечка добрый попался», — пустился в объяснения он, — «старикашка совсем… ну, прямо как ты…»
Я проглотил.
«…на ребеночью слёзку падкий. Дядечка, дядечка, — плакал я, — а куда ж бумажечку эту снести-то нужно? Прибьет меня папка! Копеечку я потерял, с почты не могу отправить… Прочитал мне дядечка адрес. И копеечку дал!»
— Зачем же он дал? Почта закрыта!
«Так добрый ведь… а потом, что я — лопух какой, у почты спрашивать?»
Я закусил губу.
«Вот в адрес я и пошел. А там…»
Негодяй снова умолк, сверкая глазами.
— За адрес уже заплачено! — возразил я, понимая, впрочем, что это не поможет.
Так и вышло:
«За адрес! Но не за то, что в адресе было!»
— Адрес говори!
«Да как же я скажу, если не сказать и то, что было?»
— Просто адрес!
«Не можно!»
Я протянул «рубель»:
— Ну!
Мальчишка сунул рубль в карман и, наконец, начал выкладывать информацию:
«Девятая линия…»
Я насторожился: упоминалась уже девятая линия!
«…сорок шестой нумер».
Я побледнел.
«Училище там».
— Солнышков… — пробормотал я, невольно попятившись к выходу.
«Ась?»
— Ничего, ничего… — я взял себя в руки. — Продолжай.
«В третьем этаже».
— Да…
«В собственные руки!»
— Кому?
«Его превосходительству…»
— Кому?! — закричал я, снова теряя самообладание.
«Его превосходительству», — повторил сорванец, — «господину действительному стат… стат..»
— Статскому советнику?
«Статскому советнику!»
Я обхватил руками голову: только не это!
«Висватому!»
Я застонал.
Мальчишка явно остался доволен произведенным эффектом. Повернувшись к матери и взявшись пересчитывать «выручку», он нравоучительно произнес:
«Учитесь, мама!»
Я схватил надзирателя за рукав шинели и, волоча его за собой, бросился вон: из комнаты, из общежития, с Кожевенной линии!
— Поворот! — Кирилов фыркнул в усы.
— Не то слово! — отозвался Чулицкий с хитроватым прищуром. — Но это еще цветочки: ягодки впереди!
— Давайте уже свои ягодки, пока не перезрели!
— Минутку, — вмешался я. — Михаил Фролович, я правильно понял, что этот… гм… этот юный любитель рублей отослал вас к профессору Висковатову?
Чулицкий кивнул:
— Правильно.
— Но вы же не хотите сказать, что профессор…
— А вы послушайте дальше!
— Но мне же нужно знать, что записывать, а что — нет! — я помахал уже на добрых две трети заполненной памятной книжкой. — Если записывать всё, в этом потом сам черт ногу сломит!
— Сушкин! — Чулицкий нахмурился. — Пишите всё, если уж взялись. Или вообще не пишите. Мне-то какое дело?
— Но…
— Довольно!
Моя нога — уверяю вас, читатель, помимо моей воли — притопнула по паркету:
— Я — лицо официальное! — требовательно произнес я. — Всестороннее освещение произошедших событий…
Михаил Фролович, а за ним — Митрофан Андреевич и Сергей Ильич засмеялись. Михаил Фролович, отсмеявшись, позволил себе новую дерзость:
— Сушкин, видит Бог: вы — такое же официальное лицо, как посол государства Луны при дворе короля Людовика Четырнадцатого[53]! Если бы не Можайский…
— Кстати, обо мне, — перебил Чулицкого Можайский.
Михаил Фролович с подозрением воззрился на его сиятельство:
— А тебе-то что? — неласково спросил он.
Можайский тоже прищурился:
— Сущий пустяк: маленькое разъяснение.
— Какое еще разъяснение?
— Ну, как же, — веки его сиятельства почти совсем прикрыли улыбавшиеся глаза, — чайная.
— Чайная? — не понял Чулицкий. — А с ней-то что не так?
— Дядя.
— Какой дядя? Хватит говорить загадками!
— Дядя Некрасова, — глаза его сиятельства распахнулись, их страшная улыбка засияла в полную мощь.
— Можайский!
— Дядя Некрасова, Илья Борисович, — соизволил пояснить его сиятельство, — всю ночь провел неизвестно где. В комнату он не возвращался. Отправиться на ночь глядя к профессору он не мог. Где же он был? А главное — почему? Если же учесть то, что ты сам рассказал о содержателе чайной…
— Можайский! — похоже, Чулицкий взбесился. — Чем молоть несусветную чушь, просто позволь закончить рассказ!
— Значит, не в чайной он был?
— Нет!
— А где же?
— Может, послушаешь?
Его сиятельство оттопырил нижнюю губу и склонил голову к плечу:
— По всему видно, ты подготовил сюрприз!
— Ты замолчишь или нет?
— Убили дядю! Ай-я-яй!
На лице Чулицкого появилось выражение разочарования:
— Ты-то откуда знаешь?
— Нетрудно догадаться!
— Но…
— Не в чайной, говоришь, его… зарезали?
Чулицкий подпрыгнул едва ли не до потолка:
— Зарезали? Почему — зарезали?!
— Потому что вряд ли застрелили!
— Издеваешься!
— Ну… — странное дело, но вечная улыбка в глазах Можайского на мгновение куда-то пропала, и от этого, признаюсь, всем нам стало как-то особенно не по себе. Даже Михаил Фролович вдруг попятился. — Наверное, да: издеваюсь.
Глаза его сиятельства снова улыбались.
Чулицкий пришел в себя:
— Чтоб тебе! — воскликнул он, доставая из кармана платок. — Ты закончил?
Можайский кивнул:
— Ладно, продолжай. Раз уж этого молодчика зарезали не в чайной, то и черт с ним. А в чайную все-таки нужно будет наведаться: слыханное ли дело? Что это еще за дядя Матвей, которого я не знаю?
— Юрий Михайлович… — Гесс. — Суворовский участок[54] не в нашей компетенции…
Можайский — губами, то есть искренне — улыбнулся Вадиму Арнольдовичу:
— Ничего: Иван Дмитриевич[55] возражать не станет.
Чулицкий:
— Зачем он тебе сдался?
Можайский:
— Интересная у него «профессия» — с трупов одежду продавать!
— Гм…
— Ладно, — примирительно, — извини. Давай, рассказывай дальше!
Чулицкий потоптался, пожал плечами и, несмотря на еще одну мою попытку протеста, продолжил:
— Выбежали мы с надзирателем из общежития и, вскочив в коляску, помчались на почту…
— Куда?
— На почту, Сушкин, на почту!
— Но почему на почту?
Михаил Фролович от досады пнул подвернувшийся под ногу стакан. Стакан, постукивая гранями, прокатился полукругом по паркету.
— Человека я там оставил! Забыли?
— А!
— И что вы только записываете? Ничего в голове не задерживается!
— Извините… — я ощутил, как уши мои потеплели, и, начав туда-сюда перелистывать страницы, сделал вид, что погрузился в содержимое памятной книжки.
Михаил Фролович, глядя на меня исподлобья, выдержал небольшую паузу и продолжил, уже не прерываясь на сторонние замечания:
— Матвеев, управляющий, по-прежнему был на месте. Увидев меня, он вышел из-за конторки и — с обеспокоенным видом — поинтересовался:
«Что случилось, Михаил Фролович? Вы так взволнованы, словно…»
— Не сейчас, Иван Васильевич, некогда! — перебил я Матвеева. — Что с отправителем? Приходил?
«Нет».
— Ладно, это уже не важно! Я обнаружил его!
Матвеев тоже возбудился:
«Кто же наш таинственный незнакомец?»
— Дядя одной из жертв… Но и это неважно. Скажите-ка вот что, Иван Васильевич: этот человек когда-нибудь делал отправления в адрес Висковатова?
«Павла Александровича?» — изумился Матвеев.
— Да!
«Нет, что вы…»
— Вы уверены?
«Конечно!»
— А кто-нибудь вместо него?
«Что значит — вместо?»
— Кто-нибудь вообще, — я взмахнул рукой, обводя помещение почты, — писал отсюда Павлу Александровичу?
«Дайте подумать…»
Матвеев и впрямь задумался, а потом и вовсе попросил помощника принести журнал регистраций.
— Что-нибудь нашли?
Матвеев перелистнул последнюю страницу и отрицательно покачал головой:
«Нет, ничего… но подождите!»
Я вскинул на него исполненный надежды взгляд, а он, повернувшись ко мне спиной, закричал… Точнее, не закричал, нет, а проделал что-то, что было бы можно назвать остервенелым шепотом:
«Михаил Семенович! Михаил Семенович!»
На зов — я даже не понял, откуда он появился — вышел степенный мужчина, представившийся мне заведующим отделом.
«Михаил Семенович!» — Матвеев ввел своего коллегу в курс дела. — «Что скажете?»
Заведующий ответил незамедлительно:
«Через отдел трижды проходили такие отправления».
Я радостно вскрикнул:
— Подробней, пожалуйста!
Михаил Семенович начал перечислять:
«Во-первых, бандероль. Отправитель… вернее, отправительница — некая… дайте припомнить…»
— Ну же, ну!
«Красивая такая барышня, очень запоминающейся внешности…»
— Васильковые глаза?
«О, вы ее знаете?»
— Наслышан уже!
Михаил Семенович сморщил лоб, в его глазах промелькнуло мечтательное выражение, тут же, впрочем, сменившееся недоверием пополам с испугом:
«Но позвольте!» — вопросил он. — «Вы ведь — начальник Сыскной полиции?»
Я подтвердил.
«Значит ли это…»
И это я подтвердил.
«Ужасно! Такая красавица! И — преступница! Кто бы мог подумать…»
— Фамилия! Как ее фамилия?
Михаил Семенович вздохнул:
«Обычная фамилия. Потому-то и вспомнить не могу: на языке вертится, а с языка не идет!»
— И все же, постарайтесь!
«Семенова? Самсонова? Сёмушкина?.. Да!» — Михаил Семенович негромко хлопнул в ладоши. — «Сёмушкина! Она самая».
— Так-так-так… — пробормотал я, записывая фамилию в книжку. — И имя? Отчество?
«О, с ними — просто. Они такие по нынешним временам необычные, что не запомнить их — грех!»
— Ну?
«Акулина Олимпиевна! Представляете?»
Я с недоверием посмотрел на Михаила Семеновича и переспросил:
— Акулина Олимпиевна? Вы уверены?
Понимаете, господа, — пояснил Чулицкий, — как и в случае с рассказом Некрасова, я еще мало что знал о сообщнице Кальберга. В сущности, я только от Некрасова и узнал о ее существовании, но он лишь дал ее общее описание, так же, как и заведующий отделом, прежде всего восхитившись ее красотой. А вот имени-отчества, как и фамилии, он не назвал: по незнанию. Поэтому «Акулина Олимпиевна» показалось мне совершенно невероятным! Михаил Семенович был прав: для нашего времени такие имя и отчество кажутся необычными. Настолько причем необычными, что тут же закрадывается подозрение: а подлинные ли они?
— С Сёмушкиной он точно ошибся. — Инихов. — Теперь мы знаем, что ее фамилия — Семарина!
Чулицкий пожал плечами:
— Ошибся или нет — значения не имеет. Да ведь и ошибки могло и не быть: мало ли как представилась эта… барышня!
— Хм… пожалуй!
— То-то и оно… Но имя-отчество… Да, господа, — уже снова ко всем нам, а не только к Сергею Ильичу обратился Чулицкий, — имя и отчество поразили меня небывало! Я, повторю, даже переспросил огорошено: «Акулина Олимпиевна? Вы уверены?»
Михаил Семенович подтвердил с довольной полуулыбкой:
«Я тоже был удивлен не менее вашего, господин Чулицкий!»
— Ну и ну… вот уж никогда бы не подумал, что кто-то еще способен так называться!
«Да, удивительно!»
— Ну, хорошо! — сам себя, а заодно и Михаила Семеновича призвал я к порядку. — А что с другими двумя отправлениями?
Заведующий назвал и их:
«Второе — письмо с наложенной ценностью, но, как мне показалось, не содержавшее что-то действительно ценное. Во всяком случае, ценное для сторонних людей».
— Почему вы так решили?
«Это был самый обычный лист бумаги с двумя-тремя строчками рукописного текста. Согласитесь, вряд ли такое отправление может быть ценным для кого-то помимо самих отправителя и получателя».
— Да, пожалуй… — согласился я. — А текст вы не запомнили?
Заведующий покачал головой:
«Нет, что вы, господин Чулицкий! У нас не принято читать чужие письма!»
Я кивнул: хотя и с досадой, но понимающе.
— А третье?
Заведующий вновь оживился:
«Третье — совсем другой коленкор! Третьим отправлением была посылка. Объемистый ящик…»
— Ящик! — воскликнул я. Под ложечкой у меня засосало.
«Да, — повторил Михаил Семенович, — ящик. И весьма тяжелый к тому же!»
— Что же в нем было?
«Как ни странно, но это я знаю!»
— Что?
«Проектор!»
— Проектор! — даже не переспросил, а утвердительно — вслед за управляющим — констатировал я.
«Да, проектор. Отправитель настаивал на аккуратном с ним обращении, так как оборудование новое, экспериментальное, хрупкое и могло бы повредиться при небрежном с ним обращении».
— Когда это было?
«С год назад».
— И вы запомнили?
«Ничего удивительного: не каждый день приходится заниматься такими отправлениями. Больше того: я и не припомню, чтобы когда-то еще приходилось! А потом, вот ведь какая еще странность…»
Михаил Семенович запнулся.
— Что? Что?
«От нашего отделения — вы же сами знаете, господин Чулицкий! — рукой подать до адресата. Ума не приложу, зачем понадобилось прибегать к нашим услугам. Не проще ли было доставить ящик наемной подводой и самостоятельно?»
— А кто отправлял?
«Сравнительно молодой человек».
— Как он выглядел?
«Очень импозантно».
— Поясните!
Управляющий посмотрел на меня с заговорщицкой хитринкой во взгляде и добродушно усмехнулся:
«Вы, полагаю, можете отличить барина от слуги?»
Я удивился:
— Возможно. Но к чему ваш вопрос?
«Представьте себе хорошо, даже щегольски одетого слугу!»
— Ну!
«Вот так и выглядел тот молодой человек: как слуга из очень богатого дома. Я…» — Михаил Семенович что-то прикинул в уме. — «Я, — повторил он, — назвал бы его управляющим или доверенным секретарем. Таким, которому платят много, но за равного не держат. Манеры, взгляд, построение фраз…»
— Я понял!
На самом-то деле, господа, я не понял ровным счетом ничего: слуга из богатого дома? Секретарь или управляющий? Это еще что за птица и какова его роль?
— Раньше, конечно, вы его не встречали?
«Почему же? — возразил Михаил Семенович. — И в этом я вижу еще одну странность!»
— Говорите же!
«Он явно живет где-то совсем неподалеку: я не раз видел его здесь же, в «Олене»[56], у Александра Тимофеевича. Иногда мы сталкивались с ним за обедом. Иногда — за ужином. Не думаю, что кто-то станет ходить или ездить в «Олень» издалека…»
— Да уж, сомнительно!
«Но коли так, то что же получается?»
— Что?
«Адресат отправления — вот он, под боком. Отправитель — здесь же. К чему такие сложности?»
— Это — Аркаша Брут, — внезапно и очень мрачно заявил Гесс.
Чулицкий согласился:
— Да, теперь мы знаем, что это был именно он. Но в тот момент, на почте, я понятия не имел о существовании этого человека!
Лицо Вадима Арнольдовича стало совсем хмурым:
— Неудивительно. Я тоже и представить себе не мог, при каких обстоятельствах снова его увижу!
В голосе Чулицкого появилось сожаление:
— Вы ведь его жалеете?
Вадим Арнольдович поднял на Чулицкого недобрый взгляд. Недобрый, впрочем, не в отношении начальника Сыскной полиции как должностного лица и не в отношении Михаила Фроловича как человека, а больше в отношении абстрактного лица, сующегося с непрошенным сочувствием:
— Глупая смерть! И… незаслуженная.
Михаил Фролович наморщил лоб и задумчиво почесал его.
— Незаслуженная? Это вряд ли. А вот нелепая — согласен.
— Пусть так.
— Не вините себя. — Чулицкий подошел к Вадиму Арнольдовичу и доверительно взял его за локоть. — Дров вы, конечно, наломали: спору нет. Но в смерти вашего приятеля вы не виноваты. Ему в любом случае была крышка!
Гесс отстранился:
— Пусть так. Но чтобы вот так… пулю в лоб на моих глазах!
Чулицкий пожал плечами:
— А по мне, так даже лучше: быстро и без мучений. Всяко лучше, чем быть повешенным!
Гесс вздрогнул и отошел от Михаила Фроловича еще на шаг.
Чулицкий кашлянул.
Можайский подхватил с буфета стаканы и бутылку и вроде как переменил тему:
— А не выпить ли нам?
Все мы с облегчением загудели и окружили его сиятельство пестрой толпой. «Наш князь» — с видом немного комичным, что было особенно заметно на фоне его неизменно мрачного из-за увечий лица — начал оделять нас выпивкой. Действовал он быстро и ловко, так что уже минуту спустя каждый из нас держал стакан и ожидал тоста.
— Ну, за весну! — провозгласил его сиятельство.
Мы выпили и прислушались: за окнами по-прежнему завывал штормовой ветер, в стекла билась ледяная крупа.
— Да, запаздывает, голубушка! — подтвердил Можайский, словно отвечая на наши явные мысли. — Ну да ничего: капель уже прозвенела, оттепели пошли… так, глядишь, и всё зазеленеет — оглянуться не успеем!
— Дай Бог, дай Бог, — поддержал Можайского Кирилов. — Весною и нам работать сподручней!
— Всем сподручней, Митрофан Андреевич, всем!
Пожарный и полицейский обменялись улыбками.
— А теперь, — заявил Можайский, когда хмарь, навеянная столкновением Гесса и Чулицкого, вполне, казалось, рассеялась, — можно и к нашим баранам вернуться. Я так понимаю, — это уже Михаилу Фроловичу, — с почты ты прямиком к Висковатову в гимназию отправился?
— Да, — подтвердил Чулицкий.
— И что же там?
— Мрак, ужас, смерть!
— Неужели дядюшку прямо там зарезали? — в голосе Можайского послышалось недоверие. — У Висковатова?
— Ну… — Чулицкий покрутил растопыренными пальцами правой ладони: мол, как посмотреть, — и да, и нет. Не совсем, короче!
— Ну, так рассказывай!
Михаил Фролович рассказал:
— Когда на почте я выжал все, что мог, и, выжав это, пришел в едва ли не леденящее волнение от вскрывшихся обстоятельств, я наспех попрощался с Иваном Васильевичем и Михаилом Семеновичем и — пешком, не желая тратить время на дорожную сутолоку — полетел на девятую линию. Вы себе представляете сорок шестой дом? — четырехэтажный[57], на невысоком цоколе, некрасивый, но вполне респектабельный с фасада, и с мрачным, застроенным корпусами двором?
Можайский, Инихов и Гесс кивнули утвердительно. Остальные, считая и меня, помялись в сомнении. Не знаю, кто как, а я не обращал на этот дом никакого особенного внимания, хотя и жил неподалеку, и, разумеется, не раз его видел воочию.
— Дом этот — вполне себе достопримечательность: благодаря гимназии и реальному училищу Видемана — известному, как вы знаете, заведению. Преподавательский состав в заведении этом — на удивление: один Павел Александрович — заслуженный, как-никак, профессор Императорского Университета — тому очевидное подтверждение. Но вот всё остальное…
Чулицкий слегка поежился.
— … от всего остального — мурашки по коже! Я даже не говорю о том, что если один этаж отдать под нужды мальчишек, весь дом неизбежно приходит в расстройство: нет. Больше всего меня поразила и обеспокоила царившая там атмосфера: какая-то помесь фальшивого благополучия и кричащей нужды. В такой атмосфере уже неважным казалось всё прочее. Поднявшись на третий этаж с парадного входа, я позвонил в квартиру Павла Александровича, но тут же припомнил, что день — будничный, а директор училища — человек, несомненно, занятой. Поэтому я ничуть не удивился, когда открывшая дверь не то экономка, не то какая-то дальняя родственница на мой вопрос о Висковатове ответила, что он на занятиях. Пришлось перейти от квартиры в учебные помещения и порасспрашивать там.
Нашелся Павел Александрович быстро, и также быстро он согласился ответить на мои вопросы. Однако взгляд его был тяжел, ноздри крупного носа подрагивали от сдерживаемого волнения, рукою Павел Александрович то и дело проводил по окладистой бороде, а иногда забирал в пригоршню спущенные на воротник волосы. Я насторожился: люди, не чувствующие за собою никакой вины, обычно при встрече с полицией так себя не ведут.
— Знаком ли вам некий Илья Борисович? — первым делом осведомился я, пристально глядя на Висковатова.
«Фамилия?» — коротко уточнил он.
— Некрасов.
Павел Александрович хмыкнул:
«Один Некрасов мне точно известен. Но вряд ли вас интересует именно он!»
— Милостивый государь!
«Некрасов, говорите?» — Павел Александрович сбавил обороты. — «Нет: что-то не припоминаю».
— Как же так?
«А что же в этом удивительного?»
— Да ведь вы только минувшим вечером получили от него письмо!»
Павел Александрович порозовел:
«Письмо? Какое письмо?»
— Вам мальчик его принес. Отпираться бесполезно!
Краска на лице Павла Александровича стала заметней:
«Ах, вы
— Было еще какое-то? — поддел профессора я, чтобы и дальше понаблюдать за его реакцией.
Павел Александрович, однако, отреагировал спокойно:
«Нет, других писем не было».
— Тогда расскажите об этом!
«Но что именно вас интересует?»
— Прежде всего: как давно вы знаете Илью Борисовича?
«Вообще не знаю».
— Павел Александрович!
«Я правду говорю». — Взгляд Висковатова стал еще тяжелее. — «В том смысле, что лично с ним не знаком».
— Но письма, тем не менее, он вам почему-то пишет?
«Илья Борисович — мой корреспондент».
— Корреспондент?
«Э… гм… да».
— Какого же рода корреспонденцию вы с ним поддерживаете?
Павел Александрович покраснел еще больше:
«Он… документы для меня подыскивает!»
— Какие документы?
«Обычные. То есть — необычные, конечно: грамоты, стихи…»
— Павел Александрович! — я решил положить конец этому неясной причины и очевидному вранью. — Илья Борисович обвиняется в совершении нескольких тяжких преступлений, считая даже убийство.
«Убийство!» — теперь на лице Висковатова промелькнул ужас. — «Убийство?»
— Да. Что вы на это скажете?
Краска с лица профессора сошла: он побледнел.
«Уверяю вас, я ничего об этом не знаю! Вы же не думаете, что я…»
— Нет, разумеется, — я решил не перегибать палку, — ничего
«Господи!» — искренне изумился Павел Александрович. — «Проектор-то тут причем?»
— Вот и я хотел бы это понять!
«Поясните: потому что я-то уже вообще ничего не понимаю!»
— Хорошо, — я жестом пригласил профессора занять стул напротив меня, хотя — по чести и месту — профессору следовало предложить мне сесть. — Давайте обо всем по порядку.
«Сделайте милость!» — Павел Александрович сел.
Я — вкратце, разумеется, и не касаясь определенных деталей — рассказал профессору о произошедших в городе событиях и о том, какая роль в них выпала на долю Ильи Борисовича. Роль при этом добровольная, а потому особенно предосудительная.
Павел Александрович слушал, не перебивал, а когда я покончил с этим, уже без ерничанья и куда более приветливо, чем поначалу, стал отвечать на мои вопросы.
«Понимаете, — прежде всего, пояснил он мне, — я давно подумывал о том, чтобы сделать некоторые из моих исследований… как бы это сказать? — более рациональными что ли, менее затратными по времени. Я имею дело с огромным, колоссальным количеством самой разной документации, причем многие из рукописных текстов представляют собой самые настоящие головоломки. Лучшие из графологов далеко не всегда способны разобрать написанное в спешке или… ну…»
— Или как?
«В подпитии, например, — признал Висковатов, — а то и в горячечном бреду. Такое встречается и, к сожалению, совсем нередко».
— Но чем же вам помочь проектор?
«Детализацией».
— Не понимаю.
«Странно. Ведь вы должны быть наслышаны о работах господина Буринского!»
— Ах, вот вы о чем[58]!
«Конечно. Принцип схож. Да и саму идею я подобрал именно у этого вашего коллеги. Только слегка изменил ее для собственных нужд, к фотографированию добавив проекцию специальным аппаратом».
— Но как вы узнали о существовании такого аппарата?
«Я и не узнавал. Мне о нем рассказали».
— Кто?
«Молжанинов».
— Фабрикант!
«Он».
— Значит, вы с ним встречались?
«Разумеется. И не раз. Семен Яковлевич — известный меценат».
— Вы говорили с ним о ваших исследованиях?
«Вполне возможно: я, если честно, не помню».
— Не помните?
«Я много с кем говорю. Невозможно упомнить всё».
— И?
«Однажды — где-то около года назад или даже поболе — Семен Яковлевич предложил мне опробовать новый проектор, а если он подойдет мне — преподнести его в дар. Я, разумеется, согласился».
— Странно… — пробормотал я, думая о способе доставки.
«Что?»
— Доставили вам этот проектор весьма необычным способом.
Павел Александрович улыбнулся:
«Напротив: способ был самым обычным».
— Конечно, — парировал я, — через ближайшее отделение почты, вместо того чтобы просто доставить на дом!»
«Этому есть объяснение».
— Внимательно слушаю!
«Почта — учреждение официальное, с официальными же документами. Почтовая доставка — не подлежащий сомнению факт деловых отношений, освобождающий от подозрений в неясном происхождении полученной вещи. Проектор — помните это? — был необычным, экспериментальным, такие не просто пока еще днем с огнем не сыскать, а вообще не найти. Чтобы я мог избежать возможных подозрений в незаконном присвоении чужих разработок — чего только в наш век не случается? — мы с Семеном Яковлевичем и договорились о таком способе доставки».
— Гм…
Сказанное Павлом Александровичем меня обескуражило: всё выходило так просто и прозаично! И хотя определенные шероховатости в деле с доставкой по-прежнему имели место быть, объяснение в целом оказывалось разумным, а главное — таким, сомневаться в правдивости которого не приходилось.
— Теперь — бандероль, — проектор я оставил в покое: похоже, Молжанинов и впрямь совершил не более чем акт своего рода благотворительности, не имея в данном случае никаких преступных намерений.
«Бандероль была от него же».
— Но отправитель другой!
«Ну и что?» — удивился такой постановке вопроса профессор.
Я спохватился. Действительно: ну и что? Разве Молжанинов должен был непременно одного и того же человека на почту посылать?
«В той бандероли содержались сухие реактивы для ухода за специфической оптической линзой проектора. Семен Яковлевич обязался высылать новые порции с определенной периодичностью: срок годности у этих реактивов невелик, поэтому сделать существенный заблаговременный запас их невозможно».
И снова я был разочарован.
— Но имя-то, имя! — все же решил попытаться я. — Имя отправителя вас не удивило?
Павел Александрович буквально расплылся в улыбке:
«Отправительницы, хотите вы сказать!»
— Да!
«Акулины Олимпиевны?»
— Ее самой!
«Нет, не удивило».
Зато удивился я:
— Похоже, Павел Александрович, вы эту барышню знаете!
Профессор тут же согласился:
«Эта, как вы говорите, барышня — медицинская сестра на добровольных началах. Работает из благотворительных соображений. В частности, насколько мне известно, в Обуховской больнице. Но для меня важнее то, что Акулина Олимпиевна — давнишняя знакомица Семена Яковлевича и не раз и не два выполняла различные его поручения по части всяческих добрых дел».
Я вздохнул:
— Да уж, добрых…
Впрочем, как вы понимаете, господа, я еще ничего конкретного об этой девице не знал, за исключением того, что она играла какую-то роль и при Кальберге, выступив в качестве лица, убедившего Некрасова-младшего в «подлинности» трупа его якобы сгоревшего в пожаре дядюшки.
— А Кальберга вы знаете? — спросил я.
«Это того, который барон?»
— Именно.
«Доводилось встречать».
— Не вместе ли с Акулиной Олимпиевной?
«И с нею в том числе. Но я опять не понимаю: что в этом странного? Молжанинов и Кальберг, если я, конечно, ничего не путаю, давние приятели и даже деловые партнеры! Почему же Акулине Олимпиевне…»
— Хорошо, хорошо! — перебил я профессора, решив, что с этой стороны ничего разузнать не получится. — Остается письмо.
«Мальчик…»
— Нет-нет! — я отмахнулся от «мальчика». — Не это письмо, а другое. Полученное вами раньше: с наложенной ценностью. Помните?
И вновь подобревший было Павел Александрович стал настороженным, что выразилось во вновь отяжелевшем взгляде и нервных движениях руки, пальцы которой собрали в пригоршню спускавшиеся с затылка на воротник волосы.
«Это — конфиденциальное письмо», — сухо ответил он, не добавив ничего больше.
Я настаивал:
— В расследуемом мною деле нет ничего конфиденциального. Вам придется рассказать.
«Уверяю вас, милостивый государь, — профессор явно решил не сдаваться без боя, — если бы я полагал, что это письмо имеет хоть какое-то отношение к вашему делу и может пролить на его обстоятельства хоть какой-то свет, я, разумеется, сию же секунду…»
— Позвольте мне решать, что может, а что не может оказать мне содействие!
«Вы не имеете права…»
— Ошибаетесь, — перебил я профессора и самым вульгарным образом наставил на него указательный палец. — Не только право имею, но и прямую обязанность. Вопрос лишь в том, где именно — здесь или в моем кабинете — я как реализую данное мне законом право, так и выполню им же возложенную на меня обязанность!
Павел Александрович отшатнулся, вжавшись спиной в спинку стула. Его лицо пошло пятнами гнева:
«Милостивый государь! — воскликнул он. — Что вы себе позволяете! Я жаловаться на вас буду! Я — …»
Я снова решительно его перебил:
— Мне хорошо известно, кто вы и что вы, Павел Александрович: мыслимое ли дело, чтобы я этого не знал? И жаловаться вы, разумеется, вольны. Однако…
И тут я запнулся. В голове у меня словно шутиха разорвалась — настолько внезапно и одновременно отчетливо возникла в ней и сформировалась кое-какая мысль. Эта мысль поражала своими простотой и очевидностью: оставалось удивляться только, что до сих пор я проходил мимо нее, хотя она буквально бросалась в глаза и уже давно должна была привлечь внимание.
— Много ли ваших учеников из последних выпусков поступило в университет? — спросил я к немалому удивлению Висковатова.
Павел Александрович, по логике нашего столкновения не ожидавший ничего подобного, посмотрел на меня даже не с удивлением, как я только что сказал, а в полной растерянности:
«В университет?» — переспросил он, полагая, вероятно, что слух ему изменил. — А это-то тут причем?»
— Даже не так, профессор: сколько из них получают стипендии?
«Все», — машинально ответил Висковатов, по-прежнему не понимая, чем вызвана столь резкая смена темы.
— Все — это сколько?
«Двенадцать».
— А стипендии кто им выплачивает? Городская управа? Министерство народного образования? Кто?
Павел Александрович обескуражено покачал головой:
«Нет. К сожалению, стипендиатов такого рода среди моих выпускников совсем немного».
— Но стипендии, тем не менее, они получают?
«Да. Иначе туго бы им пришлось!»
— Так кто же их платит?
«Семен Яковлевич».
— Молжанинов!
«Да».
— А в период обучения в училище?
«Тоже».
— И плату он вносит?
«Вносит».
— А еще какие расходы он покрывает?
Павел Александрович ненадолго задумался, прикидывая что-то в уме, а потом ответил перечислением:
«Завтраки и обеды; квартира: самого училища и моя; учебные пособия: бумага, печать; канцелярские принадлежности; надбавки к жалованию учащим и доплаты квартирными[59]; экскурсионные расходы: железные дороги, пароходства…»
— У вас бывают экскурсии по воде? — не удержался я.
«Отчего же, — кивнул Висковатов, сохраняя полную серьезность, — конечно, бывают. В минувшем, например, году…»
— Хорошо, хорошо! — я попросил вернуться к списку расходов. — Очень хорошо, но продолжайте, прошу вас[60]!
«Что еще? — Павел Александрович пожал плечами. — Да вот хотя бы: буквально месяц назад мы получили нумерованный тираж Гоголя. Не всё же математикой ограничиваться!»
— Недешево обошелся?
«Ну, как… составителю — тысяча с чем-то; художнику — несколько сот; бумага — по семь рублей за стопу; набор — по двенадцать рублей за лист[61]; печать текста — по полтора рубля за тысячу оттисков; рисунки — по три. Еще переплет и что-то по мелочи. Пожалуй, что и недешево».
— Можно взглянуть?
Павел Александрович поднялся со стула, подошел к книжному шкафу и достал экземпляр.
Экземпляр поражал великолепием: шагрень[62], веленевая бумага, прекрасные иллюстрации… Текст был отпечатан крупно, без скупости на объеме, поэтому том получился особенно толстым, увесистым.
Я вздохнул не без зависти: нам, в бытность мою гимназистом, такие не дарили!
— Что-то еще?
Павел Александрович поставил книгу обратно в шкаф:
«Ученическая форма, обувка…»
— В какую приблизительно сумму обходится всё это за год?
«Понятия не имею».
— Как же так? Разве не вы составляете ведомость?
Павел Александрович покачал головой:
«Нет, не я».
— У вас есть специальный служащий? Могу я с ним поговорить?
Опять отрицание:
«Такого служащего у нас нет».
— Но кто же ведет учет такого рода расходам?
«Сам Семен Яковлевич».
Я прищурился:
— Лично?
«Он или кто-то из его секретарей. Какая разница?»
— Но не вы?
«Не мы».
— И как же так вышло?
«Очень просто». — Павел Александрович развел руками. — «Поначалу, когда Семен Яковлевич изъявил желание оказывать нам поддержку, я действительно направлял ему что-то вроде списка пожеланий, но вскоре он попросил меня не беспокоиться».
— То есть?
«В самом прямом смысле: не беспокоиться. Не отвлекаться на эти заботы. С тех пор все нужды учитываются им и он же их оплачивает, исходя из собственной сметы».
— Вас это не удивило?
«Почему это должно было меня удивить?»
— Ну как же: не вам ли виднее, в чем именно нуждаются училище, учащие, ученики?
Отрицание:
«Семен Яковлевич — не новичок в такого рода деятельности».
— Стало быть, претензий у вас нет?
«Никаких. Мы получаем даже больше того, что я намечал, когда лично составлял списки!»
— И деньги через вас не проходят?
«Нет, конечно».
— Но какие-то бумаги вы все же подписываете?
«Разумеется».
— Какие?
«Подтверждающие, что те или иные блага были нам действительно предоставлены. Какие же еще?»
— И вы ни разу не обратили внимания на суммы?
«Никакие суммы в них не значатся. Мы же не деньги получаем, а готовую, так сказать, продукцию!»
— Вот теперь, — удовлетворенно улыбнулся я, — многое прояснилось!
Павел Александрович моей улыбкой не удовлетворился:
«Но к чему вы всё это спрашивали?»
— Неважно. Для вас. Но вы мне очень помогли. И в знак признательности…
«Минутку!» — перебил меня Висковатов. — «Объяснитесь все-таки!»
— Ну, будь по вашему…
Я вкратце поведал о своих соображениях. Павел Александрович сначала протестовал, но затем сдался и стал мрачнее тучи:
«Какой ужас!» — прошептал он. — «Какой позор!»
— Не отчаивайтесь, — попытался его успокоить я, — в этом нет вашей личной вины, пусть даже ситуация и в самом деле неприятная.
«Куда уж хуже…»
— Могло, могло быть и хуже… Но давайте вернемся к письмам.
Павел Александрович посмотрел на меня почти затравленно:
«Ко всем?» — спросил он безнадежно.
Я кивнул:
— Да, Павел Александрович. Ко всем. Вы же сами видите: ничего не поделать. Всё одно к одному…
Висковатов тоже кивнул, на этот раз соглашаясь:
«Увы!»
— Итак…
«То письмо, о котором вы говорили, — начал признаваться он, — с наложенной ценностью, было ничем иным, как утвержденным актом бесплатного проезда по Николаевской железной дороге в период между несколькими датами: мы — руководство училища — собирались вывезти учеников на несколько экскурсий — в Тверь и в Москву. К акту была приложена записка…»
— Очень хорошо, что вы об этом не забыли, — удовлетворенно сказал я, памятуя о словах управляющего почтовым отделом. — На почте никакого акта не помнят, тогда как рукописный листок запомнили очень хорошо: не каждый день ценным отправлением нарекают несколько строк на обычной бумаге.
«Если желаете, — ответил Павел Александрович, — я покажу вам эту записку».
— И акт, пожалуйста.
Висковатов подошел к столу и вынул из ящика сложенный втрое стандартный лист писчей бумаги и то, что с отдаления можно было принять за конверт с наклеенными марками.
«Держите».
— Я принял и то, и другое. Конверт на деле и оказался тем самым актом: не удивительно, что Борис Семенович, управляющий, ничего о нем не сказал. В непонятных, но, впрочем, уже и неважных целях его сложили в виде конверта лицевой стороной наружу и по такому назначению использовали. Записка же гласила следующее…
Чулицкий достал из кармана памятную книжку и зачитал:
— Вот так, господа!
— От седьмого до одиннадцатого… — прошептал Кирилов. — И шестнадцатого — в Петербург… А восемнадцатого…
— Да.
Можайский:
— Хитрые сволочи!
Гесс:
— Не так всё просто, Юрий Михайлович.
Чулицкий:
— Совершенно верно: не так всё просто.
Можайский:
— Я уже понял, что с самим Молжаниновым всё далеко не просто. А вот идея — проста. И цинична настолько, что это уму непостижимо! Передавать взрывчатку с детьми! Как шоколадку какую! Удивительно, что никто не погиб… персики! Оранжерейные! — Его сиятельство цедил слова сквозь зубы, его страшные глаза сузились до щелочек, но их улыбка полыхала сквозь эти щелочки подобно ацетиленовым горелкам. — А если бы сопровождающие не досмотрели? А если бы мальчишки вскрыли коробку? Вы представляете, господа, чем это могло закончиться?
Перед моим мысленным взором встала картина взорванного тогда полотна и сошедшего с рельс состава, по чистой случайности оказавшегося маневровым: диспетчер пустил его перед московским экспрессом, давая возможность убрать от подъездов к станции несколько отцепленных от других поездов пустых пассажирских вагонов. Террористы ошиблись, приведя свою мину в действие. И только эта ошибка спасла десятки, а возможно, и сотни ни в чем не повинных людей от неминуемой смерти!
По спине побежали мурашки. А если бы, как говорил Можайский, бомба случайно взорвалась в вагоне?
— А мы-то гадали, как они ухитрились всё это привезти!
Способ воистину был сатанинским!
— Можете себе представить, — между тем, продолжил Чулицкий, — какой эффект произвела на меня эта записка! Я то перечитывал ее, не веря своим глазам, то в упор смотрел на Павла Александровича. Висковатов выглядел обеспокоенным, но до него подлинный смысл адресованного ему послания и того, что он — собственными своими руками — натворил, все еще не дошел. «Неужели вы ничего не понимаете?» — тогда воскликнул я и посмотрел Павлу Александровичу в глаза.
Он, однако, не понял:
«Нет. Да что с вами?»
— Даты! Даты сличите!
«А что с ними не так?»
— Вы ездили на экскурсии?
«Конечно».
— Посылку с «персиками» вам дали?
«Да».
— Вы ее передали… э… родственнику молжаниновского секретаря?
«Разумеется».
— А коробку в пути вскрывали?
«Нет. Зачем?»
— Да хотя бы затем, чтобы убедиться: действительно ли в ней персики были!
Вот теперь Павел Александрович побледнел, а в его взгляде заплескался ужас:
«Так это были не персики?» — промямлил он. — «А что?»
Я вздохнул:
— Вы ведь знаете о попытке подрыва московского экспресса?
«Д-да…»
— Так вот: для следствия самой большой загадкой явился вопрос — как террористам удалось доставить взрывчатку на место минирования?
«В-вы… п-полагаете…»
— Уверен.
Павел Александрович схватился за голову:
«Что же теперь будет?»
— Где у вас телефон? — вместо ответа на заданный мне вопрос сам спросил я.
Висковатов махнул рукой.
Я подошел к аппарату и попросил соединить меня с Зволянским[63]. Однако на месте Сергея Эрастовича не оказалось, и тогда я продиктовал записку, которую секретарь обязался незамедлительно вручить, едва увидит начальника.
«Что же теперь будет?» — снова спросил Висковатов, как только я повесил трубку на рычаг.
— Будем работать, — на этот раз ответил я, но с ответом ошибся: Павла Александровича интересовало другое.
«Вы же не думаете, что я — соучастник?»
— Ах, вот вы о чем… — я пожал плечами: предположить в заслуженном профессоре террориста было и впрямь затруднительно. — Нет, не думаю.
«Но меня…»
— Вас, конечно, еще раз обо всем опросят, но вряд ли что-то большее.
Павел Александрович в унынии повесил голову.
Я немного помолчал, а потом задал вопрос касательно последнего письма — доставленного мальчишкой от Ильи Борисовича:
— Вернемся, однако, к нашим баранам: где вчерашнее письмо?
И снова Павел Александрович подошел к ящику стола:
«Вот».
Я взял бумагу и прочитал:
Я прервался и вопросительно посмотрел на профессора:
«Получил», — подтвердил он.
…
Далее следовал размашистый росчерк, но он меня не заинтересовал.
— В каком часу Илья Борисович пришел и где он сейчас? — строго спросил я.
«Он так и не появился», — ответил профессор.
— Не появился?
«Нет», — подтвердил профессор. — «Я ждал его до полуночи. Признаюсь, сгорая от любопытства. Видите ли, и первый автограф был подлинным и чрезвычайно интересным, и второй обещал оказаться таким же. Но…»
— Но?
«Увы! — вздохнул профессор и сокрушенно покачал головой. — Время шло, а Илья Борисович всё не являлся. Около полуночи я отправился спать, решив, что какие-то более неотложные дела помешали ему. Впрочем, у меня оставалась надежда получить автограф по почте — как и тот, который Илья Борисович переслал мне раньше».
— А дальше?
«Дальше наступило утро. С ним — работа. А потом появились вы».
Я подошел к окну, выходившему во внутренний двор, и встал подле него. Вниз я не смотрел или, что будет точнее, мой взгляд рассеянно блуждал от флигеля к флигелю, по крышам, по укрытой истоптанным снегом мостовой… А затем я очнулся: во дворе истошно кричали.
Через закрытое окно невозможно было различить, что именно кричал человек, выбежавший из уводившей в подвал пристройки. Но был он явно взволнован, даже потрясен, и так размахивал руками, что они вот-вот, казалось, могли оторваться от туловища.
Я, повозившись, распахнул окно:
«Убили! Убили!» — вопил человек.
— Вы его знаете? — спросил я у тут же подскочившего к окну и вставшего рядом со мной Висковатова.
«Захар!» — воскликнул он. — «Наш кладовщик!»
Висковатов, подвинув меня, высунулся в окно и тоже закричал, что есть мочи:
«Захар! Захар! Что случилось?»
Кладовщик на мгновение замер, а потом задрал голову и заорал в ответ:
«Убили, ваше превосходительство, убили!»
«Кого убили? Где?»
«В подвале! Барин! Весь в крови! Лежит! Горло — от уха до уха!»
Толкаясь, мы — Висковатов и я — ринулись к выходу из кабинета. Сбежали по лестнице. Выскочили во двор. Захар припустился с нами, и мы — уже втроем — буквально слетели в слабо освещенный подвал.
В первое мгновение я ничего не увидел, но Захар тут же рывком повернул меня в нужную сторону, и я очутился прямо над распростертым телом.
«Илья Борисович!» — Висковатов отшатнулся.
Я склонился к телу. Горло Ильи Борисовича и впрямь оказалось разверстым от уха до уха. Кровью были залиты пальто и пол. Руки окоченели совершенно, что прямо указывало на время убийства: не позднее минувшей ночи; вернее — позднего вечера.
— Получается, он был уже мертв, когда вы его ждали!
«Но как же так? Кто его убил?»
— Кто-то и почему-то очень не хотел видеть его живым. Почему, я полагаю, понятно. А вот кто…
Висковатов жадно прислушивался к моему бормотанию:
«Кто?» — спросил он, едва я запнулся.
— Только два варианта: Кальберг или Молжанинов. Возможно, не лично, а руками своих людей, но сути это не меняет!
Висковатов побрел прочь из подвала. Я же задержался у тела Ильи Борисовича и тщательно ощупал карманы его пальто и сюртука. Во внутреннем кармане сюртука я и нашел искомое…
Чулицкий замолчал.
— Что нашли? — выпалил я.
— Предсмертную записку.
— Как — предсмертную? — я опешил. — Он что же, сам покончил с собой?
— Конечно же, нет, — поморщился Чулицкий. — Но он предвидел возможность такого поворота. Вероятно, его насторожило то, что на вокзале его никто не встретил, хотя встречу назначил. Очевидно, ему что-то должны были передать. Во всяком случае, таким, похоже, был уговор на случай явной опасности и необходимости бежать. И вот, убедившись в том, что его обманули, хотя и предупредили, он понял: предупредили его всего лишь затем, чтобы его не схватила полиция — заводилам не было резона позволить ему разговориться. Но коли так, то следующий шаг совершенно ясен: убийство самого Ильи Борисовича.
— Так что же в записке?
Чулицкий перевернул несколько листов памятной книжки и прочитал:
В гостиной воцарилась тишина.
То есть вскоре по окончании следствия.
2 Налицо — обычный статистический прием, позволяющий представить текущую ситуацию начальствующим лицам в более выгодном свете, чем она является в действительности.
3 Статья 38 Устава о наказаниях — одна из статей главы Третьей: «О проступках против благочиния, порядка и спокойствия»; отделения второго: «о нарушении порядка и спокойствия».
4 Статья 42 относится к тем же главе и отделению, что и статья 38 Устава о наказаниях.
5 В 1890 году.
6 Автор отчета, разумеется, имеет в виду общую сумму объявленных к розыску денежных средств, а не то, что эти денежные средства были утрачены в Столе находок.
7 См. ниже «Резолюцию».
8 См. в основной части книги: визит Михаила Фроловича в дом на Васильевском острове с целью ареста одного из подозреваемых.
9 Михаил Фролович имеет в виду статьи вторую, третью и шестую постановления СПб Градоначальства «Об объявлении полиции о прибывающих в дома и выбывающих из них». Статья шестая, в частности, гласила:
10 Речь, конечно, не о музее, а о трактире «Эрмитаж», принадлежавшем Никитину Ал. Н. и находившемся в доме 47 по Среднему проспекту Васильевского острова. Во время описываемых событий на участке № 47 находился деревянный двухэтажный дом, владельцем которого являлся купец Заварзин. Несколько лет спустя по распоряжению Заварзина этот дом был снесен и на его месте построен существующий поныне шестиэтажный доходный дом.
11 Иван Пантелеймонович цитирует Евангелие от Иоанна: глава 5, стихи 28–29.
12 Во время описываемых событий к дому 34 по Среднему проспекту — со стороны 8 линии — пристраивался пятиэтажный флигель.
13 Ныне не существует. На его месте сейчас — павильон станции метро «Василеостровская».
14 Имеется в виду компенсация на случай утраты отправления: строго говоря, это — не премия, а выплата. Премией можно назвать дополнительный сбор за отправление в размере десяти копеек.
15 Павел Александрович Висковатов (1845–1905) — историк литературы, редактор многотомного издания сочинений Лермонтова, в которое включил множество им лично разысканных и дотоле неизвестных произведений поэта. Автор первой научной биографии Лермонтова. Директор гимназии Видемана.
16 Из сделанного Михаилом Фроловичем описания решительно ничего непонятно. Возможно, впрочем, он спрятался не в парадной с главного фасада этого доходного дома, а с «бедной» стороны — за дверью для съемщиков простеньких комнат и углов. Но если так, то почему это не привлекло внимание Кузьмы? Ведь делать за этой дверью Михаилу Фроловичу было совершенно нечего.
17 Распространенное заблуждение.
18 «Кукуевская катастрофа» — крушение пассажирского поезда на орловско-тульской ветке Московско-Курской железной дороги близ деревни Кукуевка в ночь с 29-го на 30-е июня 1882 года. В крушении погибло более сорока человек, среди них, в частности, — племянник И.С. Тургенева. Однако не число погибших, а сами обстоятельства их гибели были по-настоящему страшными, что и вызвало изумление Михаила Фроловича. Поезд рухнул в образовавшуюся под размытой насыпью пустоту и был завален сверху мокрой, тяжелой от многодневного дождя землей. Оказавшиеся под завалом люди умерли в нечеловеческих мучениях. Эта авария вызвала широчайший общественный резонанс и активно освещалась в прессе. Одним из первых репортеров, проникших на место крушения, был знаменитый впоследствии Гиляровский. Как он сам говорил, еще долго спустя после той репортерской работы он страдал нарушением обоняния (ему чудились гнилостные запахи) и не мог есть мясо.
19 Об Обществе и его делишках см. в основной части книги.
20 Какой именно книги «свой экземпляр» пытался найти Некрасов не ясно. Книг такого рода ко времени описываемых событий было множество, хотя, конечно, и не такое безумное количество, как сейчас.
21 Небольшая кастрюлька (как правило, с длинной ручкой) для запекания. Встречается разновидность без ручки: для подачи запеченных порционных блюд прямо на стол. Наиболее известный вид современной кокотницы — для грибного жюльена.
22 Во время описываемых событий короткометражные цветные фильмы уже существовали, но были чрезвычайно редки из-за сложности производства: кадры раскрашивались вручную. Только к десятым годам 20-го столетия появились аппараты цветной киносъемки, обладавшие, впрочем, очень существенным недостатком: в них «смешивались» не три основных цвета, как при фотографировании через фильтры, а только два, что делало цветное изображение совсем уж неестественным.
23 Первые кинофильмы со звуком появились только в двадцатых годах двадцатого столетия.
24 Очевидно, Саевич имеет в виду пленку Кодак — самую на тот момент длинную ее разновидность. Обычный же размер пленок не превышал, как правило, 48-ми кадров, а самых дешевых — шести.
25 Повесть Конан Дойля «Собака Баскервилей» печаталась в номерах «Стрэнд Магазина» с августа 1901 года по апрель 1902. Михаил Федорович и в самом деле — к моменту своей беседы с Некрасовым — прочитать окончание не мог.
26 Пожар.
27 Михаил Георгиевич явно имеет в виду качество испаряемости.
28 Александр Александрович Саблуков (1783–1857) — генерал-лейтенант, инженер, изобретатель центробежного вентилятора и центробежного воздушного насоса, впервые примененных для вентиляции рудников и минных хранилищ. Позже они легли в основу систем приточно-вытяжной вентиляции и в других помещениях. С конца 19-го — начала 20-го веков получили всемирное распространение.
29 Почему не поздно, см. ниже — в части «Гесс и другие».
30 Роберт Уильямс Вуд (1868–1955) — американский физик, профессор университета Хопкинса в Балтиморе, с 1935 года — президент американского физического общества.
31 Вряд ли, конечно, тридцатичетырехлетнего (на момент повествования) Вуда, уже год как являвшегося профессором кафедры оптической физики, можно было назвать «молодым человеком». Саевич, воспользовавшись, очевидно, незнанием собеседников, явно решил принизить соперника. Тем более что Вуд, помимо прочего, был еще и прекрасным и самобытным фотографом.
32 Вуд осуществил большое путешествие по России, включая посещение Москвы и поездку по Транссибирской железнодорожной магистрали.
33 Саевич не сильно ошибся. Уже после Первой мировой войны такие лампы вошли в обиход. А если бы войны не было, они, возможно, появились бы и раньше.
34 Михаил Фролович имеет в виду аккумулятор на 12 (примерно) вольт: ко времени описываемых событий элементы наиболее распространенных свинцово-кислотных батарей выдавали, как правило, 2,2 В. В автомобильных батареях использовались три элемента (6-ти вольтовые аккумуляторы), на судах — шесть, на разного рода подстанциях — сколько придется.
35 См. об этом в основной части книги.
36 Михаил Фролович имеет в виду законы о полиции, серьезно ограничившие полномочия, прежде всего, наружной полиции (то есть, в том числе, и городовых). Согласно этим законам, городовой, не имея на то никаких веских оснований, действительно не мог потребовать впустить его в помещение. А двумя по-настоящему вескими основаниями были только задержание преступника с поличным или твердая уверенность в том, что прямо здесь и сейчас совершалось преступление. Во всех остальных случаях городовой (как и другие чины наружной полиции) должен был а) известить, например, Сыскную полицию; б) известить судебного следователя. И хотя в случае с христофоровыми банями чин Сыскной полиции был, что называется, налицо, но это был сотрудник «за штатом», вольнонаемный, полномочиями классных и даже состоявших в штате нижних чинов не имевший. Михаил Фролович — надо признать — дал маху, отправив за Кузьмой агента, а не полицейского надзирателя. Удивительно, что тот же Можайский, услышав такое, сразу же ему не попенял за этот промах.
37 Кузьма следует старой народной традиции считать неупокоенными тех, кто утонул. Согласно поверьям, такие «мертвяки» превращаются в нечистую силу и всячески лютуют и в тех местах, где жили, и над теми, кого при жизни знали.
38 А вот тут Кузьма ошибается, явно оторвавшись от корней больше, чем он сам, возможно, считал. Заложными покойниками признавались все, погибшие насильственной смертью. То есть погибшие на пожарах — тоже.
39 Михаил Фролович использует название повести Гоголя «Старосветские помещики», но делает это довольно странным образом. Герои Гоголя добры и трогательны, а образу бабушки Некрасова Михаил Фролович придает злые нотки. Поэтому слова о том, что Кузьма якобы понял, не соответствуют действительности: Кузьма понял только то, что хотел сказать сам Михаил Фролович, но явно не понял, что тут каким-то боком затесался и Гоголь.
40 Cенная площадь — одно из самых злачных мест старого Петербурга. Доходные дома близ нее — как раз из тех, о которых и сказал Кузьма: наполненные всевозможным отребьем.
41 Читайте часть, озаглавленную «Приключения доктора».
42 В Обводный, например. Вообще — в воду. То есть — с концами.
43 Иван Пантелеймонович намекает на слова Каина: «Разве я сторож брату моему?» Таким образом он, очевидно, хочет сказать, что Чулицкий, не задержав служителя бань, обрек его на дальнейшее падение с предсказуемыми последствиями. Непонятно, правда, использование слова «вотще», но тут уж ничего не поделать.
44 Брусницыны — петербургская семья заводчиков и благотворителей. Владела одним из крупнейших предприятий города — кожевенной фабрикой на так и называвшейся Кожевенной линии Васильевского острова. Ежегодный оборот — свыше полутора миллионов рублей. В конце 19-го столетия семья пожертвовала миллион рублей на устроительство приюта для состарившихся рабочих фабрики, а также для беспризорных детей, которых обучали мастерству. На содержание приюта жертвовалось еще полмиллиона рублей.
45 Дом № 25 по Кожевенной линии. Во время описываемых событий он еще не был таким большим, как не был и шестиэтажным: надстройку с двух до шести этажей произвели несколькими годами позже. Тогда же — спустя несколько лет — дом получил прозвание «Скобского дворца»: в нем проживали сотни и даже тысячи выходцев из различных губерний, явившихся в город устраиваться на фабрики и заводы. Крохотные комнатушки, отсутствие всяких удобств, страшная скученность, грязь, вонь — вот что такое было «общежитие» кожевенной фабрики Брусницыных: как до перестройки, так и до нее. Впрочем, до перестройки было еще хуже: в двухэтажном и сравнительно небольшом еще доме одновременно проживали, по меньшей мере, 450 семей.
46 См. выше.
47 Вероятно, Михаил Фролович так описывает цвет кирпича: оттенка венозной крови.
48 Созонт и Евпсихий — христианские мученики, день поминовения которых приходится на самое начало сентября (7-е по юлианскому календарю). Женщина выговаривает имя на просторечный лад.
49 Богородицы (8-е сентября по юлианскому календарю).
50 Царскосельский. Ныне — Витебский.
51 Очевидно, пригородные. Поезда дальнего следования могли и прибывать и отправляться. Почему Михаил Фролович не принял это во внимание — загадка.
52 Любимов.
53 Вероятно, Михаил Фролович намекает на произведение Сирано де Бержерака «Государства и империи Луны» (
54 Суворовский участок Васильевской полицейской части.
55 Князь Иван Дмитриевич Оболенский (1850–1920). Во время описываемых событий — коллежский советник, пристав Суворовского участка. «Сосед» Можайского по службе.
56 В трактире на 7-й линии, 24: буквально в соседнем доме.
57 Пятый этаж был надстроен позже.
58 См. ранее.
59 То есть на съем жилья.
60 Как видно, сам по себе тот факт, что учащихся училища вывозили на различные экскурсии, Михаила Фроловича ничуть не удивил. В этом и впрямь ничего удивительного не было, так как в практику всех без исключения «младших» и «средних» учебных заведений входило обеспечение учеников и такого вида образовательными программами. В частных заведениях оплату, как правило, производили родители и благотворители, а в городских — Управа, ежегодно ассигновавшая на эти цели довольно значительные средства, а также — через членов своей постоянной комиссии по народному образованию — входившая в сношения с владельцами и управляющими различных предприятий в целях получения скидок: на проездные билеты, на билеты для посещения выставок, представлений и т. п. Скидки, например, предоставляла Приморская железная дорога, а тот же, не раз уже упоминавшийся, цирк Чинизелли устраивал для детей из училищ и вовсе бесплатные представления. Известен факт «клеймения позором» дирекции Финляндской железной дороги, отказавшей Управе в скидках на билеты, и, напротив, факты весьма почетной признательности тем, кто в таких вопросах шел Управе навстречу и не скупился.
61 «Авторский».
62 Кожа.
63 Сергеем Эрастовичем, директором Департамента полиции.
64 Лермонтова.
65 Судя по чину и имени-отчеству, заместителю шефа жандармов и его чиновнику по особым поручениям. Непосредственным шефом во время описываемых событий был Сипягин, которому буквально через считанные недели суждено было погибнуть при взрыве бомбы, доставленной ему эсером-террористом Балмашевым.